Вперёд в прошлое.

Аркадий Арканов. Вперёд в прошлое: сборник.

Фотоматериалы из личного архива автора, а также работы Михаила Пазия и Льва Шерстенникова.

Фото на обложке: Олег Дьяченко / Фото ИТАР-ТАСС.

ВМЕСТОСЛОВИЕ.

К сожалению, в желании обрести светлое будущее мы часто опять возвращаемся в темное прошлое, которое на деле оказывается светлее того самого СВЕТЛОГО будущего. И опять начинаются поиски причин «наступления» на те же грабли. И мы в очередной раз попадаем под власть губительного сослагательного наклонения, забывая о том, что ошибочный ход УЖЕ СДЕЛАН и ни в коем случае нельзя повторять его в очередном движении к светлому будущему...

С того момента, когда я подсел на шахматы (лет в тринадцать), мне стало казаться, что в шахматах закодирована наша жизнь. Есть дебют (начало), есть миттельшпиль (середина) и есть эндшпиль (окончание). Проиграть или выиграть ту или иную партию можно в дебюте, можно в миттельшпиле, можно в глубоком эндшпиле, доводя соперника до сдачи или до мата. Или, наоборот, самому дотянуть партию (жизнь) до глубокого эндшпиля (старости), пытаясь свести ее хотя бы вничью... А затем – новая партия (реинкарнация) и попытки избежать совершенных в предыдущей жизни (партии) ошибок...

И почти всегда гроссмейстеры (и не только гроссмейстеры), сыграв очередную партию, подвергают ее анализу, повторяя все ходы с самого начала... И начинается: «Ах, зачем я на двадцатом ходу (году) пошел ТАК (сделал ЭТО)? Ведь если бы я пошел по другому варианту, все могло бы сложиться по-иному...» Или наоборот: «Ах, какой я молодец, что на двадцатом ходу пошел именно ТАК (сделал именно ЭТО)! Ведь все могло бы кончиться черт знает чем, пойди я иначе...».

И хотя ни в серьезной партии, ни в жизни нельзя вернуть назад уже сделанный ход, желание поплакаться по принципу «ах, если бы» или порадоваться по формуле «как хорошо я сыграл, а то бы...» (тяга к сослагательному наклонению) остается... Но еще и еще раз повторяю: ХОД СДЕЛАН...

Я долго не решался приступить к написанию этой книги. Когда человек подытоживает прожитое, это означает начало конца. Но каким бы ты ни был материалистом, в тебе всегда сидит идеалист. И этот идеалист внушает тебе надежду, что именно твоя жизнь будет бесконечной...

Понятие «никогда» с раннего детства вызывало в моем сознании некий ужас. Эта тема потом встречалась в некоторых моих рассказах и повестях.

Помню, умерла какая-то мамина родственница, и мама очень переживала. И я спросил: «А когда тетя Лида оживет?» И мама сказала: «Никогда»...

И я стал повторять про себя слово «никогда», и мне казалось, что это «никогда» когда-нибудь кончится, и через много «никогда» тетя Лида оживет. Но слово «никогда» опять жестко втыкалось в мое сознание, и это приводило меня в состояние ужаса.

И еще одно слово вызывает у меня до сих пор подобные ассоциации. Это слово «бесконечность»... Да, бесконечность, бесконечность, бесконечность... Но где-то же должен быть конец?

Ну да ладно. Просто к мемуарам и завещаниям у меня мистическое отношение. Кажется, что если ты составил завещание, то очень скоро все это должно осуществиться. А не хотелось бы... То же и с мемуарами. Кажется, что, взявшись писать мемуары, человек тем самым приближает конец жизни.

Кроме того, мемуары часто вызывают сомнения. Конечно, если человек в течение всей жизни ежедневно фиксирует события прошедшего дня и потом все это публикует, то сохраняется хоть какая-то документальность. И, наверное, это кому-то будет интересно. Кому-то, но не всем. Даже тогда, когда автор мемуаров – личность выдающаяся в историческом смысле слова. Я себя к таковым не отношу и не хочу навязывать картинки моей жизни другим людям. Тем более что никогда дневников не вел, полагаясь на свою память. Но память тоже не вечна... Допустим, произошло событие лет двадцать пять тому назад или еще раньше. И кажется, что ты это никогда не забудешь. Но проходят двадцать пять лет, ты пытаешься пересказать это событие кому-нибудь и вдруг понимаешь, что какие-то детали уже потеряны, имена не вспомнишь, место действия... Не говоря уже о том, что оценка произошедшего подверглась коррекции СЕГОДНЯШНЕГО отношения к жизни...

Поэтому книга моя – не мемуары, а некий анализ прожитого, подобно анализу только что сыгранной двумя гроссмейстерами партии с целью либо убедиться в правильности того или иного сделанного хода, либо не повторить совершенную ошибку в следующей партии (хочется верить в реинкарнацию)...

В детстве я два раза тонул. Откачивали. С той поры попытки даже самых высоких профессионалов обучить меня плаванию оканчивались безуспешно...

Больше всего люблю заниматься делами, которыми ранее никогда не занимался. Этим объясняются мои «ныряния» в кино в качестве артиста («Центровой из поднебесья» и «Очень важная персона»), в пение, в сочинительство песенных текстов.

Не люблю коллективный труд, так как он обезличивает человека. По этой же причине не выхожу на демонстрации ни в поддержку, ни против...

Что еще?.. Наверное, еще есть всякое разное. Но если я хоть чего-нибудь стою как писатель, то это «всякое разное» можно будет выудить из моих сочинений. На что и надеюсь...

Дату ухода из этой жизни, то есть из «способа существования белковых тел» (по Энгельсу), мне знать не дано.

Проставьте сами число....... месяц........... и год.........

Я вам доверяю.

Арк. Арканов.

ДЕБЮТ.

Когда я задумываюсь о дне своего рождения, 7 июня 1933 года, меня потрясает степень вероятности моего появления на свет, по сравнению с которым любая самая невероятная лотерея кажется беспроигрышной. Я начинаю рассуждать. Моя мама родилась в Житомире. Папа – в Белой Церкви. Какие уникальные случайности привели их к встрече в 1932 году в городе Киеве? Моя мама родилась пятым ребенком по счету в строгой еврейской семье и сразу была отдана на воспитание кормилице, с которой провела все свое детство (!)... Оказывается, бабушка была очень красивой женщиной и позволила себе роман с гусарским полковником, полк которого находился на постое в Житомире. Результатом этого романа явилась моя мама, родившаяся 1 января 1912 года. И, чтобы избежать «позора», ее отлучили от семьи, и судьба ее оказалась в руках кормилицы, которая через десять лет передала маму маминой тете, проживавшей в городе Киеве, где мама и воспитывалась до 17 лет, выполняя функции прислуги. Не слабо, да? А если бы бабушка не зароманила с гусарским полковником, то вполне вероятно, что пятым законным ребенком родилась бы не моя мама и она бы вышла замуж не за моего папу, и, наверное, родился бы у них ребенок, но не я... А если мы и дальше будем выращивать генеалогическое дерево моих родителей, родителей моих родителей, прародителей хотя бы от Рождества Христова, то, прикиньте, сколько невероятных случайных совпадений привели к тому, что 7 июня 1933 года родился именно я, да еще с примесью гусарской крови со стороны подлинного дедушки... Попытайтесь подвергнуть подобному анализу собственное появление на свет, и у вас поедет крыша. Поэтому будем придерживаться фактов.

Моя мама за год до моего рождения.

А факты таковы, что до 1938 года я жил в Киеве у бабушки со стороны папы.

Дело в том, что папа в 1934 году был репрессирован и отправлен в лагерь под городом Вязьмой, куда и поехала за ним вслед моя мама (декабристка!), оставив меня на попечение бабушки.

В памяти с того времени осталось немногое: название улицы, где жила бабушка (ул. Саксаганского), паровозные гудки, доносившиеся из окна, и ни с чем не сравнимый вкус картофельных драников, которые и по сей день являются для меня лакомством № 1... Еще, правда, помню один момент, ввергший меня в шок. Поздно вечером влетела в комнату гигантских размеров бабочка и юркнула в бабушкину тапочку. Я испугался и закричал. Прибежала бабушка, я, как мог, рассказал ей про бабочку. Бабушка взяла в руки тапочку и, к моему изумлению, не обнаружила в ней никакой бабочки... Может быть, мне показалось... Но я точно видел... С тех пор, если я представляю мелких животных или насекомых, увеличенных до огромных неправдоподобных размеров, у меня возникает состояние ужаса (гигантская муха, гигантская лягушка...). И наоборот – гигантские животные (слоны, бегемоты, крокодилы), уменьшенные до размеров малюток, вызывают во мне чувство умиления...

Я себя таким не помню.

Впрочем, эти первые мои ходы еще не были самостоятельными. В 1938 году папу освободили, мама забрала меня от бабушки и привезла под Москву (тогда это было Подмосковье), в поселок Хорошево-Мневники, недалеко от Серебряного Бора и Москвы-реки. Мы жили в бараке в девятиметровой комнате вчетвером (в 1939 году родился мой брат Валерий). Прекрасно помню железный топчан, на котором я спал, и запах керосина, которым морили клопов. Я был весь искусан. Я никогда не забуду этих клопов. Я каждого помню в лицо...

На берегу реки стоял единственный в округе семиэтажный дом, в котором был детский сад. Я ходил в этот детский сад. Он запомнился мне двумя событиями. Я тонул в Москве-реке, и меня откачивали. Это было мое второе потопление. Первое произошло под Вязьмой, когда я упал в грязный пруд.

Второе событие связано с моей ранней влюбленностью в девочку Галю Солдатову (во память!), которая мне очень нравилась. Когда дома упоминалась Галя Солдатова, я покрывался краской.

Таким я был в 1934 году.

В детском саду была единственная педальная машина, на которой все время катался самый сильный и старший мальчик по имени Леша. Однажды он разрешил и мне покататься, а я посадил на капот Галю и стал ее катать. Вдруг подбежал Леша и грозно сказал: «Тебе кто велел Гальку катать на моей машине?» Я сказал: «Это не твоя машина!» Тогда он нагнулся, поднял с земли осколок стекла и резанул мне под нижней челюстью. Хлынула кровь, меня отвезли в больницу, где наложили швы. Оказалось, что он перерезал не то вену, не то артерию (не помню!). До сих пор у меня шрам на том месте. Это была попытка моего первого самостоятельного хода, но я пострадал за справедливость и любовь. И черт с ним, со шрамом...

И тут возникает первое «а если бы...». А если бы я ссадил Гальку с капота и извинился перед Лешей, признав его право на эту педальную машину?.. Да, у меня не было бы шрама, но у меня мог бы развиться комплекс слабого по отношению к сильному, комплекс раба по отношению к хозяину или, что еще страшнее, комплекс мести. Но я не клюнул на эту наживку сатаны...

Впоследствии (в 1964 году) многие свои детские чувства и переживания я попытался выразить в одном из первых своих рассказов...

ПЕДАЛЬНАЯ МАШИНА.

Когда я вижу у какого-нибудь ребенка педальную машину, во мне рождается что-то теплое, волна воспоминаний подхватывает меня и несет назад, в детство, года на двадцать четыре вдаль от берега взрослых...

В детстве у каждого есть своя «педальная машина», своя мечта № 1. У одних это кукла с закрывающимися глазами, у других – заводная железная дорога, у третьих – моторная лодка, которую можно пускать в тазу, в корыте и, конечно, в теплой последождевой луже возле дома. А у меня это была педальная машина.

Но в детстве подобные мечты сбываются только при участии взрослых. Помню, как за несколько дней до моего пятилетия мама спросила, какой подарок я хочу на свой день рождения. Сердце у меня забилось часто-часто, я почему-то покраснел и с трудом выдавил:

– Педальную машину...

– Ишь ты, чего захотел, – ласково сказала мама и погладила меня по голове.

– Купи!.. – Я, наверное, при этом так посмотрел на маму, что она вдруг на мгновение сделалась серьезной, потом поцеловала меня и сказала:

– Ладно-ладно... Куплю. Иди погуляй.

– А когда мой день рождения? – не уходил я.

– Во вторник.

– А когда вторник?

– Вот будет завтра, потом послезавтра, потом послепослезавтра, а потом будет вторник.

Значит, послепослепослезавтра!..

Конечно, я всем во дворе сказал, что у меня будет педальная машина. В этот день Люська Четверикова разрешила мне попрыгать с ней и с другими девочками через веревочку и даже доверила покрутить «пять холодных и пять горячих». И я подумал, что Люська вовсе и не воображала. А она потом спросила меня:

– Дашь покататься?

– Конечно! – радостно крикнул я.

Славка, которого мы все звали «жадиной-говядиной», подарил мне самую большую драгоценность – «чертов палец». И я подумал, что Славка вовсе и не жадина.

А вечером ко мне подошел Витька, которого мы все боялись, потому что ему было уже восемь лет, протянул мне коробку с майскими жуками и сказал:

– Давай с тобой водиться.

– Давай, – неуверенно произнес я.

– Я за тебя заступаться буду, – сказал Витька.

Водиться с Витькой да еще знать, что он за тебя заступается!.. Это что-нибудь да значит! Я чуть даже не забыл про педальную машину.

Все дни до вторника я ждал. Наступало «завтра» – я ждал «послезавтра». Наступало «послезавтра» – я ждал «послепослезавтра». Наконец наступило «послепослепослезавтра». В этот день мама и папа пришли с работы вместе и раньше, чем обычно. Папа, что-то пряча за спиной, прошел к столу, а мама, стоя в дверях, крикнула мне:

– А ну-ка, закрой глаза!

Я закрыл.

– Теперь открой!

Но я стоял с закрытыми глазами и, наоборот, все сильнее и сильнее зажмуривал их. Я, конечно, понимал, что за спиной у папы не может уместиться большая педальная машина, и все-таки надеялся на чудо. Но чудес не бывает. Поэтому, когда я открыл глаза, на столе стоял маленький улыбающийся поросенок. Он был в черном костюмчике, на голове у него была черная шляпка, в руках он держал смычок и скрипку.

Наверно, у меня был очень разочарованный вид, потому что папа сразу бросился к поросенку, сунул ему в спину ключик и стал с треском повертывать его, приговаривая:

– А как он у нас сейчас заиграет...

И действительно, поросенок вдруг задергался и быстро-быстро заводил смычком по скрипке. При этом черная шляпка стала подпрыгивать у него на голове.

Я смотрел на маму, которая все еще стояла в дверях и ждала только одного – ждала, когда же я обрадуюсь подарку, чтобы броситься ко мне и начать целовать меня, тискать и говорить мне много-много ласковых слов, таких слов, которые может говорить только мама, когда сыну исполняется пять лет. Я посмотрел на папу, суетившегося возле поросенка и приговаривавшего то и дело:

– А какие у нас ботиночки! А на скрипочке даже струны есть!

Я посмотрел на глупо улыбающегося поросенка, который прыгал на одном месте, играл на скрипке и ровным счетом ничего не понимал.

И я заплакал. И оттого, что поросенок улыбался, и оттого, что папа суетился возле поросенка, стараясь развеселить меня, и оттого, что мама хотела, чтобы я радовался, а не плакал, я заплакал еще сильнее.

– Ты же обещала... – говорил я сквозь слезы.

– Что я обещала? – недоумевала мама.

– Педальную машину... – И как только я произнес это вслух, с новой силой до моего пятилетнего сознания дошло, что у меня нет, нет, нет педальной машины.

– Ну, ерунда какая, – успокаивала меня мама, вытирая мне слезы своим платком. – Будет у тебя еще педальная машина.

– Когда? – не унимался я.

– Ну вот поедем как-нибудь с папой в город и купим. Только успокойся. Скоро гости придут, а ты плачешь.

– Он просто неблагодарный, невоспитанный ребенок, – сказал отец. – Воспитанный сын должен был бы радоваться любому подарку, должен был бы поцеловать папу и маму, а он плачет. Раз так – ничего не получишь!

И папа спрятал поросенка в коробку, а коробку положил в шкаф.

День рождения пятилетнего ребенка – это праздник для взрослых. Это благородный повод собраться, немного развеселиться вином, поговорить о чем-либо и, конечно, вкусно поесть. Гостей у нас было немного. Пришли они не все сразу. И каждый, кто приходил, дарил мне что-нибудь и брал у меня скучное, однообразное интервью, стараясь разговаривать со мной как с равным.

– Ну, здравствуй, – говорил каждый гость, протягивая руку. – Это сколько же тебе лет исполнилось?

– Пять, – отвечал я каждому гостю.

– Э-э!.. Да ты уже совсем взрослый. Скоро в школу пойдешь, – ставил меня в известность каждый гость.

– Скоро, – угрюмо соглашался я с каждым гостем.

– А ведь я тебя еще вот таким помню, – говорил каждый гость и руками показывал, каким он меня помнит. – А ты меня помнишь?

– Нет, – говорил я каждому гостю.

Никто из них не принес педальной машины.

Зато пришедший позже всех дядя Сережа подарил мне черный блестящий пистолет! Он стрелял деревянными палочками, на конце которых были специальные резиновые присоски. Ну что говорить? Пистолет мог бы стать моей самой любимой игрушкой, если бы я так сильно не хотел педальную машину. Я рассматривал его, уже лежа в постели, и время от времени целился в сидящих за столом гостей. Но, конечно, я не нажимал на курок.

Разговоры, смех, звон посуды за столом долго не давали мне уснуть.

Утром, когда я проснулся, я сразу вспомнил, что у меня нет педальной машины. А может быть, все-таки мама и папа вчера нарочно говорили, что не купили машину, чтобы сегодня утром меня ждал сюрприз? Я пробежался глазами по углам и даже заглянул под кровать, но, кроме маминых домашних туфель и сухих стружек от матраца, ничего не увидел. Я приоткрыл дверь и выглянул в коридор – мы жили тогда в бараке, и у нас был длинный полутемный коридор, – но в коридоре рядом с нашей дверью, где мне хотелось увидеть педальную машину, сидел на горшке Славка, «жадина-говядина», и серьезно рассматривал какой-то камешек.

Когда я вышел гулять, Люська Четверикова уже прыгала через веревку с другими девчонками возле сарая. Увидев меня, Люська крикнула девчонкам: «Мне чура!» – и подбежала ко мне:

– Ну?.. Купили?

– Нет... Но скоро купят, – невесело ответил я.

– Жди больше! – как-то вредно сказала Люська. – Педальная машина, знаешь, какая дорогая?

– Какая? – не понимал я.

– Можно прыгалок купить целую тыщу!

Я тогда не понимал, что значит «дорогая», но слово «тыща» внушало мне какой-то неведомый страх, и педальная машина вдруг сделалась для меня маленькой, далекой, несбыточной...

Воображала Люська больше не принимала меня прыгать через веревочку и, уж конечно, не разрешала крутить не только «горячие», но и «холодные». Славка, «жадина-говядина», забрал у меня свой «чертов палец». И я подумал, что Витька и подавно перестанет со мной водиться.

Я сам разыскал Витьку за домом возле шоссе, где он всегда ловил жуков. Он сидел в канаве и строгал перочинным ножом какую-то доску. На доске был нарисован простым карандашом кривой-кривой пистолет. Дуло было уже почти выстрогано.

– Хорошо? – гордо спросил у меня Витька, показывая доску.

– Возьми своих жуков, – сказал я, чуть не плача, и протянул коробку.

– Зачем? – удивился Витька.

– Не купили мне педальную машину.

– Ну и не надо. А жуков я тебе за так подарил. На день рождения.

– За та-ак?.. – протянул я растерянно.

– Ага, – сказал Витька просто. – А педальная машина – это для малышей. Вот пистолет – это да!.. – мечтательно добавил он.

– Какой пистолет?

– Какой?! Настоящий, железный, черный, который палочками стреляет, – восторженно заговорил Витька, потом с тоской посмотрел на доску, сложил перочинный ножик и вдруг предложил мне: – Давай вместе жуков ловить! Хочешь, научу?..

...Я долго не мог уснуть в этот вечер. Под подушкой в коробке уютно скреблись жуки, которых наловили мы с Витькой. И пусть папа скажет, что я неблагодарный, невоспитанный, что я не умею хранить подарки... Пусть! Но у меня под подушкой рядом с жуками лежал настоящий черный железный пистолет, и я знал, что сделаю с этим пистолетом. А педальная машина – это для малышей...

* * *

Итак, с 1938 года я живу в Москве и считаю себя полноправным москвичом, хотя место моего рождения – город Киев.

Каждым летом родители отправляли меня в Киев к тетке (любимой тете Броне – сестре моего отца). Ее семья имела маленький дачный домик в Дарнице, что под Киевом. Остался в памяти мой отъезд в Москву из Киева в 1940 году. Мы проезжали по знаменитому мосту через Днепр. Я стоял у окна вагона и смотрел на всю эту неописуемую красоту. И тут какой-то дядя, стоявший рядом, задумчиво сказал: «Прощай, зеленый Киев». Эта простая фраза почему-то запала в мою душу... Может быть, потому, что в 1941 году началась война, и этот исторический ход принес гигантские жертвы и исковеркал судьбы миллионов людей на необозримой доске наших жизней...

Мой пример малюсенький, единичный. Родители, родственники, соседи по бараку удивлялись моему врожденному музыкальному слуху (видимо, от мамы с папой, а может быть, и от того самого гусарского полковника). А в то время на музыкальном небе нашей страны сияли две звезды, хотя понятия «звезда» в сегодняшнем употреблении тогда не существовало. Так вот, для интеллигентных, особенно еврейских семей светили два скрипача – Борис Гольдштейн (Буся) и Давид Ойстрах (Додик). И практически каждая семья, отдавая своих детей в музыкальные школы, мечтала увидеть в них будущих «Гольдштейнов» и «Ойстрахов», подобно тому, как сегодня многих детей отдают в теннисные школы и в школы фигурного катания. Это не только модно, но, если повезет, и денежно...

И моя мама весной 1941 года привела меня в музыкальное училище к Елене Фабиановне Гнесиной. И меня приняли в училище! Естественно, по классу скрипки, о которой на тот момент я не имел ни малейшего представления.

И вот опять «если бы»... Если бы не война, возможно, я стал бы известным скрипачом, или безвестным музыкантом в каком-нибудь симфоническом оркестре, или – лабухом на танцах, на свадьбах и похоронах. Но я был бы музыкантом! Моему слуху и чувству ритма завидуют по сей день многие профессионалы. А НАСТОЯЩАЯ музыка, классическая и джазовая, является главным фоном моей жизни. И если в следующей жизни обстоятельства сыграют мне на руку, я стану музыкантом... Или профессиональным спортсменом – футболистом, спринтером, шахматистом... Но это отдельный разговор.

А пока... В 1941 году началась Великая Отечественная война. Не многие взрослые, а тем более дети сразу вникли в это страшное слово «война». В ушах звучали слова, не раз слышанные по радио: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!».

А у меня перед глазами – первый воздушный налет на Москву... Уже светало, но небо было в прожекторах. Низко-низко со страшным шумом над бараками пролетали самолеты. Я даже не понимал, наши или не наши. Грохот, пальба. Мать держала меня за руку, а другой рукой прижимала к груди моего двухлетнего братика. И при этом, глядя в небо, с ужасом повторяла: «Все! Сейчас нам конец! Вот сейчас нам конец!..».

Кажется, в августе или в сентябре сорок первого (увы, уточнить это уже не у кого) отец эвакуировал маму, брата и меня в город Красноярск, а сам остался работать в Москве до конца войны. На фронт его не взяли из-за чудовищно слабого зрения, и он стал, как говорили тогда, «белобилетником»... После реабилитации он начал работать в системе Дальстроя МВД в отделе снабжения Норильлага. В Норильске были знаменитые места заключения и последующей ссылки. И уже после войны они с мамой в течение года работали в Норильске, заработав деньги на пианино. А через пару лет отец отправился в командировку в Норильск и передал посылку своему приятелю – бывшему политзаключенному. На отца «стукнули», он был уволен из системы Дальстроя МВД, работал на заводе в городе Подольске, а после смерти Сталина его восстановили в прежней должности снабженца...

Ехали мы до Красноярска девять суток. Лично мне это путешествие доставило удовольствие. Ну, идет война, и вроде бы она меня не касается. Что возьмешь с пацана?

В Красноярске я пошел в первый класс. Жили на улице Диктатуры Пролетариата в доме 47. Это была маленькая деревянная гостиница. Улица упиралась в речушку под названием Кача. И совсем недалеко была гора. Называлась она Лысая гора. И на вершине ее стояла маленькая часовенка.

В школу ходил один, рано утром. В жуткий мороз... Странная штука – память. Помню, что за партой со мной сидел мальчик Юра Верхотуров, с которым связана забавная и весьма характерная история. Подкладывает он мне как-то совершенно детский рисунок, на котором изображен мальчик с длинным носом. И подпись... Но, чтобы была понятна подпись, поясню, что фамилия моя тогда была по отцу – Штейнбок. И только в 1964 году я сменил ее на «Арканов». Но об этом позже... Так вот, под картинкой подпись: «Штымбок жыт». Именно «жыт». Я в этом ничего не понимал и отнес рисунок маме. «Смотри, – говорю, – какой мне рисунок Юра подарил». Мама в ужасе. На следующий день берет рисунок и идет со мной в школу. Показывает рисунок классной руководительнице. Помню, звали ее Клавдия Николаевна. Клавдия Николаевна говорит: «Сейчас я вызову Юру, но, поверьте, в этой подписи нет ничего оскорбительного». Вызывает Юру и спрашивает: «Юра, что ты написал?» Он говорит: «Штымбок жыт». Она спрашивает: «А что такое «жыт»?» Он говорит: «Жыт – это воробей». Она улыбается и говорит маме: «Видите? Мальчик ничего плохого не имел в виду. В народе воробьев иногда называют «жидами». Мама пожала плечами. А мы с Юрой оставались друзьями вплоть до самого моего отъезда в Москву.

Вообще должен сказать, что два года эвакуации были для меня очень теплыми, несмотря на суровые сибирские зимы. Правда, один печальный день запомнился мне на всю жизнь. В Красноярске был госпиталь для наших раненых бойцов. И, разумеется, для них каждая школа организовывала самодеятельные выступления. И я сочинил какие-то детские стишки про Гитлера и Геббельса. Я про Гитлера и Геббельса, конечно, ничего не знал, кроме того, что они фашисты и враги. Но я, естественно, не понимал ни сути того, что происходит, ни смысла войны, ни страха войны. И Гитлер у меня даже не олицетворялся с живым человеком. Он представлялся мне каким-то чудовищем. И мне страшно хотелось выступить перед ранеными бойцами. Но стишки мои антигитлеровские были забракованы, и меня в госпиталь не взяли. Как сказали бы сегодня, кастинг я не прошел... Переживал страшно и проплакал весь день...

Недалеко от нас жила семья знаменитого (это я понял позже) полярного летчика. Звали его Леонард Густавович Крузе. По национальности эстонец. Потрясающий человек, оказавший на меня и тогда, и много лет спустя колоссальное положительное влияние. Он и его жена подружились с моей мамой, а потом – и с моим отцом. А на другом берегу Енисея располагался аэродром, на который время от времени Леонард Густавович доставлял из Америки (мы же тогда были союзниками) продукты питания (консервы, яичный порошок) и одежду. И все это на американском самолете «Дуглас».

И вот однажды Леонард Густавович сказал моей маме: «Оля, давай я Аркашку на «Дугласе» прокачу, над домом пролечу, а ты выходи на крышу – мы тебе крыльями помашем».

И вот, можно себе представить: 1942 год, война, Красноярск, а я впервые в жизни лечу на «Дугласе», которым управляет сам Леонард Крузе, и мы пролетаем над домом № 47 по улице Диктатуры Пролетариата и машем крылом моей маме, стоящей на крыше...

С тех пор самолет для меня – самый романтический, самый любимый и самый волнующий способ передвижения.

30 апреля (точно помню) 1943 года по специальному разрешающему вызову отца мы возвратились в Москву, где вскоре поселились в двух комнатках коммунальной квартиры по адресу Волоколамское шоссе, д. 7–13. Две комнатки – 16 и 6 метров.

В этой же квартире жили еще две семьи. Семья военного прокурора дяди Гриши Чугунова и семья капитана милиции Ивана Васильевича Парфентьева, начальника уголовного розыска Краснопресненского района Москвы (впоследствии он стал начальником уголовного розыска всей Москвы). С ними жила его мама Прасковья Ивановна, старушка. С ней связаны три характерных фрагмента, на всю жизнь засевших в моей памяти...

Однажды я услышал, как она сказала моей маме: «Оля! Ты такая чудная женщина! Мы тебя даже за еврейку не считаем».

Второй момент. На всю коммунальную квартиру была одна кухня. Три семьи – три кухонных стола. На каждом столе – посуда, кастрюли, банки. Банки в то время не выбрасывали. И вот как-то заглянул я на кухню и вижу – старушка проходит мимо нашего стола, смотрит на стоящие на нем банки и шипит: «У-у, жидовские банки!».

Я об этом рассказываю маме, а она – Ивану Васильевичу. Как же он орал потом на бедную Прасковью Ивановну!..

И третий момент. Спустя много лет я уже имел возможность купить для мамы с папой маленькую кооперативную квартирку в Гольяново. И я помню, как в день их переезда все на той же кухне уже совсем старенькая Прасковья Ивановна рыдала на груди моей мамы...

Убежден, что у подавляющего большинства людей не было кровного антисемитизма. Наносное это было. Так было принято...

Осенью 1943 года я пошел в третий класс 597-й мужской неполной средней школы. В те годы обучение было раздельным. В классе училось много переростков, как принято говорить, из не очень благополучных семей. Были и совсем взрослые парни, имевшие не один привод в милицию. Были и с судимостями... И, несмотря на то что учился я хорошо (отличников не очень-то любили), у меня со «взрослыми» сложились неплохие отношения: я им, как мог, помогал в учебе (чаще всего – давал списывать), а они меня приобщали к мужеству – учили драться и материться.

Я всю жизнь помню своего друга Валю Грохотова. Он был на три года старше меня, а учились мы в одном классе. Он оказался потрясающе толковым учеником. Как я узнал позднее, отец его был репрессирован и расстрелян. Ходил он всегда в телогрейке и в какой-то страшной шапке-ушанке. И вдвоем с другим моим другом Володей Хомутецким они меня учили драться. И когда им показалось, что я уже освоил элементарные приемы бокса, они сказали: «Теперь надо вызвать кого-нибудь на драку». А кого я могу вызвать на драку, если у меня со всеми в классе хорошие отношения? Они говорят: «Вызывай Юрку Неделина». Неделин был долговязым, на голову выше меня, нескладным и добрым мальчиком. И у меня не было никаких оснований вызывать его на драку. Но друзья настояли. На перемене я к Неделину придрался на ровном месте и сказал: «После уроков стыкнемся!..».

Ðåáÿòà ñ íàøåãî äâîðà... Ãäå âû? ×òî ñ âàìè?..

И вот мы вышли после последнего урока на улицу. Зима. Ребята нас окружили – событие!.. И стал я вокруг него прыгать и пытаться наносить удары, которым меня научили. Он стоит, не сопротивляется, а лишь уклоняется. Наконец попадаю я ему в губу и разбиваю ее до крови. Драку тут же остановили и меня признали победителем. Тогда это называлось «дракой до первой кровянки»... Я перед ним потом извинился. Он на меня не обиделся, и спустя годы мы вспоминали эту драку со смехом.

Воспитывались и общались мы по дворовым принципам. Каждый имел кличку – Черняшка, Сопливый, Воробей, Горшок, Скворец. У меня была кличка Аркан, которая впоследствии и стала основой моего литературного псевдонима, а затем – и фамилии в паспорте.

Хулиганили... Одним из любимых занятий была стрельба из рогаток по окнам располагавшейся рядом с нашим домом женской школы. И вот однажды во время такого обстрела кто-то крикнул: «Атас!» Ребята мгновенно разбежались, а я, интеллигентик, остался на месте с рогаткой в руках. Меня и доставили в отделение. И стали допытываться, кто еще со мной был. Но я решил своих не сдавать и, хоть прекрасно знал всех по фамилиям и именам, стал называть их клички.

– Черняшка, – говорю.

– Какая Черняшка? Как фамилия?

– Черняшка, – говорю.

– Кто еще?

– Воробей.

– Какой воробей? Как фамилия?

– Воробей...

Минут двадцать они еще меня пытали и, так ничего не добившись, отпустили. Но протокол о приводе в милицию составили.

Авторитет мой во дворе и округе после этого случая сильно вырос...

Время было тяжелое – сегодняшнему молодняку не понять. Каждый день в шесть часов утра, перед тем как пойти в школу, я занимал очередь за хлебом, который потом мама получала по карточкам. Мне карточки не доверяли – я мог их потерять...

Война была в разгаре – голодуха, налеты. Но мама все-таки попыталась вернуть меня к музыке. В районной музыкальной школе сказали, что для скрипки я опоздал, и предложили виолончель. Нам дали напрокат виолончельку, и я два года протаскал ее в школу и обратно на посмешище моим дворовым дружкам, которые всякий раз заставляли меня доставать из футляра ноты и хором по складам произносили непонятные «смешные» слова: «форте», «престо», «пианиссимо»...

Но платить за прокат инструмента было нечем, и через два года мои занятия музыкой кончились.

9 мая 1945 года в День Победы мама привела меня на Красную площадь. Передать, что творилось, невозможно. Возле гостиницы «Москва» была самая настоящая давка людей, переполненных подлинным счастьем. Чтобы я не потерялся в этой толкучке, мама крепко держала меня за руку. Остудить обезумевшую от радости толпу было практически невозможно. Но милиция изо всех сил пыталась навести хоть какой-нибудь порядок. И конный милиционер «запугивал» народ, размахивая шашкой в ножнах. Махал, махал и случайно долбанул меня по голове. И мама не возмутилась. Она только спросила, не больно ли мне. Я соврал, сказав, что не больно.

Когда я учился в седьмом классе, к нам поступил новенький, который буквально был болен шахматами и таскал их в школьном портфеле. Он-то меня и заразил. Заразил настолько, что, перейдя в восьмой класс школы-десятилетки № 151, я стал ходить в шахматную секцию Стадиона юных пионеров, где вскоре доигрался до первого разряда.

Мое увлечение привело к снижению успеваемости, стали появляться «тройки», «двойки», и родители отлучили меня от шахмат, твердо сказав, что шахматы – это не профессия...

И вот еще одно «если бы...». А если бы проявил я настойчивость и, наплевав на все, целиком отдался шахматам, то, может быть, эту книгу написал бы сегодня экс-чемпион мира Аркадий Арканов... А может быть, превратился бы я в шахматного графомана и «гонял» бы в сквериках с пенсионерами по «пятерке» за партию... Но так или иначе, а шахматы оставили в моей жизни неизгладимый след, подарив мне дружбу с такими магами, как Василий Смыслов, Михаил Таль, Гарри Каспаров, Анатолий Карпов, Юрий Разуваев...

Впоследствии я написал два «шахматных» рассказа. Рассказ «Поражение» написан в качестве антипода (в хорошем смысле слова) блестящему рассказу моего друга Василия Аксенова, который был опубликован в журнале «Юность» и назывался «Победа». Второй – «Игра по переписке».

ИГРА ПО ПЕРЕПИСКЕ.

Моим соперником в отборочном цикле шахматного первенства страны по переписке оказался волей жребия некий И.В. Тузиков из небольшого города Мухославска. Мне выпало играть белыми. Первый ход «d4» я сообщил ему в письме короткого содержания: «Ув. И.В. Мой первый ход – «d4». Сообщите свое имя и отчество. Меня же зовут Аркадий Михайлович».

Ответный ход я получил через две с половиной недели: «Уважаемый Аркадий Михайлович. В ответ на ваш ход «d4» я играю «d5». Иван Васильевич. Но можете обращаться ко мне по имени, так как мне всего 20 лет».

«Здравствуйте, Ваня! – написал я ему. – Играю «Кf3». Я тоже человек молодой. Можете называть меня Арканом».

Письмо от Вани пришло через четыре недели: «Аркан! Извини, что задержался с ответом. У меня был день рождения. Сам понимаешь. Познакомился с девушкой. Зовут Света. Сам понимаешь. Мой ход– «Kf6». Кстати, можешь ко мне тоже обращаться на «ты».

Я написал ему: «Ваня! Поздравляю тебя с прошедшим днем рождения. Желаю успехов в труде и личной жизни. Вместо подарка посылаю тебе мой ход «g3».

Ответ я получил через две недели: «Аркан! Здорово! Тут такое было! Получил я твое письмо вечером, но ответить не смог, так как торопился на танцы. На танцах познакомился с Павлом. Он оказался мужем Светы. Так что это письмо пишет тебе под диктовку мой лечащий врач Эмма Саркисовна Сундукян. Она через два месяца будет в Москве. Достань ей к этому времени итальянские сапоги 37-го размера и поводи ее по театрам. Твой друг Ваня. Да! Чуть не забыл! Мой ответный ход «g6».

Я немедленно отправил ему письмо, в котором пожелал скорейшего выздоровления и сообщил, что играю «Cg2»...

Через два месяца в Москву приехала Эмма Саркисовна Сундукян.

Она привезла очередной ход Вани – «е6», а я достал ей итальянские сапоги, походил с ней по театрам, познакомил с моей матерью и сделал предложение, о чем немедленно уведомил Ваню, добавив, что рокирую в короткую сторону.

Ответ от Вани пришел почему-то из Магадана, без обратного адреса и выглядел довольно странно. Почерк был корявым, и ни одного слова без ошибок: «Эй, ты! Шахматист!.. Шел бы ты на «g8»! Объявляю тебе мат!..».

То, что он мне затем объявил, не входит ни в один из известных шахматных учебников.

Оскорбленный, я вложил в конверт полученную корреспонденцию, приписал, что продолжать партию с хулиганом не желаю, и отправил все по прежнему Ваниному адресу.

Через два дня пришло новое письмо от Вани: «Аркан! Мой ход – «Се7». Извини за задержку. Этот ход я написал тебе сразу в ответ на твою короткую рокировку, но отправить не успел, так как улетал в срочную командировку в Магадан. Письмо взял с собой, чтобы отправить оттуда. Но в Магадане за ужином я познакомился с одним типом, который украл у меня бумажник с деньгами, паспортом и письмом с твоим ходом. Поздравляю тебя с женитьбой. Сообщаю, что со Светой мы тоже расписались и ее бывший муж Павел был у нас свидетелем. С нетерпением жду ответного хода. Ваня».

Прочтя письмо, я тут же оценил трагизм ситуации, когда ничего не подозревающий Ваня ознакомится с малоизысканным сочинением, которое я ему переправил, но сделать уже ничего не мог. Вдогонку я послал ему пространное объяснение и сыграл конем с «b1» на «d2».

Через месяц я получил следующее послание: «Аркадий Михайлович! То, что вы живете в столице, еще не дает вам права оскорблять мою жену и меня глупыми выходками. Представьте себе, что Светлана первой прочла вашу весточку и заявила, что, если еще раз увидит в доме хотя бы пешку, немедленно потребует развод. Не понимаю, что мы вам сделали плохого в дебюте. Только моя преданность шахматам заставляет меня продолжать игру и рокировать в короткую сторону. Прошу отныне высылать мне ходы до востребования, если вы не хотите разрушить мою семью».

Приблизительно около года у нас ушло на выяснение отношений. К этому времени у меня родился сын.

Еще через семь лет, когда мы уже вышли из дебюта и я пожертвовал ему пешку, Ванина жена засекла его на почте, где он получал от меня очередной ход до востребования, после чего он попросил разрешения перейти на шифр. В последующие несколько лет мы обменивались интересными посланиями...

«Сосед Константин переехал с Арбата, дом 1, в Борисоглебский переулок, дом 2», – писал я ему, что означало: «Kpa1-b2».

Он мне отвечал: «У нас в цирке сошла с ума одна лошадь черной масти и прыгнула в третий ряд амфитеатра на четвертое место» – и я понимал, что конь его пошел на поле d3...

Через 23 года после начала партии он сообщил, что его дочь выходит замуж и на свадьбе у них будет лихтенбургская королева Жанетта VI. Я понял, что его ферзь перебрался на «g6», и написал ему, что в качестве свадебного подарка высылаю ему белого слона седьмым поездом в пятом вагоне.

В ответ я получил вежливое письмо от Светланы, в котором она просила слона на свадьбу не присылать, так как его держать негде, а лучше выслать его стоимость деньгами...

Мы стали брать тайм-ауты. Он – по причине хронической связки по вертикали «а» и гипертонии. Я – из-за сердечной недостаточности качества ввиду неудачной женитьбы сына...

Постепенно фигуры с нашей доски начали исчезать... И в возникшем окончании у меня были сдвоенные внуки на ферзевом фланге, сто рублей пенсии и много других слабостей...

У него была сильная проходная внучка в центре, но зато два инфаркта по большой диагонали...

На 83-м ходу он... взял очередной тайм-аут. И на этот раз навсегда. Последнее письмо я получил от его шестидесятилетней дочери: «Папа накануне просил написать вам, что предлагает ничью...» Я вынужден был согласиться, хотя, откровенно говоря, моя позиция к этому моменту уже тоже была безнадежной...

* * *

На Стадионе юных пионеров кроме шахматной секции были и другие, чисто спортивные секции, и я параллельно с шахматами увлекся легкой атлетикой.

Нравилось мне прыгать в высоту, в длину, но больше всего я любил спринтерский бег. Дело в том, что еще в пионерских лагерях я часто становился победителем в забегах на короткие дистанции, имея неплохую стартовую скорость. А на длинные дистанции меня не хватало... И вот в 1950 году сбылась моя мечта – удивить своих школьных дружков тем, чего они от меня никак не ожидали.

Зимой того самого года на стадионе «Динамо» проводилось первенство столицы по легкой атлетике в закрытом помещении. Я выиграл два предварительных забега на 60 метров и попал в финал. В финале по соседней дорожке бежал пятнадцатилетний чемпион СССР среди юношей Александр Волков, впоследствии знаменитый советский легкоатлет. Можно только представить, что я испытал, когда финишную черту мы преодолели с ним одновременно (грудь в грудь), разделив первое место и повторив рекорд Москвы в беге на эту дистанцию! Я сразу стал героем школы!

К сожалению, моя спортивная карьера вскоре закончилась, и виной тому был футбол, к которому я относился абсолютно фанатично. Скорость у меня была хорошая, а гоняя мяч на пустырях, во дворах, я приобрел и неплохую технику. Любил играть в нападении, забивал много голов и даже вошел в сборную команду Первого Московского ордена Ленина медицинского института им. И.М. Сеченова, куда поступил после окончания школы. И вот во время матча на первенство Москвы среди вузов с командой Института физкультуры я получил тяжелую травму голеностопного сустава, которая привела к привычному вывиху. Но совсем без спорта я оставаться не мог и увлекся стрельбой, дострелялся до первого разряда и стал серьезно готовиться к сознательно выбранной мною профессии врача...

Но этот, пожалуй, основной вариант в моей жизненной партии я разберу более детально чуть позже. А пока я заканчивал среднюю московскую школу № 151.

Êîìñîìîëüöû – áåñïîêîéíûå ñåðäöà... (ñïðàâà) Âàëÿ Ãðîõîòîâ, Þðà Áåêàñîâ è ÿ.

Обучение, как я уже говорил, в те годы было раздельным, и тоска по девочкам у учеников старших классов с каждым днем нарастала. Молодые симпатичные преподавательницы уже вызывали у нас эмоции весьма определенного толка. Наиболее продвинутые ребята делились пикантными подробностями своих связей с девчонками, а у менее продвинутых, в частности у меня, возникало чувство зависти, смешанное с недоверием. Я был застенчив и об отношениях с противоположным полом, более чем дружеских, мечтал в сладких грезах... Я мысленно шел по парку с белокурой Зиночкой, мы залезали в кусты, падали на траву, а далее – как положено... А как положено? А положено так, как об этом рассказывали продвинутые...

Как правило, в праздничные дни устраивались школьные вечера, на которые приглашались девочки из соседней женской школы, а они потом приглашали нас на ответные вечера в свою школу. Иногда мы обижались на них, когда узнавали, что на свой вечер они пригласили курсантов из военного училища.

Юношеские переживания тех лет я попытался однажды выразить в хиленьком стихотворении, написанном в стиле боготворимого мною до сих пор Владимира Владимировича Маяковского... Имена и фамилии персонажей этого творения абсолютно реальные.

* * *

Кончился вечер, расходимся чинно, Вышли из школы, плетемся еле – Олег под руку с Радикорской Инной, Лева Тузиков – с Нелей. Из остальных – спереди Жучка Бежит, повизгивая, зубами щелкая (Это Олегова черная сучка), А сзади я бреду, злее волка. Скучно и грустно брести в одиночку, Иду, поеживаясь, душа пропащая... Хоть под руку взять Жучку-собачку... Постойте! А ведь это мысль подходящая! Что и говорить – ведь я тоже кобель! Подхожу смиренно, расшаркиваюсь перед Жучкой: «Ах, прекрасная черноволосая мамзель, Разрешите взять Вас под ручку?» Собака, а тоже с женскими замашками, Улыбнулась кокетливо в самую малость, Сверкнула хитро глазами-стекляшками: «Что ж, если Вам доставляет удовольствие – пожалуйста!» И пошли мы, счастьем переполнешеньки! Моя компаньонка – дама что надо! Бежит, перебирая ножки-кривоноженьки, Нашла кавалера и до смерти рада! Лай! Визжи! Ты счастлива, собачка! И я тебе подреву белугой! А она идет, помахивая хвостом-калачиком... Эх! Наконец-то нашел я себе подругу!

* * *

Ашкольная пора близилась к завершению. Но далеко не все четко представляли себе, куда с аттестатом зрелости идти дальше. Были, конечно, и ярко выраженные «математики», «химики», «военные», «геологи»... А я уже подготовил себя к медицинскому институту. Дело в том, что в девятом классе я буквально заболел учением великого Ивана Петровича Павлова о высшей нервной деятельности. Я даже посещал специальный кружок при Политехническом музее, где мне и объяснили, что заниматься такого рода деятельностью можно, только окончив медицинский институт. И тут едва не сыграла коварную роль полученная по окончании школы серебряная медаль...

В то время на медали существовала квота. На школу полагалась одна золотая и максимум три серебряные медали. Судьба золотой медали была предопределена. Ее должен был получить абсолютно заслуженно, вне всякой конкуренции, Володя Воронцов. Я был среди номинантов на медали серебряного достоинства. Выпускные экзамены мы сдавали по девяти предметам. Золотую медаль получал лишь тот, кто все экзамены сдавал на «пятерки» – с учетом, конечно, и предыдущих отметок в табеле. Для того чтобы получить серебряную, надо было иметь либо одну «четверку» за сочинение и «пятерки» по всем остальным предметам, либо три «четверки» при условии, что за сочинение ты получил «пять».

Поскольку была вероятность, что я все экзамены сдам на «отлично», меня «резанули» уже на первом, поставив «четыре» за самый выигрышный для меня экзамен – за сочинение.

Я помню тему того самого сочинения: «Горький – основоположник социалистического реализма». Тема была написана на классной доске, и вероятность ошибки сводилась к нулю. Но мы в обязательном порядке сдавали на проверку и чистовик, и черновик. И вот в черновике (!) в спешке я в том самом заглавии пропустил ТИРЕ! Фамилия «Горький» превратилась в прилагательное. Получилось: «Горький основоположник социалистического реализма». Ничего себе ошибочка!.. За это с меня сняли один балл, обязав все остальные экзамены сдавать только на «пятерки», что мне не без труда, но удалось. Добавлю лишь, что чистовик с моим сочинением в течение нескольких лет украшал один из коридоров Московского городского отдела народного образования как образец безупречной грамотности и глубокого содержания...

Я помню имена, отчества и фамилии почти всех наших учителей, но наиболее глубокий след в моей жизни оставили два человека: Александра Сергеевна Тожина, привившая мне вкус к высокой литературе в подлинном смысле этого слова, и директор школы, преподававший физику, Тимофей Хрисанфович Хрущев, высшей пробы интеллигент из прежней генерации, обращавшийся к нам всегда исключительно на «вы». Не знаю уж почему, но он был уверен, что я стану профессором в области физики, хотя и по сей день я не понимаю, каким образом какие-то электроны по каким-то проводам передают цветное изображение на телевизионный экран.

На выпускной вечер нам разрешили пригласить знакомых девочек из соседней школы. Я пригласил ту самую белокурую Зиночку, мою нереализованную мечту, надеясь на то, что в этот вечер все и произойдет, тем более что рядом со школой был парк и небольшое кладбище.

Тимофей Хрисанфович обходил столы, уставленные бутербродами и бутылками с вином «Лидия», и прощался с нами, чокаясь с каждым стаканом, на две трети наполненным водкой. При этом сам он не пил, а лишь пригубливал. Подойдя ко мне, он сказал: «Аркадий! Я верю, что вы станете профессором, и за это хочу с вами выпить!» Но мой бокал к тому моменту был пуст, и он налил мне половину содержимого своего стакана... Я выпил залпом. Можете себе представить, как эта водка благотворно легла на пиво, которым мы забавлялись весь день, на вино «Лидия»...

Очнулся я почти на рассвете на кладбище. Меня растолкали мои одноклассники Боря Власов, кстати, старший брат нашего великого штангиста Юрия Власова, и Слава Адлин. Волоком они доставили мое тело домой... На следующий день, окончательно придя в себя, я печально констатировал, что моя мечта о белокурой Зиночке позорным образом провалилась. Больше я уже никогда ее не видел... Зато я был серебряным медалистом, а моя партия жизни из дебюта перешла в миттельшпиль.

Ассоциации с тем неповторимым периодом юности легли через 15 лет в основу моей новеллы «Прыжок в высоту с разбега»... Начинающий тогда Никита Михалков даже хотел снять по этой новелле фильм. Но не снял. Мне, честно говоря, очень жаль. Могу лишь добавить, что в этой новелле обстоятельства и персонажи – плод моей фантазии...

ПРЫЖОК В ВЫСОТУ С РАЗБЕГА.

Так что же я хочу сказать? Что это за «прыжок в высоту с разбега»? В общем-то, никакого прыжка в символическом смысле этого слова, наверное, и не было. А если и было что, так в масштабах жизни и в масштабах высот, которые приходится преодолевать людям ежедневно, состоялся всего-навсего прыжочек...

Во всяком случае, была девочка в нашем классе, которая мне нравилась. И вовсе это не было любовью, потому что и любовь я понял значительно позднее. И не дружба никакая. Просто наверняка каждый человек может сказать, что в школе одно время нравилась ему какая-то девочка.

И был прыжок. Натуральный прыжок, потому что в школе я довольно здорово прыгал в высоту. Еще были школьники с прозвищами: Сухарик, Утка, Павлин, Нос, Хлеб... И был такой день, когда я взял сто девяносто сантиметров. И верно тоже, что во время соревнований я думал о том, о чем здесь написано, потому что для меня тогда это было самым главным...

Итак, я начинаю разбег медленно и расслабленно, как только можно. Быстрее. Еще быстрее. Планка надвигается на меня. Ближе. Еще ближе. Она уже почти надо мной. Левая нога, разогнувшись, выталкивает тело вверх. Я взлетаю, распластываюсь над планкой да так и застываю в этом положении ста девяноста сантиметров. И все вокруг застывает. У Сухарика открыт рот. Утка правой рукой заслонился от солнца. Хлеб согнулся и завязывает шнурок на шиповке. У Павлина тоже открыт рот. Все остальные размазаны. Флаги над стадионом не колышутся. За забором идет трамвай. Но ведь он-то не попал в объектив Носа. Потому и идет. А все, что попало в объектив Носа, застыло... Я успеваю почувствовать левым коленом планку и в следующий момент падаю в опилки, понимая, что планка не удержится. И действительно, она слегка прогибается, потом выпрямляется и тоже летит в опилки. И все опять продолжает прерванное движение: Сухарик закрывает рот и садится на лавочку. Утка отнимает правую руку от глаз и с досадой бьет себя по коленке. Хлеб разгибается, видит, что планка не удержалась, качает головой и снова нагибается к шиповке. Павлин закрывает рот и направляется к лавочке, на которую только что села Сухарик. Трамвай за забором как шел, так и идет. А я выхожу из ямы, отряхиваю опилки и сажусь под дерево спиной к стволу. У меня еще две попытки...

Нос шурует под большим одеялом – у него кончилась пленка. Испортил я ему кадр, конечно. Но Нос настырный. И потом, у него еще тоже две попытки. Нос – отличный парень. Вот я живу на свете уже шестнадцать лет и ни разу не встречал такой длинной фамилии, как у него, – Кацнеленбоген. Это же надо!.. Ну, а Носом мы прозвали его за нос. Он у него такой же длинный, как и фамилия. На пляже, когда в небе, кроме солнца, ничего нет, мы все размещаемся в тени его шикарного, развесистого носа.

Нос никогда не обижается. За это мы его любим. Конечно, не только за это. Он, по-моему, с детского сада определил, что ему не нужно. Математика ему не нужна. Нос в ней откровенно слаб и умеет решать задачи только типа: «Кисляков взял с собой в школу два бутерброда, Кацнеленбоген – ни одного. Сколько бутербродов должен дать Кисляков Кацнеленбогену, чтобы у них стало поровну?..» Химию и физику он сечет в той степени, в какой они относятся к фотографии. Литературу он не учит. Литературу он читает. И если его точка зрения на тот или иной образ, на ту или иную книгу не совпадает с учебником, он искренне удивляется. А хочет он стать кинооператором. И вот уж что знает Нос, так это кино: всякие там ракурсы, фокусы, планы, рапиды...

...Пока я думаю о Носе, Колокольцев из Тимирязевского тоже не берет сто девяносто. И не возьмет. Хоть дай ему еще пятьдесят попыток! Это сразу видно: возьмет или не возьмет.

– Колокольцев не возьмет! – наклоняется ко мне наш школьный физрук. – А ты возьмешь!.. Соберись, Кузнечик!.. Ради школы!..

Физрук знает, что я прыгаю не ради себя. Вернее, не ради первого места. Я просто люблю прыгать. Есть у меня к прыжкам способности: ноги длинные, прыгучесть и еще всякие данные. За все это я получил прозвище Кузнечик, и физрук меня «прицельно» тренирует. А я «прицельных» тренировок не выношу, потому что не собираюсь становиться спортсменом, хотя физрук говорит, что с моими данными я через три года вполне могу стать чемпионом страны... Я просто люблю прыгать. Я просто люблю сам процесс. Люблю волнение перед разбегом, люблю, когда оно исчезает, лишь только начинаешь разбег. Люблю падать в опилки, люблю выходить из ямы... И еще обожаю надевать и снимать шиповки... Правда, не терплю прыгать в закрытом помещении зимой. Это как-то противоестественно. Зато когда солнце начинает прогревать спину через толщу зимнего пальто, когда снег на улицах становится грязным и кое-где появляются серые лысины сухого асфальта, вот тогда я начинаю считать дни до первого соревнования на стадионе. И стоит мне только представить себя в секторе в выутюженных белых трусиках, как сердце выскакивает из груди и я падаю ниц перед Иваном Петровичем Павловым и его учением об условных рефлексах...

А прыгуном становиться не собираюсь. Это просто нечестно по отношению к другим. Ну, хотя бы по отношению к Носу. Ведь он же не виноват, что у него нет прыгучести, длинных ног и всяких других данных. Он бы тоже защищал честь школы, висел бы на Доске почета, получал бы грамоты и призы, и его бы тоже ставили в пример первоклассникам. Сухарик со мной полностью согласна. Ей сколько раз предлагали демонстрировать в ГУМе всякие платья, пальто, купальники. Она хоть раз согласилась? Черта лысого! И не потому, что стыдно. Она б, может, и пошла. Но ведь остальные наши девочки хуже, что ли? Ну, физиономией они не вышли, ногами, талией и прочими достоинствами. Так разве они виноваты? Нет, не терплю, когда человек возносится за счет природы. Противно!.. Вот меня в бюро райкома выбрали. За что? За то, что на спартакиаде я на сто восемьдесят прыгнул! Ну, честное слово, по-моему, больше не за что!

Так что извините, но я никогда не буду прыгуном. И Сухарик меня поддерживает... Вот она сидит сейчас рядом с Павлином и на меня не смотрит. Павлин наверняка говорит ей какие-нибудь обидные гадости про меня, про Носа, про всех. Есть же такие! Мне будет говорить всякую дрянь про всех, про Носа, про Сухарика. Носу – про Сухарика, про меня, про всех... И говорит так, будто шутит. И сам же над сказанным смеется. Но я-то его знаю. И Сухарик, наверное, тоже. А со мной, наверное, теперь все кончено. И правильно! Дурак я, кретин!

...Этой осенью, двенадцатого сентября, пришел я ко второму уроку – сразу на тригонометрию. Точно помню – двенадцатого сентября, потому что тринадцатого – мой день рождения. На литературу не пошел: матери врача вызывал. Телефона у нас нет. Отца тоже. Умер отец. Четыре года назад умер. Пришел я из школы, а отец умер. На ровном месте. От инфаркта умер. С этого дня я стал сиротой, а моя мать – старой. Хотя ей только сорок четыре года... Комната, в которой спали мать с отцом, стала моей. Книги мы туда с матерью из столовой перенесли, письменный стол и диванчик. А моя мать теперь спит в столовой, одна на двуспальной деревянной кровати...

Ну, вот и прохватило где-то мою мать, так что пришлось мне ей двенадцатого сентября врача вызывать. Проваландался я в нашей участковой поликлинике целый урок. Очередь. Все врача вызывают. Всем на работу... Вот и явился я сразу на тригонометрию... Мне, правда, ничего не сказали: я же все-таки сто восемьдесят семь беру... И тут увидел я у окна на третьей парте Сухарика. Новенькая. Волосы, как у парня. Сзади, как говорят парикмахеры, «на нет», а спереди челка. И, конечно, возле нее уже Павлин вьется. Увидел меня и заерничал:

– Позвольте вам представить господина Кузнечика! Лучший результат – сто восемьдесят семь сантиметров! Толчковая нога – левая, дело – всегда правое!

Я сел рядом с Носом.

– Он сел рядом с Носом, – продолжал Павлин, – которого я уже имел удовольствие вам представить! И что бы ни случилось, господин Кузнечик всегда останется с Носом!

– Закройся! – крикнул я.

И тут же прозвенел звонок...

Я сразу понял, что Сухарик нашей прекрасной половине не очень-то придется по душе. Во всяком случае, сначала. Во-первых, она новенькая. Во-вторых, красивая. В-третьих, взрослая какая-то. В-четвертых, Павлин, переключив свое внимание с прекрасной половины на нее, тем самым наверняка вызовет ревность и раздражение у наших дев. В-пятых, Нос со мной в этом полностью согласился и сказал, что Сухарик страшно киногенична. А это означало, что фотоаппарат Носа вряд ли теперь будет простаивать без работы.

...Мать говорила мне, что девочки раньше «оформляются и созревают», чем мы. Что мы в шестнадцать лет – «сопляки», а девочка в шестнадцать лет – это уже «женщина, способная стать матерью». Не хотелось в это верить, но это было так. Наши ребята, дружившие со своими одноклассницами с самого детства, физически никак не могли поспеть за ними и постепенно теряли своих подружек. У подружек появлялись десятиклассники, студенты, а то и постарше. Подружки приходили уже в тонких чулках, становились выше от каблуков. А наши бедные мужчины порой являлись в школу и в драных носках, и с грязной шеей. И не могли понять, почему подружки медленно и верно «изменяют» им и «изменяют». И ничто тут не помогало: ни галстук, ни пробор, ни драки, ни даже курение... И таинственно сообщалось о некоторых, что одна, мол, «ходит» с таким-то, и не просто «ходит»...

Так вот, Сухарик «оформилась» раньше (по крайней мере, внешне), чем наши девы, и уж подавно раньше, чем мы. Сухарик! Прилепилось это к ней сразу. Сухарева, длинная, тонкая, волосы белые...

А дней через десять после двенадцатого сентября возвращался я домой со стадиона. Прикидка легкая была. Шел, ни о чем не думал. Сумка моя с шиповками, полотенцем и всякими другими спортивными принадлежностями на плече болталась. Было часов около четырех. Теплынь стояла почти что летняя. Небо чистое-чистое было, и солнце уже заваливалось. Прохожие тащили арбузы, и от этого становилось грустно. Потому что все было неправдой. И небо, и солнце, и теплынь – все обманывало и усыпляло. И казалось, что лето только начинается и впереди еще не то будет. А впереди-то на самом деле ничего не маячило, кроме тягучего зимнего ремонта. Нет, действительно осень и зима своей скудостью и голостью напоминают мне комнату, из которой на время ремонта вывезли всю мебель. Осень, она хитрая. Она вроде бы извиняется перед нами за то, что листья желтеют и опадают, за то, что холоднее, за то, что день короче становится. И вот в качестве взятки подбрасывает синенькие небеса да теплое солнышко на время. И кто поддается этому обману, тот, значит, и любит осень. А кто не поддается, тому грустно. Знает он, что все это обман. Потому и грустит. И всякие там плоды, арбузы и разные финики – тоже взятки. Но меня не обманешь. И мне было грустно... А потом я вдруг увидел Сухарика. И я почему-то пошел за ней. И так мы от Садового кольца пошли по Арбату друг за другом. Она не замечала, что я иду за ней следом, и только ныряла в каждый магазин. А я останавливался метрах в десяти от магазина и ждал, пока она выйдет. Точь-в-точь как в детективных фильмах.

Потом мне это надоело. Я догнал ее, забежал спереди и сказал:

– Вы не знаете случайно, где здесь можно купить свежую рыбу?

– А вот напротив зоомагазин, – ответила она с ходу.

– Здравствуйте, – сказал я, поклонившись до земли.

– Здравствуйте, – сказала она и нарочито сделала книксен.

И я стал думать, чего бы еще сказать, потому что за эти десять дней в первый раз заговорил с ней.

– Надо же! – наконец сказал я. – А я иду с тренировки, и вот надо же...

– А что это вы вздумали за мной следить? – сказала она.

– И не собирался. Просто шел с тренировки...

– И вот надо же?

– Да-а... Значит, у нас завтра первый – физика?

– Угу.

– Ну, ладно... А второй?

– Литература. А третий – химия.

– Надо же... А я вот с тренировки иду...

– Надо же...

– Ага... А вам в какую сторону?

– К метро.

– И мне к метро. Надо же!

И мы пошли. И по дороге стали заходить в каждый магазин. Просто так. Смотреть. А язык у меня словно отсох. Надо же! Ни одного, даже самого глупого вопросика не могу придумать. Наконец нашел:

– А вы чего это в нашу школу перевелись?

– Отец новое назначение получил. А раньше в Риге жили.

И после этого я до самой Арбатской площади мучился, но так ничего и не придумал.

Мы подошли к кинотеатру «Художественный».

– Вы смотрели «Никто не хотел умирать»? – вдруг спросила она.

– Нет! – обрадованно соврал я, предвкушая два часа сидения в темном зале возле нее.

– Сходим? Деньги у меня есть.

– У меня их у самого полно! – крикнул я и бросился к кассе.

Я разменял трешку, которую мне дала мать на покупку масла, колбасы и хлеба на ужин...

Я сидел рядом с ней и находился в каком-то диком напряжении, оттого что сидел рядом с ней. Только иногда косил глаза вправо и видел ее профиль с мальчишеской прической. Один раз я заерзал и случайно дотронулся до ее руки и будто обжегся. Странно я как-то чувствовал себя рядом с ней. Трудно мне было. И когда мы выходили из кино, мне казалось, что все смотрят на меня и на Сухарика. И мне от этого было неловко, и я шел, опустив голову.

– Каких длинноногих подобрали, – сказала она, когда мы оказались на улице.

– Да, – сказал я и подумал, что у меня тоже длинные ноги. Я распрямился и почувствовал себя сильным, на все способным «медведем».

– Я вот могу до самого дома пешком молотить, – сказал я не без провокации.

– А я вообще только пешком хожу, – сказала Сухарик, а это означало, что я буду идти рядом с ней до самого ее дома...

Уже был вечер. Мы шли рядом, но все-таки на расстоянии. И я пожалел, что прошел мой день рождения, а то бы я ее обязательно пригласил. И вот мы шли, а перед нами шли наши тени. Длинные-длинные. Вытянутые-вытянутые. Так что голов и туловищ даже не было видно. Одни только ноги. Идут и идут. Молчат и молчат. Мне даже смешно стало. И вдруг я понял, что совершил непоправимую ошибку. Мне надо было еще в кинотеатре забежать в букву «М». Неудобно же прямо говорить об этом девушке, с которой в первый раз пошел в кино! Но там, во-первых, еще не было так страшно, и я подумал, что как-нибудь пройдет. А во-вторых, я же не предполагал, что после кино домой мы пойдем пешком. Ведь если идти таким вот прогулочным шагом, то это, стало быть, часа полтора. Бесконечность!.. И, чтоб отвлечься, я стал напевать увертюру к «Детям капитана Гранта».

– Вы любите музыку? – спросила она.

– Страшно! – сказал я. – Причем не знаю, какую больше – серьезную или джазовую... Только настоящую джазовую. Серьезную. Ведь всякие там твисты, хали-гали – это не серьезный джаз. Это вообще не джаз. Это коммерческая музыка.

– А мне нравится, и я не понимаю, что значит «коммерческая», «некоммерческая»... Нравится, и все.

– Значит, вам нравится танцевальная музыка... Нет, мне она тоже нравится, но это не серьезный джаз.

Мы поравнялись с общественной буквой «М». Туда вбегали озабоченные люди. Оттуда выходили независимые и, как мне показалось, сияющие. Как бы я хотел быть на их месте!

– А вот в Риге все танцы в школе разрешают: и твист, и хали-гали, и шейк... И запрещать их, по-моему, глупо.

– Конечно, глупо, – сказал я и остановился. – У нас сначала запрещали, а теперь разрешают.

– А я люблю, когда красиво танцуют.

– Кто не любит.

Мы стояли, вроде бы случайно, как раз напротив входа в этот самый подвальчик с двумя фонариками. Вообще-то напрасно я остановился. Ничто не могло меня заставить извиниться и нырнуть вниз. Я бы после этого в глаза ей не смог смотреть. И все-таки остановился. Как будто ждал, что она мне сама предложит.

– А чего это мы расфилософствовались в таком странном месте? – улыбнулась она.

– Да, действительно, – неестественно рассмеялся я. – Вот глупость-то!

И мы зашагали прочь от этого проклятого места. Чисто инстинктивно я старался идти быстро.

– Вы торопитесь? – спросила Сухарик.

– Нет, что вы! – испуганно сказал я и опять делано засмеялся. – Вот уж действительно нашли, ха-ха, место для разговоров!.. Надо же!..

И мы пошли медленно-медленно. И каждый шаг стал причинять мне просто муки. Дурацкое положение. И мне уже казалось, что мы никогда не придем. Я вдруг почувствовал, что ни на чем не могу сосредоточиться, кроме одного. А Сухарика понесло на разговоры... И неизвестно, чем бы все кончилось, но я увидел наконец спасительную темную подворотню и понял: промедление смерти подобно.

– Занесу я сумку своему тренеру, а? – закричал я. – Он в этом дворе живет!.. Чтоб на плече не болталась! Я сейчас!.. – И, не дожидаясь ответа, я побежал в подворотню...

– Никого дома нет! – весело сказал я, выходя из подворотни. – Всегда дома, а сейчас почему-то нет! Ну, черт с ней!.. Пусть болтается!..

Теперь я готов был бродить хоть до утра и говорить о чем угодно.

– Вы куда после школы?

– В иняз.

– Твердо?

– Абсолютно.

– Завидую, – сказал я.

– Почему?

– Я завидую каждому, кто решил что-то определенно.

– А вы куда?

– Не знаю. Поэтому я завидую... Может, в медицинский, может, на физмат, а может, с Носом во ВГИК... Был бы такой индикатор для определения способностей, призвания и всего такого! Красота! Присоединили, подключили, и все ясно!

– А я все равно в иняз пошла бы, что бы там индикатор ни показал... Потому что человек, который не знает хотя бы одного иностранного языка, похож на однорукого...

– А я вообще сделал бы так, чтобы каждый человек, помимо своей профессии, обязательно знал медицину и иностранный язык.

– Вот почему так происходит? – задумчиво сказала Сухарик. – Часто люди, только когда становятся взрослыми, понимают, что они должны сделать, чем заниматься, как жить... Почему? Вы не задумывались?

– Мы уже так долго разговариваем, а все на «вы»... Я буду на «ты». Ладно?.. Знаешь, почему так происходит? Потому что все перед нами разложено по полочкам...

– Не понимаю, – сказала она.

– Ну, как тебе сказать?.. На все есть ярлык с наименованием и ценой. Отдать свою кожу обгоревшему человеку – это хорошо. Это подвиг. Отделяться от коллектива – это плохо. Это индивидуализм. Делать карьеру – это плохо. Быть отличником – это хорошо... Пойти на завод после школы – это прекрасно!.. И мы верим на слово: это хорошо, а это плохо. А почему? Почему это хорошо, а это, например, плохо? Мы сами хотим во всем разобраться. Нам не нужны готовые решения. А когда мы просим помочь, объяснить, нам говорят: это хорошо, потому что это хорошо. А то – плохо, потому что то – плохо!.. А вот если человек отдал свою кожу для того, чтобы прославиться? И хорошо вроде бы, и плохо. А чего тут больше? Вот и мы в школе – ходим перед этими полочками, тыркаемся, в ярлычки заглядываем, к цене присматриваемся. А кое-где наименования перепутаны и цены стерлись... Иногда говорят: отрава! Отрава! А попробуешь – вкусно...

– Правильно, – она ткнула носком камешек, – но ведь есть и безусловно плохие вещи... Подлость, зависть, война...

– Да, я не спорю. Но когда мне все время талдычат: «Ты живешь на всем готовеньком, прыгаешь, танцуешь, джазы всякие слушаешь, разглагольствуешь, а люди в твои годы уже на фронте были...» Да что я, виноват, что на фронте не был?!

– У Друниной есть такое стихотворение: «Мы сами пижонками слыли когда-то, а время пришло – уходили в солдаты»...

Я сижу, прислонившись спиной к дереву, и все что-то думаю, думаю, вспоминаю... А между тем пошла уже вторая попытка, и я слышу голос судьи-информатора: «Прыгает Крягин, приготовиться Поливанову!» Это приготовиться мне. Я встаю с земли и разминаюсь. Сухарик уже одна. Что-то читает. Павлина рядом нет. А зачем она вообще пришла?

– Дай-ка я тебя щелкну! – подбегает Нос. – Только голову немного вправо, чтобы фингала твоего не было видно!

– Слушай, надоел ты мне со своим щелканьем, – говорю я Носу, но он не обижается. Я трогаю фингал под правым глазом. Болит прилично... Крягин сбивает планку еще на взлете. Теперь я. Нос бежит к яме и устраивается. Я отмеряю ступнями от края ямы до толчковой точки и направляюсь к месту, с которого начинаю разбег. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Ту-дук. Ту-дук. Это сердце. Расслабляюсь. Бегу... Ну!.. Весь в толчок!.. Какой-то звериный звук вырывается из груди в момент толчка. Я над планкой, да еще с запасом! Взял?! И я сбиваю планку левой рукой...

Я сижу в яме. Планка рядом. Сухарик стоит и испуганно смотрит на яму, в которой сижу я. Книга на лавочке... Не взял. Опять не взял. Так здорово толкнулся и сбил.

– Возьмешь, Кузнечик! Все в порядке! Возьмешь! – поднимает меня из ямы физрук. – С запасом!.. Руку только убери, руку!..

– Что мне ее, отрубить? – раздраженно говорю я и понимаю, что так удачно толкнуться еще раз будет трудно. Я натягиваю шерстяной тренировочный костюм и начинаю нервно ходить по сектору. Я заволновался. Осталась последняя попытка... Подойти, что ли, к Сухарику? Нет! После субботы не могу... Меня начинает мутить, как только я вспоминаю субботу. Нет, не взять мне сегодня сто девяносто, не взять. Ясно как божий день...

Уже май. Год пролетел, как урок... И ведь все было нормально. А что, собственно говоря, было? Ничего. Так просто... Ну да! Это формально ничего. А на самом деле я весь этот год был сосредоточен на Сухарике... Как-то на уроке Нос заявил:

– А ты знаешь, я ее с Павлином видел на хоккее...

– Подумаешь, ерунда, – сказал я весело, хотя и получил пыльным мешком по башке. – Это ерунда... Ни о чем не говорит... Захотела и пошла на хоккей...

Мы замолчали. Жуткая тоска напала на меня. Павлина я не любил. Он был ограниченным нахалом и, по его словам, «кое в чем» преуспел. Во всяком случае, от него исходили всякие поразительные истории. Что, мол, однажды во время вечера он застукал химичку с физруком прямо в кабинете химии... Что он сам этим летом работал помощником вожатого в лагере и с одной пионеркой у него были трали-вали на сеновале... И вот, пожалуйста, Сухарик с Павлином на хоккее... Потом он ее провожает домой, стоит, наверное, у подъезда... Я вздрогнул... А с другой стороны, что особенного? Ну, сходила раз на хоккей... Она же мне ничем не обязана... Нет, надо все выяснить! Да – да! Нет – нет! И до свидания!..

– Поливанов! – вдруг обратилась ко мне Ангелина Сергеевна. – Идите-ка к доске.

Я подошел к доске и повернулся лицом к классу.

– Прочтите-ка мне наизусть ваше любимое стихотворение...

– Любимое? – сказал я ожесточенно.

– Да. Самое любимое.

– «И скучно и грустно, и некому руку подать в минуту душевной невзгоды...» – начал я чеканить каждую строчку... Я читал, а сам смотрел на Сухарика уничтожающим, ненавидящим взглядом. Я читал так, словно Лермонтов специально предназначил свои стихи для ниспровержения Сухарика, для обвинения ее в предательстве и в том, что она стала причиной моей безысходности и одиночества. «И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, – такая пустая и глупая шутка...» – Последние две строчки я прочел так, словно ждал, что сейчас Сухарик бросится мне на шею со слезами и просьбами о прощении.

– Это ваше любимое стихотворение? – после паузы спросила Ангелина Сергеевна.

– Да! – почти выкрикнул я.

– Садитесь. Я ставлю вам двойку. Вы не имеете права в вашем возрасте восхищаться этим гениальным стихотворением!

– Могу прочесть и более жизнерадостное! – сказал я с издевкой и на ходу стал сочинять вслух:

Мы счастливей всех на свете! Мы добрались до Луны! Мы, и взрослые, и дети, Навсегда во всем равны.

В классе захихикали.

– К тому же вы еще и дурачок, – сказала Ангелина Сергеевна. – Остаток урока можете провести в коридоре.

Я выскочил из класса, обозначив для себя протест против Сухарика. На перемене все остались в классе: Сухарик стала показывать нашим девам, как надо танцевать джерк. Она выстроила человек десять в шеренгу, и вся шеренга повторяла за ней движения. Хлеб изображал трубу и отстукивал ритм на крышке парты.

Ко мне подошел Павлин:

– Вчера мы с моей Томкой в компании были у одного студента... Ну, я тебе скажу, она так танцует!.. Все парни на нее упали...

Для всех Томка была Сухариком, а этот гад назвал ее «Томкой», да вдобавок еще и «моей Томкой»!

– Где это вы с ней были? – с трудом сохраняя безразличный тон, спросил я.

– Да ты не знаешь... У одного малого. У него такие записи – закачаешься! Родители его где-то в Африке... Часов до двух куролесили...

С этого дня я с Сухариком только здоровался. А всякие там кино, театры, провожания и другие показатели пошли побоку.

...Я все ждал, когда же она спросит, почему я так резко изменил к ней отношение, но она не спрашивала... А я ворочался с боку на бок каждую ночь и ярко рисовал себе всякие картинки... Я представлял себе огромную, многокомнатную квартиру этого малого, я видел компанию, которая собирается в этой квартире, я видел среди этой компании Сухарика и Павлина и еще каких-то взрослых «обольстителей». Я представлял, как, танцуя, можно уединиться в одной из многих комнат. Я многое представлял. И только тогда успокаивался и засыпал, когда наступала совсем-совсем ночь, когда Сухарик уже наверняка должна была прийти домой, когда возле нее уже никто не мог быть, кроме отца с матерью.

А по школе по нашей удивительно быстро распространились слухи, что Сухарик «ходит» с Павлином. И я знал, что слухи эти идут от Павлина...

А весной Павлин вдруг заткнулся. Больше того. Он стал пускать по поводу Сухарика всякие двусмысленные реплики, что ему с ней надоело, что хорошего понемножку, что теперь с ней ходит Кухарев из 10 «А». Потом Павлин подружился с этим идиотом Кухаревым. Я их каждый день видел вместе. И как только появлялась Сухарик, их лица принимали гадливое выражение, они, прищурившись, смотрели на нее, говорили в ее адрес что-то такое, о чем легко можно было догадаться, и при этом нарочито громко и похабно ржали. Хотелось врезать им по роже, но я понимал, что это глупо...

И по школе поползли другие слухи.

В эту самую субботу у нас был вечер отдыха. Спасибо нашим комсоргам и культоргам: наконец-то они решились на откровенный вечер отдыха, без всяких там тематических направленностей, без всяких там посвящений, без всяких встреч со всякими знатными людьми. Просто обыкновенный вечер, с танцами, самодеятельностью и маленьким джазом из соседней школы.

За самодеятельность отвечал наш класс.

В общем, интересно все получилось. Вечер открылся показом первого действия гениальной комедии Н.В. Гоголя «Ревизор» в постановке драматического коллектива 9 «Б» класса. Директор и вся его свита сидели в третьем ряду. И родителей было порядочно. Из райкома комсомола тоже пришли...

Нос вышел из правой «кулисы» и подошел к ожидавшим его за столом, совершенно идиотски загримированным Хлебу, Кислякову и Бурмистрову. Я сидел несколько поодаль.

– Я пригласил вас, господа, – сказал Нос с каким-то одесским напевом, – с тем, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие. К нам едет ревизор!

Нос оглядел величественно весь зал, Хлеба, Кислякова, Бурмистрова и меня и начал постукивать по столу авторучкой, ожидая реплики.

«Нос!.. Нос!» – зашелестел зал.

Бурмистров сразу же полез в карман и вытащил пачку «Примы».

– Разрешите прикурить, – наклонился он вдруг к Хлебу.

Такое актерское домысливание не предусматривали ни Гоголь, ни Нос, ни даже Хлеб.

– Пожалуйста! – оторопело сказал Хлеб, щелкнул зажигалкой и только после этого, спохватившись, выкрикнул: – Как ревизор?!

– Да! Как ревизор? – невозмутимо спросил Бурмистров и смачно выпустил струю дыма прямо в зал.

– А вот так! – сказал Нос. – Ревизор из Петербурга, инкогнито, и еще с секретным предписанием!..

– Вот не было заботы, так подай, – продекламировал Хлеб и, наклонившись к Бурмистрову, держа в руках зажигалку, сказал: – Позвольте!

Теперь задымили оба.

Нос подошел ко мне, повернулся лицом к залу и сказал с выражением:

– Да, да, господа! Я как будто предчувствовал...

– Нельзя ли не курить? – вдруг отчетливо, на весь зал произнес директор.

От неожиданности Нос вздрогнул и задел локтем мой налепленный нос. Он тут же съехал набок, изменил конфигурацию и согнулся в какую-то сосульку. Хлеб испуганно загасил свою сигарету о стол, а Бурмистров инстинктивно спрятал свою в рукав.

– Я как будто предчувствовал, – повторил Нос. – Сегодня мне всю ночь снились две необыкновенные крысы... Э-э... В общем, пришли и пошли прочь... Да вот я вам...

Из бурмистровского рукава повалил дым.

– Прекратите курить, Бурмистров! – снова грозно сказал директор. – Безобразие!.. Завтра зайдете ко мне в кабинет!

Это окончательно выбило всех из колеи. От гоголевского текста остались одни ошметки. Реплики стали то беспорядочно наскакивать одна на другую, то одиноко повисать в воздухе, безнадежно ожидая поддержки. Но сюжетная линия приблизительно сохранялась... Я покосился на свою сосульку. Она еще больше вытянулась от пота и жары. Я представил все, что происходит на сцене, со стороны, и меня разобрал дикий смех. И чем больше я пытался сдержать его, тем больше он рвался наружу. Я сначала тихо содрогнулся, потом начал икать. Нос уничтожал меня взглядами, но это тоже было смешно... Когда я должен был в очередной раз произнести свою реплику, истерика моя достигла кульминации. Я замахал руками, поднялся со стула и в паузе между конвульсиями произнес по-немецки, прижав руку к сердцу: «Дас Херц!» И выбежал со сцены.

Веселая, в общем, получилась комедия...

Я икал до тех пор, пока не увидел Сухарика...

Все сразу стало ненужным и чужим. Я понял, что бессознательно ждал от этого вечера чего-то необыкновенного. Что-то должно было произойти такое, что вернуло бы все на свои места: Сухарика, Павлина, Кухарева, меня...

И вот сейчас, стоя в секторе для прыжков в шерстяном тренировочном костюме перед третьей попыткой, я, вместо того чтобы сосредоточиться, ловлю себя на том, что все «необыкновенное» в этот вечер должно было произойти без моего активного участия. Так мне, во всяком случае, хотелось. И вот когда я увидел Сухарика, я понял, что ничего не произойдет. Я ее потерял. Причем потерял постепенно. И начал терять с того дня, как узнал от Носа о ее походе на хоккей с Павлином. И каждый раз я ее понемножку терял, оставляя себе отходную надежду, что еще не все потеряно. И не подходил, и не говорил, и злился, и накалялся от всех разговоров, и терял ее, терял, терял... И вот на вечере убедился, что окончательно потерял.

И я решил, что уйду домой назло всем и назло себе. Я вошел в зал, по стенке подошел к сцене, на которой играл джаз, и оттуда стал пробираться к выходу, лавируя между танцующими и поминутно извиняясь. Всем своим видом я давал понять, что мне неинтересно и что я ухожу. Я хотел, чтобы на меня обращали внимание, спрашивали, почему я вдруг решил уйти, но этого не произошло, и я вскоре оказался на лестничной клетке. Я медлил и не уходил. Не хотелось уходить незамеченным. Хотелось, чтобы меня уговаривали остаться, хотелось отказываться, короче, хотелось придать моему уходу трагическую окраску... Но, видимо, никому до меня не было дела...

Потом я услышал, как кто-то спускается по лестнице со второго этажа. Я поднял голову и увидел Павлина и Кухарева.

– Ты чего это здесь стоишь? – сказал Павлин.

Вот так всегда. Меньше всего я хотел быть замеченным ими и все-таки попался.

– Ничего, – ответил я, – просто собираюсь уходить. Надоело.

– Это верно. – Павлин и Кухарев спустились ко мне. – Скукота... Но ты подожди. Сейчас развеселимся... Скажем Кузнечику, а, Ухарь?

– Давай, – безразлично сказал Кухарев. – Только чтоб не трепался...

– Нет! Кузнечик не трепливый... Пошли наверх, а? У нас там кое-что есть.

Павлин обнял меня за плечи, и я почувствовал, что от него попахивает вином.

И вдруг мной овладело какое-то отчаянное чувство. Это была смесь злости, бессилия и желания делать все наоборот.

– Пошли! – крикнул я. – Только быстрее...

Мы прошли по четвертому этажу и оказались в каком-то классе.

– Свет не зажигай, – тихо сказал Кухарев, – чтоб шухера не было.

Павлин нырнул под последнюю парту и вытащил оттуда две бутылки.

– «Три семерки» и пиво, – сказал он. – Было две, но одну мы уже прикончили...

Одну бутылку Павлин открыл, протолкнув пробку гвоздем, а пиво Кухарев открыл о подоконник.

Павлин протянул мне портвейн:

– Глотай, Кузнечик...

Я стал сосать из горлышка и высосал примерно треть бутылки.

– Запей пивком, – протянул мне Кухарев пиво.

После сладкого портвейна было очень противно глотать горькое пиво, но я все же сделал несколько глотков.

– Молодчик! – сказал Павлин.

Потом они допили остальное.

Минут через пять мне стукнуло в голову.

– А ты с ней вроде тоже ходил? – спросил Павлин, и я сразу понял, с кем.

– Да, самую малость, – сказал я и почувствовал, что в этот момент совершаю предательство по отношению к ней. Но тут же решил, что она больше виновата, и обозлился на нее с новой силой.

– Ну и как?

– Да никак. Охота была связываться...

– А зря... Верно, Ухарь?

– Ага, – крякнул Кухарев. – Это она с виду интеллигентная...

И тут Павлин начал рассказывать что-то совершенно невероятное. При этом он причмокивал, изображал и ругался... Я чувствовал, что краснею, но уже не мог понять отчего: то ли от рассказов Павлина, то ли от поддакиваний Кухарева, то ли от вина. Кровь била мне в виски... Голова время от времени кружилась. Что-то дикое, вывернутое наизнанку, неправдоподобное нес Павлин, но детали, которыми он оперировал, были настолько конкретными и описывал он их так подробно, что нет-нет, а возникали сомнения: а вдруг?.. Вдруг действительно все, что он говорит, – правда? Хотя бы и в сотой доле?..

– А у меня все по-другому, – сказал Кухарев.

Теперь настала его очередь.

Они по очереди вскрывали ее, как банку с консервами, переворачивали вверх дном, жрали, выплевывали, размазывали по полу, разбрызгивали по стенам, растаптывали ногами, играли ею в футбол, перепасовывая друг другу. А я был зрителем этой отвратительной игры, даже не зрителем, а участником, запасным игроком... И постепенно они добились своего: Сухарик стала казаться мне искаженной, разбросанной, перемазанной какой-то дрянью. Мне захотелось стать по отношению к ней Павлином и Кухаревым, оскорбить ее, унизить, размазать, как они, растоптать, разбрызгать, принять участие в этой поганой игре. Пусть она знает, пусть все знают, что я не какой-нибудь чистенький мальчик, что я не только для разговоров, кино, театров и всяких высоких материй! Вино, пиво, Павлин и Кухарев сделали свое дело. Больше я не буду запасным!.. Я и сам могу выйти на поле...

– Эка невидаль! – сказал я и плюнул на пол. – Да я в любой момент могу!.. Хоть сегодня!.. Увидите!..

Я сделал первый удар...

Мы спустились в зал. Я заметил Сухарика и пошел прямо к ней, прямо через танцующих. Все они стали для меня какими-то чужими, далекими и маленькими... Я, видимо, был возбужденным, потным и красным. Нос увидел меня.

– Что это с тобой? – спросил он. – Ты вроде поддал?

– Чепуха, Нос! Танцуй! А я решил спикировать!..

Нос остался где-то сзади, и я оказался перед Сухариком.

– Позвольте? – сказал я ожесточенно-вежливо.

– Благодарю вас, – сказала она. – Только почему это ты вдруг решился подойти ко мне?

Мы начали танцевать. Я делал это сосредоточенно, остервенело и зло смотрел на нее.

– А что, другим можно, а мне нельзя? – процедил я.

Она засмеялась и сказала, что я дурак.

– Конечно, дурак! – сказал я. – Я всегда переоцениваю!..

– Ну, и сколько же я теперь стою? – опять засмеялась она.

– У Павлина спроси!

– Еще у кого?

– У Кухарева!

– А ты сам у них спроси...

– Чего спрашивать-то? Все известно!..

– Болтаешь чего-то...

– Все болтают!

– А чего ж ты ко мне подошел, раз все болтают?

– Выяснить надо.

– Тебе ж все известно.

– Значит, не все!..

Я начал терять уверенность. Я видел ее прямо перед собой. Она снова была прежним Сухариком, как вот в тот первый раз, осенью. И недавние разговоры на четвертом этаже опять показались мне неправдоподобными и чудовищными...

– Ну, говори, – сказала она.

– Не здесь... Пошли погуляем?

– Пошли...

Мы стали проталкиваться к дверям. Она впереди, я сзади.

Павлин и Кухарев посторонились. Я торжествующе взглянул на них.

– Ни пуха ни пера! – громко сказал Павлин и подмигнул мне.

– Слыхала? – сказал я, когда мы вышли из школы.

– Я и не такое слыхала, – сказала она.

– Где это ты не такое слыхала?

– В Риге.

– А что у тебя было в Риге?

– Ничего не было... Ничего.

– И никого?

– Раз ничего, значит, и никого... Ну почему так?

– Как?

– Если ведешь себя свободно, так, как хочется, значит, уже все можно и все доступно? Если я пошла на хоккей, значит, уже чем-то обязана?

– Чепуха!

– Выходит, что не чепуха...

Прямо за нашей школой начинался парк, который упирался в небольшое кладбище. И мы пошли по направлению к кладбищу. Было тепло. А может быть, было тепло оттого, что я пил пиво и вино.

– Так что же тебе надо выяснить?

– Не знаю...

Я действительно сам не знал, что я хочу выяснить. С ней рядом я растерял всю свою воинственность. Я хотел наговорить ей кучу всякой дряни, хотел унизить ее... Хотел и расхотел... Мне вдруг стало спокойно и хорошо. Мне захотелось, чтобы этот вечер никогда не кончался, чтоб можно было идти и идти бесконечно. И в то же время я знал, что наступит понедельник и снова будут и Павлин, и Кухарев. И снова начнутся разговоры, и снова я буду сомневаться и злиться... И я поэтому шел и молчал, как будто ждал от нее каких-то успокоительных гарантий. Каких гарантий, каких?.. А если Павлин прав?.. Мне стало нехорошо от этой вновь возникшей мысли... Значит, я непробиваемый дурак, посмешище?.. Душеприказчик?.. У меня внезапно закружилась голова. Зачем я пил? Много ли мне надо?

– Ты знаешь, – сказала она, – наверное, ты такой же, как все... Только ведешь себя более сдержанно...

– Почему ты так решила?

– Ты тоже, когда узнал, что я была на хоккее, повел себя так, как будто я тебе чем-то обязана...

– Ты мне ничем не обязана! – разозлился я.

– Тогда почему ты злишься?

– Я скажу тебе, почему! Скажу! Только сначала ты мне ответишь, почему ты сегодня ушла со мной с вечера? – почти закричал я.

– Захотела и ушла, – улыбнулась она. – Я люблю с тобой гулять...

– А с Павлином и Кухаревым любишь все остальное, да?

– Это они тебе сказали?

– Это все говорят!! Понятно?

– Такой же, как они! – выкрикнула она и вдруг начала хохотать. – Такой же!.. Такой же!..

Она присела на корточки и, глядя на меня снизу, хохотала и все повторяла, что я такой же...

И я вдруг бросился на нее и свалил на землю. Мы оказались рядом. Я прижал ее к земле и стал тыкаться в ее лицо, как слепой котенок, стараясь найти ее губы... Она рванулась в сторону и ударила меня ладонью по лицу. Я тут же выпустил ее и сел на землю. Она не раскричалась, не стала ругаться. Она стояла передо мной, сидящим на земле, и смотрела на меня своими прекрасными, округлившимися вдруг глазами. А потом она сказала, часто-часто дыша:

– Иди! Поделись впечатлениями с такими же, как ты... Дурак!

И она ушла.

Я поднялся, сделал несколько шагов и опустился на могилу.

«Что же это? – думал я. – Что же это со мной? Для чего?.. Для чего?.. Теперь все... Все! Все!».

Это удушливое короткое слово дошло до меня вдвойне, втройне, потому что я вдруг совершенно отчетливо понял, что Павлин и Кухарев врали! Да, врали! Им больше ничего не оставалось делать! А я, полный идиот, верил! И вот результат... Я обмазался с головы до ног! Обмазался! Обмазался!.. Я не знал, что теперь делать. Куда идти, зачем идти?.. Я вдруг покрылся холодным потом, ослабел, и меня начало тошнить...

Утром в понедельник я пошел в школу минут на двадцать раньше. Я не знал, как я посмотрю в глаза Сухарику. Вся эта нелепая история висела на моей шее тяжелым камнем, давила на мозги и делала меня каким-то плюгавеньким гаденышем. Спокойно все объяснить? Но что? Я уже пытался что-то объяснить в субботу. И еще. После подпольной «пьянки» и выслушивания очаровательных монологов Павлина и Кухарева я стал невольным их союзником. А мне этот союз нужен был как собаке пятая нога...

Они ждали на углу школы и заметили меня еще издали. Пройти с независимым видом? Игнорировать? Нет. Теперь это невозможно – поздно. А как развязаться?.. И я с мрачным видом подошел к ним.

– Ну? Как культпоход? – спросил Павлин.

– Так, как и должно быть, – сказал я удобную для себя фразу, которая в одном значении должна была разозлить моих собутыльников, в том же значении не роняла в их глазах моего мужского достоинства и в противоположном значении оставляла меня формально чистеньким: действительно, субботняя история так и должна была закончиться, и было бы странным, если бы она закончилась иначе.

– Молодчик! – сказал Кухарев и добавил кое-что еще в адрес Сухарика.

«Давайте, милые! – думал я. – Валяйте! Плюйте в мою душу! Я сам сделал из нее помойное ведро!».

И в этот момент из-за угла показалась Сухарик. Она прошла мимо нас так, как будто мы здесь и не стояли. И напрасно я, как баран, уставился на табачный ларек, пытаясь показать, что я оказался в этой компании случайно.

– Поздоровайся с Кузнечиком! – крикнул ей вслед Кухарев.

– Сорока-белобока! Кашку варила, детей кормила!..

Павлин знал эту считалочку и сказал ее с продолжением, загибая пальцы и громко.

И тут же все решилось само собой. Я бросил портфель на землю, размахнулся и ударил Павлина кулаком в лицо.

– Ах, сука! – закричал Кухарев и врезал мне сбоку по скуле.

Я повернулся, хотел врезать ему, но промахнулся, и Павлин сзади припечатал мне по носу. Мне показалось, что нос у меня мгновенно разбух до невероятности и наполнился чем-то так, что стало трудно дышать. Я инстинктивно схватился за лицо руками и получил новый удар, от которого потерял равновесие и упал. И меня начали бить, вкладывая в каждый удар всю накопившуюся злость к Сухарику и ко мне. И в отношении меня они были по-своему правы.

– Ниже пояса не бей! – взвизгнул Павлин. – А то он прыгать не сможет!..

Но мне хватило и выше пояса.

Как хорошо, что в эту минуту никого не было рядом. Они недолго меня били. И пошли в школу. Они знали, что с моей стороны апелляции не будет...

Я поднялся, отсморкался и, прикрывая лицо от встречных прохожих, пошел домой.

Я шел и ни о чем не думал. Ни о том, что я не пошел в школу. Ни о том, что я скажу матери. Я даже не чувствовал боли. Мне было так легко. Я был чист! Не столько перед собой, сколько перед ней! Меня даже не волновало, видела она это побоище или не видела. Мне важно было только одно: что теперь я могу смотреть на нее чистыми, зажившими от фингалов глазами. А это – грандиозное ощущение!..

Меня вызывают. Я должен прыгнуть в последний раз. Я трогаю свой фингал и разбегаюсь...

Грохаюсь в яму, стремительно выскакиваю из нее, смотрю на планку и понимаю, что взял...

– Не успел! Ах, черт, не успел! – кричит Нос, показывая на фотоаппарат.

– Первое место! Первое место! – подбегает ко мне физрук и, сграбастав, целует меня в лоб.

Судья топчется возле стойки, чего-то там вымеряет, проверяет...

А я вижу только одно: Сухарик поднимается со скамейки... Неужели она подойдет ко мне?..

Кстати, это уже не имеет значения, так как я сказал в самом начале, что наши отношения с Сухариком ни во что не превратились.

Просто в девятом классе нравилась мне одна девочка.

МИТТЕЛЬШПИЛЬ.

И вот в то лето 1951 года судьба коварно предоставила мне выбор очередного важного хода.

Серебряная медаль давала право поступления в высшие учебные заведения без вступительных экзаменов. Медалисты проходили только собеседование. В те годы медицинские институты не пользовались особой популярностью у мужчин, каковыми мы тогда уже себя считали. Медицина была уделом в основном девушек. А вот стать студентом МГУ, МГИМО, Московского инженерно-физического института и некоторых других было предметом мечтаний. Но принимали в эти престижные вузы далеко не всех. И не только по уровню образования и способностей, но и по анкетным данным. Еще продолжалась начатая во второй половине 1940-х борьба с так называемым космополитизмом. И не секрет, что под понятие «космополит» подпадали лица в основном еврейской национальности. Но срабатывал не только пресловутый «пятый пункт» заполняемых анкет. Влияли и другие анкетные данные: были ли в семье репрессированные и родственники, проживавшие во время войны на оккупированной территории, и т.п.

Я, конечно, слышал об этом, но, честно говоря, как настоящий комсомолец, не верил. И тут мой «однопартник» Сережа Федоров мне говорит: «У тебя же медаль! На хрена тебе мединститут? Пойдем в геолого-разведывательный». И уговорил. Но бродить всю жизнь по горам с рюкзаком за плечами и с кайлом в руках мне не хотелось, и я решил подать документы на недавно открывшийся геофизический факультет. Это был модный тогда факультет, студенты которого со второго курса засекречивались. У меня приняли документы, но сказали, что перед собеседованием надо пройти еще и особую мандатную комиссию.

В назначенный день я явился на мандатную комиссию. В комнате за столом сидело человек двенадцать. Все – довольно сурового вида. Как потом мне сказали, половина из них была сотрудниками КГБ (факультет-то засекречивался). Они просмотрели мои документы, и один из них обратился ко мне со словами, которые я никогда не забуду: «Вот вы пишете в анкете, что у вас не было родственников на оккупированной территории. Но ведь ваша бабушка похоронена в Киеве?» – «Да, – говорю, но она умерла в 1946 году, когда уже не было войны. И в Киев мои родственники вернулись из эвакуации, и похоронена моя бабушка на бывшей оккупированной территории». И тот же человек мне строго говорит: «Бывшая или не бывшая, но оккупированная!.. Ну да ладно. Дело в том, что мы принимаем в первую очередь демобилизованных участников Великой Отечественной войны, во вторую очередь – выпускников техникумов, в третью очередь – золотых медалистов, и только в четвертую очередь – серебряных. Так что шансы ваши сомнительны. Не хотите переписать заявление на факультет техники разведки? У вас есть три дня на размышление. Через три дня приходите на вторую мандатную комиссию».

Через три дня едва я открыл дверь в комнату, где заседала комиссия, председатель меня сразу оглоушил: «Вы переписали заявление?» Я говорю: «Я еще не решил». И получаю приговор: «Видимо, товарищ не хочет учиться в нашем институте. Заберите ваши документы». Я, конечно, расстроился, но вида не подал и говорю: «А можно я заберу документы вместе с папкой, в которой они сколоты?» – «Пожалуйста, – говорит он. – Желаем успеха».

Мне показалось, что я их перехитрил. Дело в том, что документы были продырявлены дыроколом, и если бы я принес их в другой институт в продырявленном виде, то там могли бы подумать, что из какого-то вуза меня уже отфутболили. А если документы в папке, то вроде бы я их сам скрепил. Такая вот наивная хитрость.

Но так или иначе было уже 31 июля – последний день приема документов, и я еле успел на Большую Пироговскую улицу в приемную комиссию Первого Московского ордена Ленина медицинского института им. И.М. Сеченова.

В медицинских вузах на анкеты обращали не столь пристальное внимание. Война выбила огромное количество молодых людей, и мужской пол при приеме имел предпочтение. Плюс ко всему у меня был первый разряд по шахматам, первый разряд по стрельбе. А спорт тогда был в большом почете...

Короче говоря, 10 августа 1951 года я нашел свою фамилию в списках принятых в Первый мед. И именно это счастливое стечение обстоятельств предопределило мою дальнейшую судьбу. Партия жизни, как я уже ранее сказал, плавно стала переходить из дебюта в миттельшпиль...

И, если рассматривать всю мою дальнейшую жизнь как удачно сложившуюся, то я, безусловно, благодарю судьбу за то, что оказался студентом Первого меда. Ныне это Московская государственная медицинская академия им. И.М. Сеченова.

Снова хочу подчеркнуть, что в те годы молодые люди стремились поступать в так называемые престижные вузы. Но далеко не всех туда принимали – первостепенную роль играли, как я уже упоминал, безупречные анкетные данные. И объективно одаренные в широком смысле слова «неудачники» вынуждены были стучаться в институты «второго плана». Среди них выделялись своей открытостью медицинские вузы, и прежде всего – Первый мед. В результате процент талантливых людей в нем был достаточно высок. Выпуски тех лет дали нашей медицине блистательных врачей, преподавателей и ученых.

Всех перечислить нет никакой возможности. Назову, например, Александра Николаевича Коновалова, учившегося со мной на одном факультете, впоследствии известного нейрохирурга, академика, директора Института им. Бурденко. А как не вспомнить великого хирурга Валерия Ивановича Шумакова, окончившего институт на год раньше меня. Он был превосходным бегуном на дистанции 400 метров. Некоторые наши спортсмены через несколько лет добились высоких результатов на международных соревнованиях. Но удивительно одаренная компания подобралась в плане творчества. Наши «капустники» и театральные постановки пользовались успехом и известностью не только в пределах студенческой Москвы, но и далеко за ее пределами. На наши спектакли и постановки приходили и знаменитые актеры, и молодые дарования: Володя Высоцкий, Марк Розовский, Марк Захаров, Александр Ширвиндт, Михаил Козаков. Известный кукловод Марта Цифринович создала всеми любимый образ Венеры Пустомельской, использовав монолог «Лекция о любви», написанный нашей студенткой Риммой Объедковой.

Ñîëèñòîì â õîðå «ìàëü÷èêîâ» áûë ÿ. È îáúÿâëÿëè ìåíÿ – Àðêàøåíüêà Ïóïîê.

А в 1957 году на Всемирном фестивале молодежи и студентов в Москве наш ВТЭК (Врачебный театрально-эстрадный коллектив) был удостоен серебряной медали вместе с ленинградским ансамблем «Дружба», в котором дебютировала Эдита Пьеха.

Из нашего коллектива вышел любимый дуэт «Радионяня» – Александр Лившиц и Александр Левенбук. Из нашего коллектива вышел Альберт Аксельрод, который вместе с Ильей Рутбергом и Марком Розовским организовали неудобный партийным властям студенческий театр «Наш дом».

Уместно напомнить, что именно Альберт Аксельрод – один из тех, кто придумал и осуществил телевизионную передачу, ставшую потом всесоюзно известной. Я имею в виду КВН.

Из нашего института вышел выдающийся писатель и драматург, мой многолетний друг и соавтор Григорий Горин. Кстати, наш знаменитый современник Василий Аксенов по образованию тоже медик. Он, правда, окончил Первый Ленинградский медицинский институт...

Нас обучали выдающиеся преподаватели и методисты. По сей день, если у меня возникают проблемы со здоровьем, я предпочитаю обращаться за помощью к выпускникам нашего института.

В конце 1952 – начале 1953 года разгорелось знаменитое своей позорностью «дело врачей». Оно, как мне представляется, стало продолжением начавшейся борьбы с космополитизмом. Многие известные врачи были названы «убийцами в белых халатах» и арестованы. Кое-кого и расстреляли. Я помню, как один за другим стали исчезать наши преподаватели, заведующие кафедрами, лекторы. Среди них был и великий Владимир Никитич Виноградов...

Никогда не забуду последнюю лекцию заведующего кафедрой биологии. Лекция закончилась, и он сказал (почти цитирую): «Дорогие товарищи! Это моя последняя лекция, потому что кое-кому неугодно мое дальнейшее пребывание на кафедре. Я уволен. Мое будущее не известно. Видимо, я буду арестован. Прощайте». И он покинул аудиторию под аплодисменты...

Партийная и комсомольская организации проводили митинги, на которых выступали наиболее преданные партии врачи и студенты и требовали смертной казни в отношении своих вчерашних педагогов. Справедливости ради скажу, что таких активистов были единицы...

«Дело врачей» свернули после смерти Сталина, и «убийц в белых халатах» стали выпускать на волю. Владимир Никитич Виноградов прямо с Лубянки приехал в институт и приступил к своим обязанностям заведующего кафедрой терапии. В тот день в одной из палат занятия с нашей группой проводил доцент Л., который еще недавно клеймил как врага народа своего заведующего кафедрой. И вдруг в палату вошел Владимир Никитич Виноградов. Оглядел палату, прошелся взглядом по присутствующим больным и студентам, потом втянул носом воздух и сказал: «Какой-то затхлый воздух в палате... Надо открыть форточку». Кто-то из нас бросился к окну, но Владимир Никитич остановил его: «Не надо. Это не входит в функцию студентов. Доцент Л., откройте, пожалуйста, форточку и проветрите помещение». Доцент Л. все понял, вскарабкался на подоконник и открыл форточку... Это было единственной «местью» профессора своему подчиненному. Доцент Л. оставался в своей должности еще немало лет...

Еще раз поблагодарю судьбу за то, что оказался в медицинском институте. Я поступал в него сознательно. Хотел заниматься высшей нервной деятельностью, но, по-моему, на третьем курсе, когда мы начали изучать патологическую анатомию, увлекся другой проблемой. Меня заинтересовал вопрос: почему злокачественная опухоль крайне редко возникает в селезенке? Почему метастазы, допустим, раковой опухоли поражают любые органы, а селезенку практически не трогают? Я стал посещать кружок патологической анатомии, я стал накапливать препараты селезенки больных, умерших от рака. Я полагал, может быть, наивно, что в селезенке есть какие-то вещества, которые противостоят злокачественным опухолям. Мне казалось, что если открыть эти вещества, то можно попытаться решить одну из главных проблем человечества – проблему злокачественных опухолей. Я уже стал подумывать о диссертации и об аспирантуре при кафедре патологической анатомии, но... Мое увлечение «капустниками», хоровым пением, джазом, игрой на трубе, сочинительством монологов, сценок, песенок было всепоглощающим. Ко мне уже стали обращаться профессиональные артисты эстрады и театров с просьбами помочь им в создании репертуара. Два молодых талантливых красавца – Александр Ширвиндт и Михаил Козаков – обратились ко мне с просьбой сделать для них номер, чтобы они с этим номером могли выступать в эстрадных концертах, иметь успех и, разумеется, деньги. Идея их заключалась в том, что они, облачившись в мушкетерское одеяние (оба прекрасно фехтовали), должны были проводить поединок на шпагах. Но не просто поединок. Каждый укол должен был сопровождаться убийственно-смешной репризой. Так вот, в мою задачу входило написание пары десятков этих убийственно-смешных реприз... Задумка в силу разных причин не была осуществлена. До сих пор, когда мы встречаемся, Ширвиндт всякий раз говорит: «Представляешь, если бы все тогда получилось и на эстраде появились два красавца со шпагами, обменивающихся ударными репризами. Нас бы полюбил зритель, и мы стали бы рабами своих образов. Даже страшно подумать, что с этим номером сегодня выступали бы два старых му...ка».

 íàøåé ãðóïïå ÿ áûë îäèí èç òð¸õ ïðåäñòàâèòåëåé ìóæñêîãî ïîëà.

Ãîâîðèëè, ÷òî ÿ ïîõîæ íà Ì. Ìàñòðîÿíè.

Во всяком случае, та неосуществленная «гениальная» идея сыграла свою роль в том, что сегодня наша страна гордится двумя блестящими и неповторимыми актерами и режиссерами в лице Александра Ширвиндта и Михаила Козакова.

Так или иначе, но я в середине 50-х годов прошлого столетия уже подозревал, что вектор моей жизни направлен не в медицину, а в творчество.

Я еще не понимал, в какое именно творчество, но – в творчество.

Был еще один, как говорят шахматисты, побочный вариант, который мог повлиять на мою дальнейшую жизнь. Дело в том, что после четвертого курса в институт приехала отборочная комиссия из Военно-медицинской академии. Комиссия отбирала кандидатов в военные врачи. Тех, кто проходил отбор, переводили в Военно-медицинскую академию, им присваивали воинские звания, и они становились военными врачами. Среди студентов было много желающих стать военными.

Заболел вдруг этой идеей и я. Уж больно мне захотелось ходить в военной форме. И я среди прочих тоже подал заявление.

И вполне вероятно, что я, уехав из Москвы, стал бы военным врачом, дослужился до звания полковника, а может быть, и до генерала... Заведовал бы военным госпиталем...

Но... Мой друг, мой сокурсник, отвечавший в профкоме института за культуру, узнав о моем решении, сказал мне: «Что ты делаешь, идиот? Ты хочешь бросить наш институт, наши «капустники», наш хор?» – «Хочу быть военным врачом», – сказал я. Он заявил, что сделает все возможное, чтобы меня в академию не приняли. А я в ответ заявил, что если он это сделает, то станет моим врагом на всю жизнь. Он усмехнулся: «Посмотрим, кем я тебе буду – врагом или другом, но я это сделаю».

И он пришел в отборочную комиссию и наклепал на меня, мол, я такой, я сякой, морально неустойчивый и тому подобное... И меня «вычистили»...

Через год я поблагодарил его за «стукачество», и он остается моим другом по сегодняшний день.

Выражаясь псевдолитературно, шли годы. Учеба подходила к концу, за спиной были два лета военной лагерной подготовки, студенческая практика в сельской больнице недалеко от Тулы, безответная любовь... А меня вдруг увлекла хирургия – истинно мужская профессия в ореоле романтики. Под руководством опытных преподавателей я произвел два аборта, ассистировал в операции по удалению щитовидной железы. Мне даже доверили произвести ампутацию нижних конечностей мужчины, попавшего под поезд... Все это нашло впоследствии не зеркальное, но определенное отражение в моей новелле «С восьми до восьми», опубликованной в журнале «Юность».

С ВОСЬМИ ДО ВОСЬМИ.

В общем, когда я взглянул на часы, уже было двадцать минут восьмого. А на дежурство мне надо было к семи. Так что все равно я опоздал...

А какая разница – опоздать в предпоследний день практики на двадцать минут или на час? Все равно зачтут. А тут еще наши завели проигрыватель, который мы взяли на практику из Москвы... И, как назло, была суббота... И тащиться через всю рощу в больницу в субботу, в предпоследний день практики, не очень-то хотелось... И пластинку поставили мою любимую, правда, треснутую, потому что кто-то из нас однажды сел на нее... А главное – Валечка, сестра из терапевтического отделения, пришла в тот день к нам в гости и довольно мило на меня поглядела.

Ну, а я – на нее.

Мы с ней и раньше переглядывались, а сегодня все было как-то по-особенному. То ли потому, что послезавтра мы уезжали, то ли еще почему-нибудь.

Короче, какая-то невидимая ниточка протянулась от меня к ней, и казалось, что между нами должно именно сегодня что-то произойти.

Наши сдвинули кровати к окну, и начались танцы.

Выпить захотелось невероятно, но я знал, что рано или поздно пойду на дежурство, и не взял в рот ни капли.

Это было совсем плохо, потому что, даже когда я выпивал, у меня храбрости в общении с девчонками не прибавлялось, а уж в трезвом виде всей моей смелости хватало максимум на беседу о Римском-Корсакове или о Вагнере... Я тогда жутко застенчивый был. Врал. Вот тебе и медики-циники, медициники!

Я с Валечкой протанцевал подряд три танца. Два танца молчал. Она тоже молчала. Но пару раз переглянулись все-таки. А во время третьего танца плюнул на все, собрался с духом и спросил, любит ли она Вагнера... Ну что я еще мог спросить?! Валечка кивнула, и я подумал, что теперь все в порядке.

А тут она еще попросила, чтоб я вообще не ходил ни на какое дежурство.

Я бы и рад, конечно, не ходить, но, с одной стороны, боялся, что не поставят зачет, а с другой стороны, все-таки последнее дежурство. Может, хоть какой-нибудь аппендицитик привезут...

Надо же! Четыре недели был на хирургическом цикле, и за все это время мне самостоятельно разрешили только один раз удалить какую-то дурацкую иголку. Остальное время вязал узлы, снимал швы и делал лимонные корочки! Это я-то, член хирургического кружка, человек, который решил всю жизнь посвятить хирургии! И когда мне наконец сказали, что следующую операцию сделаю я сам, то, по невероятному невезению, – как мое дежурство, так ни одного случая!

Поэтому я сказал Валечке, что не пойти на дежурство я не могу, но если ничего не случится, то к двенадцати я вернусь, и мы с ней немного погуляем в роще, если, конечно, она меня подождет. Она сказала, что до двенадцати подождет, но не позже.

По дороге в больницу я почти бежал. Бежал по той самой роще, которая для местных жителей была чем-то вроде парка культуры и отдыха. По субботам и воскресеньям вся молодежь надевала свои лучшие наряды и гуляла в роще. Здесь и ухаживали, и любили, и, случалось, дрались... Так что, если поступал в субботу или воскресенье в больницу какой-нибудь парень с пробитой головой, можно было точно сказать: из рощи. Здесь же, в роще, и стадион был. В общем, не роща, а самый настоящий культурный центр.

Так вот, бежал я по этой роще, порой даже вприпрыжку. Бежал и ивовым прутиком сшибал по дороге листья и желуди с деревьев. Особенно мне нравилось попадать по листу самым кончиком прута так, чтобы рассечь лист по всей длине.

Прыгал я так по роще, посвистывал своим прутиком и думал, как ночью останусь с Валечкой один на один.

И будем мы идти с ней по этой тропинке. А потом окажемся совсем в лесу. Но как мы окажемся совсем в лесу, я даже не представлял...

Мы сядем с ней на траву. Ей станет прохладно, и я накину на ее плечи свою куртку. Мы будем говорить о чем-нибудь. Потом я ее поцелую... Но как я перейду от разговоров к поцелую, я понятия не имел... Потом, может быть, поздно ночью, я возвращусь к нашим и тихо пройду к своей раскладушке. И на вопрос проснувшегося Сани: «Ну как?» – я отвечу лениво, по-мужски: «Все в порядке». И так же лениво, по-мужски начну раздеваться.

В этот момент я увидел Гузову, мою бывшую больную, которая выписалась две недели назад. Гузовой было пятьдесят четыре года. Это была очень смешная женщина. Глядя на нее, я всегда вспоминал известный врачебный анекдот, когда врач спрашивает мужика: «Как на двор ходите?» А мужик отвечает: «В сапогах».

– Ну, как самочувствие, Гузова?

Она как будто ждала этого вопроса.

– Да что уж там, доктор, – заголосила она, точно я был на обходе, – вот тут, справа, все время колония ощущаю. Вот колет и колет, а потом как вдарит, так, что сердце останавливается. А вчера утром проснулась и ощущаю, что харковище меня душит. Ну, душит и душит... Просто сил нет. И вот, не совру, доктор, после этого цельный час с души рвалась одной горечью... Когда у вас лежала-то, лучше ощущала...

Я понял, что разговор становится бесконечным, и сказал, что тороплюсь в больницу.

– А-а... Ну, тогда конечно, – вздохнула Гузова. – И на том спасибо. Душевный вы человек, Сергей Михайлович. Больные вас ох как любят. Спасибо, Сергей Михайлович...

После встречи с Гузовой я почувствовал себя совсем уверенно.

«Сергей Михайлович, – думал я, – доктор Сергей Михайлович... А может, я действительно сегодня стану Сергеем Михайловичем...» И я пошел быстрым, но солидным врачебным шагом, в кедах, в сатиновых черных шароварах и белой майке. Ну, потому что жарко было, а халат все равно давали больничный...

Во дворе, как обычно, гуляли перед сном больные. Больше терапевтические. Ну, и те из хирургии, которые могли двигаться.

Они выглядели очень смешными. Все в застиранных, когда-то фланелевых халатах. Все в стоптанных больничных шлепанцах. Женщины в простых коричневых полуспущенных чулках. А у мужчин из-под халатов виднелись белые кальсоны, заправленные в простые коричневые носки...

Мне не удалось проскочить через двор незаметно, и несколько мужчин обступили меня... Они все хорошо ко мне относились, но как-то несерьезно. Понимали, наверное, что я еще мальчик. Называли Сережей и ценили меня, казалось, только за умение рассказывать анекдоты.

Вот и на этот раз они потребовали от меня новый анекдот. Пришлось рассказать. И пока они покатывались, я сбежал.

Еще в приемном отделении мне сказали, что привезли прободную язву.

Я мгновенно нацепил на лицо маску, вбежал в операционную и увидел, что опоздал. Больной уже был под наркозом, а Иван Андреевич делал разрез. Ему ассистировали операционная сестра и студентка из нашей группы с нелепой фамилией Лошадь. Она тоже сегодня дежурила и торчала в больнице чуть ли не с утра! Не любил я эту Лошадь! Какая-то она была до противного исполнительная и правильная. Вот ведь ни к чему ей эта операция. Ведь хочет быть гинекологом. Но чтоб когда-нибудь уступила свою очередь поассистировать! Нет! Ей лишь бы за крючок подержаться!

Видимо, закон бутерброда, по которому хлеб всегда падает маслом вниз, действовал против меня. Опять почти два часа только смотреть. Да еще злиться, что не ты ассистируешь, а Лошадь!

А ведь не танцевал бы я с Валечкой, не трепался бы с больными, я бы тоже ассистировал.

– Явились, профессор? – спросил, не глядя на меня, Иван Андреевич. – Пеняй на себя... Пришел бы вовремя, участвовал бы в операции... А теперь смотри...

– Да видел я прободную не один раз, – огрызнулся я.

– А коли видел, так нечего без толку в операционной толкаться! Пройдись по палатам, больными поинтересуйся. Астахова проведай... В Москве-то ведь такое не увидишь, – так же не глядя на меня, произнес Иван Андреевич и наложил кохер на маленький сосудик, из которого фонтанчиком брызнула кровь...

Как я ненавидел в эту минуту Лошадь за ее ехидный, злорадный взгляд в мою сторону!

Я направился в хирургические палаты и стал думать об Иване Андреевиче.

Вот если бы встретил его раньше в Москве, решил бы, что это какой-нибудь мужичок-плотничек с хитриночкой, но никак не врач. Говорит быстро, высоко...

Мы все с недоверием к нему отнеслись, когда в первый раз увидели; но после того, как он на моих глазах за девять минут расправился с аппендицитом от разреза до последнего шва, я буквально в рот ему стал смотреть. А уж когда узнал, что при всем при этом у него еще и зрение только на шестьдесят пять процентов, так я вообще решил, что это просто некоронованный Пирогов.

Больные на него молились. А с нашей, эгоистической, точки зрения, он имел только один недостаток: не очень-то разрешал нам Иван Андреевич самостоятельные манипуляции. Все больше велел смотреть больных, щупать, слушать, расспрашивать. Чтоб мы, как он говорил, «понятие имели».

– Если операцию сделать без понятия, – часто повторял он, – то никакого прока в этой операции нет. Вот мой пятилетний Вася из кубиков любое слово сложить может. «Вася! Сложи слово «транс-фор-ма-тор»!» Сложит! А что это за слово такое, «трансформатор», он понятия не имеет. Так вот и вы, прежде чем операцию сделать, должны понятие иметь!

И мы смотрели больных, щупали, слушали, расспрашивали. По нескольку раз одних и тех же...

Думая так об Иване Андреевиче, я вошел в палату, в которой лежал Астахов...

Солнце уже почти исчезло, и последние косые блики его сделали всю палату шафрановой. Стены, простыни, подушки, температурные листы – все было шафрановым... Таким же шафрановым, как Астахов... Только меньше. Потому что у Астахова был старый, видимо, скиррозный рак желудка величиной почти с детскую голову. Он с каждым днем все более сдавливал желчные протоки, и Астахов с каждым днем все более желтел.

Он поздно дает метастазы, этот скиррозный рак. Но дает. И у Астахова метастазы уже были.

Он лежал на спине и неподвижно смотрел желтыми глазами на желтую стену.

– Совсем я пожелтел, – очень тихо и очень задумчиво произнес он.

– Это потому что солнце, Николай Петрович, – сказал я и присел на край его кровати.

Осторожно я сдвинул одеяло к ногам и приподнял белую рубашку. Опухоль была видна на глаз, и пропальпировать ее не представляло никакого труда. Я положил ладонь на желтый живот и ощутил твердое и неподвижное, как пень, образование.

– Ну, вот. Уже почти совсем размягчилось, – сказал я, не глядя на Астахова, – и подвижнее стало...

Так каждый день на обходе говорил Иван Андреевич. Эта ложь поддерживала в человеке тлевший, несмотря ни на что, тлевший где-то глубоко огонек надежды...

Астахов тяжело вздохнул.

– Все грустно и безотрадно, – так же задумчиво произнес он, и по скулам, обтянутым желтой кожей, скатились две крупные слезы.

– Ну, это уж ни к чему, Николай Петрович.

Я с трудом поднялся с кровати.

Астахов промокнул глаза концом рубашки...

Солнечные блики уже исчезли. Стены снова стали белыми, простыни и подушки стали белыми. Один только Астахов остался шафрановым. Он действительно совсем уже пожелтел за последние дни.

Я вышел из палаты и остановился у окна.

Вот странно. Пройдет три-четыре месяца, все останется на своих местах – будет стоять эта кирпичная больница, будут время от времени поступать в отделение новые больные, будем на пятом курсе мы, а Астахова уже не будет. И ничего, абсолютно ничего нельзя сделать. Пройдет каких-нибудь шестьдесят-семьдесят лет... Так же будет стоять эта кирпичная больница, будут шуршать машины по Волоколамскому шоссе мимо моего дома, будет стоять это старое дерево. И небо будет такого же цвета. А меня не будет... Меня точно не будет... Никогда... Меня никогда не будет... Никогда... Никогда...

Я вздрогнул. Я всегда вздрагиваю, когда начинаю вдумываться в это страшное слово «никогда». Я вздрагиваю, и мне хочется закричать, так закричать, чтобы все услышали, чтобы все обступили меня и напомнили мне о самых ближайших жизненных делах. О чем угодно. О том, что мне нужен костюм на зиму, об абонементах на симфонические концерты, о Валечке...

Валечка моментально вытеснила из головы все остальное. Я почувствовал, как учащенно забилось сердце, и стал подталкивать часовую стрелку времени к двенадцати.

За окном по карнизу голубь бегал за голубкой. Он надувал серую грудку и устремлялся за ней. А она безразлично от него уходила. Кончался карниз. Голубка перелетала на другой конец, и все начиналось по новой...

– Сережа! Быстро в приемное отделение! – услышал я с конца коридора и нехотя пошел вниз. Наверное, опять завалился в приемное какой-нибудь пьяный и завел свое толковище. До чего же я не люблю объясняться с пьяными. И ведь напиваются до такой степени, что уже ничего не соображают.

...В приемном возле столика я увидел бледную, растерянную дежурную врачиху, сестру, которая позвала меня сверху, фельдшерицу с перевозки и шофера.

В углу на носилках лежало что-то, покрытое серым больничным одеялом.

На скамейке для больных пьяный парняга тер кулаком красное лицо и ревел:

– Мне отрежьте!.. Отрежьте, ему отдайте!.. Всю жизнь на его работать буду!.. Все оплачу!..

Рядом с пьяным сидела молоденькая женщина, видимо, его жена, сморкалась и тем же платком промокала слезы...

– Вы, что ли, принимать будете? – бесстрастно спросила меня фельдшерица.

– Очевидно, – неуверенно сказал я. – Что привезли?

– Ампутация... травматическая... Закурить не будет?

Я достал сигарету и дал ей прикурить.

Она затянулась:

– Целый час на путях пролежал. Пока этот обалдуй сообщил.

– Все оплачу! – снова заревел пьяный. – Протезы ему куплю!

Молоденькая женщина вскочила со скамейки и затараторила:

– И кто же мог подумать, что это правда, доктор? Он прибежал, глаза вылупил, водкой разит. Человек, кричит, под поезд через меня попал. А кто мог подумать? Может, ему спьяну пригрезилось? Ну, пока разобрались, пока сообщили...

– Все у меня отрежьте! Все! – снова заревел пьяный.

– Слушайте! – обратился я к молоденькой женщине. – Берите своего красавца и идите спать. Все. Вы свое дело сделали.

Я подошел к носилкам, нагнулся и высвободил из-под одеяла бескровную руку.

Пульса не было. Я откинул одеяло до пояса и задрал испачканную в земле рубашку. Где-то глубоко-глубоко в груди я услышал намек на сердцебиение.

Я боялся откинуть одеяло совсем и посмотреть на ноги. Я боялся. Я никогда так близко не видел человека, который попал под поезд. В институтском морге я видел все. Я привык ко всему. Но там были только мертвые. Препараты. А здесь передо мной лежал еще живой человек, которому ноги переехало поездом. И поэтому я боялся взглянуть на все это.

– Подавать на стол? – нерешительно спросила сестра.

– Вызывайте второго хирурга, – сказал я, – а я пойду скажу Ивану Андреевичу.

– Он знает. Велел вам мыться.

В первый момент от этих слов у меня возникло где-то в спине такое же ощущение, какое испытываешь, когда высоко-высоко взлетаешь на качелях.

Потом меня подхватил какой-то бурный, неосознанный поток радости, и я ворвался в операционную.

– Ход операции помнишь? – спросил Иван Андреевич, не глядя на меня, продолжая манипулировать.

– Помню! – закричал я.

– Чего раскричался? Наладишь систему переливания и валяй. Про сократимость кожи не забудь. Перед тем как начать пилить кость, расслабишь жгут, перевяжешь сосуды. Ясно?

– Наркоз общий? – спросил я.

– Какой еще общий? При таком шоке общий? Нафаршируешь местно новокаином и валяй.

Ух, какими завистливыми глазами посмотрела на меня Лошадь, которая всего-навсего держала какие-то крючки! Ух, как я торжествовал!

Я натирал щетками густо намыленные до локтя руки и думал, что вот сегодня, несмотря на этот самый закон, бутерброд для меня все-таки упал маслом вверх. Сегодня я сделаю самостоятельную операцию, и какую!

Я стоял согнувшись над тазами с нашатырем. Нашатырь на редкость приятно щекотал ноздри...

Я думал о том, что вот так всегда бывает у врачей и актеров. Незаметный статист случайно заменяет заболевшего гения и сам тут же становится гением. Незаметный студент случайно заменяет врача, занятого на операции, и вдруг все обнаруживают новую звезду хирургии...

Я перешел ко второму тазу...

Как я завтра буду смотреть на наших! Мальчишки! Практиканты! Да я вчера ампутацию делал!.. А может, даже и не завтра, а сегодня. Может, еще и к Валечке успею! Таких два события в один день! Настоящий день рождения мужчины!

– Хватит плескаться, Сережа, – услышал я справа от себя голос нянечки.

Сестра подала мне сухие тампоны.

– И как это его угораздило? – почему-то весело спросил я.

И пока я вытирался и облачался в операционный наряд, я узнал, со слов нянечки, что пьяный парняга брел по путям по ходу поезда, недалеко от поворота. Пьяный ничего не понял, когда кто-то с ругательствами налетел на него. Он только почувствовал сильнейший удар в подбородок и очухался под насыпью. А когда очухался, полез наверх, чтобы рассчитаться с обидчиком по справедливости. Влез на насыпь – и тут же протрезвел. Помчался в деревню.

А дальше все так, как его жена рассказала.

Когда была налажена система переливания, когда были введены сердечные, когда все было готово, я подмигнул сестре и сказал весело:

– Ну, начнем?

Она ничего не ответила, и я пинцетом отбросил белую простыню, до пояса покрывавшую неподвижное тело...

С поля зрения исчезло все. Глаза выхватили только ноги. Только безжизненные ноги.

Ноги, которые еще час назад, подчиняясь корковым импульсам, помчались навстречу пьяному дебилу, чтобы продлить жизнь этого дебила еще на сорок-пятьдесят лет. Ноги, которые два часа назад, подчиняясь корковым импульсам, куда-то очень спокойно шли. Ноги, которым мало ли куда предстояло идти завтра...

Я видел только эти ноги, которые сейчас еще соединялись с телом их хозяина непонятно почему уцелевшими грязными лоскутиками кожи.

Я вдруг впервые за все время почти материально ощутил, что эти ноги совсем недавно принадлежали живому человеку. Живому. Что передо мной на столе лежит не препарат, не фантом, не труп. Живой человек, на месте которого я сразу представил своего отца, мать, Лошадь, Ивана Андреевича, себя... Я испытывал страшную физическую боль, как будто все это произошло со мной, а не с ним – лежащим на столе незнакомым человеком.

На этом операционном столе я вдруг увидел совсем рядом жизнь и смерть, которые соединялись друг с другом этими непонятно как уцелевшими грязными лоскутиками кожи. Я почувствовал себя вовлеченным в рукопашную схватку между жизнью и смертью. И в этой схватке я мог драться только на стороне человека, который лежал на операционном столе.

Я понял, да, я понял, что любая моя ошибка, любой неосторожный шаг будут расцениваться как предательство и шпионаж в пользу смерти...

И мне вдруг на мгновение стало страшно...

Мне захотелось не принимать участия в этой схватке, а просто наблюдать ее со стороны, бессмысленно держась, подобно Лошади, за крючки, или, еще лучше, не знать о существовании таких схваток...

Почему я не пошел в геолого-разведочный?..

Мне очень захотелось проснуться, именно проснуться. Но я не мог проснуться, потому что я не спал. Я стонал перед операционным столом, на который пикировала смерть. И человек на столе не мог сам от нее защититься...

– Вам плохо, доктор? – будто пронзил меня голос сестры.

Это заставило меня схватить протянутые мне ножницы, и я перерезал грязные лоскутики кожи. Бой начался.

Забулькал в белой эмалированной кружке набираемый мною новокаин.

– Давление? – крикнул я.

– Почти никакого, – ответила сестра.

– Лобелин!.. Строфант!..

Булькал новокаин и со свистом выходил из шприца в размозженные мышцы... Я уже ничего не замечал. Я видел только инструменты и рану.

– Пульс? – крикнул я.

– Появился, – услышал откуда-то издалека.

Порядок! Все будет нормально...

Все будет нормально... Пульс появился... Я действовал очень быстро. Во всяком случае, мне так казалось... Скальпель выскользнул из рук. Я машинально потянулся за ним к полу...

– Куда?! – заорала сестра. Она уже протягивала мне новый.

– Давление? – бросил я.

– По-прежнему...

– Еще лобелин с кофеином!

Как трудно оттягивать мышцы!..

Сестра одной рукой стала тянуть ретрактор.

Я начал пилить. Как дико будет очнуться этому человеку в больничной палате и почувствовать пустоту там, где раньше были ноги... Я пилил... Потом у него возникнут фантомные боли... Вдруг начнут чесаться несуществующие ноги... Я кончил пилить...

– Давление?

– Пятьдесят верхнее, доктор.

– Порядок! Все будет нормально!

Я ослабил жгут. Слабыми струйками появилась кровь... Короткими очередями заговорили зажимы... Ух, как обрадуется моя мать, когда я расскажу ей про эту операцию!.. Я обязательно специально приеду из Москвы и проведаю этого человека...

– Пульс пропал, доктор. Я сделаю еще строфант... – таинственно сказала сестра.

Нет, не может быть! Как это – пропал пульс? Ведь он же появился...

Я не мог себе представить, что появившийся пульс может опять пропасть. Появится. Все будет нормально...

Я не чувствовал жары от верхней лампы, я ничего не чувствовал.

Операционная слилась в какой-то сплошной бело-желтый фон, на котором проглядывались расплывчатые белые фигуры.

– Вроде бы ничего получилась культя, – с удовлетворением отметил я, когда стал стягивать кожу швами. – Подберет протезы и будет ходить... Готов узел. Сначала на костылях, потом с палочкой... Готов узел... Только бы жена не оказалась сволочью. Готов узел. А может, он и не женат... Готов узел... Найдется человек, который выйдет за него замуж... Одна нога готова... – Я взял палочку с йодом. – Давление? – крикнул я.

– Начинай вторую, – услышал я напротив себя. – Я сам за всем прослежу.

По другую сторону стола оказался Иван Андреевич. Он, очевидно, уже закончил свою операцию... Рядом с ним стояла Лошадь и завистливыми глазами ловила каждое мое движение...

И я все повторил с самого начала.

Иван Андреевич следил за пульсом и давлением, и мне стало совсем спокойно.

Я целиком ушел в операцию, и смерть отступила куда-то далеко-далеко... Когда я дошел до швов, я даже мысленно запел. Я был просто счастлив, что сделал первую свою самостоятельную операцию.

Я был так увлечен, так уверен и так спокоен за исход, что, конечно, и не предполагал, что последние стежки, и аккуратные культи, и палочки с йодом, и стерильные повязки уже совсем были не нужны человеку, лежавшему на столе...

– Все, – сказал Иван Андреевич и сдвинул свою шапочку с затылка на брови.

– Как это «все»? – каким-то чужим голосом переспросил я.

– Все, – повторил он. – Все так, как и должно было быть...

Только тут я по-настоящему понял, что означало это «все».

– Адреналин! – прохрипел я. – Большую иглу и адреналин!

Сестра вопросительно взглянула на Ивана Андреевича.

Он кивнул.

Я схватил иглу и всадил ее почти на всю длину туда, где должно находиться сердце. Нет! Он не мог умереть! Не мог умереть человек, которому я сделал операцию! Я выдавил в иглу три шприца адреналина.

– Помогает только иногда, – сказал Иван Андреевич, – но не в этом случае.

Все вокруг стало вдруг приобретать реальные очертания, как на листке фотобумаги, который бросили в проявитель. Белые квадраты кафеля, черные квадраты окон, гладко выбритое лицо бывшего человека, следы земли на левой щеке...

Откуда-то появились страшная слабость и ноющая боль в пояснице.

И только две мысли: «Умер... Не может быть... Умер... Не может быть... Умер... Не может быть...».

– Заполнишь историю болезни, опишешь операцию, проставишь причину смерти, – отчетливо произнес Иван Андреевич.

– А... кто это? – у меня пересохли губы и пропал голос. Я ничего не знал об этом человеке.

– А кто его знает – кто, – совсем просто сказала нянечка. – Документов при нем никаких... Суббота ведь... Небось не на работу шел устраиваться...

Она нагнулась, закрыла простыней таз, в котором лежали ноги, и понесла этот таз из операционной.

Я стоял в каком-то оцепенении и не мог оторвать глаз от того, что лежало на столе.

– А ты чего? Совсем расквасился? – осторожно заговорил Иван Андреевич. – Ты не квасься. Ты молодец... А его-то уже ничего не спасало. Это мне сразу ясно было. Кабы на полчаса раньше. А ты все отлично сделал. Теперь навсегда запомнишь...

– Если бы была хоть малейшая надежда, вызвали бы второго хирурга? – спросил я, глядя на мертвого.

– А ты считай, что он не умер. Ты все сделал правильно. Для тебя он не умер.

– Значит, обманули, – совершенно убито сказал я и вышел из операционной.

Я сидел в дежурке один на табуретке и смотрел в темноту окна.

В принципе не имело никакого значения, обманул меня Иван Андреевич или не обманул. Видимо, он прав. Если бы на полчаса раньше... Я мысленно повторил весь ход операции. Сестра отвозила его в палату... Я сидел всю ночь у его постели... Он поправлялся... Я хлопотал о его протезах... Он был первым человеком, которого я спас... Если бы на полчаса раньше... И я опять думал об одном и том же... И еще я думал о том, что кончилось что-то для меня этой ночью... И что-то новое началось... Но не понимал, что именно кончилось и что началось...

Потом, как в тумане, уселся рядом со мной Иван Андреевич и стал говорить, что вот так именно и становятся взрослыми, что только тогда приходит мужество, когда сам видишь, как жизнь переходит в смерть.

Потом я, не раздеваясь, распластался на койке. А он все говорил, говорил, пока я не отключился.

Все утро мне казалось, что у меня должны появиться седые волосы. Я долго смотрел в зеркало, но не обнаружил, к сожалению, ни одного. Только синяки под глазами.

– Серебро ищешь? – улыбнулся Иван Андреевич.

Я промолчал.

– Будут еще у тебя серебряные ночи.

Шел из больницы по той же тропинке, той же рощей, что и вчера. Шел, и мне действительно стало казаться, что он не умер. И что иду я не после первой, а после обычной очередной операции. Кончики пальцев у меня перепачканы йодом. И это тоже обычно...

А роща принимала свой воскресный вид.

Навстречу попадались знакомые и незнакомые. Многие меня за два месяца уже знали. Кланялись и говорили:

– Здравствуйте, Сергей Михайлович!

И, казалось, они знали, что я провел успешную операцию. И, казалось, оглядывались мне вслед и говорили таинственно тем, кто не знал:

– Это Сергей Михайлович.

И как-то я не очень-то и переживал о вчерашней несостоявшейся встрече с Валечкой. И мне казалось, что была уже такая встреча – только не вчера, а значительно раньше.

И когда я вошел в дом, Саня тут же сказал мне, что Валечка вчера в двенадцать ночи ушла мне навстречу и ему интересно, встретил ли я ее.

Я ничего не ответил и стал лениво, по-мужски стаскивать с себя кеды.

Саня сказал, что, судя по моему виду, я великолепно провел с ней время, и спросил: «Как она?».

Я было хотел ответить, что все в порядке, но вместо этого стянул с себя шаровары, улегся на свою раскладушку и безразлично сказал:

– Да не было ничего.

Как-то расхотелось мне врать. Тем более что Лошадь все равно рассказала бы правду...

* * *

Приближались распределение и выпускные экзамены. И вновь очередная романтическая вспышка едва не привела меня к трудно просчитываемому варианту. Я вбил себе в голову, что должен по окончании института уехать в город Норильск и там начать хирургическую карьеру.

При распределении моя просьба была удовлетворена, и я стал готовиться к жизни за Полярным кругом... Но... Опять это «но».

Москва ждала Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Готовился наш ВТЭК, готовились и наши «конкуренты». В Центральном доме работников искусств, что на Пушечной улице, репетировали прекрасные джазовые музыканты под управлением Юрия Саульского – уже тогда уникального дирижера и композитора. (Спустя годы мы стали с ним близкими друзьями.) В сопровождении оркестра пели молодые, но уже известные в музыкальных кругах исполнители. В первых рядах были Ирина Подошьян и Майя Кристалинская. И вот во время одного из концертов оркестра Юрия Саульского на сцену вышла симпатичная стройная темноволосая девушка, которая сразу поразила меня своей музыкальностью и удивительным голосом. Мне сказали, что она не профессионалка, что только год назад окончила Московский авиационный институт. Это и была Майя Кристалинская. А у меня, должен признаться, активный интерес к девушке возникал прежде всего при условии, что эта девушка музыкальна и обладает чувством юмора. А уж потом – внешность и прочие прелести. А в Майе сочеталось все! И я, как говорит сегодняшняя молодежь, запал на нее...

Судьба познакомила нас 30 апреля 1957 года. В зале Политехнического музея проходил сборный концерт нескольких московских коллективов в плане подготовки к фестивалю. Выступал наш коллектив, пела Майя... После концерта пошел жуткий весенний ливень, и мы с Майей оказались в подъезде музея, где дожидались окончания этого ливня. Мы познакомились, и я пригласил ее отметить майские праздники в ресторане ВТО, который располагался на Пушкинской площади. Там собирался 2 мая весь наш ВТЭК.

И она пришла. Мы играли смешные сценки, валяли дурака, а Майя пела... И я влюбился в нее окончательно. Поздно вечером я проводил ее домой (она жила недалеко от «трех вокзалов»), и мы договорились о следующем свидании – 9 мая. Вечером 9 мая я вновь проводил ее домой и сделал ей предложение стать моей женой. И она согласилась! 1 июня мы подали заявление в загс, и 7 июня, в день моего рождения, в нашей коммуналке на Волоколамском шоссе состоялась свадьба.

Эта свадьба могла стать эпизодом для какого-нибудь фильма Феллини. Действительно, родители жениха и невесты впервые видят друг друга в день свадьбы. Кто они, откуда они? Неизвестно. Что за Майя, что за Аркадий? Непонятно. По паре родственников с той и с другой стороны. Взаимное подозрение. И у ее родителей, и у моих – твердое убеждение, что их «дитя» достойно лучшего выбора. За столом напряженное молчание. И тут встает ее отец – Владимир Григорьевич, по профессии массовик-затейник во Всероссийском обществе слепых, со зрением минус 18, в очках с толстенными линзами, и произносит первый тост. Все, как положено – за здоровье и счастье молодых, за будущих детишек... И, заканчивая тост, он говорит: «Есть у нас Аркадий Райкин, а теперь будет Аркадий Майкин!».

Родня невесты зааплодировала. У родни жениха каламбур не прошел. Владимир Григорьевич пытается пошутить – мимо дела. Напряженное молчание. Чокаются и выпивают молча. И вдруг, чтобы разрядить обстановку, Владимир Григорьевич, как профессиональный массовик-затейник, достает из портфеля кучу каких-то металлических головоломок, в которых надо было что-то сцеплять, что-то расцеплять, и раздает эти головоломки гостям. И представьте себе картину – в гнетущей тишине гости, собравшиеся за свадебным столом, напряженно пытаются разобраться в этих головоломках...

По-моему, это была первая и последняя встреча ее и моих родителей.

Мы с Майей стали снимать комнатку в квартире каких-то ее дальних родственников, возле метро «Аэропорт».

Совместно мы прожили недолго. Довольно быстро нам стало ясно, что женитьба наша – результат искреннего, романтического, но до конца не обдуманного шага. В отношении к жизни обнаружилось у нас много несовпадений. И 15 марта 1958 года (помню, это было накануне Дня выборов в Верховный Совет СССР) мы расстались...

Но благодаря нашей свадьбе я не уехал в Норильск и снова остался в Москве. На этот раз навсегда. Дело в том, что, когда Майя узнала о моем распределении, она сказала, что никуда из Москвы не поедет, что ее карьера певицы только начинается и она не собирается губить ее в далеком Норильске. Более того, она сказала, что и меня никуда не отпустит.

Ее как начинающую звезду знакомят с кем-то в Мосгорздравотделе, она пишет заявление с просьбой перераспределить меня, как ее мужа. Меня перераспределяют и направляют участковым терапевтом в поликлинику, по-моему, № 17 Тимирязевского района города Москвы... И опять я оказался на новом направлении не в результате принятого мною решения. Хорошо это или плохо, не знаю, но в переломные моменты я часто полагаюсь на волю судьбы – что ни делается, то к лучшему... Правда, потом это лучшее расценивается нередко как худшее, но умиротворяющий оптимизм нашептывает тебе: не переживай, могло быть хуже. На эту тему есть изящный анекдот о разнице между оптимистом и пессимистом. Пессимист утверждает мрачно: «Будет еще хуже». А оптимист говорит: «Хуже не будет!».

Передать словами, что представляли собой тогда отдельные жилые кварталы Тимирязевского района, где находилась моя поликлиника, весьма затруднительно. Большое количество непригодных для жилья строений барачного типа, собственные обветшалые домишки за заборами и четырехэтажные дома «школьного» типа, приспособленные под общежития. Теоретическое понятие «детская смертность» приобретало здесь зримые, реальные очертания. Вот тут-то наша гордость – бесплатная участковая система обслуживания населения – стала вызывать у меня определенные подозрения. На прием в кабинете отводилось 2,5 часа (из расчета по полчаса на одного больного). То есть пять больных за время приема. Кто устанавливал эти нормы, не знаю. Но что можно успеть за эти полчаса?! Прибавьте сюда раздевание, одевание, да еще пациентов хлебом не корми – дай возможность высказаться. Почему-то считалось, что чем больше ты нажалуешься на свое здоровье, на жизнь, на семейные неурядицы, на происки империализма, тем скорее получишь долгожданный бюллетень. Но, объективно говоря, бюллетени по болезни или по уходу за больными были единственными реальными результатами медицинской помощи населению в условиях тогдашней участковой системы. Находясь в постоянной загнанности, молодой участковый врач опускался до уровня фельдшера. Врачи-женщины еще как-то врастали в эту систему: во время приемов и посещений на дому они знакомились с разными «полезными» больными, среди которых оказывались работники магазинов, учителя, юристы, милиционеры... Что и говорить, такие знакомства облегчали врачам их жалкое существование: можно было отовариться из подсобки продуктового магазина, получить без очереди нужную справку...

А зарплата молодого врача составляла 72 рубля в месяц. Прожить на нее было крайне проблематично. Приходилось либо подрабатывать где-нибудь еще на полставочки, либо клянчить дополнительные гроши за переработку, на что администрация шла крайне неохотно.

Помню, бывало, войдешь в регистратуру забрать дневные вызовы на дом, а регистраторша уже выражает свое сочувствие: «Ох, доктор, у вас сегодня завал. Восемнадцать ваших вызовов и еще четырнадцать с участка Герасимовой. Она заболела». Берешь свои восемнадцать, берешь четырнадцать герасимовских и – вперед! Ножками, ножками...

Наверное, приносили мы все-таки какую-то пользу, но существовала опасность в запарке пропустить инфаркт, воспаление легких... Частенько выдавали бюллетени не по болезни, а по похмелью. Лично я бюллетени не жалел: лучше дать симулянту, чем не дать больному с острым сердечным приступом. Я всегда помнил анекдот: «Доктор, вы будете смеяться, но тот симулянт из 32-й квартиры сегодня ночью умер...».

Меня за эту мою мягкость долбали, лишали, но я был «неумолим». И плевать я хотел на министерские «нормативы и предписания», особенно когда речь шла о больных детях... Представьте себе разгар зимы. У меня вызов в общежитие где-нибудь в проезде Соломенной Сторожки. Прихожу: комната метров в 20–25 разгорожена пополам либо шкафом, либо какими-то простынями. На каждой половине – по семье с детьми. Холод собачий, на стенах наледь... Молодая мать. Отца нет. То ли вообще нет, то ли конкретно сейчас нет. Ребенок синюшный, закутан черт знает во что, температура критическая. Попросту говоря – «умирашка». Распеленывать или раздевать его боязно – как бы совсем не застудить. Мать плачет... Посмотришь, послушаешь и думаешь: «Черт с ними – с этими административными инструкциями! Ребенка спасать надо, а там посмотрим...» И прописываешь аж пенициллин! Ведь пенициллин тогда только входил в практику и считался дефицитным дорогостоящим лекарством. Надо было жестко мотивировать факт его выписки. Но плевал я на мотивации! А в случае малейших сомнений вызывал «Скорую», оставив направление в стационар... Через некоторое время или сестру пошлешь, или сам зайдешь по этому адресу: «Как дела?» – «Спасибо, доктор, уже получше...» Вот это «спасибо, доктор» перевешивало все административные выговоры и нагоняи.

Гордился ли я тогда своей «самой благородной в мире профессией»? Скорее нет, чем да. Иногда бывало даже неловко, стыдновато за себя и за других представителей участковой отечественной медицины. Нет, мы не халтурили! Мы трудились на пределе своих возможностей! Вот только возможностей не было почти никаких.

Пациенты относились к нам странно – любить не любили, но и особой неприязни не испытывали. Занемог человек, или переутомился, или перепил накануне – вызывается участковый врач, который обязан прийти – не имеет права не прийти. Придет врач, выпишет рецепт, которым совсем не обязательно воспользоваться, даст заветный бюллетень на три или на шесть дней, и все. Вызов участкового врача или направление в больницу НИЧЕГО НЕ СТОИЛИ! Сегодня официально участковое обслуживание тоже ничего не стоит. Официально. Люди той бесплатной медициной были избалованы, к участковым врачам относились, как к работникам сферы обслуживания. С точки зрения идеологии, наш народ гордился самой передовой и самой бесплатной медициной в мире, но в случае чего обращался к платным врачам. Неофициально.

С моей точки зрения, гордиться было нечем. Иногда я предлагал в разговорах свои идеи реформирования нашей участковой медицины. Я говорил, что если обязать население платить за каждый вызов врача хотя бы по 10 копеек, то количество необязательных вызовов резко сократилось бы – народ копейку считать умеет. Это принесло бы двойную пользу: врачи имели бы больше времени для работы с больными, а лишний гривенник им бы вполне пригодился. Но мне отвечали, что это – посягательство на святая святых, на одно из завоеваний Великой Октябрьской социалистической! И я снова натягивал пальто на белый халатик и пускался в бега по родному участку...

А здесь были и иные проблемы. Помню, подхожу я к частному домику, обнесенному забором. Калитка не заперта, но я вижу, как по двору бегает здоровенный пес и выражает свое отношение ко мне весьма недружелюбным лаем.

«Эй! – кричу я. – Эй! Доктор пришел!».

На крыльце появляется женщина: «Не бойтесь, доктор! Входите! Он у нас ласковый!.. Кузя! Замолчи! Это доктор!».

Кузя замолкает и делает стойку, а я открываю калитку и делаю первый шаг... Второго шага я уже не делаю, потому что ласковый Кузя в два прыжка достигает меня и бьет лапой по моей морде, сдирая полщеки. Затем он кусает мою правую лапу ниже колена. В это время поспевает хозяйка. «Кузя! – кричит она. – Фу, Кузя! Фу!.. Надо же! И чего это он на вас, доктор, бросился? Он же у нас такой ласковый...».

Это посещение обошлось мне введением противостолбнячной сыворотки и серией уколов против бешенства. А шрамчик от ласкового Кузи до сих пор украшает мою правую надбровную дугу.

Написал я тогда на участковую тему небольшой стишок «в стиле Сергея Есенина». Стишок этот не отличается изяществом настоящей поэзии, но я никогда себя поэтом не считал и не считаю...

РАЗДУМЬЯ УЧАСТКОВОГО ВРАЧА.

Зарябили мурашки по коже, И вздыхаю я часто-часто. Так в ненастный день непогожий Выхожу я на свой участок. Мне пешком идти неохота, А в кармане чуть больше полтинника. Погнала меня на работу Мать родимая, мать-поликлиника. Я свершаю великое дело. Люди! Люди! Я весь хороший! Я летаю на крыльях в белом – Белоснежный ангел в галошах. Ах, весна! Уж короче ночки... Чем помочь вам, милые? Нечем. Ах, весна! Распустилися почки. Ах, весна! Разболелася печень. Я порою стою под забором, Не решаясь войти без спроса. Двери заперты. Ах, запоры! Даже летом сплошные... щеколды. – Это что там за дядя, мамаша? Слышу – мать отвечает толково: – То не дядя. Не бойся, Маша! То не дядя, то наш участковый. Я хожу от большого к меньшему. Не страшны мне ни званье, ни чин. Сколько видел я голых женщин... Сколько видел я голых мужчин! Надоела мне посещаемость, Надоела мне бестолковость, Надоела мне обращаемость, Опостылела участковость. Как хочу я, поверьте, братцы, Ухватиться за хвост жар-птицы И навеки в рай перебраться, Что зовется РАЙонной больницей. Поздний вечер. Сгущаются тени. Спать ложатся мальчишки дворовые. Ну, а я все пишу бюллетени, Все – с больной головы на здоровую. Эх, ты, жизнь моя, скука зеленая! Эх, ты, доля моя участковая! Как напьюся я спирту казенного, Закушу свечой анузоловой... Зарябили мурашки по коже, И вздыхаю я часто-часто. Знать, пора в этот день непогожий Выходить мне на свой участок...

* * *

...И однажды моя мечта перебраться в рай, то есть в РАЙонную больницу с нормированным рабочим днем в качестве палатного ординатора, сбылась. Причем я для этого не приложил ни малейших усилий. Осуществить мою мечту неожиданно помог нормальный совковый бюрократизм.

Каждый участковый врач, принимая больного в поликлинике или оказывая ему помощь на дому, обязан был вносить результаты посещения в документ, именуемый историей болезни. И это правильно, и это сохраняется по сей день. В периоды, когда подскакивала заболеваемость гриппом, или, как говорили в то время, «катаром верхних дыхательных путей» (сокращенно – КВДП), больных, естественно, становилось больше, а количество вызовов на дом доходило иногда до сорока в день. Разумеется, заполнять ежедневно по сорок историй болезни было не так просто. И я, ни с кем не согласовывая, решил, что главное – оказание конкретной медицинской помощи (выписка рецептов для получения необходимых лекарств, врачебные советы, выписка бюллетеней), а формальности, связанные с заполнением историй болезни, – дело второстепенное: появится свободное время – заполню. За неделю таких незаполненных документов у меня накопилось больше двухсот, и главврач поликлиники – член партии, представитель «не основной» национальности, строго соблюдавший все правила и законы, поднял скандал. Я пообещал, что за выходные дни заполню все истории болезни. На субботу и воскресенье я забрал все истории домой. Но, поскольку симптоматика КВДП была приблизительно одинаковой для всех заболевших, прибегнул к хитрости. Описание симптоматики я схематизировал (для сокращения времени). И каждое посещение документировал идентично. История болезни, допустим, Иванова Ивана Ивановича или Петуховой Дарьи Федоровны. Я ставил дату посещения и заполнял: «Жалобы – кашель, насморк. Температура – 37,8. Состояние удовлетворительное. Диагноз – КВДП». Помогал мне в заполнении мой друг – прекрасный инженер, не имевший к медицине ни малейшего отношения. За несколько часов мы заполнили абсолютно одинаково двести с лишним историй. Я поставил двести с лишним подписей, и таким образом формальная задача была решена.

В понедельник я принес в поликлинику все истории болезни и сложил их в отделе регистратуры на свою полку. Появился главврач и спросил меня: «Все в порядке?» Я кивнул головой и указал на полку. Он взял с полки первую попавшуюся историю, убедился, что все заполнено, и сказал: «Именно это от вас и требуется». Затем он взял другую историю, прочитал и озадаченно пробормотал: «Так-так-так... Интересно...» Взял третью, пятую... Достал с полки все двести с лишним историй, перелистал, и лицо его приняло гневное выражение: «Это что же? У всех больных температура – 37,8?!» Я молчал. На этот вопрос мне ответить было нечего. «Так! – закричал он на всю регистратуру. – Видимо, вас недоучили в институте! Так вот! Приказом со следующей недели отправитесь на полгода повышать квалификацию в стационар! В 46-ю районную больницу!» Я не поверил своим ушам! Сбылась мечта идиота.

И в течение шести месяцев я работал палатным ординатором. Без скромности могу сказать, что врачом я был хорошим и грамотным и, когда истек срок моей «ссылки», руководство больницы не хотело меня отпускать... Но... Мне пришлось вернуться в поликлинику. На этот раз ненадолго. Я к тому времени уже целиком ушел в творчество, если, конечно, написание миниатюр, куплетов и монологов для артистов эстрады считать творчеством... Но я без этого не мог и уже ясно осознавал, что с медициной мне придется расстаться. Совмещение работы врача с чем-то еще мне казалось и кажется до сих пор этическим преступлением по отношению к больному человеку. Отбывать шестичасовой рабочий день в палате с больными людьми и думать о том, как бы скорей он закончился, чтобы заняться чем-то другим? Это ли не предательство по отношению к больным людям? Ссылки на то, что вот, мол, Чехов же мог совмещать, для меня не были убедительными. Через несколько лет на вопрос журналиста: «Почему я оставил медицину?» – я ответил: «Я ушел, потому что понял: Чехова из меня не получится»...

Но интересно, что через восемь лет после моего окончательного прекращения врачебной деятельности, когда я уже стал сотрудником и автором великого в те годы журнала «Юность», когда пьеса под названием «Свадьба на всю Европу», написанная в соавторстве с Гришей Гориным, была поставлена более чем в восьмидесяти театрах Советского Союза, у меня дома вдруг раздался телефонный звонок. Я снял трубку и услышал чей-то знакомый, почти забытый женский голос: «Аркадий Михайлович! Это говорит заведующая терапевтическим отделением 46-й больницы. У нас освободилось место старшего (!) ординатора. Мы приглашаем вас занять это место...» Признаюсь, я заколебался. Но, как говорится, поезд уже ушел...

Меня часто спрашивают, не жалею ли я, что расстался с медициной, что, можно сказать, зря проучился шесть лет в медицинском институте. Я всегда отвечаю, что не жалею. И не просто не жалею, а счастлив, что получил медицинское образование. Более того, считаю, что в литературном институте необходимо ввести курс анатомии и физиологии человека, потому что писатель должен быть инженером не только человеческих душ, но и – человеческих тел...

Кстати, факт окончательного мирного разрыва с медициной тоже заслуживает небольшого описания. Существовало правило, что студент, окончивший высшее учебное заведение, ОБЯЗАН отработать по специальности минимум три года, чтобы таким образом отблагодарить государство за потраченные на его обучение средства. Невыполнение этого правила могло грозить неприятными последствиями. Смягчить обстоятельства можно было не резким, а постепенным уходом – работать положенный срок на полставки в каком-нибудь здравпункте при том или ином предприятии. Но на это надо было получить официальное разрешение Горздравотдела. И мой приятель, имевший на тот период неплохие связи с советскими чиновниками, сказал мне: «Я договорился с заместительницей заведующего Горздравотдела. Она отпустит тебя официально. Но ты, когда придешь на прием, должен будешь сунуть ей двести пятьдесят рублей». Я ответил, что это типичная взятка, что никогда никому взяток не давал и даже не представляю, как это делается. «Она в курсе дела. Придешь и положишь конверт с деньгами ей на стол».

Короче говоря, он меня убедил, и в назначенный день на ватных от страха и неуверенности ногах я вошел в кабинет. За столом сидела типичного партийного вида женщина лет сорока. «Что у вас?» – спросила она строго, глядя в разложенные на столе документы. Я робко объяснил, что хотел бы работать в каком-нибудь здравпункте на полставки. И тут она сказала тоном прокурора: «Что за молодежь пошла? Государство их обучает, тратит деньги! А им – лишь бы сачкануть!» Она зверски взглянула на меня и сделала паузу. Я понимал, что должен вынуть из портфеля конверт с деньгами и положить его на стол, но решиться на эту акцию никак не мог, поскольку не представлял, что это делается так цинично. И она сказала: «Я не для того здесь сижу, чтобы потворствовать тунеядцам! У меня и без вас много важных дел. До свиданья!» Она сняла телефонную трубку и сказала кому-то: «Николай Петрович, я к вам сейчас загляну...» Встала из-за стола и покинула кабинет. И я понял – сейчас или никогда. Дрожащей рукой я достал из портфеля конверт и положил его на стол. Она вернулась через минуты две, как бы между прочим окинула взглядом стол и сказала так же строго: «Ступайте! Мы подумаем, что с вами делать!» Я попрощался и вышел. Через два дня я имел официальное разрешение на работу в здравпункте театрально-художественного училища. Это была моя первая и последняя в жизни взятка...

Я не люблю углубляться в детали моей личной жизни. От этого всегда попахивает газетной «желтизной». Такова моя позиция. Но не имею права умолчать о женщине, с моей точки зрения, необыкновенной, сыгравшей в моей жизни огромную, незабываемую роль. Я ее называю моей главной женщиной. Она – мать моего сына Васи. Она – моя жена с 1958 по 1973 год. Стечение сатанинских обстоятельств плюс неоправданная уверенность в собственной правоте (как с моей, так и с ее стороны) привели к тому, что мы расстались. И до последнего дня ее жизни мы оба понимали, что совершили ошибку, и лишь глупая гордость не позволила нам эту ошибку признать... Но могу сказать, что она и Вася всегда оставались для меня единственным маяком, свет которого я поддерживал по мере сил и возможностей. Кое-кто из окружающих даже не верил, что мы действительно расстались. Ведь мы продолжали жить в одном доме на улице Чехова, 31/22 (знаменитый кооператив «Тишина»), правда, в разных квартирах, на разных этажах. Нашу трехкомнатную квартиру после развода я разменял на две. На десятом этаже в двухкомнатной жила она с Васей. А я – на втором этаже в маленькой однокомнатной... Так вот, некоторые наши общие знакомые считали, что мы разъехались для того, чтобы у меня был свой кабинет...

Ход, приведший меня к варианту, повлиявшему на последующую жизнь, мне представилась возможность сделать 6 ноября 1958 года. Вечером этого дня мы должны были собраться в ресторане «Савой», чтобы отметить очередную годовщину Великой Октябрьской социалистической революции. Это не было проявлением патриотизма. Это было просто поводом, чтобы посидеть в тесном кругу, вкусно поесть и выпить. Мы – это два моих друга, уже профессионально работавших на эстраде. Один из них был женат. Второй недавно познакомился с девушкой. И я – к тому моменту одиночка.

Днем 6 ноября друг, который ухаживал за девушкой, позвонил мне и сказал: «Аркан! Я договорился встретиться с моей знакомой в семь часов вечера возле Кукольного театра (он тогда располагался на улице Горького рядом с площадью Маяковского). Но нам навесили концерт. У меня просьба – встреть ее и приходи с ней в ресторан «Савой», а мы приедем туда часов в восемь».

Я сказал, что, конечно, встречу, только не знаю кого! Как она выглядит, как зовут? Друг мой ответил, что она очень симпатичная и что зовут ее Женя.

В семь часов вечера я уже стоял в положенном месте. Народу было много. Все куда-то шли, все кого-то встречали. Наконец, я обратил внимание на очень привлекательную девушку. Она стояла одна, поглядывала на часы, и видно было, что кого-то дожидается. Я подошел к ней и спросил: «Вы Женя?» – «Да, – ответила Женя, – а в чем дело?» – «Вы ждете Алика?» – спросил я. «Да, – сказала она, – а в чем дело?» Я объяснил ей, что у Алика концерт и что он просил проводить ее в ресторан «Савой»...

Мы пришли в «Савой» и в ожидании друзей сели за стол напротив друг друга. Друзья пришли позже, мы ели, пили, трепались... Я время от времени бросал на нее взгляды, пытаясь поймать ответные. Иногда это удавалось, и тогда мне казалось, что в ее глазах мелькал определенный интерес по отношению ко мне... К концу вечера я вдруг понял, что страшно завидую моему другу, у которого такая потрясающая девушка.

В течение нескольких последующих дней Женя не выходила у меня из головы. Я долго маялся, но однажды спросил Алика: «Скажи честно, у тебя с Женей серьезно или не очень? Если серьезно, то я ухожу в сторону. Если не серьезно, то, когда романчик ваш закончится, дай мне знать». Он посмотрел на меня сурово и сказал: «Аркан! Это не твое дело – серьезно у меня с Женей или не серьезно!» Я говорю: «Значит, ты не хочешь мне сказать?» – «Я тебе все сказал!» – отрезал он. И тут я ему заявил: «В таком случае считай, что я тебя предупредил»...

Видимо, все было предопределено. Еще через несколько дней в гостях у Юры Саульского я случайно встретился с Женей. Она оказалась подругой его тогдашней жены Иры, и я попросил у Жени домашний телефон (до мобильников еще было далеко) и разрешения позвонить ей...

Мы начали встречаться, как говорят, чисто по-человечески. Ни о какой близости в интимном смысле слова не было и речи. Да и негде было... И вот однажды, когда я провожал ее домой, Алик нас выследил. Мы с Женей вошли в подъезд, и тут же в подъезд вошел Алик. И он сказал ей: «Ты должна ответить сию же минуту, кто из нас должен уйти – Аркан или я?» – «Ты на этом настаиваешь?» – спросила Женя. «Да, настаиваю!» – жестко сказал он. «Тогда уходи ты», – тихо сказала Женя. И он ушел...

Мы с Аликом прекратили всякие взаимоотношения лет на пять. Потом он женился, и все наши обиды были забыты. Мы до сих пор остаемся друзьями и порой с грустной улыбкой вспоминаем нашу молодость...

А мы с Женей поженились и до 1962 года скитались по съемным комнатам и квартирам, с трудом сводя концы с концами. А в 1962 году я занял у разных друзей денег и купил скромную однокомнатную кооперативную квартиру на первом этаже дома № 5 по Садово-Самотечной улице. Возле Кукольного театра Сергея Образцова. Опять Кукольный театр! Он к тому времени был воздвигнут на Садово-Самотечной. Фантастическое совпадение! И когда сегодня я проезжаю мимо Кукольного театра, воспоминания вызывают еле сдерживаемый ком в горле...

Вася появился на свет 14 апреля 1967 года. История его рождения имеет совершенно мистический характер. Не верить после этого в приметы и предсказания невозможно. В течение почти девяти лет все наши попытки заиметь потомство кончались безрезультатно. Беременность не наступала. Мы ездили по врачам, принимали какие-то лекарства... Все напрасно. Наконец, врачи вынесли вердикт – по причинам физиологического характера надо забыть о естественном продолжении рода.

К нам приходила убираться раз в десять дней пожилая деревенская женщина, и однажды она сказала: «Вы все переживаете, что у вас нет детей, а вы приютите какую-нибудь бездомную сучку, приласкайте ее, полюбите, и, увидите, у вас появится ребенок». Мы посмеялись и забыли об этом разговоре. Через несколько месяцев позвонила наша приятельница, совершенно не посвященная в совет нашей домработницы, и сказала, что отбила у ловцов бездомных собак уродливую несчастную сучку, которую собачники уже запихивали в фургон. «У меня в квартире много животных, – объяснила она, – и я о вас подумала. Может, возьмете?».

И мы взяли эту несчастную собаку и дали ей кличку Муха. Длинная, многопородная, трясущаяся. Боялась всего, особенно – дождей и гроз. Видимо, с водой у нее были связаны не самые приятные воспоминания – может быть, тонула, может быть, наводнение. Стоило прогреметь грому, стоило начаться дождю, как Муха тут же старалась залезть как можно выше. Она взбиралась на мою голову, пыталась вскарабкаться на шкаф... Вот такая была собака...

В середине лета 1966 года мы с Женей поехали отдохнуть в Абхазию, где сняли комнатку в частном доме в селе Гульрипши... Каково же было наше изумление, когда, возвратившись в Москву, Женя вдруг сказала: «По-моему, я беременна». Врачи подтвердили этот невероятный факт, и родился Вася. Когда до родов оставался месяц, мы стали подумывать о том, куда после рождения ребенка девать собаку? Первый этаж, одна комната, пыль, шерсть... И договорились с друзьями о том, что они возьмут Муху себе. Невероятно, но факт: после нашего решения Муха стала отказываться от еды, постоянно забивалась под диван, не реагировала на наши попытки пообщаться с ней. Создавалось полное впечатление, что собака обиделась.

В день, когда я вызвал машину, чтобы отвезти Женю в роддом, приехали друзья – забрать Муху. Они ждали нас у подъезда. Я вывел Женю и вывел на поводке Муху. И Муха вдруг встала на задние лапы, обняла передними лапами живот Жени и жалобно заскулила. Она прощалась. Женя заплакала. Мне тоже стало невероятно грустно, но делать было нечего...

Муха потом еще долго прожила у наших друзей. А спустя несколько дней, после того как я привез Женю с Васей из роддома, пришла наша старушка и спросила: где Муха? Узнав, что мы ее отдали, она вздохнула и сказала: «Зря вы это сделали. Не полагается так. Она ж вам Васю принесла. У вас будут неприятности...».

Но мы тогда не задумывались о неприятностях, а они начались через два года на личной почве. Не хочу вдаваться в подробности. Видимо, в первую очередь, виноват я... Упрямая несовместимость двух знаков зодиака – Близнецов и Скорпиона – привела к тому, что стало ясно: количество дней нашего счастья на исходе...

Однажды я посадил жену и сына, тогда еще маленького пацана, в поезд, они ехали в Ригу. Я заказал для них лучший номер в Доме творчества писателей в Дубултах, оплатил все, чтобы они могли хорошо отдохнуть. Поезд уходил из Москвы в 9 часов вечера, а где-то около 10 утра приходил в Ригу. Помню, как проводил их. Поехал домой.

Была зима, холодно, и на душе у меня было так же холодно, скверно и мрачно. Уснуть не мог... И вдруг – в три часа ночи! – сорвался, поехал в аэропорт и купил билет в Ригу. Тогда ведь все было значительно проще – ни таможен, ни границ. Прилетел в шесть часов утра. Деваться некуда, и до прихода поезда я слонялся по рижскому рынку, благословляя небеса за то, что он крытый. Время от времени заходил в отапливаемые киоски, грелся и шел дальше. К моменту прихода поезда я уже стоял на перроне с огромным букетом цветов!

Вася был просто шокирован. И, глядя в его глаза, я понял: мой безумный ночной перелет стоило совершить уже хотя бы ради него. Жена, кстати, тоже все оценила. Но, увы, в наших отношениях это уже ничего исправить не могло.

Официально мы прожили единой семьей до 1972 года... Все свои чувства по этому поводу я попытался вложить в новеллу «Пельмени на полу», написанную в первую очередь для Жени – с тайной надеждой, что она поймет. Она все поняла, но мне дала это понять за несколько часов до своей смерти...

ПЕЛЬМЕНИ НА ПОЛУ.

Девятый час утра.

– Что мне надеть? – спрашиваю я.

– Что хочешь! – слышится из кухни.

– Э-э... Опять то же самое.

Я сажусь в кресло и закрываю глаза, вместо того чтобы...

...И вместо того, чтобы небо с самого утра было синим, а снег на улице – белым, да таким белым, чтоб необходимо было щуриться и чихать, вместо всего этого – серость. И не просто серость, а асфальтовая серость, от которой медленно и вяло начинает болеть голова.

Для меня это самое тягучее время: осень вроде кончилась, дожди – тоже, температура минусовая, а снега нет и в помине. Всюду сплошной асфальт. И небо – асфальт. И ветер серого цвета. И так уже две недели подряд...

А мы с ней живем девятый год.

– Что мне надеть? – спрашиваю я.

– Что хочешь.

Я достаю из шкафа новый костюм.

– Правильно, – говорит она, – надо будет куда-нибудь выйти – нечего будет надеть.

– А мне противно каждый день таскать одно и то же.

– Надень брюки и свитер.

Брюки и свитер... Не хочу я брюки и свитер... А ей, конечно, все равно, что я надену. Хотя в отношении нового костюма она права. Но почему такое безразличие? Ведь то же самое можно сказать и по-другому...

– На брюках пуговица отлетела, – говорю я.

– Оставь. Я пришью.

– Я сам пришью.

– Пришивай... Да что ты хочешь? Пожалуйста! Надевай новый костюм!

Я лезу в шкаф и достаю новый костюм. Вообще-то жалко, конечно.

– Надень все, что есть! – говорит она. – Только потом не ной, что не в чем будет пойти в театр.

Я вешаю костюм в шкаф.

– Мое дело! – говорю я. – Что хочу, то и надену!

– Картошку пожарить или пюре?

– Мне все равно.

– Мне тоже все равно. Я ее вообще не ем.

– А для одного меня нечего возиться.

Я пришиваю пуговицу, а она гремит на кухне. Через некоторое время она заглядывает в комнату:

– Подавать на стол?

– Не юродствуй!

И мы молча завтракаем.

– Чай или кофе?

– Все равно.

– Все равно, так все равно. Что хочешь, то и нальешь.

– Я вообще могу не есть!

Я отодвигаю еду и встаю из-за стола. Сажусь в кресло в угол комнаты и начинаю наблюдать за ней. Она нарочито спокойно собирает посуду и несет ее на кухню.

Уже пятый год у нас такая ерунда. Мы словно заряжены на конфликт. Поводы самые разнообразные, самые нелепые, самые неожиданные. Причем у нее нет никакого мужского интереса на стороне. Это я знаю точно. Иначе она бы сразу ушла. Она такая. У меня тоже никого нет. И она это знает. Так в чем же дело?..

Она входит в комнату и начинает якобы безразлично приводить себя в порядок...

Так в чем же дело?.. Эти никчемные частые склоки действуют изнуряюще. Я чувствую, что с каждой такой ссорой тупею и тупею. Ее глаза тоже за последние годы приобрели какой-то металлический оттенок. Нет, в них нет ненависти ко мне. Иначе бы все уже давно решилось. Я тоже не испытываю к ней неприязни. Ведь если бы я ее ненавидел!.. Если бы она была дурой, неряхой, вредной, шлюхой! О, как бы все было просто!.. То есть, разумеется, и тогда не все было бы просто. Но я бы наверняка преодолел эту невероятную силу притяжения, которая называется привычкой. Однако она не дура, не неряха, не вредная, не шлюха. И в то же время жизнь наша за последние пять лет стала какой-то механической...

Вот она влезает в свое самое любимое платье. Это платье она всегда надевает после очередной ссоры. А так как ссоры у нас чуть ли не каждый день, платье уже успело поизноситься. Но оно по-прежнему ей идет, и в этом платье она всегда старается подчеркнуть полную независимость от меня. Кроме того, когда в мирное время мы выходим с ней в театр, она тоже надевает это платье, и тогда я завязываю ей сзади тесемочки. А когда она надевает его после ссоры, я, естественно, сижу в кресле в углу комнаты, и тесемочки завязывать приходится ей самой. Хотя это и очень неудобно.

И что делать? Разводиться? Но где логика? Из-за чего? По какому поводу затевать эту бракоразводную тягомотину? А главное – в перерывах между ссорами все бывает не так уж плохо. И в то же время я понимаю, что надо бы развестись и через год мы друг другу скажем спасибо... Ну, не через год, так через пять... Однако не представляю, как можно расстаться практически на ровном месте...

– Куда ты идешь? – спрашиваю я.

– Не твое дело!

– Когда ты придешь?

– Когда приду, тогда буду!

И в этот момент у нее начинается беззвучная истерика лицом в диван. А я хожу по комнате, курю и произношу не очень цензурные слова.

Когда она плачет, я теряю последние признаки рассудка и уже не нахожу никакого выхода.

Кошка наша в такой момент всегда забирается под диван, и ее долго не видно.

– Прекрати! – угрожающе говорю я. – Лучше прекрати!

Она вся содрогается.

– Если ты не прекратишь, – говорю я, тряся ее за плечи, – я не знаю, что я сейчас сделаю.

Она содрогается еще сильнее. Я действительно не знаю, что я сейчас сделаю.

Однажды я брякнул об пол телефон с такой силой, что он разлетелся на маленькие и большие колесики. Но это не помогло. И вообще я заметил: ломка вещей в квартире вызывает у нее новый приступ истерики.

Я мечусь по комнате, как затравленный. Ну, что делать? Что?!

– Если ты не прекратишь, – кричу я и не узнаю своего голоса, – я не знаю, что я сейчас сделаю! Считаю до трех. Раз!.. Два!.. Три!..

Она не унимается.

– Уйди отсюда!!! – неожиданно кричит она, и теперь я не узнаю ее голоса. – Уйди! Ты мне противен!!!

Ах, вот как! Я ей противен! Вот в чем дело, оказывается. Тогда все понятно. Только почему именно сегодня?.. Не знаю откуда, но решение возникает в голове молниеносно, и я лихорадочно начинаю его выполнять.

Я быстро одеваюсь... «Противен»!.. Как просто!.. Все! Немедленно, сию же минуту!.. «Противен»!.. Никаких разводов! Избавлюсь тотчас же. Как отрезать! И все! Все!.. «Противен»!.. Я бросаю в чемоданчик ее самые необходимые вещи. Все. Это самое правильное!.. Я заворачиваю ее в одеяло, хватаю под мышку, выскакиваю на улицу...

Я почти бегу по серому холодному асфальту к Центральному рынку. Ветер распахивает полы моего пальто и задувает в брюки... Хоть бы одна снежинка. Хоть бы маленькая дырочка в небе...

– Хочешь меня продать? – спрашивает она из одеяла.

– Не твое дело!

– Ну и дурак. Пожалеешь.

– Это уж мое дело!

– Газ выключил?

– Не твоя забота!

– Мне нечем дышать, – говорит она, ворочаясь в одеяле.

– Надышишься с другим!..

Она больше до самого рынка не говорит ни слова.

Этот рынок мне хорошо знаком. Я сюда захаживал. Не то чтобы часто, но и не так уж редко. Иногда один, иногда с ней. Бывало, в мирные промежутки утром в воскресенье мы приходили с ней на этот самый рынок и, потолкавшись достаточное количество времени, набивали нашу большую хозяйственную сумку всякой всячиной. И нам этой съестной всячины хватало на неделю...

Я хожу по рядам и ищу место, где бы можно было пристроиться. Но это очень трудное дело. Причем неизвестно, кого больше – тех, кто хочет купить, или тех, кто хочет продать. Те, кто хочет купить, не подпускают меня к прилавку, думая, что я лезу без очереди. А те, кто хочет продать, стоят за прилавками сомкнутыми рядами и сантиметра не уступят от своего места новому конкуренту. Есть, правда, местечко возле бочки с квашеной капустой. Там бы можно устроиться, но, во-первых, весь прилавок мокрый, а во-вторых, из бочки несет таким засолом, что я не выстою и пяти минут... Только минут через сорок я протискиваюсь в цветочный ряд и располагаюсь между огромными кровавыми гвоздиками и бледно-сиреневыми японскими хризантемами.

– Вот, – говорю я ей. – Ты, кажется, любишь цветы... Пожалуйста.

Я освобождаю ее до пояса из-под одеяла и устанавливаю лицом к покупателям. Она молчит. Я тоже молчу. Мне холодно. А оттого, что нет снега, и от ярких цветов мне еще холоднее. Нос синеет. Я поднимаю воротник пальто, надвигаю кепку поглубже и становлюсь похожим на типичного рыночного торговца. Даже курю, не вынимая рук из карманов.

– Застегни верхнюю пуговицу. Простудишься, – говорит она и хочет застегнуть мне верхнюю пуговицу пальто.

– Не лезь! – огрызаюсь я.

Я застегиваю пальто на верхнюю пуговицу и жду...

– Купил бы гвоздичку барышне, – говорит торговка слева.

Я не отвечаю и курю. Купить ей гвоздичку – значит идти на примирение. А я этого принципиально не хочу. И потом, я уже все решил.

– Почем? – спрашивает меня сморщенный инвалид на деревянной колобашке.

– Что «почем»?

– Почем баба, спрашиваю?

Ах, да! Ведь я же ее продаю!.. Но откуда же мне знать – почем? Не в деньгах ведь дело, а в том, что это единственный выход из создавшейся ситуации...

– Все равно, – говорю я.

Он долго рассматривает ее со всех сторон. Особенно долго изучает руки.

– Э! – кричу я. – Ты смотреть-то смотри, а руками не трогай! Не купил еще!

– И то верно, – говорит инвалид. – Городская она?

– Городская, городская... С высшим образованием...

– Жаль, – говорит инвалид. – Трудно ей будет за мной присматривать. Небось к сельской жизни непривычная... А глаза у ней хорошие, теплые... Жаль...

Инвалид уходит, подскакивая на своей колобашке. Я мельком смотрю на нее. Ее как будто ничего не касается.

– Вчера мать звонила, – говорит она в пространство.

– Тебе-то что? – сухо говорю я.

– Мне-то ничего. Твоя мать, а не моя.

Куда это она все время смотрит? Я прослеживаю взгляд и вижу высокого парня в замшевой куртке. Он стоит, прислонившись к табачному киоску, и смотрит на нее. Но как-то нехорошо смотрит... Я резко поворачиваю ее в другую сторону. Еще каждый будет глазеть!.. Купи и глазей сколько влезет!

– Еще раз туда посмотришь, – говорю ей, – так врежу!

– Папа, купи маму! Папа, купи маму!..

Мальчишка лет шести с белым шарфом, повязанным поверх воротника пальто, тянет за руку мужчину в галошах. В другой руке у мужчины в галошах – набитая сумка. А у мальчишки под носом – две сопливые дорожки.

– Денег нет, – поспешно говорит мужчина в галошах.

– Ну купи маму, пап!.. Купи!.. – Мальчишка тянет и тянет его к прилавку, за которым стою я с ней.

– Она некрасивая! – Мужчина в галошах рывком уводит мальчишку.

– Нет, красивая! Красивая!.. Купи маму!

– Она злая!

– Нет, не злая! – Мальчишка упирается изо всех сил и оглядывается на нас. – Она добрая!.. Смотри, она плачет!.. Она добрая! Хочу маму!..

Мужчина в галошах отвешивает мальчишке хорошую оплеуху, и они исчезают в толпе.

Я смотрю на нее. Глаза у нее действительно переполнены слезами. Видимо, от холода.

– Сейчас ресницы потекут, – говорю я.

– Не твое дело!.. Дай платок.

Я протягиваю ей мятый платок. Представляю, как бы все осложнилось, если бы у нас были дети...

Еще не начало темнеть, а уже зажигаются рыночные фонари, и от их света становится еще холоднее.

В том, что у нас не было детей, никто не виноват. Ни она, ни я. Все, что она нажила почти за девять лет со мной, удалось запихнуть в один небольшой чемоданчик. В этом тоже никто не виноват... «Противен»!..

Высокий парень в замшевой куртке останавливается возле нас, смотрит на нее, ничего не говорит и улыбается. А она глядит куда-то мимо него и тоже чуть-чуть улыбается... Только так улыбается, как будто ей что-то снится.

Парень не уходит, и я начинаю чувствовать внутри нечто, похожее на подташнивание.

– Ну что? – спрашиваю я одеревеневшим голосом.

– Ничего, – отвечает парень в замшевой куртке и продолжает улыбаться.

– И нечего зря глазеть!

– Цена дикая? – спрашивает он безнадежно.

Я смотрю на нее. Она молчит... Небось сама хочет, чтобы я ее продал этому парню. Потому и молчит. Иначе сказала бы что-нибудь или хотя бы взглянула на меня.

– Ну, так как? – настаивает парень.

Она молчит. Но и я на этот раз тоже не уступлю! Черт с ней! Противен так противен! И я вдруг выкрикиваю так, что весь рынок испуганно поворачивается в мою сторону:

– Сколько дашь, за столько и бери! Только живо!

– А вот все мои деньги, – говорит парень и выгребает из замшевой куртки бумажки и мелочь. – Вот только пятерку себе оставлю.

Он бросает деньги на прилавок.

– Натерпишься с ней, – говорю я.

Он меня не слышит. Он смотрит на нее.

– Забери белье из прачечной, – говорит она, расчесывая волосы перед маленьким зеркальцем.

– Невропатка она, – говорю я, пододвигая к краю прилавка ее чемоданчик. – Хочешь ей удовольствие доставить – ходи с ней на лыжах, когда снег выпадет...

– Сами разберемся, – глядя на нее, отвечает парень.

– За телефон заплати, а то выключат, – говорит она, проводя по губам помадой.

Я придвигаю к торговке справа все деньги, которые выложил парень, и забираю у нее все японские хризантемы.

– Цветы она любит... Вот...

– Обойдемся без подачек, – быстро произносит парень и берет у торговки слева кровавых гвоздик на всю пятерку. Потом осторожно снимает ее с прилавка вместе с одеялом.

– Если надо будет убраться в квартире, – поворачивается она ко мне, – позвони тете Шуре. Она уберет... Будь здоров...

И парень в замшевой куртке уходит вместе с ней и с ее чемоданчиком. Возле табачного ларька он останавливается, вынимает ее из одеяла, а одеяло сворачивает и заталкивает в урну.

– Эй! – кричу я. – У нее голова часто болит!..

Но их уже нет...

И никого уже нет.

Остаюсь на рынке один я с японскими хризантемами. Только они мне ни к чему.

«Вот и слава богу! – думаю я. – Вот и хорошо!.. И конец всем нервотрепкам...».

Я быстро ухожу прочь с рынка.

Я сильно продрог. У меня стучат зубы. Но все это ерунда по сравнению с начинающейся новой жизнью. Как хорошо, что я на это решился! Как хорошо, что я на это решился!..

Я захожу в продовольственный магазин и покупаю сто граммов масла, полкило сахара, двести граммов докторской колбасы и пачку пельменей. Пельмени замерзшие и погромыхивают в пачке, как горох. Только пачка расклеенная. Но это последняя пачка... Все у меня в руках, и я иду домой.

Иду и напеваю что-то бессвязное на ее любимый мотив. Прекрасно! Прекрасно! Теперь я никому не противен!.. Вечерами, конечно, будет трудно. Все-таки почти девять лет. Но хорошо, что я на это решился. И я продолжаю напевать что-то бессвязное на ее любимый мотив, который никак не покидает мою окоченевшую голову. Сердце просто выпрыгивает, когда я вхожу в квартиру, в которой я буду теперь жить один! Я зажигаю свет. Пусто. Светло. Холодно...

И хорошо, что я первый решился!

Наша кошка, а теперь моя кошка, упруго трется о мои ноги.

– Тебя еще только здесь не хватало! – исступленно кричу я и чувствую железное кольцо вокруг горла. – Тебя только не хватало!..

И я что есть силы отшвыриваю кошку ногой. Описав дугу, она с криком брякается на пол и выскакивает из комнаты в открытую дверь прямо в парадное. А я, не в силах удержать равновесия от удара, растягиваюсь на скользком паркетном полу. Расклеенная пачка разваливается, и замерзшие, заиндевевшие пельмени со стуком рассыпаются по полу. Я не могу подняться из-за жуткой боли в спине.

И, лежа на полу, я вижу, что две пельменины закатились под диван.

Она входит в комнату. Я открываю глаза.

– Что мне надеть? – спрашиваю я.

– Что хочешь!

* * *

Я не претендую на философское открытие, но считаю, что каждый человек на Земле – это своеобразный центр маленькой собственной вселенной. И если он обладает большой силой притяжения, то вокруг него в течение жизни вращаются «спутники». Количество таких «спутников» зависит от вашей массы и силы вашего притяжения. При этом не надо забывать, что вы тоже вращаетесь вокруг кого-то. И думать о том, что вы – главная планета, это величайшее заблуждение. К сожалению, многие сегодняшние так называемые звезды находятся в добровольном плену этого заблуждения, забывая, что истинные звезды миллионы лет светят с неба, а «звезды» подобны электрическим лампочкам, и, когда они перегорают, на их место вкручиваются новые лампочки...

На протяжении жизни вы можете попасть в чью-то орбиту, став постоянным спутником того или иного человека, и в вашу орбиту могут залететь спутники, которые либо останутся на всю жизнь, либо, не ощутив должного притяжения, соскочат с вашей орбиты.

Я это говорю к тому, что в самом конце 50-х годов прошлого (страшно подумать!) столетия в мою орбиту влетел безудержно талантливый человек, а я оказался вовлеченным в его сферу притяжения. И на протяжении многих лет мы вращались творчески и дружески вокруг друг друга...

Где-то в конце 1958 – в начале 1959 года мне позвонил Альберт Аксельрод и сказал, что в наш медицинский институт поступил талантливый парень Гриша Офштейн и что он хочет меня с ним познакомить на предмет возможного соавторства. К тому времени я уже был достаточно активным эстрадным драматургом и работал в паре с очень одаренным эстрадным автором Олегом Левицким. Но оба мы понимали, что наше соавторство носит временный характер – у нас были серьезные разночтения в понимании жизни. Кроме того, Олег был целиком во власти эстрадной драматургии, а я уже задумывался о литературе в самом высоком смысле слова. В общем, соавторствовали мы по мере необходимости. А надо сказать, что эстрадная драматургия – понятие особое. Произведение создается для массового зрителя, который пришел на концерт отдохнуть и расслабиться. Но одно дело – получить удовольствие от игры прекрасного пианиста или скрипача, посмотреть фрагмент какого-нибудь балета в исполнении блестящих солистов Большого театра, изумиться ловкости рук известного фокусника, а другое дело – послушать выступление артиста разговорного жанра, который выходит на сцену с главной целью – рассмешить публику. Драматургия эстрадного монолога, фельетона, сценки должна быть простой и доходчивой. Здесь не может быть сложных ассоциаций, глубоких рассуждений, психологических тонкостей. Слова, произносимые актером с эстрады, должны быть ясными и всем понятными, чтобы не приходилось спрашивать у соседа: «Что он сказал? Про что это он говорит?» Прежде всего должно быть смешно! А если исполнителю удавалось еще и обмануть с помощью формы или междустрочного намека жесточайшую цензуру советского периода и донести до зрителя второй (главный) смысл произведения, то такой исполнитель становился народным любимцем. Соавторство облегчало достижение желаемого успеха. Человек, пишущий для эстрады, должен обладать особым слухом, предугадывая будущую реакцию зрительного зала. Соавтор становился не только помощником в творчестве, но и своеобразным контролером будущей зрительской реакции. Таким образом, авторский дуэт обладал «четырьмя ушами». Не случайно, что эстрадный репертуар сочиняли знаменитые талантливые дуэты: Масс и Червинский, Дыховичный и Слободской, Радов и Левицкий, Бахнов и Костюковский... Впоследствии родились и молодые пары: Виккерс и Каневский, Камов и Успенский, Хайт и Курляндский...

Так вот, по наводке Альберта Аксельрода в один из осенних дней в коммунальной квартире, где я жил тогда с отцом, матерью и младшим братом, раздался звонок. Я открыл дверь. Передо мной предстал довольно высокого роста парень в зеленой шляпе и, шепелявя, представился: «Я Гриша Офштейн. Алик Аксельрод очень хотел, чтобы мы познакомились, подружились и попробовали посочинять что-нибудь вместе».

Что-то необъяснимое подсказало мне, что у нас с Гришей все получится. Я ему сразу об этом и сказал. Он сначала никак не верил, что мы можем стать известными в актерской среде, что если нашим творчеством заинтересуются эстрадные артисты и начнут исполнять наши произведения с эстрады, то мы будем получать и приличные авторские вознаграждения, в несколько раз превышающие жалкую студенческую стипендию и не менее жалкую врачебную зарплату. Но я его убедил, и у нас все заладилось. Мы сразу стали понимать друг друга с полуслова. У нас почти не было разногласий по поводу того, что хорошо, а что плохо, что смешно, а что не смешно, что пошлятина, а что – нет... На нас довольно быстро обратили внимание конферансье и артисты разговорного жанра. Забегая вперед, замечу, что в течение тринадцатилетнего сотрудничества и братских взаимоотношений мы оставались очень известным творческим дуэтом. Две фамилии – Арканов и Горин – стали неразделимыми. Как возникли наши псевдонимы? Это весьма интересная история. В 1961 году мы принесли на радио в передачу «С добрым утром!» смешную интермедию. Она была принята. Но в то время обязательным являлось упоминание авторов в конце каждой передачи. И редактор без всяких намеков антисемитского свойства сказала (это была женщина): «Ребята! Мне просто не разрешат, чтобы по радио прозвучало «авторы интермедии – Аркадий Штейнбок и Григорий Офштейн». Придумайте себе псевдонимы». Мы вышли из студии в коридор, и я сказал: «Меня во дворе звали Арканом. Я буду Арканов». А Гриша сказал: «А я буду Горин. Мне это нравится, и в фамилии нет ни одной шипящей. Так что, представляясь, не надо будет шепелявить». Сказано – сделано. Так и возникли наши псевдонимы, которые спустя три года стали фамилиями в новых выданных нам паспортах... Уже потом, когда дотошные журналисты и просто любопытные люди интересовались, каково происхождение наших псевдонимов, я ссылался на дворовую кличку, а Гриша отвечал: «Горин – это аббревиатура: Григорий Офштейн Решил Изменить Национальность»...

Àðêàíîâ è Ãîðèí ïîçäðàâëÿþò «Þíîñòü» ñ î÷åðåäíûì äíåì ðîæäåíèÿ. 1964 ã.

* * *

Наши монологи и сценки исполняли многие замечательные актеры: Борис Брунов, Александр Шуров и Николай Рыкунин, Вадим Деранков, Борис Владимиров и Вадим Тонков, Лев Миров и Марк Новицкий, Мария Миронова и Александр Менакер, Александр Ширвиндт, Михаил Державин и Андрей Миронов...

Но наибольшее творческое удовлетворение мы получали от участия в написании «капустников». В Москве это были знаменитые «капустники» в Центральном доме актера, что располагался на углу Пушкинской площади и улицы Горького. Творческим заводилой этих постановок был наш друг Александр Ширвиндт. Учитывая то, что эти постановки были «не для всех», а лишь для творческой интеллигенции, цензура сквозь пальцы смотрела на содержание, и удавалось сказать зрителям то, о чем и думать в то время было страшновато.

В 1961 году к нам обратился заслуженный артист РСФСР Алексей Леонидович Полевой с предложением написать большую «капустную» программу для творческого коллектива Центрального дома работников искусств (на Пушечной улице). Он увозил нас за город, разбивал палатку, в которой мы сочиняли, а Алексей Леонидович в хорошем смысле слова был для нас Карабасом Барабасом.

Актерский театр имел название «Крошка». Под руководством Полевого мы создали два спектакля – «Из Пушечной по воробьям» и «Тринадцатый месяц года». Успех был огромный. Играли потрясающие актеры: Борис Сичкин, Владимир Раутбарт, Николай Парфенов, Виктор Борцов...

Сценки и монологи были острыми и смешными. Но цензура все-таки запретила одну сцену. Это была наша версия картины Репина, где Иван Грозный убивает посохом своего сына Ивана. «Наш» Иван Грозный был одет в узнаваемый китель и говорил с грузинским акцентом, обвиняя сына в том, что он тайно увлекается произведениями «шута Ощенко» и «стихоплетки Лохматовой Анны» (естественно, что имелось в виду знаменитое постановление ЦК «О журналах «Звезда» и «Ленинград», в котором особое внимание было уделено творчеству Михаила Зощенко и Анны Ахматовой). И вот за это пристрастие Иван Грозный в конце сцены убивал своего сына... Запретили! Но, может быть, за счет этого проскочило многое другое, в частности, гениально сыгранный Парфеновым образ партийного руководителя, за которым легко угадывался Никита Сергеевич Хрущев...

Впрочем, «Тринадцатый месяц года» не обошелся без последствий. Этот спектакль по сути и по форме во многом явился жесткой пародией на все наше советское телевидение. И когда вышел наш совместный сборник «Соло для дуэта», в который вошли многие сцены из того спектакля, реакция не заставила себя долго ждать – телевизионное руководство неофициально отлучило нас от телевидения...

Конечно, телевидение середины прошлого века отличается от сегодняшнего, но кое-что по сути своей не изменилось...

СЕГОДНЯ МЫ РЕЖЕМ...

На сцене – большой экран телевизора. На экране – стол, за которым сидит диктор.

Диктор. А теперь мы начинаем передачу для самых маленьких. Сегодня мы проводим третье занятие кружка «Умелые ручки». Сегодня наша передача называется «Как из одной игрушки сделать две». Дорогие малыши! У вас наверняка имеется много бумажных игрушек, которые вам давно надоели. И вы бы с удовольствием сделали из них новые. Мы решили помочь вам в этом. Для того чтобы из одной игрушки сделать две, вам понадобятся ножницы, ножи, бритвы или кусочки разбитого стекла... Приготовили их? Очень хорошо... (Достает игрушку.)Вот перед вами один из ваших любимых персонажей – Кощей Бессмертный. Для того чтобы из Кощея Бессмертного сделать что-нибудь еще, нужно взять его в левую ручку, а в правую ручку – ножницы, ножик, бритву или кусочек разбитого стекла... Приготовили, малыши?

Теперь внимательно следите за мной. Быстрым движением отрезаем Кощею голову... Раз!.. Теперь получилось два персонажа из детских сказок – Царевна-Лягушка и Колобок... Пойдем дальше... Если, в свою очередь, у Царевны-Лягушки отрезать ручки и ножки (отрезает), то получается, с одной стороны... дирижаблик, а с другой стороны... тоже персонаж детской сказки – Серенький козлик... вернее, не сам козлик, а его рожки и ножки... Но это еще не все... Самое интересное, что из дирижаблика можно сделать маленького Кощея Бессмертного. И так можно играть целый вечер... В заключение все новые игрушки можно разрезать на мелкие части, и получится замечательное конфетти... (Подбрасывает кверху.)На этом мы заканчиваем нашу передачу. До свидания, малыши.

Оставшийся хлам не выбрасывайте. Он пригодится вам для следующей передачи – «Как разводить в квартире костер».

Звучит веселая музыка.

ЕСТЬ ЕЩЕ ХОРОШИЕ ЛЮДИ...

На экране – обстановка телестудии. За столом сидят трое «хороших людей»: птичница, работник пуговичной артели и гигиенист. В центре за столом – телекомментатор.

Телекомментатор(в микрофон). Дорогие товарищи! Начинаем нашу еженедельную передачу из серии «Есть еще хорошие люди!». Сегодня мы пригласили к нам на студию людей различных специальностей, для того чтобы они в непринужденной беседе рассказали о своей работе и жизни. Вот передо мной известная птичница Галина Сергеева. Она приехала к нам на студию прямо из инкубатора... Прежде всего, Галя, все телезрители, которые смотрят сейчас нашу передачу, просили передать вам горячий привет...

Сергеева. Спасибо большое... Вам также...

Телекомментатор. Скажите, Галя, как вам удалось получить по двенадцать цыплят от одной курицы-несушки?

Сергеева. Ну, если говорить...

Телекомментатор. Тсс!.. (Подсовывает ей текст.).

Сергеева(читает). «Я долго боролась за увеличение процента яйценоскости, но процент яйценоскости зависит от процента яйцекладкости. А яйцекладкость, в свою очередь, зависит от насиживаемости, а насиживаемость зависит от высиживаемости. И вот, увеличив время насиживаемости-высиживаемости, я повысила яйценоскость-яйцекладкость за счет увеличения общего процента вылупляемости. Точка».

Телекомментатор. Спасибо, Галя! Вы так образно рассказали о своей работе, что хочется пожелать вам больших успехов.

Сергеева. Спасибо!..

Телекомментатор. Тсс!.. (Подсовывает бумажку.).

Сергеева. (читает). «Большое вам спасибо, но цыплят по осени считают. Смех».

Телекомментатор. А вот главный технолог артели «Красная пуговица» Николай Петрович Ширяев... Прежде всего, Николай Петрович, все телезрители, которые смотрят сейчас нашу передачу, просили передать вам горячий привет...

Ширяев.Спасибо. Не ожидал...

Телекомментатор. Товарищ Ширяев, расскажите о вашей повседневной работе над пуговицами...

Ширяев.Дело в том...

Телекомментатор. Тсс!.. (Подсовывает бумажку.).

Ширяев(читает). «Наша основная задача – замедлить одеваемость в зимний период и ускорить раздеваемость в летний период... А это, в свою очередь, зависит от расстегаемости-застегаемости, что обусловлено пришиваемостью-отрываемостью. И в этом мы добились серьезных успехов. В настоящее время раздеваемость нашего населения в зимний период в четырнадцать раз быстрее, чем раздеваемость африканского населения в летний период... Многоточие».

Телекомментатор. Очень приятно. Скажите свое мнение: с точки зрения пуговицы – четыре дырки лучше, чем две?

Ширяев(читает). «Народная пословица гласит: одна дырка – хорошо, а две – лучше. Переход к третьему участнику...».

Телекомментатор(вырывает бумажку). Да, дорогие товарищи, у нас еще присутствует третий участник, врач-гигиенист Семен Шухер... Скажите, товарищ Шухер...

Шухер. А мне привет?..

Телекомментатор. Да-да, дорогой товарищ Шухер! И вам тоже телезрители просили передать горячий привет... Так расскажите, товарищ Шухер, что-нибудь про гигиену...

Шухер(сам берет текст). С удовольствием! «Тема воспитаемости школьника – важная тема. Неправильно думать, что воспитаемость есть только наказаемость и прощаемость... Нет, воспитаемость – это и высыпаемость, и гуляемость, и, конечно, наедаемость. Потому что от голодаемости появляется известная огрызаемость ребенка с учителем... Отсюда неприятности – огорчаемость мамы, выпиваемость папы и умираемость бабушки... Что, в свою очередь, может привести к сиротаемости ребенка и его огрубаемости, а именно: к хулигаемости, к ругаемости и к плеваемости на улицах... Вот почему так важна недопущаемость подобной распущаемости».

Телекомментатор. Спасибо, дорогие товарищи, но у нас истекаемость времени. Дорогие телезрители, досвидаемость! Напишите, как вам понравилась наша выступляемость. На следующей неделе будет продолжаемость.

СОВЕРШЕННО СЛУЧАЙНО.

Снова звучит веселая музыка. На экране появляется диктор.

Диктор. Продолжаем наши телевизионные передачи. Сейчас вы увидите репортаж из серии «С телекамерой – в душу человека!». Сегодня мы вам покажем, как отдыхают наши москвичи... Для этого мы пройдем по одному из московских скверов и побеседуем с первым попавшимся отдыхающим... Итак, в путь!

Делает два шага по направлению к скамейке, на которой сидит пожилой мужчина в черном креповом костюме, в белой манишке.

Нам, кажется, повезло. Вот сидит один из отдыхающих, очевидно часто бывающий в этом скверике... Простите, товарищ, как ваша фамилия?

Мужчина(тихо). Это вы мне?

Диктор(тихо). Вам, вам, товарищ Серегин... попрошу к микрофону...

Серегин(в микрофон). Моя фамилия – Серегин Степан Васильевич. Я раньше работал на одном из московских заводов, теперь я пенсионер.

Диктор. Очень приятно... Скажите, пожалуйста, Степан Васильевич, вы часто отдыхаете в этом скверике?

Серегин(громко, казенно). Да! Я часто отдыхаю в этом сквере... Люблю, знаете ли, подышать свежим воздухом на сон грядущий... (Громко смеется.).

Диктор. Это очень хорошо... А скажите, пожалуйста, как вы вообще проводите свое свободное время?

Серегин. В свободное время я люблю играть на скрипке!

Диктор. Ах вот оно что! Вы увлекаетесь музыкой? Замечательно! Простите, вы случайно не взяли с собой скрипку?

Серегин. Да! Я случайно взял с собой скрипку! Я исполню вам на ней «Полонез» Огинского! (Достает скрипку, играет.).

Диктор. Превосходно! Браво! Вы, оказывается, талант!

Серегин. Да!.. А еще я играю на пианино. Здесь как раз в кустах случайно стоит рояль, я могу сыграть... Я исполню вам «Полонез» Огинского.

Диктор. Благодарим вас, Степан Васильевич, к сожалению, мы ограничены временем... Скажите, пожалуйста, а как отдыхает ваша семья?

Серегин. Моя жена все больше отдыхает по хозяйству. А сын работает на Дальнем Востоке... А! Вот и он приехал. (Поднимается навстречу сыну.).

Диктор. Какая приятная неожиданность... Дорогие товарищи телезрители, мы с вами стали случайными свидетелями волнующей встречи отца и сына после долгой разлуки.

Серегин(казенно). Здравствуй, Василий!

Василий(так же). Здравствуй, отец!

Серегин. Ну-ка, повернись, сынку, экий ты смешной стал!

Отец и сын долго и нервно смеются.

Ну рассказывай, как доехал.

Василий(в микрофон). Доехал я хорошо! Ехал в цельнометаллическом вагоне... Места красивые... Как ни взглянешь в окно – кругом необъятные просторы!

Серегин. Ну молодец! Пойди обрадуй старушку-мать и приходи отдыхать в этот скверик... Посидеть часок на скамейке скверика – это лучший отдых в выходной день!..

Василий. Спасибо, отец! Спасибо за ласку! Непременно приду! (Уходит.).

Диктор. Ну, мы, к сожалению, должны расстаться... Большое вам спасибо, товарищ Серегин, за вашу беседу... Не хотите ли вы что-нибудь сказать на прощание нашим телезрителям?

Серегин(в микрофон). Я хочу вам сказать, дорогие друзья, – чаще отдыхайте в сквериках... Это улучшает здоровье. И еще добавлю, что те, кто не посмотрел эту передачу сегодня, могут увидеть ее в следующее воскресенье... Я опять случайно буду здесь...

* * *

Однако эстрада и «капустники» стали нам тесноваты. Нас начали публиковать в журнале «Юность». Мы познакомились и подружились с известными уже писателями и поэтами – Василием Аксеновым, Анатолием Гладилиным, Фазилем Искандером, Евгением Евтушенко, Андреем Вознесенским, Беллой Ахмадулиной, Юнной Мориц... Они отнеслись к нам как к равным и вселили уверенность в собственных силах. Нам хотелось большего... И вот откуда-то свыше явилось к нам озарение. Возникла идея пьесы. Мы уже ни о чем другом не могли думать... Летом 1965 года мы купили путевки в Дом творчества кинематографистов в подмосковном Болшеве, и через три недели была готова пьеса, которая, словно подкидная доска, подбросила нас вверх на несколько порядков. Пьеса называлась «Свадьба на всю Европу». История ее постановки похожа на сказку со счастливым концом...

Написав пьесу, мы отнесли ее, что называется, «с парадного входа» в московский Театр сатиры. Но художественный руководитель театра, впоследствии наш друг Валентин Николаевич Плучек в течение четырех месяцев не нашел времени поинтересоваться произведением двух молодых авторов, малоизвестных в театральном мире. И вдруг Гриша мне сказал, что познакомился с очаровательной девушкой, которая к тому же работает заведующей литературной частью в ленинградском Театре комедии под руководством незаурядного человека Николая Павловича Акимова, что Акимов сегодня вечером уезжает в Ленинград и что девушка готова принести «хозяину» к поезду нашу пьесу и попросить его с ней ознакомиться.

Æóðíàë «Þíîñòü». Ñïðàâà íàëåâî – Ãðèøà Ãîðèí, Èëüÿ Ñóñëîâ, Èñèäîð Ãðèãîðüåâè÷ Âèíîêóðîâ è ÿ...

Я, конечно, согласился, сказав, что хуже, во всяком случае, не будет...

Каково же было мое изумление, когда уже на следующий день в моей квартирке зазвонил телефон и незабываемый с того момента по сей день голос произнес в трубку: «Аркадий Михайлович? Это беспокоит вас Николай Павлович Акимов». Я чуть не поперхнулся! «Слушаю вас, Николай Павлович!» Акимов сказал, что ночью в поезде он прочитал нашу пьесу, что она ему очень понравилась и его интересует, связаны ли мы договорными обязательствами с каким-нибудь другим театром. Я ответил, что пьеса уже четыре месяца лежит в Театре сатиры и ни ответа, ни привета.

Далее Николай Павлович сказал не без подкола: «Учтите, Аркадий Михайлович, что у Плучека – Театр сатиры, а у меня – Театр комедии. Вы хотите, чтобы ваша пьеса была смешной? Выбирайте». – «Я выбрал!» – закричал я. «В таком случае, – сказал Акимов, – я жду вас в среду в моем театре на читку перед актерской труппой»...

В среду мы уже были в Ленинграде, и я прочитал перед актерами пьесу. Успех превзошел ожидания. «Свадьба» была принята к постановке. Режиссером был назван Наум Лифшиц. Оставалась «маленькая» формальность – пьесу должен был разрешить репертуарный комитет Министерства культуры.

И тут началось... Репертком вынес отрицательное решение. Видимо, нашли в пьесе много неконтролируемых ассоциаций. Приехал из Ленинграда авторитетный Акимов, но и его приезд решения не изменил. Заключительное заседание было назначено на ближайший понедельник при обязательном присутствии авторов и Акимова.

И опять – фантастическое стечение обстоятельств! И опять Гриша! У него в то время были какие-то личные, нетворческие отношения с Ритой Фирюбиной – падчерицей министра культуры СССР Екатерины Алексеевны Фурцевой. И Гриша отдал экземпляр пьесы Рите, чтобы она уговорила мачеху за субботу и воскресенье прочитать и вынести свой вердикт. Я сильно сомневался, что Фурцева прочитает более восьмидесяти страниц. Но Рита ее уговорила. И случилось чудо! Екатерина Алексеевна прочитала и вспомнила эпизод, связанный с ее поездкой в город Курск, где ей предстояло посетить детский сад. В Курске тщательно подготовились к ее визиту, купили детишкам дорогие костюмчики, разные красивые игрушки... В общем, детский сад произвел на министра культуры большое впечатление. А после ее отъезда костюмчики и игрушки у детишек отобрали.

Кто-то из воспитательниц написал об этом Фурцевой. Она была возмущена гадкой показухой. А поскольку пьеса наша как раз и высмеивала типичную идеологическую показуху, она сказала: «Эту пьесу обязательно надо ставить!» В воскресенье вечером Рита позвонила Грише и сообщила ему мнение министра культуры.

Заключительное заседание реперткома начиналось в два часа дня, а утром председатель комитета был вызван к Фурцевой.

Все выступающие, как один, были единодушны: пьесу разрешать к постановке нельзя! И вдруг в комнату вошел председатель и сказал с милой улыбкой: «Ну, что же... Я вижу, обсуждение проходит благоприятно. Учитывая опыт Николая Павловича Акимова и дарование молодых авторов, будем разрешать!» И все, как один, закивали головами и стали говорить, что пьеса очень талантливая, а мелкие замечания авторы и худрук театра, безусловно, учтут...

И вот 22 февраля 1966 года в ленинградском Театре комедии состоялась премьера спектакля по пьесе А. Арканова и Г. Горина «Свадьба на всю Европу». И уже через полтора года эту пьесу играли 82 театра Советского Союза и три театра в странах народной демократии...

Вкратце фабула пьесы такова. Какое-то местное областное телевидение решает сделать прямой репортаж со свадьбы двух простых советских молодоженов. Неожиданно об этой идее узнают в центре и требуют, чтобы репортаж был показан на всю страну. Начинается советская показуха – строится многокомнатная квартира, бракуются не совсем «смотрибельные» родственники, на роли которых приглашаются профессиональные актеры, и т.п. И тут кому-то наверху приходит идея показать советскую свадьбу на всю Европу. А раз так, то показуха, естественно, достигает невероятных размеров. Доходит до того, что заменяются подлинные жених и невеста, и на их роли тоже приглашают профессиональных актеров... Я предлагаю ознакомиться лишь с первой картиной первого действия. Кто видел эту пьесу, тот вспомнит, а кого-то из молодого поколения людей, может быть, она заинтересует... Ведь, по большому счету, мы и сегодня живем в обстановке гигантской показухи.

СВАДЬБА НА ВСЮ ЕВРОПУ===Действие первое===Картина первая.

Холл в студии телевидения. Несколько столиков и кресел. Видна дверь с надписью «Студия «А». На одном из столиков – телефон. Возле него расположились в креслах Ешурина и Седых. Чуть поодаль полулежит в кресле Персик. Он полузакрыл глаза, курит, пускает дым кольцами, и все его внимание направлено в основном на это занятие.

Ешурина(продолжает начатый рассказ, каждую фразу произносит с многозначительным видом). ...И вот мы все сидим на летучке у главного... Главный – злой как черт!.. В обкоме за репортаж с танцверанды ему сделали такое вливание!

Персик(безразлично). Из-за чего?

Ешурина. Как? Ты не видел передачу?! Представляешь – идет репортаж с танцверанды, объявляют молодежный танец... И вдруг несколько пар на переднем плане начинают ломать твист!

Седых. Ну что здесь страшного? Во всем мире танцуют твист. У нас давно танцуют твист, а мы делаем вид, что такого танца не существует... Маразм!

Ешурина. Как это «что здесь страшного»? Да ты вслушайся в само сочетание: «молодежный танец – твист»!.. Чувствуешь подоплеку?! Так вот Тимохиной за эту подоплеку – строгача!.. Вообще-то говоря, ей стоит. Она у меня вот где уже сидит!.. (Показывает, где она у нее сидит.) Но не в этом дело... Значит, главный, как черт злой, встал, резанул взглядом и говорит: «Когда, наконец, у нас будет настоящая передача про молодого современника?» Тут все начали предлагать. Сельхозотдел лезет со своим киноочерком «Молодежь – на поля орошения!». Отдел науки предлагает цикл лекций «Зачем я порвал с религией?»...

Персик. Это что, покаяния попа-развратника?

Ешурина. Ну да, что-то в этом роде... В общем, я всех переждала, потом встаю и так, между прочим, бросаю: «А наш отдел готовит передачу о молодежной свадьбе! Репортаж будет идти прямо из квартиры...».

Седых(нетерпеливо). И что главный?

Ешурина. Главный, хотя все еще злой, но говорит: «В этом что-то есть! Какие кандидатуры?» Отвечаю: «Никаких специальных кандидатур. Берем самую обыкновенную пару по рекомендации загса!» Главный говорит: «В этом что-то есть». – «Конечно, – говорю, – это не что иное, как показ нового быта, новых традиций на фоне подъема морального и материального благосостояния!» Главный говорит: «И в этом что-то есть... Валяйте!».

Седых(вскакивает с кресла). Ну! Что я говорил? Это ведь моя идея!.. Я уже все это вижу! Жених, невеста, белая фата. Эффектно! Смотрибельно!

Персик. Смотрибельно, но пока еще не писабельно.

Ешурина. Кстати, Персик, ты уже какие-нибудь наметки сделал?

Персик. Какие наметки? Во-первых, я не знал, утвердят это или не утвердят... А во-вторых, я вообще еще не в курсе. Кто женится? Что женится? Кто кому теща?

Ешурина. Ну, хотя бы общий план.

Персик. А что вы, не знаете общего плана свадьбы? Приходят люди, пьют водку, кричат «горько», целуются... Ну, а дальше по Пушкину: «а потом честные гости на кровать слоновой кости положили молодых и оставили одних».

Ешурина. Слушай, Персик, бухгалтерия платит сто пятьдесят рублей не Пушкину, а тебе!

Персик. Ты только не волнуйся! Я затраченные на меня средства оправдаю.

Седых(подходит к Персику и говорит ему прямо в лицо).Персик! Я никогда не вмешиваюсь в творчество драматурга. Но как режиссер должен тебе напомнить, что речь идет о величайшем психобиологическом акте в жизни людей! Два разнополых существа объединяются для большой и чистой любви... Это все надо выразить! Я еще не знаю как, какими средствами. Но это должно впечатлять (фантазируя). Панорамируем по гостям... Наплыв на родителей... Сверху жених, снизу невеста.

Персик. Это пошло.

Ешурина(хихикнув).Ну, уж ты скажешь, Юра...

Седых. Слушайте! Вы оба – циники! Я хочу сделать бытовой факт произведением искусства!

Персик. Что ты кричишь? Что кричишь? Или я никогда не делал бытовые факты произведением искусства? Вспомни, какой я тебе сделал сценарий о креветках! Какой там был монолог трепанга! Люди плакали у телевизоров.

Ешурина. Ну, ладно, Персик, молодожены – это же не креветки.

Персик. Да, не креветки. Но я должен хоть краем глаза посмотреть на них. Вот у меня есть идея – первый вальс молодоженов... (Напевает). Та-ра-рам, тар-рам там тар-ра... Смотрибельно?

Ешурина(оживленно). А это ничего!

Седых. Допустим, я это вижу!

Персик. Видишь, да? Так вот представь себе, что невеста на костылях!..

Ешурина(испуганно). Бог с тобой, Марк, что ты говоришь?!

Персик. А то, что я должен хотя бы сначала увидеть материал.

Раздается телефонный звонок.

Ешурина(в трубку).Алло! Да, Ешурина! Что? Проходная?.. Как их фамилии?.. Да, да, это ко мне... Пропустите! Скажите, что я их жду в холле. (Кладет трубку, Персику.) Ну вот, идет твой материал.

Седых. Кстати, а кто они такие?

Ешурина(глядя в бумажку). Э... Журенкова Марина Васильевна, 1943 года рождения, и Агеев Павел Петрович, 1941 года рождения... Она – лаборантка на фабрике пластмассовых изделий. Он – фельдшер на станции «Скорая помощь».

Седых. Скорая помощь? Это смотрибельно! Представляете, заставка: вой сирены, белая машина, крупно красный крест!.. На площади автокатастрофа! Он выходит в белом халате... Она бежит наперерез... Он смотрит на нее, протягивает руки...

Персик(скептически).Интересно, куда он дел носилки? Бросил на землю?!

Ешурина(Седых, подчеркнуто официально). Юрий Платонович, перестаньте фантазировать! Вы же их запугаете...

В холле появляются Павел и Марина.

Ешурина(с улыбкой). Пожалуйста! Пожалуйста! (Идет им навстречу.).

Павел. Здравствуйте! Нас просила прийти товарищ Ешурина.

Ешурина. Здравствуйте, здравствуйте... Это я – Ешурина Вера Тихоновна, редактор молодежного отдела. А вот познакомьтесь – наш режиссер, Седых Юрий Платонович!.. (Седых откланивается.) Наш сотрудник и сценарист товарищ Персик Марк Борисович... (Персик наклоняет голову.) А это и есть наши дорогие молодожены... товарищи... э-э... (смотрит в бумажку)... товарищи Журенкова Марина Васильевна, 43-го года рождения, и товарищ Агеев Павел Петрович, 41-го года рождения... А ведь вы, друзья, наверное, и не догадываетесь, зачем я вас вызвала?

Марина. Вообще-то говоря, нет... Мы получили письмо и пришли...

Ешурина(с очаровательной улыбкой). И очень правильно сделали... Очень правильно... Ведь если я не ошибаюсь, вы несколько дней назад подали заявление в загс?

Марина (смущенно). Да... Так получилось...

Ешурина. А как вы думаете, друзья, какая вы по счету пара в нашем городе?

Павел. Извините, я вас не понял.

Ешурина. Я хотела сказать, известно ли вам, какая вы по счету пара бракосочетающихся в этом году в нашем городе?

Павел. Откуда же нам знать?

Марина. Мы не считали...

Ешурина. А мы посчитали... Получилось: со-та-я!..

Павел. Смотри, как совпало...

Седых. Поздравляю вас, дорогие друзья! (Целует Марине руку.).

Ешурина. Так вот сообщаю вам радостное известие: по решению нашего руководства именно вашу свадьбу мы будем транслировать по телевидению!

Павел(испуганно). Как это?

Седых. Очень просто! Тысячи телезрителей увидят на своих экранах вас, ваших друзей и родственников.

Павел. А кому ж это интересно?

Седых. Людям, дорогой мой, людям... Народ хочет знать, как женится теперь молодежь, как живет, как веселится...

Марина. Всю свадьбу по телевизору?

Персик. Ну, не всю, конечно... До Пушкина...

Павел. Это что значит «до Пушкина»?

Ешурина(сердито взглянув на Персика). Ну, это так... У нас своя терминология...

Павел. А удобно ли все это?.. Ведь на свадьбе целоваться надо.

Седых. И прекрасно! Прекрасно! Целуйтесь себе на здоровье!.. Что может быть чище и возвышенней первого поцелуя новобрачных?!

Персик(в тон Седых). И потом, это так смотрибельно!..

Ешурина(Персику). Помолчи, Марк!

Седых(продолжая). Ведь это величайший психобиологический акт!..

Павел. Да это все понятно. Только почему мы?.. Мы же не артисты, не знаменитости, не космонавты...

Седых. Разве дело в званиях? Наше искусство, в частности телевизионное искусство, сейчас вплотную подходит к показу жизни простого человека.

Павел. Ну, я не знаю... Ты как, Марина?

Марина. А может, действительно в этом ничего особенного нет?

Ешурина. Конечно, Марина, конечно!.. В конце концов, вы же женитесь в первый раз.

Павел. Это разумеется...

Седых. А вот вы вдумайтесь, Павел, какая в жизни происходит странная вещь... Вот вы станете разводиться...

Ешурина. Юра!!!

Седых. Я говорю, предположим, они станут разводиться... Об этом же будут информированы все: объявление в газете, суд, свидетели... Всеобщая огласка! Чего?! Семейной трагедии! А свадьба! Это же радость! Новая семья! Об этом надо кричать, создавать передачи! Ведь наше искусство – это искусство радости!!!

Ешурина. И к тому же мы вам заплатим.

Павел. Да что вы...

Персик. Ничего, ничего... Деньги семью не портят.

Ешурина. И тут не надо смущаться. Все-таки репетиции, тракт, передача... У вас ставок нет?

Павел. Каких ставок?

Ешурина. Ох, простите, я забылась. Ну, ничего – проведем вас через бухгалтерию как разовых исполнителей.

Персик. А гостей и родственников – как статистов...

Павел(нерешительно). Не знаю... В общем, нам надо подумать.

Ешурина. То есть как подумать? Хм... Странно! Нет, вы, конечно, можете думать, но, надеюсь, вы понимаете, что ваш отказ может сорвать очень важную в идеологическом отношении передачу... Вы же, очевидно, комсомольцы?

Марина. Да мы все это понимаем. Мы вообще-то не отказываемся. Верно, Паша?.. Вот только квартира у нас маленькая.

Персик(ласковым тоном). Сколько комнат?

Марина. Две и кухня.

Персик(записывая). Сколько народу ожидаете?

Марина. Мы тут с Павликом прикинули – вроде человек сорок.

Павел. Если не больше...

Персик. Много! Это будет базар. Я не люблю, когда много народу.

Седых. Да, да! Это немаловажный фактор. Учтите, что показ будет идти с двух камер. Это значит – два оператора, ассистент режиссера, звукооператор, рабочие... Мы все не разместимся.

Персик. Гостей надо человек двадцать от силы. Остальные пусть придут в другой раз!

Павел. Но ведь люди обидятся.

Ешурина. Что вы? Кто обидится? Да у вас не то что двадцать, у вас будут сотни тысяч гостей... Все телезрители.

Марина. Но тогда, Павлик, тебе из больницы придется пригласить только главврача и Колю...

Павел(возмущенно).А Сережку? Я же с ним все время дежурю! А как приглашать Сережку и не позвать Ирку Филатову?! Тогда уж лучше написать тете Леле, чтобы не приезжала.

Марина. Нельзя! Тетя Леля уже купила подарок.

Персик. Тетя Леля может выслать подарок бандеролью!

Ешурина. Друзья мои, зачем же решать наспех? Дома спокойно подумаете с карандашом в руках. А потом дадите нам список. Не спешите, можно завтра... Тем более что завтра мы придем к вам.

Седых. Да, да! Мне необходимо познакомиться с рабочей площадкой. У вас какая сторона? Южная или северная?

Павел. У нас вообще-то юго-запад.

Седых(прикидывая). Н-да, без софитов не обойтись... Этаж какой?

Марина. Третий.

Седых(про себя). ...кран к окну подгоним... Оператора можно будет на антресоли...

Марина и Павел недоуменно переглядываются.

Ешурина. Юра! Ну что сейчас об этом говорить? Завтра все решим на месте. (Молодоженам.) Ну! Я рада, что мы договорились!

Марина. Да... Мы тоже.

Ешурина(приветливо). Значит, до завтра!

Павел. До свидания! (Легонько подталкивает Марину к выходу.).

Марина (на ходу). Всего хорошего! До свидания!

Павел и Марина уходят.

Ешурина(после некоторой паузы). Ну что?

Персик. Девочка ничего. Парень – какой-то недотепа.

Ешурина. Так дайте ему поменьше реплик – все же от вас зависит.

Седых(размышляя). М-да... Девочка ничего. Бледновата немножко. Платье белое, она – белая... Будет смотреться как одно белое пятно.

Персик. Конечно, негритянка была бы лучше!

Седых. И в то же время, может быть, в этом что-то есть? Все решить в пятнах!.. Она – белое пятно, жених – темное пятно... Гости – серые пятна. Сделать так чуть-чуть в духе Феллини...

Персик. Только не в духе Феллини! Вы мне один раз уже сняли про телят в духе Феллини! Зарубили всю передачу!..

Седых(возмущенно). Что вы понимаете в Феллини? Вы шумите из-за того, что вам заплатили только 50%! А очерк был снят на едином творческом дыхании!

Персик. На дыхании? Да? А почему у вас телята пели песню о счастье?!

Седых. Потому что это был символ... Аллегория!

Персик. Какая аллегория? Ведь они же шли стадом!..

Ешурина. Товарищи! Товарищи! При чем здесь аллегория?! Какие телята? Мы же занимаемся свадьбой!..

* * *

История нашей второй пьесы, которая была поставлена в московском Театре сатиры в 1969 году, никак не была похожа на сказку со счастливым концом...

Пьеса называлась «Банкет». Не вижу необходимости подробно пересказывать ее содержание. Идея заключалась в том, что на типичном советском предприятии появился новый директор – молодой, нестандартно мыслящий человек, который захотел поломать сложившуюся типично партийную систему управления и взаимоотношений между сотрудниками. Сегодня эту систему можно назвать коррупционной, лизоблюдческой и т.п. Через пару месяцев по поводу нового назначения на одном из кораблей-ресторанов партком организовал банкет, на котором собрались сотрудники предприятия. По ходу пьесы выяснялось, что все попытки нового руководителя изменить сложившуюся систему натыкались на сопротивление сотрудников. И новому руководителю ничего не оставалось, как забыть о своих революционных устремлениях и смириться с прежними условиями игры. Но совесть и убеждения молодого человека были против, и в конце спектакля, желая остаться честным и непорочным, он предпочитает самоубийство и бросается с палубы того самого корабля-ресторана в воду.

Пьеса была принята к постановке московским Театром им. Гоголя (бывший Театр транспорта). Но в это же время мы дали прочитать ее нашему приятелю Марку Захарову, который был тогда вторым режиссером в Театре сатиры и прославился грандиозной постановкой пьесы Александра Островского «Доходное место». Марку «Банкет» очень понравился, он загорелся желанием поставить его в Театре сатиры и уговорил нас забрать пьесу из Театра им. Гоголя и передать ее в Театр сатиры. Мы с Гришей посомневались, но решились на этот не совсем этичный шаг – уж больно нам хотелось увидеть наш спектакль на сцене одного из лучших в стране театров, да еще и в постановке талантливого Марка Захарова...

Премьера прошла с бешеным успехом. Слова центральной песни были написаны самим Булатом Окуджавой. В спектакле играли лучшие артисты театра, а две главные роли исполнили Анатолий Папанов и Михаил Державин. Счастье наше было беспредельным...

Двенадцатый по счету спектакль посетил тогдашний министр финансов товарищ Гарбузов. В антракте он пришел за кулисы и поздравил с успехом артистов театра. Но, по свидетельству все той же Риты Фирюбиной, в этот же день поздно вечером он позвонил Фурцевой и (не исключаю, что это была «партийная» шутка) сказал ей: «Что у вас, Екатерина Алексеевна, играют в Театре сатиры? Сплошное пьянство на сцене. Если так будет продолжаться, я перестану финансировать вашу культуру»...

На следующее утро Екатерина Алексеевна проводила совещание в Министерстве культуры. Во время ее доклада на общие темы один из заместителей позволил себе перебить министра какой-то репликой, на что она отреагировала весьма раздраженно: «Помолчали бы! Вам вообще уже давно пора на пенсию! Лучше бы разобрались, что происходит в Театре сатиры! Мне звонят возмущенные члены ЦК!».

Заместителю ничего не оставалось, как выполнить приказ начальства. Он пришел на тринадцатый спектакль, посмотрел его, затребовал экземпляр пьесы и заявил, что, пока он детально не разберется и не сделает свои замечания, «Банкет» надлежит исключить из репертуара и снять с предстоящих летних гастролей.

Подчеркиваю, что пьеса была совсем не о пьянстве. Но банкет есть банкет со всей банкетной драматургией и атрибутикой – тосты, выпивания, постепенное опьянение участников... И банкет в спектакле, поставленном Марком Захаровым, шел, как говорят, на переднем плане. А когда столы разъезжались в разные стороны, на сцене развивались вполне трезвые реальные эпизоды, предшествовавшие банкету.

Через две недели экземпляр пьесы был доставлен из Министерства культуры и передан Валентину Николаевичу Плучеку с требованием обсудить на собрании театральной труппы сделанные замечания. А замечания были весьма интересными. На каждой странице в каждой реплике и в ремарках были сделаны красным карандашом пометки: «Пьянство!», «Опять о пьянстве!», «Снова пьянство!»... А в конце, как в ресторанном счете, подводился итог: «Итого – 92 раза о пьянстве!»...

Вдогонку через два дня появилась явно заказная разгромная рецензия в партийной газете «Московская правда». Статья Н. Велеховой называлась «Банкет румяных призраков», и в ней спектакль «Банкет» был признан идеологически порочным, а в финале недвусмысленно говорилось, что если авторы «запутались в трех соснах», то советский народ может указать им «правильный выход»...

Понятно, что «Банкет» был запрещен.

Возможно, что этот факт придал ускорение приближавшемуся к нам творческому расставанию. Гришу тянуло в самостоятельную драматургию, в кино... На тот момент им была написана и вскоре поставлена в Центральном театре Советской Армии прекрасная пьеса «...Забыть Герострата!». Меня же тянуло в прозу. Мои рассказы и новеллы вполне серьезного содержания уже печатались в «Юности» и в родившемся в то время знаменитом «Клубе 12 стульев» «Литературной газеты»... Наше сотрудничество становилось все более формальным, хотя эстрадная драматургия приносила неплохие авторские вознаграждения...

Ñïàðòàê Ìèøóëèí è Àíäðåé Ìèðîíîâ â ñöåíå «Ãðàáåæ» èç «Ìàëåíüêèõ êîìåäèé...».

Òðîå ñ îäíîé îðáèòû – Ì. Äåðæàâèí, À. Øèðâèíäò è ÿ...

В 1973 году под давлением друзей – Александра Ширвиндта и Андрея Миронова, мы написали наш последний совместный опус – «Маленькие комедии большого дома». Спектакль был изумительно поставлен Сашей и Андреем все в том же Театре сатиры. Это стало их первой совместной режиссерской работой. В «Маленьких комедиях...» были заняты настоящие гиганты отечественной сцены: Татьяна Пельтцер, Андрей Миронов, Спартак Мишулин, Анатолий Папанов, Александр Ширвиндт, Михаил Державин...

По форме спектакль относился к театральному обозрению, состоявшему из пяти одноактных пьес. Третий фрагмент спектакля назывался «Вариации для голоса и фортепьяно» и был блестяще, смешно и трогательно сыгран Александром Ширвиндтом. Это было почти сорок лет назад. Изменились конкретные детали нашей жизни, изменились цены на товары, но суть осталась прежней...

ВАРИАЦИИ ДЛЯ ГОЛОСА И ФОРТЕПЬЯНО===(Монотрагикомедия).

Студия звукозаписи. Рояль. Сверху опущен микрофон. Задняя стенка – сплошное стекло.

В студию входит мужчина средних лет. Садится за рояль, смотрит через стекло. Вспыхивает надпись: «Микрофон включен!» Мужчина начинает тихо наигрывать современную джазовую пьесу, спокойную и задумчивую. Обрывает ее в самом начале.

Мужчина. Дорогой Сережа! Посылаю тебе это звуковое письмо с тайной надеждой, что ты примешь его за джазовую пластинку, поставишь на проигрыватель и, таким образом, выслушаешь все, что твой отец, твой «фазер» тщетно пытался тебе высказать на протяжении последнего времени... Знаю, как ты не любишь нравоучения и душеспасительные беседы, постараюсь, чтобы это мероприятие не отняло у тебя много времени и было максимально приятно. (Тихо играет.) Это вариации на темы твоего любимого Оскара Питерсона... Узнал, конечно?.. Не думай, что я сошел с ума или мне нечего делать в выходной. Просто эта пластинка – единственная возможность пообщаться с тобой и наладить контакт... Я ухожу на работу, когда ты еще спишь. Ты приходишь домой, когда я уже сплю... или еще сплю... Кстати, когда возвращаешься ночью, пожалуйста, смело включай свет, а не пытайся пройти нашу с мамой комнату на ощупь... Уж лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать! И не чисть подолгу зубы в ванной – все равно я не догадываюсь, что ты куришь... (Играет.)

Сережа, ты уже в десятом классе, и вполне понятно, что мы с мамой обеспокоены твоим будущим... Кем ты хочешь стать? Последний раз по этому вопросу ты высказался, когда тебе было четыре года: «Хочу быть мороженщиком!» Сейчас тебе шестнадцать. Ты по-прежнему хочешь быть мороженщиком или выбрал что-нибудь более интересное?.. Поделись! Может, я тебе что-то подскажу. В тебе есть качества многих великих людей... Например, ты уже играешь в карты, как Достоевский, любишь кофе, как Эйнштейн, носишь прическу, как Софья Ковалевская... Пора кому-то отдать предпочтение... Ты – равносторонний треугольник: у тебя по литературе тройка, по физике тройка, по математике тройка... Пойми, Сережа, у тебя всего одна пятерка, да и ту сегодня утром ты взял из моего пиджака... (Играет.) Я тебя ни в чем не обвиняю. Я знаю – ты отдашь, когда вырастешь... (Играет.) Дейв Брубек. «Тэйк файв»...

Недавно стоял в магазине за абрикосами. Ты ведь любишь пирожки с абрикосами... Но дело не в этом. Там я встретил Люсю. Спросил, почему она к нам больше не заходит. Сказала – «некогда»... По тому, как сказала, понял – «незачем»... Перед Люсей та же история случилась с Тамарой... Теперь к нам приходит Наташа, я против нее ничего не имею, она хорошая девочка... И вообще, шестнадцать лет – это романтика, поиск. Я все понимаю... «Антошка, Антошка, пойдем копать картошку...» (Неожиданно взрывается.) Но тогда перестань пугать маму, что ты решил жениться, как только вы напишете контрольную по алгебре! Я знаю, что ты мне скажешь в ответ: статистика, двадцатый век, ранние браки... Мол, в Африке женятся в пятнадцать лет... Так они там живут до сорока – им некогда... Я сам женился в девятнадцать... Хорошо, что потом выяснилось, что я по-настоящему люблю твою мать... А то б ты меня видел... Телониус Монк. «Соната»... (Играет.)

Батарейки для транзистора будут в понедельник... Те австрийские лыжные ботинки мы с мамой решили тебе купить. Но пятьдесят рублей на джинсы не дам, даже если б они у меня были!.. Я с тобой не спорю, это модно, практично, это настоящие ковбойские штаны, но поверь, что любой уважающий себя ковбой не станет покупать джинсы за пятьдесят рублей! Он пристрелит спекулянта!.. Я же ношу дешевые джинсы... И то только потому, что ты из них уже вырос... Сережа, ты считаешь себя взрослым, так соизмеряй же свои потребности с нашими возможностями... Я не стану тебе пересказывать прописные истины, что ваше поколение живет лучше, чем наше поколение, хотя это именно так и есть... Что мы в ваши годы... то-се... пятое-десятое... ютились в бараках, а вы сейчас... то-се... пятое-десятое... живете в отдельных квартирах... В конце концов, все закономерно – для того мы и ютились в бараках, чтобы вы жили в отдельных квартирах с ванными, с лоджиями, с кухнями, с кафелем... Чтобы ты с рожденья привык к этим удобствам, считал их нормальными, чтобы ты мог, входя в туалет, забыть поднять крышку сиденья, потому что все равно мать вытрет... Эррол Гарнер. «Французская куколка»... (Играет.)

Конечно, я не Эмиль Гилельс... Я преподаю в районной музыкальной школе, хотя в детстве мне угрожали, что я стану великим музыкантом... Может, таланта не хватило, может, судьба так сложилась, а может, виноват этот палец, который я сломал, когда ремонтировал твою коляску... При этом я не считаю себя неудачником. У меня любимая работа, прекрасная жена, здоровый сын. И потом, у меня богатая перспектива – твое будущее! Понимаешь, как известно, жизнь дается человеку один раз, а не удается сплошь да рядом... Если она тебе не удастся, Сережа, мне будет очень плохо, даже если меня уже не будет... Вот, собственно, и все, что ты должен был выслушать, если, конечно, давно не снял пластинку... Иначе кому я все это говорил?.. Рахманинов... «Ноктюрн»... И, пожалуйста, Сережа, не роняй пепел на пол... (Играет ноктюрн, встает, уходит.)

* * *

Спектакль не сходил со сцены в течение десяти последующих лет. А мы с Гришей полетели в разные стороны, оттолкнувшись от нашей творческой дружбы, как от стартовой площадки. Спустя много лет благодаря великому Юрию Никулину мы снова оказались за одним творческим столом. Но это уже было совсем иное творчество, освещенное телевизионным экраном. Я имею в виду «Клуб «Белый попугай». Но до «Белого попугая» еще предстояло долететь...

Подводя итог нашему тринадцатилетнему сотрудничеству, я думаю – а что мы оставили людям? Безусловно, все, что было написано для эстрады, ушло, растворилось во времени. Это закономерно. Любое произведение, цепляющееся за конкретные приметы того или иного периода, умирает по мере возникновения новых реалий. Убийственно смешные монологи, пародии, репризы, куплеты, исполнявшиеся тридцать-сорок лет назад по закону «утром в газете, вечером в куплете», у сегодняшнего поколения вызовут недоумение. Надолго или навсегда остаются только такие произведения, в основе которых лежит понятие «человек». Ведь подлость, предательство, жестокость, идиотизм свойственны любому историческому периоду. Но это в основном относится к литературе, драматургии, живописи, музыке. А эстрада по своей сути сиюминутна, хотя любима во все времена... Да, пьесы наши еще помнят. Убежден, что, если какой-нибудь современный режиссер захочет их реанимировать, адаптировав к сегодняшним дням, они будут пользоваться успехом... А из эстрады что от нас, как говорится, ушло в народ? Пожалуй, расхожая фраза – «рояль в кустах»... Но и это приятно... Еще, правда, продолжает звучать и сегодня одна песенка... Счастливые обстоятельства привели к ее написанию.

В 1964 году мы с Гришей приехали в Тбилиси, чтобы придумать программу для Государственного эстрадного оркестра Грузии «Рэро». Руководил оркестром прекрасный композитор и человек Константин Певзнер. Музыканты и солисты в оркестре были совершенно потрясающие. Константин Певзнер представил нам очаровательную девочку Ирму Сохадзе. В восемь лет Ирма абсолютно по-взрослому исполняла известные джазовые произведения. В ее репертуаре были блюзы, которые пела великая Элла Фицджеральд. И трудно было поверить, что эта девчушка может петь на чистейшем английском языке сложные джазовые стандарты, импровизируя так, что позавидовала бы любая взрослая джазовая певица. Пела Ирма и грузинские песни. Осенью того же года предстояли гастроли оркестра в Москве – в саду «Эрмитаж», и Котик (так все друзья называли Константина Певзнера) попросил нас сочинить детскую песенку, чтобы Ирма исполнила ее на русском языке. Я не помню, как возник в наших головах этот «оранжевый» образ, но в течение трех дней слова песни были готовы, и Котик написал изумительную музыку.

Èðìî÷êà Ñîõàäçå – ïåðâàÿ èñïîëíèòåëüíèöà «Îðàíæåâîé ïåñåíêè». 1964 ã.

Çà ðîÿëåì Êîòèê Ïåâçíåð.

Так зазвучала и звучит по сей день в исполнении взрослых и детей «Оранжевая песня». Ее знают и у нас, и за рубежом, но, как часто случается, немногие могут назвать авторов текста и музыки. Напоминаю – музыка композитора К. Певзнера (не В. Шаинского, как думают некоторые), слова А. Арканова и Г. Горина...

ОРАНЖЕВАЯ ПЕСНЯ.

Вот уже подряд два дня Я сижу – рисую. Красок много у меня – Выбирай любую. Я раскрашу целый свет В самый свой любимый цвет. Оранжевое небо, Оранжевое море, Оранжевая зелень, Оранжевый верблюд. Оранжевые мамы Оранжевым ребятам Оранжевые песни Оранжево поют. Вдруг явился к нам домой Очень строгий дядя. Покачал он головой, На рисунок глядя, И сказал мне: «Ерунда! Не бывает никогда Оранжевое небо, Оранжевое море, Оранжевая зелень, Оранжевый верблюд. Оранжевые мамы Оранжевым ребятам Оранжевые песни Оранжево не поют!» Только в небе в этот миг Солнце заблестело И раскрасило весь мир Так, как я хотела. Дядя посмотрел вокруг И тогда увидел вдруг: Оранжевое небо, Оранжевое море, Оранжевая зелень, Оранжевый верблюд. Оранжевые мамы Оранжевым ребятам Оранжевые песни Оранжево поют. Эту песенку давно Я пою повсюду. Стану взрослой – Все равно петь ее я буду. Даже если ты – большой, Видеть – очень хорошо: Оранжевое небо, Оранжевое море, Оранжевая зелень, Оранжевый верблюд. Оранжевые мамы Оранжевым ребятам Оранжевые песни Оранжево поют!

* * *

Самостоятельная творческая судьба Гриши Горина сложилась блестяще. Превосходные рассказы, выдающиеся пьесы и киносценарии. Если говорить о театральной драматургии и о сценариях кинофильмов, то я называю Григория Горина гениальным «переводчиком» с прошлого на настоящее.

Надо обладать невероятным дарованием, чтобы произведения и исторические факты многовековой давности сделать СЕГОДНЯШНИМИ!

«Êîãäà ìû áûëè ìîëîäûå...».

«...Забыть Герострата!», «Тиль», «Тот самый Мюнхгаузен», «Формула любви»... Современный зритель воспринимает сюжеты и героев далекого прошлого так, словно все происходило не когда-то, а происходит сейчас. Такова ассоциативная сила эпизодов, сцен, диалогов и монологов, донесенных Гришей до нашего сознания. Не вся сегодняшняя молодежь читает классическую литературу, считая ее устаревшей, не модной, не «попсовой». Но кое-кто, посмотрев «Тот самый Мюнхгаузен», разыщет «первоисточник», прочтет и поймет, что не устарел «барон Мюнхгаузен», и возьмет на вооружение слова, произнесенные Олегом Янковским и написанные Григорием Гориным, – «УЛЫБАЙТЕСЬ, ГОСПОДА!».

Отдавая должное совместному сочинительству, мы с Гришей договорились, что любая настоящая идея, возникшая в моей или в его голове, не будет положена на алтарь эстрады. Каждый сохранял «свое» на будущее – на самостоятельные рассказы, пьесы, сценарии. Мы рассказывали друг другу свои замыслы, что-то друг другу подсказывали, но сохраняли все это для себя. Моя первая самостоятельная маленькая новелла была опубликована в журнале «Юность». Главный редактор журнала Борис Николаевич Полевой, сменивший на этом посту основателя журнала Валентина Петровича Катаева, воспринял эту новеллочку как пародию на Эрнеста Хемингуэя. Дебют оказался удачным. Меня все поздравляли, и это окрыляло меня. Позднее я узнал, что многие молодые люди исполняли мой «опус № 1» на вступительных экзаменах в театральных вузах. Рассказ, занимавший чуть меньше печатной страницы, назывался «Желтый песок».

ЖЕЛТЫЙ ПЕСОК.

– Давай посидим здесь, – сказала она.

– Нет. Пойдем на скамейку, – сказал он. – Там песок. Я люблю желтый песок.

Они сидели на маленькой скамеечке рядом, почти касаясь друг друга. Он что-то задумчиво вычерчивал тоненьким прутиком на желтом песке.

– Что ты рисуешь?

– Это ты.

– Непохоже.

– Ну и пусть.

Рисовать было трудно. Сухой песок все время осыпался.

– Вон майский жук пролетел, – сказала она.

– Это самка.

– Откуда ты знаешь?

– Самцы так низко не летают.

Дунул ветер и стер ее изображение на желтом песке.

– Давай завтра придем сюда опять, – сказала она. – Ты ведь придешь сюда опять? Правда?

– Правда.

Но он не пришел завтра. Не пришел послезавтра. Не пришел через два дня. Через месяц. Он больше не пришел. Она после этого часто сидела на маленькой скамеечке. Одна. Думала и все никак не могла понять, почему же он не пришел. Она не знала, что родители перевели его в другой детский сад.

* * *

До этого мною были написаны пять или шесть небольших рассказов с неожиданным концом. Все они были в подлинно рукописном варианте. Я иногда читал их своим друзьям... В связи с этим хочу рассказать об одном эпизоде, который не забуду до конца жизни. Однажды мы с Алексеем Леонидовичем Полевым зашли в ресторан ВТО. За маленьким столиком одиноко сидел весьма уже не молодой человек – кумир советской поэзии, об остроумии которого рассказывали легенды. Это был Михаил Аркадьевич Светлов.

– Ты не знаком со Светловым? – спросил меня Алексей Леонидович.

– Конечно, нет, – сказал я.

– Хочешь познакомиться? – спросил Алексей Леонидович.

– Мне неловко, – смутился я.

Мой старший товарищ сказал, чтобы я не смущался, и подвел меня к столику, за которым сидел Светлов.

Поздоровавшись со Светловым, Алексей Леонидович представил меня: «Михаил Аркадьевич! Хочу познакомить вас с молодым талантливым писателем».

Михаил Аркадьевич взглянул на меня снизу вверх и пригласил сесть напротив него. У меня от волнения внутри все тряслось.

– Так значит, вы, молодой человек, писатель? – обратился ко мне Светлов.

– Ну, как вам сказать? – промямлил я.

– И что вы пишете? Стихи или прозу? – поинтересовался Светлов.

Вспомнив, что у меня есть несколько рукописных рассказиков, я скромно ответил:

– Прозу.

– И где вы печатаетесь? – спросил Светлов.

И тут я гордо ответил:

– А меня нигде не печатают!

Этим я хотел дать понять, что меня не печатают, потому что я неудобный для советской власти прозаик.

Светлов вздохнул и произнес тоном учителя:

– Молодой человек! Писать так, чтобы нигде не печататься, может каждый дурак... Не желаете выпить?..

...Когда сегодня начинающие писатели гордо заявляют, что их нигде не печатают, я говорю им фразу Михаила Аркадьевича Светлова.

Я за свою жизнь встречался с разными людьми. Некоторые их высказывания и реплики навсегда запали в мою память.

В 1962 году я впервые приехал в Ригу, чтобы написать репертуар для молодого конферансье Гарри Гриневича, который работал в Рижском эстрадном оркестре под управлением Эгила Шварца. Кстати, пианистом в этом оркестре был не кто иной, как молодой Раймонд Паулс. И Гарри, и Эгил, и Раймонд впоследствии стали моими близкими приятелями.

На следующий день мне была назначена в двенадцать часов дня встреча с директором Рижской филармонии Филиппом Осиповичем Швейником. Мне сказали, что он крайне интеллигентный человек, отсидевший свой срок в сталинском лагере, влюбленный в симфоническую музыку и недолюбливающий эстраду.

В Риге я был впервые и не сразу нашел здание филармонии. Опоздал, как помню, на четыре минуты. Я вошел в приемную и представился. Секретарша сказала мне с типичным латышским акцентом: «Товарищ Арканов! Товарищ Швейник ждал вас в двенадцать часов, но вы опоздали, и он принимает в кабинете других товарищей. Вам придется подождать».

Я прождал в приемной около полутора часов. Наконец дверь кабинета открылась, вышли какие-то посетители, и Филипп Осипович очень вежливо пригласил меня в кабинет. Я вошел и извинился: «Филипп Осипович! Прошу прощения. Я впервые в Риге, я не рассчитал и опоздал на четыре минуты».

На это Филипп Осипович Швейник вежливо и корректно ответил: «Товарищ Арканов! Не надо извиняться. Собака ведь не извиняется за то, что она срет на улице. Так вас воспитали».

С тех пор я патологически точен, когда разговор заходит о встрече с кем-либо в определенное время. И если человек опаздывает, ссылаясь на разные объективные причины типа пробок, очередей, я всегда привожу в пример «резолюцию» Филиппа Осиповича Швейника...

С ним связан и еще один незабываемый эпизод. В перерыве между репетициями оркестра я вышел в фойе большого зала филармонии и присел покурить. Неожиданно появился Швейник и спросил меня: «Нравится вам, товарищ Арканов, наша филармония?» Я сказал, что я в восторге от архитектуры, от дизайна, от акустики, от чистоты... «Пойдемте, – предложил он, – я покажу вам все здание». Он повел меня по всем помещениям – по репетиционным залам, по гримеркам, по комнатам для хранения музыкальных инструментов. Он показал мне зрительский буфет и кафе для артистов. Я выразил свое искреннее восхищение. Затем он повел меня вниз, где располагались туалеты. После наших туалетных забегаловок я просто обалдел от красивого кафеля, от чистых унитазов и писсуаров, от наличия туалетной бумаги и полотенец... Наконец он ввел меня в небольшое уютное помещение со скамейками и изящными высокими пепельницами и сказал очень вежливо: «Так вот, товарищ Арканов! Курить в здании филармонии можно только здесь».

Если бы я записывал все забавные бытовые случаи и ситуации, свидетелем или участником которых я был, то можно было бы издать многотомник и уже одним этим войти в историю отечественного юмора.

Но я никогда не был фотографом жизни. Любой невероятно смешной или грустный факт являлся для меня источником ассоциаций. Это похоже на брошенный в воду камень. Камень падает и уходит на дно. Это «факт». Но от точки падения по воде расходятся круги сродни возникающим в голове ассоциативным кругам после увиденного или услышанного... Некоторые мои коллеги не брезгуют вставлять в свои произведения подслушанные или подсмотренные фразы, шутки, сюжеты без ссылки на первоисточник, приписывая все это себе. Обвинить в плагиате практически невозможно, но это плагиат...

Задача настоящего писателя – СОЧИНИТЬ, оттолкнувшись от жизненных реалий, и изложить так, чтобы читатель поверил, что ИМЕННО ТАК ВСЕ И БЫЛО... Когда речь заходит о сюрреализме, о пьесах абсурда, о сказках, о былинах, я всегда говорю с полным убеждением: «ЛЮБАЯ НЕЛЕПИЦА ИЛИ СКАЗОЧНАЯ ВЫДУМКА БАЗОВО ПРОИЗРАСТАЕТ ИЗ РЕАЛЬНЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ. ИЗ «НИЧЕГО» НЕ МОЖЕТ БЫТЬ НИЧЕГО».

Уверен в том, что древнегреческие мифы с упоминанием богов тоже отражают реальные события. Возможно, что мифологические боги, жившие на горе Олимп, были не кем иным, как инопланетными пришельцами из другой, на порядок более развитой цивилизации. Доказать, увы, не могу... Но призадумайтесь! И, может быть, поверите на слово...

Впрочем, я слегка отвлекся. Возвращаясь к понятию «память», хочу сказать, не претендуя на открытие, что «память» – одно из самых загадочных свойств живого организма. В связи со всеобщей компьютеризацией общества я все чаще задаю себе вопрос: «А не созданные ли мы КЕМ-ТО биороботы?».

Наличие людей с уникальной, почти компьютерной памятью убеждает меня в этом. И либо мы еще не проникли в тайны нашей памяти, либо наш мозг предусмотрительно защищает нас от ненужного хлама... Иногда я сравниваю человеческую память с холодильником. В основной камере хранятся эпизоды прошлого, которые мы «съедаем» в течение короткого времени. Это «скоропортящиеся продукты»: они потребляются нами быстро, и их место занимают новые... А есть эпизоды, которые попадают в «морозилку» и остаются в том натуральном состоянии, в каком и попали в «морозильный» отсек нашей памяти. В любой момент мы можем их извлечь, они «оттают» и приобретут свой первоначальный вид... Я, например, до сих пор помню довоенный (!) рабочий телефон отца – К-7-88-00... Но с годами механизм холодильника изнашивается. В медицине это называется склерозом. Не дай бог никому дожить до полного склероза... Но в моей памяти еще кое-что сохранилось. И я это «кое-что» излагаю в своей книге с главной целью – если я что-нибудь забуду, то тот, кто эту книгу прочтет, мне напомнит...

Говоря о встречах с неординарными людьми, оставившими след в моей жизни, всегда вспоминаю Николая Павловича Акимова. Так вот, после очередного заседания репертуарного комитета при Министерстве культуры, на котором «рубили» нашу пьесу «Свадьба на всю Европу», я спросил у Николая Павловича: «Почему делами культуры занимаются люди, мягко говоря, малограмотные и некомпетентные?» Николай Павлович мгновенно ответил со свойственной ему афористичностью: «Потому что подбор кадров в Советском Союзе осуществляется методом обратного естественного отбора».

Однажды в официальном докладе в ВТО о состоянии дел в советском театре он коснулся темы дураков. «У нас, – сказал он, – дураки особые. Возьмем, к примеру, строительство дома. С точки зрения дурака, дом должен расти вверх, а строить дом начинают с рытья огромной ямы для закладки фундамента. И дурак возмущается: мол, почему строительство дома растет вниз, а не вверх? Ему объясняют – он не понимает и продолжает возмущаться. Но самое интересное заключается в том, что, когда дом готов, первым квартиру в нем получает тот самый дурак».

Íèêîëàé Ïàâëîâè÷ Àêèìîâ.

Николай Павлович, будучи в Москве, всегда останавливался в гостинице «Москва». Как-то во время очередного его приезда в столицу мы с Гришей Гориным зашли к нему в номер, чтобы выслушать его мнение по поводу нашей пьесы «А был ли Дюма-отец?». Он сказал, что идея хорошая, но воплощение ее оставляет желать лучшего (кстати, эта пьеса так и не была поставлена). Мы выслушали, повздыхали, сказали, что подумаем. И в этот момент в номер зашел известный фельетонист и писатель, чрезвычайно талантливый и остроумный человек, но при этом очень самолюбивый. Это был Леонид Лиходеев. Как выяснилось, он свою пьесу тоже отдал на прочтение Николаю Павловичу Акимову. Акимов стал высказывать Лиходееву свои замечания, Лиходеев прервал его, сказав обиженным тоном: «Не продолжайте, Николай Павлович! Не нравится? Так и скажите!» И, забрав пьесу, вышел из номера. Когда дверь закрылась, Акимов произнес с улыбкой: «Не знаю, как матку, но правду он не переносит».

Эту фразу мы с Гришей взяли на повседневное пользование, разумеется, с упоминанием автора...

Уйдя из медицины, я попал в финансовый вакуум. Постоянной зарплаты, хотя и маленькой, у меня уже не было, а есть хотелось. И, пока суд да дело, я принял предложение от Мосэстрады заключить договор на сотрудничество в качестве «автора-исполнителя». Тогда еще не было размытого сегодня понятия «писатель-сатирик». Авторы отдавали свои произведения артистам. Им и в головы не приходило выходить на сцену с рукописями.

Всесоюзно известные эстрадные артисты Александр Шуров и Николай Рыкунин пригласили меня в свои концерты в качестве автора-исполнителя и конферансье. Я с радостью согласился, и мы начали ездить по стране. У меня была ставка – 6 рублей за участие в концерте. Шуров начинал свою деятельность с амплуа «нижнего» циркового акробата. Он был музыкальным от природы человеком, научился аккомпанировать на фортепьяно и петь куплеты. Рыкунин же относил себя к серьезным артистам, брал на себя режиссерские функции в этом дуэте и любил подтрунивать на Шуровым. Шуров отвечал ему тем же, но иногда обижался на партнера. Эти взаимоотношения они перенесли и на сцену.

Помню, в Новосибирске за 11 дней они провели 33 (!) выступления. После последнего концерта все артисты собрались в гостинице и отметили окончание гастролей. В шесть часов утра нам надо было выезжать в аэропорт. С некоторой задержкой из своего номера вышел Шуров. Он явно был чем-то подавлен. Видно было, что он плохо спал, что он переживает... «Что с вами, Александр Израилевич? – спросил я у заслуженного артиста РСФСР. – На вас лица нет!» Он посмотрел мне в глаза и доверительно спросил: «Аркадий, вы читали «Хижину дяди Тома»?» Я ответил утвердительно. Знаменитый роман Гарриет Бичер-Стоу был тогда настольной книгой каждого советского человека. А Шуров прочитал роман этой ночью в свои шестьдесят лет. И, всхлипнув, он выдохнул из себя: «Какая потрясающая вещь!»...

Во время гастролей в Ростове-на-Дону с нами вместе проживала актерская труппа лилипутов. Лилипуты в те годы пользовались огромной популярностью. И Шуров стал приударять за молоденькой симпатичной лилипуткой. Но, разумеется, он делал это тайно, чтобы никто не догадался.

Как-то утром в мой номер пришел Рыкунин. «Аркаша! – сказал он. – Шуров пригласил свою девочку позавтракать в кафе за углом. Почему бы нам не позавтракать там же?».

Мы вошли в кафе. У окна за столиком сидел Шуров, а напротив него восседала лилипутка. Ножки ее не доставали до пола. Мы подошли к ним, и Рыкунин, широко улыбнувшись, поставленным актерским голосом произнес: «Александр! Познакомьте нас с вашей очаровательной спутницей!» Шуров покрылся краской и готов был сквозь землю провалиться. И он растерянно произнес: «Это Ниночка...» Мы уселись рядом с ними. Шуров не находил себе места, а Ниночка спокойно сидела на стуле, помахивая ножками. И тут Шуров, явно ища выход из компрометирующей его ситуации, вдруг сказал: «Коля! А между прочим, Ниночка – довольно крупная лилипутка!» Мы с Рыкуниным согласно закивали головами. Возникла очередная пауза. Растерянный Шуров погладил подол Ниночкиного платьица и молвил: «Какое на вас, Ниночка, шикарное платье!.. Наверное, оно вам не так уж дорого обошлось...» Мы с Рыкуниным, чуть не померев со смеху, выскочили из кафе...

Ну, а как можно забыть такой эпизод? В начале 70-х годов XX века уже набрала полный ход «Литературная газета». Многие читатели искренне говорили, что начинают читать «ЛГ» с шестнадцатой страницы, на которой расцветал знаменитый «Клуб 12 стульев». Многие известные сегодня писатели-сатирики вышли из этого «Клуба», подобно тому как многие писатели XIX века – из гоголевской «Шинели»... И авторы стали сами исполнять собственные произведения.

Сегодня уже невозможно представить, что молодые писатели, публиковавшиеся на шестнадцатой полосе, собирали огромное количество зрителей на свои чисто литературные вечера. Никто из нас не считал себя актером. Мы просто выходили на сцену и, кто по рукописи, а кто наизусть, читали свои рассказы, стихи и пародии. Выступления наши проходили с аншлагом даже во дворцах спорта. На фоне идеологически выхолощенной, полностью подцензурной так называемой советской сатирической литературы публикации и наши выступления были глотком свежего воздуха. Перечислю несколько цветов, росших на той литературной клумбе: Григорий Горин, Андрей Кучаев, Аркадий Хайт, Александр Курляндский, Василий Аксенов, Виктория Токарева, Евгений Попов, Марк Розовский, Владлен Бахнов, Владимир Владин, Александр Иванов, Борис Брайнин, Игорь Иртеньев, Лион Измайлов, Ефим Смолин, Семен Альтов, Михаил Мишин, Анатолий Трушкин... Миша Жванецкий публиковался мало. Его произведения в основном исполнялись как им, так и Аркадием Райкиным, Романом Карцевым и Виктором Ильченко, а также многими прекрасными актерами... И были три редакционных «садовника», ухаживавших за этой клумбой, – Виктор Веселовский, Илья Суслов и Виталий Резников.

«Êëóá 12 ñòóëüåâ»: Â. Âëàäèí, È. Ñóñëîâ, Â. Âåñåëîâñêèé è ÿ...

А какие были рубрики! «Рога и копыта», сохранившиеся по сей день в «ЛГ», хотя и постаревшие. В этой рубрике печатались смешные и острые якобы реальные объявления и новости. На самом же деле это были дерзкие издевательства, пародировавшие стиль и содержание советской и зарубежной прессы. Изящная рубрика «Фразы» знакомила читателей с лучшими философскими афоризмами отечественных и зарубежных афористов.

Огромным успехом пользовалась рубрика «Бумеранг», в которой редакция реагировала на реальные и придуманные фрагменты из графоманских произведений. Талантливые художники – Владимир Иванов, Виталий Песков, Вагрич Бахчанян, Игорь Макаров, Михаил Златковский – публиковали свои изумительные карикатуры...

В конце каждого года авторы лучших произведений награждались редакцией литературной премией «Золотой теленок». Премия эта, помимо того что считалась почетной, была еще и материальной. И это увеличивало ее ценность. Горжусь тем, что был дважды лауреатом премии «Золотой теленок». Впервые я был удостоен этой награды за рассказ «Кросс».

КРОСС.

– Завтра пойдете на десять километров! – сказал мне начальник отдела.

– Куда? – поинтересовался я.

– Не «куда», а «как», – сказал начальник отдела. – Десять километров на лыжах... Кросс...

– Да... Но мне пятьдесят три года.

– А это не имеет значения. Мы должны обеспечить массовость. Приказ есть приказ.

– А когда я получу суточные? – спросил я.

Начальник отдела покрутил около виска пальцем:

– Вы что, серьезно?

– Разумеется. Все-таки десять километров...

– Пойдете за свой счет, – сказал начальник отдела. – Потом оплатим.

И он указал мне на дверь.

Всю ночь мы с моей старухой не сомкнули глаз, готовя меня в дорогу, и к утру, наконец, чемодан был уложен.

– Не занашивай рубашки, – говорила мне моя старуха. – Меняй их чаще.

В хозяйственную сумку она уложила еду.

– Здесь курица, – сказала она, – десяток яиц, котлеты, как ты любишь, термос с бульоном, пирог с яблоками... Остальное будешь прикупать в дороге...

И старуха моя разрыдалась окончательно.

– Прости, если что не так было, – сказал я дрогнувшим голосом. – Все-таки прожили мы с тобой хорошо.

– Береги себя, – сказала она, – обо мне не беспокойся и, главное, возвращайся с победой.

В десять утра на станции Реутово мне нацепили на грудь № 184, и я стартовал...

Придя в себя после первого потрясения, я увидел, что справа от меня, слева, спереди и сзади шли еще мои сослуживцы и много других сотрудников, с которыми я раньше не был знаком. Каждый из них имел свой номер на груди.

– Вы не устали? – спросил я у №12, когда мы прошли восемь метров.

– Пока держусь.

– А я буквально валюсь с ног...

– А вы крепитесь, старина, – подбодрил меня №12. – Говорят, что скоро наступит второе дыхание...

– Да, – ответил я. – И, кажется, последнее...

Около трех часов дня, когда мы вошли в лес, упал на снег № 200. Упал как подкошенный и умолял нас бросить его, а самим продолжать движение...

– Жене моей скажите прощальное слово, – хрипел он, – и передайте кольцо...

Мы подняли его, сделали ему искусственное дыхание, привязали к №95 и тронулись дальше...

Однажды на рассвете неожиданный рывок совершил № 70.

– Куда вы? Куда вы? – закричали мы.

– Мне необходимо быть дома в пятницу! – бросил он. – У жены день рождения!

Бедняга, видимо, потерял счет времени, потому что уже было воскресенье. Недели три еще его сутулая спина с №70 маячила перед нами, служа своеобразным ориентиром, но потом и она скрылась за деревьями. Мы продолжали идти вперед, невзирая ни на какие трудности...

– Когда вы получили последнее письмо из дома? – спросил меня № 50, ожесточенно работая палками.

– Очень давно, – ответил я грустно, отталкиваясь что было силы. – Жена пишет, что дома все хорошо. Она уже на пенсии. Внук пошел в школу. В городе провели метро.

– Да-а! – мечтательно произнес № 121. – А у нас уже, наверное, лето... Жара небось стоит... Птички поют... – И он смахнул слезу.

№ 92 до кросса был профессором математики и убежденным холостяком, но, впрочем, большим любителем женского пола.

– Здесь, кажется, неподалеку проходит женский кросс, – шепнул он. – Может, порезвимся, если ветра не будет... Потом нагоним, а?

– Это неспортивно по отношению к другим, – сказал я.

– Ну, как знаете, – буркнул он и начал бриться...

Больше я его не видел. Правда, № 13 уверяет, что слышал ночью чьи-то крики о помощи. Все может быть. Не исключено, что профессора задрали волки...

Пронеслись годы. Когда я после кросса вернулся домой, старуху свою я не застал, а на столе меня ждала ее записка: «Милый! Меня забрали на соревнование по бобслею. Никто не знает, что такое бобслей, но подозреваю, что это что-то женское. Прощай навсегда!».

* * *

Однажды я отметился и в «Рогах и копытах». Была опубликована такая моя заметка: «Недавно на международных спортивных соревнованиях в итальянском городе Турине выдающегося успеха в беге на 800 метров добилась дотоле неизвестная спортсменка из г. Ижевска Надежда Пыжова. Она установила мировой рекорд. Врачи утверждают, что столь блестящего результата спортсменка добилась благодаря влиянию положительных эмоций. Дело в том, что за несколько минут до старта ей сообщили, что в Ижевске у нее родилась дочь».

Во время концертных выступлений «Рога и копыта», «Фразы», «Бумеранг» озвучивались Виктором Веселовским, Ильей Сусловым и Виталием Резниковым в традиционном вступительном «докладе». Я помню, как зал буквально умирал от хохота после одного из «Бумерангов». Веселовский зачитывал отрывок из присланного произведения: «Похолодало. Пассаты поглаживают прерии. Перекликаются птицы. Победителями проходят пантеры... Плямс! Пантера подмяла Педро». После этого Веселовский говорил: «Мы ответили: «Прочитали присланные перлы. Почему постоянно «п»? Поиск? Прием? Переслали поликлинике. Пусть подумают. Плямс! Привет Педре».

Однажды Марк Розовский принес в редакцию небольшую рукопись. Она называлась «Бурный поток». Это была классная пародия на произведения «почвенников». Так мы между собой называли активных идеологов социалистического реализма, от произведений которых явно несло ксенофобией и славянофильством. В версии Розовского автором «Бурного потока» был Евгений Сазонов. Так возникла многолетняя «сазоновщина» – еженедельные пародийные публикации в стиле Евгения Сазонова. Впоследствии многие из нас становились авторами этой рубрики. Появились стихи в духе Сазонова. Владимир Владин даже написал изумительную «Биографию Евгения Сазонова»...

Особое место в газете занимали стихотворные пародии Александра Иванова на произведения известных поэтов. Пародии были едкие, жесткие, с политическим подтекстом и невероятно смешные. Кое-кто из «продернутых» поэтов после публикации пародии не подавал Саше руки. Но были и такие, которые сами приносили ему свои сборники и отмечали стихи, достойные пародии, – популярность Иванова буквально зашкаливала, и при помощи Сашиных пародий даже малоизвестные поэты становились более известными.

Я не люблю копаться в деталях личной жизни моих друзей и не собираюсь сообщать какую-то «желтую» тайну, но всем была известна алкогольная зависимость Сан Саныча, которая, в конце концов, привела его к безвременной смерти... Хочу привести один эпизод. В московском Театре эстрады проводился литературный вечер «Клуба 12 стульев». Зал был переполнен, а в первом ряду сидела вся комсомольская элита во главе с первым секретарем ЦК ВЛКСМ Борисом Пастуховым. Естественно, что все мы были под некоторым напряжением – не сболтнуть бы чего-нибудь излишне острого. Все выступающие восседали на сцене за столом, в центре которого находился ведущий – Виктор Веселовский. Все трезвы, как стеклышки. Кроме Иванова, который никак не мог восстановиться после своей свадьбы, состоявшейся за два дня до этого вечера. На вопрос, в порядке ли он, Сан Саныч сказал, чтобы мы не волновались, что он прочтет лишь одну пародию на Василия Федорова, которая в его памяти навечно. Надо заметить, что эту пародию знал наизусть не только он, но и каждый из нас, и добрая половина зрительного зала. Это была самая лакомая пародия Иванова на стихотворение Василия Федорова про «груди белые». Вечер проходил с большим успехом. Главные комсомольцы скромно улыбались и аплодировали. Веселовский представил Иванова. Тот не очень твердой походкой подошел к микрофону на краю сцены, пошатнулся и, чтобы не упасть в оркестровую яму, схватился за микрофонную стойку. Видимо, его закоротило, потому что Саня отдернул руку и испуганно закричал голосом, не вызывавшим сомнения в нетрезвости поэта-пародиста («поэта-паразита», как он сам себя называл): «Она меня ударила! Гадина!» Зал ахнул, а в первом ряду многозначительно переглянулись. Желая спасти ситуацию, Веселовский, обращаясь к первому ряду, сказал: «Войдите в положение Александра Иванова – у него позавчера была свадьба». Иванов, указав пальцем на Веселовского, зычно рыкнул: «Продал, сволочь!» После этого он начал читать пародию: «Я не знаю сам, что делаю. Вы, надеюсь, мне поверите. Ослепили груди белые, расположенные спереди...» На этих словах он запнулся и стал вспоминать, что дальше: «Ослепили груди белые... Ослепили груди белые... Я сначала попробую... Я не знаю сам, что делаю. Вы, надеюсь, мне поверите. Ослепили груди белые, расположенные спереди... Ослепили груди белые... Ослепили груди белые... Забыл все к чертовой матери!» И он, пошатываясь, ушел за кулисы. Кое-как все успокоились, и вечер продолжился. Аркадий Хайт, сидевший от меня справа, прошептал мне на ухо: «Если бы Саня упал в оркестровую яму, вечер бы назывался «Концерт для Иванова с оркестром». А сидевший слева Владлен Бахнов добавил: «Я знаю, как будет называться рецензия на наш вечер в газете «Правда». «Как?» – поинтересовался я. «Халтура вместо пошлости», – сказал Владлен. Хайт расхохотался и упал со стула. Но в итоге все обошлось...

Обходилось и после более серьезных «выходок» «Литературной газеты». Газета была, пожалуй, самой читаемой из тогдашней советской прессы вплоть до начала периода перестройки. Критические статьи и литературоведческие исследования отличались высоким профессионализмом и объективным анализом явлений прошлого и настоящего. «Литературной газете» многое позволялось. Сдерживать прибой свободы привычными диктаторскими методами уже было невозможно. «Железный занавес» приоткрывался все больше и больше, приходилось считаться с мнением «капиталистического Запада». И «ЛГ» стала своеобразным «свободопроводом». Разумеется, исходящий поток подвергался фильтрации со стороны власти точно так же, как и фильтровалась проза и поэзия журнала «Юность». Но все-таки дышать стало легче. Своеобразным и надежным щитом был главный редактор Александр Борисович Чаковский – человек идеологически надежный, лауреат Сталинской премии, автор знаменитого романа «Победа». Он сознавал свое предназначение и, с одной стороны, сдерживал чересчур активные проявления свободолюбия, но, с другой стороны, умело обходил расставленные цензурные капканы. У Чаковского был жесткий, но умный и опытный заместитель – Виталий Александрович Сырокомский. Ему можно было что-то доказывать, пробивая порой довольно спорные с точки зрения идеологии публикации.

Íàø ëþáèìûé Ñàí Ñàíû÷...

Любимую у читателей шестнадцатую страницу на заседаниях редколлегии умело и небезуспешно отстаивал Виктор Веселовский с двумя основными помощниками – Ильей Сусловым и Виталием Резниковым. Илья Суслов до прихода в газету работал на технической должности – заведующим редакцией журнала «Юность» еще при Валентине Петровиче Катаеве, и сомневаться в его прогрессивных взглядах не приходилось. Виталий Резников до прихода в «Литературную газету» служил официантом в «Национале», в «Москве», в «Советской», а иногда, как он сам говорил, «за высокий профессионализм» его приглашали обслуживать высокие банкеты в Кремле. На эту тему однажды едко пошутил Морис Слободской, сказав про Резникова: «Единственный случай, когда человек – одновременно и из «половых», и из «органов». Параллельно Виталий писал острые и остроумные заметки в «Комсомольскую правду» и в журнал «Смена». Обожал и досконально знал мировую оперную и симфоническую музыку.

Обстоятельства соединили Веселовского, Суслова и Резникова в единый механизм, благодаря которому раскрутились «12 стульев» «Литературной газеты». Суслов и особенно Резников отличались незаурядным остроумием. Никогда не забуду, как в редакционную комнату, где располагались «стулья», вошел неизвестный автор и положил перед Резниковым довольно объемный рассказ. Виталий прочитал его и сказал автору: «Очень неплохо... Единственная просьба – добавьте в ваш рассказ немного лаконизма»...

Мы все были единомышленниками, мы дружили, мы ничего не скрывали друг от друга – все, за исключением одного-двух негодяйчиков, фамилии которых даже не буду называть...

В 1966 году в издательстве «Искусство» вышла книжка «Четверо под одной обложкой». Эту четверку составили Григорий Горин, Феликс Камов, Эдуард Успенский и я. В те годы молодые писатели и поэты редко выходили в самостоятельном издании. Как правило, их объединяли. У поэтов такие совместные книги назывались «общежитиями». Вот и нам предоставили по маленькой комнатке в таком общежитии.

Книга (книжка) состояла из шести разделов. У каждого было место для произведений, написанных самостоятельно, а в двух разделах расположилось то, что создали в соавторстве Арканов и Горин, Камов и Успенский. Книга была раскуплена мгновенно. У меня чудом сохранился единственный экземпляр. На дальнейшую творческую судьбу авторы не могут обижаться. Достаточно сказать, что через некоторое время Камов и Успенский совместно с Хайтом и Курляндским стали сценарными создателями мультипликационного бестселлера «Ну, погоди!». Феликс Камов живет в Израиле и является одним из крупнейших исследователей еврейской религии и истории Израиля. Эдуард Успенский – наш любимый «крокодил Гена», наш обожаемый «почтальон Печкин», наш международной значимости «Чебурашка», один из лучших детских поэтов современности...

Григорий Горин вошел в историю советской и российской драматургии и кино. Что останется потомкам от меня, мне знать не дано... И если честно говорить, то даже одна моя книга, сохранившаяся на чьей-нибудь книжной полке хотя бы лет через двадцать, начиная с сегодняшнего дня, позволит мне считаться ПИСАТЕЛЕМ... Я слышал, мой любимый Эрнест Хемингуэй когда-то сказал, что настоящим писателем может считать себя тот, чей хотя бы один-единственный рассказ попал в душу хотя бы одного-единственного человека.

Конечно, «Литературная газета», располагавшаяся тогда на Цветном бульваре, являлась для меня точкой приложения моих литературных сил.

Но главной интеллектуальной поляной была, несомненно, редакция журнала «Юность». Я работал в «Юности» внештатным редактором вплоть до 1967 года. Осенью 1967 года Борис Николаевич Полевой пригласил меня в свой кабинет и сказал: «Доктор! (Он всегда называл меня «доктором».) Поздравляю вас! Я пробил для вас штатную единицу, и вы будете получать достойную зарплату». Я поблагодарил его и сказал, что работа штатного редактора не входит в мои планы по двум причинам. Во-первых, мы с Гориным уходим в серьезную драматургию, а во-вторых, должность штатного редактора лишает меня самостоятельности и свободы – я вынужден буду выполнять любой приказ руководства редакции. Но я заверил, что был, есть и буду преданным любимому журналу. Борис Николаевич сказал, что уважает мою точку зрения, и попросил подыскать «достойного преемника» на мое место. Вскоре я предложил кандидатуру молодого драматурга из авторского коллектива театра Марка Розовского «Наш дом». Это был Виктор Славкин, впоследствии написавший превосходную пьесу «Взрослая дочь молодого человека». Таким образом, эстафетную палочку, переданную мне Розовским, я вложил в руку Виктора Славкина...

Прошло с той поры почти полвека, но каждый раз, когда я прохожу или проезжаю по улице Воровского (теперь она называется Поварской) мимо одноэтажного здания напротив Театра киноактера, в моей голове, как в киноленте, запущенной с конца до начала, оживают кадры того неповторимого времени...

Борис Николаевич Полевой, его заместитель Сергей Николаевич Преображенский, ответственный секретарь Леопольд Абрамович Железнов, заведующий отделом писем Исидор Григорьевич Винокуров, заведующая отделом прозы Мэри Лазаревна Озерова... Отдел критики – Стас Лесневский, Станислав Рассадин... Удивительнейший отдел поэзии с Николаем Старшиновым, Олегом Дмитриевым, Натаном Злотниковым... Позднее Полевого сменил Андрей Дементьев, а Преображенского – Алексей Пьянов.

Я попытался ту незабываемую журнальную атмосферу передать в романе «Рукописи не возвращаются», опубликованном в «Юности» в 1986 году.

Жанр этого романа я обозначил как ненаучная фантастика. Финал романа словно бы прогнозировал период перестройки. Через двадцать лет я написал продолжение под названием «Ягненок в пасти осетра», в котором попытался подвести предварительные итоги нового курса России. Я решил объединить «Рукописи» с «Ягненком», и была выпущена книга под общим названием «Jackpot подкрался незаметно»... «Джекпот» – термин, знакомый каждому любителю казино. Он обозначает самый крупный выигрыш, подобно поимке сказочной жар-птицы. На самом же деле я пытался намекнуть на известное русское выражение, в котором незаметно подкрадывается не джекпот, а п...ц.

Тогда «Юность» входила в тройку самых прогрессивных журналов. «Новый мир», «Иностранная литература» и «Юность». «Юность» чаще других обстреливалась правоверными партийными критиками и писателями, обвинявшими молодых прозаиков и поэтов и в космополитизме, и в отсутствии патриотизма, и в поклонении загнивающему Западу. Борис Полевой называл их «гужеедами» и был нам достаточно надежной опорой. Это не значит, что он разрешал публиковать на страницах журнала все острое и ультрасовременное, но в обиду нас не давал.

Как-то я принес ему рукопись откровенно непроходимого по тем временам рассказа, в котором отсутствовала фамилия автора. Я сказал, что написал его парень, который хотел бы напечататься в «Юности». Борис Николаевич взял рассказ домой и на следующий день вызвал меня к себе в кабинет. Надо заметить, что он любил свое мнение, как положительное, так и отрицательное, излагать на полях авторских рукописей. У него была знаменитая авторучка с зелеными чернилами. Он протянул мне экземпляр и сказал: «Доктор! Прочитайте на полях все, что я думаю об этом произведении». Я прочитал: «Доктор! Сверните эту рукопись в трубочку и засуньте автору в ж...у!» «Понял», – сказал я. А Полевой добавил: «И если автор не хочет, чтобы у него были крупные неприятности, пусть он эту рукопись из ж...ы не вынимает. Писать надо так, чтобы не подставлять цензорам свой литературный борт – потопят! Это к вам тоже относится»...

Á.Í. Ïîëåâîé íàçûâàë ìåíÿ «äîêòîðîì».

Нетрудно догадаться, что это был мой рассказ... Машинистка по моей просьбе распечатала рассказ без фамилии автора, и он разошелся по рукам.

Один экземпляр я подарил девочкам из отдела регистраций Всесоюзного агентства по авторским правам. На всякий случай. Через месяц одна из этих сотрудниц позвонила мне и попросила прийти в агентство. Я пришел. Она сказала мне, что приходил сотрудник из «органов» и интересовался автором этого рассказа. И добавила: «Мы-то поняли, что это вы написали, но сказали, что не имеем понятия, кто автор».

И вот опять возвращаюсь к шахматному анализу. А если бы под рассказом стояла моя фамилия?! Видимо, выбранный мною вариант инкогнито оказался правильным.

Интересно, что через некоторое время редактор отдела сатиры и юмора «Литературной России», считавшейся тогда в наших кругах реакционной газетой, рискнул опубликовать этот рассказ. Редактором был мой друг Юрий Кушак, а рассказ назывался «Паблосуржик (новогодняя сказка)». Обошлось без серьезных неприятностей, не считая того, что Юрий Кушак получил строгий выговор, а в органах государственной безопасности на него было заведено досье.

ПАБЛОСУРЖИК===(Новогодняя сказка).

Вот уже больше сорока лет эта странная карликовая планетка находилась под контролем Земли.

Одиннадцать наместников один за другим отправлялись с Земли на эту планетку, и все одиннадцать один за другим были отозваны как несправившиеся...

В конце концов на Земле сконструировали электронного наместника, заложили в его устройство всеобъемлющую мудрость, убийственную логику, способность к детальному анализу и глобальному синтезу, дали за все эти качества библейское имя «Соломон» и транспортировали на странную планетку...

По сути дела, это была не просто планетка, а планетка-предприятие со всеми вытекающими отсюда последствиями. И здесь уже много лет подряд создавали нечто обещающее и абсолютно засекреченное под кодовым названием «паблосуржик».

Никто на планетке не знал, что такое паблосуржик. Одни говорили, что это важная деталь к еще более важной детали. Другие были убеждены, что это новые секретные образцы долголетия, но никому об этом не говорили. Однако все были уверены, что паблосуржик – это что-то необходимое и розовое и что создавать его надо засучив рукава, всем коллективом, догоняя передовых, подтягивая отстающих, рука об руку, нос к носу... Об этом же каждый день писала и местная газета...

И к вечеру, прочтя газеты, все уходили с работы с сознанием того, что розовый паблосуржик стал на день ближе, на день реальнее. И все понимали, что живые предшественники «Соломона» были не правы. «Конечно, не правы, – писала местная газета, – а как же они могли быть правы, когда они были не правы». Это было убедительно и толкало всех к новым успехам.

Поэтому неудивительно, что «Соломон» застал планетку на «новом небывалом подъеме» (как писала местная газета). Иными словами, все надо было начинать сначала...

«Самое главное – пробудить инициативу и самосознание, – решил «Соломон». – А для этого нельзя позволять им соглашаться со мной по каждому поводу».

И для пробы на первом же митинге «Соломон» сообщил собравшимся, что он круглый идиот. Больше в этот день он ничего не мог сказать, потому что грянула овация, которая до сих пор еще громыхает...

На следующий день «Соломон» собрал начальников отсеков и заявил, что он не любит оваций...

– Он не любит оваций!.. Он не любит оваций! – восхищенно сказали начальники отсеков и созвали стихийный митинг.

– Не лю-бит о-ва-ций! Не лю-бит о-ва-ций! – скандировали все. Вспыхнула овация, от которой у «Соломона» к вечеру разболелась голова с электронным мозгом.

И вдруг «Соломон» понял, почему паблосуржик до сих пор не построен. Ведь они же все время митингуют!..

И на следующий день он заявил на общем собрании:

– Меньше оваций – больше дела!

От разразившейся в ответ овации у «Соломона» чуть не лопнули предохранительные перепонки, а сама планетка едва-едва не развалилась.

Всю субботу и целое воскресенье «Соломон» ломал свою железную голову над тем, как же пробудить в них то самое самосознание... Удивительное дело. Он назвал себя круглым идиотом, а они не только согласились, но еще и обрадовались.

И тогда «Соломон» решил пойти на риск. Он будет давать такие дурацкие указания, которым даже табуретка должна воспротивиться.

В понедельник он сказал начальникам отсеков:

– Главное в строительстве паблосуржика – это обеспечить брынзовелость!

Начальники отсеков одобрительно закивали головами.

– Это правильно! – сказал один из них.

– До сих пор мы закрывали глаза на брынзовелость, а это объективный фактор, – сказал другой, – и с ним надо считаться!..

– Надо объявить кампанию за стопроцентную брынзовелость! – сказал третий.

– Подумайте над тем, что я вам сказал, – обратился «Соломон» к начальникам, – примите меры и завтра доложите!

Когда наступил вечер, «Соломон» с ужасом увидел, что вся планетка иллюминирована и разукрашена...

«ЗА СТОПРОЦЕНТНУЮ БРЫНЗОВЕЛОСТЬ!» – кричали неоновые буквы.

«А ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ ДЛЯ БРЫНЗОВЕЛОСТИ?» – орали размалеванные плакаты.

«БРЫНЗОВЕЛОСТЬ ПРИБЛИЖАЕТ ПАБЛОСУРЖИК!» – гласила местная газета.

А в универсальном магазине в отделе подарков продавали эстампы с видами «Соломона» по 5 руб. 30 коп. за штуку (в переводе на наши деньги).

«Ага! – подумал «Соломон». – Вот тут-то вы и попались!..».

И во вторник он выступил на общем собрании.

– Брынзовелость – это чушь! – кричал он. – Это глупость, которую я выдумал! И среди вас есть такие, которые поднимают на щит любую сказанную мной глупость!.. А где ваше самосознание?!

– Это правильно! – выступил первый начальник. – Еще вчера мы закрывали глаза на то, что брынзовелость – это чушь. Что греха таить... Недооценивали...

– То, что брынзовелость чушь, – это объективный фактор, – выступил другой начальник, – и с ним надо считаться!..

– Надо объявить кампанию за уничтожение стопроцентной брынзовелости! – выступил третий начальник...

Вчерашнее ликование перманентно переросло в сегодняшнее:

«БРЫНЗОВЕЛОСТЬ – ЭТО ЧУШЬ!» – кричали неоновые буквы.

«А ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ ДЛЯ УНИЧТОЖЕНИЯ БРЫНЗОВЕЛОСТИ?» – орали размалеванные плакаты.

«БРЫНЗОВЕЛОСТЬ НЕ ПРИБЛИЖАЕТ ПАБЛОСУРЖИК!» – гласила местная газета.

А в универсальном магазине в отделе подарков эстампы с видами «Соломона» подорожали на 40 коп. (в переводе на наши деньги). Среду планетка встречала «небывалым подъемом».

С утра у «Соломона» поднялось электронное давление. Еще бы! Всю ночь он искал способ вызвать разумное неповиновение себе и к утру, как ему показалось, нашел...

Он снова вызвал к себе начальников отсеков и зачитал приказ:

«Уволить с предприятия всех синеглазых блондинов по статье 47/в».

– Наконец-то, – сказал первый начальник. – Раньше мы на них закрывали глаза...

– Синеглазые блондины – это объективный фактор, – сказал второй.

– Надо объявить кампанию, – согласился третий.

«Соломон» повысил голос:

– Почему вы не спрашиваете меня, за что?

– Значит, так надо, – отчеканили все трое.

– Я уволил их, – закричал «Соломон», – за то, что никто из них ни разу не прогулял!!

– Правильно! – сказали начальники отсеков. – Раз их уволили за то, что они ни разу не прогуляли, значит, на нашей планетке не было и нет прогульщиков!..

«Соломон» вышел из себя. Он был раскален:

– Но ведь это абсурд!

– Да. Раньше мы как-то закрывали глаза на абсурд, – бесстрастно сказал первый.

– Абсурд – это объективный фактор, – поддакнул второй.

– Надо объявить кампанию за стопроцентный абсурд, – убежденно высказался третий...

От негодования и изумления у «Соломона» отнялась вторая сигнальная система. Он почувствовал себя настолько плохо, что немедленно уехал домой и лег на техосмотр.

Четверг был объявлен нерабочим днем по случаю отсутствия на планетке прогульщиков.

А в универсальном магазине в отделе подарков эстампы с видами «Соломона» подорожали еще на 40 коп. (в переводе на наши деньги).

Последний удар «Соломон» получил в пятницу, когда прочел в местных газетах, что под его руководством план строительства паблосуржика перевыполнен на 453 процента.

Получалась поразительная картина: по плану строительство паблосуржика должно было закончиться в 2965 году. А по местной газете предприятие строило паблосуржик уже «в счет 2981 года»! Напрягая последние силы, «Соломон» написал на Землю, что все на этой планетке – липа. Подъем – развал. Плюс 453 процента – это минус 453 процента. Паблосуржик – в самом зачаточном состоянии. Начальников отсеков следует немедленно уволить. «Соломон» хотел поставить свою подпись, но в этот момент с ним произошло то, что в некрологах называется «скоропостижно и безвременно»...

Когда на Земле получили письмо «Соломона», то решили, что он что-то перемудрил, и освободили его от занимаемой должности «в связи с переходом в другое состояние».

Неизвестно, кто был следующим и что было потом...

Известно только, что больше всех на этой странной планетке переживали работники отдела подарков из универсального магазина.

Шутка ли?! Склады были завалены эстампами с видами «Соломона», и никто не знал, по какой цене их продавать завтра...

* * *

Еще одним местом сборищ молодых и маститых писателей «левого» и «правого» направления был легендарный ЦДЛ. Центральный дом литераторов со знаменитым рестораном в Дубовом зале. В ЦДЛ я попал вскоре после того, как стал своим в «Юности». ЦДЛ находился рядом со зданием журнала, и в него официально впускали только членов Союза писателей и сотрудников редакций и издательств. Впервые меня привел туда художник из нашего журнала Иосиф Оффенгенден. И ЦДЛ стал моим домом, где я обедал, ужинал, играл на бильярде, сражался в шахматных турнирах... Ресторанные официанты, и особенно молодые официантки, относились к нам с плохо скрываемой симпатией, позволяя время от времени питаться «в кредит».

Часто наши посиделки затягивались до полуночи. Кое-кто, перебрав, засыпал прямо за столом. В таких случаях в зале появлялась администратор Эстезия Петровна и дикторским голосом оповещала: «Ресторан закрывается! На воздух, товарищи! Все на воздух!».

Поэты, особенно молодые, читали друг другу свои стихи. И каждый пытался убедить собрата по перу в том, что именно он по-настоящему продолжает традиции Пушкина и Лермонтова. Диспуты переходили в шумные ссоры, иногда заканчивавшиеся драками с кучей нецензурных выражений и оскорблений. Многие стычки происходили на почве разной идеологической направленности. Были истинные патриоты, были ярые комсомольцы, готовые перегрызть горло всяким «евтушенкам» и «вознесенским»... На одном из собраний молодых писателей представитель партийной поэзии с трибуны заявил: «Спасибо родной партии за то, что она очистила поэтический воздух от разных «пастернаков».

После драк и неспортивного поведения дирекция ЦДЛ вывешивала на входе объявления типа «Петрову Петру Петровичу вход в ЦДЛ запрещен».

Василий Аксенов однажды мне сказал: «Арканыч! ЦДЛ – удивительное место! Можно прийти туда голодным, без денег, без бабы, а уйти сытым, с десяткой в кармане и с симпатичной бабой. А можно прийти сытым, с полным карманом денег, с красивой бабой, а уйти голодным, без гроша в кармане и без бабы».

Самое интересное, что сегодня, спустя много лет, с теми, с кем у меня были серьезные идеологические разногласия, – нормальные, добрые отношения. И мы со вздохом констатируем: «Да-а... Хоть мы и ненавидели тогда друг друга, но ЦДЛ был для всех островом свободы».

Ароматом того цэдээльского времени я попытался насытить иронический рассказ «Восстановление вчерашнего черепа по сегодняшнему лицу», написанный во второй половине 70-х...

ÖÄË. Íà ïåðåäíåì ïëàíå Âàñèëèé Àêñåíîâ è Àíäðåé Âîçíåñåíñêèé.

ВОССТАНОВЛЕНИЕ ВЧЕРАШНЕГО ЧЕРЕПА ПО СЕГОДНЯШНЕМУ ЛИЦУ.

От автора. Желая оградить себя от возможной критики данного ненаучного произведения, автор предупреждает, что сие сочинение есть не что иное, как плод исключительно здорового воображения автора, результат его необузданной фантазии и кропотливых наблюдений. Автор надеется, что у читателей, которые все примут за чистую монету, волосы на голове встанут дыбом. Автор не намерен называть прототипы, но думает, что они сами себя узнают в героях, с которыми им предстоит встретиться сию же минуту.

Что же касается героев, упомянутых ниже, то автор просит принять свои искренние уверения в величайшем к ним уважении.

Байрон появился в Литературном кафе, как и обещал, в 16.30. Тургенев уже ждал его за столиком возле рояля. Увидев Байрона, Тургенев свистнул.

– Привет, старик! – сказал Байрон, усаживаясь напротив Тургенева.

– Ты почему хромаешь? – спросил Тургенев.

– Да загудели этой ночью у Державина, – ответил Байрон. – Гёте приехал из Германии, привез потрясную переводчицу. Ноги от шеи! Ну, взяли четыре по ноль семьдесят пять, и у Гёте еще литр «Мозельского» был... В полпервого Фонвизин завалился из Дома кино с двумя телками и с какой-то певичкой из Франции... Она у него в «Недоросле» снималась...

– Виардо?! – насторожился Тургенев.

– Блондиночка.

– Она, – мрачно произнес Тургенев. – Вот скотина!

– Ну, туда-сюда, – продолжал Байрон. – Гёте насосался и начал танцевать с телками, а я, значит, переводчицу стал утешать этим самым «Мозельским», черт бы его побрал, и так наутешался, что, веришь, не помню, как отрубился. Очнулся в ванне, весь мокрый. Выхожу – уже утро. Державин в сосиску. Я на балкон, а там почему-то лошадь стоит. Хотел оседлать, в стремя не попал, и – с балкона... Хорошо, хоть второй этаж был... А все с «Мозельского»!

– Да-а, – сочувственно сказал Тургенев, – мешать – дело последнее.

– Выбрали, мальчики? – спросила подошедшая официантка Люба.

– Значит, так, Любаня, – весело потирая руки, начал Тургенев. – Маслица... И триста водочки.

– И еще бутылочку, чтоб потом недозаказывать, – уточнил Байрон.

– Жора, – неуверенно сказал Тургенев и положил Байрону руку на плечо.

– Спокуха! – сказал Байрон. – Я ставлю. Сегодня аванс получил за «Чайльд-Гарольда».

Байрон царским движением опустил руку в смокинг где-то в районе сердца, но денег при этом не показал.

В этот момент в ресторане появился высокий худой человек с большой черной бородой. Его опытный охотничий взгляд заскользил по столикам и зафиксировался на Байроне. Быстро прикинув что-то в уме, бородатый прицельной походкой направился к роялю.

– Здорово, мужики! – бодро крикнул он.

Тургенев молча кивнул, а Байрон почему-то полез в карман и достал газету. Бородатый некоторое время постоял возле столика и обратился к Байрону:

– Жора! Ты не можешь одолжить пятьсот рублей на полгода?

– Откуда у поэта такие деньги? – ответил Байрон, делая вид, что читает газету.

– А рубль до завтра? – спросил бородатый.

– Меня сегодня Ваня кормит, – сказал Байрон и многозначительно подмигнул Тургеневу.

– Мне вообще-то пятерку Герцен должен, – без особой уверенности промямлил бородатый, – но он в Лондоне...

– Взыщи с Огарева, – посоветовал Байрон.

– Неудобно, – сказал бородатый. – Он с бабой сидит.

– Возьми у Алябьева, – предложил Байрон. – У композиторов до хрена денег... Представляешь, Ваня, он с одного только «Соловья» по восемьсот в месяц стрижет!..

– Пожалуй, и вправду возьму у Алябьева, – сказал бородатый, но с места не сдвинулся, а почему-то сел рядом.

– Познакомься, Ваня, – с тревогой взглянув на бутылку, произнес Байрон. – Это Аксаков. Прозаик.

– Выпьете с нами? – осторожно спросил Тургенев, ища глазами чистую рюмку.

– Можно отсюда, – сказал Аксаков, пододвигая Тургеневу фужер.

Когда фужер наполнился до краев водкой, Аксаков сказал:

– Хватит.

Байрон заказал еще двести пятьдесят, и в этот момент в зале появился Гоголь. На нем не было лица.

– Коля! – закричал Аксаков. – Коля! Давай сюда!

Гоголь подошел и мрачно взглянул на сидевших.

– Садись, Коля! – кричал Аксаков. – Это мои друзья! Тургенев и Байрон.

Гоголь сел.

– Ваши «Записки охотника» – сплошное паскудство! – закричал он на Тургенева. – Помещик не имеет права знать народную душу!

– А вы мое «Накануне» читали? – аккуратно спросил Тургенев.

– А я не читатель! – рявкнул Гоголь. – Я писатель! Понял?!

– Чего ты, Коля, завелся? – стал успокаивать Гоголя Аксаков. – Свои ребята. Ваня из Спасского-Лутовинова, Жора из Англии...

– А это ты видел? – заорал Гоголь и ударил кулаком по столу.

Он поспешно достал из портфеля и положил на стол вчетверо сложенный лист бумаги. Аксаков развернул лист и прочитал:

– «Письмо Белинского Гоголю»? Григорьич?.. На тебя бочку катит?!

В это время от соседнего столика к ним подошел аккуратно одетый Добролюбов.

– Безобразие! – произнес он поставленным голосом. – Не дом, а конюшня! Весь день работаешь, устаешь, приходишь отдохнуть, а вместо этого мат, как на вокзале!

– А что ты такого написал, что уже устал? – отрезал Аксаков.

Добролюбов пожал плечами и пошел жаловаться дежурному администратору – княгине Эстерхазе.

Подсеменил совершенно бухой Гнедич и сел мимо стула. Встал и снова сел мимо стула. Наконец сел на стул. И упал.

– Сочинил эпиграмму на Гоголя! Хотите? – затараторил Гнедич и, не дав никому опомниться, выпалил:

До середины Днепра Долетит редкий птиц. Любит Моголь с утра Гоголь из двух яиц!

Подошла официантка Люба и зашептала на ухо Байрону:

– От столика у окна вам, Жорж Гордонович, просили послать две бутылки шампанского. Не велели говорить, от кого, но я скажу: там Руставели гуляет...

– Могу примазать, – затараторил Гнедич. – Если послать Руставели две бутылки, он в ответ четыре пришлет. Мы ему – четыре, он нам – восемь. Можем нажиться!

– А если он не пришлет, кто платить будет? Пушкин? – мрачно спросил Тургенев.

– А вот есть эпиграмма на Руставели, – пискнул Гнедич. – Хотите?

Господа! Не удивитесь! Есть в Тбилиси речка Кура. Ах ты, витязь! Ах ты, витязь! Ах ты, витязь! Ах ты, шкура!

– Парни! – сказал Тургенев. – Предлагаю выпить за Байрона – талантливого поэта и моего друга!

– Ваня, я – пас, – сказал Байрон. – Мне надо позвонить...

И Байрон тяжело поднялся из-за стола.

– Бабки оставь! – строго произнес Тургенев.

– Старик, что за шутки? – обиделся Байрон.

– Оставь деньги! – строго повторил Тургенев.

– Ваня! – Байрон положил Тургеневу руку на плечо. – Мне надо бабе позвонить...

– Виардо? – мрачно спросил Тургенев.

– Иван! – укоризненно сказал Байрон и направился к выходу.

Криво усмехаясь, Тургенев проводил Байрона взглядом до самого выхода и, когда тот пропал из виду, процедил:

– Графоман! Тварь английская!

Гоголь уснул, уткнувшись носом в сациви, а Тургенев, Аксаков и неизвестно откуда взявшийся Бенкендорф читали вслух письмо Белинского.

Оставив Гоголя на попечение Аксакова, Тургенев пошел одеваться. Возле буфетной стойки рвало братьев Гримм.

«Почему сюда пускают не членов Союза?» – подумал Тургенев.

У столика администратора княгиня Эстерхазе говорила в телефонную трубку:

– Софья Андреевна, миленькая, забирайте своего... Граф опять плох... Шумит...

Граф Толстой стоял в раздевалке, широко расставив босые ноги, и абсолютно стеклянными глазами оглядывал одевающихся.

Заметив Тургенева, граф что-то смекнул, ожил и, подойдя к нему, ни с того ни с сего двинул его в ухо.

– Стилист сраный! – гаркнул Толстой.

Тут же на нем буквально повисли гардеробщик Сеня и Достоевский.

– Успокойтесь, Лев Николаевич! – бурчал Достоевский. – Вы же – зеркало...

– Я зеркало не разбивал! – пытался вырваться граф.

– Безобразие! Позор-то какой! – урезонивал гардеробщик Сеня, беря свободной рукой двугривенный от Мельникова-Печерского. – Неужели и через сто пятьдесят лет писатели так себя вести будут?

* * *

Шестидесятые годы оставили в моей памяти много нестираемых следов.

5 марта 1963 года исполнилось десять лет со дня смерти вождя – Иосифа Виссарионовича Сталина. Вечером 4 марта мне позвонил Вася Аксенов и сказал, что ему звонил кто-то от старых большевиков и попросил прийти в шесть часов вечера следующего дня на Красную площадь, где в это время намечался митинг с участием оставшихся в живых жертв сталинских репрессий. Этот «кто-то» уточнил, что выступать на митинге необязательно, но сам факт присутствия на Красной площади Василия Аксенова с его единомышленниками был бы очень желателен.

«Сходим, Арканыч?» – спросил Вася. «Давай, – согласился я. – А почему нет?».

И мы договорились без четверти шесть 5 марта встретиться на площади Революции возле Музея В.И. Ленина. Вася сказал, что позвонит «Гладиле» (Анатолию Гладилину), Юнне Мориц, кому-то еще...

Без четверти шесть в назначенном месте нас собралось девять человек – все молодые писатели и поэты. Неожиданно у здания Исторического музея остановился «Москвич», и из него вышел Евгений Евтушенко. Мы его увидели. Он нас не заметил. Евтушенко внимательно и сосредоточенно всматривался в толпу людей, следовавших на Красную площадь. Через три минуты он сел в машину и уехал. Мы переглянулись.

«Не решился», – сказал Аксенов. «Имеет право», – сказал Гладилин...

Без пяти шесть мы уже были возле Мавзолея Ленина. Шел мокрый мартовский снег. На площади собралось довольно приличное количество разного возраста людей. Никаким митингом не пахло. Зато обратили мы внимание на большое число фотографов, которые, не стесняясь, вплотную подходили к разным людям, в том числе и к нам, и в упор «щелкали», ослепляя вспышками. Ровно в шесть часов произошла торжественная смена караула у входа в Мавзолей. Еще минут пятнадцать мы ждали митинга. Митинга так и не было. И мы решили расходиться. С нами была поэтесса из Риги. Она попросила, чтобы мы проводили ее до ГУМа, где она хотела купить что-нибудь для своего ребенка. И мы медленно по трое направились к ГУМу. Толя Гладилин, Юнна Мориц и я шли позади остальных метрах в пятнадцати. Когда мы подошли ко входу напротив станции метро, нас окружили три молодых человека и, показав серьезные удостоверения, строго предложили пройти в ближайшее отделение милиции. Нас ввели в комнату, где уже находился Вася Аксенов с пятью нашими приятелями. Короче говоря, вся наша девятка была задержана. Никаких объяснений. Никаких ответов на вопросы. Минут через сорок каждого в отдельности, называя фамилию, стали выводить на улицу. Меня вызвали последним и подвели к стоявшей у отделения милиции черной «Волге». Признаюсь, я почувствовал себя, мягко говоря, не очень комфортно. Открылась задняя дверца, и меня усадили рядом с сурового вида человеком. «Волга» тронулась. Куда меня везли? Не имел представления. Вспомнились рассказы старших товарищей об арестах в те «знаменитые» времена, и стало совсем не по себе. Немного согревала надежда на еще продолжавшуюся политическую оттепель... Я вытащил из кармана пачку «Дуката». «Не положено!» – жестко произнес сопровождающий. Машина остановилась напротив ресторана «Арагви» у большого здания. Между мной и «Арагви» величественно восседал на коне Юрий Долгорукий. И через несколько минут я был препровожден в большое помещение на последнем этаже, где уже находились остальные задержанные. В дверях стояла охрана. И снова – никаких объяснений, никаких ответов на вопросы. Юнна Мориц попросилась в туалет. «Ждите!» – сказал охранник. Через пять минут в помещение вошла вооруженная женщина в милицейской форме и повела Юнну в туалет. Я не помню, о чем мы говорили, было ли нам страшно. Скорее всего, превалировал молодежный интерес – чем все это кончится? Пытались шутить... Около десяти часов вечера опять стали вызывать по фамилиям и куда-то уводить. И опять моя очередь оказалась последней. Доставили меня в маленькую комнатку, где уже находились восемь моих друзей. За столом перед нами сидел русоволосый мужчина лет тридцати пяти, типичного вида комсомольский работник. Оглядев каждого из нас, он официальным тоном сказал: «Так. Вы стали жертвой готовившейся провокации. Желая предохранить вас от неприятных последствий, мы вынуждены были превентивно задержать вас. Возможно, это было нашей ошибкой. Но даже если это была ошибка, то это была СВЯТАЯ ошибка. Вы свободны. Извините».

В ушах до сих пор стоит выделенное им слово «СВЯТАЯ». Незабываемое словосочетание – «это была СВЯТАЯ ошибка».

Несмотря на извинение, уже через два дня в Секретариат Союза советских писателей пришло официальное письмо из соответствующих органов. В письме было сказано, что группа молодых советских писателей (поименно) клюнула на антисоветскую провокацию. Всех вызывали в Секретариат и песочили по полной программе. Кроме меня, потому что я еще не был членом Союза... Но с этого момента меня вычеркивали из состава любой туристической поездки в зарубежные страны. Одна моя знакомая девушка состояла в то время в любовных отношениях с серьезным полковником КГБ. Она и шепнула мне, что на меня есть досье с «галочкой». Забегая вперед, скажу, что «галочка» эта окончательно «улетела» лишь в 1989 году...

В 1964 году в Советский Союз приехал великий американский писатель Джон Стейнбек. Он критически относился к военным действиям США во Вьетнаме, был в добрых отношениях с Борисом Николаевичем Полевым и лоялен к нашей стране. Борис Полевой уговорил его встретиться с молодыми писателями и работниками прогрессивного журнала «Юность».

Встреча проходила в небольшом конференц-зале журнала. Мы все встали, когда вошли Борис Полевой и Джон Стейнбек. Стейнбек недавно перенес операцию на глазах и прикрывался руками от направленных на него софитов.

Борис представил гостя как знаменитого писателя и своего друга Джона, сказав, что его с Джоном сближают два фактора: «Ни Джон, ни я не любим две профессии – профессию учителя и профессию полицейского. Мы не любим никого поучать и никого наказывать. Джон ответит на любые вопросы, но постарайтесь уложиться в полтора часа».

После этого слово было предоставлено Джону Стейнбеку. Он сказал: «Я старый волк. Готов ответить на ваши самые серьезные и каверзные вопросы. Набрасывайтесь на меня, молодые волчата».

И «волчата» стали набрасываться, но как-то уж очень ласково и осторожно. Вопросы были общего порядка. Кто-то высказал «острую» мысль, что литература подобна коню, а писатель – наезднику и что задача писателя – либо нахлестывать коня, чтобы он скакал побыстрее, либо – сдерживать его, натягивая поводья, чтобы конь не сбросил самого наездника. Стейнбек молча кивнул головой в знак согласия. Кто-то попросил Стейнбека рассказать о своих встречах с Эрнестом Хемингуэем, что вызвало у него некоторое неудовольствие (у Стейнбека с Хемингуэем были непростые взаимоотношения). И он нехотя, глядя в окно, произнес: «С Хемингуэем мы встречались дважды, и, если память мне не изменяет, обе наши встречи заканчивались спором, кому платить за очередной стакан виски».

Кто-то спросил, должны ли вернуть человеку его права, если он их нарушил.

Стейнбек уточнил: «Водительские права?» Ему ответили, что не только водительские права. Стейнбек снова кивнул головой. Эти наскоки «волчат» продолжались минут двадцать, и вдруг Стейнбек сказал: «Друзья мои! У меня есть молодой друг. Ему двадцать один год. Он даже моложе вас. Он живет в Лос-Анджелесе, а я – в Нью-Йорке. Мы частенько перезваниваемся. Однажды он позвонил мне и спросил: «Джон, это ты?» – «Да, – сказал я, – это я. А это ты, Майкл?» – «Да, – сказал он. – Это я...» Наступило молчание, после которого последовала с его стороны великолепная фраза: «Ты знаешь, Джон, самая лучшая часть диалога – это молчание. Но позволить себе молчать за столь высокую телефонную плату я не имею права. Пока, Джон».

Мы зааплодировали, и Джон Стейнбек произнес: «Мои молодые друзья! Наш почти двадцатиминутный диалог больше напоминает молчание. А позволить себе и дальше молчать за столь высокую плату, какой для меня являются время и возраст, не имею права. Гуд бай!»...

На этом наша встреча с Джоном Стейнбеком закончилась. Мы потом долго сокрушались по поводу того, что не задали ему многих по-настоящему интересных вопросов – размахивали кулаками после драки. Но поздно...

В конце 1966 года судьба предоставила мне еще один, как говорят шахматисты, острейший вариант, которым я не преминул воспользоваться. Вариант этот, как выяснилось впоследствии, мог сопровождаться и жертвами...

Борис Николаевич Полевой пригласил меня в свой кабинет и, к моему полнейшему изумлению, сказал: «Доктор! От Союза писателей готовится представительная поездка во Вьетнам. Не хотите ли поехать с великими в качестве корреспондента журнала «Юность»?».

Я, конечно же, ответил, что поеду с радостью, если меня выпустят. И рассказал ему историю со святой ошибкой, после которой надо мной кружит «галочка» невыездного.

Полевой задумался ненадолго и сказал, что постарается эту проблему решить. Во Вьетнаме уже разгоралась очередная эскалация знаменитой войны. Во Вьетнам оформляли, как в капиталистическую страну, поскольку он находился в прямом конфликтном соприкосновении с США – «оплотом мирового империализма». В связи с этим процесс оформления документов был длительным и скрупулезным.

Вьетнам в то время испытывал идеологический пресс со стороны Китайской Народной Республики. Нерушимая советско-китайская дружба дала серьезную трещину. Китайские руководители называли советских руководителей «предателями и ревизионистами». Поэтому поездка в сражающуюся социалистическую страну имела и политический подтекст. СССР оказывал «братскому вьетнамскому народу» огромную экономическую и военную помощь в его борьбе с «американскими империалистами» – помощь значительно более существенную, чем помощь «китайских братьев».

Большое количество кавычек в предыдущих предложениях объясняется просто: именно такими определениями пестрели советские средства массовой информации.

Делегация виднейших советских писателей, среди которых были секретари Союза и лауреаты всякого рода правительственных премий, планировала отправиться во Вьетнам в середине июля 1967 года сроком на одну неделю.

Таким образом, Советский Союз подчеркивал свою солидарность со сражающимся народом Вьетнама. Кроме того, были подготовлены подарки вьетнамским детям общим весом около пятисот килограммов.

Эскалация войны стала носить угрожающий характер. Передовые статьи центральных газет выходили под заголовками типа «Руки прочь от Вьетнама!» и содержали недвусмысленные угрозы в адрес американских агрессоров. Все это создавало довольно нервозную атмосферу. И по мере приближения даты вылета делегации ее члены один за другим стали выпадать по разным объективным причинам – состояние здоровья, творческие планы и т.п. Короче говоря, за две недели до вылета из двадцати четырех представителей остались только двое – заведующий отделом Юго-Восточной Азии в Иностранной комиссии Союза писателей Мариан Ткачев как переводчик и я – неизвестно кто, не член Союза Аркадий Арканов как корреспондент журнала «Юность»... Поездка явно срывалась, все мое оформление (меня таки утвердили) становилось бессмысленным. И тут Мариан Ткачев сообщил мне, что ему стало известно о позиции ЦК КПСС по этому вопросу. А позиция, со слов Ткачева, была такова: срыв поездки явится плевком в лицо нашим «вьетнамским братьям» и дополнительным пропагандистским козырем для китайцев. А раз так, то делегация должна будет отправиться в любом составе...

И вот в начале июля 1967 года нас вызывали на Старую площадь в отдел Юго-Восточной Азии при ЦК КПСС. Я все-таки был уверен, что нас завернут. К тому же только что была знаменитая Шестидневная война «израильской военщины» против «свободолюбивого египетского народа», и мне казалось, что мое происхождение не обеспечит мне режим наибольшего благоприятствования ни вообще, ни тем более в дни «израильской агрессии».

Встречу эту трудно было назвать собеседованием – нормальная идеологическая накачка...

В кабинете нас принял заведующий отделом, и состоялся сорокаминутный многодумный монолог высокопоставленного работника ЦК.

Говорил он, глядя в приоткрытое окно, словно рассуждая вслух сам с собой.

Говорил о международном положении, о состоянии культуры в нашей стране, об аполитичных, с его точки зрения, высказываниях абсолютно русского поэта Владимира Солоухина. Время от времени бросал взгляды то на меня, то на Ткачева, словно проверяя, согласны мы с ним или нет.

На столе, как бы случайно, лежала недавно вышедшая книжка «Четверо под одной обложкой». Разговор о ней не возник. Она будто давала мне понять, что все под контролем, чтоб я в этом не сомневался...

И вдруг ни с того ни с сего, по-прежнему глядя в окно, он спросил, ни к кому не обращаясь: «Даяна знаете?» Здесь следует напомнить, что Моше Даян был во время Шестидневной войны главным военачальником израильских вооруженных сил. Я после некоторой паузы ответил, что знаю, кто такой Даян, но, естественно, лично с ним не знаком. И тут он опять меня оглоушил: «А я знаком. Мишка Даян... Полковник... Нашу академию окончил... И вон как арабов расколошматил...» Мы с Ткачевым переглянулись, не зная, как реагировать на этот невероятный и неожиданный пассаж. И я спросил с осторожностью: «А нельзя ли этот факт использовать для установления приличных отношений с Израилем?» Он вздохнул и сказал: «Поздно...» Еще некоторое время смотрел в окно и, наконец, произнес столь желанную и радостную для меня фразу: «Мы не имеем права отменять поездку во Вьетнам. Вы поедете».

Когда мы выходили из кабинета, он то ли в шутку, то ли всерьез, приказал мне: «Вы назначаетесь главой делегации!» – «Нас всего двое, – сказал я. – Можно мы будем главами делегации поочередно?» Он слегка улыбнулся: «Это ваше право, но помните, что на вас возлагается серьезная ответственность»...

Все необходимые выездные документы мы получили без всяких осложнений и вылетели во Владивосток. Почему во Владивосток? Потому что Китай отказал двум «ревизионистам» в получении транзитной визы, и нам предстояло плыть во Вьетнам морским путем.

В течение двух недель мы жили во Владивостоке, ожидая, пока сухогрузное судно «Магнитогорск», на котором мы должны были плыть, загрузится мукой. Может быть, кроме муки «Магнитогорск» вез и еще кое-что... Но чего не знаю, того не знаю...

И вот 27 июля грузовое судно «Магнитогорск» отшвартовалось и взяло курс на вьетнамский порт Хайфон. «Магнитогорск» был построен аж в 1932 году и двигался с максимальной скоростью в одиннадцать узлов.

Капитанил на «Магнитогорске» Марк Алексеевич Мельников. Ему не было еще и пятидесяти. В течение почти двенадцати суток плавания он вместе со штурманами каждое утро изучал английский язык. Самому младшему штурману было двадцать четыре года. Самому старшему – тридцать четыре. Экипаж судна отличался молодостью. Почти все моряки шли во Вьетнам впервые. К моему удивлению, кое-кто из матросов интересовался личностью Бориса Пастернака.

Для палубной вахты предназначались двенадцать касок, которые необходимо было надевать по тревоге и в которых мы вместе с экипажем фотографировались. В Тонкинском заливе нас стали облетать черные, похожие на дельфинов, американские «фантомы». Пролетали на уровне бортов нашего судна. Один летел по нашему курсу, другой – в противоположном направлении. Страха, честно признаться, не было. Все заглушало любопытство. «Фантомы» пролетали на расстоянии каких-нибудь пяти метров от борта, и американские пилоты весело помахивали нам руками. В их задачи входило определить, не везут ли советские суда под мешками с мукой оружие и боеприпасы. И, не обнаружив ничего подозрительного, летчики желали кораблю семь футов под килем.

Во Владивостоке я купил книгу о тайфунах. Она очень заинтересовала капитана, и он не выпускал ее из рук. На восьмой день плавания нас обогнало шедшее параллельным курсом судно под флагом Либерии. Судно это шло со скоростью около восемнадцати узлов, и стоявшие на палубе разноцветные моряки весело улюлюкали, подшучивая над нашей не самой большой скоростью. Вышедший на палубу наш капитан сказал, когда судно скрылось за горизонтом: «Впереди тайфун. С такой скоростью они попадут ему прямо в «глаз». Тогда-то я и узнал, что у тайфуна есть центр («глаз») и крылья.

Íà ïóòè â ïîðò Õàéôîí.

Судно, попадавшее в «глаз», практически не имело никаких шансов на спасение... Через сутки наш радист стал получать сигналы SOS, исходившие от того самого либерийского судна. Еще через несколько часов сигналы о спасении прекратились... Капитан Мельников с грустной улыбкой сказал: «Как хорошо, что мы еле двигаемся...».

Несмотря на полувоенную дисциплину (судно-то все-таки было гражданским), мы позволяли себе мелкие радости... Среди экипажа была единственная особа женского пола – медицинская сестра весьма симпатичного вида. Мне показалось, что мы приглянулись друг другу. И однажды ночью, когда мы выпивали со старшим помощником в его каюте, я изъявил желание навестить сестричку в ее кабинетике. «Дело хорошее, – благословил меня старпом. – Желаю успеха!» И я направился на свиданку, надеясь, что все получится. К тому времени мы уже находились в крыле тайфуна, и бросало нас изрядно. Я уже спускался по ступенькам к кабинету медсестры, и в этот момент нас сильно кинуло, и я долбанулся лбом о металлическую переборку... С рассеченным лбом, окровавленный, я вошел в кабинет. Лида оказала мне первую помощь и круто забинтовала мою голову.

Мне, естественно, ничего не оставалось, как вернуться в каюту старпома.

Когда я вошел с обмотанной бинтами головой, он взглянул на меня и весело спросил: «Чем это она тебя так е...нула?» И мы продолжили...

Днем жара была страшная. Скрыться некуда. В машинном отделении под вентилятором было +56 по Цельсию. Тогда я еще не представлял, что во Вьетнаме окажется значительно жарче и в прямом, и в переносном смысле слова.

6 августа мы сошли на берег сражающегося Вьетнама, где вместо предполагавшейся недели провели больше месяца... Забегая вперед, скажу, когда я вернулся, мне долго казалось, что я стал лет на десять старше и значительно мудрее моих сверстников.

В Ханое нас поселили в одной из лучших гостиниц. Гостиница была полна корреспондентов из многих стран: французы, немцы, голландцы, финны, даже один американец... Пять-шесть раз в день объявлялась воздушная тревога, и начинались бомбежки. Все корреспонденты тут же разъезжались, чтобы все видеть своими глазами и объективно комментировать. Все, кроме нас с Марианом Ткачевым. В течение недели возле нашего номера стоял вооруженный солдат и по тревоге в приказном порядке провожал нас в бомбоубежище... Нелепица этого акта была очевидной – для чего мы приехали? Для того, чтобы бегать несколько раз в день в укрытие, а потом расспрашивать иностранных корреспондентов, что и как было? Ткачев позвонил в наше посольство. Ответили, что ничем не могут помочь, так как сами находятся в положении заблокированных. Но Мариан был уважаемой фигурой во Вьетнаме. Он знал вьетнамский язык лучше любого коренного вьетнамца, он переводил на русский язык произведения лучших вьетнамских писателей, в его активе были переводы стихов самого Хо Ши Мина (!)... И он в жесткой форме настоял на встрече с секретарем Коммунистической партии по вопросам идеологии То Хыу. Тот принял нас и страшно удивился факту нашего почти домашнего ареста. Он улыбнулся, сказал, что это – явное недоразумение, вызвал своего помощника, что-то ему шепнул, и через десять минут помощник вручил нам «ксиву», которая в нашем понимании означала, что нам разрешено ВСЕ и ВСЮДУ! На следующий день у гостиницы нас ждала небольшая военная машина типа газика. Рядом с водителем сидел вооруженный пистолетом сотрудник. Ткачев сказал, что это охранник с функциями переводчика. Я поинтересовался, зачем нам еще один переводчик? Мариан ответил, что это даже хорошо. «Он, – сказал Ткачев, – будет говорить нам то, что ему велено, а я буду делать вид, что ничего не понимаю. Таким образом, у нас будет представление обо всем, что мы увидим».

Мы взяли кое-какие необходимые вещички, подарки для детей, загрузили их в газик и отправились. Но сначала заехали в наше посольство. Посол, узнав о наших «привилегиях», настоятельно попросил записывать все, что мы увидим, до мельчайших деталей. «Мы в осаде как ревизионисты. Мы фактически ничего не знаем об истинном положении дел во Вьетнаме. В нашем распоряжении только официальная, идеологически процеженная информация»...

Через месяц мы ознакомили посла с нашими записями и впечатлениями. А по возвращении в Советский Союз написали на девяноста двух страницах отчет о нашей поездке, который отдали в ЦК партии (так было положено). Изложили все, что видели и поняли. Честно и откровенно... Как стало известно позже, наш отчет в ЦК не понравился. Не то они хотели от нас получить, и «невыездная галочка» снова запорхала над моей головой... По сей день та наша поездка в мир войны (извините за парадокс) кажется мне нереальной, но у меня сохранились записные книжки, соломенная шляпа, предохранявшая от осколков, фрагмент обломка сбитого американского «фантома» и десяток потрясающих народных лубков на рисовой бумаге, купленных в Ханое на рынке за тридцать минут до того, как туда угодила ракета... Бог нас спас!

Очерк об этой поездке был опубликован в начале 1968 года в журнале «Юность». Разумеется, он был скорректирован руководством журнала и назывался «Вьетнам в огне». Начинался он так...

«Могло ли тебя там убить?». Люди моего возраста в девяноста процентах случаев задают мне этот вопрос. Люди моложе меня задают тот же вопрос. Люди старшего поколения этот вопрос не задают – они знают, что такое война. Каждую минуту вода на рисовых полях может стать грязновато-кровавой. Каждую минуту черепная коробка может треснуть, как переспевший гранат. Каждую минуту человеческое тело может оказаться расчлененным. Каждую минуту...

Я никогда не вел дневников, но во Вьетнаме не записывать не мог. Уж слишком сильны были мои впечатления, а фотографии в памяти с годами могли выцвести. Вот некоторые отрывки из моих записей:

«Ханой. Сезон дождей. Влажность – 90 процентов. Одно резкое движение – и ты мокрый. Одна рюмка водки – и ты пьяный... В цилиндрических индивидуальных убежищах не так жарко. Метра полтора в глубину, сантиметров восемьдесят в диаметре. И рядом крышка. Убежища вырыты в тротуарах, вдоль домов. И улица похожа на форменный китель с двумя рядами пуговиц. Старик и мальчик двух-трех лет задвигаются крышкой, оставляя лишь маленькую щель, чтобы можно было дышать. А когда четырехэтажный каменный дом обрушивается на это убежище, дышать становится невозможно, и старик с мальчиком гибнут, не получив ни единой царапины, ни единого ранения «шариком»... 16 часов 30 минут. Девушка по имени Доан Тхи Динь несла домой воду. Когда ее доставили в больницу, она была без сознания. Когда она пришла в себя, она уже была без ноги. Я разговаривал с ней в больнице неподалеку от озера Хоан Кием. Ей девятнадцать лет. Она не замужем. Она несла воду... ...В результате налета на мост через Красную реку разрушено 97 домов, 332 человека остались без крова, 6 американских самолетов больше не сядут на авианосец, три матери в Америке возблагодарят Бога за то, что их дети хотя бы попали в плен, а три матери в Америке проклянут сатану (или правительство), потому что их детей больше нет. Один из них лежит в рисовом поле на оторванном крыле. Лежит со вздувшимся лицом и выпученными глазами, глядя туда, откуда свалился. Его нельзя фотографировать в таком положении. Вьетнамский офицер не разрешает: «Он враг! Он должен смотреть в землю!»...

Не хочется философствовать на избитую военную тему. Жестокая логика войны говорит исключительно об одном: «Ты против меня – ты мой враг. Я против тебя – я твой враг. Ты убил моего друга – я убью тебя или твоего друга. Я убил тебя – твой друг убьет меня или моего друга»...

Нам организовали несколько встреч с пленными американскими летчиками. Вьетнамцы пленных делили на две половины – «раскаявшиеся» и «убежденные». Первые брали на себя всю ответственность за разрушенные дома, пагоды, больницы, школы, за то, что лишили жизни многих мирных жителей, обвиняли свое правительство. Вторые продолжали стоять на своем: «Мы – военные и выполняли приказы. Мы ничего не имеем против вьетнамского народа. Мы не знаем, какое правительство виновато – наше или ваше».

Я беседовал с одним из «убежденных» пленных летчиков. Он был в чине полковника. На мой вопрос, знает ли он, что его управляемая ракета попала в здание больницы, в результате чего убиты врач и медбрат, он ответил: «Если моя эскадрилья летит на задание и зенитный снаряд попадает в самолет моего друга, то, возвращаясь с задания, я постараюсь уничтожить эту огневую точку, которую засек. Во-первых, мы не имеем права садиться на авианосец с неизрасходованным ракетным запасом, а во-вторых, я хочу отомстить за смерть моего друга. Я не виноват, что зенитное орудие было установлено на здании больницы. Можно было найти другое место. Мне сверху не видно».

Вот вам военная логика...

За тот месяц я пришел к твердому выводу: ВОЙНА – ДЕЯНИЕ САТАНЫ. В РЕЗУЛЬТАТЕ ВОЙНЫ ПРОИГРЫВАЮТ ОБЕ СТОРОНЫ – И ПОБЕДИТЕЛИ, И ПОБЕЖДЕННЫЕ.

...По главной дороге № 1 мы поехали с севера на юг. Кто-то сравнил Южный и Северный Вьетнам с двумя корзинами риса на коромысле. А роль коромысла выполняла центральная часть, узкая, прижатая горами к морю. Так что ползли мы именно по этому коромыслу. Впрочем, надо обладать большой фантазией, чтобы назвать дорогу № 1 и дополнительные объездные дороги дорогами в нормальном понимании этого слова. Американцы аккуратно и безжалостно бомбили все дороги, мосты и переправы, по которым в Южный Вьетнам двигались войска, перевозились оружие, горючее и боеприпасы. Таким образом Америка пыталась наложить жгут на артерии, по которым поступала помощь Северного Вьетнама южновьетнамским партизанам...

Собственно говоря, официальной войны между Демократической Республикой Вьетнам и Соединенными Штатами Америки не было. Выражаясь дипломатическим языком, США применяли к ДРВ необходимые военные санкции. Дело в том, что, когда в Южном Вьетнаме началась настоящая гражданская война, Северный Вьетнам немедленно неофициально стал оказывать военную и экономическую помощь южным братьям, которые выступали за свержение буржуазного, проамерикански настроенного правительства и за воссоединение с северными братьями, поклонявшимися коммунистическому режиму Хо Ши Мина. Америка и южно-вьетнамское правительство были связаны договором, по которому обе стороны обязаны были оказывать друг другу помощь в случае необходимости. И сначала по просьбе правительства Южного Вьетнама американцы ввели в страну военный контингент, вступивший в войну с партизанами, а затем предъявили северянам ультиматум, согласно которому, в случае непрекращения помощи южанам Америка прибегнет к необходимым военным санкциям. Помощь не прекратилась, и начались санкции. Американские солдаты не переходили границу с Северным Вьетнамом, и санкции осуществлялись регулярными массированными налетами американской авиации на все главные и второстепенные магистрали, мосты и переправы. Естественно, что близлежащие города и селения страшно страдали от этих бомбежек...

Трудно передать словами, что это была за езда по изувеченным вьетнамским дорогам. Если и можно с чем-то сравнить, то, пожалуй, надо представить, что вы ехали по ребру огромной шестеренки.

Американцы видели, что дороги шли среди рисовых полей, болот и озер. Они прекрасно понимали, что организовать объезд в этих условиях крайне трудно.

Поэтому они бомбили дороги по протяжению.

Движение по этим дорогам разрешалось только ночью, до наступления рассвета – с рассветом начинались бомбежки. Ночью тоже бомбили, но значительно меньше. И в светлое время суток мы проводили встречи, дарили детишкам подарки, которые уместились в багажнике, посещали школы, больницы, позиции противовоздушной обороны, а с наступлением ночи ехали дальше, совершая немыслимые объезды, трясясь и ударяясь о переборки нашего «газика», галлюцинируя от бессонницы и усталости. Ползли в полной тьме – включать фары было строго запрещено, чтобы не привлекать внимание «фантомов». Курил я по той же причине «в рукав». Лишь в переднюю ось была вмонтирована лампочка от карманного фонарика, которая слабенько освещала полметра дороги, чтобы мы не угодили в какую-нибудь воронку. Помню, я задремал и очнулся от сильного удара снизу – да так, что головой ударился о металлическую переборку. На мой вопрос, что это было, охранник-переводчик без всяких эмоций ответил: «Мы переехали большого удава».

Âúåòíàìñêèé ìàëü÷èê ïîëó÷èë â ïîäàðîê òó ãëàâíóþ ìå÷òó ìîåãî äåòñòâà.

Òðóäíî ïðåäñòàâèòü , ÷òî ÿ áûë â ñðàæàþùåìñÿ Âüåòíàìå...

Кстати, о змеях. Мы ожидали наступления ночи в одном маленьком селении в джунглях. Сидели и курили возле бамбуковой хижины. Вдруг раздался привычный шум, и над селением пролетели два «фантома». На всякий случай местный «председатель» всполошился и стал умолять нас спрятаться в укрытии. Укрытие представляло собой яму, заполненную грязной водой (сезон дождей), а сверху были навалены бамбуковые ветки. Мы вежливо отказались и продолжали курить. И в этот момент в укрытие нырнула красноватого цвета змея. «Ядовитая?» – спросил Ткачев у водителя. «Да, – спокойно ответил водитель, – ее укус смертелен». Но это так, к слову...

Однажды в районе двух часов ночи мы подъехали к переправе. Переправу обслуживал один паром. Он забирал две машины, переправлял их, забирал на противоположном берегу две машины и доставлял их на нашу сторону. Перед нами скопилось машин сто пятьдесят с топливом и боеприпасами. За нами пристроились еще машин пятьдесят. Движение в два ряда – к реке и от реки. Справа болота, слева болота. Паром работал до шести часов утра. В шесть часов утра его заводили под берег и укрывали от «посторонних» глаз американских летчиков. До войны здесь стоял мост...

Машины, которые не успевали переправиться, разъезжались, как могли, и прятались в течение дня в джунглях... Мы сидели, курили «в рукава», дожидаясь своей очереди... И вдруг километрах в двух от нас раздались страшные взрывы, и небо осветилось гигантскими вспышками – мечта фотографа. Но нам было не до красот. Стало ясно, что американцы накрыли переправу, подобную нашей... Шансов на спасение в случае, если бы накрыли нас, не было. И этот вариант моей жизни мог оказаться последним. Но у меня на тот момент и на много лет вперед выработалось философское понятие пассивности – «от меня ничего не зависит – как будет, так и будет». А нервы, если все обойдется, пригодятся в будущем...

Поездка во Вьетнам еще один раз могла повести меня по побочному варианту, который тоже мог стать последним. Мы уже были на юге, в непосредственной близости от пограничной параллели. Водитель выбрал какую-то объездную дорогу, пролегавшую между болотами. Светало. Надо было торопиться, чтобы добраться до какого-нибудь селения. И в этот момент над нами возник «фантом». Снизился, стал кружить. Водитель и охранник выскочили из машины и бросились куда-то бежать. «Фантом» покружил и, видимо, не найдя в нашей машине ничего интересного, удалился. Я сидел на переднем сиденье, утомленный Ткачев спал на заднем – мертвым сном. Вдруг справа и слева, словно призраки, стали появляться вьетнамцы явно партизанского вида. Кто с автоматом, кто с карабином, кто с дубиной... Они начали окружать машину, с недобрыми улыбками поглядывая на меня. На мне была защитного цвета рубаха, на глазах – сомнительные темные очки, на голове – пилотка. Лицо окаймляла умеренной величины бородка – во Вьетнаме было не до бритья. Почему-то мне стало не по себе. Я попытался разбудить Мариана Ткачева, чтобы он спросил у вьетнамцев, что им надо, – бесполезно. Он что-то пробурчал и продолжал спать. Партизаны начали передергивать затворы... И тут появились вымоченные в болотной жиже водитель и охранник. Они что-то стали кричать на родном языке, жестикулировать и оттеснять партизан от машины. Те опустили ружья, дубины, разулыбались, стали приветливо махать руками... И мы поехали.

«Кто эти люди?» – спросил я у охранника. «Партизаны, – ответил он легко и просто. – Они приняли вас за пленного американца. Партизаны очень часто не регистрируют его как пленного, а расстреливают. При этом начинают с промежности – если американец выживет, то чтобы от него никогда больше не было детей. Хорошо, что мы подоспели».

Я мысленно представил себе этот сюжетик из модного боевика, и мне стало совсем нехорошо – от друзей получить пулю во Вьетнаме, куда мечтал попасть, оставить сиротой шестимесячного Васю! Бр-ррр!..

Когда мы добрались до селения, я выпил две бутылки вьетнамской водки и, наплевав на все предрассудки, съел даже блюдо из собачки, обсосав на десерт лягушачью ножку...

На окраине полностью разрушенного города Фу-ли мы посетили батарею зенитных орудий, вернее, то, что осталось от батареи. Американские летчики уничтожили ее полностью. На обломке одного орудия я увидел штамп, говорящий о том, что орудие это – советского производства. И я спросил у охранника: «Это советские зенитки?» Он мгновенно заученно отчеканил: «Это помощь наших китайских братьев». Я указал ему на штамп. Он повторил: «Это помощь наших китайских братьев». Я понял, что дальнейшие поиски правды бессмысленны...

Город Фу-ли произвел на меня гнетущее впечатление. При свете мертвенно-белой луны стояли мертвенно-белые стены. Они стояли среди черных развалин. Казалось, что жизнь здесь была много веков назад. Казалось, что какие-то инопланетные пришельцы явились сюда, уничтожили жизнь и ушли. Но это не инопланетные существа. Это наша цивилизованная Земля. Это была борьба за право стать победителем...

Жабы и цикады, которые в мирных условиях создают даже подобие какого-то уюта возле человеческого жилья, теперь, оставшись в одиночестве, усиливали ощущение безжизненности и небытия...

...Многие сегодня проводят свое отпускное время на фоне сказочно прекрасной вьетнамской природы, не интересуясь историей этой многострадальной страны... А страна выжила, и неправдоподобная, декоративная, стереоскопичная природа тоже выжила. Облака нарочиты и причудливы. Голоса лягушек не уступают паровозным гудкам. А комары кусают через записную книжку в заднем кармане брюк...

Я возвращался домой тем же морским путем на современном в ту пору банановозе. Я дышал легко и свободно, превозмогая боль, причиной которой были два треснутых ребра – результат действия взрывной волны во время бомбежки. Я испытал прелести одиннадцатибалльного шторма в Японском море...

Я прилетел в Москву, я целыми днями таскал на руках своего Ваську.

Я повесил соломенную шляпу над его кроваткой. Я бодал его головой и с деланой угрозой произносил: «Май бай ми!».

Он хохотал по-младенчески от этого непонятного ему звукосочетания.

Он не знал, что «май бай ми!» по-вьетнамски означает «американский бомбардировщик!»...

Был в моей жизни удивительный семилетний период. Сентиментальный и смешной. Развлекательный и деловой. Наивный и жесткий. Безобидный и опасный. В какой-то степени это был период становления личности с возможным дальнейшим ее распадом.

При всей моей нелюбви к литературным штампам вынужден признать, что нельзя более точно определить этот период, нежели как период «надежд и разочарований». Я становился то «белым, как полотно», то «красным, как рак», «кровь била в моих висках». Суровые «желваки под скулами» сменялись «радостной безмятежной улыбкой». Полнейшее вчерашнее фиаско сегодня переходило в уверенность, что завтра я непременно буду победителем. Речь идет о периоде посещений в славное застойное время заведения, которое в сокращенном варианте скромно называлось ЦМИ – Центральный московский ипподром.

Какие-то эпизоды, извлеченные из морозильного отсека памяти, как я уже говорил, оттаивают, оживают и остаются свежими настолько, будто все это происходило вчера... Колокол. Затаенно загудел ипподром. Старт-машина отстала. Лошади пошли на первую четверть. Пройден первый поворот. Голос судьи-информатора по радио: «Бег повел номер второй Шаловливый под управлением мастера-наездника Тарабуева». Колоритный мужик с багровым угреватым лицом, размахивая авоськой с пустой бутылкой из-под пива, истошно орет: «Сбейся, тарабуевская морда!» У мужика прозвище Синьор Помидор. Никогда я не замечал, чтобы он на кого-то ставил. Но орал всегда. И если, допустим, при выходе на финишную прямую голос по радио сообщал, что «бег ведет Проблеск под управлением мастера-наездника Кочеткова», Синьор Помидор орал что есть мочи: «Сбейся, кочетковская морда!» Создавалось впечатление, будто Синьор Помидор страстно желал только одного – чтобы сбилась чья-нибудь морда...

До сих пор не могу понять, почему советская власть, предавшая анафеме все виды азартных игр от карт до бильярда, так благостно, сквозь пальцы взирала на Московский ипподром и другие ипподромы городского и областного значения. Ведь первое, что могло прийти в голову любому партийному идеологу, так это оставить сами конные состязания, но запретить людям делать ставки, то есть запретить тотализатор.

Назывались две основные причины. Говорили, что на выручку от ипподрома живет и содержится все коневодческое хозяйство Советского Союза. Но не думаю, что удельный вес лошади в экономике страны был столь велик, чтобы пойти на такие серьезные идеологические уступки. Называли и другую причину – более наивную, но вполне вероятную в авторитарном государстве: лошади были любимым детищем Семена Михайловича Буденного, кавалеристы которого сыграли великую роль в деле разгрома Белой гвардии во время Гражданской войны.

Впрочем, не будем копаться в причинах. Давайте просто смотреть фактам в глаза: в советское время официально существовали заведения, где два-три раза в неделю советские граждане и гражданки могли свободно выигрывать и проигрывать деньги. При этом никто их не укорял, никто за ними не следил, а если следил, то в высшей степени профессионально и искусно. И не было демагогических популистских заявлений хозяев страны с требованием закрыть ипподромы – мол, хватит грабить советский народ!..

В течение семи лет три раза в неделю я ездил на Беговую улицу, где размещался ипподром. Иногда заезжал за мной на своей машине мой друг Саша Ширвиндт. Машина у него была с незапамятных времен. Если про некоторых говорят, что они родились в рубашке, то про Ширвиндта можно было смело сказать: он родился в автомобиле. Мы брали билеты, как правило, на «сороковушку». Так назывался сектор с ценой входных билетов по 40 копеек. Еще был сектор двадцатикопеечный, который заполняли «маргиналы» – сомнительного вида люди с криминальной внешностью. На самом деле это был народ с ограниченным доходом. И был сектор восьмидесятикопеечный, представленный весьма зажиточными людьми, «цеховиками», торговцами и особой категорией, которая именовала себя «профессионалами». В нынешнее время эта ложа называлась бы VIP-ложей.

Мы же не были ни теми, ни другими – «средний класс». На «сороковушке» располагались обычно и актеры, и литераторы, и деятели цирка, и научные работники. «Сороковушка» считалась интеллигентской трибуной. Здесь бывали Михаил Яншин, Михаил Царев, Андрей Старостин, совсем еще молодой Леонид Броневой, многие эстрадные артисты, молодые «шестидесятники» – Толя Гладилин, Вася Аксенов, Жора Садовников, Гриша Горин... Однажды мы завлекли и Андрея Вознесенского, но он испытал такой невероятный азарт, что испугался и вычеркнул ипподром из своей жизни навсегда.

Перед центральным входом стоял опустившийся человек бомжеватого вида, вечно сопливый – в любую погоду, и предлагал купить у него за один рубль размеченную программку сегодняшних рысистых испытаний. В программке в каждом заезде галочкой была помечена лошадь, которая, как утверждал Миша (так звали бомжеватого гражданина), должна была прийти первой. Миша таинственным шепотом убеждал заинтересовавшегося посетителя, что это «секретная» информация, благодаря которой можно обогатиться. Но Мишиной лапше на уши завсегдатаи знали цену и всегда спрашивали его: «Если тебе все известно, почему ты не миллионер?» Он обижался и смущенно отходил в сторону – не прошло, и не надо. Но наивные новички покупались на уловку ясновидца, и свою «пятерочку» в день он имел... По сути дела, Миша являлся предтечей того, что сегодня называется лохотроном.

Что объединяло нас на ипподроме? Что подравнивало столь разных людей – актеров и мелких воришек, писателей и крупных «цеховиков», студентов и заведующих кафедрами, докторов наук и опустившихся на самое дно жизни алкашей? А объединяло нас одно свойство, в большей или меньшей степени присущее, с моей точки зрения, каждому человеку. Имя этому свойству – АЗАРТ. Это великое чувство определяло и определяет интерес к процессу (необязательно игровому), который в конечном итоге должен привести к желаемому результату – к победе с последующим моральным и материальным плюсом. Интерес к азартным играм – одно из проявлений единого понятия АЗАРТ. У меня есть свое собственное отношение к азартным играм, но об этом – позже...

Структура любого казино, любого ипподрома, любой лотереи предопределяет главное – всегда в выигрыше. Иначе они бы давно прекратили свое существование. Подавляющее большинство играющих обречено на проигрыш. Но кто знает, в какую категорию он входит – в подавляющее большинство или в меньшинство счастливчиков? Так почему бы не рискнуть?

И на ипподроме тоже рисковали. Одни любили ставить на фаворитов, играя с меньшим риском, но получая в случае успеха заведомо меньший выигрыш. Другие ловили «темных лошадок», приход которых на первое место маловероятен, но в случае успеха приносит приличный выигрыш. Кому что нравилось. Мы с Сашей ловили «темноту». Анатолий Гладилин играл исключительно фаворитов. Завсегдатаи дали Гладилину естественную кличку – «писатель». Мы слыли «пижонами». Гладилин относился к категории хронических неудачников. Из двух явных фаворитов он умудрялся поставить свой рубль именно на того, кто проигрывал заезд. Поэтому все всегда были уверены: если «писатель» поставил, к примеру, на лошадь под номером 5, то можно смело этого пятого номера выбрасывать из расчетов – пятый номер непременно проиграет, даже если его шансы на выигрыш составляли 90 процентов.

Мы с Ширвиндтом, повторяю, играли «темных лошадок» и просаживали на них все свое «состояние» (в те годы проигрыш 20–30 рублей за один игровой день бил по карману весьма чувствительно)... И вот однажды произошел случай, после которого мы почти год дулись друг на друга. Или делали вид, что дулись. У каждого из нас по этому поводу своя версия, хотя обе версии абсолютно одинаковы. Разница лишь в том, что в моей интерпретации во всем, что произошло, виноват Саша. В его изложении во всем виноват я. Вот моя версия...

В течение двух лет мы ловили полную «неходягу» по кличке Правдивая. Она не выиграла ни одного заезда, и мы просадили на ней кучу денег. Но всякий раз с идиотическим упрямством мы ставили и ставили на нее, полагая, что рано или поздно Правдивая выиграет и мы станем «миллионерами».

В тот злосчастный день к моменту предпоследнего заезда, в котором бежала наша Правдивая, у нас оставалось на двоих всего шесть рублей. И мы решили сыграть ее в парном варианте. Парный вариант означал, что мы делаем ставку на первое место в предыдущем заезде и на первое место в последующем. Ставка стоила один рубль. И я предложил оставшиеся четыре рубля поставить от Правдивой к четырем лошадям последнего заезда. Мы наметили четырех лошадей, и Саша пошел к кассам, чтобы купить четыре билетика. Правдивая была под номером 7. В последнем заезде мы выбрали номера 3, 5, 6 и 9. Ширвиндт вернулся и сказал: «Я к третьему номеру ставить не стал. Полная кляча. Ее никто не играет. Я заменил ее на номер два. У нее хоть какие-то шансы есть». Я в ответ сказал, что судьба такие измены не прощает... Начался предпоследний заезд. Грязь была чудовищная. Фавориты сделали проскачку. Возникла непредсказуемая езда, и Правдивая, к изумлению всего ипподрома, пришла первой... Сердца наши забились в сумасшедшем ритме. Еще бы! От самой темной лошади у нас четыре билета к последнему заезду!.. Можете себе представить, что с нами было, когда последний заезд в тяжелейшей борьбе выиграл жеребец под номером... 3. Тот самый номер, который Ширвиндт произвольно поменял на лошадь под номером 2... По всем признакам вряд ли у кого-нибудь на ипподроме был билет «7–3». А у нас он мог быть!.. Когда же на табло засветилась сумма нашего несостоявшегося выигрыша, мы впали в ступор... 26 000 рублей!!! Можете представить, что это были за деньги в середине семидесятых!..

Мы покинули ипподром подавленными и, не попрощавшись, разошлись...

Но Александр Ширвиндт – личность совершенно неповторимая. Через год он позвонил мне и сказал, что прощает меня за то, что Я в тот злополучный день произвольно поменял ставку... Я расхохотался и предложил: каждый из нас впредь будет иметь право рассказывать СВОЮ версию, что мы добросовестно делаем по сей день, разумеется, оставаясь друзьями...

Обыватель имеет четкое мнение: ипподром – дело жульническое. На ипподроме все – жулики. Поверьте мне, на ипподроме жульничества значительно меньше, чем во всей нашей внеипподромной жизни. Определенная часть заездов, конечно, «делалась». «Сделанный» заезд – это заезд, в котором «убираются» фавориты, и на первое место пропускается лошадь из категории «темных» или «полутемных»... «Делался» заезд за несколько дней до предстоящих испытаний. Иногда – накануне. Определялся он влиятельными личностями мафиозных, как принято говорить, структур. Про «сделанные» заезды можно писать увлекательные детективные романы. Кстати, в мировой литературе и в зарубежном кино на эту тему уже много создано. Наиболее простая схема такова: «убирается» фаворит (небесплатно), «убирают» еще пару-тройку сильных лошадей, а «темная лошадка» получает указание ехать «на удар», то есть – гнать вовсю, чтобы прийти к финишному столбу первой. Все это, естественно, держится в глубокой тайне. В день заезда неосведомленная толпа вдрызг «разбивает» фаворита и сильных лошадей, а «хозяева» заезда в одной из касс втихаря ставят на «нужную» лошадь серьезную сумму...

Если заезд «проходил» (что тоже случалось нечасто, поскольку лошадь не знала, что заплатили ее хозяину), разочарованная толпа, игравшая фаворитов, орала, топала ногами. Народ грозил судейской ложе кулаками. Поднимался дикий свист, и скандировалось одно слово: «ЖУ-ЛИ-КИ!».

Но судейская ложа безмолвствовала, и толпа расшвыривала во все стороны, словно конфетти, билетики несбывшихся надежд...

А сколько мистики! Сколько таинственных «маяков»! Вот наездник на проминке свесил ногу. И тут же кто-нибудь таинственно шепчет: «Козлов ногу свесил! Дает знак своим, что не едет!» (чтобы «свои» не делали на него ставки). Или: «Кочетков хлыст поднял! Едет вовсю!»... А то вдруг раздается по радио голос диктора: «Василькова Ивана Дмитриевича просят срочно пройти в комнату администрации ипподрома». И Анатолий Гладилин (серьезный писатель!) делает многозначительное лицо и говорит нам: «Васильков! Буква «В»! Третья буква алфавита! Выиграет третий номер!»...

Оказывал ипподрому честь своим присутствием и Семен Михайлович Буденный. Его «пасли» в закрытой правительственной ложе.

Маршал позволял себе баловаться ставками по маленькой. Говорили, что дирекция советовала: «Семен Михайлович! В этом заезде, скорее всего, выиграет пятый номер!» А маршал задумчиво произносил: «А мне нравится восьмерочка...» Тут же на конюшню пулей летел курьер... Начинался заезд, и, к изумлению всего ипподрома, бег на первом месте заканчивал восьмой номер. В правительственной ложе подобострастно восклицали: «Ну вы, Семен Михайлович, знаток!» А народ свистел, грозил кулаками и орал:

«ЖУ-ЛИ-КИ!».

Я перестал постоянно посещать ипподром, когда почувствовал, что бегущая лошадка стала увлекать меня больше, чем сексапильная красавица, когда предварительная разметка и анализ программки начали доставлять большее удовольствие, чем написание собственной новеллы. И вскоре я, как говорят, напрочь завязал с ипподромом.

Но меня не покидает ощущение, будто я продолжаю жить на ипподроме. Люди делают ставки, пытаясь словить «темную лошадку» в бизнесе, неся деньги в фуфловые пирамиды и банки, веря в то, что под крышечкой очередной бутылки пива они найдут бесплатный кругосветный круиз на шикарном океанском лайнере. Люди делают ставки, голосуя за кандидатов в депутаты Государственной думы и в президенты. Но вот очередной «заезд» состоялся, и оказывается, что он был «сделан». И ничего не остается, как только разбрасывать по ветру билетики несбывшихся надежд, грозить кому-то кулаками и безнадежно орать: «ЖУ-ЛИ-КИ!».

И так до следующего заезда...

Я коснулся понятия «азарт» и хочу «закрыть» эту тему. Слово «закрыть» я умышленно заключил в кавычки. С моей точки зрения, нет ни одной темы, которую можно было бы закрыть. Закрыть можно двери дома, закрыть можно дверь тюремной камеры, закрыть можно рот... Хотя и эти закрытия относительны...

Однажды в писательском доме творчества «Малеевка» известный советский поэт Сергей Островой, влюбленный в свое творчество, вышел рано утром на природу и убежденно поведал стоявшему рядом с ним коллеге: «Написал сто стихотворений о любви! Закрыл тему!».

Полная чушь! Тема любви – вечная тема. Столь же вечна, я думаю, и тема азарта. Азарт – великое чувство, благодаря которому на земле продолжается жизнь. Любой ход, любой шаг в жизни сознательно или подсознательно делается для достижения успеха. А успех – это победа! Жизнь состоит из поражений и побед. Азарт помогает каждое поражение анализировать для достижения победы. Для человека без азарта поражение – это очередной шаг к краю пропасти. Даже у комара, назойливо жужжащего, мешающего вам спать, есть свой азарт. Он должен вас ужалить, напиться вашей крови, то есть победить. Но у вас тоже свой азарт, и вы вскакиваете с постели и гоняетесь за ним по комнате, размахивая газетой, и кричите: «Ах ты, сука!» Наконец, вы его прихлопнули и спокойно укладываетесь с сознанием того, что вы эту «суку» победили... Лично меня комары почти всегда побеждают. Однажды летом я ехал в машине на выступление в город Серов. Ехал ночью, сидел рядом с водителем и на рассвете задремал. Проснулся от укуса. Стал расчесывать. Рука покраснела и распухла. И тут я увидел на переднем стекле негодяя. Он был счастлив. При раннем солнце было видно его сытое брюшко, наполненное моей кровью. Я замахнулся на него, но он ускользнул от удара и спокойно вылетел через приоткрытое окошко. Я опять проиграл и, продолжая расчесывать руку, в качестве утешения придумал фразу: «Если вас укусил комар, не убивайте его – не проливайте свою кровь»...

Жизнь – борьба за существование, и в этой борьбе мы делаем ставки. И самая большая ставка – наша жизнь. Выражение «ставка больше, чем жизнь» лишь подчеркивает мою мысль. Любая ставка определяет соответствующий азарт.

Маленький мальчик, играя с родителем в какую-нибудь детскую игру, желает победить, зная, что, победив, получит награду в виде поцелуя или конфетки. Проиграв же, расстраивается... Но с годами ставки растут и видоизменяются.

У гладиатора, выходившего на арену, не было ни малейшего шанса выжить в бою без азарта. Знаменитый экс-чемпион мира по шахматам Борис Васильевич Спасский сказал когда-то, что у чемпиона должен быть развит инстинкт убийцы. Понятие «убийца» он применил в переносном смысле слова: перед поединком не должно быть места никакому сочувствию к сопернику – его возраст, его заболевание, его семейные неурядицы не должны приниматься во внимание. Сел за доску – сражайся. Проиграл – не ищи оправдания, не ссылайся на причины, повлекшие, с твоей точки зрения, поражение...

Мой сын Василий до девятого класса успешно занимался фехтованием и добился уровня кандидата в мастера. Но его тренер – умнейшая Маргарита Павловна – сказала мне как-то: «Вася – очень талантливый парень, но он не добьется успехов в спорте – его огорчают поражения и НЕ РАДУЮТ ПОБЕДЫ!» Она имела в виду отсутствие азарта в его характере. И она оказалась права. Я вспоминаю один из решающих поединков. Мой сын был на порядок сильнее своего соперника и, нанеся два-три первых укола, вдруг стал явно поддаваться и проиграл. После боя он сказал мне: «Мне жалко было этого парня. Он сирота, из детдома. Ему победить было важнее, чем мне».

Я высоко ценю человеческое благородство, но, к сожалению, в спорте и в жизни оно не всегда помогает. Есть категория людей, паразитирующих на вашем благородстве...

Многие под словом «азарт» подразумевают что-то плохое, что-то вредное, что-то отрицательное. Журналисты «желтого цвета» часто не без подковырки задают мне вопрос: «Вы, – говорят, – азартный человек, любите ходить в казино?» Я не скрываю своего азарта. Я люблю заглянуть в казино, люблю побаловаться на игральных автоматах... Но мне больше нравится интеллектуальный спортивный покер, в процессе которого фактор ПОБЕДЫ как таковой, да еще над сильными противниками, значительно важнее вознаграждения из призового фонда. Ведь когда речь идет о большом открытом турнире с участием сотен человек, все перед началом соревнования находятся в равных условиях. А дальше – опыт, математический расчет, психология и, конечно, везение. Хотя везение далеко не всегда приводит к победе.

Говоря об азартных играх, хочу подчеркнуть, что шахматы, бильярд, теннис, футбол, биатлон – не менее азартные. Но не надо путать азарт с манией! Мания – это психическое заболевание сродни шизофрении. Оно требует врачебного вмешательства. Возникает так называемое привыкание. Но ведь не у всех! Многие ежедневно потребляют алкогольные напитки, оставаясь при этом совершенно нормальными, здоровыми людьми. А другие, выпив однажды 150 граммов, подсаживаются. Не в результате распущенности, а в результате того, что организм в силу разных причин ЗАБОЛЕВАЕТ! И эта БОЛЕЗНЬ – одна из самых тяжелых болезней. И имя ей – АЛКОГОЛИЗМ!

Игромания – это игровой алкоголизм. Заболев этим недугом, человек перестает отвечать за свои поступки и проигрывает последнюю рубаху, и не только свою, идя порой на преступления...

Но я знаю людей с маниакальным пристрастием не к одним лишь азартным играм. Такой человек тратит последнее, приобретая очередного слоника в свою коллекцию, занимает деньги без малейшего шанса возвратить долг, чтобы приобрести дорогущий автомобиль и произвести впечатление на окружающих... Для меня это такая же шизофрения.

Даю профилактический совет, как не стать игроманом. Перестаньте верить в чудеса, в «коньков-горбунков», в «золотую рыбку», в рекламу, сулящую вам мгновенное обогащение. Не клюйте на халявные крючки, иначе не вы поймаете «рыбку», а вас поймают на этот крючок. Из вас высосут все до последней капли крови, после чего в лучшем случае вы очнетесь в больнице, а в худшем случае попадете в тюрьму или не очнетесь вообще, бросившись от отчаяния под поезд...

Хочется пощекотать нервы, подергать перышко жар-птицы? Ради бога! Но в меру своих ВОЗМОЖНОСТЕЙ. Сумма, с которой вы пришли в казино или в футбольный тотализатор, не должна быть определяющей для вашего благосостояния и благосостояния ваших родных и близких. Наличие этой суммы или ее потеря не обогатят вас и не сделают нищими. Сунули эти деньги в автомат, поставили на любимое число на рулетке? Хоть чуть-чуть выиграли – немедленно уходите и купите на выигранные деньги что-нибудь для себя или в дом. Проиграли эту сумму – также немедленно уходите. Пусть играют либо больные, либо те, у кого денег – куры не клюют...

В моем фантамистическом романе «Jackpot подкрался незаметно» один из героев, страдающий игроманией, приходит в очередной раз в любимое казино с уверенностью, что именно сегодня осуществится его давнишняя мечта...

JACKPOT ПОДКРАЛСЯ НЕЗАМЕТНО.

Тот странный день до сих пор вспоминают в Мухославске, но о том, что странному дню предшествовала не менее странная ночь, знают немногие...

Накануне, подсчитав игровые убытки последних двух лет, Колбаско покрылся холодным потом и сам себе дал клятву завязать с казино навсегда. Воспользовавшись внезапным носовым кровотечением, он даже нацарапал кровью в своей тетрадке:

Больше я играть не буду! Казино навек забуду! Больше я уже не лох! Гадом буду! Чтоб я сдох!

Засунув в правую ноздрю кусочки ватки, он поцеловал в лоб спящую Людмилку и улегся рядом. Но уснул не сразу. Ему не давали покоя пятьсот рублей, которые он остался должен покойному Вовцу.

Колбаско лежал и думал: «Если откладывать каждый день по десятке, то вернуть деньги вдове Вовца я смогу через пятьдесят дней... Но это круто... Если по пятерке, то через сто дней. Тоже крутовато. Если по рублю, то где-то через полтора года... Идеально было бы по пятьдесят копеек, но есть опасность, что кто-то из нас – либо вдова, либо я – не доживет до часа возврата... Можно, конечно, попытаться одолжить пятьсот рублей у Дамменлибена и отдать их вдове, но какая разница, кому быть должным? Самое простое, конечно, взять у Дынина – ему вообще можно не отдавать... Но он, засранец, удавится, а и рубля взаймы не даст...».

На этих математических выкладках сознание оставило поэта, и он заснул. Под утро его посетил удивительно сладостный сон... Международная ассоциация поэтов объявляет его лауреатом премии «Золотая рифма», и – почему-то на собрании бывших воинов-афганцев – ему вручают установленную на платиновой подставке самую настоящую золотую рифму в натуральную величину и чек на сумму один миллион в какой-то валюте. И в этот момент он ощущает знакомые спазмы в нижней части живота и, чтобы не обделаться от счастья, бежит по зеленому полю в сторону одинокого солдатского сортира, прижимая к груди драгоценную награду. Но едва он успевает принять «позу орла», как раздается страшный треск и он проваливается в яму со зловонными фекалиями. Он с огромным трудом гребет правой рукой, сжимая в левой золотую рифму, но тело не слушается, и он погружается в коричневое болото, захлебываясь и задыхаясь...

Колбаско вскакивает с постели и подбегает к окну. Он распахивает его, и от порыва свежего воздуха и от удара по глазам утреннего солнечного луча он приходит в себя. Но увиденное во сне рождает в мозгу невероятные ассоциации! Сон в руку! Сон в руку! Левая ладонь, только что сжимавшая золотую рифму, начинает нещадно зудеть. Сон в руку! С одной стороны, деньги и золото во сне – это к говну, но огромное количество говна, в котором он чуть не утонул вместе с золотом, – это определенно к деньгам! Это знак свыше!

Колбаско рвет на мелкие кусочки листок с написанными кровью стихами и этим полностью себя обесклятвивает. Он судорожно роется в ящичке письменного стола, достает завернутый в тряпочку старинный серебряный портсигар – подарок тещи. В крышку портсигара вделан какой-то красновато-мутного оттенка камень... За неделю до смерти теща, вручая зятю эту драгоценную вещицу, поведала ему о том, что, когда в середине тридцатых годов, будучи молодой девушкой, она жила с мамой в родном селе Малые Семки на Орловщине, за ней ухаживал красивый красноармейский лейтенант, отец которого был полковником еще в царской армии, и он, незадолго до того как его расстреляли красные, передал сыну на хранение старинный портсигар. И в знак горячей любви лейтенант подарил этот портсигар теще... «Береги его, сынок, – сказала тогда теща зятю. – Дорогая штука. От какого-то знаменитого ювелира. Не то Беранже, не то Неглиже...».

Сон в руку! Сон в руку!.. Колбаско одевается и, сжимая зудящей левой рукой портсигар, бежит в самый престижный в Мухославске ювелирный магазин.

...Магазин только что открылся, и Колбаско – первый посетитель.

– Шо вас привело в столь ранний час в мою скромную лавочку? – спрашивает с одесским акцентом лысый очкастый ювелир.

– Хочу для интереса оценить одну реликвию, – вроде бы безразлично отвечает Колбаско.

Но ювелир опытен. Он видит, что посетитель нервничает, и он понимает, что имеет дело с фраером. И он говорит как бы между прочим:

– Ну-ну... Показывайте вашу раритетину.

– Предупреждаю – вещь дорогая, – говорит Колбаско. – Заинтересовались из Фонда Сороса, но не хочу, чтоб меня кинули.

И он кладет портсигар на прилавок. Бросив оценочный взгляд на портсигар, ювелир совсем обыденно произносит:

– Все клиенты одинаковы – каждый уверен, шо вещь стоит миллион, а на самом деле это чистой воды фуфло. Сейчас разберемся... А вы пока посмотрите телик. «Анхелита»... тоже фуфло.

Ювелир берет портсигар и уходит в подсобку.

– Одно к одному! – шепчет Колбаско. – Это тоже знак!

Ювелир выходит из подсобки.

– Ну, шо я могу сказать, – говорит он, кладя портсигар на прилавок. – Это не совсем фуфло, но и не ах, как вы думаете. Посеребренная вещица с искусственным рубинчиком. Не знаю, шо вам там обещал ваш Сорос, но из симпатии к вам, себе в убыток, могу предложить четыре... максимум пять тысяч рублей...

Колбаско не верит своим ушам. Пять тысяч! Вот он, сон в руку!

– А шесть? – на всякий случай спрашивает он.

Но ювелир – матерый волк-психолог. Ягненку уже не вырваться.

– Шесть пусть вам платит Сорос! – жестко говорит он и пододвигает портсигар ближе к Колбаско.

– Ладно. По рукам. Грабьте, – скрывая волнение, произносит Колбаско.

– Еще одна такая сделка, – говорит ювелир со вздохом, – и я разорен... Правильно мне покойная мама говорила: настоящий ювелир не должен иметь мягкое сердце.

И он медленно, вслух, отсчитывает пять тысяч рублей...

Сердце поэта бьется так, словно хочет пробить изнутри грудную клетку и вылететь наружу. Это напоминает ему стук колес в поезде, когда ритм рождает стишки и песенки. Ту-дук, ту-дук, ту-дук, ту-дук. Какой приятный четкий звук! И он туда меня зовет, где мой джекпот, где мой джекпот...

Предощущение растет, предчувствие ширится... Чуйка не обманывает.

Подгоняя время к открытию «Жар-птицы», Колбаско пьет кофе, перебегая из одного кафе в другое, и одним из первых проходит через рамку.

– Чего-то вы сегодня рано, – говорит охранник.

– Чуйка! – бросает Колбаско и бежит к ненавистно-любимому автомату с птицами. Он ласково гладит его, приговаривая «хороший, хороший», потом, убедившись, что никто не смотрит, целует автомат в щель купюроприемника... «Хватит мелочиться, – думает Колбаско. – Сыграем по пятерочке на десяти линиях! Пятьдесят рублей – удар. Пять тысяч – это сто ударов. Нормально».

Он вставляет в щель первую тысячу – и та, жужжа, исчезает. В квадратике, обозначающем число кредитов, возникает «1000».

Он бьет по клавише. Бур-люм, бур-люм, бур-люм... На одной линии выстраиваются два домика. Крайний барабан продолжает вращаться. Бздынь! Рядом с двумя домиками возникает краснокрылая птица. Та-ра-ра-блюм... И в кредитном окошечке вместо «1000» высвечивается «2000». «Йес! Йес! – радостно кричит Колбаско. – Сон в руку! Чуйка не подвела!» С первого удара у него уже шесть тысяч! Это начало! Он попал в период отъема! Даже если он сию же минуту расплатится с вдовой Вовца, у него останется пять с половиной тысяч! Не зря он во сне провалился в сортир! Куплю Людмилке букет роз!..

Он заказывает сто грамм водки, выпивает залпом и закуривает. В кармане шуршат четыре тысячи, в окошечке – две. Новый удар по клавише. Бур-люм, бур-люм, бур-люм... Бздынь! В перекрестье застывает летучая мышь! Бонус! Десять бесплатных игр! Вертятся барабаны... Первая игра. Бур-люм, бур-люм, бур-люм... Вторая игра... Бур-люм, бур-люм, бур-люм... Третья... Пятая... Восьмая... Десятая... Бздынь! Три домика! Побежали циферки, побежали... Та-ра-ра-блюм!.. «3600»! Мама рóдная! Уже семь шестьсот! Еще сто грамм!

– Ваш день сегодня, – подавая стопку с водкой, говорит официантка в бикини.

– И ночь будет моя! – кричит поэт. – Ты чего после смены делаешь?

– А что? – игриво спрашивает официантка.

– А то! – с намеком на «то» говорит он. – Жди меня, и я вернусь!

– Не профукайте, – улыбается девушка и убегает.

Нет. На этот раз он не профукает. «Хороший! Хороший!» – гладит автомат Колбаско и опять целует щель купюроприемника.

Над автоматами на световом табло проплывают манящие красные цифры джекпота. «1 000 000». Тридцать тысяч баксов! Можно будет вдове отдать тысячу рублей... В память о Вовце... Людмилке – корзину роз! Штука – на девчонку! Хорошенькая!.. Можно купить десять акций «Акбара»!.. И – на Канары с Людмилкой... Или с девчонкой... Хорошенькая!.. А Людмилке – две корзины роз. Хрен с ней! Пусть радуется! Может, еще и на «Рено» останется... Необязательно с автоматическим управлением...

Манящие красные цифры джекпота прерывают поток мечтаний. Лимон! Лимон! Лимон! Я сорву его! Сорву!..

Опять удар по клавише. Бур-люм, бур-люм, бур-люм... Бздынь! Шиш... Еще удар... Шиш!.. Циферки в кредитном окошечке начали обратный отсчет. Три тысячи... Удар... Две тысячи девятьсот пятьдесят... «Давайте, птицы вонючие! Порхатые стоеросовые!..» Удар... Удар... Удар... Две тысячи... Ведь только что было три тысячи шестьсот! Но все равно шесть остается. А было-то пять... Отдам завтра пятьсот, Людмилке – букет гвоздик... А девчонка перебьется... Размечталась, дура!.. Акции, если честно, ни к чему... И Канары – чистое пижонство... За триста рублей можно в однодневном доме отдыха комнату снять с пансионом... Или просто так с Людмилкой по парку прогуляться...

Удар! «Ну давайте, птичечки! Давайте, ласковые! Пташки мои долгожданные... – Бздынь! – Чтоб вы сдохли, падлы стоеросовые! Порхуны шизокрылые! – Удар! – Давайте, птичечки! Летите, миленькие!» Бздынь! На горизонтальной линии застыли две птицы! Бур-люм, бур-люм, бур-люм... Вращается крайний барабан... Ну! Бздынь! К двум птичкам пристраивается домик! Йес! Йес! Побежали циферки слева направо... «3000»... «4000»... «8000»!.. «9000»! А если бы вместо домика да третья бы птица! Бегут на табло красные цифры дразнящего джекпота. Был бы лимон! Еще сто грамм!

– Ну что, договорились после смены?

– Снимите, пока не поздно, – говорит девушка в бикини, – а то профукаете.

«Еще чего! Профукаете!.. Не профукаем! Не для того я ночью в сортир упал! Работает чуйка! Работает! Куплю десять акций... Пять – девчонке подарю... Хорошенькая!.. А Людмилке утром скажу, что в газете дежурил... Куплю ей две корзины!.. И – на Мальдивы с девчонкой!.. Хорошенькая!.. А на Канары пусть фраера едут... Может, и на «Рено» останется!.. Ну что стоило третьей птичке прилететь? Ладно, и так хорошо...».

...А время летело стремительно. Оно бурлюкало, тарарамило, бздынило, нащелкивало циферки слева направо, отщелкивало их справа налево, уносило Колбаско на Мальдивы, сбрасывало его в комнату однодневного дома отдыха, покупало цветы для Людмилки и акции, отдавало деньги вдове Вовца, снимало бикини с хорошенькой девчонки, пересаживало с «Рено» на яхту и с яхты на автобус № 8, стограммило и прокуривало, пока наконец в кредитном окошечке не застыло «500», а пальцы не устали нащупывать подкладку пустого кармана, в котором еще недавно шуршали тысячерублевые бумажки, полученные от утренней продажи драгоценной тещиной реликвии...

Колбаско сидел, тупо уставившись на дисплей... «Было же двенадцать, и девять было, – думал он, – и шесть было... И пять было, когда я пришел... Почему осталось только пятьсот?..».

Он собрал последние остатки слюны и плюнул на стекло дисплея. Потом что было силы ударил автомат кулаком...

– Ведь говорила – профукаете, – сказала девушка в бикини, вытирая тряпочкой заплеванный дисплей.

– Пошла вон, уродина! – заорал Колбаско.

– А сломаете аппарат – платить придется, – добавила девушка, ставя на поднос пустую стопку.

– Еще сто грамм, тварюга! – зарычал поэт.

– Сейчас охрану позову, – сказала девушка и ушла.

Колбаско, бормоча что-то невнятное, покачался взад-вперед, словно примериваясь, и ударил по максимальной ставке...

Бур-люм, бур-люм, бур-люм... Тара-ра-ра-блюм... Бздынь! И на центральной линии застыли, будто случайно, три наглые птицы...

– Джекпот!!! – истошно заорал Колбаско. – Джекпо-от!..

И в этот момент средняя краснокрылая птица привстала на когтистых лапах, отвела назад хищную голову, со всего маху ударила ею в стекло дисплея и долбанула поэта горбатым клювом в самый центр лба...

Прибежавшие охранники увидели распластавшегося на полу Колбаско с красным, как у индийской женщины, пятнышком во лбу...

На прозрачном нетронутом дисплее вне всяких комбинаций разбросаны были домики, вишенки, цветочки...

* * *

Еще и еще раз повторяю – не надо отождествлять манию с азартом.

Но жизнь без азарта – не жизнь. Человек, живущий без азарта, стареет раньше времени.

Ни одно дело не делается без азарта и желания победить. Композитор сочиняет музыку, писатель пишет роман, художник рисует картину, ученый делает открытие, сантехник чинит унитаз – всеми владеет одно чувство, именуемое азартом, приводящим к успеху.

Человек, занимающийся нелюбимым делом только ради денег, подобен девушке, вышедшей на панель исключительно ради денег и не получающей от своего занятия удовольствия. Не осуждаю проститутку, которая доставляет наслаждение мужику, сама получая не меньшее наслаждение. Такая девушка зарабатывает честным трудом.

Беда нашего государства заключается в том, что оно не платит должные деньги тем, кто занимается СВОИМ делом, вынуждая этих людей зарабатывать «проституцией» в философском смысле слова...

Конечно, мне можно возразить, сказав, что процесс добывания большого количества денег невозможен без азарта. Согласен. Но если деньги зарабатываются только для того, чтобы они принесли новые деньги, то азарт, стимулирующий этот процесс, превращается в манию. Есть такое выражение: «денег много не бывает». Если следовать логике этого выражения, то денег должно быть много, потом – еще больше, и еще больше, и еще больше... И так до бесконечности. Есть мудрая байка, в которой один приятель мечтательно говорит другому: «Эх, если бы у меня было много денег!..» А другой спрашивает: «Ну, и что бы тогда было?» И первый со вздохом признается: «Их бы у меня уже давно не было...».

А кстати, что такое – богатство? Тоже – весьма относительное понятие. По сравнению с бомжем, я со своими скромными доходами и нормальной квартирой – олигарх. По сравнению с крутым бизнесменом, летящим в своем самолете на Канарские острова, где у него один из семи собственных дворцов, я – бомж. Я чувствую себя богатым, когда имею возможность обеспечить всем необходимым себя и своих близких, когда без особого напряжения могу помочь в чем-то друзьям, нуждающимся в помощи.

Я не имею в виду – отдать последнюю рубаху. Отдав последнюю рубаху, ты сам становишься зависимым от чьей-то помощи, надеясь на то, что кто-то отдаст тебе, возможно, тоже свою последнюю рубаху, оставшись без нее. Полная бессмыслица – кто-то всегда останется ни с чем.

Не вижу логики и в том, чтобы копить деньги «на черный день», тем самыми подсознательно приближая этот «черный день».

Я всегда приветствовал и приветствую не показное, а истинное меценатство. Трудно передать чувство радости, когда ты можешь оказать безвозмездную помощь человеку, не требуя так называемого отката, не задавая себе модный вопрос: а что я с этого буду иметь?

Впрочем, попытаюсь «закрыть» и эту вечную тему. Скажу, что жизнь ни разу не предоставила мне право выбора варианта, пойдя по которому я стал бы богатеем. А если бы и предоставила, то вряд ли бы я этим воспользовался – я ни черта не понимал и не понимаю в многочисленных разветвлениях, приводящих к большим заработкам...

В 1968 году нас с Гришей Гориным приняли в Союз советских писателей. Но не без запинки.

К тому времени и маститые, и молодые писатели уже считали нас своими.

Мы были авторами поставленной во всей стране пьесы «Свадьба на всю Европу», мы печатались в журнале «Юность», наши сочинения для эстрады исполняли известные советские артисты, мы с успехом выступали на литературных вечерах... И, когда мы подали в приемную комиссию Союза писателей заявления о приеме, нас с удивлением спросили: «А вы разве не члены Союза?»... Одним из наших «рекомендателей» был Борис Николаевич Полевой, что, естественно, придавало дополнительный вес нашим заявлениям. В день заседания приемной комиссии мы дожидались ее решения, сидя за столиком в Дубовом зале ресторана ЦДЛ. По окончании заседания к нам подошел один из членов приемной комиссии – известный немолодой писатель-сатирик. Его, как и многих других членов комиссии, уже нет в живых. С ним связана та самая «запинка». Поэтому не буду называть его фамилию. Обозначу его, как Л.Л. И он сказал нам: «Можете поблагодарить меня. Большинство членов комиссии высказывало сомнения по поводу своевременности вашего приема. Но я выступил и объяснил, что вы талантливы, хотя и молоды. В результате вас приняли. 23 – «за», 2 – «против». Радостные, мы поблагодарили Л.Л. и стали ждать осени, чтобы официально получить членские билеты. Всего в тот день было принято 15 человек. В долгожданный осенний день 13 принятых были вызваны в секретариат Союза для вручения билетов. Нас не пригласили без объяснения причин. Мы рассказали об этом Полевому. «Странно, – сказал он. – Подождите меня в редакции. Я пойду в Союз и разберусь». Через минут 30 он возвратился. «Благодарите своего друга Л.Л., – произнес он не без иронии. – После заседания комиссии, которая приняла вас абсолютным большинством, он оставил «подметное» письмо, где было написано, что вас еще рано принимать в Союз, что вы еще ничем не зарекомендовали себя как советские писатели. Завтра в секретариате вам вручат членские билеты». Мы были шокированы, а наш старший товарищ Виктор Ефимович Ардов, замечательный человек, талантливый, остроязычный, весело произнес: «Племяшки! (Он называл нас именно так.) А вы ждали от Л.Л. чего-то другого?».

Ìû ñìîòðåëè íà ìèð, åùå íå ïðèáåãàÿ ê î÷êàì.

Вспоминая Виктора Ефимовича Ардова, хочу сказать, что его неординарное творчество просто оставалось в тени – в то время непререкаемыми авторитетами для нормально мыслящих людей были Михаил Зощенко, Илья Ильф и Евгений Петров. Убийственные партийные приговоры по поводу Михаила Зощенко и Анны Ахматовой – печальная и совсем другая тема... Кстати, именно у Виктора Ардова в его квартире на Большой Ордынке «укрывалась» Анна Андреевна Ахматова в те тяжелые для нее времена. И еще одна деталь: мало кто знает, что великий наш актер Алексей Баталов – приемный сын Виктора Ефимовича...

Виктор Ефимович был очень красивым человеком с потрясающей бородой. Его изречения, шутки, реплики передавались из уст в уста. Он не скрывал своего особого расположения к женскому полу. Илья Ильф и Евгений Петров, разумеется, любя, однажды дали ему прозвище – «морально опустившийся Иисус Христос».

Я вспоминаю 75-летний юбилей известного фельетониста Григория Рыклина. Это было в Центральном доме работников искусств. Виктор Ардов официально открывал праздничный вечер. Он вышел на трибуну и произнес: «Дорогие товарищи! Наш юбиляр Григорий Рыклин достиг такого возраста, когда каждый нормальный советский человек имеет право считать себя полным идиотом...» Часть зала зааплодировала, другая часть опасливо съежилась. Выдержав небольшую паузу, Ардов продолжил: «Но наш Гриша не таков!» И дальше последовали искренние дружеские слова в адрес юбиляра...

Став членами Союза писателей, мы немножко раскрепостились, почувствовали творческую уверенность и получили право совершенно официально нигде не служить. Мы перестали думать о наших «трудовых книжках», и нас уже никто не мог обвинить в тунеядстве. 101-й километр за Москвой нам уже не грозил. Старшее поколение стало относиться к нам более уважительно, а с нашим поколением не было никогда никаких «напрягов».

Закон жизни таков, что когда что-то кончается, что-то начинается. Люди уходят и приходят. История потом определяет, кто оставил след, а кто просто наследил... В моей памяти остались впечатления от людей, разных по уровню дарования, занимаемому в обществе положению, политическим воззрениям. Есть у меня одно качество, не имеющее никакого отношения к конформизму, – я всегда остаюсь самим собой и готов уважительно общаться с любым человеком, даже если он исповедует полярную жизненную позицию. Если перед вами не отпетый негодяй, не психически больной, не бешеная собака, а вполне адекватный человек, то он имеет полное право на свою точку зрения.

С ним можно не соглашаться, можно попытаться в спорах переубедить его, но отрицать его и игнорировать только потому, что он не такой, как ты, нельзя. Точно так же нельзя отрицать и не признавать то, что тебе, в силу каких-то причин, понять не дано. Это начало мракобесия и фашизма...

Я всегда привожу пример со знаменитым Рентгеном – первооткрывателем рентгеновских лучей. Общество к тому времени уже созрело, чтобы правильно и с пользой для себя принять это великое открытие. А представим, что за 200–300 лет до этого кто-нибудь заявил бы, что изобрел аппарат, с помощью которого можно видеть, как выглядит человек внутри... Да его обезглавили бы либо сожгли бы на костре, как еретика. А ведь проникающие лучи существовали и до того, как наука доказала их существование...

Ученые до сих пор спорят на тему первичности или вторичности жизни на нашей планете. Теории Дарвина противопоставляется теория посещения Земли инопланетными пришельцами, давшими начало развитию цивилизации. Но ни у той, ни у другой стороны нет последнего недостающего решающего звена, позволяющего принять ту или иную теорию. Лично я – сторонник второй теории. Не пытаюсь доказать, но стою на своей точке зрения. Когда-то на эту тему написал несколько ироничных новелл в придуманном мною жанре ненаучной фантастики.

БРЮКИ ИЗ ЛАВСАНА.

В очках внимательно выслушал потерпевшего и продолжал:

– Так вот. Вы, видите ли, до сих пор пребываете в состоянии транса по поводу того, что вам в ателье запороли брюки...

– Из лавсана! – многозначительно поднял указательный палец потерпевший.

– Ну, хорошо, – согласился в очках, – из лавсана. И это обстоятельство терзает вашу душу и не дает покоя. Сознание собственной правоты и невозможность доказать свою правоту в планетарном масштабе угнетает вас...

– Меня никто не угнетает! – предостерегающе произнес потерпевший. – Понятно?! Мне просто обидно!

– И я вас понимаю. Но теперь поймите, что мне, может быть, обиднее вдвойне!

– Вам-то что обидно? Вам брюки не запарывали.

– Меня гнетет гипотеза...

– Вы что, опять про своих умников?

– Можно называть их как угодно, но то, что они на несколько порядков цивилизованнее нас, это определенно. Более того, именно они катализировали разумное начало на нашей планете! Кто они, как они выглядели, мы пока не знаем. Ясно одно: после их вмешательства мир начал свое развитие.

– Минуточку! А куда вы денете Чарльза Дарвина? – поинтересовался потерпевший. – Ведь он что требовал? Чтобы человек произошел от кого? А? Даже произносить-то противно. Вот вы сходите в зоопарк. Стыдно становится! Но ведь раз Дарвин сказал, то уж извините, как говорится...

В очках оживился.

– Уважаемый! – сказал он. – Я не расхожусь с дарвинизмом. Но дарвинизм – это следствие, моя гипотеза – причина!..

Он глотнул пива, поправил очки и продолжал:

– Так вот. Около двадцати тысяч лет назад инопланетные отловили несколько сот особей обезьян определенного вида и привили этим диким тварям «мыслящее вещество», преодолев, разумеется, барьер биологической несовместимости...

– Не говорите загадками, – сказал потерпевший. – Мозги, что ли, привили?

– Не совсем. Мозг есть у каждого живого существа – у кошки, у слона, у черепахи, у скунса. Однако он не выполняет мыслительной функции. А в мозг тех самых обезьян было вшито «мыслящее вещество», под влиянием которого те самые обезьяны начали изменяться. Подчеркиваю – только те самые! Не шимпанзе, не гориллы, не павианы, не макаки...

– Еще чего не хватало, – передернулся потерпевший.

– И это явилось началом эксперимента, который ведет Диссертант.

– Где? – спросил потерпевший.

– Где-то там. За пределами Вселенной. И возможно, тема его диссертации формулируется так: «Особенности развития мыслительной функции под влиянием длительного воздействия «мыслящей субстанции», вшитой в переднюю часть мозга низкоорганизованных позвоночных в условиях пребывания в замкнутом пространстве, заполненном питательным бульоном».

– Каким еще бульоном? – спросил потерпевший.

– А почему нет? Вот, например, рыбы. Вы думаете, они сознают, что живут в воде? Нет. Для них вода – такая же прозрачная и легкая среда, как для нас воздух...

– Что же это? – задумчиво произнес потерпевший. – Значит, все вокруг – бульон? И деньги – бульон, и жена – бульон, и пиво – бульон?

– Нет, нет. Мы с вами, ваша жена, деньги, пиво, все, что мы производим, – это и есть развитие «мыслительной функции». Это опыт, который делается на нас. А пространство – это бульон. И все вместе помещается в гигантской колбе. Понимаете? В колбе с абсолютно прозрачными стенками. И нам, находящимся внутри пространства, Вселенная кажется бесконечной. Ибо даже если когда-нибудь мы и доберемся до одной из стенок, то мы заскользим по ее сферической прозрачной внутренней поверхности. Заметьте, что сказанное мною полностью гармонирует с известной теорией искривления пространства... А самое-то главное, дорогой друг, что за всем, что происходит в нашей колбе, идет постоянное наблюдение. Капнет, например, Диссертант щелочи – война. Добавит кислоты – мир. Подсолит немного – рост цен в Америке... А нам все кажется, что мы пуп Вселенной, что от нас что-то зависит... Вот вы с женой ругаетесь?

– А как же, – сказал потерпевший.

– Так вот, замечали, что иногда утром встаете – и нет никакого желания ни драться с ней, ни ругаться?

– Бывает, – улыбнулся потерпевший.

– А иногда вдруг ни с того ни с сего – дебош!

– Еще бы!

– А это значит, что на вас в данный момент и действует какая-нибудь щелочь...

– Это не от щелочи, – нахмурился потерпевший. – Она с нашим механиком встречается.

– Правильно! – оживился в очках. – А почему? Потому что наверняка испытывает на себе воздействие какого-нибудь ангидрида!

– Он не ангидрид! – рявкнул потерпевший. – Он негодяй! И щелочь здесь ни при чем! Что ж, выходит, если я вам сейчас съезжу по очкам, это от щелочи?

– Нет. Это от хулиганства, – возразил в очках.

– То-то, – сказал потерпевший и с тоской добавил: – Теперь скажите мне: ведь если ваш этот... Диссертант за всем наблюдает, во все вмешивается, зачем ему, подлецу, понадобилось, чтобы мне брюки из лавсана запороли? Что я, в лавсановых штанах эксперимент ему испорчу?

– Вряд ли он замечает такие конкретные мелочи... Он замечает только отдельные личности, достигшие в своем развитии уровня выше среднего... Леонардо да Винчи, Евтушенко, Пеле...

– Еврюжихин тоже после Мексики прибавил, – сказал потерпевший.

– Вы когда-нибудь за чем-нибудь наблюдали? – спросил в очках.

– Наблюдал. Вон за той официанткой.

– Ну и что?

– Ничего. Крепенькая.

– А если бы она вам подмигнула, заметили бы?

– Еще бы!

– Вот так и Диссертант. Он наблюдает за колбой вообще. И только что-то из ряда вон выходящее может приковать его внимание...

– Нет, погодите! – Потерпевший стукнул кулаком по столу. – А то, что у нас на весь район нет ни одной химчистки?! Этого ваш умник тоже не замечает?! Или вот дом у нас новый сдали – третий месяц воды нет! Куда он смотрит? За что ему там деньги платят?..

– Не кипятитесь, – спокойно сказал в очках. – Цель его эксперимента – развитие мыслительной функции до понимания истины своего происхождения.

– Рыло ему начистить надо! Вот что! – буркнул потерпевший. – Так я тоже могу наблюдать! Вот сяду и буду смотреть на солнце... Всходит – заходит, всходит – заходит. И что?

– А солнце, между прочим, – это гигантская спиртовка, пламенем которой Диссертант поддерживает среднюю температуру в колбе.

– Ну, черт с ним, – сказал потерпевший. – Даже если все, что вы говорите, – правда, ничего у него с нами не получится... Пьем мы много.

– Очень жаль, – задумчиво сказал в очках.

Но потерпевший уже похрапывал, уронив голову на грудь. В его дремлющем сознании возник полутемный кабинет... Диссертант обнимал лаборантку. Она кокетливо отбивалась. В дальнем углу медленно вращалась большая колба, обогреваемая пламенем спиртовки. В колбе что-то все время булькало, урчало и перемешивалось.

– Зайчик, ты колючий, – увертывалась лаборантка.

В колбе что-то щелкнуло.

– Зайчик, отодвинь спиртовку. Будет перегрев.

Диссертант подошел к колбе и с ненавистью отодвинул от нее спиртовку.

Зима в этом году выдалась на редкость теплой, и только в конце февраля вдруг резко ударили морозы.

* * *

Когда случайно или целенаправленно я касаюсь темы земной цивилизации, темы бесконечности Вселенной, вероятности существования значительно более развитых, чем наш мир, других миров, меня заносит, и я уже не могу остановиться. Но приходится. Поэтому возвращаюсь к взаимоотношениям с выдающимися личностями, воспоминания о которых рождают в моей голове вопрос: неужели и вправду я был с ними знаком, общался, сиживал за одним столом? Я не принадлежу к категории людей, которые примазываются к славе великого человека, называют себя его близким другом, пользуясь тем, что сегодня это уже невозможно проверить – человека уже нет. Как говорил Михаил Аркадьевич Светлов, «дружба – понятие круглосуточное». В течение длительного периода времени мы оставались близкими друзьями с Гришей Гориным, но трубить об этом на всю страну я считаю, мягко говоря, не совсем скромным делом.

У нас были прекрасные, теплые взаимоотношения на уровне полного взаимопонимания и взаимодоверия с Зиновием Гердтом, с Борисом Сичкиным, с Владимиром Высоцким, с Булатом Окуджавой, с Беллочкой Ахмадулиной... Но мы никогда не считали себя друзьями в высшем смысле этого понятия. Тем не менее я счастлив, что судьба подарила мне возможность жить с ними в одно время.

Кого-то переживаем мы, кто-то переживет нас... Но нам уже не дано будет знать, кем мы приходились людям, которые будут нас помнить. Если, конечно, будут...

Однажды Булат Окуджава посвятил мне стишок:

До сих пор оценку Окуджавы я считаю для себя самой высокой, хотя, может быть, и завышенной.

Понятия «честный», «порядочный», «добрый», «отзывчивый», столь часто употребляемые на юбилеях и на похоронах, уже стали банальщиной, подобно пожеланиям крепкого здоровья и долгих лет жизни. Я люблю приводить конкретные факты, которые говорят больше и полнее о том или ином человеке, чем сотни избитых определений...

Как-то мы сидели с Булатом Окуджавой в его скромной квартирке, что-то ели, что-то в меру выпивали. Жены его Оли дома не было. Когда мы закончили трапезу, Булат сказал мне: «Пойдем в кухню – посуду вымоем». – «Пойдем, – согласился я. – Я тебе с удовольствием помогу». Но он вежливо отверг мою помощь, сказав, что любит мыть посуду самостоятельно. И он неторопливо и обстоятельно перемыл и вытер всю посуду. «Что интересного находишь ты в этом процессе?» – поинтересовался я. И он просто ответил: «Я люблю мыть посуду по двум причинам. Первое – я своими руками грязное делаю чистым. Не кто-то, а я! Вдумайся... И второе – когда я мою посуду, я думаю о том, что в это же время миллионы обыкновенных людей на планете тоже моют посуду. И всякую звездную пыль с меня как ветром сдувает. Я понимаю, что я такой же человек, как и миллиарды других, населяющих нашу Землю».

Я всегда вдумываюсь в слова Булата Окуджавы, когда начинаю рассуждать на тему «кто мы?». Почему мы уверовали в то, что являемся вершиной цивилизации? Почему нам позволено питаться другими представителями животного мира? Только потому, что мы на данный момент являемся победителями в естественном отборе, а победителей, как известно, не судят? Почему мы считаем, что только мы можем общаться друг с другом, разговаривать, мыслить? Я уж молчу о том, что мы не понимаем друг друга, говоря на разных языках, имея разные цвет кожи и разрез глаз, исповедуя разные религии... Почему мы фактически отрицаем возможность общения другими способами представителям иных животных миров?

Посмотрите внимательно хотя бы на муравьев, на их жизнь, на разумный способ их передвижения, на их необъяснимое трудолюбие, на распределение обязанностей... Ведь известно, что среди них есть свои «царицы» и «рабочие»... Почему не предположить, что муравьиная «царица» тоже считает себя пупом Земли? А мы смотрим на какой-нибудь муравейник сверху, и для нас кто они? Муравьишки какие-то! Тоже мне – «цивилизация»! Да стоит бросить на всю эту «цивилизацию» одну только спичку, и нет «цивилизации»...

Следует ли так замыкаться на СЕБЕ? Ведь если представить, что КТО-ТО смотрит на нашу Землю из далекого-далекого Космоса, то МЫ для НЕГО – обыкновенные муравьишки, и ОТТУДА не различить, кто богач, кто бедняк, кто «звезда», кто ее фанат, кто президент, кто рабочий, кто русский, кто еврей... И стоит только бросить одну спичку...

Ìíå ïîâåçëî â æèçíè – ÿ îáùàëñÿ ñ Âîëîäåé Âûñîöêèì.

Меня всегда отрезвляет одна из основных истин: если МЫ сильнее кого-то, то есть КТО-ТО, кто сильнее НАС. А стало быть, МЫ должны считать себя равными друг другу.

Что может быть отвратительнее картины, когда едущий за рулем своего навороченного, дорогого джипа презрительно поглядывает на водителя, сидящего в жалком «вонючем «жигуленке»? А если, не дай бог, этот «жигуленок» попытается обогнать «барина» или сигналом попросит уступить ему дорогу? Закрывайте уши! А ведь это симптом раба, ставшего вдруг хозяином. Он презирает того, кто ниже его, кто беднее, вспоминая, как презирали его самого, когда он был «рабом».

Богатый клиент в ресторане должен уважительно разговаривать с официантом, даже если тот, ради чаевых, проявляет свое раболепие.

Я вспоминаю, как прекрасный и знаменитый русский поэт Ярослав Васильевич Смеляков, сидя со мной за одним столом все в том же ресторане Центрального дома литераторов, не гнушался читать мне свои стихи, рассказывать о своей лагерной жизни... Ему уже было много лет, а он разговаривал со мной, как с равным, не свысока, не поучая...

Никогда не забуду, как он однажды задумчиво произнес: «Эх, Аркадий! Как время летит... Раньше сколько было праздников!.. Новый год, старый Новый год, 23 февраля, 8 Марта, 1 Мая, 9 мая, 7 ноября... А сейчас что? (он стал загибать пальцы на руке)... Новый год, Новый год, Новый год... С горы быстрее летишь, чем на гору лезешь...».

О Сергее Владимировиче Михалкове можно сколько угодно говорить как о приспособленце, конформисте, цинике, авторе гимна... И многие, не любившие его, отрицали тот факт, что он был отличным детским поэтом, на стихах которого выросло не одно поколение людей – и среди них были и те, кто, став взрослым, откровенно его ненавидел.

Он не был моим другом. Он – Герой Социалистического Труда, многократный лауреат, человек, обласканный властями. А я – рядовой член... Тем не менее как-то по дороге в Ленинград мы с ним оказались в одном вагоне и разговорились (по его инициативе). И, уж не знаю почему, он стал рассказывать о своих увлечениях особами женского пола, стал интересоваться моей семейной жизнью... И вдруг ни с того ни с сего сказал, как всегда, слегка заикаясь: «Аркадий! У меня есть собственная теория возникновения любовных романов. Я тебе ее вкратце изложу. Можешь ее развить, если понравится. На соавторство не претендую».

Ñåðãåé Ìèõàëêîâ áûë íå òîëüêî àâòîðîì ãèìíà...

Излагаю развитую мною теорию возникновения любовных романов, подкинутую когда-то Сергеем Михалковым.

Суть теории такова. Для того чтобы что-то началось, между мужчиной и женщиной должна возникнуть таинственная, необъяснимая флюидная связь.

После этого происходит сближение, и дальнейшие взаимоотношения развиваются поэтапно. Таких этапов – пять. Самый главный этап, к которому стремятся два человека, определяется так называемым «базовым инстинктом» – СЕКСУАЛЬНАЯ БЛИЗОСТЬ. К нему на подсознательном уровне стремится заинтересовавшаяся друг другом пара. Обозначим его, как завершающий этап. Ему предшествуют четыре предварительных этапа. Подчеркиваю, что все этапы проходят на подсознательном уровне. Очередность их условна.

ПЕРВЫЙ ЭТАП – взаимоотношения будущей «половины» с ПРИРОДОЙ: прогулки по парку, по лесу, по берегу моря или реки. И здесь может выясниться, что кто-то из двух к природе равнодушен, и никаких эмоций положительного свойства природа у него (у нее) не вызывает. В мозгу этот факт отпечатался как отрицательный, но ничего пока не решающий – пятый этап важнее.

ВТОРОЙ ЭТАП – взаимоотношения будущей «половины» с ИСКУССТВОМ. Поэтому следуют походы в кино, в театры, в концертные залы... На этом этапе может выясниться, что одному нравится симфоническая музыка, опера, балет, а другой вообще не знает, что это такое. Он «тащится» от попсы, от дискотек... Зафиксировалось. Но главное – пятый этап.

ТРЕТИЙ ЭТАП – взаимоотношения будущей «половины» с ЕДОЙ: ужины в ресторане, в кафе... И тут оказывается, что «половина» ест некультурно – шумно, жадно, с чавканьем... Отложилось. Но не беда – пятый этап впереди.

ЧЕТВЕРТЫЙ ЭТАП – реакция ЕЕ или ЕГО родственников и друзей на будущую «половину». Знакомство с родителями, с друзьями. И их оценка может оказаться отрицательной. Жалко. Но вперед! К пятому этапу!

И вот он – столь желанный ПЯТЫЙ ЭТАП!

На этом этапе все может и кончиться – одна из «половин» абсолютно фригидна или вообще не той ориентации. Но все может пойти и по противоположному варианту – взаимный оргазм, подобный извержению вулкана, ненасытная многоразовость соитий, абсолютно здоровое восприятие поз и способов любви... Возникает связь, которая приводит к длительному официальному или неофициальному сожительству.

Но все дело в том, что «базовый инстинкт», как самый острый и агрессивный, часто склонен к торможению, к привыканию, к остыванию. И с этого момента вторая «половина» начинает раздражать именно тем, на что в предварительный период не было обращено должного внимания, – раздражает чавканье, или непонимание любимого Гайдна, или всепоглощающая, наркотическая тяга к попсе... А тут еще друзья доканывают, мол, мы же предупреждали...

Финал – расход, развод, одиночество, поиски новой «половины». Но самое интересное состоит в том, что новая «половина» прежде всего привлечет вас невероятной любовью к вашему обожаемому Гайдну – предыдущая «тварь» Гайдна не выносила! И вы простите ему и чавканье, и равнодушие к природе, и вы наплюете на отрицательное к нему отношение друзей и родителей... И снова вперед! К пятому этапу!

И все опять повторится: да, он (она) любит Гайдна, но вы бы видели, как он (она) ест! Он (она) не ест! Он (она) жрет!..

И снова в поиски. По тем же законам...

Конечно, есть пары, которые в процессе сожительства, да еще скрепленного рождением ребенка, берут себя в руки, включают разум (если есть таковой), ставят на первое место прагматизм, порой изменяют с каким-нибудь фанатом Гайдна и при этом называют себя счастливой супружеской парой...

Я не собираюсь, естественно, выдвигать эту теорию на соискание Нобелевской премии и предоставляю каждому свободное право соглашаться с ней или не соглашаться.

С Сергеем Михалковым связана еще одна забавная зарисовка. Почти двадцать лет мы с его сыном Никитой прожили в одной кооперативной «башне» на улице Чехова. Как-то в лифте мы встретились с Сергеем Владимировичем. Я тогда баловался сочинением коротких палиндромов.

Для несведущих: палиндром – это сочетание нескольких слов, которые читаются одинаково как слева направо, так и справа налево. Например, «искать такси». Михалков легко ущипнул меня за щеку и спросил: «Ну, Аркаша, как дела?» Я ответил: «Да вот, Сергей Владимирович, палиндром сочинил про гроссмейстера Ларсена». (В те годы Бент Ларсен считался одним из сильнейших шахматистов в мире.) «Какой палиндром?» – спросил Михалков, плохо представляя значение этого слова. «Палиндром, – говорю, – такой: Ларсен не срал». – «А что случилось? – заинтересовался Михалков. – У него что-то с желудком?» – «Нет, – отвечаю, – просто «Ларсен не срал» одинаково читается туда и сюда. Палиндром!» Он мысленно прочитал мой палиндром и сказал на полном серьезе: «То, что это палиндром, мне сразу стало ясно. Неясно все-таки, почему он не срал?» Я ответил ему так же серьезно: «Мне это самому интересно как врачу».

Замечу, что ни он, ни я так и не раскололись.

Еще раз подчеркну, что у меня были нормальные человеческие отношения на основе взаимоуважения и с секретарями Союза писателей, и с партийными наставниками. Я писал и по возможности публиковал лишь то, под чем могу подписаться и сегодня, без прогибов под власть. Меня часто приглашали принять участие в литературных вечерах разного уровня – от юбилея, скажем, Константина Михайловича Симонова, на котором мы с Гришей в иронической форме поздравляли юбиляра, до торжественного писательского сбора в честь окончания XXV съезда Компартии СССР. Выпускали меня или нас, как правило, в конце, чтобы мы могли повеселить делегатов. При этом мы не лебезили. Мы читали то, что считали нужным для себя, что могло вызвать смеховую реакцию у столь «высокой» публики...

С этой же целью брали меня с собой и на литературные декады – была такая форма общения писателей с читателями. Выезжала группа писателей в какую-нибудь республику, или в большую область, или на большую стройку типа БАМа, где мы читали свои произведения перед рабочими, колхозниками и представителями интеллигенции. Под занавес, как всегда, выпускали «сатириков». При этом случались и забавные моменты. Известный советский писатель этого направления Борис Савельевич Ласкин, кстати, автор многих культовых кинокомедий того времени, прекрасно читал свои смешные рассказы. Однажды он выступал перед солдатами одной воинской части. Его объявил офицер, он вышел на сцену армейского клуба и начал читать, как говорят, проверенные, «битые» рассказы, вызывавшие смех в любой аудитории. К его изумлению, все выступление прошло в полной тишине, и в конце его проводили вежливыми аплодисментами. Он вышел за кулисы и сказал начальнику клуба: «Что за тупые у вас солдаты? Они что, совсем лишены чувства юмора?» Начальник клуба улыбнулся и ответил: «Не обижайтесь, товарищ Ласкин. Просто перед вашим выступлением на сцену вышел командир части и строго сказал: «Сейчас будет выступать писатель. Чтоб тихо было!»...

В тот период один из представителей высшего писательского руководства посоветовал мне вступить в Коммунистическую партию, серьезно мотивируя тем, что вступление в партию облегчит мое продвижение вверх как в литературном направлении, так и в карьерном. Я изящно выкрутился и сказал, что патриотом может быть и беспартийный...

И еще один раз мне предложили стать членом партии, но по другому поводу. Дело в том, что по окончании медицинского института, учитывая наше прохождение обязательных военных лагерных сборов, нам присваивали звание старшего лейтенанта медицинской службы. Через несколько лет меня автоматически повысили, присвоив звание капитана. Еще через несколько лет я пришел в военкомат и сказал: «Я уже давно не работаю врачом. Я все забыл. В случае войны меня призовут в армию и, согласно званию, сделают начальником медсанбата. И через неделю расстреляют, потому что я уже ни черта не помню. От меня будет только вред. Измените мне военно-учетную статью. Пусть я буду военным журналистом».

Мне ответили, что такой статьи нет. Есть статья, по которой я буду числиться политруком. Но для этого я должен вступить в партию. Я сказал, что подумаю... По сей день я числюсь капитаном медицинской службы в отставке.

Я не считаю отказ от вступления в партию геройским поступком, но если бы в советское время были другие партии, я все равно не вступил бы ни в одну, даже при условии, что какая-нибудь партия соответствовала бы моим убеждениям. Я не люблю ходить строем. А карьера меня никогда не интересовала. Писатель должен писать, а не пропагандировать. Перед моими глазами – примеры, когда некоторые «убежденные» коммунисты после развала Советского Союза публично и всенародно сжигали свои партийные билеты, отрекаясь от своих убеждений. И, надо сказать, теперь эти люди совсем неплохо себя чувствуют в рядах «Единой России».

А я и в «новых» исторических условиях прекрасно себя чувствую беспартийным. Сегодня недостатка в количестве партий не ощущается. Вот только названия этих партий не совсем продуманные. Название должно четко отражать главную партийную идею – коммунисты, социал-демократы, республиканцы, монархисты и т.п. А в последнее время что получается? «Единая Россия», «Справедливая Россия», «Родина»... Если рассуждать логично, то «Единая Россия» – не «Справедливая Россия», а «Справедливая» – не «Единая», и каждая из них – никакая не «Родина». Я уж не говорю о «Яблоке» – ему и упасть негде. Русский язык – коварный язык. Думать надо...

В общем, ни один вариант, связанный со служением какой-нибудь партии, я не рассматривал и рассматривать не собираюсь. Выражаясь шахматным языком, это моя несыгранная партия.

Я никогда не стремился нравиться властям и входить с ними в «теплые дружеские отношения», хотя многим представителям творческой интеллигенции это свойственно, причем независимо от того, кто стоит на вершине власти. Хочется быть обласканным, награжденным, заслуженным или народным. Даже знаю кое-кого из «непримиримых» сатириков, которые мечтают о том, чтобы, с одной стороны, народ носил их на руках как режущих правду-матку, а с другой стороны, чтобы хозяин страны ласково поглаживал их по головке.

В моей жизни – всего два эпизода, когда я конкретно общался с сильными мира сего.

Несколько деятелей культуры, и я в том числе, абсолютно осознанно желали Борису Николаевичу Ельцину победы на президентских выборах и принимали участие в предвыборных мероприятиях. Через несколько дней после того, как Борис Ельцин стал Президентом России, в помещении киноцентра возле метро «Баррикадная» состоялся большой вечер, в котором принимали участие политические деятели, артисты, музыканты, писатели... На этом вечере я прочитал рассказ из недавно изданного моего сборника «Всё». Закончив чтение, я сказал буквально следующее: «Сегодня книги стоят дорого, и скромная президентская зарплата может не позволить Борису Николаевичу приобрести только что вышедшую мою книгу. Поэтому я хочу эту книгу Президенту России подарить. Но, чтобы не было никаких подозрений, я хочу передать свой подарок представителям личной охраны президента, которые после осмотра вручат ее Борису Николаевичу».

И я протянул книгу сидящим в первом ряду охранникам. Зал воспринял это с должным чувством юмора. И в этот момент сидевший в пятом ряду вместе с Наиной Иосифовной Борис Николаевич поднялся и громко сказал: «Нет. Я сам!» Он подошел к сцене, на которой стоял я. Я протянул ему книгу, он пожал мне руку и сказал: «Мы с Наиной Иосифовной обязательно прочитаем».

Российское телевидение добросовестно снимало весь вечер и уже на следующий день представило его миллионам телезрителей. Весь вечер. Кроме... меня. Через пару дней я спросил у редактора, почему вырезали только меня. Он ответил, что для сокращения времени передачи. Я заметил, что были в эфире выступления вдвое длиннее, чем мое. Он отвел меня в сторону и тихо произнес: «Мне ОТТУДА сказали, что нельзя показывать Ельцина, стоящего внизу перед сценой и пожимающего руку Арканову, стоящему на сцене». Уверен, что эта инициатива исходила не от Бориса Николаевича. Но таковы извечные правила нашей партийно-правительственной этики...

Второй эпизод связан с преемником Ельцина – Владимиром Владимировичем Путиным. Незадолго до официального вступления в должность президента Владимир Владимирович, тогда еще в ранге премьер-министра, изъявил желание пообщаться с элитой писательской интеллигенции, объединенной в Русский ПЕН-центр. Подобные центры и клубы были и есть в каждой цивилизованной стране. Они вне политики. В основу задач любого такого центра входит отстаивание прав на подлинную свободу творчества писателей, поэтов, журналистов... Разумеется, в советское время ни о каком «ПЕНе» не могло быть и речи. А тот, кто об этом заикался, провозглашался диссидентом.

Здание нашего ПЕН-центра располагалось в районе Неглинки, недалеко от Сандуновских бань. На встречу с Путиным в маленьком конференц-зале собралось около пятидесяти виднейших писателей и поэтов прогрессивного направления. Будущий президент сидел за маленьким столиком, а я оказался прямо напротив него, на расстоянии вытянутой руки. Беседа была абсолютно задушевной и продолжалась два с половиной часа. Вопросы Владимиру Владимировичу задавались разные, порой очень острые. Он отвечал искренне, нормальным человеческим языком, глядя в глаза собеседнику. В конце встречи дошла очередь и до меня. И я сказал: «Владимир Владимирович, у меня не вопрос. Я хочу сделать вам новогодний подарок в виде фразы. В моем исполнении эта фраза будет звучать писательским афоризмом, а в вашем, если она вам понравится, учитывая вашу должность, она приобретет глубокий политический смысл. Вот эта фраза: ДОБРО надо сеять, а ЗЛО – сажать». Всем понравилось, Путину тоже. Он даже зааплодировал.

После того как он попрощался с нами и уехал, ко мне подошел Фазиль Искандер и сказал: «Аркан! Классная фраза. Я бы ее усилил: ДОБРО надо сеять, а ЗЛО – сажать. Но если пересажать все ЗЛО, то некому будет сеять ДОБРО». «Гениально! – сказал я. – Что ж ты не озвучил ее при Путине?» – «Только что пришло в голову, – ответил Фазиль. – Остроумие на лестнице». Владимир Владимирович мою фразу ни в одном выступлении не использовал, так что в историю я не попал... Шучу, конечно.

И опять я возвращаюсь к сослагательному наклонению. Я не пошел по «партийным вариантам». А если бы пошел? Возможно, что с точки зрения обыкновенного существования я получил бы какие-нибудь бонусы: меня бы чаще издавали, мои гонорары были бы выше принятой нормы... Не исключаю также предоставления мне какого-нибудь домика в писательском поселке Переделкино. Но писать я бы лучше не стал. Скорее, наоборот... Я знал некоторых талантливых деятелей искусства, которым партийная принадлежность не мешала оставаться талантливыми людьми. И я был знаком с бездарностями, которых верное служение партии делало еще более бездарными. Не буду называть фамилии ни тех, ни других. Мне кажется это бестактным. Есть люди, склонные к конформизму, к здоровому конформизму. Воспользуюсь примитивной аллегорией. Берем двух человек. Оба ненавидят дождливую погоду. Один, понимая, что отменить ливень нельзя, берет зонт и выходит из дома по необходимым делам. Другой принципиален. Проклиная дождь, он предпочитает вообще в этот день не выходить из дома, откладывая свои дела на солнечный день. «Конформист», прогибаясь под погоду, добивается в этот день многого. «Нонконформист» часто остается со своей «принципиальностью» у разбитого корыта...

Кто прав? У каждого на этот счет своя точка зрения. Разумеется, речь не идет об обыкновенном предательстве друга или принципиальных убеждений ради спасения собственной шкуры, ради вознаграждения за совершенную подлость.

Много лет назад молодая, никому еще не известная артистка блестяще сыграла главную роль в фильме талантливого режиссера. Завистники утверждали, что актриса получила эту роль, потому что переспала с режиссером. Впоследствии она стала подлинной звездой советского кинематографа. Когда пытливые журналисты задали режиссеру вопрос, правда ли, что он был в интимной связи с молодой исполнительницей, он ответил: «Если артистка искренне или неискренне вступила в интимные взаимоотношения с режиссером, в результате чего после выхода фильма на экраны мир увидел фантастическое дарование, то это лишь мелкий факт в биографии великой актрисы. Если же бездарная артистка ради того, чтобы сняться в роли, спит с режиссером и все потом видят, что она бездарна, то это просто обыкновенная шлюха».

Новогодние елочки бывают настоящими, свежими, только что привезенными из леса, а бывают искусственными. Настоящая елочка приносит настоящую радость, даже если украсить ее одним-единственным шариком. Искусственная елочка, даже если ее обвесить бриллиантовыми украшениями, не станет настоящей. Она просто останется предметом многоразового использования.

Я считал и считаю себя естественной елочкой и не нуждаюсь в украшениях. Мне, конечно же, хотелось побывать за границей, посмотреть мир, но ради этих «украшений» я не хотел становиться искусственной елкой...

Я был безумно счастлив, когда в 1972 году мне разрешили поехать, как тогда говорили, в братскую Болгарию на Международный фестиваль юмора в городе Габрово. Я не просился. Мне предложили, и от этого я был счастлив вдвойне. И хотя в советское время существовала поговорка «Курица – не птица, Болгария – не заграница», я по-настоящему чувствовал себя за границей в этой изумительно красивой стране. Я уж не говорю об ощущениях, которые я испытал, когда побывал в Софии на спектакле по нашей с Гориным пьесе «Свадьба на всю Европу» в постановке знаменитого болгарского режиссера Нейчо Попова.

Там же я познакомился с одним профессором-теологом. Мы заговорили с ним на мою излюбленную тему происхождения жизни на Земле. И я задал ему вопрос, ответа на который я по сей день не могу получить. У меня есть своя теория, но с ней можно не соглашаться, потому что прямых доказательств у меня нет. Я не записывал нашу беседу и не могу ее конкретно процитировать, но смысл постараюсь донести. Я сказал, что Библия считается первой книгой на Земле. И в течение многих сотен лет со дня появления Библии лучшие деятели искусства и литературы, создавая выдающиеся произведения, стремятся достичь смыслового и философского уровня этой великой книги. Стремятся, но не достигают... А цивилизация в техническом смысле, находившаяся на момент создания Библии практически на нулевом уровне, за эти же сотни лет совершила фантастический, гигантский скачок. И еще неизвестно, к какому финалу в жизни человечества этот скачок приведет. Не идем ли мы к трагическому исходу?

В связи с этим, не является ли Библия не ПЕРВОЙ книгой, а – ПОСЛЕДНЕЙ книгой предыдущей цивилизации? Не есть ли Библия – предупреждение нам, чтобы мы не повторили трагических ошибок наших неведомых предков, существование которых мы упорно отрицаем?

Теолог выслушал меня внимательно и сказал: «Я и сам об этом часто думаю...» А потом он с грустью добавил, что, по его мнению, как это ни печально, в вечной борьбе Всевышнего с Дьяволом последний преуспевает и что стремительность, с какой происходит технократизация нашей жизни, без анализа возможных будущих последствий – дело рук Дьявола...

Глядя на происходящее в нашем мире сегодня, я прихожу к выводу, что болгарский теолог был прав. Я уж не говорю о ядерном и бактериологическом оружии, способном одномоментно уничтожить все живое на Земле. И как бы ни пытались «высокие договаривающиеся стороны» убедить друг друга в миролюбии, в сокращении стратегического оружия массового уничтожения, дьявольский джинн выпущен из бутылки, и обратно его не загнать...

Безусловно, технический прогресс может и должен оказывать помощь человеку, но человеку РАЗУМНОМУ, уважающему историю, не тупо уверенному, что все началось с НЕГО, а до этого ничего не было, умеющему думать, читать, считать... Если же ребенку с пеленок подсунуть калькулятор, компьютер, мобильный телефон, научить его одним нажатием кнопки получать ответ на любой вопрос, процесс его самостоятельного мышления подвергнется торможению и последующему атавизму. Это закон развития. Если можно выращивать нового человечка в пробирке, то подвергнется атавизму основной инстинкт продолжения рода, отомрут за ненадобностью первичные половые признаки, уйдет в небытие великое понятие «ЛЮБОВЬ»... И если суждено человечеству просуществовать еще несколько тысяч лет, то оно превратится в общество клонов... И наступит всемирная ДЕГРАДАЦИЯ.

Впрочем, будем оставаться оптимистами. Не исключаю того, что, если будет у меня достаточно сил и разума, эти мои размышления позволят мне написать очередную «фантамистику».

Моя творческая жизнь шла по двум параллельным направлениям. Основным для меня всегда являлись написание и публикации новелл и рассказов, в которых я хотел представиться ЧИТАТЕЛЯМ не «юморным», а «серьезным» писателем, разумеется, не без иронии.

Литературные вечера, концерты, телевизионные передачи, рассчитанные на так называемого массового зрителя и СЛУШАТЕЛЯ, составляли второе направление, менее для меня значимое. Но реальность такова, что именно это направление позволяет поддерживать необходимый уровень материального существования. К сожалению, чисто литературное творчество оплачивается скудно, если речь не идет о модных бестселлерах на детективные, любовные и «желтые» темы. Просуществовать на эти гонорары крайне затруднительно. Но в том-то все и дело, что выступления в концертах и телевизионных передачах рассчитаны на массовый СЛУХ, и успех здесь определяется по другим законам. А законы просты: вышел на эстраду – смеши!

Появился в развлекательной передаче – смеши! Не грузи изящными аллегориями, тонкими ассоциациями, замысловатыми сюжетами, изысканным языком – смеши! Увы, подлинно литературный вечер НАСТОЯЩЕГО ЧИТАТЕЛЯ не соберет. Мало у нас осталось НАСТОЯЩИХ ЧИТАТЕЛЕЙ. Да и не могут они при всем желании прийти на литературный вечер – нет у них возможностей заплатить бешеную сумму за билет. У массового зрителя сегодня таких возможностей больше, и он идет на «дымное шоу» со «звездой», на пародиста, на откровенного «смехача», который исполнит несколько «убойных» монологов, расскажет десяток весьма сомнительных анекдотов и, таким образом, даст возможность расслабиться. Я не утверждаю, что это плохо, но это совершенно иной жанр. Плохо, если такой жанр затмевает все остальное...

Трудно представить, что сегодня даже очень хороший артист рискнет в концерте прочитать полновесный рассказ Чехова, Зощенко... В лучшем случае его молча вежливо выслушают и проводят двумя-тремя хлопками. В худшем случае его закашляют, зааплодируют, иными словами, прогонят со сцены... Закон есть закон: вышел – СМЕШИ!..

Но есть-то хочется – приходится смешить, да так, чтобы запомнили и пришли тебя послушать в следующий раз. А может, кто-то захочет пригласить тебя на «корпоративку»... Кое-кому удается остаться в рамках собственных убеждений и вкусов, подтягивая зрителя до своего уровня. Большинство же идет у этого зрителя на поводу, желая оставаться любимцами...

Но популярность достигается иногда очень легко. Стоит удачно сняться в кино или в сериале, засветиться на телевизионном экране, и ты уже популярен – тебя узнают на улице. Но девяносто процентов людей считают тебя артистом. Неважно, кто ты – музыкант, танцор, певец, писатель... Раз тебя видели на экране, значит, ты артист.

Несколько лет назад в Саратове у меня был мой авторский литературный вечер. После вечера за кулисы ко мне подошел мужчина лет сорока и протянул мне мою книгу, попросив оставить в ней автограф. При этом мужчина сказал, что любит меня и мое творчество. Я поблагодарил его и расписался на титульном листе моего сборника. И тут он задал мне вопрос, от которого я чуть не упал: «Аркадий Михайлович, а вы монологи Задорнова не исполняете?» Ну, что тут можно сказать? Артист...

Такого рода популярность я впервые ощутил в начале 70-х. Я стал вести передачу, которая называлась «Артлото» – «Артистическое лото» – вместе с любимицей народа, красивой, обаятельной Анечкой Шиловой. Я был одним из «отцов» идеи этой передачи. К тому времени модными стали разного вида лотереи: «6 из 49», «Спринт», «Спортлото»... Смысл передачи заключался в том, что лототрон был наполнен сорока девятью шарами, в которых находились фамилии известных деятелей эстрадного искусства. Ведущие прокручивали лототрон и честно вынимали из него один за другим шесть шаров. Шар вскрывался, и выступал артист под соответствующим номером.

Передача шла по единственному тогда Центральному телевидению один раз в месяц. А телезрители в течение месяца должны были присылать на открытках свои варианты шести номеров. Те, кто угадывал три, четыре, пять или шесть номеров, получали призы – книги, пластинки, проигрыватели, радиоприемники, цветные телевизоры.

После показа первой («пилотной») передачи высшее телевизионное руководство возмутилось и заявило, что нельзя советских артистов «разыгрывать», подобно лошадям на ипподроме. Но когда в течение месяца пришло около полутора миллионов открыток от телезрителей, то же телевизионное руководство поздравило всю творческую группу с успешным проектом. Замечу, что эта передача стала первой режиссерской работой ныне известного талантливого режиссера кино и телевидения Евгения Гинзбурга...

Прошло пять или шесть передач, меня узнали на улице. Я шел по улице Горького (ныне – Тверская). Навстречу мне двигалась пара – молодой человек и его спутница. Увидев меня, она остановилась. Лицо ее выразило изумление, словно она увидела чудо. И она закричала своему спутнику: «Смотри! Смотри! Вон артлото пошло!»... Это стало началом моей популярности...

Человека, которого вчера видел в телевизоре, а сегодня видишь живьем, люди воспринимают как чудо. И это не только в нашей стране. Это во всех странах мира. Но узнаваемость такого рода совсем не обязательно соответствует подлинной одаренности «героя»... Меня часто путали с кем-то другим. Таких случаев было много. Приведу лишь два. Как-то в троллейбусе на меня обратили внимание среднего возраста мужчина и женщина, видимо, муж и жена. Жена, разглядывая меня, сказала мужу: «Это он!» Он отрицательно покачал головой и не согласился: «Ничего общего!» В течение нескольких остановок она настаивала на своей версии, он – на своей.

Я вышел из троллейбуса. Они тоже вышли и пошли за мной. Я достал авторучку и приготовился к даче автографа. Они догнали меня, и она вежливо сказала: «Извините нас, пожалуйста, за то, что отнимаем ваше время. У нас один только вопрос. Скажите, вы случайно не двоюродный брат Леонида Израилевича Фридмана?» Я ответил, что я не только не двоюродный брат его, но и не имею представления, кто он такой вообще.

Она извинилась: «Ради бога, простите. Значит, мы обознались». И они пошли прочь, но далеко не ушли, и я услышал, как он сказал ей: «Я же тебе говорил, что это композитор Таривердиев».

Второй случай моего «узнавания» произошел в 2004 году в США. Многие коренные американцы находят во мне сходство с прекрасным американским артистом Брюсом Уиллисом. Мне это чрезвычайно приятно, хотя, честно говоря, не знаю, чем мы похожи. И вот в том самом году в Сан-Франциско проходила международная конференция на тему оказания помощи жертвам мирового террора. Меня пригласили принять участие. Естественно, не для того, чтобы посмешить, а для того, чтобы я высказал свою точку зрения. Перед началом конференции я сидел в кафе и пил кофе. В течение всего моего «кофепития» с меня не сводила изумленных глаз пожилая американка. Наконец я встал, подошел к ней и спросил (по-английски, конечно): «Что ты на меня уставилась?» – «Ты Брюс Уиллис!» – восторженно произнесла она. «Нет, – сказал я. – Я не Брюс Уиллис». – «А кто же ты?» – изумилась она. «Я его отец», – сказал я. «А сколько ж тебе лет?» – не менее изумленно спросила она. «Девяносто четыре», – ответил я. «Надо же! – произнесла она с некоторой завистью в голосе. – А выглядишь на семьдесят!»...

Я спокойно отношусь к такой популярности, но знаю кое-кого из тех, что изо всех сил лезут на глаза людям, испытывая почти оргазм, когда их узнают. Хотя, конечно же, приятно, если тебя вдруг узнают в общественном месте и при этом не отворачиваются с отвращением...

На сорок четвертом «ходу» моей жизненной партии судьба в лице Василия Аксенова предложила мне вариант, по которому я пошел, не задумываясь о последствиях, о вероятных жертвах в процессе развития этого варианта. Меня сразу привлекли красота, чистота, острота и сопричастность выдающимся деятелям нашей литературы. Все, что произошло потом, образовало одно понятие, именуемое словом «Метрополь». Сразу прошу ставить ударение в этом слове на первом «о» и не путать с рестораном «Метрополь», где ударение ставится на втором «о»...

В один из дней приблизительно середины 1977 года в Центральном доме литераторов ко мне подошел Вася Аксенов, который для меня, и не только для меня, был безусловным лидером молодой советской литературы. Я очень дорожил нашими приятельскими отношениями (и дорожил ими до самой его смерти), хотя прошедшие годы и разводили нас географически... Так вот, Вася подошел ко мне и сказал: «Арканыч, мы готовим сборник произведений, которые по тем или иным причинам у нас не публикуются. Этот сборник мы передаем в ВААП (Всесоюзное агентство по авторским правам), и они предложат его для публикации за границей...».

Надо сказать, что ВААП тогда (конечно, не по собственной инициативе) изредка проводил хитрые проститутские акции: отдельные произведения или пьесы отдельных прогрессистов, «завернутые» по политическим и цензурным соображениям в СССР, продавались на Запад. ВААП получал за это валюту, какие-то крохи скидывал авторам, и таким образом убивались два зайца: с одной стороны, можно было демагогически орать на весь мир – мол, какая у нас свободная литература, а с другой стороны, сгребалась какая-никакая валюта.

Аксенов назвал мне еще около дюжины имен, быть в числе которых всегда казалось мне большой честью. Были среди них Анатолий Гладилин и Фазиль Искандер, Георгий Владимов и Владимир Войнович, Белла Ахмадулина и Юнна Мориц, и Евтушенко, и Вознесенский, и Высоцкий, и Битов, да и многие другие были там. И вот через несколько дней я передал Васе рукописи двух моих (на то время лучших) рассказов: «И снится мне карнавал» и «И все раньше и раньше опускаются синие сумерки»...

Отдал и отдал. Не ожидал, не интересовался и не нервничал – не было оснований. Месяца через три Вася, Фазиль Искандер и Женя Попов показали мне отпечатанный экземпляр увесистого красивого сборника, в котором стояли и два моих рассказа. Не скрою – мне это было очень приятно и лестно.

В начале 1978 года я возвратился в Москву из длинной поездки по Сибири, и кто-то из моих друзей взволнованно сообщил: «Аркан! Тут такая история завернулась! По «Свободе» передавали твои рассказы из «Метрополя»! И по «Немецкой волне»! Уж не знаю, поздравлять или сочувствовать!».

После этого стали звонить многие. Кое-кто предупреждал о возможных неприятностях...

Неприятности последовали очень быстро. Появились гневные публикации в прессе, состоялся пленум Союза писателей СССР, который дал однозначную оценку альманаху «Метрополь» как предательской, антинародной и антисоветской акции группы «так называемых» молодых писателей. Вроде бы я стал одним из «героев», но в то же время почувствовал себя немножко муторно: последствия могли быть весьма тяжелыми и для меня, и для моего сына, которому тогда было одиннадцать лет. В прессе появились угрозы: исключить всех участников из Союза писателей, выслать к чертовой матери из страны, посадить...

В Центральном доме литераторов стало довольно противно появляться – указывали пальцами, подходили в пьяном и трезвом виде, особенно правоверные писатели, говорили: мол, как ты мог, с кем ты связался и т.п. Некоторые начали обходить стороной... Кое-кто втихаря поддерживал... Кое-кто говорил, что историю с альманахом не поддерживает, но разнузданное улюлюканье в наш адрес не одобряет.

Я не понимал только одного: почему разразился такой дикий политический скандал, если предполагалось передать альманах за границу официально? Вася Аксенов сказал мне, что ВААП потребовал исключить из состава участников двоих: писателей Юза Алешковского и Фридриха Горенштейна. «Мы категорически отказались, – сказал мне Аксенов, – а пока ВААП настаивал, а мы упирались, экземпляр альманаха каким-то образом оказался переданным за границу...».

Каким образом «Метрополь» попал на Запад, я до сих пор не знаю и не имею на этот счет ни одной версии... Говорили, что это постарался КГБ, чтобы инспирировать скандал и подзавернуть гайки. Говорили, что это дело рук инициативной группы альманаха, чтобы заработать себе политические очки на Западе... Всякое говорили. Но факт оставался фактом: «Метрополь» попал за границу, и началась травля... Участников по одному вызывал к себе руководитель Московского отделения Союза писателей Феликс Кузнецов и обрабатывал, призывая к покаянию и отречению. Никто не покаялся и никто не отрекся. Я по своей всегдашней наивности дал-таки маленькую слабину... Кузнецов сказал, что без моего ведома никто не имеет права публиковать мои произведения ни в СССР, ни на Западе (вот какие мы демократы!), и попросил меня написать бумажку, что я против публикации моих произведений без моего ведома. Честно говоря, я думал, что все написали такие бумажки. В этот же день мне объяснили, что Феликс просто меня на...бал и теперь будет козырять моим заявлением... К тому времени уже исключили из союза двух замечательных писателей – Витю Ерофеева и Женю Попова, принятых в союз за семь месяцев до того. Причина была ясна: оба – участники «Метрополя». Мы все подписали письмо протеста против этого решения и развязанной в отношении нас травли. Увидев среди подписей и мою, Кузнецов пришел в ярость, поняв, что я остался по ту сторону баррикад. А ведь было время, когда Феликс считался очень прогрессивным и демократически настроенным литературным критиком... На крайние меры пошли двое из нас: Инна Лиснянская и Семен Липкин. Они добровольно, в знак протеста, вышли из Союза писателей. Лидеры альманаха на это не пошли и мне не посоветовали...

А события развивались по нарастающей. Все договоры, заключенные нами с разными издательствами и журналами, были расторгнуты, рукописи возвращены. На телевидение меня не подпускали на пушечный выстрел. Более того, снимали с эфира актеров, исполнявших мои произведения. Вернули рассказ даже из моего отчего журнала «Юность». Но обид у меня ни на кого не было. Я понимал, что по-другому они поступить не могли. Им было строго предписано.

В это время мне хотелось куда-нибудь уехать, переждать... Но куда?

К счастью, страна наша велика и непредсказуема. Однажды в разгар шабаша (это был февраль 1978-го) мне позвонил мой друг (в то время симферопольский поэт) Саша Ткаченко и сказал, что, едучи в поезде, познакомился с начальником Симферопольского военно-политического училища... Генерал проявил большие познания в литературе, обмолвился, что очень любит мое творчество. Когда Саша сказал, что мы с ним друзья, генерал попросил уговорить меня приехать в Симферополь для участия в торжествах училища по поводу Дня Советской Армии. С этим предложением Саша и позвонил мне в Москву.

– Саня, ты что, опупел?! – удивился я. – Сейчас, в разгар «метропольщины», я должен ехать выступать в военно-политическом (!) училище? Ты соображаешь, что говоришь?

– Аркадий, – ответил он, – в Симферополе об этом никто не знает. Не докатилось еще. Приезжай. Генерал очень просил. Он отличный мужик...

В голове моей забегали чертики: а ведь забавно! Опальный писатель едет выступать – и куда? На передний край идеологической обработки – в Военно-политическое училище! Будет что вспомнить!..

В Симферополе меня встречал генерал со свитой. Оркестра, правда, не было. В машине он сказал мне, что программа моего участия в празднике состоит из двух частей. 23 февраля на плацу во время торжественного построения я должен быть на трибуне и короткой речью поздравить училище с Днем Советской Армии. Затем генерал зачитает указ о присвоении очередных воинских званий преподавателям училища, а я (!) вручу им погоны: майорские, подполковничьи и полковничьи... Я стал упираться, но генерал был неумолим – он сказал, что для офицеров этот день станет незабываемым.

– Я вас очень прошу, – добавил он. – Для нас это важно. Тем более что будет присутствовать руководство Крымского обкома партии (!)...

Тут я понял, что может произойти приличный конфуз... Ну ладно, генерал не в курсе скандала, но уж секретарь обкома по идеологии точно осведомлен... Но я решил: будь что будет!

В 12 часов дня 23 февраля меня пригласили на трибуну и представили руководителям обкома. Они здоровались со мной с протокольной вежливостью, секретарь по идеологии даже улыбнулся, и я понял, что ни о каком «Метрополе» они не подозревают. Тогда я и убедился, что советская идеологическая машина работает не столь уж исправно...

Я поздравил курсантов с праздником, и генерал объявил, что акт торжественного вручения погон будет осуществлять «наш гость из Москвы, известный писатель-сатирик Аркадий Арканов». Мы с генералом спустились с трибуны. Генерал вызывал из строя офицера, зачитывал приказ о присвоении ему очередного воинского звания и передавал мне погоны. Офицер отделялся от строя и четким парадно-строевым шагом направлялся ко мне с шашкой наголо. Мне было торжественно, страшно и смешно. Я поздравлял офицера, вручал ему погоны, а он, приняв погоны, произносил мне лично: «Служу Советскому Союзу!» А я думал: «Господи! Знал бы этот офицер, что погоны ему вручает «идейный враг», которого завтра могут выгнать из страны или посадить!» Время от времени я косил взглядом в сторону стоявшего поодаль Ткаченко. У него было бесовское выражение лица. По-моему, он получал плохо скрываемое удовольствие от фарса, который сам и затеял... После этого был «офицерский чай» и мой концерт перед курсантами. Справедливости ради должен сказать, что более горячего приема, чем в тот вечер, я не помню. Отправляли меня в Москву, как правительственную персону. Генерал даже приказал задержать вылет самолета. К трапу меня доставили в генеральской машине с мигалкой...

Когда травля достигла своего апогея, начала реагировать зарубежная общественность, которая заговорила о правах человека, о свободе слова в стране, где через два года должны были проходить Олимпийские игры. И вдруг из ЦК КПСС последовала команда: травлю прекратить и все спустить на тормозах...

Внешние страсти постепенно улеглись, но внутренние продолжались... Как-то утром раздался телефонный звонок и незнакомый мужской голос произнес: «Товарищ Арканов? С вами говорит следователь Комитета государственной безопасности (голос назвал фамилию, но я не стану ее приводить – ни к чему). Нам необходимо побеседовать...» – «Пожалуйста, – сказал я, дрогнув, – приезжайте». – «Лучше это сделать у нас на Лубянке», – сказал голос.

Там, в кабинете, меня ждал достаточно молодой, обходительный и вежливый человек в штатской одежде. Он предложил мне сесть и сказал: «Чтобы вы не думали, что наша беседа будет записываться тайно, я включу магнитофон...».

Дальше он стал говорить, что не сомневается в том, что мне не чужды судьбы Родины, что я талантливый человек... Я сказал: «Если вы имеете в виду альманах «Метрополь», то все его участники – талантливые люди и каждому из них не чужды судьбы Родины». Он сказал, что в этом тоже не сомневается, что «Метрополь» – дело прошлое и забытое как недоразумение, но ему стало известно, что где-то в литературных недрах готовится новый альманах, «Метрополь-2», и не могу ли я что-нибудь сообщить об этом. Я ответил, что понятия не имею. Он сказал, что знает: я часто обедаю в ЦДЛ, и вокруг меня все время много молодых литераторов, и, конечно, мы ведем всякие разговоры, и, может быть, мне все-таки что-то известно или может стать известно... Я ответил, что за столиком вокруг меня, как правило, собираются или шахматисты, или алкаши, или и те, и другие и что разговариваем мы в основном либо о шахматах, либо о бабах... После этого я сыграл под полного дебила – пообещал буквально следующее: «Но если я услышу, что за каким-нибудь столиком ведутся разговоры о вооруженном выступлении против советской власти, я вам позвоню...» Он посмотрел на меня очень внимательно, выключил магнитофон и сказал: «Договоримся так: этого разговора между нами не было. Если когда-нибудь вы увидите меня в ЦДЛ или на улице, мы с вами не знакомы».

Больше он в моей жизни не возникал, и никогда я этого человека больше не видел. Может, он и вправду посчитал меня дебилом, а может, решил: «Не прошло, и не надо».

Мое участие в «Метрополе» я считаю для себя счастливым везением. Благодаря ему я почувствовал собственный вес, благодаря ему в 1979 году в Париже был опубликован сборник моих лучших новелл на французском языке... Но если до «Метрополя» меня иногда выпускали в Болгарию (только в Болгарию!), то после «Метрополя» до 1989 года мне и Болгария была заказана...

Одна из двух моих новелл, вошедших в альманах «Метрополь», «И снится мне карнавал», была опубликована в нашей стране лишь в 1990 году в сборнике «Всё».

И СНИТСЯ МНЕ КАРНАВАЛ...

Мы все идем, идем, идем...

Свежий, желтовато-белый, только что построенный дощатый настил на моих глазах все сереет, сереет, сереет...

И вот он уже совсем старый. И прогибается под каждым нашим медленно-торжественным шагом.

Все дома распахнули все свои окна, и в каждом окне люди. И в глазах у них напряженное любопытство ожидания. А дома, которые далеко, начинают расти, приподнимаются на цыпочках, взбираются на табуретки и на плечи других домов. Наиболее проворные из них залезают на деревья. Все хотят видеть. Все хотят слышать.

А я ничего не хочу видеть. Я ничего не хочу слышать. Но я все вижу и все слышу. Я различаю каждого, но ни на ком стараюсь не задерживать своего взгляда. Приоткрытые в расслабленном ожидании рты тех, которые ничего не понимают. Тучные непробиваемые лица тех, которые ничего не хотят понимать. Подернутые злой полуусмешкой губы тех, которые все понимают и как бы спрашивают: «А как-то ты теперь запоешь?» Молчаливо-сочувствующие глаза тех, которые вынужденно оторваны от своих собственных забот нашим шествием. Это самое страшное – молчаливые взгляды тех, кто сочувствует вам, вынужденно оторвавшись от своих собственных забот.

А вот лицо, на котором я задерживаюсь... Словно слегка растянутые невидимыми резиночками глаза. Несколько веснушек на носу. Заколка для волос, зажатая губами. А руки на затылке напрасно стараются сделать пучок из таких коротких волос.

Это моя жена, которая с того самого момента не моя жена. А рядом с ней в окне – мышцы, плечевой пояс и превосходный пробор с левой стороны.

И какая зверская интуиция у людей в окнах! Все как один перехватили мой задержавшийся взгляд и проследили его до самых веснушек и до самого пробора. И снова, как по команде, на меня. И снова на них. Пахнет жареным! Сейчас что-то будет! Иначе незачем было в такую рань высовываться из окон. И я вижу, что люди знают все: что она была моей женой, что пробор теперь живет с ней, что я это знаю...

И только один пробор не в курсе дела.

– Эй ты, пробор! – кричу я. – Уходя из дома, выключай прибор!

Дикий хохот сотрясает весь город. Наконец-то! Состоялось!

«Ну, дает!.. Ну, дает смехач шороху!» – слышу я отовсюду.

– Это глупо! – кричит жена.

– А что делать? – говорю я тихо. – А что делать?..

Я и сам знаю, что это глупо...

– Эй, пробор! – опять кричу я. – Она больше любит по утрам! Не теряй время!

У людей развязываются пупки.

– Не ваше дело! – кричит мне пробор. – Ваше дело идти на казнь! Понятно?

– Будь выше, – говорит ему жена. – Я тебе потом все объясню.

– Ну, смехач дает! Ну! – слышу я из одних окон.

– Бесстыдство! У них никогда ничего святого не было! – слышу я из других окон.

Люди получили первый завтрак и начинают тщательно пережевывать его.

А мы все идем, идем, идем... Меня все ведут, ведут, ведут...

Все, что я вижу перед собой, – это затылок первого из четырех. Он знает, что смехачей надо казнить! Но когда-то он больше других смеялся над всем, что слышал от меня. Поэтому ему неудобно смотреть мне в глаза, и я вижу только его затылок. Сзади идет второй из четырех. Я считал его своим другом, но именно он указал дом, в котором я жил. Мне противно смотреть на него. Поэтому я иду, не оглядываясь.

Справа и слева меня сопровождают двое других из четырех. Они не знают – надо казнить смехача или не надо. Казнить – это их честный труд. И у меня нет к ним никаких внутренних претензий. В конце концов, должен же кто-то работать казначом. Вот они и работают. И смотрят только вперед. Поэтому справа и слева от себя я вижу только по одному профилю.

И вот мы идем, идем, идем...

Я вижу на одном из балконов мать и отца.

Их уже давно нет. Отец поливает маттиолы из зелененькой детской лейки. Я слышу, как шуршит вода. Я вижу, как, просочившись через деревянный ящик, падают с шестого этажа капли на сухой асфальт нашего двора.

– Да оставь ты свои цветы! – раздраженно говорит мать отцу и протягивает руку в моем направлении.

Люди в окнах снова превратились в любопытство. Они знают, что это мои родители. Они знают, что их давно нет. Они все знают. Опять что-то будет... Все глаза, как по команде, на меня. Потом на родителей. Потом на меня...

– Почему ты столько у нас не был? – спрашивает мать. – Мы с папой соскучились...

– Скоро увидимся, – говорю я и показываю на небо.

Вздох удовлетворения прокатывается по городу. Сопровождающие меня улыбаются.

– Как твоя нога? – спрашивает мать.

– Ничего, – говорю я, – глазник сказал, что уже лучше.

– Почему глазник? – недоумевает отец.

– Нога болит – глаза на лоб лезут! – кричу я.

Дошло! Люди заливаются в окнах:

– Ну, выдал смехач!.. Ну, потешил!.. Умора, ей-богу!..

Идущий передо мной затылок начинает содрогаться.

Два профиля смеются, глядя вперед. То, что делается с задним, меня не интересует. Отец грозит мне пальцем.

– Что ты сегодня ел на завтрак? – спрашивает мать.

– Бутерброд с хлебом!

– Смотри! Доведешь ты себя!

– Не волнуйся, мать! – кричу я. – Они меня доведут!

– Не больно-то умничай! – строго говорит затылок.

– Надень панаму! – Мать бросает мне белую пионерскую панамку. – Солнце-то какое!

– Моя голова будет храниться в сухом прохладном месте! – отвечаю я и надеваю белую панамку.

Рокот неодобрения. Свист. Крики «не смешно!»... Два профиля недовольно морщатся.

– Халтура! – кричат с какой-то крыши.

– Скорее приходи! – кричит мать уже вслед. – Я сделала твою любимую манную кашу без комков!..

Я набираю воздух в легкие и ору почти не своим голосом:

– Каша манная – ночь туманная!

Хохот буквально раскалывает все вокруг. Аплодисменты становятся скандированными: «Ка-ша ман-на-я! Ночь ту-ман-на-я!».

Сопровождающие остановились и не могут перевести дух от смеха. Я делаю комплименты во все стороны...

И снова мы идем, идем, идем...

Густая грязь с боем возвращает мне то одну, то другую ногу. А галошам, очевидно, эта грязь нравится. Они соскакивают с ноги и словно пытаются слиться с грязью. А когда я с трудом отдираю их друг от друга, они успевают поцеловаться, и при этом раздается отвратительное лягушачье чмоканье.

И дождь сыплется такой мелкий, будто его распылили из пульверизатора. Несмотря на это, вдоль дороги и на зеленых, матовых от тумана холмах очень много плащей, плащей, плащей, зонтов, зонтов, зонтов...

Мои сопровождающие устали. Затылок ушел в плечи. Два профиля угрюмо и мрачно смотрят вперед. Задний... Да чтоб он совсем увяз! Мне до него нет дела!

Зонты и плащи жмутся друг к другу, переминаясь с ноги на ногу. Им холодно. Но они стоят. И мы двигаемся между ними.

«Смехача ведут!.. Смехача ведут! – слышится вдоль стен этого живого коридора. – Досмеялся!.. Так ему и надо!.. Смехача ведут!..».

Молчание и шепотки затягиваются, и я обращаюсь к своему эскорту:

– Чего приуныли?

Молчат. Только от зонта к плащу, от плаща к зонту шепотом передается мой вопрос.

– А мне вас жалко...

«Жалеет! Он их жалеет!.. – шуршат зонты и плащи. – Они его казнить ведут, а он их жалеет!.. Во дела!..».

– А ты нас не жалей! – мрачно хрипит затылок. – Ты себя жалей!

– Ну как же, – отвечаю я. – Погодка-то!.. Мне ведь только туда, а вам еще обратно возвращаться!

Молчат. Зонты и плащи начинают неодобрительно гудеть:

– Старо!..

– Зачем над людьми издеваешься!..

– Его бы на их место!..

Где-то высоко-высоко за облаками бесконечно-одиноко звучит труба Майлса Дэвиса.

От живого коридора отделяется плащ. Я узнаю его. Это начальник отдела, в котором я работаю.

– Как же так? – говорит он. – Вы уходите от нас, можно сказать, навсегда и оставляете нашу стенгазету без юмора? Может, придумаете что-нибудь на ходу?

И он протягивает мне стенную газету нашего предприятия.

«Вот уж много лет подряд наш директор бюрократ», – пишу я ему в «Уголке для юмора».

– Вот здорово! – кричит он, размахивая стенгазетой. – Ну, пригвоздил!

Поднимается невообразимый галдеж. У всех в руках появляются стенгазеты.

– И нам тоже!.. И нам тоже напиши! – несется со всех сторон.

– Я не знаю, что кому надо! – пытаюсь отбиться я.

– То же самое!.. То же самое!..

Все наперебой протягивают мне стенгазеты. Глаза горят... И я всем пишу: «Вот уж много лет подряд наш директор бюрократ!».

И все довольны. И всем подошло... Я никогда раньше не знал, что каждый человек – редактор стенной газеты...

– И мне напиши, – не оборачиваясь, протягивает мне стенгазету затылок. – Я тоже редактор... У нас тоже много лет подряд...

Его газета называется «С плеч долой!».

Я пишу ему то же самое. И он тоже остается доволен. Я это вижу по затылку.

Где-то высоко-высоко за облаками бесконечно-одиноко звучит труба Майлса Дэвиса. Только это не труба. Это пионерский горн.

«Вставай, вставай, дружок, с постели на горшок!» – поет пионерский горн...

На перроне очень много детей и еще больше родителей. Я стою среди четырех вожатых. Затылок, два профиля. А на четвертого не хочу смотреть. Суконные штанишки на бретельках больно врезаются мне в пах.

А вот моя мать и мой отец. Их уже давно-давно нет.

– Он очень нервный мальчик, – говорит мать затылку и добавляет шепотом: – У него случается ночное недержание...

Но все всё слышат и, покатываясь от смеха, указывают на меня пальцами...

– Возьми на дорожку, – сует мне отец кулек со сливочным печеньем и целует меня.

– Бывают в жизни огорченья! Заместо хлеба ешь печенье! – кричу я на весь перрон.

Все умирают со смеху.

– Умница! – говорит затылок. – Будешь у нас в самодеятельности...

«Бери ложку, бери хлеб и садися за обед», – поет пионерский горн.

А мы все идем, идем, идем...

Все босиком, в одних трусах... Пахнет соснами... Мы играли в казаки-разбойники, и меня поймали...

Четверо казаков ведут меня на допрос. Затылок, два профиля. А задний – предатель. Предал за порцию компота. Он сказал им, где я прячусь. Вокруг ребятня. «Разбойника поймали!.. Разбойника поймали!..».

– А ваша вожатая, – говорю я, – физкультурником зажатая!

– А твоя вожатая – завхозом зажатая, – говорит затылок.

– А угадай, что сегодня на ужин? – спрашиваю я.

– Манная каша, – отвечает затылок.

– Каша манная – ночь туманная! – выкрикиваю я, довольный тем, что подловил его.

Ребята закатываются. Один от смеха падает с дерева.

– Досмеешься! – зло шепелявит затылок.

«Спать, спать, по палатам», – протяжно поет пионерский горн. Только это не горн. Это высоко-высоко за облаками бесконечно-одиноко звучит труба Майлса Дэвиса...

За несколько шагов до третьей колонны Большого театра, где меня ждет моя будущая жена, а теперь, после того момента, моя бывшая жена, я поправляю галстук и застегиваю пиджак.

Она только что вернулась с пляжа, и от нее еще пахнет водой. Она – это несколько веснушек на носу и растянутые невидимыми резиночками глаза...

– Ты меня любишь? – совсем тихо спрашивает она.

Я хочу так же тихо ответить: «Да, конечно», но нас почему-то обступает огромное количество любопытных. Они сбегаются со всех близлежащих улиц и площадей. Они выдавливаются из ГУМа. Они даже бросили смотреть «Лебединое озеро» в Большом театре и валом валят из его дверей...

«Смехач в любви объясняется!» – таинственно сообщают они друг другу. Откуда им все известно? Ведь мы с ней говорим так тихо.

– Так ты меня любишь? – совсем шепотом спрашивает она.

Все застыли. Сейчас что-то будет...

– Любовь не картошка! Не выкинешь в окошко! – кричу я.

Смех перемешивается с возгласами: «Сила-а!.. Любовь осмеивает? Да они ради красного словца не пожалеют и отца!.. Ну дает!».

– Ты меня любишь? – беззвучно шевелит она губами.

– Любовь – что струя из водопроводного крана! Течет, пока не перекроешь! – ору я раздраженно.

От хохота содрогается Большой театр. И опять возгласы:

«Насмехается!.. И чего она в нем нашла?.. Да плюнь ты на него, девушка!.. А здорово он ей, а?..».

– Ты меня любишь? – одними глазами спрашивает она.

– Да... конечно, – говорю я, чуть не плача.

Гулом разочарования встречает толпа мои слова. Им уже не интересно. Они снова заполняют близлежащие улицы. Они снова вдавливаются в ГУМ. Они валом валят в двери Большого театра. Они снова хотят смотреть «Лебединое озеро»...

А мы все идем, идем, идем... И скоро, видимо, придем к концу. И я, кажется, весь высмеялся и все просмеял.

Не понимаю только, то ли меня ведут на казнь, потому что я все просмеял, то ли я все просмеял, потому что меня ведут на казнь. Мы подходим к громадному цирку под названием «Финита ля комедия». Окошечко кассы закрывает табличка: «На сегодняшнюю казнь все билеты проданы!».

Я вытаскиваю контрамарки, которые положены мне по указу, и раздаю их направо и налево первым попавшимся счастливчикам. И вот мы входим в цирк. Все пятеро в черных фраках и в цилиндрах. А мои сопровождающие, кроме того, и в белых перчатках.

Цирк забит до отказа. Даже в проходах нет ни одного местечка, где можно было бы пристроиться. Люди едят мороженое в вафельных стаканчиках, трюфели и кашляют... Взгляды всех скрещиваются в центре ослепительно освещенной арены, где установлены разноцветная плаха и похожий на молодого жеребца тонконогий черный венский электрический стул. Я не могу оторвать глаз от плахи. Она вся заклеена приветствиями: «Добро пожаловать, смехач!»... «Одна голова хорошо, а две лучше!»... «В здоровом теле здоровый дух вон!»...

Меня подводят к тонконогому черному венскому электрическому стулу. Барабанная дробь горохом рассыпается по всему цирку. Оркестр ставит жирную точку продолжительным мажорным аккордом...

Внезапно наступает тишина. Такая тишина, что начинает колоть в ушах. И в этой тишине откуда-то из-под купола звучит голос по радио:

– Садитесь, пожалуйста!

– Спасибо большое. Я постою, – говорю я вежливо и прикладываю правую руку к сердцу. При этом я элегантно кланяюсь. Кажется, я угадал. Цирк отвечает мне мощным взрывом хохота и одобрительными выкриками. Стул исчезает где-то под куполом, и на арену выкатываются клоуны, чтобы заполнить неожиданно возникшую паузу.

– Желание смехача – закон для казнача! – звучит из-под купола все тот же холодный голос по радио, и меня подталкивают к плахе.

– Ты можешь последний раз что-нибудь спросить, – говорит затылок.

Снова колющая тишина.

– Скажите, пожалуйста, – спрашиваю я, – какой сегодня день?

– Понедельник, – отвечает затылок.

– Ничего себе начинается неделька, – говорю я и кланяюсь на четыре стороны.

Оглушительный свист заполняет цирк. «Старо! – несется со всех сторон. – Непонятно!.. Бородатый анекдот!».

Мои четверо недовольно морщатся.

Не попал! Капельки пота проступают на лбу, и силы оставляют меня. Я опускаюсь на колени перед плахой. Ее поверхность напоминает мне поверхность тех здоровенных пней, на которых мясники разделывают туши.

– Нельзя ли попросить подушечку? – дрожащим голосом говорю я. – А то здесь очень жестко.

«Подушку просит!.. Подушку просит! – разносится по цирку. – Не может потерпеть минуту!..».

Один из профилей кладет на плаху мою самую любимую в детстве подушечку с вышитым медвежонком.

Другой профиль набрасывает мне на плечи белую простыню и ловко, как в парикмахерской, засовывает ее концы за ворот рубахи.

Мой бывший друг укладывает мою голову правым ухом на подушечку и рекомендует закрыть глаза.

Оркестр ударяется в веселый галоп. Но даже в этом галопе я все же улавливаю левым ухом, как где-то высоко-высоко над куполом бесконечно-одиноко звучит труба Майлса Дэвиса.

– Одну минуточку! – Я приподнимаю голову. – Извините, но я не привык засыпать на правом боку...

Ропот недовольства расползается по цирку. Сопровождающие недоуменно пожимают плечами.

Я ложусь на подушечку левым ухом. Теперь, кажется, все... Вот сейчас затылок начнет заносить над головой невероятных размеров топор, с тем чтобы опустить его с кряканьем в том месте, где у меня стоит ком, мешающий мне дышать. Я с трудом проглатываю слюну...

– Одну минуточку, – хриплю я. – Можно мне сказать последнее слово?

– Какие предложения будут по этому вопросу? – спрашивает мой бывший друг у всего цирка. – Дать или не дать?

– Да-ать! – орет цирк.

– Кто за?.. Единогласно.

Я с трудом поднимаюсь на ноги. Меня шатает из стороны в сторону. Кровь бухает в висках в такт с большим оркестровым барабаном. И, поймав в легкие воздуха, я выкрикиваю из последних сил:

– Эх, каша манная – ночь туманная!

Я с трудом соображаю, что произошло. Восторженный рев валит с ног моих сопровождающих. Топор падает из рук затылка. Все четверо катаются по арене, зажав животы руками... Это длится долго. Это длится очень долго. Потом они встают с арены и, словно пьяные, поддерживают друг друга, стараясь удержать равновесие. От смеха глаза у них вылезли из орбит, и, не в силах произнести слова, они оторопело смотрят друг на друга. Цирк ревет и стонет в восторженных конвульсиях. Затылок поворачивается в мою сторону, мгновенье смотрит на меня, потом произносит, давясь от смеха:

– Каша...

Он икает, и все четверо в новом припадке валятся на арену. Это опять длится очень долго.

И глядя на них, потных, растерзанных, икающих, я понимаю, что у них не осталось никаких физических сил, чтобы казнить меня сегодня...

Меня препровождают домой. Я остаюсь один в своей комнате.

В моем распоряжении только одна короткая ночь. В шесть утра эти четверо снова придут за мной. И мы снова будем идти, идти, идти... Той же дорогой. Среди тех же любопытных людей. К месту моей казни. А в моем распоряжении только одна короткая ночь. Поэтому я хватаю карандаш и бумагу и начинаю лихорадочно придумывать «репертуар» для завтрашнего шествия. Мне жизненно необходимо завтра опять всех смешить. Иначе завтра меня казнят...

* * *

С той «метропольской» поры прошло более трети века. Многих участников альманаха уже нет в живых, в том числе и Василия Аксенова, а мне порой не верится, что я был с ними в одной команде и все мы играли в одну игру... У определенной части сегодняшнего поколения слово «Метрополь» не вызывает никаких ассоциаций – кто, что, какой альманах, какие писатели?.. Фамилии писателей звучат для многих молодых людей монотонно, неинформативно, как «Иванов, Петров, Сидоров». Что поделаешь? Время такое... То ли дело – Дэн Браун!.. Но те, кто помнит альманах, иногда изумленно спрашивают меня: «Как? Вы, Аркадий Михайлович, тоже были участником?» И смотрят на меня уже с особым уважением. И сказать, что мне это только лишь приятно, значит – ничего не сказать...

Что спрашивать с молодых людей? У них свои интересы, свои кумиры, своя музыка, свои заботы. Но когда полное невежество проявляют профессиональные журналисты, это уже «зашкаливает»...

Как-то в паузе во время большого концерта ко мне подошла молоденькая девушка и, представившись штатным корреспондентом «МК», попросила разрешения задать мне несколько вопросов. Я согласился, хотя, честно говоря, не люблю давать интервью на ходу, неизвестно кому.

И, конечно, она начала забрасывать меня «желтыми» вопросами из категории: «Какие женщины вам нравятся?», «Какую пищу вы предпочитаете?», «Правда ли, что сутками просиживаете в казино?» И прочие модные глупости... Я умышленно плел всякую чушь, а в конце она задала мой «любимый» вопрос, от которого меня всегда тошнит: «Какие ваши творческие планы?» Я ответил, что заканчиваю роман. И тут ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ЖУРНАЛИСТКА (!!!) сразила меня окончательно: «Решили попробовать пописать?» С трудом сдерживаясь от хохота и желания послать ее в известном направлении, я ответил: «Да. У меня это уже пятнадцатая книга». Ноль реакции, и контрольный выстрел в голову: «Я это к тому, что сейчас многие артисты пишут книги»...

Опять «артист». Впрочем, не сомневаюсь, что всю звездную поп-плеяду она знает досконально и внешне, и внутренне – и кто с кем спит, и кто с кем развелся, и у кого какая ориентация...

Если бы я был куплетистом, я бы исполнял куплеты с рефреном: «Что поделаешь? Время такое!» Да. Такое время. И ничего не поделаешь. Воспринимать жизнь надо такой, какая она есть... Иногда в подобных случаях вспоминаю советских писателей-«почвенников» – убежденных русофилов и ксенофобов, отрицавших все новое, не вписывающееся в их устоявшиеся понятия, обвинявших современную молодежь в отсутствии патриотизма, в «низкопоклонстве перед Западом», в отсутствии духовности.

И тогда я задаю себе вопрос: «А может быть, я в силу возраста сегодня подобен прошлым партийным «пикейным жилетам»?» Но тут же убеждаю себя, что я не такой, хотя против возраста, как говорится, не попрешь. Я лично определяю свой возраст несколькими последовательными этапами.

На первом этапе ко мне подходили молодые ровесники и восхищенно говорили: «Нам так нравятся ваши рассказы! Можно взять у вас автограф?».

На втором этапе ко мне подходили молодые не ровесники и говорили: «Аркадий Михайлович! Моя мама так любит ваши рассказы! Подпишите для нее вашу книжечку!» На третьем этапе ко мне подходили уже совсем не ровесники и говорили: «Ой! Мой дедушка так любит ваше творчество! Подпишите ему вашу книгу!» А недавно ко мне подошла женщина лет тридцати пяти и сказала: «Моему прадедушке девяносто семь лет. Он вас помнит и обожает... Напишите ему что-нибудь. Он будет так рад!»...

Что касается возраста, горжусь своим афоризмом: Я УЖЕ ДОСТИГ ТАКОГО ВОЗРАСТА, ЧТО ВСЕ ЧАЩЕ И ЧАЩЕ ВСПОМИНАЮ СВОЮ СТАРОСТЬ.

Но не будем о грустном. А тем, кто считает меня артистом, юмористом, писателем-сатириком, хочу сказать, что я не артист, хотя выступаю со сцены, исполняя СВОИ рассказы. Я не юморист, хотя многие мои «творения» отсвечивают юмором. Я не писатель-сатирик, хотя сатирическое начало в большой части моих рассказов присутствует.

Меня передергивает, если меня величают писателем-сатириком. Это определение берет свое начало еще во времена советской власти, когда писатели крупной формы, приверженцы социалистического реализма считали литераторов, писавших в жанре юмора, авторами второго сорта, полагая, что «юморить» в литературе значительно проще, чем создавать густую правдивую прозу. Добавка «сатирик» к слову «писатель» как будто поясняла – он не полноценный писатель, он сатирик... Само же понятие «сатирик» властям было выгодно. Всем было ясно, что в «стране победившего социализма» подлинной сатирой и не пахло, но все, дозволенное для осмеяния (тещи, дворники, пьяницы), все милые басенки, безобидные каламбуры, пародии относились к сатире, чтобы народ понимал, что сатира в нашей стране есть. И не случайно популярной была шутка: «Нам нужны Салтыковы-Щедрины и такие Гоголи, чтобы нас не трогали». Только выдающийся талант Ильи Ильфа и Евгения Петрова, Михаила Зощенко, Михаила Булгакова мог пробивать кремлевскую стену запрета. Впрочем, Зощенко, в конце концов, был подвержен остракизму, а Булгаков так и не увидел опубликованными многие гениальные произведения...

Но язык у меня не повернется назвать этих великих писателей «писателями-сатириками». Мы же не делим писателей на «писателей-лириков», «писателей-пейзажистов», «писателей-историков»... Есть ПИСАТЕЛЬ. Он преломляет в своих произведениях жизнь через вложенную в него Природой призму. У одного эта призма – призма истории, у другого – призма природы, у третьего – призма иронии, сатиры, юмора...

А для того чтобы считаться юмористом, сатириком, писателем быть совсем не обязательно. Остроумных, остроязычных, ироничных людей много среди представителей любых профессий, но им и в голову не придет называться писателями...

Если бы рядом со мной жил человек, который бесконечно, в любой ситуации, по любому поводу острил и шутил, мне он очень скоро стал бы неинтересен, чтобы не сказать больше.

Попробуем войти в положение семьи клоуна, который, вернувшись домой после вечернего представления, не снимает свой нелепый наряд, продолжает делать «глупости» и говорит дурным голосом. С ума можно сойти!

Вот почему я не люблю рассказы и монологи, в которых нет ничего, кроме «чистого» юмора. Вот почему я не люблю актеров-комиков, которые хотят рассмешить публику во что бы то ни стало. В лучшем случае это ремесло, а не искусство. И сегодня таких «смехачей» много... Взял анекдот, услышал байку, выучил, и готово – выходи на сцену, публикуй в «желтой» прессе и смеши, да еще выдавая это за СВОЕ... Правда, эффект этот схож с тем, какой производят макаки на посетителей зоопарка: «Смотри, смотри! Эта-то чего выкаблучивает!.. Ну, умора, в натуре!.. А тот-то! Ну, не могу!.. Во дает, честное слово!»... Однако у клетки со львом про макак все забывают. Лев – это что-то другое, настоящее...

В жизни все перемешано. Чистое, так сказать, рафинированное почти не встречается. Ничто живое не может существовать без витаминов. А для меня юмор – это и есть витамины. Но в то же время питаться только витаминами, часто получаемыми искусственным путем, нельзя – можно погибнуть от гипервитаминоза, то есть – просмеять свою жизнь, не заметив смертельной опасности над головой.

Смешное и грустное всегда рядом. Ситуация, допустим, «А» со знаком «+» комична, но та же ситуация со знаком «–» уже трагична. Поэтому, наверное, человек порой плачет от смеха, а порой смеется сквозь слезы...

Есть юмористические витамины, которые усваиваются одним народом и совершенно не воспринимаются другим. Усвояемость определяется языковыми, историческими, социальными причинами.

Среди российских интеллектуалов уже давно существовало мнение, будто российский юмор – более умный, более социальный, нежели, допустим, немецкий юмор или американский. До определенного времени с этим можно было соглашаться. С идеологической точки зрения это объяснялось общим превосходством российского (советского) человека над человеком из капиталистического общества. Формулу эту создал Отец и Учитель всего и вся И.В. Сталин. Слова его проливались успокоительным бальзамом на больную душу недоедавшего, униженного, забитого и запуганного народа:

«...последний советский гражданин, свободный от цепей капитала, стоит головой выше любого зарубежного высокопоставленного чинуши, влачащего на плечах ярмо капиталистического рабства...» В эту душеспасительную алгебраическую формулу можно было подставить любое понятие, в том числе и понятие «юмор». Кое-кто и сегодня продолжает эту формулу культивировать...

Гораздо точнее другая материалистическая формулировка: «Бытие определяет сознание».

Средний американец с самого рождения живет в атмосфере достатка, свободы личности и исполнения практически любого желания. Естественно, что одаренность, деньги, стечение обстоятельств играют немалую роль.

Наш средний россиянин и сегодня рождается в обстановке нехватки, необъяснимого порой запрета, коррупции и гарантированного законом беззакония. В таких условиях даже самое нормальное человеческое желание становится заоблачной, несбыточной мечтой. Иными словами, разные социальные условия – разная окраска юмора.

Анекдоты, рассказы, интермедии на тему хамского обслуживания клиента в ресторане легко могут вызвать бурную смеховую реакцию у русских и – полное недоумение у американцев. Американцу не будет смешно. Он искренне задаст естественный вопрос «почему?». Почему официант ведет себя по-хамски? Кто это принял на работу хама? Какие «уважительные» причины оправдывают хамское поведение официанта? У него утром умерла жена? Это не смешно. Это печально. Ему вовремя не выдали зарплату? Это исключено. Новый президент Америки был избран благодаря подтасовке голосов избирателей? Абсурд. Сто тысяч «почему», и все без логического объяснения. И ничего смешного в этом американец не видит.

Зато американец будет умирать от хохота, услышав анекдот на какую-нибудь гомосексуальную тему, потому что для него это одно из обычных, вполне законных жизненных явлений. Русский человек от такого анекдота поморщится, сочтя его пошлятиной и похабщиной, потому что его с детства приучили к тому, что нет более страшного греха, чем гомосексуализм. Это страшнее воровства, убийства, взяточничества... Поэтому – скажи убийце, что он убийца, – рассмеется, а назови его «гомиком» – убьет.

Да, наш юмор лет тридцать тому назад хоть как-то, хоть через фигу в кармане, но пытался укусить чудище социального неравенства. Беда заключается в том, что ныне, в условиях так называемой свободы слова и вседозволенности, наш народ по-прежнему в социальном понятии живет на несколько порядков хуже, чем народ американский. А по уровню юмора мы с ними сравнялись...

Мы все существуем в мире условностей. Мы сами выдумываем для себя условия, по которым будем играть. Расскажите американцу анекдот с употреблением русского мата. Он ничего не поймет. Он бесконечно будет повторять услышанное нецензурное выражение и спрашивать, что это такое.

Русский мат не вызовет у него никаких неприличных ассоциаций. Его даже можно убедить в том, что выражение «пошел ты к е...ной матери!» есть не что иное, как обыкновенное приветствие. И чем охотнее американец будет употреблять это выражение в обществе, тем больше смеха это вызовет у русского. И американец ни за что не возьмет в толк, почему русский смеется... В обратном варианте та же реакция будет у русского.

У каждого народа есть свои «мальчики для юмористического битья». У англичан это шотландцы, у армян – азербайджанцы, у русских – евреи и чукчи, у американцев – поляки... Однажды американские друзья рассказали мне такой анекдот.

Польский сынишка приходит из школы, где он учится в первом классе, и говорит отцу:

– Папа, мы сегодня решали задачи. Я решил самый первый!

– Это потому, что ты поляк! – гордо отвечает отец.

На следующий день сын возвращается из школы и говорит:

– Папа, мы сегодня писали сочинение. Я сделал меньше всего ошибок!

– Это потому, что ты поляк! – гордо отвечает отец.

На третий день сын приходит из школы и говорит:

– Папа, мы сегодня с мальчиками на уроке физкультуры мерялись пиписьками. У меня самая длинная! Это потому, что я поляк?

– Нет, – отвечает отец. – Это потому, что тебе двадцать четыре года...

В Америке, уж не знаю почему, поляки – «мальчики для битья». Без всяких национальных предрассудков.

В России я рассказываю этот анекдот, заменяя поляка на чукчу или на еврея, и все смеются, и никто не спрашивает: почему именно чукча, почему именно еврей? Так исторически сложилось...

Убийственно смешная интермедия Михаила Жванецкого про раков («Я вчера видел раков по пять рублей. Но больших, но по пять рублей... а сегодня были по три, но маленькие, но по три... но маленькие... зато по три...»), которая доводит до икоты нас, покажется бредом сумасшедшего американцу, потому что он не знает, что такое Одесса. Другие условия игры. И чем больше вы будете пытаться объяснить американцу, что в этой интермедии смешного, тем больше он не будет вас понимать...

У Гриши Горина есть изумительный рассказ, построенный на отсутствии у людей чувства юмора. В рассказе к врачу приходит больной и говорит:

– Доктор, у меня болит голова.

– А почему повязка на ноге? – спрашивает доктор.

– Сползла, – отвечает больной...

Дальнейшее нагнетание абсурда доводит читателей и слушателей до истерического хохота. Полагаю, рассказ этот будет прекрасно понят любым нормальным американцем, немцем, китайцем, потому что рассказ написан по общечеловеческим правилам, а не привязан к конкретным российским, бельгийским или американским условиям. И здесь все зависит от степени человеческого интеллекта, то есть именно того, что американцы называют чувством юмора... А тупых достаточно и в Америке, и в России... И если (не дай бог!) американцы окажутся в условиях развитого социализма, а Россия (дай бог!) заживет, наконец, в нормальных условиях, то американцы тоже будут считать, что их юмор умнее и социальнее, чем российский...

С прекращением «метропольской» вакханалии со всех участников альманаха официальное табу было снято. И сразу же из моей родной «Юности» мне позвонила заведующая отделом прозы Мэри Лазаревна Озерова: «Аркадий! Срочно приносите самое интересное, что у вас есть. А то вдруг ТАМ передумают».

И я предложил для публикации новеллу, которую на тот момент считал для себя лучшей. Через два месяца в редакцию на мое имя пришло письмо от женщины, проживавшей в Кемеровской области. Она писала, что разного рода жизненные обстоятельства ввергли ее в состояние глубокой депрессии и она уже серьезно подумывала о самоубийстве. Но, возвращаясь домой с работы, она зашла в местную читальню и наткнулась на свежий журнал «Юность», в котором прочитала мою новеллу. И эта новелла пробудила в ней какие-то новые чувства и вдохнула оптимизм. Мысли о самоубийстве растворились... И в конце письма она написала: «Спасибо вам, Аркадий! Благодаря вам я буду продолжать жить, чего бы это ни стоило».

Я «взлетел»! Значит, мой рассказ попал точно в душу хотя бы одного-единственного человека, как сказал Хемингуэй... К сожалению, большинство людей не знакомо с основной частью моих сочинений, которые я для себя считаю самыми важными. У меня нет гигантских романов и объемных повестей. В жизни и в творчестве я спринтер, хотя многие мне говорили, что из моих новелл можно сделать полновесные романы. Может быть... Просто одни предпочитают стакан самогона хлопнуть сразу, «закусив рукавом», а другие разбавляют этот стакан большим количеством воды и смакуют, растягивая удовольствие... Результат будет одинаковым...

Та новелла, которую я принес в «Юность», вышла под названием «Девочка выздоровела».

ДЕВОЧКА ВЫЗДОРОВЕЛА.

– Итак, – сказал учитель, – шестого июня тысяча семьсот девяносто девятого года родился мальчик, которого вскоре окрестили Александром. Сегодня на Земле нет человека, которому это имя было бы неизвестно. Поднимите руки, кто ни разу не слышал имя Пушкина.

Класс даже захихикал. Передние стали оборачиваться назад, чтобы увидеть, чья же рука потянется вверх.

– Отлично, – сказал учитель. – А кто помнит что-нибудь наизусть из Пушкина?

– ...Жил-был поп, толоконный лоб. Пошел поп по базару...

– ...Румяной зарею покрылся восток, в селе за рекою потух огонек...

– ...Мороз и солнце, день чудесный. Еще ты дремлешь, друг прелестный...

– ...И теперь, душа-девица, на тебе хочу жениться...

– Это Чуковский, – сказал учитель. – «Муха-Цокотуха»...

В среднем ряду из-за третьего стола поднялась девочка и внимательно, глаз в глаз, посмотрела на учителя...

Она часто тайком разглядывала учителя и уже знала его наизусть. У него было шесть рубашек и шесть галстуков. На каждый день недели приходилась новая рубашка и новый галстук. Сегодня был четверг – учитель был в зеленой. Ей очень хотелось знать, в какой рубашке учитель бывает по воскресеньям, но по воскресеньям они не виделись. Девочке было почти четырнадцать, но по тому, как засматривались на нее десятиклассники, она считала, что ей уже все семнадцать. У учителя были широкие плечи и зеленовато-серые глаза. Впрочем, девочка это предполагала, так как глаза учителя всегда были скрыты массивными притемненными очками. Почему-то еще ей казалось, что в свободное время он должен ездить верхом на лошади. С остальными учитель, помимо чисто школьных тем и домашних заданий, мог говорить о чем угодно. С ней – только по делу. Ее это немного задевало, но, с другой стороны, непонятно почему, возвышало над остальными...

Учитель как-то напрягся, когда девочка встала из-за стола и внимательно посмотрела на него. Она явно действовала на него, и даже через очки он не выдержал ее взгляда и уставился в пол. С этим классом учитель работал уже полгода, и каждый день, собираясь в школу, он ловил себя на том, что хочет прежде всего видеть эту девочку в среднем ряду за третьим столом. И всегда, когда вдруг ее не было, что-то щемило у него в груди, хотя в эти дни ему было значительно проще и свободнее. И он даже позволял себе во время урока снимать куртку, за что получал замечания от директрисы, которая, и помимо этого, просила учителя одеваться «попроще» и не забывать, что это школа, а не «вернисаж».

Но учитель имел свою точку зрения, и пока ему удавалось лавировать и не выполнять предписаний. Девочке было почти четырнадцать, но она ему казалась значительно взрослее. Он боялся говорить с ней о чем-либо, кроме как на темы уроков, потому что вопросы, которые он мысленно задавал ей, были абсолютно не детскими и соответственными были ее ответы, которые он мысленно получал. Он очень боялся увидеть в ней все-таки совсем ребенка, но еще больше опасался, что она действительно окажется взрослой. Сегодня учитель отметил еще в начале урока, что девочка очень бледна.

Она встала в среднем ряду из-за третьего стола и внимательно посмотрела на учителя. Он не выдержал взгляда, уставился в пол, потом произнес:

– Ну?

– Я к вам пишу – чего же боле? – сказала девочка. – Что я могу еще сказать...

– Дальше, – глухо сказал учитель.

– Теперь я знаю, в вашей воле меня презреньем наказать...

– Дальше...

– Но вы, к моей несчастной доле хоть каплю жалости храня...

Она снова замолчала.

– Ну? – повторил учитель.

– Письмо Татьяны, – сказала девочка.

– Верно. – Учитель рискнул взглянуть на нее. – Верно. Письмо Татьяны к Онегину. Роман в стихах «Евгений Онегин». Но это нам еще предстоит.

Она уже как-то совсем пронзающе смотрела на него.

– Мне сесть? – спросила девочка.

– Да.

Урок литературы был последним. Учитель закрыл журнал, попрощался с классом, зашел в учительскую, оставил журнал и вышел из школы.

Дорога к метро вела через парк. Он медленно шел, размахивая прутиком направо и налево, как шашкой рассекая и срубая неосторожно высунувшиеся листья по бокам деревьев.

Девочка поравнялась с ним как раз возле качелей и, будто не замечая его, сразу пошла вперед. На правом ее плече совершенно по-женски раскачивалась синяя джинсовая сумка, а через левую руку свешивалось из такого же материала пальтишко. И совсем не сочеталась с этим школьная форма.

Она подошла к двойным качелям в виде лодочки и остановилась, не оглядываясь. Когда учитель приблизился, девочка сказала, по-прежнему не глядя на него:

– Вы не очень торопитесь?

– Не очень, – ответил он и остановился.

– Вы не согласитесь побыть у меня противовесом? Ужасно хочется покачаться.

– Изволь.

Учитель чуть было не сказал «извольте».

Они сели в лодочку друг против друга и стали молча, не глядя друг на друга, сосредоточенно раскачиваться. Когда учителя подбрасывало вверх, воздух сбивал ее волосы назад, обнажая лоб, абсолютно изменяя выражение лица. И наоборот, когда она оказывалась вверху, волосы спадали на лицо, оставляя видными только рот и подбородок. Ритмично и деловито скрипели качели, подчеркивая напряженность молчания, и учитель улыбнулся.

– Что вы смеетесь? – спросила девочка.

– Смешно.

Он представил себе возмущенное лицо директрисы, если бы она увидела педагога, раскачивавшегося на качелях с ученицей.

– А какую рубашку вы одеваете в воскресенье? – спросила девочка.

– Надеваете, – поправил учитель.

– Ну, надеваете.

– Фиолетовую.

– Всегда?

– Иногда меняю. У меня семь рубашек. Красная, оранжевая, желтая, зеленая, голубая, синяя, фиолетовая.

– Каждый охотник желает знать, где сидит фазан.

– Вот именно, – сказал учитель. – В воскресенье чистой оказывается фиолетовая, а в понедельник идет красная. Зато я не пользуюсь календарем.

– А у моего отца, – наконец улыбнулась девочка, – тридцать четыре рубашки, и все белые.

– Это скучно.

– У него работа такая... И вы их сами стираете? – Вопрос был задан с некоторой осторожностью.

– Отдаю в прачечную.

– Тормозите, – приказала она.

Качели постепенно остановились. Она сдунула волосы с лица, изящно выпрыгнула из лодочки, набросила на плечо сумку, перекинула через руку пальто и спросила:

– Вы еще будете качаться?

– Нет, – сказал учитель и вылез из лодочки. – Мне надо в метро.

– А я у метро живу.

До метро они шли молча. Она – чуть впереди. Возле метро он напомнил ей, что завтра они будут проходить сказки Пушкина и чтобы она кое-что из них за сегодня успела прочитать.

– В школу вы тоже на метро ездите? – спросила она.

– Конечно.

– Во сколько выходите?

– В восемь пятнадцать.

Она уже давно знала, что учитель ездит в школу на метро и что в восемь пятнадцать он выходит из метро и идет дальше через парк, и она сказала, будто удивившись неожиданному совпадению:

– А я в это время из дома выхожу... Вот и моя мать...

Учитель увидел приближающуюся к ним женщину. Женщина выглядела внешне невыразительно, и он не смог найти в ней ничего общего с девочкой. Одета она была совершенно сертификатно. Во всем ее облике ощущалось полное удовлетворение жизнью и отсутствие к этой жизни каких бы то ни было вопросов. Заметив, что девочка не одна, она вопросительно вскинула брови.

– В чем дело? – произнесла она строго. – Ты же знаешь, что тебя ждет доктор.

Учителю показалось, что тональность вопроса направлена не столько девочке, сколько ему.

– Это наш учитель литературы, – сказала девочка.

Учитель представился.

Женщина, бегло, но внимательно осмотрев учителя, заявила девочке:

– Ты же знаешь, что доктор ждать не будет!

А потом учителю:

– Извините, но девочку ждет доктор.

Она взяла девочку за руку и повела за собой. Девочка высвободила руку и пошла независимо, чуть впереди матери, раскачивая в такт ходьбе свою джинсовую сумку.

Учитель подождал, пока они не затерялись среди людей, и вошел в метро...

– Ты запомнила, что сказал доктор? – с назиданием в голосе говорила мать, когда они с девочкой возвратились из поликлиники. – Ты не должна нервничать, тебе надо высыпаться и не нарушать режим питания. И главное, не забывать, что ты становишься девушкой, и теперь мальчики, юноши и даже некоторые мужчины будут смотреть на тебя как на женщину. Ты поняла?

– Поняла, поняла, – говорила девочка, поедая суп и читая «Сказки» Пушкина. – А что значит – как на женщину?

– То и значит, – сказала мать, не в силах найти нужные объяснения. – Ты уже можешь стать матерью...

– И у меня будет ребенок?

– Не говори глупостей! Ты сама еще ребенок.

– Тебя не поймешь.

– Нечего и понимать! А всякие поглаживания по головке, приглашения в кино, на танцы... Все это уже не просто так.

– А как?

У нее перед глазами возник учитель. Она вспомнила качели, вспомнила, как учитель смотрел на нее, и не нашла в этом ничего страшного. Скорее, наоборот.

«Странно, – думала она. – Вчера – девочка, сегодня – женщина...» В синем небе звезды блещут, в синем море волны плещут... Тучка по небу идет...

Учитель поймал себя на том, что очень ждет завтрашнего дня... Бочка по морю плывет...

Уже лежа в кровати, девочка включила ночник и взяла со стола книгу Пушкина... В чешуе, как жар горя, тридцать три богатыря... Все красавцы молодые, великаны удалые...

Все равны, как на подбор.

Учитель готовился к завтрашнему уроку.

С ними дядька Черномор... Встрепенулся, клюнул в темя и взвился...

Девочка повернулась на другой бок и подперла подбородок левой рукой...

«И в то же время, – подчеркнул учитель в книге, – с колесницы пал Додон, охнул раз, и умер он».

– А царица вдруг пропала, – шевелила губами девочка...

– Будто вовсе не бывала, – произнес за ее спиной знакомый голос.

Она сложила прыгалку и посмотрела, кто бы это мог быть. Мальчик лет четырнадцати стоял перед ней, сшибая листья с деревьев тоненькой тросточкой. Он был кудряв, смугл, в фиолетовой рубашке и в очках.

– Откуда вы знаете? – спросила она, заслоняясь от яркого солнца.

Мальчик снял очки, подышал на них, протер стекла тряпочкой и сказал:

– Она была шамаханской царицей и пропала, потому что Додон обманул старичка и хватил его жезлом.

– Вы смотрите на меня как на женщину? – спросила девочка.

Мальчик одел, вернее, надел очки и протянул ей руку.

– Идем со мной. – И он посмотрел в сторону леса, который зеленел далеко у линии горизонта.

– Что там? – насторожилась девочка.

– Таинственная сень... Идем, не бойся...

И они пошли, взявшись за руки, мимо острова Буяна в царство славного Салтана.

– Разве сегодня воскресенье? – спросила девочка.

– Нет. Просто остальные рубашки в прачечной.

Луг внезапно кончился, и перед ними возникло море. Море было настолько гладким и прозрачным, что девочка увидела, как в нем отражается небо со всеми сверкающими звездами, несмотря на то что солнце стояло в зените. Она бросила камешек. Он, булькнув, медленно опустился на дно. А во все стороны разбежались волночки, потом потемнело синее море и бурливо вздулось.

– Плещут – блещут, – прошептала девочка.

– Блещут – плещут, – поправил он.

– Бочка – тучка...

– Тучка – бочка...

Бочку швыряло в море-океане в разные стороны. Было темно и страшно.

Мальчик погладил ее по голове.

– Это не просто так? – Девочка прислонилась к его плечу и закрыла глаза.

– Просто так. Спи. Ты – спящая царевна, а я – Елисей...

В это время бочку обо что-то стукнуло, и все остановилось. Мальчик вышиб дно и вышел вон.

Перед ним стоял весь в черном незнакомый дядька с длинной-предлинной бородой.

– Ты что, не знаешь, что ее ждет доктор? – зло произнес дядька.

– Это Мор! – испуганно зашептала девочка. – Это Мор! Он весь в черном!..

– Не мешало бы поздороваться, – вежливо поклонился мальчик.

– Не смей держать ее за руку! – закричал Мор. – Доктор не станет ждать! Убирайся!

– Ткачиха, повариха, сватья баба Бабариха! – запрыгал мальчик перед Мором. Потом он поклонился девочке. – Извините, сударыня, но вас ждет доктор... Завтра в восемь пятнадцать...

И мальчик направился в сторону таинственной сени, размахивая тоненькой палочкой. А Мор поднял с земли огромный камень и, крадучись, пошел за ним. И вдруг девочку охватил ужас. Она закричала и уселась на кровати...

Мать, растрепанная, в ночной рубашке, возникла в комнате. Горел ночник. Было два часа ночи. Еще через мгновение вошел отец в пижаме.

– Что случилось? – спросила мать, присаживаясь на кровать и привлекая девочку к себе.

– Он хотел убить его! – воскликнула девочка. – Он хотел его убить!

– Тебе приснилось, девочка, – успокаивала мать. – Тебе просто приснилось...

Отец подал ей стакан с водой.

– Мало ли что может присниться, – сказал он. – Успокойся и спи...

– Нет! – испуганно повторяла девочка. – Я не могу спать! Не могу! Иначе он его убьет...

Но постепенно затихла и, прижавшись к матери, смотрела куда-то в одну точку. Отец так и стоял перед ней, держа в руке стакан с водой.

Потом девочка сказала уже почти спокойно:

– Идите. Я сейчас усну.

– Погасить свет?

– Да.

Утром, пока девочка умывалась, мать сказала отцу:

– Она ужасно выглядит... Она так и не уснула...

– Надо опять пойти к врачу, – сказал отец. – Проверить нервы...

...В восемь пятнадцать учитель вышел из метро. Когда девочка увидела его, она облегченно вздохнула и только теперь почувствовала, что не выспалась.

– Доброе утро, сударыня, – почему-то сказал учитель. – Ты меня ждешь?

– Нет, – ответила девочка. – Я смотрела киноафишу на воскресенье.

На учителе была голубая рубашка.

«Пятница», – подумала девочка.

Она выглядела утомленной и еще более бледной, чем вчера.

– Что сказал доктор? – Учитель погладил девочку по голове, но она вспыхнула и отдернулась, и ему стало неловко.

– Чепуха, – бросила она. – Ничего особенного.

Они уже подходили к школе.

– А что ты выискала в воскресной афише?

– Чаплинские короткометражки. В «Уране», – безразлично ответила девочка и добавила: – В четырнадцать тридцать.

На четвертом уроке учитель галопом пронесся по сказкам и перешел к лирике Пушкина. В течение всего этого времени девочка вела нарочитую переписку с долговязым мальчиком из первого ряда, бросая на учителя короткие взгляды, от которых ему становилось неспокойно. Перед самым звонком учитель прервал объяснения, вызвал долговязого к доске и, придравшись, вкатил ему двойку. Когда он аккуратно выводил отметку в журнале, он успел из-под очков взглянуть на девочку. Она смотрела на него, изумленно вскинув брови. Потом еле заметно улыбнулась и положила учебник в свою синюю джинсовую сумку...

«Не хватало мне только этого, – думал учитель, сидя после пятого урока в учительской на педсовете и глядя в окно, которое выходило в парк. Он видел, как девочка шла своей совсем не детской походкой, слушая семенящего возле нее долговязого двоечника. – Чур! Чур, дитя...».

– Ты, девочка, посиди там, возле кабинета, а мы с мамой посоветуемся, как с тобой быть, – сказал доктор, вытирая руки после осмотра.

Девочка пожала плечами, зашла за ширму, оделась и вышла из кабинета.

– Ну что, мамаша, – как бы рассуждая вслух, начал доктор. – Девочка в пубертатном периоде, который часто характерен биохимическими и психофизическими сдвигами. От вас требуются терпимость и терпение... Тактичность, я бы сказал... В девочке просыпаются чувства, я бы даже сказал – влечения... Отвлекающая терапия, спорт, железо... Как можно больше железа... А сон мы восстановим вот этими таблетками... Будете давать их по схеме – одну, две, три и так далее, пока не восстановится сон. После первой же спокойной ночи – в обратном порядке: пять, четыре, три и так далее. – И он начал что-то торопливо записывать в карточке.

...Часов в десять вечера девочка отложила Пушкина, погасила свет и, лежа на спине, не мигая, стала смотреть в потолок, наблюдая за призрачными движениями причудливых теней, исходивших от росших за окном деревьев. Луна, как бледное пятно, сквозь тучи мрачные желтела, когда в комнате вдруг раздались ледяные звуки челесты и кто-то осторожно присел на кровать, тронув ее за плечо.

– Проснитесь, Анна! – услышала она чей-то шепот и поняла, что Анна – это она, хотя и звали ее по-другому.

– Я не сплю, – сказала девочка.

Перед ней сидел молодой человек лет двадцати, с сильно загоревшим лицом, в темных массивных очках. На нем был голубой сюртук, и девочка не понимала, как в таком блеклом, мертвенном свете она различает это волшебное сочетание голубого с загорелым.

Он наклонился и поцеловал ее в плечо.

– Это незабываемое мгновенье, – тихо произнес он. – Ты гений... ты вдохновенье...

– А кто ты? – спросила девочка, хотя и ощущала, что это он. Она его узнала вмиг, чуть только он вошел.

– Что тебе в моем имени? – грустно сказал он и посмотрел в окно. – Оно умрет и оставит лишь мертвый след, подобно узору надгробной надписи на непонятном языке...

– Не говори так.

Он поправил очки:

– Сегодня была пятница...

– Я знаю. Ты в голубом...

– Время уходит. Твое время и мое. У нас нет общего времени. Пройдут годы. Мечты постепенно развеются... И я забуду...

– А ты подожди меня, – сказала девочка и положила его холодную руку себе на грудь. – Ты слышишь? Это я тебя догоняю...

Он встал и снова взглянул в окно. Но теперь уже с тревогой:

– Там таинственная сень. Она манит меня... Я думаю о ней постоянно, брожу ли я вдоль улиц шумных... Вы мне писали?

Он задал этот вопрос неожиданно сухо и повернулся спиной к окну. Лицо его было бесстрастным, и девочке показалось, что сквозь темные очки она видит его холодные зеленоватые глаза.

– Я? – растерянно сказала девочка.

– Не отпирайтесь! Не отпирайтесь, – сказал он. – Не приучайтесь врать уже в таком возрасте.

– Я писала не вам, честное слово! Простите меня... Я просто хотела немного позлить вас... Мне совсем не нравится долговязый... Простите меня!..

– Мы не увидимся в синюю субботу, – четко проговорил он. – В субботу у вас нет моих уроков... Прощайте.

Девочка выпрыгнула из постели и подбежала к окну, но он уже шагал по другой стороне улицы, резко, со свистом рассекая воздух тонким прутиком направо и налево. Снова зазвучала ледяная челеста. И вдруг девочка увидела, как от фонарного столба отделилась фигура в черном наглухо запахнутом плаще и направилась ему наперерез. Девочку вновь охватил безотчетный ужас.

– Он убьет тебя! – закричала она. – Убьет!

Когда мать вошла в комнату, девочка, тяжело дыша, улыбалась, стоя у окна, и шептала: «Не успел, не успел!.. Я помешала ему...».

– Тебе опять что-то пригрезилось? – спросила мать.

– Не спится, – сказала девочка. – Здесь так душно...

Возвратившись из девочкиной комнаты, мать разбудила отца.

– А? – со сна спросил он. – В чем дело?

– Вчера она проснулась в два, а сегодня спала до четырех... Завтра я дам ей две таблетки...

– Обязательно, – пробормотал отец.

В субботу учитель надел («одел») синюю рубаху, повязал еще более синий галстук и понял, что никуда не торопится, потому что через субботу имел свободный день. Тем не менее около десяти утра он уже вышел из метро и направился к школе. Дойдя до качелей, он остановился, сел в лодочку и закурил.

«Сейчас у них перемена, – подумал он, – а всего – пять уроков...» Он вдруг понял, что ждет конца уроков, и покраснел, как школьник. И подумал, что это уж будет совсем превосходное зрелище: сидящий на качелях в свой свободный день одинокий учитель возле школы, в которой он проводит тридцать часов в неделю. А мимо будут идти дети и показывать на него пальцами: что он тут делает?

Мимо прошла привлекательная девушка лет двадцати пяти.

– Извините! – крикнул учитель. – Вы бы не согласились побыть у меня противовесом?

– Что? – Девушка обернулась, и учитель увидел ее лицо.

– Я хотел спросить, который час, – сказал учитель.

– Без двадцати одиннадцать, – ответила девушка.

«Не больно-то и хотелось», – подумал учитель и быстро пошел к метро.

Он доехал до вокзала, сел в электричку и через полтора часа уже проводил время средь юношей безумных и прелестных вакханок. Друзья мои, прекрасен наш союз... Полнее стакан наливайте! В крови горит огонь желанья. Не пой, красавица, при мне... но верь мне: дева на скале прекрасней волн, небес и бури...

Учитель не приехал, а притащился домой далеко за полночь. Раздраженный и усталый, он рухнул на постель и тут же уснул.

На втором уроке девочка получила двойку по математике, но нисколько не расстроилась, а только пожала плечами и пошла к своему месту.

– Ты понимаешь? – торжественно произнесла преподавательница. – Я поставила тебе «два»!

– Понимаю, – сказала девочка и передала по ряду дневник.

По дороге домой она завернула на качели.

– Эй, староста! – крикнула девочка. – Побудь-ка у меня противовесом!

Староста подошел к качелям и угрюмо полез в лодочку.

– Что случилось? – спросил он.

– А что случилось? – поинтересовалась девочка.

– Почему ты получила пару?

– Потому что мне ее поставили.

– Ты подводишь звено.

– О мама миа, – вздохнула девочка.

– Что?

– Ничего. Ты очень плохой противовес.

Девочка спрыгнула с качелей и, не оборачиваясь, пошла домой.

– Во вторник не исправишь – вызовем на совет отряда! – крикнул вдогонку староста.

«Синяя суббота, – думала девочка, – фиолетовое воскресенье и красный понедельник... Как это долго!..».

Вечером, рассеянно выслушав родительскую нотацию за полученную двойку и нехотя приняв две таблетки, девочка ушла в свою комнату.

Не прошло и часа, как она прибрела к странному и безлюдному месту на краю темного бора. Сидевшая на ветвях русалка при виде девочки испуганно забила по дереву хвостом и соскользнула в мутную зелень заросшего пруда. В глубине бора исчезала единственная дорожка, на которой четко отпечатались чьи-то огромные следы, и девочке стало жутко. В мертвой тишине лишь иногда раздавался треск сломленной ветки. Это леший забирался все дальше и дальше в чащу. Да позвякивала на ветру привязанная к основанию большого зеленого дуба цепь. Девочка понимала, что это и есть таинственная сень. Она прижалась спиной к зеленому дубу, обхватила колени руками и стала ждать. Потом она услышала плеск и повернула голову направо. Двое детей в школьной форме тащили из пруда сеть. Сеть поддавалась с трудом, но дети все тащили ее, пока не показался завернутый во все черное какой-то предмет. Дети подтащили черный предмет к берегу, и вдруг глаза их расширились от ужаса, и они бросились бежать. И девочка увидела, что предмет, одетый во все черное, – мертвец. Девочка хотела закричать, но не смогла. А мертвец, лязгая зубами от холода, выбрался на берег, стряхнул вцепившихся в него черных раков и начал озираться, явно кого-то выискивая. Девочка сидела, не шелохнувшись, боясь взглянуть в пустые глазницы мертвеца. Мчались и вились тучи. В селе за рекой потух последний огонек. Оттуда в таинственную сень вела одна дорога, по которой должен был идти он, и вдруг девочка поняла, кого ждет мертвец...

На поля ложился туман, когда она услышала знакомый свист рассекаемого прутиком воздуха. Свист приближался. Мертвец вздрогнул и вытянул голову. Изо рта у него закапала красного цвета слюна... И, преодолевая ужас, сковавший все ее тело, девочка поднялась во весь рост, и мертвец увидел ее. Он расставил руки и сделал шаг вперед. Девочка попятилась. Свист был уже совсем рядом. Мертвец сделал еще шаг. Девочка еще попятилась и побежала на непослушных тряпочных ногах подальше от таинственной сени. Она боялась обернуться, но чувствовала, что мертвец гонится за нею. Еще шаг, еще шаг, еще подальше, подальше бы... Холодная рука вцепилась в ее плечо, мать сидела на кровати и тормошила девочку за плечо. Девочка открыла глаза. Сердце колотилось как бешеное.

– Ты стонала, – сказала мать, – и я тебя разбудила.

– Спасибо, мама, – ответила девочка, переводя дыхание. – Это очень важно.

– Но сегодня ты хоть не кричала.

– Не могла, – сказала девочка устало. Мать посмотрела на часы. Часы показывали половину шестого.

«Значит, действует», – подумала мать и поцеловала девочку в лоб.

Учитель проснулся в воскресенье только часов около двенадцати. Принял таблетку от головной боли, после чего вчерашний вечер стал для него ненужным, утомительным и глупым. Он представил себе, что, пока он вчера был на даче, девочка пришла домой, пообедала, сделала уроки, погуляла, поужинала, почистила зубы и легла спать в половине десятого. И чем больше учитель думал о девочке, тем легче ему становилось, тем лучше и как-то очищеннее он себя ощущал. В конце концов он внезапно поднялся, натянул на себя фиолетовую рубаху и, махнув на все рукой, направился к кинотеатру «Уран». В двадцать минут третьего он уже стоял в очереди на ближайший сеанс. Он стоял и старался не смотреть на взрослых и детей, заполнявших билетный зал. Когда до окошечка оставалось двое, его тихонько тронули за локоть. Девочка была в джинсах и фиолетовом свитере.

– У меня сегодня тоже воскресенье, – сказала она, как бы оправдываясь. – Возьмите мне билет, только в первом ряду. – И она сунула ему в руку тридцать копеек.

Он сначала хотел вернуть ей деньги, но она наотрез стала отказываться:

– Это не мои деньги. Это мамины...

И учитель решил, что лучше, наверное, эти тридцать копеек взять, потому что в конечном итоге она ученица, а он ее учитель... Он купил два билета. Оба в первом ряду.

Когда они пробирались на свои места, она была впереди, а он слегка подталкивал ее под руку. Внезапно учитель почувствовал, что на него смотрят. Он повернул голову и увидел директрису. Привстав со своего места, она провожала их взглядом, выражавшим недоумение и озабоченность. Учитель поклонился ей, но она не прореагировала и опустилась на свое место...

В первом ряду сидели сплошные дети – маленькие, такие же, как девочка, значительно старше. Но все они по сравнению с ней были детьми.

– Нравится Чаплин? – спросил учитель.

– Очень. Только мне его жалко... Где вы вчера были?

– Так... – нерешительно произнес он. – Нигде.

– Хотите ириску?

– Нет, нет, спасибо.

– Берите, берите. – Она положила ириску в нагрудный карман его рубахи.

– Ладно, – сказал он. – Я ее съем, только не сегодня, а когда-нибудь. Через много лет... Когда грозою грянут тучи, – храни меня, мой талисман...

Она включилась сразу, лишь только погас свет и зажегся экран, и хохотала так громко, как будто в зале, кроме нее, никого не было. Она била себя ладонями по коленям, топала ногами, откидывалась на спинку сиденья, и несколько раз ее голова касалась плеча учителя. Он вздрагивал, покрывался краской и благодарил темноту. Они еще продолжали сидеть, когда зажегся свет и захлопали сиденья.

– Как быстро! – разочарованно сказала девочка. – А все-таки мне его жалко...

По дороге домой девочка выглядела встревоженной. Это учитель заметил. Он предложил ей мороженое. Ему было приятно, что ничего, кроме мороженого, он не может ей предложить. Она отказалась, показав пальцем на горло.

Потом ему почудилось, что в арке стоит ее мать.

«Ну и что? – подумал он. – Что особенного?».

И учитель слегка подтолкнул девочку в сторону дома...

В метро, пока он ехал, его занимал один вопрос: как долго может сохраниться ириска?

Придя домой, девочка убралась в своей комнате, сложила на завтра тетради и учебники, вымыла после ужина посуду и потом читала до позднего вечера, а его все не было и не было. Уже дохнул на нее осенний холод, а она продолжала сидеть на обочине промерзшей дороги, по которой должен был пройти он.

Он возник за ее спиной внезапно и неслышно в мутной ночи под мутным небом. Она поняла это только тогда, когда ощутила на плече его поцелуй.

– Я пришел проститься, – произнес он печально. – Я ухожу. Я должен.

– Куда? – испуганно спросила девочка.

– Туда, – указал он рукой в сторону таинственной сени. – Там меня ждет счастливый соперник. Рок завистливый бедою угрожает снова мне.

– Не уходи, он убьет тебя, – сказала девочка и взяла его за руку.

– Может быть, – задумчиво сказал он. – Но я все равно буду тебя ждать.

– А если я не приду?

– Я буду ждать.

– Долго-долго?..

– Долго-долго...

Он снял очки, и впервые девочка увидела, что глаза у него не зеленоватые, а густо-густо черные.

– Мне страшно и дико, – прошептала девочка и прижалась лицом к его красной, влажной от росы рубахе.

– Пора, мой друг, пора. – Он осторожно отстранил девочку. – Я не властен над судьбою...

Сделав несколько шагов, он остановился, повернулся лицом к девочке и сказал, как бы извиняясь:

– Я вас любил так... как дай вам бог...

И больше уже ни разу не обернувшись, он пошел навстречу так манившей и ждавшей его таинственной сени.

И девочка поняла, что должно случиться нечто страшное и непоправимое, помешать чему она не в силах, и урна с водой, выскользнув из ее рук, разбилась об утес, и девочка превратилась в печальную статую. Она еще видела, как он, рассекая тросточкой воздух, вошел в таинственную сень, а потом там что-то сухо выстрелило, и повалил с неба тяжелыми хлопьями красный снег, постепенно покрывший землю сплошным красным понедельником.

И впервые за последние дни девочка проснулась по звону будильника в семь часов утра...

Некоторое время она еще лежала, не мигая глядя в потолок. Потом поднялась, испытывая где-то внутри полную пустоту и безнадежность, и прошла в ванную.

– Слава богу, – сказала мать отцу, – сегодня она ни разу не проснулась. Слава богу...

За все утро девочка не произнесла ни слова и даже не поинтересовалась, почему мать решила проводить ее в школу.

...Директриса в черном платье, с тщательно забранными назад в пучок волосами, появилась в классе сразу после звонка на урок. Дети встали.

– Ребята, – произнесла она ровным голосом, – с сегодняшнего дня ваш учитель литературы перешел в другую школу. Через несколько дней роно пришлет вам другого преподавателя, а пока уроки литературы буду вести я. Садитесь.

Дети сели.

– Итак, последний период творчества Пушкина...

Она несколько задумалась, собираясь с мыслями.

– Царское самодержавие не могло простить Пушкину вольнолюбивый характер его стихов и только искало повода, чтобы расправиться с поэтом. И такой повод представился. Двадцать седьмого января тысяча восемьсот тридцать седьмого года Александр Сергеевич был смертельно ранен на дуэли. Это произошло так...

Девочка медленно встала из-за стола.

– Это произошло из-за меня, – отрешенно проговорила она.

– Что? – взглянула на нее директриса.

– Это случилось из-за меня, – повторила девочка.

Кто-то хихикнул.

Затем в полной тишине девочка сложила вещи в свою синюю джинсовую сумку, повесила ее на плечо и вышла из класса.

Она неторопливо подошла к качелям, забралась в лодочку, легла навзничь и стала смотреть в по-осеннему выцветшее, но все еще голубое небо. Куда-то к югу тянулся крикливый караван гусей. Таинственная сень обнажалась с печальным шумом.

«Вот уже и октябрь пришел», – подумала девочка.

Приближалась довольно скучная пора...

* * *

Спустя четыре года после «метропольских» событий органы безопасности предложили мне еще один вариант «сотрудничества». В один из августовских дней 1982 года в моей однокомнатной квартирке на улице Чехова раздался телефонный звонок. Человек, звонивший мне, сухо, но вежливо представился как сотрудник Комитета государственной безопасности, назвал свое имя, фамилию, отчество, звание и сказал, что желает со мной побеседовать. Я, как и в прошлый раз, наивно пригласил его к себе домой. «Исключается, – не раздумывая, отрезал он. – Я бы хотел встретиться с вами в другом месте».

Я поинтересовался, в каком именно месте. Он ответил: «Не хотелось бы привлекать особое внимание. В гостинице «Белград» на Смоленской площади на первом этаже есть кафе. Там я буду вас ждать завтра в четырнадцать часов». – «А как я вас узнаю?» – задал я естественный вопрос и получил четкий ответ: «Вам не надо будет меня узнавать. Я вас сам узнаю».

На следующий день в назначенное время я вошел в кафе гостиницы «Белград». Из-за двухместного столика тут же мне кивнул головой здоровый, достаточно импозантный мужчина лет сорока. Я подошел к нему, поздоровался и сел напротив него. Он предложил мне выпить с ним немного коньяка. Я не отказался. Он сказал, что ему приятно меня видеть. Я поблагодарил. Мы сделали по глотку, и он с ходу задал мне наивный вопрос: «Почему вы не ездите за границу? Вы же писатель, вы должны видеть мир, набираться свежих впечатлений...» – «Почему я не езжу? – ответил я вопросом на вопрос. – Меня просто никуда не выпускают». – «Но вы бы хотели?» – спросил он. «Еще как! – сказал я. – Это моя мечта!» Глядя в окно, он произнес, словно подводя итог: «Вы будете ездить... Если захотите, конечно... Понимаете, какая ситуация – в разные страны уехали наши соотечественники, многих из которых вы знаете лично... В Париже – Анатолий Гладилин, Владимир Максимов... Василий Аксенов в Америке прижился... Они же ваши друзья... А нам интересно их отношение к тому, что происходит у нас, их настроение, их намерения... Почему бы вам с ними не побеседовать? Просто по-дружески... Мы бы тоже с ними побеседовали, но мы лишены этой возможности... В общем, поедете в ближайшее время в Париж и расскажете – что, чего, как?.. Нам это очень важно...» И он в упор посмотрел на меня в ожидании моей реакции на его предложение.

Этот разговор состоялся через два года после того, как мой родной брат Валерий с женой и двумя маленькими детьми, забрав маму, уехал на постоянное место жительства в США. В этом ответственном решении не было никакой идеологической мотивировки. Сделать этот шаг его побудили конкретные обстоятельства. Брат мой на тот момент уже был кандидатом медицинских наук. По мнению многих специалистов, он являлся одним из лучших и перспективных анестезиологов и работал ординатором в хирургической клинике знаменитого Бориса Васильевича Петровского. У него были все основания со временем стать заведующим отделением. Но в отделе кадров ему по-дружески дали понять, что его происхождение и не самые благоприятные биографические данные вряд ли создадут ему предпосылку для продвижения по служебной лестнице. Второй момент, который привел его к решению покинуть СССР, имел бытовую окраску. Он жил в той же коммунальной квартире, где жили вместе с нами наши родители. Маме с папой, как я уже говорил, при первой же возможности я купил скромную кооперативную «хрущевку» в районе Гольяново. А брат мой с женой и двумя детками остался проживать на прежней площади. Он неоднократно обращался в райжилотдел с просьбой улучшить его жилищные условия. Но все заканчивалось какими-то расплывчатыми обещаниями. Когда в очередной раз ему сказали, что двадцать два метра на четырех человек – нормальный метраж для советской семьи, что в порядке очереди получить отдельную квартиру он сможет лет через пятнадцать, его колебания кончились... Мама уже осталась одна – отец умер в 1970 году. У нее были проблемы с сердцем, диабет... Короче говоря, в период политических послаблений в связи с приближающейся московской Олимпиадой брат мой подал заявление, и семья его, включая маму, покинула пределы СССР.

Время еще было достаточно суровое, и, когда они улетали из аэропорта Шереметьево, у меня было ощущение, что я их больше никогда не увижу... Замечу, что мамина квартира и двадцать два метра в доме у метро «Сокол» безвозмездно отошли в распоряжение государства. Мама прожила в новых условиях еще девятнадцать лет, а брат на момент написания этой книги продолжает работать ведущим анестезиологом в одном из лучших госпиталей Бостона...

У разных людей разное отношение к понятию «эмиграция». У меня на эту тему полное согласие с гениальной по простоте фразой, сказанной мне в Израиле многолетним невыездным – Феликсом Камовым: «В стране, из которой в любой момент можно уехать, можно оставаться жить постоянно»...

Историю отъезда моего брата я описал не случайно. В тот день в кафе гостиницы «Белград» мне практически было сделано предложение стать «тайным осведомителем». При всем желании увидеть маму с братом и «настоящую заграницу», я не мог пойти по этому варианту. Хочу лишь отметить, что принципиально против органов государственной безопасности я ничего не имел и не имею. У каждого государства есть подобные структуры – КГБ, ФСБ, ФБР, ЦРУ... Когда-то один мой хороший знакомый, бывший разведчик, обучавший меня основам английского языка, отмечая мое внешнее спокойствие, устойчивость к потреблению большого количества спиртного, хорошую память, сказал, что из меня мог получиться классный разведчик... А почему бы и нет? Если человек искренне верит в свои убеждения и честно исполняет свой профессиональный долг, он может быть и разведчиком... Но – не стукачом.

...И я, желая прекратить этот неприятный для меня разговор, вздохнув для большей искренности, произнес: «Я согласен. Но есть одно неблагоприятное обстоятельство». – «Какое?» – поинтересовался мой собеседник. «Мой брат, – сказал я, – его семья и моя мама уехали на постоянное место жительства в Соединенные Штаты Америки». Возникла пауза, после которой он спросил: «Вы уверены, что они не вернутся на Родину?» – «Абсолютно уверен, – сказал я твердо. – Они уехали навсегда».

Возникла новая пауза, он закурил и задумчиво сказал: «Да-а... Обстоятельство действительно неблагоприятное...» И тут я понял, что в «органах» тоже бардак – правая рука не знает, что делает левая. Окончание беседы было вполне логичным – он попросил забыть о нашем разговоре, и если вдруг мы встретимся с ним случайно в Центральном доме литераторов или где-нибудь в другом месте, то мы не знакомы...

Через полгода я зашел поужинать в ресторан ЦДЛ и увидел одного известного нашего поэта, с которым у меня были приятельские отношения. Он сидел за столиком рядом с моим «собеседником». Заметив меня, мой приятель приветливо помахал рукой, приглашая сесть за его столик. Я подошел. Приятель мой представил меня. Я протянул руку «собеседнику». Тот встал, протянул мне руку в ответ и сказал: «Очень приятно. Володя». После этого мы мирно беседовали на разные темы, обменивались анекдотами, выпивали... И тут мой приятель сказал: «Володя! Аркадия никак не выпускают за рубеж. Ты не можешь посодействовать?» – «Почему же нет? – улыбнулся Володя. – Надо подумать»... Но мы оба знали, что стоит за этим расхожим выражением «надо подумать».

И еще один раз мы увиделись с Володей – в 1991 году. Он стоял у буфетной стойки в Пестром зале ЦДЛ. Я пристроился за ним. Буфетчица налила ему стакан водки и обратилась ко мне: «А вам, Аркадий, сколько?».

Услышав знакомое имя, Володя обернулся, увидел меня и произнес так, словно мы – два старых друга: «Привет, Аркадий! Как дела?» – «Нормально, Володя, – сказал я просто. – У тебя как? Ты все ТАМ же?» Он выпил залпом полстакана и грустно ответил: «Нет... У нас все, как ты знаешь, переменилось. Набрали новых, старых почти всех разогнали...» Я попытался успокоить его: «Все наладится, и тебя восстановят». Он допил стакан и задумчиво констатировал: «Нет, Аркадий. У НАС после таких ситуаций уже не восстанавливают...» Я его больше не встречал. Не исключаю, что сегодня он работает в какой-нибудь частной охранной структуре...

Я уже говорил о своей приверженности к спринту как в творчестве, так и в жизни. В юности выдыхался на длинных и средних дистанциях. Впоследствии меня так же не хватало на многолетние проекты, на многостраничные произведения, на многочасовые посиделки... Но все-таки однажды преодолел среднюю творческую дистанцию, правда, не за один раз, а в три приема.

В 1985 году, отдыхая в знаменитом Коктебеле, заболел я одной творческой идеей и написал там же полностью придуманную ненаучно-фантастическую историю о странном острове. В аллегорическом смысле эта история была моделью нашего тогдашнего общества. Получилось сорок с лишним страниц машинописного текста, что являлось для меня своеобразным рекордом. Шансов на публикацию рукописи в ее первозданном виде не было никаких – часть читателей могла не понять, часть издателей – не разрешить по идеологическим соображениям. И тогда возникла мысль обрамить мою историю некими реальными обстоятельствами. Естественно, что и так называемые реалии должны были иметь ироническую, полуфантастическую окраску. Я оттолкнулся от структуры редакции некоего журнала, которому дал название «Поле-полюшко». Редакционная структура была мне близка, учитывая весомый опыт сотрудничества с журналом «Юность». Некоторые сотрудники журнала стали прототипами будущих персонажей повести.

Подробно пересказывать сюжет, как это иногда делают литературные критики, я не собираюсь, но схему изложу. В редакцию журнала «Поле-полюшко» некий странного вида, неизвестно откуда появившийся человек приносит не менее странную рукопись (мою «историю»). Рукопись эта начинает ходить по редакции, и на каждого, кто ее читает, оказывает разное, необъяснимое, мистическое воздействие. При этом основные события, происходящие в принесенной рукописи, удивительным образом переплетаются с событиями, происходящими в редакции. Это словно два параллельно существующих мира. Главный герой рукописи – хозяин острова, жестокий диктатор. Он выполняет возложенную на него задачу быть диктатором. Но диктаторское начало в нем борется со свободолюбивым началом, и он презирает своих рабов, не желающих воевать за свободу. Он даже тайно, под выдуманным именем, распространяет среди населения вольнолюбивые стихи, призывающие к свержению существующего режима. Но как диктатор публично казнит тех, кто эти стихи распространяет...

В конце концов, революция свершается, диктатора убивают, но происходит страшное извержение вулкана, в результате которого весь остров, подобно Атлантиде, навсегда исчезает в глубинах океана...

Приведу лишь два примера творчества диктатора, страдающего комплексом вольнолюбия.

ОБРАЩЕНИЕ К ЛЮБИМОЙ СОБАКЕ.

Ты ненавистна мне, ставшая доброй собака! Рабски покорною сделал тебя твой хозяин И, усмехаясь довольно, зовет своим другом. Жалко виляя хвостом, ты его ненавидишь, Мерзко скуля, со стола принимая объедки. Острые зубы твои и клыки притупились. Задние лапы во сто крат сильнее передних. Пусть же палач две передние вовсе отрубит, Чтобы они не мешали служить господину. Ты и рычишь-то на тех, кто намного слабее, Чья незавидная доля похуже собачьей. Да и раба своего в человечьем обличье, Как и тебя, господин называет собакой. Встань ото сна, напряги свои лапы, собака! Ночью к обрыву Свободы сбеги незаметно, Там о скалу наточи свои зубы и когти, И доберись ты до самого края обрыва, Чтобы оттуда пантерой на грудь господина Прыгнуть – и вмиг разорвать его горло клыками, И распороть его сытое, жирное брюхо, И утолить свою жажду хозяйскою кровью, И отшвырнуть эту падаль поганым шакалам, И возвратить себе гордое имя – СОБАКА!

ОБРАЩЕНИЕ К ВЕРНЫМ РАБАМ.

Раб свою жизнь проживает по-рабски в тоске по свободе. Хвалит ВЧЕРА, проклинает СЕГОДНЯ, надеясь на ЗАВТРА. Но наступает его долгожданное ЗАВТРА... И что же? Он уже хвалит все то, что ВЧЕРА предавалось проклятью. Он проклинает все то, что ВЧЕРА ему было надеждой, Снова надеясь на ЗАВТРА, и ЗАВТРА опять наступает. Только раба уже нет – он ВЧЕРА перебрался в могилу, Детям своим завещая надежду на новое ЗАВТРА... Что же рабу в его жизни проклятой тогда остается, Если ВЧЕРАШНЕЕ он никогда возвратить не сумеет, Если извечное ЗАВТРА несчастный увидеть не сможет? Только одно – утолить свою жажду свободы СЕГОДНЯ!

* * *

Я назвал свою повесть «Рукописи не возвращаются», умышленно обозначив мое преклонение перед великим Михаилом Афанасьевичем Булгаковым.

Когда «Рукописи» прочитал ответственный секретарь «Юности» Леопольд Абрамович Железнов, он, как человек искренне преданный коммунистическим идеям, спросил меня: «Вы что же, Аркадий, хотите сказать? Что революция, свершившаяся на вашем острове, в результате извержения вулкана привела к гибели всю цивилизацию? А ведь извержение вулкана – всего лишь прикрытие вашей основной идеи – революция как таковая обречена на гибель. Вы это хотите сказать?».

Я ответил, что извержение вулкана и гибель острова – это всего лишь символ того, что диктаторское и свободолюбивое начало в одном человеке ужиться не могут и обязательно рано или поздно приведут к гибели и того, и другого.

Он помолчал и сделал заключение: «Эту вашу позицию вы будете объяснять в Центральном комитете партии... Если, конечно, ваша повесть когда-нибудь будет опубликована!».

И я безмерно благодарен тогдашнему главному редактору «Юности» – Андрею Дементьеву, который взял на себя ответственность за публикацию «Рукописей» на страницах вверенного ему журнала. Конечно, мне пришлось сделать несколько незначительных компромиссных поправок.

Повесть «Рукописи не возвращаются» была опубликована в декабрьском номере журнала «Юность» в 1986 году.

И уже в начале 1987 года в газете «Правда» появилась разгромная рецензия. Вот маленькая выдержка: «...Изрядно страстей... на страницах «ненаучной фантастики» А. Арканова под названием «Рукописи не возвращаются»... Верней, не страстей, а страстишек, бурлящих по воле автора в журнале «Поле-полюшко», издающемся в некоем городе Мухославске. Арканов населяет редакцию компанией откровенно несимпатичной... Все они стопроцентные пошляки и пройдохи...».

В нашей стране моя повесть в отдельном издании ни разу не появилась, но в Чехословакии в переводе на чешский язык была выпущена самостоятельной книгой под названием «Падение мадранта».

Спустя двадцать лет один из моих знакомых литературных «фанатов» предложил мне сделать продолжение. Это предложение показалось мне интересным, и я написал продолжение по принципу «двадцать лет спустя». В своем стиле ненаучной фантастики я постарался обрисовать ситуацию, в которой оказалось наше общество после перестройки, гласности, демократизации и капитализации страны через двадцать лет. Сам последовательный двадцатилетний процесс я не затрагивал. Я показал конечный результат на тот момент. Эту вторую часть, как уже было сказано, я назвал несколько вызывающе – «Ягненок в пасти осетра». Обеим частям дал общее заглавие – «Jackpot подкрался незаметно». Фрагмент второй части этого романа я привел несколько выше, когда речь шла о понятии «азарт»...

Почему я проскочил тот самый двадцатилетний период? Потому что многие молодые и не очень молодые люди прожили этот период в реальных условиях, и у каждого есть своя точка зрения по поводу того, что мы за это время приобрели и что навеки потеряли. И я еще вернусь к этой весьма болезненной для меня теме.

А партия жизни продолжалась. Одни навсегда уходили, другие, добившись определенной цели, превращались в «ферзей».

«Белые» становились «черными», «правый» фланг становился «левым».

Что касается меня, то я всегда для себя оставался рабочей «пешкой», хотя некоторые считали меня фигурой. И я никогда не менял свой цвет и полюбившийся мне с юных лет пробор на голове остается на своем месте, не меняя «фланга», хотя количество волос, особенно после посещения трагического Чернобыля, существенно уменьшилось... Да, через три месяца после аварии на Чернобыльской АЭС я поехал в тридцатикилометровую зону, где в течение недели выступал со своими вечерами перед «приговоренными» ликвидаторами последствий страшного бедствия. По возвращении в Москву с некоторыми из этих несчастных людей я поддерживал телефонную и почтовую связь до момента их ухода из жизни... Но я никогда не считал ту поездку геройским поступком, хотя знаю кое-кого, кто, посетив Чернобыльскую зону даже через полтора-два года после катастрофы, трубил об этом на всю страну, привлекая дополнительное внимание общественности. И никогда мне в голову не приходило отщипнуть хоть малюсенький кусочек от «льготного пирога». На фоне добровольно принесших себя в жертву людей, искалеченных или погибших, клянчить какие-то льготы мне казалось делом постыдным...

×åðíîáûëü. 1986 ã.

Я уже писал, что шахматы в моей жизни долгое время оставались одним из главных увлечений. В Центральном доме литераторов функционировала шахматная секция. Проводились квалификационные турниры, чемпионаты Союза писателей, сеансы одновременной игры против великих гроссмейстеров. Каждый год 8 марта наша сборная проводила матчи с женской сборной СССР (с мужской сборной мы тягаться не могли). Мы встречались с командами Дома архитектора, Дома журналиста, выезжали в Норильск и играли со сборной города... Однажды даже обыграли сборную команду Люксембурга! Среди нас были очень квалифицированные мастера, кандидаты в мастера, перворазрядники – известный комментатор и поэт Евгений Ильин, замечательный поэт Евгений Храмов, поэт-пародист Борис Брайнин, писатель Владимир Владин, журналист Виталий Резников, мастера-профессионалы – Евгений Бебчук, Борис Грузман... Всех не упомню...

А как я был горд, когда в одном из чемпионатов выиграл на шестнадцатом ходу в королевском гамбите у мастера Грузмана! А как я был счастлив, когда эту партию спустя некоторое время привел в своей книге «Играю против фигур» знаменитый югославский гроссмейстер Светозар Глигорич! Мы, взрослые люди, играли в шахматы увлеченно, как дети. В шахматной секции были писатели и поэты полярных убеждений и взглядов, но шахматы стирали все различия, и за партией мы забывали все наши идеологические распри...

Летом 1979 года группа писателей из «Клуба 12 стульев» «Литературной газеты» приехала в город Баку. После окончания нашего вечера в клубе им. Дзержинского за кулисы пришла очень симпатичная женщина с не то еще мальчиком, не то уже юношей. Мама представилась как Клара Шагеновна, а сына своего представила как Гарика.

Гариком оказался уже известный на весь мир молодой шахматный гений Гарри Каспаров. Мама с сыном, уж не знаю почему, сразу прониклись ко мне глубокой симпатией и пригласили меня на свою тренировочную базу в небольшое селение с названием Загульба... В общем, мы задружились.

Когда Гарик с мамой приезжали в Москву, они приходили ко мне домой или мы «вкусно» проводили время в ресторане «Баку» на улице Горького. Когда я оказывался в Баку, я непременно был их гостем...

Ýòî åùå íå Ãàððè Êèìîâè÷, à ïðîñòî Ãàðèê...

Приближался финальный матч претендентов на первенство мира между Каспаровым и Смысловым. Результат матча практически не вызывал сомнений – даже самые ярые болельщики великого Василия Васильевича отдавали игровое предпочтение молодому Каспарову. И всем было ясно, что в финальном поединке Гарик будет сражаться с самим Анатолием Карповым. С Карповым у меня всегда были очень теплые человеческие отношения, но симпатизировал я молодому дарованию. И вот в этот период я, будучи в Загульбе, прогуливался с Кларой Шагеновной по очаровательному приусадебному парку. Неожиданно она спросила, не соглашусь ли я, учитывая предстоящие матчи, стать пресс-атташе ее сына. Она сказала, что Гарик меня очень уважает и относится чуть ли не как к отцу (по отцовской линии Гарик довольно рано остался сиротой). Она добавила, что при всей своей гениальности ее сын нуждается в мужском воспитании, чтобы он научился сдерживать вспыльчивость, вежливо и корректно общаться с противниками и с прессой. Я ответил, что ничего не имею против, но при условии, что (цитирую) «не буду ему таскать его чемоданы и поставлять девочек». Клара Шагеновна заверила, что об этом не может быть и речи...

И через месяц после нашего «договора о намерениях» она позвонила мне в Москву и сказала, что, к глубокому сожалению, Центральный комитет Коммунистической партии Азербайджана не утвердил мою кандидатуру, так как я, являясь москвичом, могу быть агентом Карпова (!). В результате функции пресс-атташе Гарри Каспарова несколько лет исполнял талантливый журналист, уроженец Баку и, кстати, мой хороший приятель Виталий Мелик-Карамов.

Мои взаимоотношения с Гариком не испортились. Я ему по-прежнему симпатизировал и желал победы...

Тот первый нашумевший матч между Карповым и Каспаровым нашел впоследствии художественное отражение в документально-фантастической повести «Сюжет с немыслимым прогнозом».

Повесть эту мы написали вдвоем с блистательным журналистом и литератором Юрием Зерчаниновым. До этого мы с Юрой тесно общались в редакции «Юности», где он работал редактором спортивного отдела. Наше соавторство носило экспериментальный характер. Главы повести мы писали последовательно. Я написал первую главу и дал ему для ознакомления. Он написал вторую главу и дал ее для ознакомления мне. В последующих главах каждый из нас выкручивался, исходя из предыдущего содержания. Поэтому прогноз в прямом и в переносном смысле был немыслимым.

Повесть наша вышла в 1988 году тиражом в сто тысяч экземпляров и была мгновенно раскуплена – такой интерес к шахматам был в то время у нашего народа... Сегодня, к сожалению, к этой магической игре интерес проявляет ничтожное количество влюбленных в шахматы людей...

И я опять задаю свой извечный вопрос: «Что это: явление времени или временное явление?» Сам не могу найти ответа.

Шахматный вариант моей жизни продолжился через несколько лет... Ушел из жизни космический Михаил Таль, с которым меня связывала многолетняя дружба. Его первая жена и, как выяснилось, главная любовь жизни, несмотря на то что женат он был неоднократно, обратилась ко мне с просьбой написать книгу о Мише, базируясь на ее воспоминаниях. Ее имя Салли Ландау. После развода с Талем она проживала в голландском городе Антверпене. Я приехал в Антверпен и «вцепился» в Салли, стараясь выудить из нее все, что возможно. Что-то удалось, а что-то в ее воспоминания я вложил сугубо свое. Я поставил ее автором книги, а себе отвел скромную роль литературного редактора. Книга называлась «Элегия Михаила Таля» и выдержала два издания.

Позволю себе привести МОЕ вступление к «Элегии», чтобы стало понятно, почему я занялся столь не свойственным мне делом, в ходе которого я «перевоплотился» в Салли Ландау, временами выдавая желаемое за действительное...

ЭЛЕГИЯ МИХАИЛА ТАЛЯ===(ФРАГМЕНТ).

В конце шестидесятых годов в тогда еще «нашей» Ялте проводился семинар молодых драматургов. После долгих уговоров согласился выступить перед молодняком один из самых образованных и интеллигентных литературоведов Виктор Борисович Шкловский. Он в те дни отдыхал в писательском пансионате. Обычно он начинал каждую свою лекцию так, словно эта лекция уже длится часа полтора, как бы продолжая: «...и вот что самое интересное, – сказал он, выйдя в центр маленькой сцены, – вы здесь сидите, слушаете меня... Рядом с вами сидит ваш друг Вася или Толя... Он балагур, выпивоха, охотник на девочек, и вам в голову не приходит, что этот Вася или Толя – натуральный гений, что вы сидите рядом с гением, обращаетесь к нему на «ты» и даже считаете себя существенно более талантливым... И только спустя годы вдруг выясняется, что вы сидели когда-то рядом с гением, а вы, как выяснилось спустя те же годы, – совсем не гений и, вполне возможно, даже не очень талантливый... И если вы находите в себе силы признать это, хотя бы под одеялом, то вы, по крайней мере, – честный человек...».

Не исключаю, что Виктор Борисович сказал все это не совсем теми словами, что я привел, но смысл был именно такой.

По-разному люди трактуют слова «гений» и «гениальность». Есть даже мнение, что гениальность – это разновидность шизофрении с типичной, ярко выраженной «идеей фикс», но только эта «идея фикс» у гения прорывает пространство и время, предопределяет будущее, уподобляясь внезапной ослепительной вспышке во мраке нашей жизни, позволяя всем остальным увидеть что-то, непонятное сначала, таинственное и, возможно, страшное... И тогда мы либо задумываемся над этим, либо отрицаем это и с удовольствием, с чувством собственной правоты подбрасываем хворост в костер, на котором будет сожжен гений.

Именно так это часто и происходит. Но у меня есть и свое добавление в толкование гениальности. Мне кажется, что все в мире, в том числе и гениальное, уже давно КЕМ-ТО создано, но тщательно спрятано, закодировано, замаскировано, «заминировано»... и гению СВЫШЕ дано право расшифровать эту тайнопись, что он и делает в течение всей отпущенной ему жизни, порой даже неосознанно... А когда сокрытое рано или поздно становится очевидным и понятным всем остальным, то возникает ощущение, что все это давным-давно известно, и странно, что столь простое открытие не было сделано раньше.

Иными словами, гений – Богом избранный человек, может быть, даже случайно. Но в одном случае он сознает свою гениальность, а в другом – даже не подозревает об этом. Живет, как дышит. Но в итоге оба – гении...

Гению не надо завидовать. Его надо воспринимать как гения. И если природа подарила вам возможность восхищаться, то и восхищайтесь им как гением.

Я еще не могу перечислить, сколько гениев сидело рядом со мной за мою жизнь – выпивали, шутили, заводили легкомысленные романы... Но одного гения могу назвать точно.

Это – Михаил Таль...

...Стояло теплое лето на Рижском взморье. То было первое лето Таля в ранге чемпиона мира. На дачу, где он жил с женой и совсем маленьким сыном, меня привел мой друг, известный артист эстрады Гарри Гриневич (его уже тоже нет с нами). Он представил нас друг другу. Я назвался, а Миша протянул мне руку и сказал: «Е2-Е4».

И в дальнейшем, сколько бы мы с ним ни встречались в самых разных обстоятельствах, он неизменно здоровался со мной первым ходом белой королевской пешки...

Это было удивительно красивое, безоблачное лето с ленивым, как в фильмах Висконти, течением жизни, с ошарашивающе красивой женой, перед которой чемпион выглядел молоденьким, романтически влюбленным в свою госпожу пажом, норовящим перехватить и прочитать каждый ее взгляд, предугадать каждое ее желание... Жизнь виделась роскошной дорогой с ликующими на обочинах поклонницами и поклонниками, готовыми носить своего кумира на руках. Но кумиру всего этого вроде бы и не было нужно.

Он ехал на белом коне за изящной лошадкой в яблоках, в грушах, в персиках... на которой грациозно покачивалась самая красивая женщина в мире, держа на руках самого красивого в мире мальчика... И это казалось тем прекрасным мгновением, которое вот-вот должно было остановиться... Еще Бобби Фишеру только восемнадцать лет, еще Анатолий Евгеньевич Карпов – лишь талантливый десятилетний мальчик, еще нет и «в проекте» Гарри Каспарова...

Я не хочу да и не имею права квалифицировать Мишу Таля как шахматиста. Об этом написаны тома. Написаны высококлассными профессионалами, как не добравшимися до чемпионского трона, так и посидевшими на нем... Но даже для них, немало преуспевших в деле, именуемом шахматы, разговаривающих друг с другом на языке шахматной нотации так, как разговаривают между собой поэты, рассыпая цитаты из мировой поэзии, словно бриллианты из волшебного мешка сокровищ, – даже для них Таль представлял непостижимую загадку... Что уж говорить о шахматных «обывателях», если гроссмейстер Пал Бенко мог серьезно заявить, будто Таль во время партии гипнотизирует его, вынуждая проигрывать выигрышные позиции! Он даже решил, что нашел противоядие от парализующего взгляда Таля: пришел на очередную партию в черных отражающих очках и играл в них до того момента, пока в очередной раз не попал – как бы вдруг – в безнадежное положение... И тогда Бенко снял очки... В тот же момент темные очки надел Таль... Абсолютная шутка гения, которому и в голову не могло прийти, будто он обладает какими-то неземными декоординирующими флюидами... Хотя, кто знает, может быть, Таль действительно что-то «излучал», сам того не ведая... Ведь кое-кто, говоря о Тале, ставил вопрос: а из нашей ли он галактики?

И почти весь шахматный мир ополчился против гения. Каждый подсознательно хотел доказать, что Таль не избранник Божий, он из того же теста, что и остальные смертные, пусть и великие. Уверяли себя и других, что он играет в ненормальные, в неправильные, в «кривые» шахматы, да и живет ненормальной, неправильной, «кривой» жизнью...

К поединку с ним готовились, против него вооружались, анализируя свои проигранные ему партии и партии поверженных им коллег... И клялись перед очередным поединком «убить», наконец, молодого монстра. Но начиналась партия, возникала в какой-то момент завораживающая «талевская» свирель, и упоенные ее мелодией противники добровольно лезли в пучину нелогичных, необъяснимых позиций с каскадом вроде бы самоубийственных жертв... И уже вот он – желанный миг победы! Но, словно в кошмарном сне, парализована воля, высосана последняя энергия, и ватная рука делает суицидальный ход, и обрывается звук свирели, и возникает перед глазами бланк, на котором остается написать одно слово «сдался» и удостоверить это собственной подписью.

Все это напоминало современные триллеры с оборотнями или посланцами дьявола, против которых оказываются бессильными самые опытные охотники, полицейские, самые совершенные технические средства.

Кажется, все предусмотрено, но в самый последний момент из какого-нибудь люка высовывается жуткая рука или щупальце, и очередная жертва проваливается в преисподнюю...

Но Талю все это было невдомек. Он играл в свою игру, он видел больше, чем остальные, он источал энергию, он «оживлял» фигуры, он делал то, что обязан был делать, что не мог не делать по данному ему природой праву. Он жил в своем, талевском, измерении, где он был Моцартом, где он должен был создавать свою великую шахматную музыку. И подобно Моцарту, убедившему мир в том, что существует не семь канонических нот, а – неисчислимое их количество, Таль убеждал мир, что на шахматной доске не тридцать две фигуры, а столько, сколько дано увидеть именно ему, что пожертвованные и погибшие фигуры оставляют на доске свой след, их души продолжают витать над партией, а оставленные ими поля заколдованы и несут противнику поражение, разочарование, непонимание того, что же, в конце концов, произошло... И часто рождалась зависть по отношению к победителю...

Таль не был снобом. В своем стиле он одинаково относился к победе как над чемпионом, так и над любителем в сеансе одновременной игры.

Часто, если я оказывался в том же городе, где проходил турнир с участием Таля, и в свободное время он давал сеанс одновременной игры, мне непременно следовало от него приглашение «сесть двадцать шестым». И я с радостью это приглашение принимал. Ну что Арканов за партнер для Таля? Жалкий перворазрядник... Но если партия складывалась так, что дальнейшее ее течение не представляло для Миши интереса, он с серьезным видом предлагал мне «ничью», которую я, естественно, принимал, становясь предметом восхищения со стороны участников сеанса и болельщиков. Зато, если партия втекала в талевское русло, он садился напротив меня на стул, нависал над доской, лицо его приобретало странное выражение, от которого становилось не по себе, он пожирал меня своими проникающими глазами, тяжело дышал, шевелил губами и делал наповал разящие ходы. «За что? – думал я. – За что, Миша? Мы же друзья...» И сразу же после окончания экзекуции он превращался в нежного, застенчивого Мишу и произносил: «Не убегай после сеанса. Мы с тобой выпьем, если не возражаешь...

И я не возражал.

Но что-то после того лета, в моем представлении, пошло не так. Монументальный Михаил Моисеевич Ботвинник «ссадил» Мишу с трона, а потом раскололся, казалось бы, прочный семейный плот. И по одну сторону остался Таль, а по другую – самая красивая женщина в мире и самый красивый в мире мальчик... И болезни, и операции, и привыкание к морфию в послеоперационный период (такое случается), и мучительное отвыкание от него, и «Кент» в нечеловеческих количествах... Вторая семья, еще одна... И ничего материального для себя. Все для тех, кто в данный момент рядом с ним и добр к нему... И практически полная нищета, хотя выигрывал он «неслабые» турниры и по составу участников, и по призовым фондам. А для себя – только шахматы да любовь к сыну, к дочери... И огромное количество кривотолков, потому что не укладывается гений в прокрустово ложе «нормального» человека... И как остается он загадкой в шахматах, так еще большей загадкой остается он как личность... Ну, не пришелец же он на самом деле... И вся его нарастающая с годами отрешенность какая-то... Как будто все равно, как продолжается жизнь и чем она закончится...

* * *

Такие не от мира сего люди встречаются нам в разных жизненных направлениях. Это могут быть артисты, математики, художники, сантехники, домохозяйки, шахматисты... Важно понять, кто МЫ? Каков наш истинный удельный вес в этом мире? А самое главное – надо осознавать, что переоценка своей роли в жизненной игре столь же губительна, как и недооценка...

ЭНДШПИЛЬ.

Если продолжать сравнивать жизнь с шахматной партией, то напрашивается банальный философский вывод: жизнь может закончиться в дебюте, в миттельшпиле и в эндшпиле (о чем я писал в начале книги). В эндшпиле фигур остается меньше, исправить сделанную ошибку становится труднее, и каждая ошибка может оказаться последней... Я уж не говорю о факторе времени. И в жизни, как в шахматах, можно попасть в цейтнот и не заметить, как флажок на ваших часах упадет, и Судья засчитает вам поражение, даже если позиция ваша на этот момент будет предпочтительней.

Я считаю, что моя жизнь перешла в эндшпиль с того момента, когда та самая «галочка», много лет кружившая надо мной, улетела, не замарав мою лысину изрядной порцией помета. Это произошло в 1989 году, когда я, да и не только я, стал «выездным». В составе делегации советского Комитета защиты мира я поехал в Финляндию и таким образом впервые оказался в «настоящей загранице». Впечатлений было масса. Но помимо чистоты, изобилия, порядка больше всего меня поразило то, с каким почтением капиталистическое государство относится к памяти В.И. Ленина, благодаря которому Финляндия стала самостоятельной страной. И даже кровавая война, которую Финляндия впоследствии вела с Советским Союзом, созданным именно Лениным, не изменила бережного отношения к определяющему историческому факту...

В том же году я и мой сын Вася, которому уже было двадцать два года, получили приглашение от моего брата и мамы посетить Соединенные Штаты Америки. Наступило другое время, и формальных причин для отказа уже не было. Но тем не менее для получения выездных документов нас вызвали в ОВИР. В кабинете за столом сидел плотный седовласый полковник и тщательно изучал наши исходные данные. Придраться ему было не к чему, но всем своим видом он давал нам понять, что он все еще большой начальник и что от него многое зависит. Однако в его начальственном виде проглядывалась грусть – запретить нашу поездку уже было не в его власти.

Неожиданно в строгом тоне последовал вопрос: «А что это вас вдруг потянуло в Америку?» Я ответил, что время свободное, каникулярное, что хочется посмотреть, повидаться с родными, отдохнуть... На это полковник сказал: «Отдохнуть захотелось? Но ведь и в Советском Союзе много замечательных мест, где можно отдохнуть... И необязательно для этого ехать в Америку». Уловив знакомые намеки на отсутствие в нас патриотизма, мы с Васей тревожно переглянулись, но полковник, вздохнув, сказал: «Впрочем, дело ваше. Хотите – поедете». И мы поехали. Вернее, полетели...

В Ирландии была промежуточная посадка, и пассажиров лайнера выпустили на территорию аэропорта. До сих пор мы с Васей вспоминаем со смехом эпизод, связанный с посещением туалета. Вася вышел из туалета с таким выражением лица, будто там он увидел чудо. Он взял меня за руку и затащил в туалет. «Смотри, как здорово!» – сказал он восторженно. Оказалось, что его поразило устройство унитаза, которое мы не видели ни в одном общественном и частном туалете в нашей стране. В унитазе вода всегда стояла на одном уровне. Сделал дело, спустил воду, и через мгновенье набирается на прежнем уровне чистая вода. Вот такое техническое «открытие» произвело на моего сына неизгладимое впечатление...

Трудно передать словами, что я ощутил, сойдя с трапа самолета на американскую землю. Я в полном смысле слова сделал первый глоток воздуха свободы. Мне не верилось, что все, что я видел в лучших американских кинофильмах, все, что я читал в лучших произведениях американской литературы, все, что я слушал прежде на виниловых дисках (весь этот американский джаз), стало реальностью...

Побывал я в тот раз всего в двух городах – в Нью-Йорке и в Бостоне. Нью-Йорк буквально ошеломил меня. Я до сих пор отношу этот город к таким, которые снятся... Нью-Йорк, с его внешне нелепыми гигантскими небоскребами, населенный большим количеством разноязыкого, разнокожего народа, разгуливающего по легендарному Бродвею, бегающего по Центральному парку, сидящего в маленьких уличных кафе на Брайтоне, производит впечатление фантастического живого существа.

Одни влюбляются в Нью-Йорк, причем часто с первого взгляда, другие – ненавидят его. И город это чувствует. Он поможет влюбленным в него и «отомстит» тем, кто его невзлюбил...

Мне кажется, что человеку, родившемуся не в США и прожившему серьезную часть своей жизни в другой стране, привыкнуть к Америке невозможно. И дело даже не в тоске по родине, присущей любому эмигранту.

Я часто привожу сравнение с процессом пересадки деревьев. Взрослое дерево, пересаженное в другую землю, вряд ли приживется. Семя или малюсенький росток имеют значительно больше шансов зажить новой жизнью на новой почве... Да, взрослому человеку трудно привыкнуть к Америке, но и Америке трудно привыкнуть к вам. И, кстати, не обязана она к вам привыкать. У нее просто нет на это времени. Она даст вам возможность жить и поставит в равные стартовые условия с другими. Но нянчиться, уговаривать, жалеть? Если вы здоровый человек – да с какой радости?..

Наши люди, особенно интеллигенция, бывают весьма претенциозного мнения о себе. И многие, оказавшись в Америке, никак не могут привыкнуть к тому, что здесь они для американцев – ноль... Ну, если даже и не ноль, то ничуть не исключительнее других... При условии, конечно, что они – не Солженицын, не Рахманинов, не Барышников, не Павел Буре, наконец...

Âàëåðèé Ìèõàéëîâè÷, Àðêàäèé Ìèõàéëîâè÷, Âàñèëèé Àðêàäüåâè÷... ã. Áîñòîí, 1989 ã.

Ваше право доказать, что вы чего-то стоите, ничуть не выше права жалкого нищего просить милостыню. Во всяком случае, если однажды утром вам придет в голову озорная мысль купить, скажем, остров где-нибудь в Тихом океане, то технически вы сможете эту сказку сделать былью. Другой вопрос: каким образом вы заработаете на реализацию своего замысла деньги? Но это уже зависит от способностей и удачного стечения обстоятельств. Одни преуспеют в бизнесе или в искусстве, другие предпочтут наркобизнес, мафиозную сеть и будут прекрасно себя чувствовать, пока не попадут в руки полиции. И тут уж не откупиться миллионными взятками и не прикрыться депутатской неприкосновенностью... Короче говоря, я это называю равной возможностью купить билет, который может оказаться выигрышным.

Система координат, по которым отсчитывает свою жизнь Америка, жесткая, суровая, но справедливая и логичная. Здесь нет нелепых несоответствий, свойственных и по сей день нашей, порой ненормальной жизни. И когда среднему американцу рассказываешь о наших «особенностях», он смотрит на тебя с изумлением и даже недоверием, считая, что ты несешь полную околесицу, непонятно – с какой целью. В лучшем случае пожимает плечами. И правильно делает. НАШИ проблемы – НАШИ проблемы, и мы их сами должны решать.

Эмигранты – совсем другое дело. Они все знают и все помнят. Они хорошо устроились и нормально живут. Они нам, живущим в России, сочувствуют. При этом – совершенно искренне. Но часто впадают в одну и ту же ошибку. Хотя, может быть, это и не ошибка, а подсознательное желание вызвать все-таки к себе сочувствие. Они, например, могут поинтересоваться, сколько стоит в Москве бутылка пива. Узнав, они быстренько в уме производят несложные арифметические подсчеты и, учитывая стоимость рубля по отношению к доллару, восклицают: «Так это все равно дешевле, чем в Америке!» Они забывают, что даже только на одно свое пособие они этого пива могут купить в районе восьмисот банок, что невозможно на нашу пенсию...

Коренные американцы законопослушны и доверчивы с детства. Поэтому государство старается их никогда не обманывать. Американская наивность не всегда укладывается в нашем сознании. Один наш эмигрант как-то радостно и искренне мне заявил: «Здесь очень клево живется! Американцы – наивные идиоты! Их ничего не стоит обмануть!..» Правда, вместо «обмануть» он употребил более точное, но менее цензурное слово...

Во многих американских городах можно услышать русскую речь в разных интонациях. Но это уже какая-то новая русская речь с употреблением американской фразеологии. Как-то, идя по Пятой авеню, я обратил внимание на сидевших на лавочке двух брюнетистых женщин среднего возраста. Они напоминали не то испанок, не то итальянок. Но тут я услышал знакомую одесскую «музыку». Одна другой говорила следующее. Цитирую: «И этот фраер мине токает – гив ми пять тысяч саузенд! А я ему отвечаю – хрен тебе! Невер!»... Тут я понял, что эти дамы – не испанки...

В Нью-Йорке главными местами проживания наших соотечественников являются два района – Бруклин и Брайтон-Бич. Здесь много русских магазинов, русских кафе, русских ресторанов. И «наши» чувствуют себя в этих условиях весьма комфортно. Центральный район Манхэттен они часто называют городом и произносят его не «Манхэттен», а «Мохнаттен». На Брайтон-Бич, где «наши» составляют девяносто процентов населения, присел я как-то в одном русском ресторанчике. Вдруг вошел американец и сел за столик. Через минуту я услышал женский окрик: «Зина! Обслужи иностранца!»...

Разумеется, Америка в моем представлении отличается не только этим...

В Америке у меня была возможность пойти еще по одному сложному, трудно просчитываемому варианту. Несмотря на то что знаменитая Берлинская стена уже была разрушена (в чем несомненна заслуга Михаила Горбачева), несмотря на то, что многолетний железный занавес практически был поднят, радиостанция «Свобода» все еще продолжала считаться антисоветской. Руководители «Свободы», узнав о моем пребывании в Нью-Йорке, помня мое участие в альманахе «Метрополь», пригласили меня посетить радиостанцию. Я дал там интервью, записал несколько своих рассказов, после чего мне предложили творческое сотрудничество. Мне сказали, что добьются официального разрешения на работу, помогут снять жилье и в дальнейшем сделают все возможное для получения «грин-карты», которая дает право определенное количество лет жить в США, а затем, при желании, поставить вопрос о гражданстве. Сказать, что не заколебался, значит – слукавить. Конечно, горизонт выглядел достаточно светлым. И подобные примеры уже были. Жили и работали Василий Аксенов, Юз Алешковский, Иосиф Бродский, Сергей Довлатов... Александр Половец уже выпускал русскоязычную газету. Пытались вжиться актеры, журналисты, музыканты, спортсмены: Борис Сичкин, Савелий Крамаров, Михаил Барышников, Илья Суслов, Евгений Рубин, Алексей Зубов, Вячеслав Фетисов... И можно было надеяться на их помощь в плане советов на основе собственного опыта. Меня никто не уговаривал и никто не отговаривал. Я должен был сам принять решение. Но, взвесив все обстоятельно, я не пошел по американскому варианту. Я исходил из того, что человек существует благодаря тому, что он ДЫШИТ. Он делает вдох и делает выдох. Если он попытается жить только на вдохе или только на выдохе, он задохнется и погибнет. Жизнь любого ТВОРЧЕСКОГО человека тоже состоит из вдохов и выдохов. Он вдыхает окружающую его действительность и выдыхает эту действительность в виде преломленного им творческого продукта – слова, музыки, танца, живописи. Но СЛОВО стоит на особом уровне. Музыка для меня – язык Бога! Настоящая музыка не нуждается в переводе и воспринимается людьми, независимо от их цвета кожи, разреза глаз и вероисповедания. Она проникает не в мозг человека, а в его душу. Она поэтому понятна без слов. Гениальные музыканты и композиторы доносят музыку Бога до человеческой души. Но есть и сухие профессионалы, произведения которых оставляют людей равнодушными и требуют дополнительных разъяснений. Хочу только добавить, что у души, судя по всему, есть два входа. Через один вход проникает Божественная музыка, а через второй (потайной) – дьявольская. И свою музыку дьявол использует в своих целях, делая ее достоянием примитивных людей. Примитивными людьми ему легче управлять. То же относится и к танцам, и к скульптуре, и к живописи.

Но СЛОВО – продукт мозга, а не души. На Земле множество языков, и нет единого, который был бы понятен каждому без обязательного перевода. И произведение, созданное на английском языке, переведенное на другой язык даже гениальным интерпретатором, все равно многое теряет.

Я уже писал, что для меня выдохом является все то, что я пишу, а вдыхаю я не только окружающую меня жизнь, но и реакцию людей на мой выдох. Реакция эта может быть положительной, может быть отрицательной, но она должна быть. В противном случае я начну задыхаться. Но человек, который читает мою новеллу, должен владеть тем же языком, что и я, иначе и он не вдохнет то, что я выдохнул. Мой родной язык – русский. Мои читатели и слушатели, сколько бы их ни было, тоже должны владеть русским языком. В условиях эмиграции количество их на несколько порядков меньше, чем в России. У них быстро наступает привыкание. Им хочется чего-то новенького, свеженького... А ты уже им не интересен. Шансов же на литературный успех российского писателя среди англоязычного общества очень и очень немного. Счастливых гениев можно пересчитать по пальцам – Достоевский, Набоков, Бродский...

В общем, я отверг для себя эмигрантский вариант и думаю, что поступил правильно. Уеду, если меня вышвырнут, но, надеюсь, возврата к старому не будет... Во всяком случае, в ближайшем будущем, полагаю, не будет. Уеду, если почувствую свою полную невостребованность – доживать в духовном и физическом одиночестве можно в любой точке земного шара.

А жить в чужой стране, даже в самой прекрасной, зарабатывая ремесленным трудом или принимая помощь со стороны обеспеченных родственников и друзей, – весьма унизительно. И это не гордыня. Это сохранение собственного достоинства...

При первой же возможности или по необходимости я с превеликой радостью лечу в Америку, в Австралию, в Европу... Но проходит некоторое время, и меня снова тянет в Москву в надежде, что пробки на дорогах нашей жизни, наконец, рассосались... Но опять проходит время, и я в очередной раз лечу в Америку, чтобы вскоре вновь возвратиться в свою страну...

Попытка «исторического» государственного переворота, получившего название ГКЧП, застала меня в Америке. В Филадельфии я проводил свой литературный вечер. Паника, надо сказать, в эмигрантской среде возникла приличная. Ну, казалось бы, вы в Америке – чего паниковать-то? Однако причастность к исторической родине задела даже тех, кто и не думал возвращаться в бывшую свою страну. Вирус боязни заразил всех. В СССР оставались родственники. В случае победы коммунистов железный занавес, несомненно, опустился бы надолго, если не навсегда. Волновались даже и те, кто в эти дни благодарил Бога и судьбу за то, что вовремя удалось уехать.

Советские граждане, находившиеся в этот момент на территории США в качестве гостей, туристов или по работе, получили возможность обратиться к правительству США с просьбой предоставить им политическое убежище.

Кое-кто воспользовался этой возможностью...

Что касается меня, то у меня подобных мыслей не было в силу изложенных выше причин. Но ежик страха за будущее покалывал изрядно. И это при том, что я был абсолютно убежден в безнадежности попытки коммунистов возвратить страну в прошлое. Руководители переворота были в плену ошибочных убеждений. Им по-прежнему казалось, что идеи «светлого будущего» освещают путь советскому народу, что пришедшие к власти новые люди являются врагами, пытающимися обмануть народ, толкающими его в пасть заядлых идеологических противников, только и думающих о том, как завоевать великую страну... Но большинство народа этой великой, распадающейся страны уже не верило прежним своим идеологическим вождям и возлагало, может быть, и наивно, надежды на свободу, гласность, перестройку, которые сулили истинное, долгожданное изобилие и процветание.

Один из присутствовавших на вечере задал мне вопрос: чем и когда закончатся эти события в СССР? Я сказал, что, по моему мнению, попытка переворота закончится неудачно, и на это уйдет максимум шесть-семь дней. Я ошибся – все завершилось в течение трех дней...

Но за всяким концом всегда следует новое начало. И начало это последовало сразу же после конца, как принято говорить, «единого геополитического пространства, именовавшегося Советским Союзом». Формула «куй железо, пока Горбачев» сработала. В русском языке появились новые слова, раньше свойственные капитализму: «бизнес», «офис», «консалтинг», «менеджмент», «босс»... Всяк, кто мог, бросился в омут прибыли, вылавливая дорогие «понтовые» иномарки, строя дворцы, покупая яхты и личные самолеты...

Понятие «бизнес» многие воспринимали как возможность заработать побольше «бабла». А для чего? Для того чтобы заработать еще больше «бабла»... Появились новые изречения и анекдоты. Один из таких анекдотов четко определяет сущность происходившего: «Что такое бизнес по-русски? Это – выгодно продать вагон водки, а деньги пропить».

Сегодня Михаила Горбачева многие ругают, обливают грязью, обвиняя его в развале Советского Союза, в разворовывании национальных богатств, в развившейся до фантастических размеров коррупции... Причем активны именно те, которые, благодаря реформам Горбачева, хранят многомиллиардные сбережения в швейцарских банках, бездумно заседают в Государственной думе и борются со взяточничеством по принципу: «Вы хотите, чтобы был наказан чиновник, требовавший от вас взятку в 200 тысяч рублей? Хотите? Дайте нам 250 тысяч, и чиновник будет наказан».

Да, наверное, у Горбачева не было четкой экономической и политической программы на будущее. Не было у него мощной интеллектуальной команды, которая помогла бы ему эту программу составить. Да, наверное, не хватило ему в критический момент сильной воли. Поэтому в самый решающий час соратники его «кинули», в результате чего Горбачева «скинули»...

Но его заслуга состоит в том, что он открыл людям глаза и дал четко осознать, как бы это ни было страшно: посмотрите, до чего мы докатились! Мы на краю пропасти!..

Потом выдвинулся на первое место Борис Николаевич Ельцин, и вскоре Советский Союз распался официально. Борьба за свободу и суверенитеты сделала свое дело. Я не экономист и не политик. И никогда не буду влезать ни в экономику, ни в политику. Но я убежден, что к политической свободе надо быть готовым экономически и морально. Стремление к суверенитету естественно. Но, думаю, к юридическому распаду страны все входящие в нее республики надо было сначала подготовить экономически, дав каждой экономическую самостоятельность. А отпущение всех на все четыре стороны одним росчерком пера привело к печальным последствиям – многие бывшие республики, ставшие самостоятельными государствами, прозябают в полученной свободе, погибают в национальных распрях, подспудно обвиняя в этом все ту же Россию... А мы, не желая признавать прошлые ошибки, упорно считаем себя самыми сильными, самыми умными, идущими СВОИМ, единственно верным путем.

История России и бывших республик говорит о том, что народы наши ни в царское время, ни в послереволюционное не жили в состоянии экономической и политической свободы. Да, мы изголодались по свободе. Но жизнь каждого отдельного человека и целого государства подвластна единым законам. Любое государство – это гигантский ЖИВОЙ ОРГАНИЗМ. Человек, долгое время добровольно или вынужденно голодавший, получив возможность свободно утолить свой голод, должен начать этот процесс постепенно. В противном случае организм не справится с неограниченным количеством пищи, и человек погибнет. Тот же закон относится и к государству.

Мы в течение многих столетий «недоедали». Недоедали физически и морально. Мы не могли есть то, что хотим. Мы не могли сказать вслух то, что думаем. Мы привыкали к картошке, и, когда доставали селедку, это казалось нам верхом блаженства. Мы даже и не предполагали, что в природе существуют еще какие-то лобстеры. Мы приворовывали свободу, шепотом высказывая друг другу на кухнях крамольные мысли. Большинство привыкало к этим условиям, и уровень потребностей становился все ниже и ниже. В нас развивалась зависть по отношению к тем, кто жил лучше нас.

Мы иногда взбрыкивали кровавыми «пугачевскими восстаниями», смысл которых заключался в одном – сбросить ХОЗЯИНА, чтобы самому стать ХОЗЯИНОМ. Мы, словно голодные караси, заглатывали наживку и попадались на крючки новых пролетарских идей – «весь мир насилья мы РАЗРУШИМ до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим. Кто был никем, тот станет всем». И, построив этот «новый мир», мы убеждались в том, что тот, кто был НИКЕМ, стал НИЧЕМ.

В 90-х годах XX века приоткрылось новое окно в светлое будущее. Мы были объявлены демократической страной. Формально отменили цензуру, и поток всевозможной информации стал всенародным достоянием. Говори, что хочешь, не выбирая выражений, не заботясь о грамматике и грамотности речи. Занимайся, чем хочешь. Где больше платят, там и работай. Был ученым – стал барменом.

Кто поспел, тот и съел... И понеслось... И до сих пор несется... И новым смыслом проникнуты знаменитые слова Гоголя: «Русь, куда ж несешься ты? Дай ответ. Не дает ответа».

Свобода в настоящем смысле этого слова, по-моему, состоит из двух уровней. Первый, самый низкий уровень я называю свободой только что освободившегося раба. Эту стадию свободы можно выразить такой формулой: ЧТО ХОЧУ, ТО И ДЕЛАЮ. До высшего уровня свободы надо добираться многими десятилетиями. И высший уровень свободы выражается другой формулой: ЧЕГО НЕ ХОЧУ, ТОГО НЕ ДЕЛАЮ.

Продолжая долго оставаться на первом уровне, общество обрекает себя на деградацию. Что хочу, то и говорю. Как хочу, так и говорю. Разговорная речь подхватила вирус дебилизма. Появились «артикли», без которых не обходится даже и образованный человек: «как бы», «типа того», «в натуре», «короче», «чисто конкретно», «я в шоке!», «супер!»...

Отсутствие редактуры привело к тому, что песенный жанр вступил в период полного кретинизма. Сами сочиняем «стихи», сами на компьютере мастерим музыку... В конце 80-х годов родилась группа «Ласковый май», взошла на эстраду Алена Апина. Тогда мне казалось это убожеством. Возможно, я бы так и остался при своем мнении, если бы кривая песенного жанра пошла вверх. Но весь ужас в том, что с того времени кривая резко пошла вниз, и по сравнению с «чем выше любовь, тем ниже поцелуи» «белые розы» «Ласкового мая» кажутся верхом философии и музыкальной культуры... Разумеется, есть поэты, композиторы, исполнители подлинно высокого уровня, но им, особенно молодым, трудно пробиться через «блатняк», именуемый шансоном, и через аэробику Евровидения.

Прихожу к выводу, что настоящее искусство начнет возрождаться тогда, когда в обществе наступит стагнация. Не пугайтесь этого слова времен брежневского правления. Стагнация наступает либо в условиях истинно демократического режима, либо в условиях жестокого тоталитаризма, когда все ВЫСОКОЕ и ЧИСТОЕ пробивается как знак протеста. В противном случае мы станем свидетелями того, как «сатана там правит бал», а «люди гибнут за металл»... И волны деградации одна за другой будут накрывать нас бессмысленными телевизионными сериалами и рекламными роликами, рассчитанными на доверчивых обезьян, впервые увидевших телевизионный экран. И я не удивлюсь, если появится реклама, в которой Президент России скажет: «Раньше я каждый день ездил за сто километров в деревню Дедушкино, чтобы попробовать сметану бабушки, вкус которой я помню с детства. Теперь я покупаю ее в «Пятерочке» всего за девятнадцать рублей!» И придется верить, потому что выбора уже не будет... А отсутствие свободного выбора непременно ведет к деградации. Когда я переключаю телевизионные кнопки многоканального (!) телевизора и натыкаюсь в каждой программе на одни и те же песни, на одни и те же «шутки юмора», на одних и тех же «звезд», на одни и те же устаревшие новости, я смиряюсь с отсутствием выбора и постепенно привыкаю к этому... А выключать телевизор вроде бы глупо – зачем же тогда я покупал его «в «Техносиле» всего за двадцать семь тысяч рублей!»?

Для сравнения давайте представим себе, что закрылись все продуктовые рынки и магазины, все кафе и рестораны, и вместо них через каждые сто метров вас зазывают «фастфуды». И что делать? Жрать-то хочется! Вот и приходится идти туда... И постепенно «подсаживаемся». Глядишь – через пару лет весим уже под сто двадцать килограммов, передвигаемся с трудом, мучаемся диабетом, давление зашкаливает... Врач принимает вас прямо в «фастфуде», где он одновременно и завтракает, и прописывает вам таблетки, которые не вызывают никаких побочных явлений, за исключением геморрагической сыпи с плохо заживающими язвами и кратковременных, но частых потерь сознания с возможным летальным исходом... А что делать? Жрать-то хочется!..

Впрочем, от таких погружений в болото депрессии меня спасает живущая во мне ирония. К моменту упомянутого уже распада страны победившего социализма я «забеременел» одной идеей. Мне захотелось описать в ироническом стиле всю историю советской власти от рождения В.И. Ленина до восхождения на престол Б.Н. Ельцина. Я вообще считаю, что запретных тем для иронии не существует. Я знаю, как болезненно к этому относятся ярые идеологические сторонники марксизма-ленинизма. Я знаю, как свирепеют отдельные представители Церкви, когда ирония, совсем безобидная, касается вопросов религии. Но я уверен в одном: ирония и самоирония – признаки ИНТЕЛЛЕКТА. И мне кажется, что чувство подлинного юмора свойственно и Всевышнему. Если мне доведется с Ним встретиться, надеюсь в этом убедиться...

Книгу свою я решил написать доходчивым, нарочито примитивным языком, пародирующим стиль многих советских изданий и научных лекций на темы истории коммунистической партии и советского государства. Я избрал для этого форму школьного учебника с последовательными главами, дополнительными вопросами и домашними заданиями. Название возникло в голове сразу: «От Ильича до лампочки» с подзаголовком: «Учебник истории советской и антисоветской власти для слаборазвитых детей».

Интересно, что ни один иностранец не «врубается» в суть названия. Объяснение, что все начинается от рождения Ильича, что так назывались электрические лампочки в период «электрификации всей страны», что есть известное русское выражения «до лампочки», не помогает.

Иностранцы вежливо кивают головами, мол, все понятно, но видно, что ничего им непонятно... Ну и ладно. В конце концов, «учебник» писал я не для них, а для моих соотечественников.

В авторском предисловии я попытался дать читателю верное направление для прочтения:

«Как бы мы ни относились к периоду советской власти, к потрясающей КПСС, к ее незабываемому ЦК, из истории этот период, как из песни слова, не выкинешь. Потомки будут изучать это славное время, чтобы никогда больше не пойти или, не дай бог, пойти протоптанной большевиками дорогой к светлому будущему. Ведь чем хорош исторический опыт? Одни с криками «чур-чур» отмахиваются от него навсегда. Другие с шизофреническим упрямством готовы повторять и повторять его, исправляя допущенные ошибки на том или ином этапе. Это – как в теории шахматных дебютов. Попытки осмыслить историю с точки зрения отсутствия здравого смысла уже были. Взять хотя бы опыт «сатириконцев» во главе с Аркадием Аверченко. Но я пошел «другим путем». Я написал учебник, чтобы даже недоразвитый ребенок сразу мог понять, что к чему. Учебник состоит из двух разделов. В первом – история советской власти. Во втором – история антисоветской власти, т.е. власти, которая пришла к власти после Советской власти. Обе власти, с точки зрения автора, достойны друг друга, и на обе автор имеет свой иронический взгляд, ибо, как писал В.Г. Белинский, мы же не какие-нибудь «немцы», чтобы не уметь смеяться над собой. Во время работы над учебником я изучил труды Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина и их верных последователей. Все даты и факты исторических событий не выдуманы. Неоценимую помощь в моей работе оказал мне весь наш народ, перед которым я с благодарностью склоняю свою лысеющую голову и желаю ему процветания в любой форме государственности, которую он ВЫБЕРЕТ и которая не отобьет у него великого чувства юмора».

Боясь показаться нескромным, предлагаю для ознакомления только первую и последнюю главы моего «учебника»...

ОТ ИЛЬИЧА ДО ЛАМПОЧКИ===Глава 1===Темное царство. Богатые и бедные. Рождение Вождя.

В ХIХ веке Россия считалась темным царством. Цари были темными. Крестьяне были темными. Нарождающийся рабочий класс был темным. Передовая высокообразованная интеллигенция была темной. Пушкин был не только темным, но и кучерявым. Ночи были темными. Светлыми были лишь проникшие из Германии марксистские идеи. Все общество делилось на богатых и бедных. При этом бедные всегда хотели стать богатыми, а богатые никогда не хотели стать бедными. Это приводило к целому ряду недопониманий.

В таких случаях бедные сбивались в шайки и жгли усадьбы богатых. Самих же богатых вешали на деревьях. В степях, где деревьев не было, богатых обычно забивали вилами и батогами. После этого шайки собирались в большие отряды, выбирали себе атамана и с криками шли убивать царя и спать с царицей. Но эти народные чаяния никогда не сбывались, потому что слаб еще был рабочий класс. Бывало, что иной передовой крестьянин подходил к иному передовому рабочему и предлагал:

– Пойдем, Степаныч, революцию сделаем, царя-батюшку стрельнем, царицу-матушку трахнем.

– Не могу, Петрович, – отвечал иной передовой рабочий. – Не окреп еще я и не организован, да и марксистской теорией не вооружен. Вот ужо родится Вождь мирового пролетариата, тогда я тебя свистну.

– Ну извини, – говорил передовой крестьянин и уходил влачить свое жалкое существование.

И только в 1870 году 22 апреля в семье Ульяновых родился кудрявый смышленый бутуз, которого нарекли Владимиром Ильичем (он же В. Ильин, он же К. Тулин, он же Карпов и др.). Говорят, что повитуха, принимавшая роды, взглянув на младенца, воскликнула: «Батюшки-светы! Вылитый Ленин!».

На том и порешили.

А в 1959 году был введен в эксплуатацию первый в мире атомный ледокол «Ленин», который в 1974 году был награжден орденом Ленина. Но между рождением Вождя и этими событиями было очень много интересного, что и составит содержание следующих глав.

Контрольные вопросы по главе 1.

1. Кем хотели быть в России бедные?

2. Чем забивали богатых в степных районах?

3. Что хотели сделать крестьяне с царицей?

4. Опишите новорожденного Вождя.

Приложение 5===ГКЧП-2===Главный Конституционный Частный Проект.

I. Общие положения.

Положение, в котором находится все население нашей страны, считается общим положением. Каждый гражданин нашей страны имеет право и на собственное (частное) положение. Положения «стоя», «лежа», «сидя», «с колена» считаются собственными (частными) положениями и не регулируются государством. «Дурацкое» положение, «интересное» положение, а также положение «хуже губернаторского» являются делом совести каждого гражданина нашей страны.

«Экономическое» положение, «политическое» положение и «чрезвычайное» положение гарантируются государством и возврату, а также обмену не подлежат.

II. Государственное устройство.

По государственному устройству наша страна является думно-парламентской, авторитарно-демократической, не ограниченной жесткими рамками цивилизованной анархии и регионального беспредела.

Нашей страной правит президент, избранный народом или назначенный в рабочем порядке определенными структурами.

В отсутствие президента (командировка, сон, депрессия, день рождения) страной правит вице-президент.

В отсутствие вице-президента (командировка, сон, депрессия, день рождения, участие в заговоре) страной правит спикер Думы.

В отсутствие спикера Думы при одновременном отсутствии президента и вице-президента страной правит прокурор.

В отсутствие прокурора (участие в процессе, пикники, тюремное заключение) страной правит товарищ прокурора или лицо, считающее себя таковым.

В отсутствие товарища прокурора (тяжелое алкогольное опьянение или когда у прокурора нет товарищей) страной правит начальник ближайшего отделения связи или Сбербанка.

В отсутствие ближайшего почтового отделения или Сбербанка наша страна объявляется НЕУПРАВЛЯЕМОЙ и назначаются новые выборы или назначение нового или старого президента.

Армия, Флот, Авиация, Внутренние войска, Милиция, Служебные собаки и остальные силовые структуры в кризисной ситуации соблюдают принцип активного невмешательства и материальной заинтересованности, за исключением особых обстоятельств.

К особым обстоятельствам относятся просьбы о вмешательстве не менее двух трудящихся, достигших 18-летнего возраста, или мотивированное желание шести, пяти, четырех, трех, двух, но не менее одного руководителя силовых структур или членов их семей, проживающих в данном или сопредельном регионе не менее полутора лет.

III. Население.

Основным населением нашей страны является Народ и его слуги. Все остальные категории населения Народом не являются и народными благами не пользуются или пользуются таковыми с учетом согласия самого Народа или его представителей.

IV. Права и обязанности.

Всякое право является священной обязанностью каждого гражданина нашей страны.

Наши граждане имеют обязанности на следующие права:

1.Каждый гражданин имеет право на рождение, на смерть и на горячую воду в старости.

2.Каждый гражданин имеет право на продукты питания и товары широкого потребления, приобретенные либо за наличный расчет, либо в результате стихийного перераспределения ценностей в результате переполнения чаши народного терпения.

Чаша народного терпения считается переполненной в следующих случаях:

А) Когда верхи не могут, а низы не хотят.

Б) Когда низы не могут, а верхи не хотят.

В) Когда верхи хотят, а низы не могут.

Г) Когда низы хотят, а верхи не могут.

Д) Когда и верхи, и низы хотят, но не могут.

Во всех остальных случаях чаша народного терпения переполненной не считается. Искусственное переполнение чаши народного терпения является недопустимым и карается по закону Ломоносова–Лавуазье (часть 11).

3.Каждый гражданин имеет право открывать и закрывать свои и чужие дома, магазины, предприятия общественного питания и бытового обслуживания без предварительного согласования с местными органами управления.

4.Граждане нашей страны имеют право избирать и быть избранными в зависимости от существующего законодательства.

5.Граждане нашей страны имеют право на свободу совести. Свобода совести осуществляется гражданами только в строго отведенных для этого местах.

6.Национальное равенство является священным правом каждого гражданина нашей страны. Категорически запрещается оскорбление и унижение национального достоинства лиц, не являющихся представителями данной национальности.

7.Граждане нашей страны имеют право на уважительное отношение к представителям Высшей государственной власти. Оскорбление чести и достоинства лиц Высшей государственной власти путем сравнения их с домашними животными, включая нецензурную брань на улицах или в средствах массовой информации, является недопустимым вплоть до истечения полномочий данного лица или лишения его депутатского мандата.

8.Земля, ее недра, реки, озера, леса, угодья и пастбища являются достоянием нашей страны и никакой ответственности за это не несут. Загрязнение окружающей среды является преступлением. Исключение составляют лишь сливы в близлежащие водоемы городских канализаций, выбросы в атмосферу сернистого ангидрида и радиоактивные отходы.

9.Граждане нашей страны имеют гарантированную свободу слова. Свобода двух, трех и более слов согласуется с правоохранительными органами.

V. Любовь. Брак. Семья.

Право на любовь является неотъемлемым правом каждого гражданина нашей страны независимо от возраста, партийной и расовой принадлежности, занимаемой должности и пола.

Осуществление любви половым путем на законных основаниях называется браком и санкционируется соответствующими органами.

Зарегистрированные пары объявляются семьей и получают право на детопроизводство при согласии не менее одного из партнеров. В случае несогласия одного из партнеров на детопроизводство второй партнер имеет право на производство потомства частным порядком с предварительным уведомлением региональных субпрефектов или без такового.

Распад семьи осуществляется в судебном порядке при наличии у одной из сторон убедительных мотивировок.

Убедительными мотивировками считаются:

1.Отказ одной из сторон от исполнения супружеских обязанностей без убедительных мотивировок. В убедительные мотивировки отказа от супружеских обязанностей входят:

А) вялость и апатия одного из партнеров,

Б) отсутствие желания,

В) раннее или позднее время суток,

Г) бытовая ненависть.

Все остальные мотивировки считаются неубедительными и квалифицируются как сознательное уклонение от супружеских обязанностей.

2.Слишком частые требования одного из партнеров исполнения супружеских обязанностей без убедительных мотивировок.

В убедительные мотивировки слишком частых требований исполнения супружеских обязанностей входят:

А) недоедание,

Б) неприятности по работе,

В) длительные командировки или тюремное заключение,

Г) желание.

Все остальные мотивировки считаются неубедительными и квалифицируются как нанесение ущерба здоровью одному из партнеров.

VI. Труд и работа.

Каждый гражданин нашей страны имеет право на труд независимо от наличия работы. Эксплуатация человека человеком в нашей стране категорически запрещается. К эксплуатации человека человеком относятся следующие виды эксплуатации:

А) труд рикши,

Б) труд гейши,

В) найм рабов жрецами культовых храмов.

Все остальные виды эксплуатации к эксплуатации человека человеком не относятся и обжалованию не подлежат.

VII. Законодательная власть.

Высшим органом законодательной власти в нашей стране являются Национальное собрание, Стортинг, Сейм, Дума, Кнессет, Верховный Совет, Вече, Бундестаг (в зависимости от того, какая партия одерживает победу на выборах). Депутатом высшего органа законодательной власти может быть каждый гражданин нашей страны, избранный путем тайного или открытого голосования (в зависимости от погодных условий или в результате опроса населения в местах общего пользования при наличии не менее двух фотографий кандидата).

Высший орган законодательной власти издает законы и необходимые поправки в соответствии с требованиями конкретного исторического момента.

Высший законодательный орган может выразить недоверие президенту, которое президент имеет конституционное право отклонить.

Граждане нашей страны обязаны строго соблюдать законы, изданные высшим законодательным органом власти, если эти законы не противоречат убеждениям граждан.

Граждане нашей страны имеют право в любой момент отозвать своего депутата, а депутаты имеют право в любой момент не согласиться со своим отзывом.

VIII. Образование и культура.

Граждане нашей страны имеют право на образование и культуру. Образование и культура могут быть начальными, средними и высшими.

Граждане, имеющие начальное образование и культуру, приравниваются к ветеранам войны и имеют преимущественное право на бесплатный проезд в общественном транспорте, а также на бесплатное посещение киноконцертных залов, стадионов, музеев и библиотек. При этом за ними сохраняется право высказывать свое мнение вплоть до полного непонимания и силового невосприятия.

Книга, как и в прошлое время, считается лучшим подарком. Чтение книги не является обязательным и не освобождает от налогообложения.

Особые права.

Граждане нашей страны имеют право налево.

ПРИМЕЧАНИЕ. Настоящий Проект является сугубо частным предложением Арк. Арканова и нуждается в дополнениях, замечаниях и доработке в порядке свободной дискуссии, на которую мы надеемся. Сам же автор Проекта объявил день его публикации национальным праздником и нерабочим днем.

* * *

К сожалению, меня не хватит на написание продолжения учебника истории нашей жизни. Для этого надо прожить еще столько же лет, сколько я прожил, чтобы проанализировать и осмыслить все, что будет происходить с нами в ближайшем и отдаленном будущем. Но тому, кто захочет продолжить мое начинание, я дарю название – «От Бориса до фонаря»...

И опять иностранцы ничего не поймут... Ну и бог с ними...

В середине 90-х годов в моей жизни возник побочный вариант, о котором я вспоминаю с удовольствием и не без грусти. Уже несколько лет жила на нашем телевидении одна из лучших, с моей точки зрения, развлекательных программ, пользовавшаяся огромной популярностью. Называлась эта программа «Клуб «Белый попугай». Вели ее президент «Клуба» – незаурядный актер и выдающаяся личность – Юрий Владимирович Никулин и мой собрат Гриша Горин. С Юрием Владимировичем мы познакомились в 1962 году и в течение всей его жизни сохраняли очень теплые отношения. И вот однажды мне позвонила редактор «Белого попугая» Алена Красникова и предложила стать еще одним ведущим этой замечательной передачи. На вопрос, почему именно на меня пал столь неожиданный выбор, Алена сказала, что это – пожелание Юрия Владимировича. Как выяснилось потом, ему уже по причинам здоровья и не слишком молодого возраста даже с помощью Гриши Горина стало трудновато вести передачу. Юрию Владимировичу положили на стол список из сорока номинантов на эту роль, и он выбрал Михаила Боярского и меня. Я принял это предложение с огромным удовольствием, и у «Белого попугая» стало четверо ведущих – Юрий Владимирович Никулин, Григорий Горин, Михаил Боярский и я.

«Белый попугай» изначально задумывался как некие «сборища» популярных личностей, которые развлекали друг друга и телезрителей байками и анекдотами. Вылетая из-под крыльев «Белого попугая», эти байки и анекдоты сразу становились общенародным достоянием. Их перепечатывали газеты и журналы, ими наполнялся Интернет. Их исполняли в концертах артисты-юмористы и писатели-сатирики. Но постепенно программа из сугубо «анекдотной» стала более объемной и по форме, и по содержанию.

Передачи обрели тематическую направленность. Гостями были не только известные артисты, но и ученые, политики, дипломаты, спортсмены, музыканты, врачи и даже «простые» телезрители. Участники импровизировали, пародировали, репетировали заранее написанные сценки на темы нашей быстротекущей жизни, в иронической форме поздравляли друг друга с днями рождений. Особый успех объяснялся и тем, что, во-первых, мы приглашали гостей, уважающих друг друга и любящих. Во-вторых, сидя за столиками во время съемки, мы выпивали и закусывали взаправду. Водочка была водочкой, коньячок был коньячком, селедка – селедкой, икорка – икоркой. Таким образом, общение было не ложно-доброжелательным, а искренним. Съемки производились без пауз, в режиме так называемого «прямого эфира». Смех был настоящим, а не искусственно-подставным. А если кто-то из гостей перебирал и позволял себе неформальные выражения и слова, то во время монтажа все лишнее убиралось. Программа имела один из самых высоких рейтингов, хотя, честно говоря, я до сих пор не понимаю, что означает это слово в телевизионном смысле. Мне кажется, что хозяева телевизионных программ нередко используют слово «рейтинг» в своих шкурных интересах...

Требования к анекдотам и байкам у нас были жесткими. Мы все сходились в одном: анекдот должен быть СМЕШНЫМ, УМНЫМ, МНОГОСЛОЙНЫМ, НЕ ПОШЛЫМ. Пошлость анекдота для нас не заключалась в наличии острых неформальных выражений. Ведь даже самый снобистски выхолощенный анекдот может быть пошлым, а самый остро-соленый анекдот с использованием нецензурной лексики может не подпадать под определение «пошлый». Лично я считаю, что НАСТОЯЩИЙ, МНОГОСЛОЙНЫЙ анекдот отражает порой все многообразие жизни, а по некоторым можно воспроизвести и политическую, и социальную картину целого общества в тот или иной исторический период.

Неразгаданной тайной остается для меня происхождение анекдотов. Выражение «анекдоты сочиняет народ» меня не убеждает. Ведь даже самые известные остряки при всем своем тщеславии не берут на себя смелость заявить: «Вот этот гениальный анекдот сочинил я!» При этом многие их фразы и выражения действительно уходят в народ... Ну, а кто же тогда сочиняет выдающиеся анекдоты? Не знаю ни одного автора... А как объяснить факт их мгновенного распространения? Сегодня вы услышали потрясающий анекдот и хотите им поделиться с приятелем, живущим во Владивостоке. Звоните ему, начинаете рассказывать, а он говорит, что ему этот анекдот недавно уже рассказали... Известный американский писатель-фантаст Айзек Азимов серьезно считал, что анекдоты подбрасывают нам некие представители внеземных цивилизаций с целью активации нашего интеллекта... Не исключаю такого варианта...

У Юрия Владимировича были особо любимые анекдоты. Приведу лишь два из них, которые и для меня являются эталоном изящества, неожиданности и многослойности.

«Техасские прерии. Маленький отель. Смеркается. К отелю подходят трое студентов и просят хозяина пустить их переночевать. Хозяин говорит, что мест нет, что есть лишь шестиметровая комнатка в подвале, без окон и без удобств. Студенты соглашаются переночевать в этом помещении... Подскакивают трое ковбоев и просятся переночевать. Хозяин говорит, что есть только шестиметровая комната, но в ней уже трое студентов. Ковбои говорят, что они мужчины и соседство с тремя студентами им не помешает... Подъезжают три гангстера и требуют предоставить место для ночевки... Хозяин объясняет, что мест нет, а в шестиметровой комнатенке уже шестеро мужчин. Гангстеры говорят, что они поладят с этой шестеркой... Подкатывает шикарный лимузин, из него выходит шикарная, лет восемнадцати блондинка и желает переночевать... Хозяин говорит, что есть шестиметровая комнатка, но в ней уже девять мужиков. Блондинка отвечает, что она с ними разберется... Утром выходят три студента, заказывают три «кока-колы», выпивают и уходят. Выходят три ковбоя, заказывают три «кока-колы», выпивают и седлают коней. Выходят три гангстера, заказывают три «кока-колы», выпивают и уезжают. Выходит очаровательная блондинка. Еще краше, чем вчера. Заказывает стаканчик виски, выпивает и садится в свой лимузин. Мораль! В Америке девять человек из десяти пьют «кока-колу»...

И еще один анекдот, за который в советское время можно было угодить на Колыму...

«Пятидесятые годы. Традиционный Первомайский военный парад на Красной площади. На гостевой трибуне стоят большие иностранные гости, специально приглашенные, чтобы весь мир убедился в несокрушимости советских вооруженных сил. Среди приглашенных: Александр Македонский, Юлий Цезарь и Наполеон... Мимо Мавзолея следует артиллерия. Александр Македонский со вздохом говорит: «Если бы у меня в мое время была такая артиллерия, я бы завоевал полмира...» Проезжают танки. Юлий Цезарь с завистью говорит: «Если бы у меня в мое время были такие танки, я бы завоевал весь мир...» Пролетает боевая авиация. Наполеон задумчиво произносит: «Если бы у меня в мое время была такая газета, как газета «Правда», никто никогда бы не узнал о моем поражении под Ватерлоо...».

Время не властно над такими шедеврами, но оно властно над нами... Умирает Юрий Владимирович, совсем еще молодым покидает этот мир Гриша Горин... Вместе с нами грустит «Белый попугай» и, вяло прокричав еще несколько раз, улетает... И хотя попугаи живут долго, у меня нет уверенности в том, что он возвратится. А если и возвратится, то совсем в иную клетку, и хорошо будет, если он и другие ведущие хоть что-то вспомнят...

Книга, как любая жизнь, как любая шахматная партия, рано или поздно подходит к концу... В моем «учебнике» есть такая фраза: «Знаменитый казахский акын Джамбул Джабаев жил бы вечно, если бы не умер в возрасте 99 лет». Успешной ли была его жизнь? Если исходить из количества прожитых лет, то, наверное, можно на этот вопрос ответить утвердительно. Но само понятие «жизненный успех» гораздо сложнее. Ведь вся жизнь состоит из успехов и поражений. Чего больше? Чего меньше?.. Простой арифметический подсчет вряд ли даст точный ответ. Можно всю жизнь проигрывать, а выиграть – только один раз. Однако именно этот единственный выигрыш и станет вашим жизненным успехом.

Прожить до девяноста девяти лет (я не имею в виду конкретно Джамбула), обойдя рак, СПИД, инфаркт, инсульт, оставив много детей, внуков, правнуков, не совершив ни одного сколь-нибудь порочащего человека поступка, это успех? Безусловно... А если все эти девяносто девять лет сочинять разные произведения, желая оставить хоть какой-нибудь след в мировой или хотя бы в отечественной литературе, да так и кануть в вечность не только бесследно, но даже и не «наследив»? Вряд ли такую жизнь можно считать успешной...

Успешную ли жизнь прожил Михаил Таль, взлетевший на орбиту чемпионов мира, умерший в пятьдесят шесть лет от болезней и нервного истощения? Спросить об этом у Таля уже нет возможности. Зато заурядный любитель шахмат, так и не преодолевший рубеж второго разряда, имеющий в своем активе ничью с самим Талем в сеансе одновременной игры в стенах профсоюзной здравницы на южном берегу Крыма, вполне имеет право считать свою жизнь успешной...

Поэтому я считаю для себя символом жизненного успеха возможность честно и утвердительно ответить на вопрос: «Ты ЭТОГО хотел?» Если ДА, то, как говорила одна мудрая администраторша Москонцерта, «считай себя поцелованным».

Важный фактор успеха, мне кажется, – везение или, как говорят в народе, фарт. Человек, убеждающий всех, что он добился успеха исключительно благодаря своему таланту, трудолюбию и терпению, что был нацелен на этот успех с детских лет, мягко говоря, лукавит. В какой-то момент ему должно было повезти, и он это почувствовал и ухватился за этот самый фарт. Фарт в течение жизни не обойдет никого, но один к нему готов и использует его на все сто, а другой не готов. Поэтому фарт повисит над ним и растворится, как НЛО... Если ты нацелен на успех, ты почувствуешь момент фарта... А чисто случайно, я так думаю, можно поймать только венерическую болезнь...

Успех радостен для меня лишь в том случае, когда ради него я ничего и никого не приношу в жертву. Кроме себя самого: моего времени, моих сил, моих мыслей, моей жизни. Успех будет иллюзорным, если ради него продать, предать, заложить... Купить успех можно только у сатаны, но «радость» от такого успеха гениально описал Гёте в своем «Фаусте»... Можно ли считать успехом выигрыш на ипподроме, если счастливую комбинацию тебе подсказали люди, «сделавшие» заезд? Может ли считать себя покорителем дамских сердец мужчина, всю жизнь пользовавшийся услугами исключительно проституток? Справедлив ли успех военачальника, добившегося победы ценой гибели сотен и сотен тысяч вверенных ему солдат?.. Если выигрышный ход тебе подскажет Старик Хоттабыч, то чей это успех – твой или Хоттабыча?..

Для некоторых успех – это средство для достижения главной цели – стать ЗНАМЕНИТЫМ! Но если считать себя знаменитым только потому, что тебя узнают на улице и могут в силу этого либо оказать тебе любезность, либо дать по морде, то «знаменитым» я просыпаюсь каждое утро уже порядочное количество лет. Если же под знаменитостью понимать нечто иное, то я еще не проснулся...

Часто журналисты (преимущественно «желтой» окраски) спрашивают меня: «Вы знаменитый, вы на вершине! Как вы себя ощущаете на Олимпе?» Я всегда отвечаю, что никаких ощущений не испытываю, поскольку на Олимпе никогда не был. А тот, кто думает, что, разъезжая в огромном «Хаммере», он разъезжает по Олимпу, ошибается так же, как ошибается в известном анекдоте мама червячка, которая на вопрос сына-червячонка: «А где наш папа?» – с гордостью отвечает: «Нашего папу пригласили на рыбалку!».

Есть расхожее мнение: чем выше забрался, тем больнее будет падать. Не уверен в правильности этой поговорки. Тот, кто карабкается на вершину, меньше всего должен думать о падении. В этом процессе самое главное – осознание того, что, взобравшись на вершину, ты непременно увидишь новые вершины, по сравнению с которыми твоя вершина покажется маленьким холмиком. Но если ты на своем холмике почувствуешь себя победителем или, не дай бог, испугаешься этих новых вершин, твой холмик превратится в могильный...

Какие еще факторы кроме фарта способствуют достижению успеха в нормальном восприятии этого понятия? Для меня одним из необходимых условий является честная конкурентная борьба. При этом главным конкурентом может быть только тот, кто выступает с тобой в одной весовой категории, кто делает то же, что и ты, только лучше, чем ты... Но в случае победы не следует забывать еще об одном важном вопросе: а судьи кто?

Вторым фактором я считаю честолюбие. Принято в это слово вкладывать отрицательный смысл. Но я не вижу ничего порочного в желании ЛЮБИТЬ ЧЕСТЬ. Настоящий солдат с удовольствием (не по статье Устава) отдает настоящему офицеру «честь», и настоящий офицер с удовольствием отдает ответную «честь» настоящему солдату. Приятно, когда тебе отдают честь или оказывают честь. Если псевдоскромности в вас больше, чем естественного честолюбия, то, добившись даже объективного успеха, вы не испытаете никакой радости. Толпа станет носить вас на руках, а вы будете недоумевать, за что, и только бояться, чтобы вас не уронили. Я это называю эффектом либо блаженного, либо Моцарта. Но подозреваю, что даже Моцарт догадывался о том, что он – гений...

И еще один, сугубо личный момент. Я в какой-то степени суеверен. У меня есть свои приметы на удачу и на провал. Это те «маячки», которые природа подарила мне лично. И то, что может принести удачу лично мне, другому может принести несчастье. Но эти свои «примочки» я держу в тайне и никому не рассказываю. И другим не советую. У каждого есть только СВОЙ внутренний мир. Тот, кто с этим не согласен, может немедленно приступать к написанию сонников, примет, гороскопов... Но знайте, что потратите время впустую и хорошо еще, если не принесете вреда, ибо гороскоп не может быть рецептом для всех, для многих, для двух... Гороскоп у каждого свой и составлен, кстати, не вами и даже не Павлом Глобой. Обретя успех не без помощи собственных «маячков», радуясь этому успеху, не забывайте, что еще большего успеха добился тот Ангел Хранитель, который эти «маячки» ВАМ подкинул...

И еще. Мы живем в век беспардонной, все развращающей массовой информации. Поэтому никому даже не приоткрывайте двери своего внутреннего мира и личной жизни. Заклейте замочную скважину, чтобы никто не смог подглядеть, как вы там в своем внутреннем мире живете. При этом и себя не искушайте любопытством заглянуть в чужой внутренний мир: вам обязательно захочется либо что-то слямзить, либо навязать что-то свое. В первом случае вы разрушите СВОЙ внутренний мир и превратитесь в рабствующего эпигона. Во втором случае вы разрушите ЧУЖОЙ внутренний мир, будучи убежденным в своей правоте. Но до конца прав только один Бог. Человек же, навязывающий свой образ жизни другому, либо наивный дурак, либо законченный фашист...

Рассуждать на эту тему я готов сколько угодно, причем – с большим удовольствием. Большое удовольствие для меня и жить по той формуле высшего уровня свободы: не делать того, чего делать не хочется. Но самое большое наслаждение для меня – это состояние ничегонеделанья после того, как ты с успехом завершил дело, которое хотел сделать... У меня такое ощущение, что, заканчивая эту книгу, я приближаюсь к заветному состоянию. Не знаю, правда, сколько оно продлится...

Многих интересуют подробности моей личной жизни. Свое отношение к этому я уже постарался высказать. Но прежде чем поставить точку, кое-что добавлю. Мой старший сын Василий живет и работает в США. У него большие литературные способности, позволяющие ему делать блистательные переводы на русский язык современных произведений американской литературы. И это – не только моя оценка. По мнению многих высокопрофессиональных переводчиков, уровень его переводов двух сложнейших романов молодого американского писателя Джонатана Сафрана Фоера таков, что он вполне может считать себя соавтором. Российское издательство «Эксмо» выпустило в свет два эти произведения – «Полная иллюминация» и «Жутко громко и запредельно близко». Надеюсь, что наступит момент, когда Вася создаст какое-то свое произведение, которое будет интересно не только русскому, но и американскому читателю.

Младший сын Петр (от другой мамы) с малолетства живет в Париже. Он – гражданин Франции. Окончил Парижский университет и занимается административной деятельностью. Благодаря ему и его жене Люсиль я стал дедушкой. У меня внучка по имени Мадлен.

Ìîè äåòè – Âàñÿ è Ïåòÿ.

Моя третья жена – Наталья Алексеевна Высоцкая. В течение почти тридцати лет она работала в музыкальной редакции Центрального телевидения и «пробивала» эфир для не соответствовавших на тот период советскому идеологическому формату Аллы Пугачевой, Михаила Боярского, Ларисы Долиной, Игоря Талькова... Многие из «неформатных», кто в те времена называл Наташу Высоцкую своей подругой, после ее ухода с телевидения утратили к ней всякий интерес. Обычное явление нашей жизни...

Но, к счастью, есть те, которые будут любить и помнить ее всегда... Трудно представить, что Наташи уже больше нет...

Многим свойственно чувство грусти по мере приближения окончательного ухода ТУДА. Человеку трудно представить, что все так же будет светить солнце и так же будут ежедневно проходить по его улице люди, что будут такие же пробки, что состоится в России, наконец, чемпионат мира по футболу... А человека уже не будет, и крайне сложно бывает примириться с этим фактом. Но не надо эгоистично жалеть, что нас не будет. Ведь не жалели же мы о том, что в течение тысячелетий нас на этом свете не было... И вообще, я иногда сравниваю время пребывания на Земле с предоставленной возможностью провести положенный срок в каком-нибудь доме отдыха. Родившись, каждый из нас получает своеобразную путевку в жизнь. Но один роскошествует в апартаментах, а другой ютится на съемной койке. А срок проживания заканчивается, и надо уезжать. Куда? Туда, откуда мы прибыли. Вернее, не мы, а наши души... И не хочется, а надо... Но ведь кто-то покинул «дом отдыха» раньше нас, и по кому-то мы будем скучать, а про кого-то скажем: «наконец-то он уехал – житья от него не было!».

И все-таки я верю в реинкарнацию, в возможность очередного возвращения на полюбившуюся нам Землю, пока эта Земля существует. Иначе само понятие «жизнь» становится бессмысленным... Материалист убедительно вам докажет, что ТАМ никакой жизни нет и не может быть. И самого ТАМ нет и не было. Свято верящий в загробную жизнь не менее убедительно изложит свое понимание бессмертия души. Беда в том, что ни тот, ни другой не располагают последним звеном решающих доказательств. А мне почему-то кажется, что, подобно земным «лототронам», выбрасывающим «счастливые» числа, ТАМ тоже есть гигантские «душетроны», и «счастливые» души получают долгожданную путевку в земную жизнь, но в какую форму они материализуются, от них не зависит. Одна одушевит человека, другая – собаку, третья – акулу, четвертая – попугайчика... И возникнут необъяснимые ощущения, именуемые «дежавю». И потянет кого-то к своей единственной в мире половине, и они сольются в экстазе, не подозревая, что это уже когда-то было в начальном периоде существования, допустим, Римской империи... А кто-то будет испытывать чувство ненависти к евреям или к кошкам, не ведая о том, что он уже был когда-то Геббельсом или собакой... И вполне вероятно повторение ошибок, приведших в свои времена мир к катастрофам... Я не отношу себя к ясновидящим и не считаю себя Нострадамусом, но бывают моменты, когда я словно пробиваю пространство и время, исходя из собственного анализа явлений, происходящих сегодня. Горжусь тем, например, что во второй части фантамистического романа «Jackpot подкрался незаметно», написанного приличное количество лет тому назад, я в гротесковой форме предугадал картину определенной деградации общества. Попытаюсь пояснить... События развиваются в некоем городе Мухославске, который является по сути своей моделью нашей страны. В Мухославске, неизвестно откуда, появляется странный русоволосый мальчик по имени Никак и по фамилии Ничей. Он ироничен, он грустен, он поражает своими знаниями математики, литературы, истории. Он цитирует Ивана Алексеевича Бунина, утверждая, что в 1940 году в Париже Бунин лично, сидя в кафе, прочитал ему свой рассказ. Он подкалывает малообразованных лицеистов – детей современных нуворишей, которые, как говорит сегодняшняя молодежь, «не врубаются» – им «до фени» какой-то Бунин. Они знают, что такое «Бентли», и им этого достаточно... В конце романа мухославский электорат отмечает состоявшиеся демократические выборы городского мэра, назначенного высшей властью... И неожиданно на городской площади в разгар праздничного сумасшествия появляется Никак... Позволю себе процитировать финал.

JACKPOT ПОДКРАЛСЯ НЕЗАМЕТНО===(фрагмент).

Перекрывая экстатический рев, грянула, сотрясая площадь и окружающие здания, бьющая прямо в сердца низкочастотная музыка.

Началась новая, еще более счастливая жизнь...

Электорат пил, пел и смеялся, как дети.

Пиво «Руслан» было правильным пивом, и оно оказывало на здоровые организмы свое правильное и естественное действие.

Поскольку светлая мечта о целевой застройке города сверкающими и благоухающими писсуарами и унитазами была еще в глубоком проекте, люди шли и бежали к песчаным пляжам реки Мухи и опорожняли свои переполненные счастьем пузыри прямо в неспешные ее воды.

В наступающих сумерках никто и не заметил, как уровень реки, определенный муниципальным стандартом, стал подниматься...

А на левом берегу уже началось пиротехническое пиршество. Сухие беспорядочные хлопки рождали разноцветные букеты, еще более поднимая и без того приподнятое настроение.

И вдруг случилось так, что одна из выпущенных ракет, не достигнув положенного апогея раскрытия, свалилась вниз и угодила в недавно открытую нефтяную скважину... Здесь она и сработала. Столб пламени охватил близлежащие строения, которые загорелись, заражая бактериями пожара все окружающее...

Но ничто в этот вечер не могло омрачить карнавального настроения мухославцев. Переполнившаяся от счастья река Муха в этот момент вышла из берегов и поглотила результат недоброкачественного, пиратски изготовленного пиротехнического средства, а явившийся откуда-то ветер погнал на город специфически ароматизированный дымный туман...

И тут, не выдержав тяжелых низкочастотных колебаний, рушится гостевая трибуна. Несколько нераздавленных омоновцев спешно извлекают из-под обломков высоких гостей, стряхивают с них пыль и делают вид, что ничего не произошло.

– Без паники! – кричит начальник РУБОПа. – Посуда бьется к счастью! Праздник продолжается!

Перемазанного и перепуганного мэра омоновцы уволакивают с площади...

И в этот момент из арки выезжает детский педальный автомобиль. В автомобиле давит на все педали подросток с арабской куфьей на голове. На капоте, разбрасывая во все стороны холодные искры, шипит бенгальский огонь.

Люди в ужасе разбегаются кто куда, создавая давку. Слышны крики: «Террорист!», «Ваххабит!», «Шахид!».

Автомобиль останавливается, бенгальский огонь гаснет, «террорист» выходит из автомобиля и картинно раскланивается.

– Взять его! – кричит начальник РУБОПа. – Взять негодяя!

Наиболее смелые устремляются к «негодяю», но он, поняв, что шутка не удалась, бежит к арке. Кто-то срывает с его головы арабскую куфью, и все видят на его затылке иудейскую кипу.

– Сионист! Жиденок! – орет толпа.

Ветер сдувает с головы «сиониста» кипу, обнажая светло-русые волосы, собранные на затылке хвостиком... За ним уже гонится осмелевшая толпа. Но проворный Никак, оглянувшись, показывает язык и припускает что есть мочи... Толпа постепенно отстает, и Никак исчезает из виду в окончательно сгустившихся сумерках...

...Он все бежал, бежал и бежал, не сворачивая ни вправо, ни влево, потому что знал еще по урокам географии, что Земля круглая, и если все время бежать из одной точки в одном направлении, то рано или поздно вернешься в ту же точку... Когда вернешься? Кем? В какой жизни?.. Но обязательно вернешься...

И он все бежал, бежал, бежал...

«Дальше, в поле, стало почти темно и от тумана уже непроглядно навстречу тянуло холодным ветром и мокрой мглой, но ветер не разогнал тумана, напротив, нагонял все гуще его холодный темно-сизый дым, душил им, его пахучей сыростью, и казалось, что за его непроглядностью нет ничего – конец мира и всего живого».

Этой цитатой из Бунина я ставлю очередную точку в бесконечном многоточии нашей действительности...

* * *

...Недавно я ехал на фестиваль в Юрмалу. Я стоял в тамбуре последнего вагона, курил и смотрел на удаляющуюся Москву. И мне казалось, что из-под колес поезда выкатывается мое будущее, мгновенно превращаясь в прошлое...

Я вернулся в вагон. Навстречу мне шла очаровательная, модельного вида проводница с ногами, уходящими в бесконечность. Я спросил, как ее звать. Она ответила, что зовут ее Катерина. Я вошел в купе и подумал: «Странно... За всю мою довольно долгую жизнь у меня не было ни одной девушки по имени Катерина...».

КОНЕЦ?..