U-Uranus.

Самохвалов Максим. U-Uranus.

М.Самохвалов.

U-URANUS.

Запах крохотных улиток, массово погибающих на листьях папоротника, тяжелый холодный воздух, хватающий за ноги пучеглазых сонных овец - все это осень.

Сегодня мы вскрыли половицы, и оттуда вырвался тлен древних овечьих шкур. На поле горит картофельная ботва, а мы ходим с мешками на плечах, скользя на раскисшей тропинке.

Вечером вся картошка убрана с поля, подпол закрыт, а на столбе включен фонарь с двухсотваттной лампочкой.

На столе возникает бутылка с водкой.

Когда бабки и тетки уйдут спать, мы спустимся под горку, где около бани вкопан небольшой стол. Будет выпита одна бутылка, а её место займет другая.

- Резкая какая-то, - говорит сестра Варвара.

Серега подвигает миску с огурцами:

- Нормальная. Тут, на станции, всегда нормальная. Иначе, местные этот магазин подорвут. Вон, в Темкино! Продавца вилами, насквозь! Чтоб, значит, не говорил на левую, что она правая.

- А помните историю, как в Вязьме вино брали? В восемьдесят шестом?

- Я помню, - говорит сестра, - нажрались и песни орали. А вышли вон оттудова, из лесу.

Серега радуется:

- Это мы со Степаном поехали. Перед магазином толпа. В девять утра очередь заняли, а в половине пятого только взяли. Все изодранные, измученные, у меня с локтя кровь капает... Вот досюда все в крови было.

- Ненавижу алкашей, - говорит сестра.

- Да ты слушай, - Серега наливает всем еще по трети стакана, - там вообще задавили пару человек, говорят.

- Да мне-то что, - хмыкает сестра, - Валю жалко. Если бы меня тогда не было, всю морду...

- Так мы пешком шли, представь. Электричку отменили, а на автобус денег не было. Хорошо грузовик подвез. И вот вышли мы с той стороны, километрах в двух от деревни. Как родные крыши увидели - сели пить. Без закуски, прямо так, из горла. Две выпили, а две закопали в мох.

- А мы с Валей слышим, поют в лесу! Пошли. А этот стоит посреди поля и целится в нас, прикинь? Вообще, дебил.

- А, помню. Нашел в универмаге, около вокзала. Кто-то купил пистолет и сразу же потерял. Щелкнешь, а потом эта пробка тебе в лоб. А затвор руку обдирает. В масле весь, как будто настоящий... А на самом деле это специально, чтоб дети сызмальства оружие нюхали и потом страну защищать шли.

- Валя потом тебя пинала.

- Этого совсем не помню, - говорит Серега, - орала, да, это было. Мы устали, знаешь как? Если бы самогонку нормально прогнать дали, никуда бы не ездили.

- Пять литров вам мало было?

- Да вы все там разбавили нафиг.

- Это мы с Ильей разбавили, - говорю я, - точнее, мы сначала вообще заменили самогонку водой. Ягод рябиновых подсыпали, ну точная эмуляция, короче.

- Эмуляция, блин, - говорит Серега, - предатели. Бабушке под юбку самогон сдали. Отнесли ей туда самогон.

- Да, они еще маленькие были.

- Воспитывают всю жизнь предателей, а потом удивляются, а чего это у нас выросло? И говорят: ты нам не сын. Или не дочь.

- Мы не предатели. Мы бабушке да, сначала отдали банку, она ее спрятала в подпол, за шкуры. А мы потом все равно, вам же оттуда и таскали. На родник.

Сестра достает сплющенную пачку сигарет из джинсовой юбки.

- Главное, - идут на родник трезвые, а приходят вообще никакие. А потом смотрим - а чего эти-то шибзики бегают? Сунулись, банка полная, все нормально. Сидим, думаем: где взяли? На станции не продают. А оказалось, эти туда тоже эму... Вот как это?

- Эмулятор.

- Эмулятор подставили.

Сестра закуривает, и дым начинает клубиться вокруг бутылки.

- Мы на две стороны работали, - поясняю я, - там, где по нашему мнению была несправедливость, тотчас вмешивались!

- Сколько лет-то прошло, - говорит сестра, - чего уж крыситься по этому поводу.

- А мы и не крысимся, - сказал Серега, - мы вспоминаем, как было.

- Кстати, о крысах, - оживляется сестра, - вчера такую крысу видела. Иду на огород, слышу, в копне кто-то возится. Думаю, Пеструха туда яйцо отложила. Подошла, а из сена морда крысиная на меня смотрит. Я стою и двигаться не могу, так у меня все внутри сжалось. Крыса в сене сидела.

- А помните, мы крысенка топили? - вмешался я, - когда в колбасу цемента накрошили? Крысы жрали, и потом у них в кишках все цементировалось!

- Не напоминай, - Варвара машет рукой, - ты все время об этом напоминаешь.

- А что было-то? - спрашивает Серега, опять наполняя стаканы.

- Мне пока не надо, - говорит сестра.

- Да топили крысенка пару лет назад. Он нажрался цемента и упал в тарелку на кухне. Лежит и дергается. Мы его в банку посадили, а потом туда воды под самую завязку. И крышкой накрыли. А из него блохи какие-то желтые стали вылезать, меня аж стошнило. Тарелку с банкой потом закопали, там, где жидкую колбасу всегда хороним.

- Меня тоже тошнило, - сказала сестра, - я никогда такого не видела. Только о крысах я больше не хочу разговаривать. И так пьяная совсем.

- Да какая ты пьяная, - Серега налил всем еще по трети и поднял стакан, - пьяная ты потом будешь.

Мы выпили.

- Сейчас бы кабачков поджарить, - говорит Серега.

- Пойдемте лучше на родник. Проветримся. А потом по осине на другой берег и уже тогда костер разведем? Я курицу привезла, американскую.

- Вот ненавижу куда-то ходить, когда пьешь, - сказал Серега, - но идея хорошая. Тогда водки надо и фонарик.

- Водку ты сам ищи.

- А чего её искать, на крыльце лежит, в ящике для гвоздей.

- Вот я сейчас туда полезу. Там косы висят - соскочит и башку отпилит.

- Я схожу на крыльцо, - сказал я, - там надо сначала рукой держать, а потом крышку приподнимать. Иначе и правда, соскочит. Только если в дом пойдешь, магнитофон возьми. Все равно до утра сидеть.

- Возьму.

Мы поднялись к дому. Я вытащил холодную бутылку, а потом на всякий случай снял с гвоздя пару ватников, а из-под верстака вытянул топор.

Когда на дворе ночь - оружие помогает рубить дрова.

Через двадцать минут мы уже продирались сквозь заросли папоротника. Мертвые улитки сыпались в сапоги.

- Воняет просто невозможно, - жаловалась сестра.

Наконец, мы выбрались на тропинку, и, освещая фонариком дорогу, гуськом двинулись через лес.

Спустились к реке.

Из склона торчит толстая алюминиевая труба, из нее течет родниковая вода. Рядом дощатый помост с поручнями и ковшик, привязанный толстой проволокой к колышку, чтобы в половодье не уплыл.

Мы по очереди попили родниковой воды, а потом расселись на помосте. В центр поставили фонарик, чуть прикрыв его лопухом.

Получилось очень таинственно.

- Хорошо вот так сидеть, - сказала Варвара, - а воздух, какой, чувствуете?

Воздух был ничего. Немного попахивало лягушками, рыбой, и мертвыми улитками.

- Настоящая свобода, - сказал я, - не то что в городе. Вокруг каждого человека должно быть свободное пространство, а иначе он шакалиться начинает. А в городе какое пространство?

- Это все от людей зависит, - заявила Варвара, - всегда можно оставаться человеком.

- Согласен. То есть, мы-то ясень пень, остаемся человеком, а все другие как...

- Людей много, так и процент шакалов велик. Всегда найдется тот, кому прошивку в чужом биосе обновить хочется.

- Давайте не будем о шакалах, крысах, и прошивках, а? Мы ж не для этого собрались? - перебил Серега, звякая бутылкой,вон, лучше, поглядите. Спутник летит.

Я посмотрел на небо.

Яркая точка перемещалась в сторону Вязьмы.

Мы немного посмотрели на спутник, а затем выпили еще по четвертушке и включили магнитофон.

Из динамика вырвался хриплый голос.

- Эту кассету я еще в молодости слушала, - сказала Варвара, - мы даже переводили. Тут про частичку, блин.

- Какую частичку? Совсем уже?

- Про маленькую частичку. Это же знаменитая композиция.

- Что-то я не слышал. А ведь все диски через меня проходили.

- Мозги все пропил, вот и кажется, что не слышал.

Варвара засмеялась, а потом стала мычать под музыку. Мы немного послушали Назарет с этим нытьем, а потом песня кончилась, и Серега сказал:

- Короче, каракасики... Огонь разводить будем?

- Да, пойдемте на тот берег.

Меня уже немного вело, но я был бодр как никогда. Мне хотелось всего и сразу. Но сначала пришлось искать дрова. В зарослях ольхи было ни зги не видно и очень сильно воняло мертвыми улитками.

Я ободрал руку о ржавый гвоздь, вбитый каким-то придурком в одну кривенькую осину, а Варвара оступилась и долго не могла встать. Мы с Серегой не могли даже понять, где она орет, призывая на помощь.

Когда Варвару вытащили, она оказалась испачкана глиной с прилипшими белыми шариками.

- Это коконы, - заверещала сестра, пытаясь кинуться в реку.

Мы стали убеждать ее этого не делать, потому что это никакие не коконы, а просто кабаньи какашки, и если подсохнуть у костра, они сами отвалятся вместе с глиной, а если не отвалятся, то ватник можно будет утром выкинуть на помойку.

Мы развели костер на берегу реки и положили сестру рядом, обсыхать. От сестры попахивало говнецом, но мы делали вид, что это несет с поля и жарили курицу на ивовых прутьях.

- Вот когда по полю идешь, эти коконы в траве висят. Ты лицом наткнешься, не заметишь, а паук сидит у тебя в волосах, а потом вылезает и застит... Лапки, лапки... По лицу такие вот... Желтые, полевые, полевые паучки, желтые. На спинках узор страшный, желтые точки, белые, сероватые.

- Так и кулер остановиться может, - сказал я, - если с перепугу. Хуже только когда лузговица в ухо заберется. Кстати! Завтра же Маринка приезжает. В прошлом году у нас такое приключение было. Мы нашли заброшенный космодром кегельдюзеров! Впрочем, вы так не поверите. Рассказывать надо с самого начала. В тот день мы с Маринкой пошли собирать сыроежки и заблудились. Я тащил сыроежки по лесу еще часа три, после чего выкинул их...

- Только не про крыс, пауков, и кегельдюзеров, хорошо?

- А чем кегельдюзеры тебя не устроили? - обиделся я.

- А что такое кегельдюзеры? - спросил Серега, опять наливая водку.

- Был такой конструктор ракет, германский. Оберт. Однажды он сделал двигатель для ракеты и назвал его "Кегельдюзе". А мы с Маринкой попали на заброшенную стартовую площадку для испытания ракет с этим двигателем. С конца тридцатых годов там не ступала нога человека... А кегельдюзеры... Кегельдюзеры они как кегли, такие же смешные - скафандр, а сверху большой шлем.

- Только не рассказывай про кегельдюзеров, - опять попросила сестра, - давайте полежим у теплого огонька, поговорим о чем-нибудь таком, душевном.

- Ладно, я тогда повесть напишу. Про кегельдюзеров. Они с У-Урануса к нам прилетели.

- Вот-вот, напиши. А сейчас давайте у костра полежим.

- А о душевном могу довольно качественную историю рассказать, - мне хотелось говорить и говорить.

- Случайно не про кегельдюзеров? - опасливо поинтересовалась Варвара.

- Про кегельдюзеров, - согласился я, - но другое. Прикиньте, они такие пляски в лесу устраивали, точнее, концерты. Как сейчас помню, оранжевый бак, а по нему лупит кегельдюзер. И ледышки облетают.

- Вот не надо а? - сестра как большая личинка колыхнулась у костра.

- Тогда что рассказать?

- А оно надо, рассказать?

- Хочу, - упрямо сказал я и потянулся к бутылке.

- Я сам налью, ты расплещешь, - вскинулся Серега, - а насчет рассказа, давай! Меня иногда тоже как пробьет, ну не могу, хочу... Хочу рассказывать.

- Расскажу про своего знакомого. Он программист, очень хороший. Но сдвинутый - мама родная!

- Типа ты не сдвинутый.

- Не, я иногда на литературу отвлекаюсь. Для начала вот что скажу: каждый должен искать тот мир, в который он может уйти. И желательно, чтобы в нем не было кегельдюзеров.

Варвара крякнула.

- Понесло.

- Дай, расскажу спокойно, а потом буду жить, общаться, пить водку.

- Пусть расскажет, - сказал Серега.

- Так вот, звали этого знакомого Никитой. Он любил рисовать.

- Что с ним стало? - спросила сестра.

- Не перебивай! Никита все свободное время сидел дома и занимался чем-то своим, непонятным для окружающих. Ладно, там, программировал, это еще куда ни шло. Но он сначала программировал, а потом начал чудить. Например, расставлял пластмассовых солдатиков на полу и часами мог сидеть, смотреть на них, представляя какие-то картины из вымышленного мира, где эти фигурки - живые. Он рисовал средневековые замки на больших листах ватмана. Каждый рисунок создавался очень долго, поэтому никогда нельзя было понять, готова работа или нет. А еще он писал длинные письма родственникам в другой город. Эти письма были произведениями искусства. Каждый абзац сопровождался маленьким рисунком. Конечно же, его никто не понимал. Соседка на площадке, например, просто крутила у виска. Друзья были снисходительны к причудам, уважали его за разнообразные таланты и начитанность, но за спиной иногда посмеивались. Родители пытались приобщить Никиту к реальности, но это у них плохо получалось. Гулять он не ходил с друзьями, да и вообще, по складу характера был каким-то коммунистическим, что ли?

- Коммунистическим? - вежливо переспросил Серега, показывая указательным пальцем на стакан с водкой.

- Да, - я взял стакан, - только его коммунисты не приняли бы в свои ряды. Чересчур идеалистичен, инерционен в поступках. Никогда не делал ничего сходу. На митинге от такого толку нет. По башке дубинкой первый получит, нянчись с ним потом. Хотя и занудой не был. Иногда дурачился, тогда был похож на обыкновенного человека. Поступил в институт, но новых друзей там не завел. Иногда говорил: "Во снах я вижу другую жизнь. Страшную и беспощадную. Понимаешь, когда я сплю, мне иногда снится, что я сижу у окна в высоком-высоком доме и смотрю через стекло. Но, я не чувствую высоты. Совсем. В моей руке карандаш, и я пытаюсь нарисовать то, что переживет меня на десятки и сотни лет. И я это понимаю, понимаю, но все же рисую, как бы для истории. А если подумать, какая же тут история, если я умру раньше, чем развалятся эти дома?".

- Во, блин, - покачал головой Серега.

- Отец у Никиты был командиром танковой дивизии... И, как слизнуло.

- Кого слизнуло? - спросила Варвара.

- Я ж говорю: отца Никиты. Командира. И где он сейчас, никто не знает.

- А зачем ты тогда про Никиту нам тут развозил?

- Если бы я был знаком со Степан Николаевичем, тогда да, тогда про него бы рассказал. А так что? Давайте все молчать, что ли?

- Идиотизм какой-то, - пробормотала сестра.

- Никита говорит, что отец вернется, обязательно вернется, а сам программы компилирует, чтобы забыться. Все подряд, понимаете? Накачает исходных текстов из сети и компилирует. А свою собственную программу не пишет уже года два как. Я его спросил однажды, мол, а ты чего не программируешь, сам-то? А он молчит, ничего не отвечает. Плохо ему, видать.

- Куда делся, отец-то? - поежилась сестра.

- Кегельдюзеры, - сухо ответил я.

- Ты обещал не рассказывать про кегельдюзеров.

- Из песни слов не выкинешь.

- Не, правда, куда пропал?

- Я думаю, что он на дальней станции сошел. И не где-то, а на нашей. Мы с Маринкой видели заброшенный космодром "Кегельдюзе" в Горелом Лесу, тот, что за Перелесьем. Поди, туда и отправился.

- В наших лесах живет танкист? - Серега попробовал курицу.

- Готова!

Мы принялись за еду и во время этого занятия молчали, так как мясо было очень вкусным.

Когда с курятиной было покончено, я вытер руки о траву и сказал:

- Не знаю, может быть и в нашем. А может быть уже там, в мире кегельдюзеров. Когда я рассказывал Никите о нашем с Маринкой приключении, помню, как Степан Николаевич слушал внимательно. Делал вид, что рыбу чистит, а сам слушает, слушает... Я тогда не придал этому значения.

- А ты не врешь? Командир танковой дивизии и вдруг рыбу чистит.

- У них кобель был, на волка похожий. Степан Николаевич ему пищу сам готовил. Не доверял домочадцам. Вот вместе с собакой и пропал.

- Ты это серьезно? - спросила сестра.

- Что, серьезно?

- Ну, история эта... Космодром. Я думала, ты это художественно...

- В мире все художественно, Варвара, - ответил я, - только не нужно убегать в реальность при малейшем сомнении. Не надо прятаться, как фламинго об лед. Нам с Маринкой тогда все равно было, как увиденное назвать. И сейчас все равно. Есть тут границы, верстовые столбы, песчаные поля, нет их, все это совсем неважно.

- Я только одного не пойму, - Варвара икнула, - а если бы мы не выпили сейчас водки, ты бы рассказал эту историю? По-моему, ты просто пьяный уже. И принимаешь вымысел за действительность. Завтра поспишь до обеда, а потом будешь одуванчики пинать. И никакие космодромы тебе мерещиться не будут.

- То, что мы с Маринкой пережили, оно несколько ирреально. Неизвестно, что мы видели. Но человек пропал, и его нету. Уходят, уходят люди.

- А кто еще ушел?

- А вот Ефим, помните? Он всегда летом к деду приезжал, в Рябиново. Только уже три года, как не приезжает. А почему?

- Почему? - испуганно переспросила сестра.

- А потому что тоже исчез. Правда, все считают, что он сгорел в гудроне, но останков так и не нашли.

- Как, сгорел?

- Сгорел, сгорел, - кивнул Серега, - об этом вся деревня знает. Ушел ночью, а утром за городом на котловане пожар. Он же и поджег, наверное. Я-то не знаю, но говорят.

- В Вязьме, что ли?

- В Калуге они жили. То есть, родители его там и сейчас живут.

- Дикость, - сестра опять вытащила сигареты и закурила.

- Да не погиб он. Ушел, - вмешался я. В прошлом году Настя приезжала, его одноклассница. Жила в доме Ульяны Федоровны. Все ходила по вечерам слушать.

- Что слушать?

- Дудки. Она говорила, что иногда можно услышать дудки в туманной дали. А по утрам мы играли музыку. Влас Самокатов еще с нами ходил. Я и усилитель сделал...

- Этот, что на крыльце стоит? - спросил Серега.

- Ага. А в сарае колонки и контрабас. Все оставила. Сказала, что обязательно приедет на следующий год. Так вот, Настя мне однажды рассказала, что Ефим обещал вернуться. Обещал купить билеты в деревню. И она ждет. Очень ждет.

- Ну, всякое бывает. Причем тут твои кегельдюзеры. Это жизнь.

- Да какая это жизнь? - взвился я, - чего умничать? Вся эта бытовая философия сраная... Она ничего не стоит, потому что мы просто ничего не знаем, ничего. А если мы не знаем, то все это только для успокоения. Стоит плоская Земля на трех китах, или мчится, хрен знает где, будучи при этом шаром, все это неважно. Какой смысл в правде, если эта правда применима только к сиюминутному бытию? И даже не проверяема? У ученых есть приборы, а у нас-то нет. И в магазине их не купить! И стоят они, черт знает сколько. А может нам просто не надо знать? Мы живем и видим, а умерли - что видим тогда? Совсем другое. Другая физика, другие переменные, другой мир?.. Все что есть прекрасное в жизни, это ощущение себя живым. А если попробовать усилием воли вырваться из плена реальности, застящей нам все на свете? Вот как они, как этот Ефим, например, или Степан Николаевич... Для этого нужна воля. А что такое воля в мире, где нет ничего стабильного? Смена дня и ночи, жизнь и смерть, явь и сон. Все меняется. И воля, тоже. Я сам не знаю, хочу я бороться с кегельдюзерами или нет. Точнее, смогу ли...

- Ничего нету, - сестра выкинула окурок в костер, - и не было.

- И ничего никогда не будет! Пока не поймем. Как в книге без надрыва ничего нет, кроме бумаги, так и в нашей жизни. Прочитал её, а т-толку?

- Что ты хочешь, не пойму? Уйти куда-то?

- Хочу, чтобы у всех такая прошивка появилась в голове, такая... Самая лучшая на свете прошивка, вот какая! Чтобы выйти на свежий воздух, чтобы лил дождь, чтобы было понятно, зачем нам сюда, зачем с неба должно капать. И дудки будут гудеть. И Настя найдет своего Ефима. И Степан Николаевич вернется в семью, а Никита к самостоятельному программированию. И напишет ту самую прошивку, о которой мы всю жизнь мечтаем!

- Кто мы? - хмыкнула сестра, - мне хватает той, что есть.

Я махнул рукой.

- Мы с Маринкой тогда ушли от космодрома подальше, потому что боялись кегельдюзеров. И ничего не поняли. Но... Я напишу повесть про это. Я буду работать сутками напролет. Я проткну надувную лодку дедушки!

Внезапно я почувствовал, что очень пьян, потому что костер неожиданно поплыл в сторону, оставаясь при этом на месте.

- О, блин. Серега, - Варвара стала подниматься и отряхивать с себя подсохшие шарики, - пойдемте-ка домой, правда что. Я тоже совсем никакая. Витьку тащить надо будет.

- Кого тащить, - взвился я, только, почему-то, хреново взвился и опять рухнул в траву. В голове как будто осколок засел, а я стал раненым.

- Допьем щас, и пойдем. Что вы как дети-то? - Серега звякнул бутылкой о стакан.

- Дык, наливай. Спать охота.

Мне налили меньше, и я озлился. Хмуро выпил водку и, постоянно падая, направился к реке. Меня тошнило.

Почему-то я не увидел свое отражение в воде, хотя и всматривался. Я решил сполоснуть лицо, но в результате завалился в реку правым боком. Выполз на берег и даже не понял, куда мне идти. Костра нигде не было, везде стояла густая мокрая трава, а наверху, среди ярких звезд, висел матовый U-Uranus, с которого в прошлом году прилетели кегельдюзеры.

Потом я услышал голос Сереги:

- Веревкин! Витька! Вот ты где залег.

Кое-как я поднялся и разглядел двоюродного братца.

- Свинченный тумблер со звездолета моего дедушки...

- Так. Ясно. Домой.

Как мы шли, это был кошмар. Такого мучения я давно не испытывал. Ноги почти не слушались, а в голове билась маленькая частичка. Она ударялась о кровяные сосуды, и я выпадал в комплексное сознание, когда мнимая часть пыталась стать действительной, а та, в свою очередь, валялась как мертвая улитка где-то в щели между черепной коробкой и мозгом.

- Ничо нет, - причитала Варвара по дороге, - прикинь... Магнитофон забыли! Топор забыли! Фонарик... И фонарик!

- Полежат до утра. Да ты-то только не вались в кусты, - я услышал смех Сереги, - я запарился этого балбеса тащить, обоих не потяну.

- Дойду, дойду... Дождь пошел!

- Да и хрен с ним. Спать на сено, в сарай. А то бабки проснутся, орать будут.

Утром я пинал одуванчики и тоскливо смотрел на небо.

В голове глухо перекатывались мешочки с мертвыми улитками.

Иногда я не мог дышать носом. Мне казалось, что все вокруг пахнет дерьмом. Тогда я пил холодную воду из рукомойника.

Маринка в этот день почему-то не приехала.

Серега сидел на лавочке, курил "Свеживую Багряницу" и играл сам с собой в шахматы. Варвара озабоченно смотрелась в маленькое зеркальце, опасаясь, что после вчерашнего распухло лицо. А бабушка ходила и недовольно ворчала:

- Напились, а теперь ныкаются. И зачем столько? Вот дураки! Поели бы картошечки молоденькой, и спать легли вовремя. Ан нет, надо им.

Я был полностью согласен с бабушкой. Все время что-то надо, надо. Купить херню и выпить. А если не пить, так все равно херню купить. Так и так завал... Уйти бы куда-нибудь, к чертовой матери, от вещей, продуктов, напитков, в мир, где для начала вообще ничего нет. Ровная поверхность до горизонта и все. Как в фильме про матрицу, где была комната с телевизорами. Если выбросить телевизоры и этого белобородого пня, то можно будет там жить, создавать потихоньку что-нибудь свое, свой мир... С дудками вдали. И самое главное, чтобы там не было ни одного кегельдюзера.

Я еще немного побродил по лужайке, а потом взял шариковую ручку, тетрадь и забрался на чердак. Дедушкина лодка лежала на балках, надутая и готовая для творчества.

Я залез в лодку, лег на дно, и положил перед собой тетрадь.

"В тот день мы с Маринкой пошли собирать сыроежки...".

Конец.

Nov 2003.