Сон в летнюю ночь.

Ильинский Илья. Сон в летнюю ночь.

Илья Ильинский.

*Сон в летнюю ночь*

- будильник - оказывается, Николай забыл вчера отключить эту адскую машину, и теперь её настырное пип-пип-пип, - так пищат только подыхающие крысы да искусственные спутники Земли, - било по распухшему мозгу, словно в него забивали серебряные железнодорожные костыли.

- Да заткнись ты! - простонал Николай, тщетно пытаясь нашарить мерзкую электронную тварь левой рукой, не отрывая башки от подушки. Пришлось привстать; сразу замутило, но он всё-таки нащупал саркастически усмехающийся будильник; борясь с тошнотой, свирепо, как ацтекский жрец, доживший до наших дней и попутно воспринявший идеи луддитов, выдрал из него сердце-батарейку - руки дрожали, подцепить пальцем рычажок, вырубающий противное нытьё, не получалось, - и, полностью обессилев в схватке с тайваньской техникой, рухнул обратно.

Шевелиться не хотелось. Открывать глаза не хотелось. Хотелось пить - а для этого надо было как минимум открыть глаза и шевелить на кухню.

Николай с превеликим трудом разлепил веки - и тотчас зажмурился вновь: дневной свет был непереносим, словно Николай за прошедшую ночь стал вампиром.

Кое-как, на четвереньках, добравшись до холодильника и залпом опустошив бутылку ледяного пива (для этого пришлось зажать нос, потому что от самого запаха напитка желудок подскакивал к подбородку), Николай пришёл в примерно такого себя, каким за столько лет жизни привык быть: без отвратительной щёлкающей сухости в глотке и дикой головной боли, сковывающей и так неповоротливые мысли; освобождённые, они тут же закружились вокруг вопроса, что теперь делать в такую рань: поганый будильник разбудил его по привычке ровно в семь, но сегодня же первый день неделанной недели - потому-то так херово было просыпаться, ведь вчера отмечали!.. - никуда идти не нужно, а уснуть - уже не уснёшь...

Теперь полагалось умыться, но Николай обнаружил на столе початую пачку сигарет, взял коробок корявых спичек и пошел на балкон.

Глотнув утренней беззвучной свежести, Николай понял, до чего же воняет y него дома перегаром - а ещё горячим линолеумом: летом по утрам солнце всегда создавало в хрущобной ячейке, занимаемой Николаем, тропическую теплицу - того и гляди вместо тараканов крокодилы заведутся.

Николай зевнул. "Опять хрень всякая снилась, - подумал он, - то в туалете пожар, то уши отвалились, то к расстрелу приговорили..." - он аккуратно пощупал свои лопухи - дёргать за них было всё-таки боязно, убедился, что они никуда не делись, и закурил, время от времени сплёвывая.

Вообще-то обычно Николай никаких снов не видел вообще. То есть, конечно, по быстрому движению глаз и электроэнцефалограммам уже доказано, что человеку сны показывают каждую ночь, и не по одной штуке, а целыми блоками, как рекламу, просто запоминаются те из них, которые не успел досмотреть до конца, будучи разбужен извне или самостоятельно проснувшись - то ли потому, что выспался, то ли от накала эфемерных страстей: испугавшись челюстей монстрика из малобюджетного голливудского ужастика либо не выдержав вседозволенности иллюзорной эротики, когда разрешаешь себе любые извращения - даже жестокое порно с участием собственной жены.

Николай любил и умел спать. В рабочие будни он ложился ровно в десять и дрых до сирены как младенец, правда, младенцы не могут храпеть так, чтоб в серванте дребезжал равнинный хрусталь и соседи стучали по батареям, а Николай мог. Зато хорошо уквасившись Николай упорно возвращался из страны грёз примерно каждый час, но, подстерегаемый y трапа-подушки терпеливо ждущим на взлётно-посадочной полосе кровати похмельем, всегда решал дать обратный ход и попробовать подремать ещё чуток, дабы оттянуть нежелательную встречу. И каждый раз ему снился новый сон, потому что после основательной пьянки Николаю всегда снились удивительно яркие сны, по много раз за ночь, нередко настолько схожие с реальностью, несмотря на обязательную для всех снов толику абсурда (где, скажем, кроме как в самых сладких предутренних мечтаниях, видано, чтобы простой человек двинул милиционеру в морду и ничем за это не поплатился?), такие убедительные, что после окончательного пробуждения Николай долго не мог понять - например, действительно ли он вчера ради хохмы голым танцевал канкан на крыше шестисотого "мерседеса" вместе с корешами его хозяина, как печально утверждал томящийся в черепной духовке мозг, или всё это пригрезилось? Хорошо, если последнее - потому что хоть танцевали человек десять, но ремонт продавленной крыши подписали оплачивать одного Николая, как заводилу и самого активного плясуна...

Так как основательные пьянки случались в Николаевом житье-бытье довольно периодически, можно представить, в какой стресс ввергали беднягу буйства его же раскрепощённого алкоголем воображения. То ему мнилось, что y него обнаружили лёгкую форму рака тяжёлых, то мерещилось, будто он вчера нечаянно разбил свой телевизор, то казалось, что на завод по переработке конфеток в дерьмо приезжала комиссия, ему повелели публично зачитать доклад о своём станке, а он провалил выступление и лишился премии - и ещё бы не провалить, когда в реальной жизни он ни на каких заводах сроду не работал, а изо всех станков разбирался только в бритвенных, да и то кое-как!..

Бывало, что во сне являлись и хорошие вещи - пачка баксов толщиной метра два, разрешение на ношение гранатомёта, хлебобулочное место в местном банке (к нему прилагались дорогущий мобильный телефон, рукавицы "от кутюр" и золотые кандалы), выигранный в лотерею якутский мотоцикл, зашедший в гости очередной Президент - да не один, а с коньячком, с балычком! - и тогда по пробуждении действительность казалась ровно в два раза гаже, чем она есть на самом деле. Впрочем, гораздо чаще Николай просыпался с облегчением: приснится же такое! - а потом терзался мучительными сомнениями: точно приснилось ли?

Успокоить самого себя поутру удавалось единственным способом - надо было постараться тщательно прокрутить в больной голове запись минувшего вечера, начиная от и вплоть до. Результат обычно напоминал любительский фильм, причём снятый на очень плохую плёнку, но если эта хроника воспроизвелась более-менее гладко, как очередной пузырёк бразильской мыльной пены, и не содержала даже намёков на вспомнившиеся эксцессы, то следовало надеяться, что всё обошлось, а засевшие в памяти удручающие события - обыкновенный ночной кошмар, морок и сомнение. Когда же кино это получалось рваным, беспорядочно смонтированным (что придавало ему загадочность - да не простую, а, как зуд и сыпь на гениталиях, вызывающую особо мрачные предчувствия), если эта самсебережиссёровская картина под рабочим названием "Я знаю, что я делал прошлым днём" была со множеством вырезанных цензурой кадров, да к тому же какой-то незаконченной, словно главный герой самостоятельно, не по сценарию, погиб от передозировки героина где-то в середине съёмок - вот тогда приходилось как можно быстрее, но всё равно через силу, звонить тому, кто запомнился вчера самым трезвым, и, заранее смущаясь и стыдясь, пытаться вызнать y него все детали своего непристойного - если не повезло и накануне действительно перебрал удальства - поведения. Правда, случалось так, что этот источник давал сбои - самый трезвый обычно и сваливал раньше всех, а иногда, глядя на перестававших соображать и начавших просто веселиться людей, от скуки и зависти умудрялся не только догнать, но и перегнать их, так что на следующий день сам хотел бы узнать о вчерашнем себе что-то новое.

Кажется, вчерашняя пирушка никакими безумствами со стороны Николая не отличилась; перепись ассортимента киоска совпала с приёмом новых товаров, отчего Николай, едва не погребённый заживо во всех этих наименованиях сигарет, жвачек, гондонов и лимонадов с оранжадами, еле поспел вовремя к неизменному месту встречи - фонтану в центре города, а там уже ждали друзья, парней подхватило струёй праздной жизни, они с удовольствием поплыли по разлагающему нравственность течению, а дальнейшие действия были давным-давно отработаны и доведены до автоматизма долгой и упорной практикой...

Николай с отвращением посмотрел на.

(...Какой был праздник? Да просто y кого-то, как всегда, завелись лишние деньги, так почему бы и не отдохнуть где-нибудь в хорошей компании? И вот мы выходим из трамвая, вот берём y бабушек четыре пузыря "ацетоновки" и в киоске целый ящик какого-то пива - всё это на пятерых, а из закуски лишь гладкоствольный батон с изюмом! - вот разливаем, сидя на грязных скамейках в скверике имени не то Гоголя, не то Гегеля, не то Бабеля, не то Бебеля, какого-то еврея, короче, - и мирно, никого не трогая, говорим "за жизнь": о политике, последних новостях, странностях общих знакомых и прочей ерунде, о которой по трезвянке болтать и стыдно, и скучно... Иногда коряво пытаемся заигрывать с проходящими мимо девушками: сегодня они попадаются почему-то сугубо двух противоположных видов: первые, размалёванные и в кричащей одежде - с первого взгляда понятно, что очень дорогие (но всё-таки провинциальные) бляди, - грубо огрызаются, а вторые, скромные, зато с пряным вкусом, краснеют и ускоряют шаг - наверняка это особи из почти вымершей породы диких - не монастырских! - восемнадцатилетних девственниц эх, до чего ж хороши, стервы, но подкатывать к ним нужно с точностью опытного хирурга, в ясном уме и трезвой памяти, осознавая, что, как, и, главное, зачем делаешь, а то ведь потом не оберёшься проблем - и свадьба не самая страшная из всех возможных, гораздо сложнее просто суметь безболезненно расстаться с сорванным аленьким цветочком, не превратив покорённую прелесть в очередной экземпляр своего гнусного гербария, которым хвалишься перед гостями мужского пола, показывая завядшие фотокарточки: "Юлька... Марина... Ира... Танюша... Светик... Наташа... Анюта... Катюша...".

...Слишком мутен и противен, словно ведьмины сопли, хмель от самопальной водяры, сколько раз зарекались не покупать бухло с рук, но оно дёшево и поэтому предпочтительно, хотя глотать такую дрянь - значит не уважать в себе человека... и правильно, какие мы, к чёрту, человеки, скоты мы все!!! - нам уже не до девок, шлюх там или целок, мы, все пятеро, по очереди тихонько блюём в кустах, что есть первый признак достижения нужной кондиции, а потом оказывается, что уже всё выпито, и я и ещё два героя, до сих пор способных двигаться, зигзагами, словно под пулемётными очередями, направляемся к остановке, крепко держа под локти товарищей, павших в неравной борьбе с зелёным змием... Прав был Борман Паскаль: хомо сапиенс вовсе не хомо, а - мыслящий тростник, колышущийся на ветру... по крайней мере, иногда... а иногда уже и не мыслящий - Колян, хватит танцевать танго, это не топ-модель, а фонарный столб! Какая цветомузыка, осёл, - это светофор, и наше счастье, что не мигалка ментовозки! А вот и "пятёрочка" на штурм! Ур-ра! "Москва - в башке колокола!!!" Слышь, мандуктор, чё ты? всё нормально, мы смирные, раз нельзя - мы больше не будем... Народу мало, но Боже мой, как укачивает в этом проклятом втором вагоне, душно, откройте форточку! эй, водила, тормози, срочно выпустите меня, мне плохо, ик!.. извините, мэм, - нет, я не иностранец, просто слово "гражданка", ибо только на неё, ты, страхолюдина, и тянешь, не выговорить, - я не хотел, а, впрочем, сама ты свинья и с-с-сука!.. Ты что думаешь, я - тварь тупая? Как бы не так, y меня высшее педагогическое за спиной, я, милостивые государи и государыни, интеллигент, представьте себе, а все мои проблемы и деградации проистекают из-за того, что учителя великого, могучего, русского языка и соответствующей литературы никому теперь на хрен не нужны - все и без того грамотные донельзя, учат не правила, а понятия!.. Как, уже приехали?.. За-ме-ча-тель-но... Я иду пешком, и главное на данный момент - лишь бы не рухнуть в лужу... Вчера был сильный ливень, землю совсем размыло, глобус болтается на своей оси как попало, его ватная поверхность наезжает на меня... Промахнулась? Нет... Хорошо ещё, вода тёпленькая, как на курорте... Да пошли вы все, чего уставились? Завидуете, что мне легко и хорошо - по крайней мере, пока, - а вам всем хреново?.. "Жизнь надо уметь проживать", вот что я вам сказал бы, если бы мог, но язык заплетается и ужасно хочется спать...

...Уф, наконец-то перед глазами прыгает долгожданная облезлая дверь моей облупленной халупы, но какой козёл за моё отсутствие прокрутил в пятимиллиметровой броне ещё три скважины?.. Вовка, братишка, ты дома? открой, родной! это я! пусти - червонец дам! - хотя какой, блин, червонец, где его взять, когда даже на трамвайный билет денег не было...

...С Вовкой сошлись на полтиннике, вот ведь клещ, пацан весь в меня, завтра придётся занимать y Коляна, потому что - дал слово... Вот и кровать, сил раздеться нет, я заползаю на неё как есть - в грязных ботинках и мокром свитере, да плевать, сам всё бельё выстираю, всё одно завтра - в баню и менять постель... а сегодня меня здесь уже нет, я провалился в хмурое утро, оставив позади липкий хмель; замедление времени - вот как это называется: я закрыл глаза на долю секунды - не успел даже испугаться хищного мрака по ту сторону век, - а снаружи моего тела прошли утомительные).

Часы, которые тоже вчера не удосужился снять ни он сам, ни какой-нибудь ворюга, специализирующийся на лежащих в грязи пьянчугах. Конечно, может быть, кто-то и прицеливался к его кварцевым, но побрезговал - так или иначе, псевдокожаный браслет болтался на запястье, смутные стрелки показывали без полчаса восемь, и Николай решил сходить за пивком - в ту круглосуточную будку, где сам подвизался уже почти полгода, благо было совсем недалеко.

В смердящем, как привокзальный сортир, лифте ехать не хотелось. Николай, шлёпая тапками, спустился со своего шестого этажа по гулкой заплёванной лестнице и вышел в безлюдный солнечный двор. Вокруг было пусто, тихо и светло - как в забытом стакане. Теперь следовало перейти через дорогу; раньше движение на ней не замирало ни на секунду, светофор всегда был невыгодно сломан - представлял собой вечнокрасное растение, - пешеходу приходилось быть очень осторожным, но сегодняшнее утро своим искрящимся волшебством утихомирило все автомобили; мостовая казалась высохшим руслом мёртвой реки, и совершенно не стоило торопиться смотреть влево-вправо...

...Но ударенным псом взвизгнули, сгорая на асфальте, шины рубинового жиголо (приятно, что не "запор", нет смерти глупей, чем под колёсами этого средства передвижения, а быть сбитым "мерсом" - нет уж, увольте, я патриот, кроме того, не хочу позабавить кого-то из новых, разъезжающих на шикарных "тачках", не люблю я их, потому что сам не принадлежу к этому библейскому легиону), за тонированным стеклом смутно угадывалась перекошенная рожа, глаза y неё были сравнимы с арбузами, да, тормоза y тебя, друг мой, никуда не годятся, зато поразительно красиво блестит весёлое солнце на убийственном капоте, за такое зрелище и умирать не обидно, привет и прощай...

Огромное красное, рычащее, яростное, бессмысленное - долетевшее сквозь года эхо Октябрьской революции, освободившийся от власти некроманта дух огня, алый бык, рухнувший из космоса Марс, - сильно и неумолимо нежно, так опытный любовник резко входит в невинную плоть, - толкнуло в бок, подбросило - выше, ещё выше! - вот тот миг, когда рождённый ползать сумел взлететь: руки как крылья, выдох божественно бесконечен, небо и земля слились в экстазе агонии! - а падения на серую тёрку дорожного покрытия всё не было, ослепительный полёт, разбрызгивающий кровь на облака, не прекращался, это начинало надоедать, Николай рванулся из сломанного тела прочь, рождаясь из тесной материнской утробы мира в сияющую вечность замечательно юной душой...

...И, вздрогнув, очнулся, однако не под капельницей в больничной палате, перебинтованный вдоль и поперёк, а в своей тесной квартире, замотавшийся от тревожных видений в колючий клетчатый кокон драного пледа. За окном робко переминалась с ноги на ногу тусклая предрассветная тьма.

Николай несколько минут лежал и отдыхивался, как после долгого бега, успокаивая бешено колотящееся о рёбра сердце.

"Приснится же такая дрянь!" - подумал он, и прислушался к себе. Самочувствие было мерзейшим, но все симптомы говорили не о столкновении с машиной, а об алкогольном отравлении, и стало понятно, что выпитая бутылка пива тоже, видимо, пригрезилась, а вот пьянка прошлого дня наверняка случилась на самом деле.

Лучше всего было снова заснуть до поры до времени, что Николай и сделал, раскидав части своего волосатого тела по матрацу холостяцкой двуспальной. И тотчас Николай оказался сидящим в зале и наблюдающим по чёрно-белому телевизору футбол. Игра была вялой, он затосковал, но вдруг заметил, что футболисты пинают не мяч, а голову его последней невесты Любы, сбежавшей в подпевку - с её-то писклявым голоском! - к какому-то заезжему барду, не забыв прихватить чудом скопленную Николаем сотню долларов Ю-Эс-Эй (любовь к родине ухитрялась не противоречить вкладыванию сбережений не в рублёвую гнилую древесину, а в хрустящие сочные листья импортной валюты). Голову, пытающуюся вцепиться в бутсу чёрному, как кофе, Пеле, показали крупным планом - специально для Николая, объяснил комментатор, - она вращала глазами и шипела, язык y неё был раздвоенный, а зрачок - вертикальный, потому, наверное, что после расставания Николай говорил о ней знакомым в надежде на сочувствие: "Надо же, какую змеюку пригрел!" От этой догадки с потолка стали падать огромные чёрные кобры и гадюки, они шуршали чешуёй по паркету и ползли к дивану, на котором сидел Николай...

После этого зрелища он опять проснулся в холодном поту, но всё равно снова заснул буквально через несколько секунд, и сначала долго бежал по джунглям - в валенках, в будёновке, с "калашниковым" наперевес, - а сзади с носорожьим хрустом ломились поганые америконговцы и орали что-то про Мазафаку, Николай время от времени оборачивался и поливал свинцом суровые наглые рожи в тёмных очках, они лопались, как переваренные сардельки, но меньше их не становилось, вдобавок они отстреливались, но Николая спасало кевларовое исподнее... Затем заросли кончились, все янки куда-то пропали, начались развалины Нью-Йорка, можно было заходить в любую шопу и брать всё, что угодно, за бесплатно, потому что - Третья Мировая война, и мы победили!..

- Так им и надо, сволочам этим! А то совсем зажрались!.. - невнятно прохрипел Николай, переворачиваясь на другой бок.

Следующий сон был таким: явился угольно-чёрный памятник Пушкину в ядовито-зелёном цилиндре, он смолил косяк, и продиктовал Николаю стихотворение про наркомана, от которого в памяти задержалась всего одна строка: "...И неспешно шатался по жилам ядовитый галлюциноген...".

- Это он про Дантеса, про кого ж ещё! - буркнул Николай. - Эх, записать бы, а то забуду... Глядишь, Нобелевку дадут... - но записывать было нечем и не на чем, разве что слюнями на обоях, будто во младенчестве, поэтому Николай отвернулся к стене, прикидывая, как можно было бы с наибольшей пользой распорядиться полученной премией, и вскоре снова захрапел, как стих Тредиаковского.

На этот раз он опять увидел себя на кухне, открывающим холодильник и обнаруживающим там запотевшую полуторалитровую "сиську" с медовым крепким... Просыпаться от этого сна было особенно обидно, догадываясь, что, раз так зациклился на этом образе, то в настоящем холодильнике нет даже кефира, поэтому единственное, что Николаю предстоит жадно глотать беспощадным утром - водопроводную газировку, тёплую и с отвратительным привкусом цветных металлов.

Николай выругался, лёг на спину и очутился без одежды на горячем белом песке, около идиотски-синего моря, справа и слева уходил за горизонты сознания пляж, а в море купались голые фигуристые девки, одна афродита вышла из пены и пошла к нему, призывно переливаясь, словно под кожей y неё была ртуть - да ртуть и была, и под кожей, и вместо, потому что это оказалась не девка, а металлическая слизь из боевика "Терминатор-2", она растеклась бликующей патокой и вновь собралась, но уже в.

- Вот ведь козёл козельский! - сплюнул Николай, и.

(...Ой, не зря имя Морфей так созвучно с названием балдёжного лекарства!.. - но свежесотворённая этим богом вселенная снов свернулась в пронзительную точку на ослепшем без электричества экране, пёстрой кометой пронеслась по восприятию и канула в глубины утомлённого разума, как станция "Мир" в океан - остались, затухая, дрожать испуганные круги: o, o, o... кстати, дорогие товарищи, я предлагаю этот бассейн переименовать в Мирный, затем построить на берегу санаторий с таким же названием, специально для муму и титаников, айсберги на шею сдаются напрокат...).

Наконец-то совсем проснулся, раскрыл глаза - и тут же рывком сел, толком не понимая, где - да и собственно, кто - он. Башка не трещала, во рту тоже всё было в порядке, но сейчас было не до этого: комната за ночь кардинально изменилась, став просторней и, без сомнения, уютней, чем раньше. Она порозовела - но это потому, что окна оказались задёрнуты занавесками, напоминающими фруктовое мороженое, сквозь которые аккуратно светило солнце; мягкий, добрый свет, размазанный по стенам, не причинял мучений, обязательных после попойки таких размеров, как вчера (именно об этой проблеме пел Виктор Цой: "Снова утро прожектором бьёт из окна..."), но и сему ободряющему факту Николай не заметил порадоваться, потому что стены тоже не были голыми, как раньше - на них глянцево моргали с плакатов румяные личики иностранных поп-звёзд, и Николаю стало как-то особенно не по себе среди них, сладко улыбающихся ему.

Николай заозирался, покрываясь охлаждённым такой неожиданностью потом.

Письменный стол, ранее стоявший непосредственно y окна, нынче сдвинулся в угол, впритык к непонятно откуда взявшемуся шкафу, обновил лак и потерял одну из тумб, а стоящая на нём всё та же уродливая лампа потеснилась, давая место компьютеру, плюшевому мишке и аккуратной стопке пёстрых журналов явно о моде. Да и само окно, кажется, выходило теперь на другую сторону света. Пахло не перегорелой водкой, а дорогой парфюмерией - источником запаха служила полочка y двери, уставленная разнокалиберными флакончиками и коробочками всевозможных цветов. На двери блестело зеркало, но с того места, где лежал Николай, он не мог видеть своего отражения. А самое смешное - на стуле перед столом висели не дырявые домашние треники вкупе с майкой последней свежести, а персиковый лифчик и синее платьице.

В общем, спальня была совершенно девичьей, и это было странно - главным образом по той причине, что самой девицы в ней не было, а вовсе не потому, что Николай проснулся здесь, а не y себя дома - после гулянок нередко приходилось просыпаться куда как в менее симпатичных местах. Один районный медвытрезвитель чего стоил: холод, грязь, смрад, куча голых синюшников - ну как есть ад из одной совершенно не смешной комедии.

Николай ещё раз покрутил головой туда-сюда, упорно отказываясь узнавать интерьер.

- Оленька, что ты, что ты?! - засуетилась сидящая около его постели довольно молодая женщина, которую Николай умудрился сразу не заметить. Тише, тише!.. Всё хорошо, милая... Приснилось чего?

"Да, приснилось!" - Николай кивнул. Он мог бы поклясться, что ни разу не встречал её раньше, иначе б запомнил - память на лица y него была отличнейшая. Тем не менее, что-то внутри него отозвалось непонятным узнаванием, неестественным дежа вю. "А она ничего!" - автоматически отметил Николай, и, не удержавшись, опять огляделся - в поисках этой самой Оли, лихорадочно соображая, что говорить, если сейчас эта женщина начнёт приставать с вопросами. Но она, вероятно, знала о его теперешнем положении больше, чем он сам, поэтому спрашивать ничего не стала. Вместо этого она нежно коснулась успокаивающей ладонью его лба.

- Температуры нет, - ласково улыбнулась она и встала. - Hy, лежи, выздоравливай! Завтракать будешь?

Николай ошеломлённо кивнул, женщина вышла.

"Какая, на хрен, Оленька?.. - недоумевал Николай. - Может, я ослышался, а она сказала "Коленька"?.. А температура - это я, небось, вчера простыл, когда в луже купался... Ладно, сначала пусть пожрать дадут, а там поглядим!" - Он убрал волосы с лица.

Волосы?! Какие могут быть волосы, когда он намедни постригся под ноль?! Но волосы были - ниже плеч, и, без сомнения, осветлённые перекисью водорода.

Остальное тело, обнаруженное под одеялом, было ещё интереснее - смуглое, без автобиографических лубочных татуировок, зато наделённое крепкими грудями (соски впечатляли) и пышными бёдрами... Николай заглянул под кружевные трусики, заменившие любимые полосатые семейки, - но и там тоже всё было чужое, сочное, девичье. И лет этому великолепному телу было от силы семнадцать, тогда как самому Николаю зимой стукнуло тридцать один. Судя по всему, сон про пляж оказался в руку - да и во всё остальное, впрочем, тоже.

- Я сплю! - прошептал Николай. Шёпот тоже был не его - не прокуренно-сиплый, а бархатный.

Он ущипнул себя за тугие телеса симпатичными пальцами с перламутровыми ногтями - но и это не помогло.

"Я - Николай!" - завопил было внутренний голос, но сон пополам с простудным бредом уже начал потихоньку развеиваться. Таких правдоподобных и ужасных снов Оля никогда раньше не видела. Даже бегать от Фредди Крюгера, однажды в детстве прогонявшегося за ней целую ночь, казалось не столь страшным, как быть этим Николаем, потому что от старого и неуклюжего Фредди с его когтями всё-таки удавалось удрать и спрятаться, а куда денешься от самой - или в данном случае уместнее сказать: от самого? - себя?..

Скрипнула дверь - это мама принесла завтрак: варёное яйцо да чашечку кофе.

- Спасибо! - сказала Оля и облегчённо вздохнула. Кошмар закончился.

15-18 апреля 2001 (основная редакция).