Современный патерик.

СОВРЕМЕННЫЙ ПАТЕРИК. Чтение для впавших в уныние.

Уже несколько лет из самых разных концов России мне приходят истории о батюшках, матушках, мирянах и архиереях, со скромными приписками - может быть, Вам пригодится, только имени, пожалуйста, не называйте. Не назову. Еще и потому, что настоящий «патерик» (сборник рассказов из жизни христиан и мудрых изречений) - жанр совершенно серьезный и документальный. Для верующего человека нет сомнений, случались ли события, описанные, например, в Киево-Печерском патерике на самом деле, - конечно да. И цели у подобных патериков высокие - привести человека к Богу.

Книжку, которую читатель держит в руках, следует числить совсем по другому ведомству - ведомству изящной словесности. Да, отдельные исторические персонажи в «Современном патерике» присутствуют, и все они, кстати, названы своими именами, но даже про них автор рассказывает небылицы. И как ни поверни, а все же «Современный патерик» - художественная проза. Изредка вытканная по реальной основе; чаще - нет. Так что тем, кому во что бы то ни стало захочется разыскать в отдаленной российской губернии норку православного ежика или попробовать яблоки из чудесного сада, выращенного ангелами, боюсь, придется нелегко.

Отдельно обращусь и к тем, кто не разглядит надежды на дне самых печальных историй, кого ранят батюшка-людоед и мама-убийца, а ученые речи о литературной условности, законах пародии и сатиры только разгневают - прежде чем бросить книжку в огонь (с предыдущими изданиями «Патерика» случалось и такое), имеет смысл заглянуть в ее конец, прочитать последнюю главу. Обещаю, станет легче.

И признаюсь чистосердечно: сама возможность нашего общения - для меня огромная радость и ощущение невероятного простора. Столько людей живет на белом свете, и вот эти совершенно незнакомые люди, в Петербурге, Москве, Киеве, Томске, Милане, Торонто, Бостоне однажды открывают твою книжку. Читают, смеются, огорчаются, утирают слезы, соглашаются (спорят) с тобой. Еще вчера мы друг друга совершенно не знали - и вдруг - уже знакомы. Происходит это чудо встречи. Всем за него самая теплая и по-прежнему удивленная благодарность. Приятного чтения.

Ваш Автор.

ЦИКЛ ПЕРВЫЙ. ЧТЕНИЕ В РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ПОСТ.

1.

Трапезовали. Вдруг отец Феопрепий полез под стол. И залез, и сидел там среди грубо обутых ног братии. Ноги не шевелились. Тогда Феопрепий начал лазать и дергать всех снизу за рясы. По смирению своему никто не упрекнул его. Только один новоначальный инок вопросил с изумлением: «Отче! Как прикажешь понимать тебя?».

— Хочу быть как дитя, — был ответ.

2.

Старец, о котором известно было, что он прозорлив, поручил послушнику срубить тополь, росший прямо посередине монастыря. Послушник, желая постичь прикровенный смысл просьбы, сказал: «Батюшка, а зачем его рубить-то?».

— Лергия замучила, внучок. От тополиного пуха, — ответил старец и чихнул.

— Будьте здоровы, — сказал послушник и побежал за электропилой.

Ибо обладал даром рассуждения.

3.

Отец Стефан дернул брата за бороду.

— Ой-ой-ой! — закричал брат.

— Ты же молчальник, — изумился Стефан.

— Ну и что же, — сказал брат. И горько заплакал.

4.

Один инок премного унывал. Никакие средства не могли его исцелить. Тогда братия подарила ему на именины заводную машинку. Машинка умела сама поворачивать, бибикать и мигать фарами.

— Ух ты, машинка! — воскликнул инок.

С тех пор он не унывал никогда в жизни. Каждый день перед сном он нагружал в кузов машинки камешки, заводил ее и смотрел, как она едет по келье, сама поворачивает, мигает фарами и тихо бибикает.

5.

Братия спросила старца:

— Скажи, отец, где лучше строить нам сарай для дров? Поближе к забору или рядом с банею? А может быть, за воротами?

— Где хотите, — отвечал старец.

6.

Отец Иегудил облился гороховым супом.

— Слушай, Вася, постирай-ка мою рясу, — сказал он одному недавно поступившему в монастырь послушнику.

— Да я не умею стирать, — возразил Вася. И засмеялся.

— Вот и научишься, — ответил отец Иегудил. И засмеялся еще громче.

7.

Пошла раз братия в лес погулять. Только начали гулять, как вдруг отец Иаков потерялся.

— Яша, Яша! Ау, — стала кликать его братия. Но в лесу стояла тишина. Только звонко куковала кукушка и подрастали под елками грибы.

— И почему он не откликается? — размышляла братия. — Может быть, он ушел в затвор? Или принял обет молчания?

А отец Иаков залез на высокое дерево, притворился кукушкой и смотрел сквозь листья, как его ищут. И смеялся, и куковал!

8.

Отец Гаврюша был очень толстый и хрюкал во сне. Один новоначальный инок не был знаком с монастырскими порядками и, услыхав хрюканье, стал бегать по монастырю и искать поросенка. Прыгал по кроватям, пихал палкою в темные углы, даже залез на крышу и покидал камешки в водосточную трубу. Так и не нашел.

9.

Инок Степаненко так усердно молился всю ночь, что расшиб себе лоб. Наутро товарищ спрашивает его:

— Что это, Степаненко, у тебя — шишка на лбу? А вчера не было. Наверное, молился всю ночь?

— Да нет, это я просто упал.

— А я думал, молился всю ночь!

— Да нет, это я просто упал.

— А я думал...

— Да нет, это я просто упал.

— А не знаешь, как наши с канадцами сыграли?

— Да нет, это я просто упал.

10.

Некоторый брат перестал вкушать пищу.

— Почему ты ничего не ешь? — спросили его соседи по келье.

— А я постник, — объяснил брат.

— Да, но так ты скоро умрешь с голоду.

— Да? — отвечал инок. — Умру с голоду?

И, подивясь рассудительности их, стал есть, получив назидание.

11.

Один инок пришел к старцу жаловаться на другого.

— Он очень плохой! — сообщил инок старцу. — Сколько раз собственными глазами я видел, как совершал он тяжкие прегрешения.

Старец же перевязал грязной и вонючей тряпицею глаза брату, сказав ему:

— Накажем двух негодников — пусть созерцают и обоняют теперь душу своего хозяина.

— Подобна ли душа моя этой гадости? — вопросил брат.

— Много хуже, я просто тебя пожалел!

С той поры брат, видя кого согрешающим, немедленно приближал к лицу смердящую тряпку, которую всегда хранил теперь при себе, и получал утешение.

12.

Однажды в монастырь заехали участники Всемирной конференции и за трапезой начали угощать братию колбасой, привезенной из Финляндии.

Братия нарочно отворачивалась в другую сторону, чтобы не видеть и случайно не съесть. Один старец ужасно обрадовался.

— Вот удружили старику, вот вельми, вот зело!.. — приговаривал он с набитым ртом. А сам все ел, ел, ел. И съел всю колбасу из Финляндии.

Очень удивлялась Всемирная конференция.

13.

Старец одной святой обители, желая показать гостям из дальних стран, какого послушания достиг его келейник, подозвал его и, указывая на рыжую дворняжку в монастырском дворе, сказал:

— Видишь, брат Иоанн, что творится! По монастырю разгуливает волк!

— Как бы он не передушил наших кур. Не принести ли ружье? — отвечал Иоанн.

Гости же из дальних стран захлопали от восхищенья в ладоши.

14.

Увидев у своей кельи толпу страждущих мирян, отец Паисий бросился бежать. Резво кинулись за ним страждущие, кто-то схватил было его за кончик мантии, да упустил.

Долго бегали они так за непослушным духовником, помяли уже две монастырские клумбы, но догнать не умели и до того расстроились, что пошли жаловаться на отца Паисия игумену.

Игумен же, выйдя на крыльцо, поманил отца Паисия толстым пальчиком и говорит ему на ухо:

— Что ж ты, братец, бежишь от своих духовных чад, а?

— Не от них, отец, но от духа тщеславия, — отвечал запыхавшийся отец Паисий.

15.

Один брат пришел к старцу посетовать на свою тяжелую жизнь. Когда же старец стал давать ему мудрые советы, как ему быть, брат отвечал на все: «Нет, этого я не смогу и с этим не справлюсь, и того не сумею».

— Эй, Леха, — позвал тогда старец своего келейника, — приготовь-ка этому манной кашки. Он очень слаб.

16.

Отец Доримедонт объелся шоколадом. Шоколад ему прислала в посылке мама, и, идя с почты, отец Доримедонт потихоньку случайно все съел.

Вечером он лежал, держась за живот, и не мог уснуть. Братия, жалея его, водила вокруг его кровати хоровод и пела монастырскую колыбельную. Но отец Доримедонт по-прежнему был уныл.

— Глядите, он держится за живот, — заметил один из иноков. — Наверное, заболел от подвижничества. Принесу-ка из холодильника шоколадку, чтобы сделать ему утешение!

— Только не это, — простонал отец Доримедонт с ужасом. — Дай мне лучше глоток подсоленной воды.

Услышав это, братия подивилась образу его жизни и увеличила пост.

17.

Инок Амвросий, исполнявший послушание в трапезной, после окончания братской трапезы сел за стол и, достав из тайника глазированные сырки, начал поглощать их один за одним.

В этот момент другой инок вошел в трапезную и увидел вкушавшего сырки брата.

— Прости, отче, что напоминаю тебе! — заметил вошедший инок. — Но нынче день строгого поста, ибо сегодня рождественский сочельник.

Отец Амвросий в изумлении поднял глаза на говорившего, и его тут же вырвало.

18.

Брат Антоний соскучился и решил жениться. «Я женюсь!» — сообщил он братии. Братия же по любви к нему не хотела отпустить его одного в грешный мир и постановила пойти с ним вместе, дабы разделить его участь. Старец же в ту пору уехал на Всемирную конференцию, и посоветоваться было не с кем.

Собрались монахи у ворот, перекрестились на прощанье на храмы, а тут и старец входит в калиточку — вернулся с конференции.

— Благослови, батюшка, в последний раз, идем в мир жениться! — с плачем обратилась к нему братия.

— Бог благословит, ребятки, да только... — старец замялся.

— Что? Скажи нам!

— Бабы — такие ...!

В тот же миг иноки разбежались по кельям.

19.

Некий брат впал в искушение и, придя к старцу, сказал:

— Отче, я понял, что Бога нет, и уйду из монастыря.

Старец заплакал и сквозь слезы отвечал:

— Чадо, чадо мое! Ты так ничего и не понял. Иди куда хочешь.

Инок же остался.

20.

Брат пришел к авве Аверкию и сказал ему:

— Я такой ленивый, что тяжело мне даже подняться, чтобы идти на послушание. Каждый день для меня каторга, и чувствую, что скоро я совсем надорвусь от труда и самопринуждения.

— Если так тяжело ходить тебе на работу, — отвечал авва, — не ходи. Оставайся в келье и горько оплакивай свою леность. Да рыдай погромче! Увидев, как горько ты плачешь, никто не тронет тебя.

21.

Рассказывали про авву Аверкия, что часто он натыкался на стены и разные предметы, имея много синяков на теле и даже лице, ибо ум его был занят созерцанием.

22.

Брат Дукитий спросил авву Пахомия:

— Отче, не знаю, как вести себя с братией в нашей общей келье и за трапезой. Все, что ни сделаю, все не так, и превратился я, того не желая, в клоуна. Братья постоянно смеются надо мной и говорят обо мне за моей спиною насмешливо.

Авва Пахомий отвечал ему:

— Ничто так не огорчает и не соблазняет брата, как непохожесть одного на других. Если же постараешься не отличаться от живущих здесь, увидишь, как смирение обнимет твою душу, и никто более не обеспокоит тебя.

23.

Один брат, пребывая в глубокой скорби, жаловался отцу Пахомию:

— Батюшка! Каждую ночь меня жестоко мучают бесы. Только лягу спать, закрою глаза, и вдруг так захочется курицы! Жареной, с корочкой, вокруг золотая картошечка, укропчик. Или не курицы, а просто рыбы. Финской красной рыбы с белым хлебом и маслом. Или встану на молитву, а самому смерть как хочется покурить, выкурить всего одну сигаретку. Ну, и запить чарочкой вина. Кажется, будто все силы ада, все бесы ополчились на меня...

— Браток! — отвечал, посмеиваясь, старец. — Ну какие же это силы ада, какие бесы. Бесы мучили древних отцов, пустынников, праведников и преподобных. А мы... На нас еще дьяволу тратить силы. Так что это не бесы. Это просто твои желания. Для победы над ними не нужно даже подвигов. Не нужно даже быть монахом.

— Что же нужно, отче честный?

— Сила воли, родной, сила воли. А чтобы закалить ее, каждое утро отжимайся по десять раз и обливайся холодной водой. И довлеет ти.

— А молитва Иисусова? А земные поклоны?

Но старец ничего не отвечал более вопрошавшему брату, сказав, что продолжать беседу ему недосуг.

24.

Отец Платон говорил: «Наступило время великого расслабления и немощи. Мы не способны ни на что и ничего не можем. Давайте хотя бы признаем это. И да помилует нас Всемилостивый Владыка».

25.

Новоначальный инок спросил отца Платона:

— С чего лучше начать путь ко спасению? Он же отвечал:

— Позвони уже маме.

26.

Еще говорил: «Только не надо изобретать велосипеда».

27.

Еще: «Нельзя веровать сквозь зубы».

28.

Женщинам говорил: «Каждый день вари себе овсяную кашу. В кипящую воду страстей бросай крупу добрых дел; осаливая ее молитвой и услащая любовью к ближнему, помешивай лжицей рассудительности. Бог даст, к вечеру обретешь себе немного подходящей пищи».

Мужчинам же говорил: «Заряжай аккумулятор почаще, а то скоро не заведешься совсем. Тогда не поможет никакой "Ангел"».

29.

Одному иноку явился Ангел.

— Ангел? — поразился инок.

— Ангел, — отвечал Ангел.

— А вдруг ты не по правде и притворяешься? — вострепетал брат и перекрестился. — Вдруг ты просто белая птица?

— Что ты! Я по правде. Хочешь, на, потрогай, — и Ангел протянул ему сияющее крылышко.

Инок же, желая коснуться его, вместо перьев щупал пальцами только воздух — крылышко было самое настоящее, ангельское!

30.

Сказывали об отце Иеремии, что при нем состоял специальный келейник, который каждый час менял авве носовые платки, — так много тот плакал.

31.

Один послушник был очень чувствителен и часто проливал во время служб обильные слезы. Братия прозвала его «Плаксой».

32.

Два брата поссорились. Послушниками они жили душа в душу, но после нескольких лет безмятежного жития их рукоположили — одного, потом и другого. А инокам в этом монастыре полагалась отдельная келья. Братьям предстояло разъехаться. Все, что у них было, они разделили поровну, только никак не могли поделить видеомагнитофон. Отцу Геннадию его подарили, зато отец Мефодий его чинил, два раза на собственной машине возил в ремонт, не говоря уже про фильмы, которые тоже в основном покупал сам. Из-за видеомагнитофона братья чуть не подрались. В гневе они даже забыли про телевизор. И отправились к старцу.

— Отче! Рассуди нас, — бросились они в ноги к авве Михею. — Никак не можем поделить видеомагнитофон, попросту видик. Одному его подарили, другой его чинил и покупал к нему видеокассеты, чей же он теперь?

Авва же вопросил:

— А что, есть у вас хорошие фильмы?

— Целый короб! — отвечали братья.

— И «Москва слезам не верит»?

— Да, отче!

— И «Служебный роман»?

— И он.

— А боевики со Сталлоне?

— И боевики.

— Все ясно, — отвечал авва. — И видик, и кассеты немедленно несите ко мне в келью, не забудьте прихватить и телевизор. Как только решу посмотреть, позову вас в гости, будем смотреть втроем.

Утешенные братья поступили так, как заповедал им старец. И телевизор, и видеомагнитофон, и коробку с фильмами они сложили у него в келье.

— Нужно ли подключить?— спросили старца братья.

— А вот это, ребятки, я сам, — отвечал старец и, благословив, отпустил их с миром.

Но с тех пор старец так ни разу и не позвал их, братья же не решались напомнить ему о давнем его обещании.

33.

Послушница Екатерина получила письмо. Прочитав на конверте обратный адрес, Катя чуть не закричала: «Денис, Дениска Гришаков!» Тот самый, что делал ей предложение всего полгода назад. Тот самый, которому она предпочла монашество. Глубокая печаль и тоска по Денису немедленно охватили Катино сердце. И она отправилась к старцу.

— Вот, — сказала она авве, — в миру Денис Гришаков сделал мне предложение, но я отказала ему, ушла в монастырь. А вчера он прислал письмо, только я боюсь его раскрывать, такая тоска на сердце. Вдруг он зовет меня обратно?

Отец Андриан положил руку на письмо и тут же заулыбался.

— Раб Божий Дионисий, великое счастье посетило тебя! Как тяжко пришлось бы тебе, если бы Катя стала твоей женой! Слава Богу, что этого не случилось, — обратился батюшка уже к Кате. — Старайся теперь для Господа, старайся как для любимого, с которым и в шалаше рай, и ничего больше не нужно, только бы быть рядом.

— Как же я буду для Него стараться? — удивилась Катя. — Дениса я хотя бы видела, гуляла с ним за ручку, а Бога не видела никогда.

— А ты помогай сестрам, будь с ними ласкова, и тогда скука тебя оставит, а любовь к единственному Твоему Жениху начнет расти. Письмо же отдай мне, но день сегодняшний запомни, ровно через год приходи, почитаем, что он там написал.

Катя отдала батюшке письмо, он положил его в нижний ящик своего стола, только прочесть письмо ей так и не довелось — спустя несколько месяцев батюшка занемог и умер, — где уж тут искать давнее письмо. Ровно же через год с того заветного дня от приехавших в монастырь знакомых Катя узнала, что Денис женился.

34.

Отец Иоанн куда-то засобирался. Отнес библиотечные книги в библиотеку, постирал носки, заштопал все дырочки на рясе, вычистил ботинки.

— Уж не бежать ли ты собрался? — поинтересовалась у него братия. — Уж не домой ли, к матушке с батюшкой?

— Туда, — признался отец Иоанн с улыбкою. — Везде хорошо, а дома лучше, — добавил он и в ту же минуту испустил дух.

35.

Старец гулял около монастыря в лесу. Вдруг смотрит — на дороге стоит девочка с котенком в руках и горько плачет.

— Почто плачеши, чадо?

— Вот, дедушка, котенок мой сорвался с дерева и помер.

— Этот, что ли? — спросил старец, тыкая пальцем в мертвого кота.

— Этот, — кивнула девочка и зарыдала еще громче.

— Да он же просто притворяется! А ну, отвечай: кис-кис-кис, ты ловить умеешь крыс?

Животное не шевелилось.

— Ах так! — рассердился старец. И выпучив глаза, закричал: — Ну, тогда я тебя сейчас съем!

Котенок так напугался, что от страха воскрес, жалобно замяукал и спрятался к девочке за пазуху.

36.

Матери Феодосии поручили ухаживать за курицами. Женщина с высшим филологическим образованием, Феодосия прежде курочек только ела и справлялась с обязанностями плохо, претерпевая большие скорби.

Как-то раз игуменья в очередной раз громко ругала Феодосию. Как вдруг раздалось кудахтанье — серый волк, схватив курицу, убегал прочь.

— А ну-ка, догони его да принеси курицу обратно! — вскричала игуменья сердитым голосом. Феодосия бросилась за волком.

— Именем Господа Моего отдай! — закричала она страшному зверю. — Отдай немедленно!

Напуганный волк, видя, что за ним гонятся, повернулся и выпустил добычу. Феодосия подняла курицу и отнесла ее в курятник.

Сильно помятая, но живая, курица к вечеру совершенно оправилась. А наутро снесла золотое яичко.

— Вот, сестры, вкусите от плода послушания, — сказала матушка игуменья, показывая яичко на трапезе. Но никто не мог разбить его. По некотором размышлении сестры поместили его в монастырский Музей Чудес.

37.

Про отца Феофана, долгие годы жившего отшельником в дремучем лесу, говорили, что если находил он мертвого зверя или птицу, то хоронил их по христианскому обряду, служил панихиду об упокоении «усопшей твари» и не забывал ставить на могиле крестик, сбитый из двух сучков.

38.

Зима выдалась бесснежной. Стоял канун Рождества, а снег так и не выпал.

Скитоначальник одного небольшого скита отправился в дальнюю пустынь к старцу-отшельнику. Провидя духом, для чего тот пришел, отшельник вышел к нему и принял его с радостью.

— Праведный отче! — начал жаловаться скитоначальник. — Через два дня наступит Рождество, а у нас до сих пор нет снега. Братия унывает. Точно малые дети, иноки повторяют, что без сугробов и снега и Рождество не Рождество. Прости, отче, и скажи как быть!

— Почему же вы не помолились и не попросили Бога?

— Молились и просили не один раз, но вот — ни снежинки.

— Может быть, вы плохо молились? Хочешь ли знать, что это так?

Тут старец простер руки к небу и начал молиться. Через несколько минут на ясном небе собрались темные снеговые тучи, и повалил снег. Скитоначальник в ужасе пал на лице свое и поклонился старцу. Но когда поднялся, старца уже не было рядом — он убежал в лес.

39.

Пасха наступила в конце апреля. Всю ночь отшельник Феофан молился, а под утро услышал, что в окна к нему стучат клювами птицы. Он вышел на улицу. На поляне перед его избушкой собрались все лесные звери — медведи и волки, лисицы и зайцы сидели рядом и сквозь прозрачные сумерки глядели на него.

— Христос воскресе! — проговорил старец, и, склонясь к мохнатым мордам, похристосовался с каждым. Затем обнимал по очереди все деревья вокруг, целовал стволы и все повторял: «Христос воскресе! Христос воскресе».

— Воистину воскресе! — звучало в ответ.

40.

Едва брат Даниил поступил в монастырь, как тяжело заболел. Братия же, зная о его неправедной прошлой жизни, молила Бога, чтобы он не умер, а еще пожил вместе с ними и имел время для покаяния. Однако вскоре Даниил перестал подниматься и был уже на пороге смерти. Братия пришла к нему попрощаться. Он долго не откликался, молча лежал с закрытыми глазами. Но внезапно очнулся:

— Что это — Пасха, братие?

— Какая Пасха, Данилушко! На дворе февраль, ты не слышишь, как завывает вьюга?

— Я слышу пение, — отвечал Даниил. — Разве это не вы поете: «Христос воскресе»? И откуда этот свет? — спрашивал он.

Иноки же молчали, не зная, что и подумать.

В ту же ночь Данила умер. Метель улеглась, а снег по-прежнему крупно, часто падал. Укрыл весь монастырь, все дорожки, все крыши и только с золотых скользких куполов слезал, полз мягкими комьями.

ЦИКЛ ВТОРОЙ. ЧТЕНИЕ ДЛЯ ВКУСИВШИХ СЛАДОСТЬ ИСТИННОЙ ВЕРЫ В НЕДАВНЕЕ ВРЕМЯ.

Писательница.

Жила-была одна девушка. Оканчивала Литературный институт. И надо ж такому приключиться — влюбилась. Юноша тоже пописывал стишата, сочинил даже драму в четырех действиях, но главное, ходил в церковь. Слово за слово, влюбленную девушку юноша обратил. Всего месяц походили они вместе на службы, почитали друг другу стихи. Как вдруг юноша получил приглашение из Швейцарии. Там у него обнаружились родственники, которые и вызвали его к себе на вечное поселение.

А девушка осталась в Москве, просвещенная светом истинной веры. С горя она стала писать еще больше. Писала она в основном прозу, работала в малом жанре — рассказы, новеллы, очерки, редко когда повесть сочинит, но всё с одной лишь тоски. И вот покаялась она однажды батюшке: «Эх, батюшка, бросил меня любимый, и пишу я с горя прозу!».

— Ну, что ж, — отвечал батюшка, — дело житейское, грех небольшой, все в жизни бывает, только не публикуй.

— Да как же, — возражает девушка, — мне вроде и предложили уже напечататься в журнале «Юность», поскольку я еще юная.

— Мысль, — говорит батюшка, — неплохая в принципе. Но только сначала ты принеси это мне. Я прочитаю и тебя благословлю.

Девушка согласилась, приносит. А батюшка, хоть сам по мирскому своему образованию и был биологом, но почитать, полистать книжечки любил. Читает это батюшка девушкины рассказики, и аж слеза его прошибает! Талант у девушки. Хорошо пишет! Только неправославно. Любовь опять же плотская, душевная, страдания всякие сердечные описывает — земное одно, словом, нету, как бы это получше выразиться, правильного у нее направления, святой церковью нашей она вроде и брезгует — даже не поминает ее! Сказал это батюшка девушке и наказал, как что напишет, и дальше ему приносить. А с журналом «Юность» договор пока что расторгнуть.

Девушка была начитанная, послушание проявить знала, что положено, расторгла договор. Дальше рассказики пишет, юношу своего, швейцара, не то чтоб забыла, но сильно поблек уже образ его, и новый воссиял образ — батюшкин! Во всем его девушка слушается, рассказы ему приносит, он их читает, вот вроде чуть побольше стало божественного, появились верные образы, хвалит ее, поправляет даже кое-что карандашиком, еще немного, говорит, и публиковаться начнем. Еще немного, думает девушка, и публиковаться начнем.

Тут она как раз встретила того знакомого из журнала «Юность», правда теперь он в другом работал журнале. Прочитал ее рассказ-другой и намекнул, что писать она стала хуже, слишком уж «нестандартно», — возможно, имея в виду, что девушка несколько спятила. Так прошло три года, потом еще два, потом четыре, началось совершенно новое тысячелетие, и девушка вроде б постарела уже, стала как-то горбиться некрасиво. Нет мне, говорит, в жизни счастья, дело даже не в публикациях, просто нет и все. Не хватает мне чего-то. Может, самореализации, может, славы, может, детей, а только миру я не нужна. Ну, и того-с. Утопилась в Москва-реке.

Батюшка отпевал ее.

Дорогие братья и сестры! Какой делаем вывод из этой истории? Девушка была психически ненормальная.

Артист.

Один мальчик пошел с мамой в театр. И театр его поразил. Артисты были там, как настоящие животные, и всю неделю потом мальчик этих животных изображал. Потому что называлось представление «Маугли». А через неделю мальчик снова запросился на тот же спектакль. Что не сделаешь для любимого ребенка, позвонила мама подруге, подруга с этим делом была связана, работала в киоске, продавала газеты, а рядом, в другом киоске, продавались билеты в театры, и они с той кассиршей дружили. Достала подруга билеты с переплатой совсем небольшой, снова пошли мама с мальчиком в театр. И просидел мальчик весь спектакль легонько приоткрыв рот, а на антракт сильно разгневался. И снова целые дни изображал дома Багиру, Шерхана и обезьян.

— Мама, вырасту, стану артистом, — говорил мальчик.

— Без блата ты не поступишь, — говорила ему мама. — А денег на взятки у меня нет.

Но вот мальчик вырос, пришел в Государственный институт театрального искусства на творческий конкурс. Начал читать монолог. Комиссия так и ахнула: у мальчика талант! Что делать — поступил Федя с первого раза, окончил, пошел работать в известный театр, много снимался в кино, в самый популярный сериал его позвали играть бандита, мама смотрела сына по телевизору и утирала от радости слезы. Только самому Феде больше нравились спектакли в театре, чтоб утягивало вверх пыльный занавес, в глаза светили прожекторы, а он тихо выходил на сцену в костюме или даже без.

Тут-то и отправился их театр на очередные гастроли, в Новгород. Гулял Федя по городу и зашел в их главную Софийскую церковь. Там постоял немного, посмотрел на иконы, свечку зажег, хор послушал и — надо же! — понял, что Бог существует. Стал Федя верующим, начал заходить в храм, что рядом с их домом находился, исповеди посещать, причащаться раз в две недели. Тут батюшка его и спроси: «А кем ты, молодой человек, работаешь?» У них ведь это без церемоний, сразу на «ты», потому как люди им — братья. Но Феде, наоборот, это очень понравилось: и что на «ты», и что все по-простому.

— Артист я, — говорит.

— Артист?! Кого ж ты играешь?

— А кого придется.

— Что же, и любовные сцены, и объятия?

Федя ответ держит честно.

— И объятия, — говорит, — а как же, без этого нам нельзя. Мы и голыми в одном спектакле на сцену выходим — такая у нашего режиссера находка; правда, к зрителям стоим спиной. Ради этого все на эту вещь и ходят.

— Ну, вот что, — громко и властно проговорил батюшка. — Все это одна бесовщина. Надо тебе это дело бросать. Парень ты молодой, профессий в мире много. Вот врачом быть хорошо, строителем можно, нам столяр как раз нужен, а занятие свое грешное совсем оставь, не православное оно! Разумеешь ли?

Разумею, кивает Федя. Год продумал. Все-таки жаль было бросать. Но что не сделаешь ради спасения. К тому же и денег в театре почти не платили, а на сериале тоже далеко не уедешь. И бросил. Еще год учился на краснодеревщика и стал работать в храме того батюшки столяром. Иконостас вырезал такой, что его в каталог древнерусского искусства поместили ошибочно. Лавочки в храме тоже похорошели, ножки резные, сидения в виде длинных лодий сделаны, сидеть не очень удобно, зато красиво, православно, по-русски так, батюшка не нарадуется — и человека из гибельного болота вытащил, и храму польза. И сам Федя вроде тоже доволен.

Только Федина мама очень расстроилась. Бандита, которого Федя в сериале играл, убили по сценарию, чтобы объяснить Федино отсутствие. И с тех пор появились у мамы странности. Как придет к ней Федя в гости, не хочет его пускать, ты, говорит, все равно уже умер, сынок, зачем ты ко мне приходишь, покойников я не люблю. Но Федя все равно к ней приходил, приносил продукты, гладил маму по морщинистой ручке. И она в общем уже не возражала.

Массажистка.

Таня Коркина выучилась на массажистку и стала делать разным больным детям массаж. Да до того умело, что чуть не творила чудеса. Разрабатывала неподвижные ручки, ножки, снимала гипертонусы и гипотонусы, недоношенных делала богатырями, дэцэпэшников поднимала на ноги. От благодарных родителей не было отбоя, клиентура росла с такой скоростью, что на массаж к Тане записывались уже за полгода, а между тем Таня стала верующей и православной. Появился у нее духовный отец. Узнав Таню получше, он объяснил ей, что дети страдают за грехи родителей. И на то, чтобы им болеть, есть воля Божия. А раз она их своим массажем поднимает на ноги, значит, и все родительские грехи переходят на нее. Таня занервничала: что же делать? Как понести такую ношу? Сколько прошло через ее руки — уже и не сосчитать, значит, грехов-то сколько! А батюшка тут как тут. Говорит: очень просто. Оставь свое ненужное массажное дело, а чтобы гора чужих грехов, которые давят на твои плечи (и Тане показалось: правда давят!), рассосалась, — читай каждый день по три акафиста. Иисусу Сладчайшему, Матери Божией и Николаю Чудотворцу.

Так Таня и сделала. Никаких массажей, всем твердый отказ, каждый день — по три акафиста, живет с тех пор на мамину пенсию и не сомневается, что вот-вот, по молитве любимого батюшки, встретит жениха. Поскольку знает: за молитвы духовного отца случается и не такое. Не верите? Не те вы читали книжки.

Верующий.

Один человек поверил вдруг в Бога. Тут же достал у приятеля пистолет Макарова и застрелился.

Правильный выбор.

У одного батюшки дар был, от Бога. Все еще только правый придел ремонтируют, второй год крышу починяют, занавесочкой вместо алтарной преграды прикрываются, а у него уже серебряные купола сияют золотыми звездами, в иконостасах иконы шестнадцатого века, а придел один даже новый выкопали и освятили, под храмом, подземный такой придел, для особых случаев.

Кто-то только отвоевывает у мэрии домик для причта, а у него таких домиков уже четыре — один для причта, другой для воскресной школы, третий — для мальчиков-сирот, четвертый — приют для одиноких старушек. В каждом домике — антикварная мебель, кресла вольтеровские, мраморные полы, хрустальные люстры — взирая на красоту рукотворную, вспоминает человек и о красоте творения Божия, а там, глядишь, и о самом Творце.

С домиками разобрался, купил три магазина, все тоже православные, в одном облачения продают, в другом — книжки церковные, в третьем — соевые продукты, на случай больших и малых постов. С магазинами разобрался — купил конюшню. Чтобы прихожане катались по праздникам на лошадях, не унывали зря, друг на друга не жаловались. Ну, где конюшня, там и площадка с аттракционами — выстроили свой миниатюрный Диснейленд, с русскими святыми вместо Микки и Дональда.

С Диснейлендом разобрался — начал строить православный бассейн, чтобы было куда окунуться после изнурительной великопостной службы или, наоборот, скачек и катаний на каруселях. Выстроили бассейн, поставили рядом сауну. Поставили сауну — нужен православный спортзал. Выстроили спортзал, нужны тренажеры. Купили тренажеры, нужна православная гостиница. С конференц-залом. Потому что гости из-за границы повалили валом, набираться у батюшки православного пастырского опыта. Построили православную гостиницу, понадобился православный аэродром. Построили аэродром, запустили чартерных рейсов несколько десятков, в двадцать шесть стран мира, и у батюшки, само собой, свой православный самолетик маленький, но и вертолет, конечно, тоже, обозревать владения, опять же, катать гостей.

Правда некоторых гостей сильно укачивало, для них — что не сделаешь ради ближнего! — прорыли канал к Москва-реке, организовали паломнические круизы и православный флот. Только по воде все-таки выходило медленно — куда деваться, начали прокладывать православную железную дорогу. Но и дорогу надо охранять, от разбойников, случайных людей — организовали свою православную армию, с хоругвями, хором, всем, чем положено. Тут батюшка видит, пора становиться православным президентом, подумал-подумал, но махнул рукой. Если еще и президентом, служить будет некогда, а я все-таки иерей, по чину Мелхиседекову. Так и не стал президентом, остался батюшкой.

Посещение Божие.

Один батюшка был очень бедный. Третий священник в подмосковном храме, какие уж тут доходы. Настоятель, если что и просачивалось, все забирал себе, а после треб требовал со священников мзды. Так что дети у третьего батюшки были одеты в обноски, матушка зимой жалась в осенней курточке, на требы батюшка ходил по морозу пешком, в вытертом пальто, с облупившимся от времени чемоданчиком. Одно слово, нищета.

Тут и случилось с батюшкой Божие посещение. Пришел к нему старый, со школьных времен еще приятель, Яша Соколов. Освяти мне, говорит, дом, а я в долгу не останусь. Настоятеля в тот день как раз в городе не было, и он об этом деле ничего не узнал. Сели они в какую-то хорошую машину, поехали. Вдруг видят дворец. С башенками, балконцами, флюгерами, все как полагается. «Это мой дом и есть», — говорит Яша. Вошли они во дворец, а там все из чистого золота. Люстры, столы, стулья. Только ручки изумрудами и жемчугом инкрустированы. Удивился батюшка, но, что ж, начал дворец освящать. После освящения хлопнул Яша в ладоши, из стенки выехал стол с невиданным угощением, винами заморскими, пряниками печатными, второй раз хлопнул, люди вошли, парни плечистые, нарядные девушки. «Это мои друзья», — объяснил Яша и всех пригласил за стол. Многих блюд батюшка не знал даже названия, а многие так и не смог попробовать — не вместилось.

Видит батюшка, Яша вроде расслабился, наливает ему и себя, конечно, не забывает, батюшка его и спроси: «Где же ты, Яша, работаешь?» Яша как засмеется. И долго еще остановиться не мог. Нам, говорит, работать не положено, западло это, ну, понял в натуре, кто мы? «Нет, что-то не понял», — никак не поймет батюшка. Яша и скажи ему: «Бандиты мы, ясно?» — «Ясно», — испугался батюшка. «Но ты не боись, тебя мы не тронем, ты мой кореш и нам еще сгодишься». Тут Яша с батюшкой щедро расплатился, кивнул невидимым слугам, и они отвезли батюшку домой.

И пошел с того случая батюшка по рукам: кого повенчает из Яшиных друзей, кого окрестит, кому опять же освятит замок, а кого и пособорует после ранения на разборке. Словом, пошел батюшка с того дня в гору. Отстроил новый дом, приодел матушку, деток отдал в частную школу, тоже и им нужно хорошее образование, а себе купил «шкоду» новенькую (только белую, чтобы выглядело поскромней, настоятель-то ездил на «жигулях»). Вскоре, правда, настоятеля сместили, настоятелем стал наш бывший третий батюшка, но, видит Бог, он того не искал, как-то уж само так вышло.

А бандиты? Ну и что? Разве они не люди? А отсекать их от благодати Божией — грех, там, глядишь, и покаются, как праведный разбойник на кресте. Так что до скорой встречи в обителях рая!

О пользе психологии.

Макс по кличке Скрипа был не просто виртуозным городским щипачом, но и великим психологом. Особенно хорошо понимал он женщин. И угадывал по одному лишь взмаху ресниц, по случайно скользнувшей по лицу улыбке или вдруг проступившей складке меж бровей, можно ли начинать охоту — неприметным движением погружать пальцы в чужой карман, надрезать сумочку — или лучше пока не торопиться. Он достиг такого совершенства, что легко определял в толпе не только тех, чьи мысли витали неведомо где и кто был совершенно безоружен перед его воровским искусством, но и тех, кто, обнаружив пропажу, его бы простил. Таких было немного, но и такие были. На спор с братанами Макс несколько раз проделывал один и тот же фокус — определял такую всепрощающую жертву, нарочно грубо вынимал у нее кошелек, оказывался пойман с поличным — но всякий раз точно отфильтрованная жертва не поднимала крик, а просто умоляющим шепотом (не из страха — из жалости!) просила его вернуть деньги. Макс возвращал. Но про себя и смеялся, и дивился.

Он не попался ни разу, и позже это сослужило ему неплохую службу.

Потому что к 35 годам Макс как-то страшно разочаровался. К тому времени он уже, конечно, не толкался в толпе, а контролировал один из городских рынков и жил не тужил, но вот надо же... устал, заскучал. Налег на спорт, в юности он несколько лет занимался каратэ, познакомился в фитнес-клубе с одним человеком, тренером по борьбе, который оказался верующим и укладывал Макса на обе лопатки за 12 секунд, попутно объясняя, что для победы важны не приемы, а правильный внутренний настрой. Какой настрой? А вот такой. Не агрессивный. В общем, начал Макс ходить не только в фитнес-клуб, но и в церковь, читать книги, вникать. И покаялся.

Сейчас храм отца Максима самый богатый в городе. Во-первых, конечно, братки предпочитают своего батю, притекают к нему дружной толпой, жертвуют немерено, улаживают все вопросы с церковным и городским начальством, основали фонд помощи заключенным. Но, во-вторых, опять-таки психология. Приходит к отцу Максиму какая-нибудь женщина, не успевает и рта раскрыть, как батюшка сам рассказывает ей, в чем ее проблемы, как с ней обращается муж, свекровь, дети, а как начальник на работе. Дальше уже сами его собеседницы теряли дар речи, и отец Максим даже не говорил, как эти проблемы решить, никаких особенных рецептов не давал — какие уж тут рецепты, терпи да молись, потому что главное было совершенно не в том. Главное, женщины чувствовали, что вот нашелся человек, который их наконец-то понял. И уходили совершенно утешенные.

Так что слывет отец Максим в своем приходе человеком святым и прозорливым, имеющим дар обращать разбойников и врачевать женские печали.

Неумеха.

Один батюшка вообще ничего не умел. Не умел отремонтировать храм, и храм у него так и стоял пятый год в лесах. Не умел с умом заняться книготорговлей, выбить точки, запустить книжный бизнес.

Не умел отвоевать себе домика причта или хотя бы помещения под воскресную школу. У него не было нужных связей, щедрых спонсоров, десятков и сотен преданных чад, не было машины, мобильника, компьютера, e-mail'a и даже пейджера. У него не было дара рассуждения, дара чудотворения, дара прозорливости, дара красивого богослужения — служил он тихим голосом, так что, если стоять далеко, ничего не было слышно. И чего уж у него совершенно не было, так это дара слова, проповеди он мямлил и повторял все одно и тоже, из раза в раз. Его матушку было не слышно и не видно, хотя она все-таки у него была, но вот детей у них тоже не было. Так батюшка и прожил свою жизнь, а потом умер. Его отпевали в хмурый ноябрьский день, и когда люди хотели по обычаю зажечь свечи — свечи у всех загорелись сами, а храм наполнил неземной свет.

Благое попечение.

Про отца Иоаникия известно было, что у него дар — исповедовать подробно. Исповедуешься у отца Иоаникия — и словно побывал в бане, выходишь пропаренным, чистеньким. Люди записывались к нему на исповедь за двадцать четыре рабочих дня. Варвара Петровна тоже записалась, но все равно стояла в очереди и успела только последней, в пять часов утра. Отец Иоаникий начал задавать ей вопросы.

Не слишком ли много времени тратила на стирку? Не выбрасывала ли продукты? Суп? Кашу? Мандарины? Свеклу? Курицу? Мясо? Редис? Работала ли в воскресные дни? Как именно? Мыла ли пол? Гладила ли? Протирала ли пыль? Чистила ли уши? Не совершала ли грех содомский? Не страдала ли малакией? Случалось ли тайноядение? Мшелоимство?

Исповедь длилась два часа, как раз до утренней службы. Утром Варвара Петровна пришла домой, включила все газовые конфорки, не поднеся к ним спички, и легла на диван прямо в верхней одежде. Но тут неожиданно приехал ее муж: забыл дома документы, вернулся с полдороги. Открыл своим ключом дверь, выключил конфорки, вылил из всех банок святую воду, выкинул в мусоропровод кусочек Мамврийского дуба, окаменевшую просфорку от мощей великомученицы Варвары, еще что-то, покрытое пушком плесени, разломал свечи, поцеловал Варвару Петровну в побледневший лоб и сказал медленно: «Еще раз пойдешь туда — убью».

Дорогие братья и сестры! Не забыл бы муж документы, попала бы Варвара Петровна в ад. Будем же благодарить Господа за Его всесвятое и благое попечение о нас, грешных!

Постник.

Один батюшка был людоедом. Приходит к нему человек на исповедь, а домой уже не возвращается. Приходит молодая пара венчаться — и исчезает навеки. Приносят младенца покрестить — пропадает и младенец, и крестные родители. А просто батюшка их всех съедал. Только в посты все было благополучно, люди у него исповедовались, крестились, соборовались без всяких исчезновений. Благочинный, конечно, знал про эту батюшкину особенность, но всегда говорил, что заменить ему батюшку некем, — зато как строго человек держит пост.

Исцеление.

Одна женщина сильно заболела. Обратилась к духовному отцу. Духовный отец сказал: «Ваша болезнь не к смерти. Отслужим молебен великомученику Пантелеймону, будете каждое утро пить святую водичку, даст Бог, поправитесь». Больная так и сделала, унесла из церкви двухлитровую банку целебного напитка, стала пить его и растирать им больные места. Но ей делалось все хуже и хуже. Тогда батюшка предложил ей мазаться по вечерам иерусалимским маслицем, которое исправно привозило ему каждый год одно чадо. Больная начала смазываться иерусалимским маслицем. Тут ей стало намного легче, но не до конца. Тогда батюшка велел женщине прочитать сорок акафистов святым бессеребренникам и врачам Косьме и Дамиану, в день по акафисту. И все шло хорошо, но на тридцать пятом акафисте женщина умерла. Выяснилась и причина — скоротечный рак правого легкого. Так что врачи бы тут тоже уже не помогли, не успели. А так хоть помолилась раба Божия перед отшествием ко Господу, подготовилась.

Диалог о пользе смирения для души, потерявшей рай.

— Батюшка, очень болит голова.

— Что ж, для смирения полезно.

— Батюшка! Смотрите, мне отрезали ногу.

— Что ж, для смирения полезно.

— Батюшка! Отрубили правую руку.

— Что ж, для смирения полезно.

— Батюшка! На левой руке раздробили пальцы.

— Что ж, для смирения полезно.

— Выкололи глаза...

— Что ж, для смирения полезно.

— Вырвали ноздри...

— Что ж, для смирения полезно.

— Батюшка! Отрубают голову.

— Ну а вот это, пожалуй, уже слишком.

Отрубленная голова, подпрыгивая:

— Почему?!

Батюшка:

— Кто же теперь будет смиряться?

Кукареку.

Послушник Андрей решил, что он юродивый. И стал говорить звериными и птичьими голосами.

Идет настоятель. Андрюша ему: му-у. Идет благочинный: ме-е. Брат повар: хрю! Брат регент: мяу. То есть просто всех запарил. На послушания ходить перестал, на уговоры не поддавался, только мычал, квакал, гагакал и кукарекал. Сначала все терпели, вздыхали: а что поделаешь — может, и правда юродивый? Человек Божий. Тем более иногда получалось ужасно смешно. Как-никак разрядка в непростой монастырской жизни. Но отца игумена это в конце концов утомило. Он отправил отца Андрея на ежедневное послушание в мир — ездить в дом ребенка в ближайшем городке и учить там малышей голосам животных.

Подвижник.

Один юноша решил уподобиться древним подвижникам. Нашел в сарае ржавые гвозди, связал их вместе и сделал себе вериги, которые доставляли ему ужасные мучения, царапая тело до крови. Через две недели юношу увезли в больницу с заражением крови и только чудом спасли от неминуемой смерти. С тех пор он не носил больше вериг и каждый раз, взирая на шрамы от гвоздей, говорил себе: «Вот, дурак, плоды твоей дурости».

Домик в деревне.

Миша Петров решил постичь сладость молитвы Иисусовой. Вот, думает, затворюсь где-нибудь подальше, чтоб ни друзей, ни телефона, ни электронной почты. Днем и ночью молитва, редкий сон, скудная трапеза, так, водичка, сухарики, ну и чтение священных книг.

Долго колебался из-за мобильника, брать не брать, все-таки глушь, мало ли что случится, но потом сообразил, что роуминга в глуши не бывает. И оставил мобильник дома.

Сессия как раз кончилась, практику в этом году можно было отрабатывать в сентябре, и Миша решил бежать в домик в деревне, год назад на спор купленный во время диалектологической экспедиции у одной бабки — за четыре тыщи рублей в складчину. Миша и три его товарища выиграли тогда у девчонок десять бутылок пива. Это был дом бабкиной покойной сестры, и бабка была рада радешенька этим тыщам, за домиком обещала присматривать, ну и все такое.

Родителям и трем другим друзьям-совладельцам Миша сказал, что едет навестить их имение, про молитву, конечно, ни слова — и друзья очень обрадовались, только с Мишей никто ехать не захотел — у всех оказались другие планы.

Ехал Миша два с половиной дня и наконец прибыл в Осаново. Так называлась эта деревня с домиком. Стучит к бабке-продавщице, звали ее немного по-литературному, Агафья Тихоновна, но все равно она была настоящая сибирская бабка. В общем, как у Валентина Распутина.

— Здравствуйте, Агафья Тихоновна, — говорит ей Миша. — А как избушка-то наша на курьих ножках, не сгорела ли?

— Что ты! — рассердилась Агафья Тихоновна. — Стоить.

И они пошли на другой конец деревни проведать домик. Домик и правда стоял, чуть только меньше он в этом году Мише показался, и бедней, но так все такой же. Открыла бабка дверь, вошел он в домик — а там травками какими-то пахнет, так и висят они в сенях пучками неизвестно сколько лет.

Темновато, конечно, но ничего. Бабка ушла, Миша бросил рюкзак, осмотрелся, нашел ведра, ветошь какую-то тряпичную, сходил за водой к колодцу, вымыл окошки. Тут же стало светлей. Потом Миша повесил иконы — молиться-то перед чем? Книги священные рядом положил в стопочку, четки на руку повесил. Только чувствует — пора все-таки закусить. Ну что за молитва без трапезы?

Достал продукты, из Москвы привезенные, и консервы, и сахар, и соль, и огурцы, а хлеба-то нет!

Пошел в местный магазинчик. Вот что значит капитализм: в прошлом году этого магазина здесь не было, а теперь вот он — кирпичный, аккуратный такой, и в общем все есть. И кока-кола, и сникерсы. Купил себе и того, и другого. Но и хлеба тоже. А тут и Агафья Тихоновна в магазин приходит — его ищет, ты ко мне заходи, картошки тебе отдам, прошлогодняя, крупная, как кулак. Так и оказалось. И три яичка ему Агафья Тихоновна к картошке прибавила — из-под собственных кур. Тут и Марья Егоровна, соседка, зашла к Тихоновне, тоже зовет его к себе. Миша пошел, Егоровна угостила его баночкой молока от своей коровы и пригласила приходить еще.

Разложил Миша все свое богатство на деревянном некрашенном столе, хлебушек, картошку, налил себе в железную кружку парного молочка, пожарил яичницу с ненормально желтыми желтками. По избе дух стелется травяной, как ни странно, ни одной мухи. Сидит и думает: «Господи, хорошо-то как! Вот и иконочки у меня тут висят, и книги разложены, что еще надо? Сейчас поем и начну молиться. А на улицу уже ни ногой, ни к чему все это — рассеянье».

Но после обеда Миша достал спальный мешок, разложил прямо на полу и как убитый уснул. Просыпается, а совесть его мучает — все спишь да ешь, а как же молитва-то Иисусова, ты для чего сюда приехал? Но куда-то задевались четки, на руке они мешались, да и стеснялся Миша с ними выходить на улицу, снял перед походом в магазин, а куда дел, не помнил. Искал, искал, нашел. Оказались в сенях, на гвоздике, сам забыл, как повесил. Наконец тихо встал он перед иконами, зажег лампадку, все как полагается. Вдруг на улице потемнело, дождь пошел, и — надо же! — потолок, как раз над святым углом, начал темнеть — вода проходит, прохудилась крыша.

Только кончился дождь — Миша скорей на крышу, на лестнице одна перекладина обломилась, еле забрался, а там и правда все сгнило... В общем, дел хватило, и Миша, даром что мальчик из интеллигентной семьи, за все брался, все делал в охотку, и бабусям сильно помогал, и свое хозяйство вел собственное, почувствовал себя хозяином, простым человеком на родной земле, Львом Николаевичем в поздний период.

Ну а молитва? Да ведь и так все было хорошо. Вернулся Миша загоревшим, даже немного потолстел. Агафья Тихоновна и Марья Егоровна как следует его откормили.

Мастер.

Жил да был на свете православных дел мастер. Жил не тужил, потому что дела у него не переводилось. Клиентурой в основном были женщины. Приезжали они в его скромную избушку в подмосковной деревеньке со всех концов русской земли и просили лишь об одном:

— Сделай ты меня, мил-человек, православной. Только не переборщи. Чтобы все было в самый раз и тютелька в тютельку.

— А вот об этом, матушка, беспокоиться не извольте, комар носа не подточит, — вежливо отвечал мастер и, надев черный кожаный фартук, принимался за работу. Работал он быстро, споро, укладывался в несколько часов.

Начинал всегда с голоса: вставлял клиентке железное горло, и говорить она начинала с той поры тихим, будто навеки сорванным голосом, но на самом деле не сорванным, а смиренным. Потом брался за глаза— капал в них пипеткой специальную смесь-поволоку, особой такой дымки напускал, легкой-легкой, так что глаза у женщин навсегда становились печальными и глядящими будто бы с некоторым тайным укором, а при особой просьбе — несколько вкось. Но не укор это был и не косина, а осознание собственной греховности. Дальше брался мастер за губы. Делал в краешки губ по укольчику — и улыбаться с тех пор женщины уже не могли. Христос ведь никогда не смеялся. Скорее всего, и не улыбался тоже. Значит, таковыми же должны были стать и его истинные ученицы. Так мастер комментировал свои деяния.

Следующим был цвет лица — специальный зеленый крем, настоянный на полезных травах, не вытравимый долгие годы, делал лицо землистым, в чем и содержался намек на возможное тайное подвижничество. Дальше мастер брался за походку и осанку, и после краткого сеанса массажа походка у клиентки делалась неторопливой, слегка шаркающей, а голова опускалась, так что отныне печальные с поволокой-укором глаза не только косили, но и смотрели исключительно долу. Дело оставалось за малым. Каждой своей клиентке мастер вручал на прощанье особый платочек. Стоило повязать его на голову или даже на шею, как любая одежда смотрелась на тебе мешковато и сиро. Вот, собственно, и все. Клиентки расплачивались с мастером кто как мог, но обычно весьма щедро, сельские вечно везли что-то со своих огородов и из-под кур, столичные штучки (их было большинство) к гонорару прилагали дорогие коньяки или виски. В общем, мастер не бедствовал, а клиентки отправлялись домой счастливые тихим православным счастьем.

На женщинах православных дел мастер неплохо набил руку и как-то к ним привык. Поэтому, когда к нему приходили мужчины, немного терялся, хотя виду, конечно, не подавал. Так же брался за молоток, пипетки, крема. И все же мужчины у мастера получались похуже, с какой-то невытравимой вечной женственностью в очах и облике, с длинными волосами, блуждающим взором, слабой волей, иногда выскакивало и заикание. Может, путал он порошки, или халтурил, и для мужчин использовал женские средства? Неизвестно. Однако болезненный вид, шаркающая походка, мрачный блуждающий взор — все это оставалось и при мужчинах.

Изредка приводили к мастеру и детишек. Но дети поддавались обработке совсем уж плохо, просто делались после сеанса дергаными и бледными, а некоторые не поддавались вообще, так что мастер запретил приводить детей к себе. И они дожидались мам в коридорчике.

— Ну а сердце, сердце? — спрашивали мастера особо продвинутые. — Главное-то не внешний, а внутренний человек. Сердце православным сделать можете?

— Сердце, — отвечал честный мастер, — поменять не могу. А то бы давно уже на земле наступило Царство Божие. А это в замысел Господень никак не входит.

На досуге он любил полистать Откровение Иоанна Богослова. Особенно ему нравились описания разных чудо-зверей.

ЦИКЛ ТРЕТИЙ. ХОРОШИЙ ЧЕЛОВЕК.

Главное.

1.

Один батюшка был горьким пьяницей, а в свободные от запоя моменты баловался травкой.

Ну и что? Главное, чтоб человек был хороший.

2.

Один батюшка был неверующий. Все он делал как положено и очень старался, только вот как-то не верил в Бога. Об этом в общем все знали, но прощали ему. А вот как раньше, если коммунист, не обязательно же в коммунизм верит. Ну, так же и батюшка. Главное, чтобы человек был хороший.

3.

Один батюшка страдал клептоманией. То крестик золотой стянет из церкви, то просто десятку из кармана у дьякона. Все об этом в общем знали, но понимали — ну, клептоман. Главное, чтоб человек был хороший. Батюшка ценил народное доверие и, когда горка наворованных вещей у него дома становилась слишком высокой, складывал все наворованное в большую сумку и раздавал бедным на паперти. Вот что значит хороший человек.

4.

Один батюшка не любил голубых. Но еще больше он не любил, когда про каких-нибудь батюшек, монахов там или кого повыше рассказывали, что они в своем монастыре вообще все того. Тут этот батюшка страшно темнел лицом, смотрел на собеседника в упор и говорил очень отчетливо: «Батюшек голубых не бывает!» Вставал, выходил из комнаты, дергал краешком рта, пил валокордин. Только вот зачем было портить себе нервы? Да хоть оранжевым. Главное-то, чтоб человек был хороший.

5.

Один батюшка был большой женолюб. Любовался женскою красотою, завитком, выбившимся из-под платка, полными чистых слез женскими несчастными глазами, глядящими на него во время исповеди, и влюблялся чуть ли не в каждую мало-мальски симпатичную свою прихожанку. И думал про себя так: «Ах, если бы я мог на ней жениться!» Но так ни на ком и не женился, жил со своей матушкой, чинил в ванной кран, забивал куда надо гвозди, забирал вечерами детей из школы, ну и служил, конечно, тоже. Так что главное оно и есть главное.

6.

Один батюшка ненавидел людей. Произошло это с ним не сразу. Сначала он всех любил. А потом разлюбил. И запрезирал. Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей. Потому что людей было много, и с годами становилось все больше, и они, эти безликие жаркие толпы — во-первых, дышали, во-вторых, толкались, лезли вперед, громыхали банками для святой воды, тыкали ему в лицо вербами, чтобы он получше их окропил, в-третьих, задавали шизофренические вопросы, на исповеди рассказывали про плохих мужей и свекровей, требовали советов, но советов никогда не выполняли, в-четвертых, верили в сглаз, в-пятых, носили причащать дико орущих внуков по совету бабушек-колдуний. И по большим праздникам батюшка даже служить старался с закрытыми глазами. Ему казалось, что вот он откроет глаза — и его ненависть к ним сразу же их испепелит. Но так-то человек он был очень хороший, в кругу друзей и семьи — приветливый, ласковый. Просто раздражительный слегка. А человек отличный. С детьми в воскресной школе делал воздушных змеев.

7.

Один батюшка терпеть не мог евреев. Куда не глянь, всюду они: русскому человеку ни проходу, ни продыху! Какой фильм не включишь, режиссер — еврей. Какую книжку не возьмешь — еврей написал. Про музыку даже говорить нечего. Всюду эти наглые, носатые, жидовские рожи! И нет бы сидели в своей синагоге, так ведь еще и лезли в русскую православную церковь, теснили простых русских людей. Своими возмущенными чувствами батюшка делился с прихожанами, прихожане его внимательно слушали, ну а жиды, ясное дело, обходили батюшку за версту.

Так оно все и шло, батюшкины взгляды ни для кого не были секретом и ничему, разумеется, не мешали — он был в почете, за выслугу лет, за то, что восстановил храм практически из руин, организовал общину сестер милосердия, ездил к заключенным. Время от времени батюшку награждали разными священническими наградами, а на тридцатилетие служения к нему в храм приехал сам патриарх.

Одно было не слава Богу: любимая и единственная батюшкина дочка рисковала остаться в девках. Кто-то ей не нравился, кому-то не нравилась она. Сыновей у батюшки не было, и он надеялся, что, может быть, хоть внук станет его преемником. Но какие уж тут внуки. А дочке уже двадцать семь, восемь, девять лет. Как вдруг сыскался жених. Да какой! Настоящий русский богатырь — косая сажень в плечах, рослый, кудри черные, глаза голубые. И умный! И работящий! И ездит на собственной машине. Но главное, от дочки батюшкиной без ума. Ну, и она к нему, конечно, не равнодушна. Вскоре приехал жених делать предложение, по-старинному так — в галстуке, с букетом алых роз. Родители с ног сбились, не знают, как ему угодить, матушка его потчует, батюшка поддерживает ученый разговор, а дочка сидит ни жива ни мертва и не шелохнется. Тут же ударили по рукам, назначили день свадьбы, обсудили разные хозяйственные дела, стоит жених уже одетый в коридоре и вдруг говорит: «Да, кстати, мама у меня еврейка, а папа русский. Я в папу пошел, и фамилия у меня его, но мама — еврейка. Это я на всякий случай сказал». И ушел.

Что тут началось! Батюшка кричит, ногами топает, дочка рыдает, матушка между ними бегает и по очереди холодное полотенце к головам прикладывает. Читатель, ты уже обо всем догадался, да? Всю ночь промолился батюшка перед иконами в белых рушниках, всю ночь просил Господа о вразумлении, а наутро, осунувшийся и бледный, вызвал дочь на кухню, обнял и говорит: «Эх, доча, доча, главное-то, чтобы ты была счастлива. Сама понимаешь, главное, чтоб человек был хороший».

Так и не отказали жениху. И никогда об этом не пожалели. Вот какие на свете бывают чудеса.

Отец Николай.

1.

Отец Николай жил на острове. Люди ехали к нему на поезде до Пскова, потом до деревни, оттуда три километра пешком, дальше плыли на моторных лодках и катере. А зимой шли пешком по льду или катились на специальных машинах, которым не скользко ехать по льду. Во льду отражалось заходящее красное солнце.

Люди думали: «Сейчас мы увидим великого старца, и он нам все объяснит». А отец Николай говорил им: «Зачем вы приехали? Я вам все равно ничего не скажу».

2.

Он был уже очень старенький и худой. Только руки у него были сильные, отец Николай бил ими по лбу всех глупых и непослушных. И пел песни, чисто и громко, как молодой. Отец ведь его был регентом церковного хора, и батюшка с детства любил церковное пение.

3.

Ранней осенью, когда все разъезжались, над островом вставала тишина. Коровы лежали на песке и смотрели на серую воду. На воде качались черные лодки, кричали чайки, вдоль берега лежало много больших камней, а самый большой камень назывался Литвинов. Почему он так назывался, никто точно не знал, но все думали — потому, что когда-то тут, на острове, были литовцы. Отец Николай показывал камень всем островным гостям.

4.

Однажды к отцу Николаю приехало несколько студентов. Паша Андреев хотел спросить его, жениться ему или нет. Но беседа шла общая, про женитьбу говорить было не кстати, студенты долго задавали батюшке разные духовные вопросы, батюшка отвечал им, и вот все начали прощаться.

Паша был в отчаянии. Тут отец Николай наклонился к нему и тихо сказал: «Женись, женись».

5.

Одному юноше отец Николай сказал: «Будешь митрополитом». Юноша женился, стал отцом семейства, иереем, а вскоре и настоятелем большого московского храма, потом протоиереем, с наградами, правом ношения, правом служения, только вот митрополитом так и не стал.

6.

Косте Трудолюбову отец Николай ничего не предсказывал и никакой прозорливости по его поводу не проявлял, хотя Костя к нему часто ездил. Только однажды батюшка посмотрел на Костю внимательно и, легко бия его по щекам, сказал ласково: «Что, так хочешь стать современным человеком?» Спустя четыре года Костя отошел от церкви, стал пить, менять девчонок, смеяться смехом опытного курильщика марихуаны, хотя отца Николая по-прежнему любил и помнил, просто ездить к нему перестал. Да ведь тот почти и не принимал в последние годы.

7.

Катя Якобинец стремилась в монастырь с пятнадцати лет. Она училась в музыкальном училище, все свободное от учебы время пропадала на службах, любила молиться, любила авву Дорофея, а по окончании училища стала регентом женского Зачатьевского монастыря. Иногда она даже не возвращалась домой — оставалась ночевать в монастыре. Матушка выделила ей отдельную келью, потому что очень ценила хорошее пение, но Катю не торопила. Катя сшила себе на заказ два черных подрясника, купила черный платок, всюду ходила с четками, опустив глаза. Вопрос об ее уходе в монастырь был практически решенным. Катины родители были, конечно, в ужасе. Но тут уж ничего не поделаешь — атеистическое воспитание! Так что оставалось только взять благословение у старца. И Катя отправилась на остров Залит.

Все складывалось очень удачно. С поезда она успела на катер, и катер отвез ее на остров. Молитвами отца Николая! В церкви Кате сказали, что отец Николай уже принимает, нужно идти к его домику. Катя легко нашла домик и встала в небольшую очередь приехавших к батюшке. Каждый подходил к нему, задавал вопросы, а батюшка коротко на них отвечал. Вскоре наступил и Катин черед.

— Батюшка, собираюсь уходить в монастырь, — сообщила отцу Николаю Катя. — Благословите.

Но отец Николай молчал.

— Только еще не решила, в какой монастырь, — продолжала Катя. — Меня даже в Новое Дивеево в Америке приглашали.

— Америка далеко, — улыбнулся батюшка. — А монастырей хороших много. И лучше всего идти на Афон...

— Батюшка, но туда... — попробовала возразить Катя.

— На Афон! — твердо отвечал ей батюшка и, благословив, отпустил.

Всю обратную дорогу Катя проплакала. А вернувшись домой, повесила на вешалку черный подрясник, сложила на полку платок и вскоре подыскала себе замену для руководства хором. Через год Катя вышла замуж, сейчас она уже матушка. Смотреть ей в лицо невозможно — сияет от счастья.

8.

Отец Николай очень любил читать стихи. И если узнавал, что человек учился на филологическом факультете, говорил ему: «Так запомните же вы, что частицы же, ли, бы пишутся без черты». Некоторые филологи задумывались и искали в этих стихах тайный смысл — может быть, же, ли, бы — это чьи-то имена. Женя, Лида, но вот бы? Или это жизнь, любовь и Бог? И их нельзя перечеркнуть. Так думали филологи, а один даже записал стишок в тетрадочку и решил написать про него научную работу. Как вдруг догадался, что это просто такое правило русского языка, а стишок сочинен, чтобы правило лучше запомнилось. Отец Николай раньше работал учителем в школе.

9.

Часто батюшка повторял: «Кому церковь не мать, тому Бог не Отец».

10.

А в конце разговора всегда просил: «Помолитесь за меня, меня Николаем зовут».

11.

Много лет на острове Залит жил не только отец Николай, но и баба Дуня. Иногда отец Николай отправлял к ней приехавших на остров переночевать. И баба Дуня всех принимала. Она была маленького роста, но довольно крепкая, в шерстяном зеленом платке слегка набекрень, с чистыми, ясными глазами. Сын у нее утонул, муж погиб на войне, но две взрослые дочки часто навещали и помогали ей. Она была не брошенная.

Однажды бабе Дуне делали тяжелую операцию, и батюшка в это время «открыл врата и молебствовал в церкви». Когда баба Дуня ехала прооперированная на белой тележке, вся больница высыпала в коридоры на нее смотреть, потому что все ее уже узнали и полюбили. Перед операцией бабе Дуне приснился сон. Будто она стоит в церкви, а рядом ее родственница, уже умершая, и много, много народу. Весь народ валит к алтарю, и баба Дуня хочет со всеми. Но родственница говорит ей: «Стой на своем месте. Стой здесь». Тут баба Дуня проснулась. А потом поняла: все, кто валил в алтарь, — это те, кто умер или вот-вот умрет, а ей еще рано. Операция прошла успешно, батюшка ведь молился, и баба Дуня всем про это рассказывала. «Батюшка у нас старец», — серьезно добавляла она. Перед сном она зажигала перед иконами лампадку, крестилась, кланялась, а потом лампадку гасила. Это была ее молитва. Всех, кто к ней приезжал, баба Дуня кормила, укладывала спать, а на следующий день выходила на пристань провожать и обязательно махала им ручкой. Вот и все.

12.

Однажды в зимние студенческие каникулы к отцу Николаю приехали три девушки, три студентки филологического факультета.

— Слава Тебе, Господи, не утонули! — сказал отец Николай и перекрестился: девушки ведь шли по льду с большими трещинами и страшно боялись. Рыжая собачка бежала за ними и тихо скулила, а потом отстала, потому что совсем испугалась.

Батюшка провел девушек в церковь и велел сделать перед иконой три поклона Царице Небесной. Потом он узнал, что все три учатся на филологов, и обрадовался. «Так запомните же вы, что частицы же, ли, бы пишутся без черты!» А потом сказал одной, кем она будет, назвал два основных ее занятия в жизни. А двум другим не сказал. Хотя было и им что сказать — одна из них стала монахиней, а другая женой священника. Но отец Николай сказал только третьей, все правильно, все сбылось потом, каждое его слово, только почему ей одной — неизвестно. Наверное, потому, что она была самая беспокойная. Фамилия ее была Кучерская.

13.

«Ухожу от вас», — грустно говорил отец Николай и крестился. Все замирали и не могли от скорби дышать. «Но не навсегда», — добавлял батюшка и улыбался.

14.

«Прошел мой век, как день вчерашний,

Как дым промчалась жизнь моя,

И двери смерти страшно тяжки.

Уж недалеки от меня»,

— всем, кто приезжал к нему, батюшка читал эти стихи. Все думали: это батюшка прозорливо предсказывает свою кончину. Но годы шли, а батюшка жил да жил и по-прежнему читал эти стихи. Он говорил, что проживет 104 года, однако умер в 93. Накануне отец Николай вымылся, облачился в священническое облачение, взял в руки крест, лег и умер.

Отец Тихон.

1.

В одной деревне родился мальчик. Отец его был кузнец, а мать простая крестьянка. В детстве он кормил кур, сеял, боронил, смотрел, как отец стучит молотом по огненному железу, но больше всего на свете любил играть в священника. Брал плошку, привязывал ее к веревке, насыпал в плошку камешков и кадил по всему дому. Потом мальчик вырос, выучился (а он очень любил учиться) и стал учителем. Он преподавал в школе физику и математику, и дети его любили, но не безумно. Больше любили физкультурника, он играл с ними в футбол. А потом этот человек наш женился, у него родились сын, дочь, и он стал батюшкой. Не очень-то рано — ему было уже 50 лет. И опять ничего особенного он не делал, просто ходил в церковь, служил там какую положено службу, литургию и всенощную, отпевал, венчал, а бывало, что и покрестит. Он очень смешно смеялся, странно и немного чудно, и кто слышал его смех, сам смеялся от такого смеха. С людьми батюшка разговаривал ласково, и ручки у него пахли чем-то легким и сладким, только это было совершенно неважно, он мог молчать, и ручки могли не пахнуть. Просто когда он смотрел на человека, человек не знал, что от счастья делать.

У него был плащик, и была шляпа, и были сапоги. Он в них ходил по улице, от храма к своему деревянному дому. В доме его ждала жена, которая в старости могла повторить за полчаса один и тот же вопрос одиннадцать или шестнадцать раз. Он отвечал ей все шестнадцать раз и не сердился. И когда писал ей в разлуке письма, подписывался — «Тиша».

2.

По его молитве Господь сотворил множество чудес — кто-то исцелялся, кто-то решал свои семейные проблемы, у кого-то исполнялась заветная мечта, кто-то прощал того, кого не мог простить целую жизнь, все было как и у всех старцев, только это было совершенно неважно.

ЦИКЛ ЧЕТВЁРТЫЙ. ЧТЕНИЕ ДЛЯ ВПАВШИХ В УНЫНИЕ.

Лакомка.

Один инок заунывал и решил повеситься. Ну, надоело как-то все, достали человека. Снял в келье люстру, подергал крюк — вроде крепкий, веревочку хорошенько намылил — мыло «Клубничное», пахучее такое, противное, начал уже стол пододвигать, смотрит: на столе лежит конфета. «Стратосфера», самая любимая его с детства, там еще розовые ракетки улетают в синий открытый космос. Конфеты дали вчера в трапезной на обед ради престольного праздника, а он сберег, да и забыл. Ладно, думает, съем, а там уж повешусь. Развернул конфету, в рот положил, а фантик фьють! — и улетел на пол. Непорядок. Он тут повешенный висит, а на полу фантик. Нагнулся инок поднять, а в щели между досок бумажка какая-то валяется. Вытаскивает, а это список имен, вот он где, оказывается, одна женщина накануне дала ему, просила помолиться. А он так и не помолился, потерял листочек, а он вот где оказывается. Ладно, думает, хоть перед смертью помолюсь, все-таки на один грех меньше. Зажег лампадку, перечислил всех, усердно обо всех помолился, тут и гонг зазвонил — к ужину зовут, даже раньше обычного. Так и не повесился, на ужин пошел — может, опять «Стратосферу» дадут или хоть «Мишку на Севере». Иногда оставалось на следующий день.

Весельчак.

Одного инока сжирала черная тоска. Он уж и так с ней, и эдак — не уходила. И был он в монастыре самым веселым человеком — все шутки шутил, все посмеивался. Только в последний год инок погрустнел и стал тихий, тоска его совершенно оставила, и можно было уже не шутить. Он вдруг начал слабеть, ослабел и умер. Во время его отпевания в храме разлилось благоухание, многим показалось — расцвела сирень. А это отец Василий победил дьявола.

Победа православия.

В прошлой жизни отец Анатолий был программистом. Шептались, что гениальным.

Поступив в монастырь, ни по чему так он не тосковал, как по любимому компьютеру — обустроенному, с «Избранным» любимых ссылок, с автоматически меняющимися заставками, выплывающим при утренней загрузке облачком с прогнозом погоды, почтальоном Печкиным, сообщающим о приходе нового электронного письма, разными играми да забавами — в общем, со всем большим хозяйством, накопленным за годы студенчества, но сознательно оставленным в далеком Санкт-Петербурге — ради борьбы с привязанностями и спасения души.

Первые полтора года отец Анатолий (тогда еще просто Паша) провел на обычных для новоначального послушаниях — работал на стройке нового корпуса, косил траву, рубил дрова, то есть исполнял по преимуществу физическую работу. Когда же искус кончился, и он был пострижен в рясофор, настоятель монастыря, незлой в принципе человек, начал выяснять, на что отец Анатолий годен еще, и, выяснив, весьма обрадовался. Дело происходило в конце 1990-х, новые технологии наступали на пятки, два новеньких компьютера монастырю уже пожертвовали, но оба стояли неосвоенные, потому что умного хозяина на них не находилось. И дал отец настоятель отцу Анатолию новое послушание — оснастить компьютеры всем необходимым, завести настоятелю личную электронную почту, создать монастырский сайт — в общем, сделать все, как в цивилизованных странах, и даже лучше.

Отец Анатолий заметно ожил. Уговорил настоятеля приобрести сканер, несколько раз ездил в деловые командировки за необходимыми для новой компьютеризированной жизни закупками. И вскоре у монастыря появился скромный, зато ежедневно обновляемый сайт с новостями, изречениями святых отцов, проповедями, постоянно пополняемой библиотекой душеполезной литературы, которую отец Анатолий активно сканировал. Отрывался от монитора «компьютерный батюшка» только на службы и трапезу, иногда даже ночевал на жестком диванчике возле своих возлюбленных железок. Всё что-то совершенствовал и над чем-то усердно трудился. Спустя некоторое время — выяснилось, над чем.

И потянулись к нему иноки. Отчитав положенные правила и положив все поклоны, поздним вечером приходили они к отцу Анатолию посражаться в компьютерные игры. И нередко засиживались до зари. Особенно, конечно, молодежь. Пустых стрелялок-лопалок-тетрисов отец Анатолий, само собой, не держал, только чинные шашки, шахматы, но главное — еще две игры, написанные батюшкой собственноручно, долгими монастырскими ночами. Они-то и пользовались наибольшим спросом.

Первая называлась «Семь смертных грехов».

После заставки с отрывками из Иоанна Лествичника, напоминающими, как бороться с каждым из грехов, начиналось увлекательное путешествие. Фигурка монаха в черной рясе усаживалась на мотоцикл и отправлялась преодолевать соблазны, изображенные отцом Анатолием с большой выдумкой.

На первой остановке, «тщеславие» (говорим это для читателя, потому что в игре никаких предупреждений о том, с каким грехом предстоит сражаться, не делалось), монаху предлагалось прочитать надпись над вратами в средневековый готический замок: «Плох тот монах, который не мечтает быть архиереем». Затем ворота с легким, намекающим на опасности скрипом отворялись, и радушные слуги вели монаха из залы в залу, более напоминавшие музейные комнаты. В каждой демонстрировались архиерейские облачения и головные уборы, один другого краше. Разрешалось даже примерить их на минутку, но если наивный пробовал выйти из замка, забыв снять с себя сверкающую бриллиантами архиерейскую митру или даже (глупец!) патриарший куколь, из-за экрана раздавался отвратительный демонический хохот, и тщеславный гордец летел в огненную реку. Лишь тот, у кого хватало ума примерить и снять наряды, а потом уйти восвояси, попадал на следующий уровень.

Здесь игрока соблазняли богатствами мира сего — уютной кельей-домиком с деревянной банькой (а из трубы уже вился дымок), банковскими счетами с сотнями долларов, машинами всех моделей и марок, рясами всех цветов и оттенков. На третьем уровне инока дразнили чуть не райскими монастырскими обителями. Насельники в них жили каждый в отдельной квартире, делали что желали, а отец игумен был у них на посылках. Только того, кто не завидовал чужому счастью и не пытался здесь остаться, ждал новый уровень — «гнев и раздражительность». Тут на экране просто вспыхивали красными буквами обидные прозвища. И вот что поистине изумления достойно: иные игравшие срезались именно тут, не умея понести этих детских, в сущности, обзывалок. «Эх ты, чернозадый!», «Вонючка», «Недоделанный», «Много на себя берешь, придурок», «В патриархи захотел?» — смеялся экран. Однако игроки-то понимали, что сочинил это все отец Анатолий, принимали за личную обиду, надувались, мстительно нажимали на тихо всплывавшие слева облачка с ответами и, совершенно насладившись «Сам дурак», «Да пошел ты», «Ишь ты, программист хренов», летели... понятно куда. В бушующую огненную реку.

Самые же стойкие отправлялись дальше — и тут у них спрашивала дорогу одна милая девушка, затем просила помочь сменить колесо другая, третья жалобно просила ее подвезти, четвертая в образе лягушки умоляла поцеловать и спасти от чар — однако вступать с девушками и лягушками в разговоры ни в коем случае было нельзя. Пройдя и этот уровень, игрок видел сообщение, что он давно и серьезно проголодался, — тут же на пути выскакивал роскошный ресторан. С баром, уставленным напитками всех мастей, с кухнями всех народов мира. Важно было заметить рядом с рестораном скромную избушку — и остановиться возле нее. Только там изголодавшийся игрок получал стакан воды, три корочки хлеба, а также право двигаться дальше. Тут начинался дождь, монах вынужден был искать убежища, потому что мотоцикл не желал ехать по разбитой глинистой дороге, и убежище находилось... в собственном же монастыре, довольно правдоподобно отцом Анатолием изображенным. Дальше все шло тоже очень похоже на обычную монастырскую рутину — длиннющие службы, постная трапеза, какие-то мелкие обидные стычки с братьями, дополнительные, неожиданные послушания — словом, сплошное уныние, это было, конечно, оно; игроку уже не шутя казалось, что отец Анатолий с этой частью явно подзатянул, но едва он соглашался с коварным предложением немедленно закончить этот этап и пойти развеяться — например, поиграть в игру на компьютере, как сейчас же... Ясное дело. Огненная река. Так что все было весьма назидательно.

Ну а для тех, кто предпочитал развлечения попроще, любимой стала игра «Победа православия». На самом деле просто футбол. Только в одной команде сражались бородатые православные батюшки, а в другой — безбородые католические ксендзы. За ксендзов играл компьютер. Игра была так устроена, что едва счет оказывался не в пользу наших батюшек, ксендзы обязательно грубо нарушали правила, и им назначалось пенальти. Православные не могли проиграть по определению. И побеждали всегда.

Рейтинг отца Анатолия в монастыре рос на глазах. На игру к нему стали записываться, потому что в одну ночь все желающие умещаться перестали, отец Анатолий, измученный, но счастливый, отсыпался днем, а настоятель все это терпел, понимая, что другого такого специалиста ему не найти...

Срезался отец Анатолий на создании монастырского варианта знаменитой «Цивилизации» — он уже почти все доделал, добил, для этого вел обширную переписку с коллегами из Москвы и США, вступил в общество «Компьютерный гений», подписался на несколько важных рассылок.

Только в игре отца Анатолия нужно было создать не государство, как в «Цивилизации», а большой монастырь, с сельским хозяйством, постройками, братией. Игрок, разумеется, и был настоятелем, так к нему и обращалась игра: «Досточтимый отец настоятель!». Тут-то настоящий отец настоятель и велел отцу Анатолию «все эти художества» стереть. Без права восстановления. И не потому, что настоятелю было обидно или он преследовал своим запретом высокие духовные цели. Просто — «поиграли, и хватит», устал он уже от того, что иноки от этих игр стали как больные, с послушаниями после ночных бдений едва справлялись и вообще отбились от рук. Никакие объяснения отца Анатолия, что его игры — необыкновенные, душеполезные, не помогли.

Батюшка сотворил, как повелели. Стер обе игры, стер и третью, недоделанную «Цивилизацию». Однако плакал после разорения дела своей жизни целую неделю, даже заболел от расстройства ветрянкой. Как вдруг утешился. Один паломник шепнул ему на ушко, что дело его не умерло, но живо, что на московской Горбушке продаются и «Семь смертных грехов», и «Победа православия» — потому что игры эти давным-давно и без всякого ведома отца Анатолия скачали проворные хакеры, а потом размножили для общего употребления. И прославил отец Анатолий Господа так горячо, как, возможно, никогда в жизни. Но вот удивительно — компьютерными играми с тех пор навсегда переболел.

Дубовичок.

Один юноша все время убегал из монастыря. Как весна — так тянет его на родину. Накопит денег на билет, и раз — уже дома. Поживет чуть-чуть дома, отоспится, поест хорошенько, наглотается мамкиных галушек до отвала, и вроде снова скучно, хочется в монастырь. Что делать, берет обратный билет, возвращается, падает игумену в ноги, кается, умоляет простить.

Игумен был человеком мягким, да и работники в монастыре нужны, что ж поделаешь, — даст юноше, конечно, три наряда вне очереди, пошлет чистить на кухню картошку или драить трапезную, но все-таки примет.

Так повторялось несколько раз. Наконец, юноше это надоело. После очередного побега он приехал в монастырь с толстой длинной веревкой и уже не пошел ни к игумену, ни к братии, а, забравшись в самый дальний угол святой обители, привязал себя к громадному многолетнему дубу, завязав веревку тройным морским узлом.

Братия вскоре обнаружила его и просила эти глупости бросить. Но юноша никого не слушал, все больше молчал и проводил привязанный к дубу дни и ночи, несмотря на сильный холод, дождь, а потом и снег. Его пытались оторвать силой, смеялись над ним, звали даже врача. Но юноша был тверд. Старец же только слабо махнул рукой: «Оставьте его». Плотник монастыря сколотил ему небольшую будку, в которую юноша залезал в сильную непогоду. Печник сложил в будке маленькую печку. Монахи приносили ему простую пищу и дрова. Сам игумен несколько раз приходил к нему и умолял не мучить себя, а поберечь свое молодое здоровье и вернуться работать в мастерские — юноша хорошо знал столярное дело. Но юноша отвечал: «Если отвяжу веревку, снова убегу, и работника у тебя все равно не будет, прости меня, отче». Он прожил в своей будке под дубом много лет, и когда его веревка совсем сгнивала, просил принести себе новую. В старости у него отнялись ноги, и только тогда он позволил перенести себя в келью. Однажды ночью два приехавших в монастырь паломника увидели, что от кельи его восходит в темное небо сияющий столб. Но это было только один раз, а больше никаких особенных чудес не было. Сам же он звал себя «старичок-дубовичок».

Древо познания.

На Красную горку Таня и Гриша повенчались и вместо свадебного путешествия решили отправиться в паломничество. Без лишней одежды, без продуктов, взять только немного воды, хлеба и идти от монастыря к монастырю. Где пустят переночевать, там и благодарствуйте. Где накормят, там и спаси Господи!

В путь они отправились рано утром, через день после венчания, три часа ехали на электричке, а потом вышли и пошли пешком. У Гриши все церкви были обозначены на карте одним крестиком, а монастыри двумя. При удачном раскладе к вечеру они должны были дойти до первого пункта — Вознесенского монастыря. И вот шагают молодожены по дороге, поют молитвы, читают Иисусову, потом отдохнут, слегка закусят, снова идут. К вечеру они сильно устали. Особенно Таня, которая страшно проголодалась, потому что две булочки с ключевой водой это все-таки мало за целый день. И говорит Таня Грише ласковым голосом:

— Смотри, вот малина свешивается через забор. Давай сорвем? А вон горох...

Гриша, который тоже был голоден, сначала молчал, но в конце концов ответил:

— Сразу видно — женщина! Жила бы ты в раю, поступила бы точно так же, как Ева.

— Это как? — уточнила Таня.

— Сорвала бы плод с древа познания и съела.

— Я? Да ни за что. Вот и Адам все свалил тогда на женщину, а сам-то!

Гриша только засмеялся:

— Если бы Господь запретил мне, я не послушал бы никакую Еву.

На землю спустились сумерки. Таня с Гришей как раз подходили к новой деревне. «Никишкино!» — громко прочитала Таня. А Гриша посмотрел в карту и понял, что в монастырь, в который они надеялись прийти к вечеру, уже не успеть. По крайней мере засветло. И они решили рискнуть — попроситься к кому-нибудь на ночь, прямо здесь, в Никишкино.

В двух местах им отказали, а из третьего домика выглянул дед в зеленой байковой рубахе и сказал: «Заходите». Таня с Гришей обрадовались! Тем более что дед кивнул на стол, на котором полно было еды, и велел им ужинать. Но сам начал куда-то собираться.

— А вы с нами разве не поужинаете? — спросили вежливые Гриша и Таня.

— Кур пойду запру, — ответил дед вполне дружелюбно. — Вы пока тут одни поешьте. Каша, картошка, старуха всего наготовила да к дочке сегодня поехала, в Кутомкино, не вернется. Чай грейте. Только эту алюминиевую кастрюлю на подоконнике не трожьте.

И ушел.

Таня углядела маленькую бумажную иконку в комоде, супруги прочитали молитву перед едой, потом плотно поужинали, и все им показалось таким вкусным и свежим. А старик все не возвращается. Поставили они чайник, Таня и говорит:

— Вот бы пирожков. С вареньем! Моя бабушка, когда пекла пирожки, всегда складывала их точно в такую же алюминиевую кастрюлю.

А Гриша ей отвечает:

— А у меня бабушка в такой кастрюле обычно блины оставляла, только еще в одеяло кастрюлю уворачивала, чтобы не остыли.

Таня заспорила:

— Ну, какие блины! Тут пирожки. Люди небогатые, вазочки у них нет, вот и приходится в кастрюлю складывать.

А Гриша ей:

— Говорю тебе, блины!

А Таня:

— Пироги с вареньем.

Тут Гриша совсем уже рассердился и говорит:

— Ну, давай проверим.

Открыли они кастрюльку, а оттуда — мышь. Юрк! — и убежала под стол. Тут и старик заходит. И кошка вместе с ним — трется у хозяина меж ног, мяучит, явно просит животное есть. Старик подошел к подоконнику, открыл кастрюлю, да только руками развел.

— Эх, вы! Это же был кошкин ужин.

Все волосы сочтены.

Анна Трифоновна была одинокой, никого у нее не осталось, муж давно умер, сын погиб в горах, и жила она одна-одинешенька, а по воскресеньям и на все праздники ходила в церковь. Потому что Анна Трифоновна была верующая, и так уж вышло, что в старости намного больше, чем в молодые годы. И вот Анне Трифоновне исполнилось 74 года, она сильно ослабела, но в церковь все-таки старалась ходить и переживала только о том, что умрет без отпевания, как какой-нибудь нехристь. Потом-то, может, и вспомнят, догадаются, что умерла, или узнают, и — помянут, но вот в последний путь придется отправиться без напутствия, соседям-то все равно. И всем она об этом рассказывала, что вот, мол, умру, а кто ж меня отпоет. И даже утирала маленькие старушечьи слезки. А батюшка этой церкви, в которую ходила Анна Трифоновна, называлась святителя Николая, ей отвечал: «Посмотри на птиц небесных. Не сеют, не жнут, а Господь заботится о них. Вот и тебя не бросит, не бойся». Но Анна Трифоновна все-таки боялась.

Прошло время. В Никольскую церковь привезли на отпевание одного старичка. Сам он был неверующий, родственники тоже были неверующие, но поскольку все — русские люди, дочки решили своего папу отпеть. Может, и им тогда будет лучше, здоровья, например, прибавится и вообще. Привезли гроб из морга, вынесли из автобуса, поставили на табуретки, дочки уже начали подвывать, открыли крышку, а там... Не он! «Это не папа!» — закричали дочки. «Это не дедушка!» — подтвердил двадцатилетний внук покойного, Петя. Потому что в гробу лежала бабушка. В морге перепутали покойников. Бабушкой оказалась та самая Анна Трифоновна, которая боялась, что ее не отпоют, священник сразу узнал ее.

Так и отпели бабушку. Ну и дедушку уж заодно, его потом тоже привезли в церковь.

О любви.

Рясофорный инок Андрей принял мантийный постриг с именем Савва. Накануне ему исполнилось 26 лет. Постриг проходил тихо, а вместе с тем торжественно, свечи сияли, братия умилительно пела — и каждое слово западало Андрюше в самую душу, так что невольные слезы текли у него по лицу. Трижды архимандрит бросал ножницы, трижды Андрей поднимал их и услышал наконец свое новое имя — Савва.

После братских приветствий и скромной трапезы иеромонах Савва отправился в церковь, где должен был, по обычаю этого монастыря, провести три дня и три ночи в молитвенном бдении, «дондеже уснет», как добавлял их снисходительный к немощи человеческой архимандрит. Прочитал отец Савва правило, положил несчетно земных поклонов. Вдруг слышит какой-то странный шорох — прямо здесь, в церкви! Будто рядом живое существо. Господи Боже, вот искушение! Тут же вспомнил гоголевского «Вия», но взял себя в руки, перекрестился, помолился от души. Положил еще с десяток земных поклонов, прислушался — тихо. Присел наконец, утомленный, на низкую лавочку и слегка задремал, сам того не заметив. А открыл глаза — за окном едва занимается зорька, и в дальнем углу церкви вновь шорохи, странное сопение, чуть не храп. Да ведь уже утро! Вся нечисть должна пропасть! — думает Савва. А все равно страшно. Пел ли уже петух? Неизвестно. И в церкви совсем темно. Превозмогая ужас, вышел он из алтаря и отправился с зажженной свечой туда, в дальний угол, где продавали книжки и свечки и откуда чудились ему неясные звуки.

Подошел к прилавку. И что же? За прилавком, стоя на коленях, прислонясь к стене, крепко спит игумен Филофей, его возлюбленный о Господе духовник и советчик. И посапывает, как младенец. А иногда и легонько всхрапнет!

Тут вспомнил Андрюша, как жаловался отцу Филофею за несколько дней до пострига, что с детства побаивается пустых и темных помещений и одинокая ночь в церкви его страшит. Тогда отец Филофей строго велел ему ничего не бояться и возрастать в мужестве, сам же тайно пришел поддержать ученика в ночном бдении. На цыпочках вернулся иеромонах Савва в алтарь: только бы не разбудить авву.

Отец Павел.

1. Какой он был.

Отец Павел был душка. Часто выкрикивал «ой, зараза!» и другие неприличные слова. Пел народные песни. Рассказывал про себя смешные истории. Образование у него было «низшее, один год», как значилось в его «личной карточке арестованного». А лет ему исполнилось уже 85. Глаза у него ничего не видели: сказывались пытки электрическим светом в 1941 году. И ноги у батюшки почти не ходили, его водили под руки, келейница Марья Петровна справа, добровольцы слева. «На таком веку — покрутишься и на спине и на боку!» — говорил батюшка.

Некоторые смотрели на него и плакали — только он не давал, начинал шутить.

2. Молога.

Родился отец Павел в деревне Молога, на реке Молога. Молога впадала в Волгу, и бурлаки тащили по ней баржи. Потом деревню затопило Рыбинское водохранилище. Перед этим Павел с отцом разобрали родную избу, сплавили ее по бревнышку вниз и поставили снова неподалеку от города Тутаев. Там и стали жить.

3. Медовая радость.

В четыре года отец Павел попал в Афанасьевский Мологский женский монастырь, к бабушке и теткам-монахиням, и остался там, чтобы не обременять свою бедную семью. Сначала он выполнял несложную работу: собирал толстые сучья-дрова, пас цыплят, — а потом посложней.

Однажды Павлуша вез с монастырской пасеки мед в бочке. Послушницам есть мед было не положено, но ведь все они были молодые, работали много, в поле, на огороде, и все время хотели есть. Однако матушка строго вела учет и меду своим работницам не давала. Только маленький батюшка и тогда-то уже всех жалел. Приехал он с пасеки в монастырь, нашел в капкане крысу, взял чистую тряпочку, отер стенки бочонка, измазал тряпкой крысу и побежал к игуменье.

— Матушка! Что делать, крыса в бочке с медом утонула! — кричит, а сам держит крысу за хвост, а с мордочки у нее капают светлые медовые капли.

Матушка страшно рассердилась:

— Чтобы этой крысиной бочки и близко к монастырю не было, вези-ка ее куда знаешь, но подальше!

Вот радовались послушницы, вот ласкали мальчика! Но и это еще не все.

Стыдно стало Павлуше, что он обманул матушку, и пошел он к батюшке на исповедь, все открыл, всю свою великую тайну про мед и крысу. Нахмурился батюшка:

— Велик твой грех, Павелко. Ну да если нацедишь мне бидончик, отпустит тебе Господь твое прегрешение за твое раскаяние и доброту...

Отнес Павел батюшке бидончик меда и тут же ощутил в сердце своем невиданную радость: хорошо-то как! Легко-то! Отпустил Господь грех.

4. Кормилец.

И потом отец Павел всю жизнь всех кормил. В лагере он был бесконвойный, потому что должен был проверять железнодорожные пути и мог ходить без охраны. Но исполняя свою работу и проверяя пути, он обязательно заглядывал в лес, собирал землянику, малину, рябину, что только мог, и нес голодным. А еще копал в лесу ямы, обмазывал их изнутри глиной и обжигал. Получались глиняные кастрюли, в которых он солил грибы и кормил заключенных. Множество людей отец Павел, тогда еще просто Паша, спас от голодной смерти. Как страшно голодать, он помнил с детства. Мать посылала его в четыре года ходить по избам и просить хлеба, потому что семья бедствовала. Отец ушел на фронт и воевал на первой империалистической, а мать осталась с тремя детьми, Павел — старший.

5. Остановка «Отец Павел».

После возвращения из лагеря Павел стал батюшкой. Был он уже далеко не молодым человеком. И тридцать три года прослужил в сельской Троицкой церкви. Люди съезжались к нему отовсюду, всех званий и профессий. Остановку, на которой нужно было выходить, чтобы попасть в село, все так и называли: «Отец Павел». Батюшка часто повторял: «Не народ слуга священника, а священник — слуга народа. А сейчас-то все наоборот!».

6. Духовная Академия.

К отцу Павлу часто приезжали батюшки посмотреть на живого старца, помолиться вместе, спросить духовного совета. Батюшка служил мощно, низким голосом, и разговаривал с живым Богом. А потом выходил на солею и говорил: «В морду бит!» Это была его проповедь. Но люди и батюшки, приехавшие к нему послужить, конечно, ждали еще что-нибудь и, сидя потом за столом, смотрели отцу Павлу в рот. Тогда он говорил: «Академия дураков!».

7. Телевизор.

На 25-летие священнического служения администрация района подарила отцу Павлу телевизор.

— А я насрал на ваш телевизор, — пожал плечами отец Павел. Он считал, что монахам телевизор ни к чему, и поставил его к себе в комнату вместо тумбочки.

8. Монахи не унывают.

Однажды отец Павел лежал в больнице. Только что ему сделали операцию, и прошла она неудачно. К тому времени отец Павел почти не видел. И стало ему грустно. Вот лежит он в палате, старый, слепой, больной, и унывает. Первый раз в жизни! Пытали — не унывал, били — не унывал, голодал — не унывал, а тут поселилось в душе уныние.

Как вдруг дверь растворилась, и в палату вошло несколько человек — все в рясах и черных клобуках.

— Посмотри, кто к тебе пришел! — сказал один.

Приподнялся отец Павел — ба! Это же те монахи, с которыми он сидел в тюрьме, в лагере, кого замучили и убили, кого давным-давно нет в живых. Вот какие посетители пришли к нему в районную больницу. И видел он их так ясно, каждое лицо, каждую складку на одежде.

— Отец Павел! — сказал один из них. — Монаху не подобает унывать.

После этого все они тихо вышли. А отец Павел тут же повеселел. С тех пор уныние к нему больше не возвращалось.

9. Комплексный обед.

Однажды отец Павел, уже старенький и полуслепой, попал в большой город. Вместе с одним митрополитом он отслужил там службу. Митрополит дал отцу Павлу денег на обратную дорогу, и они расстались. До поезда оставалось время, и отец Павел решил пообедать.

Заходит он в кафе, а девушка за стойкой говорит ему:

— А вы, дедушка, лучше уходите, вы плохо одеты.

И смотрит на его ноги. А на ногах у отца Павла — валенки, когда он уезжал из своей деревни, стояли морозы, а приехал в город, наступила оттепель, и с валенок на пол натекли лужи грязи. Пальто у батюшки тоже старое, ношеное, и чемоданчик в руке — вытертый, со священническим облачением внутри. Девушка, видимо, решила, что это какой-то бродяга. Отец Павел ушел.

Приходит в другое кафе, больше похожее на столовую, ему говорят:

— У нас тут комплексные обеды!

— Что ж, — отвечает отец Павел, — это хорошо.

Поставил у ножки столика чемоданчик, взял поднос, получил на него комплексный обед — первое, второе и компот. Поставил обед на свой столик, только собрался поесть — забыл ложку с вилкой. Пошел за ложкой с вилкой, возвращается — а за его столиком сидит какой-то мужчина и ест его первое. Вот тебе и комплексный обед. Сел отец Павел напротив и, ни слова не говоря, начал есть свое второе. Съел второе, хлеб по карманам разложил, а компот с тем мужчиной поделили поровну.

Тут мужчина встает и идет к выходу. Отец Павел глянул невзначай под стол — а чемоданчика-то и нет! Тот жадина украл. Съел половину его обеда, да еще и чемодан унес. Встал отец Павел из-за стола, побежал за вором, вдруг смотрит — стоит его чемоданчик. Только у другого столика. И обед на нем нетронутый. Перепутал! А мужчины того и след простыл. Тут у отца Павла даже голова заболела — вот ведь какой человек смиренный оказался, ни слова не сказал, когда отец Павел половину его обеда съел!

ЦИКЛ ПЯТЫЙ. ПРИХОДСКИЕ ИСТОРИИ.

Супермен.

Один батюшка был суперменом. Звонит ему бабушка и говорит: «Батюшка, закрылась дверь, ключ остался внутри, не знаю, что делать». Батюшка приезжает, выбивает дверь ногой, чинит замок, уезжает. На следующий день звонят две сестры, раскрутились, стали бизнесменками, но вот наехали бандиты, грозят все сжечь. Батюшка тут же едет на бандитскую стрелку, посмеиваясь глядит на оттопыренные карманы братков, быстро все всем объясняет, братки соглашаются больше не наезжать, батюшка уезжает. Вечером после службы подходит к батюшке плачущая мать — пропал сын, четырнадцатилетний подросток, связался с плохой компанией, вторую ночь не ночевал дома. Батюшка созванивается с нужными людьми, договаривается с милицией, служит акафист, к вечеру милиционер приводит мальчика за ручку домой.

С бесноватыми батюшка тоже был на короткой ноге. В середине службы входит в церковь ненормальная женщина, начинает страшно кричать, батюшка выходит из алтаря, поднимает женщину под локотки, выводит из церкви, возвращается в алтарь, продолжает служить. Один дедушка вообще чуть не умер дома от голода, все о нем забыли — батюшка вспомнил, покормил, причастил, дедушка до сих пор живет. У другого человека заболела раком жена, он пошел с горя первый раз в церковь, наткнулся на батюшку. Батюшка три дня подряд служил заздравный молебен. Через неделю рака у жены как не бывало. Врачи кричали, обзывали ее симулянткой, а она шла домой и смеялась на всю улицу, никого не стесняясь. Этим историям нет конца. Кого-то батюшка спас от отчаянья, кого-то от смерти, кому-то помог разобраться в отношениях с мужем, кому-то с женой, о ком-то помолился, и тому на следующее же утро вручили ордер на трехкомнатную квартиру, о ком-то еще помолился, и девушка нашла себе жениха. Другой удачно сдал трудный экзамен, третья наконец родила, седьмой просто понял, что хорошо, а что плохо, сорок девятый раздумал бросаться с восьмого этажа.

И всюду он ездил, проповедовал, помогал, утешал. Так прошло двадцать три года. Как вдруг с батюшкой что-то произошло. Он делал все то же самое, приезжал, причащал, только утешать уже никого не мог, как будто забыл все нужные слова. То есть иногда он даже вспоминал и произносил те самые слова, какие говорил в таких случаях обычно, но получалось мертво. Удивительное дело, люди этого практически не замечали, видно, все покрывала благодать священства, и батюшка по-прежнему был дико популярен, в храм его стекались толпы, исповедь длилась за полночь, словом, внешне все оставалось также, только его келейник Миша да матушка видели: батюшка уже не тот.

Но батюшка с ними почти не разговаривал и на все вопросы близких отвечал кратко: «Просто я уже умер». Ему, разумеется, не верили, как это умер? А кто это говорит сейчас с нами? И не верили. Однако батюшка служил все реже, а потом почти перестал принимать людей, не обращая внимания ни на чьи слезные просьбы, и все свободное время проводил у себя в комнате. Там он сидел и смотрел в одну точку. А когда к нему обращались, говорил: «Меня нет дома». Или, как обычно: «Я умер». Ему все равно никто не верил. Приходили врачи, кормили батюшку разными таблетками, делали ему массаж, подбадривали, и в общем все понимали: устал человек. Но батюшка не устал, он лег и умер.

Затвор.

Один батюшка начал избегать людей, перестал оставаться после служб на душеспасительные беседы, ездить к чадам в гости, больше не вникал в их дела и как будто просил теперь только об одном — оставьте меня, я больше не могу. Но люди его не оставляли, они привыкли за двадцать пять лет, и звонили, просили, звали. И тогда батюшка сделал так — полетел на Байконур, договорился с космонавтами, потому что обаяние у него было бешенное и договориться он мог с кем угодно о чем угодно без проблем, и его легко присоединили к новому экипажу, который как раз готовился к полету. После нескольких месяцев подготовки батюшка полетел с ними, абсолютным инкогнито, для него конструкторы устроили специальный отсек, чтобы он не был заметен при телетрансляциях. И вот батюшка улетел. Смотрит теперь на голубенькую землю в иллюминатор, летает в невесомости, ест, спит, смеется и просится остаться на станции сторожем, только бы не возвращаться на землю!

Сеанс.

Отец Константин был большой затейник. За это его все любили. И ходили к нему за советом. Вот и Паша Егоров решил спросить у батюшки, что ему делать. Четыре года назад Паша женился, женился по большой любви, на Вике Кондратьевой из отдела информации. Вика была не то чтобы красавица, но очень стройная, голову держала высоко и ходила красиво длинными ногами в туфельках на каблучке — в общем, жить Паша без нее не мог. И даже когда женился, не разлюбил, а только полюбил ее еще сильней. А Вика, наоборот, с Пашей сначала вроде бы ничего, и обед приготовит, и поцелует даже, а потом стала скучать. И домой возвращаться не спешила. То с подружкой где-то задержится, то в магазин после работы поедет, они ведь вон как теперь, круглосуточные все стали, после работы самое время. А Паша дома сидит и чуть не плачет, даже в окно выглядывает. Вичка его честная была, и не к кому ее было ревновать, но все равно обидно. Муж дома сидит, а жена и носу не кажет! Начались у них скандалы. А Вичка его обнимет и говорит — скучно мне, милый, дома. На работе бумажки, а дома кухня да ты. Скучно. А Паша ей — я тебе, что ли, клоун, тебя развлекать? Ну, и снова поругаются. И решил Паша обратиться к батюшке, к которому ходил четыре раза в год, постами, на исповедь, потому что Паша наш был человеком верующим. В отличие, между прочим, от своей жены.

Батюшка все у Паши расспросил, но пока расспрашивал два раза зевнул, потому что Паша до того подробно излагал разные подробности, что батюшка ему ответил: «Ясно. Она думает, что ты зануда. Но мы сделаем так». И сказал Паше, что надо делать.

И вот снова Вичка где-то сильно задерживается, возвращается домой, звонит в дверь, а ей никто не открывает. Раз звонит и третий — тишина. Открывает она своим ключом дверь — а Пашины ботинки и куртка вот они, в коридоре. Значит, он дома! Вичка немного насторожилась. Скидывает туфли, проходит в комнату, а в комнате не продохнуть от перегара, на полу крепко спит пьяный в дым Паша и вокруг него на ковре валяются окурки и пустые бутылки. А надо сказать, что до этого Паша не брал в рот хмельного и курить пробовал только однажды, в шестом классе, но с тех пор завязал. Вичка стала Пашу толкать ногами, но Паша только мычал, а потом вдруг открыл глаза да как закричит страшным, хриплым голосом:

— Любимая! Ты пришла!

И снова упал головой на пол и захрапел. Но Вичка его все-таки растолкала и стала требовать объяснений.

— Любовь моя! Я напился с горя, — объяснил ей заплетающимся языком Паша, при этом все время глупо ухмыляясь. — Потому что тебя все нет и нет. А я без тебя не могу жить.

Тут Паша подобрал с пола окурок и начал искать спички.

— А окурки ты зачем по полу разбросал? Так ведь и до пожара недалеко! — попробовала было напасть на него Вика, но поздно — Паша окурок выронил и снова уснул.

Тогда Вика кое-как Пашу раздела, перетащила на диван, укрыла одеялом, собрала окурки, вымела пепел, вынесла бутылки (одна из-под «Жигулевского», две «Невского» и «Столичная»), закрыла в комнату дверь. А сама села на кухне смотреть телевизор — как раз показывали «Женский взгляд» Оксаны Пушкиной, любимую Викину передачу.

На следующее утро Паша перед Викой ужасно извинялся, целовал ей руки, умолял простить и все повторял, что это он с горя. Вика его простила и всем девчонкам в своем отделе информации рассказала, как любит ее муж. Но через несколько дней Оля Мотина позвала ее на распродажу: магазин «Копейка» разорялся или что-то еще и устроил распродажу электроприборов по не-ве-ро-ят-ным ценам. Вчера Мотина уже купила там миксер, а сегодня хотела еще и соковыжималку — вчера просто не хватило денег. А Вичке как раз нужен был новый утюг. Возвращается она с коробочкой домой — Паша снова пьяный. Правда, лежит не на полу, а в кресле, и окурки плавают в чашке с водой. Но бутылок даже больше, чем в прошлый раз.

С тех пор Вичка стала приходить домой вовремя. И с Пашей ей вроде стало интересно — оказалось, он умел напиваться и курить. Опять же, есть что рассказать на работе подружкам.

Только чудо совершенно не в этом. Чудо в том, что никто из наблюдательных соседок так и не рассказал Вике, как ее муж два вечера подряд ходил по двору с пинцетом и двумя целлофановыми пакетами — пинцетом он поднимал окурки. А в другой пакет складывал пустые бутылки.

Никогда в жизни батюшка Константин так не смеялся. И сам с удовольствием рассказывал всем эту историю несколько лет подряд, пока не узнал случайно, что Вичка и Паша все-таки развелись.

Летчик.

Митя Артемов любил исповедоваться. Ну, просто любил. Хотя очередь его доходила нередко и за полночь. И вот подойдет он к аналою и все батюшке расскажет. Батюшка отпустит ему грехи, а Мите после этого кажется, что он идет, не касаясь земли. И чуть ли не целую неделю так и летает. И еще полнедели просто ходит, только каким-то особенным, легким шагом. Но к концу второй недели так и придавит его к земле, так и придавит, а тут, глядишь, слава Богу, снова суббота. Митин батюшка исповедовал вечером после всенощной, и снова начинался ночной полет.

Так прошло три года. И вдруг все это кончилось. Поисповедуется Митя, и никакого эффекта. Так же идет по земле, как обычно. Решил Митя, что дело в батюшке — батюшку поменял. Стало еще хуже. Потом подумал, может, каюсь я недостаточно, стал внимательнее смотреть на себя и каяться стараться еще искреннее. Все равно. Все также.

Тогда Митя поступил в летное училище и с отличием его окончил. Он давно уже не ходит в церковь, но каждый раз когда летит над ночной землей, вспоминает свою далекую юность, чувство невесомости и веселья, улыбается и крестится в ночное небо. Напарник давно к этому привык.

Братец Иванушка.

Одна художница любила русское-народное. Она специально ездила на «уазике» со знакомыми реставраторами в дальние заброшенные деревни, заходила в полуразвалившиеся избы, забиралась на чердаки — и чего только не находила. Сломанную прялку, цветной плетеный половичок, чугунный горшок, заржавевший серп, рваное лоскутное одеяло. Все это художница потом реставрировала, чистила, подшивала. Однажды ей приглянулся деревянный буфет — весь истертый, ветхий, зато XIX века, с резьбой. В другой раз обеденный стол, без резьбы, зато крепкий. Друзья-реставраторы художнице сочувствовали, понимали, что, если не спасти хоть что-то, все это добро так и сгинет, а потому покорно грузили в «уазик» ее находки и везли их художнице на дачу, в ее дачный домик. Постепенно этот домик превратился в настоящую крестьянскую избу. Голый деревенский стол, старый буфет, тертые половички, на кровати лоскутное одеяло, возле печи — горшок, деревянное иссохшее корыто с щелями. К тому же художница эта была большая мастерица. В основном, конечно, она писала картины (которые, кстати, пользовались большим успехом, висели в нескольких крупных музеях мира и продавались за весьма внушительные суммы), но еще занималась вышиванием и керамикой, лепила на гончарном круге тарелки и чашки, а потом сама их раскрашивала, все в том же простеньком народном духе — ягодки, листки, кружочки.

Художница была, разумеется, верующей. И однажды решила, что пора бы ее избушку освятить. Пригласила для этого местного батюшку — рядом с дачей как раз располагалась церковь. Приготовила художница обильный обед, напекла пирогов, все помыла, почистила, ждет батюшку. Батюшка, отец Василий, уже старый, сгорбленный, седой, вскоре пришел. Отставил в сторону палочку, достал епитрахиль, почитал молитвы, покропил святой водицей и первый, и второй этаж, собрался идти. Художница, понятно, просит его остаться на обед, закусить чем Бог послал, протягивает ему щедрое пожертвование в конвертике. А батюшка и есть не хочет, и от пожертвования отказывается наотрез. Очень, конечно, смиренно, с поклонами да прощениями, но так и ушел, не пообедавши и не приняв за труды ни копейки. Огорчилась художница, но что тут сделаешь — пообедала приготовленным праздничным обедом, им же вечером и поужинала. А наутро поехала на велосипеде на службу — как раз было воскресенье.

Отслужил отец Василий литургию, держит для целования крест. Подходит в порядке общей очереди и наша художница, прикладывается ко кресту, а отец Василий останавливает ее и протягивает ей что-то завернутое в бумажку. Вот тебе, мол, бумажка. Развернешь дома. Что ж, думает художница, ладно. Села на велосипед и поехала обратно в свой этнографический рай. Приезжает, разворачивает. Батюшки! В бумажке-то 500 рублей.

Что бы это могло значить? И вдруг ее осенило: отец Василий, увидев, что буфет у нее совсем старый, на столе нет даже скатерти, на кровать наброшено лоскутное одеяло, решил, что художница — женщина очень бедная. Вот ведь даже вместо нормального тазика — корыто со щелями, вместо посуды — какие-то самоделки. На полу ни одного ковра — только какая-то ветошь.

И сердобольный батюшка решил хоть немного поддержать ее в ее бедности.

Пень.

Одна девушка сильно увлеклась своим духовным отцом. Ходила на все службы, на которых он служил, внимательно слушала все его проповеди и записывала их на диктофон, чтобы потом еще раз послушать дома. Исповедовалась каждую неделю и старалась жить так, как скажет ей батюшка, то есть находиться у него в послушании. Несколько лет все продолжалось прекрасно, пока вдруг не начались прокруты. Все вроде шло по-прежнему, так же девушка исповедовалась и так же слушала проповеди, но проповеди ей стали казаться скучны, а после исповеди она не находила в сердце перемен, как это бывало прежде. Тогда девушка стала молиться Богу, чтобы он вразумил ее, в чем же дело. Может быть, надо усилить пост? И вскоре она увидела во сне свою родную церковь, в которую обычно ходила. Только в углу, на том самом месте, где обычно исповедовал батюшка, рос высокий, насквозь трухлявый пень. По пню бегали рыжие муравьи. Люди подходили по очереди и исповедовались пню. В страхе девушка проснулась.

И поехала за толкованием в Лавру. Старец же сказал ей: «Детка, твой сон в руку. Только батюшка тут ни при чем. Трухлявый пень вырос в собственной твоей душе. И лучше тебе будет вовсе оставить своего авву, потому что слишком много человеческого примешалось к духовному. Вернее будет начать снова, в другом храме и с другим отцом. Смотри же, чадо! Впредь лучше наблюдай за собой».

Прозорливец.

Леня Андреев стал наркоманом. Стал он им незаметно и долгое время не знал, что он настоящий наркоман. Кололся он героином, но еще чаще винтом, его близкий друг был отличным варщиком и Леню тоже потихоньку учил своему ремеслу. Ну, кололся и кололся. Кто сейчас не колется? Всё равно ведь Леня захаживал в свой химико-технологический, сдавал и пересдавал сессии, только раз в неделю заезжал к другу. Но потом друг уехал по делам в другой город, и тут Леня понял, что подсел и ждать не может ни часа. Он сразу же позвонил другу друга, и тот ему помог. Вместе поехали на точку, затоварились и сварили винта. Потом старый друг вернулся, и все пошло по-прежнему. Только чаще Леня стал к нему заезжать — все равно он уже наркоман, так что можно и почаще, и это будет даже честней.

Но однажды Леню, когда он пребывал под винтом в полной отключке, посетило видение. Видение было очень страшное, Леня кричал, плакал, просил его отпустить. Что он там видел, он так и не рассказал, но когда пришел в себя, как-то изменился в лице и первый раз в жизни пошел в церковь.

Там ему объяснили, что наркотики — гиблое дело, надо бросать. Только бросить-то — как? Ладно ломки, но тогда ж придется цель жизни себе какую-то придумывать, только где ж ее взять? А без цели Леня жить не мог. Ему опять объяснили, в спецгруппе для наркоманов при храме, в которую он начал ходить, что цель жизни — спасение души. Но Леню и это не канало. Какое такое спасение души? Ну, значит, приближаться ко Христу, убеляться, очищать душу от страстей. А все равно не канало.

И Леня уже подумывал, не бросить ли этот кружок «умелые руки», но новые знакомцы из антинаркоманского кружка его уже зацепили и говорят: «Бросай, конечно, только перед этим сходи к отцу Владимиру, он мужик крутой, тебе понравится». — «Не хочу я ни к какому отцу Владимиру, — говорит им Леня, который тоже был не так прост. — А хочу я снова винта». Но только он сказал это, как тут же переменился в лице: вспомнил видение. И пошел к отцу Владимиру, потому что чувствует, по уши уже ввяз в это дело, антинаркоманское, и деваться все равно некуда.

Отец Владимир его чуть-чуть послушал и вдруг начал рассказывать Лене его видение. Леня немного оторопел, а отец Владимир все рассказал, только некоторые подробности упустил, но в целом пересказал правильно.

Леня задрожал и спрашивает: «Откуда вы узнали?» А батюшка только усмехнулся: «Просто я книжки читал. Ты ведь ад видел, самый настоящий, из книжек я про него и знаю. И не только из книжек», — тут отец Владимир как-то посуровел.

Ну а после этого Леня уже стал его, с потрохами, пленил отец Владимир юную душу своей то ли прозорливостью, то ли и правда начитанностью и стал Лениным духовным руководителем. Про цель жизни Леня и думать забыл, просто стал отцу Владимиру помогать всякие церковные дела делать. А потом окончил институт, организовал строительную фирму, быстро процвел, и вскоре в храме отца Владимира тоже все засияло, закончили, наконец, ремонт, пол выложили мрамором, накупили древних икон, стены расписали и украсили мозаикой. А началось-то все с чего? С винта.

Еще через десять лет преуспевающий Леня перебрался с семьей в Норвегию и там случайно познакомился с одним русским предпринимателем, владельцем другой крупной фирмы, разговорились, подружились домами. Тут Леня и заметил, что над столом у предпринимателя висит фотография — предприниматель в юности, вдвоем с кем-то еще, и лицо вроде как страшно знакомое. Да это ж отец Владимир, только без бороды! Леня так и подпрыгнул.

Выяснилось, что предприниматель когда-то учился с отцом Владимиром в одном институте, в одной группе. И вместе мальчики баловались винтом. Но недолго. «Однажды у Вовика такой глюк был жуткий, орал он как резаный, и плакал, и ногами всех толкал. Еле очухался, — сообщил Лене русский предприниматель за стаканом хорошего виски. — А потом рассказал, что вроде как чертей живых видел, и они над ним издевались. И после этого накрепко завязал. Видишь, как, даже батей стал. Надо ему приглашение прислать. Вспомним молодость, погуляем».

«Это можно», — легко согласился Леня.

Отец Митрофан.

1.

Отец Митрофан был настоятелем -ского монастыря. Был он высокого роста, с густой черной бородой, косматыми бровями. Глаза из-под бровей так и сверкали, а кулаки были, как гири. В юности батюшка занимался боксом и до сих пор сохранил большую физическую силу.

Отец Митрофан никому не говорил: «Слушайся меня, чадо», но все его слушались. Нерадивых чтецов, которые не успевали подготовиться к службе, делали при чтении длинные паузы или ошибки, он бил типиконом по голове, и вскоре в монастырском храме остался один чтец. Этот читал уже без ошибок.

2.

Несмотря на суровый нрав аввы, весьма многие стекались в монастырь, где он настоятельствовал, за наставлением и советом. Любящие его говорили о нем: «После беседы с аввой как после бани». Ненавистники же его качали головами: «Грубиян и хам».

3.

Одна из преданных отцу Митрофану мирянок, студентка пединститута Настя Сахарова говорила: «Когда батюшка Митрофан благословит с утра, целый день ходишь потом как в теплой меховой шапке». — «Почему в меховой?» — «Греет батюшкино благословение».

4.

Одна женщина пришла в церковь второй раз в жизни, случайно попала на исповедь к отцу Митрофану и сказала: «Во всем грешна». Авва же, желая вывести женщину из опасного ослепления, спросил: «Что ж, ты и мужу изменяла?». — «Не помню», — отвечала удивленная женщина. «Пьяная, что ль, была?» — уточнил авва. Женщина же вначале соблазнилась о батюшке, но со временем обратилась к истинному покаянию и начала постоянно ходить в церковь. Правда, не к отцу Митрофану.

5.

Однажды к отцу Митрофану подошла одна девушка, совсем молоденькая, лет, наверное, восемнадцати. И говорит: «Во всем грешна». И плачет. А по лицу видно — девушка хорошая, ясная, ни в чем, собственно, и грешна-то быть не может. То есть обычно все как раз говорили правду, что во всем грешны, а эта — явно ни в чем. Но девушка все повторяла: «Во всем, во всем!» Батюшка пытался ее утешить, но она была безутешна. И сквозь слезы вдруг произнесла: «Батюшка, вчера вечером, на всенощной, меня охватило такое покаяние, и я почувствовала такую к себе Божию любовь, что теперь вот плачу, и чувствую себя страшной грешницей, и какой грех не вспомню, хотя бы в мыслях, но бывало со мной и это...» Батюшка больше ни о чем не спросил ее, а просто молча накрыл епитрахилью. И как-то с тех пор сильно поуспокоился. И даже если сказать ему — во всем грешна, не спросит, убила или изнасиловала, а просто кивнет. То ли девушка так повлияла, то ли просто уже устал.

6.

Ольга Петровна, большая почитательница батюшки Митрофана, подошла к нему и, застенчиво улыбаясь, сказала:

— Батюшка! Вы... — женщина чуть запнулась, — как преподобный Серафим Саровский.

Батюшка мотнул головой и зорко посмотрел на Ольгу Петровну:

— Сейчас объясню почему.

И ушел в алтарь.

Он вернулся не сразу, Ольга Петровна уже слегка заволновалась и все думала, чем же это батюшка занят в алтаре, уж не молится ли, уж не сподобился ли видения и что же все-таки хочет ей объяснить. Неужели объяснит, почему он как преподобный Серафим?

Тут батюшка наконец вышел и сказал:

— Это потому, что вы — идиотка.

7.

Если жена жаловалась на мужа, или на свекровь, или же на соседа, батюшка давал ей один и тот же совет: «А ты его убей».

— Как убей? — изумлялась женщина.

— Задуши подушкой или подсыпь в чай мышьяку.

Иногда же добавлял: «А можно отправить его на мясокомбинат и порезать на сосиски». После этого жаловаться на близких ему переставали.

8.

Конечно, не на все жалобы отец Митрофан сердился. Когда какая-нибудь женщина рассказывала ему, что муж ее бьет, отец Митрофан просто сильно мрачнел. И велел передать мужу, что, если он не прекратит, будет иметь дело с ним, с отцом Митрофаном. Но такие предупреждения мало на кого действовали. Несчастная жена после очередных побоев снова приходила к батюшке.

Тогда отец Митрофан узнавал адрес, собирался и ехал к ней домой. Там дожидался, когда вернется муж, вставал перед ним во весь свой великанский рост и грозно говорил: «Только попробуй ее еще тронь!» Размахивался и пробивал громадным кулаком деревянную дверь. Или оставлял в стене глубокую вмятину. В случаях с пьяницами сжимал кулаком бутылку и давил ее. А бывало, просто опрокидывал плечом шкаф с одеждой.

Это было настолько страшно, что некоторые жены в ужасе убегали из комнаты. А мужья, даже выпив, больше не дрались. И дырки в стене или двери пытались поскорее заделать.

Сам отец Митрофан говорил про такие истории: «Если мужчина бьет женщину, значит, он трус, достаточно его слегка припугнуть».

9.

Тем, кто собирался делать аборт, авва говорил:

— Роди, а потом оставь в коляске на морозе, как бы случайно. Попищит и замерзнет, и все будет хорошо. Это грех меньший, чем аборт.

— Почему меньший? — удивлялась будущая мать.

— Проверь, увидишь.

Но никто так и не проверил.

10.

Еще говорил: «Человек может пятьдесят лет проходить в церковь и не знать, что такое молитва, а может не ходить вовсе и спастись».

11.

Еще: «Душа наша зловонная кастрюля, надо вылить из нее вонючую мерзость и превратить ее в избранный сосуд».

12.

Еще говорил своим ученикам: «А ну-ка, поди сюда, неотжатая половая тряпка с Казанского вокзала!», а также: «Ты — раздавленная лягушка, которая еще почему-то смеет хрипло квакать».

13.

Еще: «Козел и урод». И: «Ну, куда ты прешь?». Ученики же многие отпадали, осуждая его за грубость и слова, недостойные христианина, но многие оставались, любя своего авву и веруя, что получат венцы.

14.

Один инок не в силах был более терпеть оскорблений аввы, однако и не желал оставить его вовсе, ибо чувствовал несомненную душевную пользу от пребывания с ним. Несколько недель молился он Господу о вразумлении. Но Господь медлил с ответом. И вот однажды сей задумчивый брат нашел в лесу галчонка со сломанным крылом. Брат увидел в этом явление Промысла Божия и тайно поселил галчонка в своей келье. По ночам он учил птицу говорить.

В день ангела аввы Митрофана, когда тот как раз шел из церкви на праздничную трапезную, инок выпустил подросшего галчонка на волю, а тот, став ручным, не улетел и начал кружить над братией.

Заметив на авве Митрофане сияющий золотой крест, галчонок спланировал прямо к нему на ладонь и вдруг крикнул: «Не груби!» И еще раз: «Не груби!» Братия не сомневалась, что видит чудо Божие. Авва же Митрофан только усмехнулся и подбросил галчонка в воздух. Тот отлетел, сел на плечо бывшему хозяину и крикнул ему в ухо: «Не груби!».

В тот же вечер инок, воспитавший галчонка, по распоряжению аввы покинул святую обитель и теперь спасается в другом месте. Авва же Митрофан с тех пор никогда уже не называл иноков «козлами» и «лягушками», но только «козлятами» и «лягушатами».

15.

Как-то раз отца Митрофана пригласили в Москву, в один большой храм, на престольный праздник. Отец Митрофан поехал. Служил патриарх, два митрополита, литургия проходила очень торжественно, при большом стечении народу. В конце начался крестный ход. Секретарь патриарха, отец Аверкий, в прошлом человек военный, очень переживал, что отцы идут вокруг храма как-то нестройно, всех равнял, строил и подталкивал обратно в колонну. Хорошенько ткнул он и отца Митрофана. Сначала отец Митрофан на это ничего не ответил. Но когда батюшки вернулись в алтарь, подошел к отцу Аверкию, взял его за грудки и произнес медленно и очень четко:

— Еще раз такое повторится, я тебя закажу.

16.

Отец Митрофан, когда ему жаловались на иноков его обители, отрицал даже очевидные вещи.

Доносят ему, что отец Евграф из его монастыря просит за исполнение треб немыслимые суммы, — отец Митрофан утверждает, что Евграф — величайший из бессребреников, какие только жили на свете. Рассказывают, что у отца Зосимы в городе женщина и даже младенец, которого эта (чем-то обиженная на Зосиму) женщина готова предъявить в качестве доказательства, — отец Митрофан отвечает: «Да вы просто одержимые». Про третьего шепчут такое, что вряд ли стерпит бумага... Отец Митрофан смеется шептунам в лицо и гонит их с позором прочь. Многие были этим недовольны, считая отца Митрофана обманщиком, братия же с любовью называла своего пастыря «батюшкой на бочке» — в память о древнем старце, который, дабы покрыть грех брата, сел на стоявшую в монашеской келье бочку с женщиной, спрятанной внутри.

17.

Некоторые говорили про авву Митрофана: «У него харизма». А некоторые — «У него внутри магнит, которым он привлекает к себе сердца человеческие». Когда же батюшка начал стареть и в нем проявились старческие немощи, стали говорить: «Магнит заржавел, но притягивает по-прежнему».

18.

Когда отец Митрофан совсем постарел, его черные волосы побелели и прямая спина согнулась, он стал другим. Никого уже не бил, ни на кого не ругался, на исповеди почти ничего не говорил, только молча слушал, иногда тихо кивал. Кивал на все, что бы ему ни сказали. Некоторые думали: может, он не слышит ? И переспрашивали: «Батюшка, вы меня слышите?» — «Слышу, все слышу», — подтверждал отец Митрофан и продолжал перебирать четки и не отвечать на вопросы.

Но когда уж очень настаивали и требовали от него совета в обязательном порядке, поднимал глаза и говорил тихо: «Деточка, Христос воскресе».

Детолюбие.

Один батюшка наслушался новостей о вымирании России и решил срочно увеличить свой приход. И всем молодым парам, у которых нет детей, стал отказывать в причастии. Мол, пока не родите ребенка, нет вам Божия благословения и Святых Христовых Тайн да не приемлете. Не прошло и года, как приход его сильно уменьшился — в него стали ходить одни старушки. Молодые пары, даже и с детьми, перебежали в другой приход, к более терпеливому батюшке. Самое удивительное, что эта история — совершенно подлинная.

Безвозвратное.

Вот как это было. Андрюшу Григорьева рукоположили в Москве, в Новодевичьем. Его матушка, Надя, увидев новоиспеченного батюшку, когда тот вышел из алтаря давать народу целовать крест, остолбенела — у Андрюши были другие глаза. В них сияла вечность. И Надя не подошла поцеловать крест, потому что не смогла двинуться с места, и только думала: как же я теперь буду с ним жить?

Их отправили под Коломну, в поселок Прошино, восстанавливать полуразрушенный храм. Они жили в покосившейся, заброшенной избушке, отец Андрей сам переложил в ней печку, и печка, хотя слегка и дымила, грела. Матушка сшила занавесочки из голубого ситца, повесила, на деревянный стол постелила скатерть, и в доме сразу стало уютней. Батюшка каждый день ходил в храм и расчищал там какой-нибудь угол, днем приходил обедать, а потом снова шел разбирать завалы. Матушка занималась хозяйством, развела небольшой огород, насадила клумбу и любила батюшку.

По вечерам отец Андрей с матушкой садились рядом, пили чай с пирогами и разговаривали. За окном стояла тишина и летел снег, потому что начиналась зима. Батюшка чистил дорожки, а в храме затянул все дыры брезентом, чтобы не наносило снега, поставил в притворе буржуйку и продолжал потихоньку все расчищать. Односельчане заглядывали в храм, удивлялись, жалели отца Андрея, но сначала не помогали. Только приносили иногда батюшке еду — кто печенья, кто картошки, кто яиц. Но потом наконец у одной бабуси родился внучек, отец Андрей его крестил, а у кого-то умерла мать, отец Андрей ее отпел, и вскоре его начали звать то крестить, то освятить дом, то пособоровать, то отпеть. Постепенно люди его узнали. Он оказался веселый, не любил вести длинных разговоров, просто делал свое дело, говорил краткое слово и уходил. Попутно хорошо и простецки шутил. Детей у них с матушкой не было.

К весне набралась бригада добровольцев, которая взялась за ремонт храма. Через полтора года в храме настелили пол, установили иконостас и начались службы.

Прошло еще семь лет. Возле церкви выросло два кирпичных здания — воскресная школа и дом причта с трапезной, швейной, иконописной мастерской, а также небольшой домовой церковью и крестильней внутри. Все это неусыпным попечением и заботами отца Андрея, который как-то умел раздобыть денег. Повезло, конечно, и с тем, что у одной из дочек Никиты Михалкова была здесь неподалеку дача, на которую раза три приезжал в гости и сам, и тоже зашел в церковь, молился, даже исповедовался у отца Андрея. На исповеди отец Андрей не произнес ни слова, а только смиренно слушал, что в общем вполне объяснимо: не он же должен исповедоваться, а ему. Никита Сергеевич ставил свечи, крестился, потом с благоговением причастился, словом, вел себя совершеннейшим христианином и так, будто в жилах его течет такая же, как у всех, кровь. После его посещения стройка пошла намного бодрее. В следующий свой приезд Никита Сергеевич тоже не оставил церковь и отца Андрея своим милостивым вниманием. А через месяц после его третьего визита в воскресной школе появились стеклопакеты и паркетные полы.

Но когда церковь была полностью восстановлена, оба кирпичных здания достроены, а церковный двор усажен кустами чудесных роз, отец Андрей затосковал. Все вроде уже сделал, построил, возвел. Полуграмотные бабки, бабы с двадцатью абортами за душой, разговоры про сглаз и порчу, быстро исчезавшие редкие светлые огоньки — молодые девочки и юноши, которых отец Андрей благословлял ехать в Москву учиться, деревенские поминки и свадьбы надоели ему до смертной истомы, до рвоты. И батюшка ощутил себя в тупике. Молиться? Но больше, чем того требовали его обязанности, молиться он не мог. Ну не мог. Цели нет передо мной. С тоски батюшка пристрастился даже к телесериалам и все вечера просиживал теперь перед экраном.

И тут в их деревню снова заехал Никита Сергеевич. В то воскресенье он первый раз согласился зайти в их скромную трапезную пообедать, много и складно во время обеда говорил. Все это был явный Промысел. И как раз когда Никита Сергеевич сделал паузу, процитировав Розанова и явно собираясь сослаться на Ильина, батюшка сказал как бы между прочим:

— Жизнь сельского иерея рано или поздно заходит в тупик.

Никита Сергеевич как-то сразу все понял. Уловил.

— Отправим вас в Москву, — сказал Никита Сергеевич. — Как раз одно очень высокопоставленное лицо (тут Никита Сергеевич опустил глаза и понизил голос) ищет себе личного духовника.

— Да нет, — замялся было батюшка, но Никита Сергеевич уже нажимал кнопочки серебристого, сияющего неземным зеленоватым светом мобильника.

Жизнь отца Андрея переменилась в один час.

Вскоре его включили в штат Отдела внешнецерковных сношений, сразу назначив на очень высокий пост. Он переехал в Москву, стал ездить на блестящей черной машине, встречаться с пастырями иных конфессий, посещать званые обеды, торжественные концерты и придворные балы.

Батюшка был красив и статен, русая борода, ясный взгляд, неглупые речи — все-таки окончил Московский университет, философский, между прочим, факультет. Он стал украшением разных торжественных мероприятий. Его звали перерезать красные ленточки, освящать особняки, провожать напутственным словом делегации, награждать церковными орденами Ю. Лужкова, С. Степашина и Е. Примакова. Награждаемые тускло смотрели попу в глаза. Но он улыбался, по-мужски жал им руку и ни одной мысли не проносилось в его голове.

— Послушание, — твердил он матушке после очередного многочасового околоправительственного или думского фуршета, — просто послушание.

Но матушка впервые за их многолетний союз, за их жизнь душа в душу, ничего не хотела слушать. И начала говорить батюшке невероятные вещи:

— Надо вернуться в Прошино.

— Ты бесишься с жиру! — отвечал ей сквозь зубы батюшка. К тому времени они уже объездили всю Европу, побывали в Бразилии, Австралии, Новой Зеландии с разными почетными миссиями от Московской Патриархии.

Многие им до смерти завидовали. Многие клеветали, писали в Патриархию доносы. Но отец Андрей стоял крепко — высокопоставленное лицо, домашним священником которого он стал, был никто иной, как... Впрочем, тут государственная тайна и почти что тайна исповеди. Только матушка все время сбивала батюшку с толку, она вообще как-то поутратила свое смирение и все пыталась отца Андрея расшевелить, открыть ему глаза. Но батюшка и сам все видел, все понимал, а чего не видел и не понимал, того понимать и видеть не хотел. И отмалчивался на все матушкины призывы.

Матушка видимо начала чахнуть. Удивительно просто. Начала чахнуть. Батюшка повел ее к лучшим кремлевским врачам. Но врачи только руками развели: никаких шансов, скоротечный рак желудка, разрезали и зашили обратно: уже поздно. И вскоре матушка отдала Богу душу. Умерла она в мире с собой и батюшкой — по милости Божией, у нее почти не было болей, она только таяла и слабела буквально с каждым днем, пока не ослабела совершенно. Перед смертью она не говорила батюшке никаких красивых слов, не давала благословений и заветов, просто сказала: «Вот и все, Андрюшенька». И в сознание после этого не приходила.

Через неделю после ее похорон батюшке пришло по почте письмо. Конверт без обратного адреса, удлиненный, чуть голубоватый, внутри черно-белая фотография. А на фотографии их старенькая, покосившаяся избушка с ситцевыми занавесками, по окна в снегу. Из трубы идет дым. На заднем плане видны развалины церкви. Отец Андрей обвел глазами новенькую, с иголочки квартиру, надежно мигающий зеленый огонек сигнализации у выключателя в коридоре, прислушался к тихим шагам вышколенной охраны за дверью, выглянул в окно, где на парах стояла с водителем его черная «ауди», посмотрел на матушкин портрет, висевший на стене, и тихо проговорил:

— Наденька, слишком поздно.

Потерянный рай.

В небольшой сельской церкви -ской губернии служил один батюшка. Приход у него был немноголюдный, 10 бабушек, да летом — дачники. За хор и чтеца была у батюшки собственная матушка, редко кто находился подпеть ей.

Матушка была особой тонко чувствующей, да еще и с, что называется, «близкими слезами». И вот начнут они служить, наступит какое-нибудь любимое матушкино место в службе, и она уже тихо плачет. До того жаль ей потерянного рая, потому что в эти минуты она особенно остро ощущала именно это: рай потерян. Сначала плачет тихо и одновременно поет, это еще было ничего, но служба продолжается, а ей все горше. И до того доходило, что уже и петь она не могла от растущих рыданий. А петь-то надо! И читать тоже — громко да внятно. Но как тут возгласишь, когда реально душат слезы?

В общем, батюшка был всем этим сильно недоволен. Выходил он из алтаря, службу останавливал, делал своей чтице-певице строжайшие выговоры, истерики велел немедленно прекратить. Не помогало. То есть помогало, но ненадолго, до тех только пор, пока матушка не вспоминала: раю мой раю потерянный, и здесь его нет. И вот однажды терпение у батюшки кончилось. Вышел он из алтаря и ка-а-ак даст матушке затрещину. Да еще одну, да еще. И что же?

Матушка на него ничуть не обиделась, но с тех пор научилась плакать безмолвно, направлять слезы внутрь, так что никто их теперь не замечал. Плачет, а служба все равно идет — ровно, степенно. Священник не нарадуется: никто больше не всхлипывает, ничто его не отвлекает, прихожане, если и есть, молятся, свечки зажигают, прикладываются к образам. Все хорошо. Одного жаль — рай потерян.

Чего человеку не хватает, или Не самый плохой праздник.

У Лени Короткова все было. Ну все. Семья? Да отличная была семья. Жена одних с Леней лет, но чудесно выглядела, как студентка. Сохранила блеск в глазах и смеялась как девочка. Дети — два крепыша, три и пять, мальчишки, краснощекие, серьезные боровички. Секс? Ну, соответственно, жена его была женщина азартная, да он и сам был не дурак. Работа? А куда без работы. Леня руководил одной небольшой компьютерной фирмой, работало в ней всего четверо человек, в прошлом все его однокурсники, четвертая (однокурсница) вела у них бухгалтерию. И всем четверым через несколько лет существования фирмы хватило на покупку просторной квартиры, машины, оставалось и на путешествия в любую точку планеты. К тому же Леня свою работу любил, потому что в душе был заядлый компьютерщик — и программист, и спец по «железу», — а при словах «переформатировать жесткий диск» начинал подскакивать и потирать ладони. То есть было все у человека. А заскучал.

Церкви! Веры! Бога у него не было — закричат читатели, воспитанные на литературе Толстого и Достоевского. Но Леня тоже был на ней воспитан, поэтому Бог у него был. И в церковь он ходил. Раз в два месяца обязательно. А на Пасху и Рождество исповедовался у батюшки, каялся, потом причащался, потом читал благодарственные молитвы, потому что и молитвослов у него тоже имелся, и иконки на работе над компьютером висели, ну, все путем. И все равно — скука.

Делать нечего, поехал Леня к старцу, в Печоры, к отцу Иоанну Крестьянкину, помолился в пещерах, прожил там два дня, и чудо! Старец даже принял его, хотя давно никого не принимал, но Лене просто чудовищно повезло. Он встретил в Печорах свою давнюю знакомую, Ирку Козлову, она, оказывается, тоже обратилась, переехала сюда десять лет назад из Москвы, чтобы быть при старце, начала писать иконы и знала все ходы и выходы в монастыре. И вот эта-та Ира Леню узнала, вспомнила и провела его тайными тропами к батюшке, прямо в келью, потому что, как объяснила Ирка Лене, сегодня келейничал отец Амвросий, а он по гроб жизни ее должник. И отец Амвросий их действительно пустил. Конечно, ненадолго, пять минут! Старец очень болен. Леня зашел. И так и сел. Старец был не просто болен, он явно был еле жив. Хотя лицо было, конечно, очень доброе и ласковое, немножко похожее на Деда Мороза, но все-таки совсем, совсем старенькое. И Леня не решился ни о чем у отца Иоанна спросить. Как-то не посмел. Точнее, глядя на него, сидящего в большом кресле и даже не способного привстать, Леня все в этот момент в общем понял. И просто сложил руки и подошел под благословение. Отец Иоанн назвал его по имени, хотя Леня не представлялся, но это было даже не важно, благословил и сказал довольно горячо для столь преклонных лет:

— Бог благословит! И все подаст тебе, все, что будет нужно и полезно твоей душе, только ты Ему не мешай.

Леня смущенно улыбнулся, кивнул и вышел.

— Что ж вы так быстро! — разочарованно воскликнула Ира.

— Да мы вроде обо всем уже поговорили, — пожал плечами Леонид.

Напоследок занес Ирке тортик, купленный тут же в магазине, но чай пить не остался, поспешил на вокзал. И отправился в родной город, на поезде, который шел как раз сегодня, а в следующий раз только послезавтра, чувствуя себя немножечко идиотом, но идиотом счастливым.

Встреча со старцем слегка посветила в его жизни, и несколько недель он не скучал. Повеселел обратно. И объяснял себе это так, что просто повстречался с очень хорошим человеком, а это важно. И даже говорил Ларисе, своей жене: «Вот чего не хватало мне, человека. А теперь все, видишь, опять я веселый». Лариса кивала. Она была тоже верующая, пришла в церковь вслед за Леней, но бывала там намного чаще, чем он. Она-то и подала совет съездить к старцу и теперь радовалась, как все легко решилось.

Но вскоре выяснилось, что ничего не решилось. Опять Лене показалось, что жизнь его серая и безвкусная. Даже улыбнуться он не мог, даже детям. И Леня пошел к психотерапевту. Психотерапевт ему объяснил, что нужно будет посещать его раз в неделю, и, даст Бог, через полгода они смогут подобраться к первопричине его хандры. Они подобрались немного раньше. Помог близящийся Новый год. Леня шел по улице мимо оптики, и вдруг оттуда выглянул человек в красном колпачке, без бороды, но с большим мешком, вынул из мешка крошечную шоколадку с приклеенной к ней визитной карточкой оптики и дал Лене. Это была рекламная акция.

И Леня вдруг вспомнил. И побежал к врачу.

Ему только что исполнилось шесть лет, дело происходило под Новый год. Он верил тогда в Деда Мороза. В тот раз родители ему клятвенно обещали, что Дед Мороз не только придет, но, может быть, даже дождется, когда Леня проснется и поговорит с ним. Маленький Леня царапал себе живот, чтобы не уснуть, дождался даже, как в родительской комнате пробило 12 раз, но тут уже накрепко уснул. Он проснулся рано утром, под елкой была куча подарков, но Леня даже не взглянул на них. И стал звать Деда Мороза. Вместо Деда Мороза пришла мама. Она виновато улыбалась и сказала, что буквально минуту назад Дед Мороз ушел. Не дождался. Поехал на своих летающих санях к другим детям.

Но Леня маме не поверил. А вдруг маме только показалось, что Дед Мороз ушел? А вдруг он прячется где-то здесь? Он обегал все те места, где обычно прятался сам, когда играл в прятки, заглянул за занавески, в шкаф, под кровать, за дверь в ванной, вышел даже в подъезд. Но в подъезде было пусто и тихо, только вдруг хлопнула дверь. Он глянул сквозь пролет лестницы, — это была соседка снизу, она вызвала лифт, и лифт загремел и поехал. Деда Мороза видно не было. Леня рыдал, топал ногами, и родители были в полной растерянности, они никогда не видели сына таким.

Им все-таки удалось отвлечь его на подарки, и Леня утешился. Через год он случайно подслушал, как мама с папой тихо обсуждают, не вызвать ли им Деда Мороза из фирмы «Заря», смело вошел в комнату и сообщил, что в Деда Мороза давно не верит. Потому что дедов морозов не бывает на свете, это просто переодетые артисты. Родители Лени успокоились, и история с Дедом Морозом была навсегда забыта.

Только теперь, в 32 года, Леня вдруг вспомнил, как плакал, как кусал маму, которая пыталась удержать его и не пускать в подъезд. Вспомнил ощущение непоправимого горя и потери.

Психотерапевт даже поерзывал от удовольствия во время Лениного рассказа.

— Все ясно, все ясно, все ясно, — приговаривал Иосиф Самуилович и поправлял очки.

И дал Лене совет вызвать детям Деда Мороза, благо Новый год на носу, к тому же теперь это стало совсем просто. А когда Дед Мороз придет, постараться самому превратиться в ребенка, хотя бы мысленно, и порадоваться приходу бородатого старика, словом, внутренне пережить недопережитое и спустя годы восстановить потерю.

Леня так и сделал. Дед Мороз пришел. Его малыши тут же спрятались за папину спину, и папе пришлось принимать огонь на себя. На «раз-два-три елочка зажгись!» елочка, вопреки Лениным стараниям, зажглась не сразу, зато со второго раза уже зажглась. Мальчишки потихоньку раскрепостились, прочитали Дедушке по стишку, поводили с ним хоровод, получили по подарку. Тут Лариса решила проявить гостеприимство, пригласила Деда Мороза попить чай, но Дед Мороз шепотом сообщил, что для этого придется снять бороду. И в общем был на это готов. Но Леня замахал на него руками — ни в коем случае. И, сунув дополнительную сотенную в глубокий красный карман, выпроводил Деда Мороза восвояси.

С тех пор все переменилось. Лекарство подействовало. Леня больше не скучает. А в новогоднюю ночь поднимает бокал с одним и тем же тостом: «Друзья! Психотерапия тоже иногда помогает. Да и Новый год не такой уж бессмысленный праздник».

Сны отца Валерия.

1.

Отец Валерий сначала был просто Валерка, хорошо готовил яичницу и до смерти любил свою болтушку-жену. Но потом он окончил семинарию, рукоположился и стал отцом Валерием. У них была одна дочка, а потом через много лет родился сын. Однажды отцу Валерию приснился сон — он служит, а за алтарем стоят два мальчика со свечами. Батюшка проснулся. А вскоре матушка родила ему следующего мальчика. УЗИ и бабка-акушерка предсказали девчонку, но батюшка только смеялся в уже седеющую бороду. «От бабья один шум!» Следующий сын ему уже не снился, но родился потом тоже. Получилась одна дочка и три сына.

2.

В другой раз отцу Валерию приснился батюшка Серафим Саровский, который постучал палочкой об пол: «Родственники, а что ж так плохо служишь?» Очнулся отец Валерий и стал разузнавать, что такое? Действительно, оказалось, что его прадед жил в Курской губернии, там же, откуда преподобный Серафим был родом.

3.

Отец Валерий, перед тем как стать батюшкой, работал чтецом в одной церкви. Церковь была небольшая, американская, так что, можно сказать, почти сельская, и так уж исторически сложилось, что по праздникам в ней служил владыка. Особенно ревностен владыка был к богослужению и очень не любил, когда ошибаются и путаются в службе. Но отец Валерий к службам тщательно готовился и читал хорошо. Только вот он курил. И сколько ни боролся с собой, ничего не получалось. Тогда Бог послал ему сон.

Ему приснилось, что идет всенощная, а он стоит, как обычно, за аналоем, на своем месте. И вот хор замолчал, его очередь, но что читать — он не понимает. Перед ним и октоих, и служебник, и минея, стихиры на стиховне выписаны на отдельном листочке — но все спуталось! Что читать — неизвестно. Листает одну книгу, другую, хор молчит и ждет, проходит минута, вторая, пауза страшно затягивается. Ужас объял отца Валерия.

Тут и владыка выходит из алтаря. Подошел к отцу Валерию, хлопнул его по плечу и говорит: «Ну что, пойдем покурим?».

Отец Валерий проснулся в холодном поту. Курить ему с тех пор расхотелось.

Елочки.

Отец Валерий очень любил Россию. Америка — это было так... Заблуждение молодости, перестройка, романтика. Он, конечно, и в американской церкви служил искренне и ревностно, за несколько лет собрал целый русский приход, все сплошь интеллигентные люди, компьютерщики, историки — из соседнего большого университета, и все его очень любили. А все-таки не Россия. И вернулся отец Валерий со всей своей большой семьей домой. Стал жить сельским батюшкой в одной из неблизких губерний своей необъятной родины.

Раз заехал он в Москву, туда-сюда, по магазинчикам, в Патриархию, а вечером зашел в гости к своим давним добрым знакомым, бывшим однокурсникам — жене и мужу. Попил чайку, расслабился, а хозяйка, большая любительница необыкновенного, ну его пытать, батюшка, да как вы, да какие случились в вашей жизни за последнее время чудеса? Все-таки вернулись на Святую Русь.

— Ох, — говорит батюшка. — И рассказать-то не о чем. Если только о елочках.

Хозяйка обрадовалась, ручки сложила, слушает. И батюшка начал.

— В деревне нашей возле храма в ограде посадил я елочки.

— Зачем же?

— Да там провели у нас в соседнем доме канализацию, ее прорвало, полгода никто не чинит, все это на дорогу выливается, стекает в яму, двести метров от храма... И магазин рядом, пьянчужки местные всегда там толкутся, кричат, место дурное, голое; в общем, посадил я вокруг храма елочки. И есть у нас там один сильно пьющий, не из денежных, так, за десяточку купит себе пузырек какой-то дряни — и доволен. Сашей зовут. Часто заходит в храм, покачается-покачается и выйдет. «Ты, — говорит, — батюшка хороший. Но в Бога я все-таки не очень верю».

И вот посадил я елочки. На следующий день только меня этот Саша увидел, как начал ругаться:

— Ты, батюшка, зачем елочек насадил?

— А что ж такого? — удивляюсь я. — Пусть растут.

— Да ведь это плохая примета! Вырви. Хочешь, я сам завтра к тебе приду, выкопаю?

— Ты не хватил ли сегодня лишку? От елочек радость.

— Примета плохая, елки-то, — твердит Саша. — Плохая примета.

— Да что же плохого в них, ты погляди! Стоят рядком, глаз радуют, — пытаюсь вразумлять его я.

— Не радуют, — говорит Саша и в землю смотрит. — Примета нехорошая. Со смертью связано.

— Эх ты, в приметы веришь, а в Бога не очень.

«Так и прогнал его», — заключил свой рассказ отец Валерий.

Ждет хозяйка продолжения, а его и нет. Да и хозяин удивлен — ни назидания какого, ни чуда. Канализация, елочки...

— И все? — спрашивает.

— Все, милые, — вздыхает батюшка. — Хорошо, если в воскресенье придет десять бабушек. И все- таки... слава Богу, что мы вернулись!

Отец Артемий.

Батюшка Артемий окончил филологический факультет Московского государственного университета имени великого русского ученого и просветителя Михайлы Васильевича Ломоносова. Едва батюшка открывал уста — шелковистые травы ложились на землю, благоухающие цветы приклоняли головки, клейкие листочки в немом восхищении жались к веткам, птицы небесные складывали крылышки и примолкали, не смея продолжать свои сладкие, чудные песни, звери лесные, косматые и хвостатые, останавливали поспешный бег, принюхивались и шевелили в благоговейном недоумении ушами, рыбы морские замирали и только изредка всплескивали хвостом и пускали пузырик. Люди записывали батюшкины проповеди на диктофоны, видеокассеты, издавали его книжки тысячными тиражами. Некоторые же соблазнялись и терли виски.

— А просто, — говорил один любящий отца Артемия раб Божий, — батюшка от большого напряжения и великой своей занятости забыл все русские слова и употребляет древнерусские, потому что по старославянскому и древнерусскому у него в университете были одни пятерки. И если поставить при батюшке переводчика, все сразу станет хорошо. Скажет батюшка: «Памятовать должно, что надлежит нам отряхнуть от стоп своих прах безбожия, а наипаче гордости и пагубнейшего самомнения». А значит это, что нужно перестать грешить. Видите, как все просто! И соблазняться тут не о чем.

Неожиданная встреча.

Отец Яков Поттер не верил в чудеса. Как услышит, что где-то замироточила икона или кому-то было видение, тонкий сон, голос, страшно морщится и воздыхает:

— Ребята, надо же иметь совесть!

А уж если при нем произносили слово «старец», да еще «прозорливый», просто молча вставал и уходил из комнаты.

Незадолго до смерти ему явилась женщина в белом с очень бледным лицом в длинном холщовом платье. Женщина стояла у изголовья его кровати; отец Яков был тогда уже сильно болен и почти не вставал. Женщина явилась внезапно, отделясь от стены, потом рука ее прошла сквозь деревянную спинку кровати, и отец Яков понял, что она бесплотна. Батюшка двинул на гостью стул, но женщина даже не шелохнулась. Тогда отец Яков с неизвестно откуда взявшейся силой громко спросил ее:

— Что, хочешь, чтобы я поверил, что ты — не галлюцинация? Хочешь, чтобы я поверил, что ты и есть чудо?

— Нет, — спокойно отвечала женщина. — Я не чудо. Я твоя смерть.

Отец Александр и стихотворцы.

Отца Александра Меня спрашивали:

— Почему вы хвалите любые стихи, которые вам приносят, даже и вовсе графоманские?

— Лучше уж пусть пишут стихи и верят в свое предназначение, чем пьют горькую, — отвечал отец Александр.

Свет миру.

Отец Александр говорил: «Нам дано только светить».

Самый красивый.

Отец Митрофан говорил: «Отец Александр был красивее всех, кого я видел».

Об идиотах.

Одна беременная женщина много болела. То одним, то другим, то третьим, просто не было уже никаких сил. Врачи говорили ей: «Немедленно делайте аборт. Родится ведь идиот!» Родственники тоже очень переживали и добавляли: «Мало того что идиот. Где он будет жить? У нас и так повернуться негде». Жили они и правда большой семьей в двухкомнатной квартире. Но женщина упрямилась, все-таки она была верующая и аборта делать не хотела. Тогда хитрые родственники посоветовали ей поговорить с отцом Александром, потому что знали — человек он широкий, свободный, не то что какой-нибудь поп-мракобес, знает языки, читает книжки, чужое мнение уважает, глядишь, благословит и аборт.

Женщина отправилась к отцу Александру и все ему рассказала. Отец Александр ответил: «Родится идиот — будете любить идиота».

Родился вообще не идиот. Сейчас он уже вырос и учится в университете.

Не старец.

Отец Александр никогда не хотел быть пастырем наподобие древних, руководить душами, говорить «можно» и «нельзя», давать судьбоносные советы, назначать епитимьи и применять педагогические приемы. У него был совсем другой склад. Он все больше просто утешал своих чад и говорил с ними о Владимире Соловьеве и Павле Флоренском. Но те, кто посещал его, иного и не желали.

Когда он умер, ему так и не нашлось замены, потому что больше никто из батюшек Флоренского и Соловьева не читал.

Идеже несть болезни.

Когда отцу Иоанну Крестьянкину исполнилось 90 лет, он перестал принимать чад. Чада же, много лет кормившиеся из его рук, роптали: «Столько лет окормлял нас, ведя ко спасению, а теперь? Это не он, а злые люди вокруг него. Почему нас к нему не допускают?».

Келейник же отца Иоанна, в очередной раз отказав страждущим от встречи с батюшкой, сказал другому брату с улыбкою: «Отец Иоанн так широко распахнул пред людьми двери рая, что они забыли, что существует старость и болезнь».

Отец Мисаил.

Отец Мисаил встречался с Анной Ахматовой, был чудесным рассказчиком, говоруном и записывал разные истории про батюшек — документальные, очень смешные. Потом эти истории вышли книжкой, потом стали выходить и переиздания. Читатели присылали отцу Мисаилу благодарственные отклики, телевидение приглашало его поразмышлять о судьбах церкви, газеты брали у него интервью. И все были довольны.

Но однажды отцу Мисаилу приснился странный сон. Будто сидит он за столом, листает свою книжку про батюшек, а в книжке вместо текстов фотографии всех, о ком он писал, и все его герои — в чем мать родила. «Что это такое?» — в ужасе вскрикнул отец Мисаил и захлопнул книжку. Но и с обложки ему погрозил пальчиком один его знакомый священник, при этом опять-таки совершенно голый, проговорив грозно: «Не обнажай наготу отца своего».

Пастырь добрый.

Вскоре после этой истории отец Мисаил узнал, что у него есть коллега. Из мирян, да еще и женщина! Какая-то Кучерская, которая, как говорили, тоже очень любила писать про батюшек. Отец Мисаил даже прочитал в «Литературной газете» несколько слетевших с ее пера историй и после этого не поленился, узнал ее телефон и позвонил начинающей писательнице.

— Слышал я, что вы, госпожа Кучерская, пишете пасквили на батюшек, — сказал отец Мисаил после небольшого и в общем ласкового вступления. — И даже их читал. Временами смешно, но чаще грустно.

Кучерская же в трепете молчала. Сам знакомец Ахматовой звонит ей и преподает урок!

— Вообще же писать про пастырей — дело опасное и неблагодарное, — продолжал отец Мисаил. — Хорошо знаю это по собственному опыту. Так что уж лучше бы вы, матушка, занялись рождением детей. У меня такой возможности нету, а то бы, ей-богу, бросил писать и начал нянчить детишек... Но вы, вы не забывайте: чадородие намного спасительней, чем писательство.

Подивилась Кучерская такому вниманию к себе и пастырской заботе и от удивления начала рождать детей — одного, другого. Но на втором дело что-то застопорилось. И тут уж ничего не поделаешь: или дети, или батюшки, — так что снова начала она писать свои небылицы про пастырей.

«Жить я без них не могу, — говорит. — Вот и все».

И вот дети в садике, а она целые дни пишет, перечитывает свои истории вслух, бьет себя по бокам, хохочет, подскакивает, а временами горько плачет.

ЦИКЛ ШЕСТОЙ. ЧТЕНИЕ В ОЧЕРЕДИ НА ИСПОВЕДЬ.

Красота спасет мир.

Ася Морозова была такая красавица, каких не видывал свет. Глаза темные, заглядывают в самую душу, брови черные, изогнутые, как нарисовали, нос ровный, прямой, на щеке аккуратная родинка, про ресницы даже и говорить нечего — в поллица. А волосы светло-русые, густые и лежат мягкой волной.

Учиться Асе было скучно, и в 19 лет она учиться бросила. Все преподаватели ставили ей четверки просто за неземную красоту, только информатичка (одинокая женщина 52-х лет) уперлась, а Ася не захотела пересдавать и забрала документы. Поклонников у нее было столько, что она давно отключила телефон и натягивала шапочку на самые глаза, чтобы только ее не разглядели. Но не помогала и шапочка. Самой же ей, понятно, никто не нравился. Все были какие-то козлы. И денег у них брать она не хотела, с какой стати. А жить по-человечески ей все-таки хотелось. Родители у нее жили в другом городе, оба уже немолодые, плюс две сестры — в общем, рассчитывать приходилось на одну себя. Ну а как может заработать порядочная девушка? И Ася стала проституткой. Работала она, конечно, не на какой-нибудь Тверской, а в небольшом частном пансионе. И деньги получала бешеные. Ася сама назначала клиентам гонорары, и не было случая, чтобы кто-нибудь ей отказал. Пансион обслуживал людей состоятельных, проверенных, только по предварительному звонку, употребление наркотиков и чрезмерные возлияния в нем не поощрялись, в общем, девочки жили там как в родном доме.

Так бы оно и шло, если бы однажды в этот уютный публичный домик не пришел очень странный человек.

За окном лил дождь, кончался октябрь, девушки зевали и скучали, двенадцать часов дня, мертвое время. Опять же, дождь. И тут раздался звонок. На пороге стоял незнакомец, с зонта стекала вода, вид у гостя был несчастный и мокрый, но даже сквозь воду было видно: на здешних посетителей он совсем не похож. На вид лет сорок, был он очень печален и бледен, борода у него росла до самого пояса, с кончика ее капала вода.

Ася засмеялась. Никогда в жизни не видела она таких смешных бородачей.

— Ты, что ли, профессор?

Но бородач только молча смотрел на Асю и не говорил ни слова. Держательница дома подмигнула Асе, что-то шепнула бородачу на ушко, он кивнул, и Ася повела клиента на второй этаж.

В комнате человек хорошенько промокнул бороду полотенцем, а потом открыл большую черную сумку, которую принес с собой. Из сумки он достал черный длинный халат, сверху надел золотой крест, затем вынул длинный узкий фартук из золотистой ткани, повесил его на шею, а потом такие же твердые золотые манжеты на шнурках. И зашнуровал шнурки. Ася молча на него смотрела. Человек оказался попом. На всех четырех стенах поп нарисовал карандашом по крестику.

Затем попросил тазик с водой. Душ с туалетом были прямо в номере, и Ася тут же принесла ему воды. После этого поп раскрыл толстую вишневую книжечку и начал петь молитвы, а потом брызгать водой. Ася сидела в кресле и слушала молитвы — кроме «Господи помилуй», она разобрала еще одно странное повторявшееся слово, похожее на кашель — «закхей». Наконец, в общем довольно быстро, поп перестал читать, сложил обратно в сумку книжку, веничек, которым брызгал воду, снял рясу, крест и поклонился Асе в ноги. Ася так и отпрыгнула. Конечно, многие вставали перед ней на колени, но по-другому. А человек легко поднялся и уже собрался идти.

— Что все это значит? — закричала Ася.

— Интересно? — это было первое, что произнес, наконец, бородач от себя, не по книжечке. При этом он улыбался и смотрел на Асю тоже как-то не как все. И взгляд его так поразил Асю, что она даже не смогла как следует ответить. Потому что взгляд этот был очень ласковый и ничего не хотел. И Ася молчала.

— Приходи к нам в Петровский монастырь, на Калужском валу, спроси отца Луку, я все тебе объясню, — добавил человек.

— Еще я к тебе поеду! — опомнилась, наконец, Ася и пожала плечами.

Тут отец Лука ушел. Денег с него Ася попросила не брать ни копейки. Настоятельница ее послушала, Ася была в пансионе на особом положении — основной источник дохода.

После того дня Асю как подменили — ей все время хотелось увидеть попика-бородача. Уж больно чудно он смотрел. Не страшно совсем, а так... легко, и жутко почему-то хотелось с ним поговорить. Еле-еле дождалась Ася выходного дня, — ей обычно давали вторник или среду, самые неприбыльные. И вот Ася оделась поскромнее, поймала такси и приказала везти себя на Калужский вал. Такси привезло ее к белой стене монастыря. Тут Ася немного струхнула, но увидев, что в распахнутые ворота заходят все, кто пожелает, смело направилась вперед. У ворот стоял монах, типа охранник, Ася спросила отца Луку, и вскоре к Асе уже подходил тот самый бородач, в длинной рясе, в черной маленькой шапочке, без креста. Отец Лука Асе совсем не удивился и повел ее в большую златоглавую церковь, которая стояла посреди монастыря. В церкви батюшка сел с ней на лавочку и заговорил как со старой знакомой.

— Хорошо, что ты меня разыскала, — сказал батюшка.

— И сама я не знаю, зачем приехала сюда, — вздохнула Ася. — Да только после того, как ты побывал у нас, стало мне сильно скучно. И жизнь моя прежняя мне не мила. Потому что вообще-то нет в ней ничего хорошего! И я хочу другого.

— Чего же?

— Чтобы ты вытащил меня оттуда.

— Разве это не от одной тебя зависит?

— Нет, потому что доход, который я приношу тому дому, очень велик, никто меня уже не отпустит, пока я молодая, и отыщут меня даже под землей.

Долго говорили они так, обсуждая планы спасения Аси и вопросы христианской добродетели. Когда заговорили о грехе сладострастия, отец Лука поведал Асе и собственную историю.

— Видишь ли, я потерял Бога. Не стану рассказывать тебе подробно, как это произошло, потому что происходило это постепенно, шаг за шагом, да только в конце концов я почти не веровал в Его существование, а значит, и в справедливость всего, что говорит нам церковь. Душа не может долго оставаться пустой, она жаждет пищи, любой, и если не божественной, значит, земной, плотской... Я шел к вам за тем, за чем приходят туда все, бес блуда жестоко мучил меня задолго до того, как я начал терять веру.

Сначала я боролся как мог, но чем дальше отходил от Бога, тем беззащитней становился перед своими помыслами и блудной страстью. Телефон вашего дома я нашел в газете. В объявлении говорилось, что это место для «благонамеренных» людей. Это меня и насмешило, и очень понравилось. И я эдаким «благонамеренным монахом» созвонился с вашей хозяйкой, узнал дорогу.

Настоятелю я сказал, что меня вызвали на очередную требу, для освящения квартиры, у нас это принято — многие из братии часто уезжают в город на требы. Для отвода глаз и самоуспокоения взял я с собой и свой привычный багаж, сумку с облачением и всем необходимым. И отправился прямиком в объятья дьявола.

Долго блуждал я по окрестностям и никак не мог найти ваш дом, несмотря на инструкцию. Лил дождь, я вымок до нитки и готов уже был бежать. Точно сам Господь удерживал меня до последнего. Но, уже решив вернуться ни с чем, я наткнулся, наконец, на нужное место. Несколько раз я проходил мимо этого двухэтажного особняка, уверенный, что это чей-то красивый офис или банк, пока не посмотрел на окна — белые занавески в цветных бабочках. И понял, что скорее всего попал как раз туда, куда нужно. Позвонил, сказал условленную фразу, мне открыли, и тут... я увидел тебя. Я был ослеплен. Может ли человек быть так прекрасен? Если есть на земле такая красота, значит, есть и Господь. Всякое сомнение в бытии Божием и в Его бесконечной милости, Его любви к нам, согревающей и всемилосердной, совершенно оставило меня. Я почувствовал, что Господь близко. Много месяцев я мучился неверием, унынием, тоской, много месяцев мечтал о женщине, прости, что говорю с тобой так откровенно, и вот — в один миг! — все сомнения и все желания меня оставили. Я пребывал в каком-то потрясенном восторге.

— Помню, помню, как ты смотрел на меня, — засмеялась Ася.

— Раз уж пришел, делай свое дело, сказал я себе, — продолжал отец Лука. — И начал освящать комнату. А потом вернулся в монастырь. Вот и вся моя история.

— Почему же ты не поговорил со мной там, сразу? — спросила Ася.

— Побоялся потерять ту радость, которую так внезапно получил. Да и что мог я сказать? Что хуже тебя в десятки раз, что лицемер, сладострастник и отступник?

— А почему ты не остался со мной там для того, для чего все туда приходят? Тогда твоя радость стала бы еще сильней.

— Когда рядом Бог, ничего этого уже не нужно, и всякая похоть совершенно оставляет человека, он делается недоступен греху.

— А как ты смотришь на наше занятие? Оно большой грех?

— Поистине, это противнее Богу всякого греха.

Так проговорили они несколько часов. В публичный дом Ася не вернулась. В тот же день отец Лука крестил ее и облачил в неприметный подрясник, сильно переменивший ее внешность. Три месяца Ася жила в каморке при монастыре, вместе с женщинами, готовившими монахам пищу, исповедовалась, беседовала с отцом Лукой, каялась и очищала душу, а кончила тем, что поехала в один дальний женский монастырь, чтобы остаться там навсегда. К Рождеству отец Лука получил трогательную открытку, а к Пасхе телеграмму: Великим постом Асю обнаружили в лесу близ монастыря с проломленной головой. Убийц не отыскали, отец же Лука, получив печальную весть, несколько дней не мог опомниться от потрясения. Он даже пошел в милицию, рассказал о доме, который посетил однажды, но когда поехал показывать, где он расположен, так и не нашел его. Уютный особнячок точно сгинул.

Эту историю рассказывали и по-другому. Обратив Асю на путь истины и любви, отец Лука не мог устоять перед ее красотой и сделал ей предложение. Вскоре они поженились. Отец Лука снял сан и расстригся. Дети у них получались очень красивые, но все-таки не такие, как мама. Братия монастыря поначалу думала, что отец Лука погиб без возврата, близкие и чада его рыдали о нем, пока старец монастыря не сказал однажды за трапезой, как бы между прочим: «О Бореньке (мирское имя Луки) не скорбите, останется жив».

Метаморфозы.

Марина работала девушкой для развлечений в одном известном казино. Она жила с двумя младшими братьями, мамой и парализованной бабушкой. Папа их давно бросил, мама любила выпить, и жить было не на что. А молодой девочке хочется счастья. И Марина стала подрабатывать — сначала время от времени в клубе, а последние три месяца в казино, уже на постоянной основе. Она пользовалась успехом, у нее появились богатые покровители, и вскоре материальное положение семьи стало налаживаться. Бабушке Марина наняла сиделку, младшего брата перевела в другой садик, тоже пятидневку, но с хорошим питанием, а первоклассника-старшего — в параллельный класс с изучением компьютера, за который нужно было доплачивать триста рублей ежемесячно. Мама пила теперь не дешевый разливной портвейн, а молдавское. В принципе она была не такая уж пропащая, когда-то работала машинисткой, вовсю перепечатывала самиздат, сама писала стихи, но потом, как многие поэтессы, спилась с круга. Так что сначала Марина была девочкой из интеллигентной семьи. Она даже начала откладывать себе деньги на учебу, потому что со временем хотела выучиться на массажистку или косметолога, еще не решила до конца.

Но тут в школе, поджидая Колю после состязаний по компьютерным играм, Марина разговорилась с одним многодетным родителем, который тоже ждал двух своих сыновей-близняшек, хотя вообще-то у него в каждом классе училось по ребенку, всего, кажется, восемь человек. Родитель предложил ей приводить Колю в их воскресную школу, в которой сам он был директором. «Занятия у нас ведут прекрасные педагоги, — сказал многодетный отец. — Лепку — скульптор, живопись — художница, хор — певица, а Закон Божий — дьякон».

Сначала Марина про этот разговор забыла, но через неделю многодетник снова ее позвал. И Марина для смеху привела Колю в воскресную школу. А пока Коля занимался, сидела в коридорчике с бабушками, мамами, редкими папами и слушала, о чем они говорят. Говорили они про детей, церковь, батюшек, искушения и грехи. И Марине интересно было это послушать — никогда раньше она не видела столько верующих людей одновременно. У них в казино многие девчонки тоже носили крестик, но в церковь не ходили, если только изредка, поставить свечку. В следующее воскресенье Марина чуть не проспала, но Коля так отчаянно будил ее и просился в эту, блин, воскресную школу, что пришлось встать. Так прошло несколько воскресений, и Марина узнала, что все-все, кто ждет своих детей в этом зале, ходят по субботам и по воскресеньям на церковную службу, на службе отстаивают по два часа столбиком, а потом еще ведут детей в воскресную школу и полдня ждут их в душном коридорчике. То есть полный улет!

Сама Марина каждый раз думала, что ведет Колю в последний раз, потому что водить его в эту воскресную оказалось жутко неудобно, субботний вечер и ночь были самым горячим временем, но Коля просто умолял ее и плакал, а матери-то с похмелья совсем уж было ни до чего, и Марина, абсолютно невыспавшаяся, все-таки перлась в эту школу учить мальчика лепке, рисунку и Закону Божьему. Утешало только то, что начиналось все это в час, хоть чуть-чуть можно было отоспаться, и потом в коридорчике у нее появились новые подружки, особенно Ленка, мать двоих детей, спасибо хоть не восьми, что уже было признаком некоторой Ленкиной нормальности. Но и в другом Ленка была своей девкой и совсем молодой. В общем, они подружились. Как она зарабатывала на хлеб, Марина, разумеется, не афишировала.

Ленка стала давать Марине почитать всякие глупенькие религиозные книжечки, что нужно знать, когда приходишь на исповедь, таинство святого крещения, «Антихрист в Москве» и прочую пропаганду. Марина эти книжечки складывала в туалете и читала только там, потому что они были одно занудство, ни сюжета, ни страстной любви. Но Ленка Марину не оставляла и все советовала ей познакомиться с батюшкой и задать ему все, какие у нее есть, вопросы. А у Марины не было вопросов никаких, просто скучно в коридорчике было сидеть и ждать Кольку, который даже до дома три остановки на метро доехать еще не мог, потому что Колька у них был с отклонениями. Но однажды у Марины в казино случился сильный облом, ее подставили, два дня подряд уводили перед носом выгодного клиента с согласия Гарика, их диспетчера, а потом этот самый Гарик и вовсе дал Марине понять, что ей в этом казино лучше не появляться. Прощайте, денежки! С горя Марина даже пошла знакомиться с отцом Максимом. А отец Максим был просто смех один, 25 лет, можно сказать, ровесник, самой-то ей исполнилось как раз двадцать.

Отец Максим навел Марину на мысль, что хорошо бы креститься, но Марина была уже крещеная, тогда еще не парализованная бабушка крестила ее мильон лет назад. «Покаяние — второе крещение», — ответил батюшка и, совершенно непонятно как, Марину убедил. Марина ему исповедовалась, и во время исповеди ей стало так стыдно, что слезы у нее катились градом, и остановиться она не могла. Но она все-таки остановилась, так как упала в обморок, а в обморок она упала, потому что ей показалось, что сердце ей распирает какой-то жар или огонь, в общем она вот-вот задохнется. Тут Марине дали нюхнуть нашатырного спирта, и она очнулась. Ну а дальше все пошло вообще уже в непонятном направлении.

Огонь, который ее чуть не сжег, Марине очень понравился, но загорался он, хотя и не такой уже сильный, только когда Марина приходила на исповедь. И стала она стараться приходить на исповедь почаще. Клуб-казино накрылся, на учебу она так и не скопила, зато стала подрабатывать в храме уборщицей, и — после ее-то прежней жизни! — нравилось ей быть в храме уборщицей. И сильно она повеселела. Только вот денег опять не хватало. Но отец Максим, даром что молодой, все норовил ей выдать какие-то премии и велел на кухне каждую неделю снабжать ее продуктами. А сиделкой к бабушке стала приходить одна прихожанка, все тем же направленная батюшкой, разумеется, за бесплатно, ради спасения души. Но вскоре бабушка умерла, батюшка ее отпел. Маринина мать так напилась с горя, что пришлось вызывать «скорую». Зато после этого не пила два месяца.

А спустя еще полгода Марина ушла в монастырь, Ново-Голутвинский, в Коломне. Не хотелось ей замуж, надоели эти мужики до смерти, так что все в общем понятно. И семья без нее не пропала. Младшенький ходит в прежнюю пятидневку, по пятницам приходит домой сам и уходит тоже сам, как на работу, потому что водить его некому. Мама Маринина снова попивает портвешку, хотя меру все-таки знает, может, по Марининым молитвам. В воскресную школу Коля теперь тоже ездит сам, так как отклонений у него стало сильно меньше, даже заикаться почти перестал. Обратно его, правда, провожает до дома Ленка с двумя своими дочками. И Коля стал в семье за старшего, а сестру всегда защищает, когда мать начинает ее материть, что нет в доме денег, и говорит маме вот что: «Вот исполнится мне десять лет, пойду торговать по поездам газетами, а пока, сказали, мал еще, так что подожди, мама, до следующего года, осталось уже чуть-чуть».

Гомеопат.

Один батюшка был гомеопатом. И пользовал прихожан весьма успешно, попутно преподавая приходящим к нему простые советы. Женщинам он говорил, что все женские болезни — от мини-юбок. А проблемы с щитовидкой — от декольте. Говорил без шуток, совершенно серьезно, так что все его прихожанки ходили чинно, в юбках до пят. И предпочитали водолазки.

Убийцы.

У отца Афанасия было послушание — исповедовать сестер монастыря. Как-то раз к отцу Афанасию приехал отец Илья, старинный друг отца Афанасия по семинарии.

— О, как я мечтаю, — сказал отец Афанасий другу, когда они уже посидели немного за столом и хорошо закусили, — чтобы хоть одна монахиня нашего монастыря кого-нибудь убила.

— Что, что ты говоришь, батюшка! — замахал на него руками отец Илья.

— Не могу больше слушать, как подходят одна за одной, и все точно сговорились. «Батюшка, я в среду съела сардинку!».

Улица Мандельштама.

Дьякон Григорий, выпускник Литературного института, страсть как любил Пушкина. Ну просто обожал. На проповеди, которые иногда ему поручали произносить, нет-нет да и ввернет стишок или какую цитату из своего любимого поэта, про Онегина и Машу Миронову говорил как про живых людей, а на ночь, после всех правил и поклонов, возьмет томик да и почитает немножко и обязательно от умиления плачет — очень уж хорошо пи- сал, сукин сын. Братия так и прозвала Григория — Пушкин.

Но однажды отцу дьякону приснился сон — огромное поле, желтое и пустое, видно, только сжали рожь, на меже лежат редкие колоски, и вот по этому колючему полю навстречу ему идет сам Александр Сергеевич, в сюртуке, с тросточкой, кудрявый, подвижный, весь такой знакомый и узнаваемый, а ветер отбрасывает кудряшки со лба. Но при этом Пушкин ужасно грустный. Дьякон так и сел.

— Александр Сергеевич, это вы?

— Ну я, — отвечал Пушкин.

— Почему же вы такой грустный? — чуть не заплакал отец Григорий.

Но Александр Сергеевич на это промолчал и посмотрел на него с еще большей печалью.

— Ах, Александр Сергеевич, да если б вы знали, какая у вас на земле слава!!! — закричал дьякон.

— Что мне слава?! — тихо отвечал Пушкин и опустил голову еще ниже.

— Но если не вы, если не вы, то кто же? — продолжал восклицать изумленный отец Григорий.

Тут Пушкин неожиданно распрямился, неясная улыбка пробежала по устам его, и одними лишь глазами он показал куда-то наверх, за дьяконову спину — мол, ты лучше туда посмотри. Отец Григорий обернулся, поднял голову и увидел березку. На березке сидел Осип Эмильевич Мандельштам. И Мандельштам, наоборот, казался очень веселым, смеялся, махал ручками, будто он птичка, и словно что-то чирикал, только не по-человечески. Тут батюшка проснулся.

Пушкина он с тех пор забросил, читает только Мандельштама и заучивает наизусть все его собрание сочинений.

ЦИКЛ СЕДЬМОЙ. ЧТЕНИЕ НА НОЧЬ В ЖЕНСКОМ МОНАСТЫРЕ.

Матушка Георгия в мире животных.

Матушка Георгия, поступившая в монастырь в романтические 1990-е и за пятнадцать лет превратившаяся из наивной девушки в зрелую монахиню, говорила так: «Нет ничего страшнее для женского монастыря, чем слова "послушание превыше поста и молитвы". Через бездумное следование этому поучению многие в монастыре теряют любовь. Да и вообще человеческий облик». Она же говорила: «В монастырь приходишь пушистым зайчиком, но с годами превращаешься в колючего ежика. Иначе здесь не выживешь». С этими словами матушка хмурилась, сводила брови, а пальчики выставляла на слушателей, как ежиные колючки.

О милости Божией.

Матушка Филарета давно подозревала, что сестры в ее монастыре спасаются плохо. Да и сами сестры подливали масла в огонь: что это, мол, матушка, целый день мы на послушании, на службы не ходим, молиться некогда совершенно. Хорошо еще, если послушание тихое, в библиотеке какой-нибудь, а если в коровнике? Мычанье, навоз, какая уж тут молитва, не сосредоточиться, ничего. В келью приходим поздно, только и успеваешь раздеться да повалиться спать. Некогда даже правило вечернее вычитать! Разве это монашество? Раньше-то у подвижников вон сколько было времени.

Долго думала матушка. И придумала. Обошла вокруг всю территорию монастыря и остановилась у брошенной баньки. Банька осталась от прежних хозяев, сейчас в ней никто не мылся, а внутри лежал разный хлам. Матушка велела баньку очистить, выкинуть мусор и помыть полы. Все исполнили по ее приказу. Вот, объявила матушка сестрам на трапезе, это будет наш затвор. Заходи по одному.

Затвор продолжался неделю. Сестре выдавались Священное Писание, молитвослов, Псалтырь, подходящая минея и типикон. А также одно шерстяное одеяло. Под одеялом можно было спать, а можно было и постелить его на жесткую деревянную полку баньки. Подушкой должна была служить рука, согнутая в локте. Других постельных принадлежностей не выдавалось. Спать разрешалось подряд три часа и подниматься на молитву. За этим следили две специальные поставленные на страже сестры. Они по очереди дежурили снаружи, подглядывали в дырку и, если затворница засыпала, стучали в ведро и будили ее. Те же дежурные приносили затворнице раз в день пищу.

Составили четкий график, и получилось, что за год все сестры хоть раз побывают в затворе. Только дело как-то не то чтобы не пошло, а несколько застопорилось. Первой отправили матушку Иулианию из трапезной — в прошлом журналистка, красавица, она была самая разговорчивая и часто возмущалась монастырскими порядками. Исцелить гнойные раны, нанесенные ее душе гордостью и самомнением, матушка и решила в первую очередь. Но на четвертый день затвора мать Иулиания начала издавать странные звуки, все громче и громче. Что она имела в виду, было неясно, — разговаривать с затворницей не полагалось. Но она и сама, кажется, не стала бы разговаривать, потому что, собственно, просто ужасно выла. Стражницы пожаловались матушке. Матушка приказала выждать еще сутки, а пока начать читать об Иулиании суточную Псалтырь. Не прошло и дня, как мать Иулиания замолчала. Видно, подействовала молитва сестер. Правда, вечером Иулиания не подошла к окошечку принять пищу, и наутро тоже. Тогда уж все совсем всполошились, и все-таки открыли затвор, на день раньше. Мать Иулиания сначала выходить не хотела, все мотала головой, говорить она точно разучилась, но ее вывели за руку, и она послушно пошла. На матушкины расспросы, угрозы и уговоры ничего не отвечала, только смотрела голубыми остановившимися глазами. Делать было нечего, мать Иулианию отправили в монастырский лазарет и возобновили чтение Псалтыри о ее несчастной душе. Через два дня она за молитвы матушки и сестер очнулась, стала почти прежней. Только с тех пор не любила закрытых помещений, все норовила приоткрыть хоть форточку, но это и у нормальных людей бывает, клаустрофобией называется.

Пока мать Иулиания приходила в себя, в затвор отправили следующую сестру. Эта вызвалась сама, вне очереди, дабы посрамить дьявола, так явно посмеявшегося над Иулианией. Мать Мастодонта провела затвор на отлично. Молилась, постилась и вышла совершенно нормальной, только чуть похудевшей, но быстро отъелась и на вопрос, были ли искушения, отвечала, что одно только было искушение — очень хотелось под конец спать. После удачи Мастодонты матушка-игуменья сильно взбодрилась, но со следующей сестрой опять случилась неприятность. Она вышла вроде нормальной, только почти сразу после затвора слегла в больницу с инфарктом, а там и вовсе умерла.

Так и пошло. Одна-две нормально, а третья обязательно или в уме помрачится, или заболеет, или из монастыря после затвора уйдет. Или даже не уйдет, но целый день после освобождения смеется. И остановить ее невозможно.

Тогда матушка снова собрала сестер на трапезе и сказала: «Молиться вам еще рано. Лучше уж работайте, как работали, и не ропщите». Тем по неизреченной милости Господней и кончилось дело.

Сладкая жизнь.

Как-то раз, когда затвор еще не отменили, но надзора над затворницами почти уже не было, их просто запирали снаружи на ключ, в избушку на курьих ножках отправили мать Софью, между прочим выпускницу Щуки. Через несколько дней ее ближайшие подружки, матушка Георгия и матушка Надежда, решили укрепить узницу в ее заточении. Душевно, но главное, телесно. Заранее подобрав ключ, матушки взяли с собой побольше сладостей, конфеток, бутербродов, любимого мать Софьиного томатного сока и поближе к вечеру тихонько забрались к ней в гости. Только сестры разложили угощение и начали пир, стук в дверь! Что делать? Быстро покидали обратно в сумку все сладости, затолкали ее под широкую банную полку, спустили до полу одеяло, туда же нырнула и худенькая матушка Надежда. А мать Георгия встала за занавеску.

Тут в затвор вошла уставщица, инокиня, объясняющая, какие молитвы и по каким книгам затворнице читать дальше. Мать Софья встретила ее ни жива ни мертва. А мать Надежда, сжавшаяся под полкой, страшная хохотушка, только и делала, что кусала себе пальцы, чтобы не засмеяться. Но от этого ей было еще смешней. И она фыркнула. Уставщица насторожилась.

— Ой, матушка, — заголосила мать Софья. — Такие страхования, такие страхования, то будто стучит кто-то, то вздыхает, то стонет, только молитвой и гоню их, проклятых. А то и за ноги иногда хватает!

Тут из-за занавески раздался звук, сильно напоминающий хрюканье, — это не выдержала мать Георгия.

Мать уставщица уже медленно пятилась назад, но наткнулась спиной на полку, и вот ведь искушение — только в затворах такое бывает — мать Надежда не выдержала и слегка ущипнула гостью за ногу! Уставщица закричала так, будто ее режут. Выбежала из баньки и прямиком к игуменье. В затворе дело нечисто. Фырканья, хрюканья, щипки! Краем глаза она заметила, что и занавеска колыхалась как-то очень странно!

Подозрительная игуменья поспешила за уставщицей прояснить ситуацию. В отличие от уставщицы, она подергала занавески, не поленилась наклониться и посмотреть, что делается под полкой... Никого, ничего. Сестры, конечно, успели убежать. Зато уставщице досталось. Нечего зря воду баламутить! Кто у меня после твоих сказок в затвор пойдет? Тщетно пыталась оправдаться уставщица и свалить все на мать Софью, напрасно разводила руками. Следующей в затвор пошла именно она. А мать Софья вскоре согласилась даже затвориться вне очереди. «Лучшие минуты в монастыре...» — мечтательно качала она головой, вспоминая о своем сладком затворе.

Царевна-лягушка.

Жила-была на свете игуменья Раиса. Когда-то была она доброй, хорошей женщиной, но вот стала игуменьей — и точно ее подменили. Никого она больше не любила, ни с кем дружбы не водила. Плохо жилось при ней сестрам, скорбно и тягостно. Но не всем. Были у матушки приближенные, благочинная и казначейша, как-то они умели матушке угодить, хотя и сносили от нее немало. Хуже же всех было опущенным, тем, кто когда-то в чем-то провинился, не угодил игуменье, сказал поперек или вовремя не поклонился — их ненавидела матушка Раиса лютой ненавистью и сживала со свету как могла. Велела не передавать им посылок и писем, не отпускала в город к врачам, натравливала на них сестер, заставляла исполнять мужскую работу, носить бревна, рубить дрова, не позволяла ходить на службу, пока не будет все сделано, и они месяцами не бывали в храме. А на всякий их ропот отвечала одно: «Послушание превыше поста и молитвы. Вы монахини или кто?».

Кто-то из этих отверженных менял монастырь, кто-то уезжал домой и в озлоблении сердца вовсе переставал ходить в церковь, другие заболевали от непосильного труда и оставались инвалидами на всю жизнь, четвертых же матушка прощала. Но заслужить прощение было очень трудно. Так и текла себе монастырская жизнь, никому не ведомая, внешне тихая и спокойная, пока в опущенные не попала послушница Анна. Тут уж, видно, настал час воли Божией.

Анна была родом из Питера, работала учительницей физики, и вот, в тридцать лет от роду, пришла в монастырь. Жила она здесь уже третий год, работала на разных послушаниях, в последнее время в швейной мастерской, известна была ровностью и веселостию характера, данные имела неплохие, анкету хорошую, пора было ее уже куда-нибудь пристроить, может быть, постричь и повысить, а может быть, понизить и не постричь. И вызвала игуменья Анну к себе.

— Столько лет уже в монастыре, а все послушница. Потому что нет у тебя правильного руководства, — объяснила Анне игуменья. — Хочу взяться за тебя сама и как мать твоя хочу выслушать, какие у тебя помыслы, что отягощает твою душу, в чем ты согрешила. Я слушаю.

Анна же молчала.

— Слушаю, — строго повторила игуменья.

— Матушка, благодарю вас за заботу и материнскую помощь, но вчера вечером я уже исповедовалась и все мои помыслы, все грехи рассказала отцу Анатолию, а новых помыслов у меня пока не накопилось...

О глупое и неразумное, о наивное и несмысленное чадо! Как отвечало ты своей начальнице? Так ли должно было говорить с главной о глупой твоей душе попечительницей, заменившей тебе родную мать? Сама привела ты себя к погибели, ложным своим простодушием (личиною гордости) и бесхитростностью ответа, сама!

— Не накопилось? Не накопилось? — закричала игуменья в страшном гневе и затопала ногами.

— Хочешь научиться шить облачения? — продолжала кричать матушка, припоминая их давний с Анной разговор. — Ты у меня научишься! Завтра же пойдешь в коровник.

И кричала еще долго, приводя цитаты из святых отцов, называя Анну «свиньей», «тварью», преступницей и прочими бранными словами. Но Анна даже не заплакала. Тварь.

На следующий день она отправилась в коровник. И хоть бы что. Коровы Анну полюбили, стоило ей войти в хлев, как они начинали дружно мычать, точно приветствуя ее, а телята бросались лизать ей руки и боты. Анна же только смеялась. Так прошло несколько месяцев. Трудная работа будто не изнуряла, а только веселила ее.

Тогда Анну переселили в сырую келью, в которой капало с потолка и отслаивалась штукатурка. Анна сначала поставила тазик, а потом где-то раздобыла штукатурку и потолок залатала. Тогда матери Иоасафе тайно было поручено пускать к Анне в келью тараканов, семьями, одну за одной, но Анна называла тараканов ребятками, подкармливала хлебом, и сама же Иоасафа однажды подглядела, как вечером, незадолго до сна, тараканы по Анниной команде ровным строем отправились по подоконнику в раскрытое окошко, на растущее у кельи дерево — ночевать. Матушка игуменья в ответ на эту историю, разбив вазу, крикнула: «Бабьи басни! На улице ноябрь, ноль градусов!».

И отправила Анну на стройку, разнорабочей. Анна опять ничего. Носит в ведре цемент, лицо веселое, будто она в доме отдыха, а не на тяжкой работе. И хоть бы насморк ее прошиб! Никакого насморка. Тут игуменья подговорила сестру, в прошлом медика, исполнявшую послушание монастырского врача, повнимательней осмотреть Анну и найти у нее слабые места. Выяснилось, что в юности у Анны были нелады с сердцем. Тогда игуменья послала ее в прачечную, в пар, жар; подолгу там никто не выдерживал. Сестры работали в прачечной по жесткому графику, не больше месяца в год. Анна проработала полгода и опять как ни в чем не бывало! И стало мать Раису это ужасно мучить, что никак ей не удается довести Анну до того же состояния, что и всех. Остальные опущенные все-таки ходили бледные, изможденные, при виде матушки начинали дрожать и тут же падали на колени, хоть в грязь, хоть в снег. Только такими земными поклонами и можно было заслужить у нее прощение — это все знали. И из таких прощенных и выходили самые лучшие доносчицы.

Анна на колени не падала, кланялась матушке до земли, в ноги, как и все не опущенные, и по-прежнему... слегка улыбалась! Игуменья велела проверить, не повредилась ли послушница в уме, но самые надежные агенты донесли матушке, что Анна говорила с ними вполне разумно. А на вопрос, что является причиной ее веселого вида, отвечала, что ей, конечно, тяжело, зато совесть ее спокойна...

И тогда решилась игуменья извести ее вконец. Она вызвала к себе Анну и сказала:

— Вот тебе, Анна, задание. Рабочие никак не могут достроить просфорню, видно, бес их отводит от этого святого дела, не дает завершить работу, а работы-то там осталось на несколько часов. Вижу, что ты подвизаешься и победишь лукавого — дострой просфорню. Сроку тебе даю до завтрашнего утра. Справишься?

— Благословите! — отвечала Анна, не возражая матушке ни слова, хотя могла бы и возразить, просфорню только начали строить, и стройки там оставалось по меньшей мере на два месяца.

— Бог благословит, — отвечала матушка и перекрестила послушницу. — Если же не построишь...

Она не закончила, но в монастыре уже давно поговаривали, что две монахини, особенно не угодные матушке, куда-то пропали. Родственники монахинь подняли шум, приезжала даже милиция, только следов не нашли. Родственникам матушка сказала: «Россия большая», а милиционеры просто недолго побыли у нее в кабинете и вышли. И с тех пор никогда в монастырь не наведывались.

И вот проходит ночь, утром матушка выходит на улицу. Господи Иисусе! Стоит просфорня. И Анна выметает из нее веничком строительный мусор!

Пуще прежнего рассердилась игуменья на Анну.

— Вот тебе еще одно задание, милочка, а уж после этого походатайствую владыке о твоем постриге. Надо вырыть новый глубокий колодец, в прежнем вода стала гнить. До следующего утра должно быть все готово, не пить же сестрам гнилую воду, ты понимаешь!

— Благословите.

— Бог благословит.

Просыпается игуменья на следующее утро, а келейница подносит ей ковшик с чистой прозрачной водою.

— Матушка! Колодец готов.

Как подымется с постели матушка, как плеснет ковшик в лицо келейнице, как закричит страшным голосом:

— Колдовство! Ей помогают.

Позвала игуменья двух самых преданных своих сестер, благочинную и казначейшу, и приказала им ночью выследить Анну да выведать, кто же это помогает проклятой девке.

А послушнице дает новое задание — насадить на поле у монастыря яблоневый сад, да чтоб яблоки к утру уже созрели и она, игуменья, их попробовала на завтрак.

Анна только молча ей поклонилась. Поздним вечером Анна отправилась в поле, а за ней замаскированные сестры, — одна ползет с ветками на голове, вторая в маскхалате.

И вот видят сестры — встала Анна посредине поля на колени и начала горячо молиться.

— О Всесвятый и Всемогущий Вседержителю! Не оставь меня, даруй мне время на покаяние, не дай погибнуть душе моей... О любимый и сладчайший Иисусе, милостив буди ко мне, немощной, пошли мне Твою святую помощь, помоги насадить яблоневый сад.

И тотчас же после этих слов ночное небо озарил неземной свет, небеса отворились, и на поле слетелись крылатые юноши. В правой руке каждый держал по лопате, в левой — по небольшому саженцу. Стали юноши копать землю и сажать в нее яблоньки. И все это с какой-то ангельской, нечеловеческой скоростью. Не прошло и получаса, как поле было засажено тонкими саженцами. Тут небо потемнело, начался дождь, а через несколько минут, слегка оросив землю, стих. Яблоньки росли и росли и вскоре превратились в чудные молодые деревья. На ветках набухли черные почки, из почек высвободились листья, появились белые бутоны, сад зацвел. Анна же продолжала молиться и горько плакать.

Цветы облетели, а на ветках начали созревать яблоки, из зеленых точек превращаясь в ровные зеленые шары. Анна же молилась. А шары прямо на глазах потрясенных шпионок вдруг позолотели.

Начало светать, и крылатые юноши внезапно исчезли, как-то растворились в воздухе, казначейша с благочинной даже не успели этого отследить. Остался только один, последний юноша-ангел, и пошел он прямо к кустику, за которым они прятались. Подойдя к обмершим от страха сестрам, юноша произнес громовым голосом:

— Скажите игуменье Раисе, что премного она прогневала Всемилостивого Господа, а потому жить ей осталось считанные часы, в которые она еще может покаяться. Если же не покается, душу ее ожидают страшные муки! Да прежде смерти пусть не забудет заглянуть в погреб на дальней пасеке.

С этими словами юноша исчез.

Не помня себя сестры прибежали в монастырь и все-все рассказали матушке. Та долго им не верила, кричала, била по щекам, расспрашивала, откуда они узнали про пасеку. Однако казначейша и благочинная повторяли, что передают лишь то, что слышали от светлого юноши в яблоневом саду.

Но матушка уже не желала ничего слушать и, восклицая: «В чем мне каяться! Мне каяться не в чем!», вдруг почернела лицом, упала и умерла. В тот же вечер, узнав о смерти игуменьи, в монастырь прибежал сторож с дальней пасеки и пал сестрам в ноги. Сторож повел сестер к небольшому погребу, который находился неподалеку от пасеки, отпер двери, и из подземелья вышли те самые пропавшие год назад сестры, с пением и небесной радостью на лицах.

Казначейша и благочинная незаметно сбежали из монастыря, бросив ключи и оставив погреба открытыми. Несколько дней сестры ликовали, устроив себе велие утешение за трапезой. А потом собрались и избрали своей начальницей Анну. Она правила монастырем долго и счастливо.

Яблоневый сад ее прославился на всю Россию — такие крупные и сладкие яблоки там родились, неизвестного прежде сорта, даже из Тимирязевской академии к матушке приезжали консультироваться. Самый главный академик удивлялся больше всех и тут же в монастыре принял на старости лет крещение.

Богадельня.

Матушка Анастасия сильно переживала за сестер своей небольшой обители. Все были расслабленные, все всё время отпрашивались в отпуск, в отгул, помыться, постираться, поболеть, на сотню сестер полноценных едва набиралось шесть-семь человек. И матушку это сильно утомило.

Тогда она собрала сестер на сестринское собрание и спросила их: «Что же мне, ехать к владыке, просить его превратить наш монастырь в богадельню?» Сестры же захлопали в ладоши и ответили: «Да».

Некачественная продукция.

Жили две послушницы, Ира и Лена. Были они подружки не разлей вода, дружили с шестого класса, вместе отучились в Нефтехимическом, вместе разочаровались и ушли в монастырь. Их поселили в разные кельи, но они все равно дружили, хотя и меньше, чем прежде, — не хватало времени, да и не слишком дружба здесь поощрялась. И вот как-то раз Ире взгрустнулось. И Лене тоже. И пошли они тихонечко в продуктовый магазин, который был расположен неподалёку от монастыря, и купили себе две бутылки водки. Одну бутылку они заначили, а другую решили выпить. После вечерних молитв они встретились в душе, сказав соседкам по келье, что им необходимо помыться, а сами расстелили на душевой лавке газетку, достали хлеб, консервную банку с лососем, которую приобрели в том же магазине, и два пластмассовых стаканчика. Открыли бутылку, разлили и выпили по первой. Только вкус водки показался Ире странен. И Лене тоже. Тогда они налили по второй — чего-то в этой водке не хватало. Ира догадалась первая — в бутылке была чистая вода. Несмотря на этикетку и золотую крышечку. Им попалась какая-то мошенническая, ненастоящая водка.

Но отец погибели дьявол не дремал. Умело и ловко он расставил свои сети. И послушницы отправились за второй бутылкой, тем более что тайник их находился совсем недалеко от душа. Однако и там оказалась чистейшая вода, по вкусу напоминавшая «Святой источник». Больше пить было нечего. Только в этот момент омрачение покинуло девушек, горькие слезы покаяния излились из их глаз, а затем и сладкие слезы благодарности Всемилостивому Господу, уберегшему их от поругания и греха. С той поры обе дали обет никогда не брать в рот спиртного. И держатся уже три месяца.

Телефонное послушание.

У мать Анфисы было телефонное послушание. Монастырь их располагался в такой глубокой глуши, что и до ближайшей почты нужно было добираться полдня. И было в их монастыре всего два телефона. Один у матушки в кабинете, другой в комнатке рядом с трапезной. Анфисино послушание состояло в том, чтобы сидеть у трапезного телефона и не позволять сестрам звонить, поскольку звонить домой благословлялось не чаще раза в месяц. У Анфисы был составлен четкий, красиво прочерченный график, когда чья очередь, все по нему и жили. Лишь в исключительных случаях — по ходатайству самой матушки игуменьи или благочинной — позволяли звонить чаще.

Анфиса пребывала в комнате неотступно, отвечала на звонки, стерегла телефон, а во время служб и на ночь запирала комнатку на ключ. Так что никакой возможности проникнуть к телефону не было. И была Анфиса третьим в монастыре человеком — после матушки и благочинной, и все перед ней трепетали.

Ее власть кончилась стремительно и почти страшно. Сестры начали вдруг пропускать собственные дни. Не приходили в долгожданный день звонить домой. Одна, другая, четвертая... Нервное напряжение, вечно царившее вокруг комнатки с телефоном, ослабло, а потом исчезло вовсе. Конечно, Анфисе по-прежнему кланялись, но — и это казалось ей слишком очевидно! — без прежней почтительности. Да и говорили с ней все менее уважительно, а самые дерзкие чуть не смеялись в лицо... И никак не могла Анфиса взять в толк, в чем дело? Что случилось? Но вы, конечно, уже догадались. Пришла эпоха мобильных телефонов. У каждой монахини появился свой телефончик, и берегли их сестры пуще глаза, прятали в тайники, а по ночам доставали и всласть писали друг другу эсэмэски. В стихах и прозе.

Матушка поднялась на борьбу. Благословив сражаться с духом мира сего, разумеется, Анфису. Анфиса проводила обыски, найденные мобильники выбрасывала прямо на глазах сестер в помои, грозила геенной и изгнанием из монастыря, назначала, по благословению матушки, жестокие епитимьи. Всё мимо. Епитимьи прилежно исполнялись, но старые мобильники сменялись на новые, и способы укрыть их делались все изощренней, пока однажды матушка не протрубила отбой, вдруг поняв: этого зла уже не выкорчевать.

И снова Анфиса уселась в телефонной комнатке, потому что кое-кто по-прежнему приходил позвонить, пленяясь бесплатностью звонка, однако происходило это уже без всякого графика, ведь все свои графики Анфиса давно забросила. И сидела она за столиком мрачней тучи, нередко заставали ее заплаканной, что-то с ней явно происходило — она зачастила на исповедь, не пропускала ни одной службы и на глазах у изумленных сестер из дородной, энергичной пожилой женщины превратилась в худенькую печальную бабушку. Анфиса угасла буквально за полтора года. Батюшка Амвросий, духовник монастыря, отпел ее. Царствие Небесное, вечный покой и слава Всемилостивому и Преблагому Богу, Строителю нашего спасения!

Игуменское благословение.

Послушница Настя Арбатова начала полнеть. Через пять месяцев все стало ясно. И поздно было виниться, и не делать же было аборт. Настя почти перестала выходить на улицу, сказываясь больной. К игуменье идти она страшно боялась: матушка была очень сурова. Но что скроешь в монастыре — наверняка кто-то уже все рассказал ей про Настины дела, однако отчего-то она Настю не вызывала. Настя мучилась, а живот все рос да рос.

Наконец девушка не выдержала и сама пришла в игуменский кабинет. Глянув на нее, игуменья лишь обронила:

— И что ты с этим будешь делать?

Настя всхлипнула и утерлась кулаком.

— Нашла ли ты себе акушерку? На что собираешься кормить ребенка?

Настя молчала.

Тогда игуменья наложила на нее епитимью:

— Из монастыря тебе придется уйти. Как родишь, так душу положи, а воспитай дитятю в христианском духе. С деньгами тебе будем помогать.

Настя замотала головой, но матушка продолжала:

— А ты не отказывайся, я виновата, за тобой не уследила, это первый мой пред Богом долг, так что выкормим вас обоих. Потом, как войдет ребенок в совершенный возраст, отдашь его вместо себя в монастырь. Это моя тебе епитимья. Поняла ли?

Настя поняла, благодарила, плакала и обещала сделать все так, как велит игуменья.

Ехать ей было некуда, была она сиротой, из беженцев, и поселилась Настя неподалеку от монастыря, в небольшом городе.

Вскоре у нее родился мальчик, да такой удивительный! С младенческих лет больше всего на свете он любил играть в церковь, в дьякона, а на втором месте были книжки, по истории и биологии. Монастырь, по распоряжению игуменьи, помогал Насте материально, и мать с сыном не знали нужды. Жили они душа в душу, каждое воскресенье посещали местную церковь.

Настя души не чаяла в своем Алеше. И чем старше он становился, тем беззаветней она его любила. И больше всего боялась, что сын как-нибудь узнает о ее давнем обещании отдать его в монастырь. Отдавать его ей совсем не хотелось, хотелось побыть бабушкой, понянчить внуков, в общем пожить как все люди. И все шло хорошо, мальчик уже заканчивал школу, учился на подготовительных курсах во Владимире (ездил туда два раза в неделю из городка). Вскоре до Насти дошла весть — игуменья, наложившая на нее епитимью, почила в Бозе, и словно камень упал у Насти с сердца.

Однако когда Алеше исполнилось семнадцать лет, как раз на следующий день после выпускного вечера, он вдруг встал после ужина, поклонился матери в ноги и попросил благословить его на иночество.

Настя обмерла. Как он узнал? Неужели кто-то сказал ему?

— Кто тебе рассказал?

— Никто мне ничего не рассказывал, — отвечал Алеша, — просто, мама, я хочу стать монахом.

Только тут Настя открыла сыну свою страшную тайну про епитимью, которую столько лет скрывала от него. Алеша лишь усмехнулся в ответ: «Вот оно, игуменское благословение!» И через неделю уехал в далекую, недавно возродившуюся обитель. А Настя, еще не старая женщина, так и не вернулась в монастырь — видно, все-таки не ее это был путь. Она переехала в поселок, находящийся неподалеку от монастыря, в котором поселился ее Алеша, дожила до его хиротонии в архиепископы и вскоре после этого тихо скончалась в мире с собой и Богом.

Балерина.

— Понимаешь ли, батюшка, — говорила одна послушница батюшке, — что-то мне в монастыре скучно. А ведь я с четырех лет занималась балетом, чуть не стала балериной, но когда уходила в монастырь, выбросила и пуанты, и пачку, и фотографии, на которых я танцую. Теперь же иногда мне так хочется потанцевать.

Батюшка послушнице ничего не ответил, но через месяц на день ангела вручил ей подарочек — розовые атласные пуанты и настоящую пачку.

Послушница очень обрадовалась, примерила пуанты, и они оказались ей впору.

— Когда вспомнишь ты про свое далекое прошлое, — сказал батюшка, — и захочется тебе встать в третью или шестую позицию, благословляю тебя надевать пуанты, пачку и танцевать, сколько пожелает твоя душа. Хоть в нашем конференц-зале, пока никого там нет. А ключ возьми у Евстафии.

Но с тех пор танцевать послушнице расхотелось. Ключа от зала она так и не попросила, сложила пуанты и пачку в дальний сундучок и не вспоминала о них долгие месяцы. Однако проходил год, и вечером своего прежнего дня ангела (потому что вскоре она стала монахиней, и имя ей поменяли) матушка открывала крышку, смотрела на батюшкины подарки, вспоминала его тепло, бесконечную любовь и молилась об упокоении иеромонаха Андриана — батюшки давно уже не было в живых.

ЦИКЛ ВОСЬМОЙ. БУРСАЦКИЕ РАССКАЗЫ.

Юродствовать не благословляется.

Отец Афиноген преподавал в семинарии литургику. Худой, высокий, с темной бородой и косматыми бровями, говорил он в нос, очень медленно и странно выпевая слова, после каждого делая едва ли не минутную паузу.

— Не борзяся начнем (пауза). Божественную литургиию (пауза). Не позволено совершать (пауза) в часовнях (пауза). Жилых домах (пауза). И кельях! (очень длинная пауза).

В общем, на его лекциях семинаристы буквально давились от хохота. Как-то раз отец Афиноген вызвал ученика к доске. Тот начал отвечать в точности по лекции, повторяя ее слово в слово. Но главное, с теми же интонациями и паузами.

— Божественную литургиию (пауза) не позволено совершать (пауза)...

Довольно долго отец Афиноген все это слушал, словно бы ничего не замечая, а семинаристы в классе уже просто стонали от смеха. Наконец отец Афиноген нахмурил косматые брови и спокойно сказал:

— Юродствовать не благословляется.

Об отношении к священству.

Денис Скворцов, ученик первого класса духовной семинарии, не изучив еще хорошенько семинарских порядков, вошел однажды в кабинет к инспектору, отцу Евпсихию. Денису нужно было отпроситься на выходные домой.

Только вошел, отец Евпсихий, не дав ему и слова молвить, спрашивает:

— Как вы относитесь к священству?

— С почтением, — отвечал растерянный Денис.

— Выйдите и закройте дверь.

Денис вышел и тут же постучал снова.

— Здравствуйте, уважаемый отец Евпсихий, можно вас попросить...

— Как вы относитесь к священству? — немедленно перебил его отец Евпсихий.

— С благоговением!

— Выйдите и закройте дверь.

Денис вышел и в совершеннейшем отчаянии постучал снова. Не успел он и рта раскрыть...

— Как вы относитесь к священству?

— Хорошо, просто великолепно, — только и мог ответить Денис.

— Выйдите и закройте дверь.

Несчастный семинарист вышел и встал в глубокой задумчивости под дверью инспекторского кабинета. Съездить домой очень хотелось. На ту пору по коридору проходил его старший товарищ из второго класса, Левка Овчинников. Денис чуть не плача рассказал ему, что отец Евпсихий, кажется, сошел с ума. Левка только засмеялся.

— Что ли, спрашивает тебя, как относишься к священству? А ты когда в следующий раз будешь входить, скажи: «Отче, благословите войти».

Денис так и сделал. Через полчаса он уже ехал в электричке, заедая страшное приключение отличным спелым яблоком, которым угостил его отец Евпсихий.

О длине волос.

Когда семинаристы вкушали завтрак, архимандрит Вениамин, в прошлом сотрудник милиции, ходил по трапезной и внимательно осматривал все затылки. И если видел, что волосы у кого-то длиннее положенного, громко обращался к такому нарушителю:

— Ты кто?

— Александр, — говорил, едва не подавившись и вставая по стойке смирно, семинарист.

— Надо отвечать «воспитанник Александр».

— Воспитанник Александр.

— Теперь, воспитанник Александр, посмотри на мой затылок.

И отец Вениамин поворачивался к несчастному спиной.

— Ну, видишь?

— Вижу, — отвечал тот неспокойным голосом.

Тут архимандрит подносил к своей шее два пальца, показывая, как коротко подстрижены у него волосы. Потом сравнивал их с длиной волос семинариста и говорил:

— Я — архимандрит. Ты — воспитанник Александр. И у меня волосы короче, чем у тебя! Перед обедом проверю, что ты понял. А если не понял, останешься без обеда!

Разумеется, семинаристы являлись на обед коротко подстриженными. А архимандрит Вениамин с годами стал епископом. Некоторые его бывшие жертвы, встретившись на каком-нибудь соборе или массовом крестном ходу, любили обсудить, проверяет ли владыка длину волос у подчиненных ему батюшек, говорит ли им: «Я епископ, ты простой архимандрит, и у меня волосы короче, чем у тебя!».

Толстый и тонкий.

Жили-были два семинариста, Кирилл и Витя. Вместе учили уроки, вместе ненавидели советскую власть, читали подпольные самиздатовские книжки, восхищались Иоанном Кронштадтским, молились убиенному императору российскому Николаю Второму, но, конечно, шепотом, а в день его расстрела, 17 июля, держали строгий пост. И все им было понятно, и жизнь была легка. Потом мальчики женились, держали друг у друга на венчаньях венцы, а вскоре обоих рукоположили, направили отца Виктора в ближнее, а отца Кирилла в дальнее Подмосковье, в пустовавшую долгие годы церковь. Первого третьим священником, второго сразу настоятелем. Оба жили не тужили — отец Виктор ездил в свою ближнеподмосковную церковь из Москвы на автобусе, был прост, доступен, имел дар живого, ясного слова, убедительно сочувствовал и быстро снискал народную любовь. Однако и с властями умел ладить, и когда настоятель их храма умер, батюшка как-то естественно занял его место. Вдобавок он оказался еще и умелым строителем — выстроил отличный дом для причта, в котором каждое воскресенье устраивались благотворительные обеды для бедных.

Отец Кирилл, подустав от трехчасовой дороги на электричке и автобусе, в конце концов переехал вместе с семьей в поселок, где стояла его церковь. Там пустил корни, насадил большой яблоневый сад, по праздникам служил, проповедовал старушкам, исполнял требы, а в свободное время много читал, писал под псевдонимом в «Вестник РХД» статьи по истории церкви, полные тонких наблюдений и весьма проницательных суждений. И как-то незаметно сделался человеком в определенных кругах довольно известным. В храм его стали приезжать столичные жители, все больше, конечно, интеллигенция, — вдохнуть деревенского воздуха, послушать ученые речи. Сам батюшка тоже часто бывал в Москве, по-прежнему встречался со своим старинным другом Витей, обменивался с ним подпольной литературой, обсуждал беззакония по отношению к церкви и методы борьбы с уполномоченными и кагебешными старостами; не брезговали отцы и красненьким.

Как вдруг началась перестройка.

Подпольные книжки появились на прилавках, священников допустили до газет, телевидения, до лекций в школах и университете. Со временем канонизировали Иоанна Кронштадтского, потом и царя. С тех пор говорить друзьям стало совершенно не о чем. Виделись они все реже, а когда виделись, как-то мялись. Тем более что любитель яблонь и сочинитель статей все теснее общался с католиками, поставил в своем храме скамейки (бабушки не возражали, московская публика тем паче), читал Евангелие и отдельные части службы по-русски — в общем, явно начал уклоняться в латинскую ересь.

Отец Виктор остался верен Святой Руси, скамеек не ставил, русского языка не допускал, говорил также свежо и живо, и вскоре из своего ближнего Подмосковья был переведен настоятелем в столицу, в отданный церкви храм, в его умелых руках из руин обратившийся в конфетку; вошел в разные православные комиссии, комитеты, редколлегии, общества — стал человеком крайне авторитетным, даже осанка у него изменилась, а в теле появилась дородность.

Отец Кирилл же дообщался с католиками до того, что его на полгода запретили в служении и устроили ему небольшую публичную казнь — под видом научно-православной конференции, на которой отец Виктор, поклонник Святой Руси, выступал с особенной ревностью.

Бывший друг слушал его горячую разоблачительную речь плохо, потому что думал. И думал он вот что: «А все-таки при советской-то власти любви было больше. Сбежать, что ли, к иезуитам?» И еще: «Вот это да!» Покачивал головой и чуть слышно крякал.

Темнота.

Преподаватель спрашивает абитуриента на вступительном экзамене в семинарию:

— В какой день Господь сотворил свет?

— Неизвестно.

— То есть?

— Так темно же было.

Быстрей!

Отец Варлаам, преподаватель апологетики, отличался большой нетерпеливостью. «Ну же, — поторапливал он мешкающего студента, когда тот никак не мог ответить на вопрос. — Рожай быстрей». Семинаристы так и прозвали его: «Акушер».

Бородач.

У воспитанника третьего класса, дьякона Олега, не росла борода — так, два-три жалких кустика и все. Однокашники так его и звали: «Брада Аароня».

Незадолго до окончания семинарии отец Олег даже поделился своей печалью с отцом Кириллом Павловым – вот-вот сделаюсь священником, а вместо бороды какая-то пустыня с кактусами. Не помолитесь ли, батюшка, обо мне грешном?

Батюшка отвечал ему с ясной улыбкой: «Красота пастыря — не во внешнем плетении волос, не в золотых уборах, не в нарядности одежды, но в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа». Отец Олег только рассмеялся в ответ и с тех пор обрел совершеннейшее успокоение. Самое интересное, что в тридцать лет, когда он давно уже был священником и отцом большого семейства, борода и усы у него вдруг начали густеть и обрели вид совершенно благообразный. Видно, за молитвы отца Кирилла. «Наконец-то ты у меня повзрослел», — говорила отцу Олегу его ехидная матушка, которая в их доме верховодила. Но батюшка и тут продолжал благодушествовать, на матушкины шутки отмалчивался и за все благодарил Господа Бога и Спаса нашего.

ЦИКЛ ДЕВЯТЫЙ. ПРАВОСЛАВНЫЕ ЧУДЕСА В XXI ВЕКЕ.

Смерть грешника люта.

Один мужик поехал в паломничество. Это его надоумила соседка, Сергеевна. Она сама недавно вернулась из паломничества, при этом с исцеленной ногой. Ездила не так уж и далеко, в Бобренев монастырь. Никаких особых святынь в Бобреневе не хранилось, была только Федоровская икона Божией Матери. Икона самая обыкновенная, написанная в Софрино, но в народе давно уже поговаривали, что икона чудотворная. Сергеевна, подойдя к иконе, не знала, о чем попросить, как-то все выскочило из головы, но вдруг вступило в ногу, и она попросила: «Матерь Божия, чтоб коленка моя прошла!» Наутро коленка совершенно прошла, отпустило, Сергеевна начала ходить, как девочка. И, вернувшись домой, поделилась с соседом чудом. Сосед помнил, как Сергеевна хромала, удивился и, хотя не поверил, тоже решил съездить. Интересно все-таки.

Приезжает, а подойти к иконе не может. Не пускает его какая-то сила. Он уж и так, и эдак, и справа, и слева, и спереди! Стоп, и все тут. Ближе чем за метр подойти не может. А все подходят: и дети, и бабы, и парень какой-то заполошный, все. Только не он. И такая злость взяла мужика, что он аж лицом почернел. Идет к монаху, что свечки продает, спрашивает его, в чем дело. Может, слова какие надо знать особенные. А монах сквозь очечки так посмотрел и говорит:

— Не допускает вас к себе Матерь Божия. Видимо, за грехи.

— За какие еще грехи! — заорал мужик.

А монах ему снова сквозь очечки — сверк!

— Кричать в храме Божием не положено.

Мужик, что поделаешь, замолчал. А монах дальше жмет, тоже разошелся уже:

— Покайтесь. Завтра утром будет служба, в восемь начнется исповедь, подходите к исповеди. Вы раньше-то исповедовались?

— Никогда.

— Ну, вот и наступило время. Только вспомните все хорошенько.

Хотел ему мужик сказать, что нечего ему вспоминать, да только плюнул. Правда, уже когда из церкви вышел. А потом как побежит обратно, назад, прямиком к иконе, думал с налету взять.

За метр — бабах! — стена! И лбом об нее мужик ударился, вроде как об дерево, хотя стены-то никакой не видать. Воздух один. Схватился мужик за лоб и ни на кого не глядя — на электричку! «Вот тебе и икона. Собаки, а не люди». Вот что он думал, пока ехал домой. А дома смотрит, Сергеевна за забором в огороде картошку копает и не хромает. Мужик думает: подойду сзади и придушу. Но Сергеевна его заметила, окликнула, подбежала к изгороди, заворковала — как ты, да как иконочка, да как благодать. Ну, мужик постоял, постоял, слова ей не сказал, развернулся и пошел. Всю неделю проходил он черный. И ни с кем ни о чем не говорил. А через неделю умер.

Сергеевна, конечно, не выдержала, поехала в монастырь выведывать, что ж такое с ее соседом случилось, что вот даже умер человек. А в монастыре как узнали про соседову смерть, головами закачали — как мужик ударялся о невидимую стену, многие видели. А тот, самый умный, в очечках, что свечки продавал, только плечами пожал: «А что тут удивительного?».

Из жизни молодых мам.

Тоня залетела. Будущий десантник, из военного училища, познакомились на дискотеке. Жениться, конечно, не собирался. А Тоне семнадцать лет, на выпускном танцевала уже с животиком. Мама как узнала, обрадовалась — хорошо, что не сделала аборт, дочка, ничего, выкормим. Вдруг врачи говорят: «Плод обвит пуповиной, очень неудачно, при родах задохнется». И стали советовать делать Тоне кесарево. Тут уж и мама с врачами заодно. А Тоне живот резать не хочется, свой все-таки, красивый такой животик, и вдруг его резать ножом!

Тоня говорит врачам: «Боюсь». А врачи Тоне: «Убьете ребенка». И Тоня затосковала. Но тут маме посоветовали — в Бобреневе, после окружной первый поворот направо, монастырь, там Федоровская икона, надо ей помолиться, и все будет хорошо. Но Тоня уже на девятом месяце, не сегодня-завтра родит, а транспорта до Бобренева не ходит никакого. Ходит только до поворота, дальше три километра пешком по полю. На дворе зима, конец ноября. Но мама взяла Тоню за руку, доехали на автобусе, выходят, и вперед. Ветер дует, скользко, но ничего, как-то топают.

В общем, еле дошли. Калитку чугунную толкнули — открыто. Вошли на территорию, подходят к церкви, а церковь закрыта. Тоня в слезы. Мама заметалась по монастырю. Тут выходит из какого-то каменного здания монах и объясняет: у нас служба только по воскресеньям, но приложиться, свечку поставить — это мы никому не отказываем. И громадным ключом открывает церковь. Тоня как зашла — сразу к иконе, хотя никто ей не говорил, какая икона, но она как сердцем почувствовала. Ну, постояли, перекрестились, поставили свечку, а что дальше делать — непонятно. Тоне все равно грустно и страшно очень. И еще ведь идти обратно по полю. Монах, что им дверь открыл, подходит к ней и говорит:

— Не знаю, что у тебя случилось. Но ты просто постой здесь или посиди, помолись, и все будет хорошо.

Тоня села на лавочку, мама рядом, посидели, отдохнули немного, ушли.

Через два месяца приходит мама в монастырь, рассказывает:

— Только мы из монастыря в тот день вышли, Тоня вдруг как закричит: «Мама, что со мной происходит!» Я подумала: схватки. «Тянет внизу живота?» — «Нет, мама, нет! Тянет вверх». И сама чуть не бежит. Я за ней. Тоня, скользко, Тоня, подожди! Добежали до поворота. Тут же подъехал автобус. Через два дня и правда схватки. Мальчик. Здоровый, крепкий, 4 кг, врачи собрались со всего отделения смотреть на Тоню и ребенка, один даже, вроде профессор, сказал: «Впервые в моей врачебной практике!» Только приехали домой из больницы, из военного училища приходит курсант, друг того, непутевого, от кого ребенок, и спрашивает: «Вам папа не нужен?» Мы растерялись. Он снова: «А муж?» Оказывается, он на Тоню давно глаз положил и давно бы уж пришел, но родители его были сильно против. Но он их уговорил все-таки и сразу же прибежал к нам. Позавчера расписались.

Еще через месяц младенца привезли в монастырь крестить. Тоня была совсем другая, серьезная и очень спокойная. На крестинах мальчик ни разу не вскрикнул, только тихо гулил. Маме очень хотелось, чтобы дочка сама все еще раз рассказала, как и что было, но Тоня стеснялась. Сказала только:

— Тогда, на поле, когда мы вышли из монастыря, меня словно подхватило что-то, так мне стало легко. И я поняла, что бояться больше нечего.

Анютины глазки.

Отец Антипа получил благословение на жительство в ближней пустынке, что располагалась в пяти километрах от монастыря. Озеленитель по своему мирскому образованию, отец Антипа превратил пустынку в чудный сад — каких только цветов не росло у него на клумбах, от первых весенних дней до глубокой осени. В ветреные дни благоухание от его сада доносилось до монастырских стен. Даже в келье он устроил небольшую оранжерею, вел переписку с академией, получал в конвертах семена новых сортов, при этом пребывая в непрестанной молитве, всегда оставаясь радостным и бодрым. Братья, навещавшие его в уединении, неизменно восхищалась плодами его трудов, но отец Антипа обычно отвечал: «Как желал бы я обонять благоухание цветов райских». Пришедший же к нему однажды один прозорливый авва отвечал ему на это: «Уже недолго тебе ждать». Через несколько месяцев отец Антипа умер. Стояла поздняя осень, выпал первый снег, и Господь явил братии чудо. На следующий день после похорон батюшки-садовода на его свежей могиле проросли и расцвели анютины глазки. Так и цвели несколько дней, не увядая ни от холода, ни от ветра, пока снег не засыпал их совершенно.

Не зря.

Нина Андреевна стала верующей в сорок лет. Ее оставил любимый муж, и сердце ее обратилось к Богу. У нее было трое детей, и ей было их очень жаль. Как и всякой матери, ей очень хотелось, чтобы жизнь их складывалась светло и прямо. Чтобы Бог не взыскивал с них за ее и за отцовские грехи, которые, как она прочитала в одной православной книжке, накапливаются и давят на многие поколения вперед. А в том, что грехов этих очень много, она не сомневалась — ее отец и бабушки с дедушками были безбожниками, а в роду ее мужа вообще было много неправославных и некрещеных.

И вот однажды от одной умершей женщины Нине Андреевне досталась старая и несколько странная икона с надписью «Царь». Стояло глухое для церкви время — начало 1980-х, настоящие, не софринские иконы, написанные красками на дереве, были редкостью. И Нина Андреевна иконе очень обрадовалась.

На иконе был изображен святой с копьем в руках, в багряной царской порфире — значит, это и был царь, только непонятно какой, имени его написано не было. Тогда Нина Андреевна показала иконку знакомому священнику. Он прочел это странное слово и объяснил ей, что на иконе написано «Уаръ». Только по-церковно-славянски, поэтому «у» похоже на «ц», а в конце стоит «ер». Нина Андреевна отыскала в минеях житие этого святого и узнала, что мученику Уару молятся о некрещеных родственниках, и живых, и усопших. Так что род твой, накопивший грехи, по ходатайству мученика, от всех этих тяжких тонн безобразия освобождается. Это было как раз то, что нужно.

У того же батюшки, который помог ей прочитать надпись, Нина Андреевна взяла благословение — каждый день читать мученику Уару канон, попутно поминая своих родных, и по линии мужа, и по своей. И так весь Великий пост. Каждый день. Батюшка ее благословил.

Весь день Нина Андреевна ждала не могла дождаться позднего вечера. А вечером, сделав все дела и уложив детей спать, зажигала лампадку перед иконой Уара, открывала книжечку с каноном и молилась. И после каждой песни канона поминала всех своих и мужниных родных, живых и умерших, всех, кого только помнила и знала и чьи имена могла выяснить у родственников.

Молиться ей очень нравилось. В душе после канона поселялась радость, мир озарялся светом. Непонятно только было, отпускались ли всем поминаемым их грехи? Или пока нет? Прошло три недели, наступила крестопоклонная, Нина Андреевна молилась. Но все чаще думала: «Господи, да не зря ли я все это делаю?».

И вот уже на пятой седмице поста, глубокой ночью она проснулась вдруг от страшного крика. «Мама! Открой окно!» — кричал ее младший сын, семилетний Ванечка. Нина Андреевна побежала в детскую, распахнула форточку, а Ваня сидел на кровати и тер глаза.

— Очень плохо пахнет, — уже намного тише сказал он.

— Тебе что-то приснилось?

— Это был как будто не сон, а правда. Я лежал здесь, на своей кровати, и вдруг вон в том углу, — Ваня показал рукой, — появился он, в фиолетовой короне, только не настоящей, а из бликов света. Он был совсем маленький, ростом с ладошку, но шел прямо на меня и говорил: «Будь проклят тот день, когда ты узнал имя Христа. Будь проклят тот день, когда ты крестился», — Ванечка вздохнул. — Но тут напротив появился мученик Уар, такой же маленький, только от него исходили яркие лучи, и одним он попал в того, а фиолетовый извивался и все хотел увернуться, но не мог — и вдруг лопнул!

Тут же по комнате разнеслась ужасная вонь, от которой Ваня проснулся.

Мама поцеловала сына в лоб, погладила по голове, и мальчик уснул крепко-крепко, тихо посапывая во сне.

Всем, кого встречала и знала, Нина Андревна рассказывала про этот удивительный случай и каждый раз повторяла: «Никогда нельзя испытывать Господа и задавать Ему глупые вопросы, потому что никакое усилие не бывает напрасным».

Испорченный шкаф.

Одна девушка тайно от родителей молилась Богу. Когда они ложились спать, она отодвигала книги с полки книжного шкафа, ставила иконки, зажигала лампаду и начинала читать правило и псалтырь. И вот однажды она так увлеклась молитвой, что не заметила, как огонь лампады стал очень высоким и начал прожигать шкаф. Она задула пламя, но было поздно — от огня в верхней панели шкафа образовалась черная дырка.

Девушка ужаснулась. Что скажут родители? И она начала молиться о том, чтобы дырка как-нибудь чудесным образом затянулась, а шкаф стал как новенький. «Верую, что Господь может сотворить это», — повторяла девушка. Она простояла на молитве час, и другой, закрывала и открывала глаза в надежде, что чудо свершится, но черный круг так и не исчез. В скорби девушка легла спать.

Наутро она сразу же взглянула на полку — дырка была на месте. И скрыть ее было невозможно, даже высокие книги не заслоняли ее. Девушка ждала разгрома. Но вот вошла ее мама и ничего не заметила. Вошел папа и тоже ничего не сказал. Они смотрели прямо на шкаф и ничего не говорили! Лишь спустя три года мама девушки обратила внимание на то, что шкаф прожжен, к тому времени она и сама начала ходить в церковь, и все поняла. А шкаф все равно купили новый, этот совсем развалился.

ОТЕЦ ПАВЕЛ И АГРИППИНА.

1. В далекие края.

Жила-была девочка Груня. Росла она в благочестивой купеческой семье, росла и думала: вырасту большой, стану монахиней. Вскоре она и правда выросла, довольно большой, и поступила на курсы медсестер в Марфо-Мариинскую обитель. Там ей выдали подрясник, и Груня начала ухаживать за больными. Все это ей очень нравилось. Однажды сама Елизавета Федоровна подарила ей на День ангела свою фотографию с дарственной надписью. Но тут пришли большевики, великую княгиню убили, а ее обитель разогнали.

Груня начала ходить в Данилов монастырь и познакомилась там с одним молодым иеромонахом. Звали его отец Павел. Он был строгой жизни, с чадами своими говорил сурово, и Груне это было близко, сюсюканий она терпеть не могла. Характер у нее был сильный, и она любила твердую руку.

Большевики добрались и до Данилова, отца Павла арестовали и отправили по этапу. Он и не знал сначала, что за ним едет девушка, его чадо, 28-летняя Груня, едет, чтобы подкармливать его и не дать ему умереть. Это один старенький схимонах Данилова монастыря, отец Симеон, благословил ее поехать за отцом Павлом, и Грунины папа с мамой на это согласились. И вот Груня ехала, с горем пополам. В одних вагонах ехали заключенные, а в других обычные люди. Когда высадят заключенных, никто не знал, это нужно было отслеживать. Груня смотрела в окошко, прислушивалась, не спала. И выскакивала всегда в нужный момент. Но потом надо было дождаться следующего поезда и сесть в него, снова вместе с этапом, и она каждый раз уговаривала, умоляла взять ее, и ее сажали в соседний с заключенными вагон. Отца Павла она видела только издалека и не каждый раз.

Как вдруг в одной из тюрем Груне разрешили свидание. Увидев девушку, отец Павел даже не улыбнулся и сдвинул брови.

— Кто благословил?

— Отец Симеон и родители, — ответила Груня. Только тогда батюшка немного смягчился.

2. Беготня за санями.

Груня поехала за отцом Павлом дальше. Последние двести километров, остававшиеся до места ссылки, города Акмолинска (ныне Астана), нужно было проехать на санях. В сани сели уголовницы, отец Павел и конвой, лошадка тронулась, Груня за ней. Лошади было тяжело, полные сани народу, не так уж быстро она шла, и все равно пешему человеку было не успеть. Груня побежала. Уголовницам стало ее жалко. Они начали уговаривать солдат пустить ее в сани, и те остановили лошадь, подозвали девушку к себе. Груня подбежала. «Что, все двести верст будешь так бежать?» Она ответила: «Буду». И ее посадили в сани.

Они сняли с отцом Павлом комнату в городе, посреди комнаты повесили веревку и разделили комнату простыней. Отец Павел служил литургию, а Груня подпевала, и еще готовила еду, занималась хозяйством, стирала. Однажды пьяный милиционер, казах, зашел к ним и стал требовать у отца Павла денег. Но денег у отца Павла не было. Тогда милиционер выстрелил в батюшку в упор. Но не попал. Попал в Груню, потому что она успела загородить отца Павла собой. Пуля ударила ей в щеку, рана была не страшной, но все равно пришлось ехать в больницу. И опять отец Павел ругался: «Разве так можно? Что ты делаешь?!».

3. Сходи еще разок.

Однажды зимой в доме кончилась вода. Груня взяла ведро. За окном выла вьюга, нести полное ведро было скользко и тяжело, и отец Павел сказал: «Принеси полведра». Но придя на реку, Груня подумала: «Что же, я принесу полведра и пойду второй раз? Нет уж, принесу-ка сразу полное!» И принесла полное. Отец Павел смотрит: ведро полное, не послушалась Груня! «Иди обратно, полведра вылей в реку».

4. Без слов.

Больше двадцати лет отец Павел провел в ссылках и лагерях. В 1955 году он поселился в затворе в Тверской области. Кроме двух келейников и Агриппины Николаевны (конечно, уже не Груни) никто не знал, где находится его дом. Из затвора отец Павел писал письма некоторым священникам и мирянам. Гонения отступили, но жизнь священников была еще очень тяжела. Отец Павел помогал им идти верно, и писем его ждали, как встречи с Господом Богом, потому что батюшка знал волю Божию. Только одному человеку писем он не писал — Агриппине Николаевне. «Что писать, и так все ясно, я тебя люблю и за тебя молюсь. А остальное тебе скажет твой духовник», — так говорил ей отец Павел. И Агриппина Николаевна не обижалась. Она верила, что так и нужно. Жила без писем. Все вокруг говорили: «Да вы же спасли ему жизнь!» Она отвечала: «О чем писать, и так все ясно. Батюшка меня любит и за меня молится. А остальное мне говорит мой духовник».

5. Спасите меня от Агриппины!

Отец Павел благословил 56-летнюю Агриппину выйти замуж за больного старика, чтобы ухаживать за ним и не дать ему погибнуть без ухода. Они не венчались и, конечно, были мужем и женой лишь на бумаге. Агриппина Николаевна ухаживала за ним до самой его смерти.

А потом попала в дом к одному пожилому священнику, очень хорошему и очень известному, Агриппина Николаевна стала его домработницей и духовной дочерью. Отец Павел начал писать этому священнику письма. И почти в каждом письме утешал его и просил не сердиться на его Агриппину. Потому что Агриппина-то оказалась невозможной! Ее несгибаемый характер повернулся другой стороной. Старенький священник, опытный, мудрый, интеллигентный, никак не мог с ней ужиться. И жаловался на нее отцу Павлу. Но отец Павел отвечал: «Это воля Божия, потерпи, воля Божия». А потом устал повторять одно и то же и написал — можно отпустить ее и делать, как легче, но только... быть с ней воля Божия.

6. Кончина.

Агриппина Николаевна умерла глубокой старушкой, в 1992 году. 15 священников отпевали ее, и никак не могли решить, кто понесет гроб, — хотелось всем. Гроб носили вокруг церкви, храма святителя Николая в Кузнецах, пели и плакали.

7. Видел, что хотел.

Все это были истории про Агриппину Николаевну, а об отце Павле писать невозможно. Страшно.

Последние тридцать с лишним лет он провел в затворе, но видел то, что происходит за тысячи километров от него, слышал разговоры, которые говорили в других городах, читал мысли, которые человек никому никогда не открывал. Он писал письма тем, кого выбрал, иногда присылал телеграммы и там пересказывал эти разговоры, называл фамилии людей, которых не встречал, посылал по адресам в места, где никогда не был. То есть и видел, и был, но как-то по-своему, непонятно как, можно сказать «духом», но от этого не станет ясней. Часто в письмах были ответы на вопросы, которые ему только собирались задать. Все конкретные примеры — из области научной фантастики.

Только один. Во время операции отца Всеволода Шпиллера Агриппина Николаевна как раз сидела у отца Павла в гостях, отец Павел угощал ее чаем и между прочим спросил ее о сыне отца Всеволода: «Почему это Иван Всеволодович все время стоит у двери в операционную?» Но потом спохватился: «Ах да, ты же этого не можешь видеть!» Все, конечно, так и было. Иван Всеволодович все время, пока оперировали его отца, простоял у двери в операционную.

Отец Павел умер в ноябре 1991 года в возрасте 98 лет. Никто не знает, где его могила и под каким именем он похоронен. Он как будто зашел в XX век в гости из времен Авраама и Исаака, когда Дух Святой дышал в ноздрях праотцев, и они слышали голос Божий также, как сейчас люди слышат звуки радио и шум машин под окном.

ЦИКЛ ДЕСЯТЫЙ. АМЕРИКАНСКИЕ ИСТОРИИ.

Ненависть.

Саша Гундарев ненавидел попов. Вид их вызывал у него такое глубокое отвращение, что едва их показывали по телевизору или он видел их живьем, но особенно все-таки по телевизору, Саша программу сразу переключал и долго еще потом плевался. А несколько раз даже бежал тошнить в туалет.

— За что ты так их ненавидишь? — со слезами спрашивала у него православная жена Вера.

— Ты знаешь, — цедил Саша.

Вера и правда знала и спрашивала Сашу из одного только отчаяния. Давным-давно Саша ей все про попов объяснил. Книжки он все Верины прочитал, был подкованный и этими же книжками ее побивал. Во-первых, говорил Саша, почему они такие самодовольные? Что они хорошего сделали? Ничего. Значит, нечем и надмеваться. Во-вторых, почему половина антисемиты? А вторая половина — националисты, «земле русская», Русский дурдом по третьему каналу, а Англия и Франция тоже, между прочим, святые, и Испания, и Новая Гвинея, и Христос главный был интернационалист. Искажают твои попы, Верочка, Священное писание. В-третьих, почему так любят власть, и светскую и духовную, хлебом не корми, дай только поуправлять заблудшими душами, этим же бедным душам во вред, и поцеловать в компании президента икону. В-четвертых, почему так любят деньги? Почему не стесняются ездить на иномарках, почему строят четырехэтажные «домики» причта и говорят о гонениях на церковь? А народ голодает. Но тут Вере иногда удавалось Сашу убедить, что подальше от столиц, в глубинке, вместе с этим народом и священники голодают тоже.

— Дают им развалины, говорят: «восстанови», а на что? И они тоже голодают, молоденькие мальчики из семинарии!! — кричала на Сашу Вера.

— Мальчики голодают и рвутся к власти! Чтобы не голодать, — резал Саша. — Копят денежки на епископскую должность. Все продается и покупается, думаешь, я не знаю?

Но Вера и сама про это ничего не знала. И замолкала. А Саша не замолкал. И поправлялся, что попов, ладно, тем более мальчиков готов простить, но только не епископов и митрополитов.

Тут Вера на собственную голову уговорила Сашу сходить с ней в -ский монастырь полюбоваться на службу архиерейским чином. Вера думала сразить Сашу красотой и величием торжественной службы, но Саше все, наоборот, страшно не понравилась. Особенно выражение лица епископа, надменное, как показалось Саше. И не понравилось, что все вокруг этого епископа увивались, подавали ему расческу, бегали за ним со свечами. В общем, Вера ни в чем Сашу убедить не могла. Только плакала и молилась о муже Богу.

И вот однажды Саша отправился на два месяца поработать в Америку и там случайно познакомился с одним русским по имени Peter Grigoryev. Петя оказался православным и в ответ на Сашину критику поповства предложил Саше посмотреть на их местного епископа.

— Не хочу я на них смотреть! — отрезал Саша.

— Да мы уже приехали, — ответил его новый друг.

И остановил машину возле какого-то зеленого дворика. Тут Саша рассмотрел над деревьями золотой куполок.

Только они с Петей вышли из машины и приоткрыли чугунную калитку, как увидели дворника. Пожилой дворник с белой бородой и в кожаном фартуке мел метлой двор. Просто Пиросмани какой-то, а не штат Пенсильвания. Увидев гостей, дворник страшно смутился, бросил метлу и позвал пить чай. Но за чаем дворник был уже не в фартуке, а в черной рясе, потому что оказался местным епископом. Весь чай Саша промолчал, а дворник-епископ, смеясь собственным шуткам, рассказывал гостям что-то про своих бабушек и дедушек из России. Он был двоюродным внуком известного русского передвижника и племянником не менее известного композитора. Только Саша слушать ничего не желал. И в воскресенье приехал на службу. Убедиться, что дворничество с метлой было одним маскарадом.

Но служил владыка не по-архиерейски, а как простой священник, «иерейским чином» — объяснил Саше Петя. Без свечей, юношей и расчесок.

И трапезы никакой волшебной после службы не было, только чай с донатсами, типа русских пончиков. Сам владыка, как сообщил Петя, предпочитает овсяную кашку, которую и варит себе каждое утро.

— Что, прям сам варит?

— Хотели, конечно, помочь, много раз поварих всяких к нему приставляли, но он их незаметненько прогонял...

— Ну, хоть машина-то у него есть хорошая? — обреченно спросил Саша.

— Машина есть. Без машины в Америке пропадешь, — ответил Петя и кивнул в сторону.

В стороне стоял ветхий «фольксваген».

— 1976-го года, — сообщил Петя. — Владыке на епископскую хиротонию подарили, вот он с ней с тех пор и не расстается. То одно поменяет, то другое. А мотор крепкий, до сих пор отлично работает.

— Да как ему не стыдно! — не выдержал Саша. — Он же владыка!

— Думаешь, ему не дарили хороших машин? Каждый год кто-нибудь дарит ко Дню Ангела. Он благодарит, принимает и даже недельку-другую ездит на ней. Ну, а потом... — Петя вздохнул. — Девает он их куда-то, а куда — никто не знает. Спрашивают его, а он как дурачок сразу сделается — разбил, простите, братья и сестры, старика, разбил вашу красавицу, в металлоломе лежит. И на колени — бух! Простите грешного маразматика!

Саше, конечно, все это очень понравилось. И владыка, и службы его скромные, и сам он, ясный, веселый, бодрый такой старичок. Хоть и с хитрецой.

В следующее воскресенье Саша снова поехал на службу, точнее к ее концу — чтобы снова посмотреть на занятного попика. На этот раз владыка с Сашей даже долго беседовал, про математику про Сашину, про людей американских, и незаметно дал один совет, Саша сразу не понял, к чему это владыка какую-то жизненную историю ему рассказал. А потом понял и тоже так поступил, как в этой жизненной истории. После этого его пригласили и на следующий год в Америку приехать, поработать над новым проектом. Саша не отказал.

Конечно, не то чтобы Саша тут же поверил в Бога, начал ходить в церковь и полюбил попов, но смягчился. Возвращается в родную Россию, а там жена Вера ждет его не дождется, хоть и православная, а все равно ж жена. И с тех пор Саша попов ненавидеть перестал. Поставил фотокарточку владыки на письменный стол, и только по телевизору покажут какого попа, программы уже не переключает, а просто бежит к письменному столу «подышать свежим воздухом». Подышит, и ничего — опять добрый. Даже и скажет иногда Вере в утешение: «Просто менталитет у них советский, но лет через девяносто будут и у нас свои владыки, Верочка, так что ты не расстраивайся».

Отец Василий.

Отец Василий был очень скромным. Несмотря на то, что был епископом. Правда, американским. Когда он начал приезжать из Америки в Россию и, идя после службы, гладил детей по голове, дарил им конфетки и тихо улыбался, все очень удивлялись: вот какими, оказывается, бывают епископы. Однажды отец Василий ехал на машине к одному батюшке, в страшную глухомань, потому что батюшка служил в далекой деревне, но очень звал владыку в гости, посетить его храм, между прочим, XVI века. И владыка согласился. Дорога пошла плохая, машину трясло, но все терпели, и вдруг водитель остановился. Ехать дальше было нельзя, только что здесь произошла авария. Мотоцикл врезался в грузовик. У мотоцикла вниз лицом лежал седой человек. Второй человек смотрел на него и, сжимая в руках шлем, плакал, потому что на земле лежал его собственный отец, от удара скончавшийся на месте.

— Если ваш отец был верующим, — сказал владыка, — можно отслужить панихиду.

— Да-да, — закивал молодой человек. — Мой отец всегда верил в Бога, молился. В церковь он не ходил, у нас тут вокруг все церкви давно разрушены, но всегда говорил, что у него есть духовник.

Из машины принесли облачение, отец Василий начал облачаться, но прежде, чем начать панихиду, спросил:

— И все-таки это удивительно — ваш отец никогда не ходил в церковь, кто же тогда был его духовником?

— Он ловил религиозные передачи «вражеских голосов» и слушал их почти каждый день. Вел эти передачи батюшка, имени не помню, а фамилия — Родзянко. Этого батюшку отец и называл своим духовником, хотя, конечно, никогда не видел его.

Отец Василий медленно опустился на колени перед своим духовным сыном, с которым встретился первый и последний раз в жизни.

Отец Михаил.

Батюшка Михаил служил в Нью-Йорке и у консерваторов слыл опасным либералом, а у либералов просто хорошим батюшкой. Ручки он целовать не давал, никем не руководил, чад не растил, а всенощную и великопостные службы служил с большими сокращениями. Ретрограды его осуждали, а все остальные любили. Сам он никого не осуждал, а просто любил. И когда рассказывал смешные истории, сам первый смеялся и хлопал себя по коленкам. И говорил — если служить без сокращений, люди из церкви совсем разбегутся, они тут нежные, американские, а так хоть немного на службе постоят.

ЦИКЛ ОДИННАДЦАТЫЙ. ЧТЕНИЕ ДЛЯ ПРАВОСЛАВНЫХ РОДИТЕЛЕЙ.

1.

Многие помнили Гришу нормальным и в общем тихим прихожанином. Ходил себе человек средних лет в церковь, как будто где-то служил, то ли инженером, то ли программистом, был женат, но бездетен. Жена у него была неверующая, приходила в церковь раз в год, в Великую субботу, святить куличи. Но потом жена внезапно умерла, и почти полгода Гриши не было видно. Как вдруг он вернулся. Но в каком виде! В заляпанном грязью легком летнем пальто (между тем, стояли морозы), заросший, дурно пахнущий, однако с тихим, ясным взором. И без запаха алкоголя. Гришу тактично попросили стоять в притворе, и он там встал. Многие стали расспрашивать его, пытались дать ему деньги, Гриша денег не брал и ничего не отвечал на расспросы. Так и повелось: он ходил в церковь, стоял в притворе, ничего особенного не делал, только молился, но всегда теперь был грязным. Он не жил больше дома, ночуя по подъездам, а в теплое время — на улицах и в парках.

Прошло несколько лет. К Грише привыкли, он стал частью пейзажа, тем более, что поначалу в основном молчал. И вот однажды молодой священник той самой церкви, где Гриша любил молиться, начал сильно грешить одним тяжким грехом. Никто, разумеется, не знал об этом. Как-то раз батюшка проходил мимо Гриши, стоящего, как всегда, у входа. Внезапно Гриша преградил ему путь и обругал его матом, пригрозив Судом Божиим и назвав скороговоркой тот самый тайный батюшкин грех.

Батюшка Гришиному мату не внял. Тогда Гриша помочился на его машину, прямо на передние стекла, и проколол ему одну шину. А батюшка после службы собирался ехать как раз туда, где совершал свой грех. И поехать туда не смог. Но и после этого он не вразумился. Съездил в мойку, в шиномонтаж, все заменил, снова начал ездить как ни в чем не бывало — и в храм и не в храм. Тогда Гриша снова проколол ему шины, теперь уже все, и заодно разбил стекла. Батюшка как вышел после службы, как увидел во дворе свою в очередной раз опозоренную машину, так вдруг как-то сразу устал. И себя ему стало жалко, и машину, да и денег откуда столько взять. А Грише покровительствовал сам отец настоятель, тоже его не тронь. К тому же он мог отцу настоятелю на этого самого батюшку настучать. И батюшка сначала решил Грише все-таки отомстить, засадить его в тюрьму как бродягу, но потом подумал-подумал да и оставил свой грех. Грише об этом сообщать, конечно, не стал, но Гриша при встрече подарил вдруг батюшке красный тюльпанчик. От этого тюльпанчика у батюшки на сердце вовсе уже потеплело, и никогда он больше о грехе своем не жалел. Когда Гриша умер, батюшка эту историю сам всем смиренно рассказывал. Все слушали, разинув рот, и, конечно, ждали, когда батюшка сообщит, что же это был за грех. Но этого батюшка так никогда и не рассказал.

2.

Однажды Гриша надел шапочку в виде покемона, детскую кофточку с желтой мордочкой покемона, волосы со всех сторон заколол заколочками с мордочками покемонов, сапоги тоже надел с покемонами. В руки он взял тетрадки с покемоном на обложке и одного покемона посадил к себе на плечи. В таком виде Гриша отправился к воскресной школе. Занятия как раз кончились, дети высыпали на улицу и стали смеяться над Гришей. Тут Гриша достал йогурт с покемоном на крышке, открыл его и стал есть прилагавшейся к йогурту палочкой-покемоном. А из карманов у него посыпались мячики-покемоны. Тут уж все совсем покатились со смеху.

Родители же стали Гришу вежливо отгонять. А Гриша снял с плеч большого покемона, начал укачивать его, как ляльку, но потом вдруг бросил его на землю, туда же полетели тетрадки, кофточка, сапоги с шапочкой и заколки. Гриша убежал босой. Дети с радостью начали подбирать тетрадки и мячики, но родители объяснили им, что так юродивый обличал всеобщее увлечение покемонами, и поэтому игрушки подбирать не надо. А Ромин папа даже крикнул, что покемоны — это бесы. Тогда дети быстро спрятали игрушки в карманы и разошлись по домам.

Только мальчик Рома, отличник воскресной школы, продумал целый воскресный вечер, а перед сном сказал маме: «Мама, Гриша обличал не только детей, которые увлекаются покемонами, но и родителей. Ведь он оставил их нам играть, чтобы родители не так уж сильно боялись покемонов». Но мама только приложила к губам пальчик и ответила: «Тс-с». В соседней комнате папа читал вечернее правило.

3.

Мальчик Сеня не любил ходить в церковь. Но папа с мамой каждое воскресенье его туда все-таки водили. И заставляли стоять от начала и до конца, хотя Сене на службе было жутко скучно. То на одной ноге постоит, то на другой, то встанет на колени, то закроет глаза, то откроет, то свечки посчитает, то с Вовкой Авдеевым на языке глухонемых пообщается. А служба все не кончается.

И вот однажды во время воскресной литургии к Сене подошел Гриша и протянул ему серебристую дудочку.

— Подуди! — сказала Гриша.

— Да ведь служба, как же я подужу? — удивился Сеня.

— Ну и что, что служба? Скучаешь, вот и подуди. И всегда, как станет тебе скучно, дуди в дудку, она волшебная!

С этими словами Гриша растворился в толпе. А Сеня все-таки побоялся папу и маму и не стал дудеть во время службы, зато всласть надуделся дома. Папа с мамой, узнав, что дудка от Гриши, весь этот ужас терпели. Постепенно Сеня научился выдувать разные мелодии. И собственные, и чужие. Да так ловко, что мама отдала его в детский оркестр при Дворце творчества. И Сеня стал там местной звездой, без него не обходился ни один праздничный концерт. Правда, концерты все проходили по воскресеньям, и на службы Сеня успевал все реже. Мама с папой расстраивались, однако понимали: у мальчика талант. Ну, а потом Сеня окончил музыкальное училище, консерваторию, играет теперь в Лондонском оркестре и по воскресеньям, если не на гастролях, обязательно едет в церковь, в ту, где служил митрополит Антоний. Сеня его, конечно, застал, не раз слушал, и на службе всегда стоял не шелохнувшись. А Гришину дудочку, потертую и давно охрипшую, Сеня хранит в отдельном бархатном футляре, у себя в столе.

4.

Однажды Гриша прямо в середине всенощной громко запел русскую народную песню «Что стоишь качаясь, тонкая рябина?». И начал приплясывать. Его вывели из храма и стали корить: «Зачем ты поешь во время службы, Гриша, это нехорошо!» Гриша же закричал: «Каждый там развлекается, как может!» Так он обличал всеобщее рассеянье.

5.

Однажды ранней весной Гриша взял несколько веток, зажег и стал бегать с ними по церковному двору. Гриша, хватит тебе бегать! Но Гриша бегал и кричал: «Горим, горим!» Гришины крики вспомнили летом, когда загорелись и горели целое лето торфяники, дым стоял даже над городом. И многие Гришу зауважали.

6.

Особую любовь Гриша проявлял к детям. С ними он не особенно даже юродствовал, дарил им конфеты, часто и перед причастием. Православные родители просили Гришу не давать детям конфет перед причастием, потому что несознательные дети их могли перед причастием съесть. Но Гриша всегда отвечал таким мамам и папам: «За собой смотри». А иногда: «Сами поменьше жрите». Многие от этого соблазнялись и не велели детям подходить к Грише.

7.

Иногда Гриша обнимал мужа и жену, гладил им плечи и начинал их уговаривать, очень кротко и ласково: «Не ругайтесь, не ругайтесь. Петенька (называл имя их ребенка) смотрит, ему тяжело». Пете при этом могло быть два месяца от роду. Но бывало, что Пети и вовсе не было еще на свете, потому что Петя жил пока в мамином животе. В таком случае Гриша называл любые имена, однако почитавшие его прихожане этим именем и называли новорожденного.

8.

На рождественский сочельник Гриша всегда приходил в красной дедморозовской шапочке. А бородка у него была своя, рыжеватая, не очень густая.

9.

Некоторые родители, заметив Гришину склонность к детям, задавали ему вопросы на воспитательные темы. Как научить детей молиться? И поститься? На все такие вопросы Гриша отвечал мамам-папам одно: «Себя учи».

ЦИКЛ ДВЕНАДЦАТЫЙ. НАЗИДАТЕЛЬНЫЕ РАССКАЗЫ ДЛЯ ЧТЕНИЯ В ВОСКРЕСНОЙ ШКОЛЕ.

Непрестанно молитесь.

Одна девочка не любила молиться. Мама зовет ее: «Дусенька! Вставай на молитву!» А Дусенька продолжает играть. Куклы, пустые погремушки, бездушные плюшевые звери казались ей важней и дороже встречи с Всемилостивым Господом. Согласившись же, наконец, на долгие уговоры и встав перед иконами, девочка переминалась с ноги на ногу, ковыряла в носу, прислонялась к стенке, а иногда пробовала даже садиться! Так вела она себя на чтении и утреннего, и вечернего правила, и правила перед причастием.

Много средств перепробовала любящая мать, чтобы возбудить в сердце дитяти ревность к молитвенному деланию. Кропила строптивую дочь святою водою, прикладывала к ней частицу Мамврийского дуба, отирала ее священным маслицем с могилки одного великого подвижника. Тщетно! Дусенька по-прежнему не любила молиться. А когда девочка немного подросла, она стала еще упорнее, еще непослушнее. Начала убегать с середины правила, и никакие уговоры не действовали на ее ожесточившее сердце. Если же долготерпеливая мать пыталась использовать наказания, жестоковыйная дочь начинала так бешено визжать и царапаться, что в конце концов мать не вынесла. Однажды она взяла на кухне нож и, горько стеная, вознося одну за одной молитвы праотцу Аврааму, зарезала свою несносную дочь. Дуся смолкла и отныне успокоилась навсегда.

Вот что бывает, милые дети, с теми, кто плохо и нерадиво молится!

Вопросы и задания после текста.

1. Почему, убивая дочь, мать Дуси молилась Аврааму?

2. Расскажите, как правильно надо вести себя на молитве.

3. Что значит «жестоковыйная»?

История о православном ежике.

В корнях старого дуба жил в своей норке один православный ежик. А белочка наверху в дупле была неправославная.

— Милая белочка! — не раз обращался к ней ежик. — Ты неправославная. Опомнись! Тебе необходимо креститься в нашей речке.

— Но я боюсь воды, — отвечала белочка, звонко разгрызая орешек.

— Надо преодолеть боязнь.

Но белочка никак не могла постичь той великой пользы, которую получит ее беличья душа после обращения в истинную веру.

Со временем ежик крестил всех зверей, жучков и паучков в лесу и всех научил одной простой молитве. «Что бы ни случилось, что бы ни произошло, — объяснял ежик, — надо лишь повторять: "Слава Богу!"» Даже белочка выучила эту нетрудную молитву. Ежик научил ее креститься лапкой и велел, уцепившись покрепче хвостом за ветку, класть поклоны на восток. Делать поклоны белочка соглашалась, она вообще любила физические упражнения, но вот окунаться в речку, даже ради крещения, по-прежнему отказывалась.

Однако тут Бог послал ежику помощницу в его миссионерских трудах: к норке ежика, прятавшейся в корнях дерева с дуплом белочки, прилетела Божья коровка. На головке у Божьей коровки был повязан платочек в горошек, в руках она держала четки, из таких же черных горошинок, вид у нее был очень смиренный. Ежик поведал коровке о своих бесплодных попытках уговорить белочку креститься.

— С тех пор, — сказала Божья коровка, — как я узнала, что я не простой жучок, а коровка, да еще и Божья, я непрестанно молюсь Богу. Поверь мне, белочка, нет ничего слаще жизни во Христе и молитвы по четкам.

Но белочка и слушать ничего не желала, все так же прыгала, щелкала орешки и хихикала.

— Кажется, я придумал! — запрыгал вдруг обычно степенный и серьезный ежик.

Через несколько дней он смастерил замечательные четки. На длинную нитку ежик нанизал орешки и показал четки белочке.

— Они будут твои, как только ты преодолеешь свой страх, — сказал ежик.

Белочка тут же оказалась у самых корней старого дуба. Все трое, ежик, белочка и Божья коровка, отправились на речку, протекавшую неподалеку от земляничной поляны. Всю дорогу белочка дрожала и хотела вернуться, но ежик показывал ей ореховые четки, и белочка шла вперед.

Наконец, они добрались до их речки. Божья коровка вызвалась быть крестной матерью, а ежик крестным отцом. Они погрузили белочку в воду, прочитали необходимые молитвы, но когда дочитали их, увидели, что белочка уже не дышит. Она захлебнулась!

— Ничего! — махнул лапкой ежик. — Слава Богу!

— Да, — согласилась Божья коровка. — Ведь она умерла православной. Слава Богу!

— Слава Богу! — подхватили вокруг все листья, цветы, птицы, жучки, звери и черненькие козявочки.

Вопросы и задания после текста.

1. Одобряете ли вы поведение ежика и Божьей коровки?

2. Как бы вы поступили на месте ежика? На месте белочки?

3. Разыграйте историю в лицах.

Истинное покаяние.

Витя Иванов был плохим христианином. Не слушался учителей, не учил уроков, обижал девочек, дрался на переменах. Он приносил в школу то жвачку, то рогатку, то трубочку и пулялся во всех жеванными бумажками, а под Новый год приволок петарды и взорвал их прямо под окном директора. В общем, Витя был хулиганом. Несмотря на то, что учился в православной гимназии.

Много раз учителя пытались образумить его, повторяя, что дурное поведение не доводит до добра, но упрямый Витя не желал их слушать!

И что же? Вскоре у Вити заболела раком мама, потом ослепла сестра, потом парализовало бабушку и сгорел дом, а сам Витя, прыгая по лестнице, сломал ногу. Лишь в больнице, лежа в гипсе, с подвешенной к потолку ногой, Витя понял, как он был не прав. «Прости меня, Господи!» — воскликнул Витя, орошая подушку горькими слезами.

В ту же секунду его мама поправилась, сестра прозрела, бабушка поднялась с кровати и пошла, знакомые подарили Витиной маме новый дом (у них оказался лишний), а Витина нога немедленно срослась. Врачи только руками развели.

Вот что значит, дети, истинное покаяние!

Вопросы и задания после текста.

1. Почему Витина мама заболела раком, сестра ослепла, а бабушку парализовало?

2. Истинным ли было покаяние Вити?

3. Когда вы в последний раз были на исповеди, а?

Сердце христианина.

О богобоязненный и послушливый чадушко! Приложи свою мяконькую ручонку к левой груди. Слышишь, как там что-то громко бьется? Это твое сердце! А теперь, детонька, давай проверим, христианин ли ты? Сжимается ли твое маленькое сердечко при виде обездоленных, несчастных, гонимых, попираемых, прокаженных, плачущих, страждущих и тяжко скорбящих? Оделяешь ли ты нищих копеечкой? Отдаешь ли самое дорогое, свои игрушки и любимую одежду несчастным беспризорным детям с вокзалов? Обливаешься ли слезами покаяния, когда восстает на тебя жестокий помысел съесть конфетку, а ты не сопротивляешься ему, гнусному сему и соблазнительному помыслу, и все-таки подходишь к заветному шкафчику, встаешь маленькими своими ножками на табуретку, открываешь дверцу и быстро хватаешь ее, злосчастную сию искусительницу в цветном фантике? Понимаешь ли ты, милое дитятко, что в блестящей обертке таится твоя погибель? Начинает ли твое сердце биться чаще при мысли о том, что целый день погружался ты в бездны житейского и земного, играл, прыгал, кричал и ни разу не вспомнил о Великом Предивном и Славном Создателе Вселенной? Воздаешь ли ты благодарение за каждую прожитую тобою минуту и соделанный тобою вздох? Проявляешь ли безропотность при претерпевании болезней, кори, гриппа, ветрянки, свинки, авитаминоза? Сознаешь ли, ложась вечером в свою уютную постельку и обнимая за шею любимую, тихо благословляющую тебя перед сном матушку, что этой ночью ты, быть может, умрешь, и мягкая твоя перинка превратится в твою могилу, ибо неисповедимы пути Божии?!

Вопрос и задание после текста.

Проверь, все ли еще бьется твое сердце?

Две дочери.

Одна благочестивая мать растила двух девочек, Аню и Таню. Аня во всем слушалась маму, кротко внимала каждому материнскому слову, соглашалась исполнить любую просьбу своей любимой матери, каждый день кормила птичек Божиих крошечками, оставшимися после вкушения пищи, со всеми здоровалась с ласковою, приветливою улыбкою, помогала старшим, вместе с матерью ежевоскресно посещала храм Божий, где обязательно ставила перед иконкой свечечку и сама стояла во время богослужения как свеча, ровненько и тихо.

Таня была другой. Часто грубила она своей смиренной матери, не желала ей помогать в трудах ее, лазила по деревьям, рвала одежду, не любила долгое пребывание в храме и постоянно выбегала на улицу во время Божественной литургии, нередко била без видимой причины свою прилежную сестру, а незнакомым людям показывала язык! В школе Аня получала одни пятерки, а Таня приносила домой двойки и даже колы. Сколько слез пролила о ней бедная мать, сколько увещеваний обратила к неразумной дочери — тщетно! Таня оставалась неисправима. И вот прошло время. Девочки выросли. Господь благословил Аню всем, она вышла замуж за хорошего человека, у нее родились красивые, здоровые, румяные дети, все они каждый день обязательно молились Богу и благодарили Его за все, ниспосланное их благочестивой семье. Таня же так и прожила всю жизнь одна, а когда состарилась, все зубы у нее выпали, она поселилась в лесу, в избушке на курьих ножках, и превратилась в Бабу-Ягу.

Вопросы и задания после текста.

1. Хочешь ли ты превратиться в Бабу-Ягу?

2. Поднимите руки те, кто похож на Аню!

3. Если в вашей школе есть девочки, похожие на Таню, не дружите с ними.

Гарри Поттер плохой!

Лариса Епифанова училась в православной гимназии. Гарри Поттера там читать было нельзя. Потому что он был магический, а магию церковь не благословляет. Про это гимназистам несколько раз на общих собраниях говорил духовник гимназии, отец Владимир, и их учителя. Только глупая Лариса не слушалась своих мудрых руководителей и брала книжки про Поттера у соседки из нормальной школы. И постепенно все части прочла, а потом еще посмотрела все фильмы, причем не по одному разу. Кончилось это ужасно. Однажды ночью к Ларисе Епифановой прямо на метле прилетел сам Гарри Поттер. Миленький такой мальчик, в очках. Влетел прямо в распахнутую балконную дверь, быстро облетел всю квартиру, сказал Ларисе «ку-ку!» и улетел обратно, точно его и не было. С тех пор Лариса сильно заикается и очень плохо спит.

Вопросы и задания после текста.

1. Хорошо ли поступил Гарри Поттер, прилетев к Ларисе ночью, на метле?

2. Как вы думаете, он что, не мог не на метле?

3. Почему Лариса осталась заикой? Подумайте хорошенько, не отвечайте на этот вопрос сразу.

ЦИКЛ ТРИНАДЦАТЫЙ. ПРАВОСЛАВНЫЕ РАЗГОВОРЫ.

1.

Отец Василий звонит по мобильнику отцу Викентию, своему соседу по келье.

— Чем занимаешься, отец?

— Да тайноядением. А ты?

— Да почти сплю.

— Ну, сна без сновидений.

— Ну, ангела за трапезой.

2.

— Батюшка, чувствую в себе силы для духовной жизни. Дайте мне какое-либо задание.

— Хорошо, вставай в 6 утра и делай 10 поклонов с Иисусовой молитвой.

— Батюшка, да вы что! Силы-то для духовной жизни у меня появляются только вечером, а рано утром я сплю.

3.

— Батюшка, мой сосед по парте надо мной смеется, щиплется прямо на уроке. Говорит: «Петров наломал нам дров». И разные другие дразнилки.

— А ты от него пересядь. Но с большой любовью.

— Батюшка, вот я пересел, а он все равно на переменах дразнится.

— А ты ему ответь твердо, резко. Но с большой любовью.

— Батюшка, я ему ответил, а он опять. И дерется.

— А ты размахнись и как следует дай! Но с большой любовью.

4.

Знай, если кого-то осудишь, то тут же приходит плотский помысел, как бы в наказание.

— А вы пример приведите.

5.

— Батюшка, можно я буду читать духовные книжки?

— Пока учишься в школе, читай просто хорошие книги.

6.

— Батюшка! Только вы моего Ваню на крестинах в воду не макайте!

— Но вы же его крестить пришли.

— Но я же не знала, что вы будете его макать.

7.

— Батюшка! Всю службу стою и думаю неизвестно о чем.

— Не можешь дать Богу сердце, дай хотя бы ноги.

8.

— Дорогие братья и сестры, перед Святым причастием складывайте руки крестообразно, громко называйте свои имена и заранее вынимайте вставные челюсти.

9.

— Я вчера забыла, что среда была, съела два куска курочки, — теперь мне конец?

10.

— Батюшка, вот пожертвование на строительство храма.

— Ну, спаси вас Господи, — уж простите за жаргон.

11.

— Ну что, Юра, не пытался ли ты развинтить отверткой церковную кружку с пожертвованиями?

— Нет, батюшка, но идея хорошая.

ЦИКЛ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ. ЧТЕНИЕ ДЛЯ ПРАВОСЛАВНЫХ ДЕВИЦ, МЕЧТАЮЩИХ ВЫЙТИ ЗАМУЖ.

Брак на небесах.

Коля и Оля решили пожениться. Были они хоть и молоденькими, а верующими, и на такой серьезный шаг хотели испросить благословения почти что свыше. По крайней мере из рук духовного авторитета. Близкие знакомые, прихожане того же храма, посоветовали им одну бабушку, хоть и жившую в Смоленской области, зато настоящую, святой жизни. Все так и звали ее — блаженная. Блаженная сороковой год лежала не поднимаясь в постели, никуда не ходила, ничего не видела, но предсказывала людям будущее, благословляла их на разные дела, и дела после этого шли отлично.

Коля с Олей добрались до ее деревни с большими приключениями, но все-таки доехали, сразу же упали блаженной в ноги и говорят — хотим соединить наши судьбы. Блаженная как раз завтракала свежей капустой. Хрумкает она капустой и говорит, не глядя на парочку, все равно ничего почти не видит: «Твоя невеста, Коль, в детском саду пока, жди ее, а твой, Оль, жених вон он, Вовка-тракторист, давно тебя поджидает». И точно, за окошком шагает мужик в кирзачах, в серой кепочке — Вовка. Коля с Олей несколько изумились, как никак они друг друга любили, но с другой стороны — куда денешься? Благословение блаженной. И поехал Коля обратно домой, в город Питер, а Оля вышла замуж за Вову и стала жить с ним в его избушке. Вова Олю часто по пьяни бил, в том числе и беременную, но видно так надо было, для Олиного спасения, это, впрочем, только наши благочестивые догадки, потому что блаженная теперь, жившая в той же деревушке, завидев Олю, мычала нечленораздельное и Олю не принимала. Дети у Оли с Вовой рождались в основном уроды, быстро умирали, но одна девочка вышла нормальная, умненькая, ласковая — в маму. Оля ее сберегла и, когда девочка немножко выросла, вместе с ней от Вовы съехала. Практически без вещей. Приезжает Оля в Петербург, разыскивает Колю, а Коля в ожидании невесты из детского сада, теперь уже, видимо, школьницы, живет с тетенькой старше его на восемь лет и пьет горькую. Оле деваться некуда, она иногородняя, в Петербурге только в институте училась. Ну, не к родителям же в Бийск возвращаться, тем более там все время наводнения. Устроилась в Питере на завод, стала ютиться в заводском общежитии, в одной комнате с пятью такими же полубездомными женщинами, а девочку умненькую отдала в музыкальный кружок при районной библиотеке. Там большой энтузиаст своего дела, Антон Михайлович, обучил ее играть на аккордеоне, и стала она играть в переходах и на людных улицах, неплохо зарабатывала, хватало на жизнь и себе, и маме, и дяде Коле, когда Оля с ним из жалости виделась. Но потом Антон Михайлович сделал Оле предложение, он разглядел в Оле красавицу, ей ведь было всего тридцать два года тогда, почти в два раза она была его младше. Теперь они живут счастливо — в трехкомнатной квартире Антон Михалыча. От венчания, правда, Оля наотрез отказалась, хотя Михалыч хотел — красиво. А умная Олина дочка вскоре окончила школу, поступила в университет, начала вдруг ходить в церковь, молиться, исповедоваться, но все это в страшной тайне от мамы. Потому что у мамы странность: только увидит икону или услышит что-нибудь про патриарха, православные чудеса в XX веке, блаженных, спасение души — царапает себе руки и плачет навзрыд.

Нормальный человек.

Женя Снегирева никак не могла выйти замуж. Три года уже прошло после института, а все мимо. И развлечений у Жени было только два — сходить на театральную премьеру, потому что с детства она любила театр, ну, и в церковь, потому что на первом курсе Женя на всеобщем подъеме крестилась. В церкви Женя молилась только об обретении жениха, однажды даже наложила на себя трехдневный пост, но так никто и не подворачивался. Только Ваня Синицын, он в их туристической фирме работал агентом, но Ваня не считается, потому что Ваня Синицын оказался неверующим. И Женин духовный отец Женю за Ваню замуж выходить не благословил. Ваня, правда, и не предлагал, они только обедать иногда ходили вместе, но Женя все равно решила запастись благословением, чтобы правильно среагировать в нужный момент. Не запаслась. «С неверующим жить — мука!» — так сказал ей батюшка.

Делать нечего, поехала Женя к старцу. В Троице-Сергиеву лавру, помолиться, поклониться преподобному Сергию, ну и к старцу. Старец был старенький, седой, все время тяжело вздыхал, внимательно посмотрел на Женю и сказал:

— Деточка, помолись Преподобному, он поможет.

И Женя вышла утешенная. Тут же зашла в Троицкий храм, поклонилась мощам и помолилась.

— Отче Сергие! Вымоли мне православного жениха!

Поставила свечку, послушала акафист, и на электричку, домой. А в электричке напротив нее молодой человек сидит, да такой прекрасный! С усиками, в черном форменном пиджачке. И на Женю изредка посматривает. Женя раскраснелась и прямо вся изъерзалась. А молодой человек вдруг и говорит:

— Вы из Лавры едете?

Женя только кивнула молча.

— А я там учусь.

Слово за слово, познакомились, оказалось, что Геннадий учился в семинарии, ехал на выходные домой.

Поступил в семинарию не сразу после школы, еще работал и в армии отслужил, так что и по возрасту Жене подходил.

«Вот что значит молитва преподобного Сергия! Вот что значит предстательство святого! А что ж? И буду матушкой», — думала про себя Женя, диктуя Гене свой телефон.

И стала Женя с Геной встречаться. Как и просила она в молитве, Гена оказался совершенно православным. Любил поговорить о спасении души, святынях российской земли, масонском заговоре, водил Женю на службы. На литургию, всенощную, молебны. Но предложения, между прочим, тоже не делал, видно, приглядывался, а пока для тренировки начал с ней обращаться как с будущей женой.

Говорил, как ей одеваться — только юбка и даже в помещении платок! Отругал ее, когда она съела в пост шоколадку. Сердился, когда она робко ему возражала и говорила, что в заговор не верит. А уж когда Женя предложила ему пойти в театр, завращал глазами и как закричит: бесовщина! Голые девки! Извращенцы! Вот что такое твой театр.

И Женя подумала — жених-то немного не в себе. И пошла в театр одна, а Геннадий, как узнал об этом, так и сказал ей: «Знаешь, я решил, что буду монахом, потому что монашеский путь выше». И больше уже не звонил.

Что поделаешь, поехала Женя снова к старцу: «Батюшка, вымолила я себе жениха, православного, а он оказался не такой!».

Но старец только улыбнулся и ничего не сказал. Тут Женя догадалась, что сказать-то ему больше нечего, и снова обратилась за помощью к преподобному Сергию.

— Отче Сергие! Пошли ты мне жениха, не надо уже и православного, просто хорошего, нормального человека!

Едет обратно в электричке, во все стороны смотрит — но вокруг только старушки, пьяные мужички да матери с детьми. Ничего подходящего. Приходит Женя на следующий день на работу, а там все те же — и Ваня Синицын на нее как всегда поглядывает, улыбается, а потом подошел к ее столу.

— Давно мы что-то не обедали вместе.

За обедом, допивая морс, Ваня вдруг и говорит Жене:

— Сегодня у Фоменки премьера, давай сходим на лишний билетик, вдруг повезет?

Женя согласилась. И стали они ходить в театры и на хорошие выставки, Ваня тоже оказался не чужд искусству. Он дарил Жене цветы, водил ее изредка в кафе, держал за ручку, но целоваться не лез, что Жене тоже очень нравилось. Случалось, они и в церковь заходили, слушали, как поют. Женя кое-что рассказывала Ване про церковь и христианство, а Ваня слушал, иногда спрашивал, иногда молчал, но в общем со всем соглашался. И однажды вечером, провожая Женю домой, сказал: «Короче, я тебя люблю».

С неверующим жить мука! Да в том-то и дело, что вскоре Ваня крестился, а на Красную горку Женин батюшка их обвенчал. Они жили долго и счастливо.

Фольклористка.

Аня Мокроусова сильно увлекалась фольклором. Увлек ее Сергей Пармин, который объяснил Ане, что фольклор повсюду, только успевай записывать. И Аня записывала! Приходит к бабушке в больницу — записывает больничный фольклор, разговаривает с младшей сестрой — записывает школьный фольклор, стоит в очереди — записывает фольклор магазинный, делают ей в квартире ремонт — записывает фольклор малярный. А Сережа все это время за ней ухаживал и наконец сделал ей предложение. Только очень странное.

— Видишь ли, Анечка, — объяснил ей Сережа, — месяц назад я принял святое крещение и хочу, чтобы и ты, моя, надеюсь, будущая жена, тоже его приняла и стала ходить в церковь. А там и повенчаемся.

Аня давно уже заметила в Сереже неладное: то он отказывался вдруг от своих любимых пирожков с мясом, то не приходил в гости, не говоря уж про то, что в какой-то момент почти перестал ее обнимать. Но Аня событий не форсировала и ждала, когда все само разрешится. И вот оно разрешилось!

— Что значит — «начала ходить в церковь»! — закричала Аня. — Там одни полоумные! Ни за что.

И в церковь ходить не стала, и крещения святого не приняла. Сережа над ней, конечно, работал, подсовывал кассетки с проповедями митрополита Антония, приводил на собрания своей православной общины, свел с батюшкой, но все без толку. И тогда он Аню бросил. То есть даже и непонятно, кто кого бросил. Оба друг друга бросили. Но Аня затаила обиду. Потому что считала, что разлучили их с Сережей церковь, православие, девушки в черных юбках и розовощекий батюшка в железных очках.

Тут подступила аспирантура. В смысле, Сергей-то ее уже заканчивал, а Аня как раз в нее поступила. И вскоре ее будто подменили, Аня стала ходить в черной юбке до пят, в платочке, глаза держала долу и часто куда-то уезжала. Очень скоро просочились слухи, что ездила она по святым местам! Только сама Аня да ее научный руководитель знали, что весь ее внешний вид — удачное вхождение в образ, и уезжала она не в паломничества, а в научные экспедиции. Там Аня умелым обращением втиралась в доверие к паломникам, старицам, блаженненьким, обычным православным людям и внимательно слушала все, что они говорили. Они и говорили, очень охотно, про Спасителя, послушание и конец света, только не знали того, что к поясу у Ани был прикреплен портативный диктофончик, под курткой совершенно не заметный.

Через три года научный мир пережил небольшое потрясение. Аня написала кандидатскую диссертацию «Поэтика современного прихрамового фольклора в социокультурном аспекте».

Все, что она видела и слышала в монастырях и общинах, было использовано в диссертации. Прихрамовые девушки, писала Аня, обязательно должны говорить особым тихим голосом, опустив глаза долу, — это символизирует смирение и кротость. Прихрамовым юношам лучше носить длинные волосы, желательно завязанные сзади в узел, говорить печально, глухо, иметь некоторую воспаленность во взоре — подчеркивает внутреннее горение, строгость подвигов, возможно, бессонные ночи. Креститься нужно повсюду, на улице и в кафе, ничего не стесняясь. При этом очень бояться конца света. Аня подробно описывала, когда и при каких обстоятельствах слышала разные предсказания о мировой катастрофе и конце света и как сроки все откладывались и откладывались, как прихрамовые люди, не исключая и Иоанна Кронштадтского, недолюбливают жидов, зато обожают Русь святую, как ждут не дождутся царя-спасителя, вспомнила и о том, как не постыдились когда-то опубликовать письма сионских мудрецов. Словом, она собрала в диссер все то, от чего затошнит любого нормального человека. И ликовала. Потому что рецензентом назначили Сергея Пармина. Но Сергей диссертацию очень хвалил — собран уникальный материал, описано неописанное, редкая наблюдательность, исключительная глубина. Аня бросала на Сергея недоуменные взгляды. Диссертацию приняли единогласно.

На банкете Сергей подошел к Аньке, уже слегка подвыпившей, очень веселый, сжал ей локоток и сказал: «Прости. Я был дураком». Вскоре они поженились, Сергей о православии ни слова, а Аня на радостях почти сразу же и крестилась, хотя и по-прежнему недолюбливала юбки. Во время венчания Аня была в белом брючном костюме, венчал молодых один прогрессивный батюшка в центре Москвы. А спустя полгода Аня стала совсем уже верующей, православной, но, конечно, не какой-нибудь там прихрамовой, а просто. В церковь ходит в джинсах, без платка, все в то же прогрессивное место, судя по всему, ждет второго ребенка и уже третий год собирает материнский фольклор.

Женщина трудной судьбы.

Одна девушка любила одного батюшку. И не могла без него жить. Казалось бы, за что уж так его любить? Косматый, какой-то пегий, совсем не красивый. Но она знала, за что. Когда-то, когда девушка училась на втором курсе и только начала ходить в церковь, она случайно попала к этому батюшке на исповедь. И покаялась в пьянстве. Накануне она была на дне рождения подружки, и там все надрались как свиньи, сама она выпила не так уж много, но, во-первых, надо же было в чем-то каяться, а во-вторых, все-таки несколько раз за ночь она бегала попить водичку (сушняк!). А наутро отправилась в церковь. Батюшка не сказал ей, что пьянство грех. Он только спросил ее, какие напитки она пила и на чьи они пили деньги. И это девушку потрясло. Никто никогда в жизни не задавал ей таких вопросов. Казалось бы, ну и что, на чьи деньги? Но девушка увидела в этом отеческую заботу. И полюбила батюшку.

Батюшка все это терпел, однако часто повторял ей, что лучший путь для женщины — замужество, рождение детей. Вскоре девушка и в самом деле вышла замуж за доброго, хорошего человека, компьютерщика, родила по очереди троих детей. Но и батюшку не разлюбила, по-прежнему не могла без него жить. И если он надолго уезжал, тосковала. Любила ли она мужа? Она очень любила мужа. Но еще сильней она любила батюшку. Ведь батюшка открывал ей вещи, о которых не ведал ее муж. По крайней мере, никогда ей не рассказывал. И еще батюшка понимал ее душу, а муж говорил только, что у нее замечательные сиськи, и целовал ее в уголки губ. То есть другая на месте девушки просто расплакалась бы от счастья, но девушка, она же давным-давно тетенька, хотела другого. И вот, с одной стороны, у нее был муж, который работал с утра до ночи программистом, кормил семью и за это требовал от нее в общем только одного, а с другой — был батюшка, негромкое пение церковного хора и неземная радость. Но с первой стороны муж. И тетенька от всего этого ужасно устала. Она оставила троих детей — двух, четырех и пяти с половиной лет. Написала вполне идиотскую по содержанию записку, из которой можно было только понять, что она у всех просит прощения. И скрылась в неизвестном направлении.

Спустя два месяца родные разыскали ее в далеком сибирском монастыре, куда ее охотно приняли, потому что монастырь недавно открылся, полупустовал и очень нуждался в рабочей силе. К тому же, она была москвичка, а это почти как если бы монастырь посетил патриарх. Свое семейное положение тетя, разумеется, скрыла. Но вскоре все обнаружилось. Папа тети, уже пожилой и очень ее любивший, приехал в монастырь, встал перед дочкой на колени, говорил о детях, долге материнства и молил вернуться. Мама просто всхлипывала всю дорогу. Муж остался в Москве с детьми. Игуменья, которой небедный папа для подстраховки предварительно вручил благотворительный взнос, тоже отправляла тетеньку домой. Не из-за взноса, разумеется, а потому что мать троих детей должна быть при детях. И мать троих детей вернулась.

Только какая-то полумертвая. Муж ее, конечно, простил, при встрече нежно обнял и даже заплакал. Дети радовались маме так, что другая бы на ее месте сама уже разрыдалась и все поняла. Но напомним — она была не другая, ее звали Татьяна Александровна Пушкарева, и Татьяна Александровна Пушкарева не разрыдалась. Она всех расцеловала, всем улыбнулась — без всяких слез. После этого Таня пошла заниматься запущенным домашним хозяйством, перегладила гору стиранного, но мятого белья, вымыла полы, сварила суп и вишневый компот, пожарила котлеты. Дети ели и даже не баловались за столом, а только смотрели на маму. Как будто солнышко вернулось в дом. И во всех лицах это солнышко сияло, а в Танином нет. Ей расхотелось быть замужем, расхотелось растить детей, тем более возвращаться на работу, а хотелось только одного — жить тайной жизнью духа и чтобы никто не мешал.

Батюшка снова возник на горизонте, увещевал ее и говорил все положенные в таких случаях слова — об ответственности, кресте, Страшном Суде. В ответ Тане хотелось кричать. Но кричать она не стала. Она стала растить детей, слушать про сиськи и ходить по субботам и воскресеньям в церковь. Так прошел год. На следующее лето она исчезла снова. Ее снова нашли, еще быстрее, чем в первый раз, хотя совсем в другом месте, в другом монастыре. Только на этот раз по дороге домой она сбежала. Просто на станции с длинной остановкой не вернулась в вагон. Без денег, безо всего. Когда ее все-таки поймали и привезли домой, детей она не узнала, мужа тоже, а вместо этого встала в коридоре на четвереньки и залаяла. Дети засмеялись, а взрослые отвезли Таню в сумасшедший дом. В сумасшедшем доме ее долго лечили, делали уколы, вели с нею психотерапевтические беседы, и она в общем пришла в себя. Но с тех пор была уже малость странненькой, в семью так и не вернулась, поселилась при церкви (той самой, где служил ее батюшка), в крошечной комнатке без окон, стала уборщицей, все время что-то тихо бормотала про себя, иногда как-то жалко поскуливала. Хотя полы мыла очень чисто, и подсвечники у нее блестели.

Бывший Танин муж нашел детям другую мать. Старшие помнили и прежнюю маму, сначала спрашивали, но им сказали, что мама превратилась в собачку и живет теперь далеко-далеко, а вместо себя прислала новую маму, очень добрую. Новая и правда была хорошая, дети быстро ее полюбили, вскоре у них родился новый братик. Так прошел двадцать один год. Таня сильно сгорбилась, смотрела в землю, по-прежнему бормотала, по ночам из комнатки был слышен тихий плач.

Некоторые стали почитать ее за блаженную и даже спрашивали, как им быть в жизни. Но в ответ Таня только улыбалась ненормальной улыбкой, а если это не помогало, гавкала. Батюшка, с которым Таня больше не говорила, а лишь брала у него благословение, за это время сильно сдал, стал белый как лунь и ходил теперь чуть прихрамывая (артрит). Танины дети с Божьей помощью выросли и с мамой с тех собачьих пор так никогда и не встречались.

Но однажды, когда младшая Танина дочка возвращалась с работы, к ней подошла пожилая горбатая женщина в черном и спросила ее имя. Девушка ответила. Тогда женщина, на вид немного безумная, улыбнулась, и девушка увидела, что глаза у женщины очень ясные и видят ее насквозь. Женщина отдала девушке два конверта, сказав, что один конверт для нее, но открыть и прочитать его можно не раньше сегодняшней ночи, а другой надо отнести вечером вон в тот двухэтажный дом рядом с церковью (женщина показала на далекий крестик среди высоких зданий) и отдать такому-то хроменькому батюшке. После этого женщина поцеловала девочке руку и пошла прочь. Девушка немного оторопела, но все-таки сделала так, как просила ее эта ненормальная. Просто из сострадания, девушка была незлой.

Вечером хроменький батюшка открыл свое письмо, а девушка прочитала свое. Письма были короткие и очень похожие. Таня писала, что сегодня в ночь Бог возьмет ее душу, и просила молиться за нее. Она признавалась дочери, что та ее дочь, просила прощения, а батюшке — что только два года назад победила «боль любви» к нему и именно ради этой победы взяла на себя подвиг юродства. Наутро Таню нашли в каморке мертвую, на коленях перед иконами.

Барышня-крестьянка.

Слава Сорокин сильно страдал от одиночества. Он, конечно, ходил в церковь и все такое, но там как-то не удавалось ни с кем сблизиться. Так всё в основном «Спаси Господи», «С праздником» и «Со святым причащением», благочестивыми улыбками-поклонами и оканчивалось. И Славик грустил. Новых православных друзей он не приобрел, от институтских товарищей тоже как-то отстал, у них были другие интересы. Только с одним пареньком из параллельной немецкой группы, Лешей Пирожковым, Слава иногда делился своими бедами. Главной же бедой были, понятно, не товарищи, а отсутствие в Славиной жизни женского общества. В институте все девчонки курили, ходили в мини-юбках и казались Славе слишком развязными, а в церкви, наоборот, юбки были слишком длинные, платки на глаза, и вроде б уже не подступиться. Слава просто не знал, что делать. А ведь ему уже стукнуло 20.

И вот однажды Леша Пирожков признался Славе, что по ночам подрабатывает в одном приличном клубе охранником, и в этом клубе есть такая специальная служба, девушки на любой вкус... Слава только руками на Лешу замахал: «Это проститутки, что ли?» — «Да даже не проститутки, а просто...» — ответил Леша несколько неопределенно. Но Слава снова повторил: «Мне нельзя, я в церковь хожу, ты что?» Леша уговаривать его не стал, а только заметил, что пилиться с девушкой не обязательно, можно просто провести вместе вечер, поболтать и разойтись, и все будут довольны...

Больше они к этому не возвращались, но Слава этот разговор запомнил. И вдруг решился. Резко так. Была пятница, лекции закончились, до сессии оставался еще месяц, все вокруг договаривались, куда-то дружно собирались, смеялись, а он шагал к автобусной остановке один. Тут-то его и нагнал Леша. Выяснилось, что сегодня Леша как раз заступает в смену. И Слава сказал: «Я согласен, устрой мне девушку. Хочу просто поговорить с ней. Только скажи, сколько это стоит». Леша кивнул и ответил, что за базар в их клубе денег не берут.

Через несколько часов Леша провел Славу в клуб, без всякой там клубной карты, безо всего, усадил за столик и сказал, что сейчас к нему подойдут.

Вскоре к Славе подошла девушка. Ничто не выдавало в ней представительницу племени вечных Сонечек! Скромный и красивый наряд — черный сарафан, легкая белая кофточка, открытое веселое лицо, едва заметный макияж. Славе даже показалось, что эту девушку он где-то встречал однажды.

— Соня, — скромно представилась девушка.

— Слава.

Соня присела к Славе за столик. Плавно подплыл официант.

— Мне только мороженое, — улыбнулась Соня, и Слава тут же исполнил этот детский заказ. Себе он заказал бутылочку пива и соленые орешки.

Они разговорились очень быстро. Через несколько минут Славе казалось, что он знает Соню много лет. Девушка была явно не из простых, речь ее выдавала прекрасное образование, а манеры — воспитание. А уж когда Соня ввернула в свою речь несколько французских словечек, Славе, владевшему французским с детства, сразу же захотелось ее обнять. Но он сдержался. И тут же сокрушенно признался ей, что ходит в церковь, и поэтому... Соня поняла все без слов.

Они заговорили о церкви, о том, возможно ли в одном сердце сочетание святости и порока. Говорил, понятное дело, в основном Слава, горячо объясняя своей новой подруге основы христианства, пытаясь внушить ей понятия о грехе и главной христианской добродетели — смирении, перед которой меркнет даже... целомудрие. Девушка проявляла невероятную понятливость и даже угадывала некоторые мысли Славы. А Славе очень хотелось утешить ее, объяснить, что, несмотря на неравность их положений — студент престижного вуза и девочка для развлечений — они равны, равны! Истинное вдохновение завладело им. Сонечка была так прекрасна, глаза ее смотрели на него так чисто и преданно. Она лучше его, в тысячу раз чище и выше. Вокруг играла тихая музыка, кто-то выпивал, скользили официанты, клуб жил своей жизнью, а Слава и Соня все говорили и говорили.

В какой-то момент Слава начал вдруг рассказывать ей историю, которую сочинил однажды сам, потому что баловался иногда этим — сочинял. Эта как нельзя более подходила случаю.

— Это было в то время, когда люди уже увидели, как трудно служить Богу в этом прокаженном, уродливом мире, за руки и за ноги оттягивающем от мира духовных наслаждений, — начал он тихим, проникновенным голосом, так что Сонечка даже отставила вазочку с мороженым (уже вторую по счету), — и побежали прочь. Они уходили в пустыни, горы, рыли себе подземелья, строили убогие лачуги и жили там, скрывшись на долгие годы от человеческого слова и взгляда, изнуряя свое тело подвигами жесточайшей аскезы, сжав душу тисками молитв. Это были лучшие из лучших, честнейшие из честнейших, отважнейшие из смелейших. Весь мир не был их достоин, а они прятались, скрывались, как преступники, потому что мир гнал их кнутом зла и порока, вытеснял и выдавливал их прочь, не умея ужиться с этой великой чистотой и дивной святостью. И вот один из таких провел в своей пещере многие годы. Он был благородной фамилии, из богатого и славного александрийского дома, но пренебрег всем. Из гибкого бодрого юноши он успел превратиться в седого старца, сморщилась его кожа, и ослабло тело. Его подвиги стяжали ему славу не только среди людей, которые, прослышав про подвижника, начали стекаться к его пещере за советом и утешением, но и славу небесную, Мир невидимый был открыт его духовному взору. Он видел ангелов, говорил с Богом просто, как с собственным другом, небесные видения не раз посещали отшельника. Но странное дело, чем дальше он подвигался к совершенству, тем сильнее его мучили неясные сомнения и даже страхи. И вот однажды он обратился к небу с вопросом, который занимал его все сильнее: «Господи, какой меры я достиг?».

Сонечка слушала его не дыша, так, будто понимала и чувствовала каждое его слово. Официант, до того время от времени подходивший к молодым людям и интересовавшийся, не нужно ли чего, больше не приближался.

— Долго медлил Господь с ответом, — продолжал Слава, — шли дни и месяцы, а подвижник все не получал желаемого. Изо дня в день неустанно повторял он свою просьбу, исповедуя Господу жажду узнать, к какой ступени духовной лествицы он прикоснулся, пока наконец не был услышан. Как-то ночью подвижник ясно различил голос, говорящий ему: «Иди в ближайший к твоей пещере большой город. Первый человек, с которым заговоришь, выше тебя». Как всякий опытный и осторожный пустынник, он не стал спешить, желая удостовериться в том, что голос, услышанный им в ночи, истинный. Но еще дважды те же слова раздались в его сердце, и дважды прозвучало то же странное заверение: «Первый человек, с которым ты заговоришь, выше тебя». Только тогда, ничего не взяв с собой в дорогу, ранним утром старец отправился в путь.

К середине третьего дня он приблизился к городу и движимый неясным опасением решил до поры хранить молчание и ни с кем не вступать в общение без нужды. Воля его была закалена, но сердце было нежно и мягко. Вступив в город, старец увидел женщину, идущую по дороге с тяжелой корзиной. Женщина еле несла свою ношу, часто останавливаясь и тяжело вздыхая. День выдался знойный, солнце палило, пот в три ручья струился с несчастной. Молча он подошел к ней и положил руки на корзину, чтобы помочь. Но женщина только громко закричала, решив, что подвижник хочет отнять поклажу. Никого не было вокруг, старец тянул корзину к себе, а женщина кричала. Наконец, желая утешить ее, подвижник сказал: «Не бойся, мне ничего не нужно, я только хочу помочь тебе». Женщина смолкла, оглядела его с головы до ног и отдала ему свою ношу. Молча подвижник донес ее до указанного места, молча поклонился женщине, жестами отказался от платы и, лишь отходя прочь, понял, что уже успел поговорить с ней на дороге, в самом начале встречи. Подвижник повернул назад и постучался в дверь дома, куда, как показалось ему, вошла эта женщина. Ему долго не открывали, но он был настойчив. Наконец дверь распахнулась, на пороге стояла та же женщина, но одетая уже иначе... — Бордель! Настоящий бордель это был.

Старец был потрясен, пытался расспросить ее про подробности ее жизни, но узнал немногое. «Стыжусь я открывать тебе, по виду монаху и незнакомому человеку, подробности нашего ремесла», — отвечала женщина на все расспросы, и, опечаленный, подвижник вернулся к себе в пещеру ни с чем.

Несколько дней он прожил точно в оцепенении. Ведь это был его первый выход в город за многие годы. Но, придя в себя, стал просить Господа о вразумлении.

— В чем же она превзошла меня, Господи? — вопрошал недоуменный старец.

На этот раз ждать ему пришлось недолго.

«В смирении и любви» — вот какой ответ услышал он с неба.

Слава умолк. Подозвал официанта, заказал себе зеленый чай... Соня сидела не шевелясь, опустив глаза и не смея поднять их на юношу.

— Сонечка! — прошептал Слава. — Что с вами?

Сонечка подняла глаза. Смирение и любовь сияли в них — так показалось Славе, и ошибиться он не мог! И вновь ему почудилось, будто где-то он уже встречал эту девушку.

— Я вас люблю, — просто сказал Слава. — Выходите за меня замуж.

— Когда? — поинтересовалась сразу ожившая Соня.

— Прямо завтра.

— Приходите завтра вечером в свой храм, — отвечала Соня, — там и договоримся обо всем.

И, даже услышав эти странные слова «в свой храм» (откуда Сонечка знала, что у него есть свой храм? Об этом он не сказал ей ни слова), Слава ничегошеньки не заподозрил! Как во сне он покинул клуб, едва попрощавшись с Лешей, позабыв даже поблагодарить его, и полночи продумал о таинственной и такой прекрасной девушке, которую он вырвет из омута — или она его? Сонечка была мила его сердцу. С этим сладким чувством Слава уснул.

Вечером Слава пришел в церковь, но Сонечки нигде не было. Тщетно вглядывался Слава в лица входящих девушек — ни одна из них не походила на его вчерашнюю знакомую. Потерянный, убитый, простоял он всенощную, но вот прозвучал отпуст, люди начали расходиться. Слава корил себя. Как мог довериться он какой-то гулящей девке! Она смеялась над ним! Тут стали спускаться девушки с клироса. Одна из них, в низко надвинутом темном платочке, подошла к Славе. Это была Сонечка! Только неузнаваемая, в длинной юбке, в платке по глаза. Но все же это была она. Вот почему ее лицо еще вчера показалось ему знакомым.

— Вы! — только и смог воскликнуть Слава.

— Идемте, — тихо отвечала ему девушка.

Они вышли из церкви, держась за руки. Стоял тихий зимний вечер. Легкий снег порхал в воздухе, дети с криками катались с ледяной горы.

По дороге к метро, которая шла через небольшой городской парк, Соня поведала Славе, что давно и искренне его любит, давно смотрит на него с клиросного балкончика, только вот он ни разу даже глаз на нее не поднял, стоял как столб, упершись взглядом в землю.

Сонечкина любовь к Славе росла, и она решилась на хитрость. Леша Пирожков, охранник в клубе, был ее старшим братом, от него Сонечка знала, что Слава сильно тоскует от одиночества, однако никак не пытается его преодолеть. И Леша предложил сестре нехитрый план. Долго Соня Пирожкова не соглашалась на сомнительную хитрость, но вскоре терпение ее достигло предела. Остальное было делом техники и удачи!

Через месяц Слава с Сонечкой поженились. Леша был у них на свадьбе шафером.

Русские schi.

Настя Трофимова вышла замуж по объявлению. В совке делать было нечего, и она написала иностранцу. Он ответил и прилетел на четыре дня. Робу только что исполнился пятьдесят один. Невысокий, плешивый, зато богатый. А еще Роб хорошо, белозубо смеялся. У него было удивительное хобби — он собирал русские политические анекдоты и даже немного читал по-русски. Но вообще-то он был торговцем недвижимостью.

Настя продала квартиру и переехала в Канаду на ПМЖ. Вместе с пятилетним сыном Андрюшей. Там ей делать, понятно, оказалось совсем нечего. Ну, приготовить любимому ужин, хотя он так привык за время своей холостяцкой жизни обедать в ресторанах, что ее изысканные блюда оценить не мог, все они были хуже ресторанных. Ну, Андрюшу отвезти, а потом забрать из киндергардена, ну, посетить курсы английского два раза в неделю, вот, собственно, и все. И тут познакомилась Настя с одной своей русской соседкой, и та отвезла ее в церковь, поглядеть. Церковь была русская, православная, только одеты все были получше, чем у нас: старички в пиджаках и белых рубашках, бабушки в шелковых платьях, дамы, господа, при них нарядные дети... Только женщины без платков. Половина службы шла на английском, половина на русском. Так и стала Настя верующей, даже в хоре начала петь, и Андрюшенька за ней потянулся. Роб относился к этому спокойно, не возражал, бывало, даже сам заезжал в Russian Church, обычно к концу службы, чтобы после поесть на общем обеде русские schi и kotleti, ну и, конечно, записать в блокнот свежий анекдот — от каких-нибудь новеньких эмигрантов или гостей.

История любви.

Петя Борисов женился рано, на своей однокласснице. С восьмого класса на всех уроках он смотрел на Люду Антонову не отрываясь, учителя даже делали ему замечания, в девятом стал писать ей записки в стихах. Люда не отвечала — Женя Симонов нравился ей больше. Но вскоре Женя стал гулять с другой девочкой, и Люда назло ему начала гулять с Петей. И очень скоро про Женю забыла, потому что Петя, как обнаружилось, оказался очень хороший. Сразу после выпускного Люда с Петей поженились и поступили в Институт стали и сплавов.

Жили они дружно и в общем свободно, Петя Люду ни к кому особенно не ревновал, а Люде никто, кроме Пети, не был нужен. Так прошло три года, после третьего курса Люда родила Анечку и даже не ушла в академ — сильно помогли бабушки, и та и другая. И все было хорошо, Петя дочку обожал, нянчил, спал с ней ночами. Но на четвертом курсе с Петей свершился переворот. Он уверовал в Бога и в самом скором времени стал до того ревностным христианином, что Люда только тихо постанывала. Сама она христианкой становиться не собиралась, в церкви от запаха ладана ей делалось нехорошо, попы казались обманщиками. Никакие Петины разговоры ее ни в чем не убеждали, а со временем стали и раздражать. Она разрывается между учебой и ребенком, ждет не дождется, когда Петя вернется домой, а Петя, видишь ли, на всенощной! А в воскресенье, единственный день, когда можно погулять с утра всем вместе, его тоже нет — «кто не посещает литургию, отлучается от церкви».

Но Людино недовольство, понятно, на Петю никак не действовало, он просто махнул на нее рукой, и если бы не эта церковь, в остальном стал даже лучше прежнего, но жену это не убеждало. Они закончили институт, Люда, конечно, с горем пополам, Петя с красным дипломом. Но, вместо того чтобы пойти в лабораторию, куда вообще просто так не попадали, а Петю звал его научный руководитель, Петя ни в какую лабораторию не пошел, а поступил в семинарию. Дома он стал бывать совсем редко, а Люда между тем родила второго, уже мальчика. И протест в ней стал потихоньку ослабевать, как-то отвлеклась на материнские заботы, а тут Петя уже отучился и позвал жену и всех своих друзей на рукоположение. Люда пошла. Все рукоположение она проплакала, ее родной Петя был от нее так далеко и совсем там про нее не думал, а кланялся, падал на колени, и его под руки водили два красивых юноши, а под конец Петя вышел в белом облачении, весь сияющий и совершенно незнакомый. Люда подошла, как и все, к кресту, который он держал в руке, и поцеловала, как все, сначала крест, а потом руку мужа, и почувствовала, что это больше не муж.

Потом она догадалась — рука показалась ей чужой, потому что исчезло обручальное кольцо на Петином пальце. И Люда весь оставшийся день с Петей вообще не разговаривала. Но он будто этого не замечал. Легко ему было не замечать: дом у них был полон гостей, и всех их надо было накормить и напоить, и всем улыбаться. А на следующий день рано утром Петя ушел, вернулся только поздно вечером и сказал Люде: «Стажировка. Чтобы я научился правильно служить». И Люда стала с ним снова разговаривать, потому что надо же было его накормить, спросить, с майонезом он будет или с постным маслом — Петя постился вовсю. Стажировка продолжалась полтора месяца, а еще через две недели отца Петра распределили в Можайскую область, в деревню Пыпино, восстанавливать разрушенный храм. И Люде ничего не оставалось, как поехать с ним. Детей пока пришлось оставить бабушкам, не везти же их на пустое место.

Пете выделили домик, небольшой, но крепкий, прямо около церкви. Церковь была — страшно посмотреть — внутри вся исчерченная, изгаженная, но Петя сказал: стены есть, и полы каменные — это уже очень много. Мэр Можайска выделил Пете денег, потому что вышло по поводу восстановления церквей распоряжение сверху, как раз возникла такая волна; вскоре волна спала, но Петя успел. И начал заниматься тем, чем никогда не занимался, — нанимать строителей, закупать стройматериалы, объяснять рабочим, как лучше сделать.

А Люда тем временем приводила в порядок их дом, своими руками. Оклеила его новыми обоями, выкрасила полы, вымыла окна, друзья, уезжавшие в Швейцарию на ПМЖ, очень помогли с мебелью, даже из дружеских чувств привезли эту мебель на грузовике из далекой Москвы. В дом можно было селить детей, и детей перевезли от бабушек, как раз наступило лето — опять же, свежий воздух.

Лето прошло хорошо, отец Петр загорел на своей стройке как негр, только сильно осунулся, но все время шутил. Как-то быстренько превратился он из подающего надежды студента в делового, ухватистого мужичка, — может, и отросшая борода сыграла свою роль.

Дочка Анечка нашла себе подружку шестилетнюю Варю с соседней улицы, обедать ее было не дозваться, а сын Федя оставался еще при маме. Он ей не мешал, играл в уголке, но любил, чтобы она была рядом. И что мама все время всхлипывает — не замечал. Тут наступила осень, пошли дожди. Люде стало совсем грустно, развороченная глина за окном, отец Петр неизвестно где, она с детьми целый день дома. Одна. И никакой перспективы.

А в институте она ведь была первая певица, ходила в хор, и сейчас Петя ей часто повторял — тебе надо учиться на регента. Но Люде просто хотелось домой, в Москву, она устала от этой жизни при Пете и при детях и хотела как-нибудь отдохнуть, только не неделю, и не две, и даже не месяц, а, предположим, год. Им провели наконец телефон, и Люда обзвонила всех знакомых, давала им свой новый номер, а они удивлялись, звали в гости, но как-то неубедительно, спрашивали, не собирается ли она на работу, — впрочем, какая уж тут работа. Отец Петр хотел следующего ребенка, но Люда отрезала: «Я не свиноматка». И Петя пока успокоился.

Телефон, хотя все московские его теперь знали, звонил крайне редко, только самые близкие друзья, да и то все больше отцу Петру, а Люда была его секретарем. Так прошел еще год. В церкви начались службы, но Люда по-прежнему туда практически не заходила — как-то не лежала душа, – а все думала, в какую школу отдавать Анечку, в этом же поселке или возить подальше, в частную, как вдруг Петина мама, посетив их однажды, сказала, что ребенку нужно давать нормальное образование, и настояла на том, чтобы Анечку забрать к себе и учить ее в хорошей московской школе с языками и обществом.

Люде жалко было отдавать дочь, но все-таки она уступила. Анечка бабушку сильно любила и очень обрадовалась, сразу же начала складывать игрушки, книжки. Дома стало совсем пусто.

Тут телефон наконец зазвонил, и позвали к телефону не отца Петра, а Петю или Люду — одноклассники встречали десятилетие их выпуска, времечко шло. Отец Петр проявил твердость, сказал, чтобы Люда обязательно ехала, посмотрела на людей. «А то в этой глуши совсем ты у меня соскучилась». А Федя один вечер поживет и без мамы. Только Люде уже вообще ничего не хотелось.

Но она все-таки поехала. На вечере одноклассников все в общем оказались такие же, только немного постарше. Там же был и Женя Симонов, он уже второй раз развелся, но все равно был самый приятный на вечере человек, может быть, потому, что все время просил Люду спеть. И Люда пела. Она распелась, да и от коньяка голос у нее всегда мягчал, делался просторней. К концу вечера Женя от нее не отходил и даже поехал провожать на станцию. Когда Людина электричка подошла, и надо было садиться, Женя, как в плохом кино, сказал ей: «Останься». И сжал локоток. Но Люда, как в кино получше, промолчала, локоток освободила, вошла в вагон и села у окошка. Отец Петр встречал ее на станции, Люда приехала на последней электричке. Стояла тьма хоть глаз выколи, и страшный холод, рука у Пети была совершенно ледяная.

Дальше почти ничего не известно. Известно только, что вскоре после этого Людиного выезда в свет отец Петр, вернувшись поздним вечером домой из Москвы, куда ездил по делам храма, не застал дома ни жены, ни сына. На кухне лежала подробная записка, что ему есть и пить, и больше никаких объяснений. Отец Петр не поел и не попил и, несмотря на поздний час, побежал к соседям. Соседи ответили, что видели, как Люда с маленьким Федей на руках шла на станцию. Тогда отец Петр позвонил Людиной маме. Она отвечала туманно, но в трубке как будто послышался детский плач. Отец Петр закричал на тещу, и та призналась: «Да, Люда у меня, а больше ничего сказать не могу». Но тут к телефону подошла Люда и сказала спокойно: «Петенька, никогда сюда не звони. Жить с тобой я больше не буду».

Так прошло два года. Что делала в это время Люда, неясно, но спустя два года она решила вернуться в деревню Пыпино. Она шла с чемоданом и за ручку с Федей со станции и вдруг увидела золотые купола. Это был тот самый храм, храм отца Петра, только уже отреставрированный. Люда пошла быстрее, и Федя бежал за ней и смеялся, он думал, что мама решила с ним поиграть, побегать. Люда почти вбежала в церковь и тут же увидела своего Петю: он как раз стоял с крестом на амвоне, а народ шел и прикладывался к кресту. Люда смотрела на него и не понимала — это был тот же отец Петр, но в чем-то очень изменившийся. Тут Федя сказал громко-громко, на всю церковь: «Хочу такую же шапочку». И показал на батюшку. И Люда поняла: вот что изменилось, шапочка, раньше отец Петр служил простоволосый, а теперь в шапочке. И она даже вспомнила, как эта шапочка называется — клобук. Пока ее не было, Петя стал монахом.

Алипий и Антоний.

Иеромонах Алипий женился. Вот женился бы ангел, это было бы достойно удивления, а тут — подумаешь, иеромонах. Удивительно было не это, удивительно было то, что у него, как и в прежнее неженатое аскетическое время, оставалось множество духовных чад, и число их с каждым годом росло.

Им он, конечно, не рассказывал, что каждый вечер возвращается не в одинокую московскую квартиру, а к любимой жене. Детей же у них, по милости Божией, не было. Эта ложь как будто ничему не мешала, и нарушение обета не отражалось на его служении. Отец Алипий оставался также добр, сердечен и глубок, как прежде, как всегда. Как он сохранился, за счет чего? Может быть, за счет дара неосуждения или смирения (он был смирен). А может быть, не так уж и сохранился, просто люди до того истосковались по человеку, который их просто внимательно выслушает, что им было не до тонкостей, не до разборов. А может, и вовсе все было не так. Антоний, Антоний, то суды Божии!

Любушка.

1.

Любушка была старушкой. Она ходила в чистом платочке, чулочках, старалась не садиться, не ложилась, почти не спала и ночами плакала. Слезы по ее щекам лились прозрачные, как вода. Пальчиком она все время что-то писала на ладони, только никому не рассказывала что. Если кто-нибудь просил ее помолиться и говорил имя, она и имя тоже записывала на ладонь. Это был ее помянник.

Но иногда писать она переставала, начинала сердиться, отмахивалась от кого-то левой рукой, топала и говорила: «Уходи!» Никто не видел, кого она прогоняет, но все догадывались.

2.

Один человек часто выпивал и тогда сильно обижал свою жену. Так-то он был тихий, а как напьется — зверь. Однажды жена до того обиделась, что уехала в город к маме. Наутро этот человек просыпается: холодильник пустой, жены нет. Делать нечего, решил пойти в магазин. Открывает калитку, а перед калиткой — куча. И жутко воняет. Пока убирал, вышел сосед и все ему объяснил. Приходила, мол, к твоему дому бабка, чего-то все стояла и бормотала, а потом села и сделала огромную кучу. Увидела меня, говорит: «Скажи — баба Люба приходила». И ушла. Вроде сама-то маленькая какая, откуда что и взялось. И чуть не ржет в лицо. В смысле, сосед. Человеку, конечно, обидно, стал он вызнавать, что ж это была за баба Люба такая, и очень скоро выяснил: блаженная Любушка. А какашки — обличение в его бесчисленных грехах. Так объяснили ему добрые люди. Тогда человек совсем уже разозлился, хватил для смелости чекушечку и первый раз в жизни отправился в церковь. Ему сказали, что там застать Любушку легче всего. По пути он выломал себе хорошую палку: поучить хулиганку. Бабы Любы в церкви не было, но все ее ждали, вот-вот должна была прийти.

Вскоре блаженная и правда появилась, и человек наш чуть не выронил палку. Любушка оказалась совсем старушкой, согбенной, в белом платке, шла она еле-еле, с двумя набитыми сумками в руках, из сумок торчали буханки хлеба. Проходя мимо мужичка с палкой, Любушка подняла голову, кротко глянула прямо на него детскими голубыми глазами, ничего не сказала. И он вдруг подумал: «Да она-то тут, может, совсем и ни при чем. Сосед, небось, сам все и сделал».

И быстро пошел домой. С тех пор пить он больше не мог, не лезло. Вскоре и жена вернулась к нему от мамы. Лишь через несколько лет она призналась мужу, что обращалась к Любушке за молитвенной помощью, а Любушка ей ответила: «Твой Леня хороший. Только надо подождать». — «Что хороший ладно, но имя-то твое она откуда узнала? Я ведь не говорила ей».

3.

В городе Санкт-Петербурге один батюшка на проповедях сильно ругал Америку и называл ее царством Антихриста. Наташа Анисимова, студентка биофака и батюшкино духовное чадо, слушая это, каждый раз удивлялась, потому что в Америку недавно уехал ее дядя, и ему, наоборот, там все очень нравилось. Но и батюшке Наташа верила, потому что дядя у нее был хоть и биолог с мировым именем, а неверующий, и, может быть, просто не все понимал и видел. Как вдруг этот дядя-биолог позвал ее учиться в Гарвардский университет, в котором сам работал. Университету выдали стипендию специально для русских студентов. Наташа сначала обрадовалась, а потом испугалась. Все-таки царство Антихриста, гиблое место. С другой стороны, родной дядя. Да и белый свет посмотреть хотелось. Наташа своими сомнениями поделилась, конечно, с батюшкой. И батюшка благословил ее съездить за советом к Любушке. Любушка встретила девушку очень ласково, а на вопрос, учиться ли ей в Америке, заулыбалась: «Учиться! Учиться». Девушка решила, что Любушка просто не расслышала и повторила: учиться-то предстоит в А-ме-ри-ке! Но Любушка снова сказала: «Везде благодать». И Наташа поехала учиться в Гарвард. Она окончила там университет и осталась работать в дядиной лаборатории. Правда, дядю после долгой борьбы и интриг так и не выдвинули на Нобелевскую премию. От переживаний он заболел и скоропостижно скончался. Так что и слово батюшки из Санкт-Петербурга тоже не пропало втуне.

4.

О себе Любушка говорила: «Сама Матерь Божия Казанская придет за мной в белом платье».

5.

Еще говорила, показывая на иконы: «Это не картинки». И разговаривала с иконами, как с живыми людьми, радовалась, плакала, но чаще всего уговаривала помочь.

6.

Когда Любушка приехала в Дивеево, ее поселили в отдельную большую келью, а перед этим выселили оттуда всех сестер. Сестры они и есть сестры, а Любушка всероссийская знаменитость. Только сестринские вещи остались в шкафу.

Любушка тут же этот шкаф открыла, стала оттуда все выбрасывать и кричать: «Воняет!» И в комнате жить отказалась. Сестры на все это очень обиделись, и многие тогда решили, что никакая она не блаженная, а просто ненормальная старушка.

7.

Когда Любушке предлагали принять постриг, она отказывалась и говорила: «Я странница». Отец Наум из Троице-Сергиевой лавры прислал ей даже куклу в черном монашеском одеянии. Не помогло.

8.

Умерла Любушка не под Петербургом, то есть не там и не с теми, с кем прожила последние двадцать с лишним лет, а в Вышнем Волочке, в женском Казанском монастыре. Тут ее и похоронили. Многие говорили: «Как же так, на чужих руках, не дома». Но у нее просто не было дома. И для нее не было чужих.

ЦИКЛ ПЯТНАДЦАТЫЙ. ПИСЬМО БАТЮШКЕ.

Батюшка Серафим.

Люди мы нездешние, попали в Дивеево по милости Божией. А все батюшка Серафим. Когда я прочитала его житие, три дня не могла прийти в себя, вся моя жизнь перевернулась. Она уже и раньше перевернулась, когда мне открылась вера, но после его жития все стало совсем уже по-другому. К вере я пришла постепенно, через большие скорби. Здешний дивеевский батюшка, отец Иоанн, сказал мне, что так бывает очень часто, скорбями Господь стучится в сердца людей. Большое для меня горе было в том, что Андрюша бросил меня с маленьким Сережей. И я очень об этом сокрушалась. Тогда я и начала первый раз в жизни молиться, чтобы Господь вернул мне, если можно, моего мужа. И, видно, тогда уже начались Божии милости ко мне, грешной. Андрюша от той женщины быстро ушел, немного еще помотался, три месяца не было о нем ничего слышно, а потом вернулся. Даже просил у меня прощения. И я его простила.

Сереже было уже четыре года. Несколько месяцев мы жили в любви и мире. А потом стали ждать нового ребенка, но на пятом месяце у меня случился выкидыш, почему — никто не мог объяснить, а Тоня, моя соседка по лестничной клетке, сказала мне, что это за мои грехи. Я ведь сделала еще до Сережи один аборт, жили мы тогда в одной комнате с Андрюшиной бабушкой, бабушка, Царство ей Небесное, была после инсульта, правая сторона у нее не двигалась, она была лежачая больная и ночами кричала. Ребенок в таких условиях никому был не нужен. У меня даже сомнений тогда не возникло, я не знала, что они там живые, в материнской утробе, уже с душой, и совсем не думала, червячок и червячок. Но Тоня мне рассказала, что аборт — это страшный грех, и расплачиваться теперь придется всю жизнь.

Когда случился выкидыш, я как обмерла, я уже понимала, что у меня умер живой ребенок, а не червячок, и жить мне не хотелось. Андрюша даже водил меня к психиатру, я пропила курс антидепрессантов, и мне стало немного легче. Но главное, что принесло мне облегчение, это моя вера в Господа, Богородицу и всех святых.

Я еще в больнице начала снова молиться, чтобы Бог утешил меня, я лежала там одна, в крови, не могла подняться от страшной слабости, и никто, ни медсестра, ни Андрюша не приходили ко мне, потому что Андрюша и так один убивался с Сережей. Две мои соседки вообще были после операции и не вставали. Если бы жива была моя мама, она бы пришла ко мне, но она умерла после операции на сердце еще до рождения Сережи. И я лежала одна. Господь помог мне подняться и дойти до туалета, но на обратном пути в коридоре я упала, две женщины позвали медсестру и довели меня до кровати. Упала я удачно, ни одной царапины, только небольшие ушибы. Так что все было слава Богу, уже тогда батюшка Серафим помогал мне.

Когда я вернулась домой и пропила курс таблеток, назначенный психиатром, мне стало намного легче. Я уже могла улыбаться. И по Тониному совету пошла в церковь. Там меня охватило такое тепло и такое покаяние, что я первый раз в жизни исповедалась и приняла Святые Христовы Тайны.

До сих пор я читала только «Житие преподобного Серафима» и немного Евангелие. В церкви я купила еще несколько книг «Как готовиться к исповеди», «Что нужно знать матери», «О молитве» и «Жития русских святых».

Когда я прочитала житие Ксении Петербургской, я поняла, что живу неправильно, по законам плоти и мира. И поняла, что готова отказаться от всей своей прежней жизни, лишь бы хоть мизинцем походить на святую и блаженную Ксению. Как только я это поняла, то почувствовала, что именно Ксения будет теперь моей покровительницей и помощницей. Хотя зовут меня Ольгой, а совсем не Ксенией. Мы жили тогда в Казахстане, в Астане, но я сказала Андрюше, что обязательно должна поехать в Питер. Андрюша сказал, что с Сережей сидеть больше не будет, а я просто забыла ему сказать, что еду, конечно, с Сережей. Сережа очень обрадовался, что мы едем в другой город, но я объяснила ему, что это не простое путешествие, а паломничество к святому месту, могилке святой блаженной Ксеньюшки Петербургской. В поезде я рассказала Сереже, как Ксеньюшка помогала людям и как она жила, и Сережа очень внимательно слушал. Съездили мы замечательно, хотя и не без искушений. В дороге у меня украли кошелек. Мы разговорились в поезде с одной женщиной, на вид очень приятной, она много рассказывала про себя, угощала нас своими продуктами и даже морсом. А когда мы наутро проснулись, женщины уже не было, она вышла раньше, и что-то меня как толкнуло: я тут же полезла проверить в сумке кошелек, но его не было. Мы добрались до Смоленского кладбища без копейки денег.

На кладбище в часовне я подошла к батюшке и рассказала свою беду. Он посоветовал мне встать у входа в часовню и просить милостыню, потому что у часовни нет лишних средств. Но я на эти средства и не рассчитывала и встала у входа, а Сережа очень стеснялся и даже плакал, и звал меня, чтобы я не просила у людей денег. Но мне очень хотелось переночевать еще в Питере, а потом только ехать домой, так что нужно было и на еду, и на билет. Люди подавали мне понемногу, а я непрестанно молилась блаженной Ксеньюшке. Тут ко мне подошла женщина, которая продавала в часовне свечи и книги, и сказала, что батюшка благословил нас пообедать в трапезной. Мы с Сережей очень вкусно поели, все было благодатное, освященное блаженной, Сережа с удовольствием покушал и рыбу, и гречку, а ведь дома-то он всегда отказывался от гречневой каши, капризничал. Здесь же съел всю тарелку! За молитвы блаженной Ксении.

Денег мы за целый день насобирали не так уж мало, хватало примерно на полбилета. И я подумала, что завтра соберем оставшееся, потому что уже темнело, а нужно было еще где-нибудь переночевать. Та добрая женщина, продававшая свечи, ее звали Мария, посоветовала мне вернуться на вокзал и переночевать там во славу Божию. Мы так и сделали. Устроились совсем неплохо, на длинной лавке, после молитв Сережа почти тут же уснул, я тоже иногда отключалась. Тут-то и случилось со мной великое чудо. Я увидела сон. Какую-то большую церковь с черными куполами, а вокруг монахини в черных рясах идут на службу, и так торопятся, звонят колокола и снизу даже видно черную фигурку сестры-звонаря в верхнем пролете колокольни. Я тоже пошла вместе с сестрам и вошла в храм, просторный и светлый, и сразу же увидела блаженную Ксению на иконе. Она смотрела на меня как живая. Тут мой сон кончился. Я проснулась и поняла, что блаженная благословляет меня пойти в эту церковь с черными куполами. Но где она находится, я не знала.

Утром я разбудила Сережу, мы вместе прочитали утреннее правило и снова поехали в часовню. Мария, спаси ее Господи, отнеслась к нам еще лучше, чем прежде, сразу отвела нас поесть, долго расспрашивала, а потом принесла нам недостающую сумму на билеты. Я не знала, как ее благодарить. Это было второе чудо за молитвы святой Ксении. Я рассказала Марии про свой чудесный сон, а она ответила, что, наверное, это был какой-то женский монастырь.

Мы благополучно вернулись с Сережей домой, только вот наш папа за то время, пока нас не было, совершил ужасное преступление против Церкви и Бога. Весь мой красный угол, с иконами, с пузыречком масла от мощей целителя Пантелеймона, с баночкой святой воды, был разорен. Все иконы куда-то исчезли. «Что ты сделал, Андрей?» — только и смогла я его спросить. Муж ответил, что больше он ничего такого в своем доме не потерпит, нечего морочить ему и ребенку голову и зря он нас отпустил. Это было как ведро ледяной воды.

Через несколько дней Андрюша отошел, стал просить прощения, но мне было ясно, что если он не примет крещения и не уверует в Спасителя, Божьего благословения жить вместе дальше нам нет. Я ответила ему, что прощу его, если он покрестится. Андрюша закричал, что не сделает этого никогда, обзывал меня бранными словами, один раз даже поднял на меня руку, хорошо, что Сережа был на улице.

Квартира, в которой мы жили, была полностью моя, досталась от моей тетки, она умерла в 1998 году от обширного инфаркта, была одинокой и завещала квартиру мне. Пришлось сказать Андрюше, что ему надо будет уйти.

Полгода ушло у нас на ссоры и развод. Андрюша все никак не хотел разводиться, а видя мою твердость (или развод, или иди креститься), кричал на меня, а бывало снова пускал в ход руки. Много было тяжелых искушений, много скорбей, мне даже пришлось снова обратиться к врачу, потому что у меня начались очень тяжелые психические состояния и была установлена аритмия. Но и в этой внешней и внутренней брани Господь подкрепил меня неслыханной радостью: одна женщина принесла мне почитать толстую книгу «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря». Каждый вечер, уложив спать Сережу, я читала эту прекрасную книгу. Ближе к концу между страниц был заложен календарик с видом церкви, которая показалась мне знакомой. Когда я вгляделась внимательней, я поняла, что это та самая церковь, которую я видела на вокзале во сне! На обратной стороне календарика было написано «Троицкий собор Серафимо-Дивеевского монастыря. Современный вид». Я заплакала и промолилась всю ночь. Господи! С Андрюшей мы были к тому времени в разводе, наконец-то я свободна, сама блаженная Ксения благословила меня ехать к Преподобному.

Но благословение блаженной особое. Я понимала, что уйти из мира должна была так же, как она. Батюшка Иоанн из Дивеева сказал мне, что это все моя гордыня, но я и не считаю, что могу быть как блаженная Ксения, мне только хотелось хоть в чем-то подражать ей. И батюшка из Астаны, отец Валерий, сказал мне, что большого греха в этом нет. Думаю даже, хотя, наверное, это дерзко, сам Господь вложил мне в сердце понимание, как я должна покинуть свой город. Я дала объявление в газете, что продаю квартиру, и назначила за нее очень низкую цену. Уже через день я оформляла документы! Слава Богу, покупатель нашелся очень быстро. Часть денег, полученных за квартиру, я отдала Андрюше, надеясь исполнить заповедь Божию о любви и примириться с ним перед отъездом, но Андрюша со мной не захотел даже разговаривать, и я действовала через его мать. А всю оставшуюся сумму мы раздали с Сережей по нашим церквам и просто нищим. Для этого мы объехали все церкви нашего города и оставили только на билет в Дивеево. Сережа очень радовался. Он сам брал у меня эти ненужные бумажки и отдавал бедным людям. Как они нас благодарили, как кланялись! Кто-то даже плакал. Я тоже не могла удержаться от слез. Моя ветхая жизнь кончалась на глазах. И такая радость охватывала душу, такая невесомость, когда я закрывала глаза, мне казалось, сейчас я взлечу. Слава Тебе, Боже! Слава тебе, блаженная Ксения! Слава тебе, Преподобный Серафим!

У меня еще оставалась мебель и вещи в квартире, много старой одежды. Я обзвонила всех знакомых и за неделю раздала все, что у меня было. Многие удивлялись и не хотели брать, пытались меня уговаривать, но я их убеждала как могла, объясняла, что ничего из прежнего мне уже не будет нужно. Только Сереже жаль было прощаться с некоторыми своими игрушками, но это было искушение вражье, на небо ведь мы ничего не возьмем с собой! Сережа все-таки оставил себе солдатиков и игрушечный джип, и я ему, по совету своего духовного отца, батюшки Валерия, в этом уже не препятствовала, сказала только, что понесет он все сам, в своем рюкзаке. В собственный рюкзак я положила Библию, Летопись, молитвослов, два полотенца, две маечки и трусики для Сережи и смену белья для себя. Рюкзак получился очень легкий. И мы отправились в четвертый удел Богородицы, туда, где как говорил Преподобный, и Иерусалим, и Афон.

В Арзамас мы приехали ранним утром, 16 мая. Оказалось, нужно еще было ехать до Дивеева на автобусе, но у нас уже не осталось ни копейки денег, все ушло на билеты и на еду. Мы поклонились всем святыням в Арзамасе, зашли в каждую церковь, — всего мы нашли их три. Я молилась всем святым, Богородице, а Сережа тоже молился по моей просьбе. С тех пор как мы разошлись с Андрюшей, он очень повзрослел. Но пора было уже идти в Дивеево. Стемнело как-то быстро, а ночлега в Арзамасе мы не нашли. Спросили нескольких людей на улице и в церкви, но ни у кого не было места.

Мы вышли из Арзамаса, поели хлеба, и тут уж стало совсем темно. Наткнулись на какой-то длинный деревянный забор, нашли бугорок и дерево и так на бугорке и заночевали. Сережа насобирал веток, мы разожгли небольшой костер и грелись, я все время молилась преподобному Серафиму и блаженной Ксении, претерпевавшим труды и холода намного большие. А наутро Господь сподобил нас стать свидетелями чуда — все наше дерево, это был тополь, за ночь распустилось, оказалось в мелких зеленых листочках. Единственный на всю округу, остальные тополя вокруг были еще голые. Сережа сказал, что это от нашего костра тополь обогрелся, но костер тут, конечно, ни при чем. Это было явное благословение Божие на наш путь. Слава Богу! Богородица нас заступила и спасла. После холодной ночи и сна под открытым небом мы даже не заболели. А все по молитвам блаженной и преподобного. Ранним утром мы уже подходили к Дивеево. Когда я увидела ту самую церковь с черными куполами из сна, я так плакала, что Сережа даже испугался. В церкви уже началась служба, мы отстояли литургию, поклонились мощам Преподобного, выслушали акафист. Одна сестра подошла к нам и спросила: «Вы паломники?» — «Нет, матушка, мы не паломники, мы навсегда». Опять я не могла удержаться от слез. Сестра посоветовала нам подойти к игуменье и испросить благословение на жизнь в Дивеево.

Матушка приняла нас очень милостиво, — мы подошли к ней после службы. Узнав, что мы из Казахстана и дома у нас больше нет, благословила нас поселиться пока в небольшом деревенском домике, принадлежащем монастырю. Когда мы туда поселились, там было еще совсем не прибрано, не обжито, люди в этом домике не жили много лет. В двух окнах стекла были выбиты, а про грязь я и не говорю. Многие, кто приходил к нам, говорили, что даже на открытом воздухе жить лучше. Потому что у нас еще как-то нехорошо пахло. Но это все были искушения — разве не чудо, что в первый же день мы, бездомные странники, получили в подарок настоящий дом! К тому же со временем все плохие запахи выветрились, это просто в кладовке лежали гнилые тряпки и овощи, я все вынесла, вычистила, стало намного лучше. Сначала мы грелись от электробатареи, но зимой все-таки было холодно, и в самый мороз нам позволяли ночевать в храме, там было отопление. Но все эти проблемы и искушения уже позади, сейчас, по милости Божией, есть у нас и печка, и окна со стеклами, и даже провели воду.

Вместе с нами живет еще одна пожилая женщина, мать одной из сестер монастыря, Светлана — ее прогнал из родного дома муж-пьяница. Светлана приглядывает за Сережей, когда я на послушании. Моя мама умерла, но блаженная Ксения послала ему как бы другую бабушку. На послушании я работаю каждый день, и Сережа мне часто помогает, но пока быстро устает. Две недели назад ему исполнилось восемь лет. В школу его отдавать, конечно, не отдаю, сначала матушки-монахини меня уговаривали, и я даже пошла поговорить с директором местной дивеевской школы, но когда зашла в здание, увидела, что в классах стоят телевизоры. Моему сыну этого не надо. Душа у него пока за молитвы Богородицы нетронутая, чистая, книг мирских он не читает, все молитвы знает наизусть, а что можно увидеть по телевизору, кроме разврата и бесов? Главное, Сереженька, покаянное сердце, а остальное приложится, вот увидишь. С ребятами он тоже играет и без школы, здесь их много, и местные, и те, кто приезжает к преподобному помолиться. Матушки моего Сережу очень полюбили, недавно купили ему новые сапожки и курточку, а меня ругают, что я не забочусь о сыне. А как мне и позаботиться, ведь за послушание денег не полагается, но если и предлагают, я не беру, дабы не лишиться небесной награды. Так вот и живем по велицей Божьей милости, за молитвы блаженной Ксении и преподобного Серафима.

А подрастет немного Сережа, Бог даст, поступит в какой-нибудь мужской монастырь, может, в Сарове восстановят, станет иеромонахом, а я уж останусь здесь, при батюшке Серафиме, до последних времен, может быть, и меня примут со временем в число сестер, а если уж дело дойдет до пострига, попрошусь, чтобы постригли в честь блаженной Ксении Петербургской. Но говорить об этом, конечно, еще рано, мой дивеевский духовный отец, отец Иоанн, говорит, что, пока Сережа маленький, нечего даже и мечтать о монашестве. А все-таки, грешная, мечтаю. Но уже и то слава Богу, что мы живем здесь, на такой святой земле, рядом с мощами великого угодника. В Дивеево не страшно, всюду воцарится Антихрист, но дивеевской канавки, по которой святыми своими стопами прошла Богородица, ему не перепрыгнуть. Так пророчествовал сам батюшка Серафим. Преподобный отче Серафиме! Моли Бога о нас.

Смешное чудо.

Страстная колом стояла в горле. Черный ветер выдувал глаза. И я закрываю их, чтоб не ослепнуть и не видеть, потому что видеть больше невозможно. Зажмуриться и застыть. Терпеть не могу таких вот ослепительно солнечных, переходных, ветреных дней, середина апреля, а все еще снег, лед и это слепящее, больное солнце...

Целый год отчаянье подминало меня под себя, загоняло в черный мешок без окошек. Да и какие окошки в мешке? Трудно было дышать. Каждый раз меня снова и снова это поражало: почему если отчаянье у меня в душе, в сердце, дышать мне трудно телом, легкими? Но есть единственный вздох, который облегчит мои страдания, — затяжка. Я затянусь этой горечью, этим дымком со странным привкусом то ли смерти, то ли травы — и поправлюсь, выздоровлю, пойму, зачем я живу. Будто кто-то настойчиво и дружелюбно предлагал этот элементарный выход: глоток горечи — и никаких мешков!

Я вела машину и все время мысленно курила, не переставая, одну за одной, приоткрыв окно, выпуская дымок на улицу, стряхивая в пепельницу пепел. Задергивала дымные занавесочки, и видеть становилось легче. Если кто-то курил рядом, на улице или в помещении между этажами, я совсем не принюхивалась, не вдыхала с жадностью — это был их дым, невкусный, противный, чужой.

Но меня все-таки достало это, как любят говорить в церкви, искушение, жутко достало, и я спросила у вас на исповеди, помните? Можно я выкурю одну, всего одну сигарету? Просто чтобы кончилось наваждение? Пусть это будет проигрыш, но оно кончится наконец! Вы сказали с улыбкой: «Властию Бога мне данной запрещаю». А я, как всегда, словно играя всю ту же, давно навязшую в зубах роль: «Все равно нарушу». А вы сдержанно: «Попробуй». И я снова подумала: блин, как мало человек тратит слов, а как выходит сильно. Как мало меня уже задевает, вообще по жизни мало что задевает, а это, слава Тебе, Господи, слова этого человека хоть немного еще задевают. И я обрадовалась. Так и не попробовала. Но уехал Димка. На мне всегда сказывается это одинаково: какая свобода сразу, Господи, как перестает вдруг почему-то давить на плечи (крест замужества, что ль?), но тут же рядом с свободой нарастает тоска. Невыносимая. Так хоть можно было поговорить с Димкой, просто чтоб он послушал, а теперь вообще уже по нулям — пустота. Потому что дети это не заполнение, а по-другому. И опять поднималось это желание, то острее, то мягче, только что-то лень было пойти и купить сигареты. Какая-то вялость меня охватила, когда дело совсем уж дошло до дела. Я же не знала, какие лучше, какие вкусней.

В то утро я вышла из дома чинить машину. В кои-то веки поставила ее в ракушку, потому что у нее сломали двери и выломали магнитофон, а с открытыми дверями не поставить просто так во двор. Пришлось просить дворника Сашу интеллигентной наружности за 50 рублей. Он сбил мне лед с дверей, я заехала, заперла, но, видно, совсем уже вечером, ночью, кто-то стоял рядом с моим гаражом и курил. Он и она. У него пачка была пустой и отлетела подальше, а она оставила пачку недокуренной, сильно недокуренной, потому что когда я пнула ее ногой, чтоб не валялся возле моей ракушки всякий мусор, из пачки веером разлетелись тоненькие длинненькие белые сигаретки. Это была судьба.

Когда я курила в последний раз, таких красивых и беленьких еще не существовало в природе. Мы курили болгарские «БТ» и считали это за большое счастье Один раз я попробовала и «Мальборо» и подумала — чегой-то их все так хвалят? Мне было 15 лет. Я уже почти не могу вспомнить то время, кажется, ничего хорошего. И тогда-то я курила не так уж много, а главное, жутко картинно, даже когда одна, все равно рисуясь, смотрите, как я страдаю. Потом это кончилось, потому что церковь курение не поощряла. Легко мне было бросать, я и не привыкала. Но это, наверное, как мытарства блаженной Феодоры, которые, говорят, мы все после смерти будем проходить — любой грех оставляет в душе след и за любой ты должен отчитаться. Раз я когда-то курила, значит, это не выветрилось, и надо это теперь по-настоящему преодолеть. Но в том-то и дело, в этот солнечный апрельский день мне стало вдруг удивительно — с какой стати я буду это преодолевать? Это что, грех? Это не грех. У апостолов нигде про курение ни слова. Да мало ли. По сравнению с самоубийством, например, курение это грех или не грех? И потом — вот сейчас попробую наконец, и все, и успокоюсь. Я подняла со снега рассыпавшиеся сигаретки, две штуки, но одна уже успела чуть-чуть намокнуть, и я оставила себе другую, сухую. Понюхала. Отлично пахло хорошей сигаретой. Подержала чуть-чуть губами.

Выгнала машину, закрыла ракушку, поехала с пригорка в переулок. Вот она, белая моя, тоненькая подружка, лежит и кротко ждет меня. Я нажала прикуриватель, подождала. Прикуриватель не выскакивал назад. Вынула, посмотрела. Вместо огненной спиральки — тихая серость. Не работает! Да я ж еду в ремонт, сейчас скажу ребятам, и все. Но я так долго рассказывала мастерам про двери, мы так подробно обсуждали гадких взломщиков-наркоманов, что до прикуривателя дело не дошло. Я забыла. А когда вернулась за машиной назад, было уже неудобно. Хотя, может, это одна секунда — починить в машине прикуриватель. И сигаретка так и лежала между сидениями, под ручником. А что, спичек, что ли, нет в городе? Или, может, перестали продавать газовые зажигалки? Но надо было быстрей домой, отпускать маму, которая сидела с детьми, и глупо как-то останавливаться ради спичек, потом, может, из дома завтра принесу. Мелькнула даже мысль покурить дома, но там дети, никакого кайфа — нет, надо в машине.

Захлопывая дверь, я в последний раз взглянула на свою последнюю надежду под ручником и пошла, веселая, домой. Явно наступала маниакальная стадия. Вечер прошел хорошо. Только два раза я закричала, что в принципе очень мало, только раз бросила детскую кастрюльку об пол, и от нее тут же отлетела ручка. То есть вообще сделать ничего не могут по-человечески — made in China, называется! Но Гриша перевозбудился.

Лиза спала не шелохнувшись, а Гриша вскрикивал и все время меня звал. Он звал меня сквозь сон, но я каждый раз не знала, может, это не сквозь сон, и бежала к нему, а он стонал. Опять, что ли, магнитные бури? И через четыре бегания, в три ночи, я подумала, что, если не усну немедленно и Гриша не перестанет вскрикивать, умру. И я стала молиться: «Господи, обещаю тебе никогда-никогда не курить, обещаю завтра, как только открою машину, выкинуть эту сигарету, только дай мне поспать. Пусть Гриша больше не вскрикивает, а я бы тоже поспала. И прошу прощенья». Гриша тут же умолк, поэтому или нет, но в следующий раз мы встретились только утром.

После завтрака мы втроем собрались на прогулку, оделись и спустились вниз. Нужно было немного доехать до Нескучного. Я открыла машину, завелась, машина двинулась сквозь двор, прямо из-под колеса взвился голубь. И тут я вспомнила: выбросить! Скорее! Но сигареты не было. Нигде. Здесь, вот здесь она лежала вчера, под ручником! Белая полоска на черном. Пустота. Я остановилась прямо посреди двора, посмотрела под сидениями, потрясла коврик... Гриша, Лиза, вы не брали такую длинную белую трубочку с коричневыми крошечками внутри? Не брали. Правда? Правда. Да я и знаю, что не брали, не успели, мы только тронулись. Куда же тогда она делась? Господи, Ты не поверил мне и сам забрал отсюда эту сигарету? Но я честно б ее выкинула, а если это чудо, то спасибо. Чудо вышло смешное. Батюшка! Вот и все.

Плоды покаяния.

Случилось это очень просто — весь день я готовился к экзамену, сидел дома один, родители на выходные уехали на дачу. Одурел и вечером пошел погулять. Недалеко от моего дома книжный магазин в подвале, меня там знают, я часто покупаю у них разные книжечки. У них хорошо это дело налажено, и многое доходит быстрей, чем до больших магазинов. В этот раз я зашел, а продавец, странный немного парень, длинноволосый, задумчивый такой, Левой зовут, сразу ко мне. «Вот, — говорит, — книжка такая вышла, это круто! Ты какого года рождения?» — «Восемьдесят первого». — «Выглядишь старше». — «Мне многие говорят, это из-за бороды». А он: «Тогда это не для тебя, наверное, время твое было другое. А я вот именно так жил, как тут описано, потому что автору, как и мне, двадцать девять, и жил я тоже в маленьком городке. Как будто эту книгу я сам написал».

— А про что хоть?

— Да ты почитай, она недорогая. Там вроде и ни про что, но про эту самую нашу говняную жизнь, про школу.

И я эту книжку купил. Называлась она «Город». И прочитал ее за вечер, потому что написано было неплохо, ритмично так, а учебники читать я был уже не в состоянии. Книжка — про одного пацана, как он учится в последнем классе, живет в маленьком городе и только и делает, что курит, пьет пиво и думает о девчонках. Ну, и не только думает. Девчонки в их городе тоже простые, и вот одну этот паренек легко подцепил. После второй встречи она уже пригласила его домой. И вроде там не подробно все описано, но все равно, пока я читал, чем они там друг с другом занимались, уже все, чувствую — подпирает. Мне бы отбросить эту книжонку, как гадину, в ванную под холодный душ встать, помогает отлично, я даже туда пошел, в ванную, но вместе с книжкой. Она как будто прилипла к рукам. Я сел на краешек и дочитал. И тут же все то же самое проделал. Только без девчонки.

Сначала я просто сидел, как тупой. Потому что уже четыре года ничего такого со мной не было. С тех пор, как крестился. А тут вообще на пустом месте. Посмотрел на себя в зеркало — может, это вообще не я. Не, вроде я, только очень уж противная рожа. И тогда я стал бить себя по лицу, изо всех сил, ладонями наотмашь, стало больно, и я заплакал.

Наутро я пошел на исповедь. Было как раз воскресенье. Не к нам, а в другой храм. Молодой священник, которому я исповедовался, сказал, что это большой грех и причащаться мне пока нельзя. Но я и не собирался причащаться, просто хотел примирения. Примирения не произошло. Все стоят, молятся, потом начали подходить к причастию, потом целовать крест, хор поет себе, батюшка благословляет народ, а я стою один и не шевелюсь. Потому что какой-то отдельный, от нормального мира отрезан и существую в черном прозрачном ящике типа гроба. Гроб — это мой грех. Им-то хорошо, они так никто не нагрешили, я один — как животное. Батюшка! Я даже подумал для самооправдания, что все это случилось, потому что вас нет в городе. От этого исчезает чувство присмотра, что ли. Как будто сразу все можно: батюшка все равно уехал! Я не сознательно это думаю, но где-то во мне это живет. Наверное, мне просто еще недостаточно Бога, ведь Он тоже смотрит на нас, но почему-то Его взгляда я не чувствую так остро.

Потом я поехал домой и пока ехал, ждал троллейбуса на остановке, все было также: люди вокруг — идут, болтают, насупленные, веселые, кричат, улыбаются, девочка на самокате, ребята на великах, и небо такое синее, в облачках, запах чего-то сильно жаренного из окна, а я отдельно. Сижу на своей планете Грех. И улететь на землю меня не пускают. Это такое мне напоминание, чего я стою.

Пришел домой и не мог ничего делать. Исповедь совершенно не помогла! Все хотелось куда-нибудь спрятаться, деться, чтобы меня не было, такой свиньи и поганой сволочи. Попил воды, а есть не стал — буду хотя бы поститься и искупать. Открыл шкаф, выкинул половину одежды и сел там на какое-то тряпье, сверху еще накрылся пледом, чтобы Господь не смотрел на меня так строго и простил. Стало немного легче. Просидел довольно долго. Но тут зазвонил телефон, еле выполз, не успел. Снова зазвонил — предки с дачи по мобилу, проверяли, как поживаю. Да плохо, плохо! Обратно залезать в шкаф уже не хотелось, кое-как запихал туда вываленные шмотки, встал напротив иконы Спасителя с закрытыми глазами и начал молиться: «Господи, очисти меня и прости, не удержался, а ты все равно верни меня обратно». И земной поклон. Потом снова «Господи, очисти меня и помилуй, а ты все равно верни...» Земной поклон. Не знаю, сколько прошло времени. Я весь вспотел, устал и сел. Но гроб не распался. И билета для возвращения на землю мне никто не выдал. Взгляд мой упал на оранжевую обложку вчерашней книжки, я схватил ее, изорвал страницы и через минуту уже слушал, как она шуршит по мусоропроводу. Это шуршанье было как поглаживанье по измятой душе, и я приободрился. И понял, что срочно надо сделать какой-то сильный ход, хоть как-нибудь искупить, не поклонами, а вообще радикально. Надел кроссовки и снова пошел на улицу.

Я шел по дворам, а потом по нашему парку. Он длинный-длинный, можно ходить по нему несколько часов. Долго встречал одних мамаш с колясками, старуху с двумя собачками на поводке, сильно накрашенных девчонок в мини-юбках и на каблуках.

Недалеко от пятачка с игровыми автоматами и шашлыком мне наконец попалась компания ровесников: две девушки, трое парней, один из них качок. Его явно можно было раскрутить на любую драку, но мне вдруг не захотелось, чтобы их девчонки смотрели, как меня бьют. Я пошел дальше. И увидел их. Тех, кого надо. Они сидели на лавке в узкой аллее, человек пять, подростки лет 16—17, все уже очень хорошие. Они курили и пили пиво. Я подошел и спросил, нарочно погромче и понаглей: «Детки, а для меня пивка не найдется?» Один из них тут же встал, бритый, с сережкой в ухе, и обматерил меня. Остальные заржали. Тогда я слегка ткнул бритого в плечо, чтобы разозлить его и всех еще больше, но он был уже такой пьяный, что покачнулся даже от легкого толчка и осел на скамейку. А другие ребята, вместо того чтобы защищать его, опять загоготали «Куда тебе, Блоха, ну куда тебе?» Этот Блоха, видно, был у них крайний, никто за него заступаться не собирался. А сам Блоха вдруг страшно побледнел и пошел в кусты. Его друзья закричали: «Давай, давай, проблюйся как следует!» Я для них вообще был как мебель. И я пошел себе дальше, очень медленно, чтоб, если что, Блоха смог догнать меня. Но никто меня не догнал.

И опять никак не встречался никто подходящий, уже я вышел из этого парка, пошел по дворам и вот увидел двух мужиков. Один помоложе, другой пожилой, оба усатые, черные, похоже, продавцы с рынка, у нас тут рядом, они сидели на картонке, что-то ели из бумажных тарелок и запивали из пластмассовой бутыли вроде бы пивом. Но рядом стояла уже отставленная бутылка водки. Я подошел и сказал: «Гнать вас из Москвы поганой метлой! Что мусорите?» И пнул бутылку ногой. Она покатилась по асфальту, и старший, тот что потолще и попротивней, тут же вскочил, глаза у него загорелись. А молодой начал подниматься нехотя, ему явно хотелось сначала доесть. Я приготовился к бою. Как вдруг молодой крикнул: «Патруль!» Я оглянулся: во двор въехал милицейский «уазик» с открытыми окнами и направился прямо к нам. Мужики быстренько рванули в сторону, прошли двор насквозь и ушли в подворотню. Может, у них с этими ментами были свои дела. А я не стал никуда бежать, тихо побрел по двору, не прячась, прямо навстречу «уазику». Краснорожий мент, сидевший с моей стороны у окна, оглядел меня с головы до ног, «уазик» медленно проехал мимо. И я вспомнил Каина, которого никто не мог убить, потому что на нем была печать, и Господь не позволял никому его убивать. И мне Каина стало жалко.

Голова кружилась, я уже еле шел. И понял, что с утра не съел ни крошки. Только пил воду. А был уже почти вечер. Пошел к рынку, купил себе четыре хот-дога и все их тут же съел. Господи, прости меня, грешного и обжору. Батюшка! Как хорошо, что вы вернулись, может быть, вы поможете мне по-настоящему покаяться и принести плоды покаяния? А ящик этот гадкий разбить. Очень прошу молитв. Грешный Василий.

ОТПУСТ. Христос Воскресе.

А кончилось все, как вообще никто не ждал.

Матушка Анна с сестрами вымыли полы, почистили подсвечники так, что они сияли, как солнца, расставили красные свечи, принесли из просфорни мешок еще теплых просфор. Отец Антипа привез из своего сада охапки белых роз и лилий, сестры украсили ими иконы. Запах свежеиспеченного хлеба мешался с тонким цветочным благоуханием, за окном накрапывал дождик, свежесть и сырость врывалась в распахнутые окна. Сестры собрались на левом клиросе, разложили по аналоям книги, расселись по лавочкам, кто-то дремал, положив голову на плечо подруге, кто-то читал молитвослов, мать Георгия листала толстую Цветную триодь.

Первой потянулась молодежь — отец Феопрепий, нечесаный и весь в каких-то перьях, видно, опять во что-то играл, высоченный отец Доримедонт, сдержанно и стеснительно рыгавший, отец Иаков с перевязанной рукой (упал, когда слезал с дерева), все время ежившийся отец Иегудил — постиранная к празднику ряса так и не просохла до конца. За ними вбрели сонные отец Гаврюша и инок Степаненко (две ночи подряд смотрели по видику боевики), оба озирались вокруг с явной печалью на лицах... Батюшки встали на правом клиросе, тут же начали щипаться и колоть друг друга специально захваченными щепками, но тут в храм вошла новая группа монахов с отцом Митрофаном во главе. Молодежь сразу же присмирела, подобралась, попрятала щепки в рясы и вытянулась в струну. Слух о том, что отец Митрофан невзирая на лица давал подзатыльники тем, кто шумел и неблагоговейно вел себя в церкви, был всем хорошо известен. Отец Митрофан оставил своих вышколенных подопечных на клиросе, а сам широким шагом вошел в алтарь.

Федя-столяр, в прошлом артист драматического театра, внес в храм деревянные с резными ножками лавки — сначала одну, потом еще две. На первую тут же тихо присела пожилая женщина в черном платке с серебристой бахромою и дамской сумочкой в руках — Федина мама. Тут прямо к ящику со свечками просеменила писательница в очках, с заплаканными глазами, и, взяв карандашик, начала писать длинную записку «О здравии», батюшка-супермен, стоявший за прилавком, принимая записку, подмигнул ей и даже как будто что-то негромко пропел. Девушка повеселела, утерла глаза белым платочком и встала неподалеку, чтобы иногда взглядывать на развеселившего ее батюшку и укрепляться духом.

Вошла матушка Феодосия и придержала дверь, чтобы шедший за ней отец Аверкий снова не ушиб свой старческий лобик. Явились еще несколько неведомых старцев и тихим ручьем пролились в алтарь, за ними въехал в инвалидной коляске Дубовичок, вошел краснощекий Миша с веревочкой грибов через плечо и бидоном парного молока, который тут же поставил на табуретку возле кануна; туда же Миша сложил и грибы. Потом потянулись вдруг хорошие люди, батюшка-атеист, батюшка-пьяница, батюшка-клептоман... Все они шли с опущенными головами и встали у самых дверей, не смея двинуться дальше. За ними две сестры ввели игуменью Раису, тоже какую-то понурую.

Вдруг в церковном дворе появился старичок в шляпе и сером плащике, сиявший лицом и ясной тишиною, его вели под руки какие-то люди. Батюшка был погружен в себя и вместе с тем как будто видел все, что происходит. Его ввели в церковь, он снял шляпу, перекрестился и, поблагодарив попутчиков, тихо пошел в алтарь. Все, кто стоял в храме, замерли: будто светлая дорожка выстилалась за ним, только сестры матушки Анны на клиросе не растерялись и, быстро поднявшись с лавок, попросили у батюшки благословения. Батюшка улыбнулся, взглянул на всех, но опять каждой показалось, что именно ей он улыбнулся и на нее одну взглянул, и благословил их общим благословением, а когда сестры подняли головы, батюшки уже не было, только алтарная дверь чуть качнулась. Писательница тут же начала утирать глаза. Это был, конечно, отец Тихон. Следом пришли блаженные — Любушка, что-то неясно бормочущая и пишущая на ладони, бомж Гриша с последним томом «Поттера» под мышкой, седая молчаливая Таня, в прошлом мать троих детей.

Легко и стремительно промчался отец Николай с острова, никто и глазом моргнуть не успел, а он уже очутился в алтаре. За ним ввели маленького и крепкого отца Павла-кормильца, в очках, перевязанных веревочкой, похожего на большой лесной гриб, до амвона его довела келейница и какой-то крепкий юноша, а там уж подхватили под руки отец Митрофан и отец Артемий. Как оказались в храме второй отец Павел с Груней, никто не заметил, только и он тоже был уже в алтаре, а Груня стояла возле сестер матушки Анны.

Внезапно раздался шум, возня: это посыпались дети — при каждой маме по четыре, пять, шесть штук, и все такие шустрые, бойкие — стриженые мальчики в белых рубашечках, разновозрастные девочки в красных платочках. Вскоре в дверях возникли и папы, закрывавшие во дворе машины, дети вмиг присмирели, даже груднички прижались к материнским грудям и погрузились было в сон, как вдруг послышалось громкое тарахтенье, стекла в окнах зазвенели — батюшка-бизнесмен спускался в церковный дворик на личном вертолете. Вертолет завис над церковью, из него выдвинулась лесенка, батюшка ловко спустился по ней прямо к церковным дверям, махнул летчику рукой, вертолет тут же поднялся в воздух, развернулся и улетел. А батюшка натянул рясу и легким, энергичным шагом вошел в храм. Завозившиеся младенцы снова стихли и уже не слышали, что следом, подволакивая ногу в прохудившемся ботинке, вошел батюшка-неумеха с безмолвной матушкой под ручку.

Тут повалили и парочки: Коля с Олей, Петя с Людой, Женя с Васей, Настя Трофимова с Робом, Славик со своей красавицей Сонечкой, Сергей с Аней, ощупывавшей прицепленный к поясу портативный диктофончик, Таня и Гриша с рюкзаком за плечами — и все такие молодые, веселые, бодрые. Пружинистой походкой прошли улыбчивые батюшки-американцы, оба владыки, отец Михаил и отец Валерий, с матушками и нарядными детьми. Девочки в шляпках, мальчики в костюмчиках-тройках — одно слово, Америка. Леня Коротков явился в дед-морозовском красном колпачке, но смущенно его стянул. Дьякон Григорий, бормоча «я скажу это начерно, шепотом, потому что еще не пора», прошел вперед, к амвону, где его нагнал отец Мисаил, остановил и ответил ему медленно и серьезно: «Забываем мы часто о том, что счастливое небохранилище — раздвижной и прижизненный дом». Совершенно поняв друг друга, оба отправились в алтарь.

А народ все прибывал и прибывал, кто-то с кем-то здоровался, обнимался, раскланивался, а кто-то пришел сюда в первый раз, посмотреть на крестный ход, но и они, повторяя за другими, взяли в руки по красной свече и стояли, тихо переминаясь и перешептываясь.

Храм был полон, служба началась. И какая служба! То есть сначала-то все шло, как обычно, тихо, а потом все громче, звонче. Запели «Христос Воскресе из мертвых», вышли из теплого храма в сырую темноту, в юный апрельский воздух, обошли его с крестным ходом и тихим пением, сияя огоньками в темное высокое небо, выхватывая мерцанием свечей склоненные деревья, замершие, чуткие, все в почках, рвущихся на свет. И вернулись в храм уже другими, с чистым сердцем, с лицами как у детей. А хор пел, и каждое слово было слышно так ясно, как никогда, и казалось, что это не хор, а высокие волны поднимают стоявших здесь все дальше, все выше. В церкви стало совсем светло, появились новые лица, и с каждым мгновением их становилось все больше и больше. Как они проходили, откуда брались — понять было уже невозможно. Тонкие юноши, прекрасные девушки, крепкие мужчины в белых рубашках, стройные женщины в цветных платьях, мальчики и девочки, старички и старушки, напоминавшие ангелов. И все-таки прибывали еще и еще.

Из алтаря по очереди выскакивали патриархи, митрополиты, архиепископы и епископы — в блистающих красных одеждах, в белых и черных клобуках, в митрах и без митр, десятки, сотни, несчетное число батюшек, мучеников, первомучеников, блаженных, преподобных, святых. Все они повторяли одно и то же: «Христос Воскресе! Христос Воскресе! Христос Воскресе!» Им отвечали тысячи, миллионы голосов, и всё пело, всё сияло, всё радовалось, все обнимались и целовали друг друга в щеки. Батюшки-хорошие-люди было зажались, заприкладывали руки к сердцу, хотели что-то объяснить — их тоже начали обнимать и целовать, и они сразу же затерялись в этой ликующей толпе. Как вдруг на амвон вышел седенький священник в золотых одеждах. Сразу стало тихо, раздавался только треск свечей. Священник, глядя в светлые лица стоящих в храме, сказал: «Богатии и убозии, друг с другом ликуйте. Воздержницы и ленивии, сей день почтите. Постившиеся и не постившиеся, возвеселитеся днесь. Трапеза исполнена, насладитеся вси. Никтоже да рыдает убожества, явися бо общее царство. Никтоже да плачет прегрешений, прощение бо от гроба возсия. Где твое, смерте, жало? Где твоя, аде, победа? Воскресе Христос, и ты низверглся еси. Воскресе Христос, и падоша демони. Воскресе Христос, и радуются ангели. Воскресе Христос, и жизнь жительствует. Христос Воскресе!».

Храм ответил ему единым выдохом и громом: «Воистину Воскресе!».

А маленький мальчик Гоша, сидевший у одного очень серьезного папы на шее, крикнул: «Ура!» И зарычал в папину лысину, как будто он страшный тигр.