Вот и лето прошло...

Вот и лето прошло...

ОДИНОКИМ ПРЕДОСТАВЛЯЕТСЯ ОБЩЕЖИТИЕ. Лирическая повесть.

Девушка укладывала чемодан.

Собственно, все ее нехитрое имущество было уже сложено, и осталось лишь уложить в чемодан то, что лежало на тумбочке у кровати и висело на стене. С тумбочки девушка отправила в чемодан будильник, потрепанную книжку, парфюмерные банки-склянки и шкатулочку, слепленную из открыток с видами моря и пестрых ракушек, — «Привет из Крыма!». А со стены девушка уложила в чемодан эстамп с какой-то пышной заморско-пальмовой природой, Почетную грамоту в рамочке под стеклом, японскую стереоскопическую открытку — в зависимости от ракурса японочка в кимоно подмигивала левым глазом, и большой цветастый календарь, на котором иностранными буквами было написано трудное русское слово «Внешторгтекстильэкспорт».

Последними на стене остались черно-белая фотография самой девушки, курносой, с коротенькой челочкой, и роскошный, в цвете, вырезанный из журнала портрет зарубежного киноартиста Жана Поля Бельмондо. Она кнопила от стены фотографии, собственную отправила в чемодан, а над киноартистом слегка помедлила, глядя ему в глаза, будто прощалась, и наконец отбросила фото в сторону, захлопнула чемодан.

А потом грянул Свадебный марш известного композитора Мендельсона, и стало совершенно ясно, почему Бельмондо уже был не нужен. На смену герою экрана явился герой в жизни, ее собственный принц. И пусть он был не так красив, а просто белобрыс и мужествен. И пусть не столь элегантен, а наглухо скован черным костюмом с галстуком. Но как хорошо, как радостно ей было идти с ним рядом — все той же курносой, с той же челкой, но уже в длинном белом платье невесты и с тюльпанами в руках.

Жених и невеста в сопровождении нарядных друзей и подруг выходили из дверей. А из всех окон всех пяти этажей глядели жительницы старого краснокирпичного дома — женского общежития. Одни выкрикивали добрые пожелания молодым, другие молча махали им вслед. Одни — помоложе — провожали их радостными взглядами, полными своей затаенной надежды. Другие — постарше — смотрели не без грусти о своих несбывшихся мечтах.

Свадебная процессия уходила по зеленой солнечной аллее, ведущей от дверей общежития к стоявшим в отдалении такси, увитым цветными лентами и с традиционными целлулоидными пупсами на радиаторах. А на крышах машин были сплетены воедино золотистые обручальные кольца, и в каждом из них подвешен колокольчик — дар Валдая. Этакая новейшая обрядовая помесь: зверь-машина с птицей-тройкой.

Жених шагал торжественно — негнущийся. Не спеша и осторожно переставляя ноги, будто ступая по ненадежному весеннему льду. Парни-дружки поддерживали его дух веками апробированными шуточками:

— Коля, ты чего такой серьезный? Чего невеселый, Коль? — заводил один.

— Так его невесту замуж выдают! — откликался другой.

— А за кого?

— Да за него!

Парни от души гоготали. Жених хранил серьезность момента.

А невеста перешептывалась с подругой — женщиной с простым и милым русским лицом.

— Ой, чего-то я трушу! — шептала невеста. — Прямо ножки не несут!

— Шурочка, дурочка ты моя, — ласково улыбалась подруга. — Знаешь, что говорила моя мудрая бабушка?

— Что?

— Девушка может надеть бальный наряд, но не пойти на бал, надеть купальный костюм, но не лезть в воду. Но если уж девушка надела подвенечное платье, она дойдет до алтаря!

Обе засмеялись, невеста слегка расслабилась, но вновь напряглась — такси дружно засигналили. Невеста ухватилась покрепче за руку жениха и так проследовала к машинам.

Здесь начались последние напутствия, объятия, поцелуи. Невеста, подобрав подол длинного платья, уже садилась в машину, но вдруг бросилась назад, обняла подругу, запричитала, путаясь в слезах и улыбках:

— Спасибо тебе! За все, за все спасибо! Ой, как же я теперь без тебя… ой, совсем одна-а…

— Какая же ты теперь одна? Ты — вдвоем, а там, глядишь, и — втроем, — улыбнулась подруга. — Это я вот без тебя остаюсь одна…

Машины вновь нетерпеливо посигналили. Жених — уже хозяйской рукой — оторвал невесту от подруги, усадил в машину, захлопнул дверцу, сам сел с другой стороны, и головная машина с молодыми плавно тронулась. За нею последовали две остальные. Приветственные возгласы и добрые пожелания слились в единый хор, достигнув своего апогея. Свадебный кортеж уплыл за поворот. Провожающие стали расходиться.

И только подруга невесты все стояла и смотрела вслед уже невидимым машинам и улыбалась — светло и чуть печально.

ЛЕТО.

1.

Окна старого общежития уютно светились в темноте летнего вечера.

Общежитие стояло на холме, одном из нескольких холмов, на которых возник этот старинный русский городок, хранивший память о многих иноземных нашествиях. Его землю топтали ханские кони, месили сапоги наполеоновских солдат, корежили гусеницы немецких танков. Но все они прошли, проползли, прохромали, а городок остался и стоял. И хранил память о былом — в сердцах людских и в застывшем камне: остатках древней крепостной стены, когда-то опоясывавшей городок, монументах российским воинам, отстоявшим родную землю от французского нашествия, и памятниках солдатам войны, недавно минувшей.

После этой войны старый городок и стал превращаться в город. Все началось со строительства огромного ткацкого комбината. Налетели-накатили веселые строители, бывалые ребята и не менее бывалые девчата. Ворвались в почти деревенскую атмосферу городка, принесли с собой энергию и размах великих строек, новое понимание многих жизненных вопросов, непривычную по тем временам и в тех краях свободу нравов и боевито-романтические песни под гитару, тогда еще простую, не электрическую.

Городок стремительно рос и превращался в город по всем приметам. Проложили трамвайную линию и перестали по-деревенски здороваться с незнакомыми людьми. К улицам и переулкам добавилась первая асфальтированная магистраль с гордым названием «проспект». Построили новый клуб, переименовали кафе в ресторан и основали вытрезвитель.

Через несколько лет, когда первая очередь комбината была сдана, вольные перелетные птицы строители полетели в новые края — «строить и месть в сплошной лихорадке буден». А на смену им в новенькие ткацкие цеха пришли работники, точнее — в основном — работницы. Конечно, нечего было и думать, что эти кадры наберутся за счет малочисленного коренного населения. И потому в город хлынуло рабочее пополнение со стороны — девушки из окрестных и дальних деревень и поселков.

Город превращался в типичный, воспетый в известных песнях «текстильный городок», где «незамужние ткачихи составляют большинство». Строились новые очереди комбината. За ними развернулось жилищное строительство, появилось новое, впрочем довольно скоро ставшее привычным, название — «микрорайон». Бывший клуб реконструировали в огромный Дворец культуры, «пятачок» в горсаду расширили до большой танцплощадки и выстроили новый роддом.

Затем в городе открыли филиалы текстильного и технологического институтов. Прибыл профессорско-преподавательский состав. Ткачихи ринулись на штурм высшего образования. Штурм этот оказался нетрудным и успешным, но мало что изменил в жизни девушек. Разве что — по причинам загадочным — невесты с вузовским дипломом котировались у местных женихов гораздо ниже, чем с обычным школьным аттестатом зрелости. Кроме того, часть новоиспеченных молодых специалистов перешла из цехов в отделы. Но многие и с дипломами остались в цехах: заработок в отделах не тот.

Однако, так или иначе, интеллигентская прослойка в городе солидно укрепилась. К традиционной, испокон веков существующей учительской и медицинской интеллигенции добавилась техническая. Интеллектуальные потребности возросли, в город зачастили гастролеры всяческого толка. От симфонических оркестров до цыганских ансамблей, от молодых поэтов, с одинаковым подвыванием читавших разные стихи, до чтецов мыслей на расстоянии и прочих кудесников, демонстрировавших на глазах изумленной публики загадочные, доселе необъяснимые явления природы. Кстати, тяга к чудесному и стремление объяснить необъяснимое сплачивала все слои населения — и рабочий класс, и трудовую интеллигенцию. В городе был свой общепризнанный экстрасенс, два открыто гонимых, но тайно посещаемых знахаря, а число живых свидетелей явления летающих посудин примерно равнялось числу аналогичных очевидцев в любой другой цивилизованной местности страны.

Впрочем, про чудеса — это так, для информации. А вообще-то жизнь тут шла вполне реальная. Обычная жизнь современного города, где имеется все: работа и учеба, трамвай и троллейбус, места для культурного отдыха и занятий спортом, центральная площадь с часами — традиционное место свиданий — и колхозный рынок, где слева у входа возникла одновременно с комбинатом и безбедно функционировала по сей день будочка звукозаписи, в которой — какие бы ни сменялись времена и моды! — самым ходовым товаром были и оставались сладостные песни из индийских кинофильмов.

Сельские девчонки — кровь с молоком, золотые руки, распахнутые сердца, твердые моральные устои — довольно легко и быстро освоили ткацкую профессию и городской стиль жизни. Разница заключалась лишь в том, что профессию они освоили в корне, а культуру — по верхушечкам. Пьянящая свобода вдали от бдительного материнского глаза и суровой отцовской руки манила, звала сломать рамки и сжечь мосты. Чтоб жить — «как все». Чтоб всё — как в кино, а несколькими годами позже всё — как в телевизоре. И девчонки, мужественно преодолевая материальные трудности и проблемы дефицита, отчаянно и упрямо проводили в жизнь это самое «как», забывая, к сожалению, про «чуть-чуть». Чуть-чуть короче, чем по крайней моде, юбка, чуть-чуть побольше туши на ресницах, чуть-чуть лохматей синтетический парик, чуть-чуть побольше воли напористым мужским ручонкам…

Короче, было в городе «всё как у людей»: были в свое время стиляги — и вспарывали дружинники их узенькие брючки; были потом и брюки клеш, которыми мели мостовые, но их уже не резали, а только гневно клеймили в куплетах на стендах «Не проходите мимо!». Все расцветало в этих краях пышным цветом года через три-четыре после столицы, пока еще кино да заезжие эстрадные гастролеры донесут «культуру». А уж когда вовсю развернулось телевидение, периферия стала поспевать за красивой жизнью центра почти синхронно, ну там запаздывая всего на каких-нибудь полгода-год. Все шло своим чередом. Гитары электрифицировались, шейки сменялись диско, мечтательно-крамольный романтизм песен про поездки «за туманом» заглушился дозволенно-суровым реализмом Высоцкого. На комбинате появились три первые Героини Труда, две матери-героини и многочисленные матери-одиночки. Всё как у людей…

И жили-были эти самые люди. Девчонки — вчера сельские, сегодня городские. Бойкие и тихие; работящие и с ленцой; копящие копеечки в кубышках и пускающие всю получку на ветер за один день; вполне склонные принять законы домостроя и отчаянно эмансипированные, лихо врущие друг дружке сквозь сигаретный дым, что любовь в наше время — это бред, но при этом все — все как одна! — отчаянно ждущие этой любви, затаенно верящие в нее и никогда не теряющие надежды.

Все они, прибывая в город, селились в общежитии на холме. Его построили вместе с первой очередью комбината. Дом оставался с годами внешне все тот же: пятиэтажный, красного, уже потемневшего кирпича, с парадным входом, обрамленным четырьмя колоннами портика — популярным архитектурным излишеством былых времен. А внутренне дом менялся вместе с городом: котельную заменило центральное отопление, печи в коммунальных кухнях на этажах вытеснили газовые плиты, угловые комнаты отдали под душевые, крыша ощетинилась усами телеантенны — при нынешних заработках практически каждая комната покупала в складчину телевизор.

Покупались не только телевизоры. И холодильники, и магнитофоны, и кое-что из мебели: этажерки, тумбочки, книжные полки. Дело не только в том, что девушки обрастали приданым. Нет, просто те, которые не сбега́ли сразу, оседали в общежитии надолго. Не месяцы, но годы проходили до того торжественного момента, когда они покидали его, уходя в дом мужа или в свой собственный долгожданный дом, в квартиру, выделенную комбинатом.

Старое общежитие было широко известно. Сначала, когда город был маленьким, его слава гремела во всем городе. Потом, когда город значительно разросся, — только в прилегающем к общежитию районе. Слава эта была двоякого свойства: мужчины тянулись к общежитию и упоминали о нем с игривой усмешкой, а женщины гоняли от общежития принадлежащих им мужчин — возлюбленных или мужей — и упоминали общежитие только с определением «это всем известное» или вообще заменяли его словами типа «гнездо», «притон», а то и словечками похлеще — все зависело от уровня культуры и степени обиды, нанесенной той или иной горожанке жительницами общежития.

Справедливость этих упреков была весьма сомнительна: ведь соперницу и разлучницу можно встретить не только в общежитии, но и с таким же успехом в трамвае, на улице или в своем же подъезде в квартире напротив. Просто подобные одиночные случаи так и оставались случаями, не разрастались до системы, а целый коллектив вероятных соперниц и разлучниц, сосредоточенных в одном месте, рождал мысль о неизбежности любовной конфронтации и возбуждал неприязнь уже к самому этому источнику повышенной опасности.

А девчонки — они никого специально не отбивали и ни с кем злостно не разлучали. Они просто любили и были любимы. Или — нет. Встречались навсегда или расставались навеки. А порой и сами по ночам плакали в подушку, кляня городских разлучниц, которые отлавливали у них нестойких женихов на крючок с самой верной наживкой — квартирой.

Жилье… Что поделаешь, и в этом смысле наш город тоже не отличался от общей картины: производственные площади росли быстро, ударно сдавались, звонко отмечались в победных рапортах, а вот жилье, а также магазины, а также кинотеатры… У бывалых строителей есть присказка: «За соцкультбыт орденов не вешают!».

В самом общежитии эта проблема стояла так же остро. Старый краснокирпичный дом на холме с большим трудом вмещал в себя напористый поток сельских жительниц, стремившихся стать горожанками. Правда, на соседнем холме уже возводилось новое шестнадцатиэтажное здание, которое должно было вобрать в себя всех нынешних и будущих жильцов как женского, так и мужского общежитий. Здание это уже обрисовывалось внешними современными формами из стекла, бетона и алюминия и подготавливалось к внутренней начинке — тоже, по слухам, самой современной и комфортабельной, чтобы к будущей весне принять своих обитателей.

Но это к весне. А пока окна старого общежития на холме уютно светились в темноте тихого летнего вечера.

2.

Долговязый, худой и мрачный мужчина с глубоким шрамом через всю щеку постоял на ступеньках под колоннами общежития, огляделся, помедлил и зашагал ко входу решительным шагом, несомненно выдававшим в нем военного человека, хоть и был он в штатском костюме, только флотская тельняшка виднелась из-под распахнутого ворота сорочки.

В просторном вестибюле пожилая могучая вахтерша тетя Зина и две девушки — с красными повязками дежурных — стойко сдерживали напор мужчин разнообразных возрастов, рвавшихся в общежитие. Человек в тельняшке не присоединился к ним, а занял наблюдательную позицию в углу и следил за разыгрывавшимися баталиями.

— Всё! И не молите — время одиннадцать! — категорически объявила вахтерша.

Но мужчины не сдавались, проявляя изобретательность и выдумку. Один твердил, что ему только на минутку. Другой уверял, что привез некой Бутько письмо с родины. Третий клялся, что принес Шатиловой книжки из института. В общем, причины для срочного проникновения в общежитие были невинны и безотлагательны. Однако тетя Зина была не лыком шита.

— Знаю я ваши минутки, — басила она, — до утра не выкуришь! Письмо с родины оставь, я передам. А в институтах нынче каникулы.

Могучей рукой она легко перехватила вильнувшего в обход ее кудрявенького паренька.

— А ты куда?

— Я муж! — гордо заявил паренек.

— Муж? — усмехнулась тетя Зина. — Скажи еще — отец! Знаем мы таких мужей…

— Да муж он, теть Зин, муж, — вступилась за кудрявенького одна из девушек-дежурных. — Он Зыковой муж. Вы в отпуску были, а они зарегистрировались.

— Любка? — изумилась вахтерша. — Во скорострельщица — успела! Ладно, муж, проходи… До двенадцати!

Счастливчик муж поспешил вверх по лестнице, а остальным тетя Зина вновь преградила дорогу. Но тут к ней пробился парень в широкополой шляпе, составлявшей ослепительный ансамбль с москвошвеевскими джинсами и майкой, украшенной черными, но чрезвычайно белозубыми личностями, в которых отдаленно узнавалась компания «Бони М».

— Я к Вере, — сказал он.

— А-а, — кивнула тетя Зина. — К Вере — проходи.

Мужчины, осаждавшие ее пост, восприняли всё вполне спокойно.

А человек в тельняшке, наблюдавший из угла, засек этот факт с удивлением.

Вахтерша окинула опытным глазом обстановку. Мужчины слегка притихли, ослабили напор, изобретая очередные поводы для штурма твердыни. Тетя Зина воспользовалась этой передышкой и наказала девушкам-дежурным:

— Глядите тут! А я двор огляжу.

Она покинула вестибюль. Человек в тельняшке с интересом последовал за нею. Выйдя из парадного входа, вахтерша обогнула здание и оказалась во дворе общежития.

Здесь было еще многолюднее, чем в вестибюле. С этой стороны дома, в отличие от фасада, были балконы. Мужчины торчали под балконами, а на балконах стояли девушки. Местные Ромео переговаривались, пересмеивались, а кто и переругивался со своими Джульеттами, бросали им записочки, завернутые в камушки, и ловили записочки от них.

Человек в тельняшке, следуя в отдалении за тетей Зиной, с интересом созерцал эти «сцены под балконом». Вдруг тетя Зина метнулась в сторону и затаилась в кустах. Он тоже схоронился за дерево, наблюдая за нею. А тетя Зина наблюдала за лысым дядей, который был уже на полпути к балкону второго этажа: приставил с земли доску и карабкался по ней к женщине, придерживавшей конец доски на балконе. Тетя Зина проследила весь этот крестный путь, а когда лысый перевалил брюшко через перила балкона и скрылся в комнате, она — не без труда, но упорно — уволокла доску и спрятала ее в кустах. Затем удовлетворенно отряхнула ладони и окинула последним пристальным взглядом двор: все остальное было вполне допустимо, на уровне коммуникаций без прямых контактов, по системе земля — балкон.

Тетя Зина успокоенно возвратилась в вестибюль. Человек в тельняшке, наблюдавший весь этот спектакль, вернулся за нею. Мужской прибой у вахтерского поста несколько ослаб. То ли, пользуясь кратковременным отсутствием тети Зины, часть страдальцев уболтала девушек-дежурных, и они их пропустили. То ли, напротив, девушки, как и их наставница, стояли насмерть, и потому самые слабые и наименее заинтересованные ушли с поля боя, покинули помещение. Все же оставшиеся при появлении вахтерши бросились на новый штурм. Однако со старым результатом. Тетя Зина была неприступна, как на Волге утес.

Но все-таки опять произошло нечто странное. Солидный мужчина, в костюме и при галстуке, уверенно миновал осаждавших вход.

— К Вере, — спокойно бросил он.

И снова вахтерша так же спокойно кивнула.

— Проходи.

И снова все прочие претенденты восприняли это безо всякого возмущения.

Но человека в тельняшке таинственный пароль явно заинтересовал. Он задумался, наблюдая, как мужчины, теряя надежду, один за другим покидали вестибюль. Да и те, которые были допущены в дом ранее, теперь, согласно режиму, покидали его, получая у дежурных оставленные в залог своего возвращения документы. Наконец девушка показала вахтерше пустой ящичек.

— Всё!

— Не всё, — возразила вахтерша. — Опять лысый к Беловой проник. Ну ничего, мы его, козла, дождемся!

Тетя Зина сложила могучие руки на могучей груди, И тогда человек в тельняшке, на что-то решившись, шагнул вперед.

— Куда? — преградила ему путь вахтерша.

— Я… к Вере, — не слишком твердо произнес он загадочный пароль.

Но вахтерша не почуяла его неуверенности, спокойно кивнула.

— Проходи.

Он обрадованно рванул вверх по лестнице, но постепенно замедлил шаг, пытаясь на ходу сообразить: а куда же это, собственно, к Вере?

Общежитие жило своей привычной общей жизнью. Из-за дверей слышались голоса, смех, кое-где музыка. В коридоре появлялись девушки в домашних, порой довольно откровенных нарядах — распахнутые халатики, шлепанцы на босу ногу, у многих бигуди в волосах, а кое-кто вообще проскакивал из своей комнаты в соседнюю просто-напросто в комбинации. Но все они ничуть не смущались, не прятались, а наоборот, с нескрываемым любопытством оглядывали мужчину, возникшего в их женском заповеднике в столь поздний час.

Которая же из них была Вера?

К счастью, по лестнице спускался тот солидный, в костюме и при галстуке, который был пропущен до него.

— Браток, не скажешь, как пройти к Вере?

— К Вере? — удивленно пригляделся к нему солидный. — Так она сегодня уже не принимает… Всё, устала.

— Меня, браток, примет! — заверил человек в тельняшке.

— Ну тогда удачи тебе… — пожелал солидный и, невольно повинуясь его морскому напору, добавил: — …браток! Пятый этаж, сто седьмая.

Он последовал дальше вниз, а человек в тельняшке, окрыленный точными координатами и подогреваемый нетерпением, взлетел одним махом на пятый этаж, остановился перед дверью с цифрой «107», постоял, переводя сбившееся дыхание, а затем постучал. Требовательно и властно.

— Да?.. — с некоторым удивлением донеслось изнутри.

Он распахнул дверь и вошел. Комната была обычной: шкаф, стол и стулья, три кровати. Возле одной из них стояла женщина, придерживая у ворота и у пояса халат — видимо, уже собиралась ко сну. Это была та самая подруга, с которой прощалась невеста в начале нашей истории.

— Добрый вечер! — сказал он. — Вы Вера?

— Да, Вера… Вера Николаевна.

Она приглядывалась, припоминала, знакома ли с ним. Но так и не припомнив, спросила:

— А вы?..

— Фролов! — четко, по-военному доложил он. — Виктор Петрович Фролов.

— Очень приятно! — Эти имя, отчество и фамилия явно ничего ей не прояснили. — Мы, кажется, не договаривались, но если вам срочно…

— Срочно! Во как! — Он рубанул себя ладонью по горлу.

— Хорошо, хорошо, срочно так срочно, — успокоила она. — Присаживайтесь, пожалуйста.

Фролов сел к столу, молча оглядывая комнату, обычные девичьи безделушки на тумбочках, столь же обычные фотографии на стенах. Она не торопила гостя, терпеливо ждала. Но молчание затягивалось, и она все же его нарушила.

— Ну что же, рассказывайте… Почему так срочно? Какие у вас намерения? Какую женщину вы бы хотели найти?

— Что-о? — вытаращился на нее Фролов.

— Не волнуйтесь, — успокаивающе улыбнулась Вера. — И не смущайтесь, дело житейское. Чем откровенней вы будете, тем лучше будет результат. Кто вам больше по сердцу? Начнем с простого: блондинки, брюнетки? Затем — какой рост, характер, образование…

— Так-так! — прервал он. — А тут — на любой вкус?

— Ну, не будем преувеличивать, но какой-то выбор, конечно, есть.

— Выбор? Ага! — Шрам на его щеке нервно дернулся. — У меня к вам тоже будут откровенные вопросики.

— Пожалуйста, — с готовностью кивнула она. — Хотя прежде мне необходимо выяснить…

— Нет уж, — вновь перебил он, — сначала выясню я! Где это я, а? Куда я, хотелось бы знать, попал? Это общежитие ткацкого комбината или притон в Неапольском порту? Блондинки, брюнетки… Я что, свататься сюда пришел?

— А разве нет? — удивилась она.

— Что… «нет»? — опешил он.

— Вы разве пришли не свататься?

— Я?! — Ему не хватало воздуха от гнева. — Да кто вы такая, Вера? Кто вы, интересно знать, Вера Николаевна?!

— Сваха я, — ответила она спокойно.

— Кто-о?

— Я сваха, — с достоинством повторила Вера. — А вот вы кто такой?

Фролов вскочил и отчеканил:

— А я новый комендант вашего общежития!

Вера уставилась на него изумленно, потом уронила голову в ладони, и плечи ее затряслись от смеха. Долговязый Фролов гневно возвышался над нею и выглядел в своем гневе несколько глуповато. Она смеялась. Он стоял. Потом развернулся и вышел, так треснув дверью, что стены задрожали.

3.

Утром общежитие шло на работу. Точнее — бежало. Видно, так уж устроены все женщины мира: даже если работа в двух шагах от их дома, они все равно опаздывают. И женское общежитие в этом смысле не было исключением. Казалось бы, для своевременного выхода на работу есть всё: и будильники, и соседки по комнате, страхующие пробуждение друг дружки, и наконец тетя Зина, в положенный час включавшая общий звонок громкого боя, который будил даже тех, кому надо во вторую смену. Но все равно они опаздывали.

Причин было множество — и совершенно непредсказуемых. Очередь в душевую; «сбежавший», как его ни карауль, кофе на плите; затерявшиеся черт их знает куда именно в этот утренний час колготки или туфли; забытый в спешке кошелек, за которым пришлось возвращаться, — и так далее, а также тому подобное. Была причина и попроще, но весьма распространенная: девушка бодро просыпалась с первой же трелью будильника, была вполне готова к подъему, вот только пусть соседки первыми отправятся в душевую и на кухню, соседки отправлялись, а она… мгновенно засыпала вновь. Самой же распространенной картиной была следующая: вовремя вставали, вовремя умывались, никуда не убегал кофе, все нужные вещи были под рукой, ничего не забывали дома… и все равно опаздывали.

Поразительная и необъяснимая загадка природы! Почище всяких там «тарелочек»!

Вот почему каждое рабочее утро так стремительно скатывался от общежития на холме вниз к ткацкому комбинату поток девушек — поодиночке, попарно с подружкой или целыми стайками. Одни — «ночные совы» — были еще сонные и двигались как сомнамбулы знакомой дорогой. Другие — «утренние жаворонки» — уже щебетали вовсю, обсуждая события дня минувшего и новости грядущего дня. Кто на бегу повязывал косынку или застегивал поясок. Кто на ходу дожевывал бутерброд или подкреплялся яблоком.

Вера догнала размашисто шагающую женщину. Она была очень высока — «верста коломенская» — и ощущала это, а потому носила туфли без каблуков и некрасиво сутулилась.

— Привет, Галина! — сказала Вера. — Отлично выглядишь!

— Да?..

Галина недоверчиво глянула на Веру, сомневаясь в истинности комплимента.

— Не да, а точно! — успокоила ее Вера. — Семенов будет в семь, не забыла?

— Помню… — Галина вдруг смутилась и попросила: — Верочка, милая, может, ты еще сегодня с нами… Последний раз, а?

— Последний раз был прошлый! — отрезала Вера. — И не гни спину, отвыкай: Семенов же два метра!

Да уж, нелегко ей достался этот Семенов. Баскетбольной команды в городе не было, юные акселераты, естественно, не подходили Галине по возрасту, так что пришлось Вере подсуетиться, пока не отыскался в воинской части — главной надежде и опоре для Веры в ее многотрудном деле — этот самый прапорщик Семенов. Вымахал в гору он на славу, как только в танке помещался! Но не в одном росте, конечно, было дело, а в том, что они с Галиной — «пара», это Вера сразу поняла. И они сами это почувствовали. Вот только Галина все робела, не в силах поверить в долгожданный случай, да и прапорщик оказался в этом деле не боец. Вроде бы уже взрослые — чтоб не сказать более — люди, а всё боялись остаться наедине и каждый раз изобретали поводы, чтобы Вера тоже посидела в комнате или сходила с ними в кино.

Вот и сейчас Галина канючила:

— Ну правда, Верочка, последний раз… Посидим, чайку попьем, у меня знаешь какое вишневое…

— Нет! — Вера была тверда. — Всё, обходитесь без третьей лишней!

Галина еще пыталась умолять, но они уже вошли в проходную, а во дворе комбината поток работниц разделился и разнес их к разным цехам.

К Вере подъехал автокар. Водительница его — маленькая, конопатенькая, похожая на какую-то печальную птичку — молча остановила машину. Вера тоже молча уселась рядом с нею. Конопатенькая повела автокар, не глядя на Веру, уставившись на дорогу большими грустными глазами. Так они и ехали. И молчали.

Наконец Вера как-то виновато сказала:

— Нет, Маша, пока нет.

— Я понимаю, — без всякого выражения сказала конопатенькая.

— Но будет, Машенька, — горячо заговорила Вера, — обязательно будет! Сегодня придет один из управления капстроительства. Он, конечно, немного в летах… но не это главное, ты понимаешь?

— Я понимаю, — так же повторила конопатенькая.

— А не он, так другой, — продолжала Вера, — но обязательно будет! Ты только жди и надейся.

— Я надеюсь, — без всякой надежды вздохнула конопатенькая.

И остановила автокар возле цеха Веры.

Вера помедлила — но что она могла еще добавить? — и спрыгнула с машины. Вновь как-то виновато улыбнулась и помахала Маше. Маша на улыбку не ответила, но тоже махнула рукой и покатила дальше по двору.

А Вера вошла в цех и отправилась в раздевалку, прислушиваясь к неумолчному грохоту за стеной.

Ткацкие станки ровно и безостановочно выстукивали свой ритм. Вдоль станков сновали молоденькие девчонки и женщины постарше, подвязывая оборвавшиеся нити, переключая станки с режима на режим. Все они были одинаково повязаны косыночками, а в остальном одеты по-разному. Кто в темных халатах, кто в ярких платьях, кто в брюках с кофточками.

Раньше, в первые годы комбината, у всех у них была униформа: комбинезоны из прекрасного ситца, ими же производимого. Но со временем продукция комбината стала греметь на всю страну, потом о ней прослышали за рубежом. Соответственно и эти замечательные ситцы сначала распространились по всей стране, а затем стали уплывать за ее кордоны, все реже и все в меньшем количестве оседая в родном городе. А затем и родная страна практически потеряла возможность любоваться этими российскими ситчиками. На сегодняшний день продукция комбината была уже продана в двадцать иноземных государств на двадцать лет вперед.

Правда, ткачихам выдавали норму — по восемь метров ситца в год. Но кто же станет тратить натуральный дефицит на рабочие комбинезоны? Вот и парились в цехах ткачихи в синтетике — от пятидесяти до ста процентов. Так что, плюсуя к этому запыленность и влажность, они спецмолоко получали не зря.

Вера работала в своем ряду спокойно, умело, с изящной сноровкой, в которой ощущался многолетний опыт. Глаза Веры внимательно следили за ритмом станков, готовые уловить малейший сбой.

Но ее отвлекли: подкатился очкастый толстячок в костюме с нарукавниками, размахивающий голубыми билетиками.

— Вот! — перекричал он гул станков. — Достал! Два в филармонию, концерт Брамса!

Вера слегка замялась. И он это сразу почувствовал, обеспокоился.

— Что? Что не так?

Ну как ему объяснить? Надо же, интеллигентный человек — технолог, а не понимает.

— Что, ну что? — не отставал он. — Не надо филармонию?

— Да нет, Леонид Григорьевич, почему, филармонию надо, но только, может, не так сразу…

— Как сразу?

Ладно, придется объяснять. Разве он не знает, что Катерина тут совсем недавно? Почему же, знает, три месяца. Ну вот. А знает он, откуда Катерина сюда приехала? И это знает: с Крайнего Севера. Вот именно, прямо из тундры. А там, в тундре, конечно, у каждого пастуха оленей на шее болтается транзисторный приемничек, но зато телевизора они еще не видели. То есть видели, но только на витрине в поселковом магазинчике. Телевизоры туда уже завезли, но телевидения там пока что нету — не доходит туда напрямую, а ретрансляторы только еще строят.

— Боже мой, — ужаснулся он, — неужели еще имеются места без телевидения?

— Имеются, Леонид Григорьевич, очень даже имеются…

Он многого не понимал, этот технолог. Дожил до сорока лет, а не понимал. Может, оттого, что всю жизнь был при маме — тоже технологе, даже зам начальника отдела главного технолога на комбинате. В далекой юности мама — женщина умная и остроумная — довольно умело отшивала всех кандидаток в Ленечкины жены. Боялась, что разлучат ее с сыночком эти недостойные создания. Леня поначалу еще барахтался, сопротивлялся, но потом привык. Жить с мамой было удобно и нехлопотно. А что до разовых сердечных утех, то в «текстильном городке» это не было проблемой.

Так они и жили. С мамой. Но когда мама вышла на пенсию и осела в пустом доме, ей захотелось внуков. И теперь уже она сама стала усиленно подталкивать сына к союзу Гименея. Но тут уж старый холостяк — а Ленечка незаметно стал именно таковым — принялся с наследственным хитроумием отфутболивать одну за другой всех маминых невест.

Завершилось все это житейски просто и невесело. Не дождавшись внуков, мама ушла в мир иной. Ленечка остался один. И тогда он обратился за помощью к Вере.

— Что же делать? — Леонид Григорьевич растерянно вертел в пальцах голубенькие билеты.

— Да ничего такого. — Вера обеспокоилась: — Вы только не думайте, Катерина хоть и из тундры, а девушка толковая! Она и до Брамса обязательно дотянется. Но — со временем. А для начала, может, вам в театр? Я вот на той неделе смотрела «Брак по любви» — смешная комедия. И со смыслом.

— Конечно, конечно, — поспешно закивал он, — я согласен и на «Брак поневоле».

— «По любви»! — строго уточнила Вера.

Больше в этот день ее никто от работы не отвлекал. Был конец месяца, план, естественно, горел. И в цехах, и в отделах была привычная, но от этого не менее напряженная запарка. Так что всем было не до матримониальных вопросов.

Только в обеденный перерыв у Веры состоялся еще один разговор на эту тему. Они сидели в дальнем тихом закутке комбинатской столовой, и Вера задумчиво жевала котлету, слушая восторженный щебет хорошенькой глазастой блондиночки.

— И Гурам говорит: «Нина, я проверил свои чувства к вам, и они выдержали трудное испытание временем!» А я тогда говорю: «Представьте себе, Гурам, я тоже испытываю теплую симпатию». А Гурам тогда мне: «Раз мы оба это испытываем, я думаю, мы оба должны быть вместе!» Верочка, я ужасно счастлива! Спасибо тебе, за всё, за всё спасибо!

Нина чмокнула Веру в щеку. И пригляделась к ней.

— А ты что, Верочка, ты не рада за меня?

— Рада, конечно, — задумчиво отвечала Вера. — Рада, но опасаюсь: рановато я тебя просватала…

— Верочка! — удивилась Нина. — Между прочим, я уже вполне совершеннолетняя!

— Совершеннолетняя. Но неприспособленная. Готовить совсем не умеешь. Я ведь предлагала: давай сначала готовить научу, а потом уже…

Вера ковырнула вилкой развалившуюся котлету.

— Учти, Ниночка, муж такое есть не будет.

— Муж? — беспечно засмеялась Нина. — Да Гурам из моих нежных ручек примет даже отраву!

— Этого я и боюсь, — вздохнула Вера.

А после работы поток девушек — в отличие от утреннего, неторопливый и усталый — тек в обратном направлении, от комбината к общежитию.

И нелегкий рабочий день давал себя знать, и сама дорога была хоть и та же, а иная — не с холма, а в гору. Так что разговоров было куда меньше, чем утром, даже самые юные и болтливые приумолкли. Впрочем, все это только до вечера. Сейчас передохнут часок, намарафетятся и на пришедшем втором дыхании рванут из жизни общественно-трудовой в сферу лично-развлекательную. В разнообразную вечернюю жизнь, а кому повезет — и в ночную. А чего, народ холостой-неженатый, а главное — в большинстве своем молодой!

Еще вечерний поток отличался от утреннего тем, что утром он был плотнее и целеустремленнее — все спешили в одно место к одному часу. А с работы уходили не столь одновременно, и поток добирался до общежития сильно иссякшим, растекшимся на ручейки по сторонам: кто спешил в магазины, кто заходил в парикмахерские, кто отправлялся по иным своим делам.

Вера тоже свернула на углу к голубому домику почты. Здесь она присела к столу, достала из сумки конверты и несколько фотографий. Среди женских лиц, изображенных на них, было одно совсем юное, однако, к сожалению, не одаренное не то чтобы красотой, но хотя бы миловидностью. Остальные были лица как лица — женщины за тридцать лет.

Еще Вера достала из сумки газету, целый лист которой был заполнен короткими объявлениями. Часть из них были обведены зеленым карандашом, часть — прежде тоже обведенные зеленым — были затем перечеркнуты красным. Разложив газету на столе, Вера стала вкладывать фотографии в конверты и надписывать адреса из объявлений. География ее посланий была обширна: Рига, Минск, Кишинев, Донецк…

Покончив с этим делом, Вера еще заскочила в магазин за колбасой и кефиром и вернулась в общежитие. Поужинала наскоро — спешила в кино. Боевой культсектор — та самая «верста коломенская» Галина — организовал культпоход общежития на американскую комедию.

В кино Вера и подруги много смеялись, даже хохотали. Но по дороге домой пришли к единому мнению, что хоть и смешно, конечно, но в целом — пустячок. Ни тебе серьезного рассказа о жизни народа Америки, ни какой-нибудь небывалой истории любви, ни даже, на худой конец, возможности поглядеть, как там нынче люди одеваются: кино было двадцатилетней давности.

Из-за культпохода никаких встреч с женихами и невестами на вечер назначено не было. Так что Вера еще немного потрепалась с соседками по комнате, почитала при свете ночника новый роман из жизни большого комбината, не ткацкого, правда, а швейного. Роман давал такое же представление о нашей жизни, как фильм — об американской. Вера погасила ночник и уснула привычно на правом боку, подложив под щеку обе ладони, как в далеком детстве.

Нового коменданта общежития Виктора Петровича Фролова в этот день Вера ни разу не встретила. И не вспомнила о нем ни разу.

4.

А между тем Фролов после вчерашней встречи с Верой сегодня уже с раннего утра был в кабинете заместителя генерального директора комбината Ильи Ефимовича Беленького. Долговязый Фролов нервно вышагивал из угла в угол по диагонали, а маленький пухленький хозяин кабинета насмешливо следил за ним из-за массивного стола.

— Ну удружил, Илюша, спасибо, удружил! — выкрикивал Фролов. — Спокойное, говоришь, место, тихая работа, милые девушки? Да это же… это гарем какой-то! Чистой воды гарем! Я там себя чувствую… ну просто чувствую…

— Султаном? — с улыбочкой подсказал Илья Ефимович.

— Издеваешься! — вскипел Фролов. — Да я тебя…

Но тут зазвонил телефон. Илья Ефимович схватил трубку, ловко прижал ее к уху плечом, а руки у него оставались свободными, и он ими тоже бурно «разговаривал».

— Беленький! Да… Что?! Я же приказал: на главный корпус! Именно на главный! Что?! При чем тут Чубарев? Кто здесь замдиректора: Беленький или Чубарев? Кто, я спрашиваю, Чубарев или Беленький?

Замдиректора был он — Беленький. Но и Чубарев — тоже. Причем Чубарев именовался первым заместителем генерального директора. В принципе и права, и обязанности у них были примерно равными, а сферы работы почти не пересекались. Но эта приставочка «первый» у Чубарева все-таки определяла хоть на вершок, а повыше ступенечку в табели о рангах и не давала ни сна, ни отдыха измученной душе Беленького.

Директором же комбината была Анна Дмитриевна Тихомирова, по прозвищу «генеральша». Генеральша не по мужу, муж-то у нее был тихий школьный учитель, а по собственной силе, характеру и власти, каковой она обладала не только на комбинате, но и вообще в городе. Своим умом, своими руками, ну и еще — тоже не последнее дело — завидной статью сероглазой российской красавицы преодолела эта бывшая сельская девчонка непростой путь от ткацкого станка до директорского кресла. В городе ее знали все. Все и побаивались. Но очень многие любили. За то, что строга, но справедлива. За то, что казнит по крайней необходимости, а милует от широты души. А главное, любили ее на комбинате за то, что свойская, «из наших», из простых. Она при случае не станет читать вежливо-нудных нотаций, а рубанет сплеча таким задушевным словечком… Своя, в общем, баба.

Обоих своих заместителей-мужиков эта умнющая «генеральша» твердо держала в узде, одергивая то одного, то другого, давая то одному послабление, то второму, ловко стравливая их при необходимости, но и столько же умело в кульминационный момент разводя по углам ринга. Говоря объективно, ее маневры всегда оказывались на пользу общему делу. И оба замдиректора это понимали. Вот только Беленький, все отлично понимая, не мог смирить свою гордую душу.

— Я сказал! На главный корпус! Всё!

Он вырвал рукой трубку, зажатую между ухом и плечом, и шмякнул ее на рычаг аппарата. Но сразу успокоиться, переключиться не смог и продолжил больную тему с Фроловым.

— Нет, Виктор, ты скажи: кто тут замдиректора — я или Чубарев?

— Да ты, Илья, ты, не суетись…

У Фролова была своя больная тема, и он желал продолжить именно ее.

— Так вот, Илюша, как замдиректора, как друга детства и юности, я тебя прошу: найди мне другое место!

— Витенька, солнце мое, — Илья постепенно отходил от неприятного разговора и вновь обретал улыбку. — Ну подумай, милый… Комендант женского общежития — чем плохая должность для молодого пенсионера?

— Илья!!! — зарычал Фролов.

— Хорошо, хорошо, — быстренько пошел на попятный Илья Ефимович, — найдем что-нибудь другое. Раз ты просишь — найдем.

— Когда? — поставил вопрос ребром Фролов.

— Не все сразу, Витенька… Подумаем, поищем, найдем. Ты меня тоже пойми, на тебя ведь не было прогноза. Как говорится, не ждали!

— Я тоже, Илюша, такого не ожидал…

Фролов произнес это с пронзительной тоской. Илья Ефимович внимательно глянул на него. Сказал уже без улыбки, негромко:

— Спокойно, Виктор. Что поделаешь, надо начинать новую жизнь.

— Какую новую? Какую — вот вопрос! На флоте жизнь была ясная, от побудки до отбоя. А тут? Не знаю я, Илюша, понятия не имею, как найти себя… на развалинах прошлой жизни.

— Почему развалины, интересно? — бодрился Илья. — Здесь никакие не развалины, а твоя родина, твои друзья и даже подруги. Вот дома твоего, правда, жаль, уже нет… Но кто думал, что ты вернешься?

Никто. Этого, верно, никто не мог предугадать.

Всем еще с детства было ясно: не жить этому упрямому пацану Витьке среди родных холмов и долин. Говорят, кому суждено быть повешенным, тот не утонет. А этому, видно, суждено было утонуть или жить на море, так упрямо, неугомонно, с каким-то яростным фанатизмом рвался он на морские просторы.

Откуда это было в нем, почему, непонятно. Дед с бабкой — селяне, родители — заводские. В родном городке даже паршивой речонки не было, а уж до моря — скачи, не доскачешь! И все-таки он трижды сбегал к морю, раз на юг, раз на север, раз на восток. Возвращали с милицией, плакала мать, порол дед. А он сушил сухари для четвертого побега. Теперь, после юга, севера и востока, по логике, следовало бежать на запад. Но география, единственный предмет, по которому у него всегда была пятерка, подсказывала, что при побеге к западным морям возможны пограничные осложнения. И потому Витька вновь выбрал юг.

Однако бежать не успел: незаметно подошел восьмой класс, и родня смирилась, благословила Виктора на поступление в мореходку. Он покинул родные края, увидел свою мечту — море, понял, что не ошибся в этой заочной любви, и стал военным моряком, убежденный, что — на всю жизнь.

В родной город Виктор приезжал на побывку, отсыпался, ел любимые домашние пирожки, рассказывал морские истории и выслушивал мамины причитания по поводу своей холостяцкой жизни. А он с этим делом не спешил — легко ли выбрать жену для моряка, который месяцами в море. Вопрос и сам по себе непростой, да кроме того, Виктор все в жизни делал только по пламенной любви. Но наконец и это произошло: влюбился и женился. Долго он ждал своего часа — казалось, дождется чего-то необыкновенного. А закончилось все довольно традиционно, примерно так же, как и у большинства его сослуживцев несколькими годами раньше — хорошенькой смешливой официанткой из офицерской столовой.

И зажили они мирно и счастливо у самого синего моря.

Дома Виктор последний раз был лет десять назад. Приезжал хоронить мать. Пробыл только три дня, его подлодке предстоял долгий и дальний поход. Перед отъездом не задумываясь дал добро на снос своего старого опустевшего домика: предстояло строить новый микрорайон. И уехал. Теперь уж точно — навеки.

Но нет ничего вечного и ничего абсолютно точного в нашем подлунном мире. Кто мог знать, что приключится с ним такое… И вот он снова здесь. И кажется, вот это уже именно навсегда. Во всяком случае, старый друг Илья Беленький призывает его это признать и с этим смириться.

А они действительно были друзья. Не просто одноклассники, а именно верные друзья. Всех удивляла эта дружба, так они были несхожи: Витька, шпана, безотцовщина, отчаянная голова, и тихий, головастенький Илюша из благополучной семьи, династии городских врачей. Но наверно, то их и сближало, что — разные. Витька был Илюше физической опорой и защитой, его быстрые кулаки не раз предохраняли от «фонарей» миловидное, почти девичье личико маленького толстячка. Зато сам Витька при этом, конечно, светил «фонарями» днем и ночью. А Илюша — верный друг, не голова, а «дом правительства» — планировал все Витькины побеги, подсказывал ему на уроках, готовил «шпоры» для экзаменов. И еще, обладая с детства завидно взрослым почерком, Илюша писал записки в табачный киоск, якобы от лица болящего, не в состоянии выйти на улицу деда, с просьбой продать внучонку Витьке папиросы для дедушки. Курил этот малолетний паразит с третьего класса!

А главное, пожалуй, этих непохожих пацанов сближало то, что каждый из них мечтал об иной жизни, чем та, которой жили его предки. Витька рвался из сухопутья в морские стихии. А Илюша не выносил фамильные рецепты, скальпели и клистиры, ощущая в себе совсем иные, фонтанирующие административно-организаторские способности, при которых недостает лишь точки опоры, чтобы перевернуть весь мир. И каждый из друзей в общем-то добился своего: Виктор Фролов стал моряком, Илья Беленький стал заместителем директора огромного комбината. Так что, казалось бы, все о’кей…

Если бы только не этот Чубарев, томился Беленький.

Если бы только не эта беда, горевал Фролов.

И вот он сидит в кабинете своего друга — молодой пенсионер, списанный с флота по болезни сердца. А как ему — бедному сердцу — было не болеть…

— Ты понимаешь, — сказал Фролов, — раз уж так вышло, не смог я! Понимаешь, жить у моря, но не быть в море… Не смог, и все!

— Я понимаю, — кивнул Илья.

— Что ты можешь понять, сухопутная душа… — вздохнул Фролов.

— Я могу понять многое, — заверил Илья. — Например, я могу понять, что работа в общежитии решает и вопрос твоего жилья. Временно, конечно.

— Ага, временно, — усмехнулся Фролов. — Известное дело: временное жилье — самое постоянное!

В кабинет заглянула секретарша.

— Илья Ефимович, вас Чубарев вызывает.

— Меня?! Чубарев?!

Илья Ефимович прямо-таки позеленел и вновь завелся с полоборота.

— Кто здесь, интересно, замдиректора, — я или Чубарев? Нет, я спрашиваю: Чубарев или Беленький?

Однако он все-таки выкатился шариком из-за стола и поспешил к двери.

— Витенька, извини, я должен кое-что объяснить этому Чубареву! А с тобой мы решили: временно это, временно.

Фролов гулко хлопнул ладонью по столу и встал.

— Ну гляди, Илья Ефимыч, не пожалей. Предупреждаю: я — человек морской. И я там наведу порядок флотский!

— Солнце мое! — воскликнул уже в дверях Илья. — Флотский порядок — это как раз то, что нам нужно!

5.

Должность коменданта общежития была весьма уважаемой и неизменно вакантной.

Человек, занимающий это место, обязан был обладать уникальным сочетанием разнообразнейших способностей: хваткой завхоза, талантом воспитателя, материнской заботливостью, отцовской строгостью, соломоновой мудростью, воловьим терпением, умением ладить как с начальством, так и с подчиненными, трезвостью ума и просто трезвостью.

Отсутствие любого из этих качеств было чревато. Толковые хозяйственники наводили порядок в отоплении, водоснабжении и канализации, но упускали из виду смятение душ и конфликты характеров. Мудрые воспитатели наводили порядок в душах, но начинала протекать крыша, что не способствовало душевному равновесию. Мягкотелые и добросердечные комендантши распускали девчонок до невозможности. Суровые коменданты пытались согнуть их в бараний рог, реакцией на что являлись стихийные бунты с разбирательством на фабкоме. Ну а если эта должность вверялась любителю спиртного, то немедленно приходило в полнейший упадок всё — и хозяйство, и нравы.

В основном комендантами общежития были женщины. Что естественно: им все-таки полегче было управляться с «женским монастырем». Шли на это место чаще всего бесквартирные. Во-первых, они получали комнату в общежитии. А во-вторых, отработав, точнее отмаявшись здесь положенный срок, получали от комбината квартиру и немедля переходили на другую должность.

Были за всю историю общежития его комендантами и трое мужчин. Двое — по указанной выше причине — комендантствовали всего месяца по три и были загублены чрезмерными возлияниями, организованными парнями и мужчинами, стремившимися завязать контакты на предмет беспрепятственного проникновения в общежитие до и после дозволенного часа. А третьим комендантом-мужчиной был непьющий, но кудрявый баянист. Из оркестра народных инструментов, расформированного по причине наступления эры электрогитар. Он был совершенно не озабочен ни хозяйственными, ни организационными вопросами. Его одинокая гармонь рвала по ночам сердца жительниц общежития. И когда в разных комнатах в течение одного года появились два одинаково кудрявеньких младенца, их вместе с печальными мамами переселили в общежитие для семейных, а кудрявый баянист зафрахтовался массовиком-затейником для поднятия уровня культуры на новостройках далекой нефтяной Тюмени.

Последние полгода общежитие прозябало вообще без коменданта. Так что явление друга Виктора для замдиректора Беленького, ответственного за этот участок, было просто подарком небес: и друга устроил, и — возможно — работа наладится. Или хотя бы на некоторое время оттянется решение этого извечно больного вопроса.

Мрачный Фролов производил тщательный генеральный смотр общежития. Отмерял длинными ножищами метры коридоров и ступени лестниц, ко всему приглядывался, принюхивался, то отколупнет пальцем осыпающуюся штукатурку, то ковырнет начищенным до блеска ботинком отставшую половицу, то запросто допрыгнет до светильника на потолке, мазнет по плафону белоснежным носовым платком и сурово уставится на почерневшую белоснежность.

Сопровождала его в этом походе миловидная женщина, полненькая, круглолицая, круглоглазая, будто вся состоящая из посаженных один на другой колобков.

— Непорядок, — ворчал Фролов, — форменный непорядок, товарищ воспитательница!

— Воспитатель, — поправила она.

— Что? — не понял он.

— Воспитательница это в детском саду. А в общежитии — воспитатель. Независимо от пола — воспитатель.

— Ага, — усвоил он. — Понятно, товарищ воспитатель.

— Но лучше — Лариса Евгеньевна, — уточнила она и кокетливо добавила: — А можно просто — Лариса. Нам ведь работать вместе.

— Ясно, Лариса Евгеньевна, — нарочито подчеркнул он ее отчество. — Так вот, говорю, непорядок тут у вас, грязь, разруха.

— Извините, Виктор Петрович, но моя епархия — воспитательный процесс, культурный досуг…

— А это? — перебил он, указывая на разбитое окно в коридоре. — Тоже не ваша… епархия?

— Нет. Но могу объяснить. Это — женихи.

— Кто?

— Ну парни, мужчины… Когда их не пускают — после одиннадцати или, скажем, дисциплинарное наказание — так они девушек вызывают камешками в окно. Иногда вот не рассчитают…

— А чьи конкретно женихи?

— Конкретно ничьи. Мы так вообще их всех называем, — хихикнула она. — Ну как потенциальных женихов.

— Ага, — повторил он мрачнея.

Хотел еще что-то добавить, но сдержался и зашагал дальше. Лариса Евгеньевна поспешила за ним.

На общей кухне, в кипении кастрюль и шкварчании сковородок, на Фролова с Ларисой Евгеньевной набросились девушки в халатах, передниках, чалмах из полотенец.

— Год обещают еще плиту поставить, а где она? Чай пьем в три смены! — кричала одна.

— И вытяжки нету никакой! Задохнуться можно! — наступала вторая.

— Столы где новые? Где полки? — вопрошала третья.

А с претензией коренного свойства выступила, конечно, Лиза Лаптева. Многие в общежитии были, слава богу, остры на язычок, но Лаптева была острее и бойчее всех. Крупная, ладная, хоть и не писаная красавица, но вполне ничего, с вечно насмешливым глазом, выглядывающим из-под косой челки, она вмиг перед главным вопросом или колким словечком смешно оттопыривала нижнюю губу, сдувала челку со лба и выпаливала этот вопрос или словечко. Вот и сейчас она выпятила губу, сдунула челку и выпалила:

— Это всё — цветочки! Вы главное скажите: обещали нам на пятом этаже кухню вернуть, а она всё под складом, почему? А? Ответьте, вы ответьте!

Лариса Евгеньевна грудью прикрыла Фролова, слегка растерявшегося под напором вопросов.

— Тихо, Лаптева! Виктору Петровичу не за что пока отвечать. Он не виноват, что мы полгода без коменданта…

— Ладно, ладно, теперь комендант есть, — перебил ее Фролов. — Претензии ваши, товарищи девушки… женщины, понял. Примем меры, обещаю.

— Нам уже обещали! — не унималась Лаптева.

— Кто обещал, пусть отвечает, — нахмурился Фролов. — А я за свое отвечу.

— Ах, приятно слышать слово настоящего мужчины! — просияла Лаптева. — Только один вопросик: вы к нам в коменданты надолго?

Фролов помедлил и ответил честно:

— Как выйдет. Полагаю, не на всю жизнь.

— Ясно! — Лаптева сдунула челку, сверкнула хитрым глазом. — Жених приходящий. И уходящий!

Девушки, давно ждавшие этого момента, расхохотались.

А Лариса Евгеньевна взвилась от негодования:

— Ну-у, Лаптева!..

— Погодите. — Фролов уставился на Лаптеву. — Как звать?

— Меня? Лиза. А что?

— А то, что язва ты, Лизавета, ох и язва. Век тебе жениха не видать!

Он четко, по-военному развернулся на каблуке и носке и вышел из кухни. А девушки вновь грохнули смехом — на этот раз в адрес озадаченной, впервые не нашедшей что ответить Лизы Лаптевой.

…Лариса Евгеньевна с трудом поспевала за сердито шагавшим по коридору Фроловым и быстренько сообщала:

— Эта Лаптева, учтите, из самых-самых вредных! Где какой конфликт, там всегда она! А еще про нее говорят… конечно, только между нами, строго конфиденциально…

— Чего там «строго»! Строго говоря, права эта ваша Лаптева. На сто процентов права!

— По сути — возможно. Но по форме…

— Не в форме суть! — отрубил он.

И остановился перед дверью с надписью «УЧЕБНАЯ».

— Что здесь?

— Комната для занятий. У нас много вечерниц, заочниц. Только…

Она хотела о чем-то его предупредить, но Фролов, не дослушав, толкнул дверь, вошел — и остолбенел от визга девчонок в неглиже. Он вылетел как ошпаренный.

— В чем дело?!

— Да я же не успела сказать, — оправдывалась Лариса Евгеньевна. — Эту «учебку» временно под жилье отдали. Жилья ведь не хватает, а учащиеся как-нибудь приспособятся…

А что делать — приспосабливались. Занимались в институте, готовились к экзаменам в читальных залах. Труднее всего было тем, кому предстояло чертить курсовые и дипломные проекты. Чешские чертежные комбайны были закуплены в достаточном количестве, но где их ставить, когда закрыта учебка? Однако и с этим приспособились. Металлические основы комбайнов пылились на складе, а чертежные доски с них содрали и, выторговав у соседок по комнате пару часов в день, укладывали эти доски на обычные столы и горбились над ними, чертили.

В комнате Веры тоже трудилась над доской, лежащей на столе, худая, с острыми скулами, будто с годами вся засушенная Ирина. Таких обычно называют «воблами» или еще как-нибудь острят весьма небезобидно. Но с Ириной никакие остроты и никакие прозвища не проходили: достаточно было один раз наткнуться на ее ледяной взгляд — и желание острить как-то само собой пропадало, причем надолго.

Ирина чертила. А на кровати сидела, поджав колени к подбородку, совсем юная толстушка Милочка — только третий месяц, как приехала на комбинат из деревни. Доверчиво сияя распахнутыми глазами, она слушала неторопливый и, видимо, уже долгий рассказ Веры, сидевшей на кровати рядом с нею.

— И вот Шура не теряла надежду… Никогда-никогда не теряла. Пусть не вышло в ранней юности, пусть. Но все равно она верила: когда-нибудь он обязательно придет! Она всегда ждала — и дождалась. В один прекрасный… да нет, в самый, наоборот, обычный день он пришел…

— Прямо сюда? — взволнованно перебила Милочка.

— А куда же еще? Ты ведь теперь живешь как раз на месте Шуры. Так вот, однажды он вошел и сказал: «Александра, я не могу существовать без вас!».

Милочка восторженно ахнула. А Ирина съязвила:

— Слушай, Милочка, слушай сказки бабушки Веры.

— Почему же сказки? — удивилась Вера. — Разве он не пришел сюда?

— Да, разве он не пришел? — воинственно поддержала Милочка.

— Пришел, — согласилась Ирина. — Но знала бы ты, сколько Вера его обрабатывала, пока он явился!

— Ну и что? — спокойно заметила Вера. — Люди не всегда сразу понимают свое счастье. Иногда надо им помочь… Но в конце концов, разве они не пара?

— Пара, куда уж дальше, — вынуждена была признать Ирина. — Он даже в ее любимого Бельмондо влюбился — ни одного фильма не пропускает.

— Общность интересов! — счастливо выдохнула Милочка.

И страстно покосилась на многокрасочный портрет киноартиста Боярского, прикнопленный над ее кроватью.

— Исключительная общность! — усмехнулась Ирина.

Она вновь склонилась над доской, повела под рейсшину на ватмане четкую ровную линию и таким же ровным нудным голосом заговорила:

— В общем, Милочка, вот так ты и будешь по вечерам слушать сказки бабушки Веры, а днем будешь работать и учиться мастерству у той же Веры Николаевны, и вырастешь под ее руководством в такую же передовую ткачиху, как и она, и так пройдут годы, и однажды ты оглянешься и увидишь, что ты уже не Милочка, а Людмила… как там тебя?.. Васильевна, и ты все так же одна — одна в этом осточертевшем общежитии…

— Милочка, не слушай! — перебила Вера. — У нее просто настроение такое. Нервное напряжение: с прошлого года тянется хвост по проекту.

— Ну да, нервное, — усмехнулась Ирина. — Причем, конечно, исключительно из-за хвоста.

Милочка мечтательно сказала:

— Я тоже обязательно в институт поступлю.

— А вот этого я тебе как раз не советую, — снова усмехнулась Ирина. — Учти, девочка, мужчин высшее образование в женщине отпугивает. Им гораздо спокойнее, когда домработница неграмотная.

— И этого не слушай, Милочка, — возразила Вера. — Институт нужен. Не для мужа — для тебя самой. Я вот как-то не сообразила вовремя — и жалею… А ты, Ирина, не сбивай девочку, она же еще не знает, что ты хорошая, просто у тебя характер…

Ирина резко выпрямилась.

— Что характер? Я слишком гордая, да? Нет! У меня просто есть чувство собственного достоинства. Искать с твоей помощью жениха по объявлению я не буду! И Милочке не советую.

— А мне и не надо…

Милочка сказала это и смущенно умолкла. Соседки с интересом уставились на нее. И она, понимая, что тут молчанием не отделаешься, призналась:

— У меня есть Володька.

И опять смущенно замолчала.

— Кто это — Володька? — живо заинтересовалась Вера.

— Ну, парень из нашего села. Он сейчас на границе служит. И пишет.

— Прекрасно! Какое счастье, что тебе не придется слушать все это…

Ирина схватила с тумбочки у кровати Веры знакомую газету с помеченными зеленым и красным карандашом объявлениями и стала читать с ироническим пафосом:

— «Мужчина пятидесяти лет, рост сто шестьдесят сантиметров, материально самостоятельный, интересующийся искусством, ищет подругу жизни с теми же интересами. Фотографию высылать обязательно».

Милочка хихикнула:

— Ой, где это печатают?

— В Риге. И в Алма-Ате. И в Днепропетровске, — спокойно отвечала Вера. — И это совсем не смешно.

— Да, это романтично! — Ирина продолжила с тем же пафосом: — Вот, целая поэма: «Мое сердце ценит и нежность, и ум, и доброту. Рост не выше ста пятидесяти сантиметров».

Милочка смеялась. Вера возмущенно выхватила у Ирины газету.

И тут постучали в дверь.

— О! — воскликнула Ирина. — Может быть, это тот самый счастливый миг: явился Он! Прошу, входите!

Вошли Фролов и Лариса Евгеньевна.

— Добрый вечер, девушки! — громко приветствовала всех воспитатель.

Ирина молча уткнулась в свои чертежи. Милочка робко сползла с кровати. А Вера ответила за всех:

— Здравствуйте, проходите, пожалуйста, присаживайтесь.

Фролову при виде ее не то что присаживаться, но вообще бы испариться отсюда хотелось! Однако, как справедливо говорится, «положение обязывает». Да и кроме того, военному человеку отступление было бы не к лицу.

— Спасибо, рассиживаться нам некогда, — отвечал он, стараясь не смотреть на Веру. — Я к вам в порядке знакомства как ваш новый комендант…

— Фролов Виктор Петрович, — подсказала Вера.

Фролову все-таки пришлось глянуть на нее — испепеляюще.

— Хочу узнать, — продолжил он, — какие имеются жалобы, предложения?

— Жалоб нет, — лучезарно улыбнулась Вера.

— Как… нет? Совсем никаких жалоб?

— Никаких новых, — уточнила она. — Вы же к нам не к первым пришли. Так?

— Так, — растерянно кивнул Фролов.

— По коридорам прошлись? На кухне были? Учебку закрытую видели? Так?

— Так, — снова растерянно подтвердил Фролов.

— Чего ж повторять жалобы? Работать надо. Так?

— Так…

Кроме этого словечка, Фролов, похоже, ничего в данный момент выдавить из себя не мог. На помощь пришла Лариса Евгеньевна.

— Ну-у, Голубева! — протянула она с осуждением и угрозой.

Вера продолжала улыбаться крайне доброжелательно. Фролов потоптался бессмысленно и пошел к двери, на всякий случай уточнив на прощанье:

— Значит, жалоб никаких нет.

— Почему, есть! — вдруг объявила, оторвавшись от чертежа, Ирина.

Он с интересом обернулся к ней:

— Ага! На что жалуетесь?

— Нет счастья в личной жизни! — сообщила Ирина.

Фролов нервно передернул шрамом на щеке и — в два огромных шага — покинул комнату.

Лариса Евгеньевна поспешила за ним, на прощанье стандартно осудив Ирину:

— Ну-у, Санько!

А Вера глянула им обоим вслед и сказала задумчиво:

— Девочки, а правда он немножко похож на пирата?

ОСЕНЬ.

1.

Шел серый нудный осенний дождь.

Лето пролетело незаметно, как обычно в этих краях. Сначала шпарило солнце, и весь город, изнемогая от жары, твердил, что, по абсолютно достоверным источникам, такого жаркого лета не было за последние сто лет. Потом зарядили дожди, и весь город, кутаясь в плащи, уверял, что, по тем же достоверным источникам, такого холодного лета не было уже лет двести. В жару молили о прохладе. В холода мечтали о тепле. А в принципе, лето было как лето — нормальное в средней полосе России.

Но все-таки вера в необычайные катаклизмы была сильнее и увлекательнее нормальной оценки событий, и все были убеждены, что погодные дела на нашем шарике идут вкривь и вкось. А вахтерша тетя Зина знала и абсолютно точную причину этого: всё — от спутников и космических кораблей, продырявивших в сплошное решето небесную сферу. И все в общежитии — кто с улыбкой, кто всерьез — но в общем-то разделяли ее глубоко научную точку зрения.

Впрочем, особого времени для обмена мнениями у жительниц общежития не было: они виделись нечасто. Лето — пора отпусков, а также сельскохозяйственных работ городских трудящихся. Так что разметало наших девушек, кого на южные пляжи, кого по северным рекам, кого по туристским тропам в сибирские края, и практически всех — то ли до, то ли после отпуска — в колхоз. Здесь ткачихам были рады: в отличие от, скажем, физиков-теоретиков или, к примеру, врачей-кардиологов наши девушки приносили в колхозе реальную пользу, ибо многим из них был еще памятен и привычен сельский труд их детства.

В целом лето прошло без чрезвычайных происшествий, если только не считать одного. Неугомонная Лиза Лаптева и тут отличилась: намалевала и вывесила возле правления плакат: «ТОВАРИЩИ КОЛХОЗНИКИ, ПОМОЖЕМ ТКАЧИХАМ УБРАТЬ УРОЖАЙ!» Когда ее потребовали к ответу, она оправдывала свой поступок тем, что, во-первых, колхозный бригадир пил горькую, распустил свою бригаду — и ткачихам приходилось вкалывать, даже не видя рядом колхозников. А во-вторых, заявила Лаптева, в одном из фильмов недавно был аналогичный призыв: «ТОВАРИЩИ КОЛХОЗНИКИ, ПОМОЖЕМ СТУДЕНТАМ УБРАТЬ УРОЖАЙ!» И значит, раз такое можно в фильме, то можно и в жизни.

Из всего происшедшего был сделан соответствующий вывод. Вернее, три вывода. Первый: Лаптевой поставили на вид. Второе: бригадира-алкаша сняли с бригадирства. И третий: написали коллективное письмо на киностудию с требованием подобные деморализующие зрителей кадры в фильмы не вставлять.

В остальном же лето прошло-пролетело незаметно и спокойно, а сейчас над городом уже шел серый и нудный осенний дождь. Девушки спешили знакомой дорогой вниз с холма — от общежития к комбинату. Купола зонтиков прикрывали этот торопливый, говорливый, живой поток от тоскливого потока, льющего с небес.

Вера шла под одним зонтом с тоненькой женщиной в больших круглых очках. Общий зонт заставлял их держаться теснее друг к дружке, и беседа располагала к тому же.

— Женечка, — говорила Вера, — он недавно испытал одно разочарование, но человек он, по-моему, хороший и добрый.

— Я тебе верю, — серьезно сказала Женя.

— Да я что, я и ошибиться могу. Но мне кажется, вы подходите. Ты музыкальная, он тоже филармонию посещает…

Речь шла, как вы, наверно, догадываетесь, о том самом одиноком технологе Леониде Григорьевиче, любителе Брамса. Минувшее лето не принесло изменений в его семейное положение. Более того, надежды на Катерину из тундры рухнули. Хоть и поменял тогда Леонид Григорьевич билеты в филармонию на спектакль «Брак по любви», но все равно не нашел с Катериной общего языка. Зато Катерина, причем без всякой помощи Веры, сама нашла общий язык и все остальное с лейтенантом Медведенко из воинской части. Поистине неисчерпаем был этот источник женихов для ткачих!

Порадовавшись за Катерину, Вера болела душой за непристроенного Леонида Григорьевича. А еще у нее душа болела за Женю — выпускницу культпросветучилища по классу фортепиано. Она по распределению попала на должность музыкального руководителя во Дворец культуры комбината и жила в общежитии, хотя все сроки предоставления жилья молодому специалисту давным-давно прошли. Вот эти две свои душевные боли Вера и пыталась объединить в одну здоровую семью.

— Я тебе полностью верю, — повторила Женя.

— Да ты не мне, ты себе поверь — вот что главное.

Женя покорно кивнула. Вера со вздохом глянула на нее и сказала осторожно:

— Знаешь, я тебе посоветовать хочу… Не обидишься?

— Что ты! — испугалась Женя.

— Понимаешь, Женечка, очень ты… безропотная, что ли. А мужчине надо иногда и характер показать. Не гонор, нет, но характер.

— А если, — робко спросила Женя, — если у меня нет характера?

— Так не бывает. Женщина — это уже характер! И у тебя он тоже есть — тонкий, интеллигентный. Хотя, извини, но чересчур аккуратный и… как это?.. педантичный, вот.

— Разве можно быть аккуратной чересчур? — удивилась Женя.

— Можно. Нерях, конечно, не любят, но и аккуратисток… Знаешь, почему Ширяев от Лили ушел?

— Почему?

— Железным порядком доконала. Представляешь, он ночью встанет… ну там, воды попить… вернется — а постель уже застелена!

Потом Вера ехала к своему цеху на автокаре с конопатенькой водительницей Машей.

— Нет, Машенька, пока нет, — говорила Вера.

— Я понимаю, — печально кивала конопатенькая.

— Но все равно будет! — уверяла Вера. — Вчера я с одним из ОТК говорила. Он, правда, разведенный, но ты понимаешь…

— Я понимаю.

— Нет-нет, если ты против, мы другого найдем. Обязательно найдем! Ты, главное, надейся, — улыбнулась Вера.

— Я надеюсь, — ответила без улыбки Маша.

В цехе Вера ловко связывала нитку на станке Милочки и что-то объясняла ей. Милочка понимающе кивала. Затем сама почти так же ловко связала концы нити и вопросительно посмотрела на наставницу. Вера удовлетворенно улыбнулась и пошла было к своим станкам. Но по центральному проходу цеха катился толстячок Леонид Григорьевич, о котором она только утром беседовала с Женей. Он размахивал розовыми билетиками.

— Вот! — кричал Леонид Григорьевич сквозь станочный гул. — Два в цирк! На медведей!

Вера только вздохнула. Он заволновался.

— Что? Не надо? Не надо медведей?

— Да нет, можно, конечно. Но понимаете, Леонид Григорьевич, может, Катерине на Брамса было рановато… А Женечка все же не из тундры, а из почти что консерватории, на ней вся наша самодеятельность держится. Как бы ее медведи поначалу не пуганули.

— Вы правы, вы совершенно правы, — огорчился он.

— Так, может, Женю как раз — на Брамса?

— Конечно, конечно! В воскресенье в филармонии… правда, не Брамс, а Гендель…

— Тоже неплохо, — одобрила Вера. И добавила с улыбкой, но строго: — А вообще я вам хотела — выговор.

— За что? За что же? — обеспокоился он.

— Что это у вас за привычка: спрашивать у женщин, сколько им лет!

Было такое, было. С этого начал он знакомство с Катериной и теперь успел задать аналогичный вопрос Жене.

— А что, — удивился Леонид Григорьевич, — разве я не могу знать возраст?

— Можете. Но — частично, — ответила Вера.

После работы Вера из общего потока, медленно подымающегося по холму к общежитию, свернула к голубому домику почты.

На этот раз она ничего не отправляла, только получила в окошке без предъявления документов — здесь ее хорошо знали — несколько заказных писем. Вера пробежала глазами адреса: Мурманск, Душанбе, Смоленск… И остановилась на письме из Запорожья. Нетерпеливо вскрыла конверт, достала фотографию мужчины и уставилась на него оценивающим глазом. Простое курносое загорелое лицо. Чуть лысоват. Сорока пяти лет. Рыбаков Иван Васильевич.

Вот он, значит, каков, этот таинственный «И. В.» — под такими застенчивыми инициалами в абонентный ящик № 1217 он просил отвечать на его объявление о желании вступить в брак, помещенное в днепропетровской «Вечерке». Узнав о существовании «одинокого геолога, всю жизнь проведшего в изыскательских экспедициях, непьющего, некурящего и ныне желающего вступить в брак с женщиной до сорока лет, можно с ребенком» — так вот, прочитав обо всем этом, Вера немедленно откликнулась. Выслала ему со всеми необходимыми характеристиками фотографию крановщицы Насти Зайковой — разведенки с восьмилетней дочкой. И вот наконец ответ.

Вера вложила фотографию в конверт и собралась было уходить с почты. Но не выдержала, присела у стола, достала из конверта письмо и взволнованно углубилась в изложение повести жизни одинокого геолога.

2.

В воскресенье комендант Фролов в неизменной тельняшке и трусах прибирался в своей комнате общежития. Он смахнул тряпкой пыль со стола. Аккуратно расставил вокруг него стулья. Подравнял книги на полке. Прошелся ладонью по одеялу идеально, «под ниточку» застланной кровати.

Послышался свисток: на тумбочке закипел электрочайник. Фролов выключил его, включил утюг, достал из тумбочки заварной чайничек и железную коробку с чаем, засыпал заварку, залил кипятком и накрыл чайничек салфеткой — настаиваться. Затем он расстелил на столе брюки и принялся выводить утюгом лезвия «стрелок».

Во всем, что делал Фролов, ощущались его любимый флотский порядок и сноровка продолжительной холостяцкой жизни.

Пытался он навести этот самый флотский порядок и во вверенном ему общежитии. Пытался все минувшее лето. Но не вышло: то ли он чего-то еще не понимал и не умел, то ли лето не самое подходящее время для наведения порядка. Отпуска и колхозы похищали людей из цехов. Подводили смежники, у которых были свои отпуска и колхозы. Терроризировали зарубежные заказчики, у которых этого не было, но были свои — глубоко чуждые нам — представления о сроках и договорных обязательствах.

В общем, производство трещало по швам. А как говорил друг Фролова замдиректора Илья Ефимович, «когда горит производство — быт позабыт»! Фролов с этим не соглашался, отлавливал крайне занятого друга где только мог и приставал как с ножом к горлу: ремонт, кухня, учебная комната… Илья Ефимович, подчиняясь его напору, давал Фролову обещание все сделать. Потом — твердое обещание. Потом — самое последнее обещание. И наконец — клятву.

Дав обещание, Илья Ефимович не выполнил его, попытавшись уговорить Фролова, что все равно вот-вот сдадут новое общежитие. Дав твердое обещание, Илья Ефимович умчался в зарубежную командировку: никто лучше него не умел уговаривать заказчиков подождать со своими дурацкими сроками. Самое последнее обещание Беленькому помешал выполнить вечный соперник первый зам Чубарев, приковав его в конце квартала к цехам, заваливавшим план. А уж дав Фролову клятву, Илья Ефимович уехал в отпуск — заслужил.

Вчера, в субботу, он вернулся, и мрачный Фролов водил утюгом по брюкам, прокручивая в уме схему последнего решительного разговора с руководящим другом в понедельник.

В дверь постучали. Он поспешно натянул недоглаженные брюки и пошел открывать. Это была возмущенная Лариса Евгеньевна с каким-то плакатом в руках.

— Вот! Полюбуйтесь! Только что сняла с двери «красного уголка».

Фролов удивленно глянул: на плакате был изображен он сам, довольно похожий, в тельняшке, клешах, со шрамом через щеку, в пиратской косынке на голове и с большим рупором, из которого вылетали одни восклицательные знаки. Под рисунком имелись стихи:

Обещать горазд и рад Наш отчаянный пират! Но на деле — слаб и робкий: Нет ни кухни, ни учебки!

— Ага! — Лицо Фролова потемнело. — Кто художник?

— Это Лаптева! — уверенно заявила Лариса Евгеньевна. — Я вас предупреждала, эта Лаптева…

— Лаптева так Лаптева, — перебил он. — Давайте эту художницу!

— Сейчас, сейчас… А стихи — это точно Зелинская…

— Давайте обеих! — скомандовал Фролов. — И срочно соберите совет общежития!

Сладкий послеотпускной воскресный сон замдиректора Беленького был прерван разрывающимся звонком. Фролов звонил у кожаной с металлическими звездочками двери не отпуская кнопку, пока не выглянул испуганный Илья Ефимович в полосатой пижаме.

— Собирайся! — опередил все его вопросы Фролов.

— Куда? — сонно протирал глаза Илья Ефимович.

— В общежитие. Люди ждут.

Из глубины квартиры донесся голос жены Ильи, тихой женщины Сонечки, посвятившей свою жизнь делу домашнего служения своему кипучему мужу.

— Что случилось, Илюша? Кто там?

— Не волнуйся, Сонечка, это наш Витенька! — крикнул Илья Ефимович, все еще не впуская Фролова в квартиру. — Ему в воскресенье не спится, так он решил и нас разбудить. Ты же его знаешь, он у нас весельчак!

— А-а, — отвечала жена, — здравствуй, Витя! Заходи, я сейчас оденусь…

— Спасибо, Соня! — крикнул Фролов. — Не хлопочи, я только на минутку.

— Да-да, — подхватил Илья Ефимович, — он только заскочил, пошутил и пойдет дальше.

Фролов сгреб друга за пижаму и сказал негромко, но внятно:

— Целое лето ты кормил меня обещаниями. Теперь всё! Сейчас пойдешь со мной и сам лично пообещаешь людям. Последний раз и с точными сроками.

— Пусти, щекотно! — отбивался Илья Ефимович. — Никуда я не пойду!

— Не пойдешь — понесу!

Фролов не выпускал Илью из железной хватки. И по глазам его было видно, что этот выполнит свою угрозу — понесет.

Илья Ефимович обмяк и сказал покорно:

— Дай хоть одеться.

Фролов выпустил его. Илья Ефимович пошел в квартиру. Фролов неотступно, как статуя командора, двигался за ним. На пороге комнаты Илья Ефимович не удержался и шепнул другу с привычной игривостью:

— Только, Витенька, уговор: Сонечке ни слова, что мы идем к девочкам. Она этого почему-то страшно не любит!

Илья вел свои золотистые «Жигули» очень ловко, с лихим пижонством. Но Фролов на это не реагировал, мрачно глядел вперед, и только вперед.

— Ай-яй-яй, — укорял Илья, — я думал, устрою друга детства на хорошую работенку, он мне спасибо скажет, а он… Ни сна тебе, ни отдыха! Не-ет, Витенька, уволю я тебя, в шею выгоню.

— Вот тогда я тебе и скажу большое спасибо! — пообещал Фролов. — А пока не уволил, я тебя предупреждал: покоя от меня не жди — я человек морской!

— Ты человек тупой! Не можешь усвоить простую истину: мы сдаем новое общежитие весной…

— До весны доживем, — перебил Фролов. — А сейчас выполняй обещания — или у тебя будет веселая жизнь!

— Ви-тя, — простонал Илья, — ты ребенок! За срыв на главном корпусе генеральша даст мне по шее, за склады — вмажет по спине, за реконструкцию цехов — двинет мне еще ниже… А за общежитие — максимум на ковер в фабком. Разумно.

— Нет, очень глупо, — убежденно сказал Фролов. — В общежитии — люди, работники. А без работников хрен цена всем твоим цехам и складам!

— Солнце мое, а ты, оказывается, демагог, — прищурился Илья. — Вырастил, называется, на свою голову… Давай лучше о чем-нибудь лирическом. Что-то ты к нам совсем в гости не заходишь? Новых друзей завел? — Илья хихикнул. — Или подруг?

— Нет, — коротко ответил Фролов.

— И зря! — Илья посерьезнел. — Знаешь, хватит уже одному небо коптить…

— Илья! — с угрозой оборвал Фролов.

— Что «Илья», что? — Он вздохнул. — Витя, я всё понимаю… Но пойми и ты наконец: не от тебя одного жена ушла.

— Она не ушла, — глухо сказал Фролов. — Она сбежала, когда я был в море. Когда я после вахты пел с ребятами в кубрике хорошую песню: «Пусть и штормы и торосы, — верно ждет жена матроса»… Всё, больше я эту песню не пою. И петь не буду. Никогда!

Шрам на его щеке дернулся, и он умолк.

Все было так, как он сказал. То есть, конечно, трудно утверждать, что жена ушла именно в тот момент, когда он пел в кубрике свою хорошую песню. Может, это произошло раньше, а может — позже. Но так или иначе, произошло. И поход-то был недолгим и недальним, всего неделю. А вернулся из похода он уже в пустую квартиру. И хорошо, что в пустую, понял он. Не сразу, а потом, когда чуть отошел от первого удара, он подумал и понял: хорошо, что не успели завести детей.

Она уехала с залетным гастролером, артистом концертной бригады, слегка потрепанным жизнью, но все еще импозантным и речистым завсегдатаем провинциальных салонов. Всё — как в пошлых романах. А впрочем, разве пошлые романы не есть отражение пошлости жизни?

Когда уходит жена, одни начинают пить, другие ударяются в разгул. Фролов не сделал ни того, ни другого. У него только очень сильно заболело в груди. Слева — где сердце. Это было тоже как в романах: сердечная боль от великой любви и печали. Потом, с годами, осталась только печаль. А великая любовь сменилась столь же великой ненавистью. Не конкретно к бывшей жене, а ко всему женскому сословью, ко всем представительницам столь прекрасной, но, как выяснилось, и столь коварной половины рода человеческого.

И еще осталась сердечная боль. Не в фигуральном, а в самом прямом смысле. Он прятался от врачей, но они отлавливали его на неизбежно регулярных медосмотрах. Были оттяжки, наивные хитрости, слезные мольбы, но все равно наконец был объявлен диагноз-приговор: жить будете долго, плавать — никогда.

— Витя, — сочувственно сказал Илья, — но сколько можно жить одной болью? Ты ведь уже пять лет…

— Семь! — оборвал Фролов.

— Тем паче!

Илья сердито крутанул баранку и резко свернул, заставив вспорхнуть на тротуар зазевавшегося пешехода. Постовой милиционер махнул жезлом.

— Это он тебя? — обеспокоился Фролов.

— Меня. Приветствует меня, — ухмыльнулся Илья, — Я, между прочим, в городе известный человек. Любимец публики!

Машина пролетела широким проспектом, свернула в тихие переулки, утопая колесами в заваливших не только тротуары, но и проезжую часть осенних листьях, и вдруг затормозила так, что Фролов клюнул в стекло.

— Что… это? — вымолвил Илья.

Фролов молчал, давая ему рассмотреть картину.

А картина была такая: на ступенях общежития их бурно приветствовала толпа девушек, подняв над головами большой плакат: знакомая рука художника весьма похоже изобразила Илью Ефимовича на трибуне, размахивающего, как Шива, десятком рук, а изо рта у него вылетали мыльные пузыри с надписями «ремонт», «кухня», «учебка»… И подо всем этим — незамысловатые, но исчерпывающие стихи:

Все мы Беленького знаем, Дружно шлем ему привет! Он словам своим хозяин: Хочет — сдержит, хочет — нет!

Илья повторил растерянно:

— Что это… такое?

— Я же говорил: люди ждут.

Фролов перегнулся через окаменевшего друга и распахнул дверцу с его стороны.

— Прошу, любимец публики!

3.

Было бы наивным считать, что описанная сцена разрешила все проблемы. Нет, хотя в этот день Илья Ефимович перед лицом заинтересованной общественности с готовностью дал обещания, — он с той же готовностью вполне мог забыть эти очередные обещания, как и все предыдущие.

Однако история эта, конечно, получила огласку. Над Ильей Ефимовичем подтрунивали друзья и сослуживцы. Даже генеральша Анна Дмитриевна при случае намекнула Беленькому на возросшую его популярность в кругах общежития. Но и это все Илья Ефимович стерпел.

И лишь когда на какой-то планерке в его адрес отпустил шпильку первый зам Чубарев, вот тут уж Илью Ефимовича задело за живое и в нем взыграло ретивое! И он принялся действовать с той вулканической энергией, на которую был способен, если уж принимался за дело. Стало возможным всё, что прежде было невероятным. Появились нужные материалы, появились рабочие руки, появился стремительный план переселения внутри общежития и даже получения дополнительной квартиры в исполкоме, результатом чего было освобождение учебной комнаты от жилья и кухни из-под склада.

Умел Илья Ефимович работать, ух как умел! Когда хотел.

Из учебной комнаты уже вынесли кровати, и девушки расставляли чертежные комбайны, раскладывали учебники на полках, подключали настольные лампы.

Долговязая Галина огляделась с высоты своего роста.

— Хорошо-то как, девочки! Не надо больше по комнатам горбатиться…

— Тебе бы и так не пришлось, — заметила Лиза Лаптева. — Прапорщик Семенов получил казенную жилплощадь.

— А ты откуда знаешь? — удивилась Галина. — Он же только позавчера…

Лаптева сдунула челку со своего хитрого глаза и туманно сообщила:

— У кого миленок — прапорщик, а у кого — разведчик!

Девчонки засмеялись. Одна только соседка Веры тощая Ирина сохранила серьез и призвала всех к делу:

— Я предлагаю: развернем столы. Тогда свет будет из окна. А лампы поставим слева, чертим ведь правой рукой.

Лаптева и тут не промолчала.

— А я — левша!

— Мы тебе поставим персональный стол, — пообещала Галина.

— Мерси, — раскланялась Лаптева. — Галочка, а я давно хотела спросить: где заказывают персональную раскладушку?

Галина насторожилась.

— Какую еще… персональную?

— Ну на обычной вы же с Семеновым в длину не поместитесь!

Девушки снова захихикали. А Галина треснула Лаптеву рейсшиной промеж лопаток.

На кухне пятого этажа, освобожденной от склада, тоже кипела бодрая работа. Девушки протирали плиты, накрывали клеенкой столики, расставляли посуду на полках и развешивали ложки-поварешки на крючках.

А из духовки одной из плит Вера уже торжественно вынимала пышный румяный пирог.

Вездесущая Лаптева влетела в кухню, мгновенно сориентировалась на кулинарное чудо и затараторила:

— Первый не комом! Первый не комом! Тьфу-тьфу-тьфу!

Вера молча отмахнулась от нее, сосредоточенно выложила пирог на блюдо и приступила к нему с ножом. Девушки нетерпеливо пробовали, обжигались и приходили в восторг, выражаемый невнятными, но красноречивыми стонами:

— У-у! М-м! В-в-в!

Пирог таял на глазах.

— Стойте, голодающие! — опомнилась Милочка. — Оставьте хоть кусочек Фролову, он заслужил.

— Ой пират, он закружил голову бедной девочке, — запричитала Лаптева.

— С ума сошла? — возмутилась Милочка. — Он же совсем старый!

— Ну и ничего, что старый, — утешила Лаптева. — Тебе же его не варить!

Девчонки, нетерпеливо ожидавшие очередную лаптевскую шутку, радостно прыснули. А тут еще в кухню заглянул Фролов.

— Телепатия! — восхитилась Лаптева.

Общий смех усилился. Фролов глянул с подозрительностью.

— Как устроились? Может, что не так…

— Всё так и только так! — заверила Лаптева.

И протянула ему ломоть пирога на тарелочке.

— Просим отведать. С благодарностью по случаю открытия нового пищеблока. Не побрезгуйте.

Фролов, поколебавшись, отщипнул кусочек и попробовал. Вера затаив дыхание следила за его реакцией. Он тщательно и деловито прожевал, закатил глаза и выдал уже знакомые звуки:

— У-у! М-м!

— Нравится? — обрадовалась Вера.

— Не то слово!

Он отправил в рот уже не кусочек, а весь ломоть.

— Видите, вкусно, — наставительно сказала Лаптева. — А вы с нами дружбу не водите. Вы что, очень не любите женщин?

Она спросила это шутливо, но Фролов, проглотив пирог, ответил всерьез:

— Не люблю. Очень!

От его прямого ответа возникла неловкая пауза, которую неожиданно разрядила Милочка:

— Это вы женщин не любили, пока нашу Веру не встретили.

— Людмила! — возмутилась Вера.

Но Лаптева быстренько сориентировалась.

— Да нет, Верочка, просто Мила имела в виду, что ты постараешься и найдешь ту единственную женщину, которую Виктор Петрович обязательно полюбит.

— Вряд ли! — хмуро отрезал Фролов, — И вообще, как это только могло в голову прийти…

Он умолк. Вера насторожилась:

— Что именно?

— Да это… сваха. В наши дни!

— Люди ищут друг друга во все дни, — спокойно ответила Вера.

А Лаптева оскорбилась за подругу.

— У Верочки, между прочим, еще бабушка свахой была. Профессиональной! Полгубернии сосватала. И даже самого губернатора!

— Так ему и надо, губернатору, — усмехнулся Фролов.

— Неостроумно! — отрезала Лаптева. — И мама у Веры тоже все село переженила. Хотя при этом была первой женщиной-трактористкой.

— Ага, — съязвил Фролов, — целая династия.

— Да, династия! — с вызовом подтвердила Вера. — И вдруг улыбнулась: — А хотите, правда, я вам хорошую невесту сосватаю…

Она не успела договорить — отшатнулась от нервного вскрика Фролова:

— Нет!!!

Когда точно это у нее началось, Вера не помнила.

Вообще-то все женщины, ну пусть не все, но абсолютное большинство, по своему характеру — сводни. Вряд ли найдется женщина, которая не только в кругу друзей, но даже придя в незнакомый дом и узнав, что там имеется потенциальная невеста, тут же бы не воскликнула: «Вы знаете, у моей соседки (или: «…у моей тети», или: «…у моей сотрудницы») есть замечательный парень, я вас непременно познакомлю!» Конечно, словечко «сводня» имеет пренебрежительно-отрицательный оттенок. А между тем, если разобраться, ничего плохого нет в том, чтобы СВОДИТЬ людей. Помогать найти друг друга в этом «безумном, безумном, безумном мире», имеющем почему-то тенденцию не столько людей соединять, сколько разлучать их. И если женщины по своему изначально-природному складу противятся такому огорчительному положению вещей, то честь им только и хвала!

У Веры это началось, пожалуй, с самого детства. Когда мальчишки и девчонки под оглушительный свист и всеобщий смех гоняли по селу очередных малолетних «жениха» и «невесту», Вера одна не смеялась, а становилась на их сторону, уговаривая не стыдиться, а наоборот, с гордостью нести эти почетные звания. За что неоднократно получала по шее от и без того разъяренного пацана-«жениха».

И позже, в школе, увидев намалеванное на стене или выцарапанное на парте «Ваня + Маня = любовь!», она не хихикала вместе со всеми над слагаемыми этого извечного уравнения, а всерьез опекала их, защищала от гонителей и хулителей. За что тоже получала свои синяки и шишки. Причем порою с обеих сторон.

А может, и верно, это у нее было «династическое», фамильное? Бабушка Веры действительно трудилась в качестве профессиональной свахи. И плюньте в лицо тому, кто скажет, что кусок хлеба, зарабатываемый этим трудом, достается легче, чем любой иной. Это только в старинных водевилях сваха — лицо смешное, суетливое и вздорное. А на самом деле сколько нужно ума и хитроумия, какое тонкое требуется знание характеров и понимание нравов! Сваха — это психолог и полководец, актриса и математик, вдохновенный продавец и расчетливый покупатель… И еще сваха — это, увы, человек, умеющий смирять свою гордыню, ибо когда тебя гонят в дверь, надо уметь вернуться в окно. Бабушка Веры обладала всеми этими способностями, и слава о ее мастерстве гремела по всей губернии. Ну разве что только про сватовство лично господина губернатора — это она сама приврала, распустила слушок для престижа и в целях саморекламы. А как же, реклама — двигатель не только торговли.

Мать Веры тоже сватала. Но уже совсем по-иному. Комсомолочке тридцатых годов, боевой трактористке, местной Паше Ангелиной — ей, конечно, негоже было делать сватовство профессией. Но материнские гены и азартный характер привели к тому, что она сватала, как сказали бы сегодня, из спортивного интереса. Самые невероятные дуэты, самые несходные натуры. Все говорили: ни за что! А она отвечала: хотите на спор? И совершала невозможное — сватала. И между прочим, сосватанные ею противоположности жили впоследствии куда лучше и дружнее тех, кого безусловно считали созданными друг для друга. Все изумлялись, пытались разгадать ее секреты. Но скорее всего весь секрет в том и состоял, что не только в физике однополюсные заряды отталкиваются, а разнополюсные — очень даже притягиваются!

Для Веры сватовство не было работой, как для бабушки, и не было игрой, как у мамы. А было это… ну как бы вам сказать?.. это было просто естественной ее жизнью. Как с деревенского детства повелось, так и приехав в семнадцать лет на работу в город, Вера увидела в общежитии множество одиноких — и решила, что одиноких быть не должно. Совсем. Или хотя бы должно быть меньше.

Через год из пятерых соседок — тогда еще жили по пятеро в комнате — осталось только двое, считая саму Веру. Слава о ее таланте загремела на всё общежитие. Приходили девчонки и женщины, просили. Вера никому не отказывала. Иногда получалось, иногда нет. Но все-таки чаще — да. И потому слух о ней очень скоро вылетел за пределы общежития, достиг комбината, затем распространился и в городе.

Круг заинтересованных лиц расширился. Не только за счет кандидатур для бракосочетания, но и за счет представителей общественных организаций, с пристальным интересом и некоторой растерянностью приглядывавшихся к непривычному явлению. Обвинить Веру, скажем, в тунеядстве или в утаенной от фининспектора работе на дому было невозможно: сватала Вера бескорыстно и в свободное от ткацкого труда время. Один рубака, горячая голова, хотел было применить к ней испытанное и бьющее наверняка «моральное разложение». Но головы попрохладнее и поумнее остудили его, указав на то, что тут уж, наоборот, если можно так выразиться, наблюдается «сложение».

Однако что-то надо было предпринять, ибо Вера своей тихой борьбой с одиночеством громко заявляла о том, что оно — это самое одиночество — есть. А в те времена было еще твердо установлено, что одиночества у нас в принципе нет. Чем бы дело кончилось, неизвестно. Но настали иные времена, подули иные ветры и наряду со многими другими новыми вестями принесли и весть о том, что одиночество у нас все-таки тоже существует. И штука эта невеселая, и желательно избавляться от нее всеми возможными способами. Сначала об этом повсюду заговорили. Потом стали писать в прессе. И наконец — после привычного осторожного выжидания — откликнулись и кино с телевидением. А это сразу поставило проблему на должную высоту.

Повсюду, как грибы после живительного дождя, стали возникать клубы «Для тех, кому за тридцать», вечера «Давайте познакомимся», и даже появились — не очень широко, робко, но все же появились! — трижды заклейменные и четырежды осмеянные страницы брачных объявлений в «Вечерках» нескольких городов.

Все это вроде бы и облегчило жизнь Веры, но и усложнило. С одной стороны, было признано: да, дело это нужное. Но с другой стороны, вопрос: почему это нужное дело вершится ею кустарно, в одиночку, когда имеются столь плодотворные общественные формы?

Вопрос этот витал в воздухе, но оставался без ответа. А пока что по вечерам после работы шли к Вере люди. С мольбой и надеждой. С благодарностью и не только…

Восточный мужчина с пышными усами, в ратиновом пальто и велюровой шляпе распахнул дверь в комнату Веры и втащил за руку плачущую и упирающуюся хорошенькую блондиночку Нину — ту, с которой Вера беседовала летом в комбинатской столовой по вопросам домашней кулинарии.

— Возвращаю! — торжественно и гневно объявил восточный гость.

Нина всхлипнула. Вера удивленно улыбнулась:

— Здравствуйте, Гурам, здравствуй, Ниночка… Что случилось?

— Возвращаю! — на том же накале повторил Гурам.

— Что… возвращаете?

— Он меня возвращает, — Нина зарыдала.

— Ничего не понимаю! Да сядьте вы наконец, разденьтесь.

Нина, покорно сбросив пальто, плюхнулась на стул. А Гурам остался стоять, только шляпу снял. И обнаружилось, что пышные у красавца лишь усы, а голова совсем не богата растительностью, чтобы не сказать — просто бедна.

— Так в чем дело? — спросила Вера.

— Я возвращаю мою жену Нину Александровну! — сообщил Гурам. — Потому что моя жена не оправдала моих надежд на счастливую семейную жизнь!

— А точнее можно? — попросила Вера.

— Точнее — вы мне говорили: Нина красивая, Нина добрая, Нина уважаемый человек на работе… Говорили?

— Говорила.

— И это все настоящая правда.

— Ну! — обрадовалась Вера. — Так что же…

— Но вы не говорили, что Нина абсолютно не умеет готовить!

Наконец-то Вера все поняла. Впрочем, она это и предвидела. Что тут можно было сказать? И Вера промолчала в ожидании дальнейшего развития событий.

— Нет, я уме-ею готовить, уме-ею, — прорыдала бедная Нина.

— Хорошо, — согласился Гурам, — пусть ты умеешь готовить. Но я не умею есть то, что ты умеешь готовить.

— А яичницу-у?

Гурам изменился в лице, глаз у него дернулся.

— Утром яичница, днем яичница, вечером омлет! Я скоро буду кудахтать, как цыпленок!

Вера уточнила:

— Кудахчет курица.

— Неважно! От такого питания закудахтает даже петух!

Гурам выкричался, помолчал и сказал уже потише:

— Нет, я не сдавался. Я приобрел Нине «Книгу о вкусной и здоровой пище».

— И теперь?.. — заинтересовалась Вера.

— И теперь Нина знает русскую кухню, французскую кухню, японскую кухню… Она только не знает, нужно класть в котлеты мясо или нет!

Нина вторила его речам тихими всхлипами.

— Я похудел, — тоскливо продолжал Гурам, — я осунулся, у меня плохое рабочее настроение… Но это еще не самое главное.

— А что самое главное? — спросила Вера.

— Понимаете, — доверчиво сообщил он, — я грузин.

— Я знаю, — кивнула Вера.

— Нет, вы не знаете. Для грузина дом — это стол. Приходят мои друзья, приезжают мои родственники… За каким столом я подниму бокал за их здоровье и благополучие? Это мой позор, понимаете! Вот почему я возвращаю мою любимую жену Нину Александровну.

В знак окончания печальной поэмы своей семейной жизни Гурам встал и надел шляпу.

— Гурамчи-ик! — тоже вскочила Нина.

Вера ласково, но твердо усадила ее за плечи.

— Что же ты, Ниночка, я ведь тебе в свое время говорила… Нет, он-то, конечно, ведет себя как феодал недобитый: «возвращаю жену», «не возвращаю»…

— Минуточку! — вскинулся Гурам.

— Уж теперь вы меня минуточку послушайте! Так вот, Нина, конечно, он феодал, — с нажимом повторила Вера, — но в чем-то он все-таки прав.

— Видишь! — обрадовался Гурам.

Вера, не реагируя на него, продолжила:

— И ты зря отмахивалась, когда я тебя предупреждала. А дом — и не только грузинский — он на женщине всегда стоял и держался.

— Замечательно сказали! — воскликнул Гурам. — Нина, ты слышала, что сказала твоя умная подруга? Ты запомнила?

— Слышала-а, — всхлипнула Нина. — И запомнила-а…

— Тогда пойдем, — сказал Гурам.

— Куда? — удивилась Вера.

— Домой!

Гурам взял Нину за руку. Но Вера решительно их руки разняла.

— Нет. Вы ее вернули. Я ее приняла.

— Как?!

— А так. Ваш брак — это мой брак. Брак в моем деле. Приходите за Ниной недели через две. Она будет мастером кулинарии.

— Зачем? Я уже пригласил маму из Зангезури, мама научит…

— Нет, — твердо повторила Вера, — свой брак я всегда исправляю сама. Нина остается.

Гурам опять сорвал с головы шляпу и беспомощно закипятился:

— В чем дело? Я муж или не муж? И я прав или неправ?

— Вы муж, — спокойно подтвердила Вера. — И вы правы. А Нина неправа.

Гурам был окончательно сбит с толку.

— Вы говорите: неправа, и я говорю: неправа! Так в чем же дело?

— А в том, — Вера улыбнулась, — что — французы как считают? — если женщина неправа, первым делом надо попросить у нее прощения!

5.

И снова гремел в общежитии Свадебный марш. И снова из всех окон всех пяти этажей махали руками и выкрикивали добрые пожелания новобрачным, двум «верстам коломенским»: Галине и Семенову.

Хотя богатырь прапорщик действительно был двухметрового роста, Галина все никак не могла избавиться от своей многолетней привычки — сутулилась. Но сейчас даже это не могло испортить ее, похорошевшую от счастья. С алыми розами в руках и в длинном платье невесты, не белом, правда, — годы все же не те.

Свадебная процессия торжественно проплыла по осенней аллее от подъезда к машинам, увитым лентами. Галина обняла Веру, так что невысокая подруга уткнулась носом в ее грудь, и они зашептались в прощальном порыве слез и улыбок.

Наконец невеста оторвалась от Веры, уселась в машину. За нею, сложившись в три погибели, втиснулся жених Семенов.

Из окон общежития махали и кричали девушки.

Вера стояла и дольше всех глядела вслед удалявшимся в новую жизнь по бесконечной дороге осенних листьев.

ЗИМА.

1.

Белым заснеженным утром общежитие бежало на работу. Бежало и потому, что, как обычно, припаздывало, и потому, что подгонял крепкий морозец. Но в этом утреннем потоке разговоры и смех по-прежнему не смолкали, хотя девушки и кутались в шубки, прятали носы в воротники, притопывали на бегу сапожками.

Ох уж эти сапожки… Они просто не давали спокойно спать вахтерше тете Зине! Она еще как-то переносила то, что давно уже ткачихи — особенно те, кто помоложе, — не делали различия, в чем ходить на работу по будням, а что прилично светлому воскресенью. Шубки, модные пальто, даже дубленочки — с этим тетя Зина, так и быть, смирилась. Но сапожки, такие ладные, так нежно облегающие стройные девичьи ножки — ну как можно их таскать почем зря каждый день?! «Да я б такую обувку, — причитала тетя Зина, — мыла, протирала и в мешок клала!».

Самые молоденькие девчонки — а в основном именно они щеголяли такими сапожками — смеялись: один раз живем, тетя Зина, на том свете все босиком гулять будем! На что им тетя Зина твердила одно: «Вы еще сами и не жили, и своего не нажили, а только мамкино проживаете!» На это тете Зине тоже лихо отвечали: ничего, скоро и сами заработаем! И верно, зарабатывали. Однако получалась вот какая штука: сапожки, купленные на свои заработанные, носились куда реже и бережней.

Впрочем, общей картины это не меняло. Каждый год появлялись в городе новые девчонки, нетерпеливо жаждущие своих радостей жизни, и потому всё новые сапожки топотали на морозце по той же дорожке — от общежития к комбинату.

Веру догнала мрачная Лиза Лаптева. И с ходу брякнула:

— Верка, ну скажи: чего от меня мужики шарахаются?

Вера даже остановилась. Лаптева была неузнаваема, унылая челка свисала, прикрывая озорной глаз, и Лаптева даже не пыталась привычно сдунуть ее.

— Ты что, Лиза? Тебе что-то приснилось?

— Приснилось? — оскорбилась Лаптева. — Да я вовсе ночь не спала! Вчера Бортиков… ну что ты на Октябрьские познакомила… уж такой плюгавенький — и тот сбежал! Почему?

Вера промолчала, пошла дальше. Ей явно не хотелось отвечать. Но Лаптева неотступно следовала за нею и ждала ответа.

— Понимаешь, — осторожно начала Вера, — ты… как бы тебе объяснить… ты девушка с характером.

— Не понимаю! — заявила Лаптева.

— Ну фильм такой был — «Девушка с характером». И другие фильмы вроде… Там нас, женщин, призывают дело не по делу, а характер мужчинам предъявлять: вот, мол, я какая лихая, независимая.

— А ты считаешь, — спросила с вызовом Лаптева, — им в ножки кланяться?

Вера молчала, обдумывала ответ. Не хотелось обидеть в сущности неплохую, хоть и строптивую подругу. Примеров-объяснений она, конечно, могла привести тьму. Взять хотя бы Левина из планового отдела. Вера их познакомила, а он Лизе сразу не понравился. Но Лаптева все-таки свидание ему назначила, на аллее перед общежитием. Сама же не явилась, а собрала девчонок под окнами: посмеяться, как он там мается. Мало того, пошел дождь, и бедный Левин слонялся по аллее — ведь даже укрыться негде, — а Лаптева с подружками помирали со смеху, наблюдая из окна поклонника — мокрую курицу.

— Стелиться перед ними не надо, — сказала Вера, — но и так, как делаешь ты… Помнишь Левина из планового? Думаешь, такое забывают?

— Да плевать я хотела, если не понимают шуток!

— Плюй. Только мужчинам почему-то больше нравится, когда на них не плюют, а уважают. Понимаешь, Лиза, мужчины — они ведь тоже люди.

Лаптева была крайне озадачена этим открытием. Но совладала с собой и заявила убежденно:

— Домострой всё это, Верка! А мы — девушки вполне современные!

— Но мужчины-то всё больше старинные. Мягкости ждут, женской ласки.

Вера вздохнула и добавила:

— Понимаешь, Лиза, ты с ними вроде находишься в состоянии войны. Всегда начеку и готова дать отпор. А мужчины, представь себе, Лиза, желают мирного сосуществования!

К своему цеху Вера ехала на автокаре с закутанной в пуховый платок — один унылый нос торчит — конопатенькой водительницей Машей. И снова не было у Веры для нее никаких утешительных известий.

— Нет, Машенька, пока нет, — говорила Вера те же слова тем же виноватым голосом. — Не выходит что-то, понимаешь…

— Я понимаю, — клюнула носиком Маша.

— Но все равно ведь будет, я чувствую, очень скоро будет! — Вера ободряюще улыбнулась. — Ты не унывай, ты надейся.

— Я надеюсь, — не ответила на ее улыбку Маша.

Цех привычно грохотал. Ткачихи сновали вдоль станков, быстро, почти автоматически совершая все необходимые операции.

Вера работала как всегда четко и легко, засекая внимательно малейшие неполадки и тут же устраняя их. Сегодня никто ее не отвлекал. Ученица Милочка, работавшая за соседними станками, была уже вполне самостоятельна, деловита и умела — уроки наставницы пошли ей впрок. Технолог Леонид Григорьевич, любитель выяснять в рабочее время концертно-брачные вопросы, был в отпуске. Специально взял зимой, чтобы легче было с путевкой в Трускавец — подлечиться чудодейственной водичкой и успеть вернуться к Новому году. Потому что, как ощущала Вера, где-то к этому времени у него назревал решительный и, кажется, благоприятный разговор на тему руки и сердца с Женечкой — выпускницей культпросветучилища по классу фортепиано.

Так что глаза и руки Веры были сейчас автоматически заняты работой, а мысли — мысли напряженно вертелись вокруг предстоящего не очень приятного разговора с медсестрой Люсей — рыжей зеленоглазой красавицей.

…Они беседовали во время обеденного перерыва в медпункте комбината. Точнее, говорила только Вера, сидевшая на белой кушетке, а Люся, повернувшись к ней спиной, старательно и бесцельно переставляла с места на место склянки в шкафу, будто пытаясь за этим занятием укрыться от спокойного голоса Веры.

— Нет, ты скажи, Люся, ты ведь сама мне говорила: я устала, я дико от него устала… Говорила?

— Угу, — промычала Люся, не оборачиваясь.

— И сама просила: найди мне нормального, спокойного — в общем, положительного… Просила?

— Угу, — так же промычала Люся.

А что она могла еще ответить? Действительно просила, умоляла избавить ее от этой муки мученической — от любимого кудрявого красавца — таксиста Митьки Шаповалова. То есть уже бывшего таксиста, потому что пил этот красавец по известному принципу: с утра стакан — и целый день свободен! Так что давно перевели его из водителей в слесари. Потом в мойщики машин и вскоре, похоже, вовсе турнут из автопарка.

Сто раз Митька клялся Люсе «завязать» и сто раз «развязывал». Сто раз они разбегались навсегда, и столько же раз неизъяснимая сила любви приводила их снова в объятья друг друга. Пока однажды Люся не глянула на себя в зеркало и увидела потухшие глаза, черные круги под ними, жесткие складки в уголках губ. Еще чуть-чуть — и красавица могла стать бывшей красавицей. Вот тогда Люся и попросила Веру.

Вера выполнила ее просьбу. Прораб Игнатий Петрович — даже имя-то какое основательное — был так же основателен, положителен и во всем прочем. Пил только по праздникам, не курил вовсе, имел свой дом и серьезные намерения. Люсю Игнатий Петрович обожал. Люся с Игнатием Петровичем находила душевное успокоение от прошлой жизни. И все у них шло на лад, но…

— Но что же это получается? — спросила Вера. — У тебя вчера опять был Митька. И опять — на бровях. Как ты можешь снова влезать в этот кошмар, когда у тебя такая перспектива?

Люся долго молчала, стоя по-прежнему спиной к Вере. Та терпеливо ждала. Наконец Люся резко обернулась.

— А любовь?!

И уставилась на Веру пронзительными своими зелеными глазищами. Вера выдержала ее взгляд. Лишь голос стал чуть глуше.

— Любовь?.. Это конечно. Только любовь, Люсенька, проходит. Очень быстро проходит. А перспектива жизни остается…

После работы Вера, как обычно, забежала на почту. На этот раз зря. Ей ничего отправлять пока что не надо было, и никаких вестей в ее адрес тоже не поступило. Вера побежала домой, пряча в карманы пальто озябшие даже в варежках руки.

В вестибюле общежития пожилая женщина в овчинном тулупе и вязаном платке пила чай за столиком с вахтершей тетей Зиной. При виде ее на сердце у Веры сразу стало тепло.

Теплей на сердце становилось, наверно, у каждой девушки в общежитии, когда к кому-нибудь — неважно, к кому именно, — приезжала мама. Это был праздник не только для дочери, но и для ее соседок по комнате, и для соседних комнат, и вообще в этот день по всему общежитию незримо, но ощутимо витали воспоминания детства, родного дома. Всё это мамы приносили не только любимыми плюшками, пампушками, пирожками, баночками варенья и брусками сала, но и — самое главное — тем, как после обильного чаепития или нескольких рюмочек домашней настойки усаживалась мама рядом с дочкой и, подперев ладонью щеку, часами выслушивала ее рассказ о такой прекрасной и такой нелегкой городской жизни. И радовались мамы вместе с дочерьми, когда было чему, и печалились с ними, когда было о чем. Больше всего мамы неизменно огорчались одному: что ж ты, доченька, так отощала-то! И все убедительные объяснения дочери, что не отощала она, а наоборот, с немалым трудом добилась кондиций фигуры, никак не утешали материнское сердце.

Женщина, чаевничавшая с тетей Зиной, была мамой Вали Шубиной — девицы нескладной и бестолковой, вечно влипавшей в какие-то истории, но доброй души, легко ладившей со всеми в общежитии.

— Анна Прокофьевна, с приездом! — сказала Вера. — Вы чего сидите здесь?

Приезжая только горестно махнула рукой. А тетя Зина объяснила:

— Ее Лариска в дом не пускает — Валентина опять проштрафилась.

— Что? — возмутилась Вера. — А ну пойдемте, Анна Прокофьевна!

Но мама испуганно забормотала:

— Нет, нет, не надо! А то Валечку из общежития отселят. Я уж тут посижу… и домой.

— Никаких «домой»! — приказала Вера. — Сидите, я сейчас!

Унылая Валентина стояла в «красном уголке» перед воспитателем Ларисой Евгеньевной и бубнила унылым голосом:

— Ну Ларис-Геньна, ну слово даю, ну поверьте…

Лариса Евгеньевна отвечала бесстрастно, как давно надоевшее:

— Слово ты, Шубина, уже давала. И мы тебе, Шубина, уже верили.

— Ну Ларис-Геньна, ну последний раз…

— Последний раз мы Таращанского с Орловым из вашей комнаты выпроваживали.

— Ну Ларис-Геньна, ну мы ж алгебру готовили, алгебру…

— Конечно — «алгебру». В полной темноте!

Распахнулась дверь, и влетела Вера.

— Лариса!.. Евгеньевна!.. Мне надо с вами поговорить. Валентина, выйди, пожалуйста.

Валентина покорно удалилась. Вера с трудом сдерживала гнев.

— Лариска! Ты что, совсем офонарела? Мать к дочери не пускаешь!

— Не кипятись, Голубева, — насмешливо сказала Лариса Евгеньевна. — Я не к дочери не пускаю, а к злостной нарушительнице. Глянь на санэкран.

На стене «красного уголка» висел «Санитарный экран» — большой лист с номерами комнат, днями недели и проставленными разноцветными карандашами оценками за чистоту и порядок. «Санэкран» был великим мерилом, определявшим поощрения лучшим — порой даже в виде денежных премий — и наказания худшим — молнии «Позор!», выговоры и запреты посещения гостей. Лариса Евгеньевна указала на графу, полную жирных черных двоек.

— Вот так всю неделю. Хорошо?

— Плохо, — согласилась Вера. — Но это еще…

— Но это еще не всё, — подхватила Лариса Евгеньевна. — Еще их комнате за все художества «Позор!» вывесили, но этот «Позор!» куда-то со стенки исчез. Хорошо?

— Да плохо, плохо, кто спорит! Но это же не метод…

— Методам ты меня, Голубева, не учи! — холодно оборвала Лариса Евгеньевна. — Пока что, учти, здесь я воспитатель.

Вера хотела ответить что-то резкое, но сдержалась и указала на графу в «санэкране».

— Ладно, но у меня тут пятерочки, да? Ну так Анна Прокофьевна будет моим гостем. Имею право?

Не дожидаясь ответа, она пошла к выходу.

— Имеешь, имеешь, — усмехнулась ей в спину Лариса Евгеньевна. — Две недели у тебя уже Нинка гостила. Ну как, обучила ее готовить борщ и сациви?

Вера резко обернулась, подошла к ней, сказала негромко:

— Лариска, ты же веселая была, заводная… Что ж ты так обозлилась?

— А ты добрая, да?! — сорвалась на крик Лариса. — Что ж ты, такая добрая, в общаге гниешь? Тебе ведь квартиру вместе со мной давали, а ты, добренькая, Жуковым уступила!

Вера ответила спокойно:

— У них ребенок. А мне еще дадут. Но при чем тут это?

— При том, всё при том! Ты вспомни, как мы с тобой в этой общаге жили. Без горячей воды, без газа, печку топили… Зимой в пальто спали, помнишь?

— Я это никогда не забываю, — тихо ответила Вера. — Ну и что?

— А то! — закричала уже со слезами Лариса. — То, что эти девки ничего такого не знали и знать не хотят! Все у них — и вода, и газ, и сортир, и телевизор — а им всё мало, их еще и уважай, еще расстелись перед ними!

Она выкричалась и умолкла, тяжело переводя дыхание. Вера тоже молчала. Потом тронула ее за плечо.

— Одиноко тебе, Лариска… Да?

Лариса сбросила с плеча ее руку, сказала устало:

— А тебе — нет? Ты, что ли, не одна?

— Конечно, я одинокая, — просто ответила Вера. — Но все же не одна я — с людьми.

2.

Субботу-воскресенье в общежитии любили. Вы скажете: естественно, кто же не любит эти два выходных? А вот представьте, когда в город приехала компания шустрых социологов из столицы и провела опрос, подавляющее большинство народа из мужского общежития высказалось за отмену двух выходных, объявление только одного и сложение всех вторых дней в дополнительный ежегодный отпуск.

Объяснялось все просто. Город был хоть и большой, а все равно невелик. И особых развлечений, кроме кино да заезжих редких гастролеров, для мужчин не было. Пресловутый «козел» надоедал уже в субботу. И потому воскресенье да практически уже и конец субботы употреблялись мужчинами для другого печально общеизвестного способа убивания времени. Вытрезвители воскресной ночью были полны, цеха утром в понедельник — пустынны.

Ну а в женском общежитии тот же опрос социологов дал, конечно, обратный результат. Большинство голосовало за два выходных. Женщины всегда найдут себе работу после работы — уборка и постирушка, глажка и шитье у них никогда не кончаются. И читают они больше мужчин, и учащихся в вечерней школе и в институтах среди них больше. А маникюры-педикюры-прически? А просто, наконец, почесать язычки или пошептаться о сокровенном с подружками, в общем как-то разрядиться, расслабиться — это ведь тоже женщинам необходимо.

Вера воскресным утром прохаживалась по аллее перед общежитием, постукивая сапожком о сапожок, зябко поводя плечами. Видимо, прогулка на морозе затянулась.

Она прошла до конца аллеи и повернула обратно, но из кустов вывалился парень в распахнутой куртке и без шапки. Пошатываясь, он встал перед нею — бывший таксист, а ныне мойщик таксопарка, буйная головушка Митька Шаповалов.

— Здрасьте, Вера Николаевна, мать всея Руси!

Митька низко поклонился ей и еле удержался на ногах. Вера хотела его обойти, но он, пошатываясь, преградил ей дорогу.

— Не спеши, поговори с одиноким путником.

— Да как с тобой, Митя, разговаривать, — миролюбиво сказала Вера. — Ты ведь уже с утра…

— Ошибаешься, я еще с вечера! — не без гордости сообщил он. — Чтоб ты знала, я — Стендаль!

— Кто?

— Писатель был — Стендаль: пил красное по-черному!

Он довольно заржал собственной остроте, но вдруг зло перекосился и схватил Веру за лацканы пальто.

— Слушай, мать-заступница! Кончай Люську от меня отвращать! Еще ей слово против скажешь, — я тебя…

— Брось, Митька! Сообрази лучше: не я Люсю отвращаю, а рожа твоя непросыхающая. Извини за прямоту.

Вера отстранила его и пошла по аллее. Митька уже без всякого куража поплелся следом, заговорил с тоской:

— Люблю я ее… Жить не могу, как люблю!

Вера тоже ответила без резкости, даже сочувственно:

— Любви нормальный человек радуется, а ты пьешь.

Митька остановился, напряженно задумавшись над этим тезисом, потом объявил:

— Так я ж пью потому, что Люська меня гонит!

— Она гонит потому, что ты пьешь, а ты пьешь, потому что гонит… Замкнутый круг получается, да?

Митька только тяжко вздохнул. И осторожненько поинтересовался:

— А этот… Игнатий Петрович… он что, совсем в рот не берет?

— Почему же, берет. Но — в меру.

Митька вновь задумался. Наверно, пытался осмыслить немыслимое: как это человек может знать свою меру заранее? Решения этой загадки он, видимо, не нашел и задал второй осторожный вопрос:

— Готовишь… бракосочетание?

— Не я готовлю. Это им самим решать.

Митька снова рванул ее за лацканы пальто и заревел:

— Я им решу!! Я их жизни решу, и себя решу, и тебя решу…

Но вдруг от чьего-то мощного удара Митька отлетел носом в сугроб. А выбравшись на свет божий, отряхиваясь и отплевываясь, увидел стоящего над ним коменданта Фролова.

— А-а, пират! — криво усмехнулся Митька.

— Чего-о? — с угрозой шагнул к нему Фролов.

Вера вклинилась между мужчинами.

— Прекратите! Ну что вы… Митька, иди домой, мы с тобой потом поговорим! Виктор Петрович, да он же пьяный, не трогайте его…

Она вертелась между ними — то к одному лицом, то ко второму — сдерживая рвущихся друг к другу бойцов. Наконец ей удалось оттащить Митьку подальше, приговаривая:

— Иди, Митенька, отдохни… отдохни… Мы еще побеседуем, всё обсудим…

Обмякший Митька покорно удалялся. Но на прощанье пригрозил:

— Ничё, пират, мы еще встренемся!

Фролов снова рванулся к нему. Вера бросила Митьку, схватила под руку Фролова и повлекла его к общежитию, давая парню возможность уйти.

— Не надо, Виктор Петрович, ну будьте выше, успокойтесь…

Фролов шел за нею не упираясь, но успокоиться не мог.

— «Пират», а?! Уже не первый раз я слышу — «пират»… Кто ж это, интересно знать, додумался?

Сейчас, конечно, был не самый подходящий момент для Веры признаться, что первой до этого «додумалась» именно она. Вера лишь спрятала невольную улыбку и поспешно сменила тему:

— Виктор Петрович, говорят, вы в области кафель получили?

Фролов легко поддался, переключился с одного больного вопроса на другой.

— «Получил»? Не то слово. Пробил, прорвал, прогрыз!

— Ну, мы и не сомневались, — одобрила Вера, — вы же у нас молодец!

— У вас? Я тут у вас вообще черт знает во что превратился!

И Вере пришлось выслушать изложенную с непривычным для него жаром и многословием точку зрения Фролова на то, во что он тут у них превратился. В какого-то завхоза! Нет, хуже — в Плюшкина! Он теперь трясется над каждой железкой, подбирает гвоздики, складывает стеклышки… Точный Плюшкин! А еще этот замдиректора комбината, он же друг детства Илья Ефимович, своим скопидомством и жмотничеством превратил его в какого-то менялу базарного! Шифер недавно махнул на умывальники, паркет на олифу…

Фролов вдруг прервал горестный монолог и спросил:

— А что это за тип?

— Кто? — не поняла Вера.

— Ну этот… что на вас напал.

— А-а, Митя? Он не напал, нет. Это на него самого любовь-тоска напала. А он вообще-то парень неплохой, только…

— Только водка плохая, — подсказал Фролов. — Ага, это дело известное.

Вера промолчала. Они подошли к общежитию. Он стал подниматься по ступеням ко входу, а Вера остановилась.

— Я еще погуляю.

Фролов удивленно глянул на нее и рубанул с солдатской прямотой:

— Куда вам еще гулять? У вас нос как морковка!

— Да?..

Вера огорчилась и потерла нос варежкой.

— Пойдемте, пойдемте, пока совсем не отморозили…

— Да не могу я, — уклончиво призналась Вера, — гости у меня.

— У вас гости? А вы — тут?

Он удивленно глазел на нее. Вера вздохнула: придется объяснять. Да, она — тут. А соседка Ирина — в читалке. А соседка Милочка — в кино. Понимаете? Нет, Фролов решительно ничего не понимал. Пришлось объяснять дальше. Пока они все ушли, у них там в комнате Лиза Лаптева и Лев Андреевич. Потому что Лаптева со своими соседками, естественно, в контрах, а Лев Андреевич — тот вообще приезжий, из Тамбова…

— Та-ак! — вскипел Фролов. — Это общежитие или дом свиданий?!

— Да вы не думайте ничего такого, — успокоила его Вера. — Просто не разговаривать же им на морозе.

Он только развел руками.

— Нет слов! Женская логика!

Вера смиренно вздохнула.

— Что делать, у женщин есть хоть женская логика, а у мужчин и такой нет.

Фролов вызверился на нее, передернул шрамом на щеке, но ничего не сказал и ткнул кулаком в дверь общежития, желая удалиться. Однако в ярости он забыл, что дверь открывается совсем в другую сторону. Он упорно и тупо тыкал кулаком в дверь, а Вера молча смотрела на него с ангельской безмятежностью. Наконец он опомнился, рванул дверь на себя и скрылся, так треснув этой самой дверью, что, кажется, все общежитие задрожало.

А Вера снова потерла варежкой нос и побрела по аллее.

3.

Новый год приближался, и общежитие готовилось встретить его достойно.

Накручивались и расчесывались перед зеркалами волосы, собирались в тугие пучки и распускались волнами по плечам, укладывались в замысловатые башенки и разделялись пробором.

Накрашивались, стирались и снова накрашивались губы, румянились бледные щеки и покрывались пудрой румяные, особенно тщательно оформлялись глаза — прятались в таинственно-завлекательные синие тени, загадочно удлинялись искусно дорисованным восточным «разрезом».

Примеривались, сбрасывались и опять примеривались разнообразные комбинации праздничных нарядов и украшений в поисках тех единственных, которые прицельно поразят в новогоднюю ночь желанную цель — у кого конкретную, а у кого пока еще неизвестную — и тем самым, может быть, принесут счастье и на все остальные ночи и дни грядущего года.

Новый год встречали в общежитии, все вместе. Точнее — вместе, но уже далеко не все. Это в былые годы считалась нерушимой традицией общая встреча Нового года, на которую собирались все обитательницы дома плюс приглашенные мужчины. Мужчин, конечно, было меньше, но это как-то не слишком огорчало, и в танцах до утра вполне мирно кружились рядом «нормальные» пары — он и она — и «шерочка с машерочкой» — девчонка с девчонкой. Нынче же традиции домашней встречи придерживались в основном ветераны общежития, а молодежь разбегалась по приглашениям в разные компании, и на общую встречу оставались лишь те, кто мог пригласить своих ухажеров сюда.

Толпу этих приглашенных празднично принаряженных мужчин сдерживала в вестибюле возле большой елки вахтерша тетя Зина в сверкающем кокошнике Снегурочки.

— Во народ! — басила она. — То их после одиннадцати не пускают, так они недовольны. Теперь не раньше одиннадцати велят — опять они недовольные!

Мужчины роптали, но умеренно, больше так — для порядка.

А на всех кухонных плитах жарились, парились разнообразные блюда для общего стола, который уже собирался из отдельных столиков в небольшом актовом зале общежития.

Ассортимент этого общего застолья тоже традиционно складывался из частных «фирменных» блюд, которыми могла похвастать та или иная девушка. Все с нетерпением ждали, каким получится сегодня «Лидкин салат» или «Томкин холодец», и впоследствии долго вспоминали, как хороши были «Настины блины» или «Танина кулебяка». Вспоминали аж до следующего общего праздника — 23 февраля, Дня Советской Армии.

С этим днем здесь, как и повсюду у нас, сложилась ситуация все-таки довольно странная. День Армии, праздник воинов, он как-то постепенно превратился, подобно восьмимартовскому Женскому дню, в некий мужской день. С этим днем стали поздравлять не только военнослужащих и ветеранов войны, но и вообще всех представителей сильного пола. Поначалу сугубо штатские мужчины удивленно отвергали поздравления, затем принимали, но отшучивались. Однако довольно скоро даже самые хилые, плюгавые, которых не то что воином, но и вообще мужчиной можно было именовать с большой натяжкой, стали принимать эти поздравления как должное. Более того, стали даже обижаться, когда их не поздравляли.

Поздравлениями дело, естественно, не ограничилось. За поздравлениями последовали непременные подарки. За подарками — застолья, банкеты, посиделки. «Мужской день» утвердился по всей стране. Есть мнение, что этот праздник лукаво протащили в жизнь мужчины в качестве компенсации за эмансипацию. Есть и противоположное мнение, что изобрели и утвердили его сами женщины с хитроумной целью: обласкать и одарить мужчин в преддверии своего Женского дня, чтобы в этот день вернуть себе поздравления и подарки сторицей. Но скорее всего, постарались тут и те, и другие — обе, как говорится, «заинтересованные стороны», ибо действительно интерес общий: возможность получить еще один праздник в суете буден.

Впрочем, этот праздник еще впереди. А Новый год уже вот он, и хозяйки активно к нему готовятся по комнатам и кухням, гости нетерпеливо топчутся в вестибюле, а комендант Фролов с воспитателем Ларисой Евгеньевной озирают праздничное убранство актового зала.

Фролов пару раз щелкнул выключателем, зажигая и гася разноцветные лампочки на елке, и удовлетворенно заключил:

— Люкс!

— Красиво, — согласилась Лариса Евгеньевна. — И безопасно. Пожарный надзор проверил проводку и украшения, дал «добро». Дружинники у нас свои — комбинатские, а милицию я поставила в известность.

— О чем? — не понял Фролов.

— Как о чем? О встрече Нового года.

— Молодец! — одобрил Фролов. — А то б они… там в милиции… и не знали бы про Новый год.

— Неостроумно, — сухо сказала Лариса Евгеньевна. — Я не вообще сообщила, а про то, что в общежитии проводится встреча. Они обязаны знать. На всякий случай.

— А если никакого случая? Может такое быть?

— Может, — без особой уверенности кивнула Лариса Евгеньевна.

И пошла к магнитофону. Фролов наблюдал, как она изучала наклейки на кассетах.

— «Бони М»… «АББА»… «Чингисхан»… Мда-а, поздновато, конечно, а надо бы уточнить: о чем поют? Смысл текста?

— Какой там «смысл», — усмехнулся Фролов. — Сплошное «ай лав ю».

— Да? А один мой… хороший знакомый, — сказала Лариса Евгеньевна с ударением, — владеющий зарубежным языком, говорит, что не так уж там всё безобидно. Кроме любви, они поют и про отвратительную власть денег и, я извиняюсь, про секс… Наш молодежный контингент может не так понять.

— А как понять, — удивился Фролов, — без языка?

— Действительно, — несколько успокоилась Лариса Евгеньевна, — язык у нас, слава богу, в объеме школьной программы.

Вера — в халатике и шлепанцах на босу ногу — вбежала в комнату, неся на вытянутых руках блюдо со своим фирменным пирогом.

— Успела! — облегченно сообщила она. — Теперь еще намазаться…

Она поставила пирог на стол, метнулась к полочке с косметикой, но вдруг снова вернулась к пирогу и тревожно принюхалась:

— Подгорел, что ли?.. Дымком тянет…

Нет, дымком тянуло не от пирога. Милочка, сидевшая перед зеркалом к Вере спиной, что-то поспешно спрятала в тумбочку. Вера подлетела и выхватила у нее блюдце с торопливо загашенной сигаретой.

— Ты куришь?! — изумилась она.

— А что? Нельзя? — с вызовом отвечала Милочка.

И развернулась на табуретке от зеркала. Вера изумилась еще больше, просто ахнула: лицо Милочки было размалевано косметикой, брови выщипаны, губы пламенно алели, как минимум вдвое увеличенные помадой.

— Ты что с собой сотворила?! — закричала Вера.

Из-за дверцы шкафа выглянула переодевавшаяся Ирина. Она тоже была неузнаваема: вместо обычной чопорной сухости по лицу ее бродила легкомысленная улыбочка.

— Чего ты шумишь? — не без игривости спросила она. — Мы сделали Милке макияж лица. По Диору!

Вера пригляделась к обеим.

— Девчонки! Вы уже выпили!

— А что? Нельзя? — повторила все с тем же вызовом Милочка.

— Новый год, Новый год, веселится весь народ! — пропела Ирина.

Вера молча швырнула в мусорное ведерко окурок вместе с блюдцем, потащила Милочку к умывальнику и сунула ее головой под кран. Девчонка истошно вопила. Но Вера, не обращая внимания на вопли, железной рукой отмывала ее личико.

Ирина поскучнела и сказала:

— Оставь Милку в покое. У нее беда.

Вера в испуге выпустила Милочку.

— Какая беда?

— Володька с Новым годом не поздравил, — объяснила Ирина.

— Ну, беда-а! — облегченно рассмеялась Вера.

Милочка, воспользовавшись секундной свободой, схватила полотенце и стала яростно утираться, выкрикивая:

— Не поздравил — и не надо! И не очень хотелось! И пусть!

— А ты, Ирина, хороша… — с укоризной сказала Вера. — Вместо утешить ребенка — поить…

— Да уж как умеем! — отрезала Ирина. — Утешение — это по твоей части. Давай, давай, Лука, великий утешитель!

Вера только коротко глянула на Ирину, обняла Милочку одной рукой, а другой помогала ей вытирать голову полотенцем, приговаривая:

— Чудо ты мое, Володька же за тыщу километров. Север, пурга, ураган жуткий… Телеграмме сюда неделю пробиваться надо.

Милочка затихала, всхлипывая, похожая на промокшего воробышка. Вера стащила с кровати одеяло, укрыла ее плечи и стала тихонько укачивать, как ребенка.

— А Володька твой, может, сейчас на посту стоит и думает. О тебе думает. Помнишь, какое он хорошее письмо на Октябрьские прислал… Хочешь, опять почитаем?

— Не надо, — слабо возразила Милочка, — и вообще, я не из-за Володьки… То есть не только из-за него. Мне просто грустно стало…

— Что так вдруг?

— А потому что Новый год… А я Новый год всю жизнь дома встречала. С мамой… Я по маме соскучилась!

Вот это уж Вера знала, хорошо знала. Сама — молоденькая была — три раза под Новый год домой в деревню сбегала. И так почти всех новеньких охватывала вдруг перед праздниками тоска по дому. Сколько уж Вера наблюдала: освоится девчонка в городе за месяц-другой, и будто родилась она тут и всю жизнь прожила, и вся такая уже городская, лихая, боевая… А подойдет какой-нибудь праздник — и куда девалась вся эта лихость и боевитость! Загрустит девчонка, по дому затоскует, обязательно маму вспомнит, разнюнится. Ну что делать, маму, конечно, забывать не надо и родной дом тоже, но надо и понять, что теперь общежитие — тоже твой дом, и надо жить в нем, и любить его…

Все это Вера и пыталась втолковать Милочке, обнимая ее за плечи, гладя по мокрым волосам.

— Понимаешь?

— Понимаю, — вздыхала Милочка. — Только грустно очень…

— Грустно. Бывает. Но курить и краситься — это тоже не веселье. Это еще больше тоску нагонит. А мы лучше сейчас Новый год пойдем встречать, к людям пойдем, да?

— Пойдем… Только все равно… мама-а… И Володька-а…

Несмотря на все уговоры, вроде бы уж совсем успокоившаяся Милочка вновь жалобно заплакала. Ирина, с независимым и несколько презрительным видом стоявшая у окна, не выдержала нейтралитета и тоже подсела к Милочке, обняла ее с другой стороны.

— Ну что «Володька», «Володька»? Тебе же сказано: пурга там, возможно, и этот… шторм.

— Урага-ан, — сквозь слезы уточнила Милочка.

— Тем более! Объявится твой Володька, и к маме скоро в отпуск поедешь… И вообще чего ты ревешь, мы что тебе, не подруги?

— Подруги, конечно! — испуганно заверила Милочка. — Самые-самые родненькие подруги!

— Тогда давай, подружка, мазаться сначала. Только культурненько, — улыбнулась Вера. — Поспешай, а то Новый год на носу!

За общим столом вперемешку с допущенными на праздник мужчинами сидели хорошо знакомые нам жительницы общежития. Знакомые и незнакомые — неузнаваемо нарядные, взволнованные и похорошевшие от волнения.

Фролов стоял с бокалом в руке. Потому что приближался самый главный момент: над притихшим залом раздавался бой курантов. С последним их ударом Фролов поднял бокал еще выше и выкрикнул традиционные, но от этого ничуть не менее значительные слова:

— С Новым годом, дорогие товарищи! С новым счастьем!

И все встали, и зазвенели бокалы, и празднично слились голоса, и всё было очень похоже на большую и дружную семью.

Однако к середине ночи эта семья распалась. Что было вполне естественно, ибо в каждой семье — особенно большой — имеются, кроме общих, еще и сугубо личные интересы.

Столы отодвинулись к стене, высвободив место для танцев. Но не все покинули столы, отдельные любители остались, продолжая сепаратные тосты.

Магнитофон гремел на всю катушку, выдавая современные ритмы. Однако каждая пара танцевала на свой лад.

Толстый очкарик Леонид Григорьевич танцевал с такой же очкастой, но тоненькой музыкантшей Женей. Не знаем, была бы довольна мама одинокого технолога его выбором, но он, похоже, был абсолютно счастлив. Они с Женей — глаза в глаза, вернее очки в очки — кружились в плавном вальсе. И их совершенно не беспокоило, что из магнитофона звучал совсем не вальс.

Зато Милочка лихо отплясывала с длинноволосым пареньком как раз в нужном ритме. Раскрасневшаяся, легкая, веселая и уже позабывшая все свои печали.

Лаптева танцевала с мужчиной на полголовы ниже ее. Из-за его спины она корчила рожи подружкам, помиравшим со смеху.

Рыжая зеленоглазая медсестра Люся прохаживалась — иначе это танец никак не назовешь — в паре с солидным прорабом Игнатием Петровичем. Кудрявый красавец бывший таксист Митька, сидевший в теплой компании за столом, взирал на них лютым зверем. Накануне он опять приполз в общежитие «на бровях» и опять клялся Люське в вечной любви. Но ввиду бессвязности речи и крайней неустойчивости на ногах был вновь выдворен за дверь с ответной клятвой Люси: никогда больше не пускать его на порог. Однако сегодня Митька был снова здесь, воспользовался приглашением давно влюбленной в него буфетчицы Татьяны из комбинатской столовой. Но после первых же тостов про Татьяну забыл, прочно окопался за столом, отвергая все Татьянины попытки вытащить его на танец, и лишь метал взгляды, полные страсти и гнева, на Люсю с партнером. А она разворачивала в танце Игнатия Петровича таким образом, чтобы оказываться к Митьке спиной.

Вера, Ирина и еще несколько женщин их возраста приглашений на танцы уже не ждали и компенсировали это наблюдением за танцующими: кого-то одобряли, кого-то порицали, перешептывались, пересмеивались. В этой компании своих ровесниц активно функционировала и Лариса Евгеньевна — слегка навеселе, крайне оживленная и потерявшая бдительность по части подрывной тематики зарубежных ансамблей.

Пошушукавшись о чем-то с товарками, она подбежала к магнитофону, провела краткие переговоры с обслуживавшим музыку долговязым радистом, тот согласно кивнул, поколдовал над кнопками, магнитофон умолк, затем зашипел, перегоняя ленту, и наконец сменил оглушающий ритм на томную мелодию — несомненно о любви.

— Белый танец! — объявила Лариса Евгеньевна. — Дамы приглашают кавалеров!

Ряды танцевавших смешались, одни мужчины получили отставку, других, наоборот, пытались вытащить из-за стола.

А вся компания женщин по сигналу Ларисы Евгеньевны подступила к Фролову, шумя наперебой:

— Разрешите пригласить! Прошу на танец! Не откажите одинокой женщине!

Фролов торчал среди них долговязой каланчой и был весьма растерян.

— Да вообще-то я это… — бормотал он, — я не по этому вообще-то делу, не умею…

— Ничего, мы подучим! — первой напирала Лариса Евгеньевна. — Вы, главное, глядите, какой выбор — лучшие женщины комбината, а значит, и города! Выбирайте, ну выбирайте!

Фролов чуть попятился от ее взволнованного бюста, зацепился отчаянным взглядом за Веру, стоявшую позади всех, ничего не требовавшую, и неожиданно для себя самого спросил:

— А можно… можно пригласить вас?

— Меня? — удивилась Вера. И вдруг сказала торопливо и радостно: — Да, конечно, пожалуйста!

Она даже сама взяла Фролова под руку, словно опасаясь, что он передумает или его уведет другая. Остальные женщины притворно заахали, играя обиженных. Только Лариса Евгеньевна была без всякого притворства оскорблена.

Вера и Фролов начали танец нерешительно, как бы вспоминая это изрядно подзабытое занятие. Поэтому танцевали они сосредоточенно и молча. А необходимость поговорить в танце все же ощущалась, но о чем — неизвестно.

Наконец Вера спросила:

— Трудно вам с нами?

— Почему трудно? Ничего совсем не трудно, чего трудного-то… — забубнил он.

— Ну да! — с улыбкой прервала Вера. — Нами, бабами, командовать потруднее, наверно, чем кораблем.

— А я кораблем и не командовал. До старшины всего дослужился. — Он уточнил с достоинством: — Главный корабельный старшина.

— Вот, все-таки главный, — уважительно отозвалась она.

И вновь замолчала, не зная, что еще сказать или спросить. Они еще немного покачались в неловком танце на месте, а потом Вера, уже просто не вынеся молчания, неожиданно призналась:

— А это ведь я первая вас прозвала пиратом.

Он резко остановился и совсем по-детски обиделся:

— За что?!

— Ну так, вы уж извините, просто вы всегда такой суровый, даже грозный. — Она осторожно коснулась шрама на его щеке. — И еще это… «при выполнении особого задания»…

— Это? — изумился он. — Это при воровстве соседских яблок! — И поспешно добавил: — В семилетнем возрасте.

Вера облегченно рассмеялась. Он удивленно и обиженно смотрел на нее.

— Ой, извините! — она с трудом погасила смех. — Ну девчонки, ну трепачки! Всё узнали в кадрах по секрету: командир подводной лодки, еле живой остался при выполнении особого задания и отправлен на пенсию во цвете лет!

— Кое-что соответствует, — помрачнел Фролов. — Про подлодку. И про пенсию. Во цвете лет.

— А почему же?..

— Сердце, — коротко объяснил он. — Забраковали.

— Извините, я не знала. — Она забеспокоилась: — Так если сердце, вы посидите — наверно, вам танцевать вредно…

— Ничего, ничего, — он вновь повел ее в танце. — Это для военного дела у меня мотор не тот, а для мирной жизни — нормально.

— Вот и хорошо, — она пыталась сгладить неловкость, — вот и замечательно. Вы не печальтесь, учтите: в мирной жизни мужчины тоже очень и очень требуются!

Он промолчал. Они танцевали. И танец их становился все более складным, плавным, единым.

Лариса Евгеньевна следила за ними издали ревнивым глазом.

Потом в коридоре Фролов стоял у окна и курил «Беломор», выпуская дым в открытую форточку. А Вера, сидя на подоконнике, продолжала негромкий разговор. За окнами кружились медленные и большие снежные хлопья. За дверями зала слышались музыка и смех. А они беседовали тут, неподалеку от шумного бала, и беседа их была уже долгой, и по упрямой ложбинке меж бровей Фролова было видно, что он не был согласен со всем, что Вера говорила до сих пор, и заранее не согласен со всем, что она еще скажет впредь.

— Нет, вы все-таки еще чего-то не понимаете, — огорчалась Вера. — Общежитие — это очень важно, это ведь не просто приют какой-то для отдельных бездомных. Через общежитие миллионы проходят: и постоянные рабочие, и строители, и студенты…

— Вот именно — проходят, — подхватил он. — Пролетают — и скорее по своим домам.

— Да, конечно, — согласилась она. — Потом обязательно разойдутся по своим домам. Но — с тем, что в общем доме нажили.

— Невелик багаж, — усмехнулся Фролов.

— А вот и неправда! Вы вслушайтесь, слово-то какое: общежитие — общее житье. Тут сразу понятно, кто чего стоит. И ничего не утаишь, ни хорошего, ни плохого.

— Вот-вот, вся жизнь — как в аквариуме!

— Не в аквариуме. Просто у людей на виду. Злюку сразу видно, жадину видно, неряху… А это кому приятно? Вот и подтягиваются, переделываются.

— Ага, — не сдавался Фролов, — так сразу и перековались!

— Не сразу. Кое-кто и никогда. Но большинство улучшаются, это точно. Потому что хорошего в общежитии много. Дружбы такой я нигде не видала, братства даже. И помочь умеют как нигде, и просто на груди поплакаться. А жены из общежития выходят самые лучшие, уж вы поверьте…

И тут он неожиданно взорвался:

— Опять?!

— Что… «опять»? — не поняла она.

— Опять вы меня сватаете!

— Я — вас? И не думала.

— Думали, думали, это уже второй раз!

— Ну знаете…

— Знаю, знаю! У вас только одно на уме, больше нет забот!

Вера задохнулась от возмущения. Потом выпалила:

— Да кого за вас можно просватать? Какая дурочка за вас пойдет? Мрачный тип! Бирюк!

— А вы… сваха! Сватья баба Бабариха!

— А вы… вы… пират!

Она сама не знала, как это у нее вырвалось, — и замерла. Он тоже просто-таки остолбенел. Потом швырнул окурок в форточку и пошел прочь, пошагал по коридору, как в песне поется, «нелегкой матросской походкой».

Вера растерянно глядела ему вслед, хотела что-то сказать, но промолчала и уткнулась разгоряченным лбом в холодное оконное стекло. Глупо все вышло. Просто идиотски! Разругались, как пионеры, не пионеры даже — детский сад. Взрослые люди, а слово за слово, и — я с тобой больше не играю, дурак, сам дурак… И если бы хоть еще — дурак, а то прицепился этот чертов пират, пират… Какой там он пират! Матрос с разбитого корыта…

Из зала доносилась бодрая музыка, там продолжалось веселье. А за окном кружились и падали снежные хлопья, равнодушные ко всем людским радостям и горестям. Вера уставилась в светлую ночь невидящим взглядом. Она не плакала. Но плакать ей хотелось.

Сзади послышались шаги. Вера порывисто обернулась. Но это был не Фролов. По коридору степенно шли под ручку Игнатий Петрович с Люсей. Вера смотрела, как они удалялись. И когда, дойдя до площадки, они уже собирались спускаться по лестнице, она вдруг крикнула сорвавшимся голосом:

— Люся! Можно тебя на минутку?

Люся удивленно обернулась. Сказала что-то своему спутнику и побежала к Вере.

— Что, Верочка?

— Люська! — Вера обняла ее и жарко зашептала: — Брось ты этого Игнатия, брось! Беги к Митьке, любит он тебя, и ты его любишь, я знаю, любишь!

У Люси глаза полезли на лоб.

— Вер, ты что?! Ты ж сама говорила…

— А ты не слушай меня, ты сердце свое слушай! Ну пусть пьет, пусть, а ты борись, ты его зубами от этой водки оторви, только любовь свою не отдавай! Слышишь, Люська, только не любовь!

Две женщины, обнявшись, взволнованно шептались в одном конце коридора.

В другом его конце терпеливо ждал, переминаясь с ноги на ногу, Игнатий Петрович, не ведая, что в этот миг решается его судьба.

В зале играла музыка. А за окнами кружился и падал первый тихий снег нового года — белый и чистый. Как надежда на лучшее.

4.

В новом году Вера и Фролов долго не виделись.

Фролов уехал в областной центр, потом в столицу — продолжать свою хозяйственную — или, как он сам ее сердито именовал, «плюшкинскую» — деятельность. Укатил он срочно, потому что под Новый год строители приняли повышенные обязательства и дали последнюю смертельную клятву замдиректора Беленькому, а Илья Ефимович дал соответственную клятву на комбинате: ввести в строй по весне, к майским праздникам, новое общежитие. Выполнят ли свою клятву-обязательство строители, было неизвестно, но в любом случае Фролову следовало быть начеку и обеспечить новый дом новой мебелью, приличной сантехникой и прочей хозяйственной начинкой.

А когда он вернулся из странствий по кабинетам и базам, причем вернулся, надо отдать ему должное, не с пустыми руками, тогда как раз уехала Вера. В составе делегации передовиков на предмет обмена опытом работы с ткачихами в Закарпатье.

Вообще-то Вера не любила эти поездки. Потому что знала: подобный обмен опытом сводится исключительно к обмену тостами. Застолья и экскурсии, массовые выезды на природу и трапезы в узком кругу предбанника сауны отнимали все время, отведенное передовикам для обмена новостями в их ткацком доле. А если еще учесть, что за все эти поездки вообще не удавалось хотя бы заглянуть в цеха гостеприимных хозяев, то у Веры даже сложилось тайное — хотя, наверно, глубоко ошибочное — мнение: эти встречи проводятся не для обмена, а, наоборот, для тщательного сокрытия новейших секретов производства.

И все же Вера поехала. Во-первых, ее включили в делегацию, а она не умела отказываться. Во-вторых, никогда не была в Карпатах, интересно было поглядеть. И в результате съездила она все же не зря! Хотя член их делегации ткачиха Перепелкина и вернулась в родные края, но лишь для того, чтобы подать заявление об уходе по собственному желанию. Которое полностью совпало с желанием закарпатского инспектора ГАИ товарища Семибатько, чья машина неизменно сопровождала автобус делегации по горным дорогам. Что и дало возможность Вере сосватать эту симпатичную пару в рекордные сроки и в буквальном смысле на ходу.

Вот эти поездки и развели на долгое время Веру с Фроловым. И встретились они впервые после Нового года уже только на заседании фабкома. А фабкому предшествовало следующее…

Молодая женщина, с бледным лицом и жестко сжатыми губами, шла по коридорам и лестницам общежития. На руках она несла спеленутого в голубое одеяло младенца. Она шла стремительно, не отвечая на приветствия встречавшихся ей на пути, и все поспешно отступали в сторону, давая ей дорогу и провожая сочувственными взглядами.

Дверь комнаты она открыла ударом ноги — руки были заняты младенцем. Вера медленно поднялась из-за стола. Женщина не здороваясь прошла в комнату, положила ребенка на стол и сказала бесцветным голосом:

— Вот. Твоя работа.

— Ася, здравствуй! Садись, разденься…

Вера хотела помочь ей снять пальто, но Ася резко отвела ее руку, сдернула только платок с головы и повторила:

— Твоя работа, любуйся.

— Ну почему же моя…

— А чья? Ты меня с ним свела.

Да, так оно и было — свела. Ася тогда была красивая… Куда подевалась теперь та красота! Ее огромные сияющие глаза стали еще огромнее, но глубоко запали, и ушло из них сияние. Погасли они. Огромные погасшие глаза.

Из своего глухого маленького села где-то на Псковщине Ася приехала с узелком вещей и чемоданом книг. Девчонки удивлялись: что, в городе книжек нету, да есть сколько угодно и какие угодно! «А эти — любимые», — тихо отвечала Ася. Вскоре выяснилось, что и читает она только эти книги. Вернее, даже не читает, а перечитывает. Одни и те же. Девчонки удивлялись еще больше: ну конечно, хорошие книжки, классика — Пушкин, Тургенев, Чехов — но прочла, и хватит, что она, наизусть их учит, что ли? «Я не учу, я жизни учусь», — тихо отвечала Ася.

Она была очень красивая и очень тихая. А Гена был страшен как черт и шумен как сто чертей. Вообще-то он был совсем не Гена, а Сашка Мальцев, слесарь-наладчик. Но ввиду того, что был уродлив, как крокодил, да еще умел очень ловко вырезать из яблок, картофелин и вообще из чего попадется под руку смешные фигурки-чебурашки, вот за всё это его и прозвали «крокодил Гена». Потом «крокодил» как-то отпал, а «Гена» остался. Так его звали все на комбинате, даже бригадир слесарей спотыкался: «Слышь, Гена… тьфу, Сашка, мотай во второй цех, машина у них барахлит!».

Гена-Сашка был мастер на все руки, а язык — на семерых рос, да одному достался! Шутки-прибаутки, байки-анекдоты плюс вовремя презентованные фигурки-чебурашки, короче говоря, — первый парень на деревне! Несмотря на страшноватую внешность, не одной девчонке вскружил он голову. И тихая красавица, начитанная Ася тоже не устояла перед этим «крокодилом». Ах, классики-классики, великие учителя жизни, позабылись все ваши уроки в тот день, когда Ася тихо попросила Веру: «Познакомь…».

— Ты меня с ним свела! — сказала Ася. — Ты меня научила!

— Я не этому тебя учила, — мягко возразила Вера. — Помнишь, ты ведь и счастливая прибегала: «Гена меня самой сладкой на свете назвал! Ты, говорит, моя медово-сахарная!».

— А когда живот увидел, сказал: «Сахарная-то ты сахарная, только у меня своей сахарницы нет. С милым рай и в шалаше, а с милой — только в квартире!».

— Подлец! — сорвалась Вера.

— Подлец, — вяло согласилась Ася. — А был юморной…

Они помолчали. Потом Вера спросила:

— Ты что, домой уезжала?

— Уезжала. Родить — смилостивились, позволили. А потом папаша заявил: «Такого позору у нас на деревне не потерплю! Езжай в город и безмужней девкой не вертайся!».

Тоже знакомая история. Круговорот! Приезжали из села в город девчонки-одиночки и возвращались на круги своя из города в село — тоже одиночки, но уже матери. А куда деваться в городе, если еще совсем молоденькая, без специальности — только в ученицах на комбинате успела походить, да без квартиры, без надежных друзей… Дорога одна — обратно к мамочке, к родненькой, под крылышко. Мамы, конечно, принимали блудных дочерей. Но попадались суровые отцы, патриархальные главы семейства, которые в призыве «береги честь смолоду» делали главный упор на девичью честь. Для этих папаш позор на всю деревню, как они его понимали, был выше отеческих чувств. И тогда ожидал девчонку от ворот поворот и двойной круговорот: деревня — город — снова деревня — и снова город.

— Ну, что теперь делать? — с вызовом спросила Ася. — Советуй, ты же у нас советчица!

Вера сдержалась, сказала спокойно:

— Подумаю, посоветую. А пока жить будешь здесь. Милочка уехала в отпуск, кровать свободна.

— Ты что! Из общежития с ребенком так попрут…

— Не попрут, я отвечаю. — Вера, склонившись над младенцем, улыбнулась. — Тем более с таким симпатичным. Мальчик?

— Геннадий, — тоже слабо улыбнулась Ася и вздохнула: — Причем копия этот паразит.

— Вот мы им и устроим очную ставку, — пообещала Вера. — Эти глазенки любую паразитскую душу перевернут.

Геннадий, не ведая забот, сладко посапывал.

— Он вообще-то очень спокойненький, тихий такой, — заверила Ася. — Все буквально удивляются, до чего же он тихий…

И тут младенец завопил. Громко, пронзительно, требовательно. Его богатырский крик разнесся по всему общежитию.

Вздрогнули и прислушались девушки на кухне.

Оторвались от чертежных досок девушки в учебной комнате.

Удивленно остановился Фролов в коридоре.

Прислушалась в «красном уголке» Лариса Евгеньевна, проставлявшая разноцветными карандашами отметки в «Санитарном экране». Прислушалась и с треском швырнула карандаш на стол.

5.

Фабком заседал в среду. Все сидели вдоль длинного стола и сурово молчали. Только Крутояров — седой мастер ОТК, неизменный член фабкома со времен основания комбината — ритмично постукивал карандашиком по столу, глядя на Веру. Она сидела в торце стола и чуть на уголке, так что вроде и вместе со всеми, а все же слегка в стороне — будто на скамье подсудимых.

Наконец председатель фабкома Алла Антоновна — женщина лет сорока с короткой стрижкой — нарушила молчание:

— Ну что, товарищи, какие будут мнения?

— Двух мнений тут быть не может, — сказала Лариса Евгеньевна. — Выселить! Без права и в дальнейшем проживать в общежитии.

Фабком молчал. И это молчание было очень похоже на знак согласия. Лариса Евгеньевна, ощутив поддержку, продолжила разговор. Она была совсем не похожа на себя — обычно суетливую, многословную. Сейчас она говорила кратко, весомо, и от этого становилось страшновато.

— Сколько мы будем терпеть? Голубева систематически нарушает распорядок. У нее проживают посторонние личности. Нина Кавтарадзе, в девичестве Обрезкова. Потом совершенно чужая женщина, приехавшая из села. Наконец она додумалась поселить у себя мать-одиночку с ребенком. Выбор один: или — Голубева, или — порядок в общежитии.

Члены фабкома молча кивали. Фролов, приглашенный сюда как комендант, мрачно поглядывал на Веру, на Ларису Евгеньевну и тоже молчал.

— У вас все? — спросила Алла Антоновна. — Высказывайтесь, товарищи.

— Я только хотела… — начала Вера, но предфабкома оборвала ее:

— Погоди, Голубева. Слово членам фабкома.

— А я, между прочим, тоже член фабкома, — заметила Вера.

Алла Антоновна несколько смешалась, осмысливая этот факт в данной ситуации, и согласилась:

— Да, член. Ну и что скажешь? Считаешь, ты права?

— Неправа, конечно, — вздохнула Вера. — Только с другой стороны… Нину надо было вернуть в семью? И мать Валентины на улице не оставишь, хотя дочка и проштрафилась. А насчет ребенка — тем более. Я вроде в Асиной беде сама не без вины виноватая…

— Вот! — тяжко уронила Лариса Евгеньевна. — Дело не в отдельных нарушениях. Голубева — вообще источник всех бед. Эта ее брачная контора… Чего мы закрываем глаза? Не знаем, что ли?

Молчаливый до сей поры фабком будто взорвало. Как созревший нарыв. Ну конечно же, об этом знали все. И знали давно. Одни горячо поддерживали Веру. Другие столь же горячо ее осуждали. Третьи — их было большинство — не знали толком, как к этому отнестись, и лишь осторожно посмеивались по этому поводу, подшучивали и иронизировали, готовые присоединиться в оценке деятельности Веры как к первым, так и ко вторым — смотря по обстоятельствам. И сейчас на фабкоме тоже ощутилась вся эта разноголосица.

— Да конечно, знаем! От людей уже стыдно слышать!

— А чего стыдного? Нормальное дело, хорошее даже.

— Это в наше-то время? Купеческие нравы!

— Она еще по газетам бегает: печатайте брачные объявления! Просто смех!

— Тебе смех, а меня уже в райкоме спрашивали: что там у вас за сваха Агафья Тихоновна?

— Агафья Тихоновна не сваха, а невеста. Гоголя почитай!

— Какая разница. Все равно — мещанство какое-то. Прошлый век!

Фролов только слушал всех и молчал.

Алла Антоновна перекрыла общий шум:

— Товарищи, давайте по одному! Дослушаем все-таки Голубеву.

— Я не знаю, — растерянно сказала Вера, — люди просят, я помогаю. Люди ищут друг друга…

— Правильно, ищут, и помогать надо, — перебила женщина в строгом костюме, кадровик Клавдия Андреевна. — Но вопрос — как помогать? Вот мы создали клуб знакомств, вечера «Для тех, кому за тридцать». Это, я понимаю, современные формы. А вы хотите отменить!

— Не надо отменять, — заволновалась Вера. — Клуб, вечера — это очень хорошо, это нужно. Но, понимаете… ну не все так могут: прийти открыто, вот, мол, я замуж хочу. Некоторым это легче с глазу на глаз, ну интимнее, что ли…

— Интимнее? — сурово переспросил седой мастер Крутояров. — У нас интим должен происходить на глазах общественности!

— Как это… общественности?! — изумилась Вера.

— Да не прикидывайся ты, Голубева! — вмешалась Лариса Евгеньевна. — Речь о том, что есть общественные методы создания семьи, а есть твоя подпольная деятельность.

— Почему подпольная? Я же не скрываю. И вообще, какая разница — как… Лишь бы одиноких стало поменьше.

— Какие еще одинокие? — прищурился Крутояров. — У нас все — в коллективе!

Вера вздохнула, ответила терпеливо, как маленькому:

— И в коллективе бывает одиноко. Особенно в общежитии. Понимаете, люди от родных корней оторвались, а новые корни еще не окрепли. Я считаю, мы и объявление в кадрах неправильно пишем…

— В каком смысле? — насторожилась кадровик Клавдия Андреевна.

— А в таком: «одиноким предоставляется общежитие». Как-то даже обидно — сразу на одиночество настраиваться. Писали бы: «несемейным»…

— Ну хватит!

Клавдия Андреевна даже встала, подчеркивая ответственность момента и непримиримость своей позиции в этом вопросе.

— Товарищи! Голубева орудует на очень ответственном участке. Общежитие. Неоперившаяся, нетвердая во взглядах молодежь. Но она же — и будущая опора нашего производства.

— Правильно, — подхватила Вера. — И производству нужны люди с корнями, основательные. А одиночек ничего на месте не удержит.

— Не подменяйте сложнейшие общественные вопросы мелкими личными проблемками! Это же понятно всем.

— Нет, — негромко возразила Вера. — Мне непонятно.

— Что именно?

— Всё, — так же негромко сказала Вера. — Личное — это не «мелкие» и не «проблемки». Это очень даже большая проблема. И вот как раз вы или не понимаете, или… просто врете.

— Что-о? — вытаращилась на нее Клавдия Андреевна.

— А то! — Вера взволнованно вскочила: — Мы для чего живем? Для счастья или для этих метров ткани, которые выдаем по плану? Общественное, личное… Да это же известно: счастливое общество и состоит из счастливых личностей! Но одинокий не может быть счастлив. Нет ничего хуже, печальней, тоскливей одиночества! А будет человеку на душе хорошо — будут и эти метры, и километры, и вообще всё будет!

Вера умолкла. Фролов смотрел на нее серьезно и удивленно, будто видел впервые. Фабком сидел притихший.

— Извините, — смутилась Вера, — я вроде лекции читаю…

Лариса Евгеньевна усмехнулась:

— Нет-нет, все очень интересно. Только неубедительно. Твой же личный пример опровергает. Вот ты, Голубева, и передовик, и наставница, в общем, гордость производства, хотя при этом — одиночка. И семейных изменений не предвидится. Несмотря на всю брачную контору!

Вера замерла. Губы ее дрогнули.

— Лариса Евгеньевна! — возмутилась предфабкома.

— А что, что? Я просто хочу понять…

Вера отшвырнула ногой стул и выбежала из комнаты.

Повисла неловкая тишина.

— Ладно, — сказал седой мастер Крутояров. — Что будем решать, Алла Антоновна?

— Не знаю…

Предфабкома вдруг смущенно улыбнулась:

— Вообще-то меня саму замуж тоже Вера просватала…

Вера бежала домой, натыкаясь на прохожих и не замечая машин, которые со скрежетом тормозили, чтоб не сбить ее. Вослед ей неслись проклятья водителей, но Вера ничего не слышала, не видела. Обида, гнев, отчаяние душили ее.

Ворвавшись в комнату, она не раздеваясь бросилась к своей тумбочке и стала вышвыривать из нее на пол письма, фотографии, газеты. Испуганная Ирина пыталась ее остановить, успокоить, расспрашивала, что случилось. Вера, бессвязно выкрикивая, рассказывала ей о фабкоме, продолжая опустошать тумбочку и приговаривая сквозь закипающие слезы:

— Всё! Теперь всё! Не хотят — не надо! Дура я, самая настоящая дура!

Разобравшись, в чем дело, Ирина не стала больше успокаивать Веру, а поддержала ее в обычной своей сухой и категоричной манере:

— Конечно, дура. Я всегда говорила: зачем тебе это надо?

— Мне? Раз никому не надо — и мне не нужно! Пусть сами пишут, сами ищут, сами… всё!

Она бессильно опустилась на пол посреди писем, газет, улыбающихся мужских и женских лиц и твердила как клятву:

— Всё, конец! Больше ни за что, никому, никогда!

— Хорошо бы, — вздохнула Ирина. — Только я же тебя знаю: не удержишься, опять начнешь.

— Я?! — возмутилась Вера. — После всего этого? Ни за что, никогда в жизни…

И вдруг умолкла на полуслове.

— Ну? Что еще? — усмехнулась Ирина.

Вера посидела не отвечая, потом поднялась с пола, присела рядом с Ириной.

— Нет, ты не думай, я твердо решила. Но есть одно очень серьезное дело. Последнее, честное слово! Только ты не волнуйся…

— А почему это я должна волноваться? — пожала плечами Ирина.

Вера еще чуть помедлила и сказала.

— Понимаешь, Ира, было одно объявление… Он сам из Риги, инженер. И он описал свою мечту…

— Которую ищет всю сознательную жизнь? — поинтересовалась Ирина.

— Да, он так и написал… Откуда ты знаешь?

— А что еще могут написать эти чокнутые!

— Не надо, Ира… Ты только послушай. Он написал про свою мечту всё — возраст и характер, рост и фигуру, образование и привычки…

— Зачем ты мне рассказываешь?

Ирина хотела встать, но Вера удержала ее за плечи.

— Подожди, Ирочка! Я рассказываю потому, что всё это… ну и характер, и внешность, и привычки… всё это — ты.

Ирина резко расхохоталась и так же резко оборвала смех.

— Нет, ты точно ненормальная! Ты думаешь, я себе позволю…

— Ирина! — Вера заговорила быстро-быстро, чтобы подруга не успела ее перебить. — Я ему написала и послала твою фотографию, и он ответил, что да, ты — как раз мечта его жизни, да-да, именно мечта, и он сегодня прилетел из Риги, и через час он придет сюда!

Ирина оцепенела. Сидела глядя прямо перед собой. Вера даже забеспокоилась.

— Ира, ты что?.. Что с тобой, Ирочка?

— Ты… ты… — начала осевшим голосом Ирина и вдруг закричала: — Ты зачем отдала в чистку мое финское платье?! Сколько раз тебе твердить: финское я стираю сама!

6.

И снова гремел Свадебный марш.

И снова знакомой аллеей, только на этот раз заснеженной и окаймленной деревьями в инее, покидала общежитие новая пара: Ирина и блондинистый рыжеусый жених из Риги. Щеки жениха и двух его дружек — таких же рыжеусых блондинов — пылали здоровым румянцем, то ли от крепкого мороза, то ли от принятых против него не менее крепких средств. Наверно, всё же — от второго, потому что и невеста Ирина, растеряв былую чопорность, что-то уж больно весело хохотала и поводила плечами, все пытаясь сбросить накинутую на свадебное платье шубку Однако жених с неизменной прибалтийской галантностью каждый раз успевал подхватить шубку до того, как она упадет на снег, и набросить ее, согревая плечи невесты.

И снова махали им вслед из всех окон всех пяти этажей общежития. И снова были прощальные объятия, последние поцелуи, отъезд машин.

И снова дольше всех стояла и глядела им вслед Вера…

ВЕСНА.

1.

Весна пришла ранняя — солнечная и зеленая.

Голубело небо, чирикали птички, звенели ручьи, быстро подсыхал на солнышке асфальт. Все радовало глаз весной, особенно — женщины. Казалось, в один день, как по команде, они сбросили зимние — что ни говорите, а довольно однообразно-серые — одежды и перешли на «весеннюю форму» — разноцветную, веселую, яркую. Тяжелую поступь зимних сапог сменил легкий цокот каблучков, водопады волос, выбившись из-под зимних шапок и платков, заструились по плечам Женщины стали как-то стройнее, стремительнее, воздушнее, что ли.

И еще порадовало этой весной небывалое событие — можно сказать, чудо природы: выполнение строителями принятых на себя обязательств. Можете, конечно, не верить, но обещали они сдать новое общежитие — и сдали.

Ну не совсем сдали, естественно. Еще заканчивались отделочные работы, еще утюжили двор бульдозеры, еще поднимали лебедкой на крышу битум для перекрытия. Но основной строительный кран уже не торчал журавлем, а лежал на боку, готовый к разборке и перевозке на новое место, ибо здесь он свое дело уже сделал: новая шестнадцатиэтажная башня сверкала на солнце стеклом и алюминием оконных переплетов.

А внутри здания шел весенний воскресник. Жильцы старых общежитий, мужского и женского, трудились, чтобы ускорить въезд в свой новый, теперь уже общий, дом.

Вера с подругами мыла окна на верхнем этаже, откуда был виден весь город.

— Красотища! — восхищалась Милочка, но и пугалась: — Только я пониже попрошусь, тут голова кружится — страшное дело!

— Теперь в комнатах по двое будем жить — тоска… — сказала чернявая молоденькая девчоночка. — Одна куда-то ушла — так и потрепаться не с кем.

— Нет, по двое хорошо, — возразила женщина постарше. — А еще говорят, ветеранкам, что по десять лет на комбинате, вообще на одного давать будут. Вера, не слыхала такое?

Вера промолчала. А Лаптева незамедлительно встряла в разговор:

— А Верке что? Ей к лету квартиру дадут. Железно!

Вера опять ничего не сказала, терла и терла себе тряпкой оконное стекло.

Двое парней в линялых солдатских гимнастерках подвешивали светильники в коридорах и комнатах. Заявились они и сюда со своей стремянкой.

— Салют, соседки! — сказал один.

— Кому сосед, а кому — привет! — с ходу отбрила его Лаптева. — Мы рыжих в гости не приглашаем!

— А мы к рыжим и приглашенные не ходим! — столь же быстро парировал он.

Заметим при этом, что ни он, ни Лаптева рыжими не были — оба вполне натуральные брюнеты.

Второй парень, взбираясь по стремянке, сказал:

— Жалко, ты, Вера, сватать народ перестала. Тебе бы в общем доме такой фронт работ!

— И без меня справляетесь. Вчера три свадьбы играли.

Вера улыбнулась, но улыбка вышла не очень веселая.

Все верно. Были три свадьбы в субботу. И не только эти три за последнее время, но и другие, к которым Вера не имела отношения. Впрочем, так было, конечно, и прежде — не будем преувеличивать, не весь же город и даже не все общежитие она сватала.

И сейчас, как и прежде, Вера была рада этим «не своим» свадьбам и от души поздравляла девчонок-невест, но… Сейчас какое-то странное чувство примешивалось к ее радости — профессиональная ревность, что ли? Все ей казалось, что не совсем тот выбор сделан, что не очень они «пара» — эти новоявленные супружеские союзы, что она бы сосватала иначе, точнее, лучше… Вера нещадно ругала себя за эти мысли, гнала их. Старалась не поддаваться им, как не поддавалась и ни на какие уговоры тех, кто по старой привычке еще обращался к ней с просьбой о сватовстве.

Нет, всё. Она покончила с этим. Навсегда.

Фролов мотался по коридорам и лестницам нового общежития, появлялся в комнатах и холлах, возникал во дворе и на крыше. Он не только наблюдал и командовал, но и помогал тащить газовую плиту, навесить дверь, закрепить умывальник… Чувствовалось, что у нового дома есть хозяин.

Илья Ефимович тоже приехал на сдаточный объект, и Фролов, оживленно жестикулируя длинными ручищами, почему-то кричал ему, будто тот был глухой:

— Квартиры со всеми удобствами, со своей кухней, это, конечно, блеск! Общая кухня — это ж рассадник всех психологических конфликтов… Хотя тебе не понять!

— Где уж мне уж, — кивал Илья, пряча довольную ухмылку.

— Но вот со стиркой решим так. Нечего трепыхаться в ванных, даже в отдельных. Оборудуем прачечную, машины завезем, я на выставке видал автоматы, чудо что вытворяют!

Илья все кивал и улыбался его кипучим речам.

— Теперь — мебель. Это мне девчата подсказали. Зачем всюду стандартные кровати? Можно в каждой комнате одну кровать и один диван. Уютнее будет, по-домашнему.

Илья хотел что-то возразить, но Фролов опередил его:

— Деньги? Ага, понимаю. Но и ты пойми: сэкономишь на общежитии — погоришь на текучке кадров!

Илья слушал-слушал старого друга и вдруг ласково так улыбнулся:

— Витюша, солнце мое, а я ведь твою просьбу выполнил.

— Какую просьбу? — остановился Фролов.

— Ну насчет того, чтоб вырвать тебя из этого… гарема. Нашел тебе хорошее местечко в ДОСААФ. Спокойное, достойное настоящего мужчины.

Фролов посмотрел на него долгим взглядом, вздохнул:

— Дурак ты, боцман, и шутки у тебя дурацкие!

И размашисто пошагал дальше.

Во дворе, расстелив на земле полотнище, Лариса Евгеньевна — в перепачканном комбинезоне — выводила большой восклицательный знак свеженаписанного алой краской на белом фоне призыва: «Сдадим наш общий дом в досрочный срок!».

Фролов вышел из подъезда, постоял за ее спиной, понаблюдал за работой.

— Хороший почерк, — одобрил он.

— Ой, как вы меня испугали! — подпрыгнула Лариса Евгеньевна. — Нравится, да? — И заявила с гордостью: — Воспитатель должен уметь делать все!

— Да уж, — Фролов окинул глазом этаж и здания, — делов нам теперь всем хватит. Это не то что бывшая хибарка.

— Вот именно, — оживилась Лариса Евгеньевна. — И меня очень беспокоит главное.

— А что — главное?

— То, что здесь будут жить одновременно и мужчины, и женщины!

— Не понял…

Лариса Евгеньевна посмотрела на него с жалостью, как на несмышленыша.

— Зато я уже все поняла. И все продумала. Даже планчик набросала, потом покажу.

— Какой… планчик?

— Очень простой. Но с гарантией! Делаем так: мужские этажи — нижние, женские — верхние. Во-первых, пусть теперь женихи попробуют залезть на седьмой этаж или хотя бы камешек добросить! А во-вторых, мы одну лестницу перекроем, а на другую — вахтер и дружинники. Круглосуточно!

Фролов, с неподдельным интересом выслушал ее вдохновенный план. Подумал, предложил:

— Лариса Евгеньевна, присядем-ка на минутку.

— Присядем, конечно, нам столько нужно обсудить.

Они сели на ящики у подъезда.

— Я давно хотел вас спросить, Лариса Евгеньевна, — осторожно начал Фролов, — откуда вообще-то берутся воспитатели в общежитии? На них что, учат где-нибудь?

— Чтобы! — воскликнула она. — Этому не научишь, это только призвание.

— А-а… Ну а все же откуда они — воспитатели?

— Да кто откуда. Из бывших педагогов, из комсомольских работников, просто из активистов. Еще жены военных — муж в город переведен, а ей ведь тоже где-то нужно работать… В общем — по-разному.

— Ясно, — Фролов спросил еще осторожнее. — А вот, например… вы к этому как пришли?

— Я как раз из активистов, — с удовольствием сообщила она. — Работала ткачихой, жила в этом же общежитии, занималась общественной работой… И меня выдвинули.

— Ага, выдвинули, — кивнул Фролов.

Что-то в его тоне насторожило Ларису Евгеньевну, она забеспокоилась:

А почему вы, собственно, интересуетесь? Я люблю свое дело!

— Любите, конечно, — вздохнул Фролов. — Но я вот чего думаю: может, любить — это еще маловато? Может, надо еще уметь?

— Что?! — Она вскочила с ящика, — Я первая прихожу в общежитие и последняя из него ухожу! На мне огромный объем работы, на мне — всё, буквально всё — только на мне!

— Вот это меня и пугает, — задумчиво сказал Фролов.

От возмущения Лариса Евгеньевна потеряла дар речи, передернула плечом и пошла прочь, задев ногой банку. Алая краска растекалась по белому полотнищу, заливая бодрящий призыв о сдаче общего дома «в досрочный срок».

Несколько раз в этот день Фролову встречалась Вера — то моющая окна в коридоре, то спешащая с ведром воды, то наскоро перекусывающая с подругами кефиром и булочками, разложенными на подоконнике… Каждый раз ему очень хотелось остановиться и поговорить, но она скользила по нему отсутствующим взглядом, да и вообще было не до разговоров — работа.

А когда работа закончилась, когда солнце уже садилось в наплывающую, неожиданно возникшую ранней весной грозовую тучу и здание покидали последние участники воскресника, Фролов дождался Веру у подъезда.

— Здравствуйте! — сказал он.

— Здравствуйте, — кивнула она.

И пошла дальше под руку с Милочкой. Но он не отставал.

— Вера Николаевна, мне бы с вами поговорить…

Она, чуть поколебавшись, остановилась, сказала Милочке:

— Иди, я сейчас догоню.

Фролов неловко топтался, глядя вслед уходящей Милочке. Вера молча ждала, что он скажет. И он начал:

— Вера Николаевна, я человек морской…

— Это известно, — холодно перебила она.

— Ага, конечно… Так вот, я человек морской…

— Это вы уже говорили, — так же холодно заметила она.

— Не сбивайте меня, я и сам собьюсь! — взмолился он и упрямо повторил: — Как человек морской, я не буду крутить. Скажу прямо: я был неправ! Тогда на фабкоме. Я позорно молчал, и я прошу вас меня за это извинить.

От холодности Веры вмиг не осталось и следа.

— Правда? — обрадовалась она. — Вы правда всё поняли?

— Всё. Много думал — и понял.

— Я рада. Очень рада! — Вера улыбнулась. — Вот ведь как хорошо иной раз подумать. Хотя, может быть, еще важнее — почувствовать…

— А я и чувствую! — выпалил он.

— Да?..

— Да! И потому я хочу вам сказать…

Он умолк. Она с улыбкой подбодрила:

— Ну? Что сказать? Смелее, вы же человек морской.

— Я хочу сказать… вот вы всем помогали найти друг друга…

— Нет! — улыбка Веры сменилась прежней холодностью. — Я больше этим не занимаюсь.

— Да, я знаю. Но может… может, я сам попробую… насчет одного человека…

— Вы? — поразилась она. — Мужчина — сваха?! А что, даже очень интересно, попробуйте.

Он оглядел свою чумазую после работы внешность.

— Я вообще-то как-то не одет…

— Ну и что? Вы же не перед невестой. Начинайте, пожалуйста.

Она уселась на железную бочку, с интересом наблюдая за Фроловым.

Он взволнованно сосредоточился.

— Ну, значит, как вы мне тогда… при первой нашей встрече говорили? Чем откровеннее, тем лучше будет результат… Да?

— Точно! — засмеялась Вера. — У вас определенный дар.

Он не поддержал ее смех, оставался крайне серьезен.

— Тогда скажите, Вера Николаевна, кто вам по сердцу — блондины, брюнеты?

Вера была разочарована.

— А-а, так это вы сватаете меня за вашего человека? Жаль, пустые хлопоты. Я ведь к мужчинам равнодушна. Как вы — ко всем женщинам.

— А я уже не равнодушен! То есть не ко всем женщинам… а только к одной. — Он глотнул воздух, как перед глубоким нырком, и торжественно начал: — Вера Николаевна, я человек морской и…

Вера глянула в его горящие глаза и вдруг все поняла.

— Нет! — вскочила она с бочки.

— …и я скажу прямо! — упорно продолжил он. — Я неравнодушен… то есть я люблю… вас!

— Нет! — опять вскрикнула она и добавила тихо: — Это невозможно.

— Почему?! Я вас сразу полюбил! С первого взгляда, с того вечера… А мужиков, что к вам ходили свататься, я их… я убить их был готов!

Вера хотела что-то сказать, но вдруг заплакала.

— Что вы?! — испугался Фролов.

— Ничего, я ничего. — Она сдержала слезы, сказала глухо и тоскливо: — Просто я устала ждать. Я всю жизнь ждала… Были свадьбы, и снова свадьбы, и я была так счастлива за всех, и каждый раз говорила себе: всё; Вера, теперь — ты…

— Ну вот же, вот! — взволнованно выдохнул он.

— Нет. Однажды я сказала: всё, Вера, всё. Твое счастье где-то заблудилось и никогда не найдется. Я перестала ждать, перестала надеяться. И мне сразу стало легче, спокойнее. И я больше не хочу начинать сначала, это очень больно, не хочу, нет!

Как бы подтверждая решительность ее отказа, сверкнула молния, грянул гром, хлынул дождь.

— Гроза… — Фролов растерянно поднял голову к разверзшимся небесам.

— Первая. Весенняя, — сказала Вера.

И опять заплакала.

Лил дождь. Лились слезы из глаз Веры. А Фролов, наоборот, почему-то расплывался в улыбке, широкой, нежной, освещавшей невиданным до того теплым светом его суровое лицо.

— Вера Николаевна, — сказал он дрогнувшим голосом, — я люблю вас. И буду любить всю жизнь.

— Нет! — вскрикнула она с последним отчаянием. — Это невозможно! Нет, нет, нет…

Она твердила это, не столько отвечая ему, сколько убеждая себя. И побежала со двора общежития.

Фролов не сделал движения за нею. Просто стоял и смотрел все с той же нежной улыбкой, как Вера выбежала на улицу и растворилась в людской толпе, над головами которой распустились яркие зонтики, и все тоже бежали, ничуть не печалясь, а скорее радуясь этой первой весенней и веселой грозе.

Но в кухне пятого этажа старого общежития было не до веселья. С потолка в углу текло, на полу растекалась лужа, девушки перетаскивали столики в другой угол, вытирали лужу, подставляли под частую капель с потолка тазы и шумели:

— Вот паразиты, крышу только залатали, а надо было ремонт!

— Так думали же: в новое переедем…

— А в старом — хоть потоп, да?

— Девчонки, дайте еще таз!

В дверь кухни заглянул Фролов — мокрый, видно, только с улицы.

— Что за шум?

Лаптева, как всегда, была в центре событий.

— А вы гляньте, гляньте! Вы только полюбуйтесь!

— Гляжу, — оборвал ее Фролов. — И любуюсь. Черт, эта гроза…

— Кто бы мог подумать, весной — гроза? Загадка природы! — Лаптева, выпятив губу, сдунула челку с насмешливого глаза. — А зимой, говорят, в России даже снег бывает!

Шрам на щеке Фролова грозно дернулся. Но он ничего не стал отвечать этой язве, развернулся и вышел, по своей гневной привычке так треснув дверью, что стены задрожали.

У себя в комнате Фролов сорвал с вешалки флотский дождевик с капюшоном, достал из-под кровати чемодан, вышвырнул все из него и быстро ушел, размахивая пустым чемоданом.

Потом он бродил по стройке нового общежития, отыскивая и бросая в чемодан гвозди, паклю, инструменты… Отлил из бочки битум в жестяную банку и прихватил ее с собой.

А затем под дождем, поливавшим как из пожарной кишки в руках умелого брандмейстера, Фролов — в дождевике с надвинутым капюшоном — сидел на крыше и яростно приколачивал лист кровельного железа.

Ветер рванул лист из рук. Фролов придавил его коленом и перевел дыхание. Полез в карман за папиросами, щелкнул зажигалкой раз, другой. Наконец затеплилось пламя. Фролов, оберегая его согнутой ладонью, склонился над ним с папиросой в зубах. Но сверкнула молния, громыхнул гром, и порыв дождя с ветром загасил трепетный огонек.

Фролов отшвырнул мокрую папиросу и еще яростнее застучал молотком по железу.

— Стучит? — заглянула в кухню Лаптева.

— Стучит… — Милочка выключила газ и закатила глаза к потолку.

— Второй час уже стучит. — Женя тоже уставилась очками в потолок.

Глухие удары не смолкали.

— А между прочим, он совсем не старый! — вдруг горячо заявила Милочка. — И довольно интересный мужчина. И поступок его — мужской.

— Глупый поступок, — возразила Лаптева. — Его одного на все крыши не хватит. Он руководить толково должен, а не молотком стучать.

— И все равно — настоящий мужчина! — убежденно повторила Милочка.

Лаптева не успела возразить — Женя вскрикнула:

— Кажется, перестал!

Все прислушались. Действительно, стук над потолком затих. И последние капли уже очень редко стучали в тазы. А на пороге возник Фролов. Злой, усталый, руки в ссадинах, с дождевика — ручьи.

— Ну? — мрачно спросил он. — Не протекает?

— Нет, не течет, спасибо! — смущенно засуетились девушки. — Только зачем же вы так, сами… Мы вам сейчас чайку горячего, чтоб не простыли…

— Морская душа не простывает! — отрезал Фролов.

2.

А потом «морская душа» Фролов болел. И как все мужчины — болеть не умел.

Куда подевался грозный «пират» и весь его флотский порядок! На полу валялись бумажки. На столе грязная посуда. Стулья в полном беспорядке в разных углах комнаты. Сам Фролов лежал на измятой постели, в тельняшке, с перевязанным какой-то цветной тряпкой горлом, сопливый и кашляющий.

Когда в дверь постучали, он, подтянув одеяло к подбородку, сипло откликнулся:

— Заходите!

И пораженно уставился на чинно явившуюся делегацию: Лаптева, Милочка, Женя, Люся, еще девушки. В руках у них были баночки, бутылочки, пакеты, коробки.

— Что?.. Почему?.. Зачем?.. — бестолково хрипел Фролов.

Лаптева выступила вперед как руководитель делегации.

— Спокойно! Думаете, мы позволим вам помереть в берлоге? Нет уж! Девочки, берегите мужчин!

И первая выставила на стол склянку.

— Малина. Лучшее средство от простуды.

— Молоко и сода, — добавила свои дары Женя. — На ночь, от кашля.

— Настойка подорожника. Мама прислала. От всего! — заявила Милочка.

— И поставим банки, — заключила медсестра Люся.

— Банки? — дрогнул Фролов.

— А как же! — сурово подтвердила Лаптева и огляделась. — Но первым делом драим палубу. Девоч-ки-и!..

Через полчаса комнату было не узнать — она вновь сверкала чистотой и порядком. Фролов восседал в белоснежных простынях, с заботливо подложенными под спину белоснежными подушками, и даже повязка на его шее была новая, тоже белоснежная.

Стол придвинули к кровати, вокруг стола сидели девушки, ловившие каждый его взгляд и каждое движение руки. Фролов пил чай из блюдечка и по праву чувствовал себя султаном.

— Ну как? — поинтересовалась Лаптева. — Хорошо?

— Хорошо! Ага, очень! — растроганно забормотал он. — Спасибо… товарищи… девушки… дорогие вы мои девчонки!

Все были тоже растроганы и умильно глазели на пациента. А Милочка сообщила:

— Это еще не все. Еще — сладкий сюрприз!

Отворилась дверь, и вошла Вера. С пирогом на блюде.

Фролов взволнованно приподнялся на подушках.

— Вы?!

Вера молча смотрела на него. За нее ответила Лаптева:

— Она это, она. И пирог тоже ее — фирменный!

Вера так же молча приблизилась и поставила пирог на стол. Девушки принялись за дело: резали пирог, раскладывали ломти на тарелочках. А Вера через их головы, словно их и не было тут вовсе, не отрывая глаз от Фролова, спросила негромко:

— Виктор Петрович, как вы себя чувствуете?

Он отвечал так же — не замечая никого и ничего вокруг, словно они были наедине.

— Спасибо, Вера Николаевна, я чувствую себя хорошо.

— А ваше сердце? Не болит?

— Мое сердце не болит. Оно поет.

— Поет? О чем?

— О том, что… «Пусть и штормы и торосы, — верно ждет жена матроса!».

Девушки наконец услышали этот странный их разговор и притихли, глядя на Веру и Фролова. А те по-прежнему никого вокруг не замечали.

— Я никогда не слышала такую песню, — сказала Вера.

— Это хорошая песня, морская. Я давно ее не пел. И думал, уже никогда… Но вам я ее спою. Когда горло пройдет.

— Я буду ждать, поправляйтесь скорее. А может… может быть, вам еще что-нибудь нужно?

Лаптева не удержалась, влезла в их неземную беседу.

— Просите, Виктор Петрович! Просите что хотите — нынче ваш день!

— Да, — сказал Фролов. — Я попрошу.

Он выбрался из постели — в тельняшке, с замотанным горлом, в каких-то нелепых шароварах, босиком. Встал перед Верой, торжественный и смешной. И сказал:

— Я прошу… Вера Николаевна, я прошу вас: будьте моей женой!

3.

И снова грянул Свадебный марш. Последний в нашей истории.

На весенние зеленые травы аллеи перед общежитием вышли жених и невеста — Фролов и Вера. Впервые его тельняшка скрылась под белой сорочкой, и он был затянут в костюм с галстуком, что отдавалось некоторым страданием на его счастливом лице. А она — в длинном платье невесты и с цветами в руках была красива той поздней, а впрочем, никогда не поздней красотой, которой женщина прекрасна, когда она любит и любима.

Рядом с Фроловым шел старый друг Илья Ефимович и очень веселился.

— Женишься, Витенька. Вот ты и женишься, солнце мое!

Фролов дернул шеей в ненавистном галстуке.

— Ты-то чего так радуешься?

— А вот увидишь, скоро сам увидишь — и тоже ой как обрадуешься! — обещал Илья Ефимович и смеялся еще веселей.

Веру сопровождали подруги во главе с Лизой Лаптевой. Неуемная Лаптева укоряла невесту:

— Дезертируешь, Верка! Кто ж нас, бедненьких, теперь замуж повыдаст?

— Я норму перевыполнила, насватала больше бабушки, — улыбалась Вера. — И всё. Нынче это отжившее явление.

— Я читала: электронную сваху изобрели, — сообщила Милочка.

— Вот, правильно, кибернетика, — кивнула Вера. — А я уж — на покой.

Свадебная процессия приблизилась к такси, увитым лентами. Друзья усаживались в две машины. Фролов распахнул дверцы третьей — для Веры. Она уже собиралась сесть… И вдруг увидела в толпе провожающих большие взволнованные глаза. На нее смотрела конопатенькая автокарщица Маша. Та, которой Вера столько раз виновато говорила «нет».

— Маша! Я же тебя ищу!

Вера бросилась к ней, утащила в сторонку и зашептала:

— Машенька, ты только не волнуйся, кажется, есть… Нет, я просто уверена, есть! Вчера письмо пришло из Сыктывкара. Это город такой — Сыктывкар…

Такси трижды посигналило, призывая невесту. Но Вера даже не обернулась.

— И знаешь, Машенька, он пишет всё — про тебя. Ну как будто всю жизнь тебя знает… Просто удивительно!

Вновь послышался нетерпеливый сигнал. Вера досадливо отмахнулась и сказала торопливо:

— Извини, Машенька, надо бежать. Но вечером покажу письмо, и мы поговорим…

— Вечером — твоя свадьба, — напомнила Маша.

— Ну и что? Что нам свадьба, когда такое серьезное дело!

Вера быстро обняла Машу и побежала к такси. Машина рванулась догонять две ушедшие вперед. Но Вера еще высунулась из окошка — чуть не до пояса — и закричала:

— Ты, главное, надейся! Слышишь, Машенька, ты надейся!

— Я надеюсь! — тихо сказала Маша.

И впервые улыбнулась.

А за ее спиной вслед уходящим махали остающиеся. Из всех окон всех пяти этажей общежития.

ВОТ И ЛЕТО ПРОШЛО… Ностальгическая повесть.

31 АВГУСТА.

УТРО.

8 ЧАСОВ УТРА.

Солнечный зайчик согрел Темке глаза даже через прикрытые веки, и сколько он ни пытался веки сжимать, все равно пришлось просыпаться.

Темка открыл глаза с большой неохотой. Но потом совсем не пожалел, что он их открыл. Даже, наоборот, обрадовался. Потому что все вокруг было очень-очень солнечным. Солнечной была вся комната, солнечные зайчики танцевали на стенах, солнечные искры шустро перемигивались в зеленоватом стекле аквариума.

И настроение у Темки сразу стало таким же солнечно-радостным. Он сел на кровати, немного похлопал ресницами, чтобы привыкнуть к свету, и огляделся. Его маленькая комната была пуста. Темка спрыгнул с кровати и босиком пошлепал в соседнюю комнату.

Это была спальня. И там спали на тахте мама Галка и папа Андрей. Маме Галке, наверно, снилось что-то очень приятное, потому что она улыбалась во сне и смешно морщила нос. А что снилось папе Андрею, понять было нельзя: он спал на животе, обхватив руками подушку и уткнув в нее нос. Даже удивительно было, как он при этом мог дышать.

Темка с разбега прыгнул на широкую родительскую тахту и завопил:

— Мама-папа, а мне приснился мультик!

Мама Галка открыла один глаз и простонала:

— Сыночка-косыночка, ну дай поспать хоть в последний день отпуска!

А папа Андрей совсем засунул голову под подушку и прорычал оттуда глухо, как из колодца:

— Слезай с меня немедленно, подарок!

Темка любил, когда мама называла его «сыночка-косыночка». Хотя его лучший друг Костик уверял, что «косыночка» — это девчоночье прозвище. Темка не спорил с лучшим другом, даже соглашался, что, наверно, да, девчоночье. Но все равно любил это прозвище, потому что так мама называла его только в очень хорошие минуты жизни. А вот «подарком» папа называл его всегда — и когда был в хорошем настроении, и когда сердился. Поэтому Темка не очень знал, как относиться к этому словечку. С одной стороны, оно вроде бы и неплохое — Темка очень любил подарки. Но с другой стороны, было неясно: почему это он — Темка — сам является подарком. Он пробовал это выяснить у папы Андрея, и папа пробовал ему объяснить: «Ну, понимаешь, ты у нас с мамой — подарок судьбы!» Но тогда Темка начинал выяснять, что такое «судьба», а этого, кажется, и сам папа толком не знал, так что дело окончательно запутывалось.

Но сейчас «подарок» Темка ничего, конечно, выяснять не собирался. Он лишь основательнее уселся на папину спину и снова объявил:

— Мама-папа, мне приснился мультик!

— Хорошо, хоть не многосерийный боевик! — пробурчал папа, вытаскивая голову из-под подушки, так как уже понял, что больше поспать не удастся.

И мама Галка открыла второй глаз и теплой рукой обняла Темку.

— А что в этом мультике показывали?

— Показывали, как я летаю. Высоко-высоко! — засмеялся радостно Темка.

А мама Галка тоже улыбнулась, но почему-то грустно-грустно. И тихо сказала:

— Когда человеку снится, что он летает, — значит, человек растет.

— Я уже вырос! — убежденно заявил Темка. — Мама-папа, вставайте! Я же завтра в школу иду!

9 ЧАСОВ УТРА.

Все Темкино семейство сидело за столом и завтракало. А все Темкино семейство это были: мама Галка, папа Андрей и бабушка Наташа — мама мамы Галки. Мама Галка и папа Андрей были дочерна загорелыми, а бабушка Наташа по-городскому бледная. И она ворчала. Сколько Темка себя помнил, бабушка Наташа ворчала всегда.

Вообще-то Темка должен был себя помнить шесть лет десять месяцев и восемнадцать дней. Так он вчера подсчитал свой возраст. Но, честно говоря, помнил себя Темка гораздо меньше. Ну, может быть, всего года три-четыре. А раньше — сколько ни пробовал, не получалось. Самое раннее, что он помнил, это как его первый раз отвели в ясли и он очень удивлялся, почему папа Андрей сурово сводит брови, а мама Галка плачет и прощается с ним, как будто расстается навсегда, и уходит, но возвращается и снова прощается, и снова плачет… Самому Темке тогда плакать совсем не хотелось, а было, наоборот, очень интересно. И хотелось, чтобы мама перестала плакать и ушла, а он бы остался в незнакомом доме, с незнакомыми ребятами и горой незнакомых, но очень интересных игрушек. И только когда все его желания сбылись — и мама ушла, и он остался с ребятами, и занялся игрушками — вот только тогда он вдруг почувствовал, что ему грустно-грустно, сел на пол и как зареве-е-е-ел!

С этого самого дня Темка себя и помнит. И себя, и маму Галку, и папу Андрея, и бабушку Наташу, которая всегда ворчит. Вот как сейчас:

— Это же умереть — не додуматься! Ребенку завтра в первый класс, а они до последнего дня на пляжах прохлаждаются!

— Мамочка, — вздохнула мама Галка, — ты просто себе не представляешь, что такое достать билет из Сочи!

А папа Андрей начал возмущенно рассказывать, что если уж «этот подарок» залез в море, то вытащить «этого подарка» из моря совершенно невозможно, даже если «этому подарку» сто раз нужно в школу. Темка слушал папу, но благоразумно делал вид, что это к нему совершенно не относится.

— Тебе чай или молоко? — спросила мама Галка.

— Молоко! — не раздумывая ухватился Темка за последнее предложение, но поразмышлял и сказал раздумчиво: — Хотя нет… лучше чай. — Еще подумал и закончил твердо: — Но, конечно, лучше всего молоко.

Мама Галка рассмеялась и сказала, что Темка фокусник. А папа Андрей заговорил строго о том, что эти фокусы уже всем надоели, что с этими фокусами уже пора кончать…

— Завтра! — пообещал Темка.

— Что «завтра»? — не понял папа Андрей, настроившийся на обстоятельную беседу.

— Завтра я кончу со всеми фокусами!

— Почему именно завтра?

— Ну завтра же я иду в школу! — объяснил Темка как само собой разумеющееся.

— Господи! Такого кроху — в школу! — жалостливо вздохнула бабушка Наташа.

И это было второе, что знал про нее Темка, сколько себя помнил: бабушка Наташа или ворчала, или вздыхала.

— Ученичек ты мой! — вздохнула она снова.

И стандартным жестом всех бабушек мира погладила внука по голове. Темка снисходительно принял бабушкину ласку. Но она лишь на минуту расслабилась с внуком, а потом вновь обрушилась на детей, сменив вздыханье на ворчанье:

— Ну, ветрогоны, вы на пляжах не думали, как за один день человека в школу собрать?

— Как все, так и мы, — беспечно сказала мама Галка.

— «Как все»?! — возмутилась бабушка Наташа. — У всех всё давно припасено!

И вывалила на головы оглушенных родителей, что к первому дню школы надо было купить тетрадки и пенал, кассу для букв и цветную бумагу, счетные палочки и карандаши… А еще прибегали из школы комсомолочки и требовали Темкины фотографии… А еще нужна медицинская форма… А еще сегодня родительское собрание…

— Родительское было двадцать восьмого, — удивилась мама Галка.

— Было! Только нынче родители — вроде вас. Десять человек всего явились. Вот и перенесли на последний день.

— Что же ты, мама, сразу не сказала! — вскочила мама Галка. — Ну ладно, я заберу справку в поликлинике, Андрей сбегает в «Детский мир»…

— Некогда ему бегать, — усмехнулась бабушка Наташа. — Ему с работы трезвонили, стряслось там чего-то. Просили, как отпрохлаждается, сразу зайти.

— Что же вы, мама, сразу не сказали! — вскочил и папа Андрей.

— Сразу им да сразу! — совсем рассердилась бабушка Наташа.

И притихшим маме с папой пришлось выслушать от нее про то, что всё им надо «сразу», а сразу они из самолета — да в постель, видно, утомились на отдыхе, и если бы Темка не добудился…

— А будильник вы мне починили? — влез в разговор Темка.

— Какой будильник? — удивилась мама Галка.

— Вы же обещали: научите меня по часам понимать, почините старый будильник, он будет мой, и я по нему буду в школу вставать и вообще жить.

— Вспомнил! Ну раз обещали, папа отнесет в мастерскую.

— Почему «папа»? — возмутился папа Андрей. — Ты же слышала: мне — на работу.

— А мне тоже сегодня работы хватает!

Они ссорились, но Темка уже давно заметил, что когда мама с папой ссорятся, бабушка Наташа вдруг перестает ворчать и вздыхать, а начинает улыбаться и что-нибудь хорошее предлагать. И теперь она тоже вдруг улыбнулась и сказала:

— Работы нынче вам обоим — по горлышко. Давайте будильник, я сбегаю.

И дальше все пошло так, как — Темка это тоже давно заметил — всегда бывало в таких случаях: мама с папой перестали ссориться и папа сказал, что, ладно, он сам забежит с будильником в мастерскую по дороге на свою работу, а мама сказала, что нет, зачем ему забегать, лучше она сама забежит по дороге в «Детский мир».

— Да, — вспомнила мама Галка, — я просила Нину, когда она будет покупать для Костика, брать всё и для Темки.

Но тут бабушка Наташа сообщила такое! Оказывается, ничего Костику не покупали, потому что лучший Темкин друг — товарищ Костик не идет в школу. Он сломал ногу, и его на полгода уложили в гипс.

Мама Галка, выслушав все это, ужаснулась:

— Боже мой! — И на всякий случай поучительно добавила: — Видишь, Тема, что получается, когда дети не слушают родителей.

Но бабушка Наташа свела на нет всю ее педагогику:

— Если б он этих самых родителей поменьше слушался, целей бы был! Они всё хвастали: он у нас бегает без передыху и водой студеной обливается без дрожи. А потом взяли мальца к турнику подвесили — он и рухнул!

Темка знал, что сейчас мама должна возразить бабушке и они начнут спор о том, как надо воспитывать детей. В другой раз он бы обязательно послушал этот спор: все-таки интересно, что тебя ждет впереди. Но сейчас ему было не до того, Темка выскочил из-за стола.

— Костик дома лежит?

— Нет, в больнице, за кинотеатром.

— Темочка, мы к нему обязательно сходим на днях, — пообещала мама Галка. — А сейчас надевай приличный костюм — пойдем в «Детский мир».

Она стала собирать какие-то сумки, авоськи, целлофановые пакеты, которых в доме была тьма-тьмущая. И мама Галка всегда таскала их по два-три-четыре в каждой руке. А папа Андрей очень сердился, возмущенно повторял непонятное Темке слово «нерационально» и объяснял маме Галке, что гораздо проще и легче таскать одну большую сумку или пакет, чем пять маленьких. Мама Галка с ним всегда соглашалась и даже доставала из кладовки именно такую большую клетчатую сумку, но назавтра снова являлась домой обвешанная, как Дед Мороз, пакетами и авоськами.

Сейчас она опять собирала их, а папа Андрей наблюдал за этим, наливаясь гневом, и не высказывался только потому, что в это время говорила бабушка Наташа. Она сообщала, что вчера весь вечер названивали Красины, Ладыженские, Миша с Аней и еще какие-то взрослые, имена которых были Темке не знакомы. И все эти, которые названивали, собирались сегодня прийти к ним в гости. Потому что, как они говорили, Галке и Андрею не удастся «замотать» такое великое событие, как отправление Темки в школу.

Мама Галка схватилась за голову, но бабушка Наташа успокоила:

— Ничего, я их всех поотваживала… Кроме Шурика. Он эти сборы придумал, но он же — бестелефонный. Так что не предупредить — к вечеру заявится.

— Сумасшедший день! — метнулась мама Галка к дверям. — Тема, пошли!

Но Темка потоптался на месте и сказал:

— Мам, я не пойду в магазин…

— Что-о-о? Может, ты хоть сегодня не будешь мне мотать нервы! У меня и так миллион дел!

— И у меня…

— Что у тебя?

— Я же завтра в школу иду. И у меня сегодня тоже много дел.

— Каких еще дел?!

— Разных важных… И одно — очень неприятное.

Мама Галка просто не знала, что сказать от возмущения. Тогда на Темку надвинулся папа Андрей.

— Слушай, подарок, кажется, твоими делами придется заняться мне!

Темка вздохнул и приготовился к грубому физическому воздействию. Но тут мама Галка нашла все-таки что сказать:

— Сыночка-косыночка, а разве покупка для тебя ранца, тетрадей и других необходимых вещей — это не твое же дело?

Да, мама Галка умела убеждать. Может, и не всегда, но часто умела. Вообще-то правильно, подумал Темка, это ведь мое школьное дело. Как же я буду в школе без ранца, тетрадей и других необходимых вещей?

— Я пойду в «Детский мир», — сказал он.

— Спасибо, дорогой! — низко поклонился ему папа Андрей.

— Да, Галка, — вспомнила бабушка Наташа, — ранец не покупай. Ему баба Лиза выслала. Вот, пришла бумажка.

— Значит, еще на почту бежать! — ужаснулась мама Галка.

В коридоре зазвонил телефон. Мама Галка схватила Темку за руку и крикнула с порога:

— Мы еще не приехали! У-ух, сумасшедший день!

И вылетела из квартиры.

10 ЧАСОВ УТРА.

«Детский мир» был похож на последний корабль белых, отплывающий из города Одессы за полчаса до прихода в город красных. Темка однажды видел это в фильме по телевизору: все стремились ворваться на корабль, а с корабля никто не хотел уходить. Вот так и в «Детский мир» все только вливались плотным потоком и терялись в нем, кажется, навсегда. Только редко-редко прорывались на улицу счастливые одиночки, увешанные патронташами покупок. И, как рыбы на безводье, широко открывали рты, хватая спасительный воздух.

А внутри «Детского мира» были, наверно, тысячи детей! Они переминались с ноги на ногу рядом с родителями, дергали их за подолы платьев и рукава пиджаков, хныкали, канючили и всеми прочими испытанными способами выражали категорический отказ участвовать в процессе своего же собственного одевания-обувания.

Самая длинная и самая шумная очередь была там, где висел большой плакат «Школьный базар». В хвосте этой очереди и пристроились мама Галка с Темкой. Через несколько секунд позади них вырос уже новый хвост, хотя сами они к прилавку почти не продвинулись. А еще через несколько секунд они потерялись. Вышло это очень просто. Мама Галка отклонилась немножко влево, чтобы рассмотреть, где же все-таки начинается очередь. Темка отклонился немножко вправо, чтобы разглядеть саблю за поясом проходившего мимо мальчишки. А когда мама Галка и Темка снова обернулись друг к другу, то друг друга они уже не увидели. Папа Андрей часто говорил про природу, которая «не терпит пустоты». Вот и эта очередь была как природа: она сразу заполнила их опустевшие места и разделила сына с мамой железной стеной.

Темка повертел головой по сторонам, попрыгал на цыпочках, повытягивал шею — мамы Галки нигде не было видно. Но Темка не испугался и не растерялся, а задумался. Так всегда его учил папа Андрей: если случайно потерялся, не пугаться, а задуматься, как найтись. И Темка уже несколько раз в жизни так и поступал: и когда он на улице отстал от мамы, и когда потерялся возле самого дома в зимнюю метель, и когда застрял в кустах, а детский сад ушел дальше по парку… Каждый раз в эти трудные минуты жизни Темка вспоминал слова папы Андрея и не пугался, а сначала задумывался. И уж только потом так пугался!..

Но сейчас — впервые — Темка чувствовал, что испуг не приходит, а как раз наоборот, в голову ему приходят всякие мысли и соображения, что надо делать. Он внимательно прислушался к женскому голосу, парившему над всеми этажами магазина:

— Коля Семенов, шести лет, зайди в комнату матери и ребенка! Там тебя ожидают родители.

Потом была пауза, и снова — голос:

— Зульфия-джан, пяти лет, зайди в комнату матери и ребенка! Здесь тебя ожидает мама.

Темка решительно направился к единственному прилавку, у которого не толпилась очередь — отделу пластмассовой посуды. Продавщица, кажется, засыпала от скуки.

— Тетя, — спросил ее Темка, указывая в потолок, — где это говорят?

— А ты что, Зульфия-джан? — оживилась она.

— Нет, я Артем, — с достоинством ответил Темка.

— А-а, тогда спускайся, Артем, по лестнице, и там будет дверь между этажами.

Темка так и сделал. Спустился на пол-этажа, увидел дверь с табличкой «Комната матери и ребенка» и вошел туда. Девушка-дежурная сидела за столом с телефоном. А перед ней стоял огромный кудрявый мужчина и отчаянно сокрушался:

— Я ж ей говорил: ребенка я как пить дать потеряю! Лучше я баулы тягать буду, а ты держи ребенка за руку. Так нет! В бауле, говорит, хрусталь-посуда, а ты, говорит, медведь, всё расколотишь…

— Фамилия? — перебила его дежурная.

— Глушко Женя.

— Девочка?

— Какая еще девочка! — обиделся «медведь».

— Значит, мальчик?

— Ну! — по-сибирски поддакнул он.

— Что «ну»? — не поняла дежурная.

— Да, говорю. Мальчик. Я ж ей твердил: мне тут страшней, чем в тайге! В тайге потеряешься — вертолет отыщет, а тут…

— Сколько лет? — перебила дежурная.

— Шесть. Но парнишка крупный — в меня. Всех школяров в поселке на лопатки кладет.

— Это не имеет значения! — начала уже сердиться дежурная.

Сибиряк опять обиделся:

— Для мужчины это имеет самое первое значение!

— А для наших поисков — нет!

Дежурная сняла телефонную трубку, набрала номер.

— Аня, объяви по общему: Глушко Женя, мальчик, шести лет… Глушко Женя… Спасибо.

Она положила трубку и обратилась к терпеливо стоявшему у стола Темке:

— А у тебя что, мальчик?

— Потерялась. Рыбакова Галя, — сообщил Темка и, подумав, добавил: — Галина Сергеевна.

— Я думаю, можно и без отчества, — улыбнулась дежурная. — Сколько лет сестренке?

— Тридцать пять. Только это не сестренка, а мама.

— Кто-о?

— Мама, — спокойно объяснил Темка. — Она потерялась. Скажите ей, пожалуйста, пусть она сюда придет.

Дежурная медленно приходила в себя.

— Мама потерялась? А может, все-таки потерялся ты?

Темка немножко подумал и помотал головой:

— Нет. Если бы я потерялся, так мама бы меня по радио объявляла. А раз я ее по радио объявляю, значит, она и потерялась.

— Точно! — подтвердил сибиряк и даже повеселел. — Самостоятельный ты парень! А вот мамаша у тебя не больно самостоятельная…

— Она самостоятельная! — обиделся Темка за маму. — Просто каждый может потеряться.

— Потеряться — это да. А вот найтись… В школу ходишь?

— Завтра пойду.

Сибиряк смерил Темку взглядом:

— Женька мой тебя бы сборол. А вот найтись…

Дежурная, находившаяся до сих пор в затруднительном раздумье, решительно мотнула головой.

— Хорошо! — И еще раз повторила: — Хорошо! — И сняла трубку: — Аня? Объяви по общему… Только не удивляйся…

И, перекрывая гул магазина, на всех этажах зазвучал строгий голос:

— Рыбакова Галина Сергеевна, тридцати пяти лет, зайдите в комнату матери и ребенка! Там вас ожидает сын.

Идти с Темкой по улице было просто невозможно! Мало того что мама Галка была нагружена своими сумками-пакетами как ломовая лошадь, так еще Темка на каждом шагу спотыкался и его приходилось подхватывать, чтобы он не расквасил нос. А спотыкался он потому, что не смотрел под ноги, а таращился на все вывески, плакаты, объявления и афиши, попадавшиеся на пути.

— Союз-пе-ча-ть! — прочел Темка и чуть не врезался в чей-то живот.

— Га-ст-ро-но-м! — и споткнулся о бровку тротуара.

— Па-рф-юм-ер-ия! — и налетел на фонарный столб.

Мама Галка еще добавила, как смогла, занятой рукой ему по затылку:

— Перестань, люди уже шарахаются! Мало тебе, что опозорил маму в магазине!

— Я тебя не опозорил, — объяснил Темка. — Я тебя нашел.

Он даже немного обиделся и дальше пошел опустив глаза, не обращая внимания на вывески и огорченно думая свою думу. Дума эта была про то, что взрослые все-таки какие-то очень странные. Сначала учат, учат человека читать, стараются, радуются, когда у него начинает это получаться. А когда уже человек научился, сами же на него кричат.

Но думал он это все не очень долго. Вывески и плакаты снова привлекли его внимание, и он опять стал их читать, только уже тихо шевеля губами, чтоб мама Галка не заметила. Так он читал, читал, пока одна афиша не поразила его настолько, что он забыл об осторожности и потащил маму за руку к афишному щиту.

— Мам, мам! Смотри, что написано! «Хор учителей»! Мама, разве учителя поют хором?

— Поют, раз написано.

— А моя учительница тоже поет?

— Возможно.

— Прямо приходит в класс и прямо поет?!

Мама Галка опешила:

— Да нет! Они поют после школы. В нерабочее время. Ты что, не понял?

— Не понял, — признался Темка и попросил: — Мам, а как все будет в школе, расскажи, пожалуйста?

— Сыночка-косыночка-а! — простонала мама Галка. — Ты меня об этом уже сто двадцать раз спрашивал! И я тебе уже двести сорок раз отвечала!

— Ты извини меня, мама, — серьезно сказал Темка. — Просто я очень-очень волнуюсь.

11 ЧАСОВ УТРА.

Папа Андрей и мама Галка метались навстречу друг другу из угла в угол маленькой комнатки редакции, и Темка удивлялся, как они в такой тесноте не сталкиваются. А ведь они не только бегали из угла в угол, но еще и ссорились и спорили при этом.

Мама Галка кричала, что всегда и всё делает и должна делать только она, она и еще раз она. Но ее на всё не хватит, она же не может разорваться на сто дел. А если и разорвется на сто, то еще двести останутся несделанными. Кто, например, подстрижет ребенка? Кто пойдет на почту за посылкой?

А папа Андрей в ответ кричал, что все это сделает он, он и еще раз он. Но только не сейчас. Потому что сейчас у него очень срочная и очень нервная работа. И все остальные дела он может делать только после того, как сделает свою работу.

Прекрасно, возмущалась мама Галка, а она, значит, безработная, она, выходит, бездельница, она, получается, просто тунеядка…

Но тут в дело вмешался Темка. Он терпеть не мог, когда мама с папой ссорились или, как говорила бабушка Наташа, «выясняли отношения». Поэтому сейчас он делал вид, что не слушает их перепалку и даже отвернулся от них к стене, которая была покрыта, как обоями, вырезками из журналов, фотографиями и рисунками. Тема их разглядывал, а сам искал повод вклиниться в родительский разговор. И нашел. Он залез на стул и дотянулся пальцами до шаржа-портрета, в котором узнавался папа Андрей с улыбкой от щеки до щеки.

— Пап, это ты?

— Я, я! — отмахнулся папа Андрей, собираясь продолжать спор с мамой.

Но Темка не отставал:

— Ты совсем тут не похож!

— Почему?

— Ну, тут только видно, что ты очень веселый. И совсем не видно, что ты очень строгий.

— Ничего, дома увидишь! — пообещал папа Андрей.

— Увижу, — со вздохом согласился Темка и ткнул в портрет Клаудии Кардинале, прилепленный рядом с шаржем: — А эта тетя — твоя знакомая?

— Нет, — сказал папа Андрей.

— О чем папа очень жалеет! — заметила мама Галка.

— Ничего, ты еще познакомишься, — утешил Темка папу.

Папа Андрей промолчал, а мама Галка усмехнулась и сказала:

— Короче, пошли домой! Я одна ничего не успею.

— Но я должен сдать ответ в номер! — закричал папа Андрей. — В номер — можешь ты это понять?

— Ну вот, вы опять ругаетесь, — огорчился Темка. — А я думал, я вас уже отвлек.

Мама Галка засмеялась:

— Отвлек, конечно, отвлек. И мы уже не ругаемся, а просто договариваемся. Правда, папа?

— Правда, правда, — буркнул папа Андрей. — Отведи Темку домой, пусть ждет меня во дворе. Я попробую сговориться пописать дома и прибегу.

— Только отнеси хоть немного вещей, а то у меня ручки-ножки отваливаются!

Мама Галка начала выкладывать из сумки тетради, папки, коробки карандашей, пенал… А последним вынула будильник и схватилась за голову.

— Ну! Замотал ты меня, сыночка-косыночка! Андрей, придется тебе будильник тоже взять на себя.

— Папа, только ты приходи скорей, — попросил Темка. — А то у меня тоже много дел.

— Ты опять о своих делах?! — начал накаляться папа Андрей.

Но до конца накалиться не успел — распахнулась дверь, и в комнату вкатился маленький лысый человечек. Он был похож на разноцветного человечка из мультика: рыжие волосы, розовая лысина, желтая замшевая курточка, сорочка в мелкий цветочек. Обычно в мультиках такие человечки очень веселые и добрые. Но этот был совсем не веселый, а скорее мрачный.

— Давай! — протянул он с порога руку к папе Андрею, не обращая внимания на маму Галку с Темкой.

— Еще не готово. Я с Гиви Давидовичем договорился: сдам завтра прямо в номер…

— Чтобы ты завтра сдал в номер, — прервал человечек, — я должен сегодня это сто раз почеркать! Главный спросит не с тебя, а с завотделом! — Он наконец заметил маму Галку: — Кончишь с гражданкой — зайдешь ко мне!

— Но, Серафим Антонович…

— Зайдешь ко мне! — рявкнул человечек и выкатился, хлопнув дверью.

— Видела? — развел руками папа Андрей.

— Видела, — вздохнула мама Галка и взяла Темку за руку. — Пошли…

Но Темка не двигался с места, широко раскрытыми глазами смотрел на захлопнувшуюся дверь.

— Папа, — тихо сказал он, — я еще никогда не слышал, чтобы на тебя кричали. Я думал, что только папы всегда кричат на своих детей…

ДЕНЬ.

12 ЧАСОВ ДНЯ.

Темка выбежал во двор, уже освободившись от «приличного костюма», как мама Галка называла его одежду, в которой они отправились в «Детский мир». Сам Темка терпеть не мог этот «приличный костюм». Тем более после босоногой свободы южного пляжа, откуда он только что вернулся. И сейчас он снова чувствовал облегчение — в одних трусах и только с ремнем на голом животе, а на ремне болталась старая солдатская фляжка.

Едва он появился из подъезда, как навстречу ему бросилась орда таких же голопузых и босоногих пацанов — верные друзья, дворовая команда. Темка даже не представлял, что он так по ним соскучился. На юге как-то не было времени вспоминать о них — там своих дел и впечатлений хватало. Но вот теперь, увидев всех друзей сразу, Темка вдруг понял, как соскучился по ним, как рад видеть их всех — и кудрявого крепыша Игоря, с которым подрался из-за ножичка в прошлом году, и рыжего хвастуна Вальку, который проспорил ему мороженое и не отдал, и самого маленького круглоглазого Саввочку — пожалуй, единственного в мире человека, к которому Темка уже мог относиться как старший.

Пацаны тоже явно были рады встрече с Темкой, хлопали его по плечам, трясли по-мужски руку, засыпали вопросами, как было в Сочи, научился ли он плавать, возил ли с собой фляжку, загорал ли в плавках или «голяком»… А Темка, как ни сбивчивы были вопросы, старался ни один не пропустить и на все ответить. Он сообщил, что в Сочи было очень хорошо, хотя и жутко много везде народу; и что плавать он научился, хотя только рядом с папой Андреем, а одного его пока не пускали; и что фляжку свою знаменитую он, конечно, возил с собой и носил в ней воду на пляж, а на волнах она, оказывается, не тонет; и что, ясное дело, загорал он никаким не «голяком», а в плавках — что он, маленький, что ли!

— А ну покажь разницу! — потребовал Игорь.

— Пожалуйста! — Темка откатил резинку трусов.

И общим взорам открылась четкая граница между загаром и не тронутой солнцем белизной. Пацаны восхищенно зацокали языками, давая высокую оценку «разнице».

Но тут же резинка трусов, поспешно отпущенная Темкой, хлопнулась на свое место, потому что в круг пацанов вошла маленькая девочка Женя. Нет, она не вошла — «вошла» не то слово. Женя не ходила, а как-то плыла, медленно и гибко, может быть, чуть-чуть сонно, но очень грациозно. И разговаривала Женя тоже медленно, нараспев, так что Темке всегда казалось, что она немножечко посмеивается над тем, с кем разговаривает.

— Ой-ёй-ёй, скажи-ите, какой зага-ар! — пропела Женя.

— Привет, Женька! — сказал с мужской суровостью Темка и крепко потряс ее руку.

Женя руку вырвала и опять пропела:

— Ой-ёй-ёй, скажи-ите!

Но что она хотела этим сказать, было непонятно.

— А я завтра в школу иду, — сообщил Темка.

— А я неделю ангиной болела! — ответила Женя.

И поплыла сквозь мальчишечью команду к своему подъезду. Пацаны глядели ей вслед. И Темка глядел. На ступеньках она оглянулась и, прежде чем войти в подъезд, пропела:

— Так ты, Тема, ириходи-и…

— Я обязательно приду! — поспешно крикнул Темка ей вслед.

К нему поближе протиснулся маленький Саввочка.

— Тем, а Тем, раз ты уже в школу идешь, тебе же уже игрушки не нужны?

— Не нужны, — солидно согласился Темка и на всякий случай добавил: — Но после школы я еще, может быть, немножко буду играть.

— Ну все равно они тебе уже не так нужны, да? Можно ты подаришь мне одну игрушку?

— Одну — можно, — не задумываясь, согласился Темка. — Какую хочешь!

— Подари мне тогда фляжку, — попросил Саввочка.

Темка дрогнул. Это было выше его сил. Такой фляжки не было ни у кого. Настоящая солдатская, в светлых царапинах по уже потемневшему алюминию, побывавшая, наверно, в самых настоящих боях и сражениях.

— Понимаешь, Саввочка, — начал объяснять Темка, — фляжку — это я не могу! Это моя самая-самая… Это даже вообще не игрушка, а необходимая вещь!

— Ну раз необходимая… — кивнул Саввочка.

— А все равно тебе ее в школу не дадут носить, — сказал Игорь.

— Не дадут, — согласился Темка. Но понимаешь… после школы… или в воскресенье… я все-таки иногда буду же играть в войну.

— Пацаны! — заорал рыжий Валька. — А давайте — в войнушку!

Все одобрительно загудели, поддерживая эту идею. Только Темка помотал головой:

— Вы играйте, а я не могу. У меня сегодня еще дела.

— Какие дела? — поинтересовался Игорь.

— Разные… И одно — очень неприятное!

— Нет, ну какие, какие дела? — приставал Игорь.

— Я же говорю, разные — всякие… Вот, например, лужу завалить надо.

Никаких луж в эту августовскую жару, конечно, не было. Но посреди двора — все еще неблагоустроенного двора дома-новостройки — была здоровенная ямина. А вот в пору осенних дождей она могла бы стать вполне полноценной лужей. Так уже было в прошлом году, и хотя теперь это была только яма, пацаны упорно именовали ее «лужей» — слишком уж много невеселых воспоминаний у них было с ней связано.

— Так мы ж собирались ее завалить, — сказал Валька. — Ну и завалим потом.

— Потом мне заваливать будет некогда. Знаешь, сколько уроков в школе задают!

— А мой папа говорил, что они ее на воскреснике завалят, — вспомнил очкарик Юра.

— Когда он говорил? — живо обернулся к нему Темка.

— В июне, кажется… Нет, на мой день рождения — в мае.

— Вот! — сказал Темка. — Тебе, когда ты в лужу свалился, за штаны было?

— Было… — признал Юра.

— И мне было, — вздохнул Саввочка, — когда в ней ботинок утонул…

Все горестно зашумели, вспоминая свои печали, связанные с этой проклятой «лужей».

— Нам всем было! — подвел итог Темка. — А папам мамам ничего ни от кого не было. И поэтому паны-мамы ее не завалят никогда!

— Не-е, давайте лучше в войнушку, — настаивал на своем Валька.

Пацаны в нерешительности глядели на Темку. А он морщил лоб и думал. Может, ему самому хотелось поиграть в войнушку и он боролся с соблазном. А может, он что-то придумывал.

— Правда, — махнул он вдруг рукой, — давайте в войнушку! За мно-ой!

Он закричал и, размахивая рукой, побежал к штабелям кирпича у строящегося рядом дома. Пацаны с воинственными воплями бросились за ним. Но удивленно остановились. Потому что Темка начал играть в войнушку как-то странно. Он схватил со штабеля кирпич, прижал его к голому животу и, согнувшись в три погибели, перебегая от куста к кусту, добежал до ямы-лужи. Возле нее он наконец распрямился и, описав кирпичом круг над головой, швырнул его в яму с медленным завыванием:

— И-и-их!

Рыжий Валька возмутился:

— Это не войнушка! Это скука зеленая — кирпичи таскать!

Пацаны согласно загудели, но Темка уже мчался обратно и кричал им на бегу, что это у Вальки — скука и кирпичи, а у него — это снаряды, и он их подносит под шквальным огнем к пушкам, которые точно бьют по врагу.

— А мы? — забеспокоился маленький Саввочка.

— И вы, конечно, тоже! За мно-ой!

Но не успел Саввочка послушно броситься за ним, как Темка заорал страшным голосом:

— Ложись!

Саввочка испуганно плюхнулся на живот А Темка еще отчаяннее заорал другим пацанам:

— Ложись!!! Кругом же стреляют! Ложись!

Подчиняясь его яростному напору, все пацаны попадали на землю. Только вертели головами и на все голоса устроили невидимую, но вполне отчетливо слышимую канонаду:

— И-и-их! Бух! Ж-ж-жах! У-у-ух! Взи-и-и-вах!

А Темка, присев за кирпичным штабелем, подавал отрывистые команды:

— Игорь и Сашка, давайте по-пластунски к пушке! Валька и Сережа — на позицию за качелями! Мишка, Юра, Славик — по окопам на всем фронте! Я подаю снаряды отсюда!

— А я? — обиделся забытый Саввочка.

— А ты… А ты — санитар, медицинская сестра! Сейчас будут раненые! — убежденно заявил Темка.

И вот уже от штабеля до самой «лужи» пролегла цепочка пацанов. Они по очереди вскакивали и, пригибаясь под пулями, перебегали с кирпичами-снарядами свой отрезок пути и передавали его следующему бойцу, который проделывал свой геройский путь и передавал снаряд следующему, пока последний в этой цепи не швырял его с грохотом в яму. Кирпичи летели один за другим, раскалывались, яма заполнялась. Двор непрерывно оглашался всеми необходимыми для текущей военной ситуации кличами:

— Давай снаряды! Скорей! Огонь! Ура-а! Еще снаряды! Батарея, огонь!

Темка, пользуясь минутной передышкой, как в настоящем бою, жадно пил воду из любимой фляжки, задрав голову к солнечному небу. Но, как ни странно при этом солнце и ясном небе, неожиданно грянул гром!

— У-у вредители! У-у мучители рода человеческого!

Могучая и огромная, как слои, дворничиха тетя Настя неслась грозой на пацанов.

Ряды участников битвы за «лужу» дрогнули. Мальчишки пятились, потихоньку бросая кирпичи за спины. А тетя Настя налетала неумолимо, как гроза:

— Мало, что свой дом поуродовали, так теперь за другие взялись! А я за вас отвечай! У-у варвары неуемные!

Пацаны бросились врассыпную. Один Темка, цепляясь усилием воли и пальцев за кирпичный штабель, изо всех сил старался мужественно удержать себя на месте. Но когда страшная в гневе тетя Настя была уже так близко, что ее мощная фигура заслонила солнце, он тоже не выдержал и дал стрекача.

Дворничиха ловила пацанов за шиворот по двое-трое в один кулак и вопила, задирая головы к балконам:

— Потаповы! Монины! Марья Сергеевна! Каценеленбоген!

На балконах появлялись вызываемые мамы и папы, дедушки и бабушки. Двор наполнился их разноголосыми, но одинаково возмущенными призывами к детям вернуться домой и недвусмысленными намеками на то, что их дома ожидает.

Наконец попался и Темка.

— Рыбаковы! — закричала дворничиха.

— Тетя Настя, — серьезно сказал Темка, — мне очень нужно с вами поговорить.

— Поговорим, поговорим! — пообещала она. — Ремнем поговорим, а надо бы вожжами. Рыбаковы-и…

На ее крик откликнулся папа Андрей — он бежал от автобуса к дому с Темкиными папками-тетрадками под мышкой.

— Что? Что случилось?!

— А вот, месяц отдохнули от вашего вредителя, а теперь — здрасьте, приехали! Кирпичи со своей братией на стройке крушит!

Дворничиха вручила Темку — из рук в руки — папе Андрею и бросилась ловить остатки «братии».

— Так-так! — сказал папа Андрей. — Друзья встречаются вновь!

Темка уныло потоптался на месте и снова решительно заявил:

— Мне надо поговорить с тетей Настей!

— Поговорили уже. И дома еще поговорим! — заверил пана Андрей. — А сейчас умываться — и в парикмахерскую.

Темка нехотя поплелся за ним к подъезду.

— Вот, забрал твои портреты, — показал ему на ходу папа Андрей маленькие фотографии. — Я упирался, но они меня уговорили, что это — именно ты.

Темка глянул на карточки и убежденно сказал:

— Конечно, это — я. Вот же мои два значка!

1 ЧАС ДНЯ.

Темка и папа Андрей сидели в парикмахерских креслах спиной друг к другу. Но сложная система зеркал разрешала им друг друга видеть, и папа Андрей ободряюще кивнул Темке, которого пожилая парикмахерша пеленала простыней. Кивал и ободрял он сына не зря: Темка с детства не любил это занятие — стрижку. И всегда этому неприятному делу предшествовали долгие разговоры, заверения, что не так уж сильно колются остриженные волоски, а также призывы не обращать на это внимание — быть мужчиной.

Сегодня Темка мужественно уселся в кресло без предварительной подготовки, чем немало удивил папу Андрея. Но до конца победить себя он все-таки не мог и ежился под руками парикмахерши, предчувствуя, что волоски все же будут колоть его шею до самого вечера — до купанья.

— Как будем стричь мальчика? — спросила мастерица папу Андрея.

— Сзади и с боков снять, но только не очень много… А спереди сделать так…

Папа Андрей, с трудом выпутывая руки из-под простыни, попытался показать, как надо сделать. Но Темка объяснил короче:

— Прическа «Молодежная»!

Парикмахерша посмотрела на него с уважительной улыбкой, затянула потуже простыню на его шее и застрекотала машинкой, строго предупредив:

— Только не вертись! Тогда выстригу из тебя жениха.

— Не надо из меня жениха! — возразил Темка. — Из меня надо — школьника. Я завтра в школу иду.

— Поздравляю! А ты кем стать-то собираешься? Летчиком, конечно?

Она не столько спросила, сколько утвердила это. Но Темка возразил, что ничего не летчиком. И чтобы не слышать стрекота машинки и не прислушиваться к первым щекочущим шею остриженным волоскам, он стал подробно объяснять, почему именно он вовсе не собирается быть летчиком. А потому, что все пацаны во дворе хотят стать летчиками. И Валька, и Юра, и Игорь, и даже маленький Саввочка… Так что же тогда получится! Если все будут летчиками, кто же, интересно, будет пожарниками и шоферами? Кто, а?

Парикмахерша подумала и сообразила:

— Выходит, ты, больше некому. Ну и кем же из них ты будешь, уже надумал?

— Не-е… Еще думаю.

Темка помолчал. И под конец признался:

— Но если кто-нибудь из пацанов передумает, тогда, может, я еще тоже буду летчиком!

Он увидел в зеркале, что парикмахерша подавила улыбку. Хотя что смешного он сказал? Но возможно, это ему просто показалось, потому что дальше она сказала вполне серьезно, что действительно спешить ему некуда, время еще есть, можно подумать. И самому подумать, и с папой-мамой посоветоваться. Темка согласился с нею и сказал, что он не только с папой-мамой посоветуется, но еще и с бабушкой тоже. Тем более что есть с кем — у него ведь три бабушки!

— Целых три? — удивилась парикмахерша.

— Три, — подтвердил Темка. — Бабушка Лида, бабушка Наташа и бабушка Алена — бабушки Наташина мама.

— А с дедушками как у тебя дела?

— А дедушек у меня нет. Дедушек у меня было только два — дедушка Витя и дедушка Миша. И они все погибли на войне. А у нас есть одного дедушки фотография. Дедушки Вити… Или нет, кажется, дедушки Миши… Она где-то в шкафу лежит.

Тут Темка с удивлением отметил, что машинка в руках парикмахерши хотя и жужжит, но застыла на его голове неподвижно. А глаза ее в зеркале стали какими-то серьезными. Грустными даже. И они встретились в противоположном зеркале с глазами папы Андрея. Которые почему-то были виноватыми. Потом папа Андрей отвел глаза, тихо сказал:

— Дедушки Миши…

И встал с кресла. Темка уловил движение отца и с надеждой заерзал:

— Тебя уже? И меня?

— Сейчас, сейчас… — Парикмахерша в последний раз прошлась машинкой по его затылку, подправила ножницами височки, осторожно высвободила Темкину шею из-под простыни и стряхнула с нее волосы. И хотя их, конечно, были миллионы, но и тех сотен, которые остались на Темкиной шее и воротнике сорочки, хватило, чтобы мужество покинуло его и он отчаянно завертел шеей, зачесал ее обеими руками, и даже слезы выступили на его глазах.

— Ладно, ладно, — сказал папа Андрей, — отмоемся. А парикмахерша затянула на Темкиной шее салфетку и спросила:

— Тебя душить?

— Зачем… душить? — совсем уж испугался Темка, но потом сообразил: — А-а… да, конечно, освежите!

И очень крепко зажмурился в ожидании душистого дождичка.

Подстриженные Темка и папа Андрей шли по людной полуденной улице и торжественно несли на неподвижных шеях свои аккуратно оформленные головы. Они немножко задавались перед всклокоченными нестрижеными прохожими, попадавшимися им на пути.

Но потом сильный порыв ветра выдернул и швырнул заутюженную прядь на лоб папе Андрею, а на Темкиной голове мигом сотворил стожок растрепанного сена. Темка прямо-таки с ужасом схватился руками за голову, но папа Андрей только засмеялся и сдул волосы со своего лба. Тогда Темка тоже решил, что все это пустяки, и тоже засмеялся, и они перестали вышагивать, как надутые страусы, а пошли нормально, как все люди.

— Папа, — попросил Темка, — ну пойдем, пожалуйста, скорее! Я же очень спешу.

— Опять? — возмутился папа Андрей. — Ты один спешишь, а больше никто не торопится?

— Нет, все торопятся, — согласился Темка, — и ты, конечно, тоже. Но почему ты так медленно торопишься? Ты какой-то совсем неспортивный!

Это уже Темка заговорил мамиными словами. Он не раз слышал, как мама Галка сокрушалась, что вышла замуж за такого неспортивного человека. Она говорила, что и в школе, и в институте всегда уважала только спортивных и даже, как она говорит, «встречалась» только со спортивными, а вот вышла замуж за неспортивного. Она не то чтобы очень огорчалась этому, а просто удивлялась: как так могло получиться? Папа Андрей всегда только смеялся при этом, но сейчас почему-то обиделся:

— Я неспортивный? Да я, знаешь… Я знаешь, как прыгал… когда-то, даже в секцию один раз записался… в нашем домоуправлении!

Больше ничем выдающимся из своего спортивного прошлого он явно похвастаться не мог. Темка понял это и не стал продолжать тему. Они молча пошли дальше и дошли до угла.

А на углу трое долговязых парней лет по семнадцать, в джинсах и свитерах, окружили девчонку — такую же долговязую — и не давали ей пройти. Девчонка, видно, была не робкая, она не бросала по сторонам взгляды и призывы о помощи, а сама упрямо и молча пыталась обойти «препятствие». Она делала шаг в сторону, и кто-нибудь из парней тоже делал шаг, не давая ей уйти. Она — шаг, и парни — шаг. Не толкали ее, не хватали, но и проходу ей не было.

Люди спокойно обходили этот островок на тротуаре, и папа Андрей тоже мельком глянул и обошел. День был солнечный. Никто никого не звал на помощь. И лица парней вовсе не были похожи на рожи разбойников, которых Темка недавно видел в одном фильме по телеку. Но все-таки ему что-то в этом не понравилось. Он остановился и спросил раздумчиво:

— Папа, а ты вообще за девочек?

— Конечно, за, — удивился папа Андрей. — А что?

— И я. Только когда я сказал, что я за девочек, так мне Валька сказал, что я изменник Родины.

— Глупый человек твой Валька! Ну идем, идем, ты же спешишь…

Но Темка не двинулся с места.

— Валька, конечно, наверное, глупый… А вообще у нас за девочек только я и Саша. Я только в крайних случаях притворяюсь, что против девочек, но тогда за ними только гоняюсь, а не бью…

Темка говорил все это папе, а сам смотрел на лицо девчонки, которое становилось все более растерянным. Папа Андрей тоже посмотрел на ее закушенную, чуть подрагивающую губу, вздохнул и сказал:

— Постой здесь.

Он вернулся назад, молча взял девчонку за руку. Парни удивленно смотрели на него, но тоже молчали. Папа Андрей подумал и не пошел напролом, а, ведя девчонку за собой, обошел парней сбоку. Они развернулись и наблюдали, как он довел ее до следующего угла и дальше она пошла сама. А папа Андрей не спеша возвращался, вглядываясь в застывшие приближающиеся лица, в которых хоть и не было разбойничьих черт, но и приятных черточек тоже было маловато.

Темка появился неожиданно. Он вынырнул из-за спин парней навстречу отцу. Решительно взял его за руку, точно так же, как отец только что брал девчонку. И повел папу Андрея прямо на парней. Они поколебались и… расступились.

Первым на следующем перекрестке не выдержал и оглянулся Темка. На том углу уже никого не было. И вообще был солнечный день, и было много прохожих. Папа Андрей тоже оглянулся. И почему-то грустно улыбнулся и прижал Темкину голову к своему боку — там, где карман пиджака. Он это сделал, конечно, ласково, но Темка отпрянул — его ухо больно уперлось во что-то железное. Папа Андрей запустил руку в карман и с огорчением извлек будильник.

— Так! — Он глянул на свои часы. — А через десять минут в мастерской перерыв. И на почте — тоже.

Он задумался, вертя в руках будильник. Темка поторопил:

— Ну так что?

— Побудешь пока во дворе, — решил папа Андрей, — а я хоть немного дома поработаю.

— А можно я пойду по своим делам?

— Слушай, подарок… — угрожающе начал папа Андрей.

— Хорошо, хорошо, — поспешно согласился Темка, — Я побуду во дворе. У меня во дворе тоже есть дела.

2 ЧАСА ДНЯ.

Двор был пустой — ни взрослых, ни детей. Ну, взрослые это понятно, подумал Темка, взрослые в это время работают. Хотя и дети тоже понятно: обедать пошли. А самые маленькие — еще и спать после обеда. Темка подумал об этом и вдруг загрустил: ему уже теперь не придется спать после обеда. Никогда, никогда! Потому что где вы видели школьников, которые после обеда снят? Им спать некогда — уроки надо готовить!

Нельзя сказать, чтобы Темка очень уж любил послеобеденный сон. Скорее наоборот: уложить его было не так-то просто. Сначала с этим мучилась бабушка Наташа. Она долго баюкала его, рассказывала сказки, сидя на тахте. А когда это не помогало, укладывалась рядом: будем спать вместе. Темке это нравилось — бабушка была очень теплая — и он хитрил: закрывал глаза, сопел носом, изображая спящего. Но для верности обнимал рукой бабушкину шею. И когда она, поддавшись на его хитрость, пыталась тихонько слезть с тахты, Темка тут же открывал глаза и притягивал за шею бабушку к себе. Все начиналось сначала и продолжалось до тех пор, пока первой не засыпала бабушка. А Темка — уже потом.

Когда же он пошел в детский сад, тут уж совсем было не до сна. Что они — ясельные, что ли? Нет, конечно, по команде воспитательницы Ларисы Викторовны все дружно закрывали глаза. Но, дождавшись, пока она уйдет, так же дружно их открывали. Только один Микриков — в детском саду всех звали по фамилиям, и это Темке нравилось, — так вот, только Микриков если уж закрывал глаза, то уже не открывал их до самого подъема. Он даже стоя умел спать, этот Микриков. А остальные — нет. Остальные только так: пришла Лариса Викторовна — закрыли глаза, ушла — открыли, пришла — закрыли, ушла — открыли… Пока она уже больше не уходила, а садилась на стул в углу и ждала. Тогда все лежали с закрытыми глазами и боролись со сном. До его победы.

Так что послеобеденный сон был Темке вовсе ни к чему, но все равно ему сейчас стало грустно потому, что этого больше не будет. Он погрустил минутку или две, но вспомнил, что папа Андрей в субботу-воскресенье иногда ложится после обеда с газетой на диван, и очень вскоре газета из его рук соскальзывает на пол, рот приоткрывается, а нос начинает издавать тихий посвист, как чайник перед тем, как закипеть. Ага, подумал Темка, значит, если очень захочется, будет еще в жизни время поспать после обеда. И он перестал грустить и увидел на балконе второго этажа голубоглазую девочку-певунью Женю. Она стояла там с мамой — такой же пухлой и голубоглазой.

— Здравствуйте! — вежливо сказал снизу Темка. — Жень, ты Толика не видела?

— Ма-ама, — запела вместо ответа Женя, — можно я с Темкой погуляю невдалеке-е-е?

— Ну, если невдалеке — можно, — улыбнулась мама и вздохнула: — Хоть бы часик поспала…

Женя только передернула плечиком и исчезла с балкона в комнате. А потом появилась из подъезда.

— Ты Толика не видела? — снова нетерпеливо спросил Темка.

— Ну-ужен мне твой То-олик!

— Он мне нужен. У меня к нему дело.

— Ну и ищи своего Толика!

Женя обиделась. Но потом решила, что не зря же она выходила, надо заставить Темку поиграть в какую-нибудь игру.

— Ой, знаешь чего! Придави глаза пальцами сильно-сильно! А потом сразу открой — и увидишь царство!

Темка послушно придавил веки.

— Сильнее! Сильнее!

Он придавил так, что стало больно. И разжал пальцы. В глазах у него поплыли радужные пятна, ничего вокруг было не видать, и он обалдело улыбался.

— Красиво? — поинтересовалась Женя.

Темка, не желая ее обидеть, подтвердил, что очень красиво. Но раздался унылый голос:

— Мура все это!

Позади них стоял длиннолицый и длинноносый мальчишка и грыз поджаристый бублик.

— Сень, ты Толика не видал? — вспомнил о своем Темка.

Но Сеня кусал бублик и гнул свое:

— Толика я не видал, а эту муру про царство я давно уже видал… Ничего там не красиво, никакого такого царства, а только в глазах темно! А вот я зато умею ушами двигать!

И он немедленно доказал это, Темка посмотрел на Сеню с большим уважением. А Женя обиделась за свое «царство»:

— Подумаешь! Я в школу пойду — и то-оже научусь ушами дви-игать.

Сеня откусил бублик и сказал задумчиво:

— В школе этому не учат. И вообще в школе…

Он безнадежно махнул рукой, показывая, что про школу ему даже говорить не хочется. Но Темку как раз этот разговор очень интересовал.

— А чего в школе? Чего?

— А ничего! — снова уныло махнул рукой Сеня. — Трудно в школе очень, вот чего!

Заявив это, он собрался уйти, но Темка его ни за что не отпускал, допытываясь, почему же все-таки в школе трудно? И Сеня нехотя изложил ему печальную картину: за всё-всё в школе обязательно влетает. Стукнешься с кем-нибудь на переменке — влетит. Голубя пустишь на уроке — влетит. По перилам поскользаешься — влетит. Побежишь по коридору — сразу училка за воротник хватает.

Тут Женя ему сказала простую вещь: а ты не бегай! Но Сеня только презрительно посмотрел на маленькую. И объяснил, что разве это он сам, что ли, хочет бегать? Его же просто ноги сами несут! Темка очень огорчился, потому что оказалось, что у него тоже так бывает. Точно так! Но когда его ноги сами несут или руки сами чего-то делают, тогда папа говорит, что, значит, он, Темка, вовсе и не человек, а кукла, которую кто-то дергает за веревочки. И хотя это папа говорил про Темку, но Сеня на куклу обиделся и сказал: пусть бы папа сам попробовал в школе! На это Темка ему сообщил, что папа как раз учился в школе и мама — тоже. И они даже школу окончили. И даже с медалями: мама с золотой, а папа с серебряной. Это немножко удивило Сеню. Он подумал, а потом вздохнул и сказал голосом, почему-то похожим на голос бабушки Наташи:

— Ну раньше всё легче было…

— А почему легче? — не отставал Темка. — А почему сейчас труднее?

— Узнаешь! Вот просидишь весь урок и промолчишь — тогда узнаешь! Ты пробовал когда-нибудь сорок пять минут молчать?

— Не пробовал, — упавшим голосом признался Темка.

— А я пять минут пробовала, но у меня не получилось, — сообщила Женя.

И все трое приуныли. А потом Темка сорвался с места и полетел со двора, так что Сеня с Женей ничего и спросить не успели — только удивленно поглядели ему вслед…

На улице Темка остановил первого же прохожего.

— Скажите, пожалуйста, который час?

— Четверть третьего.

— А через сорок пять минут который час будет?

— Юноша, не морочьте мне голову!

Прохожий двинулся дальше, но Темка умоляюще придержал его за рукав пиджака:

— Мне правда очень нужно!

— Да? Ну-ну… Через сорок пять минут будет ровно три часа.

— Спасибо! Только еще покажите мне, пожалуйста, как это будет на стрелочках?

Прохожий ему все-таки попался добрый. Он терпеливо объяснил, где должна быть большая стрелка — на цифре двенадцать, а где маленькая — на трех. И даже повторил это дважды. Темка радостно сказал, что ему огромное спасибо, и широко распахнул руки, показывая, какое оно огромное — вот такое!

Когда он вернулся во двор, Сеня с Женей стояли на том же месте и все еще не пришли в себя от его исчезновения.

— Ты чего? — спросил Сеня.

— Я буду молчать сорок пять минут! — торжественно объявил Темка, но добавил менее уверенно: — То есть я попробую…

И он плотно сомкнул губы, чтоб ни одно словечко с них не сорвалось.

— Ха-ха! — ухмыльнулся Сеня. — Пробуй, пробуй — не получится!

— А нам можно с тобой разговаривать? — поинтересовалась Женя.

Но Темка ей не ответил — он уже МОЛЧАЛ.

— Очень ну-ужно! — обиженно пропела Женя.

И, гордо задрав голову, пошла к песочнице.

Темка огорченно посмотрел вслед обидевшейся на него старой подруге, но не сказал ни слова. Повернулся и грустно побрел в другой конец двора.

Сеня обалдело постоял, потом злорадно ухмыльнулся — видно, ему в голову пришла какая-то мысль — и убежал куда-то за дом.

Одинокий Темка бродил по пустому двору и радовался хотя бы тому, что двор пустой. Ни с кем не встретишься, а значит, ни с кем и разговаривать не придется. То есть не придется молчать, когда с тобой разговаривают. Но чтобы все-таки быть готовым к испытанию и избежать соблазнов, он так крепко сжал губы, что они чуть ли не прилипли намертво одна к другой. А дышал он через нос. Однако это было очень неудобно, и он все же распечатал губы и облегченно вдохнул полной грудью. Это было похоже на то, как совсем недавно он нырял на море. Наберешь воздуха, сидишь под водой, глаза уже на лоб лезут, но ты терпишь. Зато, когда уже совсем невмоготу, вылетишь пулей наверх, захлебнешься свежим воздухом — красота!

В общем, дышать он стал по-нормальному, но особого облегчения это ему не принесло. Теперь мучительно хотелось что-нибудь сказать. И даже мысли какие-то появились в голове, которые надо бы срочно кому-нибудь высказать. Темка и не представлял, что может так хотеться говорить, когда говорить нельзя. Ну ладно, ну не сказать, ну хотя бы кашлянуть, или присвистнуть, или промычать что-нибудь — в общем, издать хоть какой-нибудь звук! Но Темка и на это не решался, потому что не знал: может быть, этот звук тоже считается как разговор на уроке в школе. А спросить, считается или не считается, было опять-таки нельзя, да и не у кого — Сеня ведь убежал.

Впрочем, Сеня вскоре появился. Не один — за ним бежала целая команда пацанов. Видно, Сеня их подбил на это дело: они окружили Темку и завели вокруг него хоровод с одним и тем же припевом:

— А Темка — немой! А Темка — немой! А Темка — немой!

Темка сначала хотел лихо улыбнуться, чтобы показать, что ему глубоко наплевать на их шуточки. Но улыбка почему-то получилась у него не лихой, а кривой. Это рассердило Темку, он закусил губу и стал яростно пробиваться через кольцо пацанов. Но те держались крепко. А Сеня закричал:

— Немой! Скажи словечко — выпустим!

И весь хоровод подхватил:

— Скажи словечко — выпустим! Скажи словечко — выпустим!

Темка молчал. Только снова и снова бросался грудью на окружение. К счастью, из подъезда появилась могучая дворничиха тетя Настя. Увидев шумное и подозрительное скопление своих вечных мучителей, она налетела на них тучей:

— А ну отстаньте от мальца! Чего привязались?!

Пацаны бросились врассыпную.

— За что они тебя? — отдуваясь, спросила тетя Настя.

Темка ничего не ответил.

— Ты чего? — обеспокоилась она. — Стукнули куда?

Темка отрицательно помотал головой.

— Ну так что ты — язык проглотил?

Темка только пожал плечами. И молчал.

— Хорошенькое воспитание! — возмутилась тетя Настя. — Его от фингалов выручаешь, а он не то что спасибо — беседовать не желает! Растут детки, растут на нашу голову!

Она тяжело затопала обратно в подъезд — очень обиженная, даже просто оскорбленная в лучших чувствах. Темка виновато смотрел ей вслед, скованный своим обетом молчания. Потом он вздохнул и вновь побрел по двору, послонялся туда-сюда, избегая появляющихся из подъездов людей, отвлекаясь от нестерпимого желания поговорить разглядыванием листьев, камушков, стекляшек. Но и это не очень отвлекало. Темка прямо головой завертел от отчаяния. А потом что-то придумал и побежал со двора.

Он выбежал на улицу, свернул за угол, пробежал еще немножко и с разбегу застыл перед большой стеклянной витриной. За стеклом висели и стояли, но все шли, множество часов — большие и маленькие, старинные и современные и даже одни часы с кукушкой. То есть поначалу Темка, конечно, не знал, что они с кукушкой. Но когда он в надежде уставился именно на эти часы — темного дерева, с затейливой резьбой — открылось окошечко вверху и из него вынырнула остроносая кукушечка, кукукнула один разок и скрылась. Это привело Темку в короткий восторг, но не утешило надолго. Он вздохнул и погрустнел еще больше. Потому что большая стрелка на часах стояла очень далеко от двенадцати — на шестерке. Было только половина третьего.

Но тут Темке снова стало очень интересно: он увидел за стеклом еще часы, которые сами были сделаны из стекла, так что всем видно, что у них внутри — колесики, винтики, маятник… И все это вместе покачивалось, постукивало, крутилось, хитроумно цепляясь друг за дружку. Темка зачарованно уставился на это бесконечное движение времени. И даже на минуточку забыл о своих неприятностях. Однако сидевший у окна часовой мастер, которому Темка заслонил солнечный свет, строго поднял черный окуляр — с глаза на лоб — и постучал согнутым пальцем прямо по расплющенному о стекло Темкиному носу. Только, конечно, с другой стороны. Темка послушно отошел. Еще раз вздохнул и глянул на часы с кукушкой — стрелка сдвинулась всего на два маленьких деления. Темка снова решительно сжал губы и побежал обратно.

А во дворе он встретился лицом к лицу с мамой Галкой, тащившей домой туго набитые сумки и пакеты.

— Всё достала! — сообщила она Темке торжественно. — И конструктор, и кассу для букв… Сейчас обедать будем. Проголодался, сыночка-косыночка?

Темка молча кивнул. Мама Галка не обратила на это внимания и устало плюхнулась на скамейку у подъезда. Рядом с собой она бросила сумки и стала гладить руками свои ноги, про которые папа с гордостью говорил, что они у мамы «начинаются от шеи». Темка не понимал, как это ноги могут начинаться от шеи, но вместе с папой гордился мамиными ногами — длинными и красивыми. Особенно когда она в первые весенние дни после зимних сапог надевала туфли на высоком каблуке и шла по асфальту со звонким цокотом. Цок-цок, цок-цок-цок! Будто маленькие гвоздики забивала.

— Ой, ножки мои, ноженьки! — стонала мама Галка. — Устали, бедненькие! Набегались… Папа дома?

Темка, любуясь мамиными ногами и жалея их, кивнул. Снова молча.

— А ты чего все киваешь? — удивилась мама Галка. — Это неприлично. Надо всегда отвечать на вопрос — да или нет, понимаешь?

Темка опять кивнул. Мама Галка вскипела:

— Ты что, издеваешься? Немедленно отвечай!

Темка молчал.

— Ты понял мой вопрос? Ты слышишь меня?

Темка кивнул. Подумал и еще кивнул. Мама Галка яростно взвилась со скамейки.

— Нет, ты определенно издеваешься! Немедленно отвечай! Ну! Я жду! Я терпеливо жду!

Темка молчал.

— Слушай, ты у меня сегодня схлопочешь! Я сейчас скажу папе. Нет, я сама тебе сейчас всыплю, кажется!

Ее обещание всыпать звучало не очень грозно и убедительно, но Темка немного встревожился и даже страдальчески зашевелил губами. Однако молчал. Маме вдруг стало страшно. Она почувствовала себя абсолютно беспомощной перед этим молчанием и поняла, что никаким гневом и никакими угрозами его не сломить.

Тогда она усадила сына на скамейку и попробовала поговорить с ним по душам. Она обняла его за шею и сказала, что просто ничего не понимает. И поэтому очень беспокоится. Разве она требует от него чего-то невозможного? Нет, она всего лишь просит его ответить на вопрос. Причем он сам сказал… то есть сам кивнул, что вопрос ему понятен. Так ведь? Так. Ну на худой конец, если он почему-то не хочет ничего говорить, он может хотя бы сказать, что ничего говорить не хочет. Только не надо больше молчать!

Темке было ужасно жаль маму. С ним такое и раньше бывало: вот нужно ответить на какой-то вопрос или сделать что-то, а он — ни в какую. Причем и ответить надо ерундовину и сделать пустяковину, но что-то такое непонятное сидит внутри него и прямо держит за язык или за руки и не дает сделать то, что нужно. Из-за этого, конечно, начинались жуткие неприятности, даже скандалы. А потом, когда всё так или иначе успокаивалось и все мирились, папа и мама чуть не со слезами умоляли Темку рассказать, что же все-таки мешало ему сделать ту ерундовину или пустяковину. Но Темка сам не понимал, что мешало, и не мог объяснить этого папе с мамой. И тогда они начинали снова сердиться на его упрямство, и все начиналось сначала.

Но это — когда он не знал, что мешает. А сейчас-то он еще и знал, что именно мешает ему заговорить. Он бы с радостью выдавил из себя хоть словечко, но глаза его были устремлены на часы на маминой руке, которой мама обнимала Темку за шею. А стрелка на этих часах еще на десять черточек не доползла до двенадцати. И Темка стойко молчал.

— Нет, я не понимаю ни-че-го! — простонала мама. — Мне даже страшно: может быть, тебя надо отправить к врачу? Или, может, я сама начинаю сходить с ума?

В голосе мамы зазвенели слезы. Этого Темка уже выдержать не мог. И пусть на пути стрелки к двенадцати остались еще черточки, но Темка закричал:

— Никому не надо к врачу! Мы все очень здоровы! Но только человеку иногда ведь надо же помолчать?

Он выпалил это с огромным облегчением и стал часто и радостно вдыхать вкусный воздух, как после сидения под водой. Ошеломленная мама Галка уставилась на сына и сделала последнюю попытку разобраться в происходящем. Она сказала по возможности спокойно и проникновенно:

— Сыночка-косыночка, почему ты не мог сказать мне все это сразу? Без десятиминутной пытки.

Темка подумал и решил не рассказывать маме все подробности. Еще смеяться будет. Или целый час будет объяснять, что очень глупо поддаваться чужим влияниям и что надо иметь на плечах свою собственную голову. А ему некогда было это слушать — у него еще столько дел. И поэтому Темка сказал уклончиво:

— Понимаешь, мама, я сегодня очень много болтал и у меня просто устал язык. А теперь я помолчал, и он отдохнул.

Мама Галка посмотрела на него как-то дико, потерла сильно свой лоб кулаком, подхватила сумки и, теперь сама не сказав ни слова, убежала в подъезд. Темка сочувственно смотрел ей вслед. И никак не мог сообразить: побежала она, чтобы тихонько там засмеяться или заплакать. А мама Галка все-таки вспомнила о его существовании, и из подъезда донесся ее голос:

— Побудь здесь! Я крикну, когда обедать!

— Ладно, — ответил Темка.

Он отошел от подъезда, оглядел двор и вдруг оглушительно заорал в его пустоту:

— То-олик! Толи-ик!

Двор не ответил. И Темка сказал сам себе уже спокойнее:

— Ну где же этот Толик?

3 ЧАСА ДНЯ.

Папа Андрей работал за письменным столом. То есть налицо были все приметы напряженной работы: он упорно грыз авторучку, добросовестно морщил лоб и честно потирал виски. Но на бумаге пока не было ни строчки. Он никак не мог сосредоточиться и решить, с чего начать. И еще он чувствовал, что ему что-то мешает. Наконец он поднял голову и понял, что: в дверях комнаты стоял и робко наблюдал за ним Темка. Рядом переминался с ноги на ногу какой-то толстый, на голову выше Темки, конопатый мальчишка. Он был явно напуган, и газетная треуголка, налезавшая на уши, придавала ему еще более испуганный вид. Темка держал мальчишку за руку, будто опасался, что тот сбежит. А позади них растерянно застыла мама Галка.

Пока папа Андрей был погружен в раздумья над бумагой, Темка не решался его побеспокоить. Но когда он поднял голову, Темка сказал:

— Папа, правда это ты мне велел стукнуть Толика?

— Что-о? — с трудом оторвался от своих мыслей папа Андрей.

— Я говорю: правда это ты мне велел стукнуть Толика?

— Когда? Какого Толика?!

Папа Андрей беспомощно посмотрел на маму Галку, но она только пожала плечами. А Темка терпеливо объяснил, что месяц… нет, наверно, два месяца назад он сказал папе, что Толик Кутуев из пятого подъезда задается и бьет его. А папа сказал: если бьет, чего ж ты смотришь, ты его тоже стукни, чтоб не лез больше. Неужели папа забыл этот разговор?

Папа Андрей подумал и сказал, что, кажется, такой разговор был, или во всяком случае мог быть. Но что из этого?

— Вот я его и стукнул, — сообщил Темка. — Правда, Толик?

Испуганный Толик покорно мотнул головой, и треуголка сползла ему на нос. А Темка поспешно добавил:

— Но теперь мы с Толиком стали друзья.

— После того, как ты его стукнул? — уточнила мама Галка.

— Да, я его стукнул, и мы сразу стали друзья. Правда, Толик?

Темка опять дернул нового друга за руку, и тот снова послушно мотнул головой. Маме Галке пришлось даже сдвинуть ему треуголку на затылок, потому что иначе Толик не мог ничего видеть. Папу Андрея начал разбирать смех, но сказал он как можно серьезнее:

— Значит, через два месяца ты почему-то вспомнил мои ценные указания?

— Я не почему-то, а потому, что я до школы должен был так сделать.

— Ага, решил, значит, стать мужчиной? Похвально. Ну а зачем ты Толика привел?

— Чтобы он подтвердил, что мы стали друзья. А то его мама, тетя Тамара, сказала, что придет к вам поговорить о моем поведении…

Темка замолчал, потому что увидел, что смешинки в глазах папы куда-то исчезли и он стал по-настоящему серьезный.

— Так! С тобой у нас будет особый разговор, — сказал папа Андрей. — А ты, Толик, пожалуйста, иди домой. Ты — хороший товарищ.

Толик с облегчением вытащил свою руку из Темкиной и повернулся к двери, но на прощанье решил еще раз поддержать его и сказал охрипшим голосом:

— Когда меня Темка стукнул, мы сразу стали друзья!

— Очень хорошо, — улыбнулся папа Андрей. — Ты, Толик, еще и добрый человек. Обязательно приходи к нам в гости. Когда Тема будет себя лучше вести.

— Спасибо, я приду, — прохрипел Толик.

А Темка попытался оттянуть час расплаты:

— Можно я провожу своего друга Толика?

— Можно, — разрешил папа Андрей.

Темка увел Толика в коридор и открыл дверь. Честно говоря, ему на секундочку очень захотелось и самому исчезнуть вместе с Толиком за дверью. Но ведь рано или поздно все равно придется возвращаться домой. И тогда еще хуже попадет. Так что Темка уныло закрыл за Толиком дверь на свободу, вернулся в комнату и вытянулся перед папиным столом, готовый ко всему. Наступила минута молчания. Папа и мама смотрели на Темку, а Темка уставился в стол. Вид у него был смиренный, губы сначала были скорбно поджаты, а потом тихо-тихо зашевелились.

Папе Андрею показалось, что это с Темкиных губ срываются слова раскаяния. Он прислушался, но услышал нечто странное. Темка шептал, спотыкаясь на каждом слоге:

— Ино-стран-ная ли-те-ра-ту-ра…

Папа Андрей проследил направление его взгляда и понял, что Темка просто читает название журнала, лежащего на столе. А страдальческое выражение его лица объяснялось лишь тем, что журнал лежал вверх ногами и читать его было неудобно. Возмущенный папа Андрей рванул журнал из-под Темкиного носа и гневно вопросил:

— Ну?! Ты понимаешь, что поступил отвратительно?

— Понимаю, — кивнул Темка.

— А почему?

— Потому что я стукнул Толика.

Такой ответ не устроил папу Андрея. Это было слишком просто. Он пламенно, но подробно объяснил Темке, что стукнуть Толика — это полбеды. А по-настоящему отвратительно то, что Темка не умеет честно нести наказание. Противно то, что он пытается выкрутиться. А так мужчины не поступают. Так поступают только трусы. Вот в чем главная вина Темки. И папе — а маме, конечно, тоже — очень грустно, что на то, чтобы не устраивать драку, на это у их сына ума не хватило, а вот привести товарища для смягчения наказания — до этого он додумался!

— Додумался, — сокрушенно признал Темка. — Но только мы правда потом сразу стали друзья.

— Это говорит исключительно в пользу Толика, — заметил папа Андрей. — А что, интересно, ты сказал тете Тамаре?

— Я сказал, что папа мне велел стукнуть Толика, и поэтому…

— Что?! — вскипел папа Андрей. — Мама, ты слышишь?! Значит, во всем виноват папа?!

— Нет, ты не виноват, — поспешно успокоил его Темка. — Но просто ты же сам мне велел…

— Вот подарок! Так и заявил? Папа велел стукнуть Толика?!

Папа Андрей просто не находил себе места от возмущения. А когда он не находил себе места, он всегда начинал бегать по комнате. И сейчас забегал. А когда он начинал бегать, на помощь ему приходила мама Галка. И сейчас пришла.

— Слушай, Артем, — сказала она, — сегодня ты уже перешел все границы. Неужели ты и в школе будешь таким?

— Нет!!!

Темка закричал так, что мама Галка испуганно отшатнулась.

— Нет, мамочка, нет! — завопил он снова, и в глазах его закипели горючие слезы. — В школе я не буду таким! В школе я буду совсем не таким! Нет, мамочка, правда, правда!

И хотя мама с папой не совсем понимали, за что именно бичует он себя, но раскаяние Темки было таким искренним, что сердце мамы Галки дрогнуло.

— Хорошо, мы с папой надеемся, что ты все понял. И больше к этому мы возвращаться никогда не будем. Но мы тебя все-таки должны немножко наказать. Правильно? Ты не будешь гулять после обеда. А сейчас иди мыть руки.

Темка — всхлипывающий и раскаивающийся — поплелся в ванную. Папа Андрей задумчиво поглядел ему вслед и спросил:

— Чего это он? То из него простое «больше не буду» клещами не вытянешь, а тут… В чем дело? Это бы надо понять — человек уже в школу идет.

— Человек уже в школу идет, — повторила мама Галка.

И долгим взглядом посмотрела на себя в зеркало. Что-то в увиденном ей не понравилось. Она сердито мотнула головой, волосы ее взлетели и опали.

— Ладно, — сказала она, — давайте обедать. — И вздохнула: — Если сегодня в парикмахерской Света, она меня только еще больше изуродует…

4 ЧАСА ДНЯ.

Наказанный Темка сидел на тахте в своей комнате и разговаривал сам с собой. Разговор это был серьезный, и слова были серьезные — взрослые. Темка не помнил, где он их подслушал, но они ему нравились и утешали его в печальном положении.

— Что мне делать? — горестно шептал он. — Что же мне делать? Так больше жить нельзя! Сломали они всю мою жизнь. Они оставили ребенка без свежего воздуха… Ладно, мама, ладно, «сыночка-косыночка»! Не буду я тебе больше помогать крутить стиральную машину! А ты, папа, ты… «подарок»! Я спрячу какую-нибудь твою книжку, папа, и ты будешь искать ее всю жизнь!

Приняв это твердое решение, Темка слез с тахты, пошел к книжным полкам, увидел перед собой десятки корешков с названиями и тут же забыл о своем коварном плане. А вместо этого стал привычно читать по слогам.

— То-лс-той… Че-хо-ов… Ги-ля-ро-вс-ки-й…

Длинное слово утомило Темку. Он снова залез на тахту, посидел тоскливо и громко позвал:

— Мам!

Никто не откликнулся. Темка бросил новый призыв:

— Пап!

Но опять ответа не было. Тогда Темка пошлепал на кухню. Там бабушка Наташа терла на терке морковь.

— Соскучился, лапушка? — улыбнулась бабушка Наташа. — Хочешь морковочки?

Моркови Темке хотелось. Но он все еще чувствовал себя ребенком, которого лишили свежего воздуха. Поэтому он приложил ладонь ко лбу и сказал вялым голосом:

— Что-то не хочется… Наверно, заболел.

Однако морковку взял и жадно захрустел ею. Бабушка Наташа рассмеялась:

— Больной в горячке — ест без памяти!

Темка обиделся и снова спросил:

— Где папа-мама?

— Мама в парикмахерскую побежала, а папа — на почту.

— Значит, меня наказали не гулять, а сами гуляют…

Бабушка Наташа всплеснула руками.

— Ты что это на мать с отцом плетешь! Мама к твоему же празднику причесывается, а папа для тебя же ранец на почте получает. Понимать должен — завтра ведь в школу идешь.

Темка опять обиделся — что он, сам не знает, что завтра в школу? В том-то как раз и все дело, но разве бабушке объяснишь… Он убежал обратно в комнату, залез на подоконник и так некоторое время сидел. Глядел на двор и думал. Потом до чего-то додумался и снова прибежал в кухню.

— Баба Наташа, — начал он издалека, — ты ведь мой родитель?

— Нет, родители — это отец с матерью. А я — бабушка.

— Ну все равно ты бабушка-родитель, и я тебя должен обязательно слушаться. Правильно?

— Правильно, внучочек, — умилилась бабушка Наташа, не чуя подвоха.

А Темка вкрадчивым голосом завершил операцию:

— Тогда скажи мне, пожалуйста: «Темочка, пойди погуляй!» И я тебя сразу послушаюсь и сразу пойду.

— Хитер бобер! Ты бы меня слушался, когда я тебя с улицы домой зову, пока не осипну!

Темка огорчился провалу своего, как он считал, замечательного плана. И предпринял последнюю отчаянную попытку — действовать напрямую.

— Баба Наташа, я тебе скажу откровенно…

— Давай, давай, — согласилась бабушка, — люблю откровенный разговор.

— Понимаешь, мне нужно до школы сделать еще несколько важных дел. И одно — неприятное. И поэтому мне сейчас нужно уйти.

— Вот мать с отцом придут, тогда пойдешь с ними свои дела делать.

И бабушка Наташа, показывая, что приговор окончательный и обжалованию не подлежит, отвернулась от Темки, загромыхала посудой, заплескала водой — погрузилась в свои кухонные дела.

Темка еще постоял, глядя ей в спину, подумал. Потом лицо его приобрело решительное выражение. Он вернулся в комнату, взял с тарелки на серванте два апельсина и с трудом затолкал их в карманы штанов, так что штаны стали похожи на командирские галифе из фильмов про гражданскую войну. Потом Темка прислушался и на цыпочках пошел к двери. Но в эту секунду зазвонил телефон в прихожей. Темка замер, слушая, как бабушка Наташа вышла из кухни, сняла трубку и закричала в нее. Бабушка Наташа всегда кричала в телефон очень громко. Хотя она пользовалась им уже много лет, но у нее все равно осталось самое первое впечатление, когда она только приехала из деревни и впервые говорила по телефону. Ей тогда казалось, что обязательно надо кричать, потому что электричество электричеством, а голос все же надежнее, человек ведь далеко находится, услышать должен. Вот и сейчас она кричала:

— Алё! Ну слышу, слышу, что Петя! И сразу тебе, Петя, заявляю: никакой гулянки нынче не будет! Совесть надо иметь сознательную и не тревожить людей в такой день сумасшедший… Знаю, знаю, что Шурик гостей собирает… Я и Шурику, как заявится, пропишу! Ну-ну, будь здоров, не извиняйся!

Стукнула трубка. Бабушка Наташа прошлепала на кухню. Темка на цыпочках вышел в прихожую, тихонько открыл дверь, но тут снова зазвонил телефон. Темка застыл, оценивая безвыходность своего положения, потом решительно бросился вон из квартиры.

Он сбежал до второго этажа, но опять замер в отчаянии — снизу послышались знакомые шаги. Это по лестнице поднимался папа Андрей. Темка одним духом взлетел обратно, на одну площадку выше своей квартиры. Здесь он затаившись наблюдал сверху, как папа Андрей дошел до двери, зажал под мышкой новенький школьный ранец, полез в карман за ключом… и застонал от огорчения. Он вытащил из кармана будильник и сказал сам себе убежденно:

— Маразматик!

Темка не знал, что это значит, но, наверно, что-то очень нехорошее, потому что на папу Андрея было жалко смотреть. Со школьным ранцем в одной руке и будильником в другой он боднул лбом кнопку звонка, но дверь уже распахнулась сама. Из нее с криком «Темка! Темочка!» вылетела бабушка Наташа.

— Вы чего, мама? — удивился папа Андрей.

— Прокараулила я Темку! Вот только был — и вот нету! — Она увидела будильник и всплеснула руками: — Опять забыл?

— Сейчас брошу ранец и сбегаю…

— Куда «сбегаю»! Уже в школу на собрание пора. Галка только что из парикмахерской звонила, она прямо туда идет.

— Ладно, я тоже бегу, — папа Андрей вручил бабушке Наташе ранец и будильник. — А когда заявится этот подарок, скажите ему, что он у меня всё получит! Всё-всё!

Темка на площадке даже съежился, представляя себе все это «всё», которое ему придется получить. Но потом его лицо опять стало решительным. Он дождался, пока папа Андрей убежал вниз по лестнице, и сам начал осторожно спускаться.

5 ЧАСОВ ДНЯ.

В окошке справочной сидела пожилая женщина с коротко стриженной седой челкой. Она поводила пальцем по страницам обтрепанного толстого журнала и наконец нашла то, что нужно.

— Костя Новиков, состояние хорошее, температура нормальная.

— А можно мне с ним поговорить? — спросил Темка.

— Тебе одному — нельзя. Приходи с мамой.

Женщина снова уткнулась в свой журнал. Но Темка не уходил. Он положил подбородок на выступ окошка, поизучал стриженый чубчик женщины и спросил:

— Скажите, пожалуйста, а у вас дети есть?

— Что-что?

Женщина непонимающе уставилась на Темку. А он терпеливо повторил:

— Я спрашиваю: скажите, пожалуйста, у вас есть дети?

— У меня уже внуки есть!

— Это очень хорошо, — одобрил Темка. — А представьте себе, если бы ваши дети… или внуки перед самым первым днем, когда идти в школу, поломали бы ножку!

— Типун тебе на язык! — испугалась женщина, а потом сочувственно спросила: — А что, твой… Костя должен был идти в школу?

— Да, мы завтра вместе должны были. Так как вы считаете, должен я сегодня с ним поговорить?

— Я считаю: должен, — улыбнулась женщина. — Но закон-то считает иначе.

— Значит, у вас закон против детей! — убежденно заявил Темка.

— Ну-ну-ну… Ладно, возьми по талончику халат — и только на две минутки.

— Спасибо! Вот такое огромное вам спасибо!

Темка, как обычно, широко развел руками, показывая, какое огромное спасибо он выражает. И побежал с талончиком к раздевалке, где на крючках висели белые халаты, а за стойкой сидел усатый старик гардеробщик и пил чай с сахаром вприкуску. Протянутый Темкой талончик он не взял, а глянул подозрительно.

— Где мать-отец?

— Я один, только на две минутки. Мне же — вот — дали талончик.

— Вас там доктора про талончик не спрашивают, а за халат — мне по шее! — отрубил старик.

И отвернулся. И снова стал грызть сахар, прихлебывая чай. Темка посмотрел, посмотрел на него и перешел к своему испытанному приему.

— Скажите, пожалуйста, а у вас дети есть?

Старик поперхнулся чаем и долго кашлял, так что глаза у него чуть не вылезли из орбит, а усы так трепыхались, что Темке казалось, что они вот-вот оторвутся. Отдышавшись наконец, старик ответил:

— Господь миловал — нету у меня детей!

Темка растерялся, но продолжил:

— А внуки есть?

— Ты откуда такой чумной взялся? Нету у меня детей-внуков, отравителей жизни!

Темка попятился от его крика, но все же сделал последнюю попытку:

— А представляете себе, если бы вдруг они были и перед самой школой поломали бы ножку…

— Я б им тогда еще добавил куды следует, чтоб не лезли куды не надо! Иди отсюда, покуда я тебя за уши не вывел! — закричал старик.

— Никуда я не уйду! — вдруг тоже закричал Темка. — Мне с Костиком поговорить надо!

И, не очень соображая, что делает, он бросился к проходной, пролетел мимо остолбеневшей вахтерши и понесся вверх по лестнице.

— Сто-ой! — закричали ему вслед гардеробщик с вахтершей.

Они бросились за ним, и в больнице начался переполох.

Сначала Темка влетел в рентгеновский кабинет и в испуге шарахнулся от скелета грудной клетки, светившегося на экране.

Потом он промчался через кухню, громыхая опрокинутыми ведрами, бачками и прилично перемазавшись мукой.

Потом спрятался под свисающей простыней носилок, стоявших в открытом лифте, но вошли два санитара, лифт закрылся и увез его куда-то наверх.

Потом — на пороге операционной — Темка сбежал от дружно повернувшихся к нему людей в зеленоватых масках с блестящими инструментами в руках.

Потом он влетел в большой холл, где возились с кубиками, куклами и машинками выздоравливающие дети. На секунду эти два десятка ребятни в халатиках замерли при виде Темки. Но в следующую секунду уже все вместе с радостными воплями неслись за ним по коридору.

Однако радость их была недолгой: коридор заканчивался тупиком с единственной дверью. В эту дверь и влетел Темка, за ним — веселые больные, а за ними — усатый гардеробщик, толстая вахтерша и еще какие-то запыхавшиеся люди в халатах. Из-за стола просторного кабинета изумленно приподнялся мужчина в больших роговых очках. Растрепанный, белый от муки Темка оглянулся на отдувавшихся преследователей и отчаянно шагнул вперед.

— Дядя, скажите, пожалуйста, а у вас есть дети?

И, не дожидаясь, пока его схватят и вытурят, он на одном дыхании выложил всё — и про Костю, и про родителей, которые «подвесили» его на турник, и про то, как он сорвался и поломал ножку, и про школу, куда они должны были идти завтра…

Мужчина в очках слушал его не перебивая, но из-за очков нельзя было понять по его глазам, как он ко всему этому относится. А когда Темка закончил свой рассказ, мужчина вышел из-за стола, взял Темку за руку и сказал только одно слово:

— Пойдем.

— Ага, ага, пойдем, голубчик, отсюдова! — обрадовался усатый гардеробщик.

Мужчина только глянул на него через очки, но ничего не сказал и повел Темку из кабинета. Вся процессия последовала за ними по коридору в обратном порядке — выздоравливающие дети, гардеробщик, вахтерша, люди в халатах. Темка плелся за мужчиной покорно, уставший от погони и готовый к самому худшему. Но ничего плохого не произошло. Мужчина распахнул дверь в большую светлую палату и сказал:

— Даю тебе ровно десять минут.

И подтолкнул Темку в палату, а сам вышел, прикрыв дверь перед носом толпившейся в коридоре процессии.

— Темка!

С кровати у окна ему тихо и радостно улыбался беленький мальчик, приподнявшийся на локтях.

— Костик!

Темка побежал к нему, вытаскивая апельсины, которые никак не хотели вылезать из карманов его «галифе».

В палате лежали трое мальчиков с забранными в гипс руками, четвертый — с гипсовым воротником, подпиравшим подбородок, а у пятого, как и у Костика, была подвешена нога на каких-то блестящих колесиках и тросиках. Все они с интересом задвигались на кроватях — кто в какую сторону мог — и разглядывали Темку. А он, выдрав наконец из карманов апельсины, положил их на тумбочку и приступил прямо к делу.

— Костик! Во-первых, мы сегодня лужу завалили. Во-вторых, Игорю купили двухколесный велосипед. В-третьих, Валька такой же дурачок, как был, все носится, носится… — Он подумал и добавил вполголоса: — А Женя мне сегодня еще больше понравилась.

— Конечно, она хорошая, — одобрил Костик и обвел рукой палату: — А это мои новые товарищи… Познакомься.

— Тема, — представился Темка. И услышал в ответ пять имен:

— Саша… Вадик… Сережа… Юра… Миша…

— А хотите, — предложил Темка, — я вам кино расскажу? Здесь ведь не показывают, а я в Сочи видел, хотя таких маленьких, как я, не пускают, но для отдыхающих, когда не с кем оставить, все равно пускают. Хотите?

Мальчишки с готовностью закивали, загалдели.

— Ну вот. Очень смешная история. «Пираты двадцатого века» называется. Они тоже все время прыгали, бегали, падали… Только ничего себе не сломали. И там был такой матрос… нет, механик… так он у пирата пистолет стащил незаметно! А пиратик-дурачок глазами на него хлоп-хлоп…

Когда через десять минут очкастый мужчина заглянул в палату, там гремела битва. Одни мальчишки строчили из воображаемых автоматов, положив их на гипсовые сгибы рук. Другие — с подвешенными ногами, — лежа на спине, били из зениток по невидимым самолетам. А тот, что с гипсовым воротником, залег рядом с Темкой под кроватью, и они устроили оттуда пулеметный дуэт:

— Тра-та-та-та! Тра-та-та-та!

И лица мальчишек потеряли постное больничное выражение, а в их глазах горели веселье, отвага и жизнь.

ВЕЧЕР.

6 ЧАСОВ ВЕЧЕРА.

Последний дождь лета быстро намочил асфальт и стал наполнять первые лужи. Троллейбусы и машины, поблескивая мокрыми боками, мчались своим путем по мостовой, а тротуары опустели — прохожие прятались под навесы, балконы и прочие выступы домов.

Только Темка не прятался от дождя. Он очень спешил и потому бежал по тротуару напрямик через лужи, подрагивая плечами под мокрой рубашкой.

У часовой мастерской он на секунду притормозил, глянул на знакомые часы с кукушкой. Обе стрелки — большая и маленькая — почти слились на цифре шесть. Темка еще не знал, который час это означает, но уже знал, что шесть это намного больше, чем три, когда он был здесь последний раз. Он огорченно мотнул головой и поскакал через лужи дальше.

Когда он влетел во двор детского сада, дождь несколько поутих. Мокрые разноцветные качели, карусели, лодки-качалки были пусты и неподвижны. Только под полосатым грибком сидела одинокая девочка Женя. Увидев Темку, она радостно пропела:

— Как хорошо-о, что ты прише-ол! А то я пришла навестить моих девочек, а их уже родители разобра-али, а пошел дождь, а я поэтому здесь сижу-у…

Темке очень хотелось посидеть с ней рядом, но он сказал озабоченно:

— Ты еще немножко посиди, и я сейчас приду. Вот только сделаю дело.

— Ой-ёй-ёй, скажите, дело-о… — начала Женя, но Темка уже бежал к дому.

Он взлетел по знакомой лестнице на второй этаж, распахнул дверь и застыл изумленно на пороге. В его родной группе, в комнате, где он провел четыре года, теперь пищали и пели, плакали и смеялись совершенно незнакомые ему люди — трехлетние малыши. Они играли Темкиными игрушками, сидели на Темкиных стульчиках, разглядывали Темкины картинки и даже кружились в маленьком хороводе вокруг самой-самой любимой Темкиной воспитательницы Ларисы Викторовны.

Оглушенный их какофонией, Темка изумленно таращил глаза, пока Лариса Викторовна его не заметила.

— Темочка, здравствуй! — подбежала она к нему и обняла за плечи. — Ты откуда такой мокрый? Проходи.

Темка не двинулся с места. Только спросил растерянно:

— А почему… почему они здесь?

Лариса Викторовна внимательно посмотрела на него и еще крепче обняла за плечи.

— Они теперь здесь живут, Темочка. То есть ходят в наш сад. Вы стали большими и ушли, а они тоже немножко подросли и пришли. Понимаешь?

— Нет, не понимаю, — упрямо сказал Темка. — А вы?

— А я… — растерялась Лариса Викторовна, — я теперь буду с ними. Пока они тоже вырастут, как ты…

Новые хозяева занимались своими важными шумными делами и не обращали на Темку никакого внимания. Он только теперь почувствовал, что промок, что ему холодно. И сказал печально:

— А я с вами попрощаться пришел. Мы, наверно, больше никогда не увидимся.

— Ну-ну, — засмеялась Лариса Викторовна, — почему же никогда? Обязательно увидимся! Ты ведь будешь по утрам ходить в школу мимо нас. И вообще, приходи ко мне в гости, я живу в доме, где булочная, знаешь?

Темка ничего не ответил. Малыши на ковре подняли еще больший гвалт. Двое маленьких, стриженых, в комбинезончиках, даже не поймешь, мальчики или девочки, отчаянно тянули в разные стороны машину, вопя на понятном им одним языке.

— Смешные, — с легким пренебрежением усмехнулся Темка.

— Вы тоже были такими, помнишь?

— Нет, не помню, — снова упрямо сказал он.

Конфликт из-за машинки приобрел всеобщий характер, в него стали с ревом и писком втягиваться союзники обеих сторон, и значит, пришла пора вмешаться Ларисе Викторовне.

— Извини, Темочка, — сказала она, — я сейчас только успокою малышей, и мы поговорим.

— А я уже пойду, Лариса Викторовна. У меня еще дела.

— Ну-ну, дела надо делать. — Она взъерошила его мокрый чуб. — Но ты обязательно приходи.

— Приду, — неуверенно пообещал Темка.

А когда воспитательница отвернулась к малышам, он обеими руками пригладил свой чуб и выбежал за дверь.

Дождь уже совсем прошел. Женя ждала Темку в лодке-качалке и безуспешно пыталась раскачать в одиночку эту махину.

— Я вот, — сказал Темка. — Пошли домой.

— Нет, иди сначала качнё-омся!

— Жень, я не могу. У меня еще одно дело осталось. Самое неприятное! И домой надо — мне дома такое будет…

— Ой-ёй-ёй, «будет»! А ты состройся.

— Как это «состройся»?

— А так!

Женя опустила к земле свои голубые глазки, скорбно сложила губки, страдальчески сморщила лобик и зашептала проникновенно:

— Мамочка, милая, любимая! Я больше никогда так не буду! Никогда-никогда!

Темка удивленно наблюдал за блистательным перевоплощением юной актрисы и сказал с завистью:

— Не, я так не умею… состраиваться. И вообще, это только, может, с мамой помогает. А с папой мне все равно будет!

— Ой-ёй-ёй, скажите, «с папой»! С папой, наоборот, еще легче, как с мужчиной! — Она снова безрезультатно попыталась качнуть лодку и захныкала: — Тё-омка, ну давай немножко качнемся, ну я тебя прошу-у!

Темка не устоял перед ее чарами. Ему даже на минутку показалось, что все то, что ему «будет» от папы, ерунда по сравнению с тем, что Женя плачет. Он решительно залез на противоположное сиденье и стал раскачивать лодку. Они летали вверх-вниз, каждый по-своему: Женя смеялась и радостно запрокидывала голову, а Темка молчал и думал о своем.

— Тебе хорошо, — вдруг сказал он, — тебе еще целый год в саду.

— Тебе лучше — ты уже в школу идешь! — беззаботно рассмеялась Женя и напомнила: — Ты качайся, качайся.

Темка снова принялся усердно раскачивать лодку. Но снова мысли не давали ему молчать.

— Жень, а ты помнишь, как тебя когда-то первый раз привели в сад?

— Не-е! А зато я помню, как мы с тобой познакомились. Давно-давно, в прошлом году.

— Это и я, конечно, помню, — даже слегка обиделся Темка. — Ты пришла к нам в садик, а я бегал с ребятами в войнушку, а ты попросила у меня автомат, а я подумал, зачем девчонке автомат, но все равно дал, раз ты просила.

— Ой-ёй-ёй, скажите! Ничего я не просила. Ты сам бегал вокруг меня и трещал своим автоматом, а я его просто забрала, чтобы в голове не трещало!

Темка не стал спорить с этим описанием их первой встречи, хотя ему немножко было обидно, потому что ничего он не бегал вокруг нее, а она сама подошла. Нет, вообще-то он хотел, чтобы она подошла, и потому бегал рядом, не вокруг, но рядом… Темка решил не уточнять все это, а просто ушел в воспоминания.

— А помнишь, ты тогда говорила «сыска» и «саска» вместо «шишка» и «шашка»?

— А помнишь, как на Новый год я была Красной Шапочкой, а ты Серый Волк и ты не хотел меня съесть?

— А помнишь, как ты ревела, когда у тебя бант на майском утреннике развязался?

— Ой-ёй-ёй, «ревела»! Я просто одну слезу уронила. А помнишь, как ты каруселю для меня одной рукой крутил, и тебе за это мальчишки по спине надавали?

Они уже давно перестали качаться. Закатное солнце пробило лучом уплывающую дождевую тучу и с интересом наблюдало, как на пустынном дворике детского сада сидели в неподвижной лодке двое — Темка чуть пониже, Женя чуть повыше — и вспоминали, вспоминали, вспоминали…

В Темкином дворе произошло очередное чрезвычайное происшествие. Могучая дворничиха тетя Настя грохотала так, что казалось — листья с деревьев осыпаются, не дождавшись своего осеннего часа.

— Признавайтесь, вредители! Сей же минут признавайтесь, мучители рода человеческого! Не признаетесь — хуже будет!

Дворовая команда мучителей и вредителей — Игорь, рыжий Валька, маленький Саввочка и другие — потупившись, окружали тетю Настю, которая подняла над головой для всеобщего обозрения кусок толстого дверного стекла и продолжала громыхать:

— Молчите?! Ладно, хватит мне за вас, вредителей, синяков навешали! Сегодня кирпичи стянули — строители ко мне. Себя чуть этими кирпичами не поуродовали — родители ко мне. Эту безобразию посреди двора устроили, — она ткнула в заваленную под Темкиным руководством «лужу», — управдом опять же ко мне. Хватит! Все — ко мне, а я — в милицию! Пять минут на раздумье: не признаетесь, кто стекло грохнул, — подаю на вас на всех в милицию!

Она закончила свой драматический монолог на этой угрожающей ноте и скрылась в подъезде, хлопнув на прощанье той самой дверью, из которой выбили стекло.

— Тетя Настя! Тетя Настя! — прозвучал ей вслед Темкин голос, но она его не услышала.

Темка вбежал вместе с Женей во двор и направился было дальше к подъезду, где скрылась дворничиха. Но друзья бросились наперебой его останавливать, сообщая, что к тете Насте сейчас ходить ни за что не надо, потому что им сейчас так от нее было и еще будет, потому что она сейчас ужасно какая злючая. Услыхав все это, Женя заумоляла Темку:

— Ой, не ходи-и! Ну пожалуйста! У тебя же как раз дело неприятное!

— Неприятное, — подтвердил Темка.

И остановился в нерешительности. Конечно, это же дурачком надо быть, чтобы соваться к человеку с неприятным делом, когда человек и без того злючий.

— Ну не ходи, — поддержала Темкину нерешительность Женя. — Ну лучше завтра пойдешь.

Но как раз напоминание про «завтра» только придало Темке силы. Он вздохнул:

— Нет, завтра нельзя. Обязательно нужно сегодня!

И отчаянно зашагал к подъезду.

Друзья-пацаны и Женя следили за ним с явным ужасом.

Тетя Настя ворочалась как слониха в тесной хозяйственной каморке под лестницей спиной к вошедшему Темке и даже его не заметила. Темке очень захотелось, воспользовавшись этим, повернуть обратно. Но он пересилил себя, робко зашел с одной стороны тети Насти, с другой… И наконец просто дернул ее за юбку, чтобы обратить на себя внимание.

— Тетя Настя… У меня к вам дело…

— Никаких делов! — с ходу включила свой громкоговоритель дворничиха. — Или признавайся, или — в милицию!

Темка вздрогнул, но вновь пересилил страх и выдавил тихо:

— Я… признаюсь. Это… я.

— Ну вижу, что ты. А что ты-то?

— Это я разбил стекло.

— Та-ак! — протянула тетя Настя, надвигаясь на него тучей. — Утром — кирпичи, днем — язык проглотил, а к вечеру… И чем же ты, интересно знать, его треснул?

— Я нечаянно… Камушком…

Тут тетя Настя совсем рассердилась:

— Раз признаешься, так давай не завирайся! Такое толстенное стекло камушком не возьмешь!

— Почему толстенное? — удивился Темка. — Обыкновенное… В окошке.

— Постой, постой… Ты сегодня стекло разбил?

— Нет, — растерялся Темка. — Почему сегодня? Сегодня я не бил, честное слово! Я весной разбил. В подъезде.

Теперь настала очередь растеряться тете Насте. Какая весна? Какой подъезд? Ничего такого она не помнит. Ну как же, удивлялся Темка, ну когда весной стекло в подъезде разбилось… то есть это он, Темка, его разбил… так тете Насте очень дуло, когда она лестницу мыла. Неужели она не помнит? Нет… Как же так, она же тогда сказала: век не забуду!

Тетя Настя рассмеялась:

— Да если б я все ваши стекла битые век помнила, мне б памяти не хватило!

Это Темку просто поразило.

— Значит, получается, я совсем зря признавался?

— Ничего не зря, — посерьезнела тетя Настя. — Это же ты не мне, а себе самому признался. — Она помолчала и спросила: — Вот только интересно бы знать, почему ты лето терпел, а к осени не удержался?

Темка поковырял носком пол. Признаваться не хотелось. Но потом он подумал, что уже признался в главном, так чего уж, теперь про остальное рассказывать легче. И не очень внятно, но все же пробормотал историю о том, как ему обещали на день рождения подарить экскаватор. Или другую заводную машину. Но только — если у него не будет замечаний. А раз стекло — так это же не только замечание, это уже вообще… Ну вот он и не признался. А потом хотел все-таки рассказать, но тетя Настя болела — и он ее не нашел. А потом он с мамой-папой в Сочи уехал. А теперь вот приехал.

— Ясно, — сказала тетя Настя. — Я, выходит, про это и думать забыла, а ты, выходит, этим делом все время маялся!

Темка решил быть честным до конца и вздохнул:

— Не-е… Я не все время, а только иногда.

Тетя Настя улыбнулась и вдруг предложила:

— Хочешь, я тебе шлангу дам?

Темка прямо задохнулся от неожиданно свалившегося на него счастья. «Шланга», то есть длинная кишка, из которой тетя Настя поливала двор, была всеобщей мечтой дворовой команды. Высокой чести подержать эту живую, упругую, рвущуюся из рук змею и пополивать из нее окрестности тетя Настя удостаивала только избранных и за особые заслуги. Например, за помощь при уборке двора. Или за примерное поведение, выразившееся в долговременном ненанесении никакого ущерба дворовому хозяйству. А за что же ему такое?!

Тетя Настя вывела Темку из подъезда. Ребятня, выжидательно толпившаяся неподалеку, испуганно попятилась, предполагая для него какое-то страшное прилюдное судилище. Но тетя Настя не обратила на них никакого внимания. Более того — все даже рты распахнули от изумления! — она торжественно вручила Темке «шлангу» и открутила кран. Счастливый Темка повел водяной радугой вокруг себя — по воздуху, по зелени деревьев, по земле, и без того мокрой от только что прошедшего дождя. Рыжий Валька, Игорь, Юра, маленький Саввочка завистливо наблюдали, не понимая, как на него свалилась такая удача. Только Женя на всякий случай пренебрежительно пропела:

— Ой-ёй-ёй, скажи-ите!

Но Темка не обиделся, а великодушно предложил ей:

— На, пополивай. — И обернулся к тете Насте: — Можно?

— Можно, только осторожно, — засмеялась тетя Настя. — Она ж еще мала, с кишкой не совладает. А тебе, Темка, домой пора. Бабуся уже весь двор изаукала.

— Ой, будет мне! — вспомнил все разом Темка. — Он, будет!

7 ЧАСОВ ВЕЧЕРА.

Наказанный Темка стоял в углу. Но так как это было в его жизни уже далеко не впервые, он не слишком огорчался. И уже давно изловчился, стоя в углу, не столько отбывать наказание, сколько устраивать себе развлечение.

Вот и сейчас он сначала очень старательно обводил пальцем сложные узоры на обоях. Ему это нравилось, потому что всегда интересно, куда дальше поедет палец — ведь узоры эти сказочно причудливы и можно долго крутиться по одной и той же спиральке, а выезжать из нее в разные места. Темка в эти минуты думал: хорошо, что мама в доме по хозяйству главнее папы, потому что они ведь все втроем выбирали обои, и папа хотел и даже спорил, чтобы купили в клеточку, а мама сказала, что только эти — в узорах. А если бы она тогда согласилась с клеточкой, то что бы Темка делал в углу?

Впрочем, долго обводить узоры он тоже не мог — в глазах зарябило. Тогда он занялся другим привычным делом: уперся лбом в самый угол и пытался достать носом до углубления сходящихся стен. Он уже не первый раз это пытался. Изо всех сил втискивая голову в угол, так что казалось, голова вот-вот примет форму угла. И нос вот-вот, ну еще чуточку — и достанет стык стен. Но каждый раз не доставал. И сейчас не достал, хотя Темка очень старался, чуть дыру в стене головой не протер.

Тогда он занялся другим: стал приседать в углу на одной ноге, стараясь не держаться руками за стенки. Это получалось, но скоро наскучило. И нога заболела. Тогда он просто прислонился плечом к стене и тихонько затянул любимую песню: «Я так хочу, чтобы лето не кончалось, чтоб оно за мною мчалось, за мною вслед…».

Папа Андрей за столом, занятый своими бумагами, «тихие игры» сына просто не замечал. Но петь песни — это уж слишком!

— Эй, подарок! — прикрикнул папа Андрей, — Ты в углу или на танцах?

— В углу, конечно, — пожал плечами Темка. — А мне еще долго в углу стоять?

— А ты сам посчитай. Побег из дому — раз, великое молчание — два, друг Толик — три, кирпичи — четыре… Так сколько тебе стоять?

Темка пошевелил губами, подсчитывая. И подвел итог:

— Долго! Я, наверно, прямо из угла в школу пойду.

— Не исключено. А на будущее мы вот починим будильник и будем его ставить в угол вместе с тобой. Чтобы ты сам по нему следил, сколько стоять осталось.

Темка безнадежно махнул рукой.

— Ничего вы не почините будильник. У вас в голове одна склероза.

— Что-что?

— Склероза. Ну это когда люди всё-всё забывают, так бабушка Наташа говорит.

— Во-первых, не «склероза», а склероз. А во-вторых, мы починим будильник, раз обещали.

— Ну-ну, посмотрим!

Темка сказал это так по-взрослому, что папа Андрей невольно улыбнулся. А Темка знал, что, если папа улыбается, значит, скоро углу конец. Так и получилось. Папа сделал серьезное лицо, посмотрел на часы и сказал:

— Ты хитрюга. Заговорил меня, а время твое и вышло. Иди на волю!

Темка не стал показывать свою радость, а не спеша и солидно вышел из угла. И на волне этой первой победы попытался завоевать и вторую:

— А можно мне телевизор посмотреть? Сейчас третья серия будет.

— Нет! — твердо отрезал папа Андрей. — Ты наказан, и сегодня — никаких развлечений.

— Это правильно, — согласился покорно Темка.

И бочком-бочком ускользнул на кухню.

А из кухни в комнату явилась бабушка Наташа. Она сняла кухонный фартук, включила телевизор и уселась в кресло.

— Всё, мой час настал! А то с вами, чумными, совсем от культурной жизни оторвешься.

Папа Андрей не возражал, только пересел со своими бумагами от письменного стола к журнальному — спиной к телевизору. Диктор объявил о том, что сейчас начнется третья серия. Из кухни появились мама Галка и Темка, всем своим безмятежным видом показывающий, что ему совершенно неинтересен разговор, который сейчас произойдет.

— Папа, — сказала мама Галка, — Тема хочет посмотреть третью серию. Как ты считаешь, можем мы ему разрешить?

Папа Андрей яростно вскочил, но ответил по возможности спокойно:

— Нет, он наказан. И развлечения ему запрещены.

Мама Галка развела руками. Темка обиделся, гордо и молча ушел в спальню. И здесь с интересом прислушался, о чем говорят за стеной родители. Они понимали, что он может их услышать, и спорили жарким шепотом, а от этого еще более слышно и внятно.

Папа Андрей шептал, что мама и сама знает, что Темке можно, а что нельзя. И она должна понимать, что Темка пользуется тем, что мама разрешает то, что запрещает папа, и наоборот. И за эти хитрости надо его наказывать вдвойне, а не идти у него на поводу и сваливать все решения на отца. А мама Галка виновато шептала в ответ, что папа все говорит правильно и что Темка, конечно, маленький хитрец, но что она обращается к папе, потому что боится, что сама не устоит перед Темкиными умоляющими глазами и все разрешит. Тогда папа Андрей зашептал еще жарче, что большое ей за это спасибо, потому что получается, он должен быть домашним жандармом и цербером.

Темка не знал, что такое «цербер», и каждый раз, подслушивая такие разговоры папы с мамой, собирался спросить, но забывал. То есть забывал не спросить, а само слово «цербер» забывал. А спрашивать: что это за слово ты, папа, сказал, когда вы с мамой ссорились, — это было, конечно, глупо. Сейчас он решил уже точно запомнить про «цербера» и собрался слушать дальше, но спор родителей прервали одиночные выстрелы и мощные залпы. Темка прильнул к щели приоткрытой двери: на экране телевизора кто-то за кем-то гнался, кто-то от кого-то прятался — третья серия началась.

Мама Галка и бабушка Наташа влипли в кресла перед экраном. Папа Андрей погасил верхний свет, включил настольную лампу и склонился над бумагами. Но вдруг передумал и решительно шагнул в спальню, так что Темка еле успел отпрыгнуть от двери на тахту и сделать обиженно-безразличное лицо. Папа Андрей присел рядом и обнял Темку за плечи. Тот не отстранился, но и не приник к отцу, сидел прямо и независимо.

Они помолчали. Потом папа Андрей задал неожиданный вопрос:

— Слушай, а хочешь, я уйду и ты будешь жить без папы?

— Нет! — ответил Темка горячо и не раздумывая. — Нет, я так не хочу!

— Но ведь я тебя постоянно ругаю, наказываю… А так никто ни ругать, ни наказывать тебя не будет.

— А я сто́ю того, чтобы меня наказывали, — убежденно сказал Темка. — Честное слово, сто́ю!

— Да уж сто́ишь, чего там говорить, — засмеялся папа Андрей.

Темка тоже облегченно засмеялся — он не любил слишком долгие ссоры и попросил:

— Пап, расскажи мне, пожалуйста, историю!

Это означало уже полное примирение, потому что истории, которые рассказывал папа Андрей, Темка любил больше всего на свете. Это были совсем не сказки, нет — сказки ему рассказывала бабушка Наташа или читала мама Галка. А вот свои истории папа Андрей как-то так и не читал и не рассказывал, а вроде тут же при Темке сочинял. Они могли происходить и в Москве, и в каком-нибудь тридевятом царстве, и в наше время, и при царе Горохе. Но все равно получалось так, что Темка узнавал в этих историях себя, и родителей, и бабушку, и пацанов из своего двора, хотя бы даже дело было в джунглях или в космосе. Начинал рассказ папа всегда одинаково — задумывался, очень быстро тер переносицу и говорил: «Представляешь, какая была история…».

Вот и сейчас папа Андрей потер переносицу и задумался. За стеной слышались глухие раскаты — в третьей серии много стреляли. И папа вдруг сказал незнакомым Темке голосом:

— А хочешь, я тебе расскажу совсем другую историю?

— Какую? Про кого?

— Военную историю. Про одного мальчишку… Про сына артиллериста.

— Хочу! — сказал Темка.

И наконец-то обнял папу, как обычно, тесно прижался к нему, затих в ожидании. Папа Андрей еще немного помолчал и начал негромко:

— «Был у майора Деева товарищ — майор Петров. Служили еще с гражданки, еще с двадцатых годов…».

Словно аккомпанемент известным симоновским строкам, зазвучала за стеной песня об Орленке. А папа Андрей рассказывал о любимом сыне майоре Петрова — Леньке, и его друге — майоре Дееве, и о любимой его поговорке: «Ничто нас в жизни не сможет вышибить из седла!».

Но потом пришла война. И страшные взрывы сотрясли землю. И вообще было трудно понять, где земля, а где небо в этом огненном смерче. И папин рассказ сливался с гулом канонады за стеной.

А вскоре в один из северных пасмурных вечеров К Дееву в полк назначен был лейтенант Петров. В первые две минуты майор его не узнал, Лишь голос у лейтенанта о чем-то напоминал…

— Это же Ленька! — взволнованно и убежденно сказал Темка. — Почему он Леньку не узнает?

— Слушай! — тоже взволнованно сказал папа Андрей.

Он еще крепче прижал к себе Темку, рассказывая о том, как «шел в скалах тяжелый бой, и чтоб выручить всех, был должен кто-то рискнуть собой», и как майор Деев, заменивший Леньке отца, вызвал его к себе и сказал, что раз уж так «вышло на жизнь и смерть воевать, раньше других я должен сына вперед посылать».

Напрягшийся струной, Темка слушал и представлял себе, как Ленька, а может, совсем другой юный лейтенант, может, даже сам Темка, ну да, конечно, это он — Темка — полз с рацией на спине по извилистой горной тропинке ночью в немецкий тыл. И как он передавал по рации: «Немцы правее меня, квадрат пять-десять», а потом: «Немцы левее меня, квадрат три-десять» — и все время просил: «Дайте еще огня!» А потом… потом «радио час молчало».

— Его не убьют, — выдохнул Темка. — Его ни за что не убьют, правда, папа?

Но папа Андрей, казалось, не слышал сына. Наверно, он сейчас и сам был таким же мальчишкой, как Темка, и вспоминал что-то из своего детства — очень далекое и очень дорогое. Голос его чуть вздрагивал и становился глуше. Таким, наверно, был голос Леньки, который наконец раздался по радио:

«Молчал — оглушило взрывом. Немцы вокруг меня. Бейте четыре-десять! Не жалейте огня!»

Потом был огненный шквал. А потом на поле боя вышли санитары, унося в тишине и утреннем тумане раненых. И «раненый, но живой, был найден в ущелье Ленька, с обвязанной головой».

— Живой! — закричал Темка. — Я же говорил: таких героев не убивают!

Папа Андрей только грустно улыбнулся и дочитал стихи:

Он обнял майора, прежде чем в госпиталь уезжать: «Держись, отец, на свете два раза не умирать! Ничто нас в жизни не сможет вышибить из седла!» Такая теперь у Леньки поговорка была.

За стеной высоко и чисто пела прощальная труба.

— Это очень замечательная история! — сказал Темка. — Давай ты мне будешь ее рассказывать часто-часто!

— Нет, — ответил папа Андрей, — эту историю нельзя рассказывать часто.

И они оба замолчали. И говорить им обоим сейчас ни о чем не хотелось.

Мама Галка, досмотревшая третью серию, закричала из комнаты:

— Эй там, заговорщики, вы все еще заседаете?

Папа Андрей подмигнул сыну и крикнул в ответ:

— Мы тут совещание провели! И решили, что Темка может посмотреть вечернюю сказку.

— Правда? — радостным шепотом спросил Темка.

— Правда, — тоже шепотом подтвердил папа Андрей и крикнул для мамы Галки: — Потому что это ведь не развлечение, а его собственная передача! Ну, как его газета, что ли.

Мама Галка вошла в спальню. Она была довольна, что в семье снова мир, но все же сказала с укоризной:

— Вы очень хитрые люди! Вы всегда умеете сговориться на мою головочку за моей спиночкой.

А радостный Темка притянул к себе одной рукой за шею маму Галку, другой — за шею папу Андрея, и получилась образцовая советская семья. Хоть снимай — и на выставку!

8 ЧАСОВ ВЕЧЕРА.

Вечер в доме заканчивался тем же, с чего началось утро: все семейство сидело за столом и пило чай. Чаепитие было нарушено звонком в дверь. Папа ушел в прихожую и вернулся оттуда с гостем — маленьким носатым человеком.

— Шурик!

Темка радостно выскочил из-за стола и протянул руки гостю.

Но тот не смог подхватить его на руки: он сгибался под какой-то тяжестью, которую держал за спиной. Еле добравшись до стола, он развернулся задом и выложил свою ношу — огромный, килограммов на десять, арбуз.

— Вот! — с победной одышкой сказал Шурик.

Темка зааплодировал. А папа Андрей театральным жестом представил гостя:

— Глупый человек — отоляринголог!

И указал на еще больший арбузище, лежавший в кресле.

Носатый отоляринголог Шурик страшно обиделся:

— Я свой домой заберу! — И огляделся: — А где народ?

— Весь твой народ я отвадила, — сказала бабушка Наташа. — Додумались: гулянку в такой день… Жаль, тебя — бестелефонного — предупредить не смогла!

Шурик задумчиво стоял посреди комнаты. Папа Андрей ему посочувствовал:

— Да-а, сорвался твой татарский набег!

Шурик окончательно скис и повернул к двери. Но мама Галка поймала его за бутылку, торчавшую из заднего кармана джинсов.

— Ну нет, с такими подарками от нас не уходят. Пожалуйте к столу! А стол сейчас будет…

Действительно, стол, точнее все, чему полагается быть по такому случаю на столе, появилось быстро. Шурик разлил шампанское по бокалам и поднял свой.

— Люди! — сказал он. — Сегодня мы отправляем на школьную отсидку сроком на десять лет самого младшего представителя нашего коллектива. Надеемся, что через десятилетие он снова вернется в общество полноправным его членом. Твое здоровье, дорогой Артем!

— Ладно, — согласился Темка.

И хотя не очень понял, о чем толковал Шурик, но вместе со взрослыми солидно выпил свой лимонад. Папа Андрей сказал категорически:

— И всё! Пора спать!

Темка надулся, но мама Галка подтвердила:

— Пора, пора, сыночка-косыночка. Надо перед школой выспаться.

При упоминании о школе Темка заколебался, но все же держал губы надутыми — уходить очень не хотелось. Папа Андрей собрался было на него прикрикнуть, но вмешался Шурик:

— Он сейчас пойдет спать. Только не один.

Шурик взял со стола яблоко, нож, и Темка замер в ожидании чуда. Потому что если Шурик брал что-нибудь в руки, из этих замечательных рук обязательно выходило какое-нибудь чудо. Темка очень любил Шурика. Вообще-то надо было бы, конечно, сказать: «дядю Шурика» или «Александра Михайловича». Но все-все звали его просто Шуриком, и хотя папа с мамой поначалу пытались Темку приучить к соответствующему обращению, но Шурик категорически не откликался ни на «дядю», ни на «Михайловича», так он и остался для Темки, как и для всех, просто Шуриком. Шурик был очень веселый, а глаза у него были очень грустные. Бабушка Наташа почему-то называла Шурика «шалапутом бездомным», хотя Темка точно знал, что у него есть квартира, где он живет со своей мамой.

Шурик немного попыхтел над яблоком, ковыряя его ножом и тут же съедая выковыриваемые кусочки. Наконец он протянул яблоко Темке. Только это было уже не яблоко, а симпатичная морда бульдога с высунутым красным языком.

— А вот теперь — спать! — сказал Шурик.

Восхищенный Темка прижал к груди подарок и беспрекословно последовал с ним в спальню, пожелав всем спокойной ночи. Но спать он пока не стал, а усадил «бульдога» на свою подушку и, любуясь им, прислушивался к тому, что за стеной взрослые говорили о детях.

Папа Андрей очень удивлялся, откуда сегодняшние дети знают все словечки, все считалки, все песенки его собственного детства. Прямо телепатия какая-то из поколения в поколение!

Шурик тоже этому удивлялся. И рассказывал такую странную историю: его брата когда-то в школе дразнили Кубиком. Не потому, что у него такая фамилия или такая фигура, а просто почему-то Кубик, и всё. А теперь сына этого брата тоже в школе почему-то дразнят Кубиком. Хотя опять-таки ни фамилии, ни фигуры… Загадка!

На это им мама Галка отвечала, что они просто неумные люди с высшим образованием: пытаются объяснить необъяснимое. Ведь наши дети теперь знают в десять, в сто раз больше, чем их родители. Радио, телевидение, космос… Господи!

Шурик с ней заспорил: умственная акселерация — это выдумки. Есть только акселерация физическая. Ростом они, конечно, вымахали, но внутри какие-то пустые, что ли. Вот один на пляже взвешивался: лет пятнадцать, ростом под два метра, а весу — всего пятьдесят килограммов.

— Слушайте, — возмутилась мама Галка, — а чего вообще выступает этот неженатик? Пусть сначала заведет свою жену с детьми, а потом рассуждает!

Все засмеялись. И Шурик тоже. А потом вдруг сказал серьезно:

— Жена — это ерунда, а вот детей я бы завел…

У него это получилось как-то грустно-грустно, и всем стало неловко. Но Шурик повертел длинным носом по сторонам, увидел свой полосатый арбуз и снова повеселел.

— Вот! Это будет лучшее произведение — плод всей моей жизни.

Усевшись на ковер, он обхватил арбуз ногами и начал вырезать на нем очередную собачью морду в полоску.

Но тут из спальни появился Темка и быстро сказал, опережая вопросы:

— Мама-папа, не сердитесь, пожалуйста, я забыл сделать еще одно дело. Мне надо на минутку на второй этаж к Саввочке. Мама-папа, это хорошее дело, честное слово!

В глазах Темки была детская мольба. Но была в них и решимость, и еще что-то незнакомое, почти взрослое, что рано или поздно появляется однажды в детских глазах. И папа Андрей сказал:

— Хорошо. Иди.

Темка скрылся в спальне, а через секунду появился снова — в трусах и рубашке, из-под которой что-то торчало. Он побежал к двери, а мама Галка крикнула ему вслед:

— Эй, ты хоть штаны надень!

Но Темка был уже на лестнице. Он сбежал на второй этаж и позвонил в дверь. Ему открыла женщина с бигуди на голове.

— Тема? — удивилась она.

— Извините, добрый вечер, можно на минутку Саввочку? — выпалил он одним духом.

— Что ты! Саввочка уже десятый сон видит!

— Значит, спит? — уточнил Темка и, немного подумав, сказал: — Тогда передайте Саввочке, пожалуйста, вот это.

Он вытащил из-под рубашки старую, помятую и исцарапанную солдатскую фляжку — ту, что Саввочка просил у него утром, — вручил ее ничего не понимающей женщине, крикнул: «До свиданья!» — и побежал по лестнице вверх.

Когда он вернулся домой, там шел яростный спор. Взрослые за столом кричали, перебивая и не слыша друг друга. Темка тоже ничего не понимал, только улавливал отдельные, чаще всего повторявшиеся слова: «воспитание», «образование» и «главный вопрос». Так он постоял, никем не замечаемый, послушал, а потом ему стало совсем неинтересно, и он отправился в спальню, вежливо сказав всем:

— Спокойной ночи!

— Спокойной ночи! — откликнулись хором взрослые, даже не взглянув в Темкину сторону.

Он ушел в спальню, а они продолжили спор. Папа Андрей кричал, что главный вопрос в том, что мы делаем упор на образование, а надо делать упор на воспитание. Мама Галка его поддерживала и говорила, что он прав, потому что еще Белинский сказал, что воспитанием решается участь человечества. Папа Андрей согласился, что и она права, но только это сказал не Белинский, а Чернышевский. Нет, Белинский, возражала мама Галка. Нет, Чернышевский, спорил папа Андрей. Нет, Белинский! Нет, Чернышевский! Тогда вмешался Шурик:

— Кончайте спорить! Тебе, Андрей, это сказал Чернышевский, а тебе, Галка, — Белинский.

Все засмеялись. А потом папа Андрей вдруг как-то жалобно спросил:

— Вы не замечали, как мы разговариваем с детьми? Мы говорим: «как ты отвечаешь отцу», а не: «как ты отвечаешь мне»! Или: «слышишь, что тебе сказала мать», а не: «слышишь, что тебе сказала я»! Понимаете, мы вроде боимся говорить с ними от себя лично. Мы прячемся, что ли, за абстрактными уважительными понятиями «отец» и «мать».

Все зашумели, соглашаясь или не соглашаясь с ним. Но в общий шум вдруг вонзился какой-то щемящий звук, будто скулил маленький щенок. Все затихли, прислушиваясь. Щенок заскулил снова, и мама Галка бросилась в спальню.

Темка сидел на подушке, укрывшись до подбородка одеялом, и горько-горько плакал.

— Что ты, Темочка? — испугалась мама Галка.

— Умирать не хочется, — прошептал Темка.

И заплакал еще горше. Мама Галка обняла его, спрятала всего — такого маленького — у себя на груди.

— О чем ты говоришь! Зачем тебе умирать?

— Все умирают, значит, и я — тоже…

— Все умирают, когда живут долго-долго и уже надоело жить. А ты ведь совсем маленький, тебе же еще совсем не надоело!

— Не надоело…

— Ну вот, значит, ты и не умрешь. И вообще, что это ты такое выдумал? Ты же никогда про это не говорил и не думал!

— Я думал, — возразил Темка. — Я не говорил, но все-таки думал.

Мама Галка еще крепче прижала его к груди.

— А не надо! Не надо ни говорить, ни думать об этом. Не надо!

— Да-а, а знаешь, как плохо: умереть и света людского не видеть…

— Конечно, плохо, родной мой! Но ты же совсем маленький, ты будешь жить долго-долго, пока самому не надоест!

Мама Галка уговаривала, успокаивала Темку, целовала соленые слезы на его щеках, и ей самой хотелось плакать.

— А тебе не надоело жить? — встрепенулся Темка.

— Нет-нет, что ты! Мне с тобой никогда не надоест!

— Тогда хорошо, — успокоился Темка.

— Ты теперь будешь спать, да? И не будешь больше пугать маму?

— Да, я буду спать… — Темка прерывисто всхлипнул последний раз и попросил: — Только можно баба Наташа ко мне придет? Можно?

— Можно, сыночка-косыночка, конечно, можно. Сейчас я ее позову.

Мама Галка поцеловала его и вернулась в комнату. Она ничего не успела сказать, но Шурик глянул на ее лицо и встал.

— Дорогие гости, а не надоели ли вам хозяева?

— Охо-хо, — тоже встал, потягиваясь, папа Андрей. — Не забыть бы хоть завтра починить будильник!

1 СЕНТЯБРЯ.

УТРО.

8 ЧАСОВ УТРА.

Большие часы на здании школы показывали ровно восемь. Было солнечное утро первого дня осени.

Десятки фотокинообъективов синеватыми радужными глазка́ми уставились в одном направлении. Шеренга репортеров чересчур суетилась, волновалась, делала много лишних неумелых движений, так что сразу было видно, что это не профессионалы. Да, это были родители-любители, и объективы их аппаратов были не объективны: каждый стремился выхватить родное лицо своего ребенка из притихшей, разбившейся по парам колонны первоклассников.

Именно они — первоклассники — были самыми главными в этот день на большом, заполненном детьми, родителями и цветами школьном дворе. Именно к ним обращался огромный плакат над входом: «Здравствуй, племя младое, незнакомое!» Именно к ним была обращена и речь директора, который на ступенях школы выкрикивал какие-то добрые слова, поминутно поправляя узел непривычного, но специально надетого в этот торжественный день галстука.

В отличие от давно знакомых между собой ребят из других классов, которые бурно обменивались воспоминаниями лета, первоклассники были еще тихи, робки и незнакомы. Одни еще никак не могли оторваться от родителей. Другие уже решились на это, но еще не решались вступать в контакты с будущими одноклассниками.

Впрочем, отдельные характеры уже начали проявляться и среди них. Крутолобый забияка тузил исподтишка по спине безответного мальчишку, робко оглядывавшегося на своих родителей в толпе. Кокетливая девчоночка все время поправляла пышный бант, а он не укладывался как надо, и она злилась, кусая маленькую губку. Круглый толстячок сын яростно запихивал в уже набитый фруктами ранец еще два яблока, которые подавал ему такой же кругленький толстячок отец. Две девчонки-сороки без умолку трещали о чем-то, и не было никаких сомнений, что это их самое любимое занятие на свете и сажать их на одну парту категорически не рекомендуется.

Темка был строг и сосредоточен. Задрав голову, он читал по складам плакат про младое незнакомое племя.

Директора на ступенях школы сменил десятиклассник в ослепительно белой сорочке. Он был юн и взволнован. Он старался скрыть волнение, небрежно оттопыривая верхнюю губу с первым пушком. Но все-таки он был взволнован. В руке он держал старый бронзовый звонок, который был уже давным-давно выжит из школы электрическим, но один раз в году ему давали слово — в этот самый первый день. Взволнованный десятиклассник поднял к небу старый звонок, и над головами первоклассников взлетел негромкий мелодичный перезвон.

Темка оглянулся на застывших в толпе родителей, поправил ремень своего ранца, как поправляет ремень рюкзака человек перед дальней дорогой. И сделал первый шаг.

Двери широко распахнулись.

Дети пошли в школу.

Я ИДУ ИСКАТЬ. Ироническая повесть.

Пестрый взъерошенный попугай уставился на меня одним круглым глазом — второй был хитро прижмурен — и прокаркал дурным голосом:

«Пр-ропал Юр-ра! Совсем пр-ропал!».

Вот вам и начало детектива.

Да, начало есть, но детектива-то нет. Пока, во всяком случае. Просто нам в отделение позвонил некий гражданин Петелин и сообщил, что исчез его знакомый, некий гражданин Сергеев. Как в воду канул! Впрочем, «канул в воду» — это уже какая-то определенная версия, а у меня еще никаких версий нет. Тем более таких мрачных.

Вообще дело выглядит несерьезным до смешного. Потому что единственный «свидетель» — этот самый попугай. Вот он опять открыл рот… простите, разинул клюв и завел свою шарманку:

«Пр-ропал Юр-ра! Совсем пр-ропал!».

— Не каркай, птица! — прикрикнул я на него. — Пока что не имеется никаких таких фактов.

Действительно — никаких. Петелин позвонил, я пришел. Мы с ним сидим в квартире Сергеева и смотрим друг на друга. Петелин — с явным сознанием исполненного долга, я — с выражением глубокомыслия на лице. Хотя никаких конкретных мыслей — и уж наверняка глубоких — у меня нет.

Если и наблюдается во всем этом одна странность, так только та, что моя фамилия тоже Сергеев. Хотя что тут странного? Я слыхал, что в Москве живет такой человек — Николай Николаевич Робинзон-Крузо. Вот если бы он встретил однофамильца, это действительно было бы странно. А Сергеевых — пруд пруди!

Обычно когда я не знаю, что сказать, я стараюсь сделать так, чтобы говорили другие. А я уж посижу и не столько послушаю, сколько подумаю. И теперь я тоже попросил:

— Пожалуйста, расскажите еще раз, как было дело.

Петелин — спокойный, интеллигентный, с медальным чеканным профилем. Прежде чем отвечать — я это уже подметил — он тычком указательного пальца подседлывает на носу очки в строгой оправе «референт». Вот он опять их подтолкнул и сказал ровным голосом:

— Пожалуйста. Но, может быть, чтобы я больше не повторялся, вы всё запишете…

— Нет-нет, спасибо, я запомню.

Петелин чуть заметно пожал плечами, но сказал так же ровно:

— Хорошо. Семь дней назад я одолжил пропавшему…

— Кому?

— Пропавшему… Я имею в виду Юрия Сергеева.

— Вот так, пожалуйста, и говорите. А то, как в песне поется, «человек из дома вышел» — так что, он уже и пропал?

Мои песенные ассоциации не понравились Петелину. Он, похоже, относился к тем людям, которые крайне не любят, чтобы их перебивали. А мне как раз хотелось сбить ровный тон его рассказа. Однако пока это не удалось, Петелин продолжил так же сдержанно:

— Этого я не утверждаю. Но я убежден, что…

— Не надо убеждений, прошу убедительно. Факты, пожалуйста, одни только факты.

— Факты таковы. В прошлое воскресенье я одолжил Юрию Сергееву двадцать рублей на три дня. Однако он их не вернул. Я подождал до этого воскресенья. Но сегодня Юрия на пятачке не было…

— Где-где?

Я уже знал где. Мне Петелин уже рассказал, что «пятачок» — это скверик на Садовой, где собираются филателисты для обмена и продажи марок. Петелин и Сергеев собирали марки уже лет семь и на этой почве как раз и познакомились. Но Петелину пришлось вновь рассказать мне все это, чтобы я мог сосредоточиться для следующего вопроса. К чести Петелина надо отметить, что он ничем не выдал недовольства от вынужденного повтора. А потом я спросил:

— Вас не удивило, что Юрий не только не отдал долг, но и вовсе не пришел сегодня?

— Удивило. Юрий человек аккуратный. Но ведь возможна болезнь…

— Возможна. А вы не позвонили ему?

— У меня дома нет телефона. А на работе я веду только служебные разговоры.

Да, похоже, он именно такой человек.

— Так что я просто подождал до вечера и зашел получить долг…

— Получить долг? И наверно, узнать, не болен ли ваш друг?

— Приятель, — уточнил Петелин.

Да, верно, он мне по телефону так и сказал: «Пропал мой приятель Сергеев».

— Хорошо, узнать, не заболел ли ваш приятель.

— Это само собой разумеется.

— Так уж и само собой?.. Извините, продолжайте, пожалуйста.

— Я позвонил, Юрия дома не было, открыли соседи. Они меня знают и разрешили пройти в его комнату, чтобы оставить записку.

— У них был ключ от его комнаты?

— Нет, Юрий никогда ее не запирал. Даже уезжая в командировку или в отпуск. Хотя это, на мой личный взгляд…

Я все-таки опять перебил его и попросил пока что воздержаться от изложения личного взгляда. Мне показалось, что у него есть немало самых разнообразных и весьма устойчивых взглядов на жизнь. И если дать ему волю их излагать, это надолго задержит ход событий.

— Значит, вы вошли к Сергееву?

— Да. И тут Мики крикнул…

Попугай, будто только сидел и ждал своей реплики, опять раскатисто закаркал:

«Пр-ропал Юр-ра! Совсем пр-ропал!».

— Вот! — Петелин впервые слегка оживился. — Именно это он и крикнул. И я сразу насторожился.

— Почему? Глупая птица…

— Но точная. Мики всегда четко запоминает последние слова, которые услышал. Значит, это последнее, что сказал Юрий.

— Как Юрий? Это о нем кто-то сказал: «Пропал Юра». Иначе, выходит, он сам с собой разговаривал?

И тут Петелин сообщил мне любопытную подробность. Оказывается, у Юрия была такая манера: говорить вслух с самим собой. Например, проснется — и сам себя поприветствует: «Доброе утро, Юра!», спать ложится — и сам себе желает: «Спокойной ночи, Юра!» И не только, конечно, по утрам или на сон грядущий, а вообще — была у него такая привычка.

— Веселенькая привычка. Значит, попугай запоминает последнее, что услышал? Проверим…

Я открыл было рот, желая что-нибудь сообщить попугаю и услышать повтор сказанного, но Петелин вновь оживился и даже позволил себе придержать меня за рукав.

— Не надо! Пусть останется эта фраза. Все-таки важная улика.

При всей своей учености он слабо разбирался в терминологии. Улика — это совсем не то, что он предполагает, улика — это точно установленный факт, подтверждающий совершение преступления. Но я, естественно, не стал сейчас устраивать юридический ликбез.

— Интересно, какие же еще вы обнаружили… улики?

Я задал этот вопрос, как мне представлялось, с изрядной и очевидной иронией. Но Петелин ее игнорировал и стал отвечать абсолютно всерьез. Он заходил по комнате, предъявляя мне различные предметы.

Сначала он показал кляссер — альбом с марками. Водил по нему пальцем, показывая, что наблюдается пыль, а если Юрий дома, он ежедневно перебирает марки, — стало быть, пыли на кляссере не наблюдалось бы.

Затем он тряс передо мной будильником, который не шел, так как не был заведен, и стрелки показывали половину четвертого — утра, вечера, неизвестно. Зато был полностью заведен звонок, и стрелочка его показывала на семь, а раз он не был погашен, значит, Юрий встал и покинул дом до семи часов.

Петелин демонстрировал все это, и мне просто хотелось снять перед ним шляпу. Если бы я уже не снял свою форменную фуражку. Как все-таки возросло потребление детективов на душу населения! Нынче практически любой читатель-зритель находится на уровне компетентности комиссара Мегрэ. Или, как минимум, на уровне теле-Знатоков, которые ведут следствие.

И все-таки я вновь позволил себе прервать Петелина.

— А как насчет такой улики? Хозяин, по утверждению славной птички, пропал, но у нее и корм и вода — все имеется.

Петелин ничуть не был сбит с толку.

— Это естественно. Что бы ни случилось, Юрий бы позаботился о Мики. Видите, даже его лакомство оставил — грецкие орехи. Юрий считал Мики единственным другом…

— Единственным?

— Во всяком случае, разговаривая с Мики, он так шутил: «Один у Юры друг: всегда с ним согласен и готов повторить каждое Юрино слово».

— Шутил, говорите?

— Думаю, да.

Я тоже так думаю. Во всяком случае, надеюсь, что Сергеев просто шутил таким — не лучшим — образом. А то, если так рассуждать всерьез, есть еще более прекрасный друг — магнитофон. Вот уж кто… то есть вот уж что запомнит навек и повторит каждое твое слово.

— У вас всё? — спросил я Петелина.

Петелин ответил, что не всё. Как ни серьезны замеченные им улики — Петелин с наслаждением повторил это слово — но он еще поговорил с соседями Сергеева, позвонил его друзьям. Никто Юрия эту неделю не видел. И на работе Сергеева не было. Тогда Петелин и позвонил мне.

Вот это все уже гораздо серьезнее. Это уже не просто попугай, это люди, которые не видели человека неделю. Над этим стоило задуматься. А Петелин, пожалуй, вряд ли что сможет добавить. Но все же я решил задать ему еще один — последний — вопрос:

— А как вы ко всему этому относитесь?

— Я чрезвычайно возмущен и взволнован, — без малейшего волнения ответил он. — Это какая-то глупейшая история. У Юрия не было никакого повода, чтобы… пропасть. И тем более никаких врагов, которые могли бы сделать что-то… насильственное.

— Вы убеждены в этом?

— Я уже говорил, что знаю Сергеева семь лет. Это достаточный срок, чтобы узнать человека, я надеюсь.

— Я тоже надеюсь. Ну, если вы понадобитесь…

— Здесь мои координаты.

Петелин вручил мне визитную карточку. И, слегка поклонившись, покинул комнату.

На визитке было напечатано: «Петелин Анатолий Анатольевич, социолог, кандидат психологических наук». И на другой стороне по-английски то же самое. Вернее, я только догадываюсь, что то же самое, ибо английским я, увы, не владею. А в соответствующей графе анкеты я обычно пишу «владею французским со словарем». Если же эту фразу перевести с русского на откровенный, то она означает, что и французским я не владею. А просто этот язык я проходил в школе и потом в юридическом институте. Именно «проходил», а сколько нами в школе пройдено и позабыто…

Впрочем, сейчас не время рассуждать о системе изучения иностранных языков в школе — сейчас время наконец-то осмотреться в комнате Юрия Сергеева. Что ж, комната как комната. Шкаф, тахта, телевизор, журнальный столик, книжные полки. У окна в клетке знакомый попугай Мики. Он что-то притих и больше не сообщает вестей о своем хозяине. На столике магнитофон — попугай двадцатого века, возможно, второй «лучший друг» Юрия Сергеева.

Что-то в этой комнате неуловимо напоминало другую комнату, очень мне знакомую. Может, мебель, может, ее расположение, а может, вот эта японская стереооткрытка за стеклом шкафа: девушка с длинными волосами, закрывающими половину лица, так что виден лишь один глаз. Я знаю: если открытку чуть повернуть, волосы с лица волной отхлынут назад — и обнаружится второй глаз, и не просто обнаружится, а даже игриво подмигнет. Но пока что я открытку не трогал, а все глядел на единственный глаз японочки. Долго и, наверно, со стороны — туповато глядел, словно ожидая, что она сама подмигнет, а то и заговорит. Но японочка смотрела совершенно бесстрастно.

Ладно, я оторвал глаза от нее, открыл дверь комнаты и громко сказал в коридор:

— Пожалуйста, зайдите!

Дверь напротив распахнулась мгновенно — лысый могучий старик явно дожидался моего приглашения, и теперь, постукивая крепкой резной палкой с инкрустированным набалдашником, он направился в комнату Сергеева.

А чуть погодя из другой двери вышли мужчина и женщина, лет сорока, чем-то неуловимо похожие, как становятся похожими в долгом супружестве. За ними вынырнула голова мальчишки, но отец большой ладонью втиснул его любопытную голову обратно в комнату.

— Сказано, не твое дело!

Это была коммунальная квартира из старых добротных построек. Длинный коридор, где можно прокатиться на велосипеде. Многочисленные двери мест общего пользования и четыре двери комнат: одна — Сергеева, одна — старика и две, которые занимала семья. Строим мы, строим, невиданно много строим, а коммуналки эти все есть. Не то чтобы они множатся, нет, наоборот, исчезают, а всё же до конца не переводятся. Очень оказалась живучая штука — коммуналка. Я тоже пока живу в общей квартире, правда, соседей только двое — я и… Стоп! Что это я все о себе да о себе? Мы же ищем Сергеева, не меня — другого.

И сейчас соседи Юрия Сергеева по моему приглашению расположились в его комнате. Муж с женой присели на тахте, одинаково сложив руки на коленях, одинаково выпрямив спины. А старик сел у стола, упершись ладонями в затейливый набалдашник своей выдающейся палки.

— Что вы можете рассказать о вашем соседе Юрии Сергееве? — спросил я.

— Всё! — безапелляционно ответил старик.

А муж с женой промолчали. Пришлось рассчитывать на информацию старика.

— Хорошо, расскажите, как вы утверждаете, всё.

Старик поерзал на стуле, устраиваясь поудобнее для рассказа, который он несомненно собирался провести обстоятельно и со вкусом. И начал говорить, как бы ставя в конце каждого сообщения точки ударами палки о пол.

— Значит, Сергеев Юрий Николаевич. — Стук. — По образованию инженер. — Стук. — Учился в Свердловске, там и родители живут, а сюда прибыл по распределению. — Стук. — Холост. — Стук. — Детей нет…

— Это я понимаю, — удалось мне вставить словечко.

— Что, извиняюсь, понимаете? — насторожился старик.

— Что если холост — детей нет.

— О, не скажите! — Старик, и без того далеко не сонный, взбодрился чрезвычайно. — Аналогичный случай описан у английской писательницы Агаты Кристи. Инженер одной автомобильной фирмы был тоже холост. А его незаконнорожденный ребенок, скрываемый матерью на ферме…

— Минутку! — взмолился я. — Давайте Агату Кристи оставим в покое. В ее уже вечном покое. А вас я попрошу: только факты.

— Слушаюсь, — по-военному четко согласился старик, но все же повторил упорно: — Холост, детей нет. Год рождения тысяча девятьсот пятьдесят пятый.

— А день?

— Чего, извиняюсь, «день»? — не понял старик.

— День его рождения не знаете случайно?

— А к чему? — Старик был растерян.

— Ну, не знаю… — Я тоже слегка растерялся от этого искреннего непонимания. — Скажем, чтобы поздравить соседа в день рождения.

На этот счет он мне все объяснил. Про то, что для поздравлений есть дни-праздники всесоюзного и международного значения. И в этом смысле в их квартире дело поставлено толково: все соседи друг друга поздравляют — и на Майские, и на Октябрьские, и с Новым годом, и, само собой, на Женский день. И вообще, живут они в квартире очень дружно, прямо расставаться не хочется, однако расставаться скоро надо, потому что к осени дом сносят и им уже дали смотровые ордера на новые — отдельные — квартиры, где они все, конечно, будут друг без дружки скучать… Вот и супруги Черновы вполне могут подтвердить всё сказанное.

Муж и жена действительно кивали подтверждающе. И неожиданно Чернова впервые подала голос.

— В июне… по-моему, — сказала она.

— Что в июне? — Я поначалу даже не понял.

— В июне, кажется, у Юры день рождения. Я вроде прошлый год в июне за него телеграмму поздравительную принимала.

Вот! Наконец-то после четко-информативного Петелина, после категорически-всезнающего старика я услышал голос человека, который сомневается, который говорит «кажется», «вроде бы», но который все-таки действительно что-то знает о своем соседе, пусть немногое, но нечто теплое, человеческое.

— Скажите, а что вы еще знаете о Сергееве?

Чернова задумалась, а старик вновь стукнул палкой о пол.

— Они с мужем на заводе в разных сменах работают. Им бы при встрече друг про дружку чего узнать, а не то что про соседа.

Чернова не стала оспаривать его слова, даже подтвердила, смущенно улыбнувшись:

— Иван Никитич верно говорит. Мы с мужем в разных сменах. Вот только в субботу-воскресенье вместе. А еще дети…

— Дети, — негромким эхом откликнулся муж.

Теперь я наконец услышал и его голос. Он тоже был похож на голос жены — мужской, конечно, но такой же мягкий, чуть застенчивый.

А Иван Никитич снова объяснил за соседей:

— Они у нас, извиняюсь, многодетные.

— Да? — Я все пытался уйти от разговора со стариком и подключить к беседе Черновых. — Сколько же у вас детей?

— Двое, — улыбнулась Чернова.

— Ну…

— Ничего не «ну»! — строго осадил меня Иван Никитич. — По нынешним временам двое — уже многодетные. С дискуссией в «Литературке» ознакомились?

— Ознакомился. А…

Но старик опять не дал мне проявить инициативу в разговоре, он задал встречный вопрос:

— Извиняюсь, а встречный вопросик можно?

— Конечно.

— Вы что, Федора Максимовича временно заменяете?

Пришлось объяснить, что постоянно. Что теперь я их новый участковый инспектор. Уже неделя, как я приступил к исполнению своих обязанностей. Потому что прежний их участковый Федор Максимович Ковтун ушел на пенсию.

— Все там будем! — бодро пообещал Иван Никитич. — Поздравляю с назначением! Аналогичный случай описан у японского писателя Кобо Абэ. Старый инспектор криминальной полиции ушел на заслуженный отдых, а назначенный вместо него молодой…

Нехорошо перебивать старших, но что же делать, я попросил:

— Давайте-ка вернемся из Японии в нашу родную действительность. Когда вы последний раз видели Сергеева?

— Давно, — подумав, сказала Чернова.

— Давно, — эхом откликнулся ее муж.

А Иван Никитич опять пристукнул палкой.

— Одно скажу точно: в прошлый понедельник его не было. В понедельник я жильцов на воскресник кликал. По уборке нашего двора. Стучал и к Юрию Николаевичу, но не застал.

— А с тех пор?

— А с тех пор воскресников не было.

Старик смотрел на меня ясным взором, искренне убежденный, что ответ его абсолютно исчерпывающий. Мне трудно было ответить ему таким же чистым взглядом. А слов подходящих и вовсе не нашлось. Поэтому я встал, прошелся по комнате, изображая на лице усиленную мыслительную работу, зачем-то подошел к окну и распахнул его. За окном лежала тихая улочка, пустынная в этот вечерний воскресный час. Больше тянуть было нельзя. И я задал последний вопрос:

— Последний вопрос. Что вы думаете обо всем этом?

Черновы растерянно молчали. А Иван Никитич начал обстоятельный рассказ:

— Аналогичный случай описан у французского писателя Жоржа Сименона. Молодой коммивояжер, уходя из дома, не сказал даже консьержке…

Он говорил, а я в который уже раз думал о том, что этой любви — к детективам — все возрасты покорны. От пионеров до пенсионеров. И что история с исчезнувшим Юрием Сергеевым тоже смахивает на детектив, но какой-то несерьезный. Эти улики Петелина, этот свидетель попугай, этот смешной старик… И еще я думал о том, что тоже давно уже замечено: больше всего почему-то любят поговорить те, кого меньше всего хочется слушать. Ну что мне выслушивать Ивана Никитича, который знает «всё», но ничего не знает? Мне бы послушать застенчивых усталых Черновых, а они молчат. Молчат… И я, не слишком вежливо прерывая детективный рассказ старика, повернулся к ним, задал вопрос в упор:

— Скажите, а как выглядел Сергеев? Рост, глаза, волосы?

— Роста он был примерно вашего, — ответила Чернова.

— Вашего роста, — поддержал муж.

— И тоже, как вы, шатен.

— Шатен, — поддакнул муж.

— А глаза… Нет, глаз не помню, — вздохнула она.

— Не помним глаз, — вздохнул и муж.

Иван Никитич не мог столь долго находиться в тени. Он грюкнул палкой о пол.

— Это все — на глазок! А я вам сейчас фотографию принесу. Документ. Я фотомонтаж о воскресниках для жэка склеиваю. Там и Сергеев случайно в кадр попал.

— Почему же случайно?

— Он мимо шел, поплавать — в бассейн. А насчет воскресников у него теория есть. Говорит: научная.

— Любопытно…

— Каждый должен делать то, за что зарплату получает. Деревья сажать — трест по озеленению, улицы убирать — конторы по уборке… А иначе, говорит, работники портятся и даже, извиняюсь, развращаются.

— Так-так… Но если он не ходит на воскресники, зачем же вы к нему стучали в понедельник?

— А для порядка. И в надежде.

— В надежде на что?

— Что совесть в человеке проснется! — сурово заявил Иван Никитич.

И, опираясь на палку, пошагал из комнаты Сергеева в свою комнату — за фотомонтажом.

Так я впервые увидел Юрия Сергеева.

На фотографии жильцы по весне сажали деревья. На переднем плане стоял он — стройный, симпатичный, в спортивном костюме, с сумкой через плечо и с улыбкой во все лицо. Роста он был действительно примерно моего, среднего. И тоже темноволосый. А глаза… Фотография была черно-белая, так что цвет глаз было не понять. Но вполне возможно, что тоже — как у меня. Серые.

И вот я смотрю в эти глаза и думаю. Я думаю, что, наверно, сколько людей — да что там вообще людей, — сколько Сергеевых, столько и разных привычек у каждого. К примеру, Юрий Сергеев любит разговаривать с самим собой. А Илья Сергеев, то есть я, люблю разговаривать с другими людьми. В этом-то еще ничего необычного нет, но дело в том, что я люблю разговаривать с теми, которых я пока что не знаю. Но которых должен узнать. Или найти. Вот как Юрия Сергеева. А пока что я с ними разговариваю. Причем я не просто произношу мысленно монологи, обращенные к неизвестным мне лицам. Нет, это именно разговор, диалог, и я слышу его так отчетливо, как будто он происходит на самом деле.

Странно? Возможно. Но без этой странности я не могу никого узнать и никого найти. Надо мне, понимаете, просто необходимо поговорить с человеком!

Вот и сейчас я смотрю в глаза на фотографии Сергеева, смотрю и думаю, смотрю и… беседую.

МОЙ ПЕРВЫЙ РАЗГОВОР С ЮРИЕМ СЕРГЕЕВЫМ.

— НУ, ЗДРАВСТВУЙТЕ, ЮРИЙ НИКОЛАЕВИЧ!

— ЗДРАВСТВУЙТЕ, ИЛЬЯ ПЕТРОВИЧ.

— ЧТО Ж ЭТО ВЫ, ЮРИЙ НИКОЛАЕВИЧ? БЕЗ ВАС МНЕ, ЧТО ЛИ, ДЕЛ НЕ ХВАТАЛО? ТОЛЬКО ПРИНЯЛ УЧАСТОК — И ВОТ…

— ДА ТАК УЖ ВЫШЛО, ИЛЬЯ ПЕТРОВИЧ.

— КАК ВЫШЛО? НУ КАК? ЧТО ВАМ ДОМА-ТО НЕ СИДЕЛОСЬ?

— А ЧТО ВЫ ОБО МНЕ ЗНАЕТЕ?

— КОЕ-ЧТО ЗНАЮ. ТРИДЦАТЬ ЛЕТ, ИНЖЕНЕР, ХОЛОСТ… ДЕТЕЙ НЕТ. УВЛЕКАЕТЕСЬ МАРКАМИ. ПОЗНАКОМИЛСЯ С ВАШИМИ СОСЕДЯМИ. С ВАШИМ ДРУГОМ ПЕТЕЛИНЫМ.

— ПРИЯТЕЛЕМ.

— НУ ДА, ПРИЯТЕЛЕМ. НО И С ЕДИНСТВЕННЫМ ДРУГОМ ТОЖЕ — С ЭТИМ ПОПУГАЕМ…

— АХ, ЮРА, ЮРА, СОСКУЧИЛСЯ ПО ТЕБЕ ТВОЙ МИКИ!

— ВОТ-ВОТ, ЕЩЕ ЗНАЮ ЭТУ ВАШУ ПРИВЫЧКУ РАЗГОВАРИВАТЬ С САМИМ СОБОЙ. ЗНАЮ, ЧТО ВЫ МОЕГО РОСТА, ТОЖЕ ШАТЕН, ГЛАЗА… НЕТ, ГЛАЗ ПОКА НЕ ЗНАЮ.

— МАЛОВАТО ЗНАЕТЕ, ИЛЬЯ ПЕТРОВИЧ.

— МАЛОВАТО, СОГЛАСЕН.

— ЧТО ЖЕ ВЫ СОБИРАЕТЕСЬ ДЕЛАТЬ?

— КАК «ЧТО»? ЧТО ПОЛОЖЕНО. Я ИДУ ИСКАТЬ!

Мне показалось, что Юрий хотел что-то ответить, но нашу беседу прервал вопль очнувшегося от молчания и, видимо, обиженного, что о нем совсем забыли, попугая. Он снова прокаркал свое:

«Пр-ропал Юр-ра! Совсем пр-ропал!».

* * *

Да, очень некстати мне это ЧП с гражданином Сергеевым. Хотя разве бывают чрезвычайные происшествия кстати? На то они и чрезвычайные…

Но это все-таки особенно не ко времени. Ведь я правда всего неделю назад принял участок. А что это значит — принять участок? Представляете? Для тех, кто не представляет, расскажу.

Участок — это строения и люди. Точнее, конечно, наоборот, люди, а потом уж строения. Людей на моем участке проживает пять тысяч шестьсот сорок один человек. А строений на участке — двадцать шесть.

Насчет людей конкретнее: работающих взрослых — три тысячи пятьсот два, пенсионеров — восемьсот шестьдесят пять, несовершеннолетних — тысяча двести семьдесят четыре.

А конкретнее насчет строений: новых жилых благоустроенных домов — восемнадцать, старых коммуналок с частичными удобствами — три, детский сад — один, школа — одна, магазин «Женская одежда» — один, гастроном — один и пивной бар — тоже один. Есть еще на участке почта, поликлиника и прачечная, но это не отдельные строения, а занимающие первые этажи других зданий.

Скажете, цифры? Конечно. Но за этими цифрами…

Дети и старики. Счастливые семьи и печальные одиночки. Или наоборот: вполне довольные жизнью одиночки и весьма неблагополучные семьи. Трудные подростки и, увы, не менее трудные взрослые. Трезвенники и алкоголики. Честные, не очень честные и просто жулики. Больные, прикованные к постели, и здоровяки, совершенствующиеся путем бега трусцой. Вполне добропорядочные граждане и потенциальные возмутители спокойствия… Одним словом — люди.

А строения? Это ведь не просто дома, это — квартиры и подъезды, дворы с детскими площадками и скамейки с вечными старушками, зеленые насаждения и автостоянки, а главное — чердаки и подвалы, предмет особой заботы участкового инспектора. Потому что чердаки и подвалы — это… Нет, про них я вам потом расскажу. Когда познакомлюсь с ними конкретно на моем участке, но пока что я этого не успел.

А что я успел за неделю? В основном работал под руководством бывшего участкового Федора Максимовича Ковтуна. Принимал от него дела, изучал участок. Сначала — по оперативной схеме микрорайона, потом — по бумагам, и наконец мы с ним вышли в свет. Прошлись по местам, которые считаются неблагополучными. Среди них, конечно, первенствует пивной бар и его окрестности. Заглянули в пункты, где когда-то были совершены преступления. Говорят, бомба дважды в одну воронку не падает, но все-таки…

Целый день мы отвели знакомству с «литерными делами» и их персонажами — лицами, состоящими на «списочном учете». Честно говоря, лицами, а уж тем более личностями, их назвать трудновато: опустившиеся типы, пьяницы, разрушители семей и отравители детства, тунеядцы, обросшие хвостами бывших судимостей… Да, но все же — бывших. А пока нет судимостей новых, все они — равноправные граждане. И требуют бдительного, но вежливого, пристального, но корректного обхождения.

Во всяком случае, Федор Максимович обходился с ними именно так: был одновременно суров, но и доброжелателен, прост в общении, но и хранил дистанцию, успевал порадоваться малейшим положительным сдвигам в их судьбе, но и предупредить зарывающегося: гляди, мол, учти, я… то есть уже не я, а вот ваш новый участковый товарищ Сергеев с тебя глаз не спустит! Я при этом лишь глубокомысленно кивал и вглядывался в этих малосимпатичных обитателей моего участка с одной мыслью: а сумею ли я вести себя с ними так же мудро, как Федор Максимович?

Конечно, он познакомил меня не только с персонажами «литерных дел», были и приятные знакомства. Другой день мы провели во встречах с теми, на кого мне можно опереться в будущей работе: дружинники из пункта охраны общественного порядка, ребята из КООД — комсомольского оперативного отряда политехнического института, активисты жэка, общественники во главе с бойкой голубоглазой старушкой — председателем товарищеского суда. Здесь и лица были иными, и наблюдались улыбки, и разговоры велись, как со старым добрым знакомым. Я, правда, при этом тоже пока что больше помалкивал, слушал и думал ту же думу: сумею ли я заслужить у этих людей такое же взаимопонимание, доброе отношение, да просто хотя бы такие же улыбки, как Федор Максимович?

Я размышлял об этом, но в то же время понимал, что размышлять на эту тему — занятие бесплодное. Время покажет. А пока дело надо делать, дело. Я участок принял? Принял. Ну вот и… Вот и сразу — ЧП! С этим гражданином Сергеевым, с этим моим однофамильцем… И хочешь не хочешь, а первое мое дело — это.

И по этому именно делу я сейчас еду на новеньких голубых «Жигулях» в потоке других машин утреннего часа пик. А это значит, что мы не столько едем, сколько ползем — от светофора к светофору, от пробки к пробке. Да еще водитель мой не очень умелый: то отчаянно рвется в любую образовавшуюся щель между машинами и застревает там надолго, то, наоборот, медлит, когда надо бы рвануть вперед, и опять-таки застревает, оттесненный другими машинами. И все время в смотровом зеркальце мечется его напряженный затравленный взгляд.

— Серега, — спросил я, — какого цвета у меня глаза?

— У тебя нет других проблем?! — взорвался он.

— Ну все-таки, какого цвета?

— Карие, что ли…

— Серые, — вздохнул я. — А сколько лет мы с тобой в институте учились?

— Мы с тобой — пять. А я — шесть, — засмеялся он. — Я же второгодник! А ты чего — про глаза?

— Да так… Красивые они у тебя, — увильнул я от честного признания. — Вот только опасаюсь насчет дальтонизма. Желтый горит, а ты жмешь как на зеленый, но все равно ведь проскочить до красного не успеешь.

— Учи ученого! — обиделся он и газанул дальше.

Правильно, это я зря, советы давать легко. И вообще, мне что, правда своих проблем не хватает?

А все-таки скажите… только сразу, не задумываясь: какого цвета глаза у вашего друга? У жены, у мужа, у соседа? У вашего начальника, у подчиненного? Знаете? Нет? А вы ведь каждый день глядите в глаза друг другу… Впрочем, я опять отвлекаюсь, а вас, конечно, интересует Юрий Сергеев.

Значит, так. Согласно закону и инструкциям, у меня есть десять дней на так называемый «местный розыск». Первый день у меня ушел в основном на звонки: больницы, морги, медвытрезвители. К счастью, Юрия Сергеева там не оказалось. Но, к огорчению, другие мои однофамильцы там зафиксированы. Были также звонки и разговоры с начальником жэка, техником-смотрителем, дворниками. Ничего интересного не обнаружено.

Еще я установил место работы Юрия Сергеева — проектный институт «Гипротяжмаш», старший инженер отдела автоматики. И сейчас новенькие голубые «Жигули» везут меня туда. Нет, машина не моя. И не служебная. Участковому положено на своих двоих. А Серега — это просто попутная фортуна, бывший однокашник по институту, а ныне подающий надежды кандидат юридических наук.

Ух, эти второгодники, ух, они упорные, ух, они свое возьмут!

Новое многоэтажное здание проектного института сверкало огромными плоскостями стекол и светлой облицовкой — этакий современный образец красоты и удобства, который так любят снимать в кино из жизни наших современников, тружеников науки и техники.

Но внутреннее административное деление института оказалось гораздо мельче, чем размах фантазии архитекторов и строителей. Поэтому в каждой комнате-зале разместились несколько разных отделов и групп. Они воздвигли межведомственные перегородки из сухой штукатурки, или из фанеры, или еще проще — из шкафов и чертежных досок. Так что все это напоминало огромные соты, в которых трудились пчелы-проектанты.

Стеклянные плоскости окон тоже красивы лишь для прохожих. А работникам института они несут столько солнца, что каждый в меру собственной изобретательности завесил их шторами, закнопил старыми чертежами, цветной пленкой. И эти огромные окна-стены превратились в лоскутные одеяла, сквозь которые разноцветные лучи освещали фантастическую картину пчел-проектантов в их сотах.

Окно отдела кадров выходило не на улицу, а во двор, и потому имело обычные размеры. Начальник отдела был лысеющий и уже чуть седеющий брюнет. Его штатская одежда не могла скрыть несомненную стать бывшего военнослужащего.

— Да, учудил, учудил Сергеев! — сурово вздыхал начкадров. — Ну ничего, поймаем — пропишем по первое число!

— Почему вы, собственно, считаете, что Сергеева надо ловить? — удивился я.

Он насмешливо прищурился.

— А по-вашему, надо ковырять сачками дно нашей реки? Не-ет, такие не топятся…

— Какие «такие»?

— А такие! Короче, мне он никогда не нравился.

— Почему?

— Не нравился, и все.

— Но вы пытались, наверно, понять, почему он вам не нравится?

— Послушай, старлей, — он перешел на «ты» добродушно-командирским тоном, и сразу стало ясно, что в свое время он дослужился минимум до подполковника, если не до самого полковника. — Знаешь, старлей, у меня в контингенте одна тысяча четыреста тридцать два человека. И может, половина из них мне не нравится. Так что, я должен докапываться до каждого?

— Ни в коем случае!

Я воскликнул это как мог серьезно. Что, видимо, успокоило начкадров. Он согласно кивнул.

— Вот и я так полагаю.

И достал из сейфа папку «Личного дела», любовно каким-то таким хозяйским жестом протер ее ладонью и положил передо мной.

— Здесь исходные данные Сергеева. Год рождения, семейное положение…

— Спасибо, посмотрю. Хотя кое-какие исходные данные мне сообщил его сосед Иван Никитич.

Бравый начкадров удивительно преобразился. На его суровом лице засияла теплая и даже, я бы сказал, нежная улыбка.

— Иван Никитич? Старик такой мощный?

— Да. И с такой же мощной клюкой.

— Точно! Наш Иван Никитич. До меня здесь на кадрах сидел. Учитель! — Начкадров все теплел и теплел, просто таял от нежности. — Эту палку мы ему дарили, когда на пенсию уходил. Уникальная вещь, ручная работа! Эх, заработался я, закрутился, совсем не навещаю старика, вот ведь жизнь какая замотанная…

Я стал опасаться, что он растает окончательно, пустится в далекие от нашего дела воспоминания, и потому поспешно согласился:

— Да, жизнь, конечно, жизнь — она такая. Но мне бы повидать сотрудников Сергеева, руководителей, коллег…

— Все предупреждены, — вновь сосредоточился начкадров. — Сейчас провожу.

— Спасибо, не надо. Я сам пройдусь, можно?

— Полная свобода действий, — заверил он.

…И я пошел. Мне хотелось не спеша и поподробнее посмотреть: где же Юрий Сергеев проводит каждый рабочий день, восемь часов жизни, а иногда, наверно, и больше. Хотелось посмотреть со стороны, пока ни во что не вмешиваясь, просто наблюдая.

Сделать это оказалось нетрудно. Я шел по коридорам и лестницам, заглядывал в комнаты, и никто на меня не обращал внимания — институт жил своей жизнью.

На лестничной площадке была толпа. Не группка, не кучка, а именно толпа курильщиков. Они устроились здесь удобно и надолго. Кто прислонился к стене, кто присел на ящике с песком, кто — прямо на ступеньках лестницы. Здесь шел подробный и квалифицированный разговор о судьбах отечественного хоккея. Почему-то именно хоккея, хотя на дворе стоял летний футбольный сезон. Обсуждалось хоккейное прошлое, делались прогнозы на будущее. Здесь при желании можно было узнать не только результаты всех минувших хоккейных встреч, но и вычислить счет грядущего последнего хоккейного матча на нашей планете.

В клетушках отделов жизнь кипела своим разнообразием. Укрывшись за щитами чертежных комбайнов, молодые женщины рассматривали журналы мод и копировали на кальку выкройки. Женщины постарше вязали свитера и дегустировали образцы домашнего варенья в баночках из-под майонеза. Мужчины были более деловиты: читали художественную литературу или разгадывали тысячекратно уничтоженные в сатирических рассказах и фельетонах, но все же бессмертные кроссворды.

А посреди этого моря бездельников то и дело встречались островки трудящихся. Даже не просто трудящихся — здесь уж если работали, то не просто работали, а вкалывали в поте лица своего. Метались по чертежам рейсшины, носились по калькам рейсфедеры. Потные лица волокли рулоны бумаг на подпись. А те, которые должны подписывать, — тоже потные, измотанные, с закатанными по локоть рукавами — что-то черкали, правили, спорили, ругались, но в результате подписывали. У них горел срок выпуска проекта.

А в отделе автоматики, где работал старшим инженером Сергеев, было затишье. Начальник отдела — пожилой, красивый, немного усталый, но подтянутый — отвечал на мои вопросы кратко и сдержанно.

— Скажите, вас не беспокоило то, что Сергеева с прошлого понедельника не было на работе?

— При мне он отсутствовал только три дня. Это, согласитесь, не повод для особого беспокойства. А потом я уезжал в командировку и прибыл только вчера.

— А вчера вы не заинтересовались его отсутствием?

— Я заинтересовался делами, которые накопились за время моего собственного отсутствия. И вообще, в отделе семьдесят шесть человек, я со своего рабочего места даже не вижу большинства из них.

Он повел рукой вокруг, я послушно проследил за ней взглядом. Действительно, проектанты были надежно укрыты от взгляда начальства в своих сотах из чертежных досок и шкафов. Кроме того, добавил начальник, о всех происшествиях, если таковые случаются, ему докладывают руководители групп, непосредственно связанные с исполнителями. Так что мне имеет смысл побеседовать с руководителем группы, или, говоря по-местному, групповодом Сергеева — Андреем Гавриловичем Крутых.

— Непременно побеседую. Скажите, а что вы знаете о личной жизни Сергеева?

Взгляд начальника отдела автоматики стал еще суше, голос еще четче.

— Я поставил себе за правило не вмешиваться в личную жизнь сотрудников. Этим активно занимаются общественные организации, — И добавил после секундного колебания: — На мой взгляд, порой даже чересчур активно…

Общественные организации мне предстали в образе председателя месткома Аллы Владимировны — полной женщины средних лет с милым… чуть было не сказал «с милым лицом», но это было бы неточно, потому что ее лицо я не мог толком разглядеть: оно было закрыто почти до глаз марлевой повязкой. Однако мне почему-то все равно представлялось, что это лицо должно быть милым. Происхождение повязки Алла Владимировна объяснила сразу сама. Дело в том, что сейчас ходит грипп, эпидемия какого-то еще не виданного в наших краях заморского вируса, и поэтому все, кто активно общается с людьми, должны носить такие предохранительные маски.

А про Юрия Сергеева она мне сказала — точнее, пробубнила сквозь марлю, будто цитировала строку официального протокола:

— Вопрос о товарище Сергееве ни разу не стоял на месткоме в отрицательном смысле.

— А в положительном? — заинтересовался я.

— В положительном — один раз. Когда мы давали ему жилье.

— Так-так… А почему вы не обратили внимания на то, что Сергеева больше недели нет на работе?

— Как! — Она была оскорблена. — Сразу же обратили. На пятый день. Но у нас для проведывания на дому есть страхделегат, а он — пожилой человек — как раз сам заболел. Грипп ведь гуляет, эпидемия, — она ткнула в свою марлевую маску.

— Да уж, эпидемия!

В свою реплику я попытался вложить максимум сарказма, но она этого даже не заметила. И сообщила:

— Между прочим, мы хотели самого Сергеева страхделегатом избрать. Молодой, энергичный, не связан семьей… Так он отказался, сказал, что готовится в аспирантуру.

Над этим сообщением я чуть призадумался, но додумать не успел, потому что предместкома вдруг вся как-то подтянулась и изрекла сквозь марлю торжественно-покаянным тоном:

— Мы понимаем! Мы всё понимаем! Поступок Сергеева кладет пятно на весь наш коллектив…

— Не понял. Какой такой поступок?

— Ну этот… исчезновение. Проглядели!

— Да? Значит, можно было и не проглядеть? А как?

— Ну! — Ее обидела примитивность моего вопроса. — Побольше внимания… побольше чуткости… заботы…

Она еще бубнила что-то приглушаемое маской, а я думал о том, как все-таки затерли мы самые обычные и добрые слова. Побольше внимания, побольше чуткости… Прямо какой-то кулинарный рецепт: побольше сахару, поменьше соли, перчик по вкусу! А ведь чуткость, внимание — они конкретны, они приложимы только в определенный момент к определенному человеку. Например, в данный конкретный момент я ощущал необходимость проявить внимание и чуткость именно к сидящей передо мной женщине — председателю местного комитета.

— Алла Владимировна, да снимите вы это украшение! Я уже переболел гриппом.

— Правда?

Она с облегчением сняла маску, и под ней, как я и предполагал, обнаружилось очень милое лицо. Она вдохнула воздух полной грудью, и голос ее, вырвавшийся из марлевого плена, тоже оказался очень приятным.

— Знаете, Юру восемь лет назад ко мне на практику определили. Я тогда старшим инженером была. А теперь и он уже старшим был. Был…

Она вдруг надрывно всхлипнула.

— Что вы, Алла Владимировна!

— А если это какие-то… хулиганы? Когда мой сын вечером в кино или в театре, я места себе не нахожу…

— Ну-ну, успокойтесь, откуда такие мрачные мысли? Может быть, Сергеев пошутил, разыграл…

— Но зачем? Зачем?

— Это я и пытаюсь выяснить с вашей помощью.

— Не знаю, не знаю, — она опять всхлипнула. — Юра был такой хороший мальчик, его все так любили…

— Я понимаю, о пропавших или — хорошо, или — ничего, но в интересах следствия скажу: Сергеева у нас не любили!

Так мне сообщил групповод Андрей Гаврилович Крутых.

Что это они всё — в прошедшем времени? «Был», «любили», «не любили»… Чего они бедного Юрика раньше времени хоронят!

Я даже разозлился и решил провести разговор с Крутых деловито и жестко. Беседовали мы в институтском буфете. Потому что этот кряжистый хмурый мужчина лет сорока с лишком не желал беседовать нигде в другом месте, ибо подоспел его миг «принятия пищи», как он выразился. Откладывать этот процесс ему было ни в коем случае невозможно — так доктор прописал. И вот он сидел со мной за столиком, жевал тертую морковь, запивал ее кефиром и, кажется, не столько слушал меня, сколько прислушивался, как ведет себя его язва, которую он, конечно, заработал исключительно благодаря своему мрачному характеру… Стоп! Похоже, у меня самого начинает портиться характер. Спокойнее, Илья Петрович, вы же на службе!

— А за что его не любят? — Я все-таки старательно перевел разговор в настоящее время. — Плохо работает?

— Да нет, он неплохо работал, — Крутых упорно держался времени минувшего. — По работе к нему я лично как руководитель группы претензий не имел. Знающий инженер, толковый, хотя и без инициативы. А недолюбливали его за другое. За то, что любил выставляться.

— Что значит «выставляться»?

— А то! Я… да не только я, многие у нас на вечернем учились, на заочном. Особо напирать на теорию было некогда, до всего своим умом, практически доходили. А Сергеев любил теоретиком выставляться. Новость в журнальчике научном вычитает, а потом подкалывает… Но я вам так скажу: мы, проектанты, продукцию выдаем, а для теории есть НИИ. А насчет журналов, так если человек семейный, у него даже на центральные газеты времени в обрез!

Я не стал спорить, я просто задал вопрос, уже ставший в этой истории традиционным:

— Вы обратили внимание на то, что Сергеева неделю нет на работе?

— А как же. Я ему которую баранку в табеле кручу.

— И всё?

— А что еще? Страхделегат наш как раз сам болен.

— Эпидемия?

— Вот-вот. А у нас сейчас проект только начинается, запарки особой нет. Так что если и скучал за ним кто, так только его дружки-приятели…

Друзей-приятелей Юрия Сергеева в институте было двое: Алексей Троилов и Владимир Куликов. Оба — его соученики по институту, хотя и с разных курсов. Куликов, как мне сказали, ушел на объект и ожидался только после обеда. Так что сначала я побеседовал с Троиловым.

Уникальная это была беседа! Не говоря ни слова, Троилов — остроносый, худой и длинношеий — повел меня из помещения на зеленый институтский дворик; настороженно оглядываясь. Я покорно шел за ним и тоже помалкивал, наблюдая за этим любопытным субъектом.

Только надежно укрывшись за деревьями и кустиками, в чем он убедился, тщательно оглядевшись в последний раз, Троилов, не дожидаясь моих вопросов, нервно выпалил:

— Да, мы с Сергеевым коллеги! Ну и что? В чем вы меня подозреваете?

Я был ошарашен.

— Какое подозрение? Мне нужна ваша помощь. Вы учились с Сергеевым…

— Но он закончил на два года раньше меня! — перебил Троилов.

— Хорошо. Но вы уже несколько лет работаете вместе…

— А до этого мы три года даже не виделись!

— Хорошо. Но потом, как мне сказали ваши сотрудники, вы были дружны…

— Ну и что? Что вы хотите мне пришить?

Оставалось только развести руками. О чем еще я мог толковать с этим начитавшимся и насмотревшимся страшных детективов явным близким родственником знатока Сименона и Кристи могучего старца Ивана Никитича? Что нового я мог ему сообщить, о чем мог его спросить?

Но Троилов, оказывается, вовсе не считал наш разговор оконченным. Он достал из-под полы крошечный магнитофончик.

— Это что такое? — еще более опешил я.

— Дело очень серьезное! — Троилов вновь нервно огляделся по сторонам. — Каждое слово должно быть зафиксировано. Чтобы не было впоследствии превратных толкований.

Да-а, какие уж тут Сименон с Кристи! В ход пошли научно-технические методы Штирлица, нет, скорее даже, генерала Константинова в том же тихоновском исполнении из «ТАСС уполномочен заявить».

— Я делаю заявление! — так и начал Троилов, включив свою машинку. — Я официально заявляю, что к исчезновению гражданина Сергеева я не имею никакого отношения и поэтому…

Ясно. Он будет изливаться еще долго. Будет приводить алиби и называть свидетелей. Вообще такие, как он, крайне переоценивают свою личность. Они считают себя достойными подозрения в кошмарном преступлении.

— Вы совершаете большую ошибку, — прервал я его.

— Какую? — насторожился он.

— Надо вам раздобыть не просто магнитофон, а видео. Магнитофонная запись не является доказательством в суде. А вот изображение плюс звук дают возможность полной идентификации голоса и внешности подозреваемого и, основываясь на презумпции невиновности, суд может учесть!

Изложив ему эти сорок бочек галиматьи, я с достоинством поклонился и удалился. Мне очень хотелось оглянуться на его физиономию с открытым — я был почему-то уверен, что именно с открытым — ртом. Но я все же отказал себе в этом маленьком удовольствии.

И вообще, меня уже интересовал другой человек, другой знакомый Сергеева — Владимир Куликов. Если и он окажется таким…

Куликов оказался другим. Он сразу спросил:

— Чем я могу вам помочь?

— Пока что только рассказом о вашем друге.

Он не стал уточнять насчет «приятеля» или «коллеги». И это уже было приятно.

— Я не верю в то, что Юра пропал. И не верю в то, что он как-то нас всех разыгрывает. Чем все-таки я могу помочь?

— Когда вы последний раз видели Юрия?

— В прошлое воскресенье. Мы договорились вместе провести вечер. Но потом я не смог…

— Почему?

— У меня были неприятности… личные. Если очень нужно, я расскажу.

— Пока не нужно. Как прошла ваша встреча?

— Я только забежал к Юре и сказал, что не смогу быть вечером. Объяснять почему, не стал. Вот и все. Да, сейчас мне кажется, он хотел что-то сказать… А может, только кажется.

— Постарайтесь все-таки вспомнить подробнее.

— Я постараюсь. Хотя голова совсем не варит из-за этих моих… личных дел…

Он замолчал, старательно напрягаясь, пытаясь вспомнить. Я молчал, терпеливо ждал, не мешал ему. Но ощущал, что ничего вспомнить сейчас ему не удастся. Куликов сильно потер рукой лоб. Это ему не помогло. И тогда он сам спросил у меня:

— А почему вы начали его искать? Только по заявлению Толи Петелина?

— Да. Но есть еще одна закавыка: попугай.

— Что… попугай?

— Он утверждает, что «пропал Юра, совсем пропал».

Куликов вдруг рассмеялся. Облегченно и надолго. Я опять не мешал ему, ждал, пока отсмеется. Тем более что смех у него был хрипловатый, но какой-то хороший.

— Это не попугай, это я утверждаю, что Юра пропал, — сказал наконец Куликов. — Он только повторяет мои слова.

— Как — ваши? Вы что, были там?

— Ну да. Юры не было на работе, я беспокоился, но не мог вырваться из-за своей суматохи. А в пятницу забежал к нему…

— Вы же говорили, что виделись только в прошлое воскресенье.

— Да, я в пятницу его не застал. Но зашел в комнату — у него всегда дверь не заперта…

— Это я знаю. Заметили что-нибудь необычное?

— У Мики не было еды. И клетка грязная. На Юру такое не похоже.

— Но когда я пришел, у попугая все было.

— Это я сбегал в зоомагазин — там напротив. А орехи я всегда захватываю, когда иду к Юре, Мики их обожает…

— Это мне тоже известно.

— Да? Ну вот, я кормил Мики и разговаривал с ним. Пропал, говорю, где-то наш Юра, совсем пропал. А он всегда запоминает последнюю фразу…

— И это я знаю.

Куликов удивленно уставился на меня. Не скрою, это польстило моему профессиональному самолюбию. Но я не дал себе расслабиться.

— Выходит, ложная тревога?

— Ложная, — подтвердил Куликов. — Тем более что вы, оказывается, и без меня все знаете.

— Да, но одного ни я, ни вы не знаем.

— Чего?

— Где же все-таки Юрий?

Володя растерянно молчал. Вопрос действительно оставался.

— Скажите, а кто бы мог рассказать о Юрии больше вас?

— Таня, — не задумываясь ответил Куликов.

…Я снова сижу в отделе кадров. Суровый его начальник был столь любезен и доверчив ко мне, что оставил наедине с папкой «Личного дела» Юрия Сергеева, а сам удалился к директору. Оставить-то он меня оставил, а зачем — я и сам не знаю.

Что еще я могу почерпнуть для дела из этого «Дела»? Все данные Сергеева я уже знаю наизусть. Фотографию его я тоже видел. Правда, на этой фотографии, в отличие от снимка в спортивном виде на воскреснике, он выглядит несколько старше и гораздо солиднее. Костюм с галстуком. Улыбки нет, взгляд строг и прям. Ну да это всегда наблюдается на фотографиях для документов. Я и себя сколько раз ловил на том, что тупею и деревенею перед фотообъективом, запечатляющим меня для удостоверения или анкеты. Так что это новое строгое лицо мало что добавляет к моим представлениям о Юрии Сергееве.

А что еще? Что же все-таки мне удалось узнать в институте? Что Сергеева в общем-то любят… и не любят. Что работник он неплохой… а страхделегатом стать отказался. Что друзья-товарищи у него очень разные: есть Куликов, но есть и Троилов. Что вообще люди бывают в маске — например, марлевой — и без маски, и что это оказываются тоже совсем разные люди… Весьма глубокомысленное наблюдение! Как будто я раньше не знал этого.

Я задал сегодня много вопросов и получил немало ответов. Но вопросы все равно остаются. И вот я сижу в отделе кадров, гляжу на фотографию строго официального Сергеева и по своей давней привычке начинаю с ним разговор. А он, представьте, мне отвечает…

МОЙ ВТОРОЙ РАЗГОВОР С ЮРИЕМ СЕРГЕЕВЫМ.

— ВОТ, ЮРИЙ НИКОЛАЕВИЧ, МЫ И ПОЗНАКОМИЛИСЬ ПОБЛИЖЕ.

— ВОЗМОЖНО, ИЛЬЯ ПЕТРОВИЧ, ВОЗМОЖНО…

— И С ВАШИМИ КОЛЛЕГАМИ Я ПОЗНАКОМИЛСЯ.

— НЕ ОЧЕНЬ-ТО ПРИЯТНОЕ ЗНАКОМСТВО, ДА?

— РАЗНОЕ, ЮРИЙ НИКОЛАЕВИЧ. НО КОЕ В ЧЕМ Я ВАС СТАЛ ПОНИМАТЬ.

— ЭТО ХОРОШО.

— НО ПОКА ЧТО НЕ ОЧЕНЬ ВО МНОГОМ. НУ ЛАДНО, Я СОГЛАСЕН, ЧТО НЕ СЛИШКОМ ВЕСЕЛО ЖИТЬ И РАБОТАТЬ С ЛЮДЬМИ, КОТОРЫЕ НЕДЕЛЮ НЕ ЗАМЕЧАЮТ ТВОЕГО ОТСУТСТВИЯ…

— ДА УЖ ВЕСЕЛОГО МАЛО!

— НО И НЕ НАСТОЛЬКО МАЛО, ЧТОБЫ ИСЧЕЗНУТЬ СОВСЕМ. ПРИЗНАЙТЕСЬ, ВЫ БЫ ОЧЕНЬ СКУЧАЛИ БЕЗ ВАШЕГО РУКОВОДИТЕЛЯ ГРУППЫ, ПЕРЕД КОТОРЫМ ЛЮБИЛИ ВЫСТАВЛЯТЬСЯ?

— ПУСТЬ НЕ ОЧЕНЬ. А ВОЛОДЬКА КУЛИКОВ?

— А ЧТО КУЛИКОВ? У НЕГО СВОЯ БЕДА. ОН ЭТУ НЕДЕЛЮ БЫЛ ЗАНЯТ СВОЕЙ ЛИЧНОЙ БЕДОЙ, КОТОРАЯ, МОЖЕТ БЫТЬ, ПОХУЖЕ ВАШЕЙ.

— ВЫ МОЕЙ БЕДЫ НЕ ЗНАЕТЕ.

— ПОТОМУ И ГОВОРЮ: МОЖЕТ БЫТЬ. УЗНАЮ ТОЧНЕЕ — СКАЖУ.

— А ЧТО ЕЩЕ, СОБСТВЕННО, УЗНАВАТЬ? ВЕДЬ ПОПУГАЙСКАЯ ТРЕВОГА ОКАЗАЛАСЬ ЛОЖНОЙ.

— ПОПУГАЙСКАЯ — ДА. НО ВАС НЕТ — И ОСТАЕТСЯ МОЯ ТРЕВОГА.

— А-А, У МОЛОДОГО ИНСПЕКТОРА НА УЧАСТКЕ СЛУЧИЛОСЬ ЧП.

— ПРИ ЧЕМ ТУТ ИНСПЕКТОР — НЕ ИНСПЕКТОР…

— ЛАДНО, СКАЖЕМ ПРОЩЕ И ВОЗВЫШЕННЕЙ: ЧЕЛОВЕК ДОЛЖЕН НАЙТИ ЧЕЛОВЕКА?

— ПОЖАЛУЙ, ТАК. НУ, Я ПОШЕЛ.

— КУДА?

— КАК «КУДА»? СКАЗАНО ЖЕ: Я ИДУ ИСКАТЬ! ТЕПЕРЬ МНЕ НУЖНО УВИДЕТЬ ТАНЮ…

На это Юрий ничего не ответил. Сколько ни вглядывался я в фотографию на листе «Личного дела», больше ни звука — даже в своем воображении — я от него добиться не мог. Лицо его было непроницаемым. Тема «Юрий и Таня» пока оставалась для меня загадкой, тайной за семью печатями.

Что ж, значит, тем более надо повидать Таню. Срочно. Сегодня же.

Но сегодня не получилось. В отделении меня дожидались посетители: доставили компанию пацанов из подвала.

Я обещал рассказать про подвалы и чердаки отдельно. Так вот, эти точки — из самых неблагополучных. Детвора, лазая туда, ломает руки-ноги, а взрослые — нехорошие взрослые, конечно, — используют эти места совсем не по назначению. Там и склады винно-водочной посуды, хоть приемный пункт открывай. Там порой можно отыскать кое-что исчезнувшее из ближайших магазинов или квартир граждан. А бывает, из подвала или с чердака доносится женский крик, и не всегда удается прийти на помощь вовремя, предотвратить гнусность…

С чердаками на моем участке был порядок: все под замком, ключи надежно хранятся у техников-смотрителей. А подвалы — там больше всякой аппаратуры и коммуникаций, туда чаще заглядывают слесари, электрики, сантехники, пожарники, в общем, соблюдать режим подвалов гораздо труднее. Вот и сегодня в подвале дома номер семь общественность обнаружила некий клуб.

Трое отловленных устроителей клуба — мальчишки лет тринадцати — сидели передо мной. Три человека, три характера. Один — шустрый быстроглазый брюнетик — все отрицал: «Чего они меня притащили?.. А вы видали?.. А я никогда там не был, я кошку искал, кота своего!» Второй — веснушчатый и перепуганный — все валил на других: «Это Витька Чернов! Он этот подвал нашел и говорит: а давайте сделаем клуб! А гитару Санек притащил! А бутылки Рыжего, у него отец бармен!» Третий же — тот самый Витька Чернов, низенький спокойный крепыш — ничего не отрицал, ни на кого ничего не сваливал и был исполнен сознания своей правоты: «Да, клуб у нас, ну и что? А бутылки — так мы же не пьем, бутылки для красоты. А портреты для смеху, ну чтоб веселей… А гитара — так песни сочиняем, хотите, споем?».

Я пока не настаивал на концерте. Я озирал этот клуб. Чего здесь только не было намешано, наворочено! На пыльной толстенной трубе отопления стояли в ряд затейливые импортные бутылки, по которым можно было изучать географию мира. На кирпичных стенах были прилеплены вырезки из журналов, тоже весьма разнообразных — от «Огонька» до «Америки». Картина Петрова-Водкина «Красный конь» соседствовала с зарубежной кинодивой, а Владислав Третьяк — с американским президентом, которому пририсовали бородку и большие уши с надписью: «ЦРУ слушает!» На старом, выброшенном за ненадобностью столе были укреплены оплывшие свечи. Стульями служили несколько ящиков. На вентиле трубопровода висела гитара, украшенная переводными картинками. И повсюду наблюдались таблички: «Не влезай — убьет», «Лифт не работает», «Места для инвалидов и пассажиров с детьми», «Зубной техник во дворе, второй подъезд», и так далее, и тому подобное, и даже одна персональная табличка «Трында В. И. Прием по личным вопросам с 16 до 18 час».

Вот такой клуб. Как немедленно выложил веснушчатый, он состоит из двенадцати верных друзей, которые себя именуют «дети подземелья». Хотя я далеко не уверен, что они читали Короленко.

Такая вот помесь «великолепной семерки» и тимуровской команды. Да-да, и тимуровской тоже, ведь с такой подвально-чердачной детской романтики начинались и немало хороших компаний. Важно ведь только взять доброе и отсечь скверное. Чтобы эти импортные бутылки оставались пустыми и декоративными, а не сменились отечественными — поплоше внешностью и похуже содержимым. Чтобы эти свечи были только атрибутами клятв на вечную дружбу, а не стали причиной пожара в доме. Чтобы под эту гитару пелись хорошие песни, а не блатной надрыв. Чтобы… Чтобы… Чтобы…

Вот чтобы не проворонить этих ребят, я и провел вечер совсем не с Таней, которую обещал Юрию так срочно повидать, а совсем с другой женщиной — инспектором по делам несовершеннолетних Инной Ивановной. Я ей — свою информацию, она мне — свою. Оказывается, она уже давно приглядывала за этой компанией, только место сбора пока не могла обнаружить. А ребят она многих знает, и этого их заводилу — спокойного крепыша Виктора Чернова. Кстати, по ее мнению, неплохой парень. Точнее, может стать неплохим, а может и…

В общем, мы с Инной Ивановной кое-что обсудили, кое-что наметили. А уж к Тане — это я завтра, обязательно — завтра.

* * *

Букинистический магазин был маленький, расположенный в первом этаже старинного здания. Потолок с уже местами порушенной лепниной и полукруглые арки сводов гармонировали с предназначением магазина, именно в таком интерьере прошлого хотелось приобретать и книжки минувших времен. Но одно дело — хотелось, другое — моглось. Книг было полно, все витрины завалены, но особого спроса на пожелтевшие страницы не наблюдалось. По магазину бродили несколько потенциальных покупателей, но реальными покупателями не становились. Они вяло брали то одно, то другое издание, скучновато перелистывали и клали на место. Все это было не тем, от чего могло восторженно забиться сердце истинного книголюба.

Зато на улице, за углом магазина, шло бойкое торжище. Здесь продавали и обменивали настоящий дефицит, истинные раритеты. Эти книги брали дрожащими руками, рассматривали со священным трепетом. Узнав цену, поспешно возвращали, но снова брали назад, не в силах расстаться с мечтой — ну пусть не всей жизни, но долгих ее лет, отчаянно или совсем неумело торговались, уходили и возвращались — и наконец уносили, прижав к груди, драгоценное издание.

Лица покупателей были молодые и пожилые, весьма интеллигентные и вполне простоватые, в общем — разные. А вот лица продавцов… Нет, внешне они тоже были молодыми или старыми, худыми или полными, но, интересное дело, в массе своей — одинаковыми. И вообще, вы не замечали, что у покупателей, скажем, редких книг, ювелирных изделий или запчастей к автомашине — лица разнообразные, а вот у спекулянтов букинистикой, золотом или запчастями — лица какие-то очень похожие? Одновременно и просительные и наглые, услужливо ловящие твой взгляд и тебя же презирающие. Ну прямо будто их одна мама родила! Да так оно и есть, одна у них мать — нажива.

Такие примерно типы и торговали на углу у букинистического из-под полы. Хотя «из-под полы» — выражение чисто фигуральное. Торговали они совершенно открыто, никого и ничего не опасаясь. Тут бы впору воскликнуть: куда милиция смотрит! Если бы я сам был не из милиции. Пусть сейчас и не в служебной форме, а в обычном костюме при галстуке, но будь я и при погонах, все равно, знаю, я был бы им не страшен. Я как-то толковал про это с ребятами из УБХСС. Объяснили: это — «мелочевщики». А нынче мелкая спекуляция и даже факт повторной мелкой спекуляции не подпадают под статью сто пятьдесят четыре. Ну а просто торговля с рук наказывается смехотворным штрафом — десяткой.

В общем, я прошел мимо этих деляг, честно говоря даже радуясь, что я сегодня не в мундире — хоть не так совестно. Я вошел в магазин и прикрыл за собой тяжелую стеклянную дверь в раме с чугунными завитушками под старину. Но девушка в голубом халатике тут же снова распахнула дверь, вывесила на стекло табличку «Перерыв с 14 до 15 часов» и объявила:

— Извините, товарищи, у нас обед.

Немногочисленные покупатели послушно потянулись к выходу. А я сказал девушке:

— Добрый день!

— У нас перерыв, — ответила она.

И недвусмысленно указала мне на распахнутую дверь. Но я не двинулся с места. И даже аккуратно прикрыл дверь за последним ушедшим покупателем.

Вторая продавщица — пожилая толстуха — удалилась в подсобку. Мы остались наедине с девушкой в голубом халатике.

— У нас перерыв, — сухо повторила она. — Вас это не касается?

— Касается, — ответил я. — Меня вообще касается все, что касается тебя.

Девушка молча скрестила руки на груди и не двинулась с места, преграждая мне дорогу в магазин. Потом она сказала:

— Пришел все-таки?

— Все-таки пришел.

— А десять дней терпел?

— Десять дней терпел.

— И не вытерпел, значит?

— Значит, не вытерпел… Подожди, Лёка, мы с тобой беседуем как в театре абсурда! Там целый акт могут повторять одну и ту же фразу, только с разными интонациями.

Я попытался улыбнуться ей со всем обаянием, на какое только был способен. Но видно, способности мои были невелики — она не улыбнулась в ответ. А сказала еще суше:

— Ты не только говоришь как в театре абсурда. Ты, Илья, абсурдно поступаешь. Зачем ты пришел? Бунина марксовского издания у нас еще не было.

Я пропустил ее колкость мимо ушей.

— Мне надо поговорить с тобой.

— Зачем? Уже все переговорено.

— Все переговорить нельзя… О-о, снова абсурдные разговорчики! Лека, я хочу прийти к тебе вечером.

В лице ее что-то дрогнуло, надломилось болезненно.

— Ну и я хочу. — Голос ее был усталый, бесцветный. — Десять дней хочу, чтобы ты пришел ко мне вечером. Да что десять дней — третий год… Только всегда я первая приходила. Что это ты сегодня?

— Не знаю. — Я действительно не знал. — Я приду, да?

— Да, ты придешь. — Она наконец чуть улыбнулась, прощая мне что-то. — А пока… У нас перерыв.

Она вновь указала мне на дверь. Я покорно развернулся, но когда Лека открыла дверь, рискнул ее обнять. Однако она пресекла эту мою попытку и, захлопнув за мной дверь, сказала уже через стекло:

— До вечера!

Я поплелся опозоренный.

И чувствую, что пора объяснить всю эту сцену. Я шел к Тане — знакомой Юрия Сергеева, о которой мне сказал Владимир Куликов. Я шел к Тане. А зашел почему-то к Леке… Лека это мое личное. Это никакого отношения к моей работе и поискам Сергеева не имеет. Лека — девушка, с которой мы встречаемся уже третий год. Ну, знаете, как обычно многие встречаются… И как многие, мы иногда ссоримся. Чаще всего почему-то по воскресеньям. И в прошлый раз мы тоже поссорились в воскресный вечер. Так что все — как обычно. Вот только Лека верно заметила: после ссоры обычно она приходит первая, а сегодня — я. Так-так…

Однако я уже сказал: все это отношения к делу не имеет. А имеет отношение — и возможно, самое прямое — Таня. Вот я и шел к Тане, а зашел почему-то… Ну, вы уже все поняли. Может, даже больше, чем пока что понимаю я сам. Так что прекращаю все эти не очень толковые объяснения — мне действительно надо спешить к Тане.

Большой аэропорт привычно шумел: гул объявлений, голоса пассажиров, смех и плач детей. Знакомая атмосфера прилетов и отлетов, встреч и расставаний.

Можно было, конечно, сразу подойти к Тане, вот она сидит за окошком справочного бюро — яркая блондинка с высокой копной волос, в синей аэрофлотской форме. Табличка над окошком подтверждала, что это именно она — Ермакова Татьяна Борисовна. И я с ней предварительно созвонился, так что мое появление не было бы для нее неожиданностью. Но я все-таки не подошел сразу, а стал в общую очередь к справочному бюро: мне всегда интересно, до того как заговорить с человеком, сначала посмотреть, каков он в работе. Если, конечно, есть такая возможность. А в данном случае возможность была: народ жаждал информации.

— Скажите, — интересовался аккуратный старичок, — семьсот шестой рейс — это на Челябинск?

— Да, на Челябинск, — ответила Таня.

И перевела глаза на следующего в очереди, считая вопрос исчерпанным. Но старичок так не считал.

— Скажите, — поинтересовался он, — а семьсот шестой отправляется ровно в пятнадцать часов?

— Да, в пятнадцать ровно.

— Скажите, а регистрация во второй секции?

— Да, во второй!

В голосе Тани наконец-то проявилось раздражение, и старичок чрезвычайно обрадовался, словно именно этого, а не информации о рейсе на Челябинск, он и дожидался.

— Скажите, а почему вы, собственно, нервничаете?

— Но вы же всё знаете не хуже меня!

— Да, я знаю, но я уточняю, а вы обязаны…

По счастью, старичка перебил звонок телефона. Таня с облегчением схватила трубку.

— Справочная один слушает! На Харьков? Два рейса… Два! Да не кричу я, не кричу, просто вас плохо слышно… Два рейса: в двенадцать и в двадцать один час.

Она положила трубку, но старичок все еще был тут как тут. И подхватил точно с того места, на котором остановился:

— …а вы обязаны мне ответить четко, спокойно, исчерпывающе.

— Исчерпал, дорогой? Проходи! — неожиданно пришел на помощь Тане восточный красавец в огромной кепке, именуемой в народе «аэродром». — Проходи, дорогой, не задерживай коллектив!

— Скажите, а ваше какое дело? — закипятился старичок.

— Граждане, — устало попросила Таня, — пожалуйста, не трепите нервы себе и окружающим.

— Правильно, дорогая! — поддержал ее восточный человек. — Не трепи, дорогой, нервы ни себе, ни мне, ни уважаемым окружающим. Дай, пожалуйста, спросить, очень срочно!

Старичок протестующе вскинулся, но красавец оттер его крепким плечом и заслонил окошко широкой спиной. Такое препятствие было старичку, конечно, не под силу, и он оскорбленно удалился. А восточный человек ослепительно улыбнулся Тане и задал свой очень срочный вопрос:

— Скажи, пожалуйста, дорогая, до какого часа ресторан работает?

— До двенадцати, — ответила Таня и не удержалась: — Это всё, за чем вы стояли?

— Всё, — еще шире улыбнулся он. — Нет, конечно, я еще хочу спросить, до какого часа ты, дорогая, работаешь…

Он увидел глаза Тани и поспешно закончил:

— …но не спрошу!

И удалился. Очень красивый и гордый.

Его сменили один за другим две женщины и парень в брезентовой куртке стройотряда с надписями на спине, указывающими все его ударные маршруты. Вопросы они задавали кратко, внятно и получали такие же ответы. Так что я значительно продвинулся к Тане. Пока вновь очередь не застопорилась могучей теткой в шерстяном платке, несмотря на летнюю теплынь.

— Скажи ты мне, девушка, наконец: отчего Мурманск не принимает?

— Не позволяют метеорологические условия.

— А когда эти твои условия позволят?

— Во-первых, это не мои условия. А во-вторых, я этого не знаю.

— А кто знает?

— Возможно, начальник аэропорта, дежурный по транзиту…

Тетка начала разводить пары демагогии, шуметь, что эти начальники-дежурные сами ничего не знают и знать не хотят и до них не достучишься, потому что они за та-акими вот дверями сидят. Таня не выдержала и сказала, что стыдно ее дергать только потому, что она сидит не за дверьми. Тетка возмутилась еще более от того, что ее стыдит, как она выразилась, «пигалица бесхвостая», и пригрозила, что теперь уж непременно к этим дежурным-начальникам достучится и про работников вроде Тани все доложит.

Тетка горой двинулась выполнять свою угрозу. Таня через силу надела служебную улыбку и обратила ее к следующему в очереди. Нас разделяли еще человек пять, но я уже решил больше не усложнять жизнь Тани. Хотя бы сегодня. Я обогнул стоящих впереди и склонился к окошку:

— Извините… Здравствуйте, я — Сергеев, я вам звонил.

— А-а, да… Сейчас…

Она нажала кнопку селектора и попросила:

— Шурочка, смени меня минут на десять…

Мы с Таней устроились в мягких креслах небольшого холла на втором этаже в служебном отсеке. Здесь было непривычно тихо после содома и гоморры общего зала, и я не спешил начинать разговор, наслаждаясь тишиной и покоем удобного кресла. Но Таня, нервно роясь в сумочке, поторопила меня:

— Слушаю вас, я вас слушаю…

Не знаю точно, что она искала в сумочке, но точно знаю, что она это вряд ли найдет. Дамская сумочка — одно из самых удивительных явлений на свете.

Она живет по своим законам, куда более загадочным, чем шаровая молния или идолы острова Пасхи. Первый закон сумочки я бы сформулировал так: «Что ищешь, то всегда на дне». Зная это, отчаявшиеся женщины, чтобы найти что-нибудь, просто опрокидывают сумочку вверх дном, вываливая ее содержимое на стол. Но первый закон сумочки неумолим и необъясним, как черные дыры Вселенной: и в этом случае то, что ищешь, все равно окажется в самом низу этой горы вещей. Ничуть не утешительней и второй закон сумочки: «Ненужное вместо нужного». Если требуется, скажем, лак для ногтей, обязательно попадется ацетон, которым лак снимают. У кассы магазина вместо кошелька в руку лезет ключ от квартиры, а у дверей вместо ключа — совершенно ненужный кошелек. Второй закон сумочки сравним по загадочности с филиппинской хирургией, а по зловредности — с законом бутерброда, падающего маслом вниз. Но самый таинственный третий закон — «Закон исчезновения и появления материи». Только что, ну вот буквально секунду назад была расческа, но когда она нужна, ее нет, а вдруг попадается бесследно исчезнувшая год назад квитанция на ремонт босоножек, которые выброшены еще прошлым летом.

Содержимое дамской сумочки живет по своим неведомым науке и даже лженауке законам. Оно исчезает и появляется вновь только по своей загадочной воле, легко посрамляя этим даже известный подобными штуками Бермудский треугольник. Короче говоря, загадочен и таинствен, непредсказуем и необъясним этот феномен — дамская сумочка. И сравниться с ним по загадочности и таинственности, непредсказуемости и необъяснимости может только ее хозяйка — сама женщина. Но это уже совсем другой разговор…

А пока что Таня активно и безрезультатно искала что-то в недрах своей сумочки, приговаривая:

— Я слушаю вас, слушаю…

Но едва я открыл рот, как она огорченно захлопнула сумочку и воскликнула:

— У вас есть сигареты?

— Извините, не курю.

— Он тоже не курит. Что творится на свете? Прекрасный пол дымит как паровоз, а сильный пол морщится от сигаретного дыма!

Таня засмеялась. Я тоже улыбнулся. И объяснил:

— По науке это называется феминизация мужчин и маскулинизация женщин.

— Вот-вот. И между прочим, выпить водки — не подумайте плохого, только в праздник — я тоже могу вдвое больше его. Вас это не удивляет?

— Знаете, ничуть. Я тоже как-то… слабо пьющий.

— Ну? Что же происходит на этом свете!

— Я подумаю и, возможно, со временем вам отвечу. А пока давайте возьмем вопрос попроще: что происходит у вас с Юрием? Расскажите, если можно.

Таня подняла вверх два пальца, словно давая присягу на суде.

— Клянусь, у нас не происходит ничего такого, что следует скрывать от милиции!

Я принял ее шутливый тон и тоже вскинул два пальца.

— Клянусь, что ни в чем подобном я вас и не подозреваю.

— Ну так вот, мы встречаемся. Знаете, есть такая форма взаимоотношений — «они встречаются»?

— Знаю, — честно ответил я.

— Да, так говорят знакомые, друзья, соседи: «Они встречаются». Зачем они встречаются — неизвестно, почему — непонятно… Но встречаются они уже три года!

— А когда вы встречались с Юрием последний раз?

— В прошлое воскресенье. Вечером.

— Все было как обычно?

— Да, все было как обычно: мы поссорились.

— Не понял…

— Я тоже не понимаю, но мы часто ссоримся именно в воскресенье вечером. И другие, говорят, тоже. Наверно, потому, что в этот вечер все думают о предстоящей рабочей неделе. Может это быть причиной?

— Наукой такой факт не установлен, — заверил я. — А что было причиной вашей ссоры?

Таня опять рассмеялась.

— Вы это серьезно? Вы всерьез считаете, что у людей, которые три года встречаются, должны быть еще какие-то причины для ссоры?!

Я не знал, что на это сказать. Если спросить, скажем, у меня или у Леки, почему мы поссорились именно в воскресенье, что бы мы с Лекой ответили?

В общем, я пробормотал нечто нейтральное:

— Мда-а, веселый вы человек…

— А у меня работа веселая! — с вызовом сказала Таня.

— Это я заметил… Скажите, почему с того воскресенья вы не попытались найти Юрия?

— А чтобы не усугублять процесс… как вы сказали?.. феминизации мужчин. Этот тридцатилетний мальчишка мог бы и сам найти меня. Вам не кажется?

— Кажется.

— Нет, мне кажется, что вам не кажется! Как-то неубедительно вы это произнесли. Знаете, друзья считают, что я зарыла в землю свой талант педагога. Вы не против, если я вам прочитаю маленькую лекцию.

— Всегда готов, — согласился я.

И даже в смиренной позе ученика сложил руки на коленях. Я все старался поддерживать ее игру, ожидая, что вот-вот игра закончится и из всего этого ерничества выглянет что-то серьезное, важное.

Таня вновь открыла свою сумочку, нервно, даже не глядя, заранее не надеясь ничего отыскать, пошарила в ней, захлопнула сумочку, резко встала и заговорила со мной как с маленьким и послушным учеником, старательно выговаривая слова:

— Вас интересует, почему я его не нашла? А почему вообще я должна его искать? Я — свободная женщина. Почему вы, дорогие мужчины, никак не хотите понять, что мы — свободные женщины? У меня есть работа, квартира, телевизор… И если мне станет совсем скучно, я могу завести собаку. Вы же сами помогли нам добиться эмансипации. Спасибо вам большое! Но чему же вы теперь удивляетесь?

Таня раскланялась, ставя точку своего выступления. Таким образом разговор начался как учебная лекция, а закончился как театральное представление. И я, следуя законам жанра, тихонько поаплодировал ей. Но Таня опять щелкнула замком сумочки и вразрез с предыдущим шутейным тоном воскликнула на истеричной ноте:

— Есть у кого-нибудь в этом доме сигареты?!

Я встал. Я понял, что дальнейший разговор сейчас бесплоден.

— Знаете, Таня, как-то разговор у нас не получается…

Но она уже вновь овладела собой, улыбнулась.

— Почему? Очень мило побеседовали.

— Да, конечно. Но можно еще раз?

— С удовольствием. Явлюсь точно по повестке.

— Какая повестка… Просто я бы зашел к вам — скажем, завтра — после работы домой…

— О, я варю замечательный кофе! — перебила она. — Мой адрес…

— Адрес ваш я знаю.

— Ах так? Значит, не все мужчины окончательно феминизировались!

— А вот мои телефоны. Служебный и — для срочных случаев — домашний.

— Спасибо, но я никогда не звоню мужчинам первая!

Она из последних сил пыталась острить и кокетничать. Но именно — из последних сил. И смотреть на это было больно и грустно. Однако я заставил себя сделать последний жест в этом представлении: галантно поцеловал Тане ручку — благо я все же был не в милицейской форме — и удалился.

…В отделении меня ждала бабушка-старушка. Точнее пенсионерка Жиляева, которая утверждала, что может указать местонахождение преступника.

Засекла она его очень просто: по стенду «Их разыскивает милиция». Одна из фотографий была, как утверждала старушка, «копией» человека из соседнего дома. Следует отдать ей должное, обнаружив опасное сходство, отважная пенсионерка не бросилась сразу к нам в милицию, а сначала лично выследила место проживания преступника: дом семнадцать, квартира сорок шесть, третий этаж. Однако брать его на дому она не советовала, потому что, по ее мнению, возможно вооруженное сопротивление, ведь на стенде указано, что преступник из особо опасных. Поэтому она рекомендовала захватить его на улице, ибо была убеждена, что на улице он без оружия: сейчас лето, и он ходит всегда безо всяких портфелей или сумок, в сорочке с короткими рукавами и в джинсах, а они облегающие, так что никакого пистолета в заднем кармане не спрячешь.

Я знаю таких старушек и старичков. Время от времени они возникают в милиции и, заполошно взмахивая руками, уверяют, что только что видели человека, которого мы разыскиваем. Это понятно: занятой человек по дороге на работу или с работы вряд ли остановится поглазеть на наши стенды, а пенсионеры для этого вполне имеют время. И еще — пионеры. Я знаю одного мальчишку, он увидел фото матерой аферистки, ознакомился с ее преступной биографией, особо отметил информацию «любит выдавать себя за врача-терапевта Ильину» и стал звонить по всем поликлиникам, задавая коварный вопрос: «Скажите, пожалуйста, у вас работает терапевт Ильина?».

Вообще-то такие сигналы мы обязаны проверять. И проверяем. И между прочим, сколько бы ни иронизировать по этому поводу, а именно таким путем на моей памяти были задержаны трое рецидивистов.

Но в случае с гражданкой Жиляевой все было проще. Я лишь выяснил, кто проживает по указанному ею адресу, и обнаружил, что это знакомый мне человек, даже очень хорошо знакомый — тренер по борьбе Черепанов, ведущий уроки самбо и в нашем управлении. Так что я заверил старушку в его полнейшей благонадежности и распрощался с нею, сердечно поблагодарив за активную помощь органам милиции.

Еще несколько минут я размышлял над полной несостоятельностью справедливо отвергнутой теории Ломброзо насчет определения преступников по внешности. Ведь тренер товарищ Черепанов действительно копия этого бандита Золотова со стенда. Как я только раньше не замечал!

Впрочем, долго на эту тему я не стал размышлять, мой рабочий день окончился, и мне было пора домой. Мне было пора к Леке.

Телефон выдал звонок, когда я уже уходил. Интересное это и, наверно, знакомое всем ощущение: ты уже одной ногой за порогом, а тут звонит телефон. Первая мысль — у меня во всяком случае — ну его, пусть звонит завтра. Но вторая мысль: а вдруг какое-то важное дело? Третья мысль быстренько вытесняет вторую: ну и что, всех дел не переделаешь… Четвертая: а если все же это никак нельзя откладывать? Пятая: а если бы я ушел секундой раньше и не услышал звонка? Вот так я обычно стою — одна нога за порогом, и мысли теснят одна другую, а телефон все надрывается, и я конечно же бросаюсь к нему в последний миг — хотя не будь этих мыслей, мог бы подойти спокойно, не спотыкаясь, — и срываю трубку.

— Сергеев слушает!

— Добрый вечер, товарищ Сергеев, это вас беспокоит Троилов, инженер «Гипротяжмаша», коллега… э-э… исчезнувшего Юрия Сергеева. Помните?

Как же, забудешь такого! Особенно его замечательный магнитофон. Он, наверно, и сейчас его подключил к телефону, чтобы иметь неопровержимое доказательство в случае чего. Хотя нет, пожалуй, он звонит из автомата для полной конспирации. И наверняка хочет сообщить свое железобетонное алиби.

— Помню, конечно, — ответил я в трубку.

— Вы оставили нам свой телефон, и я тщательно продумал, где был и что делал все эти дни. Вечера, естественно, тоже.

Ну вот. Вот оно — алиби.

— Хорошо, — сказал я в трубку.

Но из трубки понеслось нечто несусветное:

— Да-да, все вагоны отгрузили! Накладные вам высланы!

Так и есть: звонит из автомата. А там, видимо, кто-то подошел, и он выдает дезинформацию.

— Я звоню из автомата, — подтвердил мою догадку Троилов громким шепотом. — Наш разговор не для посторонних ушей, а здесь остановился один тип… Так вот, я вам сообщаю официально: у меня есть свидетели моего времяпрепровождения по часам и минутам.

— Хорошо, — сказал я.

— Нет-нет, — заволновался он, — я не хочу быть голословным. Я готов представить вам все в письменном виде.

— Хорошо, — сказал я.

Троилов опять завопил — видимо, все для тех же посторонних ушей:

— Да-да, ждем представителя заказчика!

Я положил трубку.

Но тут же телефон зазвонил вновь. Теперь я не размышлял, я ведь уже был не в дверях, а у рабочего стола, и потому сразу снял трубку.

— Сергеев слушает.

— Это Крутых… Помните такого?

Сговорились они, что ли, звонить вместе! И чего это они все скромничают: «помните» да «помните»… Помню, конечно, я этого руководителя группы того же института. Язва, тертая морковь, хмурый вид. Сейчас опять начнет рассказывать, как «выставлялся» его подчиненный Сергеев.

— Да, я вас слушаю.

Крутых помолчал, затем донесся его смущенный голос:

— Не знаю, как сказать… Зря я сегодня наговорил на пария. Он ничего парень, толковый… Вы меня слушаете?

— Слушаю, слушаю.

Я был тоже несколько смущен, но еще попытался отстоять свою версию образа этого хмурого групповода.

— А как же насчет того, что Сергеев любит выставляться?

— Если честно, так он на это все права имеет. Знает он куда больше моего. Мне бы, если честно, подучиться бы у него не мешало. А то все других учу, учу, а сам… Вы меня слушаете?

— Да-да, спасибо вам, Андрей Григорьевич.

— Гаврилович…

— Ох, простите, Андрей Гаврилович!

— Это вы меня извините, что на парня наговорил. Нервный я на работе. И другим нервишки цепляю, а больше — себе самому. Только дома и отхожу в размышлениях. И то, пока не всполошатся мои гангстеры…

— Кто?

Вместо его ответа я услыхал в трубке какие-то воинственные кличи и популярную песенку из «Бременских музыкантов»:

Мы раз-бо-бо-разбойники, Пиф-паф — и вы покойники!

Стало ясно, что «гангстеры» — это малолетние пацаны папаши Крутых. Хотя нет, и в этом я ошибся — не пацаны, ибо Крутых простонал умоляюще:

— Машка, Любашка! Отвяжитесь, дайте поговорить с человеком! — И, перекрывая их разбойничьи вопли, сообщил человеку, то есть мне: — Извините, бога ради! Наговорил я про Сергеева много, а покороче надо бы так: толковый он парень, интересно с ним, жаль было бы, если б чего такое… Вы меня слышите?

— Слышу, слышу, Андрей Гаврилович. Спасибо, что позвонили.

— Может, вы еще чего у меня спросите, если надумаете?

— Если надумаю, обязательно спрошу.

Его голос опять вытеснялся воинственным дуэтом Машки с Любашкой:

А кто увидит нас, тот сразу ахнет, И для кого-то жареным запахнет!

Потом сквозь них опять прорвался бедный отец:

— Еще советую поговорить с Куликовым. Владимир из прочих приятелей Юрия потолковее. И получше…

Это было последнее, что он успел мне сообщить — гром, треск, хоровой детский рев оборвались короткими гудками.

Всё, обещаю: больше никаких прогнозов насчет поведения персонажей этой истории. Будем сначала слушать, а уж потом предполагать, кто что и про кого скажет.

И вообще, на сегодня хватит. Если вы не забыли, а я-то об этом отлично помню, меня сегодня вечером ждет моя Лека.

Я пронзительно глянул на телефон, умоляя его больше не звонить сегодня. И на случай, если телефон все же не внемлет моей мольбе, покинул кабинет чуть ли не бегом.

Теперь я расскажу, чем мне была знакома комната Юрия Сергеева. Всего лишь тем, что она похожа на мою. Все то же самое — шкаф, тахта, телевизор, журнальный столик, книжные полки. И та же японская стереоткрытка за стеклом: девушка с длинными волосами, закрывающими один глаз, но если ее чуть повернуть, волосы отхлынут назад, а глаз откроется и даже игриво подмигнет.

Разве что только нет у меня лучшего друга — попугая Мики. И нет кляссеров с марками. Мое увлечение другое — букинистика. Нет, у меня, увы, не наблюдается уникальной библиотеки. Но все же немало старинных книг. У меня свой конек, что ли: прижизненные издания писателей. Я даже сам себе толком не могу объяснить, почему меня интересуют именно прижизненные, Мне почему-то кажется, что они самые… ну, что ли, правильные. Что книжка, которую когда-то держал в руках ее автор, наиболее верно передает его мысли, чувства — все то, о чем он писал. Что, может быть, за истекшие с того времени годы или века в книгу вкрались какие-то неуловимые изменения, исказившие написанное автором изначально. Я понимаю, это только мои домыслы и вымыслы, просто ерунда какая-то. Я все понимаю умом. Но сердцем…

Может быть, именно поэтому я и познакомился с Лекой — продавщицей букинистического магазина? Нет, чушь, конечно. Познакомился — да, потому что пришел туда за книгами. Но потом-то… А что потом? Третий год встреч… «Они встречаются» — так сказала Таня?

И сейчас мне тоже пора на встречу. Лека уже ждет, а я все еще без галстука. Однако раз я уже выбрит и в свежей сорочке, то галстук — дело минутное. Я завязываю его автоматически, даже не глядя в зеркало, надеваю пиджак, хлопаю себя по карманам, проверяя наличие бумажника, ключей, расчески, и…

И вновь раздается звонок. На этот раз не телефона. Звонят в дверь.

Квартира моя, как я уже сообщил, коммунальная. Тоже как у Юрия Сергеева. И тоже сидим мы с соседями на чемоданах, ждем новых ордеров по случаю сноса старого дома. Соседи мои… Нет, потом доскажу, потому что звонок повторился, а соседей дома нет, значит, приходится открывать мне.

На пороге стоял долговязый и длинноусый дядька с чемоданом в одной руке и большой плетеной корзиной — в другой.

— Добрый вечир! — пробасил он, мешая русские и украинские слова. — А чи дома Петро Семенович Тищенко?

— Нет, у них никого…

— А колы воны будуть?

— К сожалению, не знаю.

— А чого мы на порози размовляемо?

Дядька крайне удивился этому обстоятельству, шагнул через порог, опустил на пол чемодан и корзину, аккуратно прикрыл за собой дверь и лишь после этого протянул мне ладонь-лопату.

— Будьмо знайоми: Карпо Иванович!

— Илья Петрович. — Я ответил рукопожатием, несколько недоумевая, но подчиняясь его напору.

А дядька уже озирал с откровенной заинтересованностью нашу прихожую.

— Так що, не знаете, где воны есть?

— Не знаю.

Дядька широко развел ручищами-граблями.

— Як чудно у вас в городе: нихто ничого ни про кого не знаеть! А от у нас у Санжарах кого ни спытай: куды пошел, що робыть, к примеру, Карпо Иванович Кутовой, то есть я, так тебе даже мала дытына все скажеть!

— А вы из Санжар?

Этот вопрос я задал, признаюсь, безо всякого интереса, просто чтобы превратить дядькин монолог хотя бы в подобие диалога.

— Ага, из Санжар, — подтвердил он. — Петру та Лизке, сусидам вашим, привез от сына привет.

— А у них есть сын?

На этот раз я действительно заинтересовался. Дядька прямо окаменел, онемел от изумления. А потом возмущенно выдохнул:

— Тю! Не знать, чи есть у родного сусида дети!

— Почему? — Я несколько обиделся. — Я отлично знаю, что у них есть дочь, она замужем, в гости сюда приходит…

— Так то — сюда! А що у них сын живет в Полтаве и що у того сына недавно народился свой сын, то есть вашему родному сусиду — внук, про это вы знаете?

— Про внука не знаю тем более.

Не скрою, я был смущен. А дядька разбушевался, загрохотал своим басом.

— Так слухайте, я вам усё розкажу! Сын Петра и Лизки — Мыкола — у нас у Полтаве районным народным образованием заправляеть. И я у него в подчиненных учителях хожу. А Петро с Лизкою, як мы с ним — совсем молоденькие хлопчики — с войны пришли, тоже у Полтаве жил, пока дочка сюды замуж не вышла и бабу Лизу с дидом Петром за собою не переманула. А еще, раз вы не знаете, где ваши сусиды, то я вам скажу: Петро после работы пиво из цистерны дуеть — он тильки из цистерны пиво признаеть, нияких бутылок! А Лизка по магазинам носыться, ковбасу ему покупаеть — он здорово ковбасу любить, глотаеть не прожовуючи!

Дядька произносил свой пламенный монолог, стоя посреди прихожей, а я покорно стоял рядом и слушал.

Ах, где ты, где ты, золотая середина? Одни не знают о других ничего и хотят знать еще меньше. Другие же знают всё, но желают знать еще больше. Где ты, где ты, золотая середина… Стоп! О чем это я? Меня ведь ждет Лека!

Воспользовавшись тем, что дядька на миг остановился, чтобы перевести дух, я вклинился в эту паузу.

— Карпо Иванович, вы в моей информации не нуждаетесь, даже сами можете меня проинформировать. Извините, я спешу, а вы подождите ваших друзей. Хотите — у них, хотите — у меня…

— А я усё погляжу, — заверил он. — И у вас, и у них.

Он безо всяких церемоний, не скрывая доброжелательного любопытства, отправился в мою комнату. Я озадаченно посмотрел ему вслед. Еще раз глянул на себя в зеркало у вешалки — ничего, хорош. Открыл дверь…

И конечно, в этот момент зазвонил телефон.

Я чуть замешкался, но все же решил уйти, не откликнувшись на звонок. Однако из моей комнаты вынырнул Карпо Иванович и доложил:

— Телефон дзвоныть!

Как будто я сам не слышал.

Телефон снова выдал требовательную трель. Пришлось снять трубку.

— Сергеев слушает.

— Это говорит Таня! Мне необходимо вас увидеть!

Голос ее был звонкий и взволнованный.

— Что случилось? — насторожился я. — Есть что-то от Юрия?

— Нет… Но мне надо вам рассказать… сегодня, сейчас!

— Сейчас, Таня, я не могу. Может быть, завтра?

Карпо Иванович, будто слышал наш разговор, проворчал недовольно:

— От дела! Ему говорят: нужно сегодня, а он — завтра!

И Таня, тоже словно услыхав его реплику, взмолилась:

— Да-да, очень нужно сегодня!

Что мне оставалось делать? Я сказал:

— Сейчас приеду.

И удалился, не без раздражения хлопнув дверью. Но все равно успел поймать пущенный мне вслед одобрительный возглас дядьки:

— От! Это по-нашему!

Таня жила в новой двенадцатиэтажной башне светлого кирпича. Несколько таких кооперативных домов-близнецов построили в новом районе. Меня туда примчало такси, и я, сохраняя набранный ритм движения, вылетел из машины, влетел в подъезд, метнулся к лифту… но здесь мне преградила дорогу лифтерша в круглых роговых профессорских очках, забавно контрастировавших с ее добродушно деревенским ликом в белом платочке. Она вынырнула, как из засады, из какой-то каморки под лестницей и строго направила мне в грудь свой сухонький перст.

— Гражданин! Вы к кому?

— К Тане, — по инерции кратко сообщил я и поправился: — К Татьяне Борисовне Ермаковой.

— Пожалуйста, — смягчилась вахтерша, оценив мою вполне респектабельную внешность. — Квартира сорок четыре, седьмой этаж. Она уж третий час как пришла.

— Спасибо, — кивнул я и не удержался: — А это обязательно — спрашивать: кто, куда, к кому?

Вместо ответа лифтерша указала на красочно исполненное и забранное в рамку под стеклом объявление. Оно гласило: «Уважаемые гости! Задавая вам вопрос, к кому вы пришли, наш работник не проявляет бестактность, а выполняет решение общего собрания ЖСК».

У меня не было больше вопросов. Только та же мысль: как все-таки разнообразна жизнь! Одни не знают ничего даже про своих соседей по квартире, а другие знают всё про все двенадцать этажей и даже именно за это зарплату получают.

Ну да ладно, поехали дальше. На седьмой этаж, в квартиру сорок четыре.

В первый момент я решил, что ошибся номером. Дверь мне открыла худенькая, с короткой мальчишечьей стрижкой, похожая на подростка девушка в свитерке и джинсах.

— Спасибо, что вы пришли! — тихо и взволнованно воскликнула Таня.

— Ну что вы…

Я был несколько смущен этим порывом.

— Проходите, пожалуйста.

Таня повела меня в комнату, а я шел и все приглядывался, с трудом привыкал к ее новому вечернему облику, совершенно не похожему на дневной — яркий тип современной красивой уверенной в себя женщины! То ли все ушло со строгой формой Аэрофлота, то ли с пышным блондинистым париком, который был тогда на ней…

Нет, все-таки у женщин интуиция дьявольская! Я же ничего не говорил, я только размышлял, но Таня запросто прочла мои мысли:

— Я шиньон только на работу надеваю. Конечно, это давно не модно, но удобно. Знаете, когда утром спешишь, некогда даже в зеркало глянуть…

Я промолчал, но не безразлично, а сочувственно: мол, конечно, знаю, самому порой побриться времени нет. Без этого самого шиньона Таня выглядела гораздо моложе. Только если всмотреться в еле-еле, но все же наметившуюся паутинку морщин у глаз и губ, можно было заметить ее реальный возраст женщины около тридцати. Впрочем, я всматриваться не стал, не за этим я сюда явился. Я приглядывался к окружающей обстановке.

Комната Тани была небольшая, но просторная, мебели мало — только традиционная стенка, журнальный столик с двумя креслами, тахта. Я все косился, не подмигнет ли откуда-нибудь, как у нас с Юрием Сергеевым, японская девушка на открытке. Но потом перестал ее выискивать, сообразил: к чему Тане — девушка?

— Садитесь, пожалуйста.

Таня указала мне на кресло, а сама, сбросив тапочки с помпонами, забралась на тахту, зябко поджав под себя ноги.

— Курите. — Она протянула мне пачку сигарет и вспомнила: — Ах да, вы некурящий.

Но сама щелкнула зажигалкой, прикурила и жадно затянулась дымом.

— Вы, наверно, удивлены, что я вас позвала.

— Есть немножко, — не стал скрывать я.

— Понимаете, я все время думала, весь день… Я не так с вами поговорила… Мне нужно было вам многое рассказать…

Вдруг лицо ее стало каким-то жалким, она шмыгнула носом.

— Я люблю его! Я очень его люблю-у…

Она заплакала. По-детски беспомощно и горько, утирая кулачками глаза. Так что роль взрослого пришлось взять на себя мне. Я стал не слишком умело ее утешать.

— Не надо, Таня… Ну не надо! Так у нас ничего не получится. Возьмите себя в руки, вы же хотели поговорить…

Мои утешения были явно слабоваты, слезы у Тани лились ручьями. О женские слезы! Сквозь их призму даже самые ясные факты выглядят туманно. Я уже подумывал, не утереть ли эти слезы просто моим носовым платком. Но усомнился в его свежести — жизнь-то у меня холостяцкая. Я решил пойти на отвлекающий маневр.

— А кто это хвастал, что варит замечательный кофе?

Подействовало. Таня встрепенулась, утерла глаза своим платочком. Почти насухо.

— Да-да, я сейчас!

И убежала в кухню. А я стал разглядывать фотографии. Они лежали под стеклом журнального столика сплошным ковром. Такое иногда бывает на письменном столе, но Таня устроила на журнальном. Может, ввиду отсутствия письменного. Это был своего рода семейный альбом: Таня маленькая, Таня большая. Таня с родителями. Таня одна, Таня с подругами и наконец — главное для меня — Таня с Юрием Сергеевым. На улице, на пляже, на лыжах…

А вот и один Юрий. Довольно неожиданная фотография: он навеселе, растрепан, галстук съехал набок, лицо расплылось в блаженной улыбке.

Таня вкатила в комнату сервировочный столик с чашками-блюдцами, сахарницей и коробкой печенья.

— Сейчас будет волшебный напиток! — пообещала она.

И вновь сработала женская интуиция: на столе под стеклом было множество фотографий, но Таня безошибочно усекла, какой именно заинтересовался я.

— Вообще-то пьяный мужчина — это отвратно, — вздохнула она. — Но его я таким люблю.

— И часто он бывает… таким?

— Очень редко, к сожалению. — Уловив недоумение, которое я и не пытался скрыть, Таня пояснила: — Он в такие минуты какой-то беспомощный и весь… мой, понимаете? Он называет меня «мамочка» и один раз даже просил взять его на ручки.

Она засмеялась. И тут же, без всякого перехода, снова заплакала.

— Ну я не знаю, что вам еще рассказать! Я люблю его! Люблю!

— Таня, не надо, мы же договорились…

— Хорошо, хорошо, не буду… Хотите, я расскажу о нашей последней встрече?

— Хочу. Но можно, вы начнете с первой?

— А что? Это было очень обыкновенно. Познакомились на вечере. На новогоднем. Сейчас мне кажется, что я его полюбила сразу. Хотя, наверно, нет… Он назначал мне свидания, а я не приходила. Потом все было хорошо, даже очень хорошо. Целый год… А потом, наоборот, он как-то избегал свиданий, потом — снова я… Потом опять вроде все хорошо, — Таня попыталась улыбнуться. — Наверно, как у всех — с переменным успехом. Знаете, если в первые год-полтора не поженились…

— Знаю, — коротко сказал я.

Тут с кухни донеслось какое-то шипенье. Таня вскочила.

— Ой, сбежал кофе! Вечная я ворона!

И улетела в кухню.

Похоже, человечество делится на две категории. На тех, кто никогда не проворонит кофе или молоко, и на тех, у кого они сбегают всегда. В этом смысле мы с Лекой некая микромодель человечества: у нее — всегда сбегает, у меня — никогда.

Таня возвратилась и добавила к моим размышлениям свою информацию:

— Юра всегда надо мной смеется, он-то в жизни кофе не прозевает! Надо же, такой конфуз при госте… Ну, ничего, я новый поставила.

Она принялась расставлять на столе чашечки, блюдечки, раскладывать ложечки, салфеточки. Вот это всё у нее получалось ловко и очень элегантно.

— Расскажите о вашей последней встрече, — попросил я.

— Это было в прошлое воскресенье, в день рождения…

— Чей день рождения?

— Юрия. Ах, вы же не знаете…

Да, этого я не знал. И мне это показалось чрезвычайно важным. Почему — пока не знаю. Но так уж в любом деле: какая-то мелочь, какая-то ниточка, за которую потянешь — и размотался весь клубок. Такой ниточкой мне и показался Танин рассказ о том, что у Юрия произошла путаница, описка в документах. Он родился восьмого июня, а в паспорте стоит восьмое июля. Одну буквочку перепутали. Близкие друзья это знали и поздравляли его именно в этот день, законный — восьмого июня. Поздравляла его, конечно, сама Таня, Володя Куликов, Толя Петелин…

— А друзья давали ему в этот день телеграммы?

— Зачем? — удивилась Таня. — Мы ведь все здесь, рядом.

— А из других городов?

— У него нигде нет таких близких, которые знают… Ну, конечно, родители в Свердловске, но они ему просто звонят. А телеграммы… Нет, по-моему. Да я вам скажу, с этой путаницей июнь-июль, даже мы, друзья, иногда забывали поздравить. В этот раз забыла я…

— Вы?!

Наверно, я спросил это чересчур резко, потому что Таня стала торопливо оправдываться:

— У меня был очень тяжелый день, требовали каких-то фантастических справок, жалобу написали… Я только с работы прибежала, даже не успела переодеться, и тут он раньше обычного пришел. Я просто забыла поздравить. Мы пили кофе, смотрели телевизор, а он ждал…

— Ждал?

— Да-да, я теперь понимаю, он все время ждал. А потом посмотрел на часы и сказал; «Двадцать ноль-ноль. С днем рождения, Юра!» Тогда я вспомнила и начала поздравлять… А он встал и говорит: «Если в день, когда человеку — тридцать, даже ты об этом не помнишь, значит, и в остальные тридцать лет человек никому не нужен!».

— Красиво. Хотя и несколько преувеличенно. Что же вы ему — в ответ?

— Я начала орать.

— Орать?..

Таня виновато улыбнулась.

— Знаете, как кричит женщина, когда ей очень обидно? Я кричала, что он три года терзает меня, что он эгоист, что он даже не пытается подумать, почему я могла забыть…

— А он?

— А он выслушал, помолчал и ушел.

Так-так… Помолчал и ушел. А ему бы тоже поорать, помахать руками, постучать себя в грудь — разрядиться. Не берусь давать медицинские советы, но, по-моему, человеку противопоказано давить в себе крик. Этот крик все равно из него вылезет, только кто знает когда… Вот почему мушкетеры были такие крепкие ребята со стальными нервами? Может быть, потому что они чуть что — не рассуждали, а сразу хватались за шпаги?

Но, кажется, я сам чересчур долго рассуждаю. А пора бы уже спросить Таню:

— Почему вы не рассказали мне все это сразу?

— Не знаю… Сначала я думала… обычная наша ссора. Потом позвонил Петелин, что Юра пропал, рассказал про попугая, я испугалась…

— Ну с попугаем ложная тревога.

— Да, мне потом Куликов сказал. Я обрадовалась и… разозлилась: какая-то комедия получается! А тут пришли вы… Ой, опять!

Таня вскрикнула и метнулась из комнаты — на кухне вновь зашипел убегающий кофе.

Да, видно, пора брать это дело в мои надежные руки. У меня не сбежит!

Я вышел в кухню, где крайне огорченная Таня, обжигаясь, выливала гущу из заляпанной кофеварки.

— Извините, я сейчас новый… Извините… Вот так всегда, если уж день с утра не заладился…

Она приговаривала все это со слезами, но на этот раз я и не пытался ее утешать: пустяковые слезы по поводу сбежавшего кофе меня не беспокоили, напротив, даже радовали, ибо отвлекали от других слез более печальных.

— Не возражаете, если мы его вместе покараулим? — предложил я. — У меня не сбежит, работаю с гарантией.

— Конечно, конечно, только здесь грязища!

Ну, положим, это были традиционные женские отговорки, не имевшие под собой никаких оснований: кухня сияла чистотой, блестела кафелем и пластиком. Однако, видимо, желая создать еще больший комфорт, Таня нажала клавишу транзистора на полке. Он затрещал невнятно, она хотела его выключить, но я уж взял и это дело на себя, стал крутить ручку настройки, предоставив Тане заниматься ее делом — отмывать кофеварку, засыпать новую порцию кофе, заливать его водой, ставить на огонь.

Она делала это привычно и умело, да и я не подкачал: эфир транзистора очистился — и полилась негромкая песня, знакомый голос упорно неувядающей Эдиты Пьехи:

Где-то есть город — Тихий как сон…

Таня вздрогнула и замерла. Потом сказала взволнованно:

— Это его песня! Песня о его Плёсе!

— О чем?

— О Плесе, городе, где Юра родился и жил до школы, а потом его отца перевели в Свердловск. Это где-то на Волге. Там Левитан написал «Над вечным покоем».

Словно подхватывая слова Тани, звучала песня:

В медленной речке вода как стекло, Где-то есть город, в котором тепло, Наше далекое детство там прошло…

— Это удивительный город, — вздохнула Таня. — Или, может, Юра удивительно о нем рассказывает? Там все друг друга знают и все друг с другом на улице здороваются. Как в деревне. И еще там очень-очень тихо. Юра говорит, там даже слышно, как падает снег…

Таня замолчала. А песня набирала силу.

Ночью из дома я выхожу, В кассе вокзала билета прошу. Может, впервые за тысячу лет: «Дайте до детства плацкартный билет…»

Я слушал песню, когда-то очень популярную, а теперь почти забытую и непонятно почему звучавшую сегодня вновь. А Таня просто слушать не могла, ей хотелось выговориться. И она рассказывала, что Юрий больше всего мечтает о путешествиях. Как мальчишка. Оказывается, он даже марки собирает не те, что редкие, а те, что далекие. Откуда-нибудь с Гавайских островов или из Антарктики… Его, между прочим, филателисты-знатоки всерьез не признают. И вот он мечтает о путешествиях, а сам ездит довольно стандартно: командировки — Урал или Сибирь, отпуск — Крым или Кавказ.

— А в Плесе он потом бывал?

— Нет, там у него никого не осталось. Но он мечтает съездить туда. Мечтает — и не едет. Вроде бы не Антарктика и не Гаваи — от нас рукой подать. А он все мечтает и… не едет.

Таня опять умолкла. А Пьеха выходила на финал:

Дальняя песня в нашей судьбе. Ласковый город, спасибо тебе. Мы не приедем, напрасно не жди, Есть на планете другие пути, Мы повзрослели. Пойми нас и прости…

И вдруг в чистые задумчивые звуки песни ворвался посторонний, шипяще-свистящий звук. Мы с Таней огорошенно уставились на брызжущую черной пеной кофеварку. А потом не выдержали и расхохотались. Мы смеялись так долго, что я уж не говорю о Тане — но даже у меня выступили слезы. И я был вынужден признаться ей честно-откровенно:

— Хвастун я, получается! Извините, но хвастун, и все тут!

На улице из первого же автомата я позвонил Лёке. Телефон не ответил. Я набрал номер снова. Долгие гудки.

Да, опять я хорош: обещал прийти, она ждала, а я не пришел. Вот вам и столь излюбленный литературой конфликт долга и чувства. Нет, правда, не мог же я не откликнуться на зов Тани, тем более что он был похож на отчаянный SOS. Но с другой стороны, на все SOS все равно невозможно откликнуться, нельзя же быть круглосуточно на посту. Хотя опять-таки литература обожает изображать милицию именно в таком виде. Особенно лихо это изложено в известной песне: «Если кто-то кое-где у нас порой… мы поможем, мы все время на посту!» И в общем, это, конечно, так — мы, милиция, но не каждый же ее отдельный работник. Отдельный работник имеет в конце концов право на отдельную личную жизнь.

Ну а милиция — она действительно на посту. И я это четко ощущал, шагая синим вечером по городу. Вот сидит в стеклянном «скворечнике» над перекрестком работник ГАИ. Вот прохаживается перед гастрономом молоденький сержант и негромко приговаривает в микрофон на ремешке у плеча — передает оперативную информацию. Вот промелькнула и скрылась за углом желто-синяя машина ПМГ — передвижная милицейская группа спешит на вызов. А вот уже почти что легендарный дядя Степа: стоит старшина-каланча на площади, и потоки машин покорно замирают или срываются с места по мановению его полосатой волшебной палочки.

Не скрою, при виде всего этого я испытываю, как говорится, чувство законной гордости. Потому что в городе все спокойно, все нормально. Идут по своим делам или прогуливаются безо всяких дел люди, едут себе машины, светятся мирным домашним светом окна домов, сияют витрины последних еще работающих магазинов.

В витрине «Детского мира» была скопирована телевизионная заставка передачи мультфильмов: группа зверюшек уселась на стульчиках перед экраном телевизора, и неуловимый Заяц прикладывал лапу к губам, как бы говоря грозно нависшему над ним Волку: «Ну, погоди! Дай посмотреть мультик!».

Я остановился перед этой живописной картиной, подумал, вошел в магазин и купил большого плюшевого медведя.

В комнате моих соседей было шумно и весело. Громче всех что-то увлеченно рокотал уже знакомый мне бас полтавского гостя Карпо Ивановича. Пока я под дверью раздумывал, стоит ли нарушать их веселье, дверь сама распахнулась, и из нее выплыла — с какими-то уже опустошенными мисками — хозяйка Елизавета Николаевна.

— Илюша! А мы к вам заглядывали, а вас нету, а у нас гость дорогой, заходите, пожалуйста, заходите!

Я не успел и слова сказать, как она уже затащила меня в комнату. Здесь все было очень солидно и по-земному надежно: старая, еще подлинно деревянная, крупногабаритная мебель, большой стол, уставленный с народной широтой и щедростью не какой-нибудь современной консервной продукцией, а всевозможными домашними маринадами, соленьями и печеньями. За столом сидел усатый дядька Карпо Иванович, а рядом такой же усатый и плечистый хозяин Петр Семенович, мой коллега, капитан милиции. Разговор у них шел давний и теплый, судя по количеству бутылок на столе и раскрасневшимся лицам.

— Знакомься, Карпо, — сказал хозяин, — наш сосед и, между прочим, отличник нашего управления Илья Сергеев.

— Та мы уже трошки знайоми, — усмехнулся Карпо Иванович и по-деревенски вытер рукавом стул. — Сидайте!

— Садитесь, садитесь, кушайте, пожалуйста, — приговаривала, накладывая мне полную тарелку вкусной снеди, Елизавета Николаевна, тоже крупная, с полными белыми руками в ямочках у локтей.

И только теперь она заметила плюшевого мишку, которого я глуповато прижимал к своей груди.

— Ой, Илюша, вы что, еще не женившись, деток завели?

Я опомнился, протянул ей медведя.

— Это вам… То есть вашему внуку. Пусть Карпо Иванович в Полтаву передаст.

— Откуда ж вам про внука известно? — расцвела хозяйка. — Он же только-только родился!

— А он, — хитровато подмигнул в мою сторону Карпо Иванович, — народывся уже давно. И он в милиции работает — усё может разнюхать! Да, щоб не забуты: вам звонила Льока.

— Какая… Льока? — поразился я.

— Тю! — Карпо Иванович был поражен еще больше. — Вы що, свою любимую дивчину не знаете?

— Я-то знаю… А вы откуда?..

— А мы с нею поговорили по душам. Она уся нервная була, волновалася, чи не случилось чого с вами… Так я ее заспокоив, сказав, що вы пишлы до Тани.

Так. Успокоил. Нечего сказать.

— Зачем же вы про Таню!

— А як же ж? Нехай все про всё знають!

В его голосе была несокрушимая уверенность в этом, даже, я бы сказал, святая вера. Противопоставить ей мне было нечего. Я вскочил из-за стола. Но он ласково придержал меня за рукав.

— Не, не, Льока сказала: «Меня дома не будет, скажить ему, нехай и не звоныть».

Я снова уселся. Хозяева сочувственно наблюдали за отражавшимся на моем лице крушением корабля личной жизни, устроенного от всей щедрой души их неугомонным другом и гостем. А Карпо Иванович, сияя все той же убежденной безмятежностью, уже предлагал мне общеизвестное спасение из всех кораблекрушений нашей жизни — протягивал наполненную рюмку.

— Выпьемо! С добрым свиданьицем!

Я автоматически взял рюмку и автоматически произнес:

— Ваше здоровье!

— Та и наше, и ваше!

Карпо Иванович заботливо протянул мне наколотый на вилку огурчик. Я еще чуть поколебался, браво опрокинул рюмку… и сразу захмелел. Даже еще не успев закусить нежнейшим огурчиком.

Я ведь не врал Тане, когда говорил, что, как и ее Юрий, я слабопьющий. Но при этом не сказал ей, что я еще и практически никогда не пьянеющий. Только иногда, очень-очень редко, вот как сейчас, что-то такое происходит в моем организме — или в окружающем его мире? — и тогда одной-единственной рюмочки, даже наперстка, вполне достаточно, чтобы все поплыло у меня перед глазами, тело обволоклось сладким теплом, все печальные мысли куда-то улетучились и осталась только одна, утешительная: конечно, алкоголь — враг, но иногда все же и друг, помогающий расслабиться, забыться, отключиться…

Так я сидел, и думал свою убаюкивающую думу, и обводил всех добрыми глазами, и улыбался всем. А Карпо Иванович, уже забыв обо мне, продолжал беседу, прерванную моим появлением.

— От я и говорю: самый щаслывый день у меня був девятого мая шестьдесят пятого года!

— Сорок пятого, — поправил Петр Семенович.

— Ни, шестьдесят пятого! Двадцать лет Победы. Мы после вийны лет пять ордена та медали носили? Носили. А потом их пятнадцать лет в сундуках ховали?.. Ховали.

— Было, было, — соглашался Петр Семенович.

Отец тоже мне рассказывал об этом. После войны солдаты несколько лет гордо носили ордена и медали не только на парадных, но и на будничных костюмах, да и какие в то тяжкое время были костюмы — всё те же гимнастерки и кители. Потом стали носить вместо самих орденов лишь орденские планки. А затем и они стали исчезать — незаметно и необъяснимо. То ли фронтовики ощутили какую-то неловкость; чего, мол, мы выставляем напоказ былые заслуги? То ли просто всем хотелось мира, спокойствия, счастья, хотелось поскорее забыть о горе и страданиях и без того ежедневно, ежечасно напоминавшей о себе страшной войны? А может, были еще какие причины, но так или иначе, а лет на десять исчезли ордена и медали с костюмов и платьев. И появлялись только изредка, в праздники.

Но настал этот день — двадцать лет Победы. И вдруг так ослепительно, а для нас, мальчишек, — это я уже помню — еще и так неожиданно засверкали на улицах, в магазинах, в троллейбусах — вынутые из хранилищ и начищенные до блеска награды всех степеней и достоинств.

— Ну от, в той день — через двадцать лет — мы их знову на грудях повыставляли, — басил Карпо Иванович. — И знаете, що я побачив? Що у всех крикунов, всяких завов и замов — орденов с гулькин нос. Так, у кого медалька, а у кого и той нема. А у нашего сторожа школьного Панаса — три ордена Славы! А у тихого физика Микиты Павловича, якого наши пацаны промокашкой кличуть, Звезда геройская! А у математика, якого на усих педсоветах живцем едять, на пиджачке места нема, куда еще ордена приколоть! Розумиешь?

— Розумию! — тоже перешел на родную украинскую речь хозяин. — Правду ты кажешь, Карпо, но це не уся правда. От у нашего начальника управления тоже грудь в орденах. А тильки ордена́ ему души не прибавляють. Ты до него заходишь, по делу заходишь, а он все морщится, кривится… Аж охота плюнуть и уйти!

Я вдруг очень громко и некстати рассмеялся. Все удивленно уставились на меня: что тут смешного?

Пришлось объяснять. Действительно смешно. Хотя, скорее, грустно. Меня тоже прямо выворачивало от этой привычки нашего полковника кривиться и морщиться при разговоре. И тоже порой хотелось плюнуть и уйти. Но я как-то раз не удержался, спросил у секретаря, в чем дело. И дело оказалось в том, что когда брали бандита Поперечного, наш полковник — тогда еще майор — тоже был там. Пуля Поперечного ему какой-то нерв повредила, и теперь у него такой нервный тик. Поначалу чуть ли не паралич был. И то, что он сейчас в строю, а не в санатории, так за это ему, может, еще один орден полагается… В общем, ни черта мы, оказывается, друг про друга не знаем!

Я изложил все это, а последнюю мысль мне почему-то захотелось внедрить в сознание моих слушателей особенно внятно и торжественно. Я встал с рюмкой в руке и провозгласил:

— Друзья! Товарищи! Люди! Почему мы так мало знаем друг друга?!

Далее столь пламенно начатая речь не удалась — Карпо Иванович потянул меня за полу пиджака, и я шлепнулся на стул.

— Верно кажешь! — одобрил он. — Ничего вы один про одного тут у городе не знаете! А от у нас в Санжарах…

Он не договорил и от полноты нахлынувших чувств затянул традиционную украинскую, без которой, наверно, не обходится ни одно застолье в его прекрасных родных краях:

Розпрягайте, хлопцы, кони Та лягайтэ спочивать…

И Петр Семенович с Елизаветой Николаевной дружно сдвинулись плечами, одинаково подперли кулаками подбородки и подхватили:

А я пиду в сад зэлэный, В сад крынычэньку копать!

Мотив я знал, а слова — нет. Так что я только подмурлыкивал и смотрел на поющих с любовью. Они мне очень нравились — простые хорошие люди за широким крепким столом посреди старой основательной мебели в добром надежном доме. Я любовался ими, я переводил взгляд с Карпа Ивановича на Петра Семеновича, с Петра Семеновича на Елизавету Николаевну, с Елизаветы Николаевны на… Так-так! Переводя взгляд с Елизаветы Николаевны, я обнаружил сидящего рядом с ней Юрия Сергеева.

Он тоже подпевал, блаженно улыбался и был под явным хмельком — такой, каким я видел его на фотографии под стеклом журнального столика у Тани. Я тряхнул головой. Я протер глаза. Но Юрий не исчез. Естественно, я знал, что этого не может быть, потому что такого не может быть никогда. Но все равно это уже было, это произошло, и это означало, что пришла пора мне снова мысленно побеседовать с человеком, которого я ищу…

МОЙ ТРЕТИЙ РАЗГОВОР С ЮРИЕМ СЕРГЕЕВЫМ.

— ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, ЮРИЙ НИКОЛАЕВИЧ!

— ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, ИЛЬЯ ПЕТРОВИЧ!

— ПОСЛУШАЙТЕ, ЮРИЙ НИКОЛАЕВИЧ, МЫ ВЕДЬ УЖЕ НЕПЛОХО ЗНАКОМЫ, ДА ЕЩЕ И ВСТРЕТИЛИСЬ ЗА ТАКИМ ХОРОШИМ СТОЛОМ… НУ, НА БРУДЕРШАФТ МЫ ПИТЬ НЕ СТАНЕМ, НО, МОЖЕТ, ПРОСТО ПЕРЕЙДЕМ НА «ТЫ»?

— ДАВАЙТЕ.

— ДАВАЙ! ЧТО БЫ МНЕ У ТЕБЯ ТАКОЕ СПРОСИТЬ?..

— А ТЫ НИЧЕГО НЕ СПРАШИВАЙ.

— НЕ-Е-ЕТ, Я ВЕДЬ ДОЛЖЕН ТЕБЯ НАЙТИ!

— КОМУ ТЫ ДОЛЖЕН?

— ТЕБЕ ДОЛЖЕН. И СЕБЕ… СКАЖИ, А ЭТО ОЧЕНЬ ОБИДНО ЧТО ТАНЯ НЕ ПОЗДРАВИЛА С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ?

— ОЧЕНЬ. ХОТЬ В ПЕТЛЮ ЛЕЗЬ!

— МОЖЕТ, ТЫ И ПОЛЕЗ?..

— НЕ ЗАДАВАЙ ВОПРОСОВ, НА КОТОРЫЕ Я НЕ МОГУ ОТВЕТИТЬ.

— ВЕРНО… А ТЫ ЗНАЕШЬ, КАКОЙ У ТАНИ БЫЛ ДЕНЬ? И КАКАЯ ВООБЩЕ У НЕЕ РАБОТА? ТЫ ЖЕ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ. ВОТ У НАС ЕСТЬ ПОЛКОВНИК — НАЧАЛЬНИК УПРАВЛЕНИЯ…

— Я ТОЛЬКО ЧТО СЛЫШАЛ ЭТУ ИСТОРИЮ.

— ДА?.. НУ ЛАДНО, ТАНЯ НЕ ПОЗДРАВИЛА, ТАК ЧТО — НА НЕЙ СВЕТ КЛИНОМ СОШЕЛСЯ?

— СОШЕЛСЯ!

— ТОГДА ЧЕГО Ж ТЫ ЕЕ СТОЛЬКО ЛЕТ ТЕРЗАЕШЬ? ЧЕГО НЕ ЖЕНИШЬСЯ?

— А ТЫ?

— ЧТО… Я? НЕ ОБО МНЕ РЕЧЬ. И Я… ЕСЛИ ХОЧЕШЬ ЗНАТЬ… Я ЖЕНЮСЬ, ОЧЕНЬ ДАЖЕ СКОРО ЖЕНЮСЬ!

— ПОЗДРАВЛЯЮ!

— ПОКА НЕ С ЧЕМ. ЮРА, НО ТЫ ХОТЬ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ОНА ТЕБЯ ОЧЕНЬ ЛЮБИТ И ЖДЕТ? А КОГДА ЕСТЬ ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ЛЮБИТ И ЖДЕТ, УЖЕ СТОИТ ЖИТЬ.

— А ЕСЛИ ЭТОТ ЧЕЛОВЕК В ДЕНЬ, КОГДА ТЕБЕ — ТРИДЦАТЬ, ЗАБЫВАЕТ, ТО ОСТАЛЬНЫЕ ТРИДЦАТЬ УЖЕ…

— СЛЫШАЛ! ЭТО Я ТОЖЕ СЛЫШАЛ. КРАСИВАЯ ФРАЗА. ОТ ДУШИ, Я ПОНИМАЮ, НО И ВСЕ ЖЕ — ТОЛЬКО КРАСИВАЯ ФРАЗА.

— ДУМАЕШЬ?

— ДУМАЮ. И ЕЩЕ Я ДУМАЮ ВОТ О ЧЕМ: ПОЧЕМУ ЗА СТОЛЬКО ЛЕТ ТЫ ТАК И НЕ ВЫБРАЛСЯ В СВОЙ РОДИМЫЙ ПЛЕС?

Юрий не успел ответить — зазвонил телефон.

— Это меня! — убежденно сообщил я Юрию и всем собравшимся за столом. — Это меня зовет Лека!

Я выбежал в прихожую, схватил трубку и, опережая не то что вопросы, но даже вообще ее голос, закричал:

— Лека, я объясню! Я сейчас все-все объясню!

— А все и так ясно! — голос Леки звенел. — Ты сказал: приду вечером. Ты сам сказал, ведь не я же, а ты сказал!

— Да, я сказал, и я уже шел… Но появилось срочное дело…

— С Таней?!

— При чем тут Таня… Просто по ходу моих поисков случилось…

Голос Леки зазвенел еще выше:

— Ах, все-таки случилось? Тогда легче! Я ведь, дура, потому и звоню, чтоб узнать, не случилось ли что с тобой! А раз случилось, тогда легче, тогда хорошо!

Звенящий голос ее наконец сорвался, и она заплакала.

Ну как я мог ей все объяснить? Я отчаянно и невнятно бормотал про то, что со мной лично ничего не случилось, а случилось кое-что в моей работе, и раз так случилось, мне пришлось уехать, а потом я ей звонил, но у нее не отвечал телефон, а потом мне один усатый дядька сказал, что и звонить она не велела, потому что ее нет дома, а мне как раз надо было прийти домой и принести медведя, такого симпатичного курносого медвежонка…

В этом пункте моей печальной повести Лека вдруг перестала плакать и даже рассмеялась:

— Ты пьян! Невиданное дело — ты же просто пьян!

Я очень обрадовался ее открытию.

— Точно! Я немножко чуточку-капельку пьян. И я сейчас приду к тебе.

— Нет! — Голос Леки опять зазвенел.

— Правильно, сейчас — нет. Я приду к тебе завтра. Утром на работу. Обязательно!

— Конечно, завтра ты обязательно придешь, — Лека уже взяла себя в руки, — ведь завтра четверг, сбор фанатов.

— Я приду не к фанатам, а к тебе. Я не люблю фанатов, я люблю тебя!

Кажется, Лека бросила трубку. Может быть, раздались короткие гудки. Однако для меня это уже не имело значения. Слышала она или нет, но, как радист дырявого корабля безостановочно отправляет в эфир мольбу о помощи, не будучи даже уверен, что его кто-нибудь слышит, но очень надеясь на это, так и я посылал свои слова в телефонную даль:

— Я люблю тебя! Я люблю тебя! Люблю!

Потом я бережно, как хрустальную, положил трубку.

А далее поступил так, как советую поступать всем, кто случайно и чрезвычайно опьянеет: я пошел в ванную и поместил свою грешную голову под мощный поток из водопроводного крана холодной воды.

* * *

Назавтра я отправился к Леке. Как и обещал, но все же не утром.

В принципе-то у меня была вторая смена, с пятнадцати ноль-ноль. Я обычно стараюсь по четвергам брать эту смену, потому что действительно с утра по четвергам у магазина собираются самые рьяные букинисты. В этот день здесь можно найти особенно редкие книги, но, как ни странно, в этот день здесь гораздо меньше жучков-спекулянтов. Потому что это сбор настоящих любителей и ценителей Книги с большой буквы, боготворящих ее, поклоняющихся ей. Короче говоря, тех, кого Лека несколько иронически, но довольно исчерпывающе именует фанатами.

Я, как уже говорил, не принадлежу к фанатам — так, дилетант, любитель. Но стараюсь не пропускать эти сборища настоящих знатоков. Однако сегодня утром я собирался в магазин совсем с другой целью. Вы знаете — с какой…

Но утром мне сообщили, что освободилось место в ЛТП.

Кто не слышал, а может, и сам говорил такое: сколько можно возиться с этим алкоголиком, пора отправить его на принудительное лечение в лечебно-трудовой профилакторий! Но легко сказать — отправить. Знаете ли вы, что это такое? Нет, вы этого не знаете. И я должен вам рассказать.

Это целая поэма! Мы готовим нашего подопечного к ЛТП, как… ну, примерно как к полету в космос. Извините, но другого сравнения я просто не подберу. Эта подготовка включает характеристики с места работы и по месту жительства, ходатайства о направлении в ЛТП, опять же по месту работы и с места жительства, справки об учете в наркологическом, кожном, психоневрологическом и туберкулезном диспансерах, выписки из истории болезни и полнейшее обследование в течение двух-трех недель с горой анализов и кардиограмм. Затем дело отправляется в суд, а оттуда получается решение о направлении на принудительное лечение. Затем клиента фотографируют — фас и профиль, готовят специальное дело для ЛТП. А затем… Затем надо ждать. Ждать, когда освободится место. Потому что место в ЛТП, как это ни прискорбно, большой дефицит! И когда этот дефицит появляется, необходимо, не теряя ни минуты, опять обновить все справки — старые уже просрочены — и везти подопечного в ЛТП. Там скрупулезно изучают подготовленное вами дело. И вы молите всевышнего, чтобы вас не отправили обратно ввиду нехватки или не должным образом оформленной бумажки. Если с этим вопросом пронесет, за абитуриента принимается местная санчасть ЛТП. Уж если и она не находит никаких противопоказаний в здоровье вашего больного, то вы наконец оставляете его в ЛТП, расставаясь в надежде на не слишком скорую встречу.

Дело на гражданина Тулова было заведено давно, еще до моего назначения на участок. А место в ЛТП освободилось сегодня. И его, конечно, нельзя было прозевать. Так что мне досталась эта почетная завершающая миссия — сопровождение Тулова в профилакторий.

Я воспринял это стоически. Я вообще уверен, что в мире все взаимосвязано, и значит, это поручение досталось мне в награду за мое собственное вчерашнее общение с алкоголем.

Однако, видимо, я все же проштрафился не слишком тяжко, потому что моя миссия увенчалась успехом. Гражданин Тулов и все сопровождающие его бумажки были признаны вполне пригодными для прохождения лечебного курса. И я расстался с ним, пожелав ему от всей души счастливого исцеления.

А сам с чувством исполненного долга отправился к Леке. Исполнить еще один свой долг. Может быть, не менее важный. И меня не мог остановить даже хлынувший с небес дождь.

Он хлестал по тротуарам, загонял людей под навесы, а зазевавшихся вмиг вымачивал до нитки. Но никто на дождь не обижался, а девушки, смеясь, неповторимым движением головы отбрасывали мокрые волосы, образуя нимбы радужных брызг. Это был летний дождь, это был дождь веселый.

Весело барабанил он и по стеклу букинистического магазина, за которым, как обычно, было лишь несколько покупателей. А основная масса фанатов укрылась от дождя рядом, под аркой соседнего дома. Среди них было немало моих знакомых, и они на миг прервали бурный процесс обмена-купли-продажи книг при виде меня, шагавшего сквозь дождь, не укрываясь от него, шлепая по лужам, и торжественно несущего перед собой букет алых роз, — не миллион, конечно, но все-таки очень большой букет.

Они вовсю глазели на меня, а я не обратил на них никакого внимания и вошел в магазин. Лека стояла на верхней ступенечке стремянки, дотягиваясь до книги под потолком, которую внизу ожидал старичок в допотопной соломенной шляпе. Мой торжественно-букетный вид в этот дневной рабочий час был, видимо, столь необычным, что даже те немногие покупатели, которые были в магазине, попятились к дверям. Лекина коллега — толстая продавщица — скользнула в подсобку, оставив дверь приоткрытой для наблюдения за дальнейшим. А я решительно направился к Леке.

Если бы снимать этот эпизод в цветном кино, он бы, наверно, мог выглядеть очень красиво. Представьте: залитое серебристым дождем стекло, за которым маленький книжный магазин, девушка в голубом халатике на стремянке, а снизу сравнительно молодой человек протягивает ей букет алых роз, и она смотрит на него сверху — поначалу удивленно и неприступно, но потом он начинает что-то пылко говорить, и лицо девушки светлеет, и у нее появляется улыбка, и она что-то нежно отвечает ему и величественно спускается по стремянке навстречу протянутым цветам — почти как в классической «сцене под балконом», — и оба счастливы, и идет летний дождь, и где-то в вышине непременно поют скрипки, и… все это обрывается сухим требовательным стуком в стекло.

Я оглянулся. И увидел среди прилипших к стеклу витрины носов моих знакомцев букинистов острый нос инженера Троилова. Он требовательно повторил стук костяшками пальцев в стекло.

Но почему?! Скажите, почему? Оборвать все на самом интересном месте… Так часто бывает в кино, но почему так случается и в жизни?..

Я вышел из магазина. Троилов, не обращая ни на кого внимания, увлек меня под локоть в соседний подъезд и зашептал:

— Я звонил вам на работу. Сказал, что у меня дело в связи с этим… э-э… расследованием. Ваш коллега любезно сообщил, что вас можно найти здесь, так что не удивляйтесь.

— Я не удивляюсь. Так бывает.

— Как «так»? — удивился Троилов.

— Так. Ну что, вы принесли документы, подтверждающие ваше алиби?

Для этого заявления мне не надо было обладать особой проницательностью — под мышкой у Троилова торчала аккуратная папочка. Все свидетельства были отпечатаны на машинке, все подписи заверены нотариально.

— Вы только не подумайте, что я чего-то опасаюсь. Заподозрить меня в принципе невозможно…

— Да, — согласился я. — Невозможно. В принципе.

— Так что речь идет не о доказательстве моей невиновности, а о том, чтобы мое имя вообще не упоминалось на процессе.

— На каком… процессе?

— Ну, в этом деле.

Дальше он стал взволнованно излагать про то, что готовится к защите диссертации, а его жене предстоит зарубежная командировка — правда, в дружественную нам страну, но все равно, я же должен понимать…

— Я понимаю. Это все, за чем вы пришли?

— Нет!

Он воскликнул это как-то патетически. А затем понизил голос до заговорщицкого уровня.

— Еще я считаю себя обязанным обратить ваше внимание на то, что вам следует обратить внимание на повышенное внимание…

— Минутку, не понял! Чье внимание на чье внимание я должен обратить?

— Вы должны обратить внимание на то, что инженер Владимир Куликов проявляет повышенное внимание к этому делу. Я бы даже сказал — заинтересованность! Он беседует со всеми, пусть самыми далекими знакомыми Юрия Сергеева. Еще его часто видят на вокзале и в аэропорту. А на работе он взял отпуск за свой счет.

— Вас Куликов тоже о чем-нибудь расспрашивал?

— Нет. Удивительно, но почему-то нет.

— Ничего удивительного. У вас всё?

— Да. Но если что-нибудь еще заподозрю, сообщу немедленно.

Разговор был исчерпан, можно было прощаться. Но я не удержался и таинственно поманил Троилова пальцем. Тот с готовностью подставил мне свое большое чистое ухо. И я прошептал прямо в розовую раковину:

— По-моему, вы сами проявляете повышенное внимание к этому делу. Нельзя ли и вас кое в чем заподозрить?!

Свершив эту крошечную месть и не дожидаясь ответа остолбеневшего Троилова, я развернулся и пошел прямо в дождь. Чего мне было терять, все равно уже весь вымок…

* * *

С того дня прошли еще трое суток.

Чем я занимался? Самыми типовыми, самыми распространенными проблемами, с которыми обращаются к участковому. Все-таки жуткие преступления — это дело далеко не каждого дня и даже года. А вот почти каждодневные заботы участкового инспектора — это хулиганство и бандитизм. Звучит жутковато? Ну, это только до того, как я сообщу необходимые эпитеты к этим понятиям: речь идет о «бытовом хулиганстве» и «кухонном бандитизме».

Вот их примерный реестр. Муж украсил синяком жену. Или, между прочим, в последнее время все чаще наблюдается обратное. Сосед ударил собаку соседа. Кто-то поджег ящик с газетами. Кто-то наверху устраивает ночные танцы, не давая уснуть кому-то внизу. Сосед глушил соседа мощными децибелами магнитофона, а тот в отместку устроил ему короткое замыкание. Жильцы коммунальной квартиры на консилиуме, чья очередь убирать места общего пользования, дошли до рукоприкладства…

Да, не желают жильцы жить спокойно. Не желают соседи соседствовать мирно. А наша задача: мир и спокойствие восстановить. И для этого участковый инспектор, как многорукий Шива, должен совмещать в себе если не все на свете, то очень многое. Он должен быть психологом и дипломатом, педагогом и артистом, мировым судьей и немножко гипнотизером… Нет-нет, не сочтите за хвастовство, я это все — не о себе. Я лишь о том, каким в идеале надо быть участковому. А я лично далек, ох как еще далек от идеала! Как сказано у одного хорошего писателя, «я только учусь». Причем пока что чаще всего на собственных ошибках.

Вот только времени на учебу маловато. Потому что основное время уходит не на само разрешение конфликта, а на писанину по этому поводу. Любой, даже самый ничтожный, инцидент, который выеденного яйца не стоит и мирно разрешается в пять минут, все равно обрастает ворохом бумажек, которые положено отобрать — есть у нас такой термин: «отобрать заявления». Так вот, я должен отобрать: заявление от заявителя, заявление от лица, на которое заявлено, заявления от свидетелей, характеристики — по месту жительства и по месту работы и наконец — написать рапорт начальнику отделения.

Говорят, специальный и очень умный НИИ исследовал эту проблему. Разработал систему вопросов и тестов. Какие бумаги отбирать обязательно? Какие не обязательно? На что отвечать письменно? На что устно? Что фиксировать в деле? Что не фиксировать? Очень велось большое и серьезное исследование. Результат? Гора новых — но уже глубоко научных — бумажек!

Ну вот, поплакался вам — и сразу легче стало. Вы мне посочувствовали? Спасибо большое! А теперь пора за работу. Тем более что хотя я только что возвышенно воспел свой образ круглосуточного труженика, но, честно говоря, эти трое суток я занимался не только работой, а и уделил внимание личной жизни. Ведь тогда — три дня назад — я не совсем уж так лихо и безвозвратно ушел от остолбеневшего Троилова в дождь, в никуда, нет, я вернулся в магазин, где еще стояла растерянная Лека с моим букетом не успевших увянуть алых роз, и несколько сбивчиво, но довольно решительно предложил ей свои руку и сердце, то есть вступление в законный брак. И Леке — под взглядами многочисленных свидетелей внутри магазина и за его окном — не оставалось ничего иного, как принять мое предложение. Так что хоть этот эпизод из-за явления Троилова и потерял изначальную кинематографическую прекрасность, но все же получил свое классическое завершение — «хеппи-энд», счастливый конец. Во всяком случае, теперь уж мне только остается твердо надеяться, что — счастливый…

И лишь поиски Юрия Сергеева за эти три дня не приблизились ни к какому финалу — ни к счастливому, ни к иному. За это время получены ответы из всех отделений милиции, куда были направлены фотографии Юрия. Странное дело, почти в каждом ответе утверждается, что личность с указанными приметами наблюдается в их районе. Но проверка не подтвердила ни одну из этих кандидатур.

Несколько раз звонила Таня, звонили соседи Юрия, но ничего нового. Ни они — мне, ни я — им. Опять звонил групповод Крутых и зачем-то рассказывал, что у Сергеева было три авторских свидетельства на изобретения и что он замечательно руководил кружком по изучению новой техники. Троилов, слава богу, больше не звонил.

И хотя сейчас у меня на рабочем столе заливается телефон, но это тоже звонит не Троилов: зуммер частый и напористый — междугородный.

— Да-да, Сергеев заказывал Томск… Слушаю… Здравствуй, мама! Что?.. Да ничего не случилось, просто звоню… Нет, я вас совсем не забыл. И совсем не вдруг вспомнил… Ну не надо, мама! Скажи лучше, как там вы?.. Да что — я? Я в полном порядке… Нет же, ну честное слово, ничего не случилось! Просто соскучился… Ну и что, что раньше редко звонил, ну теперь буду звонить чаще… Да, обещаю… Как ты себя чувствуешь? А папа? Так и не хочет составить тебе пенсионную компанию? Не пили его, пусть работает пока может… О-о-о, ну говорю же, ничего у меня не случилось! Новости? Кое-какие есть… Не пугайся, что ты сразу пугаешься, вполне приятные новости. Я напишу подробно. Сказал — напишу, значит — напишу… Да-да, девушка, мы заканчиваем… Целую вас всех! Я напишу, жди, обязательно напишу!

Почему я так и не сказал маме про Леку? Не сказал ей именно того, чего она столько лет ждет, о чем вздыхает тайком по ночам и пишет намеками в длинных регулярных письмах. Я вроде и собрался сказать, но она меня сразу сбила этим своим вопросом, не случилось ли со мной чего-нибудь. Ну почему наши мамы при каждом звонке прежде всего думают не о чем-то хорошем, а сначала — не случилось ли чего дурного! Жизнь их, что ли, этому научила? Или вообще материнское сердце так устроено? Ну и что из того, что я давно не звонил, редко пишу…

У вас есть родители? А дети у вас есть? И кому вы чаще звоните-пишете: своим детям или своим родителям? Что там говорить, все мы одинаковы. Даже скучно, до чего одинаковы. А ведь есть же, есть что-то удивительное и душесогревающее даже в самом кратком разговоре с мамой. Будто снова повеяло детством, теплом маминой щеки, к которой ты когда-то прижимался, нежностью ее рук… Наверно, что-то такое ощущал и Юрий Сергеев, когда слышал песню о Плесе, городе своего детства… Стоп! Пора бы в самый раз вернуться к Юрию.

Сегодня мне звонил Анатолий Петелин. Тот самый, который первым сообщил об исчезновении Сергеева. Он попросил меня о встрече, и я вижу в окно — он уже идет. Как всегда подтянутый, одетый с иголочки, те же очки «референт». Только в походке что-то не то. Какая-то неуверенность…

Когда Петелин вошел, и когда здоровался, и когда присаживался, эта необычная для него неуверенность ощущалась, сквозила в каждом его движении, даже в знакомом подталкивании очков на носу. И он сам сразу об этом сказал:

— Знаете, я как-то странно себя чувствую…

— А в чем дело?

— Да в том-то и дело, что я не знаю, в чем дело.

Петелин неумело засмеялся своей нескладухе.

— Просто всегда я знаю, что, как и почему я делаю. А сейчас я не знаю, почему пришел к вам.

— Наверно, чтобы помочь в поисках вашего друга Юрия?

Я нарочно сказал «друга», но на этот раз он не поправил меня насчет «приятеля».

— Да, наверно, за этим. Однако странность в том и заключается, что прийти-то я пришел, а помочь вряд ли сумею. Тогда зачем же я пришел?

Уж этот народ — ученые! Они могут запутать в словесах даже самый простой вопрос. Я как можно мягче сообщил Петелину, что в любом случае рад его приходу, и попросил просто еще немного порассказывать о Сергееве.

— А что, собственно, рассказывать? Юрий — инженер, представитель довольно распространенного типа технической интеллигенции…

— Анатолий Анатольевич, я знаю, что вы социолог, но, может, мы объяснимся как-то попроще, попонятней?

Петелин искренне удивился. И снисходительно объяснил, что нет ничего проще и понятней социологии. Именно так делится все человечество в целом, и именно так проявляется каждый индивидуум в частности. Как представитель определенного социального типа. А все остальное — только личные аномалии. Или, говоря еще проще, личные странности.

Я был несколько озадачен такой классификацией человечества. И поинтересовался, как у Юрия Сергеева обстоит с этим делом, с аномалиями, то есть с личными странностями.

— Хоть отбавляй! — воскликнул Петелин. — Взять хотя бы путаницу с его днем рождения. Он родился в июне, а в документах…

— Эту историю я знаю.

— Так вот, меня всегда поражала чувствительность, с которой Юрий относился к этим поздравлениям. Между прочим, в этот раз я забыл его поздравить.

Вот тут я насторожился.

— Как это произошло?

— Очень просто. Мы виделись утром на пятачке, было много интересных марок, я увлекся и забыл. Потом вспомнил…

— Когда потом?

— Вскоре после того, как мы расстались. Я упоминал, что одолжил тогда Юрию двадцать рублей. И, размышляя — чисто автоматически — зачем они могли ему понадобиться, я вспомнил о дне рождения.

— И не поздравили? Хотя бы с опозданием?

— Нет. Если бы я вспомнил при встрече, то, естественно, поздравил бы. А делать это позже и специально — значит поощрять странность Юрия, его эмоциональный атавизм.

— Как вы сказали? — проявил я свою полную дремучесть.

— Эмоциональный атавизм, — спокойно повторил Петелин.

И выдал мне небольшую лекцию о том, что в наш век разума и знаний повышенная эмоциональность, безусловно, является пережитком прошлого. Атавизмом вроде обезьяньего хвоста. Вот так! Потом Петелин все же заметил мое немое изумление и смягчился, объяснил снисходительно, что при этом он не имеет в виду так называемые корневые эмоции: любовь, ненависть, радость, страх… Нет, он говорит только об эмоциональных крайностях: особая чувствительность к невниманию, обостренный реагаж на равнодушие окружающих, повышенная потребность в душевном тепле… Все это — нонсенс, чепуха.

— Но почему?! — не удержался, чуть не заорал я.

— Потому что современный человек живет не ощущениями, а знаниями. Потому что фундаментом технически развитого общества может быть только знание, а не чувство. И все эмоциональные надрывы нелепы как… ну, как суеверия.

Ладно! Черт с ними, с его теориями! Мне оставалось только надеяться, что Юрий Сергеев был категорически не согласен со своим другом-приятелем.

— Между прочим, втолковать эти элементарные истины Юрию было невозможно, — порадовал меня Петелин. — Чего стоит хотя бы одна его идефикс насчет Плеса, этого города детства…

— Вы тоже знаете об этом?

— Еще бы! Он буквально этим бредил!

Петелин вдруг вскочил и зашагал по комнате.

— Но это же элементарное непонимание диалектики! Это бессмысленное стремление в прошлое, назад! Это нечто… нечто вроде бредового призыва из человеколюбия заменить автомобиль лошадкой, чтобы уменьшить число жертв на дорогах!

Он был не на шутку взволнован и метался по комнате. А я не мог сдержать улыбку при виде такого расхождения его поведения с его же теорией.

— Анатолий Анатольевич, успокойтесь, пожалуйста. Скажите, вам не скучно жить?

Он успокоился так же мгновенно, как и возбудился. Вновь сел на стул и ответил спокойно и твердо. Разве что только чуть устало.

— Нет, мне жить не скучно, мне интересно. Интересно все знать. Только именно знать, а не ощущать.

Он замолчал. Потом вдруг снова неумело улыбнулся.

— Впрочем… И у меня бывают ощущения. Сейчас, например, я ощущаю, что больше ничем помочь вам не могу.

Я тоже ответил ему улыбкой.

— Вот вам и пример, когда ощущение довольно близко к знанию.

— Могу вам только посоветовать еще одно: поговорите с Володей Куликовым. Он окажется полезней меня.

— Я слышал, что Куликов развил какую-то странную деятельность, встречается со всеми знающими Юрия, даже отпуск взял… Вы не находите в этом ничего подозрительного?

— Кто вам наплел такую чушь? — возмутился Петелин. — Куликов честнейший, порядочнейший человек! Да, он был и у меня, говорил со мной, расспрашивал… Может быть, именно благодаря его приходу ко мне я пришел сейчас к вам. Всего доброго!

Подседлав последним гневным и оттого особо эффектным тычком очки «референт», Петелин удалился.

Ай-яй-яй, какой явный эмоциональный атавизм!

Однако Куликова мне все-таки повидать было действительно нужно. Эти три дня я ему все время названиваю, но пока застать не могу. На работе он взял отпуск за свой счет. А дома телефон не отвечает.

Зато мой телефон снова затрезвонил.

— Сергеев слушает.

— Здравствуйте, вас беспокоит Куликов.

— Куликов?!

Я выкрикнул это столь изумленно, что он стал торопливо объяснять:

— Ну, Куликов — товарищ Юрия Сергеева, мы с вами встречались…

— И очень хотелось бы встретиться снова, — перебил я. — Вы где?

— В нашем институте.

— А рабочий день вроде окончен?

— Это неважно. Вы не можете к нам приехать?

— Почему не могу? Сейчас буду!

События наши стали развиваться по законам французских комедий восемнадцатого века, сборник которых мне как-то презентовала Лека на день рождения. Там, к примеру, кто-нибудь спрашивает: «Где Жан?» И тут же ремарка: «Появляется Жан». Откуда Жан появляется, почему Жан появляется, этого никто не объясняет и объяснять не желает. Вот и у нас — только подумал: «Надо бы повидать Куликова», как появляется Куликов!

Куликов появился не один. В опустевшем после работы институте среди чертежных комбайнов и столов собрались наши знакомцы: подтянутый суховатый начальник отдела автоматики, хмурый руководитель группы Крутых, бравый начкадров и председатель месткома Алла Владимировна, уже без марлевой маски — эпидемии, видно, был дан отбой.

— Извините за беспокойство, — сказал мне Володя Куликов, — но нам было необходимо с вами встретиться. Мы хотим спросить…

— Нет уж, позвольте спросить сначала мне. Зачем, Владимир Андреевич, вам понадобились похождения частного детектива?

Куликов смутился. И признал:

— Сыщика из меня не вышло. Придется снова переквалифицироваться в инженеры.

— И все же зачем вам это понадобилось — расспросы, поиски…

— Видите ли, — вступился за своего подчиненного начальник отдела, — сначала Владимир Андреевич, а потом и мы все подумали: почему Юрия должны искать вы? Я не имею в виду лично вас, а вообще — милицию. Ведь, по сути, искать человека должны его друзья, соседи, сотрудники… То есть — мы.

Вообще-то неплохая мысль у них появилась. Ради бога, не сочтите меня бездельником, увиливающим от работы, но если бы эта неплохая мысль почаще приходила в голову вам, у нас бы значительно поубавилось дел.

— Что же вам удалось узнать? — спросил я.

— К сожалению, ничего существенного, — признал начальник отдела. — Все рассказали всё, что знали, и сделали всё, что смогли, но чего-то мы до конца не знаем и не можем.

— А вокзал и аэропорт? — спросил я Куликова.

— В аэропорту с помощью Тани проверял фамилии по вылетам того дня. На вокзале расспрашивал проводников и дежурных.

— Ну и?..

— И там и там были и Сергеевы, и пассажиры, очень похожие по описанию, но всё оказалось не то. И вообще, у меня сложилось впечатление, что до меня там уже кто-то побывал. Наверно, вы?

— Мы, наверно!

Я не отказал себе в удовольствии улыбнуться этой проницательной догадке незадачливого детектива.

— Короче! — рубанул воздух кулаком, как шашкой, бравый начкадров. — Все мы тут — штаб!

— Кто?

— Штаб. Сотрудники и товарищи постановили найти Сергеева. Для руководства поиском назначен штаб. А для руководства штабом мы призываем вас. Принимай командование, старлей!

Вот так четко он поставил вопрос. Да, все-таки мы недооцениваем решительность военнослужащих. Особенно — бывших военнослужащих. Но как мог я принять над ними командование? Мне бы сейчас самому кто команду дал… Ответить мне им было нечего. И потому я предпочел спрашивать.

— Что вы предлагаете конкретно?

Все помолчали. Первым откашлялся Крутых:

— Полагаю так. Используем средства массовой информации. Дадим объявление в газету, может, даже разрешат по телевидению…

— Только не это! — всплеснула руками Алла Владимировна. — Позор на весь город! Нет, если исчезает мужчина, надо искать женщину. Это я вам говорю не как предместкома, а как женщина.

— Что вы, такой путь неэтичен, — возразил начальник отдела.

— Какие еще «мужчины-женщины»! — возмутился начкадров и опять доложил по-военному четко: — Город разбиваем на квадраты. Квадраты на сектора. Каждый сотрудник института получает свой сектор прочесывания…

Все они зашумели, отстаивая каждый свой метод поиска. А я слушал их, слушал, и в голове моей настойчиво тренькал какой-то мотивчик, какая-то мысль совсем в стороне от того, о чем они спорили.

— Владимир Андреевич, — спросил я Куликова, — почему вы не поздравили Юрия с днем рождения?

Все в запале спора автоматически подхватили мой вопрос, набросились на Куликова.

— Да! Почему не поздравили? Почему?

— Откуда вы знаете? — попятился от их напора Куликов.

Все умолкли, переглядывались, остывая.

— Верно, откуда мы знаем? — спросил Крутых.

— Мы не знаем, мы только догадываемся, — ласково объяснил я.

Куликов растерянно пожал плечами.

— Вы правильно догадываетесь, я забыл его поздравить. Это связано с моими… ну с теми личными неприятностями.

— Можете не рассказывать, — предложил я.

— Нет, я уж лучше расскажу. Было плохо с отцом…

— Заболел? — участливо встрепенулась Алла Владимировна.

— Нет… Он, старый черт, влюбился! Классический вариант: молодая, длинноногая, глупая и блондинка. Он вообще-то славный старик, но вот… как это?.. седина — в бороду, а бес — в бок!

— Бес — в ребро, — со знанием дела уточнил начкадров.

И почему-то еще шире развернул плечи.

— В то воскресенье отец сказал, что уходит из дома. Я успел только заскочить к Юре, отменить вечернюю встречу и побежал к маме. И потом всю неделю в этих делах…

— Наладилось? — поинтересовался Крутых.

— Да похоже, образумился старик, — улыбнулся Володя.

— Это хорошо, — одобрил начкадров.

Но одобрил с явным сожалением.

Однако у меня не было времени улавливать нюансы я нетерпеливо вернул Куликова к сути дела:

— Значит, вы забыли поздравить Юрия?

— Да. Я позже вспомнил, но вырваться не смог, а на работе его, как вы знаете, не было. И потом, Таня и Петелин его ведь поздравили…

— Нет. Они тоже забыли.

Мое сообщение огорчило Куликова. Даже явно встревожило.

— Это плохо, — задумчиво сказал он. — Для Юры это было очень важно… А Валя?

— Какой Валя?

— Не какой, а какая. Юра провел детство в маленьком городке…

— Про Плес мне рассказала Таня.

— Да? Лучше бы это рассказал сам Юра. Он удивительно рассказывает. Как будто поет…

— Песню я тоже слышал.

Я сознательно обрывал Володю, я не давал ему расслабиться, растечься воспоминаниям, я чувствовал, что сейчас он может сообщить что-то важное, даже решающее. И кажется, все тоже это почувствовали, притихли, напряженно слушали Куликова.

— Значит, вы знаете почти все. Но про Валю даже Таня не знает…

Валя оказалась девочкой из Плеса. То есть этой девочке сейчас тоже примерно тридцать. Но когда-то они с Юрой — мальчик и девочка — вместе росли в этом самом Плесе, дружили, ходили по улицам, взявшись за руки, и пели песню про крейсер «Варяг». Юра почему-то всегда рассказывал Володе именно это — как они ходили и пели про крейсер «Варяг».

— А почему он не рассказывал об этом Тане? — спросил я.

— Не знаю. Наверно, боялся, что не поймет. Или поймет, но не так…

Что ж, это верно, вполне может не так понять. Женщина!..

Хотя они с Валей больше не виделись. Только перед отъездом Юрия из Плеса поклялись помнить друг друга и всегда поздравлять с днем рождения. С его настоящим днем рождения — в паспорте ведь уже потом было напутано. Ну, это тоже мне было понятно — такая детская клятва, которая забывается вместе с детством. Но эта клятва, оказывается, не забылась. Больше двадцати лет Юрий с Валей не встречался, но каждый год в день рождения получает ее телеграмму… Я даже вскочил.

— Телеграмму? А в этот раз она была?

— Не знаю, я ведь забегал на минутку…

— Спасибо, Володя! Спасибо, товарищи дорогие! Извините, мне надо бежать!

Я действительно побежал. Даже помчался. На такси.

Вообще-то зарплата участкового инспектора двести в месяц. И никаких премиальных за выполнение и перевыполнение плана. Так что на такси особо не раскатаешься. Но сейчас я не мог иначе, я бы просто лопнул от нетерпения, добираясь пешком или общественным транспортом до нужных мне пунктов. Я, в принципе, человек не слишком азартный — лотерейные билеты не покупаю, в карты не играю, не говоря уж о бегах. И только в работе наступает момент, когда я вдруг делаю стойку, как гончий пес, и иду по следу с таким азартом, какого до этого в себе и не подозревал. Я иду, я бегу, я не останавливаюсь, пока не дорвусь до цели, до истины.

Таня — уже знакомая, домашняя, без шиньона — открыла мне дверь на первый же звонок, будто ждала его. Я не вошел, задавал вопросы с порога.

— Какая телеграмма? — не поняла Таня. — Что случилось?

— Не волнуйтесь, мне просто нужно знать: в тот воскресный вечер Юрий не упоминал ни о какой телеграмме? Про то, что он ее получил? Или, наоборот, не получил?

— Нет-нет! Ради бога, скажите, что случилось?

— Честное слово, ничего. Просто поиск продолжается.

Однако понимая, что не могу уйти, хоть как-то не развеяв ее тревожное настроение, я потянул носом и уточнил:

— Ничего не случилось, если не считать того, что у вас опять сбежал кофе!

Ивана Никитича, конечно, не устроил разговор в дверях, он отвел меня в свою комнату и лишь там обстоятельно ответил на мой вопрос.

— Нет, про телеграмму не в курсе. Я в то воскресенье в пионерлагере на слете выступал. Вернулся к ночи. Устал. А что, телеграмма какая обнаружилась?

— Пока нет. Но хорошо бы, чтоб обнаружилась.

— Если телеграмма, то в аналогичном случае у швейцарского писателя Дюренматта…

Я был вынужден, как всегда, прервать хитроумные построения домашнего детектива.

— Иван Никитич, а Черновы были дома в воскресенье?

— Не знаю. Говорю же: я весь день в пионерлагере провел. А когда утром уезжал — были…

— Нет, — сказала соседка Чернова, — мы в то воскресенье у мужниных родителей гостили, за городом.

Мы с ней не просто разговаривали, а кричали, перекрывая шум огромного цеха с конвейером, на котором работали одни женщины, с одинаково упрятанными под косынку волосами. Автоматическими движениями они укладывали в пазы электромотора обмотку, пристукивая ее секции деревянными молотками. И Чернова, не прекращая ни на секунду стук-перестук своего молотка, рассказывала:

— Я вот нынче во вторую смену, а муж с первой пришел и сидит с ребятами. Я ж говорила: мы только в субботу-воскресенье можем куда вместе сходить или съездить.

— Значит, про телеграмму вы ничего не знаете… А та телеграмма, что вы в прошлом году для Сергеева принимали, откуда была?

— Не помню. Название немножко чудное…

— Может быть, Плес?

— Может, и так. Точно не скажу, не помню…

Но наконец я все же услышал то, чего ожидал.

Помещение почты уже опустело, свет был погашен во всех окошках — заказных писем и бандеролей, переводов и подписки газет. Только телеграфное окошко еще светилось, там работа шла допоздна. И тоненькая рыжая девчонка ответила на мой вопрос.

— Да, я приносила товарищу Сергееву телеграмму.

Я боялся поверить в неожиданную удачу. И попробовал даже сбить уверенность девчушки.

— Это точно? Почему вы запомнили?

— Потому что я тогда уже все телеграммы разнесла, а вечером поздно еще одну передали. Ее сначала ошибочно заслали в другое отделение. Ну вот, я ее прочла и отнесла.

— Прочли? — изумился я. — Это же зачем?

Ее ничуть не обеспокоило мое изумление. Она отвечала все так же бесхитростно, глядя на меня чистыми очами.

— А я все телеграммы читаю. Потому что их редко по делу дают. А больше — про радость или про горе. Ведь правда?

— Пожалуй…

— Вот я и читаю, чтобы знать, как себя с адресатом вести.

— Так-так… А эта телеграмма про что была?

Девчонка вздохнула мечтательно.

— Очень красивая телеграмма! Там слова были из песни: «Тридцать лет — это возраст свершений, тридцать лет — это возраст решений»… Слышали?

— Нет. — Я невольно улыбнулся ее восторженности.

А она продолжала очень серьезно:

— Хорошая песня. И телеграмма хорошая. Она вообще-то не срочная была, можно было и утром доставить. Но я сразу же, вечером, отнесла. Потому что раз у человека день рождения, человек должен знать, что его очень помнят. Ведь правда?

Домой я возвращался пешком. Не потому, что больше нельзя было поймать такси. Напротив, как это всегда бывает, когда не надо — так вот они, сколько хочешь. Зеленые огоньки обгоняли меня и проносились навстречу, нет, даже не проносились, а ехали не спеша, манили, приглашали: мы свободны, мы домчим тебя куда надо. Но я гордо не обращал на них внимания. Мне нужно было спокойно пройтись. И подумать.

Да, человеку нужно знать, что его помнят. Вот она это и подтвердила. Все забыли, а она, Валя, девочка из детства, помнит. Это хорошо. Но что же он, Юрий Сергеев, сделал, получив поздним вечером ее телеграмму? «Тридцать лет — это возраст решений…» Каких? «Тридцать лет — это возраст свершений…» Что же он совершил?

Вопросы, вопросы… А кому эти вопросы задавать?.. Как это «кому», вот же он, мой ровесник, мой однофамилец, мой почти что уже добрый знакомый Юрий Сергеев, идет рядом со мной, в потоке вечерних прохожих, идет и помалкивает и, кажется, только и ждет, чтобы я с ним — по старой своей привычке — заговорил…

МОЙ ЧЕТВЕРТЫЙ РАЗГОВОР С ЮРИЕМ СЕРГЕЕВЫМ.

— ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, ЮРА!

— ПРИВЕТ, ИЛЬЯ! УСТАЛ?

— ЕСТЬ НЕМНОГО…

— ПОИСКИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ?

— И ДАЖЕ ПРОДВИГАЮТСЯ.

— МОЖЕШЬ СКАЗАТЬ, ГДЕ Я НАХОЖУСЬ?

— ПОЖАЛУЙ, СМОГУ. НО ЭТО УЖЕ НЕ ИМЕЕТ ОСОБОГО ЗНАЧЕНИЯ.

— НУ ДА, ЧТО УЖ ДЛЯ БЫВАЛОГО ДЕТЕКТИВА СЕРГЕЕВА ПРОПАЖА КАКОГО-ТО ОДНОФАМИЛЬЦА…

— ДУРАК ТЫ, ЮРА. ТЫ БОЛЬШУ-УЩИЙ ДУРАК! ТВОЯ ИСТОРИЯ ДЛЯ МЕНЯ, МОЖЕТ, ВАЖНЕЕ, ЧЕМ… НУ ЛАДНО, ДАВАЙ ЛУЧШЕ ПО СУЩЕСТВУ.

— А ЧТО ПО СУЩЕСТВУ? ТЫ В МЕТРО КАТАЛСЯ? НА ЭСКАЛАТОРЕ? ВОТ ТАК И В ЖИЗНИ: ОДНИ ЕДУТ ВНИЗ, ОТКУДА ТОЛЬКО ЧТО УЕХАЛИ ДРУГИЕ, А ТЕ — НАВЕРХ, ОТКУДА ТОЛЬКО ЧТО УЕХАЛИ ПЕРВЫЕ. ПАРАЛЛЕЛЬНО, В РАЗНЫЕ СТОРОНЫ И МИМО ДРУГ ДРУГА!

— НЕТ, ВСЕ-ТАКИ ЛЮБИШЬ ТЫ, ЮРА, ГОВОРИТЬ КРАСИВО. ПАРАЛЛЕЛЬНО, МИМО… А ЕСЛИ ПОСПОКОЙНЕЕ И ПОПРОЩЕ, ТО ВСЕ МЫ СПЕШИМ И ВВЕРХ И ВНИЗ ПО ОДНИМ И ТЕМ ЖЕ ДЕЛАМ, ПО ОДНИМ И ТЕМ ЖЕ ОБЫЧНЫМ ЗАБОТАМ… ТЫ ЧТО, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ВЕСЬ ГОРОД ЗДОРОВАЛСЯ В ТРОЛЛЕЙБУСАХ, ОБНИМАЛСЯ НА УЛИЦАХ И ИНТЕРЕСОВАЛСЯ, КАК ЗДОРОВЬЕ, У КАЖДОГО ПРОХОЖЕГО?

— НЕ НАДО УПРОЩАТЬ!

— НО И УСЛОЖНЯТЬ ОСОБО ТОЖЕ НЕ НАДО. Я ВООБЩЕ НЕ ПОНИМАЮ, ПОЧЕМУ ТЫ ТВЕРДИШЬ: ОНИ РАВНОДУШНЫ, ОНИ МИМО? ПОЧЕМУ «ОНИ», ПОЧЕМУ НЕ «МЫ»?

— КТО ЭТО «МЫ»?

— ДА МЫ, МЫ С ТОБОЙ, МЫ ВСЕ! ТЫ ЧТО, БОЛЬШЕ ЗНАЕШЬ О НИХ, ЧЕМ ОНИ О ТЕБЕ? ТЫ ЧТО, ВНИМАТЕЛЬНЕЕ К НИМ, ЧЕМ ОНИ К ТЕБЕ? У НИХ ВЕДЬ К ТЕБЕ СВОЙ СЧЕТ.

— НУ? ОЧЕНЬ КРУПНЫЙ?

— ДА НЕТ, ВРОДЕ БЫ ВСЕ ПО МЕЛОЧАМ… ВОТ, СКАЖЕМ, ПОЧЕМУ ТЫ ОТКАЗАЛСЯ БЫТЬ СТРАХДЕЛЕГАТОМ?

— НУ-У, ЕРУНДА КАКАЯ… СТРАХДЕЛЕГАТ — ДОЛЖНОСТЬ ДЛЯ СЕРДОБОЛЬНЫХ ЖЕНЩИН И СТАРИЧКОВ. А ВИЗИТ БОДРОГО МОЛОДЦА ВРОДЕ МЕНЯ МОЖЕТ ТОЛЬКО ВЫЗВАТЬ ЗАВИСТЬ У БОЛЬНОГО.

— И ЕЩЕ ВРЕМЕНИ НЕТ, В АСПИРАНТУРУ НАДО ГОТОВИТЬСЯ?

— ДА, ЭТО ТОЖЕ.

— ЧТО Ж, ТОГДА НЕ НАДО ГРУСТИТЬ, ЧТО ВАШ СЕРДОБОЛЬНЫЙ СТАРИЧОК САМ ЗАБОЛЕЛ И НЕ СМОГ ПОИНТЕРЕСОВАТЬСЯ, НЕ БОЛЕН ЛИ ТЫ. А ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ХОДИЛ НА ВОСКРЕСНИКИ ВО ДВОРЕ?

— ЭТО УЖЕ ПРИНЦИПИАЛЬНЫЙ ВОПРОС. ЕСТЬ ТЕ, КТО ПОЛУЧАЕТ ЗА ЭТО ЗАРПЛАТУ, И ДЕЛАТЬ ЗА НИХ РАБОТУ — ЗНАЧИТ РАЗВРАЩАТЬ ИХ!

— СПРАВЕДЛИВЫЙ ПАФОС. НО МОЖНО ПОНАДЕЯТЬСЯ НА ДЯДЮ, А МОЖНО И САМИМ ОБЖИТЬ СВОЙ ДОМ, ОБУСТРОИТЬ СВОЙ ДВОР. ЗНАЕШЬ, МОЖЕТ, ТВОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ЗАМЕТИЛ БЫ СОСЕД, С КОТОРЫМ ТЫ ТАСКАЛ ОДНИ НОСИЛКИ ИЛИ САЖАЛ ОДНО ДЕРЕВО…

— А ПОКРУПНЕЙ В ЭТОМ СЧЕТЕ НИЧЕГО НЕТ?

— ПОКРУПНЕЙ? ТВОЯ ТАНЯ… ТВОЙ ДРУГ ВОЛОДЯ КУЛИКОВ, ЧЬЕЙ ЛИЧНОЙ БЕДЫ ТЫ НЕ ЗАМЕТИЛ… ТВОЯ ВЕСЕЛЕНЬКАЯ ПРИВЫЧКА ГОВОРИТЬ С САМИМ СОБОЙ И ПОПУГАЙ — ЕДИНСТВЕННЫЙ ДРУГ…

— ЭТО УЖ ВОВСЕ ШУТКА! ПРОСТО ЖИВАЯ ДУША РЯДОМ…

— ЖИВАЯ ДУША? ТОГДА ЕЩЕ ОДНА МЕЛОЧИШКА В СЧЕТ: ПУСТЬ ТЕБЕ ПРИСПИЧИЛО ПОКИНУТЬ ВСЕХ НАС, НО КАК ЖЕ ТЫ ЭТОЙ ЖИВОЙ ДУШЕ ПОЕСТЬ-ПОПИТЬ НЕ ОСТАВИЛ? ХОРОШО ЛИ, ЮРА?

— НУ ПЛОХО, ПЛОХО! НО ТЫ ЖЕ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ, МОЖЕТ, МЕНЯ МОЖНО ПОНЯТЬ?

— МОЖЕТ БЫТЬ. НО И ТЫ ДОЛЖЕН ПОНЯТЬ: НЕЛЬЗЯ ТОЛЬКО БРАТЬ У ДРУГИХ, НАДО И ОТДАВАТЬ…

— КТО С ЭТИМ СПОРИТ?

— НИКТО. НО КОГДА ПРИХОДИТ ВРЕМЯ ОТДАВАТЬ, МЫ ЧАСТО ПРЯЧЕМ ГОЛОВУ ПОД КРЫЛО! ИЛИ ПРЯЧЕМСЯ ГДЕ-НИБУДЬ В ДАЛЕКОМ ДЕТСТВЕ, В СТАРОМ ПЛЕСЕ…

— ТАМ МЕНЯ ПОМНЯТ!

— ЗНАЮ. ТУДА ТЫ И СБЕЖАЛ?

— ОПЯТЬ ТЫ ЗАДАЕШЬ ВОПРОС, НА КОТОРЫЙ Я НЕ МОГУ ОТВЕТИТЬ!

— ВЕРНО… НО Я ОТВЕЧУ САМ. Я ДУМАЮ, МЫ СКОРО ВСТРЕТИМСЯ.

— ТОГДА — ДО ВСТРЕЧИ!

— ДО СКОРОЙ, НАДЕЮСЬ…

Тут в наш с Юрием разговор вмешался третий — незнакомый мне — голос:

— Товарищ старший лейтенант, а товарищ старший лейтенант…

Я огляделся и обнаружил себя на скамейке в пустынной аллее сквера. Себя одного, конечно, без Юрия. А ко мне склонился молодой румяный старшина милиции, надежный страж порядка на этом сквере.

— Извините, — озабоченно говорил он, — но я иду, а вы сидите и чего-то такое громко… вслух… Может, вам плохо?

Ну вот. Я тоже начал сам с собой разговаривать. Веселенькая привычка!

— Спасибо, мне хорошо, — улыбнулся я старшине. — Просто устал, заработался, бывает, знаете…

— Знаю! — облегченно подхватил он. — Я когда в ГАИ работал, так на перекрестке настоишься, палочкой намашешься, транспорт в глазах мелькает — тут запросто начнешь заговариваться…

— Извини, друг, — как можно мягче перебил я словоохотливого коллегу. — Спешу, дела.

* * *

Утро, снова утро. Я сижу в кабинете и жду телефонного звонка.

А пока записываю дела на ближайшие дни.

Встреча в жэке. Моя лекция с толкованием основных законов и азов правовых знаний.

Выпускной вечер в школе. Дело веселое, хорошее и… порой взрывоопасное. Надо побеседовать с ребятами, проинструктировать учителей.

Проверить тунеядца Благородных. Это же надо: тунеядец — и такая фамилия! Истекают законные три месяца, что он не работает. Пора предупредить: или мы вас через комиссию трудоустроим или пожалуйте в места не столь отдаленные.

Проверка паспортного режима. Ну, в десятой квартире у Быковых второй месяц дядя-пенсионер гостит, точно дядя, так что это — полбеды. А вот у Крутько в пятом доме возникают какие-то подозрительные личности закавказской наружности. Может, всего лишь поставщики сухо- и прочих фруктов на наш рынок, а может, «фрукты» полюбопытнее.

Поторопить Суркова, на которого мне жалуется прокатный пункт: гражданин Сурков полгода не возвращает взятое на месяц пианино. Почему только с этим тоже обращаются к нам в милицию? У проката есть для того свои инспекторы.

Позвонить в ЛТП — как там исцеляется наш Тулов? Заглянуть с Инной Ивановной к Виктору Чернову — как там наши «дети подземелья»? Поговорить с тренером Черепановым, пусть искупит свое опасное сходство с рецидивистом на стенде — может, организует для ребят спортсекцию во дворе?

Да, еще не забыть: заявление начальнику отделения. На этот раз мое личное заявление — три законных дня на свадьбу. Которая, как некогда красиво излагали в пригласительных билетах, «имеет быть состояться» у нас с Лекой — то есть с Ольгой Павловной Изотовой — в следующую субботу.

А пока — понедельник. Я сижу в кабинете и жду телефонного звонка. Вот и все.

Да, вам, наверное, еще интересно, чем закончилась история Юрия Сергеева? Так ведь это неважно. Неважно, чем эта история закончилась для Юрия Сергеева и для Сергеева Ильи. Важно, в конце концов, чем эта история закончится для вас…

Что же касается все-таки Юрия, то с ним — я уверен — все в порядке. Наше управление передало розыскное задание коллегам в далекий город на Волге с красивым названием Плес. Ребята там оказались толковые, пообещали сделать все возможное, а если надо — и невозможное, чтобы я наконец не в своем воображении, а наяву услышал голос Юрия Сергеева. Хотя бы для начала — по телефону.

И вот понедельник, утро. И я сижу и жду звонка. При этом я немножко волнуюсь, конечно, но волнуюсь как-то спокойно. Версия моя четкая. Я убежден — безошибочная.

Вот и зазвонил телефон. И я снял трубку. И сказал:

— Сергеев слушает.

Больше я не сказал ничего. Это был не Плес, это звонил Владимир Куликов. Он мне сообщил такое, что я — жалкий Илья Шерлокхолмсович, бездарный Мегрэ Петрович, самоуверенный Пинкертон Сергеев — выслушал его с открытым ртом, потом рот закрыл, трубку положил, надел фуражку и вышел.

Все члены институтского «штаба», организованного для поисков Сергеева, были в полном сборе: начальник отдела, групповод Крутых, Володя Куликов, начкадров и Алла Владимировна. Был здесь еще и Троилов.

Но главное, кроме всех них, здесь был Юрий Сергеев. Живой-здоровый. Только чуть небритый. И не такой импозантный, как на фотографиях, где я его видел. Ростом поменьше, фигурой помельче.

В первую минуту моего появления члены «штаба» не заметили меня и продолжали свое шумное собрание.

— Ну, учудил ты, Сергеев, учудил! — укоризненно гудел начкадров.

— Мог же как-нибудь нам сообщить! — возмущался Крутых.

— Никакого внимания и чуткости к товарищам! — всплескивала руками Алла Владимировна.

Первым заметил меня сам Юрий. Пригляделся внимательно. Улыбнулся.

— Это, наверно, вы?

А вот улыбка у него была симпатичная. И голос точь-в-точь такой, каким я его слышал в наших беседах.

— Да, наверно, это я, — улыбнулся я ему в ответ.

Все стали наперебой объяснять случившееся. Их прямо распирала информация, и они спешили ею поделиться со мной.

— Его Сидоров в командировку послал!

— Сидоров ему ночью домой позвонил — у наладчиков чепе!

— Вот Сидоров его и послал всё увязать, а то наша премия — целого института — сгорит!

— Ну, учудил Сидоров, учудил!

Я был растерян. Я был подавлен, смят.

— Так-так… — Я все же еще спросил с вялой надеждой. — А… Плес?

— При чем тут Плес? — удивился Юрий.

— Да не в Плесе эти наладчики, а в Семидольске, — вмешался Крутых. — Там по нашему проекту колоссальный химкомбинат воздвигают, а наладка — их, а авторский надзор — наш…

Крутых увлеченно объяснял всю грандиозность строящегося комбината и всю хитроумность ситуации, когда налаживают одни, а надзор осуществляют другие, и поэтому… Но я не слушал его, я тоскливо думал о том, что Юрий даже не понял, к чему тут был упомянут Плес. Его родной, его любимый Плес, существование которого я выявил путем столь сложных психологических поисков… И его побег туда, в далекое детство, который я тоже вычислил путем дедукции и индукции, основанной на моем большом профессиональном опыте и тонком знании человеческой психологии… Молодец, Илья Петрович, большой ты умница, очень крупный знаток!

Мое мысленное самобичевание прервал Юрий.

— Послушайте, а чего вы вообще всполошились? Что за паника? При чем милиция?

— Да были кое-какие… факты, — промямлил я.

— А не было бы ничего, если бы ты командировку оформил по всем правилам! — нравоучительно изрек Троилов.

— Какие правила? — напомнила Алла Владимировна. — Сидоров же ночью позвонил — на объекте госкомиссию ждали.

— Мог бы Сидоров хоть меня в известность поставить! — возмутился начальник отдела.

— Или меня, — буркнул Крутых. — Я бы в табеле баранки не крутил.

— Ну Сидоров! Пропишем ему по первое число! — пригрозил начкадров.

И пошагал к дверям. Настроен он был весьма решительно, так что этому Сидорову можно было не завидовать. Все так же решительно пошли следом. И я поплелся. А Юрий на ходу шумел больше всех:

— Нет, представляете, звонит: срочно! Командировочные переведу, поправки но схемам вышлю, сам подъеду на помощь… И ни фига! Крутился в одиночку как мог. Ни командировочных, ни поправок, ни Сидорова… А где этот Сидоров?

Все остановились — уже в дверях — и поглядели друг на друга.

— Действительно, а где Сидоров? — спросил начальник отдела.

— Сидорова сегодня что-то не видать, — прищурился начкадров.

— Я вообще давно не видел Сидорова, — задумался Куликов.

— Мы с Сидоровым на разных этажах! — мгновенно открестился Троилов и напомнил: — А вы, Алла Владимировна, с ним, кажется, в одном доме?..

— Да-да, — растерянно кивнула председатель месткома, — мы и на работу вместе ездим. Но Сидорова вот уже дня три… Или, наверно, дней пять…

— Товарищи! — Крутых поставил вопрос ребром. — Кто вообще на этой неделе видел Сидорова? И настало долгое молчание. О чем они все молчали, что думали, не знаю. А мне показалось, что в этой звенящей тишине — хотя ему тут совершенно неоткуда было взяться — по мне явственно послышалось, как прокаркал своим дурным голосом наш старый знакомый — умный попугай Мики:

— Пр-ропал Сидор-ров! Совсем пр-ропал…

ДВАЖДЫ ДВА. Фантастическая повесть.

1.

А вообще-то, дорогие читатели, в этой фантастической повести нет ничего фантастического. Ровным счетом никакой фантастики. Ну, разве что немного фантазии.

Но это же вполне естественно, что автору повести, именуемому в дальнейшем Автор, понадобилась определенная фантазия, чтобы породить к жизни некий научно-исследовательский институт средней математики, именуемый в дальнейшем НИИсредмат.

А дальше все пошло уже проще. Наш Автор избрал классический принцип трех единств: единства времени — наши дни, конкретнее один из наших дней; единства места — упомянутый НИИсредмат; и единства действия, точнее — бездействия, но об этом несколько позже.

Что же касается действующих — вернее, опять-таки в большинстве своем, как вы вскоре убедитесь, бездействующих — лиц, то Автор тоже привел их к некоему единообразию. Правда, только в плане анкетных ФИО — фамилии, имени и отчества. Не мудрствуя лукаво, Автор одарил директора института фамилией… ну, скажем, Степанов, его заместителя по науке — Степанян, главного инженера — Степансон, и так далее, и тому подобные фамилии сотрудников института, которые вы, дорогие читатели, все равно сразу не запомните, но с которыми вы постепенно познакомитесь, потому что обладатели этих фамилий уже собираются в конференц-зале НИИсредмата на общее собрание его славного коллектива.

И значит, сейчас начнется наша повесть. Фантастическая история, которая никогда и нигде не происходила. Эту историю нафантазировал Автор. Но знаете, ему было не очень трудно фантазировать, потому что он видел немало похожих историй в жизни. Возможно, нечто похожее доводилось видеть и вам, дорогие читатели. Если же нет — Автор искренне рад за вас. Ибо он ведь и собирается рассказать историю, которая никогда и нигде не происходила, с единственной целью: чтобы она никогда и нигде не произошла!

А пока эта история все-таки начинается, и сотрудники НИИсредмата занимают места в конференц-зале, а руководство института занимает места в президиуме, и председательствующий заместитель директора по хозяйственной части Степанько торопит:

— Товарищи, товарищи, прошу усаживаться! Чем раньше мы начнем, тем раньше мы закончим!

Эта перспектива вдохновила собирающихся поскорее усесться, притихнуть, а тех, кому по неповоротливости достались первые ряды, еще и изобразить на лицах живейшую заинтересованность в происходящем.

Товарищ Степанько окинул с высоты президиума зорким глазом послушный зал, остался доволен увиденным и объявил:

— На повестке дня сегодня один вопрос: самоинициатива плюс самоответственность плюс самостоятельность в работе.

Вот! Вот и произнесено то, ради чего, собственно, Автор и решил поведать вам эту историю. Ну, правда, замдиректора по хозчасти не слишком изящно образовал эти слова с приставкой «само». «Самостоятельность» — это да. Вполне разумны и популярные нынче «самоокупаемость» и «самофинансирование». Но какие такие «самоинициатива» и «самоответственность»? Бывают просто инициатива и просто ответственность. Или не бывают. Но оставим на совести замдиректора стиль и задумаемся о сути. А суть — впереди.

Изложив повестку дня, Степанько автоматически поинтересовался:

— Дополнения к повестке есть?

И собирался перейти к дальнейшему, справедливо предполагая, что никаких дополнений, как обычно, нет. Но это его предположение было бы справедливо лишь в том случае, если бы в зале не присутствовал младший научный сотрудник по фамилии Степанчик. Но он присутствовал. И не мог не вставить свое слово.

— Есть дополнение! — выкрикнул он. — «Разное»!

Что конкретно он вкладывает в это понятие, младший научный сотрудник не знал. Не знал этого и замдиректора по хозчасти. Разное — оно разное и есть… Так что товарищ Степанько немного подумал, склонив чуть набок очень внушительную, хотя и не слишком умную голову, и милостиво согласился:

— «Разное» — само собой. Товарищи! Основной доклад поручено сделать мне. Желающих участвовать в прениях прошу подавать заявки в письменном виде. С визой начальника отдела.

Затем Степанько раскрыл папку доклада и принялся читать с видом и интонацией человека, твердо знающего, что никто его не слушает:

— Товарищи! Сегодня как никогда остро назрела необходимость…

Начало, как видите, было классическим. Сколько раз мы слышали с разных трибун, что именно «сегодня», а не вчера и не завтра, и именно «как никогда», то есть не так, как в прошлом десятилетии или в будущем столетии, и именно «остро», а не как-нибудь там тупо или гладко, «назрела необходимость», или «созрел вопрос», или даже «во весь рост встала проблема»… Ах, сколько светлых надежд в наших сердцах рождало уже не раз это волнующее начало — «сегодня как никогда»! Вот и Степанько начал обнадеживающе:

— Сегодня как никогда остро назрела необходимость большого и принципиального разговора о самоинициативе плюс самоответственности плюс самостоятельности. Вспомните, как образно сказал наш замечательный поэт: «Я волком бы выгрыз…».

Как только прозвучала эта первая цитата, наш Автор решил, что пора наконец приступать к действию.

Но действие началось не в конференц-зале, где собрались все сотрудники и руководство, а в приемной директора, где сидела в одиночестве секретарша Лидочка. Это довольно редкое в повседневной суете института одиночество Лидочка использовала для того, чтобы освежить, а в отдельных случаях и набросать заново основные черты лица — губы, брови, глаза, щеки и так далее — с помощью помады, туши, пудры, румян и тому подобного. Необходимость в этом, к сожалению, уже ощущалась, но, к счастью, еще не слишком остро, потому что она была уже не юной девушкой, которой вполне подходило имя Лидочка, но еще и не ветераном пишмашинки, которую невозможно было бы именовать иначе нежели Лидией Степановной. Нет, Лидочка находилась в той неопределенной жизненной поре, которая присуща большинству секретарш мира — без возраста и без отчества.

Правый глаз Лидочки был уже готов — светил загадочно, томно и чуть по-восточному удлиненно из-под голубоватого полукружья верхнего века. Лидочка придирчиво осмотрела его в зеркальце, осталась довольна проведенной работой и принялась за левый глаз, когда ожил телетайп. Самый главный телетайп — прямая связь с московским министерством. Не прекращая работу над левым глазом, Лидочка следила готовым правым за возникающими на ленте телетайпа буквами, складывающимися в слова:

«ДИРЕКТОРУ СТЕПАНОВУ СРОЧНО СКОЛЬКО БУДЕТ ДВАЖДЫ ДВА. ЗАМЕСТИТЕЛЬ МИНИСТРА СТЕПАНИШВИЛИ»

Согласитесь, что подобный запрос про дважды два для института пусть не высшей, а только средней, но все же математики по меньшей мере удивителен. Однако Лидочка не удивилась. Во-первых, потому, что удивись она хоть на миг, это отразилось бы на ее работе над макияжем. А во-вторых, потому, что удивление в принципе чуждо профессиональной секретарше. Умение ничему не удивляться, сохранять олимпийское спокойствие и принимать мгновенные решения — вот лишь немногие из очень многих достоинств, которыми должна обладать каждая представительница этой уникальной профессии, достойной быть воспетой в отдельной повести или даже романе. Наш Автор давно собирается написать и когда-нибудь непременно напишет такую повесть или даже роман. Но не сейчас. Сейчас он занят совсем иной историей — нашей.

Итак, Лидочка, ничуть и ничему не удивившись, недрогнувшей рукой довела левый глаз до кондиций загадочности, томности и легкой удлиненности правого и лишь затем оторвала ленту телетайпа, чтобы отнести срочный министерский запрос в конференц-зал, в президиум собрания, директору института товарищу Степанову.

Но в этот момент требовательно зазвонил телефон. Директора Степанова вызывали — и тоже весьма срочно — в обком нашей партии на совещание об ускорении перестройки и перестройке ускорения. Не успела Лидочка положить трубку, как телефон зазвонил вновь. На этот раз срочно вызывали заместителя директора по науке товарища Степаняна в горком нашей партии для разбора жалобы на вычислительную машину института, которая что-то совершенно не то вычисляла. И в третий раз зазвонил телефон — главного инженера товарища Степансона требовали в райком нашей партии — на ковер — за его жалкие попытки подменить сплошным оснащением сельских школ компьютерами реальную помощь сельским труженикам в уборке овощных культур тружениками института.

Из всего вышесказанного, дорогие читатели, вы можете сделать вполне обоснованный вывод, что наш Автор несокрушимо придерживается творческого метода социалистического реализма. Ведь казалось бы, Автор своим персонажам и отец родной, и мать, и мачеха, — казалось бы, своя рука владыка, и можно было бы обезглавить институт гораздо более простым способом, ну, скажем, отправить все руководство из пушки на Луну или еще проще — поразить их всех эпидемией коклюша. Но нет, даже в этой фантастической повести методы фантаста Жюля Верна и уж тем более волшебника Хоттабыча нашему Автору чужды. Как истинный соцреалист он проявляет глубокое знание реальной жизни, следует ее законам и пользуется ее методами — руководящими телефонными звонками. Которые порой действуют куда волшебнее любой фантастики и намного фантастичнее всякого волшебства.

И еще об одном следует предупредить. Наш Автор не понуждает своих героев ни к каким заранее определенным действиям. Он им лишь предлагает обстоятельства. А уж они вольны тем или иным образом действовать в предлагаемых обстоятельствах.

Вот, например, Лидочка, получив три вышеописанных телефонных звонка, предприняла самое разумное действие: поспешила к тем, кому эти звонки были адресованы — в президиум собрания. И оказалась там как раз в тот момент, когда у докладчика Степанько подоспела шестая цитата:

— И как образно сказал наш замечательный поэт: «Не пропадет ваш скорбный труд…».

Лидочка скользнула — как умеет скользить только опытная секретарша! — вдоль президиума к директору Степанову и шепнула ему на ушко обе новости. Сначала — про вызов в обком, а только потом — про запрос министерства, справедливо полагая, что министерство — далеко, а обком — вот он, рядышком. Директор рассудил так же: велел подавать машину в обком, а запрос передать заместителю Степаняну. И покинул президиум.

Теперь Лидочка скользнула к Степаняну и тоже шепнула ему — про горком и про запрос. Степанян рассудил подобно директору: заказал машину в горком, а запрос переадресовал главному инженеру Степансону.

Результат перешептываний Лидочки с главным инженером был аналогичным: товарищ Степансон сам отправился в райком, а запрос отправил начальнику отдела Степанникову.

Тем временем докладчик, с тревогой и непониманием кося глазом на руководство, покидающее президиум, завершал свое выступление последней, двенадцатой, цитатой:

— И как образно сказал замечательный поэт: «А в нашей буче, боевой, кипучей, и того лучше!».

Он захлопнул папку доклада. Зал, очнувшись от спячки, вяло зааплодировал. Но докладчик Степанько смотрел не на зал, а с неясной тоской вглядывался в кулисы, куда дружно и загадочно удалилось начальство. И только когда Лидочка наконец скользнула к нему и что-то коротко отшептала, лицо его облегченно прояснилось, и он доложил собравшимся:

— Товарищи! По независящим обстоятельствам, временно отрывающим от нас руководство, прения откладываются. Собрание закрыто. Вопросы есть?

Ну какие и у кого могли быть вопросы?!

Вспомним, дорогие читатели, наши беззаботные ранние школьные годы… Что было тогда самым большим счастьем для нас? Конечно же радостное сообщение: заболел учитель! А вспомним наши более поздние, но тоже беззаботные годы юности… Что тогда было для нас наибольшим счастьем? Конечно же радостная весть, что родители уезжают отдыхать на целый месяц! С тех пор прошли годы, а у многих и десятилетия, мы стали взрослыми, а многие и пожилыми, но по-прежнему нет большей радости для нас, чем сообщение о том, что начальник — наш учитель жизни, наш отец родной — хотя бы временно нас покинул и мы хотя бы временно свободны!

Сотрудники института безо всяких вопросов оживленно повалили из зала. Женщины уже предвкушали возможность задержаться после перерыва для спокойного обследования близлежащих торговых точек да и сбежать пораньше домой для свершения многочисленных хозяйственных дел. Мужчины же домой спешили меньше, но их радость по поводу отсутствия начальства имела свои основания: они получали возможность, не покидая рабочих мест, предаться своим любимым хобби.

Вот на выходе из зала повстречались двое. Казалось бы, ничего общего не могло быть у этих двоих — разное служебное положение, различный возраст, несходный темперамент. Начальник Отдела сложений-вычитаний товарищ Степанников был средних лет, широк в плечах, нетороплив и внушителен в манерах и словах. А младший научный сотрудник Степанчик был молод и тощ, вертляв и болтлив. Ну ничего общего! И все же общее было: хобби, увлечение, страсть — шахматы.

Хобби объединяет необъединимых и совмещает несовместимых. «Рыбак рыбака видит издалека» — это не только и вовсе не о рыболовах. Люди, исповедующие единое хобби, чуют друг друга на расстоянии, а уж встретившись, непременно помогают и поддерживают друг друга. Сколько сложнейших общественных проблем было разрешено исключительно на почве личных увлечений! Какие-нибудь любители почтовых марок или собиратели бутылочных пробок в несколько минут решают вопрос, на который Госплану или даже всему Совмину понадобились бы годы. Автор этой повести на себе испытал чудодейственную силу хобби. Однажды он пытался получить гонорар в издательстве. Но денег не было — ни в кассе, ни в банке, ни, кажется, вообще в стране. Автору не помогали ни мольбы, ни проклятья, ни даже фотографии его голодающих детей. И тогда взялась помочь секретарша — одна из тех всё знающих и всё умеющих, о которых уже шла речь выше. Она взяла прошение Автора о гонораре, вошла в кабинет и через несколько секунд вышла с разрешительной визой главного бухгалтера. «Как вам это удалось?» — воскликнул потрясенный Автор. «Очень просто, — улыбнулась секретарша. — Я сказала главбуху, что вы, как и он, морж — любитель купания в проруби».

Но вернемся к нашим героям, встретившимся на выходе из конференц-зала и разделенным по всем параметрам дистанцией огромного размера, но в то же время объединенными одной пламенной страстью — любовью к шахматам.

— Расставляй! — коротко и властно бросил начальник отдела Степанников.

Младший научный сотрудник Степанчик все понял, но на всякий случай уточнил:

— А если кто по делам вызовет?

— Вот я тебя и вызываю. А больше некому — начальства до завтра не жди.

К ним подошла секретарша Лидочка.

— Товарищ Степанников, можно вас на минутку?

— Для вас всегда, — любезно отвечал Степанников.

Потому что даже самый крутой начальник отдела становится любезен при виде обладательницы скромной должности — «секретарша».

— Вот, — Лидочка протянула ему телетайпную ленту, — срочный запрос из министерства.

— Беги расставляй! — повторил Степанников Степанчику. — Я сейчас.

Степанчик убежал. А Лидочка добавила:

— Все руководство в разъезде, так что поручено вам — как начальнику отдела.

— Посмотрим, посмотрим, — весело сказал Степанников, прочел телетайпограмму: — «Сколько будет дважды два?» — и совсем развеселился: — Они там, в министерстве, уже слегка окончательно!

Он вернул бумагу Лидочке. Она спросила:

— Так что же отвечать?

— Как что? Четыре!

Он пошел было по коридору, но обернулся:

— Да, а кто запрашивает?

— Степанишвили.

Что-то дрогнуло в его глазах. На крохотный миг, но дрогнуло.

— Степанишвили?.. Ну что ж, все равно ведь дважды два — четыре.

— Конечно. Ответ отправлять за вашей подписью?

— А за чьей же? — бодро удивился Степанников, но вдруг спросил: — А без подписи нельзя?

— Как без подписи!

— Да, действительно. Но с другой стороны… Я краем уха слыхал, экспериментальный сектор ставит под сомнение один момент… Вот что, вы мне это оставьте. Разберемся!

Лидочка вернула ему бумагу — без удивления, без вопросов. И ушла. А к нему, нетерпеливо приплясывая в предвкушении волнующей игры, уже спешил Степанчик, протягивая кулаки с зажатыми в них шахматными фигурами.

— Белые — черные?

Степанников ударил по обоим кулакам сразу.

— Матч отменяется!

И быстро ушел, оставив на месте изумленного партнера по хобби.

2.

В небольшой комнате Группы дробей находились молодой, подтянутый, в костюме с элегантным галстуком, старший научный сотрудник Степанбаев и грузный старик, прапорщик в отставке, техник-чертежник Степанюк. Он прилежно трудился, вычерчивая ровненькие рисочки, делящие дроби на числитель и знаменатель. А Степанбаев скучал.

— Десять часов двадцать три минуты, — сообщил он, глядя на бесшумно сменяющиеся цифирки на своих электронных часах. — До конца рабочего дня шесть часов тридцать семь минут. До перерыва два часа семь минут…

— В армию бы тебя, Степанбаев, — проворчал, не отрываясь от доски, Степанюк. — Там с шести утра начинают, и денек ненормированный!

— Да, поручик, в армию бы, наверно, хорошо, — согласился Степанбаев.

— Еще бы как хорошо!

— Но здесь, поручик, все же лучше. Вот только скучновато… Хоть бы стряслось что-нибудь!

— Здесь-то пусть трясется. А вот ежели б в армии чего стряслось — упаси господь!

— Да уж, это не дай бог…

Их содержательная беседа могла бы закончиться на этом, а могла бы продолжаться еще сколь угодно долго, оставаясь столь же содержательной.

Но в комнате появился руководитель Группы дробей товарищ Степаневич. Руководитель-то он был руководитель, однако не из того руководства, при появлении которого подчиненные мгновенно прекращают всяческие разговоры и принимаются за работу или хотя бы за активную имитацию ее. Нет, и должность у Ильи Степаневича была не такой, и сам он был по натуре не руководящий товарищ, а мягкий интеллигент средних лет. Поэтому и Степанюк не заерзал быстрее рейсшиной по доске, и Степанбаев не схватился за калькулятор.

Степаневич выложил на стол принесенную связку потрепанных книг и завел разговор тоже вовсе не на производственную тему. Воспользовавшись отсутствием высшего руководства института, он смотался в свою любимую букинистическую лавку, а там черт знает что! Гоголя и Чехова продают только с нагрузкой — брошюра о развитии свиноводства в пятилетке.

— Вот уж действительно — свинство! — заключил он свой гневный рассказ.

— Это не свинство, — возразил Степанбаев. — Это просто хозрасчет.

— А я бы вообще этих книг поменьше печатал, — заявил, упорно не отрываясь от доски, Степанюк. — Нет, против Гоголя или там Чехова не возражаю — художественные писатели. Но вот я как-то по телевизору фильм просматривал — «Идиот» называется. А потом у дочери-студентки книжку обнаружил с одноименным названием. Спрашивается, зачем было книжку писать, если я кино уже видал!

Да, не зря служебная характеристика бывшего прапорщика украшалась строкой: «Политически грамотен, практически — нет».

Степаневич поморщился, как от жуткой зубной боли. А Степанбаев серьезно кивнул:

— Это вы, поручик, верно подметили. По-государственному подошли.

— Шутишь? — насторожился Степанюк.

— Что вы, поручик, как можно шутить!

— Нынче все можно, — с невыразимой тоской вздохнул Степанюк. — И поручиком обзывать можно — за все реабилитируют. Потому что нынче порядка нет, дисциплины нет — одна гласность!

Ну что ж, и эта тема не хуже других. Можно и на эту тему побеседовать. Лишь бы не работать.

Степаневич вежливо заметил, что уважаемый Никита Степанович несколько заблуждается. Гласность гласностью, но и дисциплина тоже у нас есть. Только разумная. Даже у писателей имеется так называемая творческая дисциплина. На это Степанюк возразил: в том-то и беда, что творческая. То есть желаешь — пиши, не желаешь — не пиши. Желаешь — роман, не желаешь — стих. А это все непорядок! Степанбаев поинтересовался, что именно поручик… э-э, виноват, Никита Степанович понимает под порядком? Степанюк ответил, что это не он как-то там лично понимает, а это в армейском уставе определено: идти — так в одну ногу, петь — так одну песню!

Неизвестно, до чего бы они так допелись-добеседовались, но в комнату вбежал шустрый Степанчик.

— Граждане, предъявите билетики!

И помахал газетой с таблицей очередного розыгрыша денежно-вещевой лотереи.

Если, как вам уже, дорогие читатели, известно, у Степанникова и Степанчика хобби было — шахматы, у Степаневича — книги, у Степанбаева — элегантные галстуки, а у Степанюка — оловянные солдатики, с которыми старый вояка любил на досуге устроить сражение, то, кроме всего этого индивидуального, было еще у всех у них общее хобби — игра в лотерею. Трудно сказать почему. Может, оттого что были они как-никак и какими-никакими, но все же сотрудниками Института средней математики и магия цифр была у них в крови. А может, причиной являлось просто то, что лотереи были еще одним — да притом и слегка щекочущим нервы — средством скоротать трудовой день. Но так или иначе, сотрудники Группы дробей чрезвычайно оживились, когда в их комнату влетел шустрый Степанчик и воскликнул:

— Граждане, предъявите билетики!

— Что наша жизнь? Игра! — пропел из «Пиковой дамы» Степанбаев и вручил Степанчику свои лотерейные билеты.

Степанюк наконец оторвался от чертежной доски и тоже отдал Степанчику билеты, строго уведомив:

— Мои — с инициалами!

И Степаневич достал радужные билетики, мечтательно вздохнул:

— Жена надеется на цветной телевизор…

Степанчик разложил на столе газету с таблицей и объявил:

— Нервных просим выйти!

Пока он священнодействовал, тщательно сверяя номера билетов с таблицей, Степанюк рассказал собравшимся историю про какого-то старикана, который имел всего один-единственный билет, полученный на сдачу при покупке кефира в универсаме. Но один билет тоже билет, и старикан решил его проверить. Глянул в таблицу и видит, что на его номер выпал выигрыш пять тыщ рублей! Старикан бухнулся в обморок — от радости. Еле его откачали. Он опять глянул в таблицу и видит, что номер-то правильный, но серия-то не сходится. Выходит — только рубль. Он опять бухнулся — от разочарования. Так рубль и пропал…

Степанчик оборвал этот леденящий душу рассказ ликующим воплем:

— Никита Степанович! У вас — рубль!

Степанбаев вновь пропел из «Пиковой дамы»:

— Сегодня — ты, а завтра — я!

— Ага, — подтвердил Степанчик, — вы, наверно, в другой раз. И вы, Илья Степанович, жене приветик, пусть пока глядит черно-белое кино.

Степанюк любовно поглаживал выигрышный билет.

— Я его знаете где брал? Вот, на нем помечено: в зоопарке. С внуком на зверье глядел и все думал: «Брать или не брать?» Ну я теперь на весь рубль — еще билетов!

Степанбаев выдвинул встречную идею: раз уж ему так сказочно везет, пора переходить от приобретения материальных ценностей к накоплению духовных. Надо купить билеты художественной лотереи и тем самым обрести шанс стать обладателем чего-нибудь вечного, непреходящего. Скажем, острополемического полотна «Не ждали!» — дружеский визит работников ОБХСС к работникам прилавка.

Но Степанчик пламенно возразил:

— Все эти лотереи вообще муть! Вот я бы объявил лотерею: номенклатурно-должностную. Стоимость билета в размере месячного оклада.

Степанбаев с готовностью подхватил:

— Разыгрывались бы там самые дефицитные должности, вплоть до директора мебельного магазина.

— А что? Хочешь быть директором — будь им! Хочешь министром — пожалуйста! Поработал год, убедился, что не тянешь, — слезай! А то живешь, живешь и не знаешь: может, у тебя руководящий талант?

Степаневич заметил с нудной поучительностью:

— Талант всегда пробьет себе дорогу. С талантом вы и без лотереи директором станете.

— Нет, — убежденно отвечал Степанчик, — таланта мало. Лотерея нужна. Вот я мог бы запросто стать директором нашего института! Эх, я бы… Да я бы…

Что бы да как бы он бы, Степанчик не знал. И переполнявших его чувств высказать не сумел. Потому он лишь махнул рукой и ушел, унося газету с таблицей лотереи.

Степанбаев опять вяло глянул на часы.

— До конца рабочего дня — шесть часов четыре минуты. Перекур. Пойдем, поручик, помыслим в дыму…

Уйти они не успели, вошла Лидочка. И сообщила, что пришел срочный запрос министерства, что руководство института отсутствует, что поэтому запрос был передан начальнику Отдела сложений-вычитаний товарищу Степанникову, а он сказал, что подумает, и вот вернул запрос с указанием передать для ответа руководителю Группы дробей товарищу Степаневичу.

И Лидочка вручила ему бумагу.

Степаневич взял ее осторожно, двумя пальцами, сердцем чуя нехорошее. Развернул, прочитал, задумался. Потом сказал медленно:

— Хорошо… Я подумаю…

— Только, пожалуйста, недолго, в министерстве ждут.

Лидочка ушла. Степаневич вновь и вновь перечитывал запрос. Сотрудники удивленно наблюдали за ним, а он совершенно забыл об их существовании, погруженный в свои нелегкие мысли.

Наконец он сунул бумагу в карман и вышел. Так ничего и не сообщив оторопевшим коллегам.

— Чего это он? — почесал в затылке Степанюк.

— Кажется, что-то стряслось! — весело отвечал Степанбаев. — А до конца рабочего дня еще пять часов сорок девять минут…

3.

В этом месте повествования наш Автор задумался. И, задумавшись, решил: хватит вам, дорогие читатели, наблюдать бездействующие лица данной истории, пора ввести хоть одно действующее лицо. Ну, если еще не совсем действующее, то хотя бы способное к действию. А кто в этом смысле наша надежда, кто свершит все то, что мы, уставшие и изверившиеся, уже свершить неспособны? Конечно — наша молодежь! И Автор решил ввести в действие молодого человека, молодого специалиста по фамилии… да нет, он еще так молод, даже юн, что фамилию его никто в институте еще не усвоил, и зовут его просто по имени — Степа.

Степа был распределен в институт средней математики, получив высшее образование на физико-математическом факультете университета. В институте Степу приняли как родного, произнесли вдохновенные слова о долгожданной смене в науке и к описываемому моменту Степа уже освоил полный объем серьезнейших дел, доверяемых квалифицированному молодому специалисту, прошел все то, что именовалось в институте «курс молодого бойца». Он дважды побывал на уборке картофеля в колхозе и трижды на переборке картофеля — возможно, того же, что убирал, — на базе. Он отработал все воскресники по субботам и все субботники по воскресеньям. Он отдежурил в народной дружине шесть раз за себя, два раза за руководителя группы и один раз за копировщицу, которой как раз в час выхода на патрулирование приспичило рожать. Он был удостоен высокой чести — нести на демонстрации самый тяжелый транспарант, приобщился к переноске новой мебели для кабинета директора и уже подал первое рационализаторское предложение: «Схема оптимального распределения грузоподъемных сил при подъеме импортной вычислительной техники на третий этаж с применением в качестве подъемных механизмов младших научных сотрудников».

В общем, молодой специалист Степа достойно входил в трудовую научную семью института, и ему уже обещали в скором времени доверить… нет-нет, пока еще, наверно, не калькулятор, но уж конторские счеты наверняка.

Так посудите сами, мог ли наш Автор не ввести в действие столь одаренного молодого человека? Нет, не мог. И он его ввел. В самую гущу институтской жизни — в курилку.

Вообще-то Степа не курил. Ни в школе, ни в университете. Но вот на работе… На работе все были обязаны присутствовать на своих рабочих местах. Пусть при этом, не скроем, — а если и скроем, вы это все равно уже заметили, — они бездельничали, но бездельничать дозволялось именно и только на рабочем месте. С этим было строго: месткомовская легкая кавалерия бдительно фиксировала в начале, в конце и даже устраивала внезапные облавы в середине рабочего дня, проверяя наличие присутствия тружеников за столами, досками или арифмометрами. И единственной уважительной причиной, по которой позволялось отлучиться, была одна — выйти покурить. Вот почему закуривали и прежде некурящие. Вот отчего закурил и Степа.

Помните, дорогие курящие читатели, эти грязные, заплеванные, прямо скажем, антисанитарные закутки курилок прошлых лет? Если помните, забудьте о них! Сегодня все иное, сегодня в необоримом триумфе эмансипации женщины закурили наравне с мужчинами. Нет, они даже переплюнули… то есть перекурили мужчин. И с приходом женщин в курилку она чудесно преобразовалась. Появились изящные пепельницы, удобные диванчики, скромные зеркала… А недавно созданные женсоветы уже добиваются от администрации усиленной вентиляции курилок и вывешивание плаката «Минздрав СССР предупреждает: курение опасно для Вашего здоровья».

Именно в такую — современную, комфортабельную — курилку и ввел Автор нашего Степу. Помещение было полно и гудело, как небольшой вокзал. Каждый о своем. Женщины, сбившись в единую могучую кучку, толковали о модах, детях и здоровье. Мужчины же разбились на две подгруппы: большую и шумную — болельщиков футбола и хоккея, меньшую и тихую — игроков блиц-турнира в карманные шахматы.

Степа остановился на пороге, достал сигареты, неумело прикурил, сломав три спички, глубоко затянулся и надолго закашлялся. Степе мучительно хотелось общаться. Общаться на равных с этими взрослыми, интересными, умудренными опытом жизни и работы людьми. Вот только с чего, с кого начать? К женщинам Степа, конечно, не пошел, он выбрал группу болельщиков, перебивавших друг дружку нервными криками:

— И тут Марадона получает мяч, обводит одного, другого, третьего…

— Пятого, десятого! Да никого он не обводил!

— Точно, просто плюнул метров с тридцати в девятку!

— Какую девятку? Ты хоть матч-то глядел?

— Я-то да, а ты-то?

— Ну! Сразу после «Спокойной ночи, малыши!».

— Вот и ложился б с малышами, раз ни фига не смыслишь в футболе!

Степа слушал их, слушал — и робко встрял:

— Говорят, сокращение будет…

Все обернулись к нему, осмысливая сказанное.

— Как? — удивился Степанбаев. — Опять в высшей лиге?

— Ты где это слыхал? — уточнил Степанюк.

— А копировщицы говорили: ожидается сокращение штатов, — пояснил Степа.

Болельщики облегченно рассмеялись. Не потому, конечно, что болельщиков вовсе не волновала замаячившая во всей этой перестройке угроза сокращения штатов. Еще как волновала! Правда, философски мыслящий Степанбаев утешал, что, согласно великому закону сохранения материи, если в одном месте чего и сократится, то в другом наверняка то же самое и прибавится. Но это было довольно туманным утешением, и о сокращении штатов говорили обеспокоенно. Однако надо же знать, когда и где! Всему свое место, здесь люди вовсе о другом беседуют, а он — про сокращение…

— Знаешь, малец, — подсказал Степе старик Степанюк, — шел бы ты лучше к тем дядям.

И указал в сторону молчаливых курильщиков, сосредоточившихся на карманных шахматах. Степа покорно направился туда.

— Шах, уважаемый! — сообщил партнеру Степанчику долговязый и тощий, с бородой а-ля Курчатов, ученый-математик крупного масштаба товарищ Степандау.

— А мы в стороночку, Эдуард Степанович, в стороночку, — отошел королем Степанчик.

— А вам снова — шах!

— А мы — в другую стороночку!

Тут к ним подошел Степа и брякнул в святой надежде попасть в струю:

— Вчера Марадона получил мяч, обвел одного, другого, третьего…

Шахматисты восприняли эту весть с тем же изумлением, с каким футбольные болельщики — весть о сокращении. И Степа огорченно умолк.

А Степандау вдруг резко спрятал сигарету за спину — в курилке появилась Лидочка. Она подошла к нему и молча протянула руку.

— Что вы, уважаемая? — забормотал ученый крупного масштаба. — Я тут совершенно случайно…

Лидочка продолжала молча и требовательно тянуть руку.

— Но поверьте, это явное недоразумение…

Лидочка не убирала руки. Ощутив ее непреклонность, Степандау достал из-за спины и отдал сигарету. Лидочка брезгливо швырнула ее в урну и с сознанием безупречно исполненного долга удалилась. Степандау уныло поплелся за ней.

— Эдуард Степанович, куда вы? — огорчился Степанчик. — Я ж вам еще не рассказал, как мне шеф зевнул ферзя!

— Потом, уважаемый, потом…

Степандау удалился за Лидочкой, и за неимением лучшего слушателя Степанчику пришлось изложить свой рассказ юному Степе. Что он и сделал, возбужденно размахивая руками.

— Представляешь, утром из министерства пришла бумага! Какая — не в курсе, но когда мой шеф ее получил, он аж посерел! Тут же ее Степаневичу сплавил и даже играть не хотел. Ну, потом все же партийку сгоняли, так он мне ферзя зевнул! Фантастика!

Оживленный рассказ Степанчика привлек окружающих. Кое-кто подходил поближе, а он все митинговал:

— Восьмой год с шефом играем, такого с ним не бывало! Да-а, видать, эта бумажка — подарочек!

— Может, насчет сокращения? — опять робко ввернул свою версию Степа.

Но собравшийся народ отверг его домысел. Не то нынче время, чтоб сокращение — втихаря. Нет, сокращение — это, можно сказать, веление нашей эпохи, так что все будет гласно, демократично, с аттестацией-переаттестацией и тому подобной надежной тягомотиной.

Что же до таинственной бумажки из министерства, то она как-то никого но взволновала — мало ли бумажек шлет министерство на голову начальства! Но это ж не наши головы.

— Поживем — увидим, — заключил беседу старик Степанюк.

— А не увидим — тоже проживем, — беспечно заверил Степанбаев.

И народ потянулся из курилки.

Только Степа стоял и задумчиво глядел вслед. А и его юной доверчивой душе рождалась волнующая картина. Из министерства пришел не какой-нибудь, а очень важный и сложный запрос, но никто не может на него ответить. И тогда руководство обращается лично к нему, Степе. Мы знаем, Степа, говорит руководство, что вы — мыслящий человек, вы с отличием окончили университет и у вас сохранились все-все конспекты. Помогите нам, Степа, решить эту неразрешимую научную проблему…

В этом месте сладкого видения Степа закашлялся от проклятой сигареты и решил, что всё, хватит, надо бросать курить!

4.

Начальник Отдела сложений-вычитаний Степанников и руководитель Группы дробей Степаневич были на «ты». Да и как иначе, если учились они в одном институте, на одном курсе, в одни и те же шестидесятые годы нашего столетия.

О эти славные шестидесятые! Еще всего лишь чуть-чуть позади освежающая «оттепель», и еще только где-то далеко впереди неведомый «застой». А пока — душевное студенческое братство, беззаботная жизнь от сессии до сессии, первые свидания, отголоски стихов новых поэтов в Политехническом, славящих конфликт отцов и детей — «Он не любил Герасимова, он обожал Пикассо!», и отзвуки новых песен вольнолюбивых бардов, зовущих к езде в незнаемое — «А я еду, а я еду за туманом, за туманом и за запахом тайги!». В общем, прекрасная пора — туман надежд, туман желаний…

Потом туман стал рассеиваться. И постепенно вырисовывались четкие контуры жизни. Закончилась учеба, началась работа. Прошли свидания, пришли семьи. Общежитейское братство распадалось на глазах, расползалось по квартирам. Новые поэты начали повторяться, песни бардов стали приедаться. Но все же еще, собираясь на праздники или дни рождения, они пели под гитары, сдвигая в былом порыве плечи: «А я еду, а я еду за туманом, за туманом и за запахом тайги…».

А быт заедал, а суета затягивала. «Застой» крепчал. Шла работа — напряженная, победная, бессмысленная. Народ шел на работу как на праздник — через гастроном. У шестидесятников рождались дети семидесятых. И выяснилось, что дети эти не понимают своих отцов точно так же, как их отцы не понимали их дедов. Становились реальней иллюзии, обретали материальность мечты, возникало ощущение бессмысленности бытия… Но по-прежнему, собираясь старой компанией — теперь уже редко, лишь по случаю круглых личных юбилеев или десятилетий окончания института, они доставали потертую гитару, сдвигали опавшие плечи и, увлажняя глаза уже возрастной слезой, самозабвенно пели: «А я еду, а я еду за туманом, за туманом и за запахом тайги…».

Все эти годы Степанников и Степаневич были вместе. Не то чтобы друзья, но добрые приятели. За все время у них произошла лишь одна размолвка — в институте. Степан тогда был комсомольским вожаком, а Илья был стилягой. Но что могло быть ужаснее стиляги?! Не станем тратить свои слова на описание этого, воспользуемся лучше словами популярного произведения музыкальной культуры тех дней:

У него пиджак зеленый, галстук — яблоневый цвет, Голубые панталоны, желтый в крапинку жилет. Для него все в жизни ясно, а важней всего — костюм, И на лбу его прекрасном нет следов высоких дум. Ты его, товарищ, не ругай, Может, он заморский попугай? Может, болен он, бедняга? Нет, он просто-напросто стиляга!

Вот какой это был кошмар! Если еще добавить не упомянутые в обличительных строках набриолиненный кок волос, туфли на толстой микропорке «манная каша», узенькие брюки-дудочки, пристрастие к заморской отраве «кока-кола» и искривление позвоночника в растленном танце «рок-н-ролл», то каждому порядочному советскому человеку становилось ясно: с этим надо бороться, пока оно само нас не побороло!

Ясноглазые комсомольские лидеры боролись самым действенным и разумным способом: стригли коки и резали дудочки. И активист Степанников тоже однажды разрезал брюки стиляге Степаневичу ножницами на танцплощадке.

Тогда эта была жуткая драма. Но через годы вспоминалась как нелепая комедия. Потому что через годы как-то сами собой расширились брюки и сузились галстуки, мощные ватные плечи пиджаков стиляг сменились сатиновыми нарукавниками клерков, а «манная каша» подошв бывших битников потеряла актуальность перед кашей «геркулес» в утреннем меню начинающих гастритников. «Коку» официально признали и завезли в страну, а что до блистательных коков, то кто успел — состриг, а кто не успел — просто облысел.

В общем, все прошло, все минуло. Все стало так чинно, так славно, благородно. И оба были вполне довольны жизнью. Профессионально толковый и административно хваткий Степанников выбился в начальники отдела, котировался на главного инженера и мечтал о посте заместителя директора. А одаренный, но мягкотелый Степаневич стал руководителем группы и более никуда не метил, мечтая лишь о сохранении достигнутого статус-кво на служебной лестнице: ни ступенькой выше, хотя и не дай бог ступенькой ниже.

Так они и жили-были, друзья-шестидесятники, в одном институте и, конечно, на «ты».

— Зачем ты это сделал? — воскликнул Степаневич.

— Сядь, успокойся, — отвечал Степанников.

Но Степаневич не мог успокоиться, он шагал из угла в угол кабинета, за столом которого монументально восседал Степанников.

— Зачем, ну зачем ты это сделал?

— Валидольчиком угостить?

— Спасибо, у меня свой! И он не поможет!

— Ну-ну, не так трагически, а то я начну каяться. Улыбнись, Илюша!

— Степан, перестань валять дурака! Почему ты не подписал эту бумагу и подсунул ее мне?

Степанников вздохнул и повторил внятно, как туповатому, никак не усваивающему урок ученику:

— Объясняю еще раз: мне непонятен смысл запроса.

— Сколько будет дважды два?! — саркастически уточнил Степаневич.

— Нет, это ясно, — спокойно отвечал Степанников. — Неясно другое: зачем это вдруг понадобилось? И главное — ответ требует сам Степанишвили!

Видимо, это было грозное имя, потому что и произнесший его и услышавший невольно поежились.

— Вот так, — добавил Степанников. — А он ведь не то что дважды два, но и семью восемь как свои пять пальцев знает.

— Мда-а, — промямлил Степаневич. — Но ведь как бы то ни было, а дважды два — это аксиома. Тут ничего нового быть не может…

Может, очень даже может быть! Степанникову пришлось для просветления своего наивного приятеля совершить небольшой экскурс в историю математики. Вот, к примеру, сумма углов треугольника — сто восемьдесят градусов. Аксиома тысячу лет. От Эвклида до Лобачевского. Но только — до Лобачевского. А потом Лобачевский — бац! — неэвклидова геометрия. И сто восемьдесят градусов — всего лишь частный случай. А теория относительности? Вообще все вверх ногами! Так что шут их знает, может, в министерстве отыскался какой-нибудь новый Степэйнштейн. И доказал, что дважды два — уже не совсем то…

— Не четыре? — перебил прямым вопросом эти разглагольствования Степаневич.

— Не знаю. Не то — и всё!

Степаневич подумал, предложил:

— А если сходить к нашим экспериментаторам? Они ведь следят за всякими новыми штучками…

Оказалось, что Степаневич умен, но и Степанников не глупее. Он уже был у экспериментаторов. Спросил осторожненько: «Сколько нынче, по-вашему, будет дважды два?» Они в ответ так же осторожненько: «А по-вашему?» Он тогда решил впрямую: «Не темните! Сколько будет?» Они ему тоже прямо: «А сколько надо?» Он им клянется: «Ничего мне особого не надо, просто нужен точный ответ». Ну, тут пошло — поехало: «На точный ответ требуется специальный эксперимент, а все квартальные экспериментальные уже выбраны, вот если выбить дополнительные фонды…».

Степанников с досады аж сплюнул:

— В общем, ты же знаешь этих математиков — большие химики!

Они помолчали. И Степаневич вернулся к началу разговора:

— Все это хорошо… то есть все плохо. Но зачем же ты спихнул запрос мне? Это уж, прости, свинство!

Степанников не обиделся. Степанников спокойно и взвешенно объяснил. Передача запроса Степановичу никакое не свинство, а нормальный тактический ход. Он, Степанников, начальник отдела, и с него спрос велик. Ему, чтобы подписать ответ, необходимо, чтобы все было абсолютно точно. А Степаневич всего лишь руководитель группы. Ему для подписи нужна только личная уверенность, пусть даже ошибочная. Ну, ошибся, ну, поправят… Это же не более чем его индивидуальное, не слишком ответственное мнение. А письмо подписал просто потому, что случайно начальников покрупнее не оказалось.

— Улавливаешь? — спросил в заключение Степанников.

— В общем-то да… — отвечал Степаневич.

— Ну и сговорились! — обрадовался Степанников.

— Не совсем, — вздохнул Степаневич.

И в свою очередь прочитал приятелю небольшую лекцию о том, что, да, тот совершенно верно заметил: должность у него, Степапевича, небольшая. Поэтому вопросы, которые он компетентен решать, тоже ограниченные. А запрос из министерства — это уже нечто высшее… Нет, он, естественно, знает, сколько будет дважды два. Но что из этого? Он, например, знает, почему летает самолет. Однако это еще не значит, что он имеет право давать советы генеральному конструктору. Короче говоря, он МОЖЕТ, но он НЕ ДОЛЖЕН решать вопросы на уровне министерства.

Степанников возмущался, ругал за интеллигентскую красивость, призывал уважать собственное умственное достоинство. Но Степаневич скромно отвечал, что умственное достоинство работника определяется его местом в штатном расписании.

— Ладно! — хлопнул ладонью по столу Степанников. — Тогда надо искать другой выход.

— Какой другой? Раз никого выше нет, подписывать придется тебе.

— Шалишь, брат! Имеется еще кое-кто повыше. Степанько забыл?

— Этого забыть невозможно! — засмеялся Степаневич шутке приятеля.

— Вот, заместитель директора.

— Но — по хозяйству.

— Но — заместитель.

— Ты спятил! — Степаневич понял, что Степанников вовсе не шутит. — Ведь он же…

— Знаю. А все-таки номенклатура.

— Но он же…

— Понимаю. А все-таки руководство!

Степанников наконец встал из-за стола, за которым находился на протяжении всего разговора, и решительно пошел из кабинета.

Степаневич растерянно последовал за ним.

А наш Автор схватился за голову.

Ай-яй-яй, какую же он проявил беспечность! Все начальство убрал, а Степанько… Но кто мог подумать, что надо убирать даже такого… Стоп! Тут Автор прервал самого себя. Во-первых, ни к чему эти прямолинейные характеристики персонажей, пусть дорогие читатели во всем разберутся сами. А во-вторых, надо не сокрушаться о промахе, а срочно его исправлять.

Но как? Может, наслать на Степанько ветрянку? Нет, мы уже отмечали, что методы старика Хоттабыча чужды нашему Автору-соцреалисту. Тогда, может, запереть Степанько в его кабинете, а ключ потерять? Тоже нет, они сейчас на все готовы, взломают дверь. А может, отправить его в срочную командировку? Не то… Какая бы она ни была срочная, они успеют его отловить и подмахнуть бумагу…

Хотя нет, кажется, это все же именно то! Да, командировка, да, срочная, но главное — куда? В столицу!

5.

Россия — родина дефицита.

Дефицитом у нас может быть все: продукты повышенного спроса и спроса пониженного, товары первой необходимости, второй необходимости и даже вовсе никому не нужные товары.

Дефицит бывает постоянный, как-то: икра, женские сапоги или импортные лекарства, — и временный, когда вдруг инфернальным путем исчезают еще вчера лежавшие навалом цыганские иголки, консервные открывалки или зубная паста. При этом наблюдается правило, почти без исключений: временный дефицит стремится к постоянному, и любая ерунда, однажды исчезнув только на время, практически исчезает навсегда.

Местом хранения и добычи дефицита являются закрытые базы, тайники под прилавками и черные ходы с угрожающей, но не пугающей избранных надписью «Посторонним вход воспрещен!». А в более широком виде, доступном открытому обозрению и добыванию в очередях, дефицит наблюдается лишь в одной точке нашей обширной державы — в ее столице, стольном граде Москве.

Да, наша Москва славится обилием товаров широкого потребления и… командированных. Нет, естественно, их командировочные удостоверения выписаны не в ГУМ, ЦУМ и другие славные торговые точки, а в различные Минтяж… Спецвод… Главснаб… и прочие солидные учреждения. Но любой с утра командированный в столицу уже к полудню знает размеры рук, ног и прочих частей тела половины своих сослуживцев. Даже женщины на этот раз вынуждены быть абсолютно откровенны, ничего не преуменьшая и не преувеличивая. Конечно, все командированные могут и отказаться брать заказы. Особенно не слишком демократичные руководители, к которым люди и по службе не могут достучаться неделями. Но то — служба, а это — жизнь. Сегодня ты откажешь в удовлетворении постоянно растущих потребностей трудящихся, а завтра очередной командированный трудящийся откажет в удовлетворении столь же растущих потребностей тебе самому. И потому заказы принимают все, независимо от чинов и званий.

А потом, в Москве, с головой уходят в нелегкую работу: стояние в бесконечных очередях, мотание по бескрайнему городу, записи с утра и переклички по ночам, небезопасные контакты со спекулянтами, отправка посылок с продуктами и контейнеров с мебелью…

А еще потом, в родном учреждении, усталый, но счастливый сознанием недели, прожитой не зря, наш командированный, раздавая коллегам их заказы, вдруг вспоминает, что совершенно забыл выполнить еще один небольшой заказик — задание по командировке.

Такую картину можно наблюдать в любом провинциальном городе. В том числе и в городе, где происходит наша история и который, заметьте, дорогие читатели, мы не называем по имени, потому что он ничем не хуже всех остальных городов. Как, впрочем, и ничем не лучше.

Едва успел наш Автор организовать срочный междугородный звонок Лидочке с требованием немедленного вылета замдиректора Степанько в столицу, как слух об этом облетел весь институт со скоростью звука — и даже, возможно, света. Хоть и попытался Степанько стремительно собрать портфель и улизнуть из этих стен, но дальше выхода ему уйти не удалось — во дворе его поджидала плотная стая сотрудников. Все кричали наперебой и совали деньги. Наконец общий шум перекрыл зычным голосом старик Степанюк.

— Тихо-о! Слушай мою команду: в шеренгу по одному строй-ся!

— В очередь, что ли? — уточнил Степанчик.

— Разговорчики! Какая очередь? В шеренгу, в затылочек! Равнение на Степана Андреича!

Все невольно подчинялись его командам, перестраивались из хаоса в осмысленную череду.

— Вот так. На первый-второй… э-э, отставить! Общая установка: Степан Андреич командирован в столицу по важным государственным делам. Так что по мелочам не отвлекать, суть излагать кратко, доходчиво. Размеры — точные, деньги — наличными.

— Товарищи, товарищи! — взмолился командированный. — У меня самолет улетает!

— В аэропорт подбросим на такси за счет общественности, — заверил Степанюк. — Подходи справа по одному! — И встал первым. — Значит, так: мне требуется плащ синий, прорезиненный, размер пятьдесят два. Не поймите превратно, но хотелось бы импортный. И еще колготки для внука.

— Размер? — уточнил Степанько.

— Безразмерные. Три пары.

— Степан Андреич, Степан Андреич! — вмешалась женщина, стриженная под мужчину. — Колготки по одной паре в одни руки!

— А я не один, — Степанюк указал на молодого специалиста Степу. — Я с мальчиком.

— А что, Степе самому ничего не нужно?

Стена очень смутился, но признался, что ему нужен спортивный костюм.

— Размер?

— На меня… — растерянно сказал Степа.

Все засмеялись. А Степанюк сообщил, что у него — глазомер, и можно смело записывать для Степы размер сорок восьмой.

Следующим в очереди стоял Степанбаев. Он заказал галстук фирмы «Карден».

— Галстуки — один в одни руки! — вновь закричала женщина, стриженная под мужчину.

— Совершенно верно, — согласился Степанбаев. — Вот у меня так и записано: галстук один, цвет, ширина и все такое прочее, чтобы не затруднять.

Он вручил Степанько записочку. Тот поблагодарил за организованность, но заметил, что «Карден» достать нелегко. На что шустрый Степанчик традиционно воскликнул:

— Подумаешь, «Карден»! Ох, если бы я поехал, уж я бы…

Строгий Степанюк оборвал его, призывая выступать по существу. Выяснилось, что по существу Степанчику необходим холодильник «Минск» с отдельной морозильной камерой.

— Степан Андреич, холодильники по одному в одни… — Женщина, стриженная под мужчину, осеклась, сама ощутив абсурдность своего заявления.

Степанько вскипел и тоже заявил, что это уж вовсе абсурд. Но Степанчик обиделся: что, он хуже других, что, он не член профсоюза? Не хуже и член, успокоил его Степанюк и укоризненно заметил Степанько, что все же надо принять заказ. Привезет не привезет, а принять надо.

Степанько махнул рукой и вписал холодильник.

Затем последовали заказы на кофе растворимый, бумагу туалетную, соски для новорожденных… А когда дело дошло до сервелата финского или, в крайнем случае, венгерского, во дворе появились взволнованные Степанников и Степаневич.

— Степан Андреич! — бросился к отъезжающему Степанников. — Мы уж вас обыскались…

Но путь ему преградила женщина, стриженная под мужчину:

— Товарищи, товарищи, они здесь не стояли!

— Где… стояли? — опешил Степаневич. — Нам Степан Андреевич нужен очень срочно…

— Всем срочно, за мной будете!

Она что-то долго и страстно шептала на ухо Степанько. Тот сосредоточенно записывал нашептываемое. Только один раз прервал:

— Размер?

— Пятьдесят… — Конец размера она тоже дошептала ему на ухо.

Башенные часы над входом института очнулись и начали гулко отбивать удары. Степанько сунул блокнот в карман.

— Опаздываю!

Степанюк вручил ему мятые бумажки:

— Сумма на такси.

— Спасибо, бегу…

— Куда! — ухватил его за рукав Степанников. — А мы?

Степанько снова достал блокнот.

— Ну, что вы? Только коротко.

— Коротко так: из министерства пришел срочный запрос вот по какому делу…

— Дело? О делах — когда вернусь.

И Степанько поспешил со двора. Степанников спросил Степанюка:

— А когда он вернется?

— Полагаю, через недельку, — прикинул старик. — Если скупится.

Степанников на миг замер, а потом рванул вслед убежавшему Степанько. За ним бросился и Степаневич…

Но вы, конечно, понимаете, дорогие читатели, что спешили они зря. Наш Автор, однажды обжегшись на молоке, теперь дул на воду. Убирая в пожарном порядке ранее показавшегося ему не стоящим внимания замдиректора по хозяйству, он уж теперь приложил все усилия, чтобы эта акция не сорвалась. И Степанько, выскочив за институтские ворота, еще даже не успел призывно взмахнуть рукой, как перед ним остановилось такси, следующее вопреки всем законам нашей суровой действительности не в парк, а именно в аэропорт. Таким образом, замдиректора укатил, а Степанников со Степановичем вернулись несолоно хлебавши. Степаневич был уныл, Степанников гневен.

— Черт, когда надо, так сто лет такси не поймаешь, а тут — прямо ему под нос! Как специально подали!

— А я номер заметил…

— Это еще зачем?

Степаневич рассказал печальную историю о том, как он однажды в такси хорошую книгу забыл. Так и пропала. Диспетчер сказал: вот если бы номер запомнили… С тех пор у него появилась привычка: автоматически запоминать все номера — такси, трамвая, троллейбуса… По ночам цифры снятся. Он уже подумывает, не обратиться ли к врачу…

Степанников слушал его вполуха, сосредоточенно думая о своем.

— Нет, врач тут не поможет… Раз этот умчался, больше никто не поможет…

— Ты о чем?

— А ты о чем? — Степанников взорвался: — Какого черта ты мне голову морочишь своими болячками! Ты понимаешь, в какое дерьмо мы вляпались? Надо думать, думать, думать, а ты…

— Чего ты на меня кричишь? Тебе дали запрос, вот ты и думай, думай, думай…

— Шалишь, брат! К тебе это тоже прилипло. Все знают, что сейчас запрос уже у тебя. Этот Степанчик небось по всему институту носится, трезвонит: «Вот если бы мне дали, вот я бы, я бы…».

— Мда-а, скверная история, — вздохнул Степаневич. — Но кричать все же не стоит. Надо действительно подумать…

— А я что, не думаю? Только ни черта не могу придумать!

Ну это, скажем по секрету, Степанников скромничал: решение уже зрело в его голове.

— Ведь чтоб подписать эту бумажку, — продолжал он, — надо быть или круглым идиотом…

Так-так, это уже ближе к делу.

— …или человеком, которому абсолютно нечего бояться!

Вот, а говорил: не могу придумать.

— Степандау! — догадался Степаневич.

6.

Эдуарду Степановичу Степандау, ученому крупного масштаба, действительно бояться было нечего. Потому что всего, чего можно было, он уже отбоялся.

Юное математическое дарование, он в четырнадцать лет решал системы уравнений высшего порядка, в шестнадцать создал оригинальнейшую методику в области мнимых чисел, а в восемнадцать был близок к доказательству нигде и никем пока не доказанной теоремы Ферма… Но не успел. Начались веселые для всех наук времена вправления мозгов с одновременным выкручиванием рук.

Надо признать, что математике все же досталось меньше, чем прочим наукам. Это же не родное сельское хозяйство, в котором все и всё понимали, и не зарубежная кибернетика, в которой никто ничего не смыслил. Нет, математика — наука абстрактная, от конкретной жизни далекая, чего с нее взять? Как ни верти, а дважды два — оно всегда четыре… Впрочем, не будем торопиться, об этом у нас речь еще впереди.

Эдуард Степанович занимался своей кабинетной наукой. И не высовывал из кабинета свой благородный нос отечественного интеллигента в пятом, если не в десятом поколении. А иметь дело со всякими безродными выскочками, узурпаторами и невеждами от науки он категорически не желал. И очень боялся.

Нет, конечно, он не кричал мерзко, что пользоваться системой координат Декарта или уравнениями Галуа — это космополитизм. Он просто молчал, когда это кричали другие. И защитил кандидатскую диссертацию.

И конечно, он не вопил идиотически, что кибернетика — лженаука, продажная девка буржуазии. Он лишь усмехался — молча и внутренне — когда эту чушь несли другие. И защитил докторскую.

И уж конечно, он не слагал гимн и не рассчитывал математическую модель кукурузы-чудесницы. Он просто не мешал это делать другим, так как сам был очень занят: баллотировался в члены-корреспонденты.

А потом и вовсе настали времена благости и покоя. Все ошибки были признаны, все искривления выпрямлены, все перегибы разогнуты. Теперь уж совсем нечего было бояться. Вот разве что соперники и завистники накидают черных шаров на ожидающихся выборах в действительные члены академии…

Нет, Эдуард Степанович гнал от себя эти предположения и, отвлекаясь от мрачных мыслей, строго выговаривал Лидочке, печатающей его служебную характеристику для будущих академических выборов.

— Лидочка, я вам должен заявить со всей серьезностью, что хоть вы и мой добровольный ангел-хранитель, но ваши заботы обо мне простираются слишком далеко! Взять хотя бы сегодняшний случаи с этой единственной сигаретой…

— Сигарета была не единственная, — уточнила Лидочка, не переставая печатать. — В кабинете директора до собрания вы уже выкурили две.

— Ну, это уж слишком! Вы что, подглядывали?

Лидочка только передернула плечиком, что означало примерно следующее: опытной секретарше нет никакой необходимости подглядывать, опытная секретарша просто все видит сквозь стены.

— Послушайте, уважаемая, я вас в сотый раз спрашиваю, почему вы окружаете меня вашей, с позволения сказать, заботой? Почему вы отбираете у меня сигареты, следите за моим режимом питания и не подпускаете ко мне председателя месткома?

Лидочка, не отрываясь от машинки, ответила ему — тоже, наверно, уже в сотый раз — что сигареты — это яд, режим питания — залог здоровья, а предместкома она гонит потому, что он хочет записать члена-корреспондента в народную дружину. Она же хранит его от всего этого, потому что ученого такого крупного масштаба от всего этого надо хранить.

— Мерси! Но если даже так, то это компетенция руководства института и, кстати, того же месткома.

На это Лидочка отвечала, что вместо того, чтобы хранить талант, дирекция заваливает его ненужными бумажками, а местком не спит и мучается, почему у будущего академика мало общественных нагрузок.

— И вы со всем этим боретесь?

— Борюсь, — подтвердила отважная секретарша.

— Да вы просто Жанна д’Арк, которой голос свыше повелел спасти Францию. Премного благодарен, примите, и прочее! А в завершение нашей приятной беседы только одну сигареточку…

— Эдуард Степанович!

— Лидочка, только одну, так сказать, трубку мира между нами…

— Я звоню Степаниде Антоновне.

— Нет, только но это!

Да, только не это. Было, было все-таки на свете кое-что, вернее кое-кто, кого ученый крупного масштаба все же боялся. Спутница и соратница, дорогая супруга Степанида Антоновна, которую он ласково, по Гоголю, называл Панночка, и при одном упоминании ее имени трепетал от нежности и страха. Вместе прошли они славный жизненный путь, и она, как мудрый кормчий, не позволила ему ни разу свернуть с верно избранного пути. Степанида Антоновна была для него всё — надежная подруга, заботливая мать, добрая сестра, ученый секретарь, летописец мемуаров — и была готова, если понадобится, — тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не скоро! — стать достойной вдовой будущего академика.

Так что едва Лидочка произнесла магическое имя, Степандау спрятал сигареты в карман. А Лидочка протянула ему взамен пакетик леденцов. Он покорно взял один леденчик и тоскливо засосал его.

Тут и появился озабоченный Степанников.

— День добрый! Эдуард Степанович, можно урвать у вас минутку?

Лидочка была на страже:

— У Эдуарда Степановича отрывают столько минуток, что скоро его разорвут на части!

— Ну что вы, мы знаем крайнюю занятость Эдуарда Степановича, и я бы ни за что не побеспокоил его, если бы не совершенно неотложное дело.

— Конечно, конечно, — кивнул ученый, — я вас слушаю.

Степанников выразительно посмотрел на Лидочку, но та лишь еще более пулеметно затрещала машинкой, демонстративно не желая оставлять их наедине. Что поделаешь, пришлось Степанникову говорить при пей.

— Пришел срочный запрос министерства. А руководство наше, как вам известно, отсутствует. Вот мы посоветовались и решили, что лучше всего на запрос ответить вам, так как в министерстве вас знают, ценят…

— Если бы ценили, — вставила Лидочка, — давно бы перевели из нашей шараги!

Степандау пришлось строго осадить ее, сообщив, что «шараг», как она выражается, не существует. Существует только добросовестное и недобросовестное отношение к делу. Хорошо работая на любом месте, можно приносить пользу.

С искренним пафосом изложив нотацию, он поинтересовался у Степанникова, в чем суть министерского запроса. Степанников не решился изложить эту глубокомысленную суть, а просто вручил ему знакомую бумагу. Ученый прочел ее, затем прочел вторично и воскликнул:

— Абсурд! Нонсенс!

— А говорили, по делу, — язвительно заметила Лидочка.

— Не торопитесь с выводами, — солидно возразил Степанников. — Да, на первый взгляд, это может показаться несколько странным…

— А на второй — просто идиотизм! — не уступала Лидочка.

Степанников сдержался, продолжил так же солидно:

— А мне думается, все несколько сложнее. Не станет же министерство заниматься такими пустяками. Возможно, это некий код или, скажем, шифр…

— Да бросьте! Эдуард Степанович, я предупреждала: завалят вас бумажной чепухой!

— Погодите, Лидочка… Значит, вы полагаете, что запрос составлен, так сказать, в косвенной форме?

Степандау посмотрел на Степанникова со значением. Степанников ответил ему еще более значительным взглядом. И подтвердил:

— Именно в косвенной. Вот вы знаете, сколько будет дважды два?

— Степан Андреич!!! — вытаращился ученый.

— Нет-нет, вы не так поняли. — Степанников исправил оплошность, переведя вопрос в утверждение: — Я говорю: вот вы знаете, сколько будет дважды два. И я знаю, и в министерстве, пожалуй, знают… Так зачем же спрашивать?

— Действительно, зачем? — усмехнулась Лидочка.

— А затем, что нужно! — отрубил Степанников. — Нужно, и все! Вот мы и сделаем вид, будто мы ничего не понимаем, будто все идет своим ходом. Ответим: дважды два будет четыре. Четыре ведь, Эдуард Степанович?

— Разумеется, четыре!

— Вот и отлично. Вот у меня и ответик заготовлен. Вот вы здесь только подпись поставьте — и отправим.

Степанников протянул ученому бумагу. Тот с готовностью принял ее, заметив, однако, что как-то даже неловко подписывать такой бред, просто глупо себя чувствуешь. Степанников справедливо возразил, что глупо себя чувствовать должны те, кто задает глупые вопросы. Не про министерство будь сказано! Эта мысль пришлась Степандау по душе. Он решительно достал из кармана авторучку «паркер» — подарок зарубежного коллеги примерно такого же крупного масштаба, полученный им на недавнем среднематематическом симпозиуме в Калифорнии. И размашисто подписал бумагу.

Но его широко известный в узких научных кругах авторитетный автограф на бумаге не отразился.

— Видите, умная техника отказывается подписывать этот бред!

Степанников искренним, хотя и чуть нервным смешком оценил шутку ученого и протянул ему свою авторучку. Но Степандау привык к золотому перу и попросил Лидочку наполнить «паркер» специальными чернилами «паркер-инк». Лидочка этим и занялась.

А мы должны сообщить вам, дорогие читатели, что все это — чистая отсебятина! «Паркер» обязан был сработать нормально, просто персонажи нашей истории, не ощущая на себе некоторое время бдительного ока и руководящей десницы Автора, обеспокоились, что сейчас Степандау подпишет бумагу — и истории нашей придет конец. Вот они и решили слегка потянуть время…

Литературе известны аналогичные эпизоды, когда персонажи проявляли самостоятельность и выкидывали кое-какие штуки, не предусмотренные их создателями. Взять хотя бы широко известный пример с Александром Сергеевичем Пушкиным, совершенно неожиданно для которого вышла замуж Татьяна Ларина. Но этот классический случай отличается от нашего, как минимум, двумя обстоятельствами. Во-первых, наши персонажи в отличие от Татьяны, затягивая время, действовали не вопреки авторским намерениям, а способствуя им. А во-вторых, хотя, вернее, именно это во-первых, наш Автор, увы, не Пушкин.

В общем, спасибо, конечно, персонажам за находчивость, но беспокоились они понапрасну: Автор и сам был начеку. Едва Лидочка протянула Степандау наполненную чернилами авторучку, как на весь институт призывно и радостно прозвенел звонок обеденного перерыва.

— Обед! — Лидочка решительно забрала «паркер» и протянула ученому шляпу. — Я звонила Степаниде Антоновне, сегодня у вас рассольник.

Степандау покорно надел шляпу. Степанников взмолился:

— Тут же всего секундочку — подмахнуть…

— Никаких секундочек! — отрезала Лидочка. — Вы пришли на минутку, а просидели полчаса. Режим есть режим!

Взгляд Степандау был полон сочувствия к огорченному Степанникову, но еще более — к себе самому.

— Ничего не попишешь, — печально скаламбурил он. — Инквизиция! Да вы оставьте, я после обеда подпишу.

7.

Благословенное время — время обеда!

Нет, не просто «обеда», а обеденного перерыва. Это ведь совсем не то, что домашний обед: захотел есть — сел и поел, с аппетитом или без. Обычное дело. А вот трудовой обеденный перерыв — дело совсем иное. Его ждут, дожидаются, поглядывая на часы. Не потому, что такая уж охота поесть — пообщаться охота!

Рабочее время, предшествующее перерыву, уже не рабочее. Начинаются переговоры, перезвоны — от стола к столу, из отдела в отдел. Ну, куда пойдем сегодня? Давай в пельменную… Не, надоело! А если по шашлычкам? Там очередь — весь обед простоим… Тогда в забегаловку? Ага, по-быстрому, и потом кофейку в подвальчике… Нет, вот! Открылся кооперативчик — сервис высокий класс! А цены еще выше? Ну и что, один раз живем!

Это все больше разговоры молодежные, несемейные А народ постарше, поосновательнее готовится к рабочему перерыву еще дома. С утра нарезают бутерброды, набивают в майонезные баночки салаты, укутывают серебристой фольгой фирменные пироги. Да все не просто так, спонтанно, а по сговору накануне: я, мол завтра — с пирожками, а вы, уж будьте любезны, с зеленью, потому как они на сладкое «наполеон» обещали. Потом обеденная компания — как правило, давняя, спаянная — выкладывает кому что бог послал, дегустирует взаимную продукцию, обменивается комплиментами и рецептами новых яств. А дежурный по чаю — да-да, имеется на этот предмет график дежурств — уже вскипятил чайник, настоял заварочку и разливает по чашкам — да-да, не по каким-то случайным кружкам или склянкам, а по принесенному из дома фарфору — разливает не спрашивая, кому покрепче, кому посветлее, потому что давно уже приноровился ко вкусам компании. За чаем наступает заключительный этап этого обеденного действа — душевная беседа. И как поглядишь на все это, так сама собой и теряет смысл извечная дилемма: жить — чтобы есть или есть — чтобы жить? Нет, тут безо всяких вопросов становится ясно: ну конечно же есть — чтобы жить, для того чтобы — есть!

Однако зачем понадобились нашему Автору все эти обеденные размышления, неясно. В данный момент нас интересуют персонажи, не вписавшиеся ни в одну из обрисованных выше компаний. Потому что живущий рядом с институтом ученый Степандау, как вы уже знаете, отправился на рассольник домой. А старший научный сотрудник Степанбаев обедает вместе с работающей тоже неподалеку женой Люсей в обычном кафе-стекляшке на углу.

Таким образом, в нашем долгом бездействии появляются два действующих лица — жены персонажей. Да, как-то так выходит, что действующие лица этой истории преимущественно женщины. И надо заметить, дорогие читатели, что это вовсе не произвол нашего Автора, а правдивое отражение нашей действительности.

Более того, с появлением женщин действие так напрягается и ускоряется, что уже не поддается описанию в спокойной повествовательной манере, а требует краткого и стремительного драматургического письма. Поэтому Автор благоразумно решил прибегнуть именно к такой записи действия, происходящего параллельно в двух местах — квартире и кафе.

КВАРТИРА.

Э д у а р д С т е п а н о в и ч. А рассольник у тебя. Панночка, отменный!

С т е п а н и д а А н т о н о в н а. Стараемся…

КАФЕ.

С т е п а н б а е в. Черт знает что, а не харчо! В этом заведении готовят хуже, чем когда-то в нашей студенческой тошниловке!

Л ю с я. Я говорила, иди в контору к Степану Терентьевичу. Нам бы хватало на рестораны.

С т е п а н б а е в. Ну да, и потом всю жизнь кланяться твоему Терентьевичу!

КВАРТИРА.

С т е п а н и д а А н т о н о в н а. Тебе снова от француза письмо. Пишет, у них после твоего отъезда что-то не ладится на вычислительном центре.

Э д у а р д С т е п а н о в и ч. Естественно. Наши блоки налаживаются только с помощью кувалды. А во всей Франции кувалды не найти.

С т е п а н и д а А н т о н о в н а. Боже, ты еще выступи с этим сообщением на ученом совете! Позвоню Лидочке, чтоб за тобой присмотрела…

КАФЕ.

Л ю с я. Говорят, ваш Степандау опять в Париже побывал. Шмоток, наверно, привез!

С т е п а н б а е в. Нет, он ведь не корысти ради, а ради науки, его пославшей.

Л ю с я. Наука ни при чем. Устроился бы к Степану Терентьевичу, тоже бы мотался по загранкам.

КВАРТИРА.

Э д у а р д С т е п а н о в и ч. Представляешь, он приносит мне этот абсурд, а я должен его подписать…

С т е п а н и д а А н т о н о в н а. Ох! Я всегда говорила, тебя нельзя одного отпускать на работу! Зачем ты подписал эту кошмарную бумажку?

Э д у а р д С т е п а н о в и ч. Я еще, собственно, не подписал, но…

С т е п а н и д а А н т о н о в н а. Слава богу, и никаких «но»! Ты ее не подпишешь.

Э д у а р д С т е п а н о в и ч. Панночка, это же сущий пустяк…

С т е п а н и д а А н т о н о в н а. Именно на пустяках погорело множество людей! Крупные ошибки именуют заблуждениями и прощают, а мелкие называют халатностью и за них наказывают. Ты не сделаешь этого!

Э д у а р д С т е п а н о в и ч. Прости, но я обещал и вынужден сделать…

КАФЕ.

С т е п а н б а е в. Они подсовывают друг другу эту бумажку, но каждый трусит ее подписать. Дико смешно!

Л ю с я. Ничуть. Это трагично! Трагично, что ты уже на грани лысины, а все еще не можешь оценить ситуацию.

С т е п а н б а е в. Какую… ситуацию?

Л ю с я. Элементарную. Это твой шанс! Далеко не первый, но, наверно, последний шанс выбиться в люди.

С т е п а н б а е в. А-а, знакомая песня… Ну и что я должен совершить на этот раз?

Л ю с я. Подписать бумагу.

С т е п а н б а е в. Родная, на тебя уже действует отравленное харчо!

КВАРТИРА.

С т е п а н и д а А н т о н о в н а. Григория Степановича сняли за три помарки в какой-то бумажке!

Э д у а р д С т е п а н о в и ч. Это была не бумажка, а правительственная бумага. И потом, когда это было…

С т е п а н и д а А н т о н о в н а. Да? А когда сняли Степана Григорьевича?

КАФЕ.

Л ю с я. Это же так просто, примитивно! Министерство ждет ответа, а все боятся. И тут приходит ответ с твоей подписью. Тебя замечают, это — карьера!

С т е п а н б а е в. Чушь, в министерство приходят тысячи бумажек, кто заметит какую-то подпись…

КВАРТИРА.

С т е п а н и д а А н т о н о в н а. Эдя, тебе предстоят выборы в академики, ты не имеешь права оступиться!

Э д у а р д С т е п а н о в и ч. Панночка, но это неловко… Как будто струсил…

КАФЕ.

Л ю с я. Решайся, Саня, ну будь хоть раз в жизни мужчиной!

С т е п а н б а е в. При чем здесь решимость? Я еще не уловил целесообразность…

КВАРТИРА.

С т е п а н и д а А н т о н о в н а. Эдя, я прошу, ради наших детей, я умоляю!

Э д у а р д С т е п а н о в и ч. Ну не плачь, ну ладно, ладно… Но как я приду на работу, как посмотрю в глаза…

С т е п а н и д а А н т о н о в н а. Я звоню Лидочке: у тебя приступ!

КАФЕ.

С т е п а н б а е в. Может, ты и права…

Л ю с я. Не может, а наверняка! Действуй, Саня, умоляю, действуй! Перерыв кончается, тебя могут опередить…

8.

Нет, конечно, никто никого опередить не сможет — наш Автор всегда на посту. А вот перерыв действительно заканчивается, и сотрудники НИИсредмата возвращаются на свои рабочие места.

Возвращение с обеда — процесс неспешный, расслабленный. Народ подтягивается на работу в ленивом ритме. Не слишком изысканная, но весьма точная народная пословица утверждает, что «сытое брюхо к ученью глухо», а уж к работе… Теперь бы не то что доработать, а хотя бы досидеть, не уснуть до конца трудового дня.

Женщины, успевшие все же не только пообедать, но и заскочить в пару-тройку магазинов, обмениваются впечатлениями и демонстрируют покупки. Мужчины, успевшие проглотить не только обед, но и пару-тройку статей в газетах, обмениваются информацией.

Старик Степанюк, прочитавший о крушении поезда в Закавказье, гневно сетовал подвернувшемуся под руку Степе на эти передержки гласности. Ну кому приятно читать такое про нашего родного современника! Вот раньше по-умному было, раньше только про империалистические аварии, пожары и наводнения сообщали. И когда читал наш человек, что у капиталиста там взорвалось, тут потонуло, здесь развалилось, так каждый из нас испытывал, как говорится, чувство законной гордости и глубокого удовлетворения. Юный Степа, конечно, не разделял эту мысль, но вежливо кивал, не смея оспаривать старшего.

Степанников, ободренный благополучным разрешением судьбы злосчастного запроса с помощью маститого ученого, весело обещал Степанчику вставить ему большой шахматный фитиль, отомстить за утренний зевок ферзя. Степанчик шутовски изображал испуг и предлагал сдачу без боя. Но Степанников не желал мнимой победы и приказал Степанчику бежать вперед и расставлять фигуры.

А сам завернул в приемную к Лидочке.

— Ну как, подмахнул Эдуард Степаныч бумажку?

Лидочка была холодней айсберга.

— Только что звонила Степанида Антоновна: у Эдуарда Степановича приступ, он сегодня не придет.

— Что?!

— То, что слышали! Довели человека!

Степанников сорвался со всех тормозов:

— А-а, наложил в портки старикашка!

— Что вы себе позволяете?!

Степанников, не отвечая, выскочил из приемной.

Он размашисто шагал по коридору, мысли клокотали, решение созревало. Значит, все-таки струсил! Струсил, как пацан, липовое светило! Что же делать? Что теперь делать?.. А, хватит миндальничать! Круг замкнулся, друг Илюша! Не хотел ты добром — придется приказом. Дружба дружбой, а служба…

У двери кабинета его поджидал Степанчик с протянутыми кулаками.

— Белые — черные?

Степанников ударил по обоим кулакам сразу.

— Матч-реванш отменяется! Мотай к Степаневичу, скажи: я очень занят и никого сегодня принять не могу!

Он рванул дверь, вошел в кабинет и захлопнул дверь перед носом ничего не успевшего вымолвить Степанчика.

Тот постоял, приходя в себя, и поплелся исполнять поручение.

В комнате Группы дробей Степаневича не было. Только прилежно водил рейсшиной по доске старик Степанюк — наверно, единственный уже приступивший после обеда к активному труду. А Степанбаев рассеянно глядел в окошко, весь погруженный в думы, навеянные обеденной беседой с женой Люсей.

— Салют, орлы! — приветствовал их Степанчик. — А где главный орел товарищ Степаневич?

— Видать, с перерыва в книжном окопался, — предположил Степанюк. — А на что он тебе?

— Мне он ни на что. И моему дорогому шефу — тоже. Так он и просил передать, что сегодня никого, даже своего дружка Илью Степановича, принять не может.

— Отсюда вывод? — заинтересовался Степанюк.

— Отсюда вывод, что встала между ними та самая бумажка. Да-а, скандал в благородном семействе… Мне бы хоть одним глазком глянуть, что там? Уж я бы…

— Ты бы да кабы бы! — перебил Степанюк. — Только тебя там не хватало. Полагаю, на ней сургуча кило три и грифы крест-накрест!

Про грифы Степанчик не понял. Старик объяснил ему, темному, что грифы бывают двух родов: «секретно» и «сверхсекретно».

— А что! — загорелся Степанчик. — Как думаешь, Степанбаев, может это быть чего-то оборонное?

Степанбаев с трудом оторвался от своих дум и отвечал в странной манере:

— Может быть, все может быть, все, друзья, быть может… Лишь, друзья, не может быть то, что быть не может…

Степанчик даже слегка попятился. А Степанюк опять толково пояснил, что если их коллега просто не повредился умом, то, видимо, он лунатик. Потому что это именно лунатики разговаривают стихами. Хоть всю ночь шпарят и глаз не сомкнут. Так что лунатика очень хорошо выставлять в ночной караул. Надежно!

Степанбаев даже не взял на себя труда подтвердить или опровергнуть эту версию. А в комнату вошла Лидочка.

— Еще раз здравствуйте! А где товарищ Степаневич?

— На подходе, — уклончиво сообщил Степанюк.

— Ему товарищ Степанников снова запрос передал. С визой «для немедленного ответа». Я оставлю…

Она положила бумагу на стол и вышла. А все оцепенело уставились на белый клочок посреди большого стола.

Первым опомнился Степанчик, схватил, начал лихорадочно читать:

— Срочно… так… сколько будет… так… дважды два… Чего? Сколько будет дважды два?! Слушайте, я чего-то ничего не понимаю!

Степанюк забрал у него бумагу, молча прочел, шевеля губами, затем подошел к окну и стал ее разглядывать на свет.

— Может, здесь симпатичными чернилами написано…

— Поручик! — усмехнулся Степанбаев. — Во-первых, эти таинственные чернила называются симпатическими. А во-вторых, поменьше читайте на ночь «Библиотеку военных приключений».

Он забрал у Степанюка бумагу, прочел и тоже растерялся:

— Действительно… В задачке спрашивается, сколько будет дважды два…

Некоторое время все молчали. Потом Степанчик заторопился, сказав, что ему пора, а то шеф уже, наверно, без него икру мечет. И убежал. Степанюк вдруг вспомнил, что ремонтная мастерская ему задолжала взносы по ОСВОД. И тоже спешно покинул помещение. А Степанбаев остался один. С заветной бумагой в руке.

— Вот в чем вопрос, — пробормотал он. — Мне бы ваши заботы, принц датский…

И задумался. Крепко. Надолго.

Ну что ж, Саня, у тебя в руках твой шанс. И как заметила подруга Люся — возможно, последний. Да-а, к любым чертям с матерями катись любая бумажка, но эту… Эту, Саня, ты должен рассматривать как билет беспроигрышной лотереи — обеды в ресторанах, вояжи за границу…

Правда, пока что бумажка еще не твоя, она адресована твоему шефу. Но получить ее у Степановича проще простого. Он толковый мужик, отличный спец, только живет по принципу: «Кочеток, знай свой шесток!» Отвечать на запрос министерства, скажет он, не входит в компетенцию руководителя группы. Но ты-то, Саня, ты же не испытываешь такого пиетета в адрес министерства, ты догадываешься, что и там лопухов не меньше, чем в твоей родной конторе. Так что ты можешь со спокойной душой взять эту бумажку, начертать «дважды два равняется четыре» и скрепить это своей изящной подписью. А дальше…

Да, что же дальше? Возможен такой вариант — министерский лопух, пославший запрос, жутко обрадуется: «Вот кто в трудную минуту не растерялся, вот кто спас, вот кто проявил… Запомните эту редкую фамилию Степанбаев!» Благодарная администрация жмет руку, повышает в должности… Неплохо! Нет, даже очень хорошо! Но маловероятно.

Вспомни, Саня, кому это цепляли награды за то, что он оказался умней своего начальства? Зато скольким давали по шее за то, что совали нос не в свое дело! Нет, ну допустим, дирекция не обидится и даже одобрит твой матросовский порыв… Но где гарантия, что ответ попадет именно к лопуху, пославшему запрос? А если он попадет к какому-нибудь неглупому парню? Не исключено, что в министерстве отыщется и такой… Что тогда? А тогда неглупый парень поинтересуется: «Что это за дефективный решил нас порадовать, что дважды два — все еще четыре? Как там бишь его фамилия? Степанбаев?..».

И Саня Степанбаев задумался еще крепче. Еще дольше.

Его раздумья прервал оживленный Степаневич — с новой связкой книг под мышкой.

— Представляете, Александр Степанович, в букинистике — полный Оскар Уайльд! Пришлось сбегать домой за деньгами… А где остальные товарищи?

Степанбаев не отвечал. Степанбаев еще смотрел на бумагу в своих руках, еще думал. Чуть-чуть. А потом вручил бумагу Степаневичу.

— Это — вам.

И быстро вышел.

Степаневич держал бумагу за уголок. Не перечитывал. Зачем? Он уже знал ее наизусть…

9.

Институт бурлил!

Подобно камню, брошенному в тихую заводь, министерский запрос породил активные, все шире расходящиеся круги. По коридорам бродили работники и слухи. Одни удивлялись, другие возмущались, третьи посмеивались. В половине четвертого на стенах туалетов появились первые надписи: «2×2=?» В четыре на тему дважды два родился первый анекдот.

Загадочно-примитивный смысл запроса из министерства пробуждал в народных умах диаметрально противоположные версии грядущих событий. Часть сотрудников считала, что ликвидируют их институт. Другая часть, наоборот, предполагала ликвидацию самого министерства. Кое-кто вообще усматривал во всем этом знак не внутренних, а международных трансформаций. Но наиболее радикально настроенные умы решительно квалифицировали это как сигнал к повышению розничных цен.

Технический персонал и младшие научные сотрудники находились скорее в ироническо-насмешливом состоянии: их впрямую не касалась возникшая проблема, и они с любопытством наблюдали, как выкрутятся из этой ситуации более ответственные товарищи. А эти товарищи — начиная от старшего научного сотрудника и выше — были в состоянии напряженной готовности решительно уклониться от решения вопроса.

Молодой специалист Степа, забившись в библиотеку, судорожно листал институтские конспекты.

Начальник отдела Степанников так и не пустил в свой кабинет старого друга Степаневича, заперев дверь и перерезав провод телефона.

Степаневичу удалось отловить в укромном уголке шустрого Степанчика. Он сказал, что всем хорошо известно, как товарищ Степанчик, несмотря на скромную должность младшего научного сотрудника, всегда стремится к самостоятельности и масштабности в работе, всегда желает проявить инициативу, показать себя с самой лучшей… Тут Степанчик его перебил: если Илья Степанович намекает на бумагу из министерства, то это не тот случай, он уже думал, не тот масштаб, мелковато — дважды два… Вот если бы ему… Вот тогда бы он… В общем, лучше он позовет Степанюка — тот все-таки человек военный!

Степаневич совершенно не понял, при чем здесь военный. Что, в институте уже объявлено осадное положение?

Все разъяснил сам Степанюк. Старик шел по коридору и больше не был похож на старика. Широкий разворот плеч, статная осанка, орлиный глаз, чеканный шаг, зычный командирский рык:

— Я пр-ринял р-решение!

— Какое? — поинтересовался Степаневич.

— Твердое. В связи со сложившейся обстановкой. Решаю собрать общее собрание. Членов ОСВОДа.

— Простите, Никита Степанович, но я ничего не понимаю…

— Поясню. Ввиду невозможности принятия индивидуального решения по запросу министерства необходимо поднять общественность. Наиболее массовая организация — Общество спасения на водах. Я как председатель ОСВОДа объявляю общее собрание его членов!

Степаневич сообщил, что он лично не член ОСВОДа. А Степанюк сообщил, что он лично ошибается. Членством в этой добровольной организации охвачено сто процентов работников института. У всех через бухгалтерию вычли по тридцать копеек. А членские книжечки хранятся у него как председателя общества. Для надежности.

Степанюк все тем же чеканным шагом проследовал в направлении конференц-зала. Степаневич поплелся за ним. Несколько ошарашенный, но с теплой мыслью: как все-таки надежны наши военные!

10.

Общее собрание членов ОСВОДа НИИсредмата шумело, как… ну, не станем в этой напряженной обстановке тратить время на поиск нового сравнения, воспользуемся старым и наглядным — шумело как потревоженный улей. Да в общем, так это и было: в уютный и привычный трудовой улей, где все знали свои соты и каждый таскал в них по мере сил свой скромный нектар, вдруг ворвалось нечто чуждое, будоражащее — и улей восстал.

Степанюк за столом президиума, где еще утром чинно заседало руководство института, не без труда перекрыл командирским рыком общий шум.

— Ти-хо! Тихо, товарищи! Прошу порядка! Общее собрание первичной организации ОСВОДа считаю открытым. Повестка дня: первое — ответ на запрос министерства, второе — сбор членских взносов.

Второй вопрос повестки дня вызвал недоуменные выкрики: при чем? зачем? почему? А потому, объяснил Степанюк, что в институте задолженность по взносам за квартал, а в другой раз народ не соберешь.

— Ближе к делу! — завопил Степанчик.

— Правильно, ближе к делу, товарищи, — согласился Степанюк. — Дело в том, что прибыл запрос из министерства…

— Знаем, знаем! Дважды два! — загомонил зал.

— Значит, коллектив информирован, — бесстрастно отметил Степанюк. — Так вот, раз начальство отсутствует, ответить на запрос придется нам. Кто желает высказаться?

— Можно мне? — по-школьному вскинул руку молодой специалист Степа.

Степанюк досадливо отмахнулся от нею.

— Ты, Степа, посиди, покуда старшие не спросят.

И кивнул крупному блондину, тоже тянувшему руку:

— А ты излагай мысль!

Мысль блондина заключалась в том, что он не понимает, почему это отвечать придется всем. Что из того, что отсутствует руководство? Все равно ведь есть старшие по номенклатуре.

Все согласно посмотрели на начальника отдела товарища Степанникова.

Степанников спокойно сообщил, что запрос министерства им внимательно рассмотрен и своевременно визирован для ответа товарищу Степановичу.

Степаневич вскочил и заявил, что он заявляет сейчас и уже неоднократно заявлял ранее, что ответы на министерские запросы не входят в компетенцию его уровня.

Степанников бросил, что его ответ — отговорка. Степаневич парировал, что его виза — отписка.

Зал разноголосо зашумел, поддерживая ту или другую сторону.

Степанюк с трудом утихомирил собрание, пригрозив, что базаром ничего решить не получится. И призвал выступать по существу и по одному.

— Можно мне? — опять вскинул руку Степа.

— Посиди, покуда не спросят, — повторил Степанюк и кивнул Степанбаеву: — А ты давай!

Степанбаев предложил соломоново решение: пусть на запрос ответит ученый совет института. Идея всем понравилась. Но толстуха в роговых очках возразила категорически: совет не может принять решение без своего председателя, а товарищ Степандау внезапно захворал.

Опять поднялся шум, но из этого шума никаких новых конкретных идей не прорезалось. Степанюк снова возвысил свой голос над остальными:

— Ти-хо! Итожу итог: в одиночку этого вопроса не решить. Отдельными группировками — тоже. Оставить запрос без ответа нельзя — возможны карательные меры в виде лишения премий и прочего. Вывожу вывод: на запрос ответим все — общим решением собрания!

Больше ему не пришлось никого призывать к тишине — тишина настала сама и сразу, всеобщая и гробовая.

Наконец очнулся от шока Степанбаев.

— Талантливо, поручик! Но интересно, как мы все-таки будем решать вопрос?

— Демократически! — без колебаний отвечал Степанюк. — Открытым голосованием. Сколько будет дважды два — какие есть предложения?

Гробовая тишина стала уж совсем замогильной. Все старались не глядеть друг на друга. Но куда-то же надо было глядеть. Поэтому одни уставились в потолок, словно ища там ответа. А другие вообще прикрыли очи, будто погружены в глубокие размышления.

Только Степа опять вскинул по-школьному руку:

— Ну можно мне?

— Тебе? — Степанюк задумался. — А что, может, и верно, товарищи, молодой специалист, окажем доверие. — И благословил юношу: — Давай, Степа, предлагай!

Степа вышел на трибуну, вытянулся тонкой струной и выкрикнул звонким, хотя и срывающимся от волнения голосом:

— Дважды два — четыре!

По залу прошелестел вздох облегчения. Степанюк пожал Степе по-мужски руку, глянул по-отечески в глаза. И продолжил как заведено:

— Поступило предложение: четыре. Другие предложения есть? Нет. Возражения, дополнения? Нет. Тогда голосуем. Кто за то, что дважды два — четыре?

Юный Степа вскинул руку первым. И — единственным.

Но Степанюк ничуть не растерялся. И попер дальше накатанным путем.

— Так, «за» — один. Кто против?

К чести в целом здорового коллектива, радостно констатируем, что погрешить против истины и возразить против того, что дважды два — четыре, на это ни у кого — ни в переносном, ни в прямом смысле — рука не поднялась.

— «Против» — нет, — удовлетворенно отметил Степанюк. — Кто воздержался?

И первым вскинул руку. За ним подняли руки все остальные. Кроме растерянного Степы.

— Раз, два, три… десять, одиннадцать… двадцать семь! — подсчитал Степанюк. И закруглился по-прежнему спокойным бодрым выводом: — Итак, товарищи, двадцать семь — воздержались, «против» — нет, «за» — один. Принимается единогласное решение: дважды два — четыре!

По залу пролетел уже не вздох, а общий стон облегчения.

— Лидия Степановна, отправляйте ответ в министерство.

С этими победными словами Степанюк покинул стол президиума, как полководец, выигравший нелегкое сражение, причем выигравший его малой кровью и с большими трофеями. Для полноты картины не хватало только триумфального марша, цветов и взлетающих в воздух дамских чепчиков.

Правда, дотошная Лидочка несколько подпортила триумф въедливым вопросом:

— А за чьей подписью отправлять?

— Подпишите: общее собрание ОСВОД, — на ходу решил Степанюк.

— Так не подписывают. Нужна фамилия.

— Тогда ставьте все наши фамилии! — Поистине нынче старик фонтанировал мгновенными и мудрыми решениями. — Все фамилии по порядку штатного расписания.

На этом Степанюк считал дело сделанным. Но вскочил Степанников.

— Выходит, я — первый? Шалишь, брат! При чем здесь должности? Раз собрание общее, ставьте фамилии по алфавиту.

— Почему это по алфавиту? — взвизгнула дама неопределенных лет. — Почему я должна быть первой? Наша лаборатория вообще этой темой не занималась!

И вновь затеялся общий бедлам…

11.

Возможно, вы помните, дорогие читатели, что в древнегреческом театре, когда действие предельно накалялось и окончательно запутывалось, так что, казалось, из всего этого нет и не будет никакого выхода, — спасительный выход все же находился. В этот критический момент возникал Де́ус экс ма́хина — Бог из машины. Всеведающий и всемогущий, он своей державной волей наводил порядок и расставлял всё по положенным местам. Упаси нас бог даже отдаленно сравнивать нашего Автора с Богом, но ему — Автору — в данной ситуации не оставалось ничего иного, как тоже лично вмешаться в ход событий.

Автор выскочил на трибуну и гневно вопросил:

— Вам не стыдно?! Всем, всем, всем — не стыдно? Собрались тридцать взрослых разумных людей и не решаются ответить на пустяковый детский вопрос! И это сегодня, когда как никогда остро встал вопрос о самостоятельности, самоинициативе, самоответственности…

В крайнем волнении Автор не заметил, как и сам невольно перешел на корявый стиль доклада замдиректора по хозчасти Степанько. Впрочем, не это главное, а главное то, что у Автора было еще немало чего сказать на эту животрепещущую тему, но его осторожно перебил Степанюк:

— Я извиняюсь, товарищ, но что-то мне ваше лицо не известно… Вы у нас как — в командировке? Из центра?

— Нет! — гордо отвечал Автор. — Я — автор этой истории! И я глубоко возмущен…

— Айн момент! — опять перебил Степанюк и прищурился: — Это как же понимать?

— Да очень просто! Я — автор, сочинитель всего, что здесь происходит.

Это, по сути своей ошеломительное, сообщение ровным счетом никого не ошеломило. Конечно, в другое время и в других обстоятельствах они бы поразились этой мистике, задумались о таинстве бытия — может быть, и огорчились бы или даже возмутились, что, оказывается, они являются всего лишь марионетками в чьих-то неведомых руках… Но сейчас им было не до того. Сейчас у них была своя, гораздо более важная проблема. И надо было прежде всего решить ее.

— Так-так! — тяжело и многозначительно уронил Степанников. — Значит, это лично вы насочиняли подобное безобразие?

— Разве так сочиняют? — выкрикнул Степанчик, — Вот если бы мне дали сочинить… Вот я бы…

— Послушайте! — обрадовался Степаневич. — Но если вы всё сочинили, значит, именно вы за всё и отвечаете!

Эта идея всем явно понравилась, зал одобрительно загудел. Степанюк — да, все-таки он сегодня был в ударе! — мгновенно сориентировался:

— А что, товарищи? Действительно, может, доверим товарищу Автору ответить?

— За что… ответить? — не понял Автор.

— Не «за», а «на» что, — пояснил Степанюк. — На запрос министерства.

Эта идея вообще вызвала бурные продолжительные аплодисменты.

— При чем здесь я? — слабо вскрикнул пораженный Автор. — Это же запрос вашего министерства вашему институту, а я совершенно посторонний…

— В наше прекрасное время никто не вправе стоять в стороне! — с любезной улыбкой заявил Степанбаев.

А Степанюк спросил Автора в упор:

— Короче, сколько будет дважды два?

— Четыре…

Кажется, Автор, огорошенный поворотом событий, был уже в этом не совсем убежден. Но Степанюк твердо подхватил:

— Мы вам верим! Подпишите…

И протянул Автору бумагу. Автор отшатнулся.

— Но почему я? Это же нелепо…

— Он трусит! — сурово констатировал Степанников.

И зал начал дружно скандировать:

— Он трусит! Он боится! Трус! Трус! Трус!

И тут, дорогие читатели, наш Автор как оскорбился, как схватил злосчастную бумажку, как выхватил из кармана авторучку да как написал… Эту повесть.

МУЖЧИНЫ СЕМЕЙСТВА ЛУКОВЫХ. Повесть с прологом, эпилогом и лирическими отступлениями.

ПРОЛОГ.

Вечерний закат догорал над рекой. Ни один листик не шевелился на прибрежных деревьях. Неподвижна была и хрустальная гладь воды. Недвижимо лежала на ней алая дорожка заката.

В общем, если и существовала где-то на свете абсолютная идиллия, то это где-то находилось именно здесь.

И все это было так красиво, так долго… пока не вынырнул вдруг из воды, как чертик из табакерки, мальчишка лет пятнадцати. И сразу нарушил идиллическую тишину и покой — шумно зафыркал, переводя долго сдерживаемое под водой дыхание и тараща глаза по сторонам.

Следом за мальчишкой, на некотором отдалении от него, вынырнул мужчина — лет под сорок. И тоже стал жадно хватать ртом воздух, озираясь вокруг. А увидев мальчишку, сам закричал, как пацан:

— Ага! Пересидел я тебя, ага!

— Ничего не пересидел! — бурно протестовал мальчишка. — Мы вместе выпрыгнули, вместе!

— Какое вместе, где ты видел вместе, ничего не вместе! — совсем уж по-детски завелся мужчина. — Я только еще вылез, а ты уже тут торчишь!

— Я торчу? Да я только глаза открыл — и ты вылезаешь…

Мальчишка осекся и поглядел вокруг.

— Пап, а где дед?

Мужчина тоже огляделся. Вода, встревоженная их появлением, уже успокоилась, вновь стала зеркально-неподвижной. Оба стали беспокойно и бестолково призывать наперебой:

— Батя!..

— Дед!..

— Ну батя!..

— Дед, ты где?

Вода была неподвижна. Зеленые листья и белые цветы кувшинок безмолвны.

Голос мужчины стал тревожным, в голосе мальчишки зазвенел неподдельный испуг.

— Батя!

— Дед!

— Батя, кончай дурить!

— Дед, ну правда, дед!

И тогда наконец из тихих вод явился их дед и отец. Он не вынырнул, не выпрыгнул, а именно явился — без звука, без плеска, без фырканья возник из водных глубин, будто прожил там весь свой век.

И поинтересовался как ни в чем не бывало:

— Вы чего? Звали?

Сын и внук оторопело уставились на него. А он, насладившись произведенным эффектом, довольно ухмыльнулся:

— Сдаетесь, слабаки?

Сын и внук пришли в себя, захлебнулись возмущением, и возмущению этому не было предела:

— Ну, батя, ты даешь! Что за черные шуточки!

— Ты жулишь, дед, жулишь! Ты через трубочку дышал, нет, через камышину, срезал и дышал через нее!

Дед продолжал ухмыляться.

— А ты меня поймал за эту соломину-камышину?

— Чего ловить? — обиделся внук. — Это же самому глупому дурачку ясно!

— Дурачку-то, может, и ясно. А вы, сильно умные, уху проспорили. Вам — варить, а мне — хлебать!

Дед радостно загоготал, свистнул по-разбойничьи, сунув два пальца в рот, и рванул к берегу размашистыми саженками.

Сын и внук метнулись за ним, выплевывая воду и обиженные вопли:

— Это не считается, ты жулишь!

— Не считается, дед, переиграем!

Переигрывать дед ничего не стал. Однако не стал и дотошно настаивать на соблюдении условии пари и отлынивать от общего дела. Втроем они соорудили и разожгли костер. Втроем сварганили уху из наловленной за день рыбы. Втроем и уплетали ее с аппетитом, который нагуляли на свежем воздухе.

Потом они еще долго лежали, как три луча звезды вокруг костра — головами к нему, ногами от него — и негромко толковали о жизни.

А ночь надвигалась, и костер угасал до последней светящейся искорки, которая тоже наконец растворилась во тьме.

Тогда они собрали рюкзаки и через лес потопали домой — дед, сын и внук, Алексей Павлович, Паша и Лешка, трое мужчин семейства Луковых.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Скажем сразу: все описанное в прологе вовсе не является прологом нашей истории. Как, впрочем, и ее эпилогом или, скажем, кульминацией. Нет, это просто первое знакомство, общая визитная карточка наших героев. Если хотите, как говорится, кто есть кто.

А наша история берет свое начало в одном неприметном переулке, затерянном в лабиринте других переулков центральной части города…

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ.

Я часто прихожу в этот переулок. Обычный, тихий, даже сонный в течение дня переулочек, оживающий после шести в будни, а в выходные — с утра до вечера. И в эти часы жизнь его становится похожей на маленький театр под открытым небом со своими большими человеческими драмами и комедиями.

Здесь расположено бюро обмена квартир. Вдоль переулка тянутся щиты, заклеенные объявлениями. Адреса, фамилии, варианты. Но эти адреса и эти люди меня не интересуют. У них есть время и деньги. Деньги, чтобы давать объявления, и время, чтобы ждать ответа. Ну что же, пусть ждут.

А меня интересуют другие. Те, что толпятся в этом переулке после шести в будни и с утра до вечера по выходным. Они не хотят или не могут ждать. Они нетерпеливы. Они желают обменяться как можно быстрее, срочно, немедленно… И ходят сюда неделями, месяцами, иные — годами.

Обмен… Это всегда надежда. Надежда на лучшее. И она неистребима. Каждый приходящий сюда надеется: вот только произойдет ЭТО — две смежных на две раздельных, или юго-запад на северо-восток, или одна трехкомнатная на две в разных районах — и с этой минуты все, все, все будет хорошо!

Обмен — это характеры.

Одни скромны и честны. Они меняют так на так, шило на мыло, исходя из простых и естественных побуждений: скажем, поближе к работе или подальше от дымящего завода.

Другие предприимчивы и боевиты. Они не упустят своего и желают прихватить чего-нибудь из чужого. В их предложениях всегда присутствует туманное до прозрачности «возможны варианты».

А третьи… Третьи просто одержимы какой-нибудь прекрасной, безумной, несбыточной и оттого еще более прекрасной мечтой. Здесь, например, давно бродит человек с горящими глазами безумца или гения, предлагающий комнату в коммуналке на окраине без всяких удобств в обмен на отдельную квартиру со всеми удобствами в центре. Впрочем, последнее время я что-то его не встречаю. Ну что ж, история человечества знает примеры осуществления и куда более дерзких и возвышенных прожектов.

Обмен — это судьба. Соединение судеб или их разлучение.

Эти двое хотят соединиться. Они любят, они стремятся быть вместе, они торопятся… Но не спешат. Счастье не располагает к отчаянности решений. Они ищут, они выбирают, они взвешивают, как лучше объединить свои сердца и жилплощади. И они найдут, они объединятся. То ли для вечного блаженства. То ли — кто знает? — для того, чтобы вновь появиться в этом переулочке, как вон те двое…

Они не могут больше ждать. Они действуют оба — в разных концах переулка. Им больше невозможно, невыносимо вместе, и они готовы на любые варианты, лишь бы врозь. Беда вынуждает к отчаянным решениям. И они, конечно, разъедутся. То ли для того, чтобы наконец успокоились издерганные души. То ли — кто знает? — для того, чтобы в разных концах города затосковать друг по другу и снова оказаться в этом переулке.

Одни бегут как можно скорее и как можно дальше от родителей: еще три дня вместе, еще два совета свекрови, еще одно словечко тещи — и молодая семья рухнет. Другие калачами заманивают родителей в общий дом: внуки беспризорные, в квартире бедлам, пельмени осточертели — они же оба не уступают, они же оба диссертации пишут.

Одни уезжают из центра — в пампасы, в деревню, которая уже просто новый микрорайон, но еще сохранила свой лесок и свою речушку. Другие в этих окраинных райских кущах испытывают только кислородное отравление от свежего воздуха и тянутся в центр — в аромат выхлопных газов, в суету людей и машин, в театры, куда можно добраться без электрички.

Разные люди, разные стремления. А иначе какой же обмен? Если бы всем хотелось одного и того же, что на что мы бы стали менять? Нет, обмен — это всегда мечта об ИНОМ. О том, чего у нас нет. О том, что — мы надеемся! — и есть счастье.

Они бродят по этому переулку, люди с разными мечтами. Здесь есть новички и есть ветераны. Ветераны дают новичкам советы и рассказывают легенды. Эти легенды бытуют давно и передаются из поколения в поколение. В них повествуется о невероятно замечательных и замечательно невероятных обменах. Но легенды уверяют: это возможно, это свершилось. Легенды даруют надежду.

А потом новички становятся ветеранами. И уже сами рассказывают старые легенды новым новичкам. И уже не замечают, что приходят сюда не столько для обмена, сколько для встреч. И рождается сказка, очень похожая на быль. А может, именно быль, похожая на сказку. Про тех двоих, что пришли сюда, чтобы обменяться, а вместо этого познакомились, и им уже обмен стал не нужен, вернее, нужен, но совсем-совсем другой.

И еще я знаю, здесь есть люди, которые, даже если и найдут свой вариант обмена, не осуществят его. Они просто ни за что и никогда не уйдут с этой ярмарки жизни, из этого переулка имени Надежды на Лучшее и Мечты об Ином.

Я точно, я совершенно точно знаю, что такие люди есть.

Один из них — я.

* * *

Этот тихий переулок надежд имеет к нашей истории вот какое отношение: Луковы задумали квартирный обмен. Точнее, задумали не все Луковы — дед, отец и сын, а только одна Люся Лукова — мать, жена и невестка. И это вполне естественно. Мужчин, как правило, мало волнуют проблемы жилплощади, лишь бы таковая имелась в принципе. А в остальном — только бы с крыши не текло и в окна не дуло. Но для женщин, почти как для англичан, их дом — их крепость. В которой они проводят гораздо более значительное время, чем мужчины. И потому детали бытия, мужчинам безразличные, для женщин первостепенны.

Итак, Люся Лукова — жена Паши Лукова, мать Лешки Лукова и невестка Алексея Павловича Лукова — искала в анналах вышеописанного переулка надежд вариант обмена. И нашла один неплохой вариантик. Обмен устраивал обе высокие договаривающиеся стороны. Но была еще сторона третья — райисполком. Инстанция, призванная стоять на страже интересов граждан путем учинения этим гражданам различных препятствий. В изобретении и осуществлении данных препятствий труженики исполкома были вдохновенны и изобретательны. Ибо, похоже, именно в этом они находили высокое оправдание получаемой ими довольно низкой зарплаты. Нашлись такие препятствия и в обменном варианте, который взлелеяла Люся: где-то было метром больше, где-то метром меньше… Для разрешения ведомственного конфликта ответственный квартиросъемщик Алексей Павлович Луков был приглашен на депутатскую комиссию исполкома.

Но это — вечером, после работы. А утром Луковы еще только начинали свой трудовой день. Мужчины уходили раньше. Люся — преподаватель детской музыкальной школы — уходила позже. Но как хозяйка дома она уже обеспечила мужчин калорийным завтраком. И теперь стояла на балконе — квартира была на втором этаже — и напутственно махала рукой уходящим на работу и учебу мужчинам. Такова была многолетняя семейная традиция. Мужчины снизу помахали ей в ответ и пошли своим путем.

Путь их пролегал через обширный пустырь, вдоль чугунной ограды городского парка. Пустырь был усеян останками снесенных деревянных домишек — на их месте предполагался новый микрорайон. Несколько хибарок еще стояли вдали, но их судьба была уже решена: мощный бульдозер накатывал и откатывал, долбая крайнюю из них. Домишко дрожал, но все же держался — крепко строили предки. В этом его сопротивлении тупой машинной силе было что-то бесполезно-смешное. Но и нечто безумно-героическое.

Время было раннее, дорога пустынная. Луковы шли и толковали о заботах грядущего дня.

— Ни пуха ни пера тебе на алгебре! — сказал дед внуку.

— К черту, к черту, — откликнулся Лешка.

— Батя, — сказал Паша — а все же надо бы в исполком ордена надеть…

— Не день Победы! — отрезал Алексей Павлович.

— Да я-то понимаю, но…

— Но мама Люся просила, — закончил за отца Лешка.

— С тобой не обсудили! — оборвал язвительного отпрыска папа Паша и сказал Алексею Павловичу: — А может, и верно, ни к чему орденами глаза мозолить, сейчас как-то к ним отношение иное…

— Какое? — жестко прищурился Алексей Павлович. — Какое иное отношение у вас к нашим орденам?

Паша, очутившийся меж двух огней, отмахнулся и от отца, и от сына:

— Да ну вас! К каждому слову цепляетесь!

— А ты слова выбирай, — остывая, заметил Алексей Павлович. — И вообще, чего суетиться? Объясню я этим депутатам по-людски, всё поймут…

Он не договорил, остановился у крайнего домика с резными наличниками и затейливым коньком на крыше. Глянул на работающий в отдалении бульдозер.

— Вот о чем не забыть бы в исполкоме потолковать! А то уж к нему подбираются…

Алексей Павлович, переключившись на новые мысли, прибавил ход. Сын и внук следовали за ним, больше не докучая разговорами.

Так они вошли в парк. На центральной аллее было уже многолюдно. Неспешно прогуливались мамы и бабушки с колясками. А спешившие на работу обгоняли их.

У боковой аллеи первым от троицы откололся Лешка — сделал ручкой и поскакал вприпрыжку налево. В сторону школы.

Паша свернул в следующую аллею. Она вела к боковым воротам парка, за которыми был его — Пашин — проектный институт.

Алексей Павлович прошел еще немного в одиночестве по центральной аллее, а затем тоже свернул на узенькую дорожку, зажатую с обеих сторон кустами.

Вскоре позади него появился бегун. Нет, это был не спортсмен — для спортсмена тяжеловат, да и староват, лет тридцати пяти. Но это был и не пациент из тех, кто убегает от инфаркта, приближаясь к инсульту, нет, слишком молод и крепок он был для пациента — розовощекий, кудрявый, держал четкий ритм и ровное дыхание. В общем, скорее это был просто человек предусмотрительный, решивший жить согласно разумному девизу: береги вес смолоду!

Увидев впереди препятствие в виде неторопливо идущего Алексея Павловича, бегун весело и дружелюбно прокричал:

— Дорогу, папаша!

Алексей Павлович, углубленный в свои думы, даже не оглянулся, а просто сошел покорно с дорожки и прижался спиной к кустам, давая дорогу представителю молодежи.

Бегун, проследовав своим курсом мимо него, так же весело и доброжелательно крикнул:

— Спасибо, дедуля!

И скрылся за кустами.

Алексей Павлович вновь ступил на дорожку, и она после нескольких поворотов вывела его к мощной кирпичной стене, в которой зиял рваный пролом.

Кто и когда возвел эту стену — неизвестно. Возможно, у нее даже была многовековая история. И своя история была у пролома. Если и не многовековая, то, во всяком случае, многолетняя. В ней, говоря принципиально, отражался конфликт власти и народа. Коммунальное руководство было твердо убеждено, что стена эта должна быть единой и нерушимой и никакому пролому в ней быть не положено. А заводской народ, сокращавший и ускорявший через этот пролом путь на родное предприятие, был так же твердо убежден, что пролому в этой стене самое место. Коммунальные службы заделали незаконное отверстие кирпичной кладкой. Через несколько дней от кладки не осталось ни кирпичика. Тогда пролом заварили сплетеньем металлической арматуры. Через некоторое время от мощных прутьев остались лишь жалкие хвостики. Тогда пролом перекрестили на манер тюремного окошка стальными рельсами. Вскоре эти рельсы были отогнуты в разные стороны какой-то чудовищной силой.

Кто задраивал пролом, было известно — работы совершались ясным белым днем. А кто разрушал препятствие, было загадкой — умельцы трудились под покровом темной ночи.

Говорят, кто-то где-то уже внес разумное предложение: не прокладывать и не асфальтировать прямые и теоретически прекрасные дорожки согласно строительным проектам, а сначала изучить реальную миграцию населения в этом месте и только потом зафиксировать, заасфальтировать пусть не прямую, а косую или даже кривую, но житейски верную народную тропу. Возможно, кто-то где-то уже и осуществляет разумную идею. Но до нашей стены эта идея еще не дошла. По-прежнему с упорством, достойным лучшего применения, явные силы загораживали пролом, и по-прежнему силы тайные вновь прорубали это, как выражались местные остряки, «окно в Европу».

На сегодняшний день пролом находился в полусвободном состоянии: очередное его перекрытие было разрушено только наполовину, и через пролом можно было пробраться, лишь согнувшись в три погибели. Алексей Павлович так и поступил: оглянулся — не видит ли кто его несолидность? — и шмыгнул в дыру.

Так он оказался за пределами парка. Здесь уже было многолюдно. Поток тружеников тек в одном направлении — к воротам завода. Алексей Павлович отряхнул пиджак от известковой пыли, влился в этот поток, сразу оброс знакомыми, завел с ними обычные утренние разговоры на ходу и вскоре исчез в заводской проходной.

Но мы за ним в проходную не последуем. Потому что он пошел на работу, а для нашей истории, скажем сразу, где и кем работает Алексей Павлович, принципиального значения не имеет. Наша история вполне могла бы произойти, будь он хоть академик, хоть герой, хоть мореплаватель, хоть плотник… Но все же, чтобы не создавать ненужную таинственность и уж тем более намек на какую-то секретную работу на номерном предприятии, сообщим: завод самый обыкновенный, машиностроительный, и рабочая профессия Алексея Павловича тоже вполне обычная — просто лекальщик. Ну, не просто лекальщик, а лекальщик высшего шестого разряда. И если быть до конца точными, то не совсем обычная это профессия, а уникальная, принадлежащая к элите рабочих профессий. И еще интересно, что лекальщику — если, конечно, он хочет оставаться именно лекальщиком, а не, к примеру, инженером — некуда расти по должности. То есть он не может, к примеру, вырасти из простого лекальщика в старшего лекальщика или в начальника лекального цеха. Потому что цеха такого не существует. Не на этом заводе, а вообще в природе. Лекальщик — дело штучное, индивидуальное и даже, как нынче любят изъясняться, глубоко личностное.

Вот этим штучным, одним и тем же делом на одном и том же месте и занимался Алексей Павлович на родном заводе ровно сорок лет. С перерывом на четыре года войны.

И все. И достаточно об этом. Алексей Павлович ушел на работу, вот пусть он себе и работает, не станем ему мешать.

А встретимся с ним уже после работы. На заседании жилищной комиссии райисполкома.

Алексей Павлович сидел в конце длинного стола, робко угнездившись воробышком на краешке стула — уж сколько лет жил на свете, а так и не сподобился освоить внушительно-солидное пребывание в условиях казенных кабинетов. Зато вальяжный председатель комиссии явно поднаторел и в сидении на заседаниях, и в проведении их. Он кратко и толково изложил суть обменного дела, отметил некоторую закавыку в несовпадении метражей и наконец обратился к собравшимся:

— Какие будут мнения, товарищи депутаты?

Товарищи депутаты глубокодумно размышляли, не спеша делиться своим драгоценным мнением. Требуемая пауза была выдержана, и первой взяла слово женщина средних лет в строгом двубортном костюме.

— Полагаю, что возможно, — сказала она. — Товарищ Луков ветеран войны и труда. Так что можно разрешить в порядке исключения.

— Я вполне — за, товарищ Попова, — поддержал седой мужчина. — Только про исключение не нужно записывать. Исключения для лиц с правом дополнительной жилплощади.

Лысый молодой человек уточнил:

— Или для перспективных семей. А здесь, как видите, не тот случай.

Больше никто не высказывался. Председатель комиссии решил подвести итог обсуждения.

— Что ж, товарищи депутаты, раз все за…

Но неожиданно вмешался Алексей Павлович:

— Виноват, минуточку! Я не совсем понял. Насчет… перспективы семьи… О чем речь?

Седой мужчина добродушно улыбнулся ровеснику:

— Речь о том, что нас с вами, дорогой товарищ, перспективными уже не назовешь.

— Но вы не беспокойтесь, — сказала строгая Попова, — обмен мы вам разрешаем, так что…

— Минуточку! — повторил Алексей Павлович и наконец уселся на стуле более основательно. — Обмен — это ладно. Жили без обмена и дальше проживем. А я все же понять хочу: вроде вот он я — живой, как говорится, еще не помер. Отчего ж нет перспективы?

Седой опять добродушно улыбнулся:

— Перспектива у нас одна — пенсия…

— У вас? Не возражаю, если желаете. А я лично пока что на пенсию не собираюсь.

Председатель глянул на часы и сказал, чуть-чуть, ну самую малость раздражаясь:

— Вы нас не поняли, товарищ Луков. Обмен мы вам разрешаем и…

— Нет, это вы меня не поняли, — Алексей Павлович все-таки ощущал себя на стуле неудобно и встал. — Я же говорю: обмен — это тьфу! По праву — так разрешайте, а не по праву — так и запретите. Но я другое понять хочу: отчего я у вас в бесперспективные попал?

Председатель хотел что-то сказать, но вмешался лысый молодой человек.

— Извините, раз я предложил этот термин, так я уж и объясню. Мы говорим о перспективе образования новой семьи…

— Понимаю. У меня как раз внук подрастает..

— Подрастет — поговорим, — председатель начал терять терпение. — Но вы-то, надеюсь, не женитесь!

— Ага, в этом, значит, перспектива? — Алексей Павлович усмехнулся. — Тогда чего ж, может, и я в один прекрасный день раз — и женюсь!

Комиссия ответно заулыбалась ему. Только суровая женщина Попова сурово покачала головой.

— Я как врач всегда за юмор — стимул жизненной бодрости. Но тут…

— Какой юмор? — перебил Алексей Павлович. — Нет, я серьезно, давайте разберемся: значит, если я женюсь, появляется перспектива…

— Ай-яй-яй, товарищ Луков, — на суровом лице женщины даже появилось слабое изображение улыбки. — Я вот, извините, несколько моложе вас, но мне же и в голову не приходит считать себя по этой части… перспективной.

— И зря! — совершенно искренне заявил Алексей Павлович. — Вы женщина, я б сказал, в самом соку!

Комиссия опять заулыбалась, но на этот раз скрывая улыбки.

А Попова сначала побелела, затем покраснела и наконец вскипела:

— Ну хватит! Вам идут навстречу, а вы издеваетесь!

Алексей Павлович огорчился:

— Что вы! Я вполне объективно…

— Вот и мы объективно! Безо всяких исключений!

Попова встала, сказала безапелляционно:

— У меня предложение: в обмене товарищу Лукову отказать!

Вечером атмосфера в доме была мрачно-молчаливая. Тишину нарушало лишь щелканье ножниц. Это мать-жена-невестка Люся подстригала своих сына-мужа-свекра.

Процедура была следующая: мужчины сидели перед трельяжем, спеленутые по горло общей простыней, укрепленной на плечах сорочек бельевыми прищепками, а Люся сновала челноком позади них — от одного затылка к другому. Наверно, все можно было сделать проще: постричь одного, затем другого, потом третьего. Но у Люси был свой, можно сказать, конвейерный метод: сначала она в целом обстригала всех по очереди, затем равняла всем затылки, потом подравнивала височки и так далее. В трех зеркалах трельяжа отражались три покорных Самсона, беспрекословно отдавших себя в руки новоявленной Далиле.

Особенно покорно свесил повинную голову Алексей Павлович. И вокруг этой головы ножницы Люси щелкали наиболее агрессивно.

— Не вертитесь, папа! — прикрикнула Люся, хотя он и так был тише воды, ниже травы. И съязвила: — Я ведь должна выстричь из вас жениха!

Алексей Павлович виновато забубнил:

— Ну ладно, Людмила, ну какой там жених… Ну сморозил я, признаю, сморозил…

— Вот именно! Надо было намекнуть, что вы с самим Кириловым воевали, а вы?.. Про какую-то перспективу, про женитьбу…

За отца рискнул вступиться Паша:

— Люсь, закрыта тема, ну закрыта!

— Людмила, да ты не волнуйся, — поддержал Алексей Павлович. — Ну, схожу я еще туда, потолкую. Хочешь, и ордена надену… Все!

— Спасибо, не надо. Действительно, тема закрыта. Звонила Симочка: наклевывается более интересный обмен.

Пощелкивая ножницами, Люся прошлась за спинами клиентов, оценивая собственную работу и устраняя подмеченные недостатки.

— Вот и хорошо, — с облегчением сказал Алексей Павлович. — А на меня, Людмила, ты уж не серчай…

— За что, папа? — удивилась Люся. — Во всем виновата только я сама.

— Новое кино! — вздохнул Паша. — Виновата ты?

— А кто? Надо же быть такой идиоткой: доверить серьезное дело мужчине! Ну скажите, Луковы, вы хоть что-нибудь толковое в жизни сделали без меня?

Мужчины дружно замотали головами, заверяя на все голоса:

— Нет! Что ты, конечно… Нет-нет!

— Не вертитесь! — опять прикрикнула Люся, но уже смягченная их покорностью. — А то ухо отхвачу и отвечать не буду!

Мужчины угодливо хихикнули и послушно замерли. А Лешка вздохнул:

— Все-таки жаль, что дед не женится…

— Тебе-то, тезка, это зачем? — не понял дед.

Внук объяснил с ехидцей:

— А тогда б родители-мучители меня воспитывать бросили и на твою жену переключились!

ГЛАВА ВТОРАЯ.

В городском парке было пустынно и тихо. Ни людей в аллеях, ни голосов, ни шелеста листьев, ни щебета птиц.

Только возник где-то какой-то странный стук-перестук.

Тук! Тук! Тук! Тр-рах! И снова: тук, тук, тук-тук…

Это Алексей Павлович с тремя партнерами играл в домино на поляне за грубо сколоченным дощатым столом. И не одна это была доминошная четверка, а рядом была другая, а дальше еще и еще.

Стук-перестук звучал все громче, нарастал… За столом забивали «козла» пенсионеры. Их было человек сто, а может, и все двести — по обе стороны бесконечного стола.

Стук доминошных костяшек напоминал пулеметные очереди и даже перерастал в гул орудий дальнобойной артиллерии. Но вдруг он оборвался. На месте, где только что сидел Алексей Павлович, восседал козел. Живой, натуральный, с противной седой бородкой. Он грохнул по столу копытом с доминошным дублем шесть-шесть, отвратительно заблеял…

И Алексей Павлович проснулся. Уставился прямо перед собой глазами, расширенными кошмарным видением. Потом робко покосился — не видел ли кто, что он уснул?

Нет, все было в порядке. Сын и внук увлеченно следили за порхающей по экрану фигуристкой в лиловом трико. Дед облегченно выдохнул и тоже уставился на экран.

А Люся в строгом вечернем платье мучилась перед зеркалом сомнениями, по сравнению с которыми гамлетовские сомненья были простеньким кроссвордом: она то набрасывала на шею цепочку, то прикалывала у ворота платья брошь, то опять набрасывала, то вновь прикалывала… И наконец взмолилась:

— Паша! Ты как считаешь, сюда хорошо брошку?

Дело в том, что сегодня Люсю и Пашу ожидала встреча с прекрасным — в город на гастроли нагрянул столичный театр. Паша подсуетился насчет билетов, Люся саморучно сварганила к этому дню вполне миленькое платьице. И вот сейчас она собиралась на выход. Трудно сказать, интересный ли ожидал их театральный спектакль, но роль мужчины в домашнем спектакле под наименованием «Женщина спешит на выход» чрезвычайно интересна и сложна.

Наименее продуктивна роль мужчины-нытика. Наблюдая бесконечные сборы жены, он лезет на стены и бьется о них головой, таращится на часы и сует циферблат под нос женщине. Наивный! Он не понимает, что любая его двухсекундная реплика вызовет десятиминутный ответный монолог женщины, на лишних десять минут оттягивающий время выхода.

Ненамного продуктивнее и роль мужчины-ворчуна. Он не торопит женщину открыто, он лишь многозначительно вздыхает или роняет вроде бы ни к кому конкретно не относящиеся туманные слова, что вообще-то, по слухам, в театр отправляются, чтобы смотреть представление на сцене, а не разглядывать туалеты дам в зале… Тщетно! Его колкости вызывают либо, как в первом случае, пространную отповедь, либо нервное подергивание руки со щеточкой для ресниц, что приводит к асимметрии очертаний лица, и надо все начинать сначала, а значит, опоздание опять-таки только увеличивается.

И потому наиболее успешная роль в данном спектакле это опытный смышленый мужчина-стоик. Он спокойно покуривает или играет сам с собой в шахматы, смотрит телевизор или беседует по телефону, пишет диссертацию или просто считает в уме до тысячи и обратно… Он знает главное: ускорить сборы женщины невозможно, их можно только удлинить!

Однако эта мудрая пассивная роль хороша лишь для мужчины, но никак не устраивает женщину. Оскорбленная спокойной индифферентностью, она сама вовлекает его в процесс своих сборов, требуя застегнуть молнию платья, замочек бус, а также терроризируя консультативными вопросами: «Как ты думаешь, сюда идет этот кулон?» или «Посмотри, я не слишком накрасилась?» И тут истинная мудрость мужчины-стоика заключается в том, чтобы на первый вопрос отвечать кратким и категорическим «да», а на второй — таким же «нет». Все иные ответы с вводными словами типа «мне думается», «пожалуй», «вообще-то, по-моему» приведут только к новым переменам кулона или макияжа, и время выхода вновь устремится к бесконечности.

Наш Паша за семнадцать лет супружеской жизни перепробовал все мужские роли в спектакле «Женщина спешит на выход». Был молодым нетерпеливым нытиком, побывал нервным желчным ворчуном, а с годами пришел к просветленному самообладанию стоика. И вот сейчас Люся собиралась на выход, а Паша — с отцом и сыном — спокойно наблюдал фигурное катание по телевизору.

— Паша! Ты как считаешь, сюда хорошо брошку? — спросила Люся.

И Паша в лучших традициях опытного стоика, не отрываясь от телевизора, ответил:

— Брошку — хорошо!

Но Люся, вложившая душу в эпизод роли — «жена в трудную минуту обращается за советом к мужу», не удовлетворилась лаконичностью текста партнера.

— А может, лучше цепочку?

— Цепочку — лучше, — с той же готовностью подтвердил Паша.

Он продолжал сидеть лицом к телевизору, спиной к жене, и это спасло ему жизнь: иначе он был бы испепелен взглядом Люси.

На экране лиловую фигуристку сменила бордовая.

Люся огромным усилием воли удержалась от дальнейшего продолжения дискуссии с мужем, решительно и бесповоротно приколола брошь и обратилась к мужчинам:

— Ну как?

Все трое, не оборачиваясь, вскинули над головой большие пальцы.

— Во!

Это было уже слишком. Люся так нажала на кнопку телевизора, что он качнулся на тонких ножках. Фигуристка растаяла на экране.

— Луковы! — воскликнула Люся. — Вы можете хоть раз в жизни оторваться от своего ящика? Можете заметить, что, кроме этих красоток, существует живая женщина? Которая на вас пашет, кормит, поит, одевает…

У нее было еще много чего сказать. И она бы все это высказала. Но мужчины были не лыком шиты.

— Люсь! — прервал ее Паша, преувеличенно широко разводя руками. — Люсь, ты ж просто королева!

— Королева красоты! — подобострастно уточнил Алексей Павлович.

— Мама! — Лешка небрежно кивнул на экран. — Эти мымры тебе в подметки не годятся!

Медовый поток беспардонной лести выплеснулся на Люсю, обволок ее с ног до головы, она завязла в нем по уши и смогла только вздохнуть:

— Подлизы вы, Луковы. Все как один подлизы…

— Мы? Подлизы? — благородно оскорбился Лешка. — Вот так всегда: раз в жизни скажешь правду — так тебе, конечно, не верят!

Паша почуял, что гроза миновала, и завершил операцию:

— Да нет, Люсь, ну честно, без булды, — шикарно!

— Что шикарно? — вяло сопротивлялась Люся. — В пятницу банкет у Мананы, так вот она будет шикарна. Ей Гоги из Брюсселя вечерние брюки привез!

Манана Горгуладзе была ближайшей подругой и многолетней душевной болью Люси. Некто вроде дочери миллионера Вандербильда — извечной соперницы людоедки Эллочки. Нет, конечно, муж Мананы, скромный советский работник госбезопасности, не мог соревноваться по части капитала с заокеанским миллионером. Но все же и он время от времени выезжал за океан по долгу чекистской службы: сопровождал в зарубежных гастролях местный симфонический оркестр. Результатом этих вояжей было обеспечение полного порядка и спокойствия гастролирующих советских артистов, а также обеспечение подруги жизни Мананы продукцией иноземной легкой промышленности. Но главное угнетающее отличие тандема Эллочка-Вандербильд от Люся-Манана заключалось в том, что Эллочка, как известно, соревновалась с Вандербильдихой заочно, созерцая ее умопомрачительные наряды лишь на журнальных картинках, а Люся вынуждена была непосредственно лицезреть выставку достижений зарубежного народного хозяйства, демонстрируемую Мананой на встречах праздников, юбилеях, вернисажах. Вот и снова в пятницу этот банкет, эти вечерние брюки из Брюсселя…

Нет, только Алексей Павлович с его глубоким знанием жизни и тонким пониманием женской души мог спасти ситуацию. И он спас.

— Брюки, конечно, хорошо, — усмехнулся Алексей Павлович. — А куда твоя Манана денет свои ноги?

Что может доставить большую радость женщине, чем неприкрытая правда о ее ближайшей подруге? Ноги у Мананы действительно не были совершенством. Скажем больше, они были весьма несовершенны: у них был недостаток длины, не компенсируемый избытком толщины. Намек Алексея Павловича был бальзамом для израненной костюмным соперничеством души Люси, и она довольно хихикнула.

Алексей Павлович немедленно закрепил успех.

— В общем, выглядишь ты, Людмила, — хоть нынче под венец!

— Спасибо, но уж второй раз я такой глупости не сделала бы. А вот вы, папа, если надумали, пожалуйста!

— Что я надумал? — не понял Алексей Павлович.

— Жениться. Вы ведь сами при народе объявили.

Нет, все-таки женщины — народ неблагодарный. Или, как минимум, неразумный. Он ей — бальзам на душу, а она ему в ответ — соль на рану!

Паша попытался выправить положение.

— Люсь, — засмеялся он, — что, батя глупей тебя? Он же не камикадзе: сегодня — в загс, а завтра — на пенсию!

Нет, и сын оказался не деликатней невестки. Ничего себе, выручил! Алексей Павлович крутнул головой и встал.

— Чтоб ты знал, Паша, камикадзе — это самоубийца. А я, Паша, еще только жить собираюсь!

И вышел из комнаты.

Все озадаченно глядели ему вслед.

— Ну, папа, у тебя и юмор! — возмущенно сказал Лешка.

И выбежал за дедом.

Он догнал его уже на улице. Алексей Павлович шагал так размашисто, что Лешка еле поспевал за ним.

— Дед! Ну постой, дед… Ты куда?

— За пивом, — не останавливаясь, сообщил Алексей Павлович.

— Нет, ну правда, куда? Ну постой… Ты обиделся?

— Я? На что?

— Ну что они сказали, что ты вроде старый…

— А чего ж на правду обижаться? Все верно: они молодые, ты — вовсе юный, а я — уже старый.

— Да какой ты старый? Академик Зелинский в восемьдесят лет женился и еще ребенка родил!

— Кто-кто? — дед наконец остановился.

— Зелинский, академик, который изобрел противогаз. Нам химик рассказывал, когда углекислоту проходили. Вот это, говорит, ученый! Мало того что — противогаз, так еще и женился, и родил… Вот это, говорит, сила духа!

— Чего? А-а, ну да, сила… духа…

Дед замолчал, предпочитая не развивать эту деликатную тему.

А внук снова принялся его жарко убеждать:

— Нет, ты правда не расстраивайся! Они же не хотели тебя обидеть, просто все неожиданно…

— Что неожиданно?

— Ну что ты жениться решил.

Алексей Павлович даже застонал:

— О-о! Да кто решил? Кто жениться? Да я… я ж еще даже противогаз не изобрел!

Он усмехнулся и пошагал дальше. Но Лешка не отставал, следовал за ним вприпрыжку, успокаивая:

— Ну и ладно, ну и не решил, ну и не надо… Но только, дед, ты сейчас куда? Куда ты идешь, а?

— Да за пивом я иду, за пивом! — Дед для убедительности выхватил из кармана авоську и потряс ею. — Пиво чешское в «Поплавок» завезли, понимаешь?

А тем временем Люся заканчивала сборы в театр. Сделав окончательный выбор, она отцепила брошку и все же набросила цепочку, сунула в сумку носовой платок, захлопнула сумку, снова отщелкнула замок, добавила в сумку помаду и флакончик духов, поправила у зеркала отбившийся от общей прически локон… И все это — молча, нервно, наэлектризованно.

Паша смирно наблюдал в сторонке. И наконец попытался снять электричество, накалявшее воздух.

— Люсь, ну не дергайся… Ты, как всегда, все преувеличиваешь…

Она словно ждала этой реплики и обрадованно парировала ее:

— Нет, Луков, это ты, как всегда, все преуменьшаешь! Папа ничего не делает необдуманно. И все эти разговорчики, намеки — жених, невеста, под венец — все это не случайно!

— Допустим. Так давай прямо потолкуем с батей, все выясним…

— И он нам так же прямо все расскажет? Что я, папу не знаю? — Люся напряженно думала. — Нет, тут нужен подход… — Она вдруг просияла: — Семен Ильич, вот кто нужен!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Семен Ильич и Алексей Палыч были друзья детства. А также юности, зрелости и теперь вот уже и старости. Все у них было общее — одна средняя школа, одна разведрота, одна улица, один родной завод… Но были и три отличия. Первое — внешность: Алексей Павлович высок, плечист, кудряв, в движениях нескор и основателен, а Семен Ильич — маленький, тощенький, ни секунды не находящийся в состоянии покоя. Второе — профессия: Алексей Павлович, как уже сказано, всю жизнь проходил в рабочем звании лекальщика, а Семен Ильич выбился в люди — стал инженером по технике безопасности. И наконец, третье их отличие — увлечение. Или, как нынче говорят, хобби. Собственно, у Алексея Павловича не было какого-то всепоглощающего одного увлечения — были ему по душе и рыбалка, и грибные походы, и мелкие поделки по дому… А вот у Семена Ильича была всего одна, но очень пламенная страсть!

Семен Ильич собирал мудрые мысли. Практически он постоянно проживал, согласно названию одного из сборников, «в мире мудрых мыслей». Крылатыми высказываниями великих людей прошлого и настоящего были набиты домашняя библиотека Семена Ильича, его записная книжка и его лысая башка.

Сборники мудрецов носили разные названия — и упомянутое «В мире мудрых мыслей», и «Крылатые слова», и «Золотые россыпи». Но содержали они, как правило, одни и те же разделы: «О человеке», «О природе», «О труде», «Об искусстве», «О любви и дружбе», «О браке и семье» и конечно же — «О счастье».

Состав мыслителей также имел как постоянный контингент, так и перманентный набор — в зависимости от того, какое время стояло на дворе. Неизменными в сборниках были общепризнанные мудрецы древности Платон и Аристотель, Сократ и Аристофан, философы Спиноза, Декарт и Вольтер, а также отечественные и зарубежные писатели Толстой и Стендаль, Чехов и Бальзак, Горький и Диккенс. Со временем в сборники стали проникать и более сомнительные имена — Даниила Заточника и Эразма Роттердамского, Мишеля Монтеня и даже Зигмунда Фрейда. А по именам публикуемых в сборниках политических мыслителей можно было, не заглядывая в исходные данные, устанавливать годы их издания. Один том основательно покоился на мудрых мыслях Сталина и цитатах Мао Цзедуна, в следующем выяснялось, что истинными мудрецами являются вовсе не они, а Никита Хрущев и Владислав Гомулка, а еще в следующем с мудростью Бебеля, Достоевского и Рабиндраната Тагора могли сравниться лишь перлы Брежнева, Гусака и Хо Ши Мина.

Семен Ильич с наслаждением купался в этом море — нет, даже океане — мудрости. Он помнил все, сказанное ими. И не просто помнил, не просто жадно копил чужую мудрость, а всегда был готов поделиться своими несметными богатствами с близкими и далекими ему людьми. И делился. Доводя и далеких и — особенно — близких порой до белого каления. Ибо не существовало, наверно, в жизни ни единой ситуации, по поводу которой не высказался бы хоть кто-нибудь из великих. И Семен Ильич был всегда готов услужливо сообщить, как именно этот великий высказался.

Вот и сейчас, когда на скверике заводского двора Алексей Павлович — в промасленной спецовке — и Семен Ильич — в костюме с нарукавниками — запивали кефиром бутерброды и играли в шахматы, Алексей Павлович сидел на скамейке, размышляя над партией, а Семен Ильич нетерпеливо приплясывал и выкрикивал, перекрывая шум ползущего по двору старенького паровозика с платформой чугунных болванок:

— «Старость мужчины — это когда вид красивой девушки вызывает только воспоминание, а не надежду!» Ничего сказано? Да? Нет?

Выпалив этот многозначительный афоризм, Семен Ильич пристально проследил выражение лица Алексея Павловича. Но оно было лишь сосредоточено раздумьем над ходом. Он передвинул фигуру и проворчал:

— Отстань, Сенька, мешаешь думать своими глупостями!

Возмущение Семена Ильича было неописуемо.

— «Глупости»?! Это не глупости, это мудрости! Хотя, к сожалению, и не мои, а других — но тоже толковых — людей.

— Ходи давай! — перебил Алексей Павлович.

Семен Ильич кинул быстрый взгляд на доску и небрежно сделал ход.

— Шах!

Алексей Павлович крайне удивился и озадаченно уткнулся в доску. А Семен Ильич снова запрыгал у скамейки, приговаривая потише, потому что паровозик уже уполз:

— Ты скучно живешь, Леша! У тебя же, кроме работы, нет никаких жизненных интересов. Или… есть?

Этот, по его мнению, коварный вопрос Семен Ильич задал исподтишка и выжидательно уставился хитрым глазом на Алексея Павловича. Тот, склонясь над доской, отвечал на вопрос вопросом:

— А у тебя?

— У меня? Ты прекрасно знаешь: я погружен в мир мудрых мыслей, я их читаю и упиваюсь, читаю и блаженствую, читаю и…

— Ходи, читатель!

Алексей Павлович не слишком уверенно переставил слона. Семен Ильич, почти не глядя, шагнул ладьей и продолжил:

— Это великое дело! Можно написать, к примеру, целый роман «Анна Каренина», а можно сказать лишь одну фразу: «В любви теряют рассудок, в браке замечают эту потерю!» Да? Нет?

Но и очередной контрольный вопрос не дал желаемой реакции Алексея Павловича — он был погружен в позицию на доске. Однако Семен Ильич не сдавался.

— Или вот: «Только первая страница брачной книги написана стихами, все остальные — суровой прозой!».

Алексей Павлович наконец полюбопытствовал:

— Слушай, Сеня, что за тематика у твоих мудрых мыслей?

— А что? Что? — Семен Ильич подпрыгнул от охотничьего возбуждения.

— Ну все про… это самое. А про что-нибудь другое твои мудрецы высказывались? Или ты подбираешь по своему интересу?

— По моему?!

Семен Ильич так вознегодовал, что чуть было не выложил все о том, по чьему именно интересу, устремленному в последнее время во вполне определенном направлении, он вынужден сегодня подбирать афоризмы. Но сдержался и объяснил нейтрально:

— Да нет, это я для примера… Просто одна из моря мудрых мыслей.

— А-а, ну если только одна…

Алексей Павлович задумался над очередным ходом, поднял ферзя, но окончательно переставить его не решался, все вертел беленькую фигурку в пальцах. Семен Ильич пристально понаблюдал за ним и сказал вкрадчиво, как коварная кошка, подбирающаяся к бедной мышке:

— Леша… Вот у тебя в руках королева…

— Королева, королева, — рассеянно подтвердил Алексей Павлович.

— А какие мысли приходят тебе в голову… ну что ты, так сказать, ощущаешь, держа в руках королеву?

Алексей Павлович вытаращился на друга.

— Сенька! Ты о чем?

— А о чем? — сделал невинные глазки Семен Ильич.

Алексей Павлович помедлил и сказал осторожно:

— Ты прости, но, может, ты не совсем… здоров? Какие-то у тебя… ассоциации. Что с тобой, Сеня?

— Со мной?! — возмутился Семен Ильич. — Это с тобой что?

Он даже прихлопнул рот ладонью, но слово уже вылетело. Алексей Павлович потемнел лицом и разом смел фигуры с доски.

— А ну выкладывай!

— Что?

— Все выкладывай, все! Он меня на кривой козе объезжает, а я ушами хлопаю… Ну? Людмила моя тебя натравила?

Семен Ильич сокрушенно кивнул и выложил все. Про то, как необычайно взволнованная Люся позвонила ему, как рассказала про странные намеки Алексея Павловича на загадочную женитьбу, как умоляла тонко и ненавязчиво выведать у старого друга его ближайшие житейские — и в частности, матримониальные — планы.

— А ты и рад стараться?

Семен Ильич только развел руками.

— Хоро-ош друг!

Семен Ильич пристыженно потупился. И вдруг спросил с детским любопытством и, пожалуй, некоторым даже ужасом:

— Леш, а ты правда женишься? Да? Нет?

Алексей Павлович расхохотался над его перепугом.

— Ну дружок, ну ровесник! А ты и представить себе не можешь? Ты что, уже по этой части… отпал?

— Я?! — оскорбился Семен Ильич. — Да я еще… Ого-го!

Алексей Павлович с ухмылкой наблюдал распетушившегося друга. Допотопный паровозик, надрывно пыхтя, снова потащил через двор платформу чугунных болванок. Алексей Павлович погасил улыбку и тихо просил:

— Сень, неужели мы уже старики?

— Да кто тебе такое сказал!

— Сказали, Сеня. И в бесперспективные меня тут списали, и дома про годы намекнули…

— А ты не слушай никого! К нам еще придет второе дыхание!

Похоже, этот лозунг мало вдохновил Алексея Павловича, он остался задумчив. Да и Семен Ильич после паузы был вынужден признать:

— Правда, как говорится, «иногда второе дыхание приходит с последним вздохом».

— Еще одна мудрая мысль — убью! — спокойно, но твердо пообещал Алексей Павлович.

— Ладно, давай без мудрых мыслей. Давай спокойно: мы еще в полном порядке. И что бы там они все ни говорили…

— Да не в них дело, — перебил Алексей Павлович. — Я сам боюсь, ох боюсь, Сеня, не превратиться бы в козла!

— В какого… козла?

— Ну, сон мне один приснился… Понимаешь, вроде все как прежде — хоть на работе, хоть дома, хоть на рыбалке. А чую: все не то — сдаю!

Алексей Павлович, чуть поколебавшись, признался:

— Не поверишь, Сеня, я у телевизора уснул!

— Ну и что? — горячо утешил Семен Ильич. — У телевизора — это нормально. Устал и уснул. — Но вдруг добавил грустно: — А я, Леша, хуже… Я в кинотеатре уснул!

— Вот это как раз нормально, — теперь принялся утешать друга Алексей Павлович. — Как не уснуть — такие фильмы делают…

— Ну да, вали на серого!

Нет, не выходило как-то со взаимными утешениями. Оба невесело умолкли. Потом Алексей Павлович сказал еще грустнее:

— А главное, как бы-ыстро все! Только вроде вчера мы с тобой к девкам бегали, на войну уходили… А вот уже и отбегались, отвоевались…

Семен Ильич сделал последнюю отчаянную попытку:

— Алексей, я тебя не узнаю! Ты-то чего плачешься? И дома первый человек, и на заводе! На пенсию попросишься — директор за тобой на пузе поползет…

То, чего не смогли сделать дружеские утешения, сделало одно упоминание о пенсионной перспективе — Алексей Павлович разозлился и в результате ободрился.

— Фиг им — пенсию! Заслуженный отдых, спокойная старость? — Он погрозил неведомо кому, а скорее всего — сразу всем: — Не дождутся они от меня этого!

— Ну и правильно, — обрадовался Семен Ильич. — А вот я действительно… Начальница спит и видит меня на пенсионе — ставку бы ей освободить. И осколок в руке ноет, и вообще — как мокрая курица…

Ну, тут уж дело пошло на принцип фронтового братства — сам погибай, а товарища выручай! Алексей Павлович хлопнул друга по плечу.

— Да ты что, Семен! Какая же ты курица? Орел! Я всю жизнь бодрости твоей завидовал и оптимизму! Ты ж у нас Сенька-встанька, тебя так запросто не уложишь!

— Да ладно…

— Чего ладно! На тебя все бабы оглядываются!

— Думаешь? — слегка оживился Семен Ильич.

— Вижу! — заверил Алексей Павлович.

Да, все-таки взаимоподдержка сработала: после работы два старых друга бодро шагали по бульвару, улыбаясь чему-то своему и довольно жмурясь — то ли от бившего в глаза закатного солнца, то ли от обилия и красоты шедших навстречу женщин.

А женщины были действительно прекрасны, как бывают прекрасны женщины на исходе лета, когда их открытые плечи, шеи, руки потеряли зимне-весеннюю городскую бледность и обрели послеотпускной загар. Озорные глаза, летящие по ветру волосы, очевидные под мини и угадывающиеся под макси колени… Какой волшебный хоровод! Друзья улыбались женщинам, и представьте, женщины отвечали на их улыбки, а некоторые еще и оглядывались — видно, все-таки было в этих двух бодро шагавших, пусть немолодых, но и не таких уж древних мужиках нечто для женщин магнетическое.

Выйдя с бульвара, они простились. Семен Ильич пошагал дальше, Алексей Павлович с молодцеватой легкостью — через ступеньку — впрыгнул в трамвай.

Здесь женщины тоже были очаровательны. Особенно одна — уже не девчонка, но совсем еще юная, сидевшая у окошка. Алексей Павлович откровенно залюбовался ею. И она почувствовала его взгляд, оторвалась от окна, обернулась. Он радостно улыбнулся ей. А она улыбнулась смущенно. И вскочила.

— Ой, извините, я засмотрелась… Садитесь, дедушка!

Расправленные плечи Алексея Павловича мигом опали. Пиджак осел мешком. Он пробормотал нечто невразумительное и поспешил вперед по проходу трамвая. Он бы сбежал и куда подальше, но дальше была уже только кабина вагоновожатого. Так что Алексею Павловичу пришлось притормозить у стеклянной двери с табличкой «Разговаривать с водителем строго воспрещается!».

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ.

Все-таки самый современный вид транспорта это метро. В трамвае, в троллейбусе — там категорические таблички «Разговаривать с водителем строго воспрещается!», а в метро — пожалуйста: небольшой железный ящичек в стене и надпись «Экстренная связь с машинистом». Да, в метро не только не запрещают, но даже приглашают потолковать. Только нажмите черную кнопочку с надписью «нажмите» — и говорите в решеточку с надписью «говорите».

Но только что я ему — машинисту — скажу?

Может, просто рассказать, что вот я еду домой после напряженного трудового дня. Поработал сегодня неплохо. И настроение хорошее. Только устал немного. Нет, даже здорово устал. Потому что работы до черта, а я, увы, далеко уже не мальчик. Хотя этого никак не желает понять наш завотделом и посылает меня то туда, то сюда за всякой ерундой, словно мальчика на побегушках…

Впрочем, что это я — все о себе да о себе? Очень это интересно слушать машинисту! У него наверняка хватает своих забот.

Но тогда что же я ему скажу?

Вот, может, как раз и спросить его о его заботах? Узнать, как соблюдается график движения, как насчет безаварийности в работе… Или нет, лучше расспросить его, как он поживает, как здоровье, как семья… А если у него нет семьи? Или была, но распалась, и я ему своими бестактными вопросами только соль на рану.. А может, вообще машинист — женщина? Ну, если он — женщина, тогда, в принципе, совсем другой разговор…

Хотя о чем я вообще размышляю? Тут же написано ясно: «Экстренная связь с машинистом». Экстренная, то есть срочная, то есть только тогда, когда не поговорить просто нельзя, когда уже молчать совершенно не можешь… А я? Разве я могу молчать!

Да, но что я ему конкретно скажу?

О, например, я могу рассказать, что она мне вчера сказала! И это после двенадцати лет совместной жизни! Нет, про нее лучше не надо, про нее я не смогу спокойно, только разнервничаюсь, раскричусь, никакого разговора не получится… Лучше я ему — про сына. Вот уж действительно не сказать нельзя! Растил его, лелеял, надеялся, и после всего, что я для него сделал, он устраивает сегодня в школе… Нет, не могу! Это тоже не расскажешь так, на расстоянии, через микрофон. Вот если бы поговорить с машинистом с глазу на глаз…

Ну и что бы я ему, интересно, сказал?

Не знаю, ну толком не знаю, но ящичек на стене так и зовет, так и манит: «нажмите»… «говорите»… «нажмите»… «говорите»…

А что, если просто признаться ему, что в детстве я тоже мечтал стать машинистом? Только, конечно, не метро — я тогда жил в городке, где метро и в помине не было. Зато недалеко от моего дома был железнодорожный полустанок — и я мечтал стать машинистом паровоза. Я снился сам себе — в паровозной будке, мускулистый, чумазый, в промасленной спецовке, ловко управляющий рычагами и колесами, уверенно глядящий в набегающую даль, только глаз чуть прищурен, чтоб не попали угольные пылинки…

Где тот полустанок, где те паровозы, где я?

Я еду в метро, но вовсе не машинистом, а обычным пассажиром, и у меня совсем не та профессия, и завотделом считает меня мальчиком на побегушках, а когда я прихожу домой после двенадцати лет совместной жизни, она мне выдает такое, а сын после всего, что я для него сделал…

Стоп! О чем это я опять? Сам не понимаю, но ведь надо же, необходимо же мне поговорить с машинистом! Ведь это не так часто предлагают, да еще совсем просто: «нажмите» и — «говорите» сколько и что душе угодно. Ведь чаще наоборот: поговорить не с кем, все на своем замкнулись, каждый сам на себе зациклился, а если и говорят о чем, так как раз о том, что поговорить совершенно не с кем…

Нет, не имею я права упускать такую возможность. Должен я с ним поговорить.

Но что же, что я все-таки ему скажу?

Да что-нибудь, что угодно. Ему, наверно, там, в кабине, скучно, ему хочется услышать живой человеческий голос. А то ведь сам он что — целый день твердит одно и то же: «Следующая станция… Осторожно, двери закрываются… У нас принято уступать места лицам пожилого возраста…».

Все, я наконец решаюсь. Я протягиваю руку. Я нажимаю кнопку. Нажимаю еще раз… Еще нажимаю… Жду ответа…

Ответа нет. Переговорное устройство не работает.

Вот и хорошо. Вот и ладно. Мне, честно говоря, даже становится как-то легче.

Нет, ну правда, ну что бы я ему сказал?..

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

В пятницу вечером Алексей Павлович получил сообщение по оперативному каналу: в «Поплавок» опять завезли чешское пиво. Оперативным каналом служил ресторанный швейцар Савельич — пусть и не однополчанин, но все одно тоже старый вояка. Полученная от него информация не была информацией к размышлению, а являлась призывом к действию. Потому что как это золотистое ароматное чудо из братской социалистической страны неожиданно появилось, так неожиданно могло и исчезнуть. Алексей Павлович сунул в карман боевую авоську и поспешил в «Поплавок».

Почему в этом абсолютно сухопутном городе ресторану было дано такое водное наименование, не знал никто. Одни остряки утверждали, что слово «поплавок» — есть символ состояния «одиночного плавания» отдельных гостей после посещения этого заведения. Другие всерьез уверяли, что ресторан был назван так, потому что в городе как-то сложилась традиция выпускников высших учебных заведений именно здесь «обмывать» дипломы и полагающиеся к ним значки-ромбики именуемые «поплавками».

Одно время — то ли к славному пятидесятилетию, то ли к еще более славному шестидесятилетию страны — «Поплавок» был переименован в «Юбилейный». Но помпезное название не привилось, горожане упорно употребляли прежнее наименование, да и отцы города запоздало, но все же сообразили, что это заведение — не лучшее место для увековечивания достижений страны, и ресторану вернули былое имя.

С этим именем он и жил, и функционировал в сети общественного питания. Но в наши дни, в эпоху ликвидации застоя и застолья, он получил новое гордое наименование — правда, не на горящей синим пламенем неоновой вывеске, а в устах народных. Его гордо нарекли «последний очаг сопротивления». Потому что «Поплавок» стал единственным рестораном в городе с подачей горячительных напитков. А также, как отмечено выше, с периодическим завозом чешского пива.

Вот Алексей Павлович за пивом и отправился. Швейцар Савельич приоткрыл решетчатые воротца ресторана, впустил его в щель и лов«о оттер плечом прочих страждущих.

Алексей Павлович вошел в зал. На эстраде гремел оркестр, на пятачке перед ним отплясывали гости, за столиками шла гульба. Наша, отечественная. Это вам не зарубеж какой-то с чинными клиентами, неслышно скользящими и возникающими (прежде чем вы успели их не то что позвать, но хотя бы о них подумать) официантами и с тихой ненавязчивой музыкой… Нет, у нас — даешь децибелы, даешь дым коромыслом, даешь «Одессу-маму»… А иначе чего ж в ресторан ходить — дома, что ли, кушать нечего!

Алексей Павлович, деликатно огибая разбушевавшихся танцоров, прокладывал путь ко входу в буфет. И вдруг замер: на него удивленно глядели родные лица — Паша и Люся. Лица эти находились за банкетным столом, возглавляемым той самой извечной Люсиной соперницей Мананой. Ее легендарные вечерние брюки из Брюсселя были не видны из-за стола, но зато блузка очень смотрелась — вся в белоснежных — и тоже, вероятно, брюссельских — кружевах.

Алексей Павлович хотел было «не заметить» родственников, но Люся следила за ним с таким напряженным интересом, что… у него зачесалась переносица. А это означало, что сейчас он что-нибудь выкинет. Так было и в детстве, и в юности — как только Алексея Павловича — да нет, поначалу просто Лешку, потом Алексея, неожиданно подмывало на какое-то непредсказуемое и необъяснимое действие, из тех, что именуются «отмочить» или «отчубучить», так у него тут же начинала отчаянно чесаться переносица. Феномен необъяснимый, но симптом неотвратимый. Вот и сейчас Алексей Павлович, почуяв зуд в переносице, даже не попытался его унять — пустое занятие! — а быстро огляделся, заметил в углу маленький столик, за которым сидела одна женщина, лет тридцати пяти, и решительно направился к ней.

— Добрый вечер!

— Добрый… — она удивленно припоминала, знакома ли с ним.

Алексей Павлович помедлил, ощущая спиной неотрывные взоры озадаченных родственников. И брякнул:

— Улыбнитесь мне, пожалуйста!

— Что-о? — опешила женщина.

— Улыбнитесь мне, как старому знакомому, ну пожалуйста, очень надо!

Она колебалась, приглядывалась. Вроде вполне приличный человек в летах, на алкаша не похож, на приставалу тем более… Может, ему и впрямь для чего-то позарез нужно, чтобы она ему улыбнулась? Ну, пожалуйста, не жалко — она выдавила широкую почти естественную улыбку.

— Благодарю! — обрадовался он и присел к ее столу.

Женщина не возражала, послушно держала улыбку на лице.

— Вы меня не бойтесь, — успокоил Алексей Павлович.

— А я и не боюсь, — промолвила она сквозь сияющие зубы. — Мне еще долго улыбаться?

— Ох, простите, все, все, хватит! — спохватился он. — Спасибо вам огромное!

— Не за что. — Она глянула насмешливо. — Чем еще могу помочь?

— Нет-нет, больше ничего не надо. Я сейчас посижу… И сейчас пойду…

Он несколько увял, не зная, как продолжать игру. Женщина терпеливо ждала, причем уже с интересом. Он скосил глаз — Люся и Паша изумленно таращились на него издали. Это снова раззадорило его, разожгло азарт.

— Вот еще бы что еще… Еще бы потанцевать.

— Вы меня приглашаете? — уточнила она.

— Нет! — пошел он на попятный, но взял себя в руки: — То есть да, я приглашаю. А вы против?

В его вопросе была некоторая надежда. Но видно, он тоже попал на азартную, и она перекрыла ему путь отступления.

— Почему против? Я вполне за.

И первая пошла к танцевальному пятачку. Алексей Павлович поплелся за ней как на плаху, боязливо вслушиваясь в дикие звуки оркестра, вглядываясь в безудержно отплясывающие фигуры. К счастью, на подходе музыка стихла, и ударник объявил:

— Для нашего дорогого гостя Шалвы Георгиевича — старинное танго «Брызги шампанского»!

О, это был стиль оркестра «Поплавка» — танцы по заказу. Надо ли добавлять, что заказ подкреплялся материальным стимулированием? Время заказов наступало во второй половине ресторанного вечера. А начинался вечер чинным вальсом «Огни города», согласно утвержденной районным отделом культуры программе музыкального ансамбля. В программу входили, как было указано, «песни советских композиторов и популярные зарубежные мелодии в соотношении два к одному». То есть на каждую ихнюю песню следовало отвечать двумя нашими. Не уменьем, так числом! И в первой части вечера музыканты-хитрованы не только выполняли, но и перевыполняли это обязательство: наяривали подряд однообразные, тягучие или бойкие мелодии отечественного производства. Гостям становилось невмоготу. И вот уже кто-то первый подходил к ударнику, совал ему пятерку и что-то просительно шептал. Ударник понимающе кивал, пятерка исчезала каким-то инфернальным образом — ударник к ней зримо не прикасался — и первый раз в этот вечер звучало с кабацкой задушевностью:

— Для нашего дорогого гостя…

Дорогой гость первым горделиво выводил на пятачок свою даму — ведь он был тот, кто заказывает музыку! Танцы оживлялись, дорогие гости всё дорожали — вместо пятерок в ход шли уже червонцы, заказной репертуар становился все разнообразнее, а репертуар, утвержденный отделом культуры, благополучно забывался. Вершиной игры по заказу было соревнование — с нарастанием азарта и сумм взносов — в исполнении национальных мелодий детей разных народов: «Тбилисо», «Лезгинка» и, уж конечно, «Семь сорок».

Однажды подобное состязание затянулось на весь вечер и стало впоследствии легендарным. Заказов в тот вечер было много, но постепенно они свелись к заявкам от двух больших компаний, сидевших в разных углах зала. То от одной, то от другой компании спешил гонец к ударнику. И один раз ударник объявлял: «Для наших дорогих гостей с Кавказа…», а другой раз: «Для уважаемого семейства Шульманов…» И снова: «Для наших дорогих гостей с Кавказа…», и опять: «Для уважаемого семейства Шульманов…» Конкурс накалялся, ставки росли, никто не хотел уступать. Уже весь ресторан следил, кто победит в этом захватывающем музыкально-финансовом поединке. Победила дружба. Последним было объявление: «Для уважаемого семейства Шульманов… — ударник сделал паузу и завершил: — …от наших дорогих гостей с Кавказа!».

Вот какой был в «Поплавке» оркестр. И сейчас он вновь звучал на победной кавказской волне:

— Для нашего уважаемого гостя Шалвы Георгиевича — старинное танго «Брызги шампанского»!

Пожилой красавец — волосы соль с черным перцем — вывел на пятачок пышнотелую блондинку. Алексей Павлович пристроился со своей дамой следом за ним. Он видел при этом, как Люся выдергивала Пашу из-за стола, а Паша упрямился, но Люся победила, и они влились в ряды танцующих. Паша хотел было, как положено, вести жену, но она овладела инициативой и сама его повела так, чтобы все время держать в поле зрения Алексея Павловича с партнершей.

Алексей Павлович начал танец скованно, с трудом вспоминая основательно подзабытое занятие. Но женщина в его руках была послушна и подбодрила его комплиментом:

— А вы ничего водите!

Оценка его усилий мобилизовала Алексея Павловича, и он уже более уверенно повел ее мимо стреляющей глазами Люси. Да и сами «Брызги шампанского» были мелодией юности не только импозантного заказчика Шалвы Георгиевича, но и самого Алексея Павловича. Под эти «брызги» он танцевал когда-то со своей незабвенной Варей, дорогой женой Варварой Матвеевной… Воспоминания юности еще более вдохновили его, и он даже позволил себе фигуру — «выход» в довоенном стиле. Но тут музыка кончилась.

Люся под финал танца точно вывела Пашу к отцу.

— Добрый вечер! — улыбнулась Люся.

— Здравствуй, Людмилочка! — небрежно кивнул Алексей Павлович.

И галантно, под ручку, повел свою партнершу к столику. А она с интересом оглянулась на оцепеневшую Люсю.

Алексей Павлович так же галантно пододвинул стул, усадил ее и опять скис, не зная, как быть дальше. Она взяла со стола набитый пластиковый пакет, появившийся там, пока они танцевали.

— Ну, мне пора… Я только за апельсинами заходила к подружке. Работаю тут напротив — в Доме обуви.

— А-а… Я тоже — только за пивом. Извините, задержал вас.

— Ничего, ничего, приятно было познакомиться.

— Так мы ж вроде и не знакомились.

— Верно, — засмеялась она. — Меня зовут Наташа.

— Алексей… Павлович.

— Вот теперь действительно очень приятно!

— Да?

Он глянул на Люсю с Пашей, таращившихся на него с танцевального пятачка, и расхрабрился.

— А давайте за знакомство — шампанского!

— Давайте, — легко согласилась Наташа.

Алексей Павлович адресовал официанту совсем уж гусарский взмах руки:

— Шампанского!

Люся рванулась от оркестра к ним.

— Я сейчас…

— Стой! — вцепился в ее руку Паша.

— Пусти, я только скажу… я ей все скажу…

— Она-то при чем?

— Как это при чем? Именно она… О-о!

Люся простонала, увидев, как официант принес шампанское и хотел откупорить бутылку, но Алексей Павлович забрал ее и сам шумно пустил пробку в потолок. Наташа смеялась.

— Дрянь! — прошипела Люся. — Она ж ему в дочки годится! Нет — во внучки!

— Люсь, не загибай…

— Я загибаю? Значит, эта мымра тебя вполне устраивает? Значит, эта твоя красотка…

— Моя?! — отшатнулся Паша. — При чем тут я?

— При том, Луков! Все вы, Луковы, при том, что…

При чем тут все Луковы мира — осталось неизвестным, потому что снова грянула музыка и споривших супругов поглотил вал хлынувших на пятачок танцоров.

Но Алексей Павлович уже больше на них и не оглядывался. Он лихо разливал шампанское, Наташа гасила шипящую пену в бокале металлической проволочкой от бутылочной пробки, а он произносил тост, и бокалы их со звоном сходились, и играла музыка.

А потом был второй тост, и второй бокал.

А потом они снова танцевали — медленный фокстрот, который сыграли как по заказу — вернее, именно по заказу все того же Шалвы Георгиевича.

А потом они допили шампанское.

А потом Паша с Люсей беспомощно-гневно наблюдали, как их почтенный родитель, ведя под руку молодую женщину, не слишком твердым шагом покинул ресторанный зал.

На воздухе Алексей Павлович несколько поостыл. В прямом и в переносном смысле. И нерешительно оглядывал улицу в поисках выхода из сложившейся ситуации. А Наташа весело щебетала:

— Какой вечер, какой прелестный вечер! Я бы с удовольствием прогулялась…

Он воспринял это как подсказку и вновь загусарил:

— Позвольте проводить?

— Конечно! Я вас дома кофе напою — бразильским.

Он опять дал слабину:

— Спасибо, но кофе на ночь глядя…

— Ну тогда чай. У меня индийский — «три слона», подружка из кондитерского снабжает!

Но в результате был и ни кофе, и ни чай, а бутылка благородного цинандали — тоже, наверно, продукт снабжения очередной Наташиной подружки из гастронома или другого заведения сферы торговли или сферы обслуживания, живущих нынче по принципу «Пролетарии всех сфер, объединяйтесь!».

Цинандали — наполовину осушенное — стояло на столике, возле магнитофона. Из аппарата неслась обволакивающая мелодия, и вновь Алексей Павлович с Наташей танцевали. Она расслабленно уткнулась лбом в его плечо и прикрыла глаза. Он бережно вел ее, млея от восторга. Кудрявый завиток на виске Наташи был так близок, так неотразимо манил к себе… Но за стеной раздался детский плач.

— Ой, Тамарочка проснулась!

— К-кто? — заикнулся от неожиданности Алексей Павлович.

Наташа выключила магнитофон и убежала в другую комнату.

Алексей Павлович постоял, огорошенный таким поворотом событий. Огляделся. Комнатушка была маленькая, по-деревенски увешанная семейными фотографиями. Внимание Алексея Павловича привлекла одна: молоденький курносый паренек в солдатской форме минувшей войны.

— Это мой дедушка… — Наташа неслышно появилась позади него. — Смех, да? Если он дедушка, так я уже бабушка, верно?

Алексей Павлович задумчиво глядел на фотографию. И сказал неожиданно для себя самого:

— Верно… дочка.

Но она не заметила смену его настроения, щебетала свое:

— Бабушка не бабушка, а мамка я никудышная — даже не сказала вам про Тамарочку! Она у меня умница: пять лет, а сама спать ложится.

— А-а…? — замялся Алексей Павлович.

— Отец? — Наташа весело махнула рукой. — Отец-молодец! — И закончила неожиданно: — Но — подлец!

Алексей Павлович хотел еще что-то сказать, но Наташа явно не желала развития этой темы и потащила его к столу.

— Чего ж мы не пьем?

Она плеснула вина в бокалы.

— За что? — спросил он.

— А за то… Ну, за то, чтоб лето не кончалось!

Тост не слишком вдохновил Алексея Павловича, но он выпил.

Наташа опять включила магнитофон, только убавила громкость.

— Потанцуем? — и положила ему руки на плечи.

Алексей Павлович уже менее решительно повел ее. Магнитофон пел на непонятном языке, но все равно понятно — о любви. И снова ее локон маняще подрагивал у его губ. И снова Алексей Павлович сомлел, прошептал:

— Ей-богу, сон! Я здесь… И ты со мной, с таким…

— С каким с таким? — удивилась Наташа. — Вы надежный.

— Ну-ну… Вокруг вон сколько молодых…

— Кузнечики! — презрительно усмехнулась она. — Попрыгунчики безмозглые. Сейчас бы такой молодой тут, знаете… А вы — все красиво… Нет, солидный мужчина — берег надежный.

Это ему начинало как-то не нравиться, но он еще улыбнулся.

— Чего это ты все про надежность? Как в сберкассе…

— А что? Вот наша завсекцией за пенсионера вышла. Ну лет на двадцать он ее старше, так что? Она за ним как за линией Маннергейма.

— За чем? — изумился Алексей Павлович.

— Ну это чего-то военное, я не знаю, она так шутит: за линией Маннергейма. Надежно, значит. Он не пьет, не курит даже, а насчет женщин, сами понимаете, тем более…

Алексей Павлович споткнулся в танце и резко помрачнел. Однако Наташа ничего не замечала, продолжала мечтательно травить ему душу:

— А с нее какие хлопоты? Ну, кашку ему сварит, на скверике прогуляет… Ни скандалов, ни загулов, тишь, благодать. Телевизор поглядели — и зубы на полку.

— Чего?! — Алексей Павлович встал как вкопанный.

— Ну это она тоже так шутит: зубы на полку. В смысле, он на ночь свою челюсть в стакан на полку кладет. Да вы танцуйте, танцуйте…

— Спасибо, натанцевался!

Алексей Павлович рухнул в кресло. Наташа забеспокоилась.

— Что? Сердце прихватило?

— Зубы! — Он вскочил. — Зубы у меня прихватило, зубы!

И пошагал из комнаты.

Дело уже шло к полуночи. Алексей Павлович мрачно брел по обезлюдевшим улицам и мысленно пригвождал себя к позорному столбу: «Козел! Старый козел! Козел драный!» Он поймал себя на соображении, что в последнее время козлиная тема как-то становилась доминирующей в его сознании. Но не стал подыскивать иной формулировки, а продолжал в том же духе: «Козел! В чей огород полез — травку щипать! Поздно, чересчур зеленая для тебя уж травка, козлище поганый!».

Так он шел, попрекал и где-то даже клеймил, но вдруг поймал себя на еще одной мысли: а ведь, похоже, он попрекает и даже клеймит не без некоторого удовольствия. Ибо козел-то он, конечно, козел, а все же есть, явно есть еще порох в пороховницах!

Неизвестно, до чего бы довели его подобные скользкие размышления, но ноги уже привели его в свой двор. И он увидел в темноте на скамейке две тоненькие фигуры. Пригляделся: внук Лешка и девчонка его же лет — по-мальчишески стриженная, в джинсах и свитерке. А-а, это ж Машка, Лешкина одноклассница и дочка бывшего одноклассника папы Паши — Николая Ветрова, ныне доцента пединститута.

— Вы чего тут делаете?

— Ничего, дед, уже по домам идем, по домам, — торопливо сообщил Лешка.

— Вовремя же вы, тезка, по домам собрались! А…

Дед только рот открыл, чтоб о чем-то спросить, но внук опередил его, коротко бросив прощанье-приказ:

— Машка, пока!

Девчонка молча кивнула и молча растворилась во тьме, будто ее и вовсе тут не было. Дед так и остался с открытым ртом, с недосказанным словом. А Лешка, не давая ему опомниться, затараторил:

— Понимаешь, дед, у меня задачка не получалась, и я пошел к Машке, потому что она сочинение взяла, чтобы на химии биологию передрать, и у нас с ней было тут очень важное дело, понимаешь?

— Чего не понять, — дед с улыбкой осмысливал наговоренные внуком сорок бочек арестантов. — Все ясней ясного. Машка — очень важное дело! Но ты хоть домой звонил, чтоб не волновались?

— А папа-мама на банкете, и тебя не было. Дед, а ты откуда?

— Да я это… задержался… зубы я лечил, — пробормотал Алексей Павлович, радуясь, что в темноте не видно его лица. — Так что, наших все нет?

— Нет. Мы с Машкой уже часа два наблюдаем.

— Без отрыва от важного дела? — уколол дед.

Лешка сделал вид, что не понял подначки, заторопил:

— Ну чего мы стоим, пошли, есть хочется!

Они поднялись на свой второй этаж, вошли в квартиру, включили свет и увидели: на тумбочке в прихожей стояли вечерние туфли Люси и мокасины Паши.

— Тоже мне наблюдатель! — прошептал Алексей Павлович. — Дома они, спят уж, наверно… Тс-с!

Дед и внук, как два загулявших подростка, сбросив обувь, на цыпочках пробрались в свою комнату. Разделись, стараясь не производить шума. Дед хотел ложиться, но Лешка попросил:

— Давай чайку попьем, а?

— Чайку еще ему, чайку на ночь глядя, — проворчал дед.

Но все же они — в трусах и босиком — осторожненько прошлепали на кухню… и застыли. За кухонным столом сидели и смотрели на них — как сама совесть! — Люся и Паша в вечерних ресторанных нарядах. А дед с внуком — в трусах — мягко говоря, им не соответствовали…

…Утром Люся на балконе не появилась. Тщетно трое Луковых, выйдя из подъезда, ожидали, задрав головы, что она, согласно семейной традиции, осенит их сверху напутственным взмахом руки. Нет, Люся не появилась. Что ж делать, Луковы отправились на свои труды дневные без благословения.

— Обиделась, — вздохнул Алексей Павлович. — Вообще-то мы, конечно, слегка того, заездили Людмилу. Ты б, Паша, хоть порадовал ее чем. Цветочков бы, что ли, принес.

— Цветочки можно, — согласился Паша. — Но это слабо. Мы вот давно в Сочи не были… Может, в Сочи съездить?

— Нет, — предложил Лешка, — лучше порадуем маму: возьмем на рыбалку. Она такую уху варит!

— Сообразил, тезка, порадовал, — укорил дед. — Мало она у плиты жарит? Нет, мы лучше вот чего… мы ей уборку выдадим, генеральную. Сюрприз!

Идея была поддержана всем мужским коллективом. И сразу успокоившись, даже как-то горделиво распрямившись, словно они эту генеральную уборку не только что задумали, а уже с блеском произвели, мужчины вышли к пустырю перед парком.

Там уже остались только три хибарки. Бульдозер урча подобрался к ближайшей, долбанул по какой-то главной опоре, так что домик от одного удара весь осел и скособочился.

Алексей Павлович тревожно глянул на крайний — резной — домишко.

— Ах ты мать честная! Заморочился я тогда в исполкоме — и про дом не потолковал.

— Да-а, — вздохнул Паша. — Сколько я себя помню, столько и этот теремок.

— И я, — тоже вздохнул Лешка. — Жалко…

— Вы чего раньше времени его хороните? — пресек их вздохи Алексей Павлович. — Да я завтра же в райком!

— Завтра суббота, — напомнил Лешка.

— Ну в понедельник! В понедельник, прямо утром!

С этим твердым решением Алексей Павлович пошагал к воротам парка. Трое Луковых влились в поток спешивших на работу по центральной аллее. Потом Лешка взмахнул рукой и повернул налево. У следующего поворота Паша тоже помахал и удалился направо. А Алексей Павлович продолжил свой путь прямо. Пока не свернул на узенькую дорожку, зажатую с обеих сторон изгородью кустов.

Вскоре позади него появился знакомый розовощекий бегун. И подал загодя сигнал, оберегая пешехода от своего бурного движения.

— Дорогу, папаша!

Алексей Павлович послушно прижался к кустам. Бегун легко протопал мимо, благодарно бросив:

— Спасибо, дедуля!

И скрылся за извивом дорожки.

А Алексей Павлович пошел дальше, до пролома в стене.

Перед проломом стоял металлический решетчатый брикет, наполненный кирпичом. Видимо, хранители порядка передвижения готовились к новому этапу борьбы за перекрытие народной тропы. Но пока что пролом еще был свободен, и Алексей Павлович, привычно оглядевшись — не видит ли кто? — шмыгнул в дыру, вынырнул за стеной и оказался на улице… у ног строгой женщины Поповой из жилищной комиссии исполкома. Он — в пыли и на четвереньках, она — в белоснежном халате, возле машины «скорой помощи». Несколько секунд они онемело глядели друг на друга.

Наконец Алексей Павлович поднялся с четверенек и сказал:

— Здрасьте!

— Доброе утро! — сухо ответила Попова.

И опять возникла пауза. Алексей Павлович потоптался на месте.

— До свиданья!

— Всего доброго, — кивнула Попова.

Он пошел по улице. Она открыла дверцу, собираясь сесть в машину. Но вдруг он вернулся.

— Извините, я все гляжу и думаю: это вы или не вы?

— Это я.

— Ага… Здравствуйте!

— Вы это уже говорили.

— Ну да… Но я вас как-то сразу и не признал…

— Зато я вас узнала сразу.

Она насмешливо покосилась на пролом. Он неловко засуетился, пробормотал:

— Я вот чего… я сказать хотел: вы уж извините меня…

— Да пожалуйста! — перебила она. — Если вам нравится, лазайте на здоровье… до первого милиционера.

— Да я не про это! — огорчился он. — Я говорю: извините, что так на комиссии вышло. Ей-богу, не хотел я вас обидеть…

— О чем вы? Я и не думала обижаться.

— Правда? — обрадовался он.

— Абсолютно. Я же все понимаю. Как медик.

— Что… как медик?

— Ну, я понимаю: некоординированный контроль над собой.

— Почему это неко… некоординированный? — опешил он.

— Вполне обычное дело, — успокоила Попова. — Нормальное возрастное явление в ваши годы…

— Будьте здоровы! — гневно оборвал Алексей Павлович.

И пошагал, как мог широко, к заводским воротам.

ГЛАВА ПЯТАЯ.

Знаете ли вы, что такое мужская уборка в доме? Нет, хочется верить, что вы не знаете этого. И очень хорошо, если не знаете. Потому что имя мужской уборке — бедлам, кошмар, монгольское нашествие… ну, дальше можете сами подобрать определения по аналогии.

Прежде всего, в мужской уборке нет никакой системы, порядка, осмысленной очередности процесса. Главное в ней — сначала все «разрушить до основанья, а затем»… Затем уже, как бог на душу положит, собрать из руин нечто благообразное.

Половину дела, первый этап Луковы уже осуществили: квартира была разорена до основания. Мебель сдвинута и перевернута, содержимое холодильника вывалено на пол, со стен сняты фотографии, с окон сдернуты шторы. Теперь предстояло за те полдня, на которые Люся была хитроумно спроважена на дачу к подруге Манане, выполнить вторую часть грандиозного плана преобразования квартиры — привести все в божеский вид.

Алексей Павлович пылесосил ковер, пытаясь увернуться от его шланга, который норовил обвить змеей его ноги.

Паша мыл окна, искренне недоумевая, отчего после проведения по стеклу тряпкой на нем остается больше грязи, чем было до того.

Лешка собрал в охапку оконные шторы и понес их вытряхивать во двор. На пороге он с нескрываемым удовлетворением оглянулся на панораму квартиры.

— Вот мама обрадуется: приходит — а дома чистота!

— Чистота и порядок, — подтвердил Паша.

— Шик, блеск, красота! — заключил Алексей Павлович.

Окружающая обстановка делала весьма сомнительными их оптимистические прогнозы. Но, видимо, трое Луковых обладали единым редчайшим даром: провидеть в настоящем хаосе грядущую гармонию.

Лешка со шторами пошел к двери. Но его остановил звонок.

— Вернулась! — ахнул Алексей Павлович.

— Не успели! — огорчился Паша.

— Ну да, дождь пошел, — уныло сказал Лешка. — Чего в дождь на даче сидеть…

Звонок повторился. Резче, требовательнее.

— Что делаем? — спросил Лешка.

— «Что», «что»… — проворчал Алексей Павлович. — Иди открывай.

Внук ушел открывать дверь. Дед и отец обреченно ждали появления Люси.

Но появилась не она. Вошел солидный сорокалетний человек в солидном костюме при галстуке и солидных роговых очках. Вошел и замер при виде картины разрухи.

Если у Люси, как вы уже знаете, была подруга Манана — извечная соперница по части внешнего облика, то у Паши был школьный друг Николай — вечный пример по части внутреннего содержания. В отличие от — возможно, и одаренного, но явно безалаберного — Паши, друг Николай — возможно, и не слишком одаренный, но крайне целеустремленный, — защитил диссертацию и пребывал в должности доцента педагогического института. Это обстоятельство не давало покоя Люсе, пожалуй, даже более, чем конкурентные наряды Мананы. Имя Николая стало притчей на ее устах. Трудно назвать конфликтную житейскую ситуацию, в которой бы Люся упустила случай поддеть Пашу: «А вот Николай… А вот у Николая… А вот если бы ты с Николаем…».

Так бедный друг Николай, не повинный ни в чем, кроме своей житейской прилежности, невольно стал для Паши заклятым другом, или, если хотите, закадычным врагом, с которым хотелось видеться как можно реже, а лучше бы не видеться совсем. Но совсем не видеться они не могли. Во-первых, все-таки школьные друзья, а во-вторых, как вы, возможно, помните по ночной встрече во дворе, уже возникла дружба следующих поколений одноклассников: сына Паши — Лешки и Маши — дочери Николая.

И вот Николай вошел в дом друзей. Вошел и замер при виде того, во что этот дом превратился усилиями генеральных уборщиков. Он замер, а они так обрадовались, как, наверно, никогда еще в этом доме не были рады ему — Николаю.

— Это ты?! — завопил Паша. — А мы боялись — Люська! Мы ж ей, видишь, уборочку устроили — сюрприз, понимаешь?

Николай оправился от первого потрясения и сказал холодно:

— Сюрприз. Понимаю. Я к вам тоже — с сюрпризом. Павел, мне решительно надо с тобой поговорить! Твой Алексей… Алексей, где ты?

Только теперь все заметили, что как Лешка ушел открывать дверь, так и не вернулся. И на призыв Николая ответом было молчание.

Тогда строго позвал папа Паша:

— Лешка!

Молчание было и ему ответом. Тогда уже сурово прикрикнул дед:

— Тезка, а ну явись!

Прежде чем Лешка явился, прошло еще несколько секунд. Причем все смотрели в прихожую, куда он уходил, а Лешка возник позади них из своей комнаты. Как он там очутился, осталось загадкой.

— Чего дед? — с невинным видом поинтересовался он.

— Павел, мне решительно надо с тобой поговорить, — повторил Николай.

— А-а, — сказал Лешка, — так я не нужен…

И собрался опять ускользнуть. Но Николай схватил его за руку.

— Нет, юноша, вы-то именно и нужны! Всё, Павел, чаша моего терпения переполнена: недавно Мария явилась в двенадцатом часу ночи!

Алексею Павловичу было как-то не по душе это величание всех высокопарно полными именами — Павел, Алексей, Мария… Он попытался снизить дипломатический уровень переговоров:

— А-а, видал я их с Машкой. Ворковали во дворе.

— «Ворковали»? — саркастически переспросил Николай. — Нет, они не ворковали, а скрывались от справедливого возмездия!

Дед и отец удивленно повернулись к внуку, Лешка выносил все это молча, с видом оскорбленной невинности. Тогда они повернулись к Николаю в ожидании объяснений. И он их дал.

Оказалось следующее: вечерком в многоэтажной башне, где проживал Николай, Лешка с Машкой затащили в лифт — большой, грузовой — журнальный столик, два кресла, торшер. Затем расположились в кабине по-домашнему: Лешка — в трусах и майке, Машка — в мамином халате с павлинами, оба — с газетами в руках. И когда проживающий в этом же доме академик Удалевич вызвал лифт и кабина открылась, он решил, что попал в чужую квартиру. Академические мозги хотя и предприняли напряженное мыслительное усилие, но не сумели совместить факт нажатия кнопки общественного лифта с фактом попадания в частное жилище. И академик на несколько мгновений потерял сознание.

Несмотря на весь трагизм информации, дед и отец Луковы не удержались от улыбки. Николай был оскорблен.

— Вам смешно?!

— Действительно, Пашка, чего ржешь? — с трудом посерьезнел Алексей Павлович.

— Да уж чего смешного! — спохватился Паша и переадресовал праведный гнев Лешке. — Ты зачем это устроил — академика в обморок…

— Павел, — перебил отдохнувший после рассказа Николай. — Я не желаю никаких выяснений. Я только пришел попросить, нет, потребовать, чтобы Алексей прекратил всяческие контакты с Марией!

Решительный меморандум был предъявлен. Теперь требовался ответ противоположной стороны.

— Николай, — начал Паша, — ты все же растолкуй, что он там еще натворил?

— О-о, это будет долгая повесть!

Голос Николая окреп, стал как-то по-особому внятен, сразу видно — доцент не какого-нибудь там, а именно педагогического института.

— Начнем с того, что Алексей сорвал участие Марии в математической олимпиаде. Увез ее якобы по грибы…

— Что я, силой, что ли, ее увез? — возмутился Лешка.

— Помолчи! — хором оборвали его отец и дед.

А Николай продолжил печальный перечень Лешкиных грехов. Прежде всего, он научил Марию играть на дурацкой гитаре, и теперь она целыми днями бренчит на ней, нарушая тишину и покой доцентских пенатов. Затем, используя математический талант Марии, он подбил ее решить все задачи по программе на год вперед. Распечатал решения для всего класса, и теперь учитель математики просто плачет от бессилия. И наконец, Лешка чуть физически не погубил Марию: заставил ее сидеть в реке под водой — кто дольше высидит. И Мария чуть не задохнулась, потому что Лешка играл нечестно: он дышал через какое-то приспособление.

При этом сообщении Алексей Павлович — автор преступного приспособления — сконфуженно потупил очи. Но Николай не обратил на это внимания и подытожил:

— В общем, мне очень неприятно, Павел, но я вынужден категорически настаивать на прекращении всяческих контактов Алексея с Марией!

И повернулся, считая свою миссию оконченной.

— Погоди, Николай, — остановил Алексей Павлович. — А ты, тезка, передохни неподалеку. До вызова на ковер.

Лешка с облегчением исчез в соседней комнате. Паша попробовал выдвинуть более общепонятную версию происходящего:

— Коль, может, ты немного… ну, драматизируешь? Мальчишка, девчонка — дело такое…

Но Николай эту примитивную версию отверг:

— Если бы! Было бы прекрасно и нормально, если бы речь шла о первом чувстве… Но этого и в помине нет! Нет ни мальчишки, ни девчонки, а есть дуэт хулиганов, дуэт неуправляемых личностей, и первую скрипку в нем, извините, играет ваш Алексей! Вот почему я категорически настаиваю…

— Это ты уже говорил, — напомнил Алексей Павлович.

— Да-да. И вы очень педагогично удалили Алексея. Давайте сначала обсудим поведение ребенка на нашем уровне…

— Ребенка мы обсудим, — пообещал Алексей Павлович. — Но давай сначала на нашем уровне обсудим тебя.

— Меня?

— Тебя, Николай, тебя, — Алексей Павлович говорил с ласковой усмешечкой, но внутренне уже закипал. — Что ж ты, Николай, склеротиком стал? У тебя что, Колька, совсем память отшибло?

— Батя… — удивился Паша.

— Я вас не понимаю! — оскорбился Николай.

— Вижу, что не понимаешь. Даже того не понимаешь, что Машка, Мария твоя, она ж вся в тебя. Ну ничего, я тебе память освежу… Тебя как в школе дразнили? Колька Прыщ?

— Алексей Павлович! — пробовал еще петушиться Николай.

Но Алексей Павлович от него только отмахнулся и продолжил:

— А почему тебя Прыщом прозвали? Потому что себе и этому оболтусу, — он указал на Пашу, — ты всю грудь чернилами разрисовал, будто фурункулы, чтоб школу сачкануть. Так?

— Точно! — радостно заржал Паша.

А Николай молча и медленно багровел.

— Потом, Коля, — продолжал все так же ласково Алексей Павлович, — ты в пятом классе Пашку подбил с пожарки прыгнуть — месяц вдвоем костыляли… А в шестом — вы на пару скелет завучу подкинули… А в седьмом — в стенгазете ишака изобразили, ты малевал, Пашка раскрашивал… — Алексей Павлович наконец взорвался: — А в восьмом классе моя Варвара Матвеевна, покойница, к твоей матери бегала, слезно молила тебя к нам не пускать, чтоб дал ты Пашке спокойно школу окончить! А я, если помнишь, тебя все же тайком на чердак пускал, где вы с Пашкой ракету строили… От которой наша пожарка и сгорела!

Алексей Павлович закончил обвинительный монолог и утих. Паша одиноко рассмеялся. Николай сидел пунцовый.

— Старый ты, Колька, стал, — грустно добавил Алексей Павлович. — Что ж ты такой-то старый?

Николай молчал. С него сползла вся холеная солидность, плечи жалко обвисли. Он снял очки и, близоруко щурясь, все протирал и протирал пальцами стекла.

— Коль, — вдруг спросил Паша. — А ты давно наших не встречал?

— Давно…

— И я… В том году только Никифорова видел.

— Пузана? А я последним Лаптева наблюдал. Оппонировал на моей защите…

— Ха, Лапоть? — хохотнул Паша. — Наш главный тупарик?

— Он… И между прочим, врезал мне неплохо по старой дружбе. А больше — никого… Знаешь, Паша, я даже думаю: может, кто из наших и помер? Верно — старые мы уже…

Алексей Павлович заволновался:

— Не, Коля, это ты брось! Я не в том смысле — про старость. Я в смысле, что скучный ты какой-то стал…

— Да ну, вы все верно сказали.

— Нет-нет, а как отец ты прав, и мы Лешке его законные всыплем…

— Не надо! — горячо запротестовал Николай. — Я вас по-человечески прошу: забудем.

Он чуть поколебался и решился:

— Хотите честно? Я бы в жизни к вам с этим не пришел!

— Нинка прислала? — догадался Паша.

Догадаться ему было нетрудно. При всем вышеописанном неравенстве жизненных достижений одного школьные друзья достигли в равной мере: оба их супружеских корабля железной рукой направляли курсом семейного счастья полновластные жены-капитаны.

— Ага, Нинка… — уныло подтвердил Николай и понизил голос, словно та, что его послала сюда, здесь же незримо и присутствовала. — Талдычит: «Что ты за отец, ребенок пропадает, надо спасать ребенка…».

Все сочувственно помолчали. Николай вернул очки на переносицу и сразу как-то опять посолиднел, попытался отвоевать утраченные позиции.

— Нет, но Машка у меня действительно толковая — математику сечет на раз! И вообще девка с головой.

— Ясное дело, вся в тебя, — заметил Паша.

— А то нет? — завелся Николай. — Что, у меня голова хуже твоей работала? Хуже?

— Лучше! — Паша неожиданно расхохотался. — В сто раз лучше!

И убежал в Лешкину комнату. Алексей Павлович с Николаем недоуменно переглянулись. Паша вернулся, скрывая что-то за спиной.

— А ну-ка скинь очки!

— Зачем? — насторожился Николай.

— Скинь, тебе говорят!

Николай пожал плечами и снял очки.

— Твоя башка, Коль, работала лучше всех! — крикнул Паша. И, выхватив из-за спины, подбросил к потолку футбольный мяч.

Николай завороженно уставился на мяч, и на лице его сменялась богатейшая гамма чувств — от возмущения выходкой Паши до радостного, какого-то совсем детского ожидания встречи опускающегося мяча со своей головой. И когда эта встреча состоялась, Николай отлично принял мяч на темечко. Мяч отлетел, и Паша в свою очередь принял его лбом. Так они перебрасывали мяч головами, смеясь и выкрикивая.

— Коль, а давай соберем наших, сгоняем на пустыре!

— Давай, Пашка! В понедельник вечерком?

— Годится! Я Пузана достану, и Лаптя, и Димку рыжего…

— А я — Тюрина, и Рябчика, и Косого обязательно…

Мяч летал от головы к голове, рискованно минуя люстру, зеркало, вазу. Алексей Павлович с улыбкой наблюдал за расходившимися сорокалетними мальчишками. А когда мяч пролетел мимо него, он неожиданно для себя ловко боднул его головой.

— Батя, класс! — восхитился Паша.

На шум выскочил из своей комнаты Лешка. И без лишних слов включился в игру. Мужчины — и стар, и млад — играли в футбол, играли, позабыв обо всем, потеряв всяческую бдительность.

И совершенно зря. Потому что в дверях стояла Люся с двумя хозяйственными сумками в руках. И с тихим ужасом на лице наблюдала пейзаж разгрома квартиры.

Паша первым — спиной — почуял неладное, оглянулся, пропустил мяч, и он таки расколотил вазу. Зазвенели осколки, вся компания ахнула, увидела Люсю и замерла с видом нашкодивших школяров.

— Добрый день! — промолвила Люся с олимпийским спокойствием.

— Люсь… Понимаешь, Люсь, — забормотал Паша. — Мы тут уборку организовали… Сюрприз тебе…

— Сюрприз, вижу, — Люся улыбнулась одними зубами. — Не ожидала, спасибо вам большое!

— Не за что, — ляпнул Алексей Павлович. — Мы не совсем это… не успели. Тут, понимаешь, Николай пришел… про Лешку кое-что рассказать…

Николай выступил вперед и опять стал очень солидным — это мгновенное перевоплощение у него как-то здорово получалось.

— Я пришел сказать: спасибо! — сообщил он. — Большое спасибо за сына, которого вы воспитали!

Трое Луковых были восхищены этим ярким образцом перестройки.

— Ваш Алексей служит для моей Марии примером, — весомо продолжил Николай. — Прекрасным примером буквально во всем.

— Да? — несколько усомнилась Люся.

— Да! — горячо подтвердил Николай, — Чудный мальчик, воспитанный, полный фантазии, от него можно ожидать чего угодно!

Комплимент ребенку, пусть даже такой сомнительный, не может не смягчить материнское сердце.

— Приятно слышать, — сказала Люся. — Спасибо, Коля.

— Это тебе, Людмила, спасибо! И тебе, Павел, и вам, Алексей Палыч!

— А что ж мы стоим? — в Люсе проснулась гостеприимная хозяйка. — Присаживайся, Коля, пообедаем…

— Спасибо, Людмила, не могу, мне пора…

— Что ж так скоро? — Люся не удержалась от колкости. — Поиграли бы немного, вон еще сколько вазочек осталось!

Мужчины подобострастно захихикали, оценив ее шутку.

— В другой раз поиграем. — Николай напомнил Паше: — Значит, в понедельник на пустыре. А сейчас побегу, там уже Нинка…

И он ушел. Такой же, как пришел, — солидный, степенный. Мужчины проводили его взглядом, а потом, как по команде, повернулись к Люсе. В ожидании заслуженной экзекуции и с безропотной готовностью вынести все, что положено судьбой. Но Люся не предприняла никаких карательных действий — наверно, еще не решила, какого именно наказания достоин столь тяжкий проступок. Она лишь молча смерила мужчин уничтожительным взором и ушла со своими сумками в кухню.

Мужчины тоже молчали. Не знали, что делать дальше — то ли продолжать грандиозную уборку, то ли хотя бы вернуть все к изначальному виду.

— Да-а, жаль… — вздохнул Паша.

— Чего жаль? — не понял Алексей Павлович.

— Не будет у нас футбола в понедельник. Не будет…

— Думаешь, Колька совсем забурел, не явится?

— Да что Колька… Я не явлюсь. У меня в понедельник собрание. Во вторник — семинар. И тэ дэ и тэ пэ…

Что-то в тоне Паши не понравилось Алексею Павловичу. Он внимательно глянул на сына.

— Ты чего? Замотался?

— Да есть немного…

— Ну ты не кисни. Держи нос морковкой, хвост трубой!

Отец шутливо взлохматил волосы сына. Но тот не повеселел.

— Да я не кисну… Только всё крутимся мы, крутимся на этой карусели… Сплошные будни и никаких тебе праздников!

Лешка, понявший, что гроза над его головой, с которой начался сегодняшний день, окончательно миновала, осмелел и решился выступить с предложением:

— А давайте устроим деду день рождения. В воскресенье.

— Давайте! — обрадовался Паша.

— Да ну, — отмахнулся Алексей Павлович, — не юбилей еще, слава богу…

— Все равно праздник! — Паша заметно оживлялся. — Гостей соберем, стол соорудим…

— Подарков надарим, — пообещал Лешка.

Алексей Павлович озорно ухмыльнулся.

— Вот это дело. Я вам, ребята, призна́юсь: с детства обожаю подарки! — Он подумал и добавил: — А также клубничное варенье!

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

Легкомысленные мужчины сначала приняли решение о маленьком семейном празднике и лишь потом задумались: как подключить к этой затее Люсю? Да нет, «подключить» — не то слово. Люся, естественно, должна была стать не какой-то там подключенной, а главной фигурой в организации этого события. Кто же, кроме нее, осуществит основной элемент праздника — застолье! Но как сообщить ей об этом? Особенно после такого афронта с уборкой, когда Люсе пришлось немало попахать, чтобы вернуть квартире хотя бы первичный вид. Правда, мужчины были все время рядом, на подхвате, безотказно исполняя все ее указания и не гнушаясь самой черной работой.

Только после того, как квартира вновь засияла чистотой и Люся несколько отмякла, они осторожно сообщили ей о своем решении… нет, решение, конечно, осталось за Люсей, а они лишь сообщили ей свое предложение. Но — к их немалому удивлению и облегчению — Люся сразу согласилась. Ну не сразу, а сначала слегка пообливала мужчин заслуженным презрением, сначала использовала возможность лишний раз показать им, насколько они без нее беспомощны, объяснить наглядно, чего вообще сто́ят мужчины, пусть хоть целая толпа, без женщин, пусть даже единственной в доме. Но после всего этого презрения, показания и объяснения Люся все-таки согласилась. И даже обрадовалась. Конечно — только внутренне. Мужчинам вовсе незачем было знать о ее радости, мужчины должны были воспринимать ее согласие как знак величайшего снисхождения и подарка судьбы.

Но на самом деле Люся все же обрадовалась. Потому что день рождения Алексея Павловича, этот семейный праздник, как нельзя лучше подходил для осуществления ее тайного плана. Дело в том, что абстрактные матримониальные намеки Алексея Павловича по-прежнему не давали ей покоя, а страшное конкретное видение — он с дамой из ресторана — вообще неотвязно стояло у нее перед глазами! И Люся решила: ладно, пусть. Раз уж седина в бороду, а бес в ребро, так не следует хотя бы пускать это дело на самотек. Надо подыскать Алексею Павловичу достойную пару.

А как производить такие поиски, женщину учить не нужно. Люся развила бурную и плодотворную деятельность, в результате которой выяснилось, что неизвестно как насчет любви, а желанию вступить в брак действительно все возрасты покорны! Во всяком случае — женские. После телефонных звонков и личных переговоров у Люси сложилась пачка фотографий пожилых вдов и одной старой девы средних лет.

Теперь оставалось решить две проблемы: выбрать из множества претенденток лучшую кандидатуру и найти удобное место и время для ее знакомства с Алексеем Павловичем. Вот для решения второй проблемы — места и времени знакомства — как раз и подвернулась удачно идея домашних именин. Все будет скромно, ненавязчиво, среди гостей случайно присутствует Люсина… ну, скажем, старшая подруга.

Что же касается первой проблемы — выбора кандидатуры на роль подруги, то Люся решила с этой целью собрать семейный совет с участием Семена Ильича — кто лучше него знает вкус старого друга? — но, конечно, без участия самого Алексея Павловича Оставалась только последняя мелочь: сплавить его куда-нибудь из дому под деликатным предлогом. Но в тот самый момент, когда Люся размышляла над изобретением этого предлога, Алексей Павлович сообщил ей, что нынче вечером уходит по делам и, возможно, допоздна. Все уладилось само собой и как нельзя лучше. Но Люся, эта неисправимо-коварная Люська, конечно, не удержалась, чтоб не использовать момент, и недовольно поморщила носик: что это ему никак не сидится дома? Зачем ей был нужен этот попрек сегодня, она пока точно не знала, но как стратег была убеждена, что в будущем и этот пустяк может пригодиться в сложном искусстве навигации домашнего корабля.

А сам Алексей Павлович тоже внятно не знал, куда и зачем он уходит в этот вечер. Вернее, куда — он себе примерно представлял, но вот зачем… Дело в том, что перед ним, как и перед Люсей, тоже неотвязно возникало воспоминание о женщине Наташе из ресторана. Разница была лишь в том, что перед Люсей это видение возникало в качестве кошмара, а перед Алексеем Павловичем… нет, он и сам бы не смог точно определить, какое именно это воспоминание. Было в нем и что-то приятное, по-мужски бодрящее, но было и что-то неловкое, нелепое, даже что-то обидное — не для него, для той женщины…

Алексей Павлович не то чтобы терзался, но все же маялся этими мыслями. И наконец решил: надо снова увидеться с Наташей. Зачем? А хоть поговорить. О чем? А там видно будет.

Ее дом — стандартную блочную башню — он отыскал не без труда — ведь тогда была ночь. Но все же отыскал — ведь как-никак бывалый фронтовой разведчик.

На двери подъезда красовался хитроумный кодовый замок. Но это не стало препятствием — замок был выдран с корнями разноцветных проводков. Как символ непокорного, неистребимого сопротивления отечественного Левши иноземным нововведениям.

Алексей Павлович вошел в подъезд, нажал кнопку лифта. Кнопка зажглась красным огоньком… и ему почему-то вспомнилась авантюра внука Лешки с подругой Машкой: квартирный интерьер в лифтовой кабине и академик, лишившийся чувств при виде этого. Картинка была настолько яркой и впечатляющей, что Алексей Павлович с некоторой опаской заглянул в прибывшую кабину. Но она, естественно, была пуста.

Алексей Павлович усмехнулся своим нелепым опасениям, вошел в лифт и поехал…

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ.

Нет, не люблю я эти лифты! Да, не люблю!

Как-то не по душе мне эти странные коробочки, эти поезда ближнего следования, ежеминутно принимающие и выпускающие пассажиров, сводящие людей так тесно, так близко, глаза в глаза, но ничуть не печалясь о том, что через краткий миг люди эти расстанутся, и, возможно, навсегда.

Так и снуют они вверх-вниз, от и до: от первого этажа до последнего. Есть в этом движении что-то ограниченное, бескрылое, что ли… Хоть бы раз эта коробочка преодолела свои «от» и «до», взлетела бы в небо или, на худой конец, провалилась бы в землю!

Нет, конечно, я трезво осознаю, что у лифта совсем другие задачи, разумно-полезные. И не зря призывают: «Берегите лифт — он бережет ваше здоровье!» Наверно, так и есть. Даже наверняка. Лифт бережет наши ноги. Но нервы, нервы…

Честно говоря, я просто не знаю, как в лифте себя вести.

Вот я вхожу в кабину. А там все стоят. Стоят плечом к плечу. Лица отрешенные, даже какие-то скорбные. Одни опустили очи вниз, другие возвели их кверху. Как на гражданской панихиде. Я невольно включаюсь в общее настроение, так же скорбно склоняю голову, столь же печально опускаю глаза. Лифт мерно гудит, мы в торжественном молчании дружно возносимся к небесам… До следующего этажа.

А там — полнейшая метаморфоза. Кто-то выходит, кто-то заходит. Среди вошедших две девушки. Они приносят с собой аромат духов — так мягко назовем этот запах, сразу превращающий кабину в душегубку. И атмосфера панихиды резко сменяется праздником коммунальной кухни.

Нимало не стесняясь, но крайне стесняя присутствующих, девушки с завидной даже для самой быстродействующей ЭВМ фантастической скоростью выдают за кратчайший промежуток времени — между тремя этажами — колоссальный объем информации. Культурно-мануфактурно-амурной: от размеров талии до певцов Италии. Когда они громким и открытым текстом переходят к совсем интимному «а он что? а ты что?», я вжимаюсь в угол, я готов провалиться сквозь пол, но пол не проваливается, лифт неуклонно движется заданным курсом, а прекрасные незнакомки все щебечут, щебечут…

Впрочем, ничуть не лучше, когда в лифте — знакомые незнакомцы. Мои соседи, жильцы большого дома, с которыми я встречаюсь только в лифте.

Как быть? Поздороваться? Вроде неловко — незнакомые же люди. Но здороваться? И это неудобно — всё же соседи. Похоже, они испытывают по отношению ко мне аналогичные чувства. И потому в лифте начинается кашель.

Я первым неловко откашливаюсь, что вполне можно расценить и как невнятное «здрасьте», и как хронический катар верхних дыхательных путей. Соседка с восьмого этажа немедленно отвечает мне бухающим рецидивом острого респираторного заболевания. Сосед с шестого этажа тут же вспоминает о своей застарелой чахотке. Эпидемия кашля мгновенно охватывает весь лифт! И даже лохматая собака с третьего этажа заходится в лающем кашле или в кашляющем лае.

Собаки в лифте — это особая тема. Не знаю почему не знаю, как на других, но на меня все псы — от малого шпица до огромного волкодава — смотрят одинаково: как Мухтар на нарушителя границы. Едва я появляюсь в кабине, они делают стойку, резко подтягивают животы, стально напружиниваются. И если есть в их глазах хоть какое-то сомнение, то лишь одно: укусить его сразу или враг сам побежит?

Да, не люблю я лифты. Нет, не люблю.

Я чувствую себя в них таким несвободным, таким зависимым… Мне нужно вверх, а лифт заряжен автоматикой вниз, и я вынужден спускаться лишь для того, чтобы подняться вновь. Или: я еду, например, на двенадцатый этаж, а меня могут остановить — совершенно независимо от моей воли — скажем, на шестом. Или: только я делаю шаг в кабину, как зажигается табло: «Перегрузка». Знаете, очень обидно себя чувствовать даже лишним человеком. Но куда обиднее чувствовать себя лишним грузом!

И вообще, что это за надпись: «6 человек, 500 килограммов». Я всегда невольно и мучительно начинаю прикидывать… Сколько, интересно, потянет этот верзила с чемоданом?.. А эта дама внушительной комплекции?.. Про таких в Одессе говорят: «Мне в ней нравятся три вещи: подбородок!» А этот мальчик?.. Мальчик-то он мальчик, но до чего упитанный… Да и сам я хорош: зарядку забросил, к бегу что-то остыл, к сауне как-то охладел, вот и набираю вес, а ведь тут — только до пятисот килограммов… Тьфу, ну что за дурацкие мысли являются в этом идиотском лифте!

Но хуже всего — ехать в кабине вдвоем. Нет, уж пусть даже скорбно-молчаливая, как на панихиде, толпа, пусть даже оглушительно-интимный стриптиз незнакомых болтушек, пусть даже свирепые собаки, подозревающие во мне шпиона, но только — не вдвоем!

Когда я еду в лифте вдвоем с незнакомым человеком, я абсолютно теряюсь. Я не знаю, как стать, как повернуться. Лицом — вызывающе. Спиной — бестактно. Я не знаю, куда смотреть. В глаза — нахально. В потолок — глупо. Я чувствую себя совершенно обязанным о чем-нибудь заговорить. Но о чем? Узнать, который час? Поделиться прогнозом погоды? От всей этой неловкости я не нахожу ничего лучшего, как только молча совершать массу нелепых движений: поправлять одежду, приглаживать волосы, почесывать нос…

В общем, не люблю я эти лифты. Нет, не люблю.

Самая большая для меня радость, если я подхожу к лифту и читаю сообщение, что он в настоящий момент ремонтируется. Тогда я вздыхаю облегченно и весело.

И мое хорошее настроение только улучшается вдвойне от того, что какой-то остряк к благословенной табличке «Лифт на ремонте» приписал пусть очень старую, но проверенную временем шутку: «Ближайший лифт — в доме напротив».

* * *

К счастью, все сказанное выше миновало Алексея Павловича — свою непродолжительную поездку он совершил в спокойном одиночестве.

Лифт остановился, Алексей Павлович вышел, позвонил в дверь, и ему открыла Наташа.

— Здрасьте!..

Это было вовсе не приветствие, а возглас изумления, нечто типа «вот тебе, бабушка, и Юрьев день!».

— Здравствуй…те. — Вот Алексей Палыч как раз просто поздоровался.

— Добрый вечер. — Теперь и она наконец поздоровалась, но в дом не приглашала. — Чем обязана?

— Да мне бы с вами… поговорить бы мне…

— О чем?

Если бы он сам знал, о чем!

— Ну? — поторопила она. — Так о чем разговор?

— Если честно, сам не знаю…

— Узнаете — заходите.

Она хотела закрыть дверь, но он резко подставил ногу.

— Погоди, Наталья, я уж который день думаю… На душе муторно: обидел я вроде тебя…

— А я не гордая — прощаю. Всё?

— Нет, постой… Я ведь тогда про что подумал…

— Ясно, про что! Что я вас замуж заманиваю.

— Ничего я такого не думал…

— Думали, думали! А я же… Мне просто показалось, вы — человек! Человек, с которым поговоришь, а он поймет… Знаете, как одной на свете тошно!

— Знаю, — неожиданно тихо сказал он. — Я, как Варя моя померла, сразу… угас, что ли. Вроде и друзья есть, и дети рядом, а всё — одиножды один…

Он умолк — усталый, неприкаянный. Наташа глядела на него, словно видела впервые. И наконец сказала:

— Ну, чего мы стоим… Чаю, что ли, выпьем, у меня индийский — «три слона»…

На этот раз чай действительно оказался чаем. И беседа получилась самая что ни на есть чаевничья, российская, коротающая время и облегчающая душу. Он пришел поговорить, но как-то так вышло, что говорила больше она, а он слушал.

Наташа рассказывала про жизнь. Про свою жизнь. Но так похожую на множество других жизней других женщин. Казалось, он читал знакомую газету или смотрел бесконечную знакомую киноленту. Всё как у людей. Сначала хорошая любовь, потом веселая свадьба, потом ребенок, потом водка… Все перепробовала: и письма в партком, и уходы к маме. Не помогло. С трех работ его за пьянку выгнали, а тогда уж и она не выдержала — туранула из дому своего Витька.

— Уже за тридцатник давно, а имя-отчества не нажил, — горько усмехнулась она. — Все ему: «Витёк», «Витёк»…

Алексей Павлович сочувственно кивал, слушая повесть ее жизни, и Наташе это как-то не понравилось. Она сменила грустную пластинку на бодрый лад:

— Да вы особо-то мне не сочувствуйте, не переживайте. У меня под окнами кузнечики пачками стрекочут!

— Ну! — обрадовался Алексей Павлович.

— Да уж! — гордо подтвердила Наташа. — И в любви вечной клянутся. — Но добавила для объективности: — Замуж, правда, не зовут.

— А-а, — увял Алексей Палыч.

— Чего — «а-а»! Кому оно нужно это замуж — ярмо на шею! — Наташа засмеялась. — А Витек-дурачок ревнует жутко, караулит меня, завязать божится. Только я ему больше не верю…

— Может, зря?

— Не зря! Хватит, изуверилась, устала, тихой жизни хочу. Я теперь из дому — на работу, с работы — домой. Девчонки в дискотеку зовут, представляете: дурочки — под тридцать, а всё пляшут… А у меня теперь подружки в годах, вот наша завсекцией, помните, та, что «за линией Маннергейма»? Так она твердит: молодым стрекозлам одного надо, а тебе, Наталья, совсем другого. Надо прибиться к надежному берегу — солидному мужчине… Ой! — спохватилась Наташа. — Вы опять думаете…

— Да не думаю я! — огорчился Алексей Павлович. — Заладила тоже… И не слушай ты свою Маннергеймшу! Не в том счастье.

— Не в том, конечно. Знать бы только: в чем?..

На этот вопрос он не смог ответить. Да и кто бы смог?

— Папа! — раздался детский голосок.

Алексей Павлович резко обернулся: на пороге соседней комнаты стояла тоненькая девчушечка в ночной сорочке. Наташа метнулась к ней, подхватила на руки.

— Тамарочка, доченька, ты что не спишь?

Девочка прижалась к матери и очень вежливо сказала Алексею Павловичу:

— Извините, пожалуйста, я думала, пришел мой папа, а вы совсем чужой дедушка.

Выйдя из подъезда, Алексей Павлович огляделся, ориентируясь в чужом районе, и выбрал курс к автобусной остановке.

Но едва он отошел от дома, как из темноты кустов вырос здоровенный детина и схватил его за грудки.

— Слушай, ты! Я тебя второй раз тут секу! Предупреждаю: третий будет последний!

Алексей Павлович вырвался из его лапищ, оставив с треском кусок ворота сорочки, и сам схватил детину за куртку.

— А ты кто такой, чтоб меня предупреждать?

— В морге узнаешь!

Детина занес было руку для удара, но свет луны упал на лицо Алексея Павловича, и он удивленно опустил руку.

— Тю! Ты ж старый…

Лучше бы он его ударил. Как угодно больно! Алексей Павлович стиснул зубы и бросился на детину. Тот небрежно оттолкнул его, так что он упал в канаву.

— Иди проспись, старичок!

Алексей Павлович вскочил и снова бросился на детину. Но тот легко остановил его длинной ручищей и так держал, с ухмылкой наблюдая, как противник впустую машет кулаками.

— Да я… я… — задыхался от ярости и горечи бессилия Алексей Павлович. — Я таких, как ты, в свое время…

— Верю, дедок, верю — в свое время, — детина был даже добродушен. — Только время твое прошло. И не спорь с Витьком!

Он небрежно оттолкнул Алексея Павловича и пошел.

— Стой! — крикнул Алексей Павлович.

— Тебе еще? — с готовностью обернулся детина.

— Ты Витек?

— Ну, Витек…

— Тогда Витьку — Витьково! — определил Алексей Павлович.

И так врезал детине в челюсть, что тот гулко припечатал землю крепким задом. Но он не огорчился, а, напротив, одобрительно заржал:

— Ого, старичок, еще может! — И начал приподниматься. — Ну счас я тя угроблю…

— Сидеть, гад!

Алексей Павлович — грозный и чумазый — навис над Витьком.

— Ты чё? Чё? — струсил детина.

— «Угробит» он меня… Ты и так уж троих угробил!

— Каких троих?!

— Себя, жену и ребенка в бутылке паршивой утопил! Ух, гад!

Он яростно замахнулся. Витек трусливо отъехал по земле на плотной заднице.

— Ты чё, сдвинутый? Безумный, да?

— Это у тебя все водяра сожрала — ум, душу, совесть… Отелло вонючее! Чем из кустов подглядывать, к дочке бы зашел. Ждет ведь дочка тебя… козла!

Алексей Павлович снова замахнулся. Витек испуганно втянул голову в плечи. Алексей Павлович только сплюнул и пошагал прочь.

…А дома шел «совет в Филях». С фотографий, веером разложенных на столе, глядели женщины, которым журналы мод отводят небольшие разделы с уклончивым наименованием «возраст элегантности». Люся комментировала кандидатуры, Паша разглядывал фотографии, а шустрый Семен Ильич бегал вокруг стола и бросал через плечо косые взгляды и ехидные реплики.

— Вот, — говорила Люся тоном ярмарочного зазывалы, — Нина Петровна, подруга моей мамы, очень милая женщина, начитанная…

— У Леши своя библиотека — все подписки! — вставил Семен Ильич.

— А это, — продолжала, не реагируя на него, Люся, — Ася Даниловна — главбух из моего музучилища. Готовит — пальчики оближешь!

— А Леша в еде не переборчив! — опять влез Семен Ильич.

Но Люся вновь не среагировала, продолжила:

— А вот Роза Борисовна, она на пенсии, но вышла рано — как балерина. Очень интеллигентная женщина…

— Оказывается, батя дефицитный жених, — ухмыльнулся Паша.

— Ярмарка невест! — не выдержал Семен Ильич. — Только не поедет Лешка на эту ярмарку, ни в жизнь не поедет!

— Семен Ильич, опять? — возмутилась Люся. — Вам дорога судьба вашего друга?

— Дорога! Потому и протестую. Захочет жениться — сам себе невесту найдет!

— Этот кошмар мы уже видели в ресторане! — отрезала Люся.

Семен Ильич надулся. Люся сменила тон:

— Семен Ильич, миленький, мы же договорились: это не в загс, а просто в гости. Не понравится — не надо. А вдруг?..

— «Вдруг», «вдруг», — проворчал, отходя, Семен Ильич. — Что, я Лешку не знаю…

— Именно потому, что знаете как никто другой, я и прошу, с учетом вкуса вашего друга, оценить достоинства и недостатки… э-э… претенденток.

Семен Ильич немедля изрек афоризм:

— Если вы хотите узнать о недостатках женщины, скажите что-нибудь хорошее о ней ее лучшей подруге!

Паша засмеялся. Люся сказала строго:

— Не будем отвлекаться! — и подсунула фотографию женщины с гордо посаженной головой и высокой седой прической. — Я лично склоняюсь к Юлии Васильевне… Ваше мнение?

Семен Ильич склонился над фотографией и отшатнулся.

— Хуже всех! Она похожа на нашу с Лешкой классную руководительницу!

— Бо-оже, о чем вы! — простонала Люся. — Главное — она прекрасная хозяйка, тактична, скромна в быту…

— Люсь, — сказал Паша, — я чего-то не пойму, ты отцу жену ищешь или себе соседку по кухне подбираешь?

— И соседку тоже! Между прочим, от того, как ладят женщины на кухне, зависит и ваша мужская жизнь.

— Так-то оно так, — согласился Семен Ильич. — Но все равно не пройдут у вас с Лешкой эти смотрины.

— Какие смотрины — именины! У папы день рождения, я приглашаю старшую подругу, а ваша задача только подготовить друга к этой… случайной встрече.

— А я? — напомнил Паша…

— А ты…

Люся задумалась. Возможно, самым верным, с практической точки зрения, был бы ответ: а ты здесь вообще ни при чем! Но, согласитесь, отсутствие Паши на дне рождения Алексея Павловича было бы, мягко говоря, необъяснимым. И Люся все же нашла применение мужу.

— А ты в разговорах за столом будешь ненавязчиво создавать образ своего отца.

— Какой образ?

— Привлекательный, конечно! Да такой, какой он и есть: умница, труженик, не пьет, не курит, характер спокойный, большой аккуратист…

Лица Семена Ильича и Паши странно вытянулись. Люся осеклась на полуслове и обернулась. На пороге стоял Алексей Павлович в сорочке с оторванным воротником, всклокоченный и перемазанный глиной.

В комнате стало тихо-тихо. Так подозрительно тихо, что из своей комнаты удивленно выглянул Лешка.

— Дед пришел! — обрадовался он. — Чай будем пи…

Но тоже утих, разглядев деда.

— Па-апа! — наконец прошептала Люся. — Что случилось?!

— Подрался, — весело отвечал Алексей Павлович.

— Как… подрались? Из-за чего?

— Ну из-за чего дерутся? — горделиво усмехнулся Алексей Павлович. — Само собой, из-за женщины!

Ночью деду с внуком не спалось. Они молча глядели в потолок, лежа в своей комнате.

Комната эта стала для них своей в результате долгой миграции населения квартиры. И двигателем этой миграции был Лешка. В розовом младенчестве он, естественно, почивал в коляске или в кроватке посреди родительской спальни. А едва выбравшись из собственного ложа, он перекочевал в кровать к маме Люсе. Засыпал, только уткнувшись носиком в ее теплое плечо. Поначалу это было трогательно до слез. Потом стало до слез неудобно: Лешка подрос, и они с мамой полночи ворочались, мешая друг другу. Тогда ему отдали кровать папы Паши, вытурив последнего из спальни на диванчик в гостиной. Там он и ютился, пока Лешка рос, уходил в первый класс, становился октябренком, готовился в пионеры… Но все эти годы он оставался маменькиным сыночком и ни за что не засыпал, пока мама не убаюкает его или хотя бы не полежит рядышком. А уж если он просыпался среди ночи, то непременно перелезал в мамину постель. Потом он вновь засыпал, и мама — пока был еще маленьким — возвращала его на кровать, а когда подрос, сама перебиралась в его постель. И утром он долго хлопал глазками, не соображая, как они с мамой поменялись местами.

Мама Люся, чуть-чуть сердясь, но больше млея от такой сыновней привязанности, утверждала, что он так и не будет засыпать без нее до дня собственной свадьбы. Но положение изменилось несколько раньше. В десять лет Лешка стал пионером и вдруг ощутил в себе определенную взрослость, а возможно, уже и некоторую мужественность, несовместимую со званием «маменькиного сыночка». И он самочинно избрал местом своей ночевки диванчик в гостиной. А папа Паша, намявший на этом маловатом для него ложе бока, радостно вернулся в супружескую спальню.

Некоторое время Лешка проживал на диванчике, но затем место там все чаще стала занимать бабушка Варя. Ибо у Лешки как-то постепенно возник необъяснимо тесный и душевный контакт с дедушкой Лешей. А впрочем, что тут необъяснимого, это уж давно замечено, что особые душевные связи часто возникают через поколение — внуков с дедами — в отличие от вечно занятых, затурканных суетой отцов. Так что Лешка все чаще засиживался в комнате у Алексея Павловича, пока бабушка Варвара Матвеевна копошилась на кухне. И частенько, когда она возвращалась, Лешка уже сопел в две ноздри на ее постели. Дед только разводил руками, а бабка отправлялась на диванчик в гостиной, даже не помышляя тревожить любимого внука.

Когда же Варвара Матвеевна тихо отошла в мир иной, дед и внук уже окончательно обосновались в одной комнате.

— Не спишь? — нарушил долгое молчание Лешка.

— Дремлю, — ответил Алексей Павлович.

— И я… Слушай, дед, а чего это ты вдруг хиппуешь?

— Не понял…

— Ну, в смысле — возникаешь.

— А еще понятней?

Лешка попытался объяснить: дед всегда был такой спокойный, уравновешенный, сдержанный… А теперь — каждый день у него ЧП! То ресторан, то драка… Чего это он разбушевался?

Алексей Павлович помолчал. Он сам, честно говоря, не смог бы внятно растолковать, что с ним происходит. Но, как обычно, если мы сами не можем что-то объяснить, то мы избираем формулу: другие это что-то не смогут понять. Так примерно Алексей Павлович и ответил: мал ты еще, не поймешь.

— Я? — оскорбился Лешка. — Не пойму? Да я, может, тебя лучше всех понимаю!

— Приятно слышать, — улыбнулся дед.

— Не смейся! Мы же с тобой — угнетенные поколения.

Дед с интересом приподнялся на локтях.

— Это как?

— А так. Мне ЕЩЕ ничего нельзя, а тебе УЖЕ ничего нельзя!

Дед уселся на кровати. И внук уселся, готовый к разговору.

— Так-так, любопытно… Но не факт.

— Факт! Вот кто всегда во дворе? Вы да мы.

— То есть?

— Старики и пацаны. Нормальные люди по квартирам сидят. Или в гости ходят. А мы с вами из квартир — во дворы или по подъездам… Понимаешь, нас к СВОИМ тянет!

Дед был несколько огорошен наблюдениями внука. Вроде все верно, все сходится. Но и как-то несерьезно все это, смешно. Он и попробовал отшутиться:

— Новый класс угнетенных — пенсионеры с пионерами!

Но Лешка не принял шутку, рассердился:

— Да не смейся ты! Вот про нас говорят: «У них всё — в будущем». Про вас: «У них всё в прошлом» А что же у нас с вами в настоящем?

Алексей Павлович сказал не без грусти:

— Вот про это, тезка, я как раз и думаю…

А в супружеской спальне Паша читал книгу на кровати, а Люся раздевалась. Раздевалась она медленно. Сняла свитерок, юбку. Посмотрела на мужа. Муж читал книгу.

— Паша, — сказала Люся, — между прочим, я раздеваюсь.

— Угу, раздеваешься, — Паша не отрывался от книги.

— А когда жена раздевается, тебе уже совсем неинтересно?

— Угу, неинтересно, — автоматически согласился Паша. — Но почуял что-то неладное и все же поднял глаза на Люсю: — Что?.. Что неинтересно?

Люся вырвала у него книгу и швырнула в угол.

— Люсь!

— Что «Люсь»? Это единственный способ привлечь твое драгоценное внимание!

— Да что с тобой?

— Со мной ничего! Это с тобой… с нами… что-то происходит!

Люся утерла брызнувшие слезы, с трудом уняла дрожь губ. Паша глазел во все глаза, не узнавая жену — обычно боевую, суетливую, громогласную. Он сказал осторожно:

— Нет, но все-таки… что, Люсь?

Она ответила негромко и печально:

— А то, Паша, что нельзя жить без любви. Просто невозможно!

— Ну конечно, — обрадовался он хоть какой-нибудь, пусть даже и такой, ясности. — Без любви нельзя, конечно, нельзя, кто ж спорит!

Люся поморщилась от его поспешной угодливости. Ну о чем толковать с таким типом? Но раз уж она начала, то не могла уже остановиться не выговорившись.

— Вот сейчас с папой… Я ведь понимаю — ему одиноко. Очень одиноко. Думаешь, я просто его женить хочу? Глупости! Я хочу ему помочь найти любовь, понимаешь? Может, я и слишком суечусь, но мне очень хочется ему помочь, потому что человек не может без любви…

Паша слушал, слушал и не выдержал:

— Какая любовь? Ну какая у него уже может быть любовь?

— Наверно, последняя. Последняя любовь…

Люся умолкла. И Паша молчал. Он решительно не желал даже беседовать на эту безумную тему.

— А у Лешки — первая, — вдруг тихо улыбнулась Люся.

— Что? — не понял он поворот ее мыслей.

— Первая любовь у твоего сына, — терпеливо объяснила жена. — Тебе нравится Маша?

— Какая Маша? А-а, Машка… Нет, тут ты, Люсь, не в курсе. Это не любовь, это дуэт хулиганов…

Люся с горечью рассмеялась:

— Эх ты, отец! Да все вы — мужики… Ну ничего, она девочка симпатичная. Хотя и с характером. А наш Лешка такой теленок…

Теперь рассмеялся Паша.

— Люсь, ты бы весь свет переженила! Пусть даже у них и это… любовь, так ведь сама говоришь — первая…

Люся посмотрела ему прямо в глаза и поинтересовалась, знает ли он, Паша, что он — тоже ее, Люси, первая любовь? Паша оскорбился такому вопросу. Конечно, знает, еще бы не знать, и она, Люся, у него, Паши, тоже первая, самая первая любовь…

— Луков, Луков, врун ты несчастный, — перебила Люся. — Ладно, не в том даже дело — первая, последняя… Лишь бы была она — любовь.

И, вновь погрустнев, Люся сообщила, что как раз любви-то у них в семье больше и нет. Паша опять оскорбился: как это нет, почему это, интересно, нет?! Почему — Люся не знала. Но знала одно: они живут как бы по инерции. Семнадцать лет по инерции, по привычке… Нет — она попыталась быть объективной — не все семнадцать, конечно. Но последние, многие последние годы он… ну как бы это сказать… просто исполняет должность мужа. Должность отца. А главное, он ее больше не любит.

— Я? — закипятился Паша. — Я тебя не люблю? Да я…

— Не надо, Паша. И не в тебе одном дело. Кажется, я тоже… я как-то привыкла… я не люблю тебя так, как прежде.

Вот! Это уже был прекрасный повод, чтобы по-настоящему оскорбиться, по-крупному. С этого ей и следовало начинать. С того, что она разлюбила. А не вешать всех собак на него. Она, именно она разлюбила, и он это понимает, он это очень даже хорошо чувствует.

По ходу своего монолога Паша и впрямь все более ощущал себя оскорбленным и униженным, все более проникался искренней жалостью к себе, все горше ощущал бесцельно прожитые годы… Но Люся прервала его блистательный монолог с материнской улыбкой.

— Лу-уков! Ну когда же ты, Луков, перестанешь быть ребенком?

— Это я ребенок? — выпучился он. — Я?

— Ты, конечно, ты…

Люся погладила его уже слегка лысеющую, но все еще неразумную голову. Паша затих под ее рукой и признался растерянно:

— Знаешь, я… просто я, наверно, про любовь говорить разучился.

— «Разучился»! Ты никогда и не умел. Я ведь и предложение тебе сама сделала.

— Ну знаешь!

— Знаю, знаю. Спасибо, не отказал.

Паша опять зафонтанировал, заколотил себя в грудь, о каком, мол, отказе могла идти речь, когда он сам мечтал, так мечтал стать ее мужем, хотя, может, и не говорил, но так мечтал… Люся утешила его, успокоила сообщением, что она об этом хорошо осведомлена.

— Что ж я, совсем дурочка — предлагать свою любовь без твоей?

Паша, как и всякий мужчина, люто ненавидевший выяснение отношений, чрезвычайно обрадовался завершению семейного симпозиума.

— Ну! Я тебя люблю, ты меня любишь, так о чем же мы толкуем?

— Не знаю… Трудно мне, Паша, очень мне бывает трудно.

— А мы как договаривались? Если в жизни будет трудно — сядем и поговорим.

— Вот и поговорили, — улыбнулась она печально.

— Ну что, Люсь, что опять? — затосковал он. — Нормально поговорили, по-хорошему. Как и сговаривались: все конфликты решать мирным путем…

— Мирным, Паша, только мирным! — снова улыбнулась она, но уже как-то загадочно.

И одной рукой обняла мужа, а другой дернула выключатель торшера.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

Операция «Сватовство», закамуфлированная под именины Алексея Павловича, происходила в воскресенье.

Предвыборная кампания фотокандидатур будущей невесты, как вы помните, была скомкана неожиданным явлением потенциального жениха. И Люся приняла единоличное волевое решение: назначила невестой Юлию Васильевну. Вовсе не «классную руководительницу», как высказался о ней Семен Ильич, а женщину, вообще никем никогда не работавшую и являвшуюся хранительницей семейного очага местного композитора Грухова — музыкального наставника самой Люси. Лебединая песня творца отзвучала уже несколько лет назад, и теперь его вдова жаждала обогреть у старого очага нового супруга.

Юлия Васильевна ожидалась в семь часов. Но уже к шести в доме царила всеобщая суматоха, все были при деле. Люся — в фартучке поверх нарядного платья — металась из кухни в комнату с новыми и новыми блюдами. Паша обеспечивал стол бутылками и открыванием их. Лешка раскладывал столовые приборы и тащил в рот всякие деликатесы, за что получал по рукам от бдительной мамы. А Семен Ильич просто сидел в кресле и с тайным сарказмом взирал на боевые приготовления.

И только сам именинник Алексеи Павлович ни о чем не подозревал, искренне радовался полученным с утра подаркам, с нетерпением дожидался вкусного — а в этом он, зная Люсю, не сомневался — застолья и вообще пребывал в благодушнейшем настроении.

Правда, отдельные нюансы слегка озадачивали его, но мимолетно. Ну, скажем, с утра Люся зачем-то подровняла ему височки, хотя лишь недавно она же произвела всеобщую семейную стрижку. Потом пришел друг Семен и укачал его надеть новый костюм. Хотя отлично знал, что Алексей Павлович предпочитал находиться дома в уютном свитерке, связанном еще женой Варварой. А только что Паша еще перемерил на нем три галстука. Хотя знал отлично, что отец вообще галстуков не любит. Все эти детали на миг удивляли Алексея Павловича, но так и не насторожили бывалого разведчика, не пробудили в нем чувства надвигающейся опасности. Ну, височки, ну, костюм, ну, галстук… Что уж тут такого, просто все хотят, чтоб именинник в этот день, как говорится, выглядел. Более того, Алексей Павлович и сам себя поймал на желании, дотоле неизвестном: в последнее время ему отчего-то и самому желалось выглядеть бодрее и моложе.

— Ну? — покрасовался он на всеобщее обозрение уже в третьем галстуке. — Этот хоть годится?

— Классно! — одобрил Паша.

— Майкл Джексон! — заверил Лешка.

— Нет! — отвергла Люся. — Вы что, все не видите — галстук совершенно не в тон сорочке.

— Людмила! — взмолился Алексей Павлович. — Чего ты меня терзаешь? Что я — жених на ярмарке?

Паша поперхнулся от невольной проницательности отца. Люся быстренько перевела разговор:

— При чем жених, при чем ярмарка? Просто мы сегодня не только в своем семейном кругу. Юлия Васильевна — женщина с тонким вкусом.

— Да откуда она вообще взялась, эта Юлия Васильевна? Ну, пригласила ты какую-то подругу, так чего плясать-то вокруг нее… Что она — королева английская?

Семен Ильич, до сих пор дипломатично помалкивавший, не удержался от афоризма:

— Англичане утверждают: «Покупая кота в мешке, будь осторожен, чтоб не купить кошку!».

— Это в каком смысле? — прищурился Алексей Павлович.

Люся поняла, что мужчины сейчас все могут испортить, и принялась разгонять эту компанию.

— Семен Ильич, миленький, продегустируйте салат — я только вам доверяю… Леша, поменяй вилки на те, что в буфете… А ты, Паша, все-таки подбери галстук папе, у тебя же целый шкаф.

Мужчины послушно занялись исполнением поручений.

Паша увел отца в спальню, открыл дверцу шкафа, где на леске висел десяток галстуков, и стал их перебирать.

— В полоску, что ли… Или вот, серый…

— Да ни тот, ни этот! — Алексей Павлович сорвал и галстук, что уже был на нем. — Я этих удавок вообще терпеть не выношу! И не стану, хоть и для королевы вашей облезлой!

— Ну и зря, батя, ты же Юлию Васильевну не видел. Очень достойная женщина, говорят, веселая. И по части кухни умелица…

— Пашка! — засмеялся отец. — Что у вас у всех нынче за настроение? То из меня жениха корчите, то эту Юлию расписываете, как невесту на выданье!

Прямолинейный Паша рубанул без лишних затей:

— А чего, был бы ты у нее, как у Христа за пазухой!

— Что-о?

— А что?.. — Паша струхнул, увидев глаза отца. — Я говорю, хорошо бы… ты… и она…

Алексей Павлович понял всё. Все туманные штришки этого дня сложились в четкую картинку. И картинка эта его удручила.

— Та-ак! Продал, значит, по дешевке!

— Кто продал? — засуетился Паша. — Кого продал?

— Ты! Отца родного продал. В капкан заманил.

— Какой капкан? Ты ведь жениться собрался, а Люська решила тебе помочь…

— «Люська» да «Люська»! Слушай, сын, ты когда, сын, мужиком станешь? Взрослым мужиком?

— Батя! — обиделся Паша.

— Цыть! Что «батя», что? Сколько же тобой будут вертеть, как хвостом собачьим? Не мужик ты, нет, не мужик! Слова сказать не умеешь так, чтобы всем ясно: это Пашка Луков сказал — значит, так и есть и так и будет!

Алексей Павлович умолк, глядя на сына не столько с гневом, сколько с болью. А Паша сказал тихо и растерянно:

— Так уж вышло, батя…

— Как вышло? Ну как?

И Паша объяснил как. Вышло так странно в жизни, что он никогда себя Пашкой, просто Пашкой Луковым не ощущал. Сначала он был сын. Сын Алексея Павловича Лукова, известного человека — что на заводе, что во дворе. Так про Пашу и говорили: это сын Алексея Павловича. А потом, не успел оглянуться, и сам отцом стал. Отцом Лешки — тоже личности известной, ну пусть не настолько, как дед, но достаточно популярной и в школе и во дворе. Вот Паша и услышал про себя, как пацаны кричат: это отец Лешки Лукова! Так и вышло: сначала чей-то сын, потом чей-то отец. А самим собой Паша вроде никогда и не был…

Алексей Павлович выслушал эту огорчительную повесть и озадаченно молчал, не зная, что и сказать — такой оборот жизни сына ему как-то не приходил в голову.

За дверью спальни раздался серебристый голосок Люси:

— Папа! Папа! Вы скоро?

Алексей Павлович все вспомнил и заметался, как тигр в клетке.

— А-а, обложили меня, ну обложили!

— Прости, батя, переморгаем, — виновато утешил Паша.

— Мы-то переморгаем, а про женщину, про Юлию эту, ты подумал? Она ж придет с надеждой, а мы… Да мне ей на глаза показаться стыдно!

— Что же делать?

— Не знаю! Но туда, — Алексей Павлович указал на дверь, — туда я ни ногой!

Электрический звонок в квартиру подействовал на отца и сына как электрошок — оба коротко дернулись и зацепенели. Потом Алексей Павлович затравленно огляделся и принял решение:

— Пашка, стань на дверях, чтоб вошли только через твой труп! А потом бреши, что сумеешь, заболел… помер… в туалет пошел — и весь вышел!

Алексей Павлович взобрался на подоконник. И, повторяя бессмертный подвиг гоголевского Подколесина, исчез за окном. Паша опомнился и рванул за ним, но его остановил еще более посеребренный голосок Люси.

— К нам пришла Юлия Васильевна! Па-аша.. Па-па…

— Папа… это, — дрожащим голосом откликнулся Паша, — папа… вышел!

— Куда вышел?!

Люся заглянула в спальню, и у нее отпала челюсть.

Семен же Ильич и подниматься из своего кресла не стал, словно и так заранее был осведомлен о действиях старого друга. Он только победно ухмыльнулся и на этот раз прибег не к мудрому афоризму, а к воинскому девизу:

— Гвардия погибает, но не сдается!

Именно это утверждение и реализовывал сейчас старый гвардеец Алексей Павлович. Да, он не сдался. Но и погибель его была не исключена. Одно дело — решительно выбраться из окна, совсем другое — благополучно добраться до грешной земли. Алексей Павлович распластался по стене и, цепляясь за выступы, за водосточную трубу, медленно сползал со второго этажа.

Хорошо хоть, внизу лежала совсем тихая улочка. Но все же два свидетеля наблюдали это малоэстетичное зрелище. С особым — профессиональным — интересом следил молоденький сержант из милицейского «газика» и с не меньшим и тоже, кажется, профессиональным интересом наблюдала врач Попова из притормозившей машины «скорой помощи».

Сержант спокойно дождался приземления Алексея Павловича и не спеша направился к нему. Нарушитель покорно ждал встречи. Попова насмешливо созерцала их сближение. Но лицо Алексея Павловича было столь виновато-несчастным, что она не выдержала и выскочила из машины.

— Товарищ милиционер! Этот гражданин — наш… пациент.

Сержант понимающе улыбнулся.

— То-то я гляжу, на домушника он вроде не похож.

— Какой домушник, какой пациент, — залопотал Алексей Павлович. — Я… ко мне… просто пришли гости!

Сержант продолжал понимающе усмехаться.

— Ну да, ну да, к вам пришли, а вы ушли. Вам захотелось покататься, а мы вам как раз транспорт подали.

И указал на милицейский «газик». Алексей Павлович возмутился.

— Да вы что, свихнулись!

Это уже было оскорблением должностного лица при исполнении обязанностей. Сержант перестал улыбаться и сдвинул брови. Но Попова его успокоила:

— Ничего, ничего, это у них обычный способ самообороны — нападение.

И добавила несколько медицинских терминов. Сержант вдумчиво кивал, будто изъяснялся на латыни ежедневно. Но Алексея Павловича этот мертвый язык отчего-то обидел, и он заявил сухо:

— До свиданья! Я пошел.

Сержант ласково, но твердо взял его под локоток.

— Ну да, вы пошли. Но туда или туда?

Он широким жестом обрисовал Алексею Павловичу проблему выбора: свой «газик» или «скорую помощь». Алексей Павлович глянул на одну машину, на другую, оглянулся на уже собирающуюся группку любопытствующих прохожих и выбрал — пошел к «скорой помощи».

Попова пропустила его в салон первым, они уселись, и машина понеслась, оглашая окрестности воем синей мигалки на крыше.

Алексей Павлович опасливо забился в уголок и тоскливо поинтересовался:

— Вы меня чего… везете в дурдом?

— Куда? — не поняла Попова.

— Ну… в психушку?

— Зачем?

— Так вы ж сами сказали — пациент…

Попова расхохоталась до слез. И от этого естественного человеческого порыва черты ее обычно каменно-непроницаемого лица смягчились, преобразились, и обнаружилось, что это вовсе не такая уж пожилая, а еще не безнадежно удалившаяся от молодости женщина, и более того, похоже, в этой своей молодости она была хохотушкой.

Алексей Павлович недоуменно наблюдал это преображение. А Попова, прервав смех, сообщила, что, как он выражается, в дурдоме и без него работы хватает. И что разговор про пациента был лишь для того, чтобы помочь ему выпутаться из щекотливой ситуации. И что теперь он свободен и может отправляться на все четыре стороны.

— А чего эта кричалка верещит? — все еще недоверчиво уточнил Алексей Павлович.

Попова и это объяснила. Кричалка, как он выражается, нужна для того, чтобы обеспечить «зеленую улицу» и побыстрее прибыть на станцию «Скорой помощи». Потому что они и так с этим инцидентом задержались, а на станции машину ждет сменная бригада, потому что ее — Поповой — смена уже окончена.

— И все?

— А что еще?

Вместо ответа он ринулся из своего угла, схватил обе ее руки и благодарно затряс их.

— Ну спасибо! Ну выручили! Ну век ваш должник!

Она отпрянула от этого импульсивного увальня.

— Что за реакция у вас! И вообще, замашки… То в дыру какую-то лазаете, то в окно…

Она так пристально глянула на него, что он понял: вот-вот абстрактные слова про пациента могут перерасти в конкретный диагноз. И стал торопливо объяснять, что в дыру он лазает не из-за отклонений психики, а просто потому, что он, да и множество других заводчан так сокращают путь на работу. А в окно он выпрыгнул тоже не по причине сбоя в деятельности головного мозга а в связи с критической ситуацией: его хотели женить.

Однако это правдивое сообщение не только не успокоило Попову, а скорее, наоборот, еще более напрягло. Тогда ему пришлось рассказать все. Про то, что все началось как раз на комиссии исполкома — и, между прочим, не без ее — Поповой — участия. Про то, что невестка Люся приняла те его шутливые слова про женитьбу всерьез и принялась действовать. Про то, что он не только не разубеждал ее, а, напротив, даже стал подыгрывать ее испугу перед свадебными перспективами — ну, тут да, тут надо признать, что сработал его скверный характер. И про то наконец, что вот сегодня Люся и устроила ему сватовство.

В общем, он изложил всю историю с предысторией. Только про Наташу из ресторана он почему-то Поповой не рассказал. Сам не знал почему, но не сказал.

А в заключение опять благодарно схватил ее за руки.

— Если бы не вы, черт знает чем бы все это кончилось! Спасибо вам огромное!

— Хватит, хватит, — она с трудом высвободила руки. — Мы приехали.

Они вышли из машины у ворот станции «Скорой помощи». Машина въехала во двор. А Попова сказала:

— Ну, будьте здоровы! Во всех отношениях.

И пошла к воротам.

— Нет, нельзя же так! — решительно воскликнул он. — С меня, как говорится, причитается! И не спорьте — у меня нынче день рождения!

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ.

Я не танцую на этой танцплощадке — меня не берут по возрасту.

Но иногда я прихожу сюда — просто постоять в сторонке, посмотреть, как кружатся, кружатся, кружатся, а потом топчутся на месте, а потом опять кружатся пары, одиночки и бойкие группки. Валечка с Ванечкой, Игорь с Аленой, Градобоев с Натальей, Люба с тремя подружками, а морячок — сам по себе. Все тут свои, все знакомы давно. Играет музыка. И кружится жизнь на пятачке танцплощадки, строго соблюдая законы.

Свои законы. И своя жизнь.

Я знаю, что Валечка с Ванечкой — влюбленные. Да это известно и всем. Вот они всегда и танцуют только на пару. Никто не приглашает Валечку, никто не рассчитывает на приглашение Ванечки. Влюбленные не представляют интереса.

Хотя как сказать. Другая пара влюбленных — Кирилл с Татьяной — вызывает жгучий интерес. И сложный коктейль из осуждения и сочувствия. Это потому, что влюблены-то они друг в друга, но состоят в законных браках совсем с другими.

А вот Градобоев — не знаю почему, но его здесь уважительно зовут только по фамилии, наверно, потому что фамилия у него такая оглушительная — так вот, Градобоев влюблен сразу в двоих. Или, может, выбирает, мечется между двумя. Так и танцует поочередно: раз — с Натальей, раз — с Ритой.

Коля робкий. Забьется в уголок, сам никого не приглашает, и вытащить его можно только на дамский «белый танец». А Жора, напротив, весельчак и любимец публики. И в обычном танце не застоится, и в «белом» — нарасхват. Трудно сказать, в чем тут секрет, может, имя обязывает: Жора — он всегда и везде Жора и есть.

Но с другой стороны, я осведомлен, что в качестве завидного жениха котируется как раз робкий Коля. А Жора — так себе. Горяч и ненадежен.

На мой взгляд, под стать Жоре разве что только королева танцплощадки — Вероника. Однако ей не до него: слишком много претендентов. Из-за Вероники даже драка была, Сергей с Левой подрались. Но ничего, все обошлось равновеликими «фонарями» и без милиции.

А морячок, он же Мюнхгаузен, из-за красавицы Вероники запил. И вот уж его пришлось утихомиривать дружинникам. Правда, он клянется, что запил вовсе не из-за Вероники, а по причине борьбы с морской болезнью на суше. Но я знаю и все знают, что он врет. Морячок врет постоянно и беззастенчиво: про кругосветные плавания, про счастливые спасения в невероятных кораблекрушениях, про лиловых и фиолетовых женщин в бананово-лимонных портах. За вранье его и зовут Мюнхгаузеном. Зовут и завидуют: а вдруг правда? Ну не всё, конечно, но хоть кое-что, хоть самая малость… Страшно и сладко представить!

Морячок Мюнхгаузен, пожалуй, тут единственный, кто ходит на танцы ради самих танцев. Ну, и еще ради аудитории для своего трепа. Но в принципе он — гордый и убежденный одиночка. А вот остальные… Да, остальные явно или тайно, активно или не спеша, всерьез или посмеиваясь, но конечно же ищут себе пару.

Как известно, браки заключаются на небесах. Но зарождаются — на танцплощадках. И когда дело доходит до брака, танцплощадка теряет пару своих завсегдатаев.

Однако свято место пусто не бывает. И я вижу, как на смену ушедшим приходят новые танцоры. Новые одиночки, надеющиеся стать парами. Боевые и тихие. Орлы и не очень. Красавицы и дурнушки. Умело отплясывающие любой танец или пытающиеся танцевать впервые.

И кружится, топчется, живет своей нескончаемой жизнью, по своим неписаным законам от голубой весны до золотой осени в городском парке под милые сердцу звуки старой гармошки, трубы и скрипочки шумный маленький пятачок — танцплощадка пенсионеров.

Я иногда прихожу сюда — постоять, поглядеть. Но сам я здесь не танцую — меня пока не берут. По возрасту…

* * *

Алексей Павлович не повел Попову на пятачок. Знал, отлично знал это местечко, но не повел. Хотя сам как-то пару раз заходил туда — не потанцевать, нет, просто поглядеть, как потешаются «пенсионы» — так он их мысленно именовал. И поглядывал с улыбкой, без особой иронии, но все же с улыбкой, и казалось это все для него лично таким далеким. А тут вот оно — придвинулось… Нет, не повел он Попову на тот пятачок. И вообще избрал пролегающую в стороне от него дорожку парка.

А в парк они, конечно, попали не сразу. Когда благодарный Алексей Павлович у ворот станции «Скорой помощи» с бухты-барахты предложил Поповой вместе провести вечор по случаю его дня рождения, она поначалу растерялась от внезапности ситуации. Потом собралась возмутиться беспардонности практически незнакомого человека. Но вместо этого неожиданно — поверьте, совершенно неожиданно для самой себя — согласилась.

— Только я сниму халат, вы подождете?

Ну конечно, он подождал. Она ушла на станцию, а он прохаживался у ворот. Терпеливо и без особого волнения. Ее довольно долго не было, и он уже ощутил некоторое сожаление: чего это он так молодецки раздухарился, что уж такого сделала она для него, чтобы убить целый вечер с этой в общем-то сухой мымрой. Но когда она появилась из ворот… Нет, он даже не сразу понял, что это она. Хотя что, собственно, произошло? Да ничего особенного. Просто она сменила белый халат на вполне обычное легкое платьице. И белой докторской шапочки на ее голове тоже не было, отчего ее пышные рыжие волосы ничто больше не сковывало, они свободно упали на плечи и огненно вспыхнули вокруг головы. Вот и все. Но это уже была другая женщина. В данном утверждении, пожалуй, важнее не столько «другая», сколько «женщина». Не строгий доктор и уж тем более не чопорный член жилкомиссии исполкома, а именно женщина. Она улыбнулась ему — не холодно, как прежде, и конечно, не насмешливо, а как-то робко, смущенно и в то же время призывно, в общем, опять-таки истинно женской улыбкой. А он ответил улыбкой некоторой растерянности и приятного удивления.

И они пошли. Сначала он внес традиционное предложение: посетить ресторан «Поплавок». Но она отказалась: лучше бы на свежем воздухе, скажем, в парке, там, говорят, установили итальянские автоматы разноцветного мороженого. Но — с шампанским, уточнил он. Можно и с шампанским, согласилась она.

Однако в парке оказалось, что с шампанским «не можно». Парк был объявлен зоной поголовной трезвости. Во всех кафе монументальные таблички золотом по черному извещали, что кафе эти безалкогольные и в этих точках общепита «приносить и распивать категорически запрещается». Категорически разрешалось приносить и распивать только в кустах и темных аллеях, что там активно и производилось. Но нашим героям этот вид сервиса, конечно, не подходил.

А мороженое в итальянских автоматах действительно оказалось очень разноцветным. И сильно невкусным — лед и сахар. Правда, сидевший с ними за столиком знающий старичок объяснил, что итальянские конструкторы тут ни при чем, а при чем тут наши отечественные умельцы, которые должны загружать в автомат кроме льда и сахара множество других компонентов, но они, паразиты, не загружают, а уж чего не загружено, то и не будет выдано. Этот знающий старичок мог бы еще многое рассказать, но им, честно говоря, не хотелось слушать. Потому что мороженое, конечно, было плохое, но им-то, безусловно, было хорошо.

А почему — даже непонятно. Ну посидели, поговорили — так, ни о чем, ну как-то неожиданно встретились глаза, ну как-то случайно коснулись руки… В общем, пустяки, а хорошо!

Знающий старичок все-таки достал их своим объяснением принципов работы итальянских автоматов, и они с ним простились, ушли из кафе.

В парке зажглись фонари. Днем замусоренные и довольно убогие, теперь аллеи выглядели празднично в голубоватом фонарном свете. Было много гуляющих — парочки и одиночки с собаками. На людных перекрестках аллей бойко торговали шашлыками, пирожками, петушками на палочках бывшие подпольные комбинаторы, а ныне надежда нашей экономики — кооператоры. В парке было много музыки — из динамиков на столбах, из магнитофонов в руках гуляющих, но особенно активно соревновались электрогитары на молодежной танцплощадке и аккордеон с трубой и скрипочкой на пятачке пенсионеров.

Алексей Павлович, как уже сказано, не пошел с Поповой на пенсионный пятачок. Он свернул в сторону от него, повел ее менее людными и не столь освещенными аллеями. Здесь обстановка располагала к легкому философствованию:

— Эх, все суета, суета… Когда же мы суетиться-то перестанем? Я уж такой, как здесь, тишины сто лет не слыхал…

— А я — каждый вечер, — сказала она.

— Что?.. — сбился он с философской волны.

— Каждый вечер эту тишину слушаю. Гуляю здесь.

— Да? А знаете, Вера Семеновна…

— Сергеевна.

— Ох, простите! Вера Сергеевна, а может, вы и мне эти прогулки пропишете? Как медик?

— Пожалуйста. Если вас устроит мое общество…

— Еще как устроит! — заверил он. — Вы же… вы ведь такая женщина…

— Помню, помню, — улыбнулась она. — Как вы на исполкоме высказались — «в самом соку»! Смотрите, опять поссоримся…

Он клятвенно ударил себя в грудь.

— Ни за что! А за те слова вы уж меня извините, я совсем не то хотел…

— Ладно, ладно, я забыла об этом.

Она огляделась в полутемной аллее.

— Ой, куда мы забрели? Пойдемте обратно!

— Почему?

— Да тут, наверно, шантрапа какая-нибудь… Вон, с гитарой…

Из глубины аллеи доносились гитарные переборы и виднелась парочка на скамейке. Попова потянула Алексея Павловича под руку обратно, но он пригляделся — это были знакомые личности: Лешка и Машка. Девчонка старательно тренькала на гитаре, а Лешка с видом мэтра одобрительно похлопывал ее по плечу.

— Айн момент, — сказал Алексей Павлович, — мы с этой шантрапой сейчас разберемся…

— Не надо! — забеспокоилась Попова. — Я понимаю, вы храбрый человек, воевали, но не надо…

Однако он уже шагал к ребятам.

— Эй, пионеры, не засиделись вы тут, а? На часы гляньте!

— Ты что, дед? — засмеялся Лешка.

Алексей Павлович не успел ничего сказать — на Лешку налетела испуганная и оттого еще более воинственная Попова.

— Не смей разговаривать со старшими на «ты»! И какой он тебе «дед»!

— Родной, — оторопел Лешка.

— Что?!

— Ну да, ну да, — неловко затоптался Алексей Павлович. — Свои мы, тут все свои…

— Ничего не понимаю! — возмутилась Попова.

Лешка любезно взялся ей все объяснять:

— Понимаете, это мой родной дедушка Алексей Павлович. Это — моя знакомая Маша. А вы… Извините, дедушка нас не представил…

Алексей Павлович затруднился произвести взаимное представление, и Попова выручила его, протянула по-мужски руку:

— Попова!

Лешка ответил вежливым рукопожатием.

— Вера Семеновна, — добавил Алексей Павлович.

— Сергеевна, — уточнила она.

— Ох, извините…

— Ничего, ничего… Какие симпатичные ребята!

— Ага, только взрывоопасные! — проворчал Алексей Павлович. — Небось готовят новый концерт для академика с лифтом…

— Что? — не поняла Попова.

— У дедушки сегодня просто такое настроение, — вновь любезно пояснил Лешка. — Он и отчество ваше подзабыл, и нам забыл сказать «здрасьте»!

Его ирония стала последней каплей, после которой Алексей Павлович взвился от идиотизма ситуации.

— Здрасьте и до свиданья! Опять мне, что ли, от ее отца выговор принимать? А ну марш домой!

— Что с тобой, дед? — изумился Лешка и опять съязвил: — А-а, не на ту ногу приземлился? Вы знаете, дед у меня — ас! Совершил затяжной прыжок из окна без парашюта…

Напоминание о приключении еще более разъярило Алексея Павловича. На его скулах набрякли желваки.

— А ну домой!

Но те же фамильные желваки заиграли и на костлявых скулах Лешки. Он снова вызывающе положил руку Машке на плечо.

— Нет, мы еще погуляем. А ты, дедушка, отдохни, у тебя был нелегкий день.

— Что-о? Это ты кому…

— Тебе, дедушка, тебе. Ты меня вырастил, выучил — и спасибо!

— Сопляк! — сорвался с тормозов дед.

— Алексей Павлович… — попробовала вмешаться Попова.

Но его уже нельзя было остановить.

— А ну марш домой! По-доброму советую!

Но и Лешку тоже понесло без удержу.

— Хватит, насоветовал! А дальше я как-нибудь без тебя разберусь, когда спать ложиться, на кого учиться, с кем жениться..

— Ну, мы дома с тобой потолкуем… Жених!

— Ах, простите, — запаясничал Лешка, — совсем забыл, жених — это вы! Мне рановато, а вы в самый раз — созрели…

Дед оборвал его увесистой оплеухой. И быстро пошел прочь.

Попова бросилась за ним.

Лешка схватился за щеку и, чуть не плача от нелегкой дедовой руки, продолжал кривляться перед Машкой.

— Ах, Маша, Маша, жених обиделся! А невеста побежала его утешать, только бы догнала, не рассыпалась…

Он опять не договорил — девчонка, не проронившая до сих пор ни слова, так же молча влепила ему пощечину с другой стороны. И тоже убежала по аллее.

А бедный Лешка замер, держась руками за обе щеки.

Алексей Павлович свернул с аллеи, пошагал напрямик через кусты, забился в какую-то глухомань и там уселся на пенек — сгорбившимся комком, усталый и одинокий.

Попова не сразу нашла его. А когда нашла, не знала, что сказать. Просто присела на другой пенек рядом.

Он заговорил сам. Глухо, отчаянно.

— Вот так жизнь оборачивается… Все самое дорогое — раз — и нету! Все, чем жил…

— Ну зачем же так…

— А как? Ладно, понимаю, я — прошлое. Но ведь живешь-то тем, что это прошлое не зря было и что будет у него продолжение… А тут — всё, не нужен! Без тебя разберутся, без этого осколка прошлого…

Она осторожно тронула его руку.

— Не надо так, пожалуйста!

— Да-да, простите.

Он яростно провел ладонью по лицу, будто пытаясь все стереть. Но не стерлось, не успокоилось. Он вновь заговорил быстро, с болью и каким-то удивлением.

— Я ж только вчера… ну просто вчера… в ванночке его купал! Кроха такой был костлявенький… Но шустрый! Никто с ним совладать не мог, только я. Он мать-отца вмиг обрызгает с ног до головы и пищит: «Деду хочу, деду!» Ну те — мокрые — и рады мне его сбагрить. Он меня тоже живо до нитки вымочит, но я — хоть бы хны! И весь он… ну просто весь, от пяточек до макушечки, вот тут умещался…

Алексей Павлович с горестным недоумением глядел на свои растопыренные ладони, пытаясь постичь непостижимое. Впрочем, чего уж тут такого непостижимого — банальный житейский круговорот. И хотя глаза Поповой были полны сочувствия, она смогла утешить его тоже вполне банально:

— Что поделаешь, мы стареем, они растут — закон жизни.

Это его явно не утешило. Она продолжала:

— Да, они растут и вырастают какими-то… ну совсем не такими, какими были мы. Вот ведь еще мальчишка, а сколько ярости, какая убежденность, что он прав, он один! А как хорохорился перед девчонкой… Глаза горят, слова опережают мысли! Что за характер, откуда только это берется…

Алексей Павлович вдруг сказал безнадежно:

— «Откуда», «откуда»… Ясно откуда: мой у него характер. Мой… В том-то и вся беда!

Попова икнула, словно проглотила горошину. А потом не выдержала и рассмеялась. Он покосился на нее с обидой. Она оборвала смех.

— Извините, но, похоже, вы сами разберетесь, а я вам не советчик. Нет у меня ни детей, ни внуков…

Он, все еще в запале, буркнул:

— Ну и, значит, счастливая вы — без этих паршивцев!

— Какое уж тут счастье, — просто сказала Попова. — Всю жизнь одна.

Он опомнился, взмолился:

— Извините меня, дурака! Я все только о своем, простите!

— Что вы… Ничего, я привыкла.

Она съежилась от порыва ветра, обхватила себя обеими руками.

— Холодно… Пойдемте?

Ночью в доме было тихо и печально. Нарушали тишину лишь мерные шлепки падающих в кухонную мойку капель из неплотно закрытого крана. Алексей Павлович стоял, прижавшись лбом к оконному стеклу, и смотрел, ничего не видя, в черноту ночи.

Нудная капель заставила его оторваться от окна, он прикрутил кран и побрел из кухни.

В коридоре он осторожно заглянул в приоткрытую дверь комнаты сына с невесткой. Люся спала на кровати одна. Паша за его совместное с Алексеем Павловичем безобразие — организацию позорного побега в окно — был наказан. Наказание было стандартным: выселение на раскладушку. И унизительным не только морально, но и физически: раскладушка была Паше мала, и ее пришлось дополнить неудобной табуреточкой. Паша горестно шевелил губами и вздыхал во сне.

Алексей Павлович тихонько притворил дверь и пошел в свою с внуком комнату. Лешка — тоже немало натерпевшийся за день, а особенно за вечер — сбросил одеяло и зябко свернулся калачиком, поджав тощие коленки к животу. Дед мрачно глянул на него и стал разбирать свою постель. Но не удержался, подошел и бережно укрыл внука. Лешка что-то промычал и блаженно распрямился под одеялом, сразу согревшись.

А дед устало присел на свою кровать. И заплакал…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

Утром в доме обстановочка была близка к похоронной. Никто ни с кем не разговаривал, все проскакивали друг мимо друга в ванную или, скажем, в туалет, стараясь друг друга не замечать. Люся обливала мужчин ледяным презрением, хотя и исполнила свои обязанности хозяйки: швырнула — да-да, не подала, а именно швырнула — на стол завтрак.

Завтракали тоже молча и не вместе — Лешка подсел к столу чуть раньше, Паша чуть позже, а Алексей Павлович вообще только чаю хлебнул.

Само собой и при выходе мужчин из дома традиционного явления Люси на балконе с напутственным взмахом руки не состоялось. Мужчины даже и не оглянулись — знали, что она не выйдет.

И по своим дневным делам они тоже отправились не вместе, хоть и одной дорогой — рады бы другой, но другой не было. Омраченные вчерашними событиями, шли они молча, в отдалении друг от друга, будто каждый сам по себе — впереди дед, за ним сын, позади внук.

Так они и шли по пустырю, пока рев бульдозера не привлек их общее внимание. Машина со стальным ножом наперевес двигалась в сторону последнего на пустыре — резного — домика.

Луковы остановились. На прежней дистанции друг от друга.

— Так! — с отчаянием сказал сам себе Алексей Павлович. — Дожили до понедельника!

Сын и внук сочувственно молчали, но не шли на сближение. Бульдозер ударил в покосившуюся ограду вокруг дома, еще раз и еще… Отчаяние в глазах Алексея Павловича сменилось решимостью.

Он быстро подошел к Паше.

— Дай галстук!

— Зачем…

Не тратя времени на объяснения, отец сам стащил галстук с шеи сына, нацепил на свою шею, застегнул пиджак на все пуговицы.

— Цирк, — усмехнулся издали Лешка.

— Без сопливых обойдемся! — прикрикнул на него дед.

Но Паша тоже сказал недовольно:

— Кончай маскарад! Если по делу, так в райком надо бежать…

— Пока сбегаешь, он дом порушит. Остановить надо, а там поглядим.

— Как ты его остановишь? Ты кто?

— Представитель я! — Алексей Павлович поправил галстук. — Дружинник, контролер, ревизор…

— Кио на палочке! — снова усмехнулся Лешка.

Дед только гневно зыркнул на внука, но вновь не стал тратить времени на внушение и поспешил к дому.

Бульдозер уже смял ограду, когда перед ним возник Алексей Павлович со вскинутой рукой.

— Стой! Снос дома отменяется!

— Это почему? — высунулся из кабины рыжий парень.

Алексей Павлович сообщил туманно, но многозначительно:

— По причине!

— Какая еще причина?

— Кому положено, знают какая…

— Конкретно!

— Особая. Чрезвычайно важная, государственная причина — вот какая…

Он не знал толком, что сказать, и парень почувствовал это, двинул бульдозер вперед.

— Не морочьте голову, у меня план…

— Стой! — закричал Алексей Павлович. — Ладно, скажу причину.

— Ну? — бульдозерист придержал машину.

Алексей Павлович в отчаянии огляделся вокруг и уцепился глазом, а потом и ухватился рукой за какую-то проволочку, торчавшую из земли.

— Вот! — Он заговорщицки понизил голос: — Вот она — причина. И молчок!

— Да про что молчок?

Алексей Павлович осторожно коснулся проволочки.

— Бомба! Только что обнаружена. Сейчас прибудут компетентные лица. Ясно?

— Ясно, — серьезно кивнул парень. — А откуда бомба?

— Оттуда. — Алексей Павлович ткнул пальцем в небо. — Не разорвалась. Знаешь, какие бои тут были? Я вон там в окопах сидел…

Парень так же серьезно поманил его пальцем. Алексей Павлович приблизился к кабине. Парень шепнул ему:

— А я, отец, два года в армии саперил. И бомбу от железки отличить могу. Так что уйди от греха подальше!

Он рассмеялся и двинул бульдозер прямо на проволочку. Алексей Павлович решительно встал на его пути. Наблюдавшие в отдалении Паша и Лешка при виде этого рванулись вперед. Парень еле успел остановить бульдозер перед носом Алексея Павловича.

— Ты что, рехнулся! У меня тормоза не держат!

Алексей Павлович молча стоял — нож бульдозера упирался ему в грудь. Парень закричал плачущим голосом:

— Вы чего, чего… Уже народ собирается…

Алексей Павлович только рукой махнул на Пашу с Лешкой.

— Народ — свой. Ты меня, друг, за бомбу прости. Но дом этот ломать нельзя. Никак невозможно!

— Да почему?!

— Выключи свою тарахтелку. Прошу, выключи!

Парень колебался. Но было что-то такое в глазах Алексея Павловича, что заставило его все же выключить мотор и выбраться из кабины.

— Это что, ваш дом?

— Не мой.

— А чей?

— Кто его знает… Общий он. Наш общий дом.

— Не понимаю!

— Конечно, не понимаешь. Чтоб это понять, надо было вон там, вместо со мной в окопах… Ну как тебе объяснить?!

Вопрос был отчаянно-риторический, но на него надо было отвечать. А иначе, если не объяснить, не будет через миг этого дома, никогда больше не будет. И Алексей Павлович начал взволнованно и сбивчиво рассказывать, как сидели они тогда, в сорок втором, на той стороне реки в окопах, а кругом были огонь, дым, смерть… Все пылало, все сметалось с лица страдающей земли… Все, но — не этот дом. Только развиднеется, только солнце разгонит дым, смотрят солдаты, а дом стоит. Один-одинешенек, но стоит! Потом опять — грохот, пламя, ад, ночь.. А утром смотрят — дом стоит. Прямо как заколдованный, что ли! И так выстоял он все дни и ночи и остался стоять, когда уже ушли отсюда солдаты на запад, фашистов отсюда погнали… Солдаты ушли, а дом за их спинами остался — живой, непокоренный, невредимый. И когда вернулись солдаты, не все, но вернулись, дом встретил их, дождался, опять же устоял, родной, надежный…

Алексей Павлович оборвал сам себя:

— Как-то я все по-газетному, да?

— Нет, — сказал парень. — Все путем. Хотя про это можно было и в газету написать.

— Про все не напишешь. А дом ломать нельзя… Мы… ветераны, однополчане… мы возле него каждый год собираемся. Что ж я им скажу — не уберег? Он для нас вроде как в капле — море, вся земля наша, вся Россия… Чего-то я опять речи толкаю!

— Да нет, но только раньше надо было в колокола бить.

— Ну виноват, виноват я, старый чурбан! Сам знаешь, в суете живем, все добрые дела до понедельника откладываем, вот и — понедельник…

Они помолчали, глядя на дом, ожидающий решения своей судьбы. Парень сказал:

— Но тут микрорайон будет. Если его не сносить, так что с ним?

— Музей можно сделать или для детишек домик сказочный… Мысли всякие есть, мне бы только до райкома добежать, а?

Алексей Павлович умоляюще глядел на парня. И тот принял решение:

— Ладно, я сегодня только площадку отутюжу. Но если завтра решения не будет, извини, отец, у меня план…

— Будет! — просиял Алексей Павлович. — Будет, сынок, это я тебе — как солдат солдату!

Он тряс руку парню, пока тот не полез в кабину, бросив на прощанье:

— Сразу бы так, а то — бомба…

— Кто ж знал, что ты такой бывалый! — засмеялся Алексей Павлович.

Бульдозер снова зарычал и пополз вокруг дома.

Алексей Павлович облегченно сорвал галстук со своей шеи и вернул его на Пашину.

— Держи хомут! С благодарностью.

Он заметно повеселел — а следовательно, подобрел — и больше не желал продолжать фамильную конфронтацию.

— Паша, я в райком. А ты звякни, пусть Семен за меня отгул оформит.

Паша тоже хотел примирения и с готовностью пообещал:

— Сделаю, батя. И сам в перерыв сюда подскочу, проконтролирую…

— Не надо, парень надежный, — заверил Алексей Павлович.

А Лешка, в отличие от старшего поколения, не так быстро перестраивался и, находясь еще в колючем состоянии, пробурчал ехидно:

— Во-во, «надежный», а ты вместо того, чтоб поговорить, устроил цирк на проволоке!

Но даже это язвительное замечание не нарушило лучезарность ободренного Алексея Павловича.

— Неправ, — объективно признал он. — Других учу: потолкуй с человеком по душам — все поймет, а сам…

Он не договорил — все трое обернулись на крик:

— Эй! Сюда, скорее!

Бульдозерист как-то странно пятился, карабкался задом на пригорок. Парень уже махал руками из кабины.

— Сюда! Бомба… Тут бомба!

— Пошутили уже! — крикнул ему Алексей Павлович.

И пошел своей дорогой. Сын и внук двинулись за ним.

— Какие шутки! — орал парень. — Бомба! Настоящая!

— Я на один анекдот два раза не улыбаюсь, — уходил Алексей Павлович.

Но Лешка не выдержал, побежал к бульдозеру и тоже заорал:

— Дед! Ну правда, дед, бомба!

Тут уже и Паша вернулся, увидел — и обомлел.

— Батя, да иди же!

Алексей Павлович приостановился, пригляделся недоверчиво к лицам — нет ли розыгрыша? — и нехотя пошел обратно, бурча под нос:

— Юмористы… дурачка нашли… Бомба… Ну какая тут бом…

Последним слогом этого страшного слова он поперхнулся: из земли, сдвинутой бульдозером возле той самой злополучной проволочки, вылез крутой ржавый бок и часть крыла стабилизатора.

Алексей Павлович удивленно присвистнул:

— Ах ты, ё-моё! Я ж прямо как миноискатель!

Все невольно засмеялись. А парень спросил:

— Что делать будем?

— А что? Мы ее не тронем — она нас не тронет.

Алексей Павлович усмехнулся, но тут же посерьезнел, как-то вмиг подтянулся, четко заговорил командирским тоном, хоть и проходил всю войну в рядовых.

— Ты, парень, беги в милицию. Паша звонит в военкомат. Лешка — на дороге. Я — у выхода парка. Чтоб никакая живая душа сюда не свернула.

Паша с бульдозеристом убежали. Как солдаты по приказу отца-командира, разве что только не откозыряли и не рявкнули «Есть!».

А дед объяснил внуку:

— Она вообще-то просто так не рванет. Но знаешь, тезка, ружье в сто лет раз и само стреляет. Так что ты стой намертво — всех назад заворачивай…

— Да ладно, соображу! — оборвал Лешка, в нетерпении устремляясь к посту на дороге.

Алексей Павлович глянул ему вслед с некоторой обидой, но не до уроков вежливости было сейчас, он тоже последовал на свой пост — к выходу парка. И вдруг услышал:

— Де-ед!!!

Алексей Павлович обернулся: бульдозер, урча и подрагивая, сползал по пригорку к бомбе.

— Тормоза! — Алексей Павлович рванулся к бульдозеру.

Но Лешка перекрыл ему путь.

— Не успеешь, дед! Ни за что не успеешь!

Алексей Павлович еще секунду глядел на медленно сползающий бульдозер и понял: да, не успеть.

— Бежим! — скомандовал он. — Назад!

А что поделаешь, вовремя скомандовать отступление — это тоже входит в непростую военную науку. Бежим, так бежим, назад, так назад — и они побежали. Но Алексей Павлович подвернул ногу и рухнул.

— Дед, ты что? Дед!

Алексей Павлович попробовал приподняться, но застонал от боли.

— Не могу… Беги, тезка!

Лешка молча подхватил деда под мышки и потащил, оглядываясь на угрожающе сползавший к бомбе бульдозер.

— Брось! Брось, говорю, меня не достанет, я тут залягу, а ты беги… Я приказываю, беги!

Но Лешка все тащил и тащил его из последних мальчишечьих сил. Только молчать он уже не мог и приговаривал бессвязно, со слезами в голосе:

— Сейчас, дед… Ну дед… Ну дед же… Сейчас…

Они обернулись на металлический стук — нож бульдозера уткнулся в бомбу.

— Ложи-и-ись!!! — закричал Алексей Павлович.

И тогда мальчишка, видевший войну только в кино, поступил как настоящий солдат: упал и закрыл деда своим телом.

Они ждали страшного взрыва. Но взрыва что-то не было. Была звенящая тишина. Светило солнце. Мирно чирикали птички. Бульдозер застыл, уткнувшись ножом в бомбу. А двое лежали в пыли на дороге и ждали.

Но сколько можно было ждать? Дед зашевелился, заворчал из-под внука:

— Обошлось, слезай… Тяжел ты больно, тезка…

Внук скатился с него, сел на земле и, смущенный своим героическим порывом, снова задерзил:

— Найди себе другого — полегче!

Алексей Павлович игнорировал его дерзкость и улыбнулся.

— Не надо мне другого. Этот хорош!

А в глазах его стояли слезы. Не от боли в ноге — от радости на душе. Лешка тоже коротко всхлипнул и резко утер нос ладонью.

— Пойдем, что ли…

— Пойдем, пойдем, попробуем…

Дед приподнялся, внук подставил ему плечо, перекинул его руку через свою шею, и так они поковыляли — опять же как солдат, выводящий другого солдата из боя. Но силенок у Лешки было маловато, и они присели на травку передохнуть.

— Болит? — спросил Лешка.

— Ничего, до свадьбы заживет…

Это напоминание рассмешило обоих. И Лешка сказал смущенно:

— Дед… Ты прости, я был неправ…

Что могло быть лучшим лекарством для Алексея Павловича? Он так расчувствовался, что даже возразил:

— Нет, если разобраться, так я неправ больше. Рукам волю дал… Век себе этого не прощу!

В ответ на благородство деда внук в свою очередь стал благородно его оправдывать:

— Ерунда, я моложе, я должен был сдержаться, а у тебя — нервная система…

— А у тебя, что ли, нет? Почитай, чего про вас, акселератов, врачи пишут… Короче, тезка, я был неправ.

— Да нет же, это я был неправ!

— А я говорю — я! Неправ и признаю.

— Что признаешь, что? Ты неправ, что считаешь, будто ты неправ, потому что неправ я!

Похоже, они были готовы опять сцепиться, но со стороны парка прибежал встревоженный Паша.

— Дозвонился! Сейчас милиция будет… А вы чего тут расселись?

— Да командир панику поднял, — небрежно сказал Лешка. — А эта бомба… она просто дура ржавая… тьфу!

Лешка презрительно сплюнул в сторону бомбы… и вдруг с адским грохотом взметнулся столб дыма и пламени, и солнце в небе померкло.

Люсины плечи над наброшенным белым больничным халатом сотрясались от горьких рыданий. Но рыдала она, к счастью, не над прахом. На двух крайних койках палаты сидели дед и внук с одинаково загипсованными и подвешенными к груди руками — только у деда это была правая рука, у внука левая. А на средней койке, между ними, лежал отец и сын Паша, с гипсовой ногой.

Да, обошлось. А поначалу была, конечно, жуть. Когда после Лешкиного пренебрежительного плевка и сторону бомбы она рванула. Почему — совершенно неизвестно! Может быть — говоря иронически — это был как раз тот случай, когда ружье само стреляет, или — говоря мистически — бомба на Лешку обиделась, или — говоря просто технически — наконец сработал какой-то десятилетия дремавший механизм… Но так или иначе, бомба рванула, и солнце в небе померкло.

А когда солнце вновь проглянуло сквозь клочья медленно расползающегося дыма, оно осветило три разбросанных в разные стороны представителя одной семьи. Хорошо, что к месту происшествия уже спешили и вызванная Пашей милиция, и поднятые бульдозеристом по тревоге военные. Осталось еще вызвать «скорую помощь», что было немедленно проделано, и всю израненную, но оставшуюся в живых троицу под вой сирены помчали в ближайшую больницу.

И снова повезло: ближайшая больница оказалась и новейшей. Буквально вчера сданной в эксплуатацию современной клиникой, с отличным оборудованием, комфортабельными и частично еще пустыми палатами, и с аккуратными коридорами, в которых — не поверите, но факт! — еще не было ни одной койки для тех, кому не нашлось места в переполненных палатах. И врачи тут были тоже как бы еще новенькие — вежливые и предупредительные, не загрубевшие еще в ежедневной рутине и борьбе с медицинской техникой, которая пока еще вся работала, и с дефицитом лекарственных препаратов, которые тоже пока еще были в наличии. И сестрички-нянечки тоже здесь были еще заботливые и симпатичные, еще являлись по первому зову и еще не драли с больных рублики и трешки, потому что все они были собраны сюда с бору по сосенке из различных старых больниц и еще не узнали друг дружку, не притерлись, не были уверены, что никто никому ни на кого не настучит. Короче говоря, еще не сложился, не спаялся обычный сплоченный коллектив, где один дерет за всех, а все за одного.

Вот в такую больницу — можно сказать, нашего светлого будущего — и попали травматические пациенты Луковы. Здесь их быстренько осмотрели на глаз, под рентгеном и обнаружили на троих три перелома плюс осколочное ранение у Паши. Затем их забинтовали, загипсовали и проводили — Пашу на каталке, а Лешку с дедом пешком — в отдельную палату, извините, номер шесть.

Только после всего этого к ним допустили перепуганную мать, жену и невестку Люсю. И вот ее плечи вздрагивали под белым халатом, а мужчины виновато слушали ее плач.

— Людмила, — первым не выдержал Алексей Павлович, — кончай ты эту сырость…

— Люсь, правда, — поддержал Паша, — мы живые, и порядок!

— Мам, не плачь, — попросил Лешка, — а то и я сейчас зареву!

Но Люся только захлюпала еще горше.

— Ой, Луковы-и… Лежала себе эта бомба, никого не трогала… Нет, вам обязательно нужно было сунуть свой нос… Три носа!

Паша попытался проявить объективность.

— Люсь, да если бы батя ее не обнаружил…

— Ну конечно, больше некому! Самый главный, самый серьезный человек… который прыгает в окно-о…

— Мам, дед больше не будет, — пообещал Лешка.

Алексей Павлович с готовностью подтвердил:

— Честное слово, больше не буду!

— Что не будете, ну что вы не будете? Как ребенок… Нет, три ребенка! Да какая женщина это выдержит — одна и трое мужико-ов…

Люся уже плакала не столько от жалости к ним, сколько от сочувствия к себе самой. Алексей Павлович стал ее привычно утешать:

— Людмила, ты не думай, мы ценим, без тебя мы пропали бы, мы понимаем…

— «Понимают» они! Если бы понимали, разве б такое… в окно… Поставили меня в идиотское положение!

— Это еще кто кого поставил, — не удержался Алексей Павлович. — Сделали из меня клоуна на ярмарке!

От возмущения у Люси разом высохли слезы.

— Вы же сами талдычили про женитьбу!

— Во-первых, талдычил не я, а вы все. А во-вторых, у меня и на это дело свои извилины есть.

— Знаешь, батя, — поддержал жену Паша, — мы уже видели, кого ты своими извилинами нашел — детский сад!

— Ты что? — возмутился Алексей Павлович. — Тоже отца учить вздумал?

— Пап, — влез Лешка, — да пусть дед женится на ком хочет…

— Молчать! — взвился Паша. — Ты можешь помолчать, когда отец разговаривает?

— А ты чего на пацана шумишь дело не по делу? — вступился за внука дед.

— Я ему отец! — заявил Паша.

— А я тебе отец! — вскипел Алексей Павлович.

Люся слушала, слушала их прения, а потом схватила с тумбочки какую-то склянку и грохнула о пол — вдребезги. Мужчины испуганно притихли. А она вымолвила грозно:

— Ну ладно, Луковы! Ладно, отцы и деды! Я вам устрою, я вам… Я дочку рожу!

Мужчины глазели на нее, не соображая, пугаться или радоваться столь неожиданной угрозе.

А в окне палаты появилась Машка. Появилась, как всегда, неслышно. Просто какое-то очаровательное юное виденье. Все изумленно уставились на нее. Только Лешка сказал спокойно, будто ждал явления этого видения.

— Мам, понимаешь, у нас с Машей одно очень важное дело. Надо обсудить…

Машка все так же молча перемахнула через подоконник, вручила Лешке большое красное яблоко, подхватила его под здоровую руку, а загипсованную Лешка гордо держал перед собой, и они в мгновение ока исчезли из палаты.

Взрослые только переглянулись. Алексей Павлович — с улыбкой, Люся — с грустноватым пониманием, Паша — с полным недоумением. Более подробно обменяться впечатлениями они не смогли: дверь палаты распахнулась и стремительно вошла в наброшенном белом халате Вера Сергеевна Попова.

Алексей Павлович обомлел. А Люся бросилась расспрашивать:

— Доктор, как они? Опасность миновала? Когда им можно домой?

Попова отвечала своим привычным начальственным тоном:

— Ничего узнать невозможно! Безобразие, дежурного врача нет на месте!

— Врача? — удивилась Люся. — А вы…

Попова не ответила Люсе. И вообще не смотрела на нее. Вера Сергеевна смотрела на Алексея Павловича. Подошла к нему, достала из-под наброшенного на плечи халата и неловко протянула ему букетик цветов.

Люсе больше ничего не надо было объяснять. Люся шагнула к мужу и подала ему костыли.

— Пойдем, Паша, пойдем…

— К-куда? — опешил он.

— Ты же слышал, надо найти дежурного врача, срочно надо найти!

И бедный Паша, выставив вперед гипсовую ногу и неумело орудуя костылями, поковылял за женой из палаты. К чести Люси надо отметить, что она даже не оглянулась, не бросила любопытствующего взгляда на неожиданную гостью. А ведь как хотелось!..

Алексей Павлович и Вера Сергеевна остались в палате одни. Он встал с кровати перед ней навытяжку, сияя очами и прижимая к груди гипсовую руку, словно в немой мольбе. А она, наоборот, опустилась на стул и сказала уже не начальственно, а устало:

— Вы опять что-то выкинули… Как маленький, честное слово…

— Да, конечно! — радостно согласился он. — А вам спасибо, что пришли! Огромное вам спасибо!

— За что? Просто когда я узнала, я… — голос ее дрогнул, — я испугалась!

Алексей Павлович был чрезвычайно растроган.

— Испугались? Из-за меня-то, старого болвана? Нет, вы женщина просто замечательная!

Попова была смущена его порывом, попробовала отшутиться:

— Да-да, помню — «женщина в самом соку»…

— Ну вот! — огорчился он. — Я ж говорил, вы меня за те слова простите, извините!

— Ничего, ничего, я все забыла.

— Ну да, такое забудешь! Это ж надо, это ж додуматься сморозить, что вы в самом соку!

Лицо Поповой напряглось и замкнулось. Но он этого не заметил. Как тот крыловский медведь, что из желания услужить прихлопнул муху на лбу булыжником, так и он в страстном порыве замолить былые грехи не замечал смену ее настроения и грешил по-новому, еще более тяжко!

— Да, поделом вы мне тогда врезали, поделом! Я понимаю, комплимент комплиментом, но каково про это… в самом соку… выслушивать в ваши годы…

— Прощайте! — оборвала Попова.

Встала и пошла к выходу. А он все еще ничего не понимал.

— Куда же вы? Посидели бы…

— Некогда. Мне на работу пора. — И добавила едко: — Несмотря на годы!

Только тогда Алексей Павлович так хлопнул себя по темени, что это вполне могло стать причиной новой травмы.

— Ох! Я ж не то имел в виду!

Она, не отвечая, пошла к двери. Он шустро опередил ее и закрыл дверь собой.

— Не пущу! Я так ждал, что вы придете… То есть я так надеялся! И вы пришли, но ушли… то есть уходите… Не пущу! И ничего вы со мной не сделаете!

— Это еще почему?

— А потому… потому что вы сами сказали: у меня некоординированный контроль над собой!

Он выпалил этот сомнительный диагноз с такой отчаянной гордостью, будто называл свою ученую степень. Она хотела еще более разгневаться, но вместо этого почему-то улыбнулась. Чуть-чуть, но все-таки улыбнулась. Он обрадовался такому, пусть крошечному, сдвигу и тоже улыбнулся неуверенно. Она ответила ему уже более открытой улыбкой. А он в ответ совершенно счастливо расцвел.

Так они стояли и без слов улыбались — два немолодых человека, нашедшие друг друга.

А потом позади него отворилась дверь палаты и так двинула по локтю гипсовой руки, что он буквально взвыл от боли:

— У-у-о-ой!

В дверь заглянула нянечка с подносом и стаканами. И поинтересовалась любезно:

— Кефир будете?

ЭПИЛОГ.

Поэт сказал бы: зима укутала весь город мягким белоснежным покрывалом. И поэт сказал бы совершенно верно. Белый, только что выпавший и не успевший почернеть от заводских дымов снег укрыл дворы и улицы, крыши домов и купол единственного выстоявшего и в революцию, и в войну, и в перестройку православного храма.

И так же стоял на своем месте старый резной дом. Абсолютно целый. Хотя вокруг была покореженная жутким взрывом земля.

Землю не заровняли, не загладили бульдозерами, потому что после этого ЧП, по принципу «обжегшись на молоке, дуй на воду», компетентные органы решили обследовать весь огромный пустырь — не залежались ли где аналогичные сюрпризы минувших боев. И не зря решили: в одном месте отыскалась невзорвавшаяся немецкая фугаска, а в другом откопали артиллерийский снаряд — правда, не фашистский, а наш. Ну, с ними, конечно, никакой проблемы не было. Вывезли в безопасное место и там рванули.

А старый дом остался стоять как ни в чем не бывало.

И вообще строительная активность на пустыре пошла на убыль. За всеми этими поисками-хлопотами зарядили осенние дожди, пустырь превратился в глиняное месиво, что не стимулирует деятельность строителей. За дождями пали снега, а там и грянули морозы. Всем как-то стало не до пустыря с его одиноким домом. И не только потому, что мороз сковал землю, сделав ее неприступной для бульдозеров, а главным образом потому, что близился Новый год. Удивительнейшая пора, в которой так тесно сплелось сугубо общественное — конец года, штурм плана, сдача объектов — и глубоко личное — старые мечты, новые надежды, неясное ощущение счастливых перемен в судьбе…

ПОСЛЕДНЕЕ ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ.

Я пересматриваю содержимое своих карманов только один раз в год. Тридцать первого декабря. Хотите, верьте — хотите, нет. Врать мне ни к чему. Ведь ни о чем, кроме моей лени, это не говорит.

Хотя, честно говоря, дело здесь не только в лени. Просто для меня это ритуал. Таинственный. Священный. Немного потусторонний. В эти предновогодние минуты я вызываю тени прошлого. Яснее вижу настоящее. И даже слегка проникаю в будущее.

Я достаю три своих костюма (новогодний штришок к вопросу о благосостоянии). Я вытряхиваю на стол содержимое двадцати четырех карманов. Воспоминания… Радостные и грустные… Сбывшиеся мечты… Надежды, которые уже не осуществятся…

Я освобождаю место на столе. Сюда ляжет все, что уйдет со мной в Новый год. Я подвигаю к столу корзину. В ней останется все, что должно остаться.

Два предмета уверенно ложатся на чистое пространство. Записная книжка и авторучка. Уже много лет они кочуют из кармана в карман. Из года в год. Прежде с ними третьей путешествовала расческа. Но уже давно она мне не нужна.

Маленький календарик. Он всегда ложится в корзину. Триста шестьдесят пять дней, которые никогда не повторятся. Красные кружочки дней рождения. Я переношу их на новый календарь. Не все. Некоторые исчезнут. Как исчезли адреса из записной книжки. Как забылись глаза и волосы.

Билеты… Трамвайные, троллейбусные, автобусные. Маленькие доказательства моего большого уважения к общественному порядку. Счастливый билет… Впрочем, сейчас это подтвердить невозможно: цифры совсем стерлись. Она была не очень сильна в математике. Может, она и ошиблась. Может, сумма первых трех цифр не равна сумме трех последних. Но все равно билет не может не быть счастливым, раз его дала мне она. Иначе как я найду ее в Новом году?

Старинная монета, медная, тяжелая. Она помогает мне решать сложные жизненные проблемы. Пойти в кино или пойти спать? Заказать омлет или яичницу? Я щелчком подбрасываю монету: «орел» или «решка»… Метод не очень научный, но избавляет от лишних размышлений.

Два письма из двух журналов. Рецензии на мой рассказ. Один рецензент скорбит: «Литературные достоинства погубила избитая тема». Другой сокрушается: «Даже свежая оригинальная тема не может скрыть литературную слабость». Очень люблю наших редакторов за умение смотреть на вещи по-разному, но одинаково правильно. Ведь в главном они сошлись: рассказ не напечатали.

Гора в корзине растет. Меня это всегда огорчает. Так сказать, все тщетно, все преходяще… Однако при небольшом умственном напряжении можно предложить и другую трактовку. Более утешительную, даже зовущую: мы берем с собой в Новый год только лучшее, сметая в корзину старье и хлам!

Бодрая формулировка придает силы. Я решительно сметаю со стола кучу билетов. В кино, в театры, пригласительные билеты… За каждым из них — целый вечер. Радостный или убитый. Убитых, пожалуй, больше.

Кредитная справка. Телевизор сгорел еще в августе. Кредит заканчивается только в феврале.

Пуговицы, вырванные «с мясом». Шесть штук. В Новом году их будет больше. Я получаю квартиру, и мне придется ездить с двумя пересадками.

Наклейка с бутылки вина. Это — короткий, но исчерпывающий отчет о моей служебной командировке на Кавказ. Увижу ли я море в Новом году?

Много заметок, начинающихся словами «сделать», «написать», «решить». В Новом году мне придется писать те же слова. К сожалению, и дела — те же.

Описание гимнастики йогов. Отличные ребята эти йоги. Время от времени они проверяют свои взгляды на жизнь, становясь с ног на голову. Это дает им возможность увидеть многие вещи повернутыми с головы на ноги.

С йогами связана моя красивая мечта — делать зарядку. Кто-то из классиков-юмористов сказал: «Самое легкое дело на свете — бросить курить. Лично я бросал семьдесят два раза». Классиков я уважаю. Но все же мне кажется, что самое легкое — начать делать зарядку. Лично я начинал сто сорок четыре раза. Начну и в Новом году. По традиции. Но наши прославленные тяжелоатлеты могут спать спокойно.

Я всегда с волнением ожидаю минуту, когда на столе останется последний предмет. Куда он отправится? В новый год? Или в корзину?

Сегодня последним остался обломок сигареты. Я просто закуриваю.

Потом я открываю шампанское. Наполняю бокал. Подхожу к окну. Тихонько чокаюсь о стекло со всеми, кто идет по улице.

Таинственно звенит хрусталь…

С Новым годом!

* * *

Впрочем, до Нового года еще оставалось немало дней, когда мужчины семейства Луковых совершили свой первый выход — старшие на работу, младший в школу. Прошло время, исчезли гипс и повязки. Отлежали они свое в больнице, отсидели положенное дома. Настал день, когда Люся, по известной семейной традиции, напутственно помахала с балкона, и трое Луковых отправились знакомой дорогой.

На заснеженном пустыре они остановились у резного дома.

— Стоит он, родимый, стоит! — растроганно сказал Алексей Павлович. — А знаете, ребята, когда меня к ангелам понесло, так я лечу и, не поверите, одно думаю: неужто достала — не меня, а его достала через столько лет война проклятая!

— Слабо́ ей, батя, — сказал Паша так гордо, словно в этом была его персональная заслуга.

А Лешка предположил:

— Он, наверно, как в сказке — в воде не тонет, в огне не горит!

— Сказка сказкой, — возразил Алексей Павлович, — а он-то наяву, вот он, рядышком, и живой стоит.

— И при детях наших будет стоять, — заверил Паша.

— Да что дети, он и при внуках будет стоять! — уточнил Лешка.

Его исторический оптимизм был одобрен улыбками отца и деда.

И Луковы пошли дальше — через пустырь, к парку, по центральной аллее. Лешка взмахнул рукой и повернул налево. На следующем повороте ушел Паша. А затем и Алексей Павлович свернул на тропинку, зажатую меж кустов.

Вскоре позади него появился знакомый розовощекий бегун. Даже еще более розовощекий от утреннего морозца. Ритмично испуская изо рта белые облачка пара, он послал традиционный доброжелательно-предупредительный клич:

— Дорогу, папаша!

Алексей Павлович привычно сошел с дорожки, прижался к кустам. Бегун, приближаясь, благодарно улыбнулся:

— Спасибо, дедуля!

Но вдруг у Алексея Павловича зачесалась переносица. Да-да, он вновь ощутил тот самый необъяснимый феномен и неотвратимый симптом, бороться с которым было бесполезно. В глазах его зажегся упрямый — пожалуй, даже слегка безумный — огонек. Алексей Павлович — будто его бес толкнул в бок! — ступил на дорожку и пошел своим путем.

Это показалось бегуну забавным, он засмеялся.

— Что, дедуля, посоревнуемся?

И легко настиг Алексея Павловича. Но обойти его не мог из-за кустов. Бегун дышал в спину Алексею Павловичу, а тот даже не обернулся, только прибавил шаг.

— Дорогу! — бегун уже был раздосадован.

Его идеальный ритм движения сбивался неожиданной и нелепой помехой.

— Дорогу давай, дед!

И тогда Алексей Павлович побежал.

Бегун притормозил от изумления. Потом рванул за ним.

Двое бежали по дорожке. И если у молодого лицо как-то посерело и даже постарело от раздражения, то лицо старого, наоборот, засветилось отчаянным азартом молодости. Он летел вперед и вперед, сбросив груз лет и бед, словно несла его на своих крыльях неведомая живая сила.

И бегун дрогнул. Остановился, повертел общеизвестным манером палец у виска. Свернул на боковую дорожку.

Но Алексей Павлович этого не видел. Он бежал, бежал, бежал, не оглядываясь, не утирая пот, задыхаясь, но улыбаясь — улыбкой счастливой и молодой…