Так держать, Дживз!

Пэлем Гринвел Вудхауз. Так держать, Дживз!

Pelham Grenville Wodehouse. Very good, Jeeves!

1930.

Пер. М. И. Гилинского.

ГЛАВА 1. Дживз и неотвратимость судьбы.

Не стану скрывать, что в то утро я уселся завтракать с тяжёлым сердцем. Дело в том, что сегодня мне предстояло отправиться на три недели в загородный особняк тёти Агаты в Уллэм Черси в Херефордшире. Мы, Вустеры, обладаем железной волей, и внешне я был абсолютно спокоен, но в душе моей затаился страх.

— Дживз, — сказал я, — сегодня утром мне невесело.

— Вот как, сэр?

— Да, Дживз. Совсем невесело. Так невесело, что дальше некуда.

— Мне очень жаль, сэр.

Он снял крышку с тарелки, и моему взору предстала весьма аппетитная яичница с беконом, в которую я угрюмо ткнул вилкой.

— Почему, — вот о чём я всё время себя спрашиваю, Дживз, — почему моя тётя Агата ни с того ни с сего пригласила меня погостить в свою усадьбу?

— Не могу сказать, сэр.

— Только не потому, что она меня любит.

— Нет, сэр.

— Всем известно, что тётя Агата терпеть меня не может, так как считает, что во всех её неприятностях виноват я один. Сам не знаю почему, но как только наши пути пересекаются, если так можно выразиться, проходит совсем немного времени, прежде чем я совершу какой-нибудь жуткий промах, после чего она, так сказать, начинает гоняться за мной с топором. В результате тётя Агата считает меня жалким, ничтожным червём. Я прав или нет, Дживз?

— Безусловно, сэр.

— И тем не менее сейчас она категорически настаивает, чтобы я плюнул на все свои дела и примчался к ней в Уллэм Черси. Должно быть, она задумала что-то зловещее, Дживз. Теперь ты понимаешь, почему я невесел?

— Да, сэр. Простите, сэр, по-моему, к нам пришли. Звонок в дверь, сэр.

Он исчез, а я ещё раз мрачно ткнул вилкой в яичницу с беконом.

— Телеграмма, сэр, — сказал Дживз, материализовавшись у моего локтя.

— Вскрой её, Дживз, и прочти вслух. От кого она?

— Телеграмма не подписана, сэр.

— Ты хочешь сказать, в конце нету имени?

— Именно это я и имел в виду, сэр.

— Дай посмотреть.

Я пробежал телеграмму глазами. Более чудного сообщения я в жизни не получал. Именно чудного, другого слова мне не подобрать.

Текст был следующий:

«Помни когда сюда приедешь жизненно важно ты меня не знаешь».

Мы, Вустеры, не отличаемся большой сообразительностью, в особенности за завтраком, и я почувствовал, как у меня тупо заломило затылок.

— Что это значит, Дживз?

— Не могу сказать, сэр.

— Тут написано «когда сюда приедешь». Куда сюда?

— Обратите внимание, сэр, что телеграмма отправлена из Уллэм Черси.

— Ты абсолютно прав. Из Уллэм, как ты справедливо заметил, Черси. Это нам кое о чём говорит, Дживз.

— О чём, сэр?

— Понятия не имею. Как ты думаешь, могла тётя Агата отправить эту телеграмму?

— Вряд ли, сэр.

— И опять ты прав. Тогда мы можем с уверенностью утверждать только одно: неизвестная личность, проживающая в Уллэм Черси, считает жизненно важным, что я её не знаю, Так, Дживз?

— Не могу сказать, сэр.

— Однако, если взглянуть на дело другими глазами, с какой стати я должен её знать?

— Совершенно справедливо, сэр.

— Значит, нам остается надеяться, что эта загадочная история со временем прояснится. Мы будем терпеливо ждать, и рано или поздно тайное станет явным.

— Я не смог бы выразиться точнее, сэр.

Я прикатил в Уллэм Черси около четырёх и нашёл тётю Агату в её логове. Она писала письма, и, насколько я её знал, письма агрессивные с ругательными постскриптумами. Когда она меня увидела, лицо её не озарилось радостью.

— А, это ты, Берти.

— Да, это я.

— У тебя нос испачкан.

Я полез в карман за платком.

— Хорошо, что ты приехал рано. Я хочу поговорить с тобой, прежде чем ты встретишься с мистером Филмером.

— С кем?

— С мистером Филмером, членом кабинета министров. Он у меня гостит. Даже ты должен был слышать о мистере Филмере.

— Ах да, конечно, — сказал я, хотя, честно признаться, понятия не имел, что он за птица. Занимаясь то одним, то другим, я как-то забываю следить за карьерой политических деятелей.

— Я настоятельно прошу, чтобы ты произвёл на мистера Филмера хорошее впечатление.

— Нет проблем.

— Не смей разговаривать таким тоном, словно для тебя нет ничего легче, чем произвести на кого-то хорошее впечатление. Мистер Филмер человек серьезный, волевой, цельный, а ты один из легкомысленных, никчемных прожигателей жизни, к которым он относится с большим предубеждением.

Суровые слова, — в особенности когда их произносит, так сказать, твоя плоть и кровь, — но вполне в её духе.

— Таким образом, пока ты находишься в моём доме, ты сделаешь всё возможное, чтобы тебя не приняли за никчемного, легкомысленного прожигателя жизни. И прежде всего ты бросишь курить.

— Ох, послушай!

— Мистер Филмер — президент «Антитабачной лиги». Кроме того, тебе придётся воздержаться от употребления алкогольных напитков.

— Ох, проклятье!

— И, помимо всего прочего, будь любезен, не заводи разговоров на темы о барах, бильярдных и актрисах. Естественно, мистер Филмер составит о тебе своё мнение в основном по разговорам.

Я решил прояснить ситуацию.

— Но зачем мне производить на мистера Филмера хорошее впечатление?

— Затем, — сказала моя престарелая родственница, пронзая меня взглядом, — что я настоятельно об этом тебя прошу.

Неостроумный ответ, но по крайней мере она ясно дала мне понять, что говорить нам больше не о чем, и я ушёл от неё, испытывая адские душевные муки.

Решив прогуляться, я вышел в сад и, прах меня побери, первым делом увидел малыша Бинго Литтла, стоявшего ко мне спиной.

Мы с Бинго дружили чуть ли не с пелёнок. Родились мы с разницей в несколько дней в одном и том же местечке под названием Лондон, вместе прошли Итон и Оксфорд, а в зрелые годы от души порезвились в доброй, старой Метрополии. Если кто и мог скрасить весь ужас моего существования в Уллэм Черси, так это Бинго.

Правда, я никак не мог понять, как он здесь очутился. Видите ли, недавно малыш женился на знаменитой писательнице, Рози М.Бэнкс, и когда я видел его в последний раз, собирался ехать с ней в Америку, куда она направлялась, чтобы прочитать курс лекций. Я совершенно четко помнил, что Бинго клял всех на свете, так как из-за поездки вынужден был пропустить скачки в Аскоте.

И тем не менее, хотите верьте, хотите нет, он стоял передо мной собственной персоной. Горя желанием увидеть дружеское лицо, я вскричал сам не свой от восторга:

— Бинго!

Он резко повернулся, и, прах побери, лицо у него было совсем не дружеское. Скорее оно было (это выражение часто употребляется в детективных романах) искажено яростью. Он замахал руками, словно регулировщик на оживлённом перекрестке.

— Шшшш! — прошипел он. — Ты хочешь меня погубить?

— А?

— Разве ты не получил моей телеграммы?

— Так это была твоя телеграмма?

— Естественно, это была моя телеграмма.

— Почему ты не подписался?

— Я подписался.

— Нет, не подписался. Я не понял в ней ни единого слова.

— Но ведь ты получил моё письмо?

— Какое письмо?

— Моё письмо.

— Я не получал твоего письма.

— Значит, я забыл его отправить. Я писал тебе, что устроился гувернёром к твоему кузену Томасу, и что при встрече ты должен сделать вид, будто мы с тобой незнакомы.

— Но почему?

— Если твоя тётя заподозрит, что я твой друг, она в ту же секунду даст мне коленом под одно место.

— Почему?

Бинго поднял брови.

— Почему? Сам посуди, Берти. Если б ты был твоей тётей и знал бы, кто ты есть на самом деле, ты позволил бы типу, оказавшемуся твоим лучшим другом, обучать твоего сына?

В моей бедной черепушке всё помутилось, но в конце концов я с грехом пополам понял, о чём он говорит, и должен был согласиться, что в чём-то он прав. Тем не менее для меня многое осталось неясным.

— Я думал, ты в Америке, — сказал я.

— Как видишь, нет.

— Почему?

— Неважно, почему. Нет, и всё тут.

— Но зачем ты устроился работать гувернёром?

— Неважно, зачем. У меня были на то причины. И я хочу, чтобы ты вбил в свою голову, Берти, — в тот бетон, которым ты пользуешься вместо мозгов, — что никто не должен видеть нас вместе. Твоего омерзительного кузена позавчера застукали в кустах с сигаретой, после чего моё положение стало достаточно шатким, так как твоя тётя заявила, что если б я следил за ним надлежащим образом, этого никогда бы не произошло. Как только она узнает, что я твой друг, меня ничто не спасёт, а я не могу допустить, чтобы меня уволили.

— Почему?

— Неважно, почему.

В этот момент ему, видимо, показалось, что кто-то идёт, потому что он с необычайной живостью прыгнул за лавровый куст. А я отправился к Дживзу, чтобы проконсультироваться у него по поводу происшедших событий и послушать, что он скажет.

— Дживз, — сказал я, входя в спальню, где трудолюбивый малый распаковывал мои чемоданы, — ты помнишь ту телеграмму?

— Да, сэр.

— Её отправил мистер Литтл. Оказывается, он обучает моего кузена Тома.

— Вот как, сэр?

— По правде говоря, я в растерянности. Бинго ни от кого не зависит, если ты понимаешь, что я имею в виду; но разве человек независимый станет по своей воле жить в доме, где обитает тётя Агата?

— Это кажется странным, сэр.

— Более того, разве кто-нибудь по своей воле, ради удовольствия захочет обучать моего кузена Тома, скандально известного пакостника и врага рода человеческого в облике ребёнка?

— Крайне сомнительно, сэр.

— Тут что-то не так, Дживз.

— Совершенно справедливо, сэр.

— И самое жуткое, мистер Литтл считает необходимым обращаться со мной, как с чумным, чтобы не потерять работу. Он отнимает у меня последнюю возможность хоть как-то скрасить моё жалкое существование в этом кошмарном месте, где царит мерзость запустения. Знаешь ли ты, Дживз, что моя тётя запретила мне курить, пока я нахожусь у неё в доме?

— Вот как, сэр?

— И пить тоже.

— Почему, сэр?

— Потому что она желает, — по какой-то причине, мрачной и таинственной, о которой она отказывается мне сообщить, — чтобы я произвёл хорошее впечатление на деятеля, которого зовут Филмер.

— Мне очень жаль, сэр. Однако, как я слышал, многие врачи утверждают, что воздержание полезно для здоровья. Они считают, что никотин и алкоголь нарушают кровообращение и делают сосуды хрупкими.

— Неужели? Так вот, Дживз, когда в следующий раз увидишь своих врачей, передай им от моего имени, что они ослы.

— Слушаюсь, сэр.

* * *

С того дня начался (оглядываясь на достаточно богатое событиями прошлое, я могу смело это утверждать) самый отвратительный период моей жизни.

Испытывая агонию от отсутствия живительного коктейля перед обедом, мучаясь каждый раз, когда мне хотелось спокойно покурить, потому что я был вынужден ложиться на пол и дымить в камин, болезненно вздрагивая при виде тёти Агаты, которая почему-то попадалась мне на каждом шагу, умирая со скуки от разговоров с достопочтенным А. Б. Филмером, я, грубо говоря, дошёл до ручки.

С достопочтенным мы играли каждый день в гольф, и только закусив губу до крови и сжимая руки в кулаки так, что белели костяшки пальцев, я выдерживал эту пытку. В гольф достопочтенный играл хуже не придумаешь, от его высказываний меня мутило, одним словом, мне было жаль себя до слёз. А затем, однажды вечером, когда я переодевался к обеду, ко мне ввалился малыш Бинго и отвлёк меня от моих забот.

Понимаете, дело в том, что мы, Вустеры, забываем о своих несчастьях, когда наши друзья попадают в переделки, а Бинго, судя по его внешнему виду (он был похож на кота, которого ткнули носом в его безобразие и собираются проделать это во второй раз), вляпался в какую-то неприятность по уши.

— Берти, — сказал он, усаживаясь на кровать и угрюмо оглядываясь по сторонам, — Дживз сейчас в состоянии шевелить мозгами?

— По-моему, да. По крайней мере мне на него жаловаться не приходится. Как твое серое вещество, Дживз? С клеточками всё в порядке?

— Да, сэр.

— Слава богу, — с облегчением произнёс малыш Бинго. — Мне просто необходимо получить какой-нибудь гениальный совет. Если люди умные не вытащат меня из этой передряги, моё имя будет смешано с грязью.

— Что стряслось, старина? — сочувственно спросил я.

Бинго погладил покрывало.

— Сейчас расскажу. Я также объясню вам, почему живу в этом треклятом доме и вожусь с ребёнком, который нуждается не в изучении греческого и латыни, а в хорошем ударе кирпичом по голове. Я работаю гувернёром, Берти, потому что у меня нет другого выхода. В последнюю минуту перед отъездом в Америку моя жёнушка решила, что мне лучше остаться и ухаживать за её пекинкой. Рози выдала мне двести фунтов на расходы, этой суммы вполне должно было хватить нам с собачкой на то время, пока она не вернётся. На ведь ты знаешь, как это бывает.

— Как это бывает?

— Когда некто подсаживается к тебе в клубе и говорит, что такая-то кляча не может не прийти первой, даже если подхватит люмбаго и задержится на старте, чтобы почесать себя за ухом. Говорю тебе, я не сомневался, что очень надёжно и удачно вложил свои деньги.

— Ты хочешь сказать, что поставил всю сумму на лошадь?

Бинго горько рассмеялся.

— Если это можно назвать лошадью. Если б она перебирала ногами чуть медленней, то пришла бы первой в следующем заезде. Короче, я оказался в щекотливом положении. Мне необходимо было любым способом раздобыть денег, чтобы Рози, вернувшись из Америки, ничего не узнала бы. Моя жена — самая прекрасная женщина в мире; но если б ты был женат, Берти, то понял бы, что лучшая из жён перевернёт дом вверх тормашками, когда выяснит, что её муж просадил шестинедельное содержание, поставив всё до гроша на одну лошадь. Верно я говорю, Дживз?

— Да, сэр. Женщины странные созданья.

— Мне пришлось действовать с быстротой молнии. Я наскрёб денег, чтобы пристроить пекинку, и в результате отдал её в «Комфортабельный собачий приют» в Кенте, а сам устроился гувернёром к твоему кузену Томасу. И вот я здесь.

История была печальной, спору нет, но мне казалось, Бинго неплохо выкрутился из практически безнадёжного положения, хоть и заплатил ужасную цену, постоянно находясь в обществе тёти Агаты и молодого Тома (по кличке Тос).

— Тебе осталось потерпеть несколько недель, и твоё дело в шляпе, — сказал я.

Бинго громко фыркнул.

— Несколько недель! Мне повезет, если я продержусь два дня! Помнишь, я говорил тебе, что вера твоей тёти в мои способности сильно пошатнулась, когда выяснилась, что её придурок-сын курит? Так вот, только что я узнал, что его застукал Филмер. А десять минут назад Том сообщил мне, что собирается страшно отомстить Филмеру, который настучал на него твоей тёте. Я понятия не имею, что он задумал, но если мальчишка выкинет какой-нибудь фокус, меня вытурят в ту же секунду. Твоя тётя самого высокого мнения о Филмере и уволит меня, глазом не моргнув. А Рози вернётся только через три недели.

Теперь я всё понял.

— Дживз, — сказал я.

— Сэр?

— Я всё понял. А ты?

— Да, сэр.

— В таком случае выкладывай, что нам делать.

— Боюсь, сэр…

Бинго застонал.

— Только не говори мне, Дживз, — произнёс он ломающимся голосом, — что тебе ничего не пришло в голову.

— В данный момент ничего, сэр, к великому моему сожалению.

Бинго взвыл как бульдог, которому не дали пирожное.

— В таком случае, — мрачно заявил он, — мне остаётся только одно: ни на секунду не выпускать этого веснушчатого маленького разбойника из виду.

— Точно, — согласился я. — Надо вести за ним непрерывное наблюдение. Как думаешь, Дживз?

— Совершенно верно, сэр.

— Но тем временем, Дживз, — умоляюще сказал Бинго, — ты ведь приложишь все усилия, чтобы что-нибудь придумать?

— Вне всяких сомнений, сэр.

— Спасибо, Дживз.

— Не за что, сэр.

* * *

Должен вам сказать, что, взявшись за дело, Бинго проявил необычайные энергию и изобретательность. Мне кажется, в течение следующих двух дней в распоряжении молодого Тоса не было минуты, когда он мог бы облегчённо воскликнуть: «Наконец-то я остался один!» Но в конце второго дня тётя Агата объявила, что завтра к нам приезжают гости поиграть в теннис, и я понял, что всё пропало.

Видите ли, дело в том, что Бинго состоит в обществе маньяков, которые, взяв ракетку в руки, впадают в транс и не видят ничего, кроме корта. Если вы подойдёте к Бинго в середине сета и сообщите, что пантеры пожирают его лучшего друга в саду, он посмотрит на вас отсутствующим взглядом и скажет что-нибудь вроде: «Ох, ах». Я знал, что он не вспомнит ни о Тосе, ни о достопочтенном Филмере до тех пор, пока не будет сыгран последний мяч. Когда я переодевался к обеду, у меня возникло предчувствие неминуемой беды. Почему-то в моей голове засела мысль о неотвратимости судьбы, и эта мысль не давала мне покоя.

— Дживз, — спросил я, — ты когда-нибудь задумывался о Судьбе?

— Время от времени, сэр.

— Суровая штука, что?

— Суровая, сэр?

— Я имею в виду, никогда не знаешь, что тебя ждёт.

— Мне кажется, брюки необходимо подтянуть на четверть дюйма, сэр. Этого легко добиться, слегка укоротив подтяжки. Вы говорили, сэр?

— Возьмём, к примеру, жизнь в Уллэм Черси. На первый взгляд здесь царят тишь да гладь, да божья благодать. Но на самом деле, Дживз, под спокойной поверхностью бушуют незримые подводные течения. Вот, скажем, достопочтенный. Глядя, как он уплетает лосося под майонезом, кажется, что беззаботней его нет человека на свете. И тем не менее над ним висит проклятье, и неизмеримые несчастья подкрадываются к нему всё ближе и ближе. Как ты думаешь, какую гадость устроит ему молодой Тос?

— В ходе непринуждённой беседы с юным господином сегодня днём, сэр, я узнал, что он читает роман под названием «Остров сокровищ» и восхищается личностью и поступками некоего капитана Флинта.

— Великие небеса, Дживз! Насколько я помню книгу, этот Флинт только тем и занимался, что резал кортиком всех подряд. Ты думаешь, Тос собирается зарезать мистера Филмера кортиком?

— Возможно, у него нет кортика, сэр.

— Ну, тогда чем-нибудь другим.

— Поживём — увидим, сэр. Узел, если позволите, сэр, следует затянуть чуть туже. Необходимо добиться идеального сходства с бабочкой, сэр.

— Какое значение имеют в данный момент бабочки, Дживз? Разве ты не понимаешь, что семейное счастье мистера Литтла висит на волоске?

— Нет таких моментов, сэр, когда бабочки не имеют значения.

Я видел, что бедный малый потрясён до глубины души, но не стал лить бальзам на его раны. Какое слово так и вертится у меня на языке? Удручён. Вот-вот, я был удручён. Поглощён своими мыслями. И к тому же измучен заботами.

* * *

Я всё ещё был измучен заботами, когда на следующий день в половине второго соперники встретились на теннисном корте. Стоял жаркий, душный день, небо заволакивало, где-то вдалеке гремел гром, и мне казалось, в воздухе пахнет крупным скандалом.

— Бинго, — спросил я перед тем, как мы вышли играть с ним в паре, — как ты думаешь, что сделает Тос, когда неожиданно поймёт, что за ним никто не наблюдает?

— А? — рассеянно спросил малыш. Он уже впал в теннисный транс, и глаза у него остекленели. Взмахнув не сколько раз ракеткой, он что-то пробормотал себе под нос.

— Я нигде его не вижу.

— Чего ты не видишь?

— Его нигде нет.

— Кого?

— Тоса.

— При чём тут Тос?

Я понял, что разговаривать с ним бессмысленно.

Единственным утешением мне служил тот факт, что достопочтенный сидел среди зрителей, зажатый между двумя полными дамами в шляпках с вуалетками. Разум подсказывал мне, что даже такой поднаторевший в пакостях ребёнок, как Тос, вряд ли сможет найти способ атаковать человека, выбравшего столь сильную стратегическую позицию. С облегчением вздохнув, я отдался игре и с увлечением гонял по корту викария, когда гром прогремел, казалось, над моим ухом, и буквально через минуту хлынул проливной дождь.

Мы спаслись в доме и, естественно, первым делом пошли в гостиную пить чай. Внезапно тётя Агата, не донеся до рта сандвич с огурцом, спросила:

— А где же мистер Филмер?

Такого шока я давно не испытывал. Резко посылая мяч над сеткой, используя кручёные удары, с которыми викарию никак было не справиться, я какое-то время жил в другом мире. Сейчас я спустился с небес на землю и выронил из рук кусок пирога, мгновенно сожранный спаниелем тёти Агаты. И вновь мне в голову почему-то пришла мысль о неотвратимости судьбы.

Понимаете, Филмер был не из тех, кто относится к еде легкомысленно. Скорее наоборот, он был не дурак покушать; что же касается чая в пять часов пополудни, я не помню такого случая, чтобы достопочтенный на нём не присутствовал, так что, вне всяких сомнений, только злые происки врагов могли помешать ему сидеть сейчас за столом и уплетать пироги за обе щёки.

— Должно быть, его застал дождь, и он укрылся в каком-нибудь строении, — сказала тётя Агата. — Берти, пойди и найди его. Захвати с собой плащ.

— Бегу! — лихорадочно воскликнул я. Единственным моим желанием в этот момент было разыскать достопочтенного. Я надеялся, что не наткнусь в кустах на его хладный труп.

Надев на себя плащ и сунув второй плащ под мышку, я ринулся в сад, но в холле наткнулся на Дживза.

— Дживз, — сказал я, — боюсь, произошло непоправимое несчастье. Мистера Филмера нигде нет.

— Да, сэр.

— Я собираюсь перевернуть небо и землю, чтобы найти его.

— Я могу сэкономить вам время, сэр. Мистер Филмер находится на островке посередине озера.

— В такой дождь? Почему он не вернулся?

— У него нет лодки, сэр.

— Тогда каким образом он очутился на островке?

— Он приплыл туда на лодке, сэр. Но господин Томас поплыл за ним следом и отвязал её. Несколько минут назад он рассказал мне, что произошло. Как выяснилось, сэр, капитан Флинт всегда оставлял своих врагов на необитаемых островах, и господин Томас решил, что не может не последовать его примеру.

— Великий боже, Дживз! Должно быть, достопочтенный промок до нитки.

— Да, сэр. Господин Томас с явным удовлетворением отметил этот факт.

Необходимо было срочно предпринять решительные действия.

— Пойдём со мной, Дживз.

— Слушаюсь, сэр.

Мы побежали к лодочной стоянке.

Муж моей тёти Агаты, Спенсер Грегсон (он занимается какими-то махинациями на фондовой бирже), сорвал недавно огромный куш на акциях суматранского каучука, и тётя Агата, выбирая себе загородное имение, действовала с размахом. Приусадебный парк занимал несколько квадратных миль, и многочисленные деревья были в изобилии снабжены разнообразными птицами, в том числе воркующими дикими голубями; в огромном саду цвело около сотни сортов роз; в окрестностях находились хозяйственные пристройки, конюшни и надворные строения, — короче, всё вместе составляло живописный tout ensemble. Но гвоздём, так сказать, программы было озеро.

Оно находилось к востоку от поместья и располагалось на нескольких акрах. Посередине озера лежал небольшой остров. Посередине острова стояло восьмиугольное здание, которое так и называлось: Октагон. А на крыше Октагона, точно посередине, сидел достопочтенный А. Б. Филмер, напоминающий городской фонтан: вода текла с него ручьями. Подплывая к острову (я сидел на вёслах, а Дживз правил рулём), мы слышали отчаянные крики, доносившиеся до нас всё громче и громче, а причаливая к кустам, я увидел достопочтенного в том виде, о котором уже говорил. Помнится, я подумал, что даже у члена кабинета министров могло бы хватить ума укрыться от дождя внутри здания, а не на его крыше.

— Чуть правее, Дживз.

— Слушаюсь, сэр.

Я ловко причалил.

— Подожди меня здесь, Дживз.

— Слушаюсь, сэр. Главный садовник говорил мне сегодня утром, сэр, что недавно на острове гнездился лебедь.

— Мне некогда выслушивать досужие истории из области естествознания, Дживз, — холодно сказал я, удивляясь бестолковому малому, который нёс ахинею в то время, как дождь хлестал всё сильнее, а брюки его молодого хозяина промокали всё больше и больше.

— Слушаюсь, сэр.

Я начал продираться сквозь кусты. Под ногами у меня чавкало, и через два ярда стало ясно, что мне придётся разориться на новые теннисные туфли. Тем не менее я не сдался и в скором времени вышел на небольшую площадку перед Октагоном.

Я слышал, это здание было построено в конце прошлого века, чтобы дедушка покойного владельца мог упражняться в игре на скрипке. Насколько мне известно, этот инструмент издаёт душераздирающие звуки, но, по-моему, они не могли сравниться с теми визгами, которые сейчас доносились с крыши. Достопочтенный, не заметив спасательной экспедиции, по всей видимости хотел, чтобы его услышали в особняке на той стороне озера, и должен вам сказать, я бы не удивился, если б он добился своего. У А. Б. Филмера был превосходный тенор, и его вопли проносились над моей головой подобно снарядам.

Я подумал, что необходимо как можно скорее сообщить ему добрые вести, пока он не сорвал голосовых связок.

— Эй! — крикнул я, дождавшись перерыва между воплями.

— Эй! — взревел он, глядя куда угодно, но только не в мою сторону.

— Эй!

— Эй!

— Эй!

— Эй!

— Ох! — сказал он, наконец-то меня увидев.

— Здесь! — сказал я, подтверждая, что горести его позади.

Должен признаться, до сих пор нашу беседу никак нельзя было назвать содержательной, но, возможно, мы разговорились бы через несколько секунд, если бы, — как раз в тот момент, когда я собирался изречь какую-то дельную мысль, — до меня не донеслось шипение по меньшей мере сотни кобр и из-за кустов слева не выползло нечто белое и длинное. Я стартовал, как вспугнутый фазан, и взлетел на стену, прежде чем понял, что делаю. В дюйме от моей левой лодыжки послышался тупой удар, и я окончательно убедился в том, что на земле мне делать нечего. Кто, невзирая на бураны, не бросил флаг с девизом странным «Эксельсиор!», послужил примером для Вустера.

— Осторожней! — взвыл достопочтенный.

Он мог бы меня не предупреждать.

По всей видимости Октагон был выстроен как раз на случай подобного кризиса, По крайней мере в стене между кладкой камней находились углубления, словно специально сделанные для рук и ног, и я в мгновение ока оказался рядом с достопочтенным, оставив внизу одного из самых больших и свирепых лебедей, которых мне когда-либо приходилось видеть. Он вытянул шею, напоминавшую пожарную кишку, явно напрашиваясь на то, чтобы в него запустили кирпичом.

Я запустил в него кирпичом и не промахнулся.

Достопочтенный остался мной недоволен.

— Не дразните его! — сказал он.

— Пусть не дразнит меня.

Лебедь вытянул шею ещё на восемь футов и издал звук, похожий на шипение пара, с силой бьющего из лопнувшей трубы. Дождь продолжал хлестать с неописуемой яростью, если так можно выразиться, и мне было жаль, что, испытав вполне естественное возбуждение, когда пришлось внезапно карабкаться на стену, я уронил запасной плащ, предназначавшийся для моего соседа на крыше. На секунду мне пришла в голову мысль предложить ему свой, но затем здравый смысл взял верх.

— Вы вовремя успели от него удрать? — спросил я.

— Ещё секунда, и мне бы не поздоровилось, — пожаловался он, с неприязнью глядя вниз. — Я с большим трудом взобрался по стене.

Достопочтенный, да будет мне позволено так сказать, был человечком маленьким и кругленьким, словно его, как виски в бокал, лили в одежду, пока не наполнили до краёв. Представив себе, как он ползёт по стене, я получил огромное удовольствие.

— Не вижу ничего смешного, — недовольно произнёс он, перенеся свою неприязнь с лебедя на меня.

— Простите.

— Я мог получить серьёзную травму.

— Хотите, я засвечу ему ещё одним кирпичом?

— Не вздумайте! Вы его только рассердите!

— С какой стати с ним церемониться? Ему-то на нас наплевать.

Достопочтенный переменил тему разговора.

— Не понимаю, как могла уплыть моя лодка. Я надёжно привязал её к ивовому пню.

— Загадочная история.

— Я начинаю подозревать, её отвязали намеренно.

— О, ну что вы, вряд ли такое возможно. Вы наверняка увидели бы злодеев, знаете ли.

— Нет, мистер Вустер. Из-за кустов разглядеть что-нибудь невозможно. К тому же, чувствуя сонливость по такой жаре, я задремал вскоре после того, как приплыл на остров.

Мне совсем не хотелось, чтобы он продолжал рассуждать на эту тему.

— Сильный дождь, что? — сказал я.

— Какое точное наблюдение, — произнёс он с горечью и недовольством в голосе. — Спасибо, что поставили меня в известность.

Погоду, как я понял, ему обсуждать не хотелось. Я переключился на птиц.

— Вы обратили внимание, — спросил я, — что брови у лебедя сходятся на переносице?

— У меня была возможность обратить внимание на всё, что касается лебедей.

— Придаёт им сварливый вид, что?

— Это тоже не ускользнуло от моего внимания.

— Чудно! — с энтузиазмом произнёс я. — Кто бы мог подумать, что семейная жизнь так плохо влияет на настроение лебедей!

— Я предпочел бы, чтобы вы поменяли тему разговора.

— Нет, послушайте, это действительно интересно. Я имею в виду, наш приятель внизу наверняка смирнее овечки при обычных обстоятельствах.

Домашнее животное, знаете ли. И только потому, что его женушка гнездилась на острове…

Я умолк. Вы можете мне не поверить, но, взбираясь по стенам и вообще, я начисто забыл, что, пока мы торчим на крыше, неподалёку находится тот, чей гигантский мозг, — если поставить его в известность о происшедшем, — мгновенно найдёт дюжину способов избавить нас от всех неприятностей.

— Дживз! — крикнул я.

— Сэр? — послышался далёкий, почтительный голос.

— Мой личный слуга, — объяснил я достопочтенному. — Безгранично проницательный и изобретательный малый. Он спасёт нас в шесть секунд. Дживз!

— Сэр?

— Я сижу на крыше.

— Да, сэр.

— Что толку от твоего «да, сэр?» Помоги нам. Мы с мистером Филмером не можем сойти с места.

— Слушаюсь, сэр.

— Что толку от твоего «слушаюсь, сэр?» Поспеши, мы окружены лебедями.

— Я незамедлительно выполню ваше указание, сэр.

Я повернулся к достопочтенному и от избытка чувств даже похлопал его по спине. Мне показалось, рука моя утонула в мокрой губке.

— Полный порядок, — сказал я. — Дживз сейчас будет здесь.

— Чем он нам поможет?

Я слегка нахмурился. Его министерский тон мне не понравился.

— Этого мы не знаем и знать не можем, — довольно холодно ответил я, — пока не увидим его в действии. Нам неизвестно, тот он изберёт способ или иной. Но в одном мы твёрдо можем быть уверены: Дживз что-нибудь придумает. Он с утра до вечера ест рыбу, и у него могучий ум.

Я наклонился и крикнул в зияющую пустоту:

— Следи за лебедем, Дживз.

— Я ни на секунду не выпускаю его из виду, сэр.

Лебедь, который вытянул шею ещё на несколько футов в нашем направлении, резко повернулся. Голос с тыла ему явно не понравился. Подвергнув Дживза быстрому, но тщательному осмотру, он набрал полную грудь воздуха, чтобы зашипеть погромче, подпрыгнул на месте и ринулся в атаку.

Знаете, я заранее мог сказать этому лебедю, что номер у него не пройдёт. Может, среди своих он и считался интеллигентом, но до Дживза ему было как до луны. Бедняга попросту потерял время; уж лучше бы он сразу отправился к себе домой.

Каждый молодой человек, начинающий самостоятельную жизнь, должен знать, как справиться с разъярённым лебедем, поэтому я вкратце опишу порядок действий. Сначала подберите плащ, который кто-нибудь обронил, потом, с точностью определив расстояние, накиньте этот плащ на голову лебедя, и, взяв лодочный багор, который вы благоразумно захватили с собой, подсуньте его птице под брюхо и дёрните изо всех сил. Лебедь заваливается в кусты и пытается сообразить, что с ним произошло, а вы тем временем бегом возвращаетесь к лодке, прихватив с собой друзей, до сих пор сидевших на крыше. Именно этим методом воспользовался Дживз, и мне кажется, ничего умнее вы всё равно не придумаете.

Я и представить себе не мог, что достопочтенный рванёт с места не хуже спринтера. Не прошло и минуты, как мы сидели в лодке.

— Вы действовали весьма разумно, мой милый, — произнёс он, когда мы отчалили.

— К вашим услугам, сэр.

Казалось, достопочтенный сказал всё, что хотел. Он сидел нахохлившись и о чём-то размышлял. Прямо-таки был поглощён своими мыслями, знаете ли. Даже когда я неловко взмахнул веслом и вылил ему за шиворот с полведра воды, он не обратил на это никакого внимания.

И только когда мы причалили к лодочной станции, он вновь вернулся к жизни.

— Мистер Вустер.

— Да-да?

— Я думал о проблеме, которую мы недавно обсуждали, а именно, об исчезновении моей лодки.

— Очень сложная проблема, — сказал я. — Советую вам не ломать над ней голову. Всё равно она неразрешима.

— Напротив, я пришёл к заключению, причём, смею вас заверить, единственно возможному заключению. Я убеждён, что мою лодку отвязал не кто иной, как Томас, сын хозяйки дома.

— О нет, не может быть! Зачем?

— Он хотел мне отомстить. А на такую выходку способен либо ребёнок, либо полный дебил.

И с этими словами достопочтенный пошёл к дому, а я в ужасе уставился на Дживза. Да, именно в ужасе.

— Ты слышал, Дживз?

— Да, сэр.

— Что делать?

— Возможно, мистер Филмер по зрелому размышлению поймёт, что его подозрения не обоснованы.

— Но они обоснованы.

— Да, сэр.

— Так что же делать?

— Не могу сказать, сэр.

Я вернулся в дом, доложил тёте Агате, что с достопочтенным А. Б. Филмером всё в порядке, и отправился наверх, чтобы принять ванну, так как в результате моих похождений промок до нитки. Я наслаждался, лёжа в горячей воде, когда в дверь постучали.

Это был Пурвис, дворецкий тёти Агаты.

— Миссис Грегсон велела передать, сэр, что она желает вас видеть, как только вы освободитесь.

— Но она только что меня видела.

— Насколько я понял, сэр, она вновь желает вас видеть.

— Ох, ну, хорошо. Скажи, что скоро приду.

Понаслаждавшись горячей ванной ещё несколько минут, я насухо вытерся и пошёл по коридору в свою комнату. Дживз раскладывал на кровати моё нижнее белье.

— А, это ты, Дживз, — сказал я. — Знаешь, я подумал, может, мистеру Филмеру дать хину или какое другое средство? Милосердие прежде всего, Дживз.

— Я уже отнёс ему лекарство, сэр.

— Прекрасно. Не могу сказать, что я в восторге от этого деятеля, но мне бы не хотелось, чтобы он простудился. — Я натянул носок. — Послушай, Дживз, тебе не кажется, что нам необходимо срочно принять какие-нибудь меры? Ты ведь понимаешь, в каком мы оказались положении? Мистер Филмер подозревает Тоса абсолютно справедливо, и если он нажалуется на него тёте Агате, она немедленно уволит мистера Литтла, а тогда миссис Литтл узнает о проступке мистера Литтла; и чем всё это закончится, Дживз? Я скажу тебе, чем всё это закончится. Миссис Литтл получит такой козырь в отношениях с мистером Литтлом, что (хоть я и холостяк, но могу с уверенностью это утверждать) сможет потом вертеть им, как захочет. Нарушится баланс семейной жизни, Дживз, так сказать, пройдёт пора взаимных уступок, необходимых для полного семейного счастья. Женщины любят попрекать, Дживз. Они не умеют забывать и прощать.

— Совершенно справедливо, сэр.

— Ну, так что же ты посоветуешь?

— Я уже уладил это дело, сэр.

— Как?! Уже?

— Да, сэр. Мы не успели с вами расстаться, как я нашёл решение данной проблемы. Последняя фраза мистера Филмера натолкнула меня на нужную мысль.

— Дживз, ты чудо!

— Большое спасибо, сэр.

— Какое же ты нашёл решение?

— Я взял на себя смелость пойти к мистеру Филмеру и сказать, что это вы украли у него лодку, сэр.

Лицо малого затуманилось перед моими глазами. Я вцепился в носок, который не успел натянуть.

— Сказать… что?

— Сначала мистер Филмер с недоверием отнёсся к моим словам, сэр. Но я указал ему на тот факт, что только вы знали, где он находится, и мистер Филмер согласился с важностью этой улики. Далее я объяснил ему, что вы легкомысленный молодой человек, который обожает розыгрыши. В результате, сэр, я убедил его в своей правоте и отвёл опасность, грозящую юному господину Томасу.

Мне казалось, я сплю.

— И ты считаешь, что ловко всё уладил? — спросил я.

— Да, сэр. Теперь миссис Грегсон не уволит мистера Литтла. У него всё будет в порядке.

— А у меня?

— Вы тоже остались в выигрыше, сэр.

— Ах, вот как?

— Да, сэр. Я выяснил причину, по которой миссис Грегсон пригласила вас погостить в её имении. Она познакомила вас с мистером Филмером для того, чтобы он взял вас к себе личным секретарём.

— Что?!

— Да, сэр. Пурвис, дворецкий миссис Грегсон, совершенно случайно услышал, как она разговаривала на эту тему с мистером Филмером.

— Стать личным секретарём этого жирного зануды? Дживз, я бы этого не пережил.

— Нет, сэр. Мне кажется, вам не подошла бы подобная роль. Вряд ли мистер Филмер составил бы вам приятную компанию. И тем не менее, если б миссис Грегсон удалось устроить вас к нему на службу, вам было бы неловко отказаться от должности.

— «Неловко» не то слово, Дживз.

— Да, сэр.

— Но, послушай, по-моему, ты упустил из виду одну деталь. Что теперь будет со мной?

— Сэр?

— Я имею в виду, Пурвис только что передал мне требование тёти Агаты немедленно к ней явиться. Возможно, в данную минуту она как раз точит нож.

— Вы поступите благоразумно, сэр, если какое-то время не будете встречаться с миссис Грегсон.

— Но как такое возможно?

— Сразу за окном вашей комнаты, сэр, находится очень прочная водосточная труба. Я смогу подать вашу машину к воротам парка через двадцать минут.

Я восхищённо посмотрел на смышлёного малого.

— Дживз, — воскликнул я, — ты, как всегда, прав! Послушай, а за пять минут ты не справишься?

— Скажем, за десять, сэр.

— Пусть за десять. Приготовь мне одеяния для долгого путешествия и можешь за меня больше не беспокоиться. Где водосточная труба, о которой ты так хорошо отзывался?

ГЛАВА 2. Комплекс неполноценности старины Сиппи.

Я смерил упрямого малого одним из своих взглядов. Я был поражён и шокирован.

— Ни слова, Дживз, — сказал я. — Ты зашёл слишком далеко. Шляпы — да. Носки — да. Пиджаки, брюки, рубашки, галстуки и штрипки — вне всяких сомнений. Что касается этих предметов моего туалета, я полагаюсь на тебя целиком и полностью. Но когда дело доходит до ваз — нет, и ещё раз нет.

— Слушаюсь, сэр.

— Ты говоришь, эта ваза не гармонирует с обстановкой комнаты, и хотя, по правде говоря, я не понимаю, что ты имеешь в виду, я отрицаю твое утверждение in toto. Мне нравится эта ваза. Я считаю, она декоративная, живописная и стоит куда дороже пятнадцати шиллингов, которые я за неё заплатил.

— Слушаюсь, сэр.

— Это всё, Дживз. Если кто-нибудь позвонит мне по телефону, в течение следующего получаса меня можно будет найти в редакции «Мейферского вестника» у мистера Сипперли.

Я ушёл с гордо поднятой головой, холодно кивнув Дживзу. Я был крайне недоволен строптивым малым. Вчера вечером, прогуливаясь по Стрэнду, я случайно зашёл в одно из крохотных помещений, где парни с громоподобными голосами целый день, ни разу не присев, продают с аукциона всякую всячину. Вообще-то я смутно представляю себе, как это получилось, но неожиданно я стал владельцем большой китайской вазы, расписанной красными драконами. Кроме драконов на ней были нарисованы птицы, собаки, змеи, а также зверь, похожий то ли на леопарда, то ли на кого-то другого. И весь этот зверинец стоял сейчас на полке над дверью в мою гостиную.

Я был очень доволен покупкой. Ваза сверкала и переливалась. Она радовала глаз и не могла не привлечь внимания. Поэтому, когда Дживз, сморщив нос, начал высказываться о ней хуже любого художественного критика, я резко его оборвал. Ne sutor ultra, — сказал бы я ему, если б знал, что это значило. Я имею в виду, где это видано, чтобы камердинер подвергал цензуре вазы? Разве в его обязанности входит подбирать фарфор для своего молодого господина? Естественно, нет, и я недвусмысленно дал понять Дживзу, чтобы он не совал нос не в своё дело.

Я всё ещё был в плохом настроении, когда вошёл в редакцию «Мейферского вестника», чтобы излить душу старине Сиппи, моему закадычному другу, который наверняка меня понял бы и не преминул бы мне посочувствовать. Но когда мальчик-посыльный провёл меня в святая святых и я увидел бедолагу, с головой погружённого в работу, у меня не хватило духу посетовать ему на мою жизнь.

Должно быть, все деятели, которые что-нибудь издают, очень быстро превращаются в задохликов. Шесть месяцев назад Сиппи был весёлым, жизнерадостным парнем, но в то время его называли внештатным журналистом. Он писал рассказы, стихи и прочую дребедень в разные журналы и наслаждался жизнью. Сейчас же бедняга стал издателем дурацкой газетёнки, и его было не узнать.

Сегодня он выглядел ещё более измученным, чем всегда, поэтому, позабыв о своих неприятностях, я решил развеселить его и сказал, что пришёл в полный восторг от последнего номера «Мейферского вестника». По правде говоря, я его не читал, но мы, Вустеры, способны прибегнуть к любым уловкам, чтобы подбодрить наших друзей.

Моё лекарство возымело действие. Он оживился, и глаза у него заблестели.

— Тебе действительно понравилось?

— Просто блеск, старина.

— Хорошая подборка, верно?

— Потрясающая.

— А как тебе поэма «Одиночество»?

— Шикарная вещь.

— Настоящий шедевр.

— Жемчужина из жемчужин. Кто её сочинил?

— Там стояла подпись, — несколько холодно ответил Сиппи.

— У меня плохая память на имена.

— Её написала, — с лёгкой дрожью в голосе произнёс бедолага, — мисс Гвендолен Мун. Ты не знаком с мисс Мун, Берти?

— По-моему, нет. Приятная девушка?

— Боже всемогущий! — воскликнул Сиппи.

Я пристально на него посмотрел. Если вы спросите мою тётю Агату, она вам скажет, — по правде говоря, она вам скажет, даже если вы её не спросите, — что я тупой бесчувственный бездельник. Едва разумное существо — так она однажды меня окрестила, и должен вам признаться, по большому счету в чём-то она права. Но есть область, в которой я разбираюсь не хуже детектива по кличке «Ястребиный Глаз». Влюблённых я распознаю быстрее, чем любой парень моего веса и возраста в Метрополии. За последние несколько лет я перевидал такое количество своих знакомых, поражённых этой болезнью, что теперь узнаю её за милю в густом тумане. Сиппи сидел, откинувшись на спинку кресла, и грыз карандаш, глядя в стену отсутствующим взглядом, так что мне нетрудно было поставить ему диагноз.

— Выкладывай, что у тебя стряслось, — сказал я.

— Берти, я её люблю.

— Ты ей признался?

— Что ты! Как я могу?

— Не вижу ничего сложного. Когда будешь с ней разговаривать, упомяни о своей любви между делом.

Сиппи глухо застонал.

— Знаешь ли ты, Берти, что значит чувствовать своё ничтожество?

— Конечно! Иногда это чувство возникает у меня, когда я беседую с Дживзом. Но сегодня он зашёл слишком далеко. Представляешь, у него хватило наглости раскритиковать вазу…

— Она намного выше меня.

— Да ну? Высокая девица?

— Духовно. Она небесное создание. А я кто? Жалкий, земляной червь.

— Ты в этом уверен?

— Да. Разве ты забыл, что год назад мне дали тридцать дней тюрьмы вместо штрафа за то, что я украл полицейский шлем?

— В то время ты был под мухой.

— Вот именно. Какое право имеет пьяница и закоренелый преступник мечтать о богине?

Я смотрел на бедолагу, и сердце моё обливалось кровью.

— Послушай, старина, а ты не преувеличиваешь? — спросил я. — Все, кто получает достойное воспитание, веселятся от души в ночь после регаты, и лучшие из нас имели неприятности с законом.

Он покачал головой.

— Не утешай меня, Берти. Это очень благородно с твоей стороны, но слова ничего не изменят. Нет, я могу лишь поклоняться ей издали. Когда я вижу её, мной овладевает странное оцепенение. Язык мой словно прилипает к гортани. Я так же не могу сделать ей предложение, как… Войдите! — крикнул он.

Только бедняга немного разговорился, как ему помешал стук в дверь. Вернее, не стук, а удар, причём весьма сильный. В комнату вошёл дородный, важного вида деятель с пронзительным взглядом, римским носом и высокими скулами. Властный тип, вот как я бы его назвал. Мне не понравился его воротничок, а Дживз наверняка неодобрительно отнёсся бы к его мешковатым штанам, но тем не менее вид у него был властный. В нём чувствовалась непреодолимая сила, совсем как в полисмене-регулировщике.

— А, Сипперли! — сказал он.

Старина Сиппи разволновался, дальше некуда. Он вскочил с кресла и встал по стойке смирно, закатив глаза.

— Садитесь, Сипперли, — милостиво разрешил регулировщик. Я не произвёл на него ни малейшего впечатления. Бросив на меня пронзительный взгляд и пошевелив носом, он раз и навсегда позабыл о существовании Бертрама. — Я принес вам ещё одно — ха! — приношение на алтарь искусства. Прочтёте мою статью, как только освободитесь, мой мальчик.

— Да, сэр, — сказал Сиппи.

— Думаю, вы получите огромное удовольствие. Но я вот на что хотел обратить ваше внимание: мою новую статью следует поместить на более достойное место, чем предыдущую. Я, конечно, понимаю, что в еженедельнике это сделать нелегко, но мне совсем не нравится, когда мой труд печатают вместе с рекламой всяких там увеселительных заведений. — Он на мгновение умолк, и в его глазах появился угрожающий блеск. — Вы ведь учтёте моё пожелание, Сипперли?

— Да, сэр.

— Очень вам обязан, мой мальчик, — снисходительно произнёс регулировщик, благодушно улыбаясь. — Вы должны простить меня за настойчивость. Я никогда в жизни не стану диктовать издателю, как надо — ха! — издавать, но… Это всё, Сипперли. До свидания. Я зайду узнать о вашем решении завтра в три часа пополудни.

Он удалился, оставив после себя дыру в воздухе размером примерно десять на шесть футов. Когда, по моим подсчётам, дыра затянулась, я уселся на стул и спросил:

— Что это было?

Внезапно мне показалось, что старина Сиппи спятил. Он поднял руки над головой, затем вцепился себе в волосы, изо всех сил пнул стол ногой и повалился в кресло.

— Будь он проклят! — воскликнул бедолага. — О боже, сделай так, чтобы по дороге в церковь он поскользнулся на банановой кожуре и вывихнул обе лодыжки!

— Кто он такой?

— О боже, сделай так, чтобы он осип и не смог больше сказать ни слова!

— Да, но кто он такой?

— Директор моей школы.

— Знаешь, старина, может, тебе лучше…

— Директор школы, в которой я учился, — поправился Сиппи и смущённо на меня посмотрел. — О, господи! Ты хоть понимаешь, как я влип?

— По правде говоря, не очень.

Сиппи вскочил с кресла и забегал по комнате.

— Что ты чувствуешь, — спросил он, — встречаясь с директором школы, в которой ты учился?

— Я с ним не встречаюсь. Он давно умер.

— Тогда я скажу тебе, что чувствую я. Мне кажется, я снова стал учеником, и учитель вытурил меня из класса за учинённые мной беспорядки. Однажды так и случилось, Берти, и я не забыл об этом до сих пор. Словно вчера помню, как я стучу в дверь кабинета старика Уотербери и слышу: «Войдите», напоминающее рык льва при встрече с первыми христианами; а затем я вхожу и останавливаюсь перед ним и объясняю, за что меня выгнали, переминаясь с ноги на ногу, и наклоняюсь, ожидая целую вечность, и получаю шесть смачных ударов по одному месту тростью, жалящей хуже гадюки. И когда сейчас я вижу Уотербери, моя старая рана начинает ныть, и я могу лишь сказать ему «Да, сэр» или «Нет, сэр», чувствуя себя при этом четырнадцатилетним мальчишкой.

Теперь я разобрался, что к чему. Беда таких парней, как Сиппи, занимающихся писаниной и всем прочим, заключается в том, что они обладают артистическим темпераментом и поэтому могут упасть духом в любую секунду.

— Он заваливает меня статьями вроде «Школы в старых монастырях» или «Малоизученные выражения Тацита» и требует, чтобы я напечатал эту дребедень, а у меня не хватает силы воли ему отказать. При этом считается, что мой еженедельник должен служить интересам высшего общества.

— Ты должен быть твёрд, Сиппи. Твёрд и непреклонен, старина.

— Не могу. Рядом с ним я чувствую себя изжёванной промокашкой. Когда он смотрит на меня, выставив нос, моя душа уходит в пятки и я снова становлюсь школьником. Он меня просто преследует, Берти. И как только владелец «Мейферского вестника» обнаружит в газете хоть одну такую статью, он справедливо решит, что я свихнулся, и уволит меня в ту же секунду.

Я задумался. Проблема была не из лёгких.

— А что, если?… — предложил я.

— Ничего не выйдет.

— А жаль, — произнёс я со вздохом.

* * *

— Дживз, — сказал я, вернувшись домой — напряги свой ум.

— Сэр?

— Тебе придётся пошевелить мозгами. Дело необычайно сложное. Ты когда-нибудь слышал о мисс Гвендолен Мун?

— Поэтессе, написавшей «Осенние листья», «Это было в Англии в июне» и другие поэмы?

— Великие небеса, Дживз! По-моему, ты знаешь всё!

— Большое спасибо, сэр.

— Ну так вот, мистер Сипперли влюбился в мисс Мун.

— Да, сэр.

— Но он боится сказать ей о своей любви.

— Частый случай, сэр.

— Считает себя недостойным её.

— Вот именно, сэр.

— Но это ещё не всё! Запомни то, что я тебе сейчас сказал, и слушай дальше. Мистер Сипперли, как ты знаешь, издает еженедельную газету, выражающую интересы высшего общества. А в последнее время директор его бывшей школы повадился ходить к нему в редакцию и заваливать его статьями о монастырях и Тацитах, на которые высшему обществу наплевать. Тебе всё ясно?

— Я внимательно слежу за ходом вашей мысли, сэр.

— И эту ахинею мистер Сипперли вынужден печатать, потому что у него не хватает духу послать старого директора сам понимаешь куда. Вся беда в том, Дживз, что у старины Сиппи эта самая штука, которая так часто бывает у многих парней… у меня на кончике языка вертится название.

— Комплекс неполноценности, сэр?

— Вот-вот. Комплекс неполноценности. У меня он тоже имеется, Дживз, по отношению к моей тёте Агате. Ты ведь знаешь меня, Дживз. Тебе известно, что, если потребуются добровольцы для спасения утопающих, я первый брошусь в лодку. Если кто-нибудь скажет: «Не спускайся в шахту, там опасно», я не обращу на…

— Несомненно, сэр.

— И тем не менее, — слушай меня внимательно, Дживз, — когда я узнаю, что тётя Агата точит топор, что бы изрубить меня на мелкие кусочки, я бегу, как вспугнутая лань. А почему? Потому что она вызывает во мне комплекс неполноценности. И мистер Сипперли находится точно в таком же положении. Он бросится в бушующее море, и на лице его не дрогнет ни один мускул, но он не может заставить себя объясниться с мисс Мун и указать на дверь директору своей бывшей школы, потому что у него комплекс неполноценности. Ну, что ты посоветуешь, Дживз?

— Боюсь, сэр, я не смогу предложить план действий экспромтом.

— Ты имеешь в виду, тебе нужно время для обдумывания?

— Да, сэр.

— Думай, Дживз, думай. Может, к утру в мозгах у тебя прояснится. Что Шекспир говорит о сне, Дживз?

— «Естества утомлённого нежный целитель», сэр.

— Вот-вот. Именно это я и хотел сказать.

* * *

Знаете, если всласть выспаться, любая проблема утром кажется простой, дальше некуда. Не успел я открыть глаза, как понял, что составил во сне шикарнейший план действий, которым мог бы гордиться сам Фуше. Я нажал на кнопку звонка, недоумевая, почему Дживз не подал мне вовремя чай.

Затем я позвонил ещё раз, но прошло не меньше пяти минут, прежде чем забывчивый малый принёс мне чашку живительной влаги.

— Прошу прощенья, сэр, — сказал он, выслушав мой справедливый упрёк. — Я находился в гостиной, сэр.

— Ах! — произнёс я, с наслаждением делая первый глоток. — Занимался важными делами, что?

— Я вытирал пыль с вашей новой вазы, сэр.

Хотите верьте, хотите нет, я сразу оттаял. На душе у меня потеплело. Если мне кто и нравится, так это тот, кто, забывая о гордости, смело признаётся в своей ошибке. Само собой, Дживз прямо ничего не сказал, но мы, Вустеры, умеем читать между строк. Я видел, что он готов полюбить мою вазу.

— Ну, и как она тебе?

— Да, сэр.

Немного загадочный ответ, но я не стал ничего уточнять.

— Дживз, — сказал я.

— Сэр?

— Помнишь дело, о котором мы вчера говорили?

— Вы имеете в виду комплекс неполноценности мистера Сипперли, сэр?

— Точно. Так вот, можешь больше не беспокоиться. Дай своим мозгам отдохнуть. Я нашёл решение проблемы, так что мне твои услуги не понадобятся, Меня осенило.

— Вот как, сэр?

— Да, осенило. В делах такого рода первым делом надо изучить… какое слово я хочу сказать?

— Не могу знать, сэр.

— Очень частое слово, хоть и длинное.

— Психология, сэр?

— Совершенно верно. Именно это существительное вертелось у меня на кончике языка. Ведь это существительное, Дживз?

— Да, сэр.

— Молодец! Так вот, Дживз, обрати внимание на психологию старины Сиппи. Мистер Сипперли, так сказать, находится в положении человека, у которого пелена не упала с глаз. Передо мной, Дживз, стояла задача найти способ заставить эту пелену упасть, Ты меня понял?

— Не совсем, сэр.

— Сейчас объясню. В настоящий момент этот бывший директор, этот Уотербери, кажется бедолаге величественным, дальше некуда, если ты понимаешь, что я имею в виду. Прошли годы, сейчас мистер Сипперли бреется каждый день и занимает ответственный пост редактора, но он никак не может забыть, что когда-то получил от вышеупомянутого деятеля шесть смачных ударов по одному месту. Результат — комплекс неполноценности, а бороться с этим комплексом можно единственным способом: надо заставить мистера Уотербери предстать перед мистером Сипперли в жалком виде. Тогда пелена упадёт с его глаз. Ты не можешь не понимать, о чём я говорю, Дживз. Возьмём, к примеру, тебя. Несомненно, некоторые твои друзья и родственники относятся к тебе с большим уважением. А теперь допустим, что однажды вечером они увидят, как ты, в стельку пьяный, танцуешь чарльстон в нижнем белье на Пикаддили.

— Вероятность этого весьма мала, сэр.

— Да, но допустим, что тебя увидят. Пелена упадёт с их глаз, что?

— Возможно, сэр.

— Возьмём другой случай. Ты помнишь, как примерно год назад моя тётя Агата обвинила служанку французского отеля в краже её драгоценностей, а затем обнаружила их в ящичке туалетного столика?

— Да, сэр.

— После чего моя тётя Агата выглядела глупее не придумаешь. Ты согласен, Дживз?

— Несомненно, я видел миссис Грегсон в более выгодном для неё свете, чем тогда, сэр.

— А теперь, следи за каждым моим словом, как кошка за мышкой, Дживз. Глядя на тётю Агату в минуты её падения, наблюдая, как лицо её медленно наливается краской, слушая, как владелец гостиницы на прекрасном французском языке высказывает всё, что о ней думает, а она при этом молчит, словно воды набрала в рот, я почувствовал, что с моих глаз упала пелена. Впервые в жизни, Дживз, страх, который эта женщина внушала мне с детства, пропал. Позже, не скрою, он вновь ко мне вернулся, но в ту минуту я увидел тётю Агату такой, как она есть на самом деле: не рыбиной, которая питается человечиной и чьё имя заставляет самых мужественных деятелей дрожать, как осиновые листы, а жалкой, ничтожной личностью, севшей в лужу. В ту минуту, Дживз, я смог бы послать её куда угодно, и только моё воспитание, а также уважение к слабому полу помешали мне так поступить. Надеюсь, ты не будешь спорить, что я верно обрисовал ситуацию?

— Нет, сэр.

— Ну вот, я твердо убеждён, что пелена упадёт с глаз мистера Сипперли, когда он увидит, как этот Уотербери, этот бывший директор, зайдёт к нему в редакцию с ног до головы обсыпанный мукой.

— Мукой, сэр?

— Мукой, Дживз.

— Но почему вы считаете, что он решится на такой опрометчивый шаг, сэр?

— Потому что у него не будет выхода. Пакет с мукой, сбалансированный на дверном косяке, упадёт вниз по закону земного притяжения. Я собираюсь устроить этому Уотербери ловушку, Дживз.

— Простите, сэр, я бы не рекомендовал вам…

Я поднял руку.

— Подожди, Дживз, я ещё не закончил. Ты помнишь, что мистер Сипперли любит мисс Гвендолен Мун, но боится признаться ей в своей любви? Могу поспорить, что забыл.

— Нет, сэр.

— Ну так вот, я уверен, что как только Сиппи перестанет испытывать благоговейный ужас перед директором Уотербери, он взбодрится до такой степени, что ему просто удержу не будет. Бедолага побежит прямо к ней и положит своё сердце к её ногам.

— Видите ли, сэр…

— Дживз, — довольно сурово произнёс я, — стоит мне предложить план, или проект, или программу действий, как ты тут же заявляешь «Видите ли, сэр» очень неприятным тоном, Это дурная привычка, Дживз, и я советую тебе от неё избавиться. В плане, или проекте, или программе действий, которую я предложил, нет ни одного изъяна. А если он есть, я рад буду услышать, какой именно.

— Видите ли, сэр…

— Дживз!

— Прошу прощенья, сэр. Я лишь хотел заметить, что, по моему мнению, вы приступили к решению проблемы мистера Сипперли не с того конца.

— В каком смысле «не с того конца»?

— Мне кажется, сэр, прежде всего необходимо, чтобы мистер Сипперли сделал предложение мисс Мун. Если молодая леди ответит согласием, я думаю, мистер Сипперли так воспрянет духом, что без труда справится со своим страхом перед мистером Уотербери.

— Да, но ты забываешь о самом главном. Как добиться, чтобы он сделал ей предложение.

— Мне пришло в голову, сэр, что мисс Мун, являясь поэтессой, обладает романтической натурой, поэтому она бросится к мистеру Сипперли, как только узнает, что он получил тяжёлую травму и в бессознательном состоянии всё время повторяет её имя.

— Ломающимся голосом?

— Совершенно верно, сэр, ломающимся голосом.

Я сел на кровати и довольно небрежно ткнул в направлении малого чайной ложкой.

— Дживз, — сказал я, — можешь поверить, никто, как я, не ценит твоих умственных способностей. Но сейчас ты несешь ахинею. Это на тебя непохоже, Дживз. Ты потерял форму. Твои мозги перестали шевелиться. Прежде чем мистер Сипперли получит тяжёлую травму, может пройти много лет.

— Безусловно, данное обстоятельство следует учесть, сэр.

— Я не верю своим ушам, Дживз. Ты ли это? От кого-кого, а от тебя я никак не ожидал совета покорно ожидать год за годом, в расчёте на то, что в один прекрасный день мистер Сипперли попадёт под грузовик. Нет! Мы станем придерживаться моего плана действий. Будь любезен, сразу после завтрака купи мне полтора фунта самой лучшей муки. Остальное я беру на себя.

— Слушаюсь, сэр.

* * *

Любой генерал вам скажет, что в делах такого рода самое важное — точное знание местности. Допустим, вы не знаете местности, и что дальше? Помните, как подвела Наполеона под Ватерлоо грязная дорога? Тупой осёл!

Местность редакции Сиппи я знал прекрасно. Я не собираюсь рисовать вам никаких планов, потому что по собственному опыту знаю: когда в детективах начерчены планы с крестиком, где лежит труп и как туда пройти, читатель обычно переворачивает страницу. Поэтому я объясню вам суть дела в двух словах.

Редакция «Мейферского вестника» находилась на втором этаже замшелого дома недалеко от Ковент Гарден. На первом этаже в конце длинного коридора располагалась контора «Братьев Беллами», торговавших семенами, рассадой и инвентарём для садоводов. Если вы подниметесь по лестнице, не доходя до конторы, то окажетесь перед двумя дверьми. На одной из них висит табличка: «Посторонним вход запрещён», и она ведёт в святая святых, а именно, в кабинет старины Сиппи; на второй написано «Редакция», и за ней находится небольшая комната, где сидит мальчик-посыльный, лузгая семечки и читая приключения Тарзана. В этой комнате есть ещё одна дверь, через которую тоже можно пройти в кабинет Сиппи. До смешного просто.

Пакет с мукой я намеревался установить над дверью в редакцию.

Чтобы устроить ловушку такому уважаемому господину, как директор школы (хоть и не такой престижной, как та, в которой я учился), надо подготовиться самым тщательным образом. По-моему, я ещё никогда так придирчиво не выбирал блюда, сидя за ленчем. А после отменной трапезы, перед которой я выпил два сухих мартини, я заказал полбутылки сухого шампанского и рюмку бренди. Теперь я был готов поймать в западню самого архиепископа.

Труднее всего было избавиться от мальчика-посыльного, но, естественно, я не собирался работать при свидетелях. В конце концов мне удалось отправить его домой за небольшое вознаграждение, и я, не теряя времени, встал на стул и взялся за дело.

Прошло много лет с тех пор, как я занимался подобными вещами, но старые навыки меня не подвели. Установив пакет с мукой таким образом, что он должен был упасть чуть ли не от прикосновения к двери, я спрыгнул со стула и через кабинет Сиппи вышел на улицу. Насколько мне было известно, бедолага приходил в редакцию где-то без пяти три. Я слонялся неподалёку от здания и вскоре увидел, как из-за угла появился старикан Уотербери. Мне не хотелось становиться участником событий, которые должны были произойти в недалёком будущем, поэтому я со спокойной совестью отправился погулять.

Побродив по Ковент Гарден около двадцати минут (по моим подсчётам пелена должна была упасть с глаз Сиппи что-то около четверти четвертого по Гринвичу), я вернулся в редакцию. Представьте себе моё изумление, когда, открыв дверь с табличкой «Посторонним вход запрещён», я увидел старикана Уотербери, который сидел за столом Сиппи и читал газету с таким видом, словно кабинет принадлежал ему лично. Более того, даже при самом тщательном осмотре на его костюме нельзя было бы обнаружить малейших следов муки.

— Боже всемогущий! — сказал я.

Меня постигла участь Наполеона. Но, прах побери, как мне могло прийти в голову, что у него хватит наглости войти в дверь с табличкой «Посторонним вход запрещён»? Ни один добропорядочный гражданин такого себе не позволил бы.

Он уставился на меня и пошевелил носом.

— Я вас слушаю?

— Я зашёл проведать старину Сиппи.

— Мистер Сипперли ещё не пришёл.

Он говорил раздражённым тоном, как человек, не привыкший ждать.

— Ну, как дела? — спросил я, чтобы поддержать разговор.

Он уже успел уткнуться в газету и теперь снова поднял голову и пошевелил носом, ясно давая понять, что я здесь лишний.

— Простите?

— Нет, ничего.

— Вы что-то сказали.

— Я спросил, как дела, знаете ли.

— Какие дела?

— Вообще дела.

— Я вас не понимаю.

— Не будем об этом, — сказал я.

Поддерживать светский разговор с этим деятелем было необычайно трудно. Он не отличался многословием.

— Прекрасная стоит погода, — заметил я.

— Да, хорошая.

— Впрочем, говорят, посевам нужен дождь.

— Что?

— Посевам необходим дождь.

— Посевам?

— Посевам.

— Каким посевам?

— Вообще посевам.

Он отложил газету в сторону.

— Мне кажется, вы желаете сообщить мне нечто важное о посевах. Я вас слушаю.

— Говорят, им нужен дождь.

— Неужели?

На этом наша светская беседа закончилась. Он снова уткнулся в газету, а я сел на стул и принялся сосать набалдашник трости. Время шло.

Может, через два часа, а может, через пять минут на лестнице послышались какие-то странные завывания, — такие звуки издают существа, испытывающие мучительную боль. Уотербери встрепенулся. Я встрепенулся.

Вой слышался всё отчетливее. Затем дверь распахнулась настежь, и в кабинет ввалился Сиппи, поющий во весь голос: «…тебя люблю я, и это всё, что я хочу сказать. Тебя люблю, лю-у-блю я-аа. И это всё…».

Увидев нас, бедолага, слава богу, заткнулся.

— Привет! — жизнерадостно воскликнул он.

Я был потрясён до глубины души. Если помните, когда я в последний раз видел Сиппи, он имел жалкий вид. Осунувшееся лицо. Мученический взгляд. Круги под глазами. А сейчас, спустя всего двадцать четыре часа, он сиял, как медный таз. Глаза его сверкали. Он счастливо улыбался. Его запросто можно было сфотографировать на обложку журнала для преуспевающих мужчин.

— Привет, Берти! — сказал он. — Привет, Уотербери, старина! Извините, что опоздал!

Уотербери, более чем когда-либо напоминавший полисмена-регулировщика, явно не пришёл в восторг от фамильярного к нему обращения. Он поджал губы. — Вы значительно опоздали, Сипперли. Думаю, мне следует упомянуть, что я прождал вас более получаса, а мне время дорого.

— Простите, простите, простите, простите, простите! — весело произнёс Сиппи. — Вы хотели меня видеть насчёт статьи о драматургах Елизаветинской эпохи, верно? Я её прочитал, и, как мне ни прискорбно, дорогой мой Уотербери, она Н.П.

— Прошу прощенья?

— Не пойдёт. Нам она абсолютно не подходит. Не тот жанр. Наша газета представляет интересы высшего общества. А высшее общество, знаете ли, интересуют цвета жокеев в заездах на гудвудский кубок или, к примеру, леди Бетти Буттль, невестка герцогини Пибблз, которую близкие друзья называют «кукушкой». Вот такие пироги, дорогой мой Уотербери. Мои читатели и слышать не хотят о драматургах Елизаветинской эпохи.

— Сипперли!…

Старина Сиппи вытянул руку и снисходительно похлопал старикана по плечу.

— Дорогой мой, — добродушно сказал он, — можете поверить, мне жутко не хочется отказывать такому старому другу, как вы, но служебный долг превыше всего. Тем не менее не отчаивайтесь. Проявляйте настойчивость, и у вас всё будет хорошо. Вы многообещающий автор, но вам следует получше изучить рынок спроса и предложения. Держите ухо востро, Уотербери, и следите за тем, что нужно издателям. Вот, кстати, могу сделать вам деловое предложение. Напишите статью о комнатных собачках. Сейчас как раз в моду входят пекинки. Не сомневаюсь, если вы от души поработаете…

Старикан решительным шагом направился к выходу.

— У меня нет желания «поработать от души», благодарю вас, — чопорно заявил он. — Если вам не подходит моя статья о драматургах Елизаветинской эпохи, я, вне всяких сомнений, найду другого издателя, который сумеет оценить мой труд по достоинству.

— Вы умница! — воскликнул Сиппи и задушевно добавил: — Абсолютно правильное решение. Кто ищет, тот всегда найдёт. Если вашу статью примут, пошлите этому издателю другую статью. Если вашу статью не примут, пошлите её другому издателю. Вперёд, Уотербери, я с большим интересом буду следить за вашей карьерой.

— Благодарю вас, — с горечью в голосе произнёс директор-регулировщик. — Я не премину воспользоваться вашим ценным советом.

И он умотал, с силой хлопнув дверью, а я посмотрел на Сиппи, который носился по комнате как угорелый.

— Старина…

— А? Что? Прости, Берти, мне некогда. Забежал сюда только для того, чтобы сообщить тебе последние новости. Я пригласил Гвендолен на чашку чая в «Карлтон». Я самый счастливый человек на свете, Берти. Я помолвлен. Я обручился. Окончательно и бесповоротно. Свадьба первого июня в одиннадцать ноль-ноль, в церкви Святого Петра на Итон-сквер. Не забудь про подарок.

— Но, Сиппи! Угомонись хоть на секунду. Как это случилось? Я думал…

— Это долгая история, а у меня совсем нет времени. Спроси у Дживза. Он пришёл со мной и ждёт тебя внизу. Но когда я увидел, как она плачет, склонившись надо мной, я понял, что одно моё слово, и всё будет в порядке. Я взял её маленькую ручку…

— В каком это смысле, склонившись над тобой? Где?

— В твоей квартире.

— Почему?

— Что «почему?».

— Почему она над тобой склонилась?

— Потому, что я лежал на полу, осёл. Как может девушка не склониться над парнем, если он лежит на полу? Пока, Берти. Я убегаю.

И он исчез в мгновение ока. Я бросился за ним следом, но он выбежал из здания раньше, чем я успел спуститься по лестнице. Когда я вышел на улицу, там никого не было.

Впрочем, это неверно. Дживз стоял на тротуаре, мечтательно глядя на рассаду брюссельской капусты, выставленную в витрине.

— Мистер Сипперли только что ушёл, сэр, — сообщил он мне, когда я пулей вылетел из здания.

Я остановился и вытер своё чело.

— Дживз, — спросил я, — что произошло?

— Если вы имеете в виду любовный роман мистера Сипперли, сэр, я счастлив сообщить вам, что он закончился благополучно. Мистер Сипперли и мисс Мун обручились. Свадьба назначена на первое июня.

— Это я уже знаю. Но как это случилось?

— Я позволил себе позвонить мистеру Сипперли от вашего имени, сэр, и попросил его немедленно к вам прийти.

— Так вот почему он оказался в моей квартире! А дальше?

— Я также позволил себе позвонить мисс Мун, сэр. Я сообщил ей, что мистер Сипперли получил тяжёлую травму. Как я и предполагал, молодая леди чрезвычайно разволновалась и высказала пожелание немедленно проведать мистера Сипперли. Когда она приехала, на заключение помолвки ушло практически несколько секунд. Выяснилось, что мисс Мун давно любит мистера Сипперли, сэр, и…

— Неужели, приехав и убедившись, что он не получал никакой травмы, она не пришла в ярость?

— Но мистер Сипперли получил травму, сэр.

— Правда?

— Да, сэр.

— Странное совпадение. Я имею в виду, после того, о чём мы говорили сегодня утром.

— Не совсем так, сэр. Прежде, чем позвонить мисс Мун, я позволил себе ударить мистера Сипперли по голове клюшкой для гольфа, которая, к счастью, стояла в углу гостиной. Если помните, вы упражнялись с ней утром, оттачивая свой удар, сэр.

У меня отвалилась нижняя челюсть. Я всегда знал, что Дживз необычайно проницателен и умён; он, безусловно, был докой во всём, что касалось галстуков и штрипок; но до сих пор я даже не подозревал, что для решения проблемы он способен применить грубую физическую силу.

— Великие небеса, Дживз!

— Я пошёл на этот шаг с болью в сердце, сэр. Мне казалось, другого выхода нет.

— Но, послушай, Дживз, разве мистер Сипперли не всыпал тебе по первое число, когда пришёл в себя и понял, что ты поработал над ним клюшкой для гольфа?

— Мистер Сипперли ничего не понял, сэр. Я принял необходимые меры предосторожности и нанёс удар, когда он повернулся ко мне спиной.

— Но ведь он не мог не догадаться, что его стукнули по голове?

— Я объяснил, сэр, что на него свалилась ваша новая ваза.

— С какой стати он тебе поверил? Если б это произошло, ваза разбилась бы вдребезги.

— Она разбилась вдребезги, сэр.

— Что?!

— Желая добиться полной правдоподобности, я, к великому моему сожалению, вынужден был уронить вазу на пол, сэр.

Я распрямил плечи.

— Дживз!

— Простите, сэр, но, по-моему, вам следует надеть шляпу. Дует холодный ветер.

— Разве на мне нет шляпы?

— Нет, сэр.

Я поднял руку и дотронулся до своей черепушки. Дживз был абсолютно прав.

— Прах побери! Должно быть, я оставил её в редакции. Подожди меня здесь,

Дживз, я сейчас вернусь.

— Слушаюсь, сэр.

— Я ещё не всё тебе сказал.

— Благодарю вас, сэр.

Я помчался наверх, перепрыгивая через две ступеньки, и распахнул дверь. Что-то мягкое посыпалось мне за воротник, и в следующую секунду мир предстал передо мной в белом свете. Повсюду, куда хватало глаз, я видел только муку. Находясь в возбуждённом состоянии, я открыл не ту дверь, а вывод для себя я сделал следующий: если у кого-нибудь из моих друзей вдруг появится комплекс неполноценности, пусть избавляется от него сам. С Бертрама довольно.

ГЛАВА 3. Дживз и весёлый дух рождества.

Письмо пришло шестнадцатого утром. В тот момент я как раз ублажал себя завтраком, и, чувствуя необычайный прилив сил от кофе и бутербродов с копчёной рыбой, решил незамедлительно сообщить Дживзу свежие новости. Как говорит Шекспир, — если вы взялись за дело, валяйте, вкалывайте смело. Я, конечно, понимал, что моё сообщение жутко огорчит бедного малого, но без разочарований жить на свете невозможно. Как сказал какой-то там поэт, — жизнь сурова, жизнь серьёзна.

— Вот кстати, Дживз, — сказал я.

— Сэр?

— Я получил письмо от леди Уикхэм. Она приглашает меня в Скелдингз на рождество, так что начинай укладывать предметы первой необходимости. Мы уезжаем двадцать третьего. Побольше белых галстуков, Дживз, и не забудь пару костюмов для загородных прогулок. Надеюсь, мы там задержимся. Наступило молчание. Я чувствовал, что он пытается заморозить меня взглядом, и поэтому принялся намазывать повидло на хлеб, не глядя в его сторону.

— Я предполагал, сэр, сразу после рождества вы намеревались поехать в.

Монте-Карло.

— Да, помню. Мои планы изменились.

— Слушаюсь, сэр.

В это время зазвонил телефон, и я с облегчением вздохнул. Звонок раздался как нельзя кстати и разрядил обстановку. Дживз снял трубку.

— Да?… Да, мадам… Слушаюсь, мадам. — Он подал мне аппарат. — Миссис Спенсер Грегсон, сэр.

Знаете, что я вам скажу? Последнее время мне кажется, что Дживз постепенно теряет свою форму. В былые времена он, не задумываясь, сказал бы тёте Агате, что меня нет дома. Я укоризненно посмотрел на недогадливого малого и взял трубку.

— Алло? — сказал я. — Да? Алло? Алло? Берти у телефона. Алло? Алло? Алло?

— Прекрати твердить «Алло», — взвыла моя престарелая родственница в свойственной ей агрессивной манере. — Ты не попугай. Иногда я об этом сильно сожалею, — по крайней мере, попугаи обладают хоть каким-то разумом. Тяжело выслушивать такое с утра пораньше, но выхода у меня не было.

— Берти, леди Уикхэм говорит, что пригласила тебя в Скелдингз на рождество. Ты поедешь?

— Безусловно!

— В таком случае веди себя прилично. Леди Уикхэм моя старая приятельница.

Знаете, это уж было слишком.

— Естественно, тётя Агата, — холодно произнёс я, — моё поведение и манеры будут строго соответствовать общепринятым нормам, которые английский джентльмен…

— Что ты сказал? Повтори. Я ничего не слышу.

— Я сказал «хорошо».

— Смотри, не забудь. Есть ещё одна причина, по которой я хочу, чтоб в Скелдингзе ты не строил из себя, по своему обыкновению, полного идиота. Там будет гостить сэр Родерик Глоссоп.

— Что?!

— Не смей орать. Ты меня оглушил.

— Ты сказала, сэр Родерик Глоссоп?

— Совершенно верно.

— Может, ты имела в виду Тяпу Глоссопа?

— Я имела в виду сэра Родерика Глоссопа и поэтому сказала, сэр Родерик Глоссоп. А сейчас, Берти, слушай меня внимательно. Куда ты пропал? Алло?

— Я здесь.

— Тогда слушай. Я почти убедила сэра Родерика, хоть это было неимоверно трудно, что ты не сумасшедший. По крайней мере, он согласился не записывать тебя в безнадёжно больные, пока ещё раз с тобой не увидится. Таким образом, от твоего поведения в Скелдингзе…

Я повесил трубку. По правде говоря, я был потрясён до глубины души. Вне всяких сомнений, потрясён и, безусловно, до глубины души.

Остановите меня, если слышали об этом раньше, но если вы не в курсе, я вкратце расскажу вам об этом Глоссопе. Он был мрачным типом с лысой головой и кустами вместо бровей, который лечил психов. Как это произошло, мне и сейчас непонятно, но когда-то мы обручились с его дочерью, Гонорией, необычайно динамичной особой, обожавшей Ницше и смеявшейся диким смехом, который напоминал грохот волн, разбивающихся о скалы. Наша помолвка расстроилась после определённых событий, убедивших старикана, что у меня не все дома; с тех пор он записал моё имя первым в списке психов, которые приглашали его на ленч.

Я подумал, что даже рождество — праздник, обязывающий всех и каждого любить друг друга, — не в силах будет изменить что-либо в наших отношениях с сэром Родериком. Если б у меня не было веской причины поехать в Скелдингз, я отменил бы поездку, не сходя с места.

— Дживз, — сказал я дрожащим голосом. — Знаешь, что? В гостях у леди Уикхэм будет сэр Родерик Глоссоп.

— Вот как, сэр? Если вы закончили завтракать, я, с вашего разрешения, уберу со стола.

Холодный, учтивый тон. Никакого сочувствия. Полное нежелание поддержать своего господина в трудную минуту. Как я и предвидел, узнав, что мы не поедем в Монте-Карло, он разобиделся не на шутку. В Дживзе сильно развит спортивный дух, и он наверняка предвкушал, что сорвёт хороший куш за игорными столами. Мы, Вустеры, умеем носить маски. Я сделал вид, что не заметил в поведении обидчивого малого ничего необычного.

— Разрешаю, Дживз, — величественно произнёс я. — Убирай, и чем скорее, тем лучше.

Наши отношения оставались натянутыми до конца недели. Даже чай по утрам Дживз подавал мне с отсутствующим видом. Когда двадцать третьего числа мы отправились в Скелдингз на машине, он отчуждённо сидел на краешке сиденья. Вечером, перед обедом, упрямец явно вызывающе вдел запонки в мою рубашку. Короче, мне стало так неуютно, что утром двадцать четвёртого я решил сделать единственно возможный шаг: объясниться с Дживзом, в надежде, что природное чутьё поможет ему разобраться в моих чувствах.

В то утро у меня было прекрасное настроение. Вчерашний день прошёл без сучка и без задоринки. Леди Уикхэм, носатая особа, сильно смахивающая на тётю Агату, приняла меня довольно любезно. Её дочь, Роберта, приветствовала меня так радостно, что, не скрою, сердце моё затрепетало от восторга. А сэр Родерик Глоссоп, на моё удивление, был, казалось, пропитан весёлым духом рождества. Когда он меня увидел, уголки его губ искривились в каком-то подобии улыбки, и он воскликнул: «Ха! Это вы, молодой человек!» По правде говоря, наша беседа на этом практически закончилась, но тем не менее он говорил со мной вполне благодушно и, с моей точки зрения, повёл себя, как волк, который после некоторого раздумья решил не лакомиться ягнёнком.

Итак, в данный момент у меня всё шло как по маслу, и я решил поговорить с Дживзом начистоту.

— Дживз, — сказал я, когда он принёс мне дымящуюся живительную влагу.

— Сэр?

— Хочу объяснить тебе причину, по которой мы сюда приехали. Я считаю, ты.

Имеешь право знать, в чём дело.

— Сэр?

— Боюсь, мой отказ поехать в Монте-Карло задел тебя за живое, Дживз.

— Что вы, сэр.

— Да ну, Дживз, Уж я-то знаю. Ты спал и видел, что на всю зиму закатишься в Монте-Карло. В твоих глазах появился блеск, когда я сообщил тебе, что мы туда едем. Ты слегка вздохнул и пошевелил пальцами. Я тебя насквозь вижу. А когда мои планы изменились, твоя душа оделась в броню.

— Что вы, сэр.

— Да ну, Дживз. Уж я-то знаю. Так вот, хочу сообщить тебе, что в данном случае мною руководил отнюдь не простой каприз. И я вовсе не повёл себя, как легкомысленный мальчишка, когда согласился принять приглашение леди Уикхэм. По правде говоря, я давно собирался здесь погостить, руководствуясь вполне определёнными мотивами. Во-первых, ответь мне, разве в Монте-Карло царит весёлый дух рождества?

— Разве весёлый дух рождества так необходим, сэр?

— Естественно. Лично я голосую за него обеими руками. Но это во-первых, А теперь во-вторых. Мне необходимо было очутиться на рождество в Скелдингзе, Дживз, так как я знал, что здесь будет Тяпа Глоссоп.

— Сэр Родерик Глоссоп, сэр?

— Его племянник. Может, ты заметил, что по дому слоняется такой светловолосый парень с улыбкой, как у Чеширского Кота? Это и есть Тяпа, а я давно хочу с ним поквитаться. Он должен получить по заслугам. Слушай внимательно, Дживз, и скажи, прав ли я, планируя страшную месть. — Вспомнив, как несправедливо со мной обошлись, я разволновался до такой степени, что сделал большой глоток чая. — Несмотря на то что Тяпа является племянником сэра Родерика Глоссопа (из-за которого, как тебе известно, Дживз, я достаточно пострадал), я его не чуждался, и мы часто веселились в клубе «Трутень» и других местах, Я говорил себе, что человек не отвечает за своих родственников. Лично мне, например, не хотелось бы, чтобы мои приятели винили меня за то, что на свете живёт тётя Агата. Тебе не кажется, что я поступал великодушно, Дживз?

— Вне всяких сомнений, сэр.

— Ну, так знай, я пригрел змею на своей груди. Как ты думаешь, что сделал Тяпа?

— Не могу сказать, сэр.

— Тогда я тебе скажу. Однажды вечером после обеда, — дело было в «Трутне», — он предложил мне заключить пари, что я не переберусь на другой конец бассейна по кольцам, свисавшим с потолка. Я, естественно, согласился и заскользил по воздуху с ловкостью акробата, но, добравшись до последнего кольца, обнаружил, что этот враг рода человеческого зацепил его за крюк в стене, таким образом оставив меня висеть над водой без всякой надежды попасть на берег к моим родным и близким. Мне ничего не оставалось делать, как пуститься вплавь. Тяпа сказал мне, что надул таким образом не одного парня; и, можешь мне поверить, Дживз, если я не поквитаюсь с ним, я себе этого никогда не прощу. Сам понимаешь, в Скелдингзе, как в любом загородном доме, мне представится для этого куча возможностей.

— Я вас понял, сэр.

Знаете, по его манере держаться было видно, что он не проявил должного понимания и не сочувствует мне по-настоящему, поэтому, несмотря на деликатность вопроса, я раскрыл перед ним все карты.

— А сейчас, Дживз, я назову тебе самую важную причину, по которой я решил провести рождество в Скелдингзе. Дживз, — сказал я, невольно краснея и делая глоток доброго, старого чая для бодрости духа, — дело в том, что я влюбился.

— Вот как, сэр?

— Ты видел мисс Роберту Уикхэм?

— Да, сэр.

— Ну, вот.

Я сделал паузу, давая Дживзу время на размышления.

— Пока мы будем гостить в Скелдингзе, Дживз, — произнёс я примерно через минуту, — тебе наверняка часто придётся общаться со служанкой мисс Уикхэм. Будь с ней поразговорчивее.

— Сэр?

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Скажи ей, какой я славный парень. Намекни, что я человек необычный. Она наверняка передаст это своей госпоже. Не забудь отметить мою сердечную доброту и обязательно упомяни, что я один из лучших игроков в теннис среди завсегдатаев «Трутня». Чем больше ты будешь меня нахваливать, тем лучше. Реклама ещё никому не мешала.

— Слушаюсь, сэр. Но…

— Что «но»?

— Видите ли, сэр…

— Когда ты прекратишь говорить «Видите ли, сэр» своим дурацким тоном? Я уже делал тебе замечание по этому поводу, Дживз. От дурных привычек надо избавляться. Проследи за собой. Так что ты хотел мне сказать?

— Вряд ли я могу осмелиться…

— Валяй, Дживз. Мы всегда рады тебя выслушать. Говори, не бойся.

— Я лишь хотел заметить, сэр, что мисс Уикхэм, простите меня за вольность, неподходящая…

— Дживз, — холодно произнёс я, — если ты собираешься сказать хоть одно слово против мисс Уикхэм, не советую тебе делать этого в моём присутствии.

— Слушаюсь, сэр.

— И в присутствии других тоже. Почему ты взъелся на мисс Уикхэм?

— О, сэр!

— Я настаиваю, Дживз. Не виляй. Ты взбрыкнул, услышав о мисс Уикхэм, и я желаю знать, почему.

— Мне пришло в голову, сэр, что для джентльмена вашего склада мисс Уикхэм неподходящая пара.

— В каком это смысле «для джентльмена моего склада»?

— Видите ли, сэр…

— Дживз!

— Прошу прощенья, сэр. Выражение вырвалось у меня невольно. Я лишь хотел воспроизвести…

— Чего ты хотел?

— Я лишь хотел выразить свои взгляды, которыми вы заинтересовались…

— Я ими не интересовался.

— У меня сложилось мнение, сэр, что вы пожелали выслушать моё мнение по данному вопросу.

— Вот как? Что ж, послушаем.

— Слушаюсь, сэр. В двух словах, если позволите, сэр; хотя мисс Уикхэм очаровательная молодая леди…

— Так держать, Дживз! Вот теперь ты попал в самую точку. Какие глаза!

— Да, сэр.

— Какие волосы!

— Совершенно верно, сэр.

— Я уж не говорю о espieglerie. Кстати, я правильно употребил это слово?

— Да, сэр.

— Ну, хорошо, Дживз. Продолжай.

— Мисс Уикхэм безусловно обладает всеми достоинствами, которые вы перечислили, сэр. Тем не менее, рассматривая её в качестве жены для такого джентльмена, как вы, я пришёл к выводу, что она вам не пара. С моей точки зрения, мисс Уикхэм не очень серьёзно относится к жизни. Она слишком непостоянна и легкомысленна. Джентльмен, который захочет стать мужем мисс Уикхэм, должен обладать железным характером и властной натурой.

— Вот именно!

— Я бы поостерёгся рекомендовать кому бы то ни было в спутницы жизни молодую леди с огненно-рыжими волосами, сэр. Рыжеволосые, сэр, очень опасны.

— Дживз, — сказал я, — ты несёшь чушь.

— Да, сэр.

— Ахинею.

— Да, сэр.

— Чепуху на постном масле.

— Да, сэр.

— Да, сэр… Я хотел сказать, да, Дживз. Это всё. Можешь идти.

Я свысока на него посмотрел и допил остатки чая.

* * *

Мне не часто удаётся доказать Дживзу, что он ошибается, но уже к обеду мне представилась такая возможность, и я не преминул ею воспользоваться.

— Не забыл, о чём мы говорили утром, Дживз? — спросил я, выходя из ванной и наблюдая, как он колдует над моей рубашкой. — Я буду рад, если ты уделишь мне минутку внимания. Хочу тебя предупредить, что после моего сообщения ты почувствуешь себя самым последним глупцом на свете.

— Вот как, сэр?

— Да, Дживз. Ты почувствуешь себя глупее некуда. Может, это научит тебя в будущем сначала думать, а потом высказываться по поводу характера той или иной особы. Утром, если мне не изменяет память, ты утверждал, что мисс Уикхэм легкомысленна, непостоянна и относится к жизни несерьёзно. Я прав?

— Вполне, сэр.

— В таком случае то, что я тебе сейчас скажу, заставит тебя пойти на попятную. После ленча мы с мисс Уикхэм решили побродить по саду, и во время прогулки я рассказал ей, как Тяпа Глоссоп надул меня с плавательным бассейном в «Трутне». Она ловила каждое моё слово, Дживз, и переживала за меня изо всех сил.

— Вот как, сэр?

— Слушала со слезами на глазах. И это ещё не всё. Я не успел закончить свой рассказ, а она уже предложила мне самый шикарный, самый потрясающий, самый толковый план мести. Надеюсь, теперь Тяпа не забудет меня до седых волос.

— Приятные новости, сэр.

— Вот-вот. Приятнее не бывает. Оказывается, Дживз, в школе для девочек, где училась мисс Уикхэм, большинству учениц приходилось время от времени учить уму-разуму несознательных особ, отколовшихся от их дружного коллектива. Знаешь, что они делали?

— Нет, сэр.

— Они брали длинную палку, Дживз, и — слушай меня внимательно — привязывали к концу палки штопальную иглу. Затем, глубокой ночью, они проникали в комнату, где спала выдавшая их праведница, и сквозь одеяло протыкали иглой её грелку. Девочки куда толковее мальчиков в делах такого рода, Дживз. В моей доброй, старой школе мы иногда выливали на кого-нибудь ночью кувшин воды, но нам никогда не приходило в голову, что тех же результатов можно добиться с помощью научного метода. Итак, Дживз, как видишь, мисс Уикхэм предложила этот замечательный план, а ты посмел назвать её легкомысленной и несерьёзной. Любая девушка, которая способна в мгновение ока подсказать такую блестящую идею, не может не быть идеальной спутницей жизни. Короче говоря, Дживз, после обеда жди меня в этой комнате с длинной, крепкой палкой, к концу которой будет привязана штопальная игла.

— Видите ли, сэр…

Я поднял руку.

— Дживз, — сказал я, — ни слова больше. Одну палку и одну штопальную, добрую, старую, острую иглу к одиннадцати тридцати в эту комнату. Будь любезен, не задерживайся.

— Слушаюсь, сэр.

— Ты, случайно, не знаешь, где спит Тяпа?

— Я могу выяснить, сэр.

— Выясни, Дживз.

Через несколько минут он вернулся с необходимой мне информацией.

— Мистер Глоссоп занимает Крепостную комнату, сэр.

— Где это?

— Вторая дверь этажом ниже, сэр.

— Прекрасно, Дживз. Ты вдел запонки в воротничок?

— Да, сэр.

— А в манжеты?

— Да, сэр.

— В таком случае давай сюда рубашку.

* * *

Чем больше я думал об этом предприятии, тем больше оно мне нравилось. По натуре я человек не мстительный, но я чувствовал, — как чувствовал бы любой на моём месте, — что если парням вроде Тяпы спускать подобные проделки с рук, рано или поздно наша цивилизация погибнет. Задача, которую я перед собой поставил, была достаточно трудной и требовала жертв, так как мне предстояло дождаться глубокой ночи, а затем идти по холодному коридору, но я твёрдо решил выполнить свой долг перед человечеством. Мы, Вустеры, не прятались за чужие спины даже во времена крестовых походов.

Сегодня был сочельник, поэтому неудивительно, что все веселились на славу. После обеда деревенский хор спел рождественский гимн под окнами, затем кто-то предложил потанцевать; в общем, мы шикарно провели время, и я вернулся к себе около часа ночи. Учитывая все обстоятельства, я не сомневался, что раньше половины третьего никто не угомонится, и только твёрдая решимость выполнить задуманное помешала мне завалиться в постель и уснуть сном младенца. Я уже не тот, что был раньше, и по ночам предпочитаю спать.

К половине третьего в доме стояла мёртвая тишина. Я встряхнулся, прогоняя остатки сна, схватил добрую, старую палку с иглой и вышел в коридор. Спустя совсем немного времени, я уже стоял перед Крепостной комнатой. Дверь, к счастью, оказалась незапертой, и, осторожно открыв её, я переступил через порог.

Я думаю, что грабитель — само собой, профессионал, работающий шесть ночей в неделю круглый год, — оказавшись глубокой ночью в чьей-нибудь спальне, и глазом не моргнул бы. Но такого новичка, как я, не имевшего никакого воровского опыта, запросто можно было бы оправдать, если б он плюнул на это дело, закрыл бы потихоньку дверь и отправился бы спать в уютную постель. И только призвав на помощь всю храбрость Вустеров, а также напомнив себе, что второй такой возможности может не представиться, я преодолел то, что называется минутной слабостью, и не бросился наутёк. Когда слабость прошла, Бертрам снова стал самим собой.

Сначала мне показалось, что в комнате было темно, как в погребе, но через некоторое время мои глаза привыкли к темноте, и я стал кое-что различать. Свет проникал сквозь неплотно закрытые шторы. Кровать стояла изголовьем к стене, а другим концом — к двери, так что у меня появилась прекрасная возможность сделать, так сказать, своё дело и быстро отступить. Теперь мне оставалось лишь разрешить довольно мудрёную проблему: как обнаружить грелку. Сами понимаете, в подобных случаях, когда надо действовать тихо и незаметно, нельзя наугад тыкать штопальной иглой в одеяло. Прежде чем предпринять решительные шаги в этом направлении, необходимо найти грелку.

В эту минуту, должен признаться, я воспрял духом, потому что услышал со стороны подушек сильный храп. Разум подсказывал мне, что парень, выдающий такие рулады, не проснется без веской на то причины. Осторожно приблизившись к кровати, я провёл рукой по одеялу и почти сразу же наткнулся на выпуклое место. Приставив к нему штопальную иглу, я крепко сжал палку и резко нажал на неё. Затем, вытащив своё грозное оружие, я заскользил к двери и через секунду очутился бы в коридоре и упорхнул бы в свою уютную постель, но внезапно раздался оглушительный удар, от которого, казалось, мой позвоночник отделился от скелета; а содержимое кровати выскочило из-под одеяла, как чёртик из коробочки, и спросило:

— Кто здесь?

Для себя я сделал один вывод: самые ловкие стратегические ходы очень часто приводят к краху всей кампании. Для того чтобы подготовить себе отступление, я оставил дверь открытой, и сейчас она захлопнулась с грохотом взорвавшейся бомбы.

По правде говоря, взрыв ошеломил меня куда меньше, чем неожиданно сделанное мною открытие. Кем бы ни был деятель, соскочивший с постели, к Тяпе он не имел никакого отношения. Тяпа обладал высоким, писклявым голосом, звучавшим примерно так, как если бы тенор в деревенском хоре неожиданно дал петуха. Я же услышал нечто среднее между Трубным Гласом и рёвом тигра, требующего подать ему завтрак после нескольких дней воздержания. Это был очень неприятный, резкий голос, без малейших признаков доброты, благодушия и тепла, которые заставляют вас почувствовать, что наконец-то вы обрели друга.

Я не стал медлить. Развив с места бешеную скорость, я выбежал из комнаты, громко хлопнув дверью, и помчался по коридору со всех ног. Быть может, я и олух царя небесного, что с удовольствием подтвердит моя тётя Агата, но не до такой степени, чтобы не понимать, когда моё присутствие нежелательно.

И я, вне всяких сомнений, добежал бы до лестницы в считанные доли секунды, побив все рекорды, когда моё продвижение остановил сильный рывок. Какое-то мгновение я был подобен метеору, несущемуся с космической скоростью, а затем непреодолимая сила мгновенно прервала мой бег и, хотя я по инерции пытался мчаться вперёд, удержала меня на месте.

Вы знаете, иногда мне кажется, что если Судьба решила специально сделать тебе какую-нибудь пакость, лучше ей не перечить. Так как ночь перед рождеством выдалась на редкость холодной, я надел на себя халат, прежде чем отправиться в путь. Дверь защемила полу этой домашней одежды, а в результате я попался как кур в ощип.

В следующую секунду дверь распахнулась настежь, залив коридор ярким светом, и деятель с грозным голосом схватил меня за руку.

Это был сэр Родерик Глоссоп.

* * *

На какое-то мгновение наступило затишье перед бурей, если вы понимаете, что я имею в виду. Три секунды с четвертью, а может, больше, мы, так сказать, ошарашенно смотрели друг на друга, и при этом он вцепился в мой локоть бульдожьей хваткой. Если б на мне не было халата, а на нём розовой пижамы в голубую полоску, и если б он не сверкал глазами, словно прожекторами, как будто собирался меня убить, мы выглядели бы как рекламная картинка в одном из журналов, где многоопытный старец держит за руку молодого человека и ласково говорит: «Мой мальчик, если ты попросишь прислать тебе платный курс лекций из школы Матт-Джеффа в Освего, штат Канзас, как когда-то сделал я, в один прекрасный день ты сможешь стать, подобно мне, третьим помощником вице-президента фирмы „Шенектади“, выпускающей пилочки для ногтей и щипчики для бровей».

— Вы! — сказал, наконец, сэр Родерик. И в связи с этим я хочу заявить следующее: деятели, утверждающие, что невозможно прошипеть слово, если в нём нет букв "с" или "ш", врут и не краснеют. По крайней мере «Вы!» старикана Глоссопа прозвучало как шипение разъярённой кобры, и я не открою вам тайны, если признаюсь, что у меня затряслись поджилки.

По идее, в этот трагический момент мне надо было хоть что-нибудь сказать, однако с моих уст сорвалось нечто вроде жалкого блеяния. На большее меня не хватило. Даже в нормальной обстановке, встречаясь с этим типом лицом к лицу, я, несмотря на свою чистую совесть, чувствовал себя крайне неуютно, а в данный момент, глядя на угрожающе нависшие надо мной брови-кусты, я не смог вымолвить ни слова.

— Зайдите ко мне, — сказал он и потянул меня в комнату. — Нам незачем будить весь дом. А сейчас, — тут он отпустил мой локоть, закрыл дверь и вновь грозно пошевелил кустами, — будьте любезны объяснить мне, как понимать ваше безумное поведение?

Мне показалось, если я легко и непринуждённо рассмеюсь, обстановка разрядится. Я ошибался.

— Прекратите стонать! — заявил мой радушный хозяин. Вообще-то он в чём-то был прав: с лёгкостью и непринуждённостью у меня ничего не вышло.

С огромным трудом я взял себя в руки.

— Ради бога извините меня, и всё такое, — сказал я, стараясь говорить как можно более задушевно. — Понимаете, я думал, что вы Тяпа.

— Будьте любезны, когда обращаетесь ко мне, не вставляйте в свою речь идиотские жаргонные словечки. Что означает определение «тяпа»?

— По-моему, это вовсе даже не определение, знаете ли. Скорее уж существительное, если хорошенько поразмыслить. По правде говоря, я думал, что вы это не вы, а ваш племянник.

— Вы думали, я не я, а мой племянник? Почему я должен быть моим племянником?

— Я имею в виду, я считал, что попал к нему в комнату.

— Мы с племянником поменялись комнатами. Я всегда сильно нервничаю, когда сплю на последнем этаже. В загородных домах нередко бывают пожары.

Впервые с начала нашего разговора я немного пришёл в себя. Несправедливость того, что произошло, взволновала меня до такой степени, что я почувствовал себя человеком, а не жабой, попавшей под колесо телеги. Я осмелел до такой степени, что даже посмотрел на этого отъявленного труса в розовой пижаме с презрением и отвращением. Только потому, что он панически боялся пожара и предпочитал, чтобы Типа сгорел вместо него, мой план с треском провалился. Я бросил на него уничтожающий взгляд и, кажется, слегка фыркнул.

— Я не сомневался, что ваш камердинер сообщил вам о моём решении поменяться комнатами с племянником, — сказал сэр Родерик. — Я встретил его незадолго до ленча и попросил передать вам, что мой племянник будет занимать помещение на последнем этаже.

Я покачнулся. Хотите верьте, хотите нет, у меня за кружилась голова, и я не стесняюсь в этом признаться. Я не был подготовлен к этому известию, и оно ошеломило меня, дальше некуда. Значит, Дживз знал, что этот старый хрыч будет спать в постели, которую я собирался протыкать штопальными иглами, и позволил мне отправиться на верную смерть, даже не предупредив об опасности. Это было невероятно. Я пришёл в ужас. В полный ужас.

— Вы сказали Дживзу, что будете спать в этой комнате? — задыхаясь,

Спросил я.

— Да, конечно. Я знал, что вы дружны с моим племянником, и не хотел, чтобы вы зашли ко мне по ошибке. Должен признаться, я не мог себе представить, что вы зайдёте в три часа ночи. Какого чёрта, — внезапно рявкнул он, распаляясь от собственных слов, — вы бродите по дому в столь позднее время? И что у вас в руке? Я опустил глаза и понял, что всё ещё изо всех сил сжимаю палку со штопальной иглой на конце. Клянусь вам чем угодно, в вихре обуревавших меня эмоций, вызванных известием о предательстве Дживза, я по-настоящему удивился, увидев своё грозное оружие.

— В руке? — переспросил я. — Ах да.

— В каком смысле «Ах да?» Что это такое?

— Видите ли, это долгая история…

— Ничего, у нас вся ночь впереди.

— Тут дело вот в чём. Я попрошу вас представить себе, как несколько недель назад, после обеда в «Трутне», я тихо-спокойно наслаждался сигаретой и…

Я умолк. Старикан меня не слушал. Глаза у него выпучились, и он, тяжело дыша, смотрел на струйку воды, которая потихоньку текла с кровати на ковёр.

— Великий боже!

— …наслаждался сигаретой и болтал с друзьями о том, о сём…

Я снова умолк. Он поднял одеяло и уставился на труп грелки.

— Это вы сделали? — спросил он придушенным голосом.

— Э-э-э… да. По правде говоря, да. Я как раз рассказывал вам…

— А ваша тётя ещё пыталась убедить меня, что вы не сумасшедший!

— Я нормальный. Абсолютно нормальный. Если вы разрешите объяснить…

— Молчать!

— Всё началось…

— Молчать!

— Как скажете.

Он проделал несколько дыхательных упражнений, втягивая воздух носом.

— Моя постель промокла насквозь.

— Всё началось с того…

— Молчать! — Он зашевелил своими кустами. — Вы, жалкий, несчастный идиот! Будьте любезны, сообщите мне, где находится ваша комната?

— Этажом выше.

— Благодарю вас. Я найду дорогу.

— А?

Он поднял один из кустов.

— Я намереваюсь провести остаток ночи в вашей постели, которая, надеюсь, находится в надлежащем состоянии для сна. Желаю вам расположиться здесь со всеми удобствами. Спокойной ночи.

И он умотал, оставив меня с носом.

* * *

Мы, Вустеры, старые вояки и стойко переносим превратности судьбы. Взглянув на постель, я убедился, что спать в ней могла золотая рыбка, но не Бертрам. Оглядевшись, я пришёл к выводу, что удобнее всего будет провести ночь в кресле. Я умыкнул с кровати несколько подушек, укрыл ноги пледом и принялся считать овец.

Это не помогло. Моя бедная черепушка гудела от мыслей, которые не давали мне уснуть. Чёрная неблагодарность и предательство Дживза приходили мне на ум каждый раз, когда я начинал дремать; кроме того, в комнате становилось всё холоднее, и я уже начал думать, что вообще не усну, когда в районе моего левого локтя кто-то сказал: «Доброе утро, сэр», и я подскочил в кресле.

Я мог бы поклясться, что всю ночь не сомкнул глаз, но, по-видимому, я всё-таки спал. Шторы были подняты, и дневной свет заливал комнату, а Дживз стоял рядом со мной с чашкой чая на подносе.

— Весёлого рождества, сэр!

Я с трудом поднял руку, взял чашку, сделал несколько глотков живительной влаги и слегка приободрился. У меня болело всё тело, а черепушка, казалось, была налита свинцом, но мыслительные способности ко мне вернулись. Я посмотрел на предателя ледяным взглядом и приготовился всыпать ему по первое число.

— Чего ещё ты мне пожелаешь? Многое, смею тебя уверить, зависит от того, как ты понимаешь определение «весёлого». Более того, если ты предполагаешь, что тебе будет весело, ты глубоко заблуждаешься. Дживз, — непреклонным тоном произнёс я, делая очередной глоток чая, — я хочу задать тебе один вопрос. Ты знал, что прошлой ночью в этой комнате будет спать сэр Родерик?

— Да, сэр.

— Ты признаешься!

— Да, сэр.

— И ты ничего мне не сказал!

— Нет, сэр. Я счел более благоразумным промолчать.

— Дживз…

— Если вы позволите, я всё объясню, сэр.

— Объяснишь!

— Я предполагал, что мой поступок может поставить вас в неловкое положение, сэр…

— Ах, вот как?

— Да, сэр.

— Твое предположение подтвердилось, — мрачно произнёс я, прикладываясь к чашке.

— Но мне казалось, сэр, что бы ни случилось, всё будет к лучшему.

Я хотел сказать ему пару тёплых слов, но он не дал мне такой возможности.

— Я думал, по зрелому размышлению, сэр, учитывая ваши взгляды, вы предпочтёте не иметь с сэром Родериком Глоссопом и его семьёй близких отношений.

— Мои взгляды? В каком смысле мои взгляды?

— На брак с мисс Гонорией Глоссоп.

У меня возникло такое ощущение, что я получил электрический шок. Толковый малый заставил меня посмотреть на дело другими глазами. Внезапно я понял, к чему он клонит, и догадка озарила меня, как вспышка молнии: оказывается, я зря плохо подумал о своем преданном слуге. Пока я негодовал, считая, что попал из-за него в переплёт, он изо всех сил старался вытащить меня из беды. Мне на ум невольно пришла одна из историй, которую я читал в детстве, где путешественник брёл однажды ночью, а собака схватила его за ногу, и он сказал: «Лежать, скотина! Как ты смеешь, негодная!», а собака продолжала висеть у него на ноге, как он на неё ни ругался, и в это время луна выглянула из-за туч, и он увидел, что стоит на краю пропасти… Ну, в общем, вы меня поняли, а говорю я это к тому, что сейчас со мной произошла примерно такая же история.

Просто удивительно, как парень может потерять всякую осторожность и позабыть, что опасности подстерегают его на каждом шагу. Даю вам честное слово, у меня и в мыслях не было, что тётя Агата, как самая настоящая интриганка, подсунула меня сэру Родерику, чтобы впоследствии его дочка надела мне хомут на шею.

— Великий боже, Дживз! — воскликнул я, бледнея.

— Вот именно, сэр.

— Ты думаешь, я рисковал?

— Да, сэр. Сильно рисковали.

Мне пришла в голову ужасная мысль.

— Но, Дживз, разве сэр Родерик, немного успокоившись, не поймёт, что моей жертвой должен был стать Тяпа, и что протыкание грелок — одна из веселых забав в рождественском духе, к которой следует отнестись со снисходительной улыбкой и не более того? Молодая, горячая кровь, и всё такое, знаешь ли. Я имею в виду, если до него дойдёт, что я не хотел ничего плохого, все твои труды пойдут насмарку.

— Нет, сэр. Я так не думаю. Возможно, сэр Родерик и пришёл бы к выводу, который вы сделали, но произошёл ещё один инцидент.

— Какой ещё инцидент?

— Сегодня ночью, сэр, когда сэр Родерик спал в вашей кровати, кто-то проник в комнату, проткнул его грелку острым предметом и скрылся под покровом темноты.

По правде говоря, я ничего не понял.

— Что?! Может, ты считаешь, я лунатик?

— Нет, сэр. Грелку проткнул молодой мистер Глоссоп. Я встретил его сегодня утром, сэр, незадолго до того, как сюда пришёл. Он был в крайне весёлом расположении духа и поинтересовался, как вам спалось в мокрой постели. Мистер Глоссоп не подозревал, что его жертвой стал сэр Родерик.

— Но, Дживз, какое удивительное совпадение!

— Сэр?

— Ну, как же, Дживз. Ведь Тяпе пришла в голову та же мысль, что и мне. Вернее, мисс Уикхэм. Чудно, да и только. Самое настоящее чудо, вот что я тебе скажу.

— Не совсем, сэр. Насколько мне известно, эту мысль подала ему молодая леди.

— Мисс Уикхэм?

— Да, сэр.

— Ты имеешь в виду, она посоветовала мне проткнуть грелку Тяпы, а затем пошла прямо к нему и предложила проткнуть мою грелку?

— Совершенно верно, сэр. У молодой леди сильно развито чувство юмора.

Я сидел, как громом поражённый. Когда я подумал, что чуть было не предложил свои руку и сердце девушке, способной предать искреннюю любовь мужественного человека, я задрожал с головы до ног.

— Вам холодно, сэр?

— Нет, Дживз. Я просто вздрогнул.

— Простите меня за смелость, сэр, но случившееся подтверждает точку зрения, высказанную мною вчера. Если помните, сэр, я утверждал, что хотя мисс Уикхэм очаровательная молодая леди…

Я поднял руку.

— Ни слова больше, Дживз, — сказал я. — Моя любовь умерла.

— Слушаюсь, сэр.

На некоторое время я предался грустным размышлениям.

— Значит, ты видел сэра Родерика сегодня утром?

— Да, сэр.

— Ну, и как он?

— Несколько возбуждён, сэр.

— Возбуждён?

— Эмоционально неуравновешен. Он выразил желание немедленно встретиться с вами, сэр.

— Что ты мне посоветуешь?

— Если вы выйдете с чёрного хода как только оденетесь, сэр, вам с лёгкостью удастся незаметно пройти полем в деревню, где вы сможете нанять автомобиль для поездки в Лондон. Тем временем я соберу вещи и вернусь домой на вашей машине.

— А в Лондоне, Дживз? Разве я буду там в безопасности? Неужели ты забыл, что в Лондоне живёт тётя Агата?

— Нет, сэр.

— Так что же делать?

Какое-то мгновение он смотрел на меня своими бездонными глазами.

— Мне кажется, сэр, вам лучше всего ненадолго покинуть Англию, тем более что сейчас зимний сезон. Я не смею указывать вам, сэр, но так как вы уже заказали билеты на Голубой Экспресс, отправляющийся в Монте-Карло послезавтра…

— Но ведь ты отменил заказ?

— Нет, сэр.

— А мне казалось, что отменил.

— Нет, сэр.

— Я определённо помню, что поручил тебе отменить заказ.

— Да, сэр. Я допустил небрежность, но я совсем забыл о вашем поручении.

— Да?

— Да, сэр.

— Ну, хорошо, Дживз. Пусть будет Монте-Карло.

— Слушаюсь, сэр.

— Знаешь, нам сильно повезло, что ты забыл отменить заказ.

— Это большая удача, сэр. Если вас не затруднит подождать меня несколько минут, я сейчас вернусь в вашу комнату и принесу вам одежду, сэр.

ГЛАВА 4. Дживз и Песня Песней.

Наступил ещё один дивный, жаркий день, и, следуя недавно появившейся у меня привычке, я пел «Солнечного мальчика», плескаясь в ванной, когда за дверью послышались лёгкие шаги, и до моих ушей донёсся голос Дживза:

— Прошу прощенья, сэр.

Я как раз дошёл до того места, где говорится об одиноких ангелах, и прилагал все усилия, чтобы концовка получилась трагической, но из вежливости перестал петь.

— Да, Дживз? Я тебя слушаю.

— Мистер Глоссоп, сэр.

— Что с ним?

— Он ждёт вас в гостиной, сэр.

— Тяпа Глоссоп?

— Да, сэр.

— В гостиной?

— Да, сэр?

— Он меня ждёт?

— Да, сэр.

— Гмм.

— Сэр?

— Я сказал «гмм».

И я объясню вам, почему я сказал «гмм» Дело в том, что сообщение Дживза привело меня в недоумение. Тяпа прекрасно знал, что в этот час я принимаю ванну, а следовательно, занимаю прекрасную стратегическую позицию для того, чтобы запустить в него мокрой губкой. И тем не менее он пришёл ко мне в гости. Удивительно.

Я завернул свои торс и конечности в несколько полотенец и отправился в гостиную. Тяпа сидел за пианино и одним пальцем наигрывал «Солнечного мальчика».

— Привет! — сказал я, глядя на него сверху вниз.

— А, это ты, Берти. Салют, — рассеянно произнёс Тяпа. — Послушай, Берти, мне надо сообщить тебе одну очень важную вещь.

Мне показалось, придурок сильно нервничает. Он подошёл к каминной полке и первым делом уронил фарфоровую статуэтку, разлетевшуюся вдребезги.

— Понимаешь, Берти, я помолвлен.

— Помолвлен?

— Помолвлен, — смущённо ответил Тяпа, смахивая фотографию в рамке на каминную решетку. — Практически помолвлен.

— Практически?

— Да. Она тебе понравится, Берти. Её зовут Кора Беллинджер. Она учится на оперную певицу. У неё изумительный голос и большая добрая душа. Глаза у неё тоже изумительные, чёрные и блестящие.

— В каком смысле «практически»?

— Видишь ли, прежде чем заказать подвенечное платье, она хочет выяснить для себя одну маленькую деталь. Дело в том, что, обладая большой доброй душой, ну, и всем прочим, Кора очень серьёзно относится к жизни и категорически не приемлет юмора. Я имею в виду розыгрыши, и так далее. Она сказала, что если б я был человеком, способным сыграть над кем-нибудь шутку, нашим отношениям пришёл бы конец. К несчастью, кто-то рассказал ей о бассейне в «Трутне»… впрочем, наверное, ты уже обо всём забыл, Берти?

— Даже не надейся!

— Нет, нет, не то чтобы забыл, но ведь ты сам от души смеёшься, вспоминая этот забавный случай, верно? И я очень прошу тебя, старина, при первой возможности отведи Кору в сторонку и поклянись ей, что всё это вранье. Моё счастье, Берти, в твоих руках.

Сами понимаете, после подобного обращения что мне оставалось делать? На карту была поставлена честь Вустеров.

— Ну, хорошо, — согласился я, хоть и с явной неохотой.

— Ты настоящий друг!

— Когда ты познакомишь меня с этой особью женского пола?

— Не называй её «особью женского пола», Берти, старина. Я всё предусмотрел. Сегодня мы придём к тебе на ленч.

— Что?!

— В час тридцать. Прекрасно. Замечательно. Великолепно. Спасибо. Я знал, что могу на тебя положиться. И он упорхнул из гостиной, а я повернулся к Дживзу, который принёс мой завтрак.

— Ленч на троих, Дживз, — сказал я.

— Слушаюсь, сэр.

— Знаешь, Дживз, это переходит всякие границы. Помнишь, я рассказывал тебе, как мистер Глоссоп поступил со мной в «Трутне»?

— Да, сэр.

— Несколько месяцев я вынашивал планы мести, мечтая с ним поквитаться. А сейчас он собирается прийти ко мне со своей невестой, и, вместо того, чтобы посадить его в лужу, я вынужден буду кормить их обоих изысканными блюдами, и вообще, играть роль доброго ангела.

— Такова жизнь, сэр.

— Верно, Дживз. Что у нас на завтрак? — спросил я, внимательно глядя на поднос.

— Копчушки, сэр.

— Я не удивлюсь, — сказал я, настраиваясь на философский лад, — если у копчушек тоже бывают неприятности.

— Весьма возможно, сэр.

— Я имею в виду, кроме тех, что их коптят.

— Да, сэр.

— Ничего не поделаешь, Дживз, ничего не поделаешь.

* * *

Не могу сказать, что я разделил восхищение Тяпы этой Беллинджер женского пола. Когда он доставил её в мою квартиру в час двадцать пять, я увидел перед собой мощную особу примерно тридцати зим отроду, с фигурой штангиста-средневеса, пронзительным взглядом и квадратным подбородком, от которой лично я постарался бы держаться как можно дальше. Она была бы точной копией Клеопатры, если б та вдруг раздобрела от жирной и мучной пищи. Не знаю почему, но женщины, имеющие хоть какое-то отношение к опере, — даже если они только учатся, — всегда обладают пышными формами.

Тяпа, однако, явно был влюблён в неё по уши. Его поведение до и во время ленча доказывало, что он изо всех сил стремился быть достойным её большой, доброй души. Когда Дживз предложил ему коктейль, он отшатнулся от бокала, словно туда всыпали яду. Мне тошно было видеть, как любовь изменила этого человека. При одном взгляде на него кусок застревал у меня в горле.

В половине третьего Беллинджер покинула нас и отправилась на урок пения. Тяпа проводил её до двери, подпрыгивая на каждом шагу и что-то бормоча блеющим голосом, а затем вернулся в гостиную и посмотрел на меня осоловелыми глазами.

— Ну, Берти?

— Что «ну»?

— Настоящее чудо, правда?

— Правда, — согласился я, чтобы успокоить придурка.

— А как тебе её глаза?

— Блеск.

— А фигура?

— Не то слово.

— А голос?

С этим я не мог спорить. По просьбе Тяпы, Беллинджер спела несколько песен, прежде чем кинуться к накрытому столу, как свинья к корыту, и вряд ли кто-нибудь посмел бы отрицать, что горло у неё было лужёное. Извёстка до сих пор сыпалась с потолка.

— Потрясающий, — сказал я.

Тяпа вздохнул и, налив себе в бокал на четыре пальца виски и на один содовой, сделал большой глоток.

— Ах! — воскликнул он. — Какое счастье!

— Почему ты отказался выпить за ленчем?

— Видишь ли, — признался Тяпа, — я ещё не выяснил, как Кора относится к употреблению спиртных напитков, и на всякий случай решил не рисковать. Как ты знаешь, я вишу на волоске, и сейчас каждая мелочь может сыграть роль, а поняв, что я не пью, она наверняка увидит во мне человека с глубоким умом.

— Как можно увидеть то, чего нету? С каких это пор у тебя появился ум, тем более глубокий?

— Не беспокойся, я знаю, что мне делать. У меня есть план.

— Могу поспорить, ты придумал какую-нибудь чушь.

— Ах, вот как? — заявил Тяпа, явно разгорячившись. — Позволь мне заверить тебя, мой мальчик, что я держу ситуацию под контролем не хуже любого генерала. Ты помнишь Говядину Бингхэма, который учился с нами в Оксфорде?

— Как раз вчера встретил его на улице. Он стал священником.

— Да. В Ист-энде. Ну так вот, он организовал нечто вроде клуба для местной молодёжи. Они сидят в читальном зале, пьют какао, играют в триктрак и изредка ходят в концертный зал на всякого рода представления, Я помогаю Говядине, чем могу. За последние несколько недель я каждый вечер только и делал, что играл в триктрак. Кора ужасно мной довольна. Теперь я должен уговорить её спеть во вторник на одном из концертов, который устраивает Говядина.

— Зачем?

— Затем, что в моей голове созрел гениальный план. Я тоже буду там петь, Берти.

— С чего ты взял, что это тебе поможет?

— Уверяю тебя, я буду петь так, что Кора не сможет не понять всей глубины моих чувств. Она увидит, как грубая, некультурная публика будет плакать, не стесняясь, и скажет себе: «О да! У моего избранника большая, добрая душа!» Дело в том, Берти, что я не собираюсь кривляться на сцене. Буффонада не в моём стиле. Я исполню песню об одиноких ангелах. которые…

Я вскрикнул от изумления.

— Не хочешь ли ты сказать, что собираешься спеть «Солнечного мальчика»?

— Вот именно.

Я был шокирован. Да, разрази меня гром, шокирован, дальше некуда. Видите ли, по поводу «Солнечного мальчика» у меня сложилось определённое мнение. Я считал, что исполнять его могут только избранные и только в своих ваннах. Мысль о том, что песню собирается выставить на посмешище в каком-то концертном зале не кто иной, как парень, который подложил своему другу свинью в «Трутне», была мне отвратительна. Да, именно отвратительна. Однако я не успел выразить своего ужаса и негодования, потому что в эту минуту в комнату вошёл Дживз.

— Миссис Траверс только что звонила по телефону, сэр. Она просила передать, что скоро к вам зайдёт.

— Хорошо, Дживз, — сказал я. — Послушай, Тяпа…

Я умолк. Тяпа исчез.

— Что ты с ним сделал, Дживз? — спросил я.

— Мистер Глоссоп ушёл, сэр.

— Ушёл? Как он мог уйти? Он сидел в этом кресле…

— Входная дверь захлопнулась, сэр.

— Но с какой стати он удрал?

— Возможно, мистер Глоссоп не захотел встречаться с миссис Траверс, сэр.

— Почему?

— Не могу сказать, сэр. Но при упоминании имени миссис Траверс он мгновенно встал с кресла.

— Странно, Дживз.

— Да, сэр.

Я перевел разговор на более понятную для меня тему.

— Дживз, — сказал я, — в следующий вторник мистер Глоссоп собирается петь «Солнечного мальчика» на концерте в Ист-энде.

— Вот как, сэр?

— Перед аудиторией, состоящей в основном из торговцев овощами, владельцев мясных лавочек, официантов питейных заведений и третьесортных боксёров.

— Вот как, сэр?

— Напомни мне, чтобы я туда пошёл. Вне всяких сомнений, он с треском провалится, а я хочу при этом присутствовать.

— Слушаюсь, сэр.

— А когда придёт миссис Траверс, проводи её в гостиную.

* * *

Те, кто хорошо знаком с Берти Вустером, знают, что он путешествует по жизни в окружении эскадрона крикливых, надоедливых, высокомерных тётушек. Но среди них есть одно исключение, а именно, моя тётя Делия. Она вышла замуж за Тома Траверса в тот год, когда Василёк выиграл скачки в Кембридшире, и должен сказать, старикану повезло, дальше некуда. Мне всегда доставляет удовольствие поболтать с ней о том о сём, и я радостно приветствовал её, когда в два пятьдесят пять она ворвалась ко мне в гостиную.

Она выглядела очень возбуждённой и приступила к делу, не откладывая его в долгий ящик. У моей тёти Делии большая, добрая душа. В своё время она была заядлой охотницей, и до сих пор, обращаясь к собеседнику, разговаривает так, словно увидела на холме в полумиле лисицу.

— Берти! — вскричала она голосом, от которого свора борзых наверняка понеслась бы со скоростью ветра. — Мне нужна твоя помощь!

— И ты её получишь, тётя Делия, — учтиво произнёс я. — Даю тебе честное слово, никому другому я не окажу услугу с такой готовностью, никому другому я не буду так счастлив…

— Кончай трепаться, Берти, — умоляющим тоном сказала она. — Ты видишься с этим своим другом, молодым Глоссопом?

— Он только что был у меня на ленче.

— Ах, вот как? Жаль, ты не подсыпал яду в его суп.

— Мы не ели суп. И когда ты говоришь о нём, как о моём друге, ты, мягко говоря, искажаешь факты. Со всем недавно после обеда в «Трутне»…

В эту минуту тётя Делия, — как мне показалось, несколько резко, — заявила, что предпочитает узнать историю моей жизни из книги, которую я напишу на склоне лет. Теперь я твёрдо убедился, что сегодня ей изменило весёлое расположение духа, которым она славилась, и поэтому, позабыв о своих неприятностях, спросил, что у неё стряслось.

— Всё дело в этом смрадном псе, Глоссопе, — объяснила она.

— Что он натворил?

— Разбил сердце Анжелы. — (Анжела. Дочь вышеупомянутой. Моя кузина. Классная девушка).

— Разбил сердце Анжелы?

— Да… разбил… сердце… АНЖЕЛЫ!

— Ты говоришь, он разбил сердце Анжелы?

Тут она дрожащим голосом попросила меня не разыгрывать комических сцен из водевиля.

— Чем он разбил её сердце? — спросил я.

— Своим пренебрежением. Своей низостью, бессердечностью, бесчувственностью и двуличностью.

— Двуличностью, это здорово сказано, тётя Делия, — согласился я. — Когда речь идет о Тяпе Глоссопе, другого слова не подберёшь. Позволь мне рассказать, что он однажды сделал со мной вечером в «Трутне»…

— Несколько месяцев подряд от него просто отбоя не было. Он увивался за Анжелой с утра до вечера. В моё время люди сказали бы, что он искал её расположения…

— Попросту говоря, волочился.

— Волочился или искал расположения, как тебе больше нравится.

— Как тебе больше нравится, тётя Делия, — вежливо произнёс я.

— Как бы то ни было, он, словно привидение, бродил по нашему дому, каждый день приезжал на ленч, танцевал с ней ночи напролет, пока бедная девочка не втюрилась в него по уши и не стала считать само собой разумеющимся, что вскоре они пойдут по жизни в одной упряжке и будут кормиться из одних яслей. А недели три назад он неожиданно исчез и бросил её, как перчатку. Я слышала, он потерял голову из-за какой-то девицы, с которой познакомился на чаепитии в Челси… как же её зовут?…

— Кора Беллинджер.

— А ты откуда знаешь?

— Сегодня она была у меня на ленче.

— Он привел её с собой?

— Да.

— Что она из себя представляет?

— Мощная особа. Её фигура чем-то напоминает Альберт-холл.

— Как тебе показалось, он её очень любит?

— Не отрывал взгляда от её форм.

— Современный молодой человек, — заявила тётя Делия, — страдает врождённым идиотизмом. Ему не обойтись без няньки, которая должна водить его за руку, и сиделки, чтобы та каждые четверть часа вытирала ему нос.

Я попытался объяснить, что нет худа без добра.

— Если хочешь знать моё мнение, тётя Делия, — сказал я, — Анжеле сильно повезло. Этот Глоссоп придурок, каких мало. Во всем Лондоне таких раз-два и обчёлся. Я только что пытался рассказать тебе, как он поступил со мной однажды вечером в «Трутне». Поставив мне бутылку самого лучшего вина, он подождал, пока во мне пробудится спортивный дух, и предложил заключить пари, что я не смогу перебраться через бассейн по кольцам, свисавшим с потолка. Само собой, я с ним поспорил (ведь для меня такая задача — пара пустяков) и заскользил по воздуху, словно птица, когда вдруг обнаружил, что подлый обманщик убрал последнее кольцо, зацепив его за крюк в стене. Мне ничего не оставалось, как броситься в воду и поплыть к берегу в полном вечернем облачении.

— Да ну?

— Вот именно. С тех пор прошло несколько месяцев, но когда я надеваю по вечерам фрак, мне всё ещё кажется, что он мокрый. Ведь не хочешь же ты, чтобы твоя дочка вышла замуж за человека, способного на такой поступок?

— Напротив, твой рассказ восстановил мою веру в юного щенка. Оказывается, не так уж он и плох. Берти, я хочу, чтобы мистер Глоссоп перестал сумасбродничать и порвал с Беллинджер. Займись этим.

— Да, но как?

— Как хочешь. Детали меня не интересуют.

— Что же мне сделать?

— Только не вздумай что-нибудь делать, Берти. Объясни ситуацию Дживзу. Дживз найдёт выход. Один из самых толковых малых, которых я когда-либо встречала. Расскажи Дживзу всё без утайки и попроси его как следует пошевелить мозгами.

— Это мысль, тётя Делия, — задумчиво произнёс я.

— Естественно. Такую пустячную проблему Дживз решит, и глазом не моргнув. Пускай поднапряжётся, а я зайду завтра, чтобы узнать результат.

Она распрощалась и ушла, а я призвал к себе Дживза.

— Дживз, — спросил я, — ты всё слышал?

— Да, сэр.

— Так я и думал. У моей тёти Делии, мягко говоря, командирский голос. Тебе никогда не приходило в голову, что, если она когда-нибудь разорится, ей удастся зарабатывать неплохие деньги, подавая сигналы путникам, заблудившимся в пустыне?

— Я об этом не задумывался, сэр, но, вне всяких сомнений, вы правы.

— Ну, что скажешь? Как твое мнение? Мне кажется, мы должны сделать всё возможное, чтобы ей помочь.

— Да, сэр.

— Я прекрасно отношусь к моей тёте Делии, Дживз. Более того, я прекрасно отношусь к моей кузине Анжеле. Одним словом, я прекрасно отношусь к ним обеим. Но мне непонятно, Дживз, что бедная дурочка нашла в Тяпе, и тебе наверняка это тоже непонятно. Однако не вызывает сомнений, что она его любит, — хотя у меня до сих пор в голове не укладывается, как можно любить Тяпу, — и чахнет по нему, и ждёт его, как… э-э-э…

— Воплощённое терпение, сэр.

— Вот именно, Дживз. Воплощённое, как ты справедливо заметил, терпение. А поэтому мы не можем остаться в стороне. Напряги свой мозг, Дживз, и брось все усилия на решение данной проблемы.

* * *

На следующий день тётя Делия зашла, как обещала, и я нажал на кнопку звонка, призывал Дживза. Хотите верьте, хотите нет, когда он вошёл в гостиную, лицо его светилось разумом, и я сразу понял, что гигантский мозг Дживза работал без устали всю ночь.

— Говори, Дживз, — сказал я.

— Слушаюсь, сэр.

— Ты размышлял над решением проблемы?

— Да, сэр.

— Успешно?

— У меня появился план, сэр, который, мне кажется, поможет добиться желаемого результата.

— Нельзя ли поконкретнее, — попросила тётя Делия.

— В делах такого рода, мадам, прежде всего необходимо изучить психологию индивида.

— Чего изучить у индивида?

— Психологию, мадам.

— Он имеет в виду психологию, — пояснил я. — А под психологией, Дживз, ты подразумеваешь?…

— Характер и нрав лиц, участвующих в деле, сэр.

— То есть кого они из себя представляют?

— Совершенно верно, сэр.

— Послушай, Берти, когда вы остаетесь вдвоём, он тоже так с тобой разговаривает? — спросила тётя Делия.

— Иногда. Не часто. В общем, по-всякому бывает. Продолжай, Дживз.

— Не взыщите, сэр, наблюдая за мисс Беллинджер, мне сразу бросилось в глаза, что у неё крутой нрав и нетерпимый характер. Я могу представить себе, как мисс Беллинджер аплодирует человеку, добившемуся успеха, но не вижу её в роли женщины, сочувствующей неудачнику. Возможно, вы помните, сэр, как она отреагировала, когда мистер Глоссоп попытался дать ей прикурить сигарету от своей зажигалки? Мне показалось, она не скрыла нетерпения, когда зажигалка несколько раз не сработала.

— Верно, Дживз. Она обдала Типу презрением.

— Именно так, сэр.

— Я бы хотела кое-что уточнить, — вмешалась тётя Делия, растерянно переводя взгляд с меня на Дживза и обратно. — Вы имеете в виду, если она всё время будет прикуривать от его зажигалки, рано или поздно ей это надоест и она укажет ему на дверь? Я правильно поняла?

— Я просто упомянул данный эпизод, мадам, чтобы подчеркнуть безжалостный характер мисс Беллинджер.

— Безжалостный — лучше слова не придумаешь, — согласился я. — Эта Беллинджер — прожженная бестия. Одни её глаза чего стоят. И подбородок. Короче говоря, безжалостность у неё на лбу написана. Железная женщина.

— Совершенно справедливо, сэр. Таким образом, мне кажется, если мисс Беллинджер станет свидетельницей публичного позора мистера Глоссопа, она потеряет к нему всякий интерес. Например, в том случае, если зрители неодобрительно отнесутся к его выступлению во вторник…

Я прозрел.

— Клянусь своими поджилками, Дживз! Ты хочешь сказать, если он с треском провалится на концерте, она порвёт с ним всякие отношения?

— Я сильно удивлюсь, если этого не произойдёт, сэр.

Я покачал головой.

— Мы не можем рассчитывать только на случай, Дживз. Само собой, Тяпа, поющий «Солнечного мальчика», это — конец света, но… ты сам должен понимать, что нам может просто не повезти.

— Я и не рассчитываю на везение, сэр. Я хочу предложить, чтобы вы обратились к своему другу, мистеру Бингхэму, и сообщили ему, что готовы принять участие в концерте. Нетрудно будет организовать дело таким образом, что вы выступите непосредственно перед мистером Глоссопом. Я думаю, сэр, если мистер Глоссоп споёт «Солнечного мальчика» сразу после того, как вы исполните ту же песню, аудитория отреагирует определённым образом. Мне кажется, когда мистер Глоссоп начнёт петь, страсти накалятся до предела.

— Дживз! — воскликнула тётя Делия. — Ты просто чудо!

— Благодарю вас, мадам.

— Дживз! — воскликнул я. — Ты просто осёл!

— С какой стати ты называешь его ослом? — вспылила тётя Делия. — Самый шикарный план, который можно было придумать!

— Чтобы я спел «Солнечного мальчика» на концерте, который устраивает Говядина Бингхэм? Не смешите меня.

— Вы поёте эту песню каждый день, принимая ванну, сэр. У мистера Вустера, — тут Дживз повернулся к тёте Делии, — очень приятный баритон.

— Я никогда в этом не сомневалась, — проворковала тётя Делия.

— Одно дело петь в ванной, Дживз, и совсем другое — перед торговцами и лавочниками.

— Берти! — угрожающе сказала тётя Делия. — Ты выступишь, как миленький!

— И не подумаю.

— Берти!

— Ничто не заставит меня…

— Берти, ты споёшь «Солнечного мальчика» во вторник, где полагается, и будешь петь, как жаворонок, или проклятье твоей тётушки…

— Я не буду петь!

— Подумай об Анжеле!

— Прах побери Анжелу!

— Берти!

— Нет, разрази меня гром, ни за что!

— Не будешь?

— Не буду.

— Это твое последнее слово?

— Окончательное. Раз и навсегда, тётя Делия, ничто не заставит меня спеть на этом концерте ни одной ноты.

И поэтому, примерно в полдень, я послал телеграмму Говядине Бингхэму, предложив ему свои услуги, и к вечеру дело решилось положительно. Я выступал вторым после перерыва, непосредственно перед Тяпой, а сразу после него на сцене должна была появиться мисс Кора Беллинджер — известное колоратурное сопрано.

— Дживз, — сказал я в тот вечер, и, можете мне поверить, тон у меня был ледяной, — будь любезен, сходи в нотный магазин и купи мне ноты «Солнечного мальчика». Теперь я вынужден буду выучить не только куплеты, но и припев. О том, сколько нервов мне придётся потратить, я не хочу даже говорить.

— Слушаюсь, сэр.

— Тем не менее я хочу сказать…

— Если я немедленно не уйду, сэр, нотный магазин может закрыться.

— Ха! — воскликнул я, и, можете мне поверить, тон у меня был иронический,

* * *

Хотя я заранее подготовился к предстоящему испытанию и находился в состоянии ледяного спокойствия, которое помогает человеку совершать героические поступки с небрежной улыбкой на устах, должен признаться, что в тот момент, когда я вошёл в концертный зал на Бэрмонди-ист и бросил взгляд на ищущую развлечений публику, мне потребовалось призвать на помощь всё мужество и бульдожье упрямство Вустеров, чтобы пулей не выскочить на улицу и не отправиться на первом попавшемся такси обратно в лоно цивилизации. Когда я приехал, концерт был в полном разгаре, и деятель, напоминавший местного гробовщика, с увлечением декламировал «Дом, который построил Джек», а зрители, хоть и не топали ногами в буквальном смысле слова, хмурились и, вообще, выглядели довольно угрожающе, что мне крайне не понравилось. Глядя на них, я, должно быть, испытывал те же чувства, что грешники, перед тем как войти в геенну огненную.

Внимательно осмотрев зрительный зал, я пришёл к выводу, что публика временно отсрочила исполнение приговора. Вам никогда не приходилось стучать в дверь одного из увеселительных мест в Нью-Йорке? Сначала в этой двери открывается окошко, и в нём появляется Лицо. Секунду, длящуюся вечность, Оно смотрит вам прямо в глаза, и вы неожиданно вспоминаете всю свою жизнь. Затем вы говорите о своем друге Зинзинхаймере, который прислал вас сюда и обещал, что при упоминании его имени с вами будут обращаться надлежащим образом, после чего обстановка разряжается. Так вот, торговцы овощами и владельцы мясных лавок очень сильно напомнили мне это Лицо. «Попробуй, выкинь какой-нибудь номер, — казалось, говорили они, — и тогда узнаешь, почём фунт лиха». А я никак не мог отделаться от ощущения, что, когда я начну петь «Солнечного мальчика», они решат, что я выкинул тот самый номер.

— Полный зал, сэр, свободных мест нет, — послышался голос у моего локтя. Дживз материализовался рядом со мной и стоял, снисходительно наблюдая за представлением.

— Ты здесь, Дживз? — холодно спросил я.

— Да, сэр. Я присутствую на концерте с самого начала.

— Вот как? Несчастные случаи были?

— Сэр?

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Кого-нибудь уже освистали?

— О нет, сэр.

— Думаешь, я буду первым?

— У меня нет причин полагать, что вы провалитесь, сэр. Я не сомневаюсь, что вас хорошо примут.

Внезапно мне в голову пришла одна мысль.

— Значит, ты уверен, что всё пойдёт по плану? — спросил я.

— Да, сэр.

— А я в этом не уверен. И сейчас я объясню тебе, почему. В твоем мерзком плане есть изъян.

— Изъян, сэр?

— Да. Неужели ты считаешь, что мистер Глоссоп, услышав, как я пою эту дурацкую песню, выйдет через минуту после меня и тоже её споёт? Пораскинь мозгами, Дживз. Он поймёт, что стоит на краю пропасти, и вовремя остановится. Скорее всего он просто не станет выступать.

— Мистер Глоссоп не услышит, как вы поёте, сэр. По моему совету он зашёл в «Кувшин и бутылку» на другой стороне улицы и собирается остаться там до тех пор, пока его не пригласят на сцену.

— Вот как? — сказал я.

— Неподалеку отсюда, сэр, находится ещё одно заведение — «Козёл и виноград». Мне кажется, вы поступили бы разумно…

— …если бы дал трактирщику заработать?

— Это снимет с вас нервное напряжение, сэр, и поможет незаметно провести время до вашего выступления.

По правде говоря, я был крайне недоволен Дживзом, который втравил меня в эту свинскую историю, но, услышав от него дельный совет, я несколько смягчился. На сей раз Дживз попал в самую точку — видимо, он недаром изучал психологию индивида. Я чувствовал, что мой нрав и характер просто мечтали спокойно провести минут десять в «Козле и винограде». Добраться до свободного столика и опрокинуть несколько стаканчиков виски с содовой было для Бертрама Вустера делом нескольких секунд.

Мне стало легче, как по волшебству. Не знаю, что они добавляли в напиток, кроме серной кислоты, но мои взгляды на жизнь резко переменились. Я больше не чувствовал странного комка в горле. У меня прошло ощущение слабости в коленях. Мои руки и ноги перестали дрожать, язык начал нормально ворочаться, а позвоночник приобрёл былую твёрдость. Задержавшись на мгновение, чтобы пропустить ещё один стаканчик той же жидкости, я весело пожелал официантке доброй ночи, приветливо кивнул двум-трём посетителям за стойкой, которые пришлись мне по душе, и вприпрыжку отправился обратно в концертный зал, ни капельки не волнуясь.

Вскоре я стоял на сцене, а на меня уставился миллион выпученных глаз. В ушах у меня как-то чудно звенело, а затем сквозь этот звон послышались далёкие звуки фортепиано, и, вверив Господу свою душу, я набрал полную грудь воздуха и ринулся в бой.

* * *

Должен вам сказать, я висел на волоске. По правде говоря, я не слишком хорошо помню своё выступление, но, по-моему, в зале зашептались, когда я запел припев. Помнится, я в то время подумал, что публика пытается петь вместе со мной хором, и меня это сильно воодушевило. Я напряг голосовые связки, взял высокую ноту и благополучно добрался до концовки. Я не стал выходить на сцену, чтобы ещё раз поклониться. Потихоньку выбравшись из-за кулис, я занял своё место в зале рядом с Дживзом, который стоял в задних рядах.

— Ну, Дживз, — сказал я, вытирая со своего чела честно заработанный пот, — по крайней мере они не сделали из меня отбивную.

— Нет, сэр.

— Но ты можешь сообщить всем и каждому, что я пел перед публикой в последний раз. Моя лебединая песня, Дживз. Если теперь кому-нибудь захочется меня послушать, пусть приходит к дверям ванной и прикладывает ухо к замочной скважине. Может, я ошибаюсь, но мне показалось, что к концу моего выступления они заволновались. Я чувствовал, что проваливаюсь. По моему, я даже слышал треск.

— Аудитория, сэр, была действительно несколько возбуждена. Видимо, зрители слегка устали от этой мелодии, сэр.

— А?

— Я должен был сообщить вам раньше, сэр, что эту песню исполняли дважды до вашего выступления.

— Что?!

— Да, сэр. Одна леди и один джентльмен. Это очень популярная песня, сэр.

У меня отвалилась нижняя челюсть. Мысль о том, что Дживз, заранее зная об опасности, спокойно отправил своего молодого господина на верную смерть, парализовала мой мозг. Значит, в нём совсем не осталось старого феодального духа. Я только собрался высказать ему всё, что о нём думаю, как на сцене, невесть откуда, появился Тяпа.

По Тяпе сразу было заметно, что он только что посетил «Кувшин и бутылку». Услышав приветственные выкрики из зала — видимо, кричали его партнеры по триктраку, считавшие, что дружба превыше всего, — он улыбнулся так широко, что уголки его губ, казалось, дотянулись до мочек ушей. Не вызывало сомнений, что Тяпа накачался до горла и перестал пить только для того, чтобы впоследствии устоять на ногах. Милостиво помахав рукой своим сторонникам, он величественно поклонился публике, — такой поклон отвешивает какой-нибудь восточный монарх, принимающий восхваления толпы.

Девица за фортепиано ударила по клавишам, заиграв вступление к «Солнечному мальчику», и Тяпа раздулся, как воздушный шар, молитвенно сложил руки на груди, закатил глаза таким образом, чтобы никто не сомневался в наличии у него Души, и начал петь.

* * *

Я думаю, в первую минуту присутствующие были слишком потрясены и поэтому не приняли соответствующих мер. Это кажется невероятным, но я даю вам честное слово, что, пока Тяпа пел первый куплет, в зале царила мёртвая тишина. Но потом зрители опомнились.

Разъярённый торговец овощами — человек страшный. До сих пор мне не доводилось видеть народных волнений, и, должен признаться, вид разгневанного пролетариата вселил в меня ужас. Я имею в виду, теперь я осознал весь кошмар Великой французской революции. Не было такого места в зале, откуда не доносился бы рёв, который можно разве что услышать (по крайней мере так утверждают знатоки) во время боксерского поединка на ринге в Ист-энде, когда судья дисквалифицирует любимца публики, а потом уносит ноги, пока цел. А затем аудитория перешла от слов к делу.

Не знаю, почему, но я был убежден, что прежде всего в Тяпу полетит гнилая картофелина. Такое уж у меня возникло предчувствие. Однако, строго придерживаясь фактов, я должен сказать, что сначала в него запустили бананом, и я сразу понял, что выбор сделан тем, кто соображал куда лучше меня. С детства привыкшие реагировать непринуждённо, если чьё-либо выступление обмануло их надежды, эти ребята инстинктивно знали, как выразить свои чувства наилучшим образом, и в тот момент, когда я увидел, как банан разлетелся брызгами по белой рубашке Тяпы, я понял, что эффект от него неизмеримо живописнее, чем от картофелины.

Впрочем, у картофельной школы мысли тоже были последователи. По крайней мере, в самый разгар страстей я заметил двух деятелей довольно интеллигентного вида, которые швырялись исключительно гнилым картофелем.

Реакция Тяпы была удивительной. Глаза у него вылезли из орбит, а волосы, казалось, встали дыбом, но он продолжал открывать и закрывать рот, и по движению его губ было понятно, что он автоматически продолжает петь «Солнечного мальчика». Затем он вышел из транса и опрометью бросился за кулисы, на доли секунды опередив помидор, попавший в закрытую дверь на уровне его головы.

Через некоторое время шум и крики утихли. Я повернулся к Дживзу.

— Тягостное зрелище, Дживз, — сказал я. — Но так было надо.

— Да, сэр.

— Хирургическое вмешательство, что?

— Совершенно верно, сэр.

— Ну, после того как он с треском провалился на её глазах, можно считать, роман Глоссоп — Беллинджер за кончился.

— Да, сэр.

В этот момент старина Говядина вышел на сцену.

— Леди и джентльмены, — сказал он.

Я думал, он сейчас упрекнёт свою паству за слишком сильное проявление чувств. Я ошибся. Видимо, пастырь понимал, что его подопечных нельзя ругать за проявление здравомыслия, и поэтому не возражал против небольшого оживления в зале.

— Леди и джентльмены, — сказал старина Говядина, — следующим номером нашей программы должна была быть песня в исполнении мисс Коры Беллинджер, известного колоратурного сопрано, но мисс Беллинджер только что позвонила по телефону и сообщила мне, что у неё сломалась машина. Однако она взяла кэб и скоро к нам приедет. Тем временем наш друг, мистер Енох Симпсон, прочтет нам поэму «Преступник Дан Макгроу».

Я покачнулся и уцепился за Дживза, чтобы не упасть.

— Дживз! Ты слышал?

— Да, сэр.

— Её здесь не было!

— Нет, сэр.

— Она его не видела!

— Нет, сэр.

— Твой дурацкий план с треском провалился!

— Да, сэр.

— Пойдем отсюда, Дживз, — сказал я, и зрители, стоявшие рядом, вне всяких сомнений сильно удивились, не понимая, почему моё благородное чело вдруг стало бледным и хмурым. — Я пережил нервное потрясение, которое выпадало на долю разве что первых мучеников. Я потерял несколько фунтов в весе и десять лет жизни. Я прошёл сквозь пытки. Воспоминания о них заставят меня кричать во сне и просыпаться в холодном поту. И всё впустую. Пойдем.

— Если вы не возражаете, сэр, я останусь. Мне бы хотелось досмотреть концерт.

— Как знаешь, Дживз, — мрачно произнёс я. — Лично у меня не осталось никаких желаний, поэтому я зайду в «Козёл и виноград», пропущу ещё один стаканчик цианистого калия и отправлюсь домой.

* * *

Около половины десятого я сидел в своей доброй, старой гостиной, потихоньку потягивая последний за день бокал восстанавливающей силы жидкости, когда раздался звонок в дверь и передо мной предстал Тяпа. Он выглядел как человек, переживший встречу со своим Создателем. Под глазом у Тяпы был синяк.

— Привет, Берти, — рассеянно сказал он и подошёл к каминной полке с таким видом, словно не знал, что ему покрутить в руках или сломать. — Я только что выступал на концерте Говядины Бингхэма, — сообщил он после минутного молчания. — Пел «Солнечного мальчика».

— Да? — спросил я. — Ну и как?

— Полный порядок. Зрители пришли в полный восторг.

— Ты их сразил?

— Наповал. Плакали навзрыд.

Заметьте, это говорил человек, получивший прекрасное воспитание, которому мама, укачивая его на коленях, наверняка долгие годы твердила, что врать грешно.

— Я полагаю, мисс Беллинджер довольна?

— О да. Счастлива.

— Значит, теперь у тебя всё в порядке?

— О, вполне. — Тяпа потупил глаза. — С другой стороны, Берти…

— Да?

— Видишь ли, я долго думал и пришёл к выводу, что мисс Беллинджер всё-таки мне не пара.

— Не пара?

— Не пара.

— Почему не пара?

— Ну, трудно сказать. Такие вещи понимаешь внезапно. Я уважаю мисс Беллинджер, Берти. Я восхищаюсь ею. Но… э-э-э… меня не оставляет мысль о том, как добрая, милая девушка… э-э-э… например, твоя кузина Анжела, Берти… повела бы себя… э-э-э… короче говоря, я хочу обратиться к тебе с просьбой. Позвони, пожалуйста, Анжеле и выясни, как она отнесётся к тому, что я приглашу её сегодня в «Беркли» поужинать и немного потанцевать.

— Звони. Вот телефон.

— Нет, я всё-таки предпочёл бы, чтобы её спросил ты, Берти. Так получилось, что… в общем, если ты, так сказать, протопчешь мне тропинку… видишь ли, а вдруг она… я имею в виду, ты ведь знаешь, какие бывают недоразумения… и… одним словом, Берти, старина, я попросил бы тебя немного мне помочь и всё-таки протоптать тропинку, если не возражаешь.

Я снял трубку и позвонил тёте Делии.

— Можешь прийти. Она тебя ждёт, — сказал я.

— Передай ей, — преданно прошептал Тяпа, — что я лечу к ней со скоростью ветра.

Через несколько минут после того, как он умотал, послышался щелчок ключа в замочной скважине, и я услышал в коридоре лёгкие шаги.

— Дживз! — позвал я.

— Сэр? — сказал Дживз, появляясь рядом со мной.

— Дживз, произошло нечто невероятное, У меня только что был мистер Глоссоп, Он говорит, у него с мисс Беллинджер всё кончено.

— Да, сэр.

— По-моему, тебя это не удивляет.

— Нет, сэр. Должен признаться, я предвидел подобный исход.

— А? Почему?

— Мне показалось, они разойдутся, когда я увидел, как мисс Беллинджер ударила мистера Глоссопа в глаз.

— Ударила?

— Да, сэр.

— В глаз?

— В правый глаз, сэр.

Я сжал голову руками.

— Но с какой стати она его ударила?

— Я думаю, мисс Беллинджер разнервничалась после приёма, который оказала ей публика.

— Великий боже! Ты хочешь сказать, она тоже с треском провалилась?

— Да, сэр.

— Но почему? Ведь у неё шикарный голос.

— Да, сэр. По всей видимости, публике не понравился её репертуар.

— Дживз! — Меня словно обухом по голове ударили. — Ты имеешь в виду, мисс Беллинджер тоже исполнила «Солнечного мальчика»?

— Да, сэр. И — с моей точки зрения, весьма необдуманно — она вынесла на сцену большую куклу, которую аудитория почему-то приняла за атрибут чревовещателя. Зал сильно волновался, сэр.

— Но, Дживз, какое удивительное совпадение!

— Не совсем, сэр. Я позволил себе вольность обратиться к мисс Беллинджер, когда она приехала на концерт, и напомнил ей, где она меня видела. Затем я сказал, что мистер Глоссоп попросил меня передать ей его просьбу: сделать ему одолжение и спеть «Солнечного мальчика». А когда мисс Беллинджер выяснила, что вы и мистер Глоссоп исполнили ту же песню непосредственно перед её выступлением, она, по всей видимости, решила, что стала жертвой неумной шутки мистера Глоссопа. Я вам ещё нужен, сэр?

— Нет, Дживз.

— Спокойной ночи, сэр.

— Спокойной ночи, Дживз, — благоговейно сказал я.

ГЛАВА 5. Эпизод с собакой Макинтошем.

Мой сон без сновидений нарушили звуки, напоминающие отдалённые раскаты грома, и, когда туман в моей голове несколько рассеялся, я понял, откуда они доносятся и что из себя представляют. Собака моей тёти Агаты, Макинтош, царапалась в дверь спальной. Вышеупомянутый пёс, абердинский терьер недалекого ума, был оставлен на моё попечение престарелой родственницей, уехавшей лечиться в Aixles-Bains, и мне никак не удавалось убедить упрямое четвероногое, что рано вставать — глупо. Взглянув на часы, я убедился, что ещё не было и десяти утра.

Я нажал на кнопку звонка, и вскоре в спальню вплыл Дживз с подносом, а за Дживзом вбежал пёс, который прыгнул на кровать, лизнул меня в правый глаз и тут же погрузился в глубокий сон, свернувшись клубком. И, прах побери, я никак не пойму, какой смысл вставать ни свет ни заря и царапаться в чью-то дверь, если при первой же возможности ты собираешься снова завалиться спать. Тем не менее каждый день в течение последних пяти недель это свихнувшееся животное строго придерживалось данной тактики, и, по правде говоря, я от него немного устал.

На подносе лежало несколько писем, и, влив в себя примерно полчашки живительной влаги, я почувствовал, что у меня появились силы посмотреть, что мне пишут. Первое письмо было от тёти Агаты.

— Ха! — сказал я.

— Сэр?

— Я сказал «ха», Дживз. И я имел в виду «ха», и ничего другого. Мой возглас выражал облегчение, которое я испытываю. Моя тётя Агата возвращается сегодня домой. Она прибудет в свою городскую резиденцию между шестью и семью вечера и надеется, что там её встретит Макинтош, живой и здоровый.

— Вот как, сэр? Мне будет не хватать малыша.

— Мне тоже, Дживз. Несмотря на его привычку вставать с петухами и мешать мне завтракать, этот пёс — славный малый. Тем не менее, когда я отправлю его в родные пенаты, мне станет легче на душе. Пока он находился под моей опекой, у меня не было ни одной спокойной минуты. Ты ведь знаешь мою тётю Агату. Она окружила пса любовью, которую ей лучше было бы потратить на племянника, и, если бы с ним что-нибудь случилось, пока я был in loco parentis, если бы, находясь в моём ведении, он заболел бы бешенством, оспой или туберкулёзом, вся вина лежала бы на мне.

— Совершенно верно, сэр.

— И, как тебе известно, Дживз, Лондон недостаточно велик, чтобы жить в нём с тётей Агатой, если она сочтёт тебя в чём-то виноватым.

Я вскрыл второе письмо, пробежал его глазами и поднял бровь.

— Ха! — сказал я.

— Сэр?

— Я опять сказал «ха», Дживз, но на этот раз мой возглас выражал лёгкое изумление. Письмо от мисс Уикхэм.

— Вот как, сэр?

Я почувствовал, — если в данном случае можно употребить это слово, — озабоченность в тоне преданного малого, и мне стало ясно, что он спрашивает себя: «Неужели мой молодой господин вновь поскользнётся на том же самом месте?» Видите ли, было время, когда сердце Вустера в некоторой степени находилось в плену у Роберты Уикхэм, а Дживзу она никогда не нравилась. Он считал её легкомысленной, непостоянной и весьма опасной особой. По правде говоря, факты более или менее подтвердили его правоту.

— Мисс Уикхэм хочет, чтобы я угостил её ленчем.

— Вот как, сэр?

— Она пишет, что приедет с двумя друзьями.

— Вот как, сэр?

— Сюда. В час тридцать.

— Вот как, сэр?

Должен признаться, я разозлился.

— Прекрати изображать из себя попугая, Дживз, — сказал я, сурово помахав перед его носом куском хлеба с маслом. — Тебе нет необходимости стоять и твердить «Вот как, сэр?». Я знаю, о чём ты думаешь, и, смею тебя заверить, ты ошибаешься. Мои чувства к мисс Уикхэм мертвы. Моё сердце одето в броню. Но с какой стати я должен отказывать ей в пустяковой просьбе? Вустер может разлюбить, но это не помешает ему быть учтивым.

— Слушаюсь, сэр.

— Можешь посвятить всё утро покупкам. Запасись необходимой провизией. Устроим ленч в духе короля Венчеслава. Помнишь, Дживз? Дай мне рыбу, дай мне дичь…

— Дай мне мяса, дай вина, сэр.

— Как скажешь, так и будет. Тебе лучше знать. Ах да, не забудь пудинг с вареньем.

— Сэр?

— Пудинг с вареньем, и чтоб варенья было как можно больше. Мисс Уикхэм специально упоминает о нём в письме. Загадочно, что?

— Безусловно, сэр.

— А также устрицы, мороженое и шоколадные конфеты с белой, слизкой начинкой внутри. О них даже говорить противно, а?

— Да, сэр.

— Вот-вот. Но она просит, чтобы эти блюда были поданы на стол. Должно быть, сидит на какой-нибудь диете. Как бы то ни было, купи всё, что полагается, ладно?

— Да, сэр.

— Ленч ровно в час тридцать.

— Слушаюсь, сэр.

— Так держать, Дживз.

* * *

В половине первого я вывел Макинтоша на утреннюю прогулку в Гайд-парк и, вернувшись домой в десять минут второго, увидел в гостиной Бобби Уикхэм, которая курила сигарету и болтала с Дживзом, внимавшем ей со сдержанной вежливостью.

Мне кажется, я уже рассказывал вам о Бобби Уикхэм. Она была рыжеволосой девицей, беззастенчиво обманувшей меня в деле Тяпы Глоссопа и грелки, когда я приехал на рождество в загородное имение её матери в Хертфортшире. Её мама — леди Уикхэм, писательница, пользующаяся большим успехом у тех, кто любит глупо-сентиментальные романы. Мощная женщина, внешне напоминающая мою тётю Агату. Бобби совсем на неё не похожа, так как является обладательницей примерно такой же фигуры, как Клара Боу. Когда я вошёл в гостиную, она радостно меня приветствовала, — настолько радостно, что Дживз, отправившийся смешивать коктейли, остановился в дверях и бросил на меня предупреждающий взгляд, — так мудрый, старый отец смотрит на заблудшего сына, потерявшего голову из-за местной роковой женщины. Я кивнул славному малому, как бы отвечая на его невысказанную мысль: «Моё сердце одето в броню!», и он выплыл за дверь, предоставив мне возможность играть роль гостеприимного хозяина.

— Очень мило с твоей стороны, Берти, что ты согласился пригласить нас на ленч, — сказала Бобби.

— Не стоит благодарности, старушка, — ответил я. — Всегда рад тебя видеть.

— Ты купил то, о чём я тебя просила?

— Все перечисленные тобой отбросы находятся на кухне. С каких это пор ты предалась поеданию пудингов с вареньем?

— Это не для меня. С нами за столом будет сидеть маленький мальчик.

— Что?!

— Ради бога, прости, — произнесла она, заметив моё волнение. — Я понимаю твои чувства и не собираюсь делать вид, что к тебе в гости придёт какой-нибудь ангелочек. Честно говоря, по этому ребёнку давно ремень плачет. Капризуля, каких мало. Но мне необходимо, чтобы ты приветствовал его, как почётного гостя, потому что от него всё зависит.

— В каком смысле?

— Сейчас объясню. Ты знаешь маму?

— Чью маму?

— Мою маму.

— Да, конечно. Я думал, ты спрашиваешь о его маме.

— У него нет мамы. Он живет с отцом, одним из крупнейших театральных деятелей в Америке. Я познакомилась с ним на вечеринке.

— С отцом?

— Да, с отцом.

— Не с мальчиком?

— Нет, не с мальчиком.

— Тогда понятно. Продолжай.

— Ну вот, мама — моя мама — написала пьесу по одному из своих романов, и, когда я встретила отца — театрального деятеля, — я, между нами, произвела на него потрясающее впечатление, и поэтому сказала себе: «А почему бы нет?».

— Что «почему бы нет»?

— Почему бы не всучить ему пьесу мамы?

— Твоей мамы?

— Да, именно моей, а не его мамы. У него, как и у ребёнка, нет мамы.

— Странное совпадение. Должно быть, это у них наследственное, что?

— Видишь ли, Берти, так получилось, что я сейчас не слишком высоко котируюсь в нашей семье. Совсем недавно я вдребезги разбила машину, ну, в общем, по разным причинам мама не совсем мной довольна. Вот я и подумала, что у меня появился шанс уладить с ней отношения. Я ворковала со стариком Блуменфилдом…

— Это имя кажется мне знакомым.

— О да, он большой человек в Америке. Приехал в Лондон, чтобы присмотреться и, быть может, купить несколько пьес. Поэтому я ворковала с ним до тех пор, пока мне не удалось упросить его послушать мамину пьесу. Он согласился, и я договорилась, что прочту ему этот шедевр после ленча.

— Ты собираешься читать пьесу твоей мамы здесь? — спросил я, бледнея.

— Да.

— Боже великий!

— Я тебя понимаю. Вообще-то, конечно, пьеса довольно занудная. Но мне кажется, дело выгорит. Всё зависит от того, понравится ли она ребёнку. Понимаешь, старик Блуменфилд, непонятно почему, всегда полагается на его мнение. Я думаю, он считает, что ума у мальчика не больше, чем у среднего зрителя…

Я громко вскрикнул, и Дживз, вошедший в гостиную с коктейлями, укоризненно на меня посмотрел. Я вспомнил.

— Дживз!

— Сэр?

— Ты помнишь, когда мы были в Нью-Йорке, нам довелось иметь дело с таким круглолицым ребёнком по имени Блуменфилд? Он ещё отвадил Сирила Бассингтон-Бассингтона от театра?

— Очень живо помню, сэр.

— Тогда приготовься выслушать пренеприятнейшее известие. Он придёт к нам на ленч.

— Вот как, сэр?

— Я рад, что ты в состоянии говорить столь небрежным тоном. Я видел этого мерзопакостного мальчишку всего несколько минут, но, не стану скрывать, перспектива снова с ним встретиться заставляет меня дрожать как осиновый лист.

— Вот как, сэр?

— Прекрати твердить «Вот как, сэр?» Ты наблюдал этого сорванца в действии, и тебе прекрасно известно, на что он способен. Ребёнок заявил Сирилу Бассингтон-Бассингтону, парню, которому он не был даже представлен, что у него лицо как у дохлой рыбины. И заметь, с начала их знакомства не прошло и тридцати секунд. Я честно тебя предупреждаю, если он скажет, что у меня лицо как у дохлой рыбины, я сверну ему шею.

— Берти! — вскричала девица Уикхэм, разволновавшись, дальше некуда.

— Сверну ему шею на другую сторону, и глазом не моргну.

— Ты спутаешь мне все карты.

— Ну и пусть! У нас, Вустеров, своя гордость.

— Возможно, молодой джентльмен не обратит внимания, что у вас лицо как у дохлой рыбины, сэр, — предположил Дживз.

— Тогда другое дело.

— Но мы не можем рисковать, — сказала Бобби. — Возможно, это будет первое, на что он обратит внимание.

— В таком случае, мисс, — заметил Дживз, — мистеру Вустеру лучше не присутствовать на ленче.

Я просиял. Толковый малый, как всегда, нашёл единственный выход из создавшегося положения.

— Но мистеру Блуменфилду это покажется странным.

— Объясни ему, что я человек эксцентричный. Скажи, что я подвержен частой смене настроений и не могу находиться в присутствии людей. В общем, наври, что хочешь.

— Он оскорбится.

— Он оскорбится куда больше, если я отстегаю его сына ремнём по одному месту.

— Мне кажется, так будет лучше всего, мисс.

— Ох, ну хорошо, — сдалась Бобби. — Делай, как знаешь. Но я хотела, чтобы ты слушал мамину пьесу и восхищался в удачных местах.

— Нет там никаких удачных мест. — И с этими словами я кинулся в прихожую, нахлобучил на себя шляпу и выскочил на улицу как раз в тот момент, когда у дверей дома остановилась машина, из которой вышли папаша Блуменфилд и его отпрыск. У меня сильно заколотилось сердце, когда я понял, что мальчишка меня узнал.

— Привет! — сказал он.

— Привет! — буркнул я.

— Куда это ты собрался? — спросил ребёнок.

— Ха, ха! — ответил я и умотал в мгновение ока.

* * *

Заказав себе ленч в «Трутне», я плотно поел и довольно долго сидел за столиком, смакуя кофе и куря сигареты. В четыре часа я решил, что пора возвращаться домой, но, чтобы не рисковать, сначала позвонил Дживзу.

— Горизонт очистился, Дживз.

— Да, сэр.

— Блуменфилда-младшего нет поблизости?

— Нет, сэр.

— Он случайно не спрятался в шкафу или под диваном?

— Нет, сэр.

— Ну, и как всё прошло?

— Мне кажется, вполне удовлетворительно, сэр.

— Обсуждали, почему меня не было?

— Я думаю, мистер Блуменфилд и юный господин Блуменфилд были несколько удивлены вашим отсутствием, сэр. Очевидно, они встретили вас, когда вы выходили из дома.

— Совершенно верно. Неловко получилось, Дживз. Ребёнок хотел со мной поговорить, но я глухо рассмеялся и пролетел мимо него не останавливаясь. Они говорили что-нибудь по этому поводу?

— Да, сэр. Юный господин Блуменфилд не преминул выразить своё мнение.

— Что он сказал?

— Точно не помню, сэр, но он сравнил вас с кукушкой.

— С кукушкой?

— Да, сэр. Он предположил, что вы значительно уступаете птице в умственном развитии.

— Вот как? Теперь ты понимаешь, как я был прав, что ушёл? Если б он ляпнул что-нибудь и этом роде мне в лицо, я взялся бы за ремень не задумываясь. Ты очень вовремя предложил мне не присутствовать на ленче.

— Благодарю вас, сэр.

— Слава богу, теперь я могу вернуться домой.

— Вас не затруднит, сэр, сначала позвонить мисс Уикхэм? Она настоятельно просила меня передать, чтобы вы немедленно с ней связались.

— Ты имеешь в виду, она хочет, чтобы я ей позвонил?

— Совершенно верно, сэр.

— Нет проблем. Какой у неё телефон?

— Слоан, 8090. Насколько мне известно, это резиденция тёти мисс Уикхэм на Итон-сквер.

Я набрал номер, и вскоре до моих ушей донёсся голос Бобби. Судя по её тону, она была взбудоражена, дальше некуда.

— Алло? Это ты, Берти?

— Собственной персоной. Как дела?

— Замечательно! Всё получилось просто здорово. Ленч был великолепен. Ребёнок слопал столько сладкого, что любая пьеса, — даже пьеса моей мамы, — не могла не показаться ему восхитительной. Я начала читать, пока он ел третье мороженое, чтобы не упустить момента, а он слушал, глядя на меня остекленевшим взглядом, и, когда в конце старик Блуменфилд спросил: «Ну, что скажешь, сынок?», ребёнок с трудом улыбнулся, словно не мог забыть пудинга с вареньем, и ответил: «О'кэй, папка», после чего всё пошло как по маслу. Сейчас старик Блуменфилд повёл его в кино, а я должна прийти к ним в «Савой» в пять тридцать, чтобы подписать контракт. Я только что разговаривала с мамой по телефону, и она сказала, у неё нет слов, чтобы выразить своё удовольствие.

— Блеск!

— Я знала, что ты за меня порадуешься. Да, кстати, Берти, я совсем забыла упомянуть об одной маленькой детали. Помнишь, ты когда-то говорил, что нет такой вещи в мире, которую ты для меня не сделал бы?

Из осторожности я задумался, прежде чем ответить. Не стану скрывать, когда-то я выражал свои чувства подобным образом, но это было до эпизода с Тяпой и грелкой, а сейчас я находился в трезвом уме и здравой памяти. Вы ведь понимаете, о чём я говорю. Пламя Любви вспыхивает и гаснет, Разум возвращается на свой трон, и вам больше не хочется бросаться очертя голову с моста, как вы поступили бы в порыве обуревающих вас страстей.

— Что я должен сделать?

— Нет, нет, ты меня не понял, делать тебе ничего не придётся. Я сама всё сделала, и, надеюсь, ты не будешь на меня дуться. Понимаешь, прежде чем я начала читать пьесу, в гостиную вошёл твой пес, абердинский терьер. Ребёнок пришёл от него в полный восторг и сообщил, многозначительно на меня поглядев, что всю жизнь мечтал иметь такую собаку. Естественно, при подобных обстоятельствах я просто вынуждена была ответить: «Она твоя».

Я покачнулся.

— Ты… ты… что ты сказала?

— Я отдала ему твою собаку. Я знала, ты не станешь возражать. Видишь ли, мне необходимо было ублажить его. Если б я ему отказала, он разъярился бы, и тогда от пудинга с вареньем и всего прочего не было бы никакого толку. Понимаешь…

Я бросил трубку. Челюсть у меня отвалилась, а глаза, казалось, вылезли из орбит. Опрометью бросившись на улицу, я поймал такси и, влетев в квартиру, первым делом позвал Дживза:

— Дживз!

— Сэр?

— Знаешь что?

— Нет, сэр.

— Собака… собака моей тёти Агаты… Макинтош…

— Его давно не видно, сэр. Он куда-то скрылся после ленча. Я полагаю, сэр, он в вашей спальне.

— Можешь не сомневаться, его нет в моей спальне. Если хочешь знать, где он, я тебе скажу. В одном из номеров «Савоя».

— Сэр?

— Мисс Уикхэм только что сообщила мне, что отдала его Блуменфилду-младшему.

— Сэр?

— Говорю тебе, она отдала его Блуменфилду-младшему. Подарила. Насовсем. С наилучшими пожеланиями.

— Но с какой целью, сэр?

Я объяснил обстоятельства дела. Дживз почтительно зацокал языком.

— Если помните, сэр, я всегда утверждал, — сказал он, когда я закончил свой рассказ, — что хотя мисс Уикхэм — очаровательная молодая леди…

— Да, да, Дживз, это уже не имеет значения. Что нам делать? Вот в чём вопрос. Тётя Агата возвращается между шестью и семью вечера. Она обнаружит, что в её хозяйстве недостаёт одного абердинского терьера. А так как после морского путешествия её наверняка сильно укачало, можешь себе представить, как она отреагирует на сообщение, что её любимца навсегда отдали в чужие руки.

— Я понимаю, сэр. Неприятная история.

— Как ты сказал?

— Неприятная история, сэр.

Я фыркнул.

— Неужели? Должно быть, если б ты находился в Сан-Франциско во время землетрясения, ты небрежно покрутил бы пальцами и произнёс бы нечто вроде: «Ха, ха! Хо, хо! Ну-ну! Надо же!» Английский язык, как мне постоянно твердили в школе, самый богатый в мире; он напичкан миллионами сверхмощных определений. А ты умудрился выбрать самое жалкое из них: «Неприятная история». История здесь вовсе даже ни при чём, Дживз. Это… какое слово я хочу сказать?

— Катаклизм, сэр?

— Я бы не удивился. Ну, так что же нам делать?

— Я принесу вам виски с содовой, сэр.

— Чем мне поможет виски с содовой?

— Он освежит вас, сэр. А тем временем, если желаете, я обдумаю сложившуюся ситуацию.

— Думай, Дживз, думай.

— Слушаюсь, сэр. Я предполагаю, в ваши намерения не входит нарушить только что возникшие сердечные отношения мисс Уикхэм с мистером Блуменфилдом и молодым господином Блуменфилдом?

— А?

— Я имею в виду, сэр, вы не собираетесь пойти в «Савой» и потребовать, чтобы вам вернули собаку?

Мысль была очень соблазнительной, но я покачал своей старой, доброй черепушкой. Есть поступки, на которые Вустер способен, и есть поступки, если вы внимательно следите за ходом моих рассуждений, на которые Вустер не способен. Свою проблему я, безусловно, решил бы, но проклятый ребёнок наверняка надулся бы, как индюк, и тут же забраковал бы пьесу. И хотя я не сомневался, что публика только выиграет, если не посмотрит произведения, написанного мамой Бобби, я просто не мог, так сказать, выбить почву из под ног этой придурковатой девицы, будь она неладна. По-моему, в моём положении французы говорят: «Noblesse oblige».

— Нет, Дживз, — ответил я. — Но если ты придумаешь, как мне незаметно проникнуть в гостиничный номер и умыкнуть оттуда пса, я буду тебе очень признателен.

— Я приложу все усилия, чтобы составить необходимый план, сэр.

— Составляй побыстрей. Говорят, рыба полезна для мозгов. Съешь побольше сардин, а затем доложи мне, что ты придумал.

— Слушаюсь, сэр.

Хотите верьте, хотите нет, прошло не больше десяти минут, прежде чем он открыл дверь и вплыл в гостиную.

— Я полагаю, сэр…

— Да, Дживз?

— Я полагаю, сэр, мне удалось составить план действий.

— Или программу.

— Или программу, сэр. Мой план или программа действий поможет решить данную проблему. Если я понял вас правильно, сэр, мистер Блуменфилд и молодой господин Блуменфилд сейчас находятся в кино?

— Верно.

— Значит, они вряд ли вернутся в гостиницу раньше, чем в пять пятнадцать?

— Ещё раз, верно. Мисс Уикхэм должна прийти к ним в половине шестого, чтобы подписать контракт.

— В таком случае, сэр, в данный момент в номере никого нет.

— Кроме Макинтоша.

— Кроме Макинтоша, сэр. Соответственно, всё зависит от того, велел ли мистер Блуменфилд гостиничной прислуге впустить мисс Уикхэм в номер, если она прибудет до его возвращения из кино.

— Почему от этого всё зависит?

— Если моё предположение верно, сэр, дело решается крайне просто. Необходимо, чтобы мисс Уикхэм приехала в гостиницу к пяти часам. Она поднимется в номер. Вы тоже придёте в гостиницу к пяти часам, сэр, и будете ждать в коридоре. Если мистер Блуменфилд и молодой господин Блуменфилд ещё не вернулись, мисс Уикхэм откроет дверь, и вы войдёте, заберёте собаку и покинете отель.

Я уставился на сметливого малого.

— Сколько банок сардин ты съел, Дживз?

— Ни одной, сэр. Я не люблю сардин.

— Ты хочешь сказать, что придумал эту изумительную, эту блестящую, эту гениальную программу действий, не питая свой мозг рыбой?

— Да, сэр.

— Ты единственный и неповторимый, Дживз.

— Благодарю вас, сэр.

— Но, послушай!

— Сэр?

— Допустим, собака откажется со мной пойти? Ты ведь знаешь, ум у неё недалёкий. К этому времени, в особенности, если пёс привык к новому месту, он спокойно мог забыть о моём существовании и запросто облает меня, как чужого.

— Я подумал об этом, сэр. Вам следует обрызгать брюки анисовыми каплями.

— Анисовыми каплями?

— Да, сэр. Они широко применяются организованными преступниками, ворующими собак.

— Но, Дживз… прах побери… анисовыми каплями?

— Я считаю, это необходимо, сэр.

— Где я их достану?

— В любой аптеке, сэр. А пока вы ходите и покупаете небольшой пузырёк, сэр, я позвоню мисс Уикхэм, чтобы сообщить ей о ваших намерениях и узнать, приказал ли мистер Блуменфилд впустить её в номер до своего возвращения.

* * *

Я не знаю мирового рекорда при покупке анисовых капель, но, должно быть, я его побил. Мысль о том, что тётя Агата с каждой минутой приближается к Метрополии, заставила меня развить такую бешеную скорость, что, вернувшись, я чуть было не столкнулся в дверях с самим собой, бегущим в аптеку.

Дживз сообщил мне хорошие новости.

— Всё, как я полагал, сэр. Мистер Блуменфилд велел впустить мисс Уикхэм в номер, если он не придёт вовремя. В настоящий момент молодая леди уже находится на пути в гостиницу. Когда вы приедете, она будет там.

Знаете, что бы вы не имели против Дживза (лично я, к примеру, никогда не изменю своего мнения, что его взгляды на рубашки, которые следует носить с фраком или смокингом, — устаревшие и в некоторой степени даже реакционные), надо отдать ему должное: толковый малый блестяще составляет планы всевозможных кампаний. Наполеону не мешало бы у него поучиться. Когда Дживз излагает программу действий, вам надлежит строго ей следовать, и, можете считать, ваше дело в шляпе.

Итак, всё получилось согласно его плану. Я даже не подозревал, что собак так легко воровать. Мне казалось, для этого требуются ледяное спокойствие и стальные нервы. Теперь я понял, что умыкнуть пса может грудной ребёнок, если, конечно, им будет руководить Дживз. Я крадучись вошёл в отель, бесшумно поднялся по лестнице и встал в коридоре, стараясь выглядеть, как пальма в кадке, на тот случай, если кто-нибудь вдруг обратит на меня внимание. Через некоторое время дверь в номер открылась, и на пороге появилась Бобби, а спустя несколько секунд мимо неё стрелой пронёсся Макинтош и страстно принялся обнюхивать мои брюки, причём по его виду было понятно, что он испытывает райское наслаждение. Если б я был сахарной косточкой, он вряд ли проявил бы ко мне больший интерес. Лично меня запах аниса не приводит в восторг, но в душе Макинтоша он, видимо, затронул какие-то собачьи струны.

После того как мои отношения с псом были налажены, я не испытал с ним никаких затруднений. Я спустился по лестнице, и животное шло за мной следом. Мы благополучно миновали холл (я, благоухая, а пес — вдыхая божественный аромат) и через несколько тревожных минут поймали такси и поехали домой. Любой вор в Лондоне одобрительно кивнул бы мне, хваля за прекрасно проделанную работу.

Очутившись в своей квартире, я попросил Дживза запереть Макинтоша в ванной или ещё где-нибудь, чтобы пёс немного протрезвел. Когда исполнительный малый вернулся, выполнив моё поручение, я воздал ему должное.

— Дживз, — решительно произнёс я, — мне не раз доводилось высказывать своё мнение по этому поводу, и я не побоюсь высказать его ещё раз: тебе нет равных.

— Благодарю вас, сэр. Я рад, что это недоразумение улажено.

— С начала и до конца всё прошло без сучка и без задоринки. Признайся, Дживз, ты всегда таким был или на тебя внезапно накатило?

— Сэр?

— Я имею в виду твои мозги. Твоё серое вещество. Скажи, ты был очень талантливым мальчиком?

— Моя мать считала меня умным, сэр.

— Ну, это ничего не значит. Моя мать считала меня умным. Ну, ладно, поговорим на более приятную тому. Надеюсь, тебе пригодится пятёрка?

— Большое спасибо, сэр.

— Пустяки, Дживз. Пятёрка — это ничто по сравнению с тем, что ты сделал. Ты только попробуй представить себе, — если у тебя получится, — как повела бы себя тётя Агата, если б я пришёл к ней между шестью и семью вечера и сказал бы, что Макинтош исчез навечно. Мне пришлось бы уехать из Лондона и отрастить бороду.

— Я с лёгкостью могу представить себе, сэр, что миссис Грегсон сильно возмутилась бы.

— Вот именно, Дживз. А когда моя тётя Агата возмущается, бесстрашные герои спускаются на улицу по водосточным трубам, лишь бы не попасться ей на глаза. Однако всё закончилось благополучно, и… великий боже!

— Сэр?

По правде говоря, я не решился сразу ему ответить. Мне не хотелось огорчать старательного малого, который так благородно пришёл мне на выручку в трудную минуту. Но делать было нечего.

— Ты кое-чего не учёл, Дживз.

— Неужто, сэр?

— Да, Дживз. Мне очень жаль, но твой план действий, выручив меня из беды, здорово навредил мисс Уикхэм.

— Каким образом, сэр?

— Неужели не понимаешь? Блуменфилды, отец и сын, сразу поймут, что собаку могли украсть только в те минуты, когда Бобби находилась в номере, и, соответственно, справедливо сочтут её соучастницей преступления, после чего ни о каком контракте нельзя будет даже мечтать. Я удивлён, что ты не сообразил такой простой вещи, Дживз. Лучше бы ты последовал моему совету и как следует поел сардин, прежде чем предлагать какие бы то ни было планы.

Я печально покачал головой, и в этот момент раздался звонок в дверь. Причём, должен вам сказать, звонок был настойчивый. Какой-то деятель нажал на кнопку и не хотел её отпускать, ясно давая понять, что он явился с недобрыми намерениями. Я подскочил на месте. Моя нервная система была вконец расшатана событиями минувшего дня.

— Боже всемогущий, Дживз!

— Звонок в дверь, сэр.

— Да.

— Возможно, это Блуменфилд-старший, сэр.

— Что?!

— Незадолго до вашего возвращения, сэр, мистер Блуменфилд позвонил по телефону и велел передать, что он к вам зайдёт.

— Надеюсь, ты шутишь?

— Нет, сэр.

— Что мне делать, Дживз?

— Я считаю, сэр, вы поступите весьма разумно, если спрячетесь за диваном.

Я мгновенно понял, насколько хорош был его совет. Мы никогда не встречались с Блуменфилдом в компании, но я видел его издалека, когда у него произошла стычка с Сирилом Бассингтон-Бассингтоном, и у меня сложилось впечатление, что с этим театральным деятелем, если он разъярён, лучше не связываться. С моей точки зрения, мощному толстяку было достаточно упасть на человека, чтобы от того осталось мокрое место.

Я быстро спрятался за диван, и примерно через пять секунд по гостиной загулял сильный ветер, и я ощутил неподалёку от себя присутствие чего-то необъятного.

— Этот Вустер, — прогремел голос, привыкший повелевать актёрами во время репетиций с заднего ряда зала. — Где он?

Дживз почтительно ответил:

— Не могу сказать, сэр.

— Он украл собаку моего сына.

— Вот как, сэр?

— Вошёл в мой номер, как в свой собственный, забрал пса и был таков, чёрт его побери!

— Неприятная история, сэр.

— И вы не знаете, где он?

— Мистер Вустер может находиться где угодно, сэр. Его поведение непредсказуемо.

Блуменфилд шумно втянул носом воздух.

— Какой странный здесь запах!

— Да, сэр?

— Чем это пахнет?

— Анисовыми каплями, сэр.

— Анисовыми каплями?

— Да, сэр. Мистер Вустер смачивает ими свои брюки.

— Смачивает ими свои брюки?

— Да, сэр.

— Господи боже мой, зачем?

— Не могу сказать, сэр. Поступки мистера Вустера трудно понять. Он эксцентричен.

— Эксцентричен? Да он просто сумасшедший.

— Да, сэр.

— Вы имеете в виду, он действительно сумасшедший?

— Да, сэр.

Наступило молчание, причём весьма продолжительное.

— Ох, — выдохнул Блуменфилд, и голос его, как мне показалось, потерял былую мощь.

Он вновь помолчал, затем спросил:

— А он… опасен?

— Да, сэр, в особенности когда находится в возбуждённом состоянии.

— Э-э-э… вы не подскажете, что приводит его в возбуждённое состояние?

— Одна из странных особенностей мистера Вустера заключается в том, что он ненавидит дородных джентльменов, сэр, Их вид приводит его в ярость.

— Вы хотите сказать, он не любит толстяков?

— Да, сэр.

— Почему?

— Этого никто не знает, сэр.

И вновь наступило молчание.

— Я толстяк, — задумчиво произнёс старик Блуменфилд.

— Я не осмелился обсуждать с вами данный вопрос, сэр, но раз уж вы сами об этом заговорили… Возможно, вы помните, как мистер Вустер убежал из квартиры, испугавшись, что не сможет с собой справиться, когда узнал, что вы придёте на ленч?

— Верно. Мы встретили его у подъезда, и он пронёсся мимо нас пулей. Тогда мне показалось это странным. Моему сыну это тоже показалось странным. Нам обоим это показалось странным.

— Да, сэр. Мистер Вустер, я полагаю, хотел избежать неприятностей, с которыми ему неоднократно приходилось сталкиваться… Что касается запаха анисовых капель, сэр, по-моему я теперь догадываюсь, откуда он исходит. Если, конечно, я не ошибаюсь, источник находится за диваном. Несомненно, мистер Вустер там спит.

— Что он делает?

— Спит, сэр.

— И часто он спит на полу?

— Почти каждый вечер, сэр. Вы желаете, чтобы я его разбудил?

— Нет!!!

— Мне казалось, вы намеревались о чём-то поговорить с мистером Вустером, сэр.

Старик Блуменфилд с шумом втянул в себя воздух.

— Мне тоже так казалось, — дрожащим голосом произнёс он, — но теперь я понял, что ошибался. Выпустите меня отсюда, это всё, о чём я прошу.

Я услышал шаги, и через некоторое время входная дверь захлопнулась. Я выбрался из-за дивана. От долгого пребывания в неудобной позе у меня ломило тело, и я был рад вновь очутиться на свободе. Вскоре в гостиную вплыл Дживз.

— Он уже ушёл, Дживз?

— Да, сэр.

Я одобрительно посмотрел на находчивого малого.

— Одна из твоих лучших выдумок, Дживз.

— Благодарю вас, сэр.

— Одного я никак не могу понять: с какой стати он пришёл именно ко мне? С чего он взял, что это я украл у него собаку?

— Я позволил себе вольность, сэр, дать мисс Уикхэм совет. Я рекомендовал ей сообщить мистеру Блуменфилду, что она видела, как вы забрали пса из его номера. Тот факт — вы о нём упоминали, сэр, — что её могут счесть соучастницей преступления, не ускользнул от моего внимания. Я не сомневался, что откровенность мисс Уикхэм будет высоко оценена мистером Блуменфилдом и поможет ей подписать контракт.

— Понимаю. Риск, конечно, был, но риск оправданный. Да, более или менее оправданный. Что это у тебя в руке?

— Банкнот в пять фунтов, сэр.

— А, тот, что я тебе дал?

— Нет, сэр. Я получил его от мистера Блуменфилда.

— Что? С какой стати он дал тебе пятёрку?

— Мистер Блуменфилд великодушно подарил мне пять фунтов, сэр, после того как я вручил ему собаку.

У меня отвалилась нижняя челюсть.

— Ты… ты…

— Нет, сэр, не Макинтоша. Макинтош в настоящий момент находится в моей спальне. Я отдал мистеру Блуменфилду животное той же породы, которое купил в магазине на Бонд-стрит, пока вы находились в гостинице. Только любящий глаз может отличить одного абердинского терьера от другого, сэр. Мистер Блуменфилд, к счастью, не заметил подмены.

— Дживз, — сказал я, и, не боюсь признаться, в голосе моём слышались слёзы, — ты единственный и неповторимый.

— Благодарю вас от всего сердца, сэр.

— Только потому, что голова у тебя имеет выпуклости в самых неожиданных местах, и поэтому ты соображаешь в два раза быстрее двух самых толковых деятелей в мире, счастье, можно сказать, улыбнулось всем и каждому. Тётя Агата в выигрыше, я в выигрыше, Уикхэмы, мать и дочка, в выигрыше, Блуменфилды, отец и сын, в выигрыше. Куда ни посмотри, большая часть человечества в выигрыше, и всё благодаря тебе, Дживз. Если кто-нибудь подумает, что я оцениваю твои услуги в какую то жалкую пятёрку, я не смогу смотреть людям в глаза. Надеюсь, тебе пригодится ещё одна?

— Благодарю вас, сэр.

— А ещё?

— Большое спасибо, сэр.

— Не откажешься от третьей, на счастье?

— Ну, что вы, сэр, исключительно вам признателен. Простите, сэр, мне кажется, звонит телефон.

Дживз вышел в холл, и я услышал, как он говорит: «Да, мадам», «Конечно, мадам», и всё такое. Затем он вернулся.

— Миссис Спенсер Грегсон просит вас к телефону, сэр.

— Тётя Агата?

— Да, сэр. Она звонит с вокзала «Виктория». Миссис Грегсон выразила желание поговорить с вами о Макинтоше. Насколько я понял, сэр, она хочет услышать из ваших уст, что с малышом всё в порядке.

Я поправил галстук. Я одёрнул полы фрака. Я выпустил манжеты из рукавов. Я чувствовал себя на все сто.

— Подай мне телефон, — сказал я.

ГЛАВА 6. Произведение искусства.

Я сидел за ленчем у тёти Делии и, несмотря на то, что Анатоль, её выдающийся повар, превзошёл себя, должен честно признаться, каждый кусок застревал у меня в горле. Понимаете, мне надо было сообщить тёте Дели плохие новости, и мысль об этом лишила меня аппетита. Я знал, что, выслушав меня, она не обрадуется; а когда тётя Делия чем-то недовольна, ей не приходит в голову скрывать свои чувства, и она выражает их как женщина, большую часть жизни проведшая в седле и обожающая охоту.

— Тётя Делия, — сказал я, набравшись храбрости.

— Чего тебе?

— Ты помнишь о круизе?

— Да.

— О круизе, в который ты собиралась отправиться?

— Да.

— О шикарном круизе по Средиземному морю на твоей яхте? Помнишь, ты меня на него любезно пригласила, а я с радостью принял твое приглашение?

— Послушай, тупица, чего ты хочешь?

Я прожевал очередную порцию cotelette-supreme-aux-choux-fleurs и сообщил ей неприятную информацию:

— Мне очень жаль, тётя Делия, но я не смогу к тебе присоединиться.

Как я и предполагал, она уставилась на меня вытаращенными глазами.

— Что?!

— Прости, но не смогу.

— Ты, жалкий, несчастный олух царя небесного, в каком это смысле ты не сможешь ко мне присоединиться?

— Никак не смогу.

— Почему?

— Дела чрезвычайной важности не позволяют мне покинуть Метрополию.

Она фыркнула.

— А если говорить попросту, без затей, ты вновь волочишься за какой-нибудь юбкой?

По правде говоря, мне не понравилось, как она это сказала, но я был потрясён её проникновенностью, — по-моему, я правильно употребил данное слово. Я имел в виду качество, которым обладают все детективы.

— Да, тётя Делия, — сказал я. — Ты угадала мой секрет. Я действительно люблю.

— Кто она?

— Мисс Пендлбери. У неё очень красивое имя: Глэйдис. Пишется через "й".

— В каком смысле через "й"?

— После "э" идет "й".

— Ты хочешь сказать, она не Глэдис, а Глэйдис?

— Вот именно.

Моя родственница издала охотничий клич.

— И тебе не совестно объявлять во всеуслышание, что у тебя не хватило ума за милю обойти девицу, которая называет себя Глэйдис? Послушай, Берти, — проникновенно сказала тётя Делия, — я куда более опытная женщина, чем ты… в общем ты понял, что я имела в виду; и я с радостью дам тебе несколько полезных советов. Так вот: не жди ничего хорошего от девушек, которые называют себя Глэйдис, или Изабель, или Мэйбл, или Катрин. И, смею тебя уверить, самые опасные из них именно Глэйдис. Что она из себя представляет?

— Нечто божественное.

— Это не та особа, которая катала тебя вчера по Гайд-парку со скоростью шестьдесят миль в час? На красном двухместном автомобиле?

— Вчера она катала меня по Гайд-парку. Факт весьма обнадеживающий. И у неё красный «виджен-семь».

Тётя Делия с облегчением вздохнула.

— Ну, тогда всё не так страшно. Скорее всего, она сломает твою дурацкую шею, прежде чем ей удастся притащить тебя к алтарю. Хоть какое-то утешение. Где ты с ней познакомился?

— На чаепитии в Челси. Она художница.

— О, боги!

— Прекрасная художница, смею тебя уверить. Кисть у неё ходуном ходит. Она написала мой портрет, и мы с Дживзом повесили его сегодня в моей квартире. Мне кажется, Дживзу портрет не понравился.

— Если существо на портрете хоть немного похоже на тебя, он никому не может понравиться. Художница! Называет себя Глэйдис! Водит машину как гонщик, опаздывающий на свидание! — Тётя Делия задумалась. — Всё это, конечно, очень печально, но я не понимаю, почему ты не можешь отправиться со мной в круиз.

Я объяснил.

— Надо быть сумасшедшим, чтобы покинуть Метрополию в такой ответственный момент. Ты ведь знаешь девушек. Если всё время не мелькать у них перед глазами, они тебя сразу забудут. А у меня и так на душе неспокойно из-за одного деятеля, которого зовут Люций Пим. Во-первых, он тоже художник, что немаловажно, а во-вторых, у него вьются волосы. Должен тебе сказать, тётя Делия, что вьющиеся волосы никак нельзя скидывать со счетов. К тому же у этого парня деспотический характер. Люций Пим обращается с Глэйдис как будто он такси, а она грязь под его колёсами. Он критикует её шляпки и говорит совершенно ужасные вещи по поводу какой-то светотени. Я часто замечал, что по непонятной причине такое поведение всегда восхищает девушек, а так как я рыцарь без страха и упрёка, если ты понимаешь, о чём я говорю, существует опасность, что мне дадут от ворот поворот. Принимая во внимание все перечисленные мною факты, я не могу мотаться по Средиземному морю, предоставив Пиму свободу действий. Надеюсь, ты согласна?

Тётя Делия рассмеялась. Смех у неё был неприятный, я бы даже сказал, презрительный.

— И чего я волнуюсь? — спросила она. — Неужели ты хоть на секунду предполагаешь, что Дживз даст согласие на этот брак?

Я был оскорблён в лучших чувствах.

— Ты намекаешь, — тут я постучал вилкой по столу, а может, нет, точно не помню, но всё-таки, кажется, постучал, — что Дживз командует мной, как ему вздумается? Или ты считаешь, я позволю ему помешать мне жениться на моей избраннице?

— А разве он не помешал тебе носить усы? И лиловые носки? И шёлковые рубашки с фраком?

— Это совсем другое дело.

— Знаешь, Берти, я готова заключить с тобой небольшое пари. Дживз не даст тебе жениться на этой девушке.

— Какая чушь!

— И если ему не нравится твой портрет, он от него избавится.

— Большей глупости я в жизни не слышал.

— И, наконец, ты, влюблённый оболтус, Дживз доставит тебя на борт моей яхты в назначенный день и час. Не знаю, как он это сделает, но ты там будешь.

— Давай поговорим на другую тему, тётя Делия — холодно сказал я.

* * *

Находясь во взвинченном состоянии из-за поведения моей, так сказать, крови и плоти, я решил после ленча немного прогуляться по Гайд-парку, чтобы привести в порядок свою нервную систему. Примерно в четыре тридцать мои ганглии перестали вибрировать, и я пошёл домой. Дживз стоял в гостиной и смотрел на портрет.

Глядя на бедного малого, я почувствовал некоторое смущение, так как утром, перед уходом, оповестил его, что круиз отменяется, и он принял это весьма близко к сердцу. Видите ли, ему очень хотелось отправиться в далёкое плавание. С той самой минуты, как я принял приглашение тёти Делии, глаза его загорелись тоской по морю, и, хоть я в этом не уверен на все сто, мне показалось, он тихонько напевал на кухне какие-то морские песни. Должно быть, один из его предков служил матросом или кем-нибудь ещё у Нельсона, потому что тяга к солёным просторам была у Дживза в крови. К примеру, когда мы плыли в Америку, я несколько раз видел, как он разгуливал по верхней палубе с таким видом, словно собирался выбирать грота-блок или сплеснивать нактоуз.

Поэтому, — хоть я ничего от него не скрыл и подробно объяснил причину, по которой не мог присоединиться к тёте Делии, — я знал, что Дживз находится в расстроенных чувствах. Войдя в гостиную, я подошел к нему, стараясь держаться как можно непринуждённее, и тоже стал смотреть на портрет.

— Неплохо смотрится, Дживз, что?

— Да, сэр.

— Произведения искусства украшают дом, лучше некуда.

— Да, сэр.

— Они придают комнате… как бы это сказать…

— Да, сэр.

Отвечал он, как полагается, но манеры у него были какие-то странные, если вы меня понимаете, и я решил всыпать ему по первое число. Я имею в виду, прах меня побери! Я имею в виду, мне неизвестно, есть ли у вас дома свой собственный портрет, но если есть, вы меня поймёте. Вид вашего портрета, который висит на стене, вызывает у вас по отношению к нему отцовские чувства, и от зрителей требуются одобрение и энтузиазм, а не поджатые губы, сморщенные носы и остекленевшие взгляды, совсем как у дохлых селёдок. В особенности, если данный портрет написан девушкой, к которой вы испытываете чувства куда более глубокие, чем просто дружеские.

— Дживз, — сказал я, — тебе не нравится это произведение искусства.

— Ну, что вы, сэр.

— Нет. Притворяться бесполезно. У тебя на лбу всё написано. По какой-то причине данное произведение искусства не произвело на тебя должного впечатления. Что тебе в нём не нравится?

— Не слишком ли яркие краски, сэр?

— Я этого не заметил, Дживз. Что ещё?

— Видите ли, сэр, по моему мнению, мисс Пендлбери придала вашему лицу голодное выражение.

— Голодное?

— Как у собаки на цепи, сэр, которая смотрит на лежащую вдалеке кость.

Я резко возразил непонятливому малому:

— Никакого сходства с собакой на цепи, которая смотрит на кость, нет и в помине, Дживз. Взгляд, о котором ты упомянул, мечтательный, он выражает состояние Души.

— Да, сэр.

Я перевёл разговор на другую тему.

— Мисс Пендлбери говорила, что собирается навестить меня днём, чтобы посмотреть на портрет. Она заходила?

— Да, сэр.

— И уже ушла?

— Да, сэр.

— Ты имеешь в виду, она ушла, что?

— Совершенно верно, сэр.

— Она случайно не просила передать, что вернётся?

— Нет, сэр. Мне показалось, это не входило в её намерения. Мисс Пендлбери была несколько взволнована, сэр, и выразила желание пойти к себе в студию и отдохнуть.

— Взволнована? Что её взволновало?

— Авария, сэр.

Я не схватился за голову, но в моей черепушке всё помутилось, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Ты хочешь сказать, она попала в аварию?

— Да, сэр.

— В какую?

— В автомобильную, сэр.

— Она получила травму?

— Нет, сэр. Пострадал джентльмен.

— Какой джентльмен?

— Мисс Пендлбери, к великому её несчастью, сбила своей машиной джентльмена напротив вашего дома, сэр. У джентльмена перелом ноги.

— Не повезло бедняге! Но с мисс Пендлбери всё в порядке?

— Её физическое состояние кажется весьма удовлетворительным, сэр. Но она испытала тяжёлое душевное потрясение.

— Вполне естественно, ведь у неё тонкая, артистичная натура. Иначе и быть не может. Девушке, Дживз, очень тяжело жить в мире, где вереницы парней так и норовят броситься под колёса её автомобиля. Должно быть, она получила самый настоящий шок. А что с придурком?

— С джентльменом, сэр?

— Да.

— Он в спальне для гостей, сэр.

— Что?!

— Да, сэр.

— В спальне для гостей?

— Да, сэр. Мисс Пендлбери выразила желание, чтобы его перенесли в вашу квартиру. Она велела мне телеграфировать о случившемся сестре джентльмена, проживающей сейчас в Париже. Я также взял на себя смелость вызвать врача, который высказал мнение, что пациент некоторое время должен находиться in statu quo.

— Ты имеешь в виду, в обозримом будущем тело нельзя будет отсюда вынести?

— Да, сэр.

— Дживз, это уж слишком.

— Да, сэр.

Я хочу сказать, прах меня побери! Я хочу сказать, девушка может быть очень даже божественной, и всё такое, но она не имеет права превращать квартиру своего обожателя в морг. Должен честно признаться, на какую-то долю секунды моя страсть несколько поутихла.

— Что ж, наверное, мне надо сходить к придурку и представиться. В конце концов, я хозяин. У него есть имя?

— Мистер Пим, сэр.

— Пим!

— Да, сэр. Я слышал, как молодая леди называла его Люций. Мистер Пим направлялся к вам, чтобы посмотреть на портрет, написанный мисс Пендлбери, и она сбила его машиной, когда сворачивала за угол.

Я прошёл в спальню для гостей. По правде говоря, я чувствовал себя не в своей тарелке. Не знаю, любили ли вы когда-нибудь и был ли у вас соперник с вьющимися волосами, но, можете не сомневаться, меньше всего мне хотелось видеть этого калеку в моей спальне. Помимо всего прочего, преимущество, которое давало ему нынешнее положение, было огромным. Как можно сравнить прикованного к постели бледного парня с томным взором, предмет заботы и жалости сбившей его девушки, с розовощёким здоровяком, одевающим по утрам костюм для прогулок и штрипки? Мне начало казаться, что весь мир ополчился против меня.

Когда я вошёл в спальню, Люций Пим лежал в постели. На нём была моя пижама, он курил мою сигарету и читал детективный роман. Он помахал мне сигаретой, с моей точки зрения весьма покровительственно, будь он проклят!

— Ах, Вустер! — сказал он.

— Обойдусь без ваших «Ах, Вустер!», — недовольно произнёс я. — Когда вас. можно будет отсюда увезти?

— Через неделю, неделю с лишним.

— Через неделю?!

— Неделю с лишним. Доктор говорит, мне необходим абсолютный покой. Так что простите меня, старина, но я попросил бы вас не повышать голос. Громкие разговоры мне противопоказаны, поэтому постарайтесь не шуметь. А сейчас, Вустер, обсудим эту аварию. Нам с вами необходимо прийти к соглашению.

— Вы уверены, что вас нельзя перевезти к себе?

— Уверен. Врач категорически запретил мне двигаться.

— Я считаю, надо пригласить другого врача.

— Дорогой мой, это бессмысленно. Диагноз поставлен человеком, который знает своё дело. Не беспокойтесь, мне здесь очень удобно. Постель достаточно мягкая. Лучше поговорим о том, что произошло. Моя сестра приедет завтра и будет крайне огорчена. Я её любимый брат.

— Любимый?

— Да.

— Сколько у неё братьев?

— Шесть.

— И вы любимый?

— Да.

Должно быть, остальные пять были полными идиотами, но я этого не сказал. Мы, Вустеры, умеем держать язык за зубами.

— Она вышла замуж за деятеля по имени Слингсби. Может, слышали о «Суперсупах Слингсби»? Денег у него куры не клюют. Думаете, он время от времени хоть немного помогает нуждающемуся брату своей жены? — с горечью произнёс Пим. — Нет, сэр, от него гроша ломаного не дождёшься! Однако я увлёкся. Мы говорили, что сестра меня обожает, и, боюсь, она проходу не даст бедной малышке Глэйдис, как только узнает, что несчастная девочка сбила меня своим автомобилем. А поэтому моя сестра должна остаться в неведении, Вустер. Я прошу вас, как человека благородного, ничего ей не говорить.

— Естественно.

— Я рад, что вы так быстро всё поняли, Вустер. Оказывается, вы совсем не такой дурак, каким вас считают.

— Кто это считает меня дураком?

Пим слегка приподнял брови.

— Разве кто-нибудь считает вас умным? — спросил он. — Ну-ну. Значит, решено. Если мне не придёт в голову ничего более дельного, скажу сестре, что меня сбил автомобиль, который не остановился, и я не успел записать его номер. А теперь можете оставить меня в одиночестве. Доктор ясно дал понять, что мне нужны тишина и покой. К тому же я отложил книгу на самом интересном месте. Преступник только что бросил кобру в печную трубу, и я должен находиться рядом с героиней. Эдгар Уоллес — это класс! Если мне что-нибудь потребуется, я позвоню.

Я вернулся в гостиную. Дживз стоял на прежнем месте и продолжал смотреть на портрет с таким видом, словно у него разболелись зубы.

— Дживз, — сказал я, — мистер Пим обосновался здесь надолго.

— Да, сэр.

— По крайней мере сейчас его отсюда не выгнать. А завтра мы будем иметь счастье лицезреть миссис Слингсби, жену Суперсупов Слингсби.

— Да, сэр. Я телеграфировал миссис Слингсби около четырёх. Если предположить, что она находилась в своем отеле, когда пришла телеграмма, ей не составит труда попасть на пароход, прибывающий в Дувр (или Фолькстоун, если она предпочтет этот маршрут) за час до отхода поезда, который приходит в Лондон около семи. Вероятно, миссис Слингсби сначала поедет в свою лондонскую резиденцию…

— Да, Дживз, конечно, — перебил я болтливого малого. — Захватывающая история, и ты очень интересно рассказываешь. Советую тебе написать её в стихах и сочинить к ней музыку. А тем временем послушай, что я скажу. Миссис Слингсби ни в коем случае не должна узнать, что мисс Пендлбери переехала её брата. Таким образом, я попросил бы тебя, перед тем как она приедет, осведомиться у мистера Пима, какую историю он придумал на этот счёт. Будь любезен, подтверди всё, что он ей наврёт.

— Слушаюсь, сэр.

— А теперь, Дживз, как насчет мисс Пендлбери?

— Сэр?

— Вне всяких сомнений, она придёт проведать мистера Пима.

— Да, сэр.

— Ну вот, она не должна меня видеть. Скажи, Дживз, ты всё знаешь о женщинах?

— Да, сэр.

— Тогда ответь мне на один вопрос. Прав я или нет, предполагая, что если мисс Пендлбери долгое время проведёт с бледным, интересным инвалидом, а затем, пока воспоминания о нём ещё не стерлись из её памяти, увидит меня, здоровяка в брюках со штрипками, сравнение будет не в мою пользу? Ты понимаешь, что я имею и виду? С одной стороны — романтичный юноша, а с другой…

— Вы абсолютно правы, сэр. Именно на этот момент я хотел обратить ваше внимание. Вид инвалида, несомненно, пробуждает материнские чувства, которые живут в сердце каждой женщины. Ради инвалидов женщины готовы пойти на любые жертвы. Это свойство женской души очень точно определил поэт Скотт: «О, Женщина, когда с тобой шалишь, скромна, капризна ты, тебе не угодишь… Когда же видишь ты страданье, боль…».

Я поднял руку.

— В другой раз, Дживз, — сказал я, — мне будет приятно послушать, как ты читаешь стихи, но сейчас я не в настроении. Одним словом, в создавшейся ситуации я намереваюсь завтра уйти из дома рано утром и вернуться только к ночи. Возьму машину из гаража и съезжу на денёк в Брайтон.

— Да, сэр.

— Я ведь прав, Дживз, как ты думаешь?

— Вне всяких сомнений, сэр.

— Мне тоже так кажется. Морские бризы успокоят мою нервную систему, которая нуждается в успокоении, дальше некуда. Я оставляю квартиру в полном твоём распоряжении, Дживз.

— Слушаюсь, сэр.

— Передай мои извинения мисс Пендлбери, вырази ей моё сочувствие и скажи, что я вынужден был уехать по неотложным делам.

— Да, сэр.

— Если Слингсби захочет освежиться, мой бар к её услугам.

— Слушаюсь, сэр.

— И не клади в суп мистера Пима мышьяк. Сходи к аптекарю и выбери яд, который не оставляет следов.

Я вздохнул и скосил глаза на портрет.

— Моё положение весьма шатко, Дживз.

— Да, сэр.

— Когда она писала этот портрет, я был счастливым человеком.

— Да, сэр.

— Что поделаешь, Дживз.

— Вы совершенно правы, сэр.

Больше мы на эту тому не разговаривали.

* * *

На следующий день я вернулся домой поздно. Надышавшись озоном, прекрасно пообедав и налюбовавшись лунным светом по дороге домой (мотор моей старой, доброй машины работал, как часы), я пришёл в прекрасное расположение духа. По правде говоря, проезжая Пурли, я даже начал петь. Дух Вустеров — жизнерадостный дух, и в груди Вустера вновь воцарился оптимизм.

Как следует поразмыслив, я пришёл к выводу, что ошибался, считая девушку способной полюбить парня только потому, что он сломал ногу. Само собой, в первый момент у Глэйдис Пендлбери возникнет странное чувство привязанности к несчастному калеке, но пройдёт совсем немного времени, и она задумается. Ей наверняка придёт в голову мысль, что нельзя доверить счастье всей своей жизни человеку, у которого не хватило ума отскочить в сторону, когда он увидел на дороге автомобиль. Она скажет себе, что, если это могло случиться один раз, нет никаких гарантий, что он не будет кидаться под колеса год за годом в течение долгих лет. И она придёт в ужас, поняв, что, выйдя замуж за Пима, ей придётся всё время ходить по больницам и носить ему передачи. Она осознает, как много выиграет, если отдаст предпочтение Берти Вустеру, который, хоть и не хватает звёзд с небес, ходит только по тротуарам и, прежде чем перейти улицу, внимательно смотрит по сторонам. Одним словом, я был в прекрасном расположении духа. Поставив машину в гараж, я пошёл домой, продолжая весело напевать себе под нос. Биг Бен пробил одиннадцать, когда я удобно расположился в гостиной и нажал на кнопку звонка. Дживз, в очередной раз прочитавший мои мысли, вплыл в комнату с подносом, на котором стояли бутылка с виски и сифон.

— Вот я и дома, Дживз, — сказал я, наливая себе освежающий напиток.

— Да, сэр.

— Что произошло за время моего отсутствия? Мисс Пендлбери заходила?

— Да, сэр. Около двух.

— А ушла?

— Около шести, сэр.

Мне это совсем не понравилось. Четырёхчасовой визит показался мне зловещим признаком. Однако теперь ничего нельзя было сделать.

— А миссис Слингсби?

— Она сидела у своего брата с начала девятого до десяти, сэр.

— Вот как? Возмущалась?

— Да, сэр. В особенности перед уходом. Она выразила желание непременно с вами увидеться, сэр.

— Со мной?

— Да, сэр.

— Должно быть, хочет со слезами на глазах поблагодарить меня за то, что я любезно позволил её любимому брату лечить ноги в моей квартире. Верно я говорю, Дживз?

— Возможно, сэр. Но тем не менее миссис Слингсби высказывалась о вас более чем неодобрительно.

— Что?!

— «Безответственный идиот» — одно из выражений, которое она употребила, сэр.

— Безответственный идиот?

— Да, сэр.

По правде говоря, я растерялся. Мне было непонятно, на каком основании эта женщина пришла к подобному заключению. Моя тётя Агата часто говорит обо мне похлеще этого, но она знает меня с детства.

— Я должен разобраться, в чём тут дело, Дживз. Мистер Пим уже спит?

— Нет, сэр. Несколько минут назад он вызвал меня и поинтересовался, нет ли в доме более дорогих сигарет.

— Ах, вот как?

— Да, сэр.

— Видимо, перелом не излечил его от нахальства.

— Нет, сэр.

Когда я вошёл в спальню для гостей, Люций Пим сидел в подушках и читал детектив.

— Ах, Вустер! — сказал он. — Добро пожаловать. Да, кстати, если вы переживали насчет кобры, можете больше не волноваться. Оказывается, преступник не знал, что герой выдернул у неё ядовитые зубы. В результате, когда змеюга упала в камин и попыталась ужалить героиню, все её попытки оказались безуспешными Должно быть, она чувствовала себя последней дурой.

— Меня не интересуют кобры.

— Легко вам говорить «Меня не интересуют кобры», — с упрёком сказал Люций Пим. — Вас очень даже интересовали бы кобры, если бы у них не выдернули ядовитые зубы. Кого угодно спросите. Между прочим, ко мне приходила сестра. Ей необходимо с вами переговорить.

— А мне необходимо переговорить с ней.

— «Одна и та же дума в двух умах». Вообще-то она желает побеседовать с вами об аварии. Не забыли, что я собирался ей сказать? Об уехавшем автомобиле? Если помните, мы договорились, что я расскажу ей эту историю, если мне не придёт в голову ничего более дельного. К счастью, в голову мне пришло нечто куда более дельное. Я лежал и смотрел в потолок, и вдруг меня осенило. Видите ли, рассказ об уехавшем автомобиле был шит белыми нитками. Кто поверит, что человека сбили, сломали ему ногу и даже не остановились? Поэтому я сказал, это вы на меня наехали.

— Что?!

— Я сказал, вы стукнули меня своей машиной. Куда более правдоподобно. Очень даже ловко получилось. Я знал, что вы одобрите мою мысль. Любой ценой мы должны скрыть от моей сестры правду насчет Глэйдис. Я попытался облегчить вашу участь, объяснив, что вы были пьяны, когда меня сбили, и поэтому вас нельзя судить слишком строго. Это я здорово придумал. Однако, — тут Люций Пим тяжело вздохнул, — сестра не слишком вами довольна.

— Не слишком довольна, вот как?

— Да, не слишком. И я настоятельно вам советую, если, конечно, вы хотите, чтобы завтра ваша с ней беседа протекала мирно, как следует её ублажить.

— В каком это смысле, ублажить?

— Я бы предложил вам послать ей цветы. Очень даже элегантно. Больше всего на свете она любит розы. Пошлите ей букет по адресу Хилл-стрит, номер три, и, возможно, вам будет легче жить на свете. Видите ли, старина, я считаю своим долгом предупредить вас, что моя сестра Беатрис — настоящая фурия, когда рассердится. Её муж должен вот-вот приехать из Нью-Йорка, и опасность, насколько я знаю, заключается в том, что Беатрис, если вы её не ублажите, не отстанет от него, пока он не подаст на вас в суд за гражданское правонарушение, совершение неправомерного действия и всё прочее. Это может обойтись вам в кругленькую сумму. Лично меня этот Суперсуп терпеть не может, и, предоставленный самому себе, он с удовольствием пожал бы руку каждому, кто сломал бы мне ногу, но он без ума от Беатрис и готов выполнить любую её просьбу. Поэтому я рекомендую вам закупить розы, пока ещё не поздно, и со всевозможной скоростью доставить их на Хилл-стрит, номер три. В противном случае, вы и глазом не успеете моргнуть, как дело Слингсби — Вустер будет слушаться в суде.

Я бросил на него убийственный взгляд, но придурок, естественно, не обратил на это ни малейшего внимания.

— Жаль, вы не подумали о последствиях раньше, — сказал я, стараясь не словами, а тоном выразить своё презрение к наглецу.

— То есть как не подумал? — сказал Люций Пим. — Ведь мы договорились, что любой ценой…

— Ох, ну, хорошо! — воскликнул я. — Хорошо! Хватит!

— Вы, случайно, не сердитесь? — с удивлением спросил Люций Пим.

— О нет!

— Ну и чудненько, — с облегчением произнёс он. — Я знал, вы поймёте, что я принял единственно правильное решение. Это было бы ужасно, если бы Беатрис хоть на секунду заподозрила Глэйдис. Надеюсь, вы замечали, Вустер, что, когда у женщины появляется возможность устроить скандал другой женщине, она ведёт себя в два раза агрессивнее, чем если бы имела дело с мужчиной. А вы, Вустер, являясь особой мужского пола, запросто сможете выкрутиться. Пара килограммов самых свежих роз, несколько улыбок, комплимент-другой — и она растает, как воск. Если не опростоволоситесь, через пять минут вы с Беатрис будете весело смеяться, держась за руки. Кстати, не дай бог, Суперсуп Слингсби застукает вас за этим занятием. Во всём, что касается Беатрис, он ревнив, как чёрт. А сейчас, простите меня, старина, но я попросил бы вас удалиться. Доктор сказал, что день-два мне нельзя много разговаривать.

Чем больше я думал, тем привлекательнее мне казалась мысль послать миссис Слингсби розы. Люций Пим мне совсем не нравился (я скорее подружился бы с тараканом), но его совет был хорош, и я решил им воспользоваться. На следующее утро я встал в десять пятнадцать и, подкрепив силы плотным завтраком, отправился в цветочный магазин на Пикаддили. Я не мог доверить это дело Дживзу, так как считал, что разбираюсь в розах куда лучше, чем он. Выложив несколько фунтов за весьма солидный букет, я послал его вместе с моей визитной карточкой на Хилл-стрит, а затем зашёл в «Трутень», чтобы освежиться. По утрам я обычно не пью, но сегодня был особый случай.

Вернувшись домой примерно в полдень, я удобно устроился в гостиной и попытался настроиться на предстоящий разговор. Уйти от него, само собой, было невозможно, но, сколько я ни твердил себе, что всё закончится благополучно, и мне не раз ещё доведется с удовольствием вспомнить эту историю, когда, состарившись, я буду греться у камина, в голову мне лезли самые мрачные мысли. Всё зависело от роз. Если они ублажат Слингсби, моё дело будет в шляпе; если нет — Бертам попадётся, как кур в ощип.

Часы тикали, а её всё не было. Должно быть, Беатрис любила повалятся в постели, и этот факт вселял в меня надежду. Насколько я знаю по собственному опыту, женщины, вскакивающие с кровати ни свет ни заря, вечно чем-то озабочены. Моя тётя Агата, например, поднимается вместе с жаворонками, а поглядите-ка на неё.

Тем не менее не бывает правил без исключений, и через некоторое время мне стало совсем невмоготу. Чтобы хоть как-то отвлечься от вышеупомянутых мрачных мыслей, я вынул из чехла клюшку для гольфа и начал оттачивать ближний удар, загоняя мяч в стакан, лежавший на полу. Даже если мои дурные предчувствия насчёт Слингсби оправдаются, я, по крайней мере, немного повышу свой класс игры в гольф.

В самый разгар моей тренировки раздался звонок в дверь.

Я поднял стакан с пола и спрятал клюшку за диван. Мне пришло в голову, что женщина, застав меня за легкомысленным — с её точки зрения — занятием, может посчитать, что я не раскаиваюсь в содеянном и не чувствую угрызений совести. Я поправил воротничок, одёрнул полы фрака и чуть искривил губы в улыбке, которая должна была одновременно изображать удовольствие (по поводу её визита) и лёгкую грусть (по поводу сломанной ноги). Посмотрев в зеркало, я убедился, что улыбка получилась. В этот момент Дживз открыл дверь в гостиную.

— Мистер Слингсби, сэр, — объявил он и вышел, оставив нас наедине.

* * *

Если б я сказал вам, что мы тут же начали непринуждённо болтать, это было бы неправдой. Шок, который я испытал, ожидая увидеть миссис Слингсби и неожиданно оказавшись лицом к лицу с кем-то абсолютно на неё непохожим, парализовал мои голосовые связки. А мой посетитель, казалось, вообще не желал вести светских бесед. Он стоял молча, с гордо поднятой головой. Наверное, так должен держаться каждый, кто хочет заняться производством никому не известных супов.

Суперсуп Слингсби чем-то напоминал римского императора. У него был пронзительный взгляд и орлиный нос. Он буквально сверлил меня глазами и, если не ошибаюсь, при этом ещё и скрежетал зубами. По какой-то причине я, видимо, ужасно ему не понравился, и, по правде говоря, меня это несколько удивило. Я вовсе даже не считаю, что являюсь одним из обладателей Неотразимой Внешности, чьи фотографии пестрят на обложках рекламных брошюр, но мне не припомнить второго такого случая, чтобы кто-нибудь, увидев меня впервые в жизни, загорелся бы ненавистью до такой степени, что, если можно так выразиться, стал бы брызгать слюной. В компании, когда люди со мной знакомятся, они, как правило, сразу же забывают о моём существовании.

Однако я сделал всё возможное, чтобы сыграть роль радушного хозяина.

— Мистер Слингсби?

— Вы не ошиблись.

— Должно быть, только что из Америки?

— Не далее, как сегодня утром.

— Вернулись раньше, чем думали?

— Вот именно.

— Очень рад вас видеть.

— Недолго вам радоваться.

На некоторое время я умолк, пытаясь проглотить комок в горле. Теперь я понял, в чём было дело, Суперсуп побывал дома, поговорил с женой, услышал об аварии и примчался ко мне, чтобы выяснить со мной отношения. Очевидно, розы не ублажили разгневанную особу женского пола. Мне оставалось постараться ублажить мужчину.

— Рюмку виски?

— Нет.

— Сигарету?

— Нет.

— Может, присядете?

— Нет.

Я вновь умолк. С непьющими, некурящими и нежелающими садиться деятелями трудно вести разговор по душам.

— Не смейте ухмыляться, сэр!

Я быстро взглянул на себя в зеркало и понял, что он имел в виду. Моя приветственная улыбка с оттенком грусти, так сказать, съехала на сторону, и я скорее скалился, чем улыбался. Я привёл своё лицо в порядок.

— А сейчас, сэр, — заявил Суперсуп, — к делу. Надеюсь, мне не придётся объяснять, зачем я здесь.

— Нет, нет! Конечно! Само собой! Мы обязательно уладим это небольшое недоразумение…

Он фыркнул с такой силой, что фарфоровая вазочка на каминной полке покачнулась.

— Небольшое недоразумение? Вы считаете, произошло небольшое недоразумение?

— Видите ли…

— Позвольте заметить, сэр, что, когда я узнаю о незнакомом мужчине, докучающем моей жене в моё отсутствие, я не считаю это небольшим недоразумением. И я сделаю всё от меня зависящее, — тут глаза Суперсупа загорелись ещё ярче, и он потёр руки (жест крайне неприятный, я бы даже сказал, угрожающий), — чтобы вы приняли мою точку зрения.

По правде говоря, я растерялся. Ход его мысли был мне абсолютно непонятен. В моей бедной черепушке начал сгущаться туман.

— А? — спросил я. — Вашей жене?

— Я не намерен повторять.

— Но здесь какая-то ошибка.

— Вот именно. И сделали её вы.

— Но я не знаю вашей жены.

— Ха!

— Я никогда в жизни её не видел.

— Чушь!

— Нет, правда.

— Бред!

В течение нескольких секунд он сверлил меня глазами.

— Вы отрицаете, что послали ей цветы?

Я почувствовал, как моё сердце сделало двойное сальто. Я прозрел.

— Розы! — продолжал он. — Мясистые, мерзкие розы! Огромный букет, который и в машину не поместится. Ваша визитная карточка…

Он поперхнулся, умолк и уставился поверх моей головы. Я обернулся. В дверях спальни для гостей, — я не слышал, как дверь открылась, потому что во время нашей беседы с Суперсупом потихоньку пятился, готовя себе путь к отступлению, — стояла женщина. Мне с первого взгляда стало ясно, кто она такая. Ни одна особа женского пола не могла быть так печально похожа на Люция Пима, если она не была его родственницей. Передо мной была сестрица Беатрис, фурия. Я всё понял. Она ушла из дома прежде, чем ей доставили цветы, и проникла, так сказать, неублажённая, в мою квартиру, пока я освежался в «Трутне».

— Э-э-э, — протянул я.

— Александр! — воскликнула женщина.

— Гр-р! (а может, «бр-р»), — сказал Суперсуп.

Впрочем, это не имело особого значения, так как и «гр-р» и «бр-р» означали начало военных действий. Худшие подозрения Суперсупа подтвердились. Глаза его зажглись странным светом. Квадратный подбородок выдвинулся на несколько дюймов. Он несколько раз сжал и разжал кулаки, словно проверяя, достаточно ли у него гибкие пальцы, чтобы быстро и без шума удушить обидчика. Затем вновь издав свой боевой клич («гр-р» или «бр-р»), он бросился вперёд и наступил на мяч для гольфа, с которым я практиковался перед его приходом. Такое потрясающее падение редко когда приходится видеть. Захватывающее зрелище. В течение нескольких сек. в воздухе мелькало множество рук и ног, а затем Суперсуп грохнулся о стену с такой силой, что в квартире чуть было не рухнул потолок.

А я, чувствуя, что сыт всем по горло, взял с вешалки в прихожей шляпу и собрался удалиться, когда рядом со мной материализовался Дживз.

— Мне показалось, я слышал шум, сэр, — сказал Дживз.

— Весьма возможно, — согласился я. — Это был мистер Слингсби.

— Сэр?

— Мистер Слингсби упражнялся в исполнении русских народных танцев, — объяснил я. — По-моему, он сломал себе несколько рук и ног. Сходи проверь, Дживз.

— Слушаюсь, сэр.

— Если он тоже стал инвалидом, помести его в моей спальне и пошли за доктором. Моя квартира быстро заполняется разными родственниками и свойственниками Пима. Верно я говорю, Дживз?

— Да, сэр.

— Я думаю, их запас исчерпан, но если вдруг его тётушки или дядюшки придут в гости и сломают свои конечности, уложи их на диване в гостиной.

— Слушаюсь, сэр.

— Что же касается меня, Дживз, — сказал я, открывая дверь и останавливаясь на пороге, — я уезжаю в Париж. Адрес я сообщу тебе письмом. Уведоми меня, когда квартира освободится от Пимов и окончательно очистится от Слингсби, и тогда я вернусь. Да, кстати, Дживз.

— Сэр?

— Не жалей сил, чтобы как-то утихомирить всех этих особ. Они считают, — по крайней мере Слингсби (женского пола), — что это я переехал машиной мистера Пима. За время моего отсутствия сделай всё возможное, чтобы как-то ублажить их.

— Слушаюсь, сэр.

— Ну, а теперь иди к инвалидам, Дживз. Я забегу на ленч в «Трутень» и уеду в два часа с вокзала «Чаринг-кросс». Принеси мне к поезду чемодан со всем необходимым.

* * *

Прошло не меньше трёх недель, прежде чем Дживз дал мне знать, что горизонт очистился. Я очень неплохо провёл время в Париже и вдоволь нагулялся по его предместьям. Мне очень нравится этот город, но я обрадовался, что снова могу вернуться в добрую, старую Англию. Купив билет на подвернувшийся аэроплан, я через несколько часов очутился в Кройдоне и тут же направил свои стопы в центр мироздания. На большие рекламные щиты я обратил внимание где-то в районе Слоан-сквер.

Такси попало в пробку, и я лениво оглядывался по сторонам, когда внезапно увидел что-то очень знакомое. Прошло несколько долгих секунд, пока я сообразил, в чём дело.

На глухую стену был наклеен плакат со сторонами не менее ста футов каждая. Яркие краски — в основном красная и синяя — сразу бросались в глаза.

Наверху было написано:

СУПЕРСУПЫ СЛИНГСБИ.

Внизу шла надпись:

ВКУСНО И ПИТАТЕЛЬНО.

А посередине красовался я. Да, прах побери, Берти Вустер собственной персоной. Это была репродукция портрета Пендлбери, увеличенного в несколько раз.

Я думаю, любой на моём месте, увидев такое, моргнул бы. Я тоже моргнул. Можно сказать, — и, по-моему, так говорят, — глаза мои затуманились. Затем туман рассеялся, и я стал разглядывать плакат, пока такси не тронулось с места.

Из всех омерзительных зрелищ, которые мне когда-либо доводилось видеть, эта картина бесспорно заняла первое место. Портрет был поклёпом на Вустера, но он вне всяких сомнений изображал меня и никого другого. Теперь я понял, что имел в виду Дживз, когда говорил, что у меня голодное выражение лица. На плакате я со скотской алчностью, словно крошки не имел во рту целую неделю, смотрел на большую, чуть продолговатую тарелку супа. Казалось, реклама переносила вас в иной мир, странный и пугающий.

Я вышел из транса (или из комы?), когда такси остановилось у подъезда. Я понёсся вверх по лестнице и через несколько секунд очутился в своей квартире.

Дживз выплыл в холл и приветствовал меня почтительной улыбкой.

— Я рад, что вы вернулись, сэр.

— Об этом позже, — задыхаясь, произнёс я. — Как понять…

— Вы имеете в виду рекламные плакаты, сэр? Я как раз хотел поинтересоваться, обратили вы на них внимание или нет.

— Обратил!

— Разительное сходство, сэр, вы не находите?

— Нахожу! А сейчас, возможно, тебя не затруднит объяснить мне…

— Если помните, сэр, вы приказали мне сделать всё возможное, чтобы ублажить мистера Слингсби.

— Да, но…

— Задача оказалась не из лёгких, сэр. Некоторое время мистер Слингсби по настоятельному совету миссис Слингсби собирался подать на вас в суд, а насколько мне известно, сэр, судебные разбирательства вам отвратительны.

— Да, но…

— А затем, — в тот день, когда доктор разрешил ему встать с постели, — мистер Слингсби увидел портрет, и я счёл разумным указать, что данное произведение искусства можно с большой выгодой использовать в качестве рекламы. Мистер Слингсби сразу понял открывающиеся перед ним блестящие возможности и, заручившись моим словом, что вы охотно позволите ему использовать ваше изображение, если он откажется от мысли подать на вас в суд, вступил в переговоры с мисс Пендлбери, чтобы купить у неё авторские права.

— Правда? Надеюсь, она не прогадала?

— Нет, сэр. Мистер Пим, действовавший в качестве агента мисс Пендлбери, заключил очень выгодную сделку.

— Агента?

— Да, сэр. Мисс Пендлбери доверила переговоры своему жениху.

— Жениху!

— Да, сэр.

Должно быть, вы поверите, что история с рекламой просто-напросто сидела у меня в печёнках, если я скажу, что, услышав сообщение Дживза, не потерял сознания, а всего лишь пробормотал «ха» или «хо», а может, «гм-мм». После того, как я увидел плакат, ничто уже не имело для меня значения.

— После того, как я увидел плакат, Дживз, — сказал я, — ничто больше не имеет для меня значения.

— Нет, сэр?

— Нет, Дживз. Женщина посмеялась над моими чувствами, ну и что с того?

— Вот именно, сэр.

— Любовь постучалась в мои двери, но она ошиблась адресом. Разве это меня убьёт?

— Нет, сэр.

— Нет, Дживз. Не убьёт. Но то, что моё лицо расклеено по всей Метрополии, а мои глаза со звериной жадностью смотрят на тарелку «Суперсупа Слингсби», имеет значение. Мне придётся покинуть Лондон. Ребята в «Трутне» мне проходу не дадут, а я не намерен выслушивать их идиотские шуточки.

— Да, сэр. И миссис Спенсер Грегсон…

Я заметно побледнел. Я совсем забыл о тёте Агате, которой ничего не стоило сжить меня со свету, рассуждая о престиже нашей семьи.

— Ты имеешь в виду, она мне звонила?

— Миссис Грегсон требует вас к телефону по нескольку раз в день, сэр.

— Дживз, мне необходимо бежать, и как можно скорее.

— Да, сэр.

— Обратно в Париж, что?

— Я бы не советовал, сэр. Насколько мне известно, плакаты скоро появятся и в Париже, рекламируя «Bouillon-Supreme». Во Франции у мистера Слингсби дела идут очень хорошо. Вид плакатов будет вам неприятен, сэр.

— В таком случае куда мне скрыться?

— Если позволите высказать предположение, сэр, почему бы вам не выполнить ваше первоначальное намерение и не отправиться в круиз по Средиземному морю на яхте миссис Траверс? Там вы будете избавлены от необходимости видеть своё изображение на рекламных плакатах.

Я решил, что бедный малый свихнулся.

— Но яхта ушла несколько недель назад. Сейчас она может быть где угодно.

— Нет, сэр. Круиз отложили на месяц из-за недомогания повара мистера Траверса, Анатоля, который заболел инфлюэнцей. Мистер Траверс отказался отплыть без него.

— Ты имеешь в виду, они ещё в Англии?

— Да, сэр. Яхта уходит из Саутгемптона в следующий вторник.

— Но, послушай, ведь это просто здорово!

— Да, сэр.

— Позвони тёте Делии и скажи, что мы обязательно к ней присоединимся.

— Я взял на себя смелость сообщить ей об этом незадолго до вашего возвращения, сэр.

— Правда, Дживз?

— Да, сэр. Я подумал, вы одобрите мои действия.

— И ты был абсолютно прав! Я с самого начала хотел отправиться в круиз по Средиземному морю.

— Я тоже, сэр. Путешествие будет исключительно приятным.

— Солоноватый запах морских бризов, Дживз!

— Да, сэр.

— Лунная дорожка на воде!

— Да, сэр.

— Ленивые, убаюкивающие волны!

— Вот именно, сэр.

Я почувствовал себя на все сто. Глэйдис — пфуй! Плакаты — ха! Вот как я себя почувствовал.

— Йо-хо-хо, Дживз! — воскликнул я и поддёрнул брюки.

— Да, сэр.

— Я пойду ещё дальше. Йо-хо-хо, и бутылка рому!

— Слушаюсь, сэр. Сейчас принесу.

ГЛАВА 7. Дживз и девочка Клементина.

Те, кто хорошо знают Бертрама Вустера, скажут вам, что хоть иногда он и увиливает от участия в спортивных состязаниях, не было такого случая, чтобы он не играл в гольф на турнире, который ежегодно проводит клуб «Трутень». Однако, должен честно признаться, услышав, что на этот раз игры состоятся в Бингли-на-море, я долго колебался, прежде чем туда поехать. И даже накануне турнира, стоя у окна своего номера в гостинице «Сплендид», я чувствовал себя не своей тарелке, если вы понимаете, что я имею в виду, и думал, что сделал довольно опрометчивый шаг.

— Дживз, — сказал я, — с тех пор как мы сюда приехали, меня не оставляет мысль, что я поступил неразумно.

— Бингли-на-море очень приятный курорт, сэр.

— Тут всё радует глаз, — согласился я. — Но, хотя Бингли овевают живительные бризы, мы не должны забывать, что именно здесь старая подруга моей тёти Агаты, мисс Мэйплтон, руководит школой для девочек. И если б моя престарелая родственница знала, что я в Бингли, она наверняка потребовала бы, чтобы я навестил мисс Мэйплтон.

— Совершенно верно, сэр.

Я задрожал.

— Мне довелось видеть её всего один раз, Дживз. На ленче у тёти Агаты первого августа, в праздник урожая. И я надеюсь больше никогда с ней не встретиться, по крайней мере добровольно.

— Вот как, сэр?

— Кроме того, ты помнишь, что произошло, когда я случайно попал в школу для девочек?

— Да, сэр.

— В таком случае никому ни слова, Дживз. Будем считать, я здесь инкогнито, или как там это называется. Если тётя Агата вдруг спросит тебя, где я провёл эту неделю, скажи, что я ездил в Харроугэйт на лечение.

— Слушаюсь, сэр. Прошу прощенья, сэр, вы собираетесь появляться в данном предмете одежды в общественных местах?

До этого момента наша беседа была дружеской и сердечной, но сейчас я почувствовал, что Дживз бросил мне вызов. За последние полчаса я не раз задавал себе вопрос, когда же, наконец, он начнёт обсуждать мои новые брюки для гольфа, и приготовился защищать их, как тигрица детёнышей.

— Естественно, Дживз, — сказал я. — А в чём дело? Они тебе не нравятся?

— Нет, сэр.

— Ты считаешь их слишком яркими?

— Да, сэр.

— Может, они даже кажутся тебе несколько кричащими?

— Да, сэр.

— Ну, а я о них самого высокого мнения, Дживз, — твёрдо произнёс я.

Так как теперь уже между нами определённо пробежала чёрная кошка, я решил сообщить ему новость, которую некоторое время тщательно от него скрывал.

— Э-э-э, Дживз.

— Сэр?

— Несколько дней назад я совершенно случайно встретился с Бобби Уикхэм. Мы поболтали о том о сём, и она пригласила меня присоединиться к ней и нескольким её знакомым, которые едут отдыхать на Антильские острова.

— Вот как, сэр?

Теперь он определённо стал похож на Синий Чулок. Дживз, — кажется, я упоминал об этом раньше, — крайне неодобрительно относится к Бобби Уикхэм.

Наступило, если можно так выразиться, напряжённое молчание. Я распрямил плечи с твёрдым намерением продемонстрировать непреклонность, присущую всем Вустерам. Я имею в виду, время от времени каждому необходимо за себя постоять. Беда Дживза заключается в том, что иногда он слишком много о себе мнит. Только потому, что упрямый малый находился рядом со мной и — не стану скрывать — неплохо потрудился на благо своего господина в нескольких критических случаях, у него появилась манера делать вид, что он заботится о Бертраме Вустере, как о слабоумном идиоте, который без его, Дживза, помощи помрёт в расцвете лет.

— Я принял её приглашение, Дживз, — сказал я спокойным, ровным тоном и небрежно закурил сигарету.

— Вот как, сэр?

— Тебе понравятся Антильские острова.

— Да, сэр?

— И мне тоже.

— Да, сэр?

— Значит, решено.

— Да, сэр.

Я остался очень доволен собой. Моя непреклонность, — теперь я в этом не сомневался, — сделала своё дело. Упрямый малый был раздавлен моей волей, — если вы меня понимаете, — и согнулся под её тяжестью.

— Так держать, Дживз! — воскликнул я.

— Слушаюсь, сэр.

* * *

Я думал, что вернусь с поля боя не раньше, чем к вечеру, но обстоятельства сложились таким образом, что уже в три часа мне пришлось его покинуть. В самом скверном настроении я прогуливался по пирсу и неожиданно увидел Дживза, который, по своему обыкновению, подплывал ко мне по воздуху.

— Добрый день, сэр, — сказал он. — Если б я знал, что вы вернётесь так рано, я обязательно дождался бы вас в гостинице.

— Я тоже не знал, что вернусь так рано, — тут я слегка вздохнул. — К сожалению, меня нокаутировали в первом раунде.

— Вот как, сэр? Мне очень жаль, что так получилось.

— И кто, Дживз? Стыдно признаться, но я проиграл придурку, который объелся за ленчем и к тому же слишком много выпил. Сегодня я был явно не в ударе.

— Возможно, вы забывали поглядывать на мяч, сэр?

— Должно быть, так, Дживз. Как бы то ни было, я вылетел из… — Я умолк и замер на месте. — Великий Боже, Дживз! Посмотри на девушку, которая идёт к нам по пирсу. Она удивительно похожа на мисс Уикхэм. Хотел бы я знать, чем можно объяснить столь поразительное сходство?

— В данном случае оно объясняется тем, сэр, что эта молодая леди — мисс Уикхэм.

— А?

— Да, сэр. Обратите внимание, она машет вам рукой.

— Но что, разрази меня гром, она здесь делает?

— Не могу сказать, сэр.

Тон у него был ледяной, словно он доводил до моего сведения, что по какой бы причине Бобби Уикхэм не оказалась в Бингли-на-море, ничего хорошего, с его точки зрения, ждать от неё не приходилось, Он сделал шаг назад, а я снял шляпу и весело ей помахал.

— Привет! — воскликнул я.

Бобби, образно говоря, встала на якорь рядом со мной.

— Салют, Берти, — сказала она. — Я не знала, что ты здесь.

— А я здесь, — уверил я свою старую знакомую.

— В трауре? — спросила она, глядя на мои брюки для гольфа.

— Классные, правда? — похвастался я, проследив направление её взгляда. — Дживзу они не нравятся, но он печально известный реакционер во всём, что касается брюк. Каким ветром тебя занесло в Бингли?

— Моя кузина, Клементина, учится здесь в школе. Сегодня у неё день рождения, и я решила приехать, чтобы поздравить её лично. Как раз сейчас я к ней иду. Ты останешься в Бингли до завтра?

— Да. У меня номер в гостинице.

— Можешь угостить меня обедом, если хочешь.

Дживз стоял за моей спиной, и я его не видел, но внезапно у меня возникло такое ощущение, что он пронзил меня между лопатками предупреждающим взглядом. Я прекрасно знал, что старательный малый пытается мне внушить, чтобы я не искушал Провидение и не имел никаких дел с Бобби Уикхэм, даже таких невинных, как пребывание с ней за одним столом. Чушь несусветная — таков был мой вердикт. Я ещё готов согласиться, что с Бобби нельзя связываться в загородном доме, где из-за неё запросто можно попасть в любой переплёт; но до меня не доходит, как можно опасаться каких-нибудь каверз, когда обедаешь с ней в ресторане. Поэтому я не обратил на Дживза никакого внимания.

— Конечно. Само собой. Непременно. Буду рад, — сказал я.

— Вот и хорошо. Вечером мне обязательно надо быть в Лондоне — меня пригласили на пирушку в Беркли, — но если я немного задержусь, ничего страшного не произойдёт. Мы зайдём к тебе в семь тридцать, а после обеда можешь сводить нас в кино.

— Мы? Нас?

— Клементину и меня.

— Ты хочешь сказать, что приведёшь свою кошмарную кузину?

— А как же иначе? Разве ты не хочешь, чтобы ребёнок хоть немного развлёкся в свой день рождения? И она вовсе даже не кошмарная. Клементина — душка и не причинит тебе никаких хлопот. Тебе всего лишь придётся проводить её вечером до школы. Надеюсь, ты не перетрудишься, сделав несколько лишних шагов?

Я бросил на неё пытливый взгляд.

— К чему это меня обяжет?

— В каком смысле, к чему это тебя обяжет?

— Когда я в последний раз посетил школу для девочек, директриса с буравчиками вместо глаз потребовала, чтобы я обратился к группе юных бандиток с речью об Идеалах их Будущей Жизни. Ты уверена, что сейчас не повторится то же самое?

— Конечно, уверена. Ты подойдёшь к двери, позвонишь, подождёшь, пока откроют, и на этом твоя миссия будет окончена.

Я задумался.

— Такая задача нам вполне по плечу. Верно, Дживз?

— Возможно, вы правы, сэр.

Упрямый малый говорил холодным, подчёркнуто вежливым тоном, а на его лице появилось выражение «Если-б-только-вы-ко-мне-прислушались». По правде говоря, я разозлился, дальше некуда. В иные минуты Дживз как две капли воды становится похож на мою тётушку, вы догадываетесь, какую.

— Хорошо, — сказал я Бобби, вновь не обращая на Дживза никакого внимания. — В таком случае жду тебя в семь тридцать. Не опаздывай. И предупреди ребёнка, — добавил я, ясно давая понять, что под моей улыбчивой внешностью скрывается человек с железной волей, — чтобы она помыла руки и не хлюпала носом.

* * *

Должен вам честно признаться, я не испытывал ни малейшего желания развлекать кузину Бобби Уикхэм, Клементину, но, не стану вас обманывать, мои худшие опасения не подтвердились. Я заметил, что маленькие девочки, как правило, при общении со мной без конца хихикают. Они фыркают, если вы меня понимаете, и смотрят на меня не моргая, причём каким-то очень странным взглядом, словно никак не могут поверить в то, что я существую на свете. Я сильно подозреваю, они пытаются запомнить присущие мне одному особенности в манере поведения, чтобы потом устроить представление, передразнивая меня перед своими подругами.

Клементина ничего подобного себе не позволила. Она была тихим, спокойным ребёнком лет тринадцати (вернее, если учесть, что сегодня она праздновала свой день рождения, ровно тринадцати лет), с ангельским личиком и взглядом, который выражал молчаливое восхищение. Руки у неё были безупречно чистыми, она не хлюпала носом, а за обедом, в течение которого поведение её не оставляло желать лучшего, она слушала меня, так сказать, с открытым ртом и старалась не пропустить ни единого слова, в особенности когда я показал ей фокус с вилкой и двумя горошинами, а потом объяснил, как утром мой соперник выбил меня из игры на десятой лунке.

В кино она также вела себя выше всяких похвал, а после сеанса очень трогательно и душевно поблагодарила меня за чудесно проведённый вечер. Короче, я остался доволен ребёнком и не преминул отметить этот факт, помогая Бобби усесться в её двухместный автомобиль.

— Я же говорила тебе, что она душка, — сказала Бобби, заводя машину и готовясь умчаться на свою пирушку в Лондон. — Я всегда утверждала, что в школе к ней просто придираются. Они вечно ко всем придираются. Когда я там училась, ко мне тоже придирались.

— Придираются? За что?

— Да за всё, что хочешь. Впрочем, в такой дыре, как школа Святой Моники, другого отношения к себе не дождёшься.

У меня отвалилась нижняя челюсть.

— Школа Святой Моники?

— Она самая.

— Ты имеешь в виду, ребёнок учится в школе мисс Мэйплтон?

— Ну и что с того?

— Но мисс Мэйплтон — закадычная подруга моей тёти Агаты.

— Знаю. Именно твоя тётя Агата в своё время заставила маму послать меня на эту каторгу.

— Послушай, — озабоченно спросил я, — когда ты забирала Клементину, ты никому не говорила, что видела меня в Бингли?

— Нет.

— Слава богу! — с облегчением воскликнул я. — Видишь ли, если б мисс Мэйплтон узнала, что я здесь, она непременно решила бы, что я нанесу ей визит. Я уезжаю завтра утром, так что мне осталось продержаться совсем недолго. Но, прах побери, — сказал я, поражённый неожиданной мыслью. — Как же мне выкрутиться сегодня вечером?

— В каком смысле?

— Ведь мне придётся с ней встретиться. Я не могу позвонить в дверь, распрощаться с ребёнком и просто-напросто уйти. Тётя Агата съест меня живьём.

Бобби как-то странно на меня посмотрела. Взгляд у неё был то ли задумчивый, то ли оценивающий.

— Честно говоря, Берти, — вкрадчиво произнесла она, — я как раз собиралась поговорить с тобой по этому поводу. Знаешь, на твоем месте я не стала бы звонить в дверь.

— А? Почему?

— Видишь ли, тут вот в чём дело. Считается, что Клементина уже спит. Её отправили в кровать в семь вечера. Подумать только! В день рождения, — а она ещё и отметить-то его не успела! — наказать ребёнка за то, что она положила преподавательнице шербет в чернила!

Я покачнулся и едва устоял на ногах.

— Ты имеешь в виду, бессовестная девчонка ушла из школы без разрешения?

— Вот именно. Ты угадал. Она потихоньку встала с кровати и улизнула, когда её никто не видел. Ей ужасно хотелось пообедать по-человечески. Я, конечно, должна была сразу всё рассказать, но мне не хотелось портить тебе настроение.

Как правило, общаясь со слабым полом, я рыцарь без страха и упрёка — галантный, вежливый, обходительный. Но при случае я могу сказать что-нибудь резкое и язвительное.

— Вот как? — резко и язвительно сказал я.

— Ничего особенного. Всё будет в полном порядке.

— Да, — произнёс я, насколько помню, сквозь стиснутые зубы, — что уж тут особенного? Никаких хлопот и волнений, что? Я приведу ребёнка в школу к Мэйплтон, которая окинет меня взглядом сквозь очки в стальной оправе и, очень мило со мной побеседовав, кинется к своему секретеру и напишет полный отчёт о том, что произошло, моей тёте Агате. А моё воображение недостаточно богато, чтобы представить себе, как разъярится тётя Агата. Думаю, на этот раз она превзойдёт себя.

Девица осуждающе прищёлкнула языком.

— Не кипятись, Берти. Тебе пора научиться сдерживать свои чувства.

— Пора?

— Говорю тебе, всё будет в порядке. Я не утверждаю, что тебе не придётся прибегнуть к маленькой хитрости, чтобы Клементина могла незаметно пробраться в школу, но всё дело не стоит выеденного яйца, если ты внимательно выслушаешь, что я тебе скажу. Прежде всего тебе понадобится крепкая, длинная верёвка.

— Верёвка?

— Верёвка. Даже ты, Берти, должен знать, что такое верёвка.

Я вздрогнул и высокомерно на неё посмотрел.

— Естественно. Ты имеешь в виду верёвку.

— Вот именно. Верёвку. Ты берешь её с собой…

— И пытаюсь смягчить сердце Мэйплтон, прыгая через неё, как через скакалку?

Я знаю, мой тон был слишком резок. Но она выбила меня из колеи.

— Ты берёшь с собой верёвку, — терпеливо продолжала Бобби, — отправляешься в школьный сад и идёшь по нему, пока не доходишь до теплицы — она находится рядом с школьным зданием. Ты входишь в теплицу и видишь там цветочные горшки. Ты ни с чем не спутаешь цветочный горшок, Берти?

— Я прекрасно знаю цветочные горшки. Если, конечно, ты имеешь в виду горшки, откуда торчат цветы.

— Именно эти горшки я и имею в виду. Значит, так. Набери побольше цветочных горшков, выйди из теплицы и подойди к ближайшему дереву. Заберись на дерево, привяжи верёвку к одному из горшков и установи его на ветке, которая свисает над теплицей, а затем (не забудь только оставить Клем у двери в школу) отойди на некоторое расстояние и дёрни за верёвку. Горшок упадёт и разобьёт стекло в теплице. Кто-нибудь услышит шум и выйдет разузнать, в чём дело, а Клем тем временем незаметно проскользнёт в дверь и отправится к себе.

— А если никто не выйдет?

— Тогда ты повторишь всю процедуру со вторым горшком.

В том, что она говорила, был смысл.

— А ты уверена, что осечки не будет?

— Её просто не может быть. Когда я училась в школе Святой Моники, я не раз использовала этот метод, и всегда успешно. Ты уверен, что правильно всё запомнил, Берти? Давай повторим всё сначала, после чего я уеду со спокойной совестью. Итак, верёвка.

— Верёвка.

— Теплица.

— Или парник.

— Цветочный горшок.

— Цветочный горшок.

— Дерево. Карабкаешься на дерево. Ветка. Спускаешься с дерева. Дёргаешь за верёвку. Звон битого стекла. А затем возвращаешься в гостиницу и ложишься в мягкую постельку. Ты всё усвоил?

— Само собой. Но, — резко добавил я, — позволь мне заметить…

— У меня нет времени, Если хочешь что-то сказать, напиши мне письмо, желательно на одной стороне листа. Пока-пока.

И она умчалась, а я, проследив за удаляющейся машиной горящим взглядом, повернулся к Дживзу, который в некотором удалении от меня показывал Клементине, как сделать кролика из носового платка. По правде говоря, моё настроение несколько улучшилось, так как я только сейчас понял, что мне представилась прекрасная возможность утереть Дживзу нос и доказать ему, что он не единственный, у кого есть мозги и кто умеет ими шевелить.

— Дживз, — сказал я, — несомненно, ты удивишься, узнав, что произошло небольшое недоразумение.

— Нет, сэр.

— Нет?

— Нет, сэр. Когда дело касается мисс Уикхэм, я готов к любым недоразумениям, Если помните, сэр, я неоднократно отмечал, что хотя мисс Уикхэм — очаровательная молодая леди…

— Да, да, Дживз. Знаю.

— Могу я осведомиться, что случилось на этот раз, сэр?

Я объяснил ситуацию:

— Девочка находится в самовольной отлучке. Её отправили в кровать за то, что она положила шербет в чернила. Воспитательница считает, что она давно спит и видит десятый сон. А негодница слопала обед из восьми перемен за семь с половиной шиллингов, а потом отправилась на Морской плац и больше часа не отрывала глаз от серебряного экрана. Наша задача состоит в том, чтобы помочь ей незаметно проникнуть в здание школы. Хочу обратить твоё внимание, Дживз, что школой, где отбывает наказание эта маленькая преступница, заведует лучшая подруга моей тёти Агаты, мисс Мэйплтон.

— Вот как, сэр?

— Сложная проблема, Дживз, что?

— Да, сэр.

— Можно даже сказать, очень сложная проблема, верно?

— Несомненно, сэр. Если позволите, я бы посоветовал…

Я ожидал этих слов и поднял руку.

— Я не нуждаюсь в советах, Дживз. Дело не стоит выеденного яйца. Я урегулирую его сам.

— Я лишь хотел предложить вам, сэр…

Я вновь поднял руку.

— Успокойся, Дживз. Я держу ситуацию под контролем. Когда я обо всем узнал, в моей голове сразу возник шикарный план. Возможно, тебя заинтересует работа моей мысли. После недолгих размышлений я пришёл к выводу, что рядом с таким учреждением, как школа Святой Моники, обязательно должна стоять теплица, где находятся цветочные горшки. А затем меня осенило. Я намереваюсь обзавестись длинной, крепкой верёвкой, привязать один её конец к цветочному горшку, поставить горшок на ветку, — неподалёку наверняка растет дерево с ветвями, свисающими над теплицей, — и отойти на некоторое расстояние, держа в руке другой конец верёвки. Тем временем вы с ребёнком подойдёте к входной двери и спрячетесь. Я дерну за верёвку, цветочный горшок разобьет стекло, на шум кто-нибудь выйдет из школы, а ты улучишь момент и дашь девчонке знать, когда горизонт очистится. Она проскользнёт в дверь, а там ей и карты в руки. Обрати внимание, тебе почти ничего не придётся делать. Грубая, черновая работа не переутомит твой мозг. Что скажешь, Дживз?

— Видите ли, сэр…

— Дживз, я неоднократно указывал на твою дурацкую привычку говорить «Видите ли, сэр», когда я предлагаю какой-нибудь план или программу действий. Должен заметить, с каждым разом это выражение нравится мне всё меньше и меньше, Но если тебе удалось найти в моих рассуждениях какой-то изъян, я с удовольствием тебя выслушаю.

— Я лишь хотел выразить мнение, сэр, что ваш план кажется мне слишком сложным.

— В таком ответственном деле, Дживз, простого решения не существует.

— Не обязательно, сэр. Альтернативный план, который я могу вам предложить…

Я четко поставил назойливого малого на место:

— В альтернативных планах нет нужды, Дживз. Мы в точности будем следовать моей программе действий. Ты немедленно отправишься к школе и займёшь выгодную позицию у дверей. Я тем временем достану верёвку. На всё, про всё даю тебе десять минут. Затем я начну действовать. И хватит об этом. Бери ноги в руки, Дживз.

— Слушаюсь, сэр.

* * *

Я чувствовал необычайный прилив сил, взбираясь на холм, где располагалась школа Святой Моники. Сил у меня не убавилось, когда я открыл калитку и вступил в тёмный сад. Но после нескольких шагов по лужайке у меня возникло какое-то странное ощущение: мне вдруг показалось, что все кости в моём теле превратились в макароны. Я остановился.

Не знаю, доводилось ли вам когда-нибудь чувствовать в начале пирушки приятное возбуждение, — по-моему, это так называется, — которое неожиданно пропадает, словно кто-то щёлкает выключателем. Примерно то же самое произошло со мной сейчас, и, должен признаться, такое неприятное ощущение можно испытать лишь в скоростном лифте в Нью-Йорке, когда садишься в него, ни о чём не подозревая, и, мгновенно оказавшись на двадцать седьмом этаже, внезапно понимаешь, что свои внутренности ты оставил на тридцать пятом, а вернуться за ними уже невозможно.

Холодок пробежал по моей спине, и, можно сказать, я протрезвел. Глаза мои открылись. Только теперь я понял, что повёл себя, как последний болван, и для того, чтобы утереть нос Дживзу, обрёк себя на мучения, хуже не бывает. Чем ближе я подходил к школе, тем сильнее я жалел, что высокомерно отказался выслушать альтернативную программу действий толкового малого. Я печёнками чувствовал, что нуждаюсь в альтернативной программе больше всего на свете, причём чем альтернативнее она будет, тем лучше для меня.

В этот момент я увидел теплицу. Не прошло и минуты, как цветочные горшки оказались у меня в руках.

А затем вперёд, к дереву; и, невзирая на бураны, не бросить флаг с девизом странным «Эксельсиор!».

* * *

Я хочу сказать, что дерево, должно быть, вырастили здесь специально для этой цели. Мои взгляды на лазание по веткам в саду, принадлежащем лучшей подруге тёти Агаты, остались неизменными, но я должен признаться, лазать по этим веткам было одно удовольствие. Я опомниться не успел, как очутился на вершине мира и увидел внизу стеклянную крышу теплицы. Зажав цветочный горшок между колен, я начал привязывать к нему верёвку.

И, пока я завязывал узлы, в голову мне почему-то полезли мрачные мысли о Женщине, как таковой.

Само собой, к этому времени мои добрые, старые нервы окончательно разгулялись, и я понимаю, что судил слишком строго, но, сидя в темноте на кедре, или как там он назывался, я решил, что чем больше умный мужчина имеет дело с женщинами, тем сильнее он удивляется, как этому полу позволили болтаться по нашей земле.

Женщины, по моему глубокому убеждению, ни на что не пригодны. Возьмём, к примеру, особ женского пола, замешанных в этой истории. Тётя Агата, куда более известная под именем Чума Понт-стрит, — черепаха-людоедка в человеческом облике. Мисс Мэйплтон, которую я видел единственный раз в жизни, и которую можно охарактеризовать одной фразой: лучшая подруга тёти Агаты. Бобби Уикхэм — девушка, вечно впутывающая людей с чистой совестью в разного рода авантюры. И, наконец, Клементина — юное создание, которое, вместо того, чтобы прилежно учиться и готовиться стать хорошей женой и матерью, проводит самые счастливые годы отрочества, подкладывая воспитательницам шербет в чернила…

Ну и компания! Ну и компания!

Я имею в виду, ну и компания!

Я накрутил себя до такой степени, что преисполнился негодования и мог бы наговорить о женщинах невесть что, но в это время яркий свет внезапно ударил мне в лицо, и мои барабанные перепонки сотряслись от звука голоса.

— Хо! — сказал голос.

Он не мог принадлежать никому, кроме полисмена. Я не сомневался в этом по двум причинам: во-первых, у него был фонарь, а во-вторых, он сказал «Хо!». Не знаю, помните ли вы мой рассказ о том, как однажды я проник в дом Бинго Литтла (мне поручили украсть магнитофонную плёнку, где была записана слащаво-сентиментальная статья, написанная о малыше его женой) и, выбравшись из окна, попал в руки блюстителю порядка? Тогда первым делом он сказал «Хо!» и продолжал повторять «Хо!» на протяжении всего нашего разговора, так что, по всей видимости, полисменов обучают этому слову во время спецподготовки. В конце концов, не так уж и плохо в отдельных случаях говорить «Хо!».

— Эй, вы, как вас там! Слезайте! Я вам говорю!

Я слез. Мне только что удалось установить цветочный горшок на ветке, и я понимал, что оставляю за собой мину замедленного действия. Теперь всё зависело от того, упадёт горшок или нет. Если он грохнется, я окажусь в идиотском положении, если нет — быть может, мне удастся отболтаться. Впрочем, по правде говоря, я очень смутно представлял себе, как я буду отбалтываться.

Однако другого выхода у меня не было.

— А, сержант! — сказал я.

Это прозвучало неубедительно. Я повторил ту же фразу, сделав ударение на "а". Это прозвучало ещё неубедительнее. Мне стало ясно, что Бертраму необходимо срочно что-нибудь придумать.

— Всё в порядке, сержант, — объяснил я.

— В порядке?

— О да. В полном порядке.

— Чего вы там делали?

— Кто, я?

— Да, вы.

— Ничего, сержант.

— Хо!

Мы оба замолчали, но молчание это было, если так можно выразиться, не мирным и успокаивающим, как бывает в беседе двух старых друзей, а тревожным и беспокойным.

— Пройдёмте, — сказал жандарм.

Последний раз я слышал эту фразу из уст полисмена на Лестер-сквер, в ночь после регаты между Оксфордом и Кембриджем, когда, по моему совету, мой старый приятель Оливер Рэндольф Сипперли попытался умыкнуть полицейский шлем, внутри которого находился полицейский. Тогда она была обращена к Сиппи, но всё равно прозвучала не слишком приятно для моих ушей. Сейчас же у меня мороз побежал по коже.

— Но, послушайте, прах побери, это уж не знаю, знаете ли! — воскликнул я.

В этот момент, когда Бертрам находился в критической ситуации и, честно признаться, готов был сквозь землю провалиться, послышались мягкие шаги, и негромкий голос нарушил тишину:

— Вы схватили их, сержант? Я вижу, нет. Это мистер Вустер.

Полисмен резко повернулся, светя перед собой фонарём.

— А вы кто такой?

— Я камердинер мистера Вустера.

— Чей?

— Мистера Вустера.

— Этого человека зовут Вустер?

— Этого джентльмена зовут мистер Вустер. Я служу у него в качестве камердинера.

Совершенно очевидно, сержант был потрясён величественными манерами великолепного малого, но он не сдался.

— Хо! — заявил он. — Так вы не служите у мисс Мэйплтон?

— Мисс Мэйплтон не нуждается в услугах камердинера.

— Тогда чего вы делаете у неё в саду?

— Я совещался с мисс Мэйплтон в здании школы, и она выразила желание, чтобы я пошёл и разузнал, удалось ли мистеру Вустеру помешать незваным гостям.

— Каким незваным гостям?

— Подозрительным личностям, которых мы увидали, когда вошли в сад.

— А чего вам понадобилось в саду?

— Мистер Вустер собирался нанести визит мисс Мэйплтон, которая является близким другом его семьи. Мы заметили, как подозрительные личности шли по лужайке. Увидев этих подозрительных личностей, мистер Вустер отправил меня предупредить о них мисс Мэйплтон, а сам остался следить за ними.

— Он сидел на дереве.

— Если мистер Вустер взобрался на дерево, он, несомненно, имел на то веские причины и действовал исключительно в интересах мисс Мэйплтон.

Полисмен наморщил лоб и зашевелил губами.

— Хо! — сказал он. — Если хотите знать, я не верю ни одному вашему слову. К нам в участок позвонили по телефону и сообщили, что кто-то пробрался в сад мисс Мэйплтон, а этот парень сидел на дереве. По мне, оба вы соучастники преступления, и я сейчас отведу вас к уважаемой леди на опознание.

Дживз слегка наклонил голову.

— Я буду счастлив сопровождать вас, сержант, если вы на этом настаиваете. И я убеждён, что смело могу сказать то же самое в отношении мистера Вустера. Он также, вне всяких сомнений, не станет чинить вам никаких препятствий. Если вы считаете, что волей обстоятельств мистер Вустер попал в двусмысленное положение и оказался скомпрометированным, естественно, самым горячим его желанием будет реабилитировать себя…

— Эй! — воскликнул полисмен, глядя на Дживза вытаращенными глазами.

— Сержант?

— Немедленно прекратите.

— Как скажете, сержант.

— Чем болтать всякие глупости, пойдёмте со мной.

— Да, сержант.

Должен признаться, получив огромное удовольствие от разговора Дживза с сержантом, я шёл к зданию школы в мрачном настроении. Должно быть, злой рок, как говорится, преследовал меня, и я лишь сожалел, что доблестная попытка Дживза вытащить меня из беды с треском провалилась. Толковый малый блестяще всё объяснил; его рассказ даже мне показался местами правдоподобным, но, к великому несчастью, человек с фонарём не попался на крючок, как попался бы любой на его месте. Нет никаких сомнений, что полисмены страдают чем-то похожим на заворот мозгов, а это мешает им верить в чистоту человеческих намерений. Поэтому характеры у них несносные, и тут уже ничего нельзя поделать.

Самое главное, я не видел выхода из создавшегося положения. Мисс Мэйплтон, конечно, подтвердит, что я племянник её старой подруги, и мне не придётся идти в участок и ночевать в камере, но это, если как следует разобраться, меня не спасало. Клементина, по всей видимости, всё ещё пряталась в саду, и, когда её приведут и всё откроется, меня ждёт горящий взгляд, несколько слов ледяным тоном и обещание написать длинное письмо тёте Агате. Я вовсе не был уверен, что отсидеть в тюрьме несколько лет — худший вариант.

От таких мыслей, как вы понимаете; моя душа, по мере того как мы приближались к месту назначения, постепенно уходила в пятки. Очутившись в здании школы, мы миновали длинный коридор и вошли в кабинет, где за письменным столом, сверкая очками в стальной оправе так же неистово, как и на ленче у тёти Агаты, стояла директриса собственной персоной. Я бросил на неё один только взгляд и крепко зажмурился.

— Ах! — сказала мисс Мэйплтон.

Высказанное с опредёленной интонацией, начинающейся с высокой ноты и заканчивающейся низкой, как бы выплюнутое, — если вы понимаете, что я имею в виду, — слово «Ах!» звучит не менее зловеще, чем «Хо!» По правде говоря, можно поспорить, какое из этих слов забористей. Но я был просто потрясён, услышав, что мисс Мэйплтон произнесла «Ах!» совсем другим тоном. Если уши меня не обманывали, это было настоящее «Ах!», дружелюбное «Ах!»; «Ах!», которое говорят друг другу солдаты-однополчане. Потрясение моё было настолько сильным, что, забыв об осторожности, я осмелился посмотреть на неё ещё раз. И хотите верьте, хотите нет, Бертрам коротко вскрикнул. Грозный экспонат, стоявший передо мной, не вышел ростом. Я хочу сказать, мисс Мэйплтон не могла высокомерно смотреть на окружающих сверху вниз. Но нехватку дюймов ей с успехом возмещал величественный вид, присущий всем женщинам, руководящим школами. Глядя на неё, становилось ясно, что она не потерпит никаких глупостей. Директор школы, в которой я когда-то учился, обладал таким же даром вселять в людей ужас, и помнится, in statu pupillary, я готов был признаться во всех своих грехах, стоило мне почувствовать на себе огненный взгляд его глаз. У армейских майоров точно такой же вид. А также у полисменов-регулировщиков и некоторых девушек, работающих на почте. Должно быть, тут дело в том, что они как-то по-особому поджимают губы и умеют смотреть сквозь собеседника.

Одним словом, посвятив долгие годы воспитанию молодёжи (выговаривая Изабель, со строгой серьёзностью делая замечание Гертруде, ну, и всё такое), мисс Мэйплтон с течением времени стала похожей на укротительницу львов, что и заставило меня в первый момент крепко зажмуриться и прочитать про себя коротенькую молитву. Но сейчас, хотя она всё ещё напоминала укротительницу львов, я видел перед собой дружелюбную укротительницу, которая недавно уложила своих зверей спать и решила расслабиться в компании друзей.

— Я вижу, вам не удалось их обнаружить, мистер Вустер, — сказала она. — Тем не менее я ценю вашу храбрость и хочу выразить вам признательность за проявленные заботу и внимание. На мой взгляд, ваше поведение было безупречным.

Я почувствовал, что рот у меня открылся, а голосовые связки зашевелились, но я не смог выдавить из себя ни слова. Ход её мысли остался для меня тайной за семью печатями. Я был поражён до последней степени. Изумлён донельзя. Короче, я попросту обалдел.

Цербер закона издал горлом какой-то нечленораздельный звук, похожий на завывание волка, от которого в последний момент ускользнул русский крестьянин.

— Вы опознаёте этого человека, мэм?

— Опознаю? В каком смысле я должна его опознать?

В беседу включился Дживз:

— Насколько я понимаю, мадам, сержант находится под впечатлением, что мистер Вустер забрался в ваш сад с преступной целью. Я уведомил сержанта, что мистер Вустер — племянник вашей подруги, миссис Спенсер Грегсон, но он отказался мне поверить.

Наступило молчание. Мисс Мэйплтон бросила на полисмена такой взгляд, словно она застукала его за сосанием леденцов во время урока Священного Писания.

— Вы хотите сказать, сержант, — произнесла она голосом, который пронзил полисмена в районе третьей пуговицы и вышел между лопатками, — что из-за вашего идиотизма настоящим преступникам удалось скрыться, так как вы приняли мистера Вустера за грабителя?

— Он сидел на дереве, мэм.

— Ну и что с того? Ведь вы забрались на дерево, чтобы лучше видеть, мистер Вустер?

Теперь я смог ей ответить. Я оправился от шока, и моё присутствие духа ко мне вернулось.

— Да. Вот именно. Так оно и есть. Конечно. Безусловно. Точно, — сказал я.

— Чтобы лучше видеть. Как дважды два.

— Я попытался объяснить сержанту то же самое, мадам, но он счёл мои теорию неправдоподобной.

— Сержант — болван, — заявила мисс Мэйплтон. На мгновение мне показалось, она сейчас возьмёт в руки указку и стукнет полисмена по костяшкам пальцев. — Благодаря его кретинизму, настоящие нарушители наверняка успели убежать. И за такую работу мы платим коммунальные и государственные налоги!

— Ужасно! — воскликнул я.

— Полное беззаконие.

— Стыд и срам.

— Вопиющее безобразие, — решительно произнесла мисс Мэйплтон.

— Хуже не придумаешь, — согласился я.

По правде говоря, мы всё больше и больше напоминали пару воркующих голубков; и в это время сквозь открытое окно кабинета до нас донёсся шум.

Должен признаться, рассказчик из меня никудышний, потому что я всегда теряюсь, когда приходится описывать какие-нибудь события. В конце моих школьных сочинений преподаватели обычно писали: «Практически или совсем не имеет способностей, но очень старается». Правда, с течением лет я поднахватался слов у Дживза, но, несмотря на это, я, грубо говоря, слишком слаб в коленках, чтобы красноречиво рассказать вам о раздавшемся грохоте. Попробуйте представить себе, как Альберт-холл падает на Хрустальный Дворец, и тогда вы примерно поймёте, что я имею в виду.

Мы все, даже Дживз, подскочили на несколько дюймов. Полисмен издал тревожное «Хо!».

Величественный вид вернулся к мисс Мэйплтон через долю секунды.

— Один из нарушителей, очевидно, разбил крышу теплицы, — сказала она. — Возможно, хотя бы сейчас, сержант, вы оправдаете своё жалкое существование и начнёте расследование, немедленно отправившись к месту происшествия.

— Да, мэм.

— И на этот раз постарайтесь не ошибиться.

— Нет, мэм.

— В таком случае поторопитесь. Или вы собираетесь таращить на меня глаза всю ночь?

— Да, мэм. Нет, мэм. Да, мэм.

Слушать его было одно удовольствие.

— По странному совпадению, мистер Вустер, — произнесла мисс Мэйплтон, становясь добродушной укротительницей львов, как только отверженный покинул кабинет, — перед вашим приходом я как раз закончила письмо вашей тётушке. Теперь мне придётся вскрыть конверт и приписать, как галантно вы повели себя сегодня вечером. До сих пор я была довольно невысокого мнения о современной молодёжи, но вы заставили меня изменить мои взгляды. Следить за преступниками ночью, в тёмном саду, не имея оружия, — признак необычайной храбрости. И с вашей стороны было очень любезно нанести мне визит. Поверьте, я оценила ваше внимание. Вы надолго в Бингли?

На этот вопрос я уже смог ответить.

— Нет, — сказал я. — К сожалению, завтра мне необходимо быть в Лондоне.

— Возможно, вы не откажетесь прийти ко мне на ленч перед отъездом?

— Боюсь, что нет. Огромное вам спасибо. У меня очень важная встреча, которую я никак не могу отменить. Верно, Дживз?

— Да, сэр.

— Нам обязательно надо успеть на поезд в десять тридцать, что?

— Опаздывать нельзя, сэр.

— Очень жаль. — Мисс Мэйплтон вздохнула, — Я надеялась, вы скажете несколько слов моим девочкам. Возможно, в другой раз?

— Само собой. Двух мнений быть не может.

— Непременно дайте мне знать, когда соберетесь ещё раз приехать в Бингли.

— Когда соберусь, я непременно дам вам знать.

* * *

— Если не ошибаюсь, сэр, в ближайшее время в вашем расписании посещение Бингли не предусмотрено.

— И не только в ближайшее, Дживз, — заметил я.

Когда дверь за нами закрылась, я отёр чело дрожащей рукой.

— Выкладывай, Дживз, — сказал я.

— Сэр?

— Я говорю, выкладывай. У меня туман в голове.

— Всё очень просто, сэр. Я взял на себя ответственность и осмелился привести в исполнение альтернативный план, о котором, если помните, я хотел поставить вас в известность.

— Ну?

— Мне пришло в голову, сэр, что разумнее всего будет, если я постучусь с чёрного хода и попрошу, чтобы мисс Мэйплтон меня приняла. Я предполагал, что, пока служанка пойдёт обо мне докладывать, юная леди сможет беспрепятственно проникнуть в здание школы.

— Получилось?

— Да, сэр. Её никто не заметил, и она благополучно прошла к себе в комнату.

Я нахмурился. Мысль о девочке Клементине вызывала у меня раздражение.

— Благополучно? Чума её побери, Дживз, и пусть в следующее воскресенье её поставят в угол за незнание молитв. А затем ты увиделся с мисс Мэйплтон?

— Да, сэр.

— И сказал ей, что я остался в саду выслеживать бандитов, чтобы расправиться с ними голыми руками?

— Да, сэр.

— И поэтому сейчас она пишет постскриптум тёте Агате, восхваляя меня до небес?

— Да, сэр.

Я перевёл дыхание. Было слишком темно, и мне не удалось разглядеть лицо Дживза, наверняка светившееся сверхчеловеческим разумом. Я честно попытался это сделать, но у меня ничего не получилось.

— Дживз, — сказал я, — мне следовало прислушаться к тебе с самого начала.

— Это помогло бы вам избежать временных неприятностей, сэр.

— Вот именно, неприятностей, Дживз. Когда в полной тишине, сразу после того, как я установил на ветке цветочный горшок, свет фонаря ударил мне в лицо, я подумал, что настал конец света. Дживз!

— Сэр?

— Экспедиция на Антильские острова отменяется.

— Рад слышать это, сэр.

— Если Бобби Уикхэм умудрилась подложить мне свинью в таком тихом, спокойном месте, как Бингли-на-море, страшно подумать; что ей взбредёт в голову со мной сделать на весёлых Антильских островах.

— Совершенно справедливо, сэр. Я уже упоминал, что хотя мисс Уикхэм — очаровательная…

— Да, да, Дживз. Тебе вовсе не обязательно сыпать соль на мои раны. Глаза Вустера открылись раз и навсегда.

Должен вам честно признаться, что, прежде чем вновь заговорить, я довольно долго колебался.

— Дживз.

— Сэр?

— Мои брюки для гольфа.

— Да, сэр?

— Можешь подарить их беднякам.

— Большое спасибо, сэр.

Я вздохнул.

— У меня сердце кровью обливается, Дживз.

— Я ценю вашу жертву, сэр. Но когда первая боль разлуки пройдёт, вам сразу станет легче, сэр.

— Ты в этом уверен?

— Убежден, сэр.

— Да будет так, Дживз, — сказал я. — Тебе виднее.

ГЛАВА 8. Любовь, которая очищает.

Я всегда со страхом жду той минуты, когда раз в году, примерно в начале августа, Дживз настаивает на том, чтобы взять отпуск и побездельничать, после чего уматывает на какой-нибудь морской курорт, бросая меня на произвол судьбы. Эта минута сейчас наступила, и мы принялись обсуждать, что нам делать с молодым господином.

— У меня сложилось впечатление, сэр, — сказал Дживз, — что вы намеревались принять приглашение мистера Сипперли и погостить несколько недель в его хэмпширском поместье.

Я засмеялся. Смех мой был горьким и отрывистым.

— Ты прав, Дживз. Ещё как намеревался. Но, к счастью, мне удалось вовремя узнать коварные замыслы Сиппи. Знаешь, что?

— Нет, сэр.

— Мои шпионы донесли мне, что в Хэмпшире будут гостить мать и маленький брат мисс Мун, невесты Сиппи. Теперь ты понимаешь, какое страшное вероломство таится за этим приглашением? Ты понимаешь, что задумал этот подлец? Не вызывает сомнений, Сиппи считает, что я стану развлекать миссис Мун и Себастьяна Муна, в то время как он сам будет целыми днями шляться по прекрасным лугам и полям со своей кошмарной девицей, болтая о том о сём. Я избежал ужасной участи в последнюю секунду, Дживз. Ты помнишь маленького Себастьяна?

— Да, сэр.

— А его выпученные глаза и золотые кудри?

— Да, сэр.

— Не знаю, почему, но я всегда терпеть не мог мальчиков с золотыми кудрями. Когда мальчик с золотыми кудрями попадается на моём пути, у меня руки чешутся уронить ему на голову что-нибудь тяжёлое.

— Многие сильные личности выражали подобное желание, сэр.

— А поэтому ни о каких Сиппи не может быть и речи, Дживз. Это звонок в дверь?

— Да, сэр.

— Значит, кто-то пришёл?

— Да, сэр.

— Сходи, посмотри.

— Да, сэр.

Он исчез и вернулся буквально через несколько секунд с телеграммой на подносе. Я прочитал её, и на моих губах заиграла улыбка.

— Просто удивительно, как часто в жизни происходят приятные совпадения, Дживз. Тётя Делия приглашает меня в своё поместье в Вустершире.

— Очень удачно, сэр.

— Да. Уму непостижимо, как я мог забыть о ней, подыскивая райский уголок. Я там буду как сыр в масле кататься. Живописные окрестности, собственный водоём и лучший повар в Англии. Ты не забыл Анатоля?

— Нет, сэр.

— И главное, Дживз, у тёти Делии мне не грозит общество этих жутких подростков, Правда, к ней на каникулы вроде бы приехал её сын, Бонзо, но я ничего не имею против Бонзо. Сходи, пошли телеграмму, что я принимаю её приглашение.

— Да, сэр.

— А затем упакуй предметы первой необходимости, включая клюшки для гольфа и теннисные ракетки.

— Слушаюсь, сэр. Я рад, что всё закончилось так благополучно.

* * *

Мне кажется, я уже упоминал, что в полку моих кошмарных тётушек тётя Делия всё равно, что луч света во тьме. Она тётя, что надо, и женщина, хоть куда. Если вы помните, это именно она вышла замуж за старикана Тома Траверса и, с помощью Дживза, переманила от миссис Бинго Литтл французского повара, Анатоля. Гостить у неё в имении — одно удовольствие. Там всегда полно весёлых лиц, и ни одному дураку не придёт в голову вытащить вас из постели к завтраку, как это принято почти во всех загородных домах.

Соответственно, я с лёгким сердцем поставил свой двухместный автомобиль в гараж Бринкли-корта и отправился в дом напрямик, через кустарник и лужайку для игры в теннис, чтобы сообщить о своём прибытии. Я уже подходил к дверям, когда из окна курительной комнаты высунулась голова, и я увидел сияющее от счастья лицо.

— А, мистер Вустер! — сказала голова. — Ха, ха!

— Хо, хо! — ответил я, не желая показаться неучтивым.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, где я раньше встречался с этой головой. Она принадлежала побитому молью старикану семидесяти лет, закадычному другу покойного отца тёти Делии. Очень милый старикан, но вечно страдающий нервными расстройствами.

— Только что приехали? — спросил он, сияя как медный таз.

— Сию минуту, — ответил я, на всякий случай тоже сияя.

— Если не ошибаюсь, вы найдёте нашу очаровательную хозяйку в гостиной.

— Спасибо, — сказал я и, посияв для приличия ещё немного, вошёл в дом.

Тётя Делия действительно оказалась в гостиной и, когда я переступил через порог, с энтузиазмом меня приветствовала, что было мне очень лестно. Она тоже сияла. Должно быть, это погода на всех так действовала.

— Привет, урод, — сказала она. — Явился, не запылился. Слава богу, что тебе удалось ко мне выбраться.

Она взяла со мной верный тон, чего, к несчастью, я не мог ждать от других членов нашей семьи, в особенности, от тёти Агаты.

— Я всегда рад принять приглашение такой гостеприимной хозяйки, — любезно сказал я. — Не сомневаюсь, что прекрасно проведу у тебя время. Насколько я понял, к тебе приехал погостить мистер Анструтер? Кто-нибудь ещё?

— Ты знаком с лордом Снэттишэмом?

— Мы встречались на скачках.

— Он здесь вместе с леди Снэттишэм.

— И Бонзо, конечно, тоже?

— Да. И ещё Том.

— Дядя Том?

— Нет. Он в Шотландии. Твой кузен, Том.

— Ты имеешь в виду этого кошмарного сына тёти Агаты?

— Естественно. Олух царя небесного, как ты думаешь, сколько у тебя кузенов по имени Том? Агата уехала в Гамбург и подбросила мне своё чадо.

— Но, тётя Делия! Ты понимаешь, что ты натворила? У тебя есть хоть малейшее представление о биче божьем, который будет жить у тебя в доме? В обществе юного Тоса самые смелые люди бледнеют от страха. Он первый в Англии враг рода человеческого в облике мальчика. Нет такой пакости, на которую он не был бы способен.

— Я тоже так думала, — согласилась моя родственница. — Но сейчас, будь он неладен, Том ведёт себя как образцовый ученик воскресной школы. Понимаешь, когда мистер Анструтер (в последнее время бедняга совсем ослаб) узнал, что будет жить в доме с двумя подростками, он действовал быстро и решительно, предложив награду в пять фунтов тому из них, кто будет лучше себя вести во время его пребывания в Бринкли-корте. С той самой минуты из лопаток юного Тома выросли большие белые крылья. — На мгновение её лицо затуманилось, и она с горечью сказала: — Корыстный маленький негодяй! В жизни своей не видела такого тошнотворно прилежного ребёнка. Ещё немного, и я вообще разочаруюсь в детях.

Честно говоря, я немного удивился.

— Разве тебя не радует, что он стал пай-мальчиком?

— Нет.

— Не понимаю, почему. С моей точки зрения, спокойный, тихий Тос куда лучше, чем Тос, носящийся по всему дому и вытворяющий бог знает что. По-моему, тут двух мнений быть не может.

— Ещё как может! Видишь ли, Берти, награда за Хорошее Поведение несколько усложнила дело. Во всей этой истории есть скрытый смысл. Соперничество двух детей пробудило в леди Снэттишэм спортивный дух, и она настояла на том, чтобы заключить со мной пари.

Я прозрел. Наконец-то мне стало понятно, о чём шла речь.

— Ах! — сказал я. — Теперь я уловил. Теперь я уразумел. Теперь я постиг. Она поставила на Тоса, верно?

— Да. И, естественно, хорошо его зная, я решила, что моё дело в шляпе.

— Само собой.

— Я не сомневалась, что выиграю. Видит бог, у меня нет иллюзий в отношении моего дорогого сыночка. Бонзо всегда был несносным ребёнком. Но поставить на него в состязании с Томом за Хорошее Поведение казалось мне делом беспроигрышным.

— Точно.

— Мой Бонзо — обычный бедокур и проказник, в то время как Том — пакостник, каких мало.

— Вот именно. Я не вижу причин для волнений, тётя Делия. Тос долго не продержится. Вот увидишь, скоро он начнёт откалывать один номер за другим.

— Да, но прежде может случиться большая беда.

— Беда?

— Игра ведётся нечисто, Берти, — хмуро сказала тётя Делия. — Когда я заключала пари, я не приняла во внимание чёрных душ Снэттишэмов. Вчера, например, мне стало доподлинно известно, что Джек Снэттишэм уговаривал Бонзо забраться на крышу и проухать филином в трубу камина, который находится и комнате мистера Анструтера.

— Не может быть!

— Да. Мистер Анструтер — больной, несчастный старичок, и это напугало бы его до полусмерти. Он, несомненно, сразу же дисквалифицировал бы Бонзо и объявил бы победителем Тома.

— Но Бонзо не стал ухать филином?

— Нет, — ответила тётя Делия, и в голосе её прозвучала материнская гордость. — Он наотрез отказался ухать. К счастью, в настоящий момент он влюблён, и это в корне изменило его характер. Он ведёт себя, как шёлковый.

— Влюблен? В кого?

— В Лилиан Гиш. Неделю назад в деревенском синематографе крутили один из старых фильмов, и Бонзо впервые увидел её на экране. Он вышел из кино бледный, с горящим взором и с тех пор изо всех сил старается вести себя так, чтобы быть достойным своего кумира. Так что беда меня миновала.

— Вот и отлично.

— Да. Но теперь моя очередь. Надеюсь, ты не думаешь, что я всё так оставлю? Когда со мной поступают по справедливости, честнее меня на свете не сыщешь, но если я получаю удар ниже пояса, то отвечаю тем же. Не бойся, в долгу не останусь. Раз уж пошла грубая игра, я докажу, что умею играть не хуже других. Ставка слишком высока, чтобы я стала миндальничать.

— Ты поспорила на крупную сумму?

— Я могу проиграть куда больше, чем деньги. Я поставила на кон Анатоля против судомойки Джейн Снэттишэм.

— Святые угодники и их тётушка! Дядя Том скажет тебе пару ласковых, если вернётся и обнаружит, что Анатоля больше нет.

— И не только скажет!

— Уж слишком не равны ставки, тётя Делия. Я имею в виду, Анатоль известен по всей Англии, как повар без страха и упрёка.

— Ну, судомойку Джейн Снэттишэм тоже не на помойке подобрали. Говорят, таких, как она, днём с огнём не найти, а хорошие судомойки в наши дни так же редки, как подлинники Гальбейна. Кроме того, я вынуждена была предложить Джейн более выгодные условия. Она на этом настаивала. Но вернёмся к нашим баранам. Если оппозиция устанавливает препятствия на пути Бонзо, то Тому придётся преодолеть в сто раз больше препятствий, Так что позови Дживза, и пусть он начинает шевелить мозгами.

— Но я приехал один.

— То есть как?

— Очень просто. В это время года Дживз всегда берёт отпуск. Он уехал в Богнор ловить креветок.

— В таком случае немедленно пошли за ним! Зачем ты мне сдался без Дживза? Какой от тебя толк?

Я распрямил плечи и вытянулся во весь рост. Я, конечно, уважаю Дживза, дальше некуда, но гордость Вустеров была уязвлена.

— Дживз не единственный, у кого есть мозги, — холодно произнёс я. — Поручи это дело мне, тётя Делия. Надеюсь, к обеду я представлю тебе для утверждения подробный план действий. Если мне не удастся вывести Тоса из игры, я, как истый англичанин, съем свою шляпу.

— Вряд ли тебе придётся есть что-нибудь ещё, если я проиграю Анатоля, — пробормотала тётя Делия. Она была мрачнее тучи, и, по правде говоря, её настроение совсем мне не понравилось.

* * *

Выйдя из гостиной, я стал напряжённо думать. Я сильно подозревал, что тётя Делия (хоть она всегда была со мной дружелюбна и искренне радовалась моему обществу) была довольно невысокого мнения о моих умственных способностях. Уж слишком часто она говорила, обращаясь ко мне, «тупица», «оболтус» или «олух царя небесного»; и хотя в тоне её сквозило чувство привязанности, должен честно признаться, эти слова меня ранили. Сейчас, например, она прозрачно намекнула, что на меня нельзя положиться в критической ситуации, требующей находчивости и решительности. Я хотел доказать, что она глубоко заблуждается.

Самое главное в делах такого рода, — так скажет вам Дживз, — вникнуть в психологию индивида. Как следует изучите индивида, и вы добьетёсь от него, чего хотите. Можете мне поверить, я изучал Тоса долгие годы и знал его, как облупленного. Мой кузен Томас принадлежит к числу тех подростков, которые никогда не угомонятся, если вы понимаете, что я имею в виду. Попробуйте разозлить или раздразнить этого несовершеннолетнего преступника, и он при первой же возможности страшно вам отомстит. В прошлом году, например, он оставил члена кабинета министров на необитаемом острове посередине озера в поместье моей тёти Агаты в Херефордшире, причём под проливным дождём и в компании одного из самых злобных лебедей, которых мне когда-либо доводилось видеть. А всё потому, что, застукав Тоса в кустах с сигаретой, кабинетный министр донёс на него матери. Ну, как оно вам?

Поэтому я пришёл к заключению, что несколько удачно подобранных колкостей в его адрес, бьющих по самым чувствительным местам, заставят Тоса придумать мне какую-нибудь потрясающую месть. А если вас удивляет, что я готов был подвергнуть свою жизнь опасности во имя спокойствия тёти Делии, я должен вам сказать, что мы, Вустеры, не умеем иначе.

Теперь мне оставалось уточнить одну маленькую деталь, а именно: сочтёт ли старикан Анструтер пакость, сделанную Бертраму Вустеру, достаточным основанием, чтобы снять Тоса с соревнований, или он просто по стариковски захихикает и заявит, что все мальчишки — непоседы? В последнем случае, как вы сами понимаете, мой план отменялся. Я решил обратиться к старику и выяснить, что к чему.

Мистер Анструтер, более чем когда-либо напоминавший божий одуванчик, всё ещё сидел в курительной комнате и читал «Таймс». Я сразу взял быка за рога.

— О, мистер Анструтер, — сказал я. — Здравствуйте!

— Меня волнует положение дел на американской бирже, — сообщил он. — Поведение Медведей мне совсем не нравится.

— Да? А я как раз пришёл поговорить с вами о соревновании на приз за Хорошее Поведение.

— Ах, вы уже слышали о моей выдумке? — расцвёл старикан.

— Я не совсем понимаю, как вы судите.

— О, сейчас объясню. Я придумал свою систему оценок. С утра каждый из мальчиков получает по двадцать баллов. Затем, в течение дня, за различные проделки вычитаются определённые суммы. Так, например, за крики у моей спальни снимается три балла, а за свист — два. Соответственно, чем серьёзнее проступок, тем суровее наказание. Вечером, перед сном, я заношу оценки в свою записную книжку. Просто, но гениально, вы не находите, мистер Вустер?

— Точно.

— Хочу вам доложить, пока что результаты меня обнадёживают. До сих пор оба мальчика не потеряли ни одного балла, и мои нервы (я и мечтать об этом не мог, узнав, что буду жить в доме с двумя детьми) постепенно начали успокаиваться.

— Понятно, — сказал я. — Это вы здорово придумали. А как вы оценили бы аморальные поступки по отношению к остальному человечеству?

— Простите?

— Я имею в виду, если речь идёт не о вас лично. Допустим, один из них сделает мне какую-нибудь пакость. Натянет верёвку на моём пути, знаете ли, или ещё что-нибудь. Или подложит мне в постель жабу.

Старикан был явно шокирован.

— В таком случае я вычту из общей суммы целых десять баллов.

— Только десять?

— Ну, пятнадцать.

— Двадцать — круглая, ровная цифра.

— Возможно, даже двадцать. Я испытываю неподдельный ужас при мысли о подобных злых шутках.

— Полностью с вами согласен.

— Если произойдёт такой возмутительный случай, вы ведь поставите меня в известность, мистер Вустер?

— Вы первый о нём узнаете, — пообещал я.

А затем я отправился в сад на поиски юного Тоса. Теперь я выяснил всё, что хотел. Бертрам почувствовал твердую почву под ногами, и ему не о чем было беспокоиться.

Мне не пришлось долго искать Тоса. Он сидел в беседке и читал какую-то поучительную книгу.

— Привет, — сказал мой кузен, улыбаясь ангельской улыбкой.

Этот злой дух человечества был, мягко говоря, полным ребёнком, которому снисходительные люди позволили засорять собой землю на протяжении вот уже четырнадцати лет. У него были зелёные глаза, нос картошкой и внешность гангстера. Я никогда не считал Тоса красавцем, но от ангельской улыбки его физиономия приобрела совсем жуткое выражение.

Я быстро перебрал в уме несколько вариантов колкостей.

— Привет, молодой человек, — сказал я. — Не ожидал с тобой здесь встретиться. Да ты разжирел, как свинья.

Неплохо для начала, верно? По опыту я знал, что Тос никогда добродушно не относился к весёлым шуткам о появившемся у него с некоторых пор брюшке. В последний раз, когда я сделал ему замечание по этому поводу, он — тогда ещё несмышленый ребёнок — ответил мне в таких выражениях, которыми я, человек взрослый, с удовольствием пополнил свой словарный запас. Но сейчас, хотя на мгновение взгляд его стал тоскливым, он улыбнулся мне ещё более ангельской улыбкой, чем прежде.

— Да, мне кажется, я опять немного прибавил в весе, — мягко сказал он. — Видно, придётся вплотную заняться физическими упражнениями, пока я здесь отдыхаю. Не хочешь ли присесть, Берти? — Он поднялся с кресла. — Должно быть, ты устал после долгой дороги. Я принесу тебе подушку. У тебя есть сигареты? И спички? Если надо, я могу быстренько сбегать за ними в курительную комнату. А может, ты хочешь выпить какой-нибудь прохладительный напиток?

Можете мне поверить, я был поражён, дальше некуда. Несмотря на рассказ тёти Делии, мне не верилось, что в отношении великого пакостника к ближним могли произойти такие сенсационные перемены. Однако я не сдался.

— Ты всё ещё учишься в своей никудышной школе? — спросил я.

Возможно, Тос был непроницаем для шуток о embonpoint, но мне казалось невероятным, что он ради денег пропустит мимо ушей шпильку в адрес его alma mater. Я ошибся. Видимо, решимость моего кузена заработать пятёрку была непоколебимой. Он просто покачал головой.

— Я оттуда ушёл. С осени буду учиться в Ревенхэрсте.

— Там носят академические шапочки с плоским квадратным верхом?

— Да.

— С розовыми кисточками?

— Да.

— Представляю, каким ослом ты будешь выглядеть! — сказал я и весело рассмеялся, хотя, по правде говоря, у меня уже не было особой надежды на успех.

— Ещё бы! — воскликнул он и рассмеялся ещё веселее, чем я.

— Академическая шапочка!

— Ха, ха!

— Розовая кисточка!

— Ха, ха!

Я бросил это дело.

— Ну, пока-пока, — мрачно произнёс я и вышел из беседки.

Через несколько дней я понял, что Тос заболел куда серьёзнее, чем я предполагал. Ребёнок был просто безнадёжен.

Плохие новости сообщил мне мистер Анструтер.

— О, мистер Вустер, — сказал он, встретив меня на лестнице, когда я спускался в сад, как следует подкрепившись завтраком. — Вы были так любезны, что проявили интерес к организованному мною соревнованию на приз за Хорошее Поведение.

— О, а?

— Помнится, я объяснил вам мою систему оценок. Ну так вот, сегодня утром я вынужден был внести в неё некоторые коррективы. Этого потребовали обстоятельства. Совершенно случайно я увидел, как племянник нашей хозяйки, Томас, возвращается домой усталый и весь в пыли. Я спросил, почему он на ногах в столь ранний час — дело было задолго до завтрака, — и ребёнок ответил, что слышал, как вы вчера выразили сожаление по поводу своей забывчивости, поскольку не перевели из Лондона в Бринкли-корт «Спортивные новости», и поэтому он ходил на вокзал, — а это больше трёх миль в один конец, — чтобы купить вам газету.

Старикан поплыл перед моими глазами. Неожиданно я увидел двух мистеров Анструтеров, которые колебались, как туман.

— Что?!

— Я понимаю ваши чувства, мистер Вустер. Более того, я глубоко ценю их. Редко когда можно встретить доброту и отзывчивость в сердце современного ребёнка. Я был так тронут его удивительным поступком, что допустил отклонение от своей системы и наградил его пятнадцатью лишними баллами.

— Пятнадцатью!

— Вообще-то вы, конечно, правы. Пусть будет двадцать. Как вы сами справедливо заметили, это — круглая, ровная цифра.

Он засеменил в направлении курительной комнаты, а я отправился на поиски тёти Делии.

— Тётя Делия! — воскликнул я. — Дело принимает угрожающий оборот.

— Можно подумать, я не в курсе, — мрачно произнесла моя родственница. — Знаешь, что произошло? Этот жулик Снэттишэм, которого давно пора выкинуть из всех его клубов, предложил Бонзо десять шиллингов, если он хлопнет бумажным пакетом за спиной мистера Анструтера во время завтрака. Хвала всевышнему, любовь чистой женщины победила и на этот раз. Мой дорогой Бонзо многозначительно поглядел на негодяя, повернулся и ушёл. Зато теперь окончательно стало ясно, какая тяжёлая борьба нам предстоит.

— Куда тяжелее, чем ты думаешь, — вздохнул я и передал ей свой разговор с мистером Анструтером.

Она была ошеломлена. Можно сказать, поражена ужасом.

— И это сделал Томас?

— Тос собственной персоной.

— Прошагал шесть миль, чтобы купить тебе газету?

— Шесть с небольшим.

— Наглый щенок! Великие небеса, Берти, ты понимаешь, что теперь он каждый день будет творить Добрые Дела? Неужели его никак нельзя остановить?

— Не знаю, тётя Делия. Честно признаться, я совсем сбит с толку. По-моему, нам остаётся один выход: послать за Дживзом.

— Давно пора, — не очень любезно заявила моя тётушка, — Тебе следовало сделать это с самого начала. Телеграфируй ему немедленно.

* * *

Дживз — малый, что надо. У него золотое сердце высшей пробы. Другой бы на его месте, получив телеграмму, вызывающую его из отпуска, поднялся бы на дыбы, и всё такое. Но к Дживзу это не относится. На следующий же день, бронзовый от загара и пышущий здоровьем, он приехал в Бринкли-корт, и я без промедления изложил ему суть дела.

— Вот такие пироги, Дживз, — заключил я, перечислив вышеупомянутые факты. — Тебе придётся поднапрячься, как никогда. Сейчас иди отдыхать, а вечером, слегка перекусив, удались в уединённое место и начинай шевелить мозгами. Тебе понадобятся какие-нибудь возбуждающие блюда или напитки на обед? Такие, знаешь ли, которые подхлестнут твои старые, добрые мозги? Скажи, чего ты хочешь, и у тебя всё будет.

— Большое спасибо, сэр, но я уже составил план, который, как мне кажется, поможет решить данную проблему.

Я посмотрел на него чуть ли не со страхом.

— Уже?

— Да, сэр.

— Как, уже?!

— Да, сэр.

— Что-нибудь связанное с психологией индивида?

— Совершенно верно, сэр.

Я разочарованно покачал головой. По правде говоря, меня одолели сомнения.

— Ладно, Дживз, выкладывай свой план, — сказал я. — Но вряд ли ты предложишь что-нибудь путное. Ведь ты только что приехал и не знаешь, какие ужасные перемены произошли в юном Тосе. Должно быть, ты судишь о нём по тому ребёнку, которого видел в последний раз. Бесполезно, Дживз. Желая во что бы то ни стало заполучить пятёрку, проклятый сорванец стал таким добродетельным, что спасу нет. Я посмеялся над его животиком, презрительно отозвался о его школе, а в ответ он улыбнулся улыбкой умирающей утки. Однако послушаем, что ты придумал.

— Мне пришло в голову, сэр, что в данной ситуации вам обязательно надо попросить миссис Траверс ненадолго пригласить к себе в гости молодого Себастьяна Муна.

Я вновь покачал своей черепушкой. План Дживза показался мне бредом комара, а ещё точнее, бредом комара в лунную ночь.

— Что это изменит, прах побери? — Честно признаться, я говорил несколько раздражённо. — Почему Себастьяна Муна?

— У него золотые кудри, сэр.

— Ну и что с того?

— Самые сильные личности часто не могут сдержаться при виде золотых кудрей, сэр.

Вообще-то мысль была неплоха, но я не могу сказать, что, услышав её, задрожал от восторга. Конечно, увидев Себастьяна Муна, Тос может дрогнуть и сделать ему какую-нибудь пакость, но я мало на это надеялся.

— Возможно, ты прав, Дживз.

— Мне кажется, я не слишком самонадеян, сэр. Если вы помните, помимо золотых кудрей молодой господин Себастьян обладает крайне неуживчивым характером. Он любит весьма категорично выражать своё мнение по любому поводу, а это вряд ли понравится молодому господину Томасу, который на несколько лет старше молодого господина Себастьяна.

Меня всё время не оставляло чувство, что в плане Дживза был какой-то изъян, и сейчас я понял, в чём он заключался.

— Послушай, Дживз. Допустим, как ты говоришь, при виде маленького Себастьяна у всех руки чешутся всыпать ему по первое число. Почему ты решил, что им займётся Тос, а не Бонзо? Хороши мы будем, если наш ставленник вдруг свернёт Себастьяну шею на другую сторону и скажет, что так и было. Не забудь, Бонзо уже отстал от Тома на двадцать баллов, и мы можем проиграть пари в любую секунду.

— То, чего вы боитесь, маловероятно сэр. Молодой господин Траверс влюблён, а любовь в возрасте тринадцати лет — мощный сдерживающий фактор.

— Гм-мм, — протянул я. — Что ж, Дживз, попробуем. Другого выхода всё равно нет.

— Да, сэр.

— Я скажу тёте Делии, чтобы она сегодня же написала Сиппи,

* * *

Должен вам признаться, что, когда маленький Себастьян приехал к нам через несколько дней, я воспрял духом. С моей точки зрения, любой нормальный, уважающий себя мальчишка при виде Себастьяна Муна просто не мог не отвести его куда-нибудь в сторонку и как следует не отлупить. Он был очень похож на маленького лорда Фаунтлероя. Я пристально наблюдал за Тосом в момент их встречи, и, если не ошибаюсь, в глазах моего кузена зажёгся огонёк, который наверняка загорался у индейского вождя Чингакчука или, скажем, Сидящего Быка в тот момент, когда руки их тянулись за ножом, которым снимают скальпы.

Впрочем, пожимая Себастьяну руку, Тос ничем не выдал своих чувств. Только проницательный наблюдатель смог бы заметить, что он потрясён до глубины души. Но я всё видел и тут же призвал к себе Дживза.

— Дживз, — сказал я, — если тебе показалось, что я не совсем одобрительно отзывался о твоем плане, то я беру свои слова обратно. По-моему, ты попал в яблочко. Я внимательно следил за Тосом. Когда он увидел Себастьяна Муна, его глаза странно заблестели.

— Вот как, сэр?

— Он нерешительно переступил с ноги на ногу и пошевелил ушами. Уж не знаю, какие героические усилия он приложил, чтобы сдержаться.

— Да, сэр?

— Да, Дживз. У меня сложилось определённое впечатление, что ещё секунда, и он вспыхнет, как порох. Попрошу тётю Делию, чтобы завтра она отвезла их обоих на какой-нибудь пикник и оставила в уединённом месте. В остальном, я думаю, мы можем положиться на матушку-природу.

— Хорошая мысль, сэр.

— Это не просто хорошая мысль, Дживз, — сказал я. — Это верняк.

* * *

Знаете, чем старше я становлюсь, тем больше убеждаюсь, что на свете вообще не существует верняков. Я столько раз видел, как с первого взгляда стопроцентные дела лопались, словно мыльные пузыри, что стал сам настоящим равнодушным скептиком. Парни подсаживаются ко мне в «Трутне», да и в других местах, предлагая поставить на лошадь, которая должна прийти первой, даже если на старте в неё ударит молния, но Бертрам Вустер лишь качает головой. Он слишком хорощо знает жизнь, чтобы хоть в чём-то быть уверенным.

Если б кто-нибудь сказал мне, что мой кузен Тос, оставшись наедине, причём надолго, с таким уродом, как Себастьян Мун, не только не обкорнает ему перочинным намеком локоны, не выкупает в пруду и всё такое, а вернётся домой с отвратительным мальчишкой на закорках, я бы презрительно рассмеялся. Я знал Тоса, я знал, на что он способен. Я видел его в деле. И я не сомневался, что мысль о жалких пяти фунтах не заставит моего кузена сдержать свои чувства.

Знаете, что произошло? Тихим вечером, когда птицы распелись вовсю, а природа, казалось, расцвела, одаривая всех надеждой и счастьем, пришла беда. Я болтал со стариканом Анструтером на террасе, когда неожиданно из-за поворота тропинки показались двое мальчишек. Себастьян сидел на спине Тоса, размахивая шляпой, и его золотые кудри развевались по ветру. Он во всё горло пел, перевирая слова, комическую песню, а Тос, сгибаясь под его тяжестью, упорно шагал вперёд, улыбаясь своей омерзительной ангельской улыбкой. Аккуратно ссадив златокудрое дитя на ступеньки крыльца, он подошёл к нам.

— У Себастьяна гвоздь в ботинке, — объяснил мой кузен тихим, благоговейным голосом. — Ему было больно идти, поэтому я принёс его на закорках.

Я услышал, как мистер Анструтер судорожно вздохнул.

— Ты нёс его всю дорогу?

— Да, сэр.

— По такой жаре?

— Да, сэр.

— Но разве тебе не было тяжело?

— Немного, сэр, — тут Тос вновь одарил нас своей ангельской улыбкой. — Но он очень мучился от боли в ноге.

Я ушёл. Судя по блеску в глазах, семидесятилетний старец собирался выдать очередные премиальные, а мне вовсе не хотелось присутствовать при раздаче премий. Я отправился к себе в комнату и застал там Дживза, который возился с моими галстуками и всем прочим.

Выслушав моё сообщение, он поджал губы.

— Серьёзный случай, сэр.

— Очень серьёзный, Дживз.

— Я этого боялся, сэр.

— Да ну? А я, наоборот, был убеждён, что Тос сделает из Себастьяна свиную отбивную. По крайней мере, я на это рассчитывал. Вот что деньги делают с человеком, Дживз. Наступил коммерческий век. В моё время я разделал бы такого ребёнка, как Себастьян, под орех и получил бы удовольствие куда большее, чем от обещанных пяти фунтов.

— Вы ошибаетесь, сэр, полагая, что молодым господином Томасом движет страсть к деньгам. Он подавил свои естественные желания вовсе не из стремления заработать пять фунтов.

— А?

— Я выяснил истинную причину перемен, происшедших в душе молодого господина Томаса.

По правде говоря, я несколько растерялся.

— В чём же дело, Дживз? В религии?

— Нет, сэр. В любви.

— В любви?

— Да, сэр. Молодой джентльмен поведал мне о своей любви в короткой беседе незадолго до ленча. Мы стояли в холле и разговаривали о пустяках, когда внезапно он сильно покраснел и после некоторого колебания спросил меня, не считаю ли я Грету Гарбо самой прекрасной женщиной в мире.

Я прижал ладонь к своему челу.

— Дживз! Только не говори мне, что Тос влюблён в Грету Гарбо!

— Да, сэр. К несчастью, так оно и есть. Молодой господин Томас дал мне понять, что увлекался ей всё больше и больше, а после последней её картины полюбил навек. Голос его дрожал от избытка чувств. Из его объяснений было абсолютно ясно, что он предполагает провести всю свою жизнь так, чтобы стать достойным её.

Это был нокаут. Это был конец.

— Это конец, Дживз, — сказал я. — Теперь уже Бонзо отстал на добрые сорок баллов. Только из ряда вон выходящее преступление против человечества, сделанное Тосом на глазах у всех, может вывести его из лидеров. А сейчас, насколько я понимаю, он не захочет совершать преступлений.

— Нет, сэр. Это маловероятно.

Я предался грустным размышлениям.

— Дядю Тома кондрашка хватит, когда он вернётся и узнает, что Анатоля больше нет.

— Да, сэр.

— Тёте Делии придётся испить горькую чашу до последней капельки.

— Да, сэр.

— И, с точки зрения эгоиста, я навсегда потеряю возможность есть самые вкусные блюда во всей Англии. Ведь Снэттишэмы вряд ли пригласят меня в гости просто так, от нечего делать.

— Да, сэр.

— Тогда остается лишь гордо поднять голову и смириться с неизбежным.

— Да, сэр.

— Подобно одному из аристократов во времена французской революции, который умотал в крытой двуколке, что? Презрительная улыбка. Выпяченная нижняя губа.

— Да, сэр.

— Так держать, Дживз! Запонки в рубашке?

— Да, сэр.

— Галстук выбран?

— Да, сэр.

— Воротнички и нижнее бельё приготовлены?

— Да, сэр.

— В таком случае я пошёл принимать ванну. Ты и оглянуться не успеешь, как я вернусь.

* * *

Хорошо говорить о презрительных улыбках и выпяченных нижних губах, но по собственному опыту я знаю (и думаю, многие со мной согласятся), что это куда легче сказать, чем сделать. Честно вам признаюсь, что в течение следующих нескольких дней, несмотря на неимоверные усилия, я был мрачнее тучи. И, как назло, на Анатоля вдруг напал стих, и он начал готовить одно блюдо вкуснее другого, явно превзойдя самого себя.

Вечер за вечером мы сидели за обеденным столом, и пища таяла в наших ртах, и тётя Делия бросала на меня взгляд, а я бросал взгляд на тётю Делию, и мужчина Снэттишэм спрашивал женщину Снэттишэм утробным голосом, едала ли она когда-нибудь нечто подобное, а женщина Снэттишэм ухмылялась мужчине Снэттишэму и отвечала, что никогда в жизни не пробовала такой вкуснятины, а я бросал взгляд на тётю Делию, а тётя Делия бросала взгляд на меня, и наши глаза наполнялись невыплаканными слезами, если вы понимаете, что я имею в виду.

И с каждым днём отъезд мистера Анструтера приближался.

Конец, можно сказать, был не за горами.

А затем, в последний день пребывания старца в Бринкли-корте, произошло непредвиденное.

* * *

Это был теплый, сонливый, мирный день. Я трудился в своей комнате, корпя над письмом, которое давно должен был написать, и с того места, где я сидел, прекрасно была видна тенистая лужайка, окружённая весёлыми цветочными клумбами. Две-три птички прыгали по земле, две-три бабочки порхали туда-сюда, эскадрон пчёл носился взад-вперёд. В шезлонге на лужайке почивал почтенный старец, мистер Анструтер. Это зрелище, не будь я так отягощён заботами, безусловно подействовало бы успокаивающе на мою старую, добрую душу. Пейзаж портила разве что Снэттишэм, которая шлялась между клумбами и, очевидно, составляла в уме будущие меню своих обедов, чтоб ей пусто было.

Время словно остановилось. Птички прыгали, бабочки порхали, пчёлы носились, а старикан Анструтер храпел, — короче, всё шло по расписанию. А я добрался до того места в письме к моему портному, где следовало употребить весьма резкие выражения по поводу оттопыренного правого рукава моего смокинга.

Раздался стук в дверь, и в комнату вошёл Дживз с дневной почтой. Я безразлично положил письма рядом с собой на стол.

— Вот такие пироги, Дживз, — грустно сказал я.

— Сэр?

— Мистер Анструтер уезжает завтра.

— Да, сэр.

Я бросил взгляд на спящего старикана.

— В дни моей юности, Дживз, — сказал я, — как бы я не был влюблён, я никогда не смог бы устоять при виде пожилого джентльмена, заснувшего на лужайке в шезлонге. Я бы обязательно над ним подшутил, чего бы мне это не стоило.

— Вот как, сэр?

— Да. Скорее всего, выстрелил бы в него горохом из трубки. Но современный ребёнок — дегенерат. Он не умеет радоваться прелестям жизни. Должно быть, Тос в этот прекрасный день торчит дома и показывает Себастьяну свою коллекцию марок или что-нибудь ещё. Ха! — воскликнул я, и восклицание моё прозвучало достаточно презрительно.

— Насколько мне известно, молодой господин Томас играет с молодым господином Себастьяном у конюшен, сэр. Я недавно встретил молодого господина Себастьяна, который сообщил мне, что он туда идёт.

— Серебряный экран, Дживз, — заметил я, — проклятье нашего века. Если бы не кино, и если б Тос вдруг остался вдвоём с Себастьяном в таком уединённом месте, как…

Я умолк, не закончив фразы, Откуда-то с юго-запада, из места, скрытого от моего взора, раздался дикий визг. Он разрезал воздух, как горячий нож масло, и старый мистер Анструтер подскочил на месте, словно ему всадили заряд соли в мягкое место. В следующую секунду в моём поле зрения появился Себастьян, улепётывающий со всех ног от Тоса, который нёсся как угорелый. Несмотря на то, что в правой руке Тос держал тяжёлое ведро, из которого поят лошадей, он явно должен был выиграть забег. Мой кузен уже почти догнал Себастьяна, когда тот, с редкой для ребёнка его лет сообразительностью, отпрыгнул и спрятался за мистера Анструтера, после чего в действии наступил перерыв.

Правда, ненадолго. Тос, совершенно очевидно потрясённый каким-то происшествием до глубины души, ловко отскочил в сторону, взял ведро за донышко левой рукой и в мгновение ока выплеснул всё его содержимое. Мистер Анструтер, который в этот момент отскочил в ту же самую сторону — насколько я мог судить издалека, — чуть было не захлебнулся. В долю секунды, нежданно-негаданно, он стал самым мокрым человеком во всём Вустершире.

— Дживз! — вскричал я.

— Вот именно, сэр, — сказал Дживз, в двух словах определяя ситуацию, лучше некуда.

На лужайке события развивались своим чередом. Быть может, мистер Анструтер и был немощным старцем, но в критическую минуту он умел постоять за себя. Мне редко доводилось видеть, чтобы человек его лет действовал так энергично. Рядом с шезлонгом лежала его трость, и, схватив её, он самозабвенно ринулся в бой. Мгновением позже они с Тосом исчезли за углом дома. Судя по доносившимся звукам, Тос отдал борьбе все силы, но оказался недостаточно выносливым в беге на длинные дистанции.

Постепенно крики утихли, и я с нескрываемым удовольствием посмотрел на Снэттишэм, которая стояла с таким видом, словно её ударили пыльным мешком по голове, и смотрела с открытым ртом, как её ставленник сходит с дистанции. Я повернулся к Дживзу. Мне не часто удаётся утереть ему нос, но сейчас моя правота была доказана окончательно и бесповоротно.

— Вот видишь, Дживз, — сказал я. — Ты ошибся, а я оказался прав. Кровь гуще, чем водица. Тос остаётся Тосом, несмотря ни на что. Разве леопард может избавиться от своих пятен, а эфиоп от чего-то там ещё? Как это говорится в том стихе об изгнании Природы, который нас заставляли зубрить в школе?

— Можно изгнать природу вилами, сэр, но она обязательно вернётся? В латинском оригинале…

— Латинский оригинал здесь ни при чём. Я утверждал, что Тос не сможет сдержать своих чувств при виде золотых кудрей, вот в чём суть. А ты со мной спорил и толковал про любовь.

— Я не думаю, что причиной раздора послужили золотые кудри, сэр.

— Наверняка кудри.

— Нет, сэр. Мне кажется, молодой господин Себастьян неуважительно отозвался о мисс Гарбо.

— А? С чего ты взял?

— Не так давно, сэр, я предложил ему поступить подобным образом. Я встретил молодого господина Себастьяна, когда он шёл к конюшням. Мой совет он воспринял с радостью, так как, по его мнению, мисс Гарбо сильно уступает в красоте и таланте мисс Кларе Боу, к которой он относится с чрезвычайной симпатией. Судя по тому, что мы сейчас видели, сэр, молодой господин Себастьян недолго ждал, прежде чем заговорить на эту тему.

Я бессильно откинулся на спинку кресла. Вустеры не двужильные.

— Дживз!

— Сэр?

— Ты хочешь сказать, что Себастьян Мун, молокосос с золотыми кудрями, который своим видом вызывает гнев толпы, влюблён в Клару Боу?

— И довольно давно, насколько я понял из его слов, сэр.

— Дживз, современные дети — самые настоящие сорвиголовы.

— Да, сэр.

— Ты тоже был таким?

— Нет, сэр.

— И я таким не был, Дживз. В возрасте четырнадцати лет я написал Мэри Ллойд письмо с просьбой прислать мне автограф, но за исключением этого факта моя жизнь чиста. Однако дело не в этом. А дело в том, Дживз, что я вновь должен отдать тебе дань восхищения.

— Большое спасибо, сэр.

— Ты снова пришёл мне на выручку и разогнал сгустившиеся тучи. Ты великий человек, Дживз.

— Я рад, что сумел оказаться вам полезен, сэр. В настоящее время вы больше не нуждаетесь в моих услугах?

— Ты имеешь в виду, тебе не терпится вернуться в Богнор к креветкам? Поезжай, Дживз, и оставайся там ещё на две недели, если пожелаешь. Пусть твоим сетям сопутствует успех.

— Большое спасибо, сэр.

Я в упор уставился на гениального малого. Голова у него выпирает сзади, если вы понимаете, что я имею в виду, а в глазах его светится чистый разум, и ничего больше.

— Мне жаль креветку, которая попытается тебя надуть, Дживз, — сказал я.

Хотите верьте, хотите нет, я говорил искренне.

ГЛАВА 9. Дживз и старая школьная подруга.

Осенью того года, когда Йоркширский Пудинг выиграл ноябрьские скачки в Манчестере, успехи моего старого приятеля Ричарда Литтла достигли своего… какое слово я хочу сказать? Короче, малыш как сыр в масле катался. Он прекрасно ел, прекрасно спал, был счастливо женат; и в довершение ко всему, после того как его дядюшка Уилберфорс, уважаемый всеми и каждым, приказал долго жить, стал обладателем большого годового дохода и весьма недурного поместья примерно в тридцати милях от Норвича. Смотавшись туда на несколько дней, я вернулся домой твёрдо убеждённым, что Бинго наконец-то удалось крепко ухватить счастье за хвост.

Мне надо было ехать в Лондон, так как мои родственники настаивали, чтобы я отправился в Харроугэйт и присмотрел за дядей Джорджем, у которого вновь взбунтовалась больная печень. Но, сидя за завтраком в день моего отъезда, я с готовностью принял приглашение нанести визит семье Бинго ещё раз, как только мне удастся вернуться к цивилизации.

— Постарайся успеть к скачкам в Лейкенхэме, — посоветовал мне малыш, во второй раз загружая свою тарелку сосисками и беконом. Бинго всегда был не дурак поесть, а на свежем воздухе, видимо, его аппетит разыгрался вовсю. — Мы поедем туда на машине, захватим с собой корзинку с ленчем и развлечёмся от души.

Я собрался было ответить, что приму его предложение к сведению, но в это время миссис Бинго, просматривавшая почту за чашкой кофе, радостно взвизгнула.

— Ты только послушай, мой сладенький поросёночек! — воскликнула она.

Миссис Б., если помните, до замужества была знаменитой писательницей, Рози М. Бэнкс, и именно таким жутким именем она довольно часто называет свою половину. Я думаю, это вошло у неё в привычку потому, что всю жизнь она писала слащаво-сентиментальные романы для народа. Впрочем, малыш не возражает. Мне кажется, зная, что его жёнушка — автор такой непревзойдённой белиберды, как «Простая заводская девчонка» и «Мервин Кин, завсегдатай клубов», он ещё благодарен, что она не придумала для него чего похлеще.

— Мой сладенький поросёночек, какая прелесть!

— Что?

— К нам хочет приехать Лаура Пайк.

— Кто?

— Ты не мог не слышать от меня о Лауре Пайк. Она была моей лучшей школьной подругой. Я просто боготворила её. У неё потрясающий ум. Она просит разрешения погостить у нас недельку-другую.

— Нет проблем. Тащи её сюда.

— Ты правда не рассердишься?

— Ну, конечно, нет, Любая твоя подруга…

— Дорогой! — вскричала миссис Бинго, посылая ему воздушный поцелуй.

— Ангел мой! — с чувством ответил малыш, наваливаясь на сосиски.

Очень трогательная сцена, должен вам сказать. Я имею в виду, уютная, домашняя обстановка. Взаимные уступки, и всё такое. Возвращаясь в Лондон на машине, я заговорил на эту тему с Дживзом.

— В наши неспокойные дни, — сказал я, — когда женщины пытаются доказать свою самостоятельность, а мужчины бегают за угол, занимаясь неположенными делами, в результате чего семья становится похожа на растревоженный муравейник, приятно встретить пару, которая живёт душа в душу.

— Вне всяких сомнений, сэр.

— Я имею в виду Бинго, мистера и миссис.

— Понимаю, сэр.

— Что говорил поэт о таких парах, Дживз?

— «Одна и та же дума в двух умах, два сильных сердца бьются, как одно», сэр.

— Здорово сказано, Дживз.

— Насколько мне известно, данную фразу часто цитируют, сэр.

И тем не менее разговор, на котором я присутствовал тем утром, был первым раскатом начинающейся грозы. Невидимая судьба, подкравшись к беззаботной парочке сзади, незаметно засунула кусок свинца в боксёрскую перчатку.

Мне удалось довольно быстро избавиться от дяди Джорджа, и, оставив его поглощать минеральные воды, я послал Бинго телеграмму о своём возвращении. Из Харроугэйта путь был не близкий, но я приехал как раз вовремя, чтобы переодеться к обеду. В предвкушении коктейля и вкусной пищи у меня засосало под ложечкой. Неожиданно дверь отворилась, и в комнату вошёл Бинго.

— Привет, Берти, — сказал он. — А, Дживз.

Голос у него был какой-то безжизненный, и, поймав на себе взгляд Дживза, я поправил свой добрый, старый галстук и вопросительно посмотрел на толкового малого. По выражению его лица я понял, что нас обоих потрясла одна и та же мысль: наш хозяин, молодой сквайр, выглядел далеко не лучшим образом. Чело его хмурилось, в глазах отсутствовал блеск, и он скорее напоминал утопленника, чем живого человека.

— Что-нибудь случилось, Бинго? — спросил я, вполне естественно волнуясь за друга моего детства. — У тебя какой-то странный вид. Ты случайно на заболел?

— Заболел.

— Чем?

— Чумой.

— В каком это смысле?

— Она поселилась в моём доме, — ответил малыш и рассмеялся очень неприятным кашляющим смехом.

Честно признаться, я ничего не понял. Мне показалось, старый дурень говорит загадками.

— Мне кажется, старый дурень, — сказал я, — ты говоришь загадками. Тебе не кажется, что он говорит загадками, Дживз?

— Да, сэр.

— Я говорю о Пайк.

— Что такое пайк?

— Лаура Пайк. Разве ты не помнишь…

— Ах да. Конечно. Школьная подруга, причём лучшая. Она всё ещё здесь?

— Да. И у меня такое впечатление, что она никогда отсюда не уедет. Рози от неё без ума. Слушает её с открытым ртом.

— Очарованье прежних дней, и всё такое?

— Не то слово! — воскликнул малыш. — Наверное, мне никогда не понять женской дружбы. Гипноз какой то, да и только. У мужчин всё по-другому. Мы с тобой тоже вместе учились в школе, Берти, но я, прах побери, вовсе не считаю тебя выдающимся умом.

— Неужели?

— И я не отношусь к каждому твоему высказыванию, как к перлу мудрости.

— Это ещё почему?

— Тем не менее Рози именно так ведет себя с Пайк. В её руках она словно воск. Если тебе хочется увидеть, во что превратился первоклассный Райский Сад после того, как в нём на славу потрудился Змий, поживи в моём доме.

— Да что же, в конце концов, случилось?

— Лаура Пайк, будь она проклята, — с неимоверной горечью сказал Бинго, — чокнулась на пище. Она утверждает, что мы едим слишком много, слишком быстро и слишком неправильно. Её послушать, нам вообще следует питаться пастернаком и прочей дрянью. А Рози вместо того, чтобы послать эту дуру куда подальше, восхищённо на неё смотрит и ловит каждое её слово. В результате ни о какой хорошей кухне в нашем доме не может идти и речи, а я постепенно превращаюсь в ходячий скелет. Если я скажу тебе, что мясным пудингом за нашим столом не пахло уже несколько недель, ты поймёшь, что я имею в виду.

В это время прозвучал гонг к обеду. Бинго нахмурился.

— Не понимаю, к чему бить в этот идиотский гонг? Зачем обманывать самих себя? Кстати, Берти, хочешь коктейль?

— Спасибо, не откажусь.

— Так вот, ты его не получишь. В нашем доме больше не подают коктейлей. Школьная подруга говорит, что они разъедают желудочные ткани.

Я был потрясён. Мне и в голову не могло прийти, что дело зашло так далеко.

— У вас не подают коктейлей?

— Нет. И тебе крупно повезет, если сегодня обед не будет вегетарианским.

— Бинго! — вскричал я, взволнованный до глубины души. — Ты должен действовать! Ты должен отстаивать свои права! Ты должен топнуть ногой! Ты должен быть непреклонен! Ты должен стать хозяином в своём доме!

Он как-то странно на меня посмотрел.

— Ты ведь не женат, Берти?

— Ты прекрасно знаешь, что нет.

— Если б даже не знал, то легко догадался бы. Пойдём.

* * *

Вообще-то обед нельзя было назвать вегетарианским, но и обедом его тоже нельзя было назвать. Скудная пища ни в коей мере не могла утолить мой голод после долгого путешествия. К тому же кусок застревал у меня в горле от разговоров, которые вела Лаура Пайк.

При более удачном стечении обстоятельств, и если б я не был предупреждён о её чёрной душе, эта женщина с первого взгляда безусловно произвела бы на меня впечатление. Она была очень даже привлекательной, хотя её несколько портили довольно резкие черты лица. Но даже если б она была писаной красавицей, ей никогда не удалось бы покорить сердце Вустера. От такой болтливой особы, будь она Еленой Прекрасной, отшатнулся бы любой здравомыслящий человек.

В течение обеда Лаура Пайк не умолкала ни на секунду, и мне понадобилось немного времени, чтобы понять, почему Бинго ожесточил против неё своё сердце, Практически вся её речь была посвящена пище и склонности Бинго поглощать её в неимоверных количествах, тем самым нанося удар его желудочным тканям. Мои желудочные ткани её абсолютно не интересовали, и по ней было видно, что, если Бертрам лопнет, она и глазом не моргнёт. Но на малыше она сконцентрировала всё своё внимание, явно собираясь спасти его от геенны огненной. Глядя на него, как настоятельница храма на любимую, но заблуждающуюся ученицу, она рассказывала, какой кошмар творится в его внутренностях, потому что он увлекается пищей, в которой отсутствуют растворимые в жирах витамины. Она не смущаясь говорила о протеинах, углеводах и физиологических потребностях человеческого организма. Эту девицу, видимо, мало заботили правила приличия, и пикантный анекдот о человеке, отказавшемся есть чернослив, который она рассказала, отбил у меня аппетит до конца обеда.

— Дживз, — сказал я, вернувшись поздно вечером в свою комнату, — мне не нравится, что здесь происходит.

— Нет, сэр?

— Нет, Дживз. Совсем не нравится. Сложившаяся ситуация сильно меня беспокоит. Всё куда хуже, чем я думал. После высказывания мистера Литтла перед обедом у тебя могло сложиться впечатление, что Пайк просто читает лекции о пище, рекламируя какую-нибудь диету. Однако теперь я знаю, что это не так, Дживз. Доказывая свою правоту, она всё время приводит в пример безобразное поведение мистера Литтла. Пайк без конца критикует его, Дживз.

— Вот как, сэр?

— Да. Открыто. Она не переставая твердит, что он слишком много ест, слишком много пьёт и глотает пищу. Жаль, ты не слышал, как эта особа, рассуждая о тщательном пережёвывании, сравнила малыша с покойным мистером Глэдстоном. Смею тебя уверить, сравнение было не в пользу Бинго, который сидел как оплёванный. И самое ужасное, что миссис Бинго одобряет поведение своей подруги. Ты не знаешь, все жёны такие? Я имею в виду, им всем нравится, когда критикуют их господ и повелителей?

— Как правило, они любят прислушиваться к советам со стороны, когда речь идёт о совершенствовании их мужей, сэр.

— И поэтому все женатые мужчины такие бледные, Дживз?

— Да, сэр.

К счастью, до обеда я предусмотрительно попросил Дживза принести мне в комнату тарелку песочного печенья. Задумчиво сжевав рассыпчатый квадратик, я сказал:

— Знаешь, что я думаю, Дживз?

— Нет, сэр.

— Я думаю, мистер Литтл не до конца осознаёт угрозу, нависшую над его семейным очагом. Кажется, я начинаю понимать, что такое брак. Кажется, я разобрался, с чем его едят. Хочешь послушать, что я думаю по поводу брака, Дживз?

— Чрезвычайно, сэр.

— Ну, я так считаю. Возьмём, к примеру, двух птичек. Эти две птички женятся и первое время чистят друг другу пёрышки, и всё такое. Птичка-женщина смотрит на своего супруга, как на единственного и неповторимого. Он её король, если ты понимаешь, что я имею в виду. Она его уважает и души в нём не чает. Радость и веселье, можно сказать, царят в их гнёздышке. Верно я говорю?

— Вне всяких сомнений, сэр.

— Затем, постепенно, шаг за шагом, потихоньку-полегоньку, — если тут подходит это выражение, — приходит разочарование. Она видит, как он ест яйцо всмятку, и дымка очарования рассеивается. Она смотрит, как он жуёт котлету, и дымка рассеивается ещё больше. И прочее, и прочее, если ты следишь за ходом моей мысли, и так далее, и тому подобное.

— Я очень внимательно слежу за ходом вашей мысли, сэр.

— А теперь поговорим о главном, Дживз. Так сказать, о сути. Короче, о том, в чём вся загвоздка. Как правило, ничего страшного не происходит, потому что, как я уже упоминал, разочарование наступает медленно, и женщина успевает приспособиться к новым условиям. Но в случае с малышом, благодаря непристойной болтовне Пайк, события происходят стремительно. Без всякой подготовки, практически мгновенно, миссис Бинго представили её супруга как какого-то удава, напичканного неприятными внутренними органами. Пайк рисует перед её глазами картину одного из тех мужчин, которых часто можно встретить в ресторанах: с тремя подбородками, выпученными глазами и вздувшимися на лбу венами. Ещё немного, и её любовь увянет, Дживз.

— Вы так думаете, сэр?

— Уверен. Никакая любовь не выдержит такого издевательства. Сегодня во время обеда Пайк дважды сказала о прямой кишке Бинго такое, чего, с моей точки зрения, просто нельзя говорить в смешанной компании даже в наш распущенный век. Ну вот, ты понимаешь, что я имею в виду. Если всё время тыкать жену носом в прямую кишку мужа, жена обязательно задумается. Опасность, насколько я понимаю, заключается в том, что миссис Бинго рано или поздно может решить, что чем совершенствовать мужа, проще отправить его на свалку и приобрести новую модель.

— Неприятная история, сэр.

— Нужно что-то предпринять, Дживз. Ты должен действовать. Если ты не найдёшь способ вытурить отсюда эту Пайк как можно скорее, малышу крышка. Видишь ли, дело усугубляется ещё и тем, что миссис Бинго — романтическая натура. Женщины, которые, подобно ей, считают день потраченным впустую, если они не испачкали бумагу пятью тысячами слов сентиментальной белиберды, не любят долго ждать. У них в голове чернила вместо мозгов. Я не удивлюсь, если с самого начала миссис Бинго втайне не сожалела, что малыш не принадлежит к числу сильных, мужественных, волевых англичан, о которых она пишет в своих книгах как о героях с печальным, загадочным взглядом, тонкими чувствительными пальцами, и в ботинках для верховой езды. Ты меня понимаешь?

— Безусловно, сэр. Вы предполагаете, что критические замечания мисс Пайк сыграют определённую роль в переходе из подсознания в сознание до этого времени несформулировавшегося в мозгу разочарования, о котором вы говорили выше, сэр.

— Тебя не затруднит повторить всё сначала, Дживз? — спросил я, пытаясь, так сказать, поймать мяч с лёту и промахиваясь на несколько ярдов.

Он повторил и ни разу не запнулся.

— Да, должно быть, ты прав, — согласился я. — Но как бы то ни было, суть в том, чтобы выжить Лауру Пайк из этого дома любым способом. Что ты намерен предпринять, Дживз?

— Боюсь, сэр, в данный момент я не могу предложить вам никакого плана действий.

— Да ну, брось.

— Боюсь, что нет, сэр. Возможно, после того, как я увижу леди…

— Ты имеешь в виду, тебе надо изучить психологию индивида, и всё такое?

— Совершенно верно, сэр.

— Ну, тут я тебе не помощник. Я имею в виду, чтобы услышать болтовню Пайк, ты должен вертеться у обеденного стола, а это, сам понимаешь, невозможно.

— Затруднительное положение, сэр.

— Мне кажется, у тебя появится шанс понаблюдать за ней, когда во вторник мы отправимся в Лейкенхэм на скачки. У нас с собой будет корзинка с ленчем, а когда мы приступим к трапезе на свежем воздухе, ничто не помешает тебе разносить сандвичи. Мой тебе совет, держи ухо востро, Дживз, и смотри в оба глаза.

— Слушаюсь, сэр.

— Действуй, Дживз. Не отходи от нас ни на шаг и не проморгай чего-нибудь важного. А сейчас сбегай вниз и попробуй раздобыть мне ещё немного печенья. Я голоден как волк.

* * *

Утро перед скачками в Лейкенхэме выдалось ярким и сочным, дальше некуда. Сторонний наблюдатель мог бы отметить, что Бог, живущий на небесах, был сегодня доволен своими созданиями. Поздно осенью иногда выдаются такие дни, когда солнышко сверкает, птички чирикают, а воздух напоён живительной силой, разгоняющей кровь по жилам.

Лично меня, однако, эта живительная сила несколько беспокоила. Дело в том, что я чувствовал себя таким сильным и бодрым, как никогда, и поэтому, не успев позавтракать, сразу начал думать, что у нас будет на ленч. А мысль о том, что у нас будет на ленч, если Лаура Пайк настоит на своём, повергала меня в уныние.

— Я приготовился к худшему, Дживз, — сказал я. — Вчера вечером за обедом мисс Пайк битый час твердила, что морковь — самый хороший овощ на свете, так как он оказывает потрясающее действие на кровь и придаёт лицу здоровый цвет. Пойми меня правильно, я целиком и полностью за те средства, которые горячат кровь Вустера, и ничего не имею против того, чтобы доставить удовольствие туземцам видом своих гладких, розовых щёк, но только не за счёт сырой морковки на ленч. Поэтому, во избежание недоразумений, я попросил бы тебя завернуть в твой пакет несколько лишних сандвичей для твоего молодого господина.

— Слушаюсь, сэр.

В этот момент к нам подошёл Бинго. Я давно не видел его таким жизнерадостным.

— Я только что закончил присматривать за тем, как укладывают корзинку с ленчем, Берти, — сообщил он. — Я стоял у дворецкого за спиной и следил, чтобы он не наделал глупостей.

— Всё в порядке? — спросил я, вздыхая с облегчением.

— Можешь не сомневаться.

— Морковки не будет?

— Морковки не будет, — заверил меня малыш. — Мы упаковали сандвичи с ветчиной, — тут в глазах у него появился странный блеск, — и сандвичи с языком, и яйца вкрутую, и крабов, и холодного цыплёнка, и пирог, и пару бутылок Боллинджера, и бутылку старого бренди…

— Звучит неплохо, — сказал я. — А если мы потом проголодаемся, зайдём в бар.

— Какой бар?

— Разве на ипподроме нет бара?

— На несколько миль вокруг не найти ни одной закусочной. Вот почему я так тщательно следил, чтобы с нашим ленчем не намудрили. Местность, где происходят скачки, можно назвать пустыней в оазисе. Ипподром — самая настоящая ловушка. Недавно я разговаривал с одним парнем, который рассказал мне, как, приехав в прошлом году в Лейкенхэм, он распаковал корзинку с ленчем и обнаружил, что из шампанского вылетела пробка и оно вылилось на салат, сандвичи и плавленый сыр. Дороги здесь ухабистые, а ехал мой знакомый долго, так что в результате его ленч превратился в некое подобие пасты.

— Он его выкинул?

— Съел до последней крошки. У него не было выхода. Но он говорит, что до сих пор иногда ощущает во рту этот неповторимый вкус.

* * *

При обычных обстоятельствах я вряд ли остался бы доволен тем, как мы разделились для поездки в Лейкенхэм: Бинго с миссис Бинго в своей машине, а Лаура Пайк — в моей, с Дживзом на заднем откидном сиденье. Но в сложившейся ситуации такое положение вещей меня устраивало. Теперь Дживз получил возможность изучать затылок девицы и с помощью своего дедуктивного метода сделать надлежащие выводы, а я мог вовлечь её в разговор, чтобы он собственными ушами услышал рассуждения этой особы.

Соответственно, я задал ей какой-то вопрос, как только сел за руль, и она не умолкала до тех пор, пока мы не приехали на ипподром. С чувством глубокого удовлетворения я остановил машину у дерева и вышел на зелёную травку.

— Ты всё слышал, Дживз? — спросил я.

— Да, сэр.

— Тяжёлый случай?

— Вне всяких сомнений, сэр.

К нам подошли Бинго и миссис Бинго.

— Первый заезд начнётся через полчаса, — сообщил малыш. — Мы успеем перекусить. Доставай корзинку, Дживз.

— Сэр?

— Тащи сюда корзинку с ленчем, — благоговейно произнёс Бинго и облизнул губы.

— Корзинки нет в машине мистера Вустера, сэр.

— Что?!

— Я предполагал, вы захватили её с собой, сэр.

Мне никогда не доводилось видеть, чтобы кто-нибудь мрачнел так быстро.

— Рози! — взвыл Бинго нечеловеческим голосом.

— Что, мой сладенький?

— Кенч! Лорзинка!

— В чём дело, дорогой?

— Корзинка с ленчем!

— Что с ней, моё сокровище?

— Мы её забыли!

— Правда? — спросила миссис Бинго.

Должен признаться, никогда ещё она так низко не падала в моих глазах. Я знал, что у неё был прекрасный аппетит, ничуть не хуже, чем у моих знакомых. Несколько лет назад, когда тётя Делия умыкнула у неё французского повара, Анатоля, она произвела на меня глубокое впечатление, обозвав тётушку такими именами, о существовании которых я даже не подозревал. А сейчас, очутившись, можно сказать, на необитаемом острове и выслушав сообщение о том, что провиант остался на континенте, она безразлично спросила «Правда?», словно ничего страшного не произошло. До сих пор я не подозревал, что несчастная окончательно попала под пагубное влияние мисс Пайк и позволила ей обвести себя вокруг пальца.

Пайк, со своей стороны, осталась верна себе.

— Вот и прекрасно, — заявила она. — Ленч, как трапезу, вообще желательно отменить, и уж в любом случае он должен состоять не более чем из горсти изюма, одного банана и тёртой моркови. Широко известен тот факт…

И пошло, и поехало. Она прочитала нам целую лекцию о желудочном соке, причём в выражениях, которые непозволительно употреблять в присутствии джентльменов.

— Вот видишь, дорогой, — сказала мисс Бинго. — Ты будешь чувствовать себя только лучше, если не поешь пищи, которая совсем не переваривается. Считай, тебе просто повезло.

Бинго посмотрел на неё долгим, тоскливым взглядом.

— Понятно, — без всякого выражения произнёс он. — Вы меня извините, я отойду куда-нибудь в сторонку и порадуюсь своему везению в одиночестве.

Тем временем Дживз незаметно отделился от нашей группы, многозначительно на меня посмотрев, и я пошёл за ним следом, надеясь на лучшее. Я не ошибся в сметливом малом. Он захватил с собой сандвичей на двоих. Вернее, на троих. Я сделал знак Бинго, и через несколько минут мы уже сидели за кустом, расстелив на земле салфетку, и восстанавливали свои силы. Затем Бинго отправился к букмекерам, чтобы сделать ставку на первый заезд, а Дживз осторожно кашлянул.

— Подавился крошкой? — поинтересовался я.

— Нет, сэр, благодарю вас за внимание. Я лишь хотел сказать, что, надеюсь, вы не осудите меня за допущенную мной вольность.

— Какую?

— Я вынул корзинку с ленчем из вашей машины, прежде чем мы отправились на ипподром, сэр.

— Ты, Дживз? — спросил я голосом, которым, как мне кажется, Цезарь задал вопрос Бруту, когда тот тыкал в него то ли ножом, то ли ещё чем. — Ты хочешь сказать, что преднамеренно… я правильно употребил это слово?

— Да, сэр. Я считаю, мой поступок был продиктован разумной необходимостью, сэр. С моей точки зрения, было бы крайне нежелательно, чтобы миссис Литтл, учитывая её нынешнее расположение духа, увидела, как мистер Литтл поглощает тот ленч, о котором он рассказывал нам утром.

Я понял, что он имел в виду.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — задумчиво сказал я. — Ты прав, Дживз. Среди множества достоинств у малыша имеется один недостаток: в обществе сандвича он звереет. По правде говоря, я не раз бывал с ним на пикниках и знаю, что при виде сандвичей с языком или ветчиной он набрасывается на них, как лев, царь зверей, на антилопу. Такое зрелище кого угодно приведёт в шоковое состояние, а если учесть, что в корзинке ещё лежали холодный цыпленок и крабы… Однако… И всё же… Тем не менее…

— Этот вопрос можно рассмотреть и с другой стороны, сэр.

— В каком смысле?

— День, провёденный без пищи на свежем, осеннем воздухе, может заставить миссис Литтл пересмотреть свои взгляды на диету мисс Пайк.

— Ты имеещь в виду, чувство голода заставит её послать свою подругу куда подальше, когда та начнёт объяснять, что желудочному соку необходим выходной?

— Совершенно верно, сэр.

Я покачал головой. Мне ужасно не хотелось огорчать бедного малого, который проявил такое усердие, но его необходимо было вразумить.

— Даже не мечтай, Дживз, — сказал я. — Боюсь, ты не так глубоко, как я, изучил женский пол. Для особ женского пола ленч ничего не значит. Особы женского пола относятся к ленчу безразлично. Ты просто перепутал ленч с чаепитием в пять часов пополудни, вот где собака зарыта. Все чёрти в аду шумят не так сильно, как женщина, которая хочет выпить чай и неожиданно понимает, что она его не получит. В такие минуты самые дружелюбные особы становятся похожими на бомбы с подожжёнными фитилями. Но ленч, Дживз, для них — пустой звук. Мне кажется, тебе следовало бы знать такие вещи, ведь всем известно, что у тебя ума палата.

— Несомненно, вы правы, сэр.

— Вот если бы тебе как-нибудь удалось устроить, чтобы миссис Литтл опоздала на чаепитие к пяти часам пополудни… но не будем строить воздушных замков, Дживз. К пяти часам она будет у себя дома, где есть всё, что нужно для души. Дорога отнимает не больше часа. Последний заезд заканчивается около четырёх. Ровно в пять миссис Литтл сядет за стол, устроится поудобнее и начнёт наслаждаться чаем с тостами. Мне очень жаль, Дживз, но твой план с самого начала никуда не годился. Зряшный план. Прямо скажем, пустышка.

— Я ценю ваши замечания, сэр. Всё, о чём вы говорили, не вызывает сомнений.

— К несчастью, да. Что ж, делать нечего. Нам остаётся пойти на ипподром, разорить двух-трёх букмекеров и временно позабыть о неприятностях.

* * *

День тянулся медленно, если вы понимаете, что я имею в виду. Не могу сказать, чтобы скачки доставили мне особое удовольствие. Я был рассеян. Занят своими мыслями. Время от времени фермеры на местных клячах стартовали небольшими группами, но я следил за ними вполглаза. Чтобы субъект проникся духом какого-либо сельского мероприятия, он в первую очередь должен быть сытым. Отнимите у него ленч, и что? Скука смертная. Хотите верьте, хотите нет, в тот день я не раз поминал Дживза недобрым словом. Бестолковый малый начал терять свою форму. Любому ребёнку было ясно, что его план не стоил выеденного яйца.

Я имею в виду, если подумать, что практически любая женщина, съедая две макаронины, половинку шоколадного эклера и выпивая рюмку вина, считает ленч роскошным, разве она станет переживать по поводу того, что ей не удалось наесться до отвала сандвичами с языком и ветчиной? Ну, конечно же, нет. Просто смешно. Не о чем говорить. Глупость, да и только. А теперь мне казалось, что мои внутренности грызут сотни лисиц, и я хотел только одного: как можно скорее усесться за обеденный стол — единственное, чего добился Дживз, желая показать себя умнее других.

Поэтому, когда тени удлинились и миссис Бинго выразила желание покинуть ипподром, я испытал самое настоящее облегчение.

— С удовольствием к тебе присоединюсь! — радостно воскликнул я. — Последний заезд вряд ли сможет в корне изменить мою жизнь. К тому же пока что я выигрываю один шиллинг и шесть пенсов, и мне не хочется их потерять.

— Мы с Лаурой решили вернуться домой пораньше. Я немного озябла и с удовольствием выпью чашечку чая. Бинго говорит, что останется до конца. Я подумала, ты мог бы отвезти нас на нашей машине, а Бинго с Дживзом потом приедут на твоей.

— Нет проблем.

— Ты знаешь дорогу?

— Да, конечно. По шоссе до пруда, а там повернуть налево.

— Ну, а дальше я тебе покажу, куда ехать.

Я послал Дживза за машиной, и вскоре мы тронулись в путь. Погода явно испортилась; вечер был холодным и туманным, и мне невольно пришла в голову мысль о горячем виски с содовой и лимоном. Я нажал на педаль газа.

Проехав пять или шесть миль по шоссе, мы свернули у пруда к востоку, и я сбавил скорость. Я не знаю другой такой части Англии, где сельские дороги пролегали бы в такой глуши. Всё вокруг словно вымерло, лишь изредка мы видели пасущихся на полях коров.

Я вновь подумал о горячем виски. Чем больше я о нём думал, тем сильнее мне хотелось его выпить. Странное дело, но в критических ситуациях каждый выбирает себе напиток по вкусу. Дживз обязательно сказал бы, что секрет заключается в психологии индивида. Наверняка на свете существуют парни, которые на моём месте и слышать бы не захотели ни о чём, кроме эля. Что же касается зануды Пайк, она считала подкрепляющей силы жидкостью (если верить лекции, прочитанной ею по дороге на ипподром) тёплую воду или, на худой конец, фруктовую настойку следующего приготовления: в холодной воде надо было замочить изюм, а затем выжать туда сок лимона. Я полагаю, она приглашала на этот напиток своих друзей и устраивала оргии, а тела хоронила утром.

Лично меня сомнения не мучили. Я не колебался ни секунды. Горячий виски с содовой — то, что доктор прописал, и приготовить его надо таким образом, чтобы в нём было как можно меньше Н2О, если вы понимаете, что я имею в виду. Мне казалось, бокал с янтарным содержимым подмигивает мне издалека и говорит: «Крепись, Бертрам! Тебе осталось недолго ждать!» С удвоенной энергией я надавил на педаль газа, решив выжать из автомобиля всё, на что он был способен.

Но проклятая железка, ожив на какое-то мгновение, видимо, не захотела себя переутруждать. На скорости тридцать пять миль в час мотор фыркнул, словно выражая своё неудовольствие, и заглох. Смеркалось. Холодный ветер пронизывал до костей и доносил до нас запахи удобрений и гниющей кормовой свеклы. Мы затерялись где-то в Норфолке.

Пассажирки на заднем сиденье заговорили разом:

— В чём дело? Что случилось? Почему вы (ты) не едете (едешь)? Зачем вы (ты) остановились (остановился)?

Я объяснил.

— Я тут ни при чём. Машина сама остановилась.

— Почему?

— Ах! — ответил я с грубой мужской откровенностью, которая так нравится женщинам. — Этого я не знаю.

Видите ли, я принадлежу к тем любителям, которые помногу водят машину, но ничего в ней не смыслят. Мой метод очень прост: я сажусь за руль, включаю зажигание, а в остальном полагаюсь на господа бога. Если происходит какая-нибудь поломка, я тут же поручаю мастеру её исправить. Такая система ни разу не подводила, но в данном случае произошла осечка, так как на много миль вокруг не было ни одного мастера. Я объяснил ситуацию моему благородному грузу и в ответ услышал от Лауры Пайк громкое «пфуй», которое чуть меня не оглушило. По правде говоря, обладая отрядом родственниц женского пола, которые с детства считали меня безмозглым идиотом, я привык выслушивать «пфуй» в свой адрес, но «пфуй» Пайк, по timbre и brio превзошёл все остальные, за исключением, пожалуй, «пфуй» тёти Агаты.

— Возможно, я смогу устранить неисправность, — сказала она, несколько успокаиваясь. — Я разбираюсь в машинах.

Она вышла на дорогу и тут же полезла во внутренности автомобиля. Мне захотелось сказать, что его желудочный сок, должно быть, не справился с поставленной перед ним задачей из-за нехватки растворимых в жирах витаминов, но я промолчал. Я довольно неплохо разбираюсь в людях, и мне показалось, что мисс Пайк лучше сейчас не трогать.

И тем не менее, если уж на то пошло, моя догадка оказалась абсолютно верной. Поковырявшись с озабоченным видом в моторе, девица выпрямилась, словно её осенило, и, проверив пришедшую ей в голову мысль, убедилась в своей правоте. В баке не было ни капли бензина. Горючее закончилось. Одним словом, машине не хватило растворимых в жирах витаминов. Единственное, что нам оставалось, чтобы добраться до дому, это заставить её двигаться с помощью силы воли.

Чувствуя, что ко мне нельзя придраться ни с какой стороны, я немного приободрился и даже довольно добродушно произнёс «так-так-так».

— Нет бензина, — сказал я. — Подумать только!

— Но Бинго говорил мне сегодня утром, что зальёт полный бак! — воскликнула миссис Бинго.

— Должно быть, забыл, — фыркнула Пайк. — Ничего удивительного.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила миссис Бинго, и в тоне её проскользнули как-там-они-называются нотки.

— Я хочу сказать, он именно тот человек, которому ничего не стоит забыть о бензине, — ответила Лаура Пайк голосом, который также не предвещал ничего хорошего.

— Я буду крайне тебе признательна, Лаура, — объявила миссис Бинго, как и положено преданной жене, — если ты воздержишься от критики моего мужа.

— Пфуй! — сказала Пайк.

— И не смей говорить мне «пфуй».

— Я буду говорить, что хочу.

— Леди, леди! — воскликнул я. — Леди, леди, леди!

Я поступил опрометчиво. Теперь я это понимаю. Один из основных уроков жизни заключается в том, что, услышав перепалку двух особ женского пола, мужчина должен отойти куда-нибудь в угол и свернуться клубком, а ещё лучше воспользоваться мудрой тактикой опоссума, который притворяется мёртвым, как только в воздухе запахнет жареным, и иногда заходит так далеко, что собирает вокруг своих друзей и заставляет их причитать над его телом. Попытавшись успокоить разгорячившихся дам, я добился одного: Пайк набросилась на меня, как раненая леопардиха.

— Ну! — выкрикнула она. — Вы так и собираетесь просиживать штаны, мистер Вустер?

— Чем я могу помочь?

— Вон там стоит дом. Я считаю, даже вы способны дойти до него и одолжить у хозяина канистру бензина.

Я посмотрел в указанном направлении. У дороги действительно стоял дом, и освещённое окно на первом этаже говорило, что там кто-то есть.

— Здравая, разумная мысль, — с воодушевлением произнёс я. — Сначала я немного погужу, чтобы дать знать о нашем присутствии, а потом начну действовать.

Я нажал на гудок и сразу же добился блестящих результатов. Практически мгновенно в окне возникла человеческая фигура, которая замахала руками, как мне показалось, по-дружески и приветливо. Чувствуя прилив сил, я поспешил к двери дома и ударил в неё дверным молотком. Я не сомневался, что наконец-то мы были спасены.

На мой первый стук никто не ответил. Я поднял молоток во второй раз, когда дверь неожиданно распахнулась с такой силой, что он вылетел у меня из руки. На пороге стоял парень в очках и с мученическим выражением на лице. Он явно тайно страдал.

Я, конечно, очень ему сочувствовал, но у меня хватало своих неприятностей, поэтому я сразу взял быка за рога.

— Послушайте… — начал я.

— Это вы гудели почём зря? — спросил он.

— Э-э-э… да, — признался я. — Я гудел.

— Посмейте нажать на гудок ещё раз, — один только раз, — и я разорву вас на кусочки голыми руками, — сказал он тихим, сдавленным голосом. — Моя жена ушла в гости, и после нескольких часов упорного труда мне, наконец, удалось убаюкать ребёнка. Он только что заснул, и тут явились вы с вашим дурацким гудком. С какой стати вам понадобилось гудеть, будьте вы прокляты?

— Э-э-э…

— Зарубите себе на носу, — заявил парень, подводя итоги, — ещё один гудок, самый маленький, самый крохотный, самый тихий, самый неслышный, самый коротенький гудок, и можете проститься с жизнью.

— Я хочу одолжить у вас бензин, — сказал я.

— А в лоб не хотите? — спросил он и, закрыв дверь с осторожностью смертного, отгоняющего мух от спящей Венеры, скрылся из виду.

Особы женского пола почему-то недолюбливают потерпевших поражение воинов. Когда я вернулся в машину, меня приняли не слишком любезно. Мне явно дали понять, что я недостоин имени своих предков, сражавшихся в крестовых походах. Я попытался успокоить дам, но, как нетрудно догадаться, у меня ничего не вышло. Если вы вдруг очутились бы в безлюдном месте, не имея крошки во рту с утра и явно опаздывая на вечернее чаепитие, хорошие манеры не смогли бы заменить вам чашечку живительной влаги.

По правде говоря, атмосфера так накалилась, если вы понимаете, о чём я говорю, что, пробормотав о необходимости отправиться за помощью, я вышел из машины и пошёл назад по дороге. И, прах меня побери, не успел я прошагать и полмили, как увидел вдалеке, в самом центре этой богом забытой пустыни, свет фар.

Я встал посередине дороги и закричал громче, чем когда-либо в жизни.

— Эй! Погодите! Эй! Минутку! Эй! Стойте! Погодите! Стойте! Эй! Секундочку!

Машина подъехала ко мне и остановилась.

— Это ты, Берти? — осведомился знакомый голос.

— Бинго! Слава богу! Бинго, мы сломались.

Малыш вышел из машины.

— Дай нам пять минут, Дживз, — сказал он, — а затем медленно поезжай за нами.

— Слушаюсь, сэр.

Бинго подошёл ко мне.

— Ты с ума сошёл? — спросил я. — Зачем нам идти пешком?

— Ты пойдёшь пешком, как миленький, — заявил Бинго. — Мне надо кое в чём убедиться. Скажи, Берти, как обстояли дела, когда ты ушёл? Страсти разгорелись?

— В определённой степени.

— Ты не заметил симптомов ссоры, скандала, разрыва отношений? Тебе не показалось, что Рози и Пайк разругались в дым?

— Они слегка повздорили.

— Выкладывай.

Я рассказал, что произошло. Малыш напряжённо меня слушал.

— Берти, — взволнованно произнёс он, шагая рядом со мной, — в жизни твоего старого приятеля наступил кризис. Возможно, пребывание со своей подругой в сломавшейся машине заставит мою жёнушку понять то, что она должна была понять много лет назад: мисс Пайк невозможно переварить ни на сытый, ни на голодный желудок, и место её во тьме, где плач и скрежет зубовный. Я, конечно, не уверен, что моё предположение оправдается, но в жизни всякое бывает. Лучше Розы на свете не сыщешь, но, как и все женщины, она всегда немного нервничает, пока не выпьет чашечку чая. А сегодня у неё с утра во рту маковой росинки не… Тихо!

Он схватил меня за руку, и мы остановились. Замерли. Постарались не дышать. До нас донёсся звук голосов, и нам мгновенно стало ясно, что миссис Бинго и мисс Пайк выясняют отношения.

По правде говоря, я раньше никогда не слышал, как ругаются две женщины, и, должен признаться, это произвело на меня глубокое впечатление. К настоящему времени враждующие стороны дошли до той стадии, когда копаются в прошлом и вспоминают былые обиды.

Миссис Бинго говорила, что мисс Пайк никогда не приняли бы в хоккейную команду школы Святой Эдилы, если б она не строила глазок капитану и не унижалась бы перед ним так непристойно, что даже спустя все эти годы ей, миссис Бинго, стыдно было об этом вспоминать. Мисс Пайк отвечала, что хоть она и не хотела упоминать об этом раньше, считая, что кто старое помянет, тому глаз вон, но если миссис Бинго надеется, что ей, Лауре Пайк, неизвестно, как миссис Бинго получила первую премию за знание Священного Писания, засунув себе в блузку список Царей Иудейских, она, миссис Бинго, глубоко заблуждается.

Более того, продолжала Пайк, миссис Бинго также ошибочно полагает, надеется и воображает, что Пайк намерена провести хотя бы ещё одну ночь под крышей её дома. В минуту слабости, из жалости, не сомневаясь, что миссис Бинго чувствует себя одинокой и нуждается в умной собеседнице, Пайк решила нанести ей визит. А сейчас, если только Провидение пошлёт им помощь, она немедленно сложит чемоданы и уедет следующим же поездом, даже если это будет товарный поезд. И вообще, она готова пойти в Лондон пешком, лишь бы не лицезреть миссис Бинго лишнюю минуту.

Ответ миссис Бинго был пространным и красноречивым; он касался случая, происшедшего в последнем классе «Святой Эдилы», когда девочка по имени Симпсон сказала ей (миссис Бинго), что девочка по имени Уэдсли сказала ей (Симпсон), что Лаура Пайк, делая вид, что является её (Бинго) лучшей подругой, сказала ей (Уэдсли), что она (Бинго) покрывается пятнами по всему телу, когда ест клубнику со сливками, и, кроме того, в манере, достойной разве что девицы лёгкого поведения, обсуждала форму её носа. Вообще-то, с моей точки зрения, их диалог можно было сильно сократить примерно следующим образом: «Дура», «Сама дура», «От дуры и слышу».

Но когда зловредная Пайк начала говорить, что никогда так сильно не смеялась, когда прочла в книге миссис Бинго о маленьком ребёнке героини, скончавшемся от крупа, мы решили вмешаться, прежде чем пролилась кровь. В это время к нам подъехал Дживз, и Бинго, достав из багажника канистру бензина, спрятал её за придорожным кустом. Затем мы очень эффектно появились на сцене.

— Привет, привет, привет! — жизнерадостно воскликнул малыш. — Берти сказал мне, у вас сломалась машина.

— Ох, Бинго! — вскричала миссис Бинго, и в каждом произнесённом ею слоге сквозила любовь преданной жены. — Какое счастье, что ты здесь!

— Наконец-то мне предоставилась возможность, — воскликнула Пайк, — вернуться в дом и упаковать чемоданы. Если мистер Вустер разрешит мне воспользоваться его автомобилем, я успею уехать на шесть пятнадцать. Слуга мистера Вустера меня отвезёт.

— Неужели вы нас покидаете? — осведомился Бинго.

— Да.

— Ах! — сказал малыш.

Она уселась рядом с Дживзом, и через несколько секунд они скрылись из виду. Было слишком темно, и я не видел лица миссис Бинго, но я чувствовал, что в ней происходит борьба между любовью к своему супругу и желанием сказать ему пару тёплых слов по поводу того, что он не заправил машину. Победила, как всегда, разумная осторожность.

— Знаешь, мой сладенький, — сказала она, — ты ведь забыл залить бензин сегодня утром. Помнишь, ты обещал, что заправишь бак, дорогой?

— Но я заправил бак, дорогая.

— Но он пуст, дорогой.

— Этого не может быть, дорогая.

— Лаура сказала, что бензин закончился.

— Лаура — старая ослица, — решительно произнёс Бинго. — В машине — море бензина. Скорее всего, цепные колёса выскочили из дифференциала. Так часто бывает. Я устраню неисправность в шесть секунд, но мне вовсе не хочется, чтобы ты мёрзла, пока я занимаюсь ремонтом. Почему бы тебе не постучаться вон в тот дом? Тебя наверняка пустят погреться на десять минут и, быть может, угостят стаканом чая.

С губ миссис Бинго сорвался стон, и я услышал, как она прошептала:

— Чай!

Мне пришлось разочаровать Бинго.

— Прости, старина, — сказал я, — но, боюсь, старое, доброе английское гостеприимство отсутствует в этом доме. В нём живёт самый настоящий бандит. Никогда не встречал таких неприветливых типов. Его жена ушла в гости, и ему совсем недавно удалось убаюкать ребёнка, так что он всё видит в чёрном цвете. Ты подвергнешь свою жизнь опасности, даже если слегка постучишь в дверь.

— Глупости, — заявил Бинго. — Пойдём.

Он решительно взялся за дверной молоток и добился немедленных результатов.

— Проклятье! — прошипел бандит, выскакивая из дома, как чёртик из коробочки.

— Послушайте, — сказал Бинго, — я тут ремонтирую машину, а моя жена замёрзла. Вы не возражаете, если она зайдёт к вам погреться минут на десять?

— Возражаю, — немедленно ответил бандит.

— Заодно можете угостить её чаем.

— Могу, но не угощу.

— Не угостите?

— Нет. И ради всего святого, говорите потише. Я знаю этого ребёнка.

Иногда от малейшего шёпота начинается такое…

— Давайте разберёмся, — предложил Бинго. — Значит, вы отказываетесь угостить мою жену чаем?

— Да.

— Вы в состоянии спокойно смотреть, как женщина умирает с голоду?

— Да.

— Ну, этот номер у вас не пройдёт, — сказал малыш. — Если вы немедленно не отправитесь на кухню, не поставите чайник и не начнёте намазывать хлеб маслом, я заору и разбужу ребёнка.

Лицо бандита стало пепельно-серым.

— Вы ведь этого не сделаете?

— Сделаю.

— Неужели у вас нет сердца?

— Нет.

— Разве можно быть таким бесчувственным?

— Можно.

Бандит повернулся к миссис Бинго. По всему было видно, что его дух сломлен.

— Ваши туфли скрипят? — смиренно спросил он.

— Нет.

— Тогда заходите.

— Благодарю вас, — сказала миссис Бинго.

Затем она повернулась к малышу и бросила на него взгляд. Таким взглядом, должно быть, попавшая в беду дева одаривала рыцаря, который небрежно поправлял кружевные манжеты, отходя от убитого им дракона. Лицо миссис Бинго выражало восхищение, обожание, бесконечное уважение. Короче, мужчины одобрительно относятся к жёнам, которые на них так смотрят.

— Дорогой! — воскликнула она.

— Дорогая! — воскликнул Бинго.

— Ангел мой! — воскликнула миссис Бинго.

— Сокровище моё! — воскликнул малыш. — Пойдём, Берти. Поможешь мне чинить машину.

Пока Бинго доставал канистру из-за куста, заливал бензин и прикручивал крышку бака, он не произнёс ни слова. Затем, с облегчением вздохнув, он сказал:

— Знаешь, Берти, мне стыдно в этом признаться, но за долгий период нашего знакомства были минуты, когда я терял веру в Дживза.

— Ну, знаешь! — Я был шокирован, дальше некуда.

— Да, Берти, такие минуты были. Иногда я колебался в своей вере. Я говорил себе: «Сохранил ли он свою форму, не растратил ли свой могучий ум?» Больше я никогда так не скажу. Я буду верить в него, как в бога. Идея Дживза блестяще подтвердилась, Берти. Он не сомневался, что две женщины переругаются в пух и прах, если, отправившись на чаепитие, внезапно увидят, образно говоря, как чашки с чаем уплывают у них из-под носа. Результат налицо.

— Но, будь я проклят, Дживз не мог знать, что проклятая железка сломается!

— Когда ты послал его за машиной, он вылил из бака почти весь бензин, оставив лишь немного горючего, чтобы вы отъехали подальше от шоссе и застряли где-нибудь в глуши. Он предвидел, что произойдёт. Говорю тебе, Берти, таких как Дживз больше нет.

— Точно.

— Он чудо.

— Единственный и неповторимый.

— Волшебник.

— Малый, что надо, — согласился я. — В нём полно растворимых в жирах витаминов.

— Именно это я имел в виду, — Бинго кивнул. — А теперь пойдём и доложим Рози, что мы починили автомобиль. Чем раньше мы попадём домой, тем скорее выпьем по кружечке эля.

— Только не эля, старина, — решительно возразил я. — Горячего виски с содовой и ломтиком лимона.

— Ты абсолютно прав, — сказал малыш. — В этих делах ты дока, Берти. Пусть будет горячий виски с содовой.

ГЛАВА 10. Бабье лето дяди Джорджа.

Спросите кого угодно в «Трутне», и вам скажут, что надуть Бертрама Вустера — задача тяжёлая, дальше некуда. Глаз у меня намётанный. Я наблюдаю и делаю выводы. Я взвешиваю улики и прихожу к определённому мнению. И поэтому дядя Джордж не пробыл в моём обществе и двух минут, как я, так сказать, разгадал его секрет. Человеку с моим опытом это было раз плюнуть.

Само собой, ситуация сложилась, глупее не придумаешь. вспомните факты, если вы понимаете, что я имею в виду.

Я имею в виду, на протяжении многих лет, с тех самых пор, как я пошёл в школу, моего дядю Джорджа считали бельмом на глазу Лондона. Он и тогда был толстым, и день за днем жирел, как свинья, так что сейчас портные измеряют его вместо зарядки по утрам. Дядя Джордж принадлежит к числу людей, которых называют завсегдатаями лондонских клубов; он один из деятелей в обтягивающих фигуру визитках и серых цилиндрах, разгуливающих по утрам (естественно, если стоит хорошая погода) по Сент-Джеймс-стрит. Забросьте невод в любой из престижных клубов от Пикаддили до Пэлл-мэлл, и вы вытащите с дюжину дядей Джорджей.

Всё своё время он проводит в «Старых ребятах», где в промежутке между ленчем и обедом сидит в курительной комнате и рассказывает каждому, кто соглашается его слушать, подробности о своём желудке. Примерно два раза в год печень дяди Джорджа начинает протестовать против его образа жизни, и он отправляется в Хэрроугэйт или Карлсбад, чтобы немного её утихомирить.

Затем он возвращается и как ни в чём не бывало берётся за старое. Короче, о ком, о ком, а о дяде Джордже никак нельзя подумать, что он может стать жертвой божественной страсти. И тем не менее, хотите верьте, хотите нет, все признаки были налицо.

В то утро вредный старик ввалился в мою квартиру сразу после завтрака, как раз в тот момент, когда я собрался покурить в тишине и покое.

— Послушай, Берти, — сказал он.

— В чём дело?

— Где ты покупаешь галстук?

— У Блюхера, в арлингтонском Пассаже.

— Спасибо.

Он подошёл к зеркалу, остановился и начал внимательно себя разглядывать.

— Испачкал нос? — вежливо осведомился я. Внезапно до меня дошло, что он самодовольно ухмыляется, и, должен признаться, кровь заледенела у меня в жилах. Мой дядя Джордж не слывёт красавцем; попросту говоря, на него тошно смотреть, и самодовольная ухмылка придала его лицу какое-то жуткое выражение.

— Ха! — сказал он и, глубоко вздохнув, повернулся ко мне.

По-моему, он отошёл от зеркала вовремя. Ещё секунда, и оно не выдержало бы и покрылась бы трещинами.

— Я не так стар, — задумчиво произнёс он.

— Как кто?

— Здраво рассуждая, я в расцвете сил. Кроме того, молодой и неопытной девушке нужен зрелый мужчина, обладающий весом в обществе, чтобы она могла на него положиться. Могучий дуб, а не молодое деревце.

Именно в этот момент, как уже говорилось выше, я разгадал его секрет.

— Святые угодники и их тётушка, дядя Джордж! — вскричал я. — Надеюсь, ты не хочешь жениться?

— Это кто не хочет жениться? — осведомился он.

— Это ты не хочешь жениться.

— Нет, хочу. Что тут такого?

— Ну, видишь ли…

— Брак почётен.

— О, конечно.

— Брак сделает из тебя человека, Берти.

— Это кто сказал?

— Это я сказал. Вступив в священный союз, ты запросто сможешь превратиться из легкомысленного бездельника в… э-э-э… нелегкомысленного бездельника. Да, прах тебя побери, я хочу жениться, и если Агата попробует сунуть свой нос куда не следует, я… я… я знаю, что я с ней сделаю.

И с этими словами он величественно удалился, а я нажал на кнопку звонка, вызывая Дживза. Мне казалось, данную ситуацию необходимо обсудить как можно скорее.

— Дживз, — сказал я.

— Сэр?

— Ты знаешь моего дядю Джорджа?

— Его светлость знаком мне много лет.

— Я не о том тебя спрашиваю. Я имею в виду, знаешь ли ты, что надумал мой дядя Джордж?

— Его светлость собирается вступить в брачный союз, сэр.

— Боже великий! Он тебе сам сказал?

— Нет, сэр. Как ни странно, я совершенно случайно знаю невесту.

— Девушку?

— Да, сэр. Молодая особа живет со своей тётей, которая и сообщила мне о предложении, сделанном его светлостью.

— Кто она такая?

— Мисс Платт, сэр. Мисс Роза Платт. Проживает в меблированных комнатах Вистэрии Лодж, на Кичинер-роуд, в Восточном Дульвиче.

— Молоденькая?

— Да, сэр.

— Старый осёл.

— Да, сэр. Естественно, я никогда в жизни не позволил бы себе употребить это выражение, но, должен признаться, я считаю, что его светлость сделал неправильный выбор. Однако не следует забывать, что джентльмены, достигшие определённого возраста, нередко поддаются сентиментальным порывам. У них начинается период, который называют бабьим летом, когда они переживают свою вторую молодость. Данный феномен, как мне говорили, чаще всего можно наблюдать в Соединённых Штатах Америки среди самых богатых людей Питтсбурга. Печально известные факты повествуют о том, что рано или поздно, если их не остановить, они обязательно женятся на хористках. Почему так происходит, я не могу объяснить, но…

Я понял, что это надолго, и решительно перевёл разговор на нужные мне рельсы.

— Судя по высказываниям дяди Джорджа, Дживз, в особенности когда он говорил о тёте Агате, я сделал вывод, что невеста не из noblesse.

— Нет, сэр. Она работает официанткой в ресторане клуба его светлости.

— Боже великий! Пролетарка!

— Мещанка, сэр.

— Ну, с натяжкой можно и так её назвать. Тем не менее ты понимаешь, что я имею в виду.

— Да, сэр.

— Чудно, Дживз, — задумчиво произнёс я. — По правде говоря, я никак не могу понять, почему сейчас так модно жениться на официантках. Если помнишь, Бинго всё время пытался это сделать, пока не остепенился.

— Да, сэр.

— Странно.

— Да, сэр.

— Ну, с модой не поспоришь. Нам следует рассмотреть другой вопрос: как отнесётся к женитьбе дяди Джорджа тётя Агата? Ты ведь, знаешь её, Дживз. Она совсем на меня не похожа. Я человек широких взглядов. Если дядя Джордж хочет жениться на официантках, пускай себе женится. Я считаю, что чин — не более, чем марка за два пенса…

— Марка за гинею, сэр.

— Пусть будет за гинею. Хоть я и не верю, что марка может стоить так дорого. Лично я не видел ни одной дороже пяти шиллингов. Итак, возвращаясь к сказанному, я считаю, что чин — не более, чем марка за гинею, а девушка — небесное создание.

— «Созданье», сэр. Поэт Бернс писал на северо-британском диалекте.

— Ну, созданье, если тебе так больше нравится.

— Я не оказываю предпочтение тому или иному варианту, сэр. Но поэт Бернс…

— Поэт Бернс здесь ни при чём.

— Нет, сэр.

— Забудь о поэте Бернсе.

— Слушаюсь, сэр.

— Выкинь поэта Бернса из своей головы.

— Уже выкинул, сэр.

— Нам следует обсуждать не поэта Бернса, а мою тётю Агату. Она взбрыкнёт, Дживз.

— Вероятнее всего, сэр.

— И, что ещё хуже, она обязательно впутает меня в эту историю. У нас остается единственный выход, Дживз. Упакуй мою зубную щётку, и давай умотаем отсюда, пока не поздно.

— Слушаюсь, сэр.

В этот момент раздался звонок в дверь.

— Ха! — сказал я. — Кто-то пришёл.

— Да, сэр.

— Наверное, дядя Джордж решил вернуться. Я открою, Дживз, а ты иди укладывать чемоданы.

— Слушаюсь, сэр.

Я прошёл по коридору, беззаботно насвистывая, и, открыв дверь, увидел перед собой тётю Агату собственной персоной.

— Ох! — невольно вырвалось у меня. — Здравствуй.

Если б я сказал ей, что уехал из Лондона и вернусь через несколько недель, она всё равно мне не поверила бы, поэтому я не стал врать.

— Мне необходимо поговорить с тобой, Берти, — заявило Проклятье нашей семьи. — Я крайне обеспокоена.

Она проплыла в гостиную и спланировала в кресло. Я шёл за ней следом, с тоской думая о чемоданах, которые Дживз укладывал в спальне. Само собой, ни о каком отъезде теперь не приходилось и мечтать. Я знал, с чем ко мне пожаловала тётя Агата.

— Только что от меня ушёл дядя Джордж, — сообщил я, чтобы помочь ей начать разговор.

— Я его видела рано утром. — Тётя Агата передернула плечами, выражая своё возмущение. — Он поднял меня с постели, чтобы сообщить о своем намерении жениться на какой-то непристойной девице из Южного Норвуда.

— Я имею информацию от cognoscenti, что она из Восточного Дульвича.

— Пусть из Восточного Дульвича. Какая разница? А кто тебе сказал?

— Дживз.

— Откуда, скажи на милость, об этом знает Дживз?

— В нашем мире мало такого, чего не знает Дживз, — проникновенно произнёс я. — Он знаком с невестой.

— Кто она?

— Официантка в ресторане «Старые ребята».

Я не сомневался, что моё сообщение произведёт эффект, и, как выяснилось, оказался прав. Моя родственница взревела, как корнуэльский экспресс, входящий в тоннель.

— Как я понял, тётя Агата, — сказал я, когда в ушах у меня перестало звенеть, — ты не хочешь, чтобы этот брак состоялся.

— Естественно, он не должен состояться.

— Тогда я знаю, что делать. Необходимо позвать Дживза и спросить его совета.

Тётя Агата вздрогнула, поджала губы и приняла позу grande dame старого regime.

— Ты собираешься обсуждать интимные семейные дела с твоим слугой? Надеюсь, ты шутишь.

— Ничуть. Дживз найдёт выход из положения.

— Я всегда знала, что ты идиот, Берти, — сообщила мне моя плоть и кровь, и температура в комнате сразу упала до трёх градусов по Фаренгейту, — но я предполагала, что у тебя сохранилась капля гордости, капля собственного достоинства, капля чести. Я думала, ты осознаёшь своё положение в обществе.

— Ну, ты ведь помнишь, что сказал по этому поводу поэт Бернс.

Она бросила на меня свой знаменитый взгляд, и я прикусил язык.

— Совершенно очевидно, — заявила тётя Агата, — нам следует предложить этой девице деньги.

— Деньги?

— Безусловно. За твоего дядю не в первый раз приходится давать откупного.

Некоторое время мы сидели молча, предаваясь грустным размышлениям. В нашей семье всегда предаются грустным размышлениям, когда речь заходит о первой любви дяди Джорджа. Я тогда был слишком молод, чтобы принимать участие в семейном совете, но с тех пор я слышал эту романтическую историю много раз, в частности, от самого дяди Джорджа. Он очень любит рассказывать её в мельчайших подробностях, иногда дважды за вечер, когда выпьет лишнюю рюмку. Девушка была буфетчицей в «Крэйтерионе», а он тогда ещё не имел титула. Её звали Мод, и он был от неё без памяти, но семья и слышать не хотела о браке. Родитель запустил руку в чулок, и всё было кончено. Короче, душещипательная история, если вы понимаете, что я имею в виду.

План тёти Агаты мне не понравился.

— Делай, конечно, как знаешь, — сказал я, — но ты сильно рискуешь. Во всех романах и пьесах люди, которые предлагают в подобных ситуациях деньги, остаются в дураках. Она выпрямляется во весь рост и смотрит на них чистым, ясным взором. Симпатии зрителей всегда на стороне девушки. Был бы я на твоём месте, я бы не торопился. Природа возьмёт своё.

— Я тебя не понимаю.

— Сама подумай, как выглядит дядя Джордж? Он не Грета Гарбо, смею тебя уверить. Ну и пусть девушка смотрит на него, сколько ей вздумается. Я изучал человеческую натуру, тётя Агата, и, можешь не сомневаться, знаю, о чём говорю. Нет такой женщины в мире, которая, глядя каждый день на дядю Джорджа в облегающем фраке, не дала бы ему от ворот поворот. Кроме того, невеста каждый день видит его во время еды, а когда дядя Джордж с головой зарывается в тарелку…

— Если тебя не затруднит, Берти, будь так любезен, сделай милость, прекрати пороть чушь.

— Как скажешь, тётя Агата. Но всё равно я считаю, ты попадешь в ужасно неловкое положение, когда начнёшь предлагать девушке деньги.

— Я не попаду в неловкое положение. Деньги предлагать будешь ты.

— Я?!

— Естественно. Мне кажется, сто фунтов — достаточная сумма. Тем не менее я выдам тебе незаполненный чек, и, если потребуется, ты заплатишь ей больше. Сколько бы это ни стоило, твоего дядю необходимо спасти.

— Значит, ты решила впутать меня в эту историю?

— Тебе давно пора сделать хоть что-нибудь для нашей семьи.

— А когда девушка выпрямится во весь рост и посмотрит на меня чистым, ясным взором, что прикажешь мне делать?

— Я больше не желаю обсуждать этот вопрос. Ты сможешь доехать до Восточного Дульвича за полчаса. Поезда идут каждые пять минут. Я подожду тебя здесь. Когда вернёшься, доложишь мне о результате переговоров.

— Но, послушай!

— Берти, ты немедленно отправишься к этой девице.

— Да, но, прах побери!

— Берти!

Я выбросил полотенце.

— Ох, ну хорошо, будь по-твоему.

— Иначе и быть не может.

— Хорошо, хорошо, уже иду.

* * *

Не знаю, ездили ли вы когда-нибудь в Восточный Дульвич, чтобы предложить незнакомой девице сотню монет за то, что она оставит в покое вашего дядю Джорджа. Если не ездили, могу сообщить вам, что на свете существует множество куда более интересных развлечений. Я чувствовал себя не в своей тарелке, когда ехал на вокзал. Я чувствовал себя не в своей тарелке, сидя в пригородном поезде. И я чувствовал себя не в своей тарелке, когда шёл по Кичинер-роуд. Но больше всего я чувствовал себя не своей тарелке после того, как нажал на кнопку звонка и неряшливого вида служанка, открыв дверь, проводила меня по длинному коридору в комнату с розовыми обоями, где в углу стояло пианино, а на каминной полке красовалось множество фотографий.

Если не брать в расчёт приёмную зубного врача, нигде не испытываешь столь тягостных ощущений, как в общей комнате одного из пригородных домов. Как правило, в таких комнатах на столиках стоят чучела птиц под стеклянными колпаками, и у человека чувствительного душа уходит в пятки каждый раз, когда он ловит на себе укоризненный взгляд какой-нибудь куропатки, которую лишили внутренних органов для того, чтобы засунуть туда опилки.

В общей комнате Вистэрии Лодж было три таких столика, и в какую бы сторону вы не посмотрели, перед вашим взором вставало одно из чучел. Под двумя стеклянными колпаками находилось по одной птице, а под третьим — семейная группа, состоящая из папы-снегиря и мамы-снегиря и ребёнка-снегиря. Этот последний выглядел как самый настоящий бандит и, по правде говоря, испортил мне настроение больше, чем все остальные чучела вместе взятые.

Я подошёл к окну и уставился в сад, чтобы избежать кровожадного взгляда, когда дверь открылась, и, обернувшись, я увидел особу, настолько непохожую на девушку, что она могла быть только её тётей.

— Э-э-э, здравствуйте, — сказал я. — Доброе утро.

Слова дались мне с большим трудом, потому что я внезапно почувствовал себя как рыба, вытащенная из воды. Я имею в виду, комната была такой маленькой, а особа — такой необъятной, что на мгновенье мне стало нечем дышать. Должно быть, на свете есть люди, не предназначенные для нахождения с ними в одном помещении, и эта тётушка явно принадлежала к их числу. Её тело колыхалось, если вы понимаете, что я хочу сказать. Я подумал, что в молодости она была очень хорошенькой, хотя и тогда, по всей видимости, обладала пышными формами. Сейчас же, мягко говоря, она набрала лишний вес и выглядела совсем как одна из оперных певиц восьмидесятых на старых фотографиях. К тому же у неё были жёлтые волосы и ярко-красное платье.

И тем не менее она была добрячкой, потому что при виде Бертрама расплылась в улыбке. Бертрам пришёлся ей по душе.

— Наконец-то! — воскликнула она.

Честно признаться, я ничего не понял.

— А?

— Вот только к племяннице вам лучше зайти немного попозже. Она только что уснула.

— О, в таком случае…

— Не стоит её будить, как вы думаете?

— Конечно, нет, — с облегчением сказал я. — Из-за инфлюэнцы она промучилась всю ночь, а утром задремала. Пускай немного поспит, вы не возражаете?

— У. мисс Платт инфлюэнца?

— Это мы с ней так решили. Но, конечно, ваше мнение решающее. Знаете что, не будем терять времени даром. Раз уж вы здесь, взгляните на моё колено.

— Колено?

Я ничего не имею против коленей, но в определённое время и, если так можно выразиться, в определённом месте, а сейчас, как мне казалось, момент был неподходящий. Однако она привела свой план в исполнение.

— Что вы думаете об этом колене? — спросила она, открывая мне тайну за семью печатями.

Само собой, вежливость — прежде всего.

— Жуть! — восхищённо сказал я.

— Вы не поверите, как оно меня мучает.

— Правда?

— Простреливает изо всех сил. Адская боль. И знаете, что самое забавное?

— Что? — спросил я, чувствуя, что смех пойдёт мне на пользу.

— В последнее время я испытываю точно такую же боль в конце позвоночника. Может, посмотрите?

— На ваш позвоночник?

— Да.

Я покачал головой. Я люблю повеселиться, как никто другой, и ничего не имею против богемного образа жизни, ну, и всего прочего. Но существуют определённые границы, и мы, Вустеры, никогда их не переходим.

— Это невозможно, — сурово произнёс я. — Только не позвоночник. Колени — да. Позвоночники — нет.

Она удивлённо на меня посмотрела.

— Вы какой-то странный. Впервые вижу такого доктора.

— Доктора?

— Но ведь вы доктор?

— Кто сказал, что я доктор?

— А разве вы не доктор?

— Неужели я похож на доктора?

Наконец-то мы выяснили отношения. Наши глаза раскрылись. Мы разобрались, что к чему.

Я с самого начала подумал, что у неё добрая душа, и сейчас моё предположение оправдалось. Я никогда не слышал, чтобы женщина так сердечно смеялась.

— Ох, давно мне не было так смешно! — всхлипнула она, одалживая у меня платок, чтобы вытереть глаза. — Ну, вы даёте! Но если вы не доктор, кто вы такой?

— Меня зовут Вустер. Я пришёл поговорить с мисс Платт.

— О чём?

Наступил решающий момент. Сейчас я должен был вытащить чек и сделать всё возможное, чтобы тётушка невесты его взяла. Но, хотите верьте, хотите нет, рука отказалась мне повиноваться. Сами знаете, как это бывает. Предлагать деньги за то, чтобы твоего дядюшку оставили в покое — задача не из лёгких, а в определённых ситуациях она просто невыполнима.

— О, ни о чём, знаете ли. Просто решил её навестить. — Внезапно мне в голову пришла блестящая мысль. — Мой дядюшка узнал, что она прихворнула, вот в чём дело, и поручил мне проведать её, чтобы узнать, как она себя чувствует.

— Ваш дядюшка?

— Лорд Яксли.

— О! Вы племянник лорда Яксли?

— Он самый. Должно быть, дядюшка у вас днюет и ночует, что?

— Напротив. Я ни разу его не видела.

— Ни разу?

— Ни разу. Рози, конечно, мне всё о нём рассказывает, но почему-то никак не хочет пригласить в гости, даже на чашечку чая.

Я начал понимать, что Рози — девица не промах. Если б я был девушкой и на мне хотели бы жениться, а я знал бы, что в моей квартире обитает такой экспонат, как эта тётушка, я бы тоже крепко подумал, прежде чем пригласить своего жениха к себе домой до того, как брачная церемония завершится и он поставит свою подпись где полагается. Я имею в виду, у тётушки, несомненно, были добрая душа и золотое сердце, но тем не менее не стоило демонстрировать ей Ромео раньше срока.

— Наверное, вы были поражены, когда обо всём узнали? — спросила она.

— Это уж точно.

— Само собой, окончательно ничего не решено.

— Вот как? Я считал…

— О нет. Рози пока ещё не дала согласия.

— Ясно.

— Она, конечно, понимает, что ей оказали большую честь, но иногда её беспокоит мысль, что он слишком стар.

— Моя тётя Агата придерживается того же мнения.

— И всё-таки титул — это титул.

— Вы правы. А сами-то вы что об этом думаете?

— Ну, меня никто не спрашивает. Разве современные девушки слушаются старших?

— Должно быть, не очень.

— Вот и я говорю. Боюсь, ничего хорошего их не ждёт. Но нам с вами от этого не легче.

— Вы опять правы.

Я подумал, что наша беседа может продолжаться до бесконечности. У неё был такой вид, словно она решила проболтать весь день. Но в эту минуту служанка вошла в комнату и доложила, что прибыл доктор.

Я поднялся на ноги.

— Ну, мне пора.

— Жаль, что вы так торопитесь.

— Дела, знаете ли.

— Что ж, будьте здоровы.

— Пока-пока.

Я вышел на улицу и полной грудью вдохнул свежий воздух.

* * *

Зная, что ждёт меня дома, я с удовольствием отправился бы в клуб и провёл бы там остаток дня. Но опасности следует встречать лицом к лицу.

— Ну? — спросила тётя Агата, как только я появился в дверях гостиной.

— И да, и нет, — ответил я.

— Что ты имеешь в виду? Она отказалась взять деньги?

— Не совсем.

— Значит, взяла?

— Ты не понимаешь.

И я объяснил, что произошло. Я не ждал, что она придёт от моего сообщения в восторг, и поэтому не огорчился, когда моё предчувствие сбылось. По правде говоря, во время моего рассказа она отпускала в мой адрес всё более колкие замечания, а когда я закончил, издала шипящий звук такой силы, что в комнате задребезжали стёкла. По-моему, она собиралась воскликнуть «сукин сын», но вовремя спохватилась, вспомнив о своём благородном происхождении.

— Приношу свои извинения, — сказал я. — Я готов честно признаться, что струсил. Мне стало совестно. Такое с каждым может случиться.

— Ты самое мягкотелое беспозвоночное из всех, кого я знаю.

Я задрожал, как воин, которому разбередили старую рану.

— Я буду крайне тебе признателен, тётя Агата, — попросил я, — если ты в моём присутствии воздержишься от упоминаний о позвоночнике. Это слово будит во мне неприятные воспоминания.

Дверь открылась, и на пороге показался Дживз.

— Сэр?

— Да, Дживз?

— Мне показалось, вы меня звали, сэр.

— Нет, Дживз.

— Слушаюсь, сэр.

В моей жизни бывают минуты, когда даже под пристальным взором тёти Агаты я могу проявить твердость характера. Я видел, что каждая чёрточка лица Дживза светится разумом, и неожиданно понял, какую неимоверную глупость совершаю, отказываясь воспользоваться этим целительным источником в угоду предрассудкам тёти Агаты, не желавшей обсуждать семейные дела с прислугой. Возможно, она зашипит на меня сильнее прежнего, но я решил обратиться к Дживзу за советом, что, кстати, мне следовало сделать с самого начала.

— Дживз, — сказал я. — Ты знаешь моего дядю Джорджа?

— Да, сэр.

— Ты знаешь, что произошло?

— Да, сэр.

— Ты знаешь, чего мы хотим?

— Да, сэр.

— В таком случае дай нам совет. И не мешкай, Дживз. У нас мало времени. Давай, шевели мозгами.

— Насколько я понимаю, вы навещали молодую особу у неё дома, сэр?

— Только что оттуда вернулся.

— В таком случае вы, вне всяких сомнений, видели её тётушку?

— Дживз, это единственное, что я там видел.

— Тогда моё предложение должно вам понравиться, сэр. Я порекомендовал бы вам познакомить его светлость с этой женщиной. Она всегда намеревалась остаться жить со своей племянницей, когда та выйдет замуж. Если его светлость узнает об этом после того, как встретится с тётушкой невесты, он крепко задумается, прежде чем связать себя брачными узами. Вы не могли не заметить, сэр, что тётя мисс Платт, несмотря на свою добрую душу, самая настоящая простолюдинка.

— Дживз, ты абсолютно прав. Не говоря обо всём прочем, у неё жёлтые волосы.

— Вот именно, сэр.

— И ярко-красное платье.

— Совершенно верно, сэр.

— Я завтра же приглашу её на ленч и познакомлю с дядей Джорджем. Вот видишь, — обратился я к тёте Агате, которая всё ещё извергала лаву за моей спиной, — Дживз попал в яблочко, не сходя с места. Разве я тебе не говорил…

— Это всё, Дживз, — сказала тётя Агата.

— Слушаюсь, мадам.

Когда он ушёл, тётя Агата в течение нескольких минут высказывала своё мнение по поводу того, как Вустер роняет престиж всего клана, позволяя слуге мнить о себе бог весть что. Затем она вновь вернулась, если так можно выразиться, к основной теме разговора.

— Берти, — заявила моя престарелая родственница, — завтра ты опять поедешь к девушке и на этот раз поступишь так, как я тебе велела.

— Но, прах побери! У нас имеется шикарный альтернативный план, основанный на психологии индивида…

— Хватит, Берти. Я всё тебе сказала. Мне пора. До свидания.

И она удалилась, даже не догадываясь, что Бертрама Вустера на испуг не возьмёшь. Едва дверь за ней затворилась, я позвал Дживза.

— Дживз, — сказал я, — моя тётушка, — ты знаешь, о ком я говорю, — и слышать не хочет о твоём шикарном альтернативном плане, но я, тем не менее, намерен привести его в исполнение. Я считаю, это верняк. Ты сможешь устроить так, чтобы эта женщина пришла ко мне завтра на ленч?

— Да, сэр.

— Прекрасно. А я тем временем позвоню дяде Джорджу, Мы сделаем тёте Агате доброе дело помимо её воли. Как там говорит поэт, Дживз?

— Поэт Бернс, сэр?

— Нет, не поэт Бернс. Какой-то другой поэт. О добрых делах украдкой.

— «Дела благие, не оставшиеся в памяти», сэр.

— Вот-вот. В самое яблочко.

* * *

Должно быть, тот, кто делает доброе дело украдкой, должен радоваться, дальше некуда, но, честно признаться, я не горел желанием усесться за один стол с дядей Джорджем. Мой дядя Джордж зануда, каких мало, и во время ленча рта никому не даёт раскрыть, рассуждая о симптомах своей болезни, причём ему невозможно объяснить, что присутствующие отнюдь не жаждут слышать подробностей о его желудке. Прибавьте, так сказать, к дядюшке Джорджу тётушку мисс Платт, и вы поймёте, что в подобном обществе трудно находиться даже самому мужественному воину. Когда на следующий день я проснулся, у меня возникло какое-то зловещее предчувствие, и тучи, если вы понимаете, о чём я говорю, продолжали сгущаться над моей головой всё утро. Когда пришло время коктейлей, я совсем упал духом.

— Если б мне предложили ломаный грош, Дживз, чтобы я плюнул на это дело и умчал бы на весь день в «Трутень», я согласился бы не раздумывая.

— Я понимаю, вам предстоит тяжёлое испытание, сэр.

— Откуда ты знаешь этих людей, Дживз?

— Меня привёл к ним домой мой старый знакомый, сэр, камердинер полковника Мэйнуэринг-Смита. Когда между молодой особой и моим старым знакомым возникло взаимопонимание, он пригласил меня в Вистэрии Лодж.

— Они были помолвлены?

— Нет, сэр. Но к тому моменту у них возникло взаимопонимание.

— А почему они поссорились?

— Они не ссорились, сэр. Когда его светлость начал ухаживать за молодой особой, она, вполне естественно, почувствовала себя польщённой, и в ней стала происходить борьба между любовью и честолюбием. Но даже сейчас она ещё не приняла окончательного решения.

— Ты имеешь в виду, если дядя Джордж от неё отвяжется, твоему приятелю крупно повезёт?

— Да, сэр. Смитхэрст, — его зовут Смитхэрст, сэр, — сочтёт такой исход дела осуществленьем всех его мечтаний.

— Здорово сказано, Дживз. Сам придумал?

— Нет, сэр. Это «Бард Эйвона», сэр.

В этот момент кто-то невидимый позвонил в дверь, и я собрался с силами, приготовившись играть роль гостеприимного хозяина. Испытание началось.

— Миссис Уилберфорс, сэр, — объявил Дживз.

— Ума не приложу, как мне удержаться от смеха, когда ты будешь стоять за моей спиной и говорить: «Мадам, не хотите ли ещё картошечки?» — сказала тётушка невесты. Почему-то она показалась мне ещё необъятнее, желтее и дружелюбнее, чем в прошлый раз. — Я его знаю, вот в чём дело, — тыкая в Дживза пальцем, объяснила она. — Этот молодой человек не раз заходил к нам на чашечку чая.

— Он мне говорил.

Она окинула гостиную взглядом.

— А у вас тут недурно. Хотя лично мне больше нравятся розовые обои.

Обожаю что-нибудь весёленькое. Что это у вас? Коктейли?

— Мартини с абсентом, — ответил я, наливая в бокал подкрепляющую силы жидкость.

Она взвизгнула, совсем как девочка.

— Не вздумайте угощать меня этой дрянью! Вы не представляете, что со мной будет, если я выпью хоть капельку. Да я просто загнусь от боли! Для желудка нет ничего вреднее коктейлей.

— Ну, не знаю.

— А я знаю. Если б вы поработали с моё буфетчицей, тоже знали бы.

— Э-э-э… вы работали буфетчицей?

— Много лет подряд, когда была молодой. В «Крэйтерионе».

Я уронил бокал с коктейлем на пол.

— Вот! — торжествующе воскликнула она. — Теперь поняли, что значит пить коктейли? У вас дрожат руки. Я всегда говорила мальчикам: «Пейте портвейн. Портвейн полезен. Я сама пью только портвейн. Ни к чему вам глотать эту новомодную американскую гадость». Но они меня не слушали.

Я смотрел на неё во все глаза. В своё время в «Крэйтерионе» наверняка были тысячи буфетчиц, но всё равно я получил некоторый шок. Много воды утекло с тех пор, как дядя Джордж пытался вступить в мезальянс, — тогда он ещё не получил титул, — но при упоминании «Крэйтериона» Вустер всё ещё дрожал с головы до ног.

— Э-э-э, когда вы работали в Кр., — спросил я, — к вам не заходил парень с такой же фамилией, как у меня?

— Знаете, а я забыла вашу фамилию. У меня жуткая память на имена.

— Вустер.

— Вустер! А мне вчера показалось Фостер. Вустер! Не заходил ли ко мне парень по имени Вустер? Ну, вы даете. Да Джордж Вустер и я, — Свинюшка, вот как я его называла, — собирались пожениться, и обязательно поженились бы, если б его папаша не прослышал бы про это и не вмешался бы. Он предложил мне кучу денег, чтобы я его бросила, а я, как последняя дура, дала ему себя уговорить. Я часто вспоминала Свинюшку; всё думала, куда он подевался. Неужто он ваш родственник?

— Ради бога простите, — сказал я. — Совсем забыл, что мне надо дать последние указания Дживзу.

Я быстро прошёл на кухню.

— Дживз!

— Сэр?

— Знаешь, что?

— Нет, сэр.

— Эта женщина…

— Сэр?

— Она буфетчица дяди Джорджа!

— Сэр?

— Ох, прах побери, ты не мог не слышать о буфетчице дяди Джорджа. Ты в курсе всей нашей семейной истории. Та самая буфетчица, на которой он собирался жениться много лет назад.

— Ах да, сэр.

— Она единственная женщина, которую дядя Джордж когда-либо любил. Он говорил мне об этом миллион раз. После четвертого бокала виски с содовой он всегда плачет пьяными слезами, вспоминая эту особу. Нам не повезло, дальше некуда. Мы и оглянуться не успеем, как в дяде Джордже проснутся воспоминания молодости. Я это печёнками чувствую, Дживз. Она именно та особа, которая придётся ему по сердцу. Знаешь, о чём она мне сообщила, едва мы успели начать разговор? О своём желудке. Зловещий признак, Дживз. Любимая тема дяди Джорджа — его желудок. У них родственные души. Они похожи друг на друга, как…

— Две половинки одного яблока, сэр?

— Вот именно.

— Неприятная история, сэр.

— Что же делать?

— Не могу сказать, сэр.

— В таком случае я немедленно позвоню дяде Джорджу и сообщу ему, что ленч отменяется.

— Вряд ли это возможно, сэр. По-моему, его светлость уже пришёл. Звонок в дверь.

Дживз, как всегда, оказался прав, и, поздоровавшись с дядей Джорджем, я пошёл следом за ним в гостиную. Когда он переступил через порог, на мгновение наступила мёртвая тишина, а затем оба моих гостя наперебой стали обмениваться восклицаниями, как закадычные друзья, которые не виделись тысячу лет.

— Свинюшка!

— Моди!

— Вот это да!

— Будь я проклят!

— Надо же, как!

— Господи прости!

— Подумать только, теперь ты лорд Яксли!

— Получил титул вскоре после того, как мы расстались.

— Ну, ты даёшь!

— Сколько лет, сколько зим.

Я стоял в сторонке, переминаясь с ноги на ногу. Впрочем, если бы Бертрам Вустер растаял в воздухе, они этого не заметили бы.

— Моди, ты совсем не изменилась, прах меня побери!

— Ты тоже, Свинюшка.

— Как ты жила все эти годы?

— Совсем неплохо. Вот только желудок меня беспокоит.

— Да что ты говоришь? Будь я проклят! Желудок — моё больное место.

— Как поем, сразу испытываю тяжесть.

— И я, как поем, испытываю тяжесть. Что ты принимаешь?

— Таблетки Перкинса.

— Дрянь. Дрянь, каких мало. Дорогая моя девочка, я принимал их много лет, и всё без толку. Если хочешь знать, единственное лекарство:…

Я выскользнул из гостиной, в то время как дядя Джордж уселся рядом со своей буфетчицей на диван и начал что-то убеждённо ей доказывать.

— Дживз, — сказал я, заходя на кухню.

— Сэр?

— Накрой стол на двоих. Меня можешь не принимать в расчёт. Если они заметят моё отсутствие, объясни, что меня вызвали по срочному делу. Ситуация оказалась сильнее Бертрама, Дживз. Если я тебе понадоблюсь, я в «Трутне».

— Слушаюсь, сэр.

Было довольно поздно, когда один из лакеев вошёл в бильярдную, где я в одиночестве играл снукер, и сообщил мне, что тётя Агата требует меня к телефону.

— Берти!

— Слушаю?

Честно признаться, я удивился, потому что она разговаривала голосом тёти, которая довольна жизнью, дальше некуда. Прямо-таки щебетала, как птичка.

— Берти, ты ещё не заполнил мой чек?

— Нет?

— Можешь его порвать. Он тебе больше не понадобится.

— А?

— Я говорю, разорви мой чек. Я только что беседовала с твоим дядей по телефону. Он отказался от своего намерения вступить в брак с той ужасной особой.

— Отказался?

— Окончательно и бесповоротно. Оказывается, после долгих размышлений он понял, что она ему не пара. Но, знаешь, что самое удивительное? Твой дядя всё-таки женится!

— Женится?

— Представь себе. На своей давнишней знакомой, миссис Уилберфорс, судя по его словам, женщине весьма разумного возраста. Интересно, из каких она Уилберфорсов? Существуют две основные семейные ветви: эссекские Уилберфорсы и кумберлендские Уилберфорсы. Насколько я помню, есть ещё младшая линия, где то в Шропшире.

— И ещё одна в Восточном Дульвиче.

— Что ты сказал?

— Нет, ничего. Тебе послышалось.

Я повесил трубку и отправился домой. Я чувствовал себя так, словно меня стукнули пыльным мешком по голове.

— Ну, Дживз, — спросил я, осуждающе на него глядя, — ты считаешь, дело сделано?

— Да, сэр. Между сладким блюдом и сыром его светлость официально объявил о своей помолвке с миссис Уилберфорс.

— Официально?

— Да, сэр.

Я сурово посмотрел на недогадливого малого.

— Возможно, тебе невдомёк, Дживз, — произнёс я холодным, строгим тоном, — но после происшедших событий твои акции сильно упали. Я привык видеть в тебе советчика, которому нет равных. Я, можно сказать, ловил каждое твоё слово. А ты вот что натворил, и всё потому, что твой дурацкий план основывался на психологии индивида. Мне кажется, встречаясь с той женщиной не один раз и даже сидя с ней за одним столом, ты обязан был догадаться, что она — буфетчица дяди Джорджа.

— Я догадался об этом, сэр.

— Что?!

— Упомянутый вами факт был мне известен, сэр.

— Тогда почему ты не предвидел, что он на ней женится?

— Я это предвидел, сэр.

— Ну, знаешь!

— Если позволите, я всё вам объясню, сэр. Молодой человек, Смитхэрст, — мой близкий друг. Недавно он обратился ко мне с просьбой придумать какой-нибудь план, чтобы молодая особа, которая близка его сердцу, прислушалась бы к своим чувствам, а не к разуму, отуманенному звоном золота и социальным положением его светлости. Теперь на пути двух молодых людей не осталось преград.

— А как насчёт дяди Джорджа? Тебе не кажется, что ты подложил ему большую свинью?

— Нет, сэр. Простите, что осмеливаюсь вам возразить, но я считаю, что миссис Уилберфорс — идеальная партия для его светлости. Если говорить об образе жизни лорда Яксли, можно отметить его чрезмерную любовь к яствам…

— Ты имеешь в виду, он обжора, каких мало.

— Я никогда не посмел бы употребить данное выражение, сэр, но вы, безусловно, правы. К тому же врач его светлости вряд ли одобрительно относится к тому количеству спиртных напитков, которые его светлость поглощает каждый день. Пожилые, богатые холостяки, не знающие, чем заняться, часто ведут подобный образ жизни, сэр. Будущая леди Яксли поможет его светлости взять себя в руки. Когда я подавал рыбу, она недвусмысленно на это намекнула. Заметив, что у его светлости одутловатое лицо, она заявила, что за ним нужен хороший уход. Я убеждён, сэр, что их брак окажется весьма удачным.

Это звучало — какое слово тут подойдёт? — правдоподобно, да, правдоподобно, но тем не менее я покачал своей черепушкой.

— Тут есть одно «но», Дживз.

— Сэр?

— Ты сам говорил, что она простолюдинка.

Он посмотрел на меня с упрёком.

— Представительница мелкой буржуазии, сэр, крепко стоящая на ногах.

— Гм-мм.

— Сэр?

— Я сказал «гм-мм», Дживз.

— Кроме того, сэр, вспомните слова поэта Теннисона: «Добрые сердца важнее, чем короны на гербе».

— А кто из нас объяснит это тёте Агате?

— Если позволите, сэр, я посоветовал бы вам какое-то время не общаться с миссис Спенсер Грегсон. Ваши чемоданы уже уложены. Буквально через несколько минут можно сесть в вашу машину…

— И умчаться в дальние дали?

— Совершенно верно, сэр.

— Дживз, — сказал я. — Я не уверен, что твои действия были правильными. Ты считаешь, что всех облагодетельствовал, — в этом я тоже не уверен. Но твоё последнее предложение не лишено смысла. Внимательно его изучив, я пришёл к выводу, что в нём нет ни одного изъяна. Оно именно то, что доктор прописал. Я немедленно иду в гараж. За мной, Дживз!

— Слушаюсь, сэр.

— Помнишь, что сказал поэт Шекспир, Дживз?

— Что, сэр?

— «Быстро уходит, уводя за собой медведя». Ты можешь прочесть это в одной из его пьес. Я прекрасно помню, как нарисовал на полях книги медведя, когда учился в школе.

ГЛАВА 11. Мучения Тяпы Глоссопа.

— Привет, Дживз, — сказал я, входя в комнату, где старательный малый стоял по колено в рубашках, костюмах и зимней одежде, напоминая пингвина, затерявшегося в скалах. — Укладываешь чемоданы?

У нас с Дживзом нет друг от друга секретов, поэтому он ответил мне честно и прямо:

— Да, сэр.

— Укладывай дальше! — одобрительно произнёс я. — Укладывай, Дживз, укладывай. Продолжай в том же духе, и ты не ошибёшься. — И по-моему, я добавил: «тра-ля ля», потому что настроение у меня было прекрасное. Каждый год, примерно в середине ноября, среди респектабельных владельцев самых роскошных имений Англии начинаются споры и пересуды, кому из них принимать у себя в рождественские каникулы Бертрама Вустера. Возможно, он окажет предпочтение одному из них, а быть может, другому. Как говорит моя тётя Делия, никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь.

Однако в этом году я принял решение, не колеблясь ни секунды. Уверен, что не позднее десятого ноября вздохи облегчения вырвались из горл дюжины респектабельных владельцев самых роскошных имений Англии, когда им стало известно, что Бертрам Вустер остановил свой выбор на сэре Реджинальде Уиверспуне, баронете, из Бличинг-корта, Верхний Бличинг, Гемпшир.

Приняв решение оказать честь своим посещением этому Уиверспуну, я руководствовался несколькими соображениями, не считая того, что, женившись на Катерине, младшей сестре мужа тёти Делии, сэр Реджинальд в некотором роде приходился мне дядей. Во-первых, у него был прекрасный повар и не менее прекрасный погреб. Во-вторых, в его конюшнях стояли прекрасные лошади: фактор немаловажный. И в-третьих, в его имении никто не заставил бы вас на рождество шляться по улицам в группе парней и петь разгульные песни.

Перечисленные факты сыграли важную роль в моём выборе, но главная причина, по которой я собрался в Бличинг-корт, заключалась в том, что в настоящее время там гостил Тяпа Глоссоп.

Я уверен, что уже рассказывал вам об этом типе с чёрной душой, но на всякий случай повторюсь, чтобы мой отчёт был полным. Тяпа, если помните, позабыв о долгих годах дружбы, в течение которых он ел мои хлеб-соль, однажды вечером в «Трутне» заключил со мной пари, что я не смогу перебраться на другую сторону бассейна по кольцам, свисавшим с потолка, а затем поступил как настоящий предатель, зацепив последнее кольцо за крюк в стене и тем самым вынудив мена прыгнуть в воду и испортить один из самых удачно сшитых фраков во всей Метрополии.

С тех пор я поставил перед собой задачу отомстить Тяпе при первом же удобном случае.

— Надеюсь, ты помнишь, Дживз, — сказал я, — что в настоящий момент в Бличинге находится мистер Глоссоп?

— Да, сэр.

— Соответственно, ты не забыл упаковать Водяной Пистолет?

— Нет, сэр.

— А Светящегося Кролика?

— Нет, сэр.

— Замечательно! Я возлагаю большие надежды на Светящегося Кролика, Дживз. О Светящемся Кролике я слышал лестные отзывы со всех сторон. Его надо завести и подкинуть ночью в чью-нибудь спальню, где он будет прыгать и светиться в темноте, издавая странные звуки. Надеюсь, Тяпа долго будет заикаться.

— Весьма возможно, сэр.

— А если Светящийся Кролик подведёт, у меня в запасе имеется Водяной Пистолет. Мы должны использовать все способы, Дживз, чтобы устроить Тяпе весёлую жизнь. На карту поставлена честь Вустера.

Я мог бы говорить на эту тему часами, но в этот момент раздался звонок в дверь.

— Я открою, — сказал я Дживзу. — Должно быть, пришла тётя Делия. Мы разговаривали по телефону, и она обещала навестить меня сегодня утром.

Но это была не тётя Делия. Мальчик-посыльный принёс мне телеграмму. Я вскрыл её, прочитал и вернулся в спальню. По правде говоря, я испытывал некоторое замешательство.

— Дживз, — обратился я к толковому малому. — Мне пришла чудная телеграмма. От мистера Глоссопа.

— Вот как, сэр?

— Сейчас я тебе её прочту. Отправлена из Верхнего Бличинга. Послушай, что здесь написано: «Когда приедешь, привези мои футбольные бутсы, а также сделай всё возможное, чтобы достать ирландского ватер-спаниеля. Срочно. Привет. Тяпа». Как ты думаешь, что всё это значит, Дживз?

— Насколько я понял, сэр, мистер Глоссоп просит вас, когда вы приедете, привезти его футбольные бутсы, а также сделать всё возможное, чтобы достать ирландского ватер-спаниеля. Он утверждает, что дело срочное и передаёт вам свой привет.

— Ты прав, Дживз. Но зачем ему футбольные бутсы?

— Возможно, мистер Глоссоп собирается играть в футбол, сэр.

Я задумался.

— Должно быть, так оно и есть. Но как может человек, мирно отдыхающий в шикарном имении, загореться желанием играть в футбол?

— Не могу сказать, сэр.

— И при чём здесь ирландский ватер-спаниель?

— Боюсь, у меня недостаточно данных, чтобы прийти к верному заключению, сэр.

— А что за порода ирландский ватер-спаниель?

— Ватер-спаниель, выведенный в Ирландии, сэр.

— Ты так думаешь?

— Да, сэр.

— Ну, не буду спорить. Но с какой стати я должен носиться по всему Лондону, выискивая для Тяпы собак, какой бы национальности они ни были? Может, он принимает меня за Санта-Клауса? Или ему кажется, что я с добродушной снисходительностью отношусь к инциденту, происшедшему в «Трутне?» Ирландские ватер-спаниели, будь они прокляты! Пфуй!

— Сэр?

— Пфуй, Дживз.

— Слушаюсь, сэр.

Вновь раздался звонок в дверь.

— Ни минуты покоя, Дживз.

— Нет, сэр.

— Ну, хорошо. Я открою.

На этот раз пришла тётя Делия. Она ворвалась ко мне в квартиру с решительным видом и заговорила прямо с порога.

— Берти! — грохотнула она своим зычным голосом, от которого лопаются оконные стёкла и качаются вазочки на каминной полке. — Я пришла поговорить с тобой об этом наглом щенке, Глоссопе.

— Можешь не беспокоиться, тётя Делия, — заверил я свою плоть и кровь. — Я держу ситуацию под контролем. Водяной Пистолет и Светящийся Кролик уже упакованы.

— Я не знаю, о чём ты говоришь, и уверена, что сам ты тоже этого не знаешь, — довольно грубо заявила моя родственница, — но если ты хоть на секунду перестанешь нести околесицу, я объясню тебе, в чём дело. Я получила от Катерины очень неприятное письмо. Об этом аспиде. Естественно, я не сказала Анжеле ни слова. Если бы бедная девочка хоть что-нибудь заподозрила, она подпрыгнула бы до потолка.

Анжела — дочь тёти Делии. Предполагается, что Анжела и Тяпа в некотором роде помолвлены, хотя «Морнинг Пост» пока ещё скромно об этом молчит.

— Почему?

— Что почему?

— Почему она подпрыгнула бы до потолка?

— А ты не подпрыгнул бы, если б вдруг узнал, что твой так называемый жених умотал погостить в имение и там вовсю флиртует с какой-то собачницей?

— Повтори? С кем он что делает?

— Флиртует с собачницей. С одной из тех особ, которые носят мужские брюки и сапоги. Они наводнили собой сельскую местность и шляются где ни попадя в окружении свор собак всевозможных пород. Уж я-то знаю, как опасны эти собачницы — сама такой была. Её зовут Долглиш. Она дочь полковника Долглиша. Они живут неподалёку от Бличинг-корта.

Передо мной забрезжил свет.

— Так вот где собака зарыта! Понимаешь, Тяпа только что прислал мне телеграмму с просьбой достать ему ирландского ватер-спаниеля, даже если для этого придётся расшибиться в лепёшку. Несомненно, он хочет сделать рождественский подарок своей новой пассии.

— Не удивлюсь. Катерина пишет, он от неё без ума. Вертится вокруг неё, как котёнок, не разговаривает, а блеет, как овца, и ходит за ней по пятам, словно одна из её собак.

— Теперь она сможет открыть частный зоопарк, что?

— Берти, — сказала тётя Делия, и я заметил, что в глазах у неё появился опасный блеск, — ещё одно идиотское замечание в этом роде, и я забуду, что ты мой племянник и дам тебе в ухо.

Я решил успокоить разбушевавшуюся родственницу. Одним словом, пролить бальзам на её раны.

— На твоём месте я бы так не расстраивался, — посоветовал я. — Скорее всего, ничего серьёзного там нет. Наверняка слухи о его похождениях сильно преувеличены.

— Ты так думаешь? Уж кому-кому, а тебе должно быть прекрасно известно, кого он из себя представляет. Помнишь, как мы намучились, когда ему взбрело в голову приударить за певичкой?

Я собрался с мыслями и вспомнил, как было дело. Кстати, вы найдёте его в моих архивах. Кора Беллинджер, вот как звали ту особу. Она обучалась на оперную певицу, и Тяпа был о ней самого высокого мнения. Однако после концерта, организованного Говядиной Бингхэмом в Бермондси, она поставила ему фонарь под глаз, и его любовь умерла.

— Кроме того, — продолжала тётя Делия, — ты ещё не всё знаешь. Перед самым его отъездом в Бличинг-корт они с Анжелой разругались в дым.

— Да ну?

— Вот именно. Анжела призналась мне в этом сегодня утром. Она все глаза себе выплакала, бедняжка. Они поссорились из-за её последней шляпки. Насколько я поняла, он заявил, что она выглядит в ней как болонка, а она сообщила, что не хочет больше видеть его в этой жизни и надеется не встретить в загробной. После чего, радостно воскликнув: «Вот и чудненько!», он был таков. Нетрудно догадаться, что произошло дальше. Едва собачница узнала, что он свободен, она тут же прибрала его к рукам, и, если не принять срочных мер, всякое может случиться. Так что изложи все факты Дживзу, и пусть он примет меры, как только окажется на месте преступления.

Я всегда досадую, если вы меня понимаете, когда моя родственница говорит, как о само собой разумеющемся, что на Дживзе свет клином сошёлся. Поэтому, должен признаться, мой ответ прозвучал несколько резко.

— Услуги Дживза тебе не потребуются, — уверенно произнёс я. — Мне не составит труда урегулировать данный вопрос, тётя Делия. Когда я покончу с Тяпой, ему будет не до любовных утех. При первом же удобном случае я намереваюсь подкинуть ему в спальню Светящегося Кролика. Светящийся Кролик светится в темноте, прыгает и издаёт странные звуки. Тяпа наверняка решит, что это — голос его Совести, и я предвижу, после первой же ночи ему придётся несколько недель серьёзно лечиться. А потом, уверяю тебя, он и не вспомнит об этой собаководке.

— Берти, — сказала тётя Делия каким-то странным, ровным голосом. — Выслушай меня внимательно. Ты безнадёжный идиот. Только потому, что я всё-таки тебя люблю и у меня большие связи в Комиссии по делам душевнобольных, тебя до сих пор не упрятали в психушку. Если б не я, ты давно сидел бы в отдельной палате, обитой войлоком. Посмей только выкинуть какой-нибудь фокус, и можешь больше не рассчитывать на моё покровительство. Неужели ты не понимаешь, что положение слишком серьёзное, и твои дурацкие шуточки могут всё испортить? На карту поставлено счастье Анжелы. Делай, что тебе говорят, и поручи Дживзу пошевелить мозгами.

— Как скажешь, тётя Делия, — нарочито вежливо произнёс я.

— Уже сказала. Отправляйся к нему немедленно. Я тебя подожду.

Я вернулся в спальню.

— Дживз, — я говорил, не скрывая своего разочарования, — можешь не упаковывать Светящегося Кролика.

— Слушаюсь, сэр.

— Водяной пистолет тоже можешь не упаковывать.

— Слушаюсь, сэр.

— Мою программу действий подвергли уничтожающей критике, и мой пыл иссяк. Да, кстати, Дживз.

— Сэр?

— Миссис Траверс высказала пожелание, чтобы по прибытии в Бличинг-корт ты разлучил мистера Глоссопа с собаководкой.

— Слушаюсь, сэр. Я сделаю всё возможное, чтобы оказаться вам полезным.

* * *

На следующий же день я убедился, что тётя Делия не преувеличила нависшую над Анжелой угрозу. Мы с Дживзом отправились в Бличинг-корт на моём двухместном автомобиле и на полпути между деревней и имением неожиданно увидали впереди море собак, в котором Тяпа плавал вокруг краснощёкой девицы, явно вскормленной на каше с молоком и свежем деревенском воздухе. Тяпа то и дело наклонялся к ней, всей своей позой выражая преданное обожание, и даже на почтительном расстоянии было заметно, что уши у него раскраснелись, дальше некуда. Вне всяких сомнений, он стремился понравиться ей изо всех сил, а когда я подъехал ближе и увидел на девице мужские брюки и сапоги, мои сомнения рассеялись, как дым.

— Ты обратил внимание, Дживз? — многозначительно спросил я.

— Да, сэр.

— Девица, что?

— Да, сэр.

Я окликнул их и немного погудел. Они подняли головы, и по лицу Тяпы я понял, что он не пришёл в восторг от нашей встречи.

— А, это ты, Берти, — сказал он. — Привет.

— Салют.

— Мой друг, Берти Вустер, — представил меня Тяпа своей знакомой таким тоном, словно он извинялся перед ней за то, что я существую на свете.

— Здравствуйте. — Девица кивнула.

— Здравствуйте. — Я поклонился.

— Привет, Дживз, — сказал Тяпа.

— Добрый день, сэр.

Наступило напряжённое молчание.

— Ну, до свидания, Берти. Ты, должно быть, торопишься, — заявил Тяпа.

Мы, Вустеры, понимаем намёки с полуслова.

— Увидимся позже, — сказал я.

— Да, конечно, — рассеянно ответил Типа.

Я тронул машину с места.

— Зловещие симптомы, Дживз, — мрачно произнёс я, когда мы отъехали на некоторое расстояние. — Ты обратил внимание, что подозреваемый был похож на надутого индюка?

— Да, сэр.

— В таком случае начинай шевелить мозгами, Дживз.

— Слушаюсь, сэр.

Я не видел Тяпу до вечера. Он просочился ко мне в комнату, когда, переодевшись к обеду, я поправлял галстук перед зеркалом.

— Привет! — сказал я.

— Привет! — буркнул Тяпа.

— Сегодня утром ты прогуливался с девушкой. Кто она? — как бы между прочим спросил я. Безразличным тоном, знаете ли. Словно мне это было совсем неинтересно.

— Мисс Долглиш, — ответил Тяпа и густо покраснел.

— Она тоже здесь гостит?

— Нет. Мисс Долглиш живёт неподалеку. Ты привёз мои футбольные бутсы?

— Да. Забери их у Дживза.

— А ватер-спаниеля?

— Извини, ватер-спаниелей в наличии не оказалось.

— Проклятье! Она всю жизнь мечтала об ирландском натер-спаниеле.

— Тебе-то что за дело?

— Я хотел сделать ей подарок.

— Зачем?

Тяпа высокомерно на меня посмотрел. Я бы даже сказал, презрительно. Одним словом, с осуждением.

— С тех пор как я здесь живу, — нравоучительно произнёс он, — полковник и миссис Долглиш были исключительно любезны со мной. Я не раз бывал у них дома. Естественно, мне совсем не хочется выглядеть в их глазах неблагодарным молодым человеком, одним из тех, о которых так часто пишут в газетах. Когда люди чуть ли не каждый день приглашают тебя то на ленч, то на чай, то ещё на что-нибудь, они, несомненно, ждут, что ты тоже окажешь им внимание, например, сделав подарок, пусть скромный.

— Подари им свои футбольные бутсы, — предложил я. — Кстати, зачем они тебе понадобились?

— Я играю в матче, который состоится в следующий четверг.

— Где, здесь?

— Да. Верхний Бличинг против Хокли-на-Местоне. Как мне объяснили, это самое важное событие года.

— Ты согласился под дулом пистолета?

— Позавчера, беседуя с мисс Долглиш, я упомянул, что в Лондоне я обычно играл по субботам за Остин, и она попросила, чтобы я принял участие в матче и помог деревне победить.

— Какой деревне?

— Естественно, Верхнему Бличингу.

— Значит, ты собираешься играть за Хокли?

— Неостроумно, Берти. Да будет тебе известно, что на поле я зверь, а не человек. А, Дживз.

— Сэр? — спросил Дживз, двигаясь к нам по правому краю.

— Мистер Вустер сказал, мои бутсы у тебя.

— Да, сэр. Я отнёс их в вашу комнату.

— Спасибо, Дживз. Хочешь немного заработать?

— Да, сэр.

— Тогда поставь на Верхний Бличинг в матче против Хокли-на-Местоне, — важно произнёс Тяпа и выпятил грудь.

— Мистер Глоссоп собирается играть в матче, который состоится в следующий четверг, — объяснил я Дживзу, когда дверь за Тяпой закрылась с другой стороны.

— Мне сообщили об этом в помещении для слуг, сэр.

— Да ну? И что они говорят?

— Все склоняются к мнению, сэр, что мистер Глоссоп совершает опрометчивый поступок.

— Почему?

— Мистер Малреди, дворецкий сэра Реджинальда, сэр, рассказал мне, что данное состязание довольно сильно отличается от общепринятой игры в футбол. Благодаря тому, что в течение многих лет между жителями двух деревень сохраняются натянутые отношения, борьба на поле происходит по более свободным и примитивным правилам, чем при обычной встрече спортивных команд. Основная задача игроков, как мне дали понять, заключается не в открытии или увеличении счёта, а в том, чтобы нанести увечья своим соперникам.

— Боже великий, Дживз!

— Дело обстоит именно так, сэр. Игра представляет интерес разве что для историков. Впервые она состоялась во времена правления короля Генриха Восьмого и продолжалась с полудня до захода солнца на площади в несколько квадратных миль. Было зарегистрировано семь смертельных исходов.

— Семь!

— Не считая гибели двух зрителей, сэр. Однако последние годы несчастные случаи ограничивались переломами конечностей и прочими мелкими травмами. В помещении для слуг все пришли к единодушному заключению, что было бы куда разумнее, если б мистер Глоссоп воздержался от участия в матче.

По правде говоря, я пришёл в ужас. Я хочу сказать, хоть цель моей жизни и заключалась в том, чтобы отомстить Тяпе за свинство, учинённое им в «Трутне», во мне всё ещё оставались некоторые рудименты, — если рудименты то слово, которое здесь подходит, — старой дружбы. Кроме того, всему есть предел, знаете ли. Само собой, Тяпин отвратительный поступок до сих пор вызывал в моей душе бурю негодования, но это вовсе даже не значило, что я желал придурку безмятежно выйти на арену и быть растерзанным разгневанными сельчанами. Тяпа, до смерти напуганный Светящимся Кроликом, — да. Лучше не придумаешь. Счастливый конец, и всё такое. Но Тяпа, унесённый по частям на носилках, — нет. Хуже не бывает. Не из той оперы. Двух мнений быть не может.

Совершенно очевидно, бедолагу необходимо было предупредить, пока не поздно. Не медля ни секунды, я отправился к нему в комнату. Тяпа сидел на кровати и с мечтательным выражением на лице гладил свои бутсы.

Я объяснил ему ситуацию.

— Ты можешь с честью выйти из положения (кстати, в помещении для слуг все так считают), — посоветовал я, — если накануне игры скажешь, что подвернул ногу.

Он как-то странно на меня посмотрел.

— Ты предлагаешь мне, в то время как мисс Долглиш полагается на меня, верит в мои силы, ждёт с девичьим энтузиазмом, что я помогу её деревне выиграть, плюнуть на неё и поберечь свою шкуру?

Я был очень доволен, что он поймал мою мысль на лету.

— Вот именно, — сказал я.

— Фу! — воскликнул Тяпа, и, должен признаться, это слово я услышал впервые в жизни.

— В каком смысле «фу»? — спросил я.

— Берти, — воодушевлённо произнёс Тяпа, — твой рассказ только укрепил меня в моих намерениях. Чем темпераментнее будет игра, тем лучше. Я приветствую спортивный дух соперников. Я хочу, чтобы они играли грубо. Это даст мне возможность показать всё, на что я способен. Неужели ты не понимаешь — сказал он, весь пылая, словно в лихорадочном бреду, — что Она будет на меня смотреть? Знаешь, какие чувства я испытаю, Берти? Такие же, как средневековый рыцарь, дерущийся на глазах у дамы своего сердца. Неужели ты думаешь, что, узнав о турнире, который должен состояться в следующий четверг, сэр Ланселот или сэр Галахад заявили бы в среду о своих подвёрнутых ногах, испугавшись каких-то там трудностей?

— Не забудь, что во времена правления короля Генриха Восьмого…

— Меня не волнует правление короля Генриха Восьмого. Зато меня волнует, что Верхний Бличинг будет играть в разноцветной форме, и значит, я смогу надеть свою старую остинскую футболку. Светло-голубую, Берти, с широкими оранжевыми полосами. Представляешь, как я буду выглядеть?

— Но…

— Берти, — безумно сверкая глазами, заявил окончательно свихнувшийся Тяпа, — я не стану от тебя скрывать, что наконец-то полюбил по-настоящему. Я нашёл свою подругу, свою половинку. Я всегда мечтал встретить нежную, свежую, одухотворённую девушку, живущую в гармонии с природой, и вот я её нашёл. Как сильно она отличается, Берти, от фальшивых девиц, прозябающих в душных домах Лондона! Разве лондонская девица придёт зимой в слякоть на стадион, чтобы посмотреть футбольный матч? Разве она знает, как помочь восточно-европейской овчарке, у которой начались судороги? Разве она сможет пройти десять миль по полям и выглядеть при этом свеженькой, как огурчик?

— Прости, а для чего тебе такая девица?

— Берти, я жду четверга, как манны небесной. Мне кажется, в настоящий момент она считает меня слабаком, потому что позавчера я натёр себе мозоль и вернулся из Хокли в Бличинг на автобусе. Но когда она увидит, как я расшвыриваю соперников направо и налево, ей придётся задуматься. Её глаза откроются. Что?

— Что?

— Я спросил, «что?».

— А я спросил «Что, что?».

— Я имел в виду, разве я не прав?

— О, конечно.

Тут, слава богу, прозвучал гонг на обед.

* * *

Осторожные расспросы в течение следующих нескольких дней убедили меня в правоте слуг Бличинг-корта, которые считали, что Тяпе, рождённому и взращённому в мягкой атмосфере Метрополии, ни к чему вмешиваться в местные диспуты и выходить на футбольное поле, где они должны были проводиться. Слуги знали, о чём говорили. Страсти жителей двух деревень были накалены до предела.

Сами знаете, как бывает в глухой сельской местности. Иногда кажется, что время словно остановилось. Долгими зимними вечерами вам остаётся лишь слушать радио и размышлять о том, какая дрянь ваш сосед. Вы неожиданно вспоминаете, что фермер Гайлз надул вас при продаже свиньи, а фермер Гайлз припоминает, что ваш сын, Эрнст, запустил кирпичом в его лошадь в третье Воскресенье перед Великим Постом. И так далее, и тому подобное. Трудно представить себе, с чего именно началась вражда этих двух деревень, но сейчас она была в полном разгаре. В Верхнем Бличинге только и говорили, что о футбольном матче, причём в таких выражениях, которые я назвал бы непристойными. И в Хокли-на Местоне происходило то же самое.

Я отправился в Хокли-на-Местоне в среду, чтобы посмотреть на противника своими глазами, и получил самый настоящий шок, глядя на деревенских громил, каждый из которых запросто смог бы уложить местного кузнеца одной левой. Вместо мышц у них были стальные канаты, а компания из нескольких человек в «Зелёной свинье», куда я заглянул инкогнито, чтобы выпить кружечку пива, обсуждала предстоящее состязание так красочно, что кровь заледенела у меня в жилах. Они были похожи на Аттилу с гуннами перед решающим сражением.

Я принял твёрдое решение не сидеть сложа руки и, вернувшись в Бличинг, первым делом пошёл к Дживзу.

— Дживз, — сказал я, — тебе, которому без конца приходится возиться с моими костюмами, лучше чему кому либо другому известно, какие страдания причинил мне Тяпа Глоссоп. Должно быть, по законам божеским, мне следует радоваться, что скоро его постигнет небесная кара. Но я, как ни странно, придерживаюсь мнения, что Небеса несколько перестарались. Попросту говоря, я не согласен с Небесами в выборе наказания для Тяпы. Даже в минуту гнева я никогда не желал, чтобы бедолага принял мученическую смерть. А судя по разговорам в Хокли-на-Местоне, гробовщику в Бличинге придётся трудиться после матча в поте лица. Сегодня я видел в «Зелёной свинье» рыжеволосого парня, который, если верить всему, что он говорил, просто находится в сговоре с этим гробовщиком. Мы должны действовать быстро и решительно, Дживз. Тяпу необходимо спасти помимо его воли.

— Что вы предлагаете, сэр?

— Сейчас скажу. Тяпа не желает прислушаться к голосу разума, потому что собирается своей игрой произвести неотразимое впечатление на девицу, которая обещала ему прийти на стадион. Поэтому мы должны пойти на хитрость. Тебе придётся сегодня же вернуться в Лондон, а завтра утром ты пошлёшь телеграмму следующего содержания, подписанную «Анжела». Записывай, Дживз. Ты готов?

— Да, сэр.

— «Прости…» — Я задумался. — Что может сказать девушка, Дживз, которая со скандалом выгнала своего парня, когда он заявил, что в новой шляпке она похожа на болонку?

— Насколько мне известно, сэр, «Прости, я погорячилась», — обиходное выражение.

— Думаешь, это сильно сказано?

— Возможно, для большей правдоподобности следует добавить «дорогой».

— Точно. Давай, записывай, Дживз. «Дорогой, прости, я погорячилась…» Нет, подожди. Вычеркни, что написал. Я теперь понял, где мы дали маху. Я знаю, как можно сразить Типу наповал. Подпиши телеграмму не «Анжела», а «Траверс».

— Слушаюсь, сэр.

— А ещё лучше «Делия Траверс». Текст такой: «Пожалуйста, возвращайтесь как можно скорее».

— «Немедленно» — куда экономнее, сэр. Всего одно слово. К тому же оно подчёркивает серьёзность ситуации.

— Верно. Давай, пиши: «Пожалуйста, возвращайтесь немедленно. Анжела в жутком состоянии».

— Я бы предложил «серьёзно больна», сэр.

— Ну, хорошо. «Серьёзно больна». «Анжела серьёзно больна. Всё время вас вспоминает и утверждает, что вы были правы насчет шляпки».

— Если позволите, сэр…

— Говори, Дживз.

— Мне кажется, следует написать так: «Пожалуйста, возвращайтесь немедленно. Анжела серьёзно больна. Высокая температура. В бреду всё время жалобно повторяет ваше имя и говорит, вы были совершенно правы насчёт какой-то шляпки. Бросайте все дела и приезжайте первым поездом. Делия Траверс».

— Звучит неплохо.

— Да, сэр.

— Ты настаиваешь на «жалобно»? Может лучше «беспрестанно»?

— Нет сэр. Жалобно — non juste.

— Ладно. Тебе виднее. Сделай так, чтобы он получил телеграмму в половине третьего.

— Слушаюсь, сэр.

— В два тридцать, Дживз. Понимаешь в чём тут хитрость?

— Нет, сэр.

— Сейчас объясню. Если телеграмма придёт раньше, Тяпа прочтёт её до начала игры. В два тридцать, однако, он выйдет на поле, и я вручу ему наше послание при первой возможности. Думаю, к тому времени он поймёт, в какой футбол играют Верхний Бличинг и Хокли-на-Местоне, и будет готов воспользоваться любым предлогом, чтобы улизнуть с поля. Теперь ты понял?

— Да, сэр.

— Так держать, Дживз!

— Слушаюсь, сэр.

* * *

На Дживза всегда можно положиться. Я сказал «в два тридцать», и телеграмма пришла в два тридцать, минута в минуту. Я сунул её в карман и пошёл переодеться во что-нибудь тёплое, а затем сел в машину и отправился на стадион. Когда я приехал, команды уже выстроились на поле, и буквально через полминуты раздался свисток.

По правде говоря (ни в школе, ни в колледже мы в эту игру не играли, знаете ли), я плохо разбираюсь в тонкостях американского футбола, или регби, если вы понимаете, что я имею в виду. Само собой, общие правила мне известны. Я хочу сказать, я знаю, что главная задача игроков — любым способом донести мяч до конца поля и бросить его за линией ворот противника, и что для выполнения данной задачи им разрешается наносить друг другу оскорбления действием и совершать прочие поступки, за которые в нормальной жизни, помимо суровой отповеди судьи, можно получить четырнадцать дней тюрьмы без права замены штрафом. Научная же, если так говорят, сторона регби для Бертрама Вустера — тайна за семью печатями. Впрочем, специалисты позже объяснили мне, что в той игре ни о какой науке не могло быть и речи.

Последние несколько дней шли проливные дожди, и, хотите верьте, хотите нет, я видел в своей жизни несколько болот, куда более сухих, чем это поле. Рыжеволосый парень, которого я приметил в «Зелёной свинье», подкинул мяч и заехал по нему ногой под одобрительные возгласы толпы, а мяч полетел прямо в Тяпу, сверкавшего голубой футболкой с оранжевыми полосами. Тяпа ловко его поймал и тоже заехал по нему ногой, после чего я понял, что матч Верхний Бличинг — Хокли-на-Местоне резко отличается от соревнований, проводимых по этому виду спорта.

Тяпа, сделав своё дело, с гордым видом продолжал стоять на месте, когда раздался топот огромных ног и рыжеволосый парень, схватив Тяпу за шею, швырнул его на землю и упал на него сверху. Я мельком увидел лицо бедолаги, на котором отразились неподдельный ужас, растерянность и недовольство положением вещей, а затем он пропал из виду. К тому времени как страдалец выбрался из грязевой ванны, толпа дралась на другом конце поля. Два отряда деревенских игроков, нагнув головы, пихались изо всех сил, а мяч находился где-то между ними.

Тяпа протёр глаза, отряхнулся, как собака, расшвыривая комья гемпширской земли, огляделся по сторонам и ринулся в гущу событий, где двое тяжеловесов схватили его под мышки и вновь бросили лицом в грязь под ноги третьему тяжеловесу, который не упустил своего шанса и пнул его под рёбра бутсой размером с футляр для скрипки. Затем рыжеволосый навалился на него всей своей тяжестью. Вообще, с того места, где я стоял, игра выглядела довольно живописной.

Понаблюдав за матчем несколько минут, я понял, в чём заключалась Тяпина ошибка. Он был одет слишком броско. В случаях, подобных этому, безопаснее выглядеть незаметным, а голубая с оранжевыми полосами рубашка поневоле привлекала к себе внимание. Скромный бежевый цвет, сливающийся с землёй, подошёл бы для этой игры лучше некуда. И помимо того, что Тяпина форма бросалась в глаза, я думаю, футболисты Хокли-на-Местоне возмущались тем, что он вообще появился на поле. Они наверняка считали, что ему не следовало совать свой нос куда не следует и вмешиваться в местные выяснения отношений.

Как бы то ни было, у меня сложилось впечатление, что Тяпе уделяли внимания больше, чем всем остальным игрокам вместе взятым. Каждый раз после того, как два отряда пихались, склонив головы (о чём я говорил выше), а потом падали друг на друга, последним всегда поднимался Тяпа. А в те редкие минуты, когда ему удавалось выпрямиться, кто-нибудь, — как правило, это был рыжеволосый, — обязательно накидывался на него и вновь сбивал его с ног.

По правде говоря, мне уже начало казаться, что жизнь Тяпы оборвётся прежде, чем он успеет прочесть телеграмму, когда в игре наступил короткий перерыв. Команды пихались рядом с тем местом, где я стоял, и, после того как игроки в очередной раз устроили кучу малу (Тяпа, как всегда, встал последним), один из громил в футболке, которая когда-то была белой, остался лежать на поле. Радостный вопль вырвался из горл сотен патриотов при известии, что Верхний Бличинг пустил первую кровь.

Жертву унесли на носилках его друзья, а остальные игроки уселись на землю, чтобы поправить гетры и, видимо, поразмышлять о жизни. Я решил, что настал момент удалить Тяпу с поля боя, и, перешагнув через канаты, подошёл к бедолаге, который тоже сидел на земле и пытался протереть глаза. Он был похож на человека, перенёсшего мучительные пытки. Залежи грязи покрывали его с ног до головы, и с первого взгляда становилось ясно, что в обычной ванне он никогда не отмоется. Чтобы Тяпа смог занять прежнее место в обществе, его необходимо было отправить в чистку. Впрочем, вопрос был спорным: многие посчитали бы, что проще выбросить его на помойку.

— Тяпа, старина, — сказал я.

— А?

— Тебе телеграмма.

— А?

— Я принёс тебе телеграмму, которую доставили, когда ты ушёл из дома.

— А?

Я ткнул в него кончиком трости и добился немедленных результатов.

— Поосторожней, олух царя небесного, — произнёс Тяпа слабым голосом, приходя в себя. — На мне нет живого места. Что ты там бормотал?

— Тебе пришла телеграмма. По-моему, очень важная.

Он фыркнул, как мне показалось, с горечью.

— Неужели ты думаешь, у меня есть время читать телеграммы?

— А вдруг это что-нибудь срочное? Обязательно прочти.

И я сунул руку в один карман, потом в другой, но телеграммы там и в помине не было. Не знаю, как я умудрился допустить такую промашку, но, видимо, переодеваясь, я оставил наше с Дживзом послание в другом пальто.

— О, господи, — сказал я. — Забыл твою телеграмму дома.

— Это не имеет значения.

— Нет, имеет. Я думаю, тебе следует узнать, о чём там написано, как можно скорее. Одним словом, немедленно. Будь я на твоём месте, я тут же распрощался бы с этими убийцами и поспешил бы вернуться домой.

Тяпа поднял брови. Вернее, мне показалось, что он поднял брови, потому что корка грязи на его лбу шевельнулась, как будто под ней что-то произошло.

— Неужели ты воображаешь, — сказал он, — что я способен улизнуть с поля у Неё на глазах? Боже великий! Кроме того, — продолжал бедолага тихим, задумчивым голосом, — нет на земле такой силы, которая заставила бы меня выйти из игры, пока я не посчитаюсь с этим рыжеволосым вышибалой. Ты заметил, как он всё время атакует меня, когда я не владею мячом?

— Разве так нельзя?

— Естественно, нет. Ну, да ладно! Этот тип скоро узнает, почём фунт лиха. С меня хватит. Больше я не собираюсь с ним миндальничать.

— Знаешь, я немного путаюсь в правилах этой игры. Скажи, ты можешь его укусить?

— Это мысль, — заявил Тяпа, явно приободрившись. — Я попробую, а там видно будет.

В этот момент вернулись носильщики, и битва вновь закипела по всему полю.

* * *

Для испачканного с ног до головы грязью атлета нет ничего лучше короткого отдыха и, если вы понимаете, о чём я говорю, короткого раздумья. Итак, после небольшого перерыва хулиганство на поле возобновилось, а душой команды Верхнего Бличинга стал Тяпа.

Знаете, встречаясь с парнем за ленчем, или на скачках, или в загородных домах, и так далее, трудно, если так можно выразиться, представить себе, что находится у него внутри. До настоящей минуты, если б меня спросили, представляет ли Типа Глоссоп опасность для окружающих, я ответил бы, что он довольно безобидное существо и совсем не кусается. Но сейчас Тяпа носился по всему полю как ветер, напоминая то ли огнедышащего дракона, то ли тигра в джунглях.

Я не преувеличиваю. Воодушевлённый тем, что судья либо придерживался точки зрения «Живи сам и не мешай жить другим», либо забыл прочистить свисток от набившейся туда грязи, и в результате почти полностью отрешился от игры, Тяпа развил бурную деятельность. Даже мне, ничего не понимавшему в тонкостях регби, стало ясно, что, если футболисты Хокли-на-Местоне хотят выиграть, им необходимо устранить Тяпу во что бы то ни стало. И, должен признаться, они сделали для этого всё возможное, а в особенности старался рыжеволосый. Но Тяпа был неудержим. Каждый раз, когда ловкий соперник швырял его на землю и усаживался ему на голову, он поднимался, как Феникс из пепла, и, если вы следите за ходом моей мысли, кидался в бой с удвоенной силой. А спустя некоторое время падать лицом в грязь начал рыжеволосый.

Я не могу точно сказать, как это произошло, потому что начали сгущаться сумерки и появился туман. Я видел только, как рыжеволосый беззаботно бежит по полю, а в следующую секунду откуда-то сверху на него падает невесть откуда взявшийся Тяпа и вцепляется ему в шею.

Они упали с грохотом, от которого задрожала земля, а немного позже рыжеволосого, прыгающего на одной ноге, увели под руки его друзья.

Исход матча был предрешён. Футболисты Верхнего Бличинга, воодушевлённые дальше некуда, взялись за дело, засучив рукава. Они теснили противника по всему полю, а затем приливной волной хлынули за линию ворот. Когда груда человеческих тел рассыпалась, а крики и рёв толпы умолкли, я увидел Тяпу, лежавшего на мяче. На этом, — если не считать, что за последние пять минут ещё несколько игроков получили увечья, — игра закончилась.

* * *

Я вернулся в Бличинг-корт, как вы сами понимаете, в скверном расположении духа. Над тем, что случилось, раз уж так случилось, следовало серьёзно поразмышлять. Проходя через холл, я попросил одного из слуг принести в мою комнату виски с содовой, желательно покрепче. Я чувствовал, что мои добрые, старые мозги нуждаются во встряске. Не прошло и десяти минут, как раздался стук в дверь и через порог переступил не кто иной, как Дживз с подносом в руках.

— Привет, Дживз, — удивлённо сказал я. — Ты вернулся?

— Да, сэр.

— Давно?

— Не очень, сэр. Интересная была игра?

— В определённом смысле, Дживз. — Я вздохнул. — Весьма зрелищная, и всё такое, если ты понимаешь, что я имею в виду. Но, боюсь, из-за допущенной мной небрежности случилась беда. Переодеваясь, я оставил телеграмму в старом пальто, и поэтому Типа участвовал в битве до последней минуты.

— Он получил травму, сэр?

— Хуже того, Дживз. Тяпа был звездой матча. Не сомневаюсь, что в каждом деревенском кабачке сейчас произносят тосты в его честь. Он играл так блестяще, расправлялся со своими соперниками с такой лёгкостью, что девица просто не сможет перед ним устоять. Не сомневаюсь, что при встрече она бросится ему на шею с криком «Ты герой!», а он обнимет её своими корявыми руками.

— Вот как, сэр?

Мне не понравилось поведение бездушного малого. Он был слишком спокоен. Можно сказать, безразличен. Выслушав моё сообщение, он по меньшей мере должен был бы мне посочувствовать, и я собрался сурово с ним поговорить, когда дверь открылась, и в комнату, хромая на обе ноги, вошёл Тяпа. Поверх формы на нём был ульстер, и, честно признаться, я удивился, что он решил нанести мне визит вместо того, чтобы прямиком отправиться в ванну. Оглядевшись по сторонам, Тяпа с жадностью уставился на поднос.

— Виски? — хрипло спросил он.

— С содовой.

— Принеси мне бокал, Дживз, — сказал Тяпа. — Полный.

— Слушаюсь, сэр.

Пошатавшись из угла в угол, Тяпа подошёл к окну и уставился в сгустившиеся сумерки, а я вдруг обратил внимание, что с ним творится что-то неладное. Когда на парня нападает хандра, это всегда видно по его спине. Он горбится, знаете ли. Одним словом, сутулится. Сгибается под тяжестью душевных мук, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Что у тебя стряслось? — спросил я.

Тяпа рассмеялся замогильным смехом.

— О, ничего особенного. Моя вера в женщин умерла, только и всего.

— Умерла?

— Окончательно и бесповоротно. Все женщины — ничтожества, Берти. В будущем они вымрут как класс. Я их презираю. Они прыщи на теле человечества.

— Э-э-э, и твоя Догбишь тоже?

— Её зовут Долглиш, если тебя это интересует, — сухо произнёс Тяпа. — И, чтобы до конца удовлетворить твоё любопытство, скажу, что она хуже их всех.

— Старина!

Тяпа отвернулся от окна. Лицо у него было осунувшимся. Образно говоря, измождённым.

— Знаешь, что, Берти?

— Что?

— Она не пришла.

— Куда?

— На стадион, дубина стоеросовая.

— Не пришла на стадион?

— Нет.

— Ты имеешь в виду, её не было среди зрителей?

— Естественно, я имею в виду, её не было среди зрителей. Или ты думаешь, я ожидал, что она окажется среди игроков?

— Но я считал, ты согласился играть для того…

— Я тоже так считал. О, боже! — Он вновь рассмеялся замогильным смехом. — Я из кожи лез вон, чтобы ей угодить. Ради неё я позволил толпе маньяков крушить мне рёбра и ходить по моему лицу. А затем, когда я перенёс мучения, худшие чем смерть, чтобы, так сказать, доставить ей удовольствие, я неожиданно узнал, что она не удосужилась прийти на матч. Кто-то, видите ли, позвонил ей из Лондона, сообщил, что нашёл для неё ирландского ватер-спаниеля, и она тут же умотала на своей машине, оставив меня в дураках. А сейчас, представь себе, её беспокоит только то, что она съездила впустую. Вместо ирландского ватер-спаниеля ей попытались всучить самого обычного английского ватер-спаниеля. Страшно подумать, я воображал, что люблю эту девушку. «Когда чело омрачено страданьями и болью, ты, ангел мой, спасёшь меня своей большой любовью…» Это надо же! Да если парень женится на такой девушке, а потом серьёзно заболеет, разве она станет сидеть у его изголовья или поить его прохладительными напитками? Ни в жизнь! Она наверняка умчится покупать каких-нибудь сибирских пекинок! Нет, Берти, с женщинами покончено.

Я понял, что настал момент выставить наш товар на продажу.

— Моя кузина, Анжела, не так уж и плоха, Тяпа, — произнёс я назидательным тоном мудрого, старшего брата. — Классная девушка, Анжела, если к ней приглядеться повнимательней. По правде говоря, я всегда надеялся, что она и ты… И, насколько мне известно, тётя Делия тоже ничего не имеет против. От презрительного смеха Тяпы корка грязи на его лице покрылась мелкими трещинами.

— Анжела! — с придыханием воскликнул он. — Не смей говорить мне об Анжеле! Если хочешь знать, она задавала, зануда, капризуля и жеманница, каких на всем свете не сыщешь! Твоя Анжела меня вытурила. Да, именно вытурила. Я ей не подошёл только потому, что у меня хватило мужества честно высказаться по поводу крышки от кастрюли, которую ей взбрело в голову нацепить вместо шляпки. В этом безобразии она стала похожа на болонку, и я сказал ей, что она похожа на болонку. Но вместо того, чтобы восхититься моими честностью и мужеством, она выставила меня за дверь. Фу!

— Выставила?

— Представь себе. В четыре часа шестнадцать минут пополудни, семнадцатого числа, во вторник.

— Кстати, старина, — сказал я. — Я нашёл твою телеграмму.

— Какую телеграмму?

— Помнишь, я тебе говорил?

— А, ты о той телеграмме.

— Да, о той самой.

— Ладно, давай её сюда, будь она проклята.

Я протянул ему листок бумаги и принялся исподтишка за ним наблюдать. Внезапно на лице Тяпы отразилось смятение. Совершенно очевидно, он был потрясён до глубины души.

— Что-нибудь важное? — спросил я.

— Берти, — дрожащим от волнения голосом произнёс Тяпа. — Забудь, что я сейчас говорил о твоей кузине, Анжеле. Выкинь мои слова из головы. Считай, ты ничего не слышал. Твоя кузина — девушка, что надо. Ангел в человеческом облике, это я официально тебе заявляю. Берти, мне необходимо как можно скорее вернуться в Лондон. Анжела больна.

— Больна?

— Высокая температура и бред. Телеграмма от твоей тёти. Она хочет, чтобы я бросил все дела и немедленно приехал. Можно, я возьму твою машину?

— Конечно.

— Спасибо, — выпалил Тяпа и был таков.

Буквально через секунду после его ухода в комнату вошёл Дживз с полным бокалом восстанавливающей силы жидкости.

— Мистер Глоссоп уехал, Дживз.

— Вот как, сэр?

— В Лондон.

— Да, сэр?

— На моей машине. Чтобы проведать мою кузину, Анжелу. Солнце снова сияет, Дживз.

— Я рад, что всё закончилось благополучно, сэр.

Я искоса на него посмотрел.

— Скажи, Дживз, это ты позвонил Дог-пес-её-знает-как-дальше и сообщил о продаже ирландского ватер-спаниеля?

— Да, сэр.

— Так я и думал.

— Вот как, сэр?

— Да, Дживз. Как только мистер Глоссоп сказал мне, что Загадочный Голос позвонил собаководке относительно ирландского ватер-спаниеля, я сразу понял, что это твоих рук дело. Я узнал твой почерк, Дживз. Я знаю тебя, как облупленного. Ведь ты догадался, что она тут же умчится в Лондон.

— Да, сэр.

— И ты не сомневался, что Тяпа в ней разочаруется. Ни один рыцарь, сражающийся на турнире ради дамы своего сердца, не простит ей, если она не явится на поединок.

— Да, сэр.

— И всё-таки, Дживз.

— Сэр?

— Остается одно «но». Что скажет мистер Глоссоп, когда увидит мою кузину Анжелу, которая пышет здоровьем?

— Я подумал об этом «но», сэр, И взял на себя смелость позвонить миссис Траверс по телефону. Я объяснил ей, как обстоят дела. К приезду мистера Глоссопа всё будет готово.

— Дживз, — сказал я, — ты ничего не забыл. Ты обо всём позаботился.

— Благодарю вас, сэр. В отсутствие мистера Глоссопа вы не откажетесь выпить бокал виски с содовой, который я принёс?

Я покачал головой.

— Нет, Дживз. Только один человек достоин осушить этот бокал. Я имею в виду тебя, Дживз. Ты его заслужил, как никто другой. Пей до дна, Дживз.

— Большое спасибо, сэр.

— Твоё здоровье, Дживз.

— Ваше здоровье, сэр, простите меня за вольность.