Полный порядок, Дживз!

Пэлем Грэнвил Вудхауз. Полный порядок, Дживз!

ГЛАВА 1.

— Дживз, — сказал я, — могу я поговорить с тобой откровенно?

— Безусловно, сэр.

— То, что я скажу, может тебя обидеть.

— Никогда, сэр.

— Ну, в таком случае:

Нет, подождите. Потерпите минутку. Опять меня занесло.

* * *

Не знаю, приходилось ли вам испытывать это ощущение, но лично я словно лбом упираюсь в каменную стену каждый раз, когда хочу рассказать какую-нибудь историю. С чего начать — для меня проблема, хуже не придумаешь. И, главное, тут нельзя дать промашку: один неверный шаг, и можно запросто остаться с носом. Я имею в виду, если вы будете ходить вокруг да около, рассуждать о том, о сём, и прочее, и прочее, создавая, как говорят, нужную атмосферу, вашим клиентам станет так скучно, что вы потеряете их в два счёта.

Существует и другая опасность: с первых строк ошарашить читателя тем, что близко и понятно вам одному; в этом случае, как нетрудно догадаться, читатель просто не поймёт, о чём вы толкуете, и, недоумённо пожав плечами, отложит книгу в сторону.

Весьма запутанную историю Гусика Финк-Ноттля, Медлин Бассет, моей кузины Анжелы, моей тёти Делии, моего дяди Тома, Тяпы Глоссопа и повара Анатоля я начал с диалога, который вы прочли выше, и тем самым, мне кажется, допустил вторую из двух промашек.

Ничего не попишешь, видно, придётся мне вернуться немного назад. Так вот, если тщательно во всём разобраться, одним словом, прикинуть, что к чему, можно сказать, что истоки, — вроде бы слово «истоки» тут подходит, — этой истории находятся в Каннах. Если бы я не поехал в Канны, мне не пришлось бы познакомиться с Бассет, и я не купил бы белый клубный пиджак, и Анжела не повстречалась бы с акулой, и тётя Делия не уселась бы играть в баккара.

Да, вне всяких сомнений, Канны были point d`appui.

Ну вот, теперь я во всем разобрался. Полный порядок. Сейчас попробую изложить факты по порядку.

Итак, я умотал в Канны (позволив Дживзу остаться в Лондоне, так как он дал мне понять, что не хочет пропустить скачки в Аскоте) где-то в первых числах июня. Вместе со мной отправились отдыхать моя тётя Делия и её дочь Анжела. Тяпа Глоссоп, жених Анжелы, должен был к нам присоединиться, но в последнюю минуту какие-то неотложные дела помешали ему покинуть Лондон. Дядя Том, муж тёти Делии, заявил, что юг Франции для него — хуже каторги и что его туда не заманишь ни за какие деньги.

Будем считать, расклад вам понятен: тётя Делия, моя кузина Анжела и я сам — Канны, начало июня.

Доступно я объяснил, что?

В Каннах мы отдыхали около двух месяцев, и, если не считать, что тётю Делию раздели до нитки в баккара, а Анжелу во время катания на водных лыжах чуть не проглотила акула, мы очень приятно провели время.

Двадцать пятого июля, бронзовый от загара и полный сил, я распрощался с курортом и в сопровождении тёти Делии и её единственного отпрыска отбыл обратно в Лондон. Двадцать шестого июля, в семь часов вечера, мы вышли из поезда на вокзале «Виктория». А в семь двадцать, или около того, мы распрощались, наговорив друг другу кучу любезностей. Мои, так сказать, дорогие и близкие отправились в Бринкли-корт, поместье тёти Делии в Вустершире, куда через день-другой должен был прибыть Тяпа, а я отправился домой, чтобы принять ванну, попарить, так сказать, косточки, а затем пойти в «Трутень» и пообедать.

Всласть наплескавшись в ванне, я вытирал свой торс полотенцем, болтая с Дживзом о том, о сём (мало ли что могло случиться за время моего отсутствия), когда он неожиданно упомянул в разговоре имя Огастеса (Гасси или попросту Гусика) Финк-Ноттля.

Насколько я помню, у нас состоялся следующий диалог.

Я: Ну, Дживз, вот я и дома, что?

Дживз: Да, сэр.

Я: Я имею в виду, я вернулся.

Дживз: Совершенно верно, сэр.

Я: Такое ощущение, что тыщу лет не был в Лондоне.

Дживз: Да, сэр.

Я: Скачки в Аскоте тебя не разочаровали?

Дживз: Никак нет, сэр.

Я: Что-нибудь выиграл?

Дживз: Весьма удовлетворительную сумму, сэр. Благодарю вас за внимание.

Я: Поздравляю. Ну, Дживз, что новенького? Выкладывай. Кто-нибудь заходил за время моего отсутствия?

Дживз: Мистер Финк-Ноттль заходил чуть ли не каждый день, сэр.

Я вздрогнул. По правде говоря, я не совру, если скажу, что у меня отвалилась нижняя челюсть.

— Мистер Финк-Ноттль?

— Да, сэр.

— Ты имеешь в виду мистера Финк-Ноттля?

— Да, сэр.

— Но разве мистер Финк-Ноттль в Лондоне?

— Да, сэр.

— Разрази меня гром!

Сейчас объясню, почему я удивился, дальше некуда. Честно признаться, я просто не поверил собственным ушам. Понимаете, путешествуя по жизни, изредка встречаешь таких чудаков, как Финк-Ноттль, которые терпеть не могут Лондона. Он жил, постепенно обрастая мхом, в своём поместье где-то в Линкольншире, не появляясь даже на ежегодных соревнованиях между Итоном и Хэрроу. А когда я однажды спросил его, не хандрит ли он время от времени в своей глуши, он ответил, что нет, так как у него в саду есть пруд и он изучает повадки тритонов.

Я никак не мог взять в толк, с чего это вдруг Гусика принесло в Лондон. Я мог бы поспорить с кем угодно, что пока все тритоны не передохнут, ничто не заставит бедолагу уехать из его захолустья.

— Ты уверен?

— Да, сэр.

— Ты ничего не напутал? Речь идёт о мистере Финк-Ноттле?

— Да, сэр.

— Поразительно! Если мне не изменяет память, последний раз он был в Лондоне пять лет назад. Гусик даже не скрывает, что от города его мутит. До сих пор он безвылазно жил в своей деревне, предпочитая общество тритонов любому другому.

— Сэр?

— Тритонов, Дживз. У мистера Финк-Ноттля тритономания. Ты знаешь, кто такие тритоны? Такие маленькие зверюшки, похожие на ящериц, которые шмыгают взад-вперёд и живут в прудах.

— О, конечно, сэр. Водные представители семейства саламандр, род Molge.

— Вот-вот. Гусик, можно сказать, всегда был их рабом. Он не расставался с ними даже в школе.

— Насколько мне известно, сэр, многие молодые джентльмены увлекаются тритонами.

— Они стояли у него на столе в стеклянной посудине, похожей на аквариум, и, насколько я помню, он проводил с ними всё свободное время. Уже тогда было ясно, что добром это не кончится, но ты ведь знаешь мальчишек. У нас хватало своих дел, и на придурь Гусика никто не обращал особого внимания. Возможно, мы изредка подшучивали над ним, но не более того. Сам понимаешь, чем это закончилось. Болезнь прогрессировала.

— Вот как, сэр?

— Можешь не сомневаться, Дживз, Его страсть разгоралась день ото дня, и в конце концов тритоны полностью его полонили. Он удалился в захолустье и всю свою жизнь посвятил этим безмозглым тварям. Должно быть, он говорил себе, что ему ничего не стоит бросить тритонов в любую секунду, а потом понял — слишком поздно, — что этот номер у него не пройдёт.

— Так часто бывает, сэр.

— К несчастью, ты прав, Дживз. По крайней мере в течение последних пяти лет он жил в своём имении в Линкольншире как самый настоящий отшельник, не желал никого видеть и через день менял воду в своих аквариумах. Именно поэтому я был поражён, когда ты неожиданно сообщил мне, что Гусик объявился в Лондоне. Я скорее склонен думать, что произошла ошибка и ко мне заходил какой-нибудь другой Финк-Ноттль. Парень, с которым я учился в школе, носит очки в роговой оправе, а лицо у него рыбье. Совпадает?

— Джентльмен, о котором идёт речь, сэр, носит очки в роговой оправе.

— И он сильно смахивает на треску?

— Возможно, в некотором роде вы правы, сэр.

— В таком случае это Гусик, и никто другой. Но каким ветром его сюда занесло?

— Если позволите, я могу ответить на ваш вопрос, сэр. Мистер Финк-Ноттль доверительно сообщил мне, что приехал в Метрополию из-за молодой леди.

— Молодой леди?

— Да, сэр.

— Ты хочешь сказать, он влюблён?

— Да, сэр.

— Боже великий! Боже всемогущий! Боже милостивый!

Я не верил собственным ушам. Шутки шутками, знаете ли, но всему есть предел.

Затем мои мысли перекинулись на другой, так сказать, аспект этого чудного дела. Даже если Гусик вопреки всем законам природы влюбился, за каким ладаном я ему понадобился? Несомненно, когда мужчина влюбляется, ему нужно с кем-нибудь поделиться, но я никак не мог взять в толк, почему для этой цели он выбрал именно меня.

По правде говоря, мы никогда не были закадычными друзьями. Само собой, одно время нам приходилось встречаться чуть ли не каждый день, но за последние два года он даже не прислал мне ни одной открытки.

Я объяснил всё это Дживзу.

— Странно, что он решил посвятить меня в свои дела. Впрочем, всякое бывает. Должно быть, бедолага ужасно огорчился, узнав, что я в отлучке.

— Нет, сэр, мистер Финк-Ноттль не выразил сожаления по поводу вашего отсутствия.

— Опомнись, Дживз. Ты только что сказал, что он заходил ко мне чуть ли не каждый день.

— Мистер Финк-Ноттль заходил для того, чтобы побеседовать со мной, сэр.

— С тобой? Я не знал, что вы знакомы.

— Я не имел чести знать мистера Финк-Ноттля до тех пор, пока он не пришёл сюда, сэр. Как выяснилось, мистер Сипперли, с которым мистер Финк-Ноттль учился в Университете, порекомендовал ему обратиться ко мне за советом.

Тайное стало явным. Наконец-то я разобрался, что к чему. Осмелюсь думать, вам известно, что среди cognoscenti репутация Дживза, как советчика, считалась безупречной, и, если один из моих друзей попадал в переделку, он тут же посвящал Дживза во все свои неприятности, доверяя ему целиком и полностью. А когда Дживз выручал А из беды, А тут же посылал к нему Б. И стоило Дживзу помочь Б, тот мгновенно рекомендовал его В. И так далее, если вы меня понимаете, и тому подобное.

Должно быть, все известные ныне консультанты начинали так же, как Дживз. Старина Сиппи, насколько я знал, всё ещё восхищался находчивостью Дживза, который помог ему обручиться с мисс Мун, поэтому было неудивительно, что он посоветовал Гусику обратиться к толковому малому за помощью. В порядке вещей, можно сказать.

— Значит, ты взялся за это дело, что?

— Да, сэр.

— Ну вот, теперь мне всё ясно. Теперь я разобрался, что к чему. А в чём проблема, Дживз?

— Как ни странно, сэр, с мистером Финк-Ноттлем происходит то же самое, что происходило с мистером Сипперли до того, как мне посчастливилось оказать ему помощь. Вы, несомненно, помните, сэр, в каком затруднительном положении находился мистер Сипперли. Будучи глубоко привязан к мисс Мун, он страдал от неуверенности в себе и поэтому никак не мог с ней объясниться.

Я кивнул.

— Конечно, помню. Ещё бы мне не помнить дело Сипперли. У бедолаги язык не поворачивался признаться девушке в своей любви. Слова из себя не мог выдавить. Ты тогда вроде бы сказал, что он чего-то себе позволил: или не позволил? Там ещё говорилось о котах, если мне не изменяет память.

— Позволил он «сейчас решусь я» прислуживать «не смею я».

— Вот-вот. А как насчёт котов?

— Вокруг и около бродил, как бедный кот из древней поговорки.

— Блеск. Как тебе удаётся так складно придумывать, ума не приложу. Значит, дело Гусика дрянь, что?

— Да, сэр. Встречаясь со своей избранницей, он каждый раз намеревается сделать ей предложение, но никак не может на это отважиться.

— А если он хочет, чтобы она стала его законной женой, ему следует хотя бы вскользь упомянуть об этом в разговоре. Так это или нет, Дживз?

— Совершенно справедливо, сэр.

Я задумался.

— По правде говоря, Дживз, произошло неизбежное. Никогда бы не подумал, что Гусик станет жертвой всепожирающей лю., но уж если так получилось, ничего удивительного, что он спасовал.

— Да, сэр.

— Один его образ жизни чего стоит.

— Да, сэр.

— Должно быть, он много лет вообще не видел девушек и просто разучился с ними разговаривать. Это урок всем нам, Дживз. Если мы будем торчать в своих поместьях, глазея на тритонов, нам никогда не стать настоящими мужчинами, способными подчинить себе слабый пол. В этой жизни приходится выбирать между девушками и тритонами. Либо те, либо другие. Заниматься ими одновременно невозможно.

— Да, сэр.

Я вновь задумался. Как я уже говорил, наши с Гусиком пути несколько разошлись, но тем не менее я от всей души сочувствовал бедолаге, как, впрочем, я сочувствую всем своим приятелям, которым судьба время от времени подкладывает свинью. А Гусик сейчас явно попал в переплёт.

Я попытался вспомнить, когда мы с ним виделись в последний раз. По-моему, это было года два назад. Я путешествовал по Англии на своей машине и заглянул в его поместье, а он вконец испортил мне аппетит, явившись к столу с двумя маленькими зелёными тварями в руках. Он сюсюкал с ними, не умолкая, как молодая мать с первенцем, пока одна из них не удрала от него, зарывшись в салат.

Эта картина, стоявшая сейчас перед моими глазами, лишний раз убедила меня в том, что придурок был не способен покорять и властвовать, в особенности, если ему попалась одна из современных строптивых девиц, — а это было наиболее вероятно, — которые обожают иронически кривить губы, измазанные губной помадой до мочек ушей.

— Послушай, Дживз, — спросил я, заранее приготовившись к худшему, — а что представляет из себя эта девушка?

— Я не знаком с молодой леди, сэр. Мистер Финк-Ноттль очень высоко оценивает её достоинства.

— Он её боготворит, что?

— Да, сэр.

— Он, случайно, не называл её имени? Возможно, я её знаю.

— Это мисс Бассет, сэр. Мисс Медлин Бассет.

— Что?!

— Да, сэр.

Я был потрясён, дальше некуда.

— Прах меня побери, Дживз! Подумать только! Как тесен наш мир!

— Вы знакомы с молодой леди, сэр?

— Прекрасно её знаю. По правде говоря, у меня полегчало на душе, Дживз. Теперь, можно сказать, дело Гусика в шляпе.

— Вот как, сэр?

— Вот именно, Дживз. Должен признаться, пока я не получил от тебя столь ценной информации, я сильно сомневался, что бедняга сможет убедить одну из особей женского пола пойти с ним под венец. Согласись, Гусика вряд ли можно назвать любимцем толпы.

— В ваших словах скрыт глубокий смысл, сэр.

— Клеопатре он не понравился бы.

— Весьма вероятно, сэр.

— Кинозвёзды не стали бы устилать его путь цветами.

— Нет, сэр.

— Но когда ты сообщил, что его кумир — Медлин Бассет, тёмную ночь прорезал луч надежды, Дживз. Такого парня, как Гусик, Медлин Бассет отхватит с руками и ногами.

А теперь я должен объяснить вам, в чём тут дело. Вышеупомянутая мною Бассет отдыхала в Каннах одновременно с нами, а так как они с Анжелой подружились в мгновение ока (девушкам это — раз плюнуть), я виделся с ней достаточно часто. По правде говоря, когда у меня портилось настроение, мне даже казалось, что я шагу не могу ступить, чтобы не споткнуться об эту особу. Но мучительнее всего я переживал тот факт, что чем чаще мы встречались, тем меньше я понимал, о чём с ней разговаривать. Сами знаете, как это бывает с некоторыми девушками. В их компании чувствуешь, словно тебя выпотрошили. Я имею в виду, есть в них что-то такое, от чего голосовые связки отказываются повиноваться, а мозги превращаются в кисель. Именно в таком состоянии я и пребывал, общаясь с этой Бассет, и, хотите верьте, хотите нет, в её присутствии Бертрам Вустер теребил галстук, переминался с ноги на ногу и вообще вёл себя как самый настоящий осёл. Поэтому когда она умотала из Канн недели за две до нашего отъезда, — у Бертрама словно гора с плеч свалилась.

И ещё учтите, что вовсе не её неописуемая красота лишала меня дара речи, хотя Медлин была вполне привлекательной томной блондинкой, созерцающей мир глазами-блюдцами с поволокой. А вот склад её ума, образ мыслей был таков, что в её присутствии я невольно превращался из светского льва в бессловесного идиота. Я ни о ком не хочу сказать ничего плохого, поэтому не стану обвинять девицу в том, что она писала стихи, хотя, судя по её разговорам, так оно и было. Посудите сами, что можно ответить, когда вас ни с того ни с сего спрашивают, не думаете ли вы, что звёзды — это гирлянда из маргариток, сотворённая Всевышним?

Короче говоря, наши души явно не предназначались одна для другой, что же касается Гусика: Я имею в виду, меня всякие там охи да вздохи угнетают, хуже не придумаешь, а для него эта слащавая дребедень наверняка звучала как райская музыка; ведь Гусик всегда был слюнявым мечтателем (недаром он жил затворником и посвятил свою жизнь тритонам), и я не сомневался, что они с Бассет будут смотреться вместе ничуть не хуже, чем яичница с беконом.

— Она просто создана для него, — сказал я.

— Рад слышать это, сэр.

— А он создан для неё. Их надо поженить во что бы то ни стало. Напрягись как никогда, Дживз.

— Слушаюсь, сэр, — ответил старательный малый. — Я незамедлительно выполню ваше распоряжение.

До сих пор — я думаю, тут вы не станете со мной спорить, — и нашем доме царили мир и согласие. Дружеский, так сказать, обмен мнениями господина со слугой и всё такое прочее. Но в эту минуту, как ни прискорбно, обстановка резко изменилась. Тучи сгустились над нашими головами, и я оглянуться не успел, как в накалившейся атмосфере прозвучали первые раскаты грома. В доме Вустеров такое уже бывало.

Впервые я понял, что в воздухе запахло жареным, когда услышал мучительное, неодобрительное покашливание, прозвучавшее в районе ковра. Тут, должно быть, мне необходимо объяснить, что, пока мы непринуждённо болтали, я (приняв ванну и насухо вытерев торс) неторопливо облачался в носки, нижнее бельё, ботинки и дошёл до жилета и галстука, а Дживз в это время находился, образно говоря, на первом этаже, распаковывая мой чемодан с предметами первой необходимости.

Сейчас он поднялся на ноги, держа в руках один из этих предметов ослепительно-белого цвета, и я тут же понял, что наступил очередной кризис, очередное столкновение двух сильных личностей, и что Бертраму, если он не хочет быть размазанным по стенке, как таракан, придётся вспомнить своих воинственных предков и отстоять свои права.

Не знаю, были ли вы в Каннах тем летом. Если были, то наверняка помните, что любой нормальный парень, желавший стать душой общества, появлялся на кутежах в казино во фрачных брюках, к северу от которых красовался белый клубный пиджак с бронзовыми пуговицами. И с тех самых пор, как я сел на Голубой Экспресс в Каннах, я частенько задумывался над тем, как Дживз отнесётся к моему приобретению.

Видите ли, дело в том, что Дживз — самый настоящий реакционер. Старомоден, дальше некуда. Совсем недавно, например, он мне все нервы измотал из-за шёлковых рубашек. И хотя клубные пиджаки были последним визгом моды — tout ce qu`il y a de chic — в Cote d`Azur, я ничуть не сомневался (даже в минуту покупки, которую я поторопился совершить в казино «Палм Бич»), что по возвращении в Англию меня ждут определённого рода неприятности.

Я решил проявить твёрдость характера.

— Да, Дживз? — спросил я.

Тон мой был абсолютно спокоен, но если б кто наблюдал за мной со стороны, то наверняка заметил бы появившийся в моих глазах стальной блеск. Я больше чем кто бы то ни было ценю в Дживзе ум, но упрямый малый всё время норовит повелевать рукой, которая его кормит, и я считал, что этому пора положить конец. Шикарный клубный пиджак был дорог моему сердцу, и я намеревался сражаться за него, не жалея сил, как некогда сражался герцог де Вустер в битве при Агинкуре.

— Да, Дживз? — спросил я. — Ты, кажется, хочешь что-то сказать?

— Боюсь, сэр, вы по ошибке захватили в Каннах одежду, принадлежащую другому джентльмену.

Я добавил в глаза стального блеску.

— Нет, Дживз, — всё тем же спокойным тоном ответил я. — Пиджак, который ты держишь в руках, принадлежит мне. Я купил его в магазине при казино.

— И вы его носили, сэр?

— Каждый вечер.

— Но ведь вы не собираетесь носить его в Англии, сэр?

Я понял, что наступил решительный момент.

— Да, Дживз.

— Но, сэр:

— Что такое, Дживз?

— Это неподходящая для вас одежда, сэр.

— Я с тобой в корне не согласен, Дживз. Уверен, пиджак будет иметь грандиозный успех. Я собираюсь поразить всех, надев его завтра на день рождения Гориллы Твистлтона. Можешь не сомневаться, ребята будут стонать и плакать от восторга. И хватит об этом, Дживз. Я не собираюсь с тобой спорить. Каких бы гадостей ты не навыдумывал про этот пиджак, я его надену, и точка.

— Слушаюсь, сэр.

Он вновь начал распаковывать чемодан. Я поменял тему разговора. Я одержал победу, а мы, Вустеры, никогда не бередим раны поверженных врагов. Завершив туалет, я весело распрощался с честным малым, а так как настроение у меня было прекрасное и мне хотелось одарить весь мир, я отпустил его (благо всё равно обедал в клубе) на весь вечер, предложив сходить в кино или ещё куда-нибудь. Короче, протянул ему оливковую ветвь, если вы меня понимаете.

Он не обрадовался.

— Благодарю вас, сэр, я останусь дома.

Я посмотрел на него прищурившись.

— Это ты мне назло, Дживз?

— Что вы, сэр. К сожалению, я не могу никуда уйти. Мистер Финк-Ноттль известил меня, что непременно зайдёт сегодня вечером.

— О, так ты ждёшь Гусика? Передай ему от меня привет.

— Слушаюсь, сэр.

— Подай ему виски с содовой, ну и всё прочее.

— Слушаюсь, сэр.

И я отправился в «Трутень».

В «Трутне» я первым делом наткнулся на Гориллу Твистлтона, и он взахлёб принялся рассказывать мне о грандиозной пирушке, которую собирался закатить на свой день рождения; и хотя я знал об этом событии от своих осведомителей (присылавших мне письма в Канны), мне пришлось выслушивать придурка в течение нескольких часов, так что домой я вернулся около одиннадцати.

Не успел я открыть входную дверь, как услышал чьи-то голоса, а войдя в гостиную, увидел Дживза, беседующего с чёртом, который при ближайшем рассмотрении оказался Гусиком Финк-Ноттлем в костюме Мефистофеля.

ГЛАВА 2.

— Привет, Гусик, — сказал я.

Само собой, по моему внешнему виду никто ничего бы не заподозрил, но, можете мне поверить, я был слегка ошарашен. Такое зрелище кого угодно ошарашит, не сомневайтесь в этом ни на минуту. Я имею в виду, Гусик всегда, сколько я его помнил, был застенчивым до неприличия малым, который заикался, краснел и начинал трястись как осиновый лист, когда его приглашали на воскресный завтрак в дом священника. А сейчас, если, конечно, у меня не начались галлюцинации, он вырядился для бала-маскарада: испытание, которое многим мужественным мужчинам было бы не под силу.

И ещё, заметьте, он не оделся Пьеро, как поступил бы любой добропорядочный англичанин, а нацепил костюм Мефистофеля, который, как всем известно, помимо всего прочего состоит из алых трико в обтяжку и омерзительной козлиной бороды.

Согласитесь, зрелище не из самых приятных. Однако надо уметь скрывать свои чувства, поэтому я не высказал вульгарного удивления, а поприветствовал Гусика как ни в чём не бывало.

Мох на его лице пришёл в движение, и он улыбнулся — довольно жалкой улыбкой, как мне показалось.

— А, это ты, Берти. Привет.

— Тыщу лет, тыщу зим. Пропустишь рюмочку?

— Нет, спасибо, я спешу. Забежал на минутку узнать мнение Дживза о том, как я выгляжу. А ты что скажешь, Берти? Как я выгляжу?

Ответить на этот вопрос можно было одним-единственным словом: мерзопакостно. Но мы, Вустеры, все без исключения славимся своим тактом и к тому же умеем играть роль гостеприимных хозяев. Мы не говорим старым друзьям, с которыми ели хлеб-соль, что на них тошно смотреть.

— Я слышал, ты в Лондоне, — небрежно заметил я.

— Да, конечно.

— Впервые за много лет, что?

— Да, конечно.

— Собираешься приятно провести вечер?

Его передёрнуло. По правде говоря, вид у него был измученный.

— Приятно!

— Разве тебе не хочется повеселиться?

— Должно быть, там будет весело, — сказал он каким-то безжизненным голосом. — И вообще, мне пора. Начало в одиннадцать. Я велел кэбу подождать: Дживз, если тебе не трудно, сходи, проверь, ждёт меня кэб или нет?

— Слушаюсь, сэр.

Когда дверь за Дживзом закрылась, наступило молчание. Я бы даже сказал, напряжённое молчание. Я смешал себе коктейль, а Гусик мрачно уставился на своё изображение в зеркале, наверняка испытывая при этом душевные муки. Бедолага явно был не в своей тарелке, и я решил, что ему резко полегчает, если он сможет излить свою душу человеку многоопытному, который его подбодрит. За свою жизнь я не раз убеждался, что парням, одуревшим от любви, больше всего на свете хочется поплакаться в жилетку.

— Ну, старина, выкладывай, — сказал я. — Только учти, я всё про тебя знаю.

— А?

— Я имею в виду, Дживз объяснил мне, что тебя беспокоит. Ерундовая проблема. Яйца выеденного не стоит.

Он не бросился мне на грудь и не стал изливать свою душу. Трудно, конечно, судить о человеке, который зарыл свою физиономию в бороду Мефистофеля, но мне показалось, он слегка покраснел.

— Я предпочёл бы, чтобы Дживз не болтал о моих делах направо и налево. Естественно, я полагал, что беседую с ним строго конфиденциально.

Я не мог позволить ему разговаривать подобным тоном.

— Выложить всё начистоту своему молодому господину не называется «болтать направо и налево», — с упрёком сказал я. — И давай не будем об этом. Повторю ещё раз: я всё про тебя знаю. И позволь сообщить тебе (желая его подбодрить, я подавил в себе желание высказать личное мнение о девице, которая была банным листом, чумой и недоумком в одном лице), что Медлин Бассет — очаровательная девушка. Высший класс. Просто создана для тебя.

— Но разве ты её знаешь?

— Конечно, знаю. А вот как ты умудрился с ней познакомиться, ума не приложу. Где вы повстречались?

— Две недели назад она гостила у каких-то своих знакомых в Линкольншире. Их поместье рядом с моим.

— Всё равно непонятно. Мне казалось, ты не общаешься со своими соседями.

— Естественно, нет. Мы встретились, когда она выгуливала своего пса. Пёс занозил лапу, а когда она попыталась вытащить занозу, он чуть было её не цапнул. Само собой, я пришёл ей на помощь.

— Ты вытащил занозу?

— Да.

— И влюбился с первого взгляда?

— Да.

— Прах меня побери! Раз тебе так подфартило с псом, почему ты сразу не взял быка за рога и не объяснился?

— У меня не хватило духу.

— А что было потом?

— Мы немного поболтали.

— О чём?

— Э-э-э, о птичках.

— О птичках? Каких птичках?

— Которые порхали вокруг и около. И о природе, ну и о всякой всячине. Потом она сказала, что скоро уезжает, но будет рада меня видеть, если я когда-нибудь появлюсь в Лондоне.

— И даже после этого ты её не обнял или, на худой конец, не сжал страстно руку?

— Конечно, нет.

Сами понимаете, говорить больше было не о чем. Если парень дрейфит, когда дело его практически в шляпе, а судьба подносит ему шанс на блюдечке с голубой каёмочкой, помочь ему невозможно. Однако я напомнил себе, что с этим увальнем мы вместе учились в школе, а помогать старым школьным друзьям — святая обязанность.

— Ничего страшного, — сказал я. — Пораскинем мозгами и обязательно что-нибудь придумаем. По крайней мере могу тебя утешить: я целиком и полностью к твоим услугам. Берти Вустер стоит за тебя горой, Гусик. Можешь на меня положиться.

— Спасибо, старина. На тебя и, конечно, на Дживза, а это самое главное.

Не стану от вас скрывать, я поморщился. Вряд ли он хотел меня подколоть, но должен признаться, его бестактность задела меня за живое. По правде говоря, меня подкалывают, кому не лень. Я имею в виду, дают понять, что Бертрам Вустер не бог весть кто, таракан какой-то, а Дживз — единственный и неповторимый.

Такое отношение друзей и близких выбивает меня из колеи, дальше некуда, а сегодня я выбился из колеи как никогда, потому что был сыт Дживзом по горло. Из за клубного пиджака, как вы сами понимаете. Само собой, я прижал строптивого малого к ногтю, и он спасовал перед моей непоколебимой волей, но тем не менее меня до сих пор бесило, что у него хватило нахальства завести разговор на эту тему. Видно, пришла пора управлять Дживзом железной рукой.

— И чем он тебе помог, позволь узнать? — сквозь стиснутые зубы спросил я.

— Дживз обдумал всё до последней мелочи.

— Вот как?

— Это по его совету я иду на бал-маскарад.

— Зачем?

— Медлин тоже там будет. По правде говоря, это она прислала мне пригласительный билет. И Дживз решил:

— Да, но почему ты не надел костюм Пьеро? — Между нами говоря, мысль эта не давала мне покоя с тех самых пор, как я увидел Гусика. — К чему нарушать старые, добрые английские традиции?

— Видишь ли, Дживз решил, что я должен быть Мефистофелем.

Честно признаюсь, глаза у меня полезли на лоб.

— Дживз?! Ты хочешь сказать, он рекомендовал тебе именно этот костюм?

— Да.

— Ха!

— Что?

— Нет, ничего. Я сказал: «Ха!».

И я объясню вам, почему я сказал: «Ха!» Посудите сами, только что Дживз мутил воду, грубо говоря, из кожи лез вон, пытаясь разлучить меня с самым обыкновенным белым клубным пиджаком, одеянием не только tout ce qu`il a de chic, но, безусловно, de riguer, и одновременно, не переводя дыхания, если так можно выразиться, предлагал Гусику замарать лондонский пейзаж алыми трико в обтяжку. Забавно, что? Двуличность, вот как это называется. Самая настоящая двуличность.

— Чем ему не нравятся Пьеро? С чего вдруг он на них ополчился?

— Дело не в том, что они ему не нравятся. Насколько я понял, Дживз ничего не имеет против Пьеро. Но в моём случае он пришёл к выводу, что костюм Пьеро не соответствует поставленной перед ним задаче.

— В каком смысле?

— Он сказал, что костюм Пьеро, хоть и радует глаз, лишен властности, присущей костюму Мефистофеля.

— Всё равно не понял.

— Ну, Дживз объяснил мне, что тут дело в психологии.

Было время, когда подобные высказывания загнали бы меня в тупик, как собаки — оленя. Но долгое общение с Дживзом пополнило словарный запас Вустера, лучше не придумаешь. Дживза хлебом не корми, дай поговорить о психологии индивида. В этом вопросе он большой дока, и теперь я слежу, так сказать, за ходом его мысли, как те самые собаки за оленем.

— Говоришь, в психологии?

— Да. Дживз считает, что поведение человека зависит от его одежды. Он убеждён, что чем смелее я оденусь, тем скорее избавлюсь от своей робости. Костюм Главаря Пиратов мне тоже подошёл бы. По правде говоря, вначале Дживз предложил мне одеть именно этот костюм, но я отказался. Не умею ходить на высоких каблуках.

И слава богу. Жизнь достаточно печальна, и не следует омрачать её зрелищем таких типов, как Гусик Финк-Ноттль, щеголяющих в пиратских сапогах.

— Ну, и как? Ты избавился от своей робости?

— Видишь ли, Берти, старина, если честно, то нет.

Мне стало жалко его, ну просто до слёз. В конце концов, хоть мы и не общались много лет, когда-то этот парень и я кидались друг в друга дротиками, предусмотрительно обмакнув их в чернила.

— Гусик, — сказал я, — послушай совета старого друга и не подходи к этому балу-маскараду на пушечный выстрел.

— Но это мой последний шанс увидеть Медлин! Завтра она уезжает в поместье каких-то своих знакомых. К тому же, ты не знаешь.

— Чего я не знаю?

— Сработает идея Дживза или нет. Сейчас я чувствую себя последним идиотом, это так, но что произойдёт, когда я окажусь в толпе людей, одетых в карнавальные костюмы? Должен тебе сказать, что в юном возрасте на Рождество меня вырядили кроликом, и я испытал такие стыд и ужас, что описать их словами невозможно. И тем не менее стоило мне оказаться среди детей, многие из которых выглядели куда омерзительнее меня, я мгновенно развеселился, принял участие в торжествах, а потом наелся до такой степени, что по дороге домой меня дважды стошнило в кэбе. Так что, сам понимаешь, никому не известно, что я почувствую, очутившись на бале-маскараде.

Я наморщил лоб. В чём-то, конечно, он был прав.

— К тому же, Берти, ты не можешь не согласиться, что в принципе идея Дживза верна на все сто. В ослепительном костюме Мефистофеля я, быть может, решусь на такое, что поразит её воображение. Тут всё дело в цвете. Чем ярче, тем лучше. Возьмем, к примеру, тритонов. Поверишь ли, Берти, во время брачного периода самец тритона сверкает всеми цветами радуги. Это придаёт ему смелости.

— Ты не самец тритона.

— Очень жаль. Знаешь, как самец тритона делает предложение, Берти? Он стоит перед самкой тритона, вибрируя хвостом и плавно наклоняя тело то в одну сторону, то в другую. Для меня это — раз плюнуть. Поверь мне, если б я был самцом тритона, то не стал бы терять времени даром.

— Если бы ты был самцом тритона, Медлин Бассет не посмотрела бы в твою сторону. Я имею в виду, она никогда бы в тебя не влюбилась.

— Нет, влюбилась бы, если б была самкой тритона.

— Но она не самка тритона.

— Допустим, она была бы самкой тритона.

— Если б она была самкой тритона, тогда ты в неё не влюбился бы.

— Нет, влюбился бы, если б был самцом тритона.

Ломота в висках подсказала мне, что наша дискуссия ни к чему хорошему не приведёт.

— Послушай, — сказал я, — давай отбросим в сторону вибрирующие хвосты и всё такое прочее, и поговорим о жизни. Разберёмся, что к чему. Пойми, ты идёшь на бал-маскарад, и, поверь человеку опытному, который не раз участвовал в подобных мероприятиях, ты не получишь от него удовольствия, Гусик.

— Я иду туда вовсе не для того, чтобы получить удовольствие.

— На твоем месте я бы не пошёл, Гусик.

— Не могу. Сколько раз можно повторять, что завтра она уезжает?

Я сдался.

— Ладно. Будь по-твоему: Да, Дживз?

— Кэб мистера Финк-Ноттля, сэр.

— Что? Ах, кэб: Твой кэб, Гусик.

— Что? Кэб? Да, конечно. Само собой, кэб: Спасибо, Дживз: Пока, Берти.

И, выдавив из себя жалкую улыбку, которой, должно быть, гладиаторы улыбались римскому императору перед выходом на арену, Гусик испарился. Я повернулся к Дживзу. Пришла пора поставить его на место, и я жалел только о том, что не сделал этого раньше.

Сами понимаете, разговор мне предстоял трудный, дальше некуда, и, по правде говоря, я не знал, с чего начать. Я имею в виду, хоть я и решил больше не церемониться с упрямым малым, мне не хотелось слишком сильно ранить его чувства. Мы, Вустеры, умеем управлять железной рукой, но всегда надеваем на неё лайковую перчатку.

— Дживз, — сказал я, — могу я поговорить с тобой откровенно?

— Безусловно, сэр.

— То, что я скажу, может тебя обидеть.

— Никогда, сэр.

— Ну, в таком случае знай, что я переговорил с мистером Финк-Ноттлем, и он сообщил мне об этом твоём мефистофельском плане.

— Да, сэр?

— Давай разберёмся. Если я понял твою мысль правильно, ты считаешь, что под влиянием красной тряпки, которая обтягивает его с головы до ног, Гусик начнёт вовсю вибрировать хвостом перед предметом своей страсти и объяснится ей в любви?

— По моему мнению, сэр, мистер Финк-Ноттль перестанет испытывать чувство робости.

— Я с тобой не согласен, Дживз.

— Нет, сэр?

— Нет, Дживз. Мягко говоря, из всех самых бестолковых, беспомощных и бесполезных планов, какие мне доводилось слышать, этот самый глупый, бездарный и безнадёжный. Ты впустую, без толку, подверг мистера Финк-Ноттля неописуемым кошмарам бала-маскарада. И это не первая твоя промашка, Дживз. С сожалением должен отметить, что в последнее время твои планы стали слишком: Как называется это слово?

— Не могу сказать, сэр.

— Вынужденными? Нет, не вынужденными. Вымученными? Нет, не вымученными. Подожди, так и вертится на кончике языка. Начинается на «в» и означает что-то сложное и ненужное.

— Вычурными, сэр?

— Вот-вот. Именно это слово здесь подходит, лучше некуда. Твои планы стали слишком вычурными, да и ты сам скоро станешь вычурным, если вовремя не остановишься. Надо действовать прямо и просто, а ты напускаешь тумана и наводишь тень на плетень. Нет, Дживз, так не пойдёт. Нашему Гусику нужен дружеский совет опытного человека, знающего жизнь, так сказать, от и до. Поэтому отныне этим делом я займусь лично. Можешь больше не беспокоиться, Дживз.

— Слушаюсь, сэр.

— Дай своим мозгам передышку и посвяти себя домашним обязанностям.

— Слушаюсь, сэр.

— Я буду прям и прост, Дживз, и, можешь не сомневаться, пользуясь этим своим методом, решу проблему Гусика в шесть секунд. Когда он придёт, немедленно направь его ко мне.

— Слушаюсь, сэр.

— Это всё, Дживз.

Но на следующее утро меня завалили телеграммами, и, по правде говоря, проблемы бедолаги Гусика начисто вылетели у меня из головы, уступив место моим проблемам, которые взбудоражили меня, дальше некуда.

ГЛАВА 3.

Первую телеграмму Дживз принёс мне на подносе вместе с коктейлем, который я обычно пью перед ленчем. Она была отправлена тётей Делией из Маркет-Снодсбери, небольшого городка, расположенного милях в двух от её поместья.

Вот содержание телеграммы:

Немедленно приезжай. Траверс.

Я не смогу передать охватившего меня изумления, даже если скажу, что у меня отвалилась нижняя челюсть, а глаза полезли на лоб. Должно быть, впервые в истории телеграф передал столь загадочное и таинственное послание. Я смотрел на него, не отрываясь, и, честно говоря, даже не помню, как осушил два бокала сухого мартини. Я прочитал его справа налево. Я перечитал его слева направо. По-моему, я даже понюхал текст, но это мне тоже не помогло. С каждой минутой я всё больше терялся в догадках.

Сами понимаете, что я имею в виду. Ни для кого не секрет, что дня не прошло, как мы расстались с тётушкой, до этого постоянно общаясь с ней на протяжении почти что двух месяцев. Тем не менее (а мой прощальный поцелуй не успел ещё, образно говоря, остыть на её щеке) она, судя по всему, жаждала вновь меня увидеть. Бертрам Вустер не привык к тому, чтобы кто-то за ним охотился, как удав за кроликом. Спросите кого угодно, и вам скажут, что после двух месяцев пребывания в моей компании любой нормальный человек решит, что с него довольно. Честно говоря, я знаю некоторых типов, которые не выдерживали меня и двух дней.

Исходя из вышеизложенных фактов, я, прежде чем усесться за шикарный ленч, отправил тёте Делии следующую телеграмму:

Удивлён. Не понял. Берти.

Ответ я получил, когда прилёг вздремнуть после ленча.

Чего ты не понял, олух царя небесного? Немедленно приезжай. Траверс.

Выкурив три сигареты и побродив по комнате, я сочинил очередное послание:

Что ты имеешь в виду под словом «немедленно»? С уважением. Берти.

Ответ не заставил себя ждать.

Под словом «немедленно» я имею в виду «немедленно». Как ты думаешь, что ещё я могла иметь в виду? Немедленно приезжай, или я наведу на тебя порчу. Целую. Траверс.

Желая всё уяснить до конца, чтобы потом не было недоразумений, я написал (перед тем, как отправиться в «Трутень», где, между прочим, отдохнул от души, состязаясь с лучшими из лучших в метании карт в цилиндр):

Когда ты говоришь «приезжай», ты хочешь сказать «приезжай в Бринкли-корт»? А когда ты говоришь «немедленно», ты хочешь сказать «немедленно»? В недоумении. Растерян. Большой привет. Берти.

Ответную телеграмму я прочитал, вернувшись из клуба.

Да, да, да, да, да, да, да! Мне плевать, растерян ты или нет. Говорю тебе, приезжай немедленно и, ради всего святого, прекрати со мной препираться. Я пока что не печатаю деньги, а потому не могу посылать тебе телеграммы каждые пять минут. Перестань упрямиться и приезжай немедленно. Целую. Траверс.

Именно в эту минуту я понял, что окончательно запутаюсь, если с кем-нибудь срочно не посоветуюсь. Я нажал на кнопку звонка.

— Дживз, — сказал я, — ураган, зародившийся в недрах Вустершира, достиг моего дома. Прочти, — и я протянул ему пачку бланков.

Он пробежал их глазами за несколько секунд.

— Ты что-нибудь понял, Дживз?

— Я думаю, миссис Траверс просит вас приехать немедленно, сэр.

— Ты в этом уверен?

— Да, сэр.

— Должно быть, ты прав. Но с чего вдруг? Разрази меня гром, только что она находилась в моём обществе без малого два месяца.

— Да, сэр.

— Многие говорят, что два дня в моей компании — это перебор.

— Да, сэр. Я прекрасно вас понимаю. Тем не менее миссис Траверс совершенно очевидно считает ваше присутствие в Бринкли-корте необходимым. Мне кажется, её желание следует удовлетворить.

— Ты имеешь в виду, я должен отправиться в её поместье?

— Да, сэр.

— Ну уж нет. При всём желании я не могу поехать к ней «немедленно». Сегодня вечером меня ждёт очень важное мероприятие. Сам знаешь, день рождения Гориллы Твистлтона.

Если можно так выразиться, наступило неловкое молчание. Нет сомнений, мы оба вспомнили о нашей небольшой размолвке и почувствовали себя неуютно. Понимая, что бедный малый всё ещё испытывает горечь поражения, я решил хоть как-то его утешить:

— Зря ты ополчился на мой клубный пиджак, Дживз. Большая ошибка с твоей стороны.

— Я лишь высказал своё мнение, сэр.

— Когда я надевал его в Каннах, женщины в казино переглядывались и шёпотом спрашивали: «Кто он такой?».

— Континентальные казино славятся отсутствием вкуса, сэр.

— А вчера вечером я рассказал о нём Горилле, и он пришёл в полный восторг.

— Вот как, сэр?

— И не он один. Я худого слова не услышал. Ребята в клубе дружно заявили, что мне жутко подфартило.

— Вот как, сэр?

— Мой пиджак, Дживз, просто загляденье, и я убеждён, что рано или поздно ты его оценишь.

— Вряд ли, сэр.

Я сдался. Объяснить Дживзу по-хорошему, по-отечески, что он не прав, невозможно. Упрям как осёл, иначе о нём не скажешь. Остаётся лишь посожалеть, что он не желает внять голосу разума. Безнадёжный случай.

— Вернёмся к нашим баранам, Дживз. Ни о каком «немедленно» речи быть не может. Я не готов сломя голову мчаться в Бринкли-корт или куда-то там ещё. Даже не обсуждается. Так что дай мне бумагу и карандаш, и я черкну, что появлюсь у неё через недельку-другую. Надеюсь, у тёти Делии хватит силы воли, чтобы пережить моё отсутствие в течение нескольких дней. Пусть стиснет зубы покрепче и ждёт. Я появлюсь. Тебе всё понятно, Дживз?

— Да, сэр.

— Значит, решено. Сбегай на почту и отстучи что-нибудь вроде: «Буду завтра через две недели». И покончим с этим делом.

— Слушаюсь, сэр.

День тянулся томительно, но в конце концов пришла пора переодеваться и идти праздновать знаменательное событие в жизни Гориллы Твистлтона.

Болтая со мной вчера вечером в клубе, Горилла клятвенно обещал, что закатит пирушку, какой не видывал мир, и, должен признаться, он не обманул моих ожиданий. Домой я вернулся около четырёх ночи и, по правде говоря, почти не помню, как очутился в постели. И вообще у меня сложилось такое впечатление, что не успел я коснуться подушки, как меня разбудил звук открывающейся двери.

Не совсем соображая, на каком я свете, я с трудом разлепил одно веко.

— Чай, Дживз?

— Нет, сэр. Миссис Траверс.

Спустя мгновение послышался вой ветра, и моя родственница пересекла порог со скоростью пятьдесят миль в час, пыхтя, как паровоз.

ГЛАВА 4.

Широко известно, что Бертрам Вустер — строгий судья и весьма критически относится к своим ближайшим и дражайшим. Тем не менее он справедлив, этого у него не отнять. И если вы внимательно читали мои мемуары, то вне всякого сомнения помните, как я неоднократно утверждал, что моя тётя Делия — женщина высшей пробы.

Она вышла замуж за старикана Тома Траверса en secondes noces, — если это выражение здесь подходит, — в тот год, когда Василёк выиграл скачки в Кембридшире, и, если вы не забыли, однажды заставила меня написать статью «Что носит хорошо одетый мужчина» в свой журнал «Будуар миледи». У тёти Джулии большая, добрая душа, и общаться с ней одно удовольствие, чего никак не скажешь о моей тёте Агате — грозе Лондона и проклятье многих домов Англии. Короче говоря, на тёте Агате проб негде ставить, а тётю Делию нельзя не ценить за её весёлость, спортивный дух и глубокое понимание жизни.

Тем более представьте моё изумление, когда я увидел её у своей кровати в столь ранний до неприличия час. Я имею в виду, уж кому-кому, а тёте Делии прекрасно известно, что я никого не принимаю по утрам до тех пор, пока не выпью чашечку чая. Заметьте, она ворвалась ко мне нежданно-негаданно, заранее зная, что нарушает мои уединение и покой, а это уже никуда не годилось. Помнится, у меня мелькнула ужасная мысль, что тётя Делия стала не той, что раньше.

К тому же с какой стати она притащилась в Лондон? Вот вопрос, на который я не находил ответа. Посудите сами, когда добропорядочная жена попадает в родные пенаты после почти двухмесячного отсутствия, она не сбегает из дому на следующий день после своего возвращения, ведь ей надлежит заняться своими прямыми обязанностями: хлопотать вокруг мужа, кормить кошку, причёсывать собаку, и так далее, и тому подобное. А посему неудивительно, что я посмотрел на неё сурово и с упрёком, насколько мне позволили слипшиеся веки.

Должно быть, она не поняла моего взгляда.

— Берти, болван, немедленно просыпайся! — вскричала она голосом, который ударил меня в лоб и вышел из затылка.

Есть у тёти Делии один недостаток: она разговаривает со своим vis-a-vis, как будто тот скачет в полумиле от неё на резвом скакуне, давя копытами охотничьих собак. Видимо, ей трудно избавиться от старых привычек. В своё время тётя Делия считала день потерянным, если не носилась как угорелая по лугам и полям, затравливая какую-нибудь несчастную лисицу.

Я вновь посмотрел на неё сурово и с упрёком, и на сей раз она уловила мой взгляд. Впрочем, он не произвёл на неё ни малейшего впечатления. Более того, она тут же перешла на личности.

— Прекрати мне подмигивать, старый развратник, — сказала она, глядя на меня примерно так же, как Гусик, должно быть, на какого-нибудь заблудшего тритона. — Хотела бы я знать, ты хоть представляешь себе, как похабно выглядишь? Ты похож на нечто среднее между спившимся дебилом и жабой. Небось, нализался до чёртиков вчера вечером?

— Вчера вечером я вращался в высшем свете, — холодно ответил я. — Горилла Твистлтон пригласил меня на свой день рождения. Естественно, я не мог его подвести. Noblesse oblige.

— Ладно, вставай и одевайся.

Мне показалось, я неправильно её расслышал.

— Вставать и одеваться?

— Вот именно.

Застонав, я попытался повернуться на другой бок, и в это время в комнату вошёл Дживз с чашкой живительной влаги на подносе. Я уцепился за неё, как утопающий за соломенную шляпку. Глоток, другой: Нет, я не стал, как новенький, — обыкновенный чай не в состоянии сделать новеньким человека, побывавшего на дне рождения Гориллы Твистлтона, — но мне немного полегчало. По крайней мере я сообразил, что на Бертрама свалились какие-то неприятности, хотя никак не мог взять в толк, что такое приключилось.

— Что такое, тётя Делия? — прохрипел я.

— Если ты имеешь в виду содержимое чашки, мне кажется, это чай. Но тебе виднее.

Если бы не боязнь пролить целебный напиток, я бы нетерпеливо взмахнул рукой, можете не сомневаться в этом ни на минуту.

— Я не имею в виду содержимое чашки. Я имею в виду: что такое приключилось? С какой стати ты вваливаешься ко мне ни свет ни заря и говоришь, чтобы я встал, оделся и всё такое прочее?

— Я ввалилась к тебе, как ты учтиво заметил, потому что мои телеграммы не возымели на тебя никакого действия. Я сказала, чтобы ты встал и оделся, потому что я хочу, чтобы ты встал и оделся. Вернёшься со мной в Бринкли-корт. Не ожидала, что у тебя хватит нахальства телеграфировать, что навестишь меня чуть ли не в следующем году. Поедешь сейчас, как миленький. Для тебя есть работа.

— Мне не нужна работа.

— Нужна она тебе или нет, роли не играет, мой мальчик. Тебе предстоит работа, на которую способен только мужчина. И чтоб через двадцать минут ты был застёгнут до последней пуговицы.

— Но, послушай, у меня нет сил застёгивать пуговицы. Я умираю.

Тётя Делия нахмурилась.

— Ну ладно, — неохотно сказала она. — Из человеческого сострадания я дам тебе денёк-другой, чтобы встать на ноги. Жду тебя не позднее тридцатого.

— Но, прах побери, что в конце концов случилось? О какой работе ты говоришь? Зачем мне работа? В каком смысле работа?

— Если ты заткнёшься хоть на минуту, я отвечу. Работа простая и к тому же доставит тебе массу удовольствия. Ты знаешь Маркет-Снодсберийскую классическую среднюю школу?

— Конечно, нет.

— Это классическая средняя школа в Маркет-Снодсбери.

Как вы понимаете, ответ мой был ироничен, дальше некуда.

— Не трудно догадаться, — сказал я.

— Откуда мне было знать, что до тебя так быстро дойдёт? Твои умственные способности вошли в поговорку. Ну, хорошо. Итак, Маркет-Снодсберийская классическая средняя школа это, как ты догадался, классическая средняя школа в Маркет-Снодсбери, и я — одна из попечителей.

— Ты хочешь сказать, попечительниц.

— Я не хочу сказать попечительниц. Вспомни, болван, ведь когда ты учился в Итоне, там был совет попечителей? Ну, вот. В этом отношении классическая средняя школа в Маркет-Снодсбери ничем не отличается от Итона. А я — член совета, и мне поручили организовать церемонию вручения призов, которая состоится в последний день сего месяца, чтобы тебе было понятнее, тридцать первого числа. Уяснил?

Я кивнул и сделал ещё один глоток живительной влаги. Даже после такого грандиозного события, как день рождения Гориллы Твистлтона, мне не составило труда следить за ходом её мысли.

— Да. Я внимательно слежу за ходом твоей мысли, тётя Делия. Маркет-Снодсбери: средняя классическая школа: совет попечителей: вручение призов: Проще некуда. Но при чем здесь я?

— Вручать призы будешь ты.

Мои глаза, — нет, я не шучу, — полезли на лоб. Большей бессмыслицы я в жизни не слышал. Бред, да и только. Чтоб такое сморозить, надо день отсидеть на солнце без шляпки.

— Я?

— Ты.

Мои глаза снова полезли на лоб.

— Ты меня имеешь в виду?

— Именно тебя.

Мои глаза полезли на лоб в третий раз.

— Ты водишь меня за нос.

— Я не вожу тебя за нос. Ничто на свете не заставит меня дотронуться до твоего омерзительного носа. Меня подвёл викарий. Вывихнул себе то ли копыто, то ли ляжку и сошёл с дистанции, Написал, что не сможет участвовать в церемонии. Можешь представить себе моё состояние. Я обзвонила всех в округе, но никто не взялся мне помочь. А затем я вспомнила о тебе.

Я решил пресечь этот бред в корне. Как никто другой я готов прийти на помощь тётушкам, которые того заслуживают, но всему есть предел. Так сказать, границы допустимого.

— Ты хочешь, чтобы я раздавал призы в твоей, разрази её гром, школе?

— Вот именно.

— И произнёс речь?

— Естественно.

Я насмешливо рассмеялся.

— Ради всего святого, прекрати кудахтать. Дело слишком серьёзное.

— Я не кудахтал. Я смеялся.

— Правда? Не сомневалась, что ты обрадуешься.

— Я смеялся насмешливо, — объяснил я. — Ты не заставишь меня вручать призы ни за какие коврижки. Даже не надейся.

— Ты будешь вручать призы, мой мальчик, или твоя тень никогда больше не упадёт на порог моего дома. Сам знаешь, что это значит. Забудь об обедах Анатоля раз и навсегда.

Я не совру, если скажу, что задрожал с головы до ног. Речь шла о её шеф-поваре, короле и боге кухни, который умудрялся из обычных продуктов готовить блюда, таявшие во рту. При одном упоминании о нём у меня текли слюнки. Анатоль был тем самым магнитом, который притягивал меня в Бринкли-корт со страшной силой, и, должен признаться, самые счастливые мои воспоминания были связаны с его рагу, подливками, и так далее, и тому подобное. Одна мысль о том, что никогда больше мне не доведётся поглотить всю эту вкуснятину, сводила меня с ума.

— Но послушай! Прах побери, это уж слишком!

— Так и знала, что тебя проймёт. Старый чревоугодник.

— Я не старый чревоугодник, — оскорблённо сказал я. — Нельзя обзывать нехорошими словами человека, который ценит искусство гения.

— Должна признаться, повар у меня, что надо, — согласилась моя ближайшая и дражайшая. — Но тебе не перепадёт ни кусочка, если ты откажешься выполнить мою маленькую пустяковую просьбу. Заруби себе на носу: думать забудь о том, как пахнет его стряпня.

Я начал понимать, что чувствует кролик, попавшийся в капкан.

— Но почему я? Зачем я тебе понадобился? Сама себя спроси, кто я такой?

— Сто раз спрашивала.

— Я имею в виду, тут нужен совсем другой человек. Призы всегда вручают какие-нибудь важные шишки. Когда я учился в школе, к нам на церемонию приезжал премьер-министр или кто-то в этом роде.

— Ты учился в Итоне. Мы, в Маркет-Снодсбери, не так привередливы и готовы аплодировать каждому, у кого есть штрипки.

— Почему бы тебе не поручить это дело дяде Тому?

— Дяде Тому!

— А что такого? У него есть штрипки.

— Берти, — сказала она, — я объясню тебе, почему не могу обратиться к дяде Тому. Надеюсь, ты не забыл, что в Каннах я проигралась в баккара до нитки. Так вот, недалеко то время, когда мне придётся сообщить эту новость Тому. А если я в придачу попрошу его надеть перчатки, цилиндр и раздать призы ученикам средней классической школы в Маркет-Снодсбери, он со мной как пить дать разведётся. Пришпилит записку к подушке и будет таков. Нет, мой мальчик, всё решено и подписано. Мне нужен ты и никто другой.

— Но, тётя Делия, послушай, я для этого дела вовсе не гожусь. Уверяю тебя, ты делаешь большую ошибку. Я всё тебе испорчу. Если не веришь, спроси Дживза, и он расскажет тебе, как однажды я произнёс речь в школе для девочек. Ты даже представить себе не можешь, как глупо я выглядел.

— И я от души надеюсь, что ты будешь выглядеть так же глупо тридцать первого числа сего месяца. Как ты думаешь, почему я выбрала именно тебя? С твоей помощью я оживлю одно из самых тоскливых зрелищ на свете. В конце концов, имею я право повеселиться? Ну, а теперь будь умницей, Берти. Тебе наверняка пора делать утреннюю гимнастику, так что я исчезаю. Жду тебя через день-другой.

Должен вам сказать, тётя Делия поступила со мной самым свинским образом. Бессердечно, вот как я это называю. Несмотря на плачевное состояние, в котором я находился после дня рождения Гориллы Твистлтона, она нанесла мне предательский удар в спину, и теперь, как вы сами понимаете, у меня на душе кошки скребли.

Кошки всё ещё скребли у меня на душе, когда дверь открылась и в комнате появился Дживз.

— Мистер Финк-Ноттль, сэр, — объявил он.

ГЛАВА 5.

Я посмотрел на него одним из своих убийственных взглядов.

— От кого, от кого, Дживз, а от тебя я этого не ожидал, — сказал я. — Тебе прекрасно известно, что вчера я пришёл домой в неурочный час. Ты хорошо знаешь, что я едва успел выпить свой утренний чай. Ты не можешь не понимать, как голос моей тёти Делии действует на человека с головной болью. Короче говоря, ты в курсе моих страданий и тем не менее навязываешь мне каких-то там Ноттлей. Или ты считаешь, я сейчас в состоянии отличить Финка, прах его побери, от Ноттля?

— Но разве вы не дали мне понять, сэр, что желаете видеть мистера Финк-Ноттля, как только он придёт, чтобы лично заняться его делом?

Должен признаться, слова Дживза были для меня всё равно что холодный душ. После всех своих несчастий я совсем забыл, что Гусик нуждается в моей незамедлительной помощи. Само собой, возразить мне было нечего. Своих клиентов нельзя гнать в шею. Я имею в виду, Шерлок Холмс, к примеру, никогда бы не вытурил клиента только потому, что накануне гулял допоздна на дне рождения доктора Ватсона. Я, конечно, предпочёл бы консультировать пострадавших в удобное для меня время, но, если Гусику нравилось вставать с петухами, я не имел прав а увиливать от своих обязанностей.

— Верно, — ответил я. — Ну, хорошо, Дживз. Давай его сюда.

— Слушаюсь, сэр.

— Но сначала принеси мне этот твой коктейль.

— Слушаюсь, сэр.

Не прошло и минуты, как старательный малый вернулся со стаканом на подносе. По-моему, я уже рассказывал вам об опохмелительных коктейлях Дживза и о том, какое действие они оказывают на парня, чья жизнь висит на волоске после разнообразно проведённой ночи. Что там намешано, я сказать не могу. Дживз утверждает, рецепт прост: какой-то соус, сырой желток и щепотка красного перца, но я убеждён на все сто, что хитрый малый просто не желает открыть мне свой секрет. Как бы то ни было, стоит вам проглотить этот напиток, с вами случается нечто удивительное.

Какую-то долю секунды ровным счётом ничего не происходит, словно Природа замерла и чего-то ждёт, затаив дыхание. Затем внезапно вам кажется, что прогремел Трубный Глас и наступил Судный День.

Во всех уголках вашего тела взрываются шутихи, и начинается пожар. В желудке кипит расплавленный свинец. Ураганный ветер пригибает вас к земле, а паровой молот пытается размозжить вам затылок. В ваших ушах гремят колокола, глаза вылезают из орбит, чело покрывается испариной.

А потом, в ту самую минуту, когда вам кажется, что необходимо срочно позвонить адвокату и пока не поздно устроить свои земные дела, ситуация в корне меняется. Ураганный ветер затихает как по волшебству. В ушах перестаёт звенеть. Птички чирикают. Отовсюду доносится мягкая музыка. Солнце выпрыгивает из-за горизонта и вновь радует вас своими лучами.

Через мгновение вы чувствуете, что повсюду царят Тишина и Покой.

Когда я осушил стакан, стоявший на подносе, я, можно сказать, родился заново. Хотя Дживз частенько совершает жуткие промашки относительно одежды и к тому же мало что смыслит в вопросах любви, ума ему не занимать. Надо отдать малому должное: иногда он отмочит такое, что дух захватывает. Мне, к примеру, всегда нравилась его фраза, что кто-то там, убивая самого себя (или чего-то в себе, точно не помню), поднимается всё выше и выше к каким-то там вершинам. Уверяю вас, после коктейля Дживза именно это со мной и произошло. Я понял, что Бертрам Вустер, лежавший в кровати, стал совсем другим Бертрамом: более сильным, добрым и смелым.

— Спасибо, Дживз, — сказал я.

— Не за что, сэр.

— Теперь я в полном порядке. Теперь мне всё по плечу.

— Рад слышать это, сэр.

— И почему я не выпил твой коктейль, прежде чем объясниться с тётей Делией? Должно быть, на меня затмение нашло. Впрочем, что было, того не вернёшь. Расскажи мне о Гусике. Чем закончился бал-маскарад?

— Мистер Финк-Ноттль не был на бале-маскараде, сэр.

Я нахмурился.

— Дживз, — сказал я. — Не скрою, после твоего опохмелительного коктейля мне стало много легче, но это ещё не значит, что ты можешь испытывать моё терпение. Я человек больной, и не в состоянии выслушивать всякую чушь. Мы запихнули Гусика в кэб и отправили к месту назначения, где бы оно ни находилось, а значит, он туда прибыл.

— Нет, сэр. Насколько мне известно со слов мистера Финк-Ноттля, он сел в кэб, будучи твёрдо убеждён, что бал-маскарад, на который его пригласили, состоится на Саффолк-сквер, семнадцать, в то время как нужный ему адрес был Норфолк-террас, семьдесят один. Подобного рода заблуждения характерны для определённого рода людей, которых, как и мистера Финк-Ноттля, можно отнести к типу мечтателей.

— Лично я назвал бы этих типов недоумками.

— Да, сэр.

— Ну, а дальше?

— Высадившись у дома семнадцать на Саффолк-сквер, мистер Финк-Ноттль попытался расплатиться за проезд.

— Что же ему помешало?

— Отсутствие денег, сэр. Внезапно мистер Финк-Ноттль обнаружил, что забыл и кошелёк, и пригласительный билет на каминной полке в доме своего дяди, где он остановился по прибытии в Лондон. Ему ничего не оставалось, как позвонить в дверь и, объяснив, что его ждут, обратиться к дворецкому с просьбой заплатить кэбмену по счётчику. Дворецкий же в категорической форме заявил, что не знает ни о каком бале и что сегодня гостей вообще не принимают.

— Не захотел раскошелиться?

— Нет, сэр.

— А потом?

— Мистер Финк-Ноттль приказал кэбмену отвезти его в дом своего дяди.

— Ну, почему на этом его мытарства не закончились? Кто ему помешал взять деньги, пригласительный билет и отправиться туда, где его ожидали?

— Мне следовало упомянуть, сэр, что мистер Финк-Ноттль также забыл на каминной полке ключ от входной двери.

— Он мог позвонить.

— Мистер Финк-Ноттль, сэр, звонил в течение пятнадцати минут, а потом вспомнил, что сторож (дом в это время пустует, и прислуга находится в отпуске) отпросился у него на день, чтобы навестить своего сына моряка в Портсмуте.

— Святые угодники и их тётушка!

— Да, сэр.

— Твоим мечтательным типам, как я погляжу, скучать не приходится.

— Нет, сэр.

— И чем всё закончилось?

— Мистер Финк-Ноттль неожиданно понял, что оказался в двусмысленном положении. Он задолжал кэбмену довольно приличную сумму денег, а платить ему было нечем.

— Он мог объяснить, что произошло.

— Кэбменам невозможно что-либо объяснить, сэр. Мистер Финк-Ноттль попытался рассказать о своих затруднениях, но кэбмен усомнился в его искренности.

— Будь я на месте Гусика, умотал бы, не думая.

— Именно эта мысль пришла в голову мистера Финк Ноттля, сэр. Он бросился бежать со всех ног, но в последний момент кэбмену удалось схватить его за плащ. Мистер Финк-Ноттль рванулся, скинул с себя плащ, и его появление в маскарадном костюме, по всей видимости, было для кэбмена в определённом смысле шоком. Мистер Финк-Ноттль сообщил мне, что услышал за своей спиной сдавленный крик, а оглянувшись, увидел кэбмена, который закрыл лицо руками и прижался к своему экипажу. Мистер Финк-Ноттль считает, что кэбмен молился. Неотёсанный, суеверный мужлан, сэр. Возможно, пьяница.

— Даже если он был трезвенником, могу поспорить, сейчас его не оторвать от бутылки. Думаю, он не стал дожидаться, пока откроются пивные.

— Весьма вероятно, сэр, в данных обстоятельствах ему не помешал бы напиток, восстанавливающий силы.

— В данных обстоятельствах он не помешал бы и Гусику. Разрази меня гром, что с ним приключилось дальше? Лондон ночью — и, если уж на то пошло, днём тоже — не место для джентльмена в красном трико.

— Нет, сэр.

— На него будут косо смотреть.

— Да, сэр.

— Я прямо-таки вижу, как бедолага пробирается по тёмным улочкам, ныряет в переулки и прячется за мусорные бачки.

— Примерно так и было, сэр, насколько я понял из слов мистера Финк-Ноттля. Только спустя несколько часов ему удалось добраться до резиденции мистера Сипперли, где он переночевал и смог переодеться утром.

Я откинулся на подушки и задумался. Чело моё было нахмурено. Оказывать своим старым, добрым школьным друзьям услуги — дело, конечно, благородное, но я только сейчас понял, что взвалил на себя почти непосильное бремя, взявшись помочь такому тюфяку, увальню и слюнтяю, как Гусик. С моей точки зрения, придурку нужен был не совет опытного, умудрённого жизнью человека, а обитая войлоком камера в психушке и ещё два санитара, которые не дали бы ему случайно спалить эту камеру дотла.

По правде говоря, на мгновение мне захотелось отказаться от этого дела и снова спихнуть его на Дживза. От подобного шага меня удержала лишь гордость, присущая всем Вустерам. Когда мы, Вустеры, с боевым кличем выхватываем шпаги, мы не размахиваем ими попусту, чтобы потом вложить в ножны. К тому же мне было ясно как дважды два, что, после того как мы с Дживзом разругались в пух и прах по поводу белого клубного пиджака, любая проявленная мною слабость может рано или поздно лишить меня этого шикарного туалета.

— Надеюсь, ты понимаешь, Дживз, — сурово сказал я (хоть я и не люблю бередить раны поверженных врагов, изредка следует ставить на место зарвавшихся малых), — что ты целиком и полностью виноват в несчастьях мистера Финк-Ноттля?

— Сэр?

— Можешь твердить «сэр» сколько влезет, тебя это не спасёт. Ты прекрасно знаешь, что я имел в виду. Не прикидывайся, Дживз. Если б ты не настоял, чтобы Гусик пошёл на бал-маскарад, — а я с самого начала утверждал, что твой план ни в какие ворота не лезет, — он не вляпался бы в зту историю.

— Да, сэр, но я не мог предвидеть:

— Предвидеть надо всегда и всё, — твёрдо сказал я. — Заруби себе это на носу, Дживз. Я уже не говорю о том, что, если б Гусик надел костюм Пьеро, против чего ты тоже возражал, он никогда не попал бы в такой ужасный переплёт. В костюме Пьеро, как тебе известно, имеются карманы. Однако, — продолжал я более мягким тоном, — не будем ворошить прошлое. Давай считать, ты набрался опыта и больше никого и никогда не заставишь напяливать красное трико. Гусик в гостиной?

— Да, сэр.

— Тащи его сюда. Поглядим, чем можно ему помочь.

ГЛАВА 6.

На лице Гусика, стоявшего передо мной в позе умирающего лебедя, всё ещё не стёрлись следы бурно проведённой ночи. Глаза у него бегали, губы дёргались, уши двигались, и похож он был на рыбу, вытащенную из воды. Я устроился поудобнее на подушках, прищурился и приготовился оказать придурку первую помощь.

— Салют, Гусик.

— Здравствуй, Берти.

— Привет.

— Привет.

Покончив с формальностями, я решил деликатно перейти к событиям прошлой ночи.

— Я слышал, тебе досталось.

— Да.

— Скажи спасибо Дживзу.

— Дживз здесь ни при чём.

— Ещё как при чём.

— Он не виноват. Я забыл деньги и ключ:

— А сейчас забудь Дживза. Должен сообщить тебе один маленький секрет, — я решил взять быка за рога и сразу открыть все карты. — Дживз больше не занимается твоим делом.

Это его потрясло, дальше некуда. Челюсть у него отвалилась, уши перестали двигаться. Теперь он стал похож на рыбу, вытащенную из воды в прошлом году, которую по рассеянности забыли выбросить из лодки.

— Что?!

— Да.

— Дживз больше не:

— Вот именно.

— Но:

Я перебил его, стараясь, чтобы мой голос звучал доброжелательно и одновременно твёрдо.

— Считай, тебе крупно повезло. Неужели события той ужасной ночи ничему тебя не научили? Разве ты не понял, что Дживз оскандалился, хуже не бывает? Даже на великих мыслителей иногда накатывает. Даже блестящие умы дают осечку. Уверяю тебя, Дживз сильно опустился. Я давно за ним наблюдаю, и, можешь не сомневаться, бедный малый день ото дня теряет форму. Ему надо как следует отдохнуть и прочистить мозги. Ты, конечно, удивлён? Наверняка ты хотел с ним посоветоваться?

— Естественно. Только за этим я сюда и пришёл.

— Не выйдет. Как я уже говорил, мне пришлось дать Дживзу отвод.

— Но, Берти, прах побери:

— Дживз, — решительно произнёс я, — отстранён от дела. Теперь им занимаюсь я.

— Какой от тебя толк? Чем ты можешь мне помочь?

Я подавил в себе вполне справедливое возмущение. Мы, Вустеры, умеем прощать. Мы всегда делаем скидки и снисходительно относимся к людям, которые ночь напролёт шляются по Лондону в красных трико.

— Посмотрим, — спокойно ответил я. — Присядь, и давай всё обсудим. Лично я считаю, ты напрасно кипятишься. Решить твою проблему — раз плюнуть. Говоришь, она уехала отдыхать в поместье своих знакомых? Ежу ясно, что тебе следует отправиться вслед за ней и не отходить от неё ни на шаг. Элементарно, мой дорогой Ватс: Гусик.

— Но я не могу свалиться как снег на голову незнакомым мне людям.

— Разве ты их не знаешь?

— Конечно, нет. Я никого не знаю.

Я поджал губы. Ситуация осложнялась.

— Я слышал только, что их фамилия Траверс, а живут они в Бринкли-корте в Вустершире.

Мои губы разжались сами собой.

— Гусик, — сказал я, по-отечески улыбаясь придурку, — возблагодари бога за то, что Бертрам Вустер тобой заинтересовался. Как я и предвидел, мне ничего не стоит устроить твои сердечные дела. Ты сегодня же отправишься в Бринкли-корт и будешь там почётным гостем.

Его затрясло, как в лихорадке. Неудивительно. Он наверняка не ожидал, что я могу щёлкать самые сложные проблемы как орешки.

— Но, Берти, неужели ты знаком с этими Траверсами?

— Эти Траверсы, как ты их называешь, моя тётя Делия и её муж.

— Боже мой!

— Вот видишь, Гусик, — сказал я. — Надеюсь, теперь ты понял, как сильно тебе со мной повезло? Ты обратился к Дживзу, и что он тебе посоветовал? Вырядиться в красное трико, нацепить омерзительную козлиную бороду и отправиться на бал-маскарад. А чем всё закончилось? Пшиком. Я уже не говорю о тех душевных муках, которые тебе пришлось испытать. Затем я беру бразды правления в свои руки, и твоим мучениям приходит конец. Разве Дживз смог бы отправить тебя в Бринкли-корт? Даже не надейся. Тётя Делия вовсе не его, а моя тётя. Как ты понимаешь, я лишь размышляю вслух, чтобы до тебя скорее дошло.

— Боже мой, Берти! Даже не знаю, как тебя благодарить.

— Дорогой мой!

— Да, но послушай:

— Что ещё?

— Как мне себя вести, когда я туда приеду?

— Если б ты знал Бринкли-корт, ты никогда не задавал бы подобные вопросы. Ты окажешься в романтическом месте и не сможешь спасовать при всём своём желании. Великие влюбленные прошлых веков объяснялись дамам своего сердца именно в Бринкли. Им просто удержу не было. Представь, что ты прогуливаешься с девушкой по прохладным аллеям, сидишь рядом с ней на тенистых лужайках, катаешь её на лодке по зеркальным водам озера. Голову могу дать на отсечение, не пройдёт и нескольких дней, как ты:

— Прах меня побери, ты абсолютно прав!

— Конечно, прав. Я обручался в Бринкли трижды. К счастью, без последствий, но факт остаётся фактом. Заметь, я ехал туда только для того, чтобы отдохнуть. У меня и в мыслях не было за кем-нибудь приударить, тем более сделать предложение. Однако стоило мне туда попасть, я вцеплялся в первую попавшуюся девицу и изливал ей свою душу. Должно быть, там воздух особый или что-нибудь в этом роде.

— Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду. Несколько дней — именно то, что мне нужно. В Лондоне, — будь он проклят! — все спешат как на пожар. Невозможно сосредоточиться.

— Вот именно. Ты остаёшься с девушкой наедине не больше, чем на пять минут, и если хочешь, чтобы она вышла за тебя замуж, должен сделать ей предложение, выпалив его скороговоркой.

— Верно. Лондон выбивает меня из колеи. Я стану совсем другим, когда окажусь на природе. Всё-таки какое счастье, что эта Траверс оказалась твоей тётей.

— В каком смысле «оказалась моей тётей»? Она всегда была моей тётей.

— Я имею в виду, это просто удивительно, что Медлин решила погостить именно у неё.

— Ничего удивительного. Медлин Бассет — лучшая подруга моей кузины Анжелы. Когда мы отдыхали в Каннах, их водой было не разлить.

— О, так ты познакомился с Медлин в Каннах? — Придурок благоговейно закатил глаза и, за неимением хвоста, завибрировал всем телом. — Ах, Берти! Если б только я мог её там видеть! Как упоительно, должно быть, она выглядела в купальном костюме! Ах, Берти:

— Да, конечно, — рассеянно сказал я.

Честно говоря, выслушивать подобную дребедень выше моих сил, даже когда я нахожусь в нормальном состоянии, а после бурно проведённой ночи моё состояние никак нельзя было назвать нормальным, несмотря на фугасный коктейль Дживза. Я нажал на кнопку звонка и, когда услужливый малый материализовался через мгновение в спальной, попросил его принести мне телеграфный бланк и карандаш, а затем написал тёте Делии, что мой друг, мистер Финк-Ноттль, приедет в Бринкли-корт насладиться её гостеприимством.

— Держи, — я протянул телеграмму Гусику. — Отправишь её из первого попавшегося почтового отделения и считай, твоё дело в шляпе.

Бедолага умчался, размахивая бланком, как флагом, и продолжая вибрировать всем телом, а я повернулся к Дживзу и вкратце изложил ему ход задуманной мной операции.

— Видишь, как всё просто, Дживз, — сказал я. — Ничего вычурного.

— Нет, сэр.

— Ничего сложного и ненужного. Ничего сногсшибательного. Матушка-природа всё исправит в лучшем виде.

— Да, сэр.

— Уверяю тебя, я избрал единственно правильный путь. Как называется, когда двое молодых людей противоположного пола живут в уединённом месте, видятся чуть ли не каждый день и постепенно начинают испытывать одни и те же чувства?

— Возможно, вы имеете в виду «слияние душ», сэр?

— Вот-вот. Я делаю ставку на слияние душ, Дживз. Слияние душ — это то, что доктор прописал. В данный момент, как тебе известно, Гусик слова из себя не может выдавить, находясь рядом с предметом своей страсти. А теперь подумай, что произойдёт через недельку-другую, после того как они день за днём будут брать сосиски с одного и того же блюда за завтраком, нарезать ветчину от одного окорока, угощаться кусками одного пирога с говядиной и почками, да ведь:

Я прервал себя на полуслове. Меня осенила очередная гениальная мысль.

— Боже всемогущий, Дживз!

— Сэр?

— Вот тебе яркий пример, как всегда и всё надо предвидеть. Ты слышал, как я только что упоминал сосиски, ветчину, говядину и почки?

— Да, сэр.

— Отменяется. Категорически и бесповоротно. Я чуть было не допустил роковую ошибку. Подай мне ещё один бланк и карандаш. Необходимо предупредить Гусика об опасности. Девица должна видеть, что он по ней сохнет, а она никогда этого не увидит, если он начнёт обжираться сосисками.

— Нет, сэр.

— Вот именно. — И, взяв телеграфный бланк и карандаш, я написал:

Финк-Ноттль.

Бринкли-корт.

Маркет-Снодсбери.

Вустершир.

Не прикасайся к сосискам и ветчине.

Берти.

— Отправь немедленно, Дживз.

— Слушаюсь, сэр.

Я с облегчением откинулся на подушки.

— Обрати внимание, Дживз, — сказал я, — как непринуждённо и естественно я взялся за решение этого дела. Заодно заметь, что я твёрдо держу бразды правления в своих руках. Надеюсь, ты, наконец, понял, что тебе неплохо было бы изучить мои методы.

— Несомненно, сэр.

— И даже сейчас, Дживз, тебе не постичь всей глубины и тонкости моего плана. Знаешь ли ты, почему тётя Делия примчалась ко мне как угорелая сегодня утром? Представь, она потребовала, чтобы я вручал призы ученикам какой-то дурацкой школы в Маркет-Снодсбери, где она является попечителем.

— Вот как, сэр? Боюсь, это не доставит вам удовольствия.

— Можешь не сомневаться, я не собираюсь вручать никаких призов. Пусть теперь у Гусика голова болит.

— Сэр?

— Я намереваюсь, Дживз, телеграфировать тёте Делии, что не смогу приехать, и предложу ей натравить на её маленьких иродов мистера Финк-Ноттля.

— Но если мистер Финк-Ноттль откажется, сэр?

— Откажется? Думаешь, у него хватит духу? Представь себе следующую картину, Дживз: Бринкли-корт, гостиная, Гусик, загнанный в угол, и тётя Делия, нависающая над ним и издающая охотничий клич. Скажи по совести, Дживз, ты в состоянии представить себе, что Гусик от чего-либо откажется?

— Нет, сэр. Вы правы. Миссис Траверс — сильная, волевая личность.

— Гусик даже пикнуть не посмеет. Конечно, он мог бы потихоньку улизнуть, но он никогда не уедет из Бринкли-корта, потому что не захочет покинуть мисс Бассет. О нет, Гусик согласится вручать призы, как миленький, а я избавлюсь от поручения, при одной мысли о котором, по правде говоря, душа моя уходит в пятки. Стоять на сцене и произносить прочувствованную речь перед разгильдяями, шалопаями и бездельниками: Ну уж нет, увольте! Боже правый! Я на своей шкуре испытал, что это такое. Помнишь, я выступал в школе для девочек?

— Во всех подробностях, сэр.

— Выставил себя на посмешище, вот что я тебе скажу.

— Вы, безусловно, были не в ударе, сэр.

— Знаешь что, Дживз, принеси-ка мне ещё один твой коктейль. После всех этих передряг мне стало как-то не по себе.

* * *

Я думаю, тётя Делия вернулась домой часа через три после нашего с ней разговора, потому что ответ на свою телеграмму я получил сразу по окончании ленча.

Текст, который она написала, видимо, под влиянием обуревавших её чувств, был следующим:

Собираюсь проконсультироваться у адвоката, является ли убийство идиота-племянника преступлением. Надеюсь, нет. Твоё поведение выходит за рамки приличия. С какой стати ты навязываешь мне своих дурацких друзей? Может, ты решил, что Бринкли-корт — лепрозорий? Кто такой этот Пенёк-Бутылёк? Целую, Траверс.

Я, конечно, предвидел, что сгоряча она на меня обрушится, и поэтому ответ мой был краток.

Он не Пенёк-Бутылёк. Он Финк-Ноттль. С приветом. Берти.

Гусик, должно быть, прибыл в Бринкли-корт сразу после тёти Делии, потому что не прошло и двадцати минут, как Дживз вручил мне ещё одну телеграмму:

Только что получил подписанную тобой шифровку: «Не прикасайся к сосискам и ветчине». Немедленно вышли ключ к шифру. Финк-Ноттль.

Я ответил:

И к почкам тоже. Счастливо оставаться. Берти.

Я сделал ставку на то, что Гусик произведёт благоприятное впечатление на тётю Делию, так как ей всегда нравились ненавязчивые, покладистые, услужливые тюфяки, которые слова поперёк сказать не смеют. Очередная телеграмма доказала мою прозорливость. Тётя Делия явно умерила свой пыл.

Вот что я прочитал:

Твой друг только что прибыл. Ожидала увидеть полного дебила, благо он твой друг, но была приятно разочарована. Придурковат малость, но в общем и целом вполне приличный молодой человек, и к тому же кладезь премудрости во всём, что касается тритонов. Подумываю организовать ему несколько лекций в округе. Тем не менее, ты нахал. Мой дом не гостиница для отдыхающих. Скажу подробнее, что о тебе думаю, когда приедешь. Жду не позднее тридцатого. Не забудь штрипки. Целую. Траверс.

Я начал приводить свой план в исполнение и, соответственно, телеграфировал:

Посмотрев календарь, убедился, что очень важные встречи не дают мне возможности приехать. Глубоко сожалею. Пока-пока. Берти.

Её ответ был зловещим:

Значит, вот ты как? Запихни свой календарь и свои важные встречи сам знаешь куда. «Глубоко сожалею», надо же! Позволь напомнить тебе, мой мальчик, если не приедешь, твои сожаления окажутся куда глубже, чем ты думаешь. Даже не надейся, что тебе удастся открутиться от вручения призов. Глубоко сожалею, что Бринкли-корт в ста милях от Лондона, и я не в состоянии сей момент проломить тебе голову кирпичом. Целую. Траверс.

Наступил решительный момент. Пришло время сыграть ва-банк. Я поставил на кон свою судьбу, стиснул зубы и написал:

Но, прах побери, послушай! Честное слово, ты без меня обойдёшься, лучше некуда. Предоставь вручать призы Финк-Ноттлю. Гарантирую стопроцентный успех. Останешься довольна. У него врождённый дар вручать призы, не сомневайся в этом ни на минуту. Тридцать первого числа сего месяца он толкнёт такую речь, что ты будешь визжать и плакать. Уверяю тебя, Огастес Финк-Ноттль произведёт сенсацию. Держись за него обеими руками. Если упустишь, второй такой шанс тебе никогда не представится. Пламенный привет. Берти.

Примерно в течение часа я едва дышал, зато потом вздохнул полной грудью. Ответ тёти Делии вознёс меня на седьмое небо.

Бог с тобой. Ты трус, предатель и мягкотелое беспозвоночное, но с этим всё равно ничего не поделаешь. Поручила вручать призы Пеньку-Бутыльку. Оставайся в Лондоне и не забудь попасть под машину. Целую. Траверс.

Можете представить, какое облегчение я испытал. У меня словно гора с плеч свалилась. Даже если б я накачался коктейлями Дживза по самое горло, я вряд ли почувствовал бы себя лучше. Хотите верьте, хотите нет, я даже запел, переодеваясь к обеду. В «Трутне» моя радость проявилась так бурно, что ребята попросили меня умерить мой пыл. А когда я вернулся домой и улёгся в свою старую добрую кровать, я заснул сном младенца, едва моя голова коснулась подушки. Можно сказать, гроза пронеслась над моей головой, и я снова был свободен, как ветер.

Надеюсь, теперь вам будет нетрудно представить моё изумление, когда, проснувшись, я обнаружил на подносе рядом с чашкой живительной влаги очередную телеграмму.

По правде говоря, на какое-то мгновение сердце моё перестало биться. Вдруг тётя Делия передумала? Женщины на всё способны. Вдруг Гусик решил, что не в силах вынести предстоящей пытки и драпанул, спустившись ночью по водосточной трубе? Можете мне поверить, я вскрыл телеграмму дрожащими руками. На секунду в голове моей всё помутилось. А затем, пробежав текст глазами, я вскрикнул от неожиданности.

— Сэр? — спросил Дживз, остановившись у порога. Я перечитал телеграмму. Сомнений не оставалось. Нет, мои глаза меня не обманули.

— Дживз, — сказал я, — знаешь, что?

— Нет, сэр.

— Ты знаешь мою кузину Анжелу?

— Да, сэр.

— А Тяпу Глоссопа знаешь?

— Да, сэр.

— Ну так вот, они расторгли помолвку.

— Мне очень жаль, сэр.

Я перечитал телеграмму в третий раз.

— Ошибиться невозможно. Интересно, из-за чего они поскандалили?

— Этого я не знаю, сэр.

— Естественно, — несколько раздражённо произнёс я. — Не будь ослом, Дживз.

— Слушаюсь, сэр.

Я задумался. Честно говоря, настроение у меня испортилось, дальше некуда.

— Придётся ехать в Бринкли-корт, Дживз, — сказал я. — Тётя Делия наверняка сама не своя, и я считаю, моё место рядом с ней. Упакуй мои чемоданы и поезжай на поезде. Он отходит в двенадцать сорок пять у меня назначена встреча с одним деятелем, но сразу после ленча я поеду в Бринкли на машине.

— Слушаюсь, сэр.

Я снова задумался.

— Можешь мне поверить, я испытал шок, Дживз.

— Несомненно, сэр.

— Самый настоящий шок. Анжела и Тяпа: Это надо же! Мне всегда казалось, разлучить их так же трудно, как отодрать обои от стенки. Жизнь печальна, Дживз.

— Да, сэр.

— Тем не менее она бьёт ключом.

— Очень верно подмечено, сэр.

— Хорошо, Дживз. А теперь приготовь мне ванну.

— Слушаюсь, сэр.

ГЛАВА 7.

Я ехал в Бринкли-корт на своём старом, добром двухместном автомобиле и думал не переставая. Мысли так и крутились в моей голове. Последние новости о том, что между Тяпой и Анжелой пробежала чёрная кошка, расстроили меня чуть ли не до слёз.

Тут мне следует сказать, что я весьма одобрительно относился к предполагаемому брачному союзу. Как правило, когда твой приятель женится на твоей знакомой, очень часто хочется нахмурить брови, поджать губы и искренне посоветовать ему, ей или им обоим вовремя одуматься. Но ни к Тяпе, ни к Анжеле у меня не было никаких претензий. Тяпа, хоть и любил строить из себя шута горохового, был парнем, что надо, а Анжела была девушкой на все сто. Короче говоря, они были классной парой, и мне всегда казалось, что их два сильных сердца бились как одно.

Само собой, изредка они скандалили, например, когда Тяпа, — с его точки зрения, в порыве откровенности, а с моей — в очередном припадке безумия, сказал Анжеле, что в её новой шляпке она похожа на болонку. Но милые бранятся, только тешатся, без этого не бывает, и я не сомневался, что Тяпа получил хороший урок и впредь жизнь двух влюблённых пойдёт как по маслу.

Тем более мне было непонятно, почему они расторгли помолвку и что привело, так сказать, к полному разрыву дипломатических отношений.

Я ломал себе голову над этой проблемой, напрягая мощный мозг Вустера, как никогда, но так ничего и не придумал. Причина, по которой Тяпа и Анжела решили расстаться, ускользала от моего понимания. Не стану скрывать, нога моя невольно давила на педаль газа. Мне не терпелось узнать новости из первых рук, а так как все шесть цилиндров трудились, не жалея лошадиных сил, я попал в Бринкли-корт в рекордно короткий срок и уединился с тётей Делией примерно за час до вечерних коктейлей, которые в её доме всегда подают перед обедом.

По-моему, она мне обрадовалась. Более того, она сказала, что рада меня видеть, и, можете мне поверить, любая другая моя тётушка скорее отрезала бы себе язык, чем сделала бы подобное заявление, Если я по собственной воле навещаю своих ближайших и дражайших, они смотрят на меня с тоской и страхом во взорах и с замиранием сердца ждут, когда же, наконец, я уберусь восвояси.

— Очень благородно с твоей стороны, Берти, — сказала она.

— Моё место рядом с тобой, тётя Делия.

С первого взгляда было ясно, что последние события выбили её из колеи. Да, она явно была не в своей тарелке. Куда подевались её весёлость и добродушная улыбка? Поверьте, от них не осталось и следа. Я с чувством сжал ей руку, желая показать, что моё сердце тоже обливается кровью.

— Плохо дело, о моя плоть и кровь, — сказал я. — Мне кажется, ты окончательно скисла. Похоже, тебя совсем задёргали.

Она громко фыркнула. Лицо у неё перекосилось, словно она проглотила тухлую устрицу.

— Задёргали, не то слово. У меня минуты спокойной не было с тех пор, как я вернулась из Канн. Не успела я переступить, — тут тётя Делия перешла на охотничий жаргон, — этот чёртов порог, всё полетело вверх тормашками. А начались мои неприятности с неразберихи из-за призов.

На мгновение она умолкла и бросила на меня убийственный взгляд.

— Я многое хотела сказать тебе по этому поводу, мой мальчик, но раз уж ты такой благородный, будем считать, твоя хулиганская выходка сошла тебе с рук. Может, оно и к лучшему, что так получилось. Есть мнение, твой Пенёк-Бутылёк будет иметь огромный успех. Он парень неплохой, хоть и помешан на тритонах.

— Он рассказывал тебе о тритонах?

— Без передышки. И при этом сверкал глазами, как пират. Впрочем, если б это было моим последним горем, я была бы счастлива. Меня куда больше волнует, что скажет Том, когда начнёт выяснять со мной отношения.

— Дядя Том?

— Послушай, — раздражённо произнесла тётя Делия, — я предпочла бы, чтобы ты называл его как-нибудь иначе. Каждый раз, когда ты говоришь «дядя Том», мне кажется, он превратится в негра и начнёт играть на банджо. Ладно, бог с тобой. В конце концов это не имеет значения. Очень скоро мне придётся признаться Тому, что я просадила все деньги в баккара, и чем это закончится, мне страшно подумать.

— Ну, Время — Великий Целитель:

— Меня не волнует время — великий целитель. Мне необходимо получить от Тома чек на пятьсот фунтов для моего журнала «Будуар миледи» не позднее третьего июня.

По правде говоря, я разволновался. Помимо того что я от души сочувствовал тёте Делии, как племянник, судьба «Будуара миледи» была мне далеко не безразлична. Дело в том, что как-то я опубликовал там статью «Что носит хорошо одетый мужчина», и с тех пор журнал стал дорог моему сердцу. Сентиментальность, скажете вы. Ну и пусть. Мы, журналисты-профессионалы, не стыдимся этого чувства.

— Разве «Будуар» на мели?

— Он на неё сядет, если Том не раскошелится. Пока журнал не будет твёрдо стоять на ногах, ему нужна поддержка.

— Ты говорила, он нетвёрдо стоял на ногах два года назад.

— Да. С тех пор ничего не изменилось. Сам попробуй издавать еженедельный журнал для женщин, а потом поговорим с тобой о ногах.

— Ты считаешь, тебе не удастся вытряхнуть из дяди: твоего мужа деньги?

— Сам посуди, Берти, До сих пор, когда журналу позарез требовались субсидии, я весело и беспечно обращалась к Тому и выуживала нужную мне сумму так же легко, как ребёнок конфетку у ворчливого отца. Но Том только что получил от налоговой инспекции извещение с требованием уплатить дополнительно пятьдесят восемь фунтов, один шиллинг и три пенса, и теперь с утра до вечера твердит, что наша страна пошла по социалистическому пути развития, что мы катимся в пропасть и что ничего хорошего нас не ждёт.

По правде говоря, я не удивился. Дядя Том был человеком, мягко говоря, со странностями. Самые мизерные траты приводили его в исступление. Денег у него куры не клевали, но он доводил себя до белого каления каждый раз, когда приходилось платить по счетам.

— Если б не Анатоль и его кухня, бедняга Том свёл бы себя в могилу. Хвала Всевышнему, что Анатоль существует.

Я согласно кивнул.

— Добрый, старый Анатоль.

— Аминь, — сказала тётя Делия.

Затем выражение исступлённого восторга, которое, как вы понимаете, не могло не появиться при упоминании об Анатоле, исчезло с её лица.

— Не будем отвлекаться, — решительно заявила она. — Я говорила, что не успела я вернуться из Канн, всё полетело кувырком. Сначала вручение призов, потом история с Томом и, наконец, эта идиотская ссора Анжелы с молодым Глоссопом.

Я сочувственно покачал головой.

— Можешь мне поверить, тётя Делия, когда я услышал о расторжении помолвки, я расстроился, дальше некуда. Из-за чего они разругались?

— Из-за акул.

— Что?

— Из-за акул. Вернее, из-за одной акулы. Той самой, которая чуть не слопала бедняжку, когда она каталась на водных лыжах в Каннах. Ты помнишь акулу Анжелы?

Ещё бы мне не помнить акулу Анжелы. Надо быть бесчувственным чурбаном, чтобы забыть, как подводное чудовище едва не разорвало на куски твою кузину. События тех дней всё ещё были свежи в моей памяти.

А чтоб вам было понятнее, о чём идёт речь, я вкратце изложу суть дела. Вы ведь представляете себе, что такое водные лыжи. Моторная лодка, к которой привязана верёвка, летит по воде. Вы стоите на доске (той самой, которую почему-то называют водными лыжами) и держитесь за верёвку, в то время как лодка тащит вас то в одну сторону, то в другую. Само собой, изредка вы теряете равновесие и плюхаетесь в воду, а затем плывёте к доске и снова цепляетесь за верёвку. Развлечение, прямо скажем, дурацкое, но тем не менее многим оно нравится.

Ну так вот, судя по рассказу Анжелы, она едва успела уцепиться за верёвку после очередного кувырка в море, как в доску врезалась озверевшая от чего-то акула, и бедняжка в который раз отправилась глотать солёную воду. Пока она вновь добралась до доски, а парень в лодке разобрался, что к чему, моей кузине, как вы понимаете, было не до смеха.

Огромная хвостатая хищница, опять же со слов Анжелы, так и норовила цапнуть её за ногу, но к счастью всё время промахивалась, так что помощь подоспела в нужный момент. Несчастная девочка чуть не умерла от страха и несколько недель подряд рассказывала в подробностях всем и каждому, как акула хотела ей отобедать, но осталась с носом.

— Ещё бы мне не помнить акулу Анжелы, — сказал я. — Но как можно разругаться из-за акулы?

— Вчера Анжела рассказала Глоссопу, что произошло.

— Ну?

— Глаза у неё блестели, она по-детски всплёскивала своими маленькими ручками, а голос её дрожал от возбуждения.

— Естественно.

— Сам понимаешь, девушка вправе ждать от своего жениха утешительных слов и сочувствия, а как поступил этот трижды проклятый Глоссоп? Сначала он сидел в кресле, как тюфяк, и слушал её, словно речь шла о погоде, когда же она закончила свой рассказ, он небрежно вытащил мундштук изо рта и сказал: «Должно быть, ты приняла за акулу обыкновенное бревно».

— Не может быть!

— Ещё как может. А когда Анжела объяснила, что зверюга всё время выпрыгивала из воды и пыталась её укусить, он снова вынул мундштук и изрёк: «Ах! Значит, это была камбала. Наверняка ей хотелось порезвиться.» Ну, как тебе это понравится? Как бы ты поступил на месте Анжелы? Она у меня гордая, чувствительная, хорошо воспитанная девочка, так что ей ничего не оставалось, как сказать ему, что он осёл, кретин, идиот и порет несусветную чушь.

По правде говоря, я был целиком на стороне Анжелы. Такое приключение раз в жизни бывает, и, когда ты им делишься, а в ответ выслушиваешь, что тебе это всё приснилось, поневоле хочется заскрежетать зубами. Помню, в школе меня как-то заставили прочитать одну книгу, где парень по имени Отелло рассказывал своей девушке, что однажды он попал к каннибалам и те устроили ему весёлую жизнь. Так вот, представьте себе, что после описания какой-нибудь ужасной сцены, когда вождь собирался проткнуть его вилкой, девица, вместо того чтобы воскликнуть: «Ах! Какой кошмар!», сладко зевнула бы, а потом заявила, что он сильно преувеличивает и скорее всего спутал каннибалов с вегетарианцами.

Да, я целиком был на стороне Анжелы.

— Но послушай, неужели он не пошёл на попятную, когда увидел, как она распсиховалась?

— И не подумал. Начал с пеной у рта доказывать свою правоту. Оба они распалялись всё больше и больше, а в результате она посоветовала ему не обжираться и делать зарядку по утрам, если он не хочет стать поперёк себя шире, а он высказался по поводу современной моды пользоваться пудрами и помадами, сравнив её лицо с оштукатуренной стенкой. Они обменивались любезностями довольно долго, а потом раздался взрыв и их помолвка разлетелась вдребезги. Меня это выбило из колеи, Берти. Слава богу, что ты приехал.

Я был тронут до глубины души.

— Я не мог не приехать, тётя Делия. Я чувствовал, что ты во мне нуждаешься.

— Да. Не в тебе конечно, а в Дживзе, но ты сам это знаешь. Дживз был первым, о ком я подумала, когда они разругались. Без Дживза нам не обойтись. Его мощный ум в два счёта оценит ситуацию и возьмет её под контроль.

Нет сомнений, если б я стоял, я бы пошатнулся. Наверняка пошатнулся бы, не сомневайтесь в этом ни на минуту. Но пошатнуться, сидя в кресле, практически невозможно, поэтому только по моему лицу можно было прочесть обуревавшие меня чувства.

До сих пор я старался из последних сил утешить тётю Делию и, как и подобает любящему племяннику, готов был на любые жертвы, чтобы поддержать её в трудную минуту. Сейчас же я словно окаменел. Хотите верьте, хотите нет, я стал как каменный.

— Дживз! — воскликнул я сквозь стиснутые зубы.

— Будь здоров.

Она допустила непростительную ошибку, и я поспешил её исправить.

— Я не чихнул. Я сказал «Дживз».

— Да, Дживз! Какой человек! Уверена, для него решить все мои проблемы раз плюнуть. Второго такого, как он, нет и быть не может.

Мне показалось, я окаменел ещё больше.

— Осмелюсь оспорить твои слова, тётя Делия.

— Чего ты осмелишься?

— Оспорить твои слова.

— Зачем?

— Затем, что Дживз безнадёжен.

— Что?

— Абсолютно безнадёжен. Он окончательно и бесповоротно потерял свою форму. Всего несколько дней назад я вынужден был отстранить его от дела, потому что он вёл его из рук вон плохо. И к тому же мне неприятно допущение, — по-моему, это называется допущением, — что Дживз единственный, кто шевелит мозгами. Я протестую против того, что все так и норовят обратиться к нему за помощью и жужжат вокруг него, как мухи, при этом начисто забывая о моём существовании.

Она открыла рот, но я не дал ей заговорить, величественно подняв руку.

— Ты хочешь сказать, в прошлом я изредка позволял себе обращаться к Дживзу за советом. Верно. Более того, не исключено, я сочту возможным поинтересоваться его мнением в будущем. Но я настаиваю на своём праве лично помогать друзьям и близким выпутываться из передряг. Никакой Дживз не особенный. Для меня решить твои проблемы, всё равно что орешки щёлкнуть. По правде говоря, я сильно подозреваю, что Дживз малый недалёкий, а раньше ему просто везло.

— Послушай, ты поругался с Дживзом?

— Ничего подобного.

— По-моему, ты на него злишься.

— Вовсе нет.

Впрочем, хочу честно признаться, тут я немного погрешил против истины. Я был недоволен поведением Дживза, дальше некуда, и сейчас объясню вам, почему.

Если помните, Дживз увёз мои чемоданы на поезде, который отходил в 12.45, в то время как я остался в Лондоне, где у меня было назначено деловое свидание. Ну так вот, прежде чем отправиться в Бринкли на машине, я бездумно ходил по квартире, и вдруг меня словно толкнуло, если так можно выразиться. В голову мне закралось ужасное подозрение. Может, у меня появилось, как его сейчас называют, шестое чувство, а может, манеры Дживза показались мне чудными, но как бы то ни было, я, сам не знаю зачем, заглянул в платяной шкаф.

На вешалке висел мой белый клубный красавец с бронзовыми пуговицами. Как вам это понравится? Дживз, волк в овечьей шкуре, назло мне не уложил пиджак в чемодан.

В «Трутне» вам каждый скажет, что надуть Берти Вустера — невыполнимая задача. Я аккуратно упаковал пиджак в бумажный пакет, бросил его на заднее сиденье автомобиля, а, приехав в Бринкли-корт, положил на кресло в холле. Но это не меняло дела. Дживз явно хотел подложить мне свинью, и поэтому я покривил душой, сказав, что совсем на него не злюсь.

— Если хочешь знать правду, я не совсем доволен Дживзом, — уточнил я. — Мы разошлись во мнениях по поводу моего белого клубного пиджака с бронзовыми пуговицами, и мне пришлось поставить упрямого малого на место. Но:

— Ладно, можешь не продолжать. Всё это не имеет значения. Ты несёшь такую ахинею, что уши вянут. Дживз потерял форму? Мой мальчик, по-моему, у тебя крыша поехала. Я только что видела Дживза, и, смею тебя уверить, в его глазах светился недюжинный ум. «Доверься Дживзу», — посоветовала я себе, и, будь спокоен, я этим советом воспользуюсь.

— Ты поступипа бы куда разумнее, тётя Делия, если позволила бы утрясти все твои неприятности твоему покорному слуге.

— Ради всего святого, не суй нос в мои дела. Ты только всё испортишь.

— Напротив. Надеюсь, тебе небезынтересно будет услышать, что по пути сюда я напряжённо думал, как помочь Анжеле, и разработал шикарный план, основанный на психологии индивида, который я намерен привести в исполнение при первой возможности.

— О, боже!

— Глубокое знание человеческой природы подсказывает мне, что мой план сработает в лучшем виде.

— Берти, — сказала тётя Делия, как мне показалось, усталым голосом, умоляю, оставь меня в покое. Сгинь! Пропади! Я слишком хорошо знаю тебя и твои планы. Не удивлюсь, если ты собираешься бросить Анжелу в озеро, чтобы Глоссоп спас ей жизнь, или что-нибудь в этом роде.

— Ничего подобного.

— На большее у тебя ума не хватит.

— Мой план куда тоньше, чем ты думаешь. Позволь мне:

— Не позволю.

— Я сказал сам себе:

— Слава богу, не мне.

— Дай хоть слово сказать!

— Не дам.

— Ну, хорошо, хорошо. Я глух и нем.

— Жаль, что не с детства.

Сами понимаете, продолжать разговор в таком тоне было невозможно. Я пожал плечами и сделал небрежный жест рукой.

— Что ж, тётя Делия, — с достоинством произнёс я, — если не хочешь быть в курсе событий, это твоё право. Должен лишь заметить, ты многое теряешь, отказываясь проследить ход моей мысли. Ты, конечно, можешь себя вести, как тот самый глухой аспид из Священного Писания, о котором ты несомненно слышала, точно не помню, что с ним происходило, кажется, чем громче ему играли, тем меньше он танцевал, — но я всё равно задействую свой план, не теряя ни минуты. Анжела дорога моему сердцу, и я готов из кожи вон вылезти, только бы она была счастлива.

— Берти, последний раз тебя прошу, не лезь не в своё дело. Ты такого наворотишь, что потом десять лет придётся расхлёбывать.

Помнится, я читал в каком-то историческом романе об одном типе, — то ли он был вождём краснокожих, то ли итальянским громилой, то ли кем-то ещё, который, выслушивая всякие глупости в свой адрес, улыбался глазами, лениво опустив веки, и небрежно стряхивал пылинку с безупречных кружевных манжет. В сложившейся ситуации я повёл себя точно так же. По крайней мере я поправил узел галстука и пренебрежительно улыбнулся, так, как только я умею улыбаться уголками губ. Затем я встал с кресла и, холодно поклонившись тёте Делии, вышел из комнаты в сад.

Не успел я сделать и двух шагов, как наткнулся на Тяпу. Физиономия у него была мрачная, а занимался он тем, что подбирал с земли камешки и с отвращением кидал ими в цветочный горшок.

ГЛАВА 8.

По-моему, я уже рассказывал вам о Тяпе Глоссопе. Если не забыли, это именно Тяпа, плюнув на нашу давнюю дружбу, однажды вечером в «Трутне» заключил со мной пари, утверждая, что я не смогу перебраться на другой конец бассейна по кольцам, свисавшим с потолка, — ерундовая задача для такого атлета, как я, — а затем зацепил последнее кольцо за крюк в стене, тем самым вынудив меня прыгнуть в воду в идеально сшитом фраке.

Надеюсь, мне не надо объяснять, как я отнёсся к этому подлому поступку, который следовало бы назвать преступлением века. Меня оскорбили в моих лучших чувствах, продали не за грош, и я разнервничался хуже некуда, и продолжал переживать в течение нескольких недель.

Впрочем, вы ведь знаете, как это бывает. Даже смертельные раны затягиваются, а душевные муки постепенно утихают.

Только учтите, я вовсе не хочу сказать, что, если бы мне подвернулся случай отплатить Тяпе той же монетой, я бы им не воспользовался. При малейшей возможности я с удовольствием окатил бы его ведром воды или подсунул ежа в кровать, в общем, посмеялся бы над ним от души. Но сейчас мне было не до смеха. Я имею в виду, хоть Тяпа и оказался предателем, я не мог радоваться тому, что он решил загубить свою молодую жизнь, порвав с Анжелой, в которую, совершенно очевидно, до сих пор был влюблён по уши.

Более того, я готов был в лепёшку расшибиться, чтобы вразумить этих двух недоумков. Если вы помните мой разговор с тётей Делией, то наверняка обратили внимание, что я окончательно и бесповоротно решил осуществить свой план по примирению двух скорбящих сердец, а если б вы могли видеть сочувственный взгляд, который я в данный момент бросил на Тяпу, у вас не осталось бы тени сомнения, что Бертрам начал действовать.

В этом моём взгляде, признаюсь без ложной скромности, умело сочетались пытливость и понимание ситуации; к тому же я слегка коснулся его плеча и одновременно сердечно пожал ему руку.

— Привет, Тяпа, старина, — сказал я. — Как жизнь молодая?

Мой тон был ещё более сочувственным, если так можно выразиться, чем взгляд, потому что Тяпа ответил на моё рукопожатие безвольно и вяло, а в глазах его не появился блеск. И, можете не сомневаться, раз уж он не мог радоваться при встрече со старым другом, значит дела его были совсем плохи. Он выглядел так, словно его пыльным мешком по голове ударили. Меланхолия, — как однажды выразился Дживз, говоря о Горилле Твистлтоне, который пытался бросить курить, — полонила его своими чарами. Впрочем, в данных обстоятельствах угрюмость Тяпы совсем меня не удивила.

Я высвободил руку, перестал трепать Тяпу по плечу и, достав портсигар, гостеприимно раскрыл его.

Он рассеянно взял сигарету.

— Приехал, Берти?

— Как видишь.

— Надолго?

На мгновение я задумался. Меня так и подмывало сказать ему, что я примчался в Бринкли-корт для оказания первой помощи двум влюблённым идиотам. Но, пораскинув мозгами в течение нескольких секунд (пока закуривал), я пришёл к выводу, что с Тяпой нельзя играть в открытую. Посудите сами, разве мог я признаться ему, что собираюсь дёргать его и Анжелу за ниточки, как марионеток? Думаю, нет такого парня, которому понравилось бы, что его дергают туда-сюда.

— Сам не знаю, — ответил я. — Может, надолго, а может, нет. Ещё не решил.

Он безжизненно кивнул, всем своим видом показывая, что ему глубоко наплевать, останусь я или уеду, и уставился куда-то вдаль. Внешне Тяпа сильно смахивает на бульдога, и сейчас выражение его лица было точь-в-точь как у одного из представителей этой благородной породы, которому не удалось выклянчить у хозяина кусок пирога. Всё, о чем он думал, было у него на лбу написано, — по крайней мере мне, тонкому физиономисту, не составило труда прочитать его мысли, — и поэтому я не удивился, когда он выдавил из себя:

— Ты, конечно, уже в курсе? Слышал про меня и Анжелу?

— Тяпа, старина, об этом все говорят.

— Мы разошлись.

— Знаю. Насколько мне известно, вы слегка повздорили из-за акулы.

— Да. Я сказал, она спутала её с камбалой.

— Мне уже доложили.

— Кто?

— Тётя Делия.

— Должно быть, ругала меня на все лады.

— Ну что ты. Если учесть, что она была членом охотничьего общества, и долгие годы не вылезала из седла, можно считать, она тебя похвалила, обозвав трижды проклятым Глоссопом. Тем не менее, насколько я понял из нашего разговора, — ты только не обижайся, старичок, — тётя Делия убеждена, тебе следовало вести себя повежливее. Проявить, так сказать, больше такта.

— Такта!

— Должен признаться, я не смог с ней не согласиться. Зачем ты унизил акулу Анжелы? Зачем обозвал её камбалой? Некрасивый поступок, иначе не скажешь. Неблагородный. Да, ты поступил не по-мужски, Тяпа. Неужели непонятно, что эта тварь дорога сердцу Анжелы, как единственное дитя матери? Получается, ты, близкий ей человек, одним словом, жених, оскорбил акулу, над которой бедная девочка просто трясётся. Нехорошо, Тяпа. Никак от тебя не ожидал.

Его заколотило, как в лихорадке. Мне показалось, бедолага был возбуждён, дальше некуда.

— А меня ты не желаешь выслушать? — спросил он полупридушенным голосом.

— Тебя?

— Вот именно. Надеюсь, ты не думаешь, что я просто так, ни с того ни с сего назвал эту несуществующую акулу камбалой? Нет, если бы не веские основания, я бы стерпел и промолчал, хотя ни секунды не сомневаюсь, что это была такая же акула, как я — китайский император. Анжела первая начала задираться и оскорблять меня, и, когда мне представилась возможность отплатить ей той же монетой, я этим воспользовался.

— Задираться и оскорблять?

— Безусловно. Когда во время нашей беседы я непринуждённо поинтересовался — для поддержания разговора, не более, — какие блюда Анатоль приготовит сегодня на обед, она заявила, что меня интересует только моя плоть, и посоветовала не думать всё время о еде. Плоть, прах её побери! Для меня душа самое главное!

— Само собой.

— Не вижу ничего дурного в том, что я спросил, чем Анатоль будет нас кормить. Ты как считаешь?

— Конечно, нет. Ты просто отдал дань уважения великому мастеру.

— Вот именно.

— Тем не менее:

— В чём дело?

— Я хочу сказать, мне жаль, что ваша пылкая любовь полетела псу под хвост, когда несколько тёплых, сочувственных слов с твоей стороны:

Он уставился на меня, как солдат на вошь.

— Надеюсь, ты не предлагаешь мне пойти на попятную?

— Тяпа, старичок, это было бы очень благородно с твоей стороны.

— Ни за что.

— Но, Тяпа:

— Нет. Даже не проси.

— Послушай, ведь ты её любишь?

Кажется, я нащупал его больное место. Он задрожал с головы до ног, губы у него задёргались, как у паралитика, короче, бедняга явно испытывал душевные муки.

— Я вовсе не хочу сказать, что безразлично отношусь к маленькой негоднице, — с чувством произнёс он. — Я страстно люблю Анжелу, но это не мешает мне считать, что больше всего на свете она заслуживает хорошего пинка под одно место.

Ни один Вустер не потерпел бы подобных разговоров.

— Тяпа, старина!

— «Тяпа, старина» здесь ни при чём.

— «Тяпа, старина» здесь очень даже при чём. Твой тон меня шокирует. Меня так и подмывает изумлённо приподнять бровь. Куда подевался добрый, старый рыцарский дух Глоссопов?

— С добрым, старым, рыцарским духом Глоссопов всё в порядке, можешь не беспокоиться. А вот куда подевался нежный, ласковый женский дух Анжел, скажи мне на милость? Это ж надо было такое придумать, что у меня растёт второй подбородок!

— Она так сказала?

— Да.

— Ну, в конце концов, все девушки обожают дразниться. Милые женские шалости. Не обращай внимания, Тяпа. Пойди к ней и помирись.

Он покачал головой.

— Нет, слишком поздно. После издевательских, непотребных замечаний в адрес моего брюха между нами всё кончено.

— Но, Тяпа, будь справедлив. В своё время ты заявил, что новая шляпка делает Анжелу похожей на болонку.

— В той шляпке она была похожа на болонку как две капли воды. Это нельзя считать вульгарным оскорблением, потому что я сказал правду. Я честно, по-дружески и со всей искренностью указал Анжеле на её оплошность, так как не хотел, чтобы она выставляла себя на посмешище. Когда же человека несправедливо обвиняют в том, что он пыхтит как паровоз, поднимаясь по лестнице, это нельзя расценить иначе, как коварство.

Я понял, что мне придётся изрядно попотеть, чтобы добиться звона свадебных колоколов в маленькой церквушке Маркет-Снодсбери. Да, для достижения поставленной цели Бертраму следовало пустить в ход всю свою хитрость и ловкость. Само собой, тётя Делия рассказала мне о перепалке Анжелы и Тяпы, но я никогда не думал, что они разругались до такой степени.

Однако сложность задачи меня только раззадорила. Ведь как не крути, Тяпа признался мне, что страсть продолжает бушевать в его груди, и я не сомневался, Анжела тоже его любила, хоть и дала волю своему острому язычку. Может, ей и хотелось сейчас расколошматить стул или какой-нибудь другой тяжёлый предмет о Тяпину голову, но в глубине души бедняжку наверняка тянуло к бывшему жениху, как мышь к сыру. Только оскорблённая гордость мешала им обоим броситься в объятия друг друга, и я был убежден, что стоит Тяпе уступить первому, они помирятся в два счёта.

Я сделал попытку подобраться к делу с другой стороны.

— Анжела страдает из-за вашей размолвки, дальше некуда, Тяпа.

— Откуда ты знаешь? Ты её видел?

— Нет, но я уверен, что прав.

— По ней незаметно.

— Притворяется. Надела маску и не желает её снимать. Дживз тоже так делает, когда я прижму его к ногтю.

— Она смотрит на меня как на пустое место.

— Я же говорю, притворяется. К гадалке не ходи. Я убеждён, она всё ещё тебя любит. Скажи ей доброе слово, оглянуться не успеешь, как ваши отношения наладятся.

Тяпа был явно тронут до глубины души. Он задумчиво принялся ковырять землю носком ботинка. В глазах у него появился лихорадочный блеск. Когда он заговорил, его голос слегка дрожал:

— Ты правда так думаешь?

— Двух мнений быть не может.

— Гм-мм.

— Пойди к ней и:

Он покачал головой.

— Это невозможно. Я тут же потеряю свой престиж, уроню себя в её глазах. Я знаю женщин. Положи им в рот палец, они мгновенно оттяпают у тебя всю руку. Если хоть раз уступишь женщине, она навсегда усядется тебе на шею. Нет, Берти. Единственный способ помириться — дать понять Анжеле, что я готов её простить. Как тебе кажется, может, мне начать тяжело вздыхать при встречах с ней?

— Она подумает, что ты пыхтишь, как паровоз.

— Тоже верно.

Я закурил вторую сигарету и принялся обдумывать сложившуюся ситуацию. Хотите верьте, хотите нет, я нашёл решение проблемы в мгновение ока. Мне вспомнился Гусик, которому я посоветовал держаться подальше от сосисок и ветчины.

— Порядок, Тяпа! Я придумал безотказный способ убедить девушку, что ты её любишь, даже если вы разругались в пух и в прах. Откажись сегодня от обеда. Наверняка сработает. Анжела ведь знает, как ты любишь поесть.

Он подскочил как ужаленный.

— Я не люблю есть!

— Нет, нет.

— Я вообще не люблю есть!

— Да, конечно. Я имел в виду:

— Пора положить конец сплетням о том, что я люблю есть, — решительно заявил Тяпа. — Я здоров, молод, у меня прекрасный аппетит, но это вовсе даже не значит, что я люблю есть. Я восхищаюсь Анатолем, непревзойдённым мастером кухни, и всегда рад отведать приготовленные им блюда, но когда ты утверждаешь, что я люблю есть:

— Конечно, конечно. Я имею в виду, когда Анжела увидит, как ты отодвигаешь тарелку за тарелкой, не попробовав ни кусочка, ей сразу станет ясно, что у тебя щемит сердце и тяжело на душе. Скорее всего, она первая предложит тебе помириться.

Чело Типы покрылось глубокими морщинами.

— Отодвигаю тарелку за тарелкой?

— Вот именно.

— Тарелку за тарелкой шедевров Анатоля?

— Да.

— Отодвигаю, не попробовав ни кусочка?

— Совершенно верно.

— Давай уточним. Сегодня вечером за обедом, когда дворецкий подаст мне ris de veau a la financiere или что-нибудь в этом роде с пылу, с жару, прямо из рук Анатоля, ты хочешь, чтобы я отодвинул тарелку, не попробовав ни кусочка?

— Точно.

Тяпа прикусил губу. Не вызывало сомнений, он боролся сам с собой, не жалея сил. Внезапно лицо его озарилось, должно быть, совсем как у первых мучеников.

— Хорошо.

— Ты согласен?

— Да.

— Молодец!

— Надеюсь, ты понимаешь, какую жертву я приношу?

Я подсластил ему пилюлю:

— Ничего страшного. Как только всё уснут, ты сможешь пробраться в кладовку и чего-нибудь перехватить.

Он просиял.

— Послушай, это мысль!

— Наверное, там найдётся какая-нибудь холодная закуска.

— Она наверняка там найдётся, — изрек Тяпа, повеселев как по волшебству. Пирог с говядиной и почками. Сегодня нам подавали его на ленч. Одно из лучших творений Анатоля. Берти, старичок, знаешь, почему я восхищаюсь Анатолем? — произнёс Тяпа со слезой в голосе. — Нет, ты знаешь, почему я перед ним преклоняюсь? Он не из тех chefs, которые не видят дальше собственного носа и погрязли во французской кухне. Анатоль всегда готов подать нам добрую, старую, простую английскую еду, вот как, например, пирог с говядиной и почками, о котором мы только что говорили. Потрясающий пирог. Произведение искусства. За ленчем мы съели всего несколько кусков. Да, Берти, этот пирог подойдёт мне на все сто.

— А за обедом будешь отодвигать тарелки, как договорились?

— Можешь на меня положиться.

— Так держжть!

— Здорово придумано. Одна из лучших идей Дживза. Когда увидишь его, передай от моего имени, что я даже не знаю, как его благодарить.

Сигарета выпала из моих пальцев. Если б меня внезапно хлестнули мокрой тряпкой по физиономии, я вряд ли испытал бы больший шок, чем сейчас.

— О чем ты говоришь? Неужели ты вообразил, что блестящий план, который мы обсуждали, принадлежит Дживзу?

— Не валяй дурака, Берти. Тебе до такого и за миллион лет не додуматься.

Сами понимаете, я промолчал, но выпрямился во весь рост. Впрочем, до Тяпы не дошло, что я выражаю ему своё презрение. Придурок опять уставился куда-то вдаль, и я принял прежнюю позу.

— Пойдем, Глоссоп, — холодно сказал я. — Пора переодеваться к обеду.

ГЛАВА 9.

Идиотские слова Тяпы всё ещё звучали в моих ушах, когда я шёл к себе в комнату, и продолжали звучать, пока я снимал с себя пиджачный костюм. Они не перестали звучать и после того, как, надев халат, я направился по коридору к salle de bain.

Надеюсь, мне не надо объяснять, что я был оскорблён в лучших своих чувствах. Поймите меня правильно, я совсем даже не тщеславен. У меня нет желания стать любимцем публики или героем трудящихся масс. Тем не менее хотел бы я на вас посмотреть, если б вы придумали какой-нибудь сногсшибательный план, как выручить закадычного друга из беды, а ваш друг увенчал бы за этот план лаврами вашего камердинера, причем такого камердинера, который назло вам не упаковывает, когда вы уезжаете в гости, ваши любимые клубные пиджаки. Свинство, вот как я это называю. Безобразие чистейшей воды.

Всласть наплескавшись в доброй старой ванне, я немного пришёл в себя. Короче, мне полегчало. Я давно обратил внимание, что ванна — самое лучшее средство от дурного настроения. Успокаивает душу, лучше не придумаешь. По правде говоря, намылившись, я чуть было не замурлыкал себе под нос.

В общем, я вновь обрёл душевный покой, бессовестно нарушенный нетактичным Тяпой. Когда же я обнаружил в мыльнице игрушечного утёнка, оставленного, по всей видимости, прежним обитателем комнаты, я забыл о всех своих неприятностях. Мне уже много лет не доводилось играть с утятами в ваннах, потому что я, как вы понимаете, человек крайне занятой, и сейчас это удовольствие было для меня как бы в новинку. Если кого интересует, могу поделиться опытом: когда вы топите утёнка с помощью губки, а затем резко отпускаете, он выпрыгивает из воды, как чёртик из коробочки, только куда забавнее. Потрясающее зрелище. Через десять минут от моего дурного настроения не осталось и следа, и я вернулся к себе прежним весёлым Бертрамом Вустером.

Дживз аккуратно раскладывал на кровати принадлежности вечернего туалета. Увидев своего молодого господина, вежливый малый почтительно поздоровался.

— Добрый вечер, сэр.

Я оценил его учтивость и непринуждённо ответил:

— Добрый вечер, Дживз.

— Надеюсь, вы доехали благополучно, сэр.

— В лучшем виде, Дживз, спасибо за беспокойство. Где там мои носки?

Он протянул мне носки, и я не спеша начал одеваться.

— Итак, Дживз, — сказал я, натягивая нижнее бельё, — мы вновь очутились в Бринкли-корте.

— Да, сэр.

— Много воды утекло с тех пор, как мы тут были в последний раз. Похоже, сейчас всё здесь пошло вверх дном.

— Да, сэр.

— Как выяснилось, Тяпа Глоссоп и моя кузина Анжела разругались не на шутку.

— Да, сэр. Весь обслуживающий персонал считает, что положение весьма серьёзное.

— А ты, несомненно, придерживаешься того же мнения?

— Да, сэр.

— Ошибаешься, Дживз. Я держу ситуацию под контролем.

— Поразительно, сэр.

— Так и думал, что ты удивишься. Да, Дживз, по пути сюда я составил тщательный план действий, и теперь, можно сказать, дело на мази. Мы только что виделись с мистером Глоссопом, и я дал ему соответствующие указания.

— Вот как, сэр? Могу ли я поинтересоваться:

— Ты знаешь мои методы, Дживз. Попробуй их применить. — Я надел рубашку и принялся завязывать галстук. — Сам-то ты пытался шевелить мозгами по этому поводу?

— О, конечно, сэр. Я очень привязан к мисс Анжеле и был бы счастлив, если бы мне удалось оказаться ей полезным.

— Твои чувства делают тебе честь, Дживз. Само собой, ты так ничего и не придумал?

— Нет, сэр. Должен признаться, в голову мне пришла одна мысль.

— Вот как? Что ж, послушаем.

— Я посчитал, сэр, что взаимопонимания между мистером Глоссопом и мисс Анжелой можно добиться, воззвав к инстинкту, который заставляет джентльмена в минуту опасности броситься на помощь:

Поверьте мне, я был так шокирован, что даже бросил завязывать галстук и поднял руку.

— Дживз! Неужто ты опустился так низко, что решил провернуть операцию «он-спас-её-когда-она-тонула»? Я потрясён, Дживз. Неприятно потрясён, смею тебя уверить. Скажу больше, мне мучительно больно за твою пропавшую даром жизнь. Когда я обсуждал положение вещей с тётей Делией, она, презрительно фыркнув, спросила, не собираюсь ли я бросить Анжелу в озеро, чтобы Тяпа её спас. Уверяю тебя, я ясно дал понять, что такое предположение оскорбительно, так как я ещё не окончательно выжил из ума. А сейчас ты, если я понял тебя правильно, предлагаешь именно такую программу действий. Ну, знаешь, это уж слишком, Дживз!

— Нет, сэр. Это не совсем так. Но когда я шёл по усадьбе мимо строения, у которого висит пожарный колокол, мне пришла в голову мысль, что внезапная тревога, поднятая ночью, заставит мистера Глоссопа броситься на помощь мисс Анжеле и увести её в безопасное место.

— Отвратительный план, Дживз.

— Видите ли, сэр:

— Не пойдёт. Даже не надейся.

— Мне кажется, сэр:

— Нет. Дживз. Хватит. Не о чем говорить. Давай оставим эту тему.

И в наступившем молчании я вновь принялся завязывать галстук. Мои чувства невозможно было передать словами. Я, конечно, подозревал, что в последнее время Дживз постепенно сходит на нет, но откуда мне было знать, что несчастный малый дошёл до точки? Вспоминая его былые блестящие достижения, я содрогался от ужаса при мысли, что бедолага окончательно и бесповоротно впал в детство. Меркантильность, вот как это называется по-научному. Или инфантильность? В общем, я имею в виду тот случай, когда взрослый человек поворачивается умом и начинает лепетать, как младенец. Впрочем, такое с каждым может случиться. Старо, как мир. Когда мозги, нарушая правила движения, несутся с бешеной скоростью, рулевое управление рано или поздно выходит из строя, и вы глазом не успеете моргнуть, как окажетесь в кювете.

— Немного вычурный план, — сказал я, стараясь говорить как можно мягче. Ты ведь всегда питал слабость к вычурным планам, верно?

— Возможно, предложенное мною решение не безупречно, сэр, но faute de mieux:

— Не понял, Дживз?

— Французское выражение, сэр, которое обозначает «за неимением лучшего».

Мгновением раньше я что было сил переживал за беднягу, потерявшего своё былое величие. Моё сердце, можно сказать, обливалось кровью. Сейчас же оскорблённая гордость Вустеров изгнала всякие следы жалости из моей груди.

— Смею тебя уверить, Дживз, мне прекрасно известно, что такое faute de mieux. Я только что провёл два месяца среди наших галльских соседей и, можешь не сомневаться, не терял времени даром. К тому же я учил французский в школе. Я не понял другого, Дживз. Да, я был потрясён, услышав данное выражение из твоих уст, потому что ни о каком faute de mieux речи быть не может, и ты сам прекрасно это знаешь. В данном конкретном случае твоё faute de mieux просто чушь всмятку. Разве я не дал тебе понять, что решение проблемы у меня в кармане?

— Да, сэр, но:

— В каком смысле «но»?

— Видите ли, сэр:

— Не виляй, Дживз. Я готов тебя выслушать. Выкладывай, что у тебя на уме.

— Видите ли, сэр, осмелюсь напомнить, простите меня за вольность, что в прошлом некоторые ваши планы не увенчались успехом.

В наступившей тишине (я бы назвал её зловещей) я с подчёркнутой дотошностью, если вы меня понимаете, надел и застегнул жилет, а затем самым тщательным образом завязал галстук.

— Не стану спорить, Дживз, — подчёркнуто вежливо произнёс я, — один-два раза за мою жизнь предложенные мною программы действий давали сбой. Однако я отношу это целиком за счёт невезения.

— Вот как, сэр?

— В том плане, который я намерен осуществить, осечки не будет, и сейчас я объясню тебе, почему в нём не будет осечки. Мой план, Дживз, основан на глубоком знании человеческой натуры.

— Вот как, сэр?

— Мой план прост, Дживз. В нём нет ничего вычурного. Более того, он учитывает психологию индивида.

— Вот как, сэр?

— Дживз, — сказал я. — Прекрати как попугай твердить: «Вот как, сэр?» Несомненно, ты далёк от мысли выразить мне своё недовольство или что-нибудь ещё, но твоя манера небрежно произносить «вот» и делать ударение на «как» создает такое впечатление, будто ты говоришь: «Да, ну?», крайне непочтительным тоном. Проследи за собой, Дживз, и больше так не делай.

— Слушаюсь, сэр.

— Объясняю в последний раз, Дживз, мои расчёты точны, как никогда. Хочешь послушать, какие шаги я предпринял?

— С большим удовольствием, сэр.

— Тогда слушай. Я рекомендовал Тяпе сегодня вечером за обедом отодвигать тарелки в сторону.

— Сэр?

— Брось, Дживз, ты не мог не уловить мою мысль, хотя сам, конечно, никогда до такого не додумался бы. Надеюсь, ты не забыл телеграмму, в которой я посоветовал Гусику Финк-Ноттлю не прикасаться к сосискам и ветчине? Ну вот, здесь то же самое. Когда кто-нибудь отодвигает за обедом тарелки в сторону, не попробовав ни кусочка, во всем мире считается, что он влюблён по уши. Такая тактика не сможет не сработать. Теперь тебе ясно?

— Видите ли, сэр:

Я нахмурился.

— Мне не хочется, чтобы ты решил, будто я критикую каждое твоё слово, Дживз, — сказал я, — но должен заметить, что твоё «Видите ли, сэр» мало чем отличается от «Вот как, сэр?» и точно так же режет слух. В твоём «Видите ли, сэр» чувствуется неверие в способности твоего молодого господина. После того, как ты говоришь «Видите ли, сэр», создаётся впечатление, что я сморозил какую-то глупость, и только присущий тебе феодальный дух удерживает тебя от того, чтобы вместо «Видите ли, сэр» сказать: «Ещё чего!».

— О нет, сэр.

— И тем не менее, Дживз. Кстати, с чего тебе взбрело в голову, что мой план не сработает?

— Боюсь, сэр, мисс Анжела решит, что мистер Глоссоп отказывается от еды по причине расстройства желудка.

По правде говоря, об этом я как-то не подумал и, не стану вас обманывать, в первый момент даже не нашёлся, что ответить. Впрочем, я быстро разгадал хитрость Дживза. Мстительный малый, глубоко страдая от меркантильности — или инфантильности, — просто пытался вставлять мне палки в колёса. Я решил выбить из него дурь без лишних слов.

— Да? — сурово спросил я. — Ты так считаешь? Мне кажется, ты настолько увлёкся критикой своего молодого господина, что забыл о своих прямых обязанностях и подал мне не ту верхнюю одежду. Будь добр, Дживз, — продолжал я, делая изящный жест рукой в сторону лежавшего на кровати вечернего туалета или смокинга, как мы его называли в Cote d`Azur, — повесь это безобразие на вешалку и подай мне мой белый клубный пиджак с бронзовыми пуговицами.

Он многозначительно — по-моему, так можно сказать — на меня посмотрел. Когда я говорю «многозначительно», я имею в виду с уважением и одновременно с каким-то лукавым блеском в глазах. Лицо его на мгновение передёрнулось вроде как бы в улыбке и вроде как бы не в улыбке, если вы меня понимаете. К тому же он слегка кашлянул, прежде чем заговорить.

— Прошу простить меня за неумышленную небрежность, сэр, но в спешке я забыл упаковать эту часть вашего туалета.

Перед моим внутренним взором возник пакет, лежавший на кресле в холле, и я весело подмигнул Дживзу, Точно не помню, но, кажется, я даже замурлыкал себе под нос, прежде чем преподать урок строптивому малому.

— Знаю, Дживз. — Я улыбнулся глазами, лениво опустив веки, и стряхнул пылинку с безупречных кружевных манжет. — Но я никогда и ничего не забываю. Мой пиджак лежит в бумажном пакете на кресле в холле.

Должно быть, Дживз получил удар страшной силы, узнав, что номер у него не прошёл и никакие грязные интриги не помешали мне добиться своего, но, хотите верьте, хотите нет, хитрец даже не поморщился. По лицу Дживза редко можно что-нибудь заметить. Как я говорил Тяпе, в такие минуты он надевает маску и становится похожим на чучело совы.

— Ну же, Дживз. Сходи за моим белым клубным пиджаком, и чем скорее ты вернёшься, тем лучше.

— Слушаюсь, сэр.

— Вперёд, Дживз.

Минут через десять, находясь в прекрасном расположении духа и чувствуя лопатками пиджак, сидевший на мне как с иголочки, я вошёл в гостиную и первым делом увидел тётю Делию, которая при моём появлении наклонила голову набок и окинула меня оценивающим взглядом.

— Привет, клоун, — сказала она. — Собираешься дать представление?

По правде говоря, я не совсем понял, что именно ей не понравилось, и поэтому поспешил пролить свет истины на её загадочное поведение.

— В чём дело, тётя Делия? Может, тебя смущает мой пиджак?

— «Смущает» не то слово. Ты похож на задрипанного хориста из грошовой музыкальной комедии.

— Тебе не нравится мой клубный пиджак?

— Нет.

— Но ведь ты восхищалась им в Каннах!

— Мы не в Каннах.

— Но, прах побери:

— Ох, Берти, хватит. Кончай трепаться. Если ты хочешь насмешить моего дворецкого, милости прошу, не стесняйся. Всё это не имеет значения. Для меня ничто уже не имеет значения.

Её настроение мне не понравилось. Должен признаться, я не люблю, когда кто-нибудь ведёт себя так, словно у него на лбу написано: «Благая смерть, когда же ты придёшь?» Если к тому же учесть, что всего несколько минут назад я одержал блестящую победу над Дживзом — а такое не часто бывает, — можно не удивляться, что я хотел, чтобы вокруг меня царили радость и веселье.

— Не вешай нос, тётя Делия, — воодушевленно произнёс я.

— Да пошёл ты со своим носом, — мрачно заявила она в ответ. — Я только что беседовала с Томом.

— Ты всё ему сказала?

— Нет, это он мне всё сказал. У меня не хватило духу признаться.

— Опять пыхтит по поводу налогов?

— Вот именно, пыхтит. С пеной у рта доказывает мне, что человечество попадёт в геенну огненную и что каждый разумный человек может прочесть надпись на стене.

— На какой стене?

— Ветхий Завет, тупица. Валтасаров пир.

— Ах да, конечно. Никогда не понимал, как древним это удалось. Должно быть, пригласили на помощь фокусника.

— Жаль, я не могу пригласить фокусника, чтобы он как-нибудь помягче сообщил Тому о моём проигрыше в баккара.

Если тётю Делию беспокоил только этот пустяк, мне ничего не стоило её утешить. Со времени нашего последнего разговора я тщательно обдумал ситуацию и понял, в чём она дала промашку. Ежу было ясно, что она совершает роковую ошибку, желая во что бы то ни стало открыться дяде Тому. Ей вовсе не стоило волновать старикана и забивать ему голову всякими пустяками.

— Послушай, с какой стати ты собираешься поставить его в известность о своём проигрыше?

— А ты что предлагаешь? Хочешь, чтобы «Будуар миледи» последовал за человечеством в геенну огненную и сгорел там ярким пламенем? Так оно и будет, если на следующей неделе я не получу от Тома чек. В типографии на меня уже несколько месяцев косо смотрят.

— Ты меня не поняла. Сама посуди, ведь дядя Том всегда оплачивал счета «Будуара миледи», верно? Если, как ты говоришь, твой треклятый журнал уже два года едва держится на ногах, дядя Том должен был привыкнуть, что ему всё время приходится раскошеливаться. Ну, так вот, просто попроси у него денег на типографию, не открывая своего секрета.

— Уже просила. Перед тем, как уехать в Канны.

— И он отказал?

— Естественно, нет. Он распрощался с деньгами, как истинный джентльмен. Кстати, речь идёт именно о тех деньгах, которые я просадила в Каннах.

— Вот оно что. Не знал.

— Со знаниями у тебя всегда было туго.

Любовь племянника к тётушке заставила меня пропустить это замечание мимо ушей.

— О-ля-ля! — воскликнул я.

— Что ты сказал?

— Я сказал: «О-ля-ля!».

— Ещё раз скажешь, и я сверну тебе шею. Олялякай на кого-нибудь другого. У меня своих неприятностей по горло.

— Прости.

— В этом доме, кроме меня, никому олялякать не позволено. Это относится и к цоканию языком, если вдруг на тебя накатит такая блажь.

— Никогда.

— Пай-мальчик.

Я нахмурился. Честно признаться, у меня щемило в груди каждый раз, когда я начинал думать о том, в какой жуткий переплёт попала тётя Делия. Как я уже говорил, моё сердце обливалось кровью во время нашей первой беседы, и сейчас оно тоже начало обливаться кровью. Я знал, как сильно моя тётушка переживала за свой журнал. Наблюдать за его гибелью было для неё всё равно, что смотреть как её любимый ребенок тонет в очередной раз в каком-нибудь пруду. А дядя Том без соответствующей подготовки скорее подавился бы, чем пожертвовал бы на «Будуар миледи» хоть один пенни.

Внезапно меня осенило. Я понял, как надо действовать. Тётя Делия, решил я, должна встать в один ряд с остальными моими клиентами. Получалось очень складно: Тяпа Глоссоп откажется от пищи, чтобы Анжела растаяла от любви; Гусик Финк-Ноттль откажется от пищи, чтобы произвести впечатление на Бассет; тётя Делия должна была отказаться от пищи, чтобы смягчить каменное сердце дяди Тома. Красота моего плана заключалась в том, что число его участников не играло роли, чем больше, тем веселее, а успех был гарантирован в каждом случае.

— Придумал! — воскликнул я. — Тебе остаётся только одно: не ешь мяса!

Она посмотрела на меня каким-то чудным взглядом и молитвенно сложила руки на груди. Я не уверен, текли у неё слёзы по щекам или нет, но могу поклясться, глаза её были на мокром месте.

— Может, хватит, Берти? Мне без тебя тошно. Хоть раз в жизни не неси околесицу. Сделай сегодня исключение ради своей тёти Делии.

— Я не несу околесицы.

— Не спорю, с твоей колокольни тебе кажется, что ты говоришь разумно, но:

Мне стало ясно, что я, должно быть, недостаточно чётко изложил свою мысль.

— Не волнуйся, тётя Делия, — поспешил успокоить я свою плоть и кровь. — Ты просто меня не поняла. Всё будет в полном порядке. Когда я сказал «не ешь мяса», я имел в виду, ты должна вечером отказаться от пищи. Тебе надо сидеть за столом с несчастным видом и, едва двигая рукой, печальным жестом отправлять блюдо за блюдом обратно на кухню. Сама понимаешь, что произойдёт. Дядя Том заметит, что ты страдаешь отсутствием аппетита, и, я готов поспорить, после обеда подойдёт к тебе и скажет: «Делия, дорогая, — надеюсь, он называет тебя „Делия“, — Делия, дорогая, — скажет он, — почему ты ничего не ела? Что-нибудь случилось, Делия, дорогая?» — «О, Том, дорогой, — ответишь ты, — ты так ко мне внимателен, дорогой. Знаешь, дорогой, я ужасно беспокоюсь». — «Делия, дорогая», — скажет он:

В эту минуту тётя Делия меня перебила, заметив, что, судя по диалогу, Траверсы — слюнявые идиоты, и потребовала, чтобы я перешёл к делу.

Я бросил на неё один из своих взглядов.

— «Делия, дорогая, — нежно проворкует он, — могу ли я чем-нибудь тебе помочь?» Вот тут хватай быка за рога. Глазом не успеешь моргнуть, как он начнёт выписывать один чек за другим.

Я был вознаграждён, лучше не придумаешь, увидев, что глаза у неё загорелись и она посмотрела на меня с уважением.

— Но, Берти, это же просто здорово!

— Я неоднократно говорил тебе, что Дживз не единственный, кто умеет шевелить мозгами.

— По-моему, должно сработать.

— Не может не сработать. Тяпе я посоветовал то же самое.

— Сопляку Глоссопу?

— Для того, чтобы смягчить сердце Анжелы.

— Умница!

— Такие же инструкции получил Гусик Финк Ноттль, который хочет приударить за Бассет.

— Ну и ну! Я гляжу, ты не терял времени даром.

— Весь в трудах, тётя Делия, весь в трудах.

— Ты вовсе не такой болван, как я думала.

— Это когда ты так думала?

— Давно. Уже не помню. Потрясающий план, Берти. Послушай, если по совести, его ведь состряпал Дживз?

— Дживз здесь вовсе ни при чём. Я с негодованием отметаю твои недвусмысленные намёки. Прямо кошмар какой-то. Дживз тут не пришей кобыле хвост.

— Ну, хорошо, хорошо, только не волнуйся. Да, это сработает. Том меня любит.

— Тебя все любят, тётя Делия.

— Так и сделаем.

И мы отправились к обеденному столу.

Учитывая последние события в Бринкли-корте (я имею в виду разбитые сердца, страждущие души, и так далее, и тому подобное), я не сомневался, что за обедом не будут царить радость и веселье, и, как выяснилось, не ошибся в своих расчётах. По правде говоря, если б я был в незнакомой компании, то подумал бы, что попал на Рождество Христово в гости к дьяволу.

Тётя Делия, на которую свалилась куча неприятностей, забыла роль гостеприимной хозяйки и стойко отказывалась от пищи, хотя один я знал, чего ей это стоило. Глубоко убеждённый в том, что его облапошили на пятьдесят фунтов и что человечество вот-вот сгорит в геенне огненной, дядя Том, который и в лучшие свои минуты смахивал на опечаленного птеродактиля, сейчас выглядел ещё печальнее. Бассет, созерцая мир глазами с поволокой, лепила из хлебных крошек катыши. Анжела была похожа на каменное изваяние. Тяпа напоминал преступника, которому, прежде чем его повесить, отказали в последнем сокровенном желании: наесться до отвала. Что же касается Гусика Финк-Ноттля, даже намётанный глаз гробовщика обманулся бы, приняв его за труп, который необходимо было срочно похоронить или, на худой конец, забальзамировать.

Гусика Финк-Ноттля я не видел с тех пор, как мы встречались в моей лондонской квартире, и, честно признаться, он меня разочаровал, дальше некуда. Я никак не ожидал, что он, образно говоря, зачахнет на корню вместо того, чтобы расцвести пышным цветом.

Гусик, если вы помните нашу последнюю встречу, о которой я только что говорил, клялся и божился, что осмелеет как лев в ту самую секунду, как окажется на свежем воздухе среди аллей и лужаек, где ему никто не будет мешать. Однако, глядя на него, становилось ясно, что каким он был, таким и остался. Гусик всё ещё напоминал того самого кота из древней поговорки, и я твёрдо решил при малейшей возможности отвести его в сторонку и как следует пропесочить. По моему глубокому убеждению, Гусик Финк-Ноттль, как никто другой, нуждался в хорошей взбучке.

К сожалению, после обеда, когда состоялся исход страдальцев из столовой, в сутолоке и толчее я потерял придурка из виду и не смог сразу отправиться на его поиски, потому что тётя Делия меня заарканила и усадила играть в триктрак. И только после того, как дворецкий сообщил ей, что Анатоль желает её видеть, мне удалось улизнуть.

Побродив минут десять по дому, я так и не напал на след Гусика, но мои поиски увенчались успехом, когда я прочесал ближайшие окрестности Бринкли-корта. Бедолага торчал один как перст среди розовых кустов и нюхал розу, но, увидев меня, выпрямился во весь рост.

— Салют, Гусик, — сказал я.

Как вы понимаете, я поздоровался с ним весело, широко улыбаясь, — именно так я всегда приветствую старых друзей, — и был неприятно удивлён, когда он, вместо того чтобы ответить надлежащим образом, бросил на меня мрачный взгляд. Да, его поведение было мне непонятно. Всем своим видом Гусик показывал, что моё появление отнюдь не привело его в восторг. Какое-то время он продолжал мрачно на меня смотреть, затем произнёс каким-то гнусавым голосом:

— Чтоб тебе пусто было с твоими салютами.

Он говорил сквозь стиснутые зубы — первый признак недоброжелательности и, не стану скрывать, привёл меня в некоторое замешательство. Я никак не мог взять в толк, чем я ему не угодил.

— В каком смысле, чтоб мне пусто было с моими салютами?

— В прямом. Совести у тебя нет являться ко мне со своим «Салют, Гусик» как ни в чём не бывало. Можно подумать, только твоего «Салют, Гусик» мне и не хватает. И нечего на меня смотреть, Вустер, словно ты ничего не понимаешь. Тоже мне, святая невинность! Тебе прекрасно известно, о чём идёт речь. Будь проклято это вручение призов! Ты позорно бежал от ответственности, а меня бросил на съедение волкам! И не надейся, что я заберу свои слова обратно. Ты поступил как последний предатель и трус.

Несмотря на то что (как я уже говорил) по дороге в Бринкли-корт мои мысли были в основном заняты проблемой Анжелы и Тяпы, я не упустил из виду Гусика, заранее подозревая, что мне придётся с ним объясниться. Как вы понимаете, я предвидел временные затруднения при нашей встрече, а когда Бертрам Вустер предвидит временные затруднения, он самым тщательным образом к ним готовится.

Поэтому в данный момент я не растерялся и сумел ответить по-мужски, с присущим мне достоинством. Хотя внезапное нападение Гусика в какой-то мере застигло меня врасплох, — тем более, что в связи с последними событиями я совсем позабыл о вручении призов, — я быстро оправился и, как уже упоминалось, ответил ему, по-моему, с присущим мне достоинством.

— Но, дорогой мой, — сказал я, — вручение призов — очень важная часть моего плана. Мне в голову не пришло, что ты не уловил суть дела.

Он пробормотал что-то насчёт моих планов себе под нос.

— Как ты мог во мне усомниться? «Позорно бежал» не вызывает у меня ничего, кроме смеха. Надеюсь, ты не предполагаешь, что я не хотел вручать призы? Если б не забота о тебе, я бы уцепился за вручение призов руками и ногами. Я пожертвовал шикарной возможностью отличиться только ради тебя. Если помнишь, мы обсуждали, что ты попал в беду, а друзья познаются только в беде, поэтому я и уступил тебе своё место. Неужели ты не рад?

Он выкрикнул хриплым голосом такое, что я не могу передать на бумаге. Никогда бы не подумал, что ему знакомо это выражение. Лишнее доказательство, что, даже похоронив себя в глуши, нетрудно пополнить свой словарный запас: например, за счет соседей, ну, скажем, приходского священника, или местного доктора, или в крайнем случае разносчика молока. У этих деятелей поднахвататься можно чего угодно.

— Но послушай, — воскликнул я, — разве ты не понимаешь, как здорово всё получилось? Твои акции сразу подскочат до потолка. Представь, ты стоишь на сцене, романтическая мужественная личность, так сказать, гвоздь программы как-там-она-называется, звезда, утеха для всех глаз. Медлин Бассет увидит тебя совершенно и ином свете. Да она молиться на тебя начнёт!

— Вот как? Молиться?

— Как пить дать, молиться. Она знает Огастеса Финк Ноттля, друга тритонов. Ей знаком Огастес Финк-Ноттль, специалист по собачьим занозам. Но Огастес Финк Ноттль, оратор, сведёт её с ума, или я не знаю женщин. Поверь мне, девицы липнут к общественным деятелям, как мухи. Ты памятник мне должен поставить за то, что я предоставил тебе возможность показать себя с лучшей стороны.

Моё красноречие произвело на него впечатление. Впрочем, иначе и быть не могло. Он перестал сверкать на меня своими очками в роговой оправе, и взгляд его снова стал рыбьим.

— Гм-мм, — задумчиво протянул он. — А ты когда нибудь произносил речи, Берти?

— Тыщу раз. Мне это — раз плюнуть. Что говорить, совсем недавно я выступал в школе перед девочками.

— И ты не волновался?

— Ни капельки.

— Ну, и как они?

— Слушали с открытыми ртами. Я вертел ими, как хотел.

— Тебя не закидали тухлыми яйцами?

— С ума сошёл.

Он глубоко вздохнул и уставился на ползущего по листу слизня.

— Может, всё закончится благополучно, — нерешительно пробормотал он. Должно быть, нельзя так много об этом думать. Я только сам себя накручиваю. Скажу одно, Берти: мысль о том, что тридцать первого числа мне придётся произнести речь, превратила мою жизнь в сплошной кошмар. Я не могу ни спать, ни думать, ни есть: Кстати, ты так и не объяснил, что означала твоя шифрованная телеграмма насчёт сосисок и ветчины.

— Она не была шифрованной. Согласно моему плану, тебе следовало почаще отказываться от пищи, чтобы Медлин увидела, как ты в неё влюблён.

Он рассмеялся каким-то потусторонним смехом.

— Понятно. Не беспокойся, мне было не до еды.

— Да, я заметил, за обедом ты ни к чему не притронулся. Замечательно. Так держать.

— Что тут замечательного? Всё это впустую, Берти. У меня никогда не хватит духу сделать ей предложение. Даже если на всю оставшуюся жизнь я сяду на хлеб и воду, у меня язык не повернётся объясниться ей в любви.

— Но, прах побери, Гусик, посмотри вокруг! Сплошная романтика. Мне кажется, дуновение ветерка, шорох листвы подскажут:

— Мне всё равно, что тебе кажется. Я не могу.

— Да ну, брось!

— Не могу. Она такая неприступная, такая далёкая.

— Глупости.

— Нет, не глупости. В особенности, если посмотреть на неё сбоку. Ты когда-нибудь смотрел на неё сбоку, Берти? На её благородный, строгий профиль? Сердце замирает.

— Ничего подобного.

— Нет, замирает. Я смотрю и не могу вымолвить ни слова.

Он говорил с глухим отчаянием в голосе, а его упадническое настроение и нежелание взять себя в руки и показать, на что он способен, произвели на меня такое впечатление, что, честно признаться, я растерялся. У меня даже мелькнула мысль, что эту рыбину в человеческом облике только акула исправит. Затем меня в очередной раз осенило. С присущей мне находчивостью я в мгновение ока сообразил, как нужно поступить, чтобы этот Финк-Ноттль прекратил валять дурака и, засучив рукава, взялся за дело.

— Надо её растормошить, — сказал я.

— Надо: что?

— Растормошить Медлин. Смягчить её сердце. Подготовить к неизбежному. Провести предварительную работу по поимке её в сети. Я предлагаю следующую программу действий, Гусик: сейчас я возвращаюсь в дом, хватаю Бассет под жабры и вытаскиваю на прогулку. Потом я завожу с ней разговор о разбитых сердцах и намекаю, что одно из них томится неподалёку. Я не пожалею красок и опишу, как это самое сердце мучается, гибнет, стоит на краю пропасти, ну, и всё такое прочее. Затем, минут через пятнадцать, появляешься ты, и, можешь не сомневаться, к этому времени девица растает, как воск. Она наверняка обрыдает тебе всю жилетку и сама кинется в твои объятия. Тебе только и останется, что прижать её к своей груди.

Помнится, когда я учился в школе, меня заставили вызубрить поэму про одного типа, Пиг-как-там-его, который, само собой, был скульптором и поэтому сделал из камня статую девушки. Так вот, представьте себе, однажды утром она вдруг взяла и ожила. Статуя, я имею в виду. Думаю, бедный малый долго не мог оправиться от потрясения, и не удивлюсь, если его всю жизнь мучили по ночам кошмары. Но я веду свой разговор не к этому. Если мне не изменяет память, в поэме были следующие строки:

Движенье. Вздох. И вот она Уж жизнью сладостной полна.

Так вот, всё это я рассказал к тому, что, глядя сейчас на Гусика, невольно вспомнил эти две строки. Бедолага изменился, как увядший цветок после поливки. Лоб его разгладился, глаза загорелись, потеряв рыбье выражение, и он посмотрел на слизня, который всё ещё продолжал ползти по листу, не с тоской и печалью, как прежде, а с воодушевлением во взоре.

— Я понял. Ты хочешь вроде как протоптать мне тропинку.

— Верно. Я подготовлю почву, а дальше тебе и карты в руки.

— Но, Берти, это гениально! Совсем другое дело!

— Только не забудь, что тебе тоже придётся попотеть. Не вздумай сидеть сложа руки. Встряхнись и начинай её умасливать, как можешь, или все мои труды пойдут насмарку.

Он несколько увял и поразительно быстро вновь стал похож на дохлую рыбину. Из груди его вырвался то ли крик, то ли всхлип.

— Да, но о чём мне с ней разговаривать?

Я напомнил себе, что мы вместе учились в школе, и сдержался.

— Послушай, я только что всё тебе разжевал и в рот положил. Для влюблённых существует тысяча тем. Выбирай любую. Ну, скажем, говори о закате.

— О закате?

— Вот именно. Половина твоих знакомых, поговорив с девушками о закате, женились на них, даже не успев опомниться.

— Но что можно сказать о закате?

— Да что угодно. Вот, например, на днях Дживз, выгуливая собаку в парке (дело было вечером, и я встретил его по пути домой) сказал: «Мерцающий пейзаж тускнеет на глазах, сэр, торжественный покой распространяя». Здорово у него получилось, так что можешь воспользоваться.

— Какой пейзаж?

— Мерцающий. Малярия, евнух, рак, цыпки:

— Мерцающий? Да, неплохо. Мерцающий пейзаж: Торжественный покой: Совсем неплохо.

— Затем признайся ей, ты часто думаешь, что звёзды — это гирлянда из маргариток, сотворённая Всевышним.

— Я так не думаю.

— Надеюсь, нет. Зато она так думает. Ты сразишь её наповал. Она сразу поймёт, что вы родственные души.

— Гирлянда из маргариток?

— Сотворённая Всевышним. А затем поведай ей, что, когда наступают сумерки, тебя одолевает печаль. Знаю, ты сейчас заявишь, никакая печаль тебя не одолевает, но, когда будешь разговаривать с Медлин, она должна тебя одолеть, и точка.

— Почему?

— Именно этот вопрос задаст тебе Медлин, и тебе надо этим воспользоваться. Потому, ответишь ты, что твой удел — одиночество. Потом вкратце опиши, как ты проводишь вечер за вечером в своём линкольнширском поместье, тоскливо бродя по лужайкам и не находя себе места.

— Обычно я сижу в гостиной и слушаю радио.

— Ничего подобного. Ты тоскливо бродишь по лужайкам и мечтаешь о любви. Затем вспомни день, когда Она вошла в твою жизнь.

— Как сказочная принцесса.

— Молодец! — Я одобрительно кивнул. По правде говоря, я не ожидал, что этот мямля может выдать такой перл. — Как сказочная принцесса. Здорово придумал, Гусик.

— А дальше что?

— А дальше всё должно пойти как по маслу. Намекни, что ты хочешь кое-что ей сказать, и действуй. Ты не сможешь не добиться успеха. Исключено. Будь я на твоём месте, я объяснился бы с ней здесь, в розовом саду. Широко известно, об этом повсюду пишут, — нет ничего лучше, чем затащить предмет своей страсти в розовый сад, когда стемнеет. И ещё я советую тебе пропустить стаканчик-другой.

— Пропустить?

— Выпей чего-нибудь для храбрости.

— Ты имеешь в виду спиртные напитки? Но я не пью.

— Что?

— За всю свою жизнь не выпил ни капли спиртного.

Не стану скрывать, его признание меня озадачило. Насколько мне было известно, общепризнанные авторитеты в области любви настоятельно рекомендовали сначала промочить горло, а потом уже делать предложение. Впрочем, перевоспитание Гусика не входило в мои планы, и я решил всё оставить, как есть.

— Ладно, не имеет значения. Хоть лимонад пей, только постарайся показать себя с лучшей стороны.

— Обычно я пью апельсиновый сок.

— Пусть будет сок. Послушай, Гусик, между нами, неужели тебе нравится это пойло?

— Конечно.

— Ну, тогда и говорить не о чем. Давай освежим в памяти программу действий, чтобы ты ничего не забыл. Начнём с мерцающего пейзажа.

— Звёзды — гирлянда из маргариток, сотворённая Всевышним.

— В сумерках тебя одолевает печаль.

— Потому что мой удел — одиночество.

— Опишешь свой вечер в поместье.

— Скажу о том дне, когда она вошла в мою жизнь.

— Не забудь обозвать её сказочной принцессой. Скажи, что тебе необходимо сообщить ей нечто очень важное. Затем хватай её за руку и действуй. Всё верно. Вперёд, Гусик!

И ни секунды не сомневаясь, что теперь он разобрался, что к чему, и будет вести себя строго согласно сценарию, я поспешил вернуться в дом.

Хочу честно вам признаться, когда я добрался до гостиной и увидел там Бассет, мой пыл несколько угас. Оказавшись с ней рядом, я неожиданно понял, на какую пытку себя обрекаю. При мысли о том, что мне предстоит прогулка с этой придурковатой особой женского пола, душа моя ушла в пятки. Я невольно вспомнил, как часто, оставаясь с ней наедине в Каннах, я тупо смотрел на неё, мечтая, чтобы какой-нибудь доброжелатель промчался бы на своей машине, врезался бы в девицу чуть ниже ватерлинии и отшвырнул бы её от меня как можно дальше. По-моему, я уже говорил, что Медлин Бассет отнюдь не была моим идеалом.

Однако ни один Вустер никогда не нарушал данного им слова. Сердце Вустера может дрогнуть перед лицом опасности, но тем не менее он не сойдёт с намеченного пути ни при каких обстоятельствах. И даже самое чуткое ухо с трудом уловило бы лёгкую дрожь в моём голосе, когда я предложил этому исчадию ада в юбке пройтись по саду.

— Дивный вечер, — заметил я.

— Да, дивный, правда?

— Дивный. Поневоле вспоминаешь Канны.

— Какие дивные вечера стояли в Каннах!

— Дивные, — сказал я.

— Дивные, — ответила Бассет.

— Дивные, — согласился я.

Закончив таким образом обсуждать последние известия и прогноз погоды на французской Ривьере, мы вышли на открытые пространства, где она, не переводя дыхания, стала ворковать о красотах природы, а я, изредка поддакивая, лихорадочно думать, как бы перевести разговор в нужное мне русло.

ГЛАВА 10.

Какая жалость, думал я, не в силах удержаться от вздоха, что Медлин Бассет не принадлежит к числу девушек, с которыми запросто можно поболтать по телефону или в солнечный денёк предложить прокатиться на машине. Будь она нормальной девчонкой, я бы просто сказал ей: «Послушай», а она ответила бы: «Что?», а я сказал бы: «Ты знаешь Гусика Финк-Ноттля?», а она ответила бы: «Да», а я сказал бы: «Он в тебя втрескался», а она ответила бы либо: «Этот олух? Ну, спасибо, хоть ты меня потешил!», либо другим тоном: «А ты не врёшь? Давай, выкладывай по порядку».

Сами понимаете, в любом случае я выяснил бы, что к чему, в течение двух минут. Но с Бассет этот номер никогда не прошёл бы. Мы вышли на открытые пространства, о которых я только что говорил, в тот час, когда сумерки уже начали сгущаться, но всё ещё упрямились, не желая уступать места ночи. Половина солнечного круга торчала у горизонта и светила из последних сил. С неба на землю потихоньку глазели звезды, летучие мыши шныряли туда-сюда, сад был напоён ароматом пахучих белых цветов, которые бездельничали весь день и принимались за работу вечером; короче, мерцающий пейзаж тускнел на глазах, распространяя торжественный покой, и при этом умудрялся действовать на Медлин самым непотребным образом. Глаза у неё стали как блюдца, а на физиономии появилось такое слащавое выражение, что мне почему-то стало стыдно. Всем своим видом она показывала, что ждёт от Бертрама чего-то особенного.

В данных обст., как вы понимаете, наша беседа несколько увяла. Я всегда смущаюсь и не могу как следует развернуться в ситуациях, где требуется охать, ахать и нести сентиментальную чушь. Кстати, многие ребята из «Трутня» говорили про себя то же самое. Помню, Горилла Твистлтон как-то рассказывал, что лунной ночью катался с девушкой в гондоле и за несколько часов открыл рот всего один раз, чтобы сообщить ей о парне, который так хорошо плавал, что ему предложили место регулировщика в Венеции. Ничего больше он из себя выдавить не смог, и по прошествии некоторого времени девушка заявила, что замёрзла, и попросила отвезти её обратно в отель.

Я шёл по тропинке молча, и Медлин, для разнообразия, тоже заткнулась. Само собой, я обещал Гусику растормошить девицу рассуждениями о разбитых сердцах, но чтобы завести разговор на эту тему, нужна хоть какая-то зацепка, а Медлин, когда мы подошли к озеру, опять понесло, и, к моему ужасу, она заговорила о звёздах. Как вы понимаете, зацепиться тут было не за что.

— Ой, посмотрите, какая прелесть, — заявила Медлин Бассет. Должен вам сказать, она была убеждённой смотрительницей прелестей. Я заметил это ещё в Каннах, где она пыталась поочерёдно привлечь моё внимание к французской актрисе, провансальской бензоколонке, закату, Майклу Арлену, продавцу очков с разноцветными стёклами, синему морю и ныне покойному мэру Нью-Йорка в полосатом купальнике. — Видите ту звёздочку, одну-одинёшеньку? Она такая маленькая, такая нежная.

Я поднял голову и довольно быстро обнаружил предмет её восхищения, глядевший презрительно и свысока на остальных своих собратьев.

— Да.

— Как вы думаете, она очень одинока?

— Ну что вы, вряд ли.

— Наверное, фея не смогла удержаться от слёз.

— Что?

— Разве вы не помните? Когда фея прольёт слезинку, крошка-звезда рождается в Млечном Пути. Вы никогда об этом не думали, мистер Вустер?

Можете не сомневаться, я никогда об этом не думал. Скорее всего это было враньём, и к тому же абсолютно не вязалось с её утверждением, что звёзды гирлянда из маргариток, сотворённая Всевышним. Не могли звёзды быть и тем и другим одновременно. Но я не стал её переубеждать, потому что внезапно осознал свою ошибку. Напрасно я считал, что её болтовня не даст мне никакой зацепки. Неожиданно я понял, что всё получилось не так уж плохо.

— Если говорить о слезах:

Не обращая на мои слова ни малейшего внимания, Медлин переключилась на кроликов, которые деловито сновали по лужайке справа от нас.

— Ой, посмотрите, какая прелесть. Шалунишки!

— Если говорить о слезах:

— Я так люблю гулять по вечерам, мистер Вустер. А вы? Какая тишь, какая благодать кругом, когда солнышко ложится спать, а малышки-кролики выбегают порезвиться и пощипать травку. Поверите ли, когда я была маленькой, я думала, кролики — это гномы, и стоит мне задержать дыхание и постоять не шелохнувшись, я увижу сказочную фею.

Я не дал ей сбить меня с толку. Жестом показав, что я ей верю (естественно, я не сомневался, что она свихнулась ещё в детском возрасте и поэтому не могла думать ничего другого), я твердо произнёс:

— Если говорить о слезах, наверное, вам интересно будет узнать, что в Бринкли-корте имеется одно разбитое сердце.

Это её проняло. Она оставила кроликов в покое, слащавое выражение исчезло с её лица, и из груди вырвался глубокий вздох, напомнивший мне шум воздуха, выходящего из резинового утёнка, если его сжать покрепче, а потом отпустить.

— Ах, жизнь так печальна!

— Вот-вот. В особенности для того самого разбитого сердца.

— Бедняжка, как она мучается, какая тоска светится в её взоре! А ведь совсем недавно её лучезарные глаза горели как два солнца. И всё из-за глупой ошибки насчёт акулы. Эти ошибки так трагичны. Любовь угасла, промелькнула как сон, потому что мистер Глоссоп перепутал акулу с камбалой.

Сначала я не понял, о чём она говорит, но потом до меня дошло.

— Я не имел в виду Анжелу.

— Но её сердце разбито.

— Знаю, что разбито. Оно не единственное.

Она вытаращила на меня свои блюдца.

— Не единственное? Значит, вы говорили о мистере Глоссопе?

— Нет, не о нём.

— Тогда о миссис Траверс?

Мы, Вустеры, свято блюдём рыцарские традиции, но даю вам честное слово, я не пожалел бы шиллинга, чтобы получить возможность заехать ей в ухо. Тупоголовая девица словно нарочно попадала пальцем в небо, испытывая моё терпение.

— Нет, тётя Делия здесь ни при чём.

— О, но она тоже страдает.

— Да, конечно. Но сердце, о котором я говорю, не имеет отношения к ссоре Анжелы с Тяпой. Оно разбито совсем по другой причине. Я хочу сказать: Прах побери, вы не можете не знать, от чего разбиваются сердца!

Она задышала как паровоз и трагическим шепотом произнесла:

— От: от любви?

— Ну, слава богу. Наконец-то. Прямо в точку. Вот именно, от любви.

— Ах, мистер Вустер!

— Надеюсь, вы верите в любовь с первого взгляда?

— О, конечно.

— Ну вот, именно это приключилось с данным разбитым сердцем. Оно влюбилось без памяти и теперь, как говорится, не находит себе покоя.

Наступило молчание. Она отвернулась от меня и стала наблюдать за сидевшей на озере уткой, которая деловито совала клюв в воду и лакомилась водорослями. По правде говоря, мне было непонятно, что она в них нашла, но в конце концов едят же люди шпинат, а с моей точки зрения, он мало чем отличается от водорослей. Медлин стояла, словно язык проглотила, но когда утка неожиданно встала на голову и исчезла с глаз долой, к ней вернулся дар речи.

— Ах, мистер Вустер! — повторила она, и по её тону мне стало ясно, что я всё-таки добился своего и растормошил её, лучше не придумаешь. Теперь оставалось довести задуманное до конца.

— Оно сгорает от любви к вам, — уточнил я.

Наконец-то мне удалось объяснить ей, вернее, вбить в её тупую голову самое главное, а остальное было делом техники. Мне сразу полегчало. Не стану вас обманывать, я не начал заливаться соловьём, но по крайней мере язык мой развязался.

— Так мучается, вы даже представить себе не можете. Не спит, не ест, только о вас и думает. И самое паршивое, что оно — это сердце — никак не может взять себя в руки и объяснить вам, что к чему, потому что ваш профиль нагнал на него страху. Стоит ему — сердцу — посмотреть на вас сбоку, и оно тут же теряет дар речи. Глупо, конечно, но ничего не поделаешь.

Я услышал, как в её горле что-то булькнуло. Не стану утверждать, что она посмотрела на меня с тоской во взоре, но могу поклясться, глаза у неё были на мокром месте.

— Одолжить вам носовой платок?

— Нет, спасибо. Я в порядке.

Хотел бы я сказать про себя то же самое. Честно признаться, я потратил столько душевных сил, что совсем ослаб. Не знаю, что испытываете при этом вы, но когда мне приходится вести разговор на душещипательные темы, у меня начинается дрожь в коленках. К тому же я чувствую себя крайне неловко и становлюсь мокрым как мышь.

Помню, как-то я гостил у тёти Агаты в её херефордширском поместье, где меня подловили и заставили сыграть роль короля Эдуарда IV, который прощался со своей девицей, — кажется, её звали Розамундой. Пьесу играли в благотворительных целях, для оказания помощи «Нуждающимся дочерям духовных лиц», и средневековый диалог был настолько откровенным (в те времена лопату называли лопатой, если вы меня понимаете), что под конец я нуждался в помощи куда больше, чем любая из вышеупомянутых дочерей. На мне сухой нитки не было.

По правде говоря, сейчас я чувствовал себя не лучше. Моя vis-a-vis несколько раз икнула, открыла рот, явно собираясь заговорить, и я сосредоточился, пытаясь не обращать внимания на рубашку, прилипшую к телу.

— Прошу вас, ни слова больше, мистер Вустер.

Если девица думала, что я собираюсь продолжать разговор на эту тему, она глубоко заблуждалась.

— Я прекрасно вас поняла.

Давно было пора. Но всё хорошо, что хорошо кончается.

— Да, я вас поняла. Я была бы глупышкой, если б сделала вид, что не понимаю, о чём вы говорите. Знайте же, мистер Вустер, я разгадала вашу тайну ещё в Каннах, когда вы робко стояли рядом со мной и молчали, хотя ваши глаза говорили яснее всяких слов.

Если бы акула Анжелы укусила меня за ногу, вряд ли я подпрыгнул бы выше, чем сейчас. Я настолько близко к сердцу принял интересы Гусика, что совсем упустил из виду двусмысленность своего положения. Мне даже в голову не пришло, что она подумает, будто я говорю о себе. Ручейки пота, стекавшие мне за шиворот, превратились в ниагарский водопад.

Моя жизнь висела на волоске. Я имею в виду, я не мог пойти на попятную. Если девушка решила, что мужчина делает ей предложение, и на основании этого вцепилась в него как клещ, он не может расхохотаться ей в физиономию и заявить, что просто пошутил и скорее повесится, чем возьмёт её в жены. Ему надо стиснуть зубы и подчиниться своей судьбе. А одна мысль о том, что мне придётся жениться на особе, которая сообщала всем кому не лень, что звезды рождаются, когда феи сморкаются, или как там она сказала, наводила на меня суеверный ужас.

Медлин продолжала развивать свою мысль, а я стоял, сжав руки в кулаки с такой силой, что у меня побелели костяшки пальцев. Вместо того, чтобы сразу объявить мне приговор, она тянула кота за хвост, не замечая моих мучений.

— Да, мистер Вустер, я видела, как в Каннах вы день за днём безуспешно пытались высказать мне свои чувства. Девушку невозможно обмануть, мистер Вустер. А затем вы последовали за мной сюда, и я весь вечер ловила на себе ваш немой, полный мольбы взгляд. Вы дождались сумерок, пригласили меня погулять и сейчас стоите передо мной, пытаясь пересилить свою робость и подыскать нужные слова. Ваши чувства делают мне честь, мистер Вустер. Но, увы:

Это слово подействовало на меня как один из коктейлей Дживза. Мне показалось, я проглотил состав из вустерширского соуса, красного перца и сырого желтка (хотя, хочу вам напомнить, я убеждён, Дживз кладёт туда что-то ещё и держит это в строжайшем секрете), после чего родился заново. У меня словно гора с плеч свалилась. Всё-таки мой ангел-хранитель не дремал, стойко отстаивая мои интересы.

-:боюсь, это невозможно.

Она помолчала, вздохнула и повторила:

— Да, невозможно.

Я так радовался своему чудесному избавлению, так ликовал в душе, что до меня не сразу дошло, что моё молчание могло показаться ей странным.

— Конечно, конечно, — торопливо сказал я.

— Мне очень жаль.

— Нет, нет, ничего страшного.

— Так жаль, что не передать словами.

— Да ну, бросьте. Всё в порядке.

— Если хотите, мы будем друзьями.

— Давайте.

— Не надо больше говорить об этом, ладно? Пусть это останется нашим маленьким секретом, который мы будем хранить и лелеять всю жизнь.

— Вот именно. До гробовой доски.

— Как нежный хрупкий цветок, который никогда не увянет.

— Само собой. Зачем ему вянуть?

Наступило довольно продолжительное молчание. Она смотрела на меня с жалостью, словно я был слизнем, случайно попавшим ей под каблук, а я не знал, как бы поделикатнее объяснить, что Бертрам не собирается выть на луну, а совсем даже наоборот, готов визжать от восторга. Но, сами понимаете, такое не скажешь, поэтому я стоял молча, всем своим видом стараясь показать, какой я храбрый.

— О, как бы я хотела, — прошептала она.

— Чего? — спросил я, не совсем понимая, что ещё за глупость она хочет ляпнуть.

— Испытывать к вам чувства, о которых вы мечтаете так страстно.

— Э-э-э, гм-мм.

— Но я не могу. О, простите меня, простите.

— О чём речь? Не берите в голову.

— Потому что вы мне очень нравитесь, мистер: Нет, теперь я должна называть вас Берти. Можно?

— Валяйте.

— Ведь мы друзья, правда?

— На все сто. Двух мнений быть не может.

— Вы мне нравитесь, Берти. И если б всё было по-другому: Быть может:

— А?

— В конце концов, мы ведь друзья: нам есть, что вспомнить: вы вправе знать: мне бы не хотелось, чтобы вы думали: Ах, жизнь такая сложная, такая запутанная!

Несомненно, многим её речь показалась бы бредом сивой кобылы, и они — эти многие — даже не задумались бы, о чём она лепечет. Но мы, Вустеры, куда сообразительнее этих самых многих и схватываем, так сказать, скрытый смысл на лету. Я в мгновение ока сообразил, какое признание её так и подмывает мне сделать.

— Вы хотите сказать, у вас кто-то есть?

Она кивнула.

— Вы любите другого?

Она опять кивнула.

— Помолвлены, что?

На этот раз она отрицательно покачала своей тыквой.

— Нет, мы не помолвлены.

Ну, хоть что-то мне удалось узнать. К сожалению, тон, которым она говорила, не оставлял Гусику ни малейшего шанса на успех. Его надежды, можно сказать, лопнули как мыльный пузырь, а мне совсем не хотелось быть посыльным, который принёс бы ему дурные вести. Во время нашей беседы я внимательно наблюдал за Гусиком и пришёл к выводу, что его дело дрянь. Он (так часто пишут, я сам читал) был на грани. По правде говоря, я боялся, он окончательно свихнётся, как только узнает, что его пассия втрескалась в какого-то другого придурка.

Видите ли, дело в том, что Гусик был не похож на остальных моих друзей, ну, к примеру, на Бинго Литтла (первый, кто пришёл мне на ум), который, когда очередная девица посылала его куда подальше, бормотал что-нибудь вроде: «Не прошло, и не надо», а затем со счастливой улыбкой на устах и мурлыкая себе под нос отправлялся на поиски новой возлюбленной. Гусик же, вне всяких сомнений, принадлежал к чудакам, которые, обжёгшись на молоке, дули на воду, а это значило, что, получив от ворот поворот, он мог удрать к себе в поместье и навечно запереться там вместе с тритонами. Помнится, про одного такого типа (с Бассет они наверняка жили бы душа в душу) я читал в любовном романе: он поселился в большом белом доме, который с трудом можно было разглядеть сквозь деревья, и жил отшельником до глубокой старости, чтобы никто не заметил следы страданий на его лице.

— Увы, боюсь, он не испытывает ко мне высоких чувств, — продолжала тем временем Бассет. По крайней мере он ничего мне о них не говорил. Вы понимаете, я открылась вам только потому:

— Да, да, конечно.

— Как странно, как загадочно, что вы спросили меня, верю ли я в любовь с первого взгляда. — Она томно опустила веки. — Испытывал ли кто блаженную любовь, коль не влюблялся с первого он взгляда? — простонала она завывающим голосом, и я, сам не знаю почему, неожиданно вспомнил тётю Агату в роли Боадицеи на том самом благотворительном вечере, где я играл Эдуарда IV. — Ужас как глупо всё получилось. Я гостила у своих друзей за городом и пошла погулять со своим пёсиком, а бедняжке в лапку попала ужасная огромная заноза, и я не знала, что мне делать. И вдруг я увидела этого человека:

Прошу меня простить, но я снова хочу вернуться к моей херефордширской эпопее. Если не забыли, я самыми чёрными красками описал вам своё душевное состояние на сцене. Теперь же я расскажу вам о вознаграждении, которое я получил за все свои муки, как только снял с себя дурацкую стальную кольчуту и улизнул в ближайший кабачок, где хозяин, поняв меня с полувзгляда, потянулся за бутылкой и наполнил мой стакан до краёв. Так вот, первый же глоток доброго, старого местного вина привёл меня в такой экстаз, я ощутил такое блаженство, в особенности вспомнив о тех пытках, через которые мне пришлось пройти, что воспоминание о нём до сих пор не стёрлось из моей памяти.

Хотите верьте, хотите нет, сейчас со мной происходило нечто подобное. Когда я понял, что Медлин Бассет говорит о Гусике (я имею в виду, вряд ли в тот день ей повстречался батальон мужчин, которые один за другим выдёргивали занозы из её пса; в конце концов не могло это животное быть подушечкой для булавок), чьи акции всего минуту назад не стоили ни гроша и вдруг подпрыгнули до небес, у меня, можно сказать, душа запела, и, не удержавшись, я крикнул «ура» так громко, что девица подпрыгнула дюйма на полтора от terra firma.

— Простите?

Я весело помахал рукой.

— Нет, ничего. Ровным счётом ничего, смею вас уверить. Знаете, вдруг вспомнил, что мне необходимо срочно написать письмо. Долг прежде всего, сами понимаете. Так что я пойду, если вы не против. А вот, кстати, идёт мистер Финк-Ноттль. Он меня заменит, лучше не придумаешь.

И я ретировался, оставив двух полоумных наедине. Теперь, в этом я не сомневался, их ничто уже не могло остановить. Родственные души, влюблённые друг в друга до потери пульса. Гусику жутко подфартило, ему не надо было завоёвывать свою избранницу, потому что она сама мечтала его заарканить. Я провёл операцию с присущим мне блеском. Дело Гусика можно было считать закрытым. Я имею в виду, когда парень и девушка шляются вдвоём по саду, освещённому звёздами, и он говорит, что не может жить без неё, а она спит и видит, как бы выскочить за него замуж, им просто некуда деться, если вы меня понимаете.

Таким образом, предвкушая звон свадебных колоколов и считая, что потрудился на славу, я направил свои стопы в курительную комнату. После трудов праведных мне хотелось пропустить рюмку-другую. По-моему, я этого заслужил.

ГЛАВА 11.

Освежающие напитки стояли на маленьком столике. Налить в бокал на два пальца янтарной жидкости и плеснуть сверху немного содовой было для меня делом одной минуты. С облегчением вздохнув, я уселся в кресло, задрал ноги на другой столик и начал прихлёбывать бодрящий напиток, чувствуя себя Цезарем-победителем.

При мысли о том, какая идиллия должна сейчас царить у Гусика с Медлин, тепло разливалось по моему телу. К гадалке не ходи, я был на подъёме. Радость переполняла всё моё существо и перехлёстывала через край. Спору нет, среди хорошо одетых придурков Огастес Финк-Ноттль был последним словом Природы, так сказать, венцом творения, но тем не менее я прекрасно к нему относился, желал ему в жизни всего самого хорошего и ратовал за успех его предприятия, как если бы это я, а не он мечтал покорить сердце своей избранницы.

С того момента, как я оставил их наедине, прошло много времени, и я не сомневался, что с предварительными pour parlers было покончено и сейчас они обсуждают, где провести медовый месяц. Красота, да и только.

Само собой, невеста была далеко не сахар, одни её рассуждения о звёздах и кроликах чего стоили, поэтому, быть может, вам непонятно, почему я радовался за Гусика вместо того, чтобы высказать ему свои соболезнования. Но о вкусах не спорят, знаете ли. Любой здравомыслящий человек, разок взглянув на Бассет, удрал бы от неё без оглядки и на всякий случай поменял бы место жительства, но Гусика по непонятной, одному ему ведомой причине она задела за живое, и с этим приходилось мириться.

В эту минуту мои размышления были прерваны. Дверь за моей спиной открылась, и крадущиеся шаги — должно быть, так крадётся леопард проследовали к столику с освежающими напитками. Я скинул ноги на пол, обернулся и увидел Тяпу Глоссопа собственной персоной.

По правде говоря, на какое-то мгновение я испытал угрызения совести. С головой погрузившись в дело Гусика, я начисто забыл о своём втором клиенте. Впрочем, даже самый блестящий ум не в состоянии проводить две операции одновременно.

Слегка нахмурившись, я твёрдо решил все свои силы бросить на решение проблемы Тяпы и Анжелы, благо о Гусике можно было больше не беспокоиться.

Я был вполне доволен тем, как Тяпа выполнил задачу, стоявшую перед ним за обеденным столом. Уверяю вас, ему пришлось попотеть, потому что он отказался от пищи богов, в особенности от одного блюда — nonnettes de poulet Agnet Sorel, которое, наверное, и богам не снилось. Тяпа проявил небывалые стойкость и мужество, словно он был профессионалом высокой руки и занимался голоданием с детства, и я им гордился.

— А, это ты, — сказал я. — Как раз собирался к тебе зайти.

Он повернулся ко мне, держа бокал в руке, и на его лице нельзя было не отметить следов страданий, совсем как у того типа, работающего отшельником в большом белом доме. По правде говоря, Тяпа был похож на русского степного волка, от которого только что смылся крестьянин, улизнув на дерево.

— Да? — сквозь зубы процедил он. — Чего тебе?

— Как дела? — спросил я.

— Какие дела?

— Докладывай, как было.

— Что было?

— Разве ты ничего не хочешь сказать мне об Анжеле?

— Хочу. Твоя кузина заноза и задавала.

Он меня озадачил.

— Разве она не растаяла?

— И не подумала.

— Странно.

— Почему странно?

— Она не могла не обратить внимания, что у тебя пропал аппетит.

Его хриплый смех напоминал собачий лай.

— Пропал аппетит! Я пуст, как Большой Каньон!

— Мужайся, Тяпа. Вспомни Ганди.

— При чём тут Ганди?

— За долгие годы он ни разу не пообедал по-человечески.

— И я тоже. Могу поклясться, у меня сто лет маковой росинки во рту не было. Подумаешь, Ганди! Откуда ты его выкопал?

Раз motif Ганди пришёлся ему не по душе, я решил, образно говоря, вернуться к истокам.

— Возможно, она сейчас тебя ищет.

— Кто? Анжела?

— Да. Она наверняка оценила жертву, которую ты принёс.

— Держи карман шире! Эта курица даже не смотрела в мою сторону.

— Да ну же, Тяпа, — горячо запротестовал я, — не преувеличивай. Зря ты так. Не могла она не заметить, что ты отказался от nonnettes de poulet Agnet Sorel. Твой отказ от этого непревзойдённого шедевра наверняка сразил её наповал. А cepes a la Rossini:

Хриплый крик вырвался из его груди.

— Немедленно прекрати, Берти! Я не каменный! Как ты думаешь, легко мне было корчить из себя истукана, в то время как один из великолепнейших обедов, приготовленных Анатолем, исчезал блюдо за блюдом? А ты ещё вздумал меня дразнить! Когда я вспоминаю nonnettes, мне хочется волком взвыть!

Я попытался его утешить:

— Не кипятись, Тяпа. Сосредоточься на холодном пироге с говядиной и почками, который ждёт тебя в кладовке. Как говорится где-то в Священном Писании, тебе резко полегчает ещё до рассвета.

— Вот именно, до рассвета. А сейчас только половина десятого. Ты, конечно, не смог удержаться, чтобы не ляпнуть про этот пирог? Я уже два часа стараюсь о нём не думать.

Честно признаться, я понял, что он имел в виду. Тяпа никак не мог полакомиться пирогом, пока все не уснут, а значит ждать ему надо было ещё долго. Я благоразумно замолчал, и на некоторое время наступила тишина. Затем он начал нервно мерить комнату шагами, совсем как лев в клетке, который услышал обеденный гонг и заволновался, как бы служитель его не обнёс и не прикарманил причитающийся ему кусок мяса. Я тактично отвёл глаза, но слышал, как он расчищает себе путь, отшвыривая в сторону стулья и прочие мелкие предметы обстановки. Бедолага, должно быть, испытывал адские муки, а его давление наверняка подскочило до небес. В конце концов он угомонился, плюхнулся в кресло и уставился на меня в упор. Вид у него был такой зверский, что я решил, сейчас его прорвёт, и он начнёт по своему обыкновению молоть чушь. Я не ошибся. Многозначительно постучав пальцем по моему колену, Тяпа заговорил:

— Берти!

— В чём дело, старина?

— Сказать тебе одну вещь?

— Валяй, говори. Давай поболтаем.

— Это касается меня и Анжелы.

— Правда?

— Я долго думал и пришёл к определенному заключению.

— Какому?

— Тщательно проанализировав ситуацию, я прозрел. Ясно как божий день, без интриг тут не обошлось.

— Прости, не понял.

— Сейчас я всё тебе объясню. Вот факты. До своего отъезда в Канны Анжела меня любила. Она просто души во мне не чаяла. Я был для неё царём, богом и вообще не знаю, кем. Надеюсь, ты не станешь это оспаривать?

— Ни в коей мере.

— Но стоило ей вернуться, мы разругались в пух и в прах.

— Тоже верно.

— Из-за безделицы.

— Ну, нет, старина, тут ты перехватил. Ты ведь оскорбил её акулу, что?

— Я поступил с её акулой честно и справедливо. В этом-то вся штука, Берти. Неужели ты всерьёз думаешь, что из-за паршивой акулы девушка может вышвырнуть парня из своего сердца, как ненужный хлам?

— Конечно, может. Ты плохо знаешь девушек.

Хоть убей, я никак не мог понять, почему Тяпа так туго соображает. Впрочем, бедолага никогда не видел дальше собственного носа. Он вышел ростом и фигурой, играл в футбол, но, — так однажды выразился Дживз, не помню про кого, — был начисто лишён деликатных чувств. Во время матча Тяпе ничего не стоило грохнуть противника об землю и пройтись по его физиономии своими бутсами, но разобраться в тонкостях женской души было выше его сил. Ему и в голову не могло прийти, что девушка скорее пожертвует жизнью, чем откажется от своей акулы.

— Глупости! Это был предлог.

— Что «это»?

— Всё это. Она решила от меня избавиться и ухватилась за первую попавшуюся акулу.

— Да ну, Тяпа.

— Говорю тебе, я не мог ошибиться. Всё сходится.

— Но, господи прости, зачем ей от тебя избавляться?

— Вот именно. Ты попал в точку. Точно такой же вопрос я задал сам себе, и вот ответ: затем, что она полюбила кого-то другого. Это за версту видно. Другого объяснения нет и быть не может. Она уехала в Канны, думая только обо мне, а приехала, вообще обо мне не думая. Совершенно очевидно, она познакомилась там с каким-то поганым интриганом и отдала ему своё сердце.

— Да ну, Тяпа.

— Прекрати на меня нукать. Я прав на все сто. И вот что я тебе скажу, Берти. Лучше бы этому гаду заранее выбрать место получше в доме для инвалидов, потому что если я его повстречаю, он пожалеет, что появился на свет божий. Где бы и когда бы он мне ни попался, я сначала вытрясу его мерзкую душу, а потом выверну наизнанку и заставлю проглотить самого себя.

И с этими словами он вскочил с кресла и пулей вылетел из комнаты, а я, подождав несколько минут, чтобы дать ему возможность уйти как можно дальше, отправился в гостиную. Стремление особей женского пола торчать в гостиных после обеда было мне хорошо известно, и я надеялся найти там Анжелу. У меня язык чесался высказать всё, что я о ней думаю.

Как вы понимаете, теория Тяпы о неизвестном, в которого якобы втюрилась Анжела, не выдерживала никакой критики, и была не более чем плодом больной фантазии его воспалённого мозга. Акула и только акула нарушила их любовную идиллию, и я не сомневался, что, переговорив с Анжелой, смогу утрясти это недоразумение в шесть секунд.

Сейчас объясню, почему я был так уверен в успехе. Видите ли, я считал невероятным, чтобы добрая, нежная Анжела не была тронута до слёз и вообще потрясена до глубины души поведением Тяпы за обедом. Даже Сеппингз, дворецкий, — не человек, кремень, — вздрогнул и покачнулся, когда Тяпа отказался от nonnettes de poulet Agnet Sorel, а слуга, стоявший рядом с блюдом жареного картофеля, вытаращил глаза, словно увидел привидение. Я даже представить себе не мог, чтобы такое важное, можно сказать, эпохальное событие не оставило следа в душе моей кузины, и поэтому был убеждён, что сейчас она страдает, мучаясь утрызениями совести и думая только о том, как бы ей поскорее помириться со своим суженым.

Однако, когда я вошёл в гостиную, никого, кроме тёти Делии, там не было. Мне показалось, она бросила на меня какой-то странный взгляд, я бы даже назвал его неприветливым. Впрочем, моё удивление быстро прошло; я вспомнил, какие муки испытывал Тяпа, и решил, что тётя Делия, так же как он, находится в дурном расположении духа из-за недостатка калорий. В конце концов нельзя было требовать, чтобы моя тётушка на пустой желудок сияла бы так же радужно, как на полный.

— А, это ты, — сказала она.

С этим трудно было спорить.

— Где Анжела? — спросил я.

— В постели.

— Как, уже?

— У неё болит голова.

— Гм-мм.

По правде говоря, мне это совсем не понравилось. Когда на глазах у девушки возлюбленный приносит ей великую жертву, она не заваливается в постель со своими головными болями, если, конечно, страсть с новой силой разгорелась в её груди. Нет, она крутится вокруг своего избранника юлой, бросая на него мученические взгляды из-под полуопущенных ресниц и пытаясь довести до его сведения, что, ежели он только захочет, она плюнет на все свои дела и усядется с ним за стол переговоров, дабы выработать приемлемое решение проблемы. Да, можете не сомневаться, эта история с постелью натолкнула меня на размышления.

— Значит, в постели, что? — задумчиво произнёс я.

— Зачем она тебе?

— Хотел с ней прогуляться и заодно поболтать.

— Ты хочешь прогуляться? — неожиданно оживляясь, спросила тётя Делия. — А в каком направлении?

— Ну, сам не знаю. Мне всё равно.

— В таком случае могу я попросить тебя об одной услуге?

— Само собой.

— Это не займёт у тебя много времени. Знаешь тропинку, которая ведёт мимо теплиц к огороду и заканчивается у пруда?

— Конечно, знаю.

— Возьми в сарае прочную верёвку или кусок проволоки, отправляйся к пруду:

— Понял.

-:и поищи там большой камень. На худой конец сойдут и несколько кирпичей.

— Хорошо, — покорно сказал я, хотя, честно признаться, в голове у меня был сплошной туман. — Камень или кирпичи. Будет сделано. А дальше?

— А дальше, — ответила тётя Делия, — я хочу, чтобы ты, как послушный мальчик, перетянул бы кирпичи верёвкой, сделал бы на другом её конце петлю, надел бы петлю себе на шею и прыгнул бы в пруд. Через несколько дней я распоряжусь, чтобы тебя выловили и похоронили, потому что больше всего на свете мне хочется сплясать на твоей могиле.

Туману в моей голове прибавилось. И не только туману. Меня оскорбили в лучших моих чувствах, мне нанесли тяжёлую душевную травму. Я вспомнил фразу из одной книги: «Она внезапно выбежала из комнаты, в страхе, что не сможет удержаться и с уст её сорвутся ужасные слова, поклявшись, что ни на минуту не останется в этом доме, где её унижают и оскорбляют». Поверьте, сейчас я испытывал такие же чувства.

Затем я напомнил себе, что разговариваю с женщиной, которой не удалось вовремя заморить червячка, и удержался от язвительного ответа, который вертелся у меня на кончике языка.

— В чём дело, тётя Делия? — мягко спросил я. — За что такая немилость?

— Немилость!

— Да. Чем Бертрам провинился?

Из глаз её вырвалось пламя, от которого я чуть было не ослеп.

— Какой кретин, болван, идиот, дебил, тупица уговорил меня против моей воли отказаться от обеда? Я знала, что это добром не кончится. С самого начала мне:

Я понял, что поставил правильный диагноз, и торопливо перебил её:

— Не волнуйся, тётя Делия. Всё будет хорошо. Я понимаю, тебя мучает голод, что? Дело поправимое. Как только все уснут, спустись в кладовку, где, по сведениям из достоверного источника, находится холодный пирог с говядиной и почками. Наберись терпения. Не теряй веру. Ты принесла жертву не напрасно. Вот увидишь, скоро сюда придёт дядя Том и начнет хлопотать над тобой и выписывать чеки.

— Правда? Знаешь, где сейчас Том?

— Я его не видел.

— Он сидит в своём кабинете, закрыв лицо руками, и бормочет о геенне огненной и о вконец опустившемся человечестве.

— Опять взялся за старое? Но почему?

— Потому что мне пришлось поставить его в известность, что Анатоль от нас увольняется.

Не стану скрывать, всё поплыло у меня перед глазами.

— Что?!

— Анатоль объявил, что он от нас уходит. Ты думал, твой блестящий план удался на славу? Интересно, чего ты ждал от чувствительного, темпераментного французского повара, после того как тебе взбрело в голову уговорить всех и каждого отказаться от обеда? Мне сказали, когда первые две перемены вернулись на кухню практически нетронутыми, он заплакал, как ребёнок. А когда то же самое произошло с остальными блюдами, он решил, что это заговор, что его намеренно оскорбили, и не сходя с места подал в отставку.

— Господи помилуй!

— Он тебя не помилует. Анатоль, божий дар желудочному соку, исчез как дым, как утренний туман, и всё благодаря тому, что мой племянник — идиот. Теперь тебе понятно, почему я хочу, чтобы ты утопился? Я должна была предвидеть, что несчастья обрушатся на этот дом после того, как ты в него проник и начал изображать из себя умника.

Суровые слова, но я не обиделся на свою плоть и кровь. По правде говоря, у тёти Делии были все основания считать, что Бертрам попал пальцем в небо.

— Мне жаль, что так получилось, тётя Делия.

— Что толку от твоей жалости?

— Я хотел, как лучше.

— В следующий раз захоти как хуже. Может, тогда нам удастся отделаться лёгким испугом.

— Говоришь, дядя Том нервничает?

— Стонет, как заблудшая овца. Ни о каких деньгах мне теперь и мечтать не приходится.

Я задумчиво погладил подбородок. Тётя Делия знала, что говорила. Лучше чем кому другому мне было известно, какой страшный удар получил дядя Том, услышав об увольнении Анатоля.

По-моему, я уже упоминал в своих хрониках, что появившаяся как все мы из моря достопримечательность, за которую тётя Делия вышла замуж, сильно смахивала на опечаленного птеродактиля, а причина его печали заключалась в том, что за долгие годы службы на Востоке, где он грёб деньги лопатой, помимо миллионов дядя Том заработал несварение желудка, и единственным поваром, способным пропихнуть в него пищу без последствий для кишечника, напоминавших пожар Москвы во времена Наполеона, был непревзойдённый мастер гастрономических искусств, Анатоль. Да, всё полетело вверх тормашками, и, должен признаться, в голове у меня царил полный кавардак. Ничего путного на ум мне не приходило.

Однако, зная себя, я не сомневался, что гениальная мысль может осенить меня с минуты на минуту, и поэтому не стал тратить нервы попусту.

— Нескладно получилось, — признался я. — Такая новость хоть кого вышибет из колеи. Но оснований для паники нет, тётя Делия. Не беспокойся, я всё улажу.

Кажется, я где-то уже упоминал, что, сидя в кресле, невозможно пошатнуться, — по крайней мере я на такой подвиг не способен, — но тётя Делия проделала это легко и непринуждённо. Представьте, она сидела, глубоко утонув в мягкой коже, и тем не менее пошатнулась, даже не поморщившись. Лицо её вроде как исказилось от страха и судорожно передёрнулось.

— Посмей только сунуться ещё раз:

Я понял, что в настоящий момент она не способна внять голосу разума, и решил дать ей время прийти в себя. Поэтому я ограничился жестом, постаравшись вложить в него своё сожаление по поводу случившегося, и вышел из гостиной. Не уверен, зашвырнула она в меня или нет толстый том «Сочинений Альфреда, лорда Теннисона», который лежал рядом с ней на столике, но, когда я закрыл за собой дверь, что-то тяжёлое тупо ударилось в неё с другой стороны. Впрочем, я, как вы понимаете, был слишком занят своими мыслями и не придал этому большого значения.

Само собой, я винил только себя за то, что не учёл, как неожиданное объявление голодовки большинством присутствующих за трапезой повлияет на темпераментного провансальца. Я просто обязан был принять во внимание, что галлы — широко известный факт — вспыхивают как порох по всякому поводу и вовсе без повода. Несомненно, Анатоль вложил всю свою душу без остатка в эти дивные nonnettes de poulet Agnet Sorel и, получив их обратно практически нетронутыми, вообразил себе чёрт-те что.

Впрочем, кто старое помянет, ну, и так далее. К чему ворошить прошлое? Я имею в виду, что толку? Задача, стоявшая сейчас перед Бертрамом, заключалась в том, чтобы навести порядок в лучшем виде, если вы меня понимаете, и поэтому я ходил по лужайке взад-вперёд, строя и тут же отвергая один план за другим. И когда мне показалось, что передо мной стало что-то вырисовываться, я внезапно услышал стон: нет, крик души, такой безнадёжный, что решил — это дядя Том вырвался из четырёх стен с намерением постонать на свежем воздухе.

Однако, оглядевшись по сторонам, птеродактилей я не заметил и в некотором недоумении совсем было собрался продолжить свои размышления, как стон повторился. Присмотревшись, я увидел на садовой скамейке под деревьями согбённую туманную фигуру и стоявшую рядом с ней вторую фигуру, тоже туманную. Секунда-другая, и я разобрался, что к чему.

Туманные фигуры были, назову их по порядку, Гусик Финк-Ноттль и Дживз. Но почему Гусику взбрело в голову стонать на всю округу я, хоть убейся, понять не мог.

Я имею в виду, ошибки не было. Когда я подошёл ближе, он исполнил свой леденящий душу стон ещё раз, как на бис. Более того, глядя на него, создавалось впечатление, что он недавно вернулся с собственных похорон.

— Добрый вечер, сэр, — сказал Дживз. — Мистер Финк-Ноттль неважно себя чувствует.

По правде говоря, я не счёл это уважительной причиной для того, чтобы испускать столь жуткие, заунывные звуки. Я тоже не мог похвастаться хорошим самочувствием, однако вёл себя прилично. Должно быть, мир перевернулся. Я, конечно, всегда считал, что женитьба — дело серьёзное, и не осуждал парней, которые мрачнели на глазах, понимая, что попались на крючок и теперь не смогут открутиться ни за какие коврижки, но я никогда не видел, чтобы новоиспечённые женихи убивались до такой степени.

Гусик поднял голову, посмотрел на меня мученическим взглядом и судорожно сглотнул слюну.

— Прощай, Берти, — сказал он, поднимаясь со скамейки.

Я тут же обратил внимание на его ошибку.

— Ты хотел сказать: «Привет, Берти», что?

— Нет, я хотел сказать: «Прощай, Берти». Я ухожу.

— Куда?

— На пруд. Топиться.

— Не валяй дурака.

— Я не валяю дурака. Разве я валяю дурака, Дживз?

— Возможно, вы собираетесь поступить несколько опрометчиво, сэр.

— Потому что хочу утопиться?

— Да, сэр.

— Ты считаешь, мне не стоит топиться?

— Я бы не советовал, сэр.

— Хорошо, Дживз. Как скажешь. Наверное, миссис Траверс расстроится, если мой распухший труп будет плавать в её пруду.

— Да, сэр.

— А она была очень добра ко мне.

— Да, сэр.

— И ты был добр ко мне, Дживз.

— Благодарю вас, сэр.

— И ты тоже, Берти. Очень добр. Все вы были добры ко мне. Так добры, что нет слов. Безмерно добры. Мне не на что жаловаться. Да, я не стану топиться. Пойду прогуляюсь.

Я стоял с отвисшей челюстью и смотрел, как он исчезает в темноте.

— Дживз, — проблеял я как ягнёнок, ищущий разьяснений у матери-овцы, — что стряслось?

— Мистеру Финк-Ноттлю немного не по себе, сэр. Только что он испытал сильное душевное потрясение.

Я решил вкратце освежить в памяти события минувшего вечера.

— Я оставил его здесь наедине с Медлин Бассет.

— Да, сэр.

— Я провел подготовительную работу по смягчению её сердца.

— Да, сэр.

— Он знал назубок, как себя вести и что говорить. Я всё ему объяснил, а потом мы репетировали.

— Да, сэр. Мистер Финк-Ноттль рассказал мне о ваших усилиях.

— Но тогда:

— Мне очень жаль, сэр, но произошёл небольшой казус.

— Ты имеешь в виду, Гусик где-то напортачил?

— Да, сэр.

У меня ум зашёл за разум. Я никак не мог понять, как Гусик ухитрился провалить дело, которое должно было выгореть на все сто.

— Но что же такое произошло? Ведь она любит его, Дживз.

— Вот как, сэр?

— Я слышал признание из её собственных уст. Ему только и надо было, что сделать ей предложение.

— Да, сэр.

— Ну, он его сделал?

— Нет, сэр.

— Прах побери, о чём же тогда он с ней говорил?

— О тритонах, сэр.

— О тритонах?

— Да, сэр.

— Но с чего вдруг ему захотелось говорить о тритонах?

— Мистер Финк-Ноттль не хотел говорить о тритонах, сэр. Насколько я понял, это не входило в его планы.

По правде говоря, я совсем растерялся.

— Но человека нельзя заставить говорить о тритонах, если он того не хочет.

— Мистер Финк-Ноттль, сэр, к величайшему сожалению, стал жертвой нервного срыва. Неожиданно осознав, что находится наедине с молодой леди, он, по его словам, потерял голову. В подобных случаях джентльмены начинают говорить первое, что придёт на ум, и мистер Финк-Ноттль самым подробным образом начал описывать, как следует ухаживать за больными и здоровыми тритонами.

Шоры упали с моих глаз. Наконец-то я разобрался, что к чему. По правде говоря, в моей жизни тоже бывали такие моменты. Помню, как-то раз я сидел у зубного врача и в течение десяти минут не давал ему запихнуть орудие пытки мне в рот, рассказывая анекдот о шотландце, ирландце и еврее. Это у меня получилось само собой. Чем старательнее он пытался засунуть в меня сверло, тем чаще я пересыпал свою речь словами «Содом и Гоморра», «проклятье» и «ай-яй яй». Когда перестаёшь соображать от страха, в голове у тебя вроде как щёлкает, и ты начинаешь нести сам не знаешь что.

Да, мне ничего не стоило поставить себя на место Гусика, и я мог представить себе всю сцену, словно она произошла у меня на глазах. Гусик и Бассет остались вдвоём в саду, освещённом звёздами. Кругом стояла тишина. Несомненно, как я ему советовал, он начал разглагольствовать о закатах и сказочных принцессах, а когда пришла пора закругляться, довёл до её сведения, что ему необходимо сообщить ей нечто важное. Тут, я предполагаю, она томно спустила глаза и шепотом спросила: «Да?».

Он, должно быть, сказал, что давно хотел с ней об этом поговорить, а она, скорее всего, ответила: «Ах!», или: «Ох!», а может, просто вздохнула, как умирающий лебедь. А затем их глаза встретились, совсем как мои с зубным врачом, и внезапно Гусик почувствовал, что лошадь лягнула его в поддыхало, и свет перед его глазами померк, после чего он услышал собственный голос, бубнящий о тритонах. Да, психология Гусика была для меня всё равно что открытая книга.

Тем не менее я считал, что Гусик один был виноват в том, что произошло. Я ещё понимал, что его понесло, но почему он вовремя не остановился? Убедившись, что язык помимо его воли мелет о тритонах, он просто обязан был заткнуться. Уж лучше б он молчал, чем изображал шута горохового. Не мог он не видеть, что выставляет себя перед Медлин на посмешище. Когда девушка трепетно ждёт, что мужчина начнёт изливать перед ней свою душу и страстно объясняться в любви, вряд ли она придёт в восторг, услышав взамен рассуждения о водных представителях отряда саламандр.

— Плохо дело, Дживз.

— Да, сэр.

— Как долго продолжалось это безобразие?

— Насколько мне удалось понять, довольно продолжительное время, сэр. Согласно мистеру Финк-Ноттлю, он весьма подробно проинформировал мисс Бассет не только о простых тритонах, но об их разновидностях с гребешком или плавательной перепонкой. Он описал ей, как тритоны во время брачного периода живут в воде, питаясь головастиками, личинками насекомых и мелкими ракообразными; как спустя определённый период они выходят на сушу, начиная поедать слизней и червей; и как у новорожденных тритонов снаружи имеются три пары жабер, похожих на плюмаж. Далее мистер Финк-Ноттль принялся объяснять, что тритоны отличаются от остальных представителей класса саламандр формой хвоста и ярко выраженным половым диморфизмом, но в эту минуту молодая леди прервала его речь, сказав, что желает вернуться в дом.

— А дальше?:

— Она ушла, сэр.

Я глубоко задумался. Всё больше и больше я убеждался, что Гусик относится к числу тех редких типов, которым помогай не помогай, всё без толку. Когда за что-то берёшься, надо доводить дело до конца, а он, похоже, не был на это способен. С неимоверными усилиями я протоптал ему тропинку, да что там тропинку, дорогу, устланную цветами, а он, вместо того, чтобы пойти по ней, свернул куда-то в сторону и заблудился в трёх соснах.

— Тяжёлый случай, Дживз.

— Да, сэр.

При других обст. я, безусловно, поинтересовался бы его соображениями на этот счёт, но, после того как он невзлюбил мой клубный пиджак, я скорее повесился бы, чем обратился бы к нему за советом.

— Тут надо хорошенько всё обдумать.

— Да, сэр.

— Придётся мне пошевелить мозгами.

— Да, сэр.

— Спокойной ночи, Дживз.

— Спокойной ночи, сэр.

И он растворился в воздухе, оставив Бертрама Вустера наедине с самим собой. По правде говоря, на меня столько всего навалилось, что я не знал, за что хвататься.

ГЛАВА 12.

Не стану гадать, происходило с вами такое или нет, но за собой я неоднократно замечал одну странность: если с вечера меня мучила, казалось бы, неразрешимая задача, то, всласть выспавшись, я находил её решение в два счёта.

Так произошло и на этот раз.

Насколько мне известно, великие умы, изучающие данную проблему, уверяют нас, что тут дело в подсознании, и, весьма возможно, они не врут. Я, конечно, не могу утверждать наверняка, что у меня имеется это самое подсознание, но ничуть не удивлюсь, если оно всё-таки присутствует, а я просто об этом ничего не знаю. И если моё последнее предположение верно, значит оно, подсознание, трудилось всю ночь в поте лица, пока тело Вустера спало сладким сном и в ус не дуло.

А говорю я это потому, что не успел я утром открыть глаза, как увидел свет. Нет, вы меня не поняли. Само собой, я увидел свет, утром в комнате всегда светло, но я имел в виду, что увидел свет истины. Проблема, казавшаяся мне с вечера неразрешимой, как выяснилось, не стоила выеденного яйца. моё доброе старое подс. во всём разобралось и преподнесло мне решение на блюдечке с голубой каёмочкой, так что теперь я абсолютно точно знал, какие шаги надо предпринять, чтобы вернуть Гусика в ряды недремлющих Ромео.

Мне бы хотелось, чтобы вы уделили мне минутку вашего драгоценного времени и вспомнили бы наш с Гусиком разговор, когда я натаскивал его перед свиданием с Медлин Бассет. Поймите меня правильно, я говорю не о закатах, сказочных принцессах и прочей белиберде, а о том моменте, когда я предложил ему пропустить рюмку-другую, а он ответил, что не выпил за всю свою жизнь ни капли спиртного. Тогда я не стал настаивать, хотя про себя подумал, что делать девушкам предложения, не заложив за воротник, глупость, каких свет не видывал.

И, сами понимаете, я оказался абсолютно прав. Последующие события показали, что, накачавшись по горло одним апельсиновым соком, Гусик опозорился, хуже не бывает, и потерпел фиаско. В ситуации, когда безумные, страстные слова должны были пронзить сердце девицы, как раскалённый нож пронзает масло, он решил развлечь её лекцией о тритонах.

Такую романтичную особу, как Медлин Бассет, не завоюешь с помощью тритонов. Совершенно очевидно, прежде чем продолжить осаду, Огастесу Финк-Ноттлю следовало отказаться от дурной привычки, приобретённой в детстве, и как следует заправиться, если вы меня понимаете. Во втором раунде он должен был смело и решительно отправить свою избранницу в нокаут. Таким образом он устроил бы свои дела и заодно дал бы возможность «Морнинг пост» заработать десять шиллингов, которые ему пришлось бы заплатить за брачное объявление.

После того как я пришёл к данному выводу, мне стало спокойнее на душе, и, когда Дживз принёс мне утренний чай, моя программа действий была разработана в мельчайших подробностях. Я даже собирался посвятить в неё непокорного малого и уже произнёс: «Послушай, что я тебе скажу», когда появление Тяпы нарушило мои планы.

Он вошёл в комнату тяжёлой походкой, и я с первого взгляда понял, что прошедшая ночь не принесла страдальцу облегчения. Как ни странно, сегодня Хильдебранд Глоссоп выглядел ещё более измученным, чем вчера, и был похож на побитую собаку, которая, убедившись, что кошка сожрала его законную еду, попыталась уворовать со стола кусок мяса и получила за это хорошего пинка под рёбра.

— Привет, Тяпа, старая развалина, — сказал я. — Какая муха тебя укусила?

Дживз, по своему обыкновению, незаметно ускользнул ужом, а я жестом предложил бренным останкам Тяпы сесть в кресло.

— Что с тобой, старичок? — участливо спросил я.

Он плюхнулся на мою кровать и начал разглаживать покрывало.

— Я побывал в аду, Берти.

— Где ты побывал?

— В аду.

— В аду? Зачем тебя туда понесло?

Он мрачно уставился перед собой, и, проследив направление его взгляда, я убедился, что он смотрит на фотографию дяди Тома в каком-то неприличном масонском облачении, стоявшую на каминной полке. Я много лет подряд пытался уломать тётю Делию либо сжечь это безобразие, либо, если оно так дорого её сердцу, по крайней мере вынести из комнаты, где я живу, приезжая в Бринкли-корт. Но тётю Делию вразумить невозможно. Она каждый раз мне отказывала, ссылаясь на то, что поступает так ради моего же блага. Данная фотография, утверждала тётя Делия, должна была, во-первых, дисциплинировать мой дух, а во-вторых, беспрестанно напоминать мне, что жизнь вовсе не так весела и легка, как я думаю.

— Если тебе больно на неё смотреть, поверни её лицом к стене, посоветовал я.

— Что?

— Я имею в виду фотографию дяди Тома в мундире пожарника.

— Я пришёл к тебе не для того, чтобы тратить время на пустую болтовню. Я пришёл за сочувствием.

— И ты не ошибся адресом. Что у тебя стряслось? Мучаешься из-за Анжелы, верно? Боишься её потерять? У меня созрел потрясающий план по обузданию твоей строптивицы. Гарантирую, она бросится тебе на шею ещё до захода солнца.

Он то ли хрюкнул, то ли тявкнул.

— Держи карман шире!

— Тяше, Типа.

— А?

— Я хотел сказать: «Тише, Тяпа». Угомонись. Я всё обдумал. Как раз перед твоим приходом я собирался рассказать Дживзу, какие шаги я намерен предпринять. Хочешь послушать мой план?

— Не хочу. Твои идиотские планы сидят у меня в печёнках. Никакие планы мне не помогут. Она меня бросила и влюбилась в кого-то другого. Плевать ей на меня с высокой колокольни.

— Чушь.

— Нет, не чушь.

— Нет, чушь. Говорю тебе, Тяпа, для меня сердце женщины — открытая книга. На что угодно готов поспорить, Анжела тебя любит.

— В таком случае ей удаётся очень тщательно это скрывать. По крайней мере она не была похожа на любящую женщину вчера вечером в кладовке.

— Значит, ты всё-таки пошёл в кладовку?

— Идиотский вопрос. А ты как думаешь?

— И наткнулся на Анжелу?

— Не только на Анжелу. Помимо неё я имел удовольствие лицезреть твою тётю и твоего дядю.

По всей видимости, я отстал от жизни. Это было что-то новенькое. Я много раз гостил в Бринкли-корте, но даже не подозревал, что общество собиралось по вечерам в кладовке. Похоже, в последнее время она служила кафе быстрого обслуживания, совсем как на ипподроме.

— Расскажи мне всё без утайки, — попросил я. — И главное, постарайся не упустить ни одной детали, потому что самая ничтожная деталь очень часто решает исход дела.

Он в последний раз окинул фотографию дяди Тома мрачным взглядом и насупился ещё больше.

— Ну, хорошо. Слушай. Ты помнишь наш разговор о пироге с говядиной и почками?

— Ещё бы!

— Так вот, примерно в час ночи я решил, что пришла пора действовать, потихоньку вышел из комнаты и спустился вниз. Холодный пирог так и стоял у меня перед глазами.

Я кивнул. Мне было хорошо известно, как холодные пироги умеют стоять перед глазами.

— Я добрался до кладовки, выудил пирог с полки и поставил его на стол. Я приготовил нож и вилку. Я нашёл соль, горчицу и чёрный перец. В кастрюльке оставалось несколько холодных картофелин, их я тоже достал. Потом я уселся на табурет и совсем было собрался от души перекусить, когда позади меня раздался какой то звук, и, обернувшись, я увидел в дверях твою тётю.

— Должно быть, тебе стало неловко.

— Более чем неловко.

— Готов был на месте провалиться, что?

— Нет, не готов. Я смотрел на Анжелу.

— Она пришла вместе с мамой?

— Нет, вместе с папой. Буквально через минуту. На нём была розовая пижама, а в руке он держал пистолет. Ты когда-нибудь видел своего дядю в розовой пижаме и с пистолетом?

— Нет.

— Ты мало что потерял.

— А как же Анжела? — торопливо спросил я, не желая, чтобы он уводил разговор в сторону, — Ты случайно не заметил, когда она на тебя смотрела, её глаза не потеплели?

— Она на меня не смотрела. Она смотрела на пирог с говядиной и почками.

— Сказала что-нибудь?

— Не сразу. Первым заговорил твой дядя. Он уставился на твою тётю и спросил: «Господи прости, Делия, что ты здесь делаешь?», на что она ответила: «Если уж на то пошло, мой драгоценный лунатик, что здесь делаешь ты?» Тогда твой дядя сообщил, ему показалось, что в дом проникли разбойники, так как он слышал посторонние звуки.

Я кивнул. Странное на первый взгляд поведение дяди Тома не было для меня неожиданностью. С тех самых пор, как он вернулся со скачек (где жокей попридержал Яркий Свет, за что и был дисквалифицирован) и обнаружил, что окно в судомойне распахнуто настежь, старикан, образно говоря, зациклился на разбойниках. Я до сих пор не могу забыть, как однажды, ничего не подозревая, я решил высунуть голову в окно, чтобы подышать свежим воздухом, и чуть было не проломил себе череп о железные прутья решётки, которой позавидовала бы любая средневековая тюрьма.

— «Какие именно звуки?» — поинтересовалась твоя тётя. «Странные звуки», объяснил твой дядя. Вот тогда Анжела, змея подколодная, заговорила. «Должно быть, их издавал мистер Глоссоп во время еды», — сказала она и бросила на меня высокомерный взгляд, какой возвышенные одухотворённые девы бросают на толстых обжор, чавкающих на весь ресторан. Она словно давала мне почувствовать, что мой живот бьётся о коленки, а шея настолько заплыла жиром, что кожа висит складками. Затем, всё тем же неприятным тоном, она продолжала: «Я забыла тебе сказать, папа, что мистер Глоссоп садится за стол три-четыре раза за ночь. Это помогает ему продержаться до завтрака. У него удивительный аппетит. Посмотри, он съел почти весь пирог с говядиной и почками».

Тут Тяпа задрожал с головы до ног и принялся стучать кулаком по одеялу, чуть было не сломав мне ногу. Глаза его лихорадочно блестели.

— Какое вероломство, Берти! Какая несправедливость! Ведь я даже не притронулся к этому пирогу. Вот они, женщины!

— Что верно, то верно.

— На этом твоя кузина не успокоилась. «Ты даже представить себе не можешь, — продолжала она, — как мистер Глоссоп любит поесть. Только для этого он и живёт. Как правило, он съедает шесть-семь обедов за день, а когда все ложатся спать, начинает кушать по новой. Я считаю, это дар божий». Твоя тётя оживилась и сказала, что я напоминаю ей боа-констриктора. Анжела спросила, не спутала ли она его с питоном. А затем они принялись горячо спорить, на кого из этих двух тварей я похож больше. Твой дядя тем временем яростно размахивал пистолетом и только чудом никого не прикончил. А я сидел над пирогом как оплёванный и глотал слюни. Теперь ты понимаешь, почему я говорю, что побывал в аду?

— Да. Несладко тебе пришлось.

— В конце концов твоя тётя и Анжела пришли к выводу, что Анжела права и я напоминаю им питона. А потом мы гурьбой пошли наверх, и по дороге Анжела с материнской заботливостью уговаривала меня подниматься по лестнице как можно медленнее, потому что после семи-восьми обедов у человека моей комплекции от резких движений может случиться удар. Она доверительно мне сообщила, что раскормленной собаке, например, хороший хозяин никогда не позволит взбежать по ступенькам, потому что бедняжка будет пыхтеть, задыхаться, а в результате умрёт от разрыва сердца. Далее она обратилась к твоей тёте за поддержкой, спросив, помнит ли та сдохшего от обжорства спаниеля, Эмброза, и твоя тётя, с сожалением вздохнув, произнесла: «Бедняга Эмброз, его за уши было не оттащить от помойки», после чего Анжела, одобрительно кивнув, участливо сказала: «Вот видите, мистер Глоссоп. Прошу вас, поберегите себя». А ты ещё говоришь, она меня любит!

Я сделал всё возможное, чтобы его подбодрить.

— Девичьи шалости, что?

— Какие, к чертям собачьим, шалости! Она меня разлюбила, и точка. Когда-то я был её идеалом, а сейчас она топчет меня, как грязь под ногами. Совсем потеряла голову из-за того типа, кем бы он ни был, в Каннах, и теперь смотреть в мою сторону не хочет.

Я поднял брови.

— Дорогой мой, куда подевался твой здравый смысл? Анжелин парень в Каннах — выдумка, миф. Прости меня за это выражение, но у тебя самая настоящая idee fixe.

— Чего у меня?

— Idee fixe. Сам знаешь. Весьма распространённая болезнь. Как у дяди Тома, который вообразил, будто все жулики на свете скрываются у него в саду и ждут удобного момента, чтобы забраться в дом. Ты всё время твердишь про какого-то типа в Каннах, а в Каннах никаких типов не было, и сейчас я объясню тебе, почему там не было никаких типов. Докладываю, что в течение двух месяцев, проведённых на Ривьере, мы с Анжелой были практически неразлучны. Если б за ней кто-нибудь увивался, я сразу бы заметил.

Он вздрогнул. Мои слова явно произвели на него впечатление.

— О, значит, в Каннах вы всё время были вместе?

— Уверяю тебя, она двух слов никому другому не сказала, если не учитывать абсолютно невинных разговоров за общим столом или в казино.

— Понятно. Ты имеешь в виду, вы постоянно были вдвоём и когда купались, и когда гуляли при лунном свете?

— Вот именно. Отдыхающие в отеле даже подтрунивали над нами по этому поводу.

— Должно быть, ты приятно провёл время.

— О, конечно. Я всегда очень любил Анжелу.

— Вот как?

— Когда мы были детьми, она называла себя моей маленькой наречённой.

— Так и называла?

— Так и называла.

— Гм-мм.

Он глубоко задумался, а я, радуясь, что мне удалось его успокоить, принялся с наслаждением прихлёбывать чай. Через некоторое время снизу до нас донёсся звук гонга, и Тяпа встрепенулся, как молодая лань.

— Завтрак! — вскричал он, молниеносно стартовав с места и оставив меня размышлять и строить дальнейшие планы в одиночестве. И чем больше я размышлял и строил дальнейшие планы, тем сильнее крепла во мне уверенность, что теперь всё должно устроиться в лучшем виде. Тяпа — это было видно с первого взгляда несмотря на сцену в кладовке, всё ещё пылко любил Анжелу, а следовательно, мне нужно было лишь поднажать в определённом направлении (а я знал, в каком именно), чтобы они помирились раз и навсегда. А так как проблему Гусика-Бассет я решил ещё раньше, мне не о чем было беспокоиться. В душе моей воцарились тишина и покой, и, когда Дживз зашёл в комнату, чтобы забрать поднос, я обратился к нему весело и беззаботно.

ГЛАВА 13.

— Дживз, — сказал я.

— Сэр?

— Я только что имел беседу с Тяпой, Дживз. Ты обратил внимание, что он сегодня не в духе?

— Да, сэр. Лицо мистера Глоссопа показалось мне, сэр, задумчивым и бледным от мыслей тяжких.

— Вот-вот. Ночью он наткнулся в кладовке на мою кузину, Анжелу. Они опять повздорили.

— Мне очень жаль, сэр.

— Тяпе было жаль вдвойне, когда она застукала его tete-a-tete с холодным пирогом и высказала своё мнение об обжорах, которые вечно рыскают в надежде что-нибудь перехватить.

— Крайне неприятная история, сэр.

— Архинеприятная, Дживз. Многие великие умы посчитали бы, отношения Анжелы с Тяпой зашли так далеко, что разрыв неизбежен. Девушка, которая в состоянии сначала обозвать своего суженого питоном, заглатывающим по десять обедов в день, а потом посоветовать ему не бежать по лестнице, чтобы не помереть от ожирения сердца: Такая девушка, посчитали бы многие великие умы, вырвала любовь из своей груди. Ты согласен, Дживз, что многие великие умы так посчитали бы?

— Несомненно, сэр.

— И ошиблись бы.

— Вы так думаете, сэр?

— Двух мнений быть не может. Могу на что хочешь поспорить. Мне ли не знать женщин? Никогда нельзя верить тому, что они говорят.

— Вы хотите сказать, сэр, излияния мисс Анжелы нельзя воспринимать au pied de la lettre?

— Что-что?

— По-английски это значит «буквально», сэр.

— Буквально. Замечательное слово. Очень даже к месту. Ты ведь знаешь женщин, Дживз. Вспыхивают, как порох. При малейшей размолвке обливают парня грязью с головы до ног. Но внутри, так сказать, добрая старая любовь пылает ярким пламенем. Разве я не прав?

— Безусловно правы, сэр. Поэт Скотт:

— Дживз!

— Слушаюсь, сэр.

— А для того, чтобы вытащить эту добрую старую любовь на свет божий, необходим определённый подход.

— Под «определённым подходом», сэр, вы имеете в виду:

— Под «определённым подходом», Дживз, я имею в виду, что за дело надо взяться с умом. Тут требуется хитрость. Лично я сразу понял, как можно приручить Анжелу. Хочешь, скажу?

— Если вас не затруднит, сэр.

Я достал сигарету, закурил и сквозь дым пристапьно посмотрел на недогадливого малого. Он почтительно ждал, когда я соблаговолю научить его уму-разуму. Должен честно признаться, Дживз — до тех пор, пока не начинает упрямиться и вставлять палки в колёса своему молодому господину, — благодарный слушатель. Не знаю, ловит ли он с жадностью каждое слово, слетающее с моих уст, но вид у него именно такой, а это самое главное.

— Допустим, ты отправился погулять по непроходимым джунглям, Дживз, и внезапно столкнулся нос к носу с тигрёнком.

— Вероятность этого крайне мала, сэр.

— Неважно. Допустим, и всё тут.

— Слушаюсь, сэр.

— Допустим, ты отходил этого тигренка палкой, и далее допустим, до его матери дошёл слух о твоем безобразном поступке. Прикинь, что мать о тебе подумает? Как она к тебе отнесётся, когда вы встретитесь?

— Я предвижу её недовольство, сэр.

— Заметь, вполне законное недовольство. Сработает так называемый материнский инстинкт, что?

— Да, сэр.

— Прекрасно, Дживз. А теперь допустим, что недавно между тигрицей и тигрёнком пробежала чёрная кошка. Скажем, они уже несколько дней не разговаривают друг с другом. Как думаешь, это отобьёт у тигрицы охоту яростно защищать своего отпрыска?

— Нет, сэр.

— Совершенно верно. В двух словах мой план таков, Дживз. Я собираюсь утащить Анжелу в укромный уголок и отходить Тяпу почём зря.

— Отходить, сэр?

— Очернить. Оговорить. Оскорбить. Выставить на посмешище. Я не оставлю от Тяпы камня на камне, пройдусь по его поведению, манерам и внешнему виду, скажу, что, по моему мнению, он скорее похож на африканского кабана, чем на английского джентльмена. Чего я добьюсь? Когда моя кузина Анжела услышит, как я обзываю Тяпу, сердце её начнет обливаться кровью. Тигриный материнский инстинкт проснётся в её груди. Как бы они ни были разруганы, если так можно выразиться, она будет помнить только о том, что любит его без памяти, и вцепится мне в глотку. Ну, а потом ей останется сделать всего один шаг, чтобы броситься Тяпе на шею. Теперь для неё это не составит труда. Ну, что скажешь?

— Весьма оригинальная мысль, сэр.

— Мы, Вустеры, славимся своей оригинальностью, Дживз. О нашей оригинальности ходят легенды.

— Да, сэр.

— Учти, я не в книгах про это вычитал. Убедился на собственном опыте.

— Вот как, сэр?

— Представь себе. Испытал на своей шкуре. Прошлым месяцем в Каннах я стоял на пляже, лениво наблюдая за придурками, прыгавшими с вышки в воду, и девушка, с которой мы были слегка знакомы, указала на одного парня и спросила, не считаю ли я, что его ноги выглядят, глупее не придумаешь. Я охотно с ней согласился и принялся вышучивать эти самые нижние конечности с присущим мне юмором. А затем мне показалось, я попал в центр тайфуна. Начав с criticue моих собственных корявых палок, которые она посоветовала мне никогда не выставлять напоказ, чтобы не уморить всех со смеху, девица перешла к обсуждению моих манер, морального облика, интеллекта и привычке чавкать шпинатом с таким жаром, что под конец Бертрама нельзя было обвинить разве что в убийстве и поджоге сиротского приюта. Проведённое мной расследование показало, что данная особа женского пола была обручена с тем самым ногастым малым и что накануне они в дым разругались из-за его высказывания по поводу её игры в бридж. В тот же вечер я видел, как они сидели рядышком за обеденным столом и сдували друг с друга пылинки. Это говорит о многом, Дживз.

— Да, сэр.

— Не сомневаюсь, я добьюсь тех же результатов, когда наболтаю Анжеле про Тяпу чёрт-те что. Вот увидишь, не позднее чем к ленчу они возобновят помолвку, и платиновое кольцо с бриллиантом вновь засверкает на среднем пальце Анжелы. Или его носят на безымянном?

— Вряд ли к ленчу, сэр. Горничная мисс Анжелы доверительно сообщила мне, что мисс Анжела уехала на своей машине рано утром, чтобы провести день с друзьями, живущими неподалёку.

— Ну, не к ленчу, так не позднее чем через полчаса после того, как она вернётся. Мелочи жизни, Дживз. Не будем размениваться по мелочам.

— Нет, сэр.

— Главное, мы можем с уверенностью сказать, что в скором будущем дела Тяпы и Анжелы пойдут в гору и они снова начнут лобызаться. Эта мысль радует душу, Дживз.

— Вы совершенно правы, сэр.

— Если что и выбивает меня из колеи, так это когда два сильных сердца перестают биться, как одно.

— Я ценю ваши чувства, сэр.

Я затушил окурок и закурил вторую сигарету, чтобы ознаменовать окончание Главы 1.

— Ну вот, на западном фронте всё спокойно. Перейдём к восточному.

— Сэр?

— Я говорю притчами, Дживз. Я имел в виду, теперь пора заняться проблемой Гусика и мисс Бассет.

— Да, сэр.

— К этому делу, Дживз, необходим совершенно иной подход. Тут надо действовать в лоб. Помогая Огастесу Финк-Ноттлю, ни в коем случае нельзя забывать, что он тюфяк и размазня.

— Быть может, сэр, следует называть мистера Финк-Ноттля помягче? Например, мимозой стыдливой. Нежное, уязвимое растение, сэр.

— Ни в коем случае. Он размазня и тюфяк, а с размазнями и тюфяками надлежит обращаться прямо и просто. Никакая психология тут не поможет. Я ни в коей мере не хочу тебя обидеть, но твоя мышиная возня с психологией Финк-Ноттля ни к чему хорошему не привела. Ты допустил промашку, Дживз, и сам это знаешь. Ты применил силу, запихнув его в костюм Мефистофеля и отправив на бал-маскарад. Тебе показалось, красное трико в обтяжку придаст ему смелости, а получилось так, что он едва ноги унёс. Ты сел в лужу, Дживз.

— Осталось неизвестным, сэр, как мистер Финк Ноттль повёл бы себя, встретившись с мисс Бассет.

— Верно. Но он с ней не встретился, потому что не попал на бал-маскарад, а это лишь подтверждает мою мысль. Парень, который садится в кэб и едет на бал-маскарад, но умудряется на него не попасть, — тюфяк и размазня высшего сорта. Я не знаю второго такого придурка на свете, который не смог бы попасть на бал-маскарад. А ты таких знаешь, Дживз?

— Нет, сэр.

— Ну, вот. А теперь слушай меня внимательно, потому что я веду свой разговор вот к чему: даже если бы Гусик очутился на бале-маскараде, даже если бы Бассет, увидев перед собой ярко-красное трико в обтяжку с очками в роговой оправе, не хлопнулась бы в обморок, а, стиснув зубы, пошла бы с ним танцевать, так вот, даже в этом случае все твои труды пошли бы насмарку, так как, что в костюме Мефистофеля, что без костюма Мефистофеля, Огастес Финк-Ноттль просто не способен набраться храбрости и сделать предложение руки и сердца. Он прочитал бы ей лекцию о тритонах на несколько дней раньше, вот и всё. А почему, Дживз? Сказать тебе, почему?

— Да, сэр.

— Потому что он попытался бы объясниться в любви, предварительно накачавшись апельсиновым соком.

— Сэр?

— Гусик — апельсиновый сокоман. Я имею в виду, он не пьёт ничего, кроме апельсинового сока.

— Этого я не знал, сэр.

— Слышал из его собственных уст. Может, тут дело в дурной наследственности, а может, он в детстве обещал маме, что не будет пить или, ещё проще, ему просто не нравится вкус горячительных напитков, но Гусик Финк-Ноттль за всю свою жизнь не выпил даже джина с тоником, не говоря уже о чём другом. И при этом он надеется, — этот бедняга надеется, Дживз, — этот несчастный, дрожащий, напуганный кролик в человеческом облике надеется объясниться с девушкой, которую любит. Хоть плачь, хоть смейся, что?

— Вы считаете, на трезвую голову джентльмен не может предложить даме руку и сердце, сэр?

Должен признаться, я удивился, дальше некуда.

— Прах побери, Дживз, — сказал я, поражённый до глубины души, — ты ведь не вчера родился. Пошевели мозгами, Дживз. Что означает предложить даме руку и сердце? Подумай сам. Это означает, что вполне приличный, респектабельный молодой человек вынужден произносить слова, которые, услышь он их из уст героя на серебряном экране, заставили бы его со всех ног броситься в кассу и потребовать обратно деньги за билет. От апельсинового сока язык у джентльмена не развяжется. Он либо сгорит со стыда и будет молчать как пень, либо начнёт молоть всякую чушь. Гусик, например, как тебе известно, мелет чушь о тритонах с хохолками.

— С гребешками, сэр.

— Хохолками, гребешками, какая разница? Дело в том, что он мелет чушь и будет молоть чушь, если попытается объясниться ещё раз. И вот тут, — слушай меня внимательно, Дживз, я перехожу к сути, если так можно выразиться, — и вот тут следует предпринять решительные шаги. Действовать надо быстро и смело, потому что, как говорится, промедление смерти подобно. Ещё немного, и наш тюфяк и размазня засохнет на корню. Знаешь, что я намерен предпринять, Дживз? Я намерен запастись бутылкой джина и основательно сдобрить им апельсиновый сок, который Гусик всегда пьёт по утрам.

— Сэр?

Я прищёлкнул языком.

— Я уже сделал тебе однажды замечание, Дживз, — укоризненно сказал я, — по поводу того, каким тоном ты произносишь: «Видите ли, сэр» и: «Вот как, сэр?» Пользуясь случаем, хочу довести до твоего сведения, что я в равной мере категорически возражаю против твоего просто «Сэр?». Когда ты говоришь просто «Сэр?», у меня создаётся такое впечатление, будто ты пришёл в ужас от несусветной глупости, которую я сморозил. В данном конкретном случае я вообще не понимаю, при чём тут твоё «Сэр?». Я составил шикарный, логичный, одним словом, безупречный план. Твои сэровские комментарии здесь излишни. Надеюсь, ты со мной согласен?

— Видите ли, сэр:

— Дживз!

— Прошу прощенья, сэр. Неугодное вам выражение вырвалось у меня невольно. Я лишь хотел указать, раз вы пожелали узнать моё мнение, что ваше предложение кажется мне не совсем благоразумным.

— Не совсем благоразумным? Как тебя понять, Дживз?

— С моей точки зрения, сэр, оно довольно рискованное. Дело в том, что невозможно быть абсолютно уверенным, какое действие окажет алкоголь на субъекта, непривычного к подобным возбуждающим напиткам. Мне известно, например, что попугаи от спиртного испытывают сильное недомогание.

— Попугаи?

— Я вспомнил один случай из моей жизни, сэр, который произошёл ещё до того, как я поступил к вам на службу. В то время я находился в услужении лорда Бранкастера, державшего попугая, которого он очень любил. Однажды вечером у птицы по непонятной причине испортилось настроение, она сидела, нахохлившись, и его светлость, желая привести своего любимца в обычное весёлое расположение духа, предложил ему кусок хлеба, смоченного в портвейне тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года. Попугай мгновенно проглотил непривычное лакомство, и по всему было видно, что оно ему чрезвычайно понравилось. Однако уже через минуту его состояние резко ухудшилось. Прийдя в необычайное возбуждение, птица укусила его светлость за палец, проорала во всё горло пиратскую песню, а затем свалилась с жёрдочки на дно клетки и долгое время лежала без движения, задрав лапы кверху. Я рассказал эту историю только потому:

Я мгновенно понял, в чём заключалась ошибка Дживза. Мне не составило труда найти изъян в его рассуждениях.

— Гусик не попугай.

— Нет, сэр, но:

— Никаких «но». И вообще, мне кажется, пришла пора разобраться, кто такой мистер Финк-Ноттль. В этот вопрос необходимо внести ясность, Дживз. Сам Гусик глубоко убеждён, что является самцом тритона, а ты считаешь его попугаем. На самом же деле он обычный тюфяк и размазня, каких пруд пруди, и для частичного восстановления человеческого облика ему надо пропустить рюмку-другую. И хватит со мной спорить, Дживз. Моё решение непоколебимо. Для того, чтобы успешно завершить дело Огастеса Финк-Ноттля, существует лишь один путь, и я намерен пройти его до конца.

— Слушаюсь, сэр.

— Вот так-то лучше. Значит, решено. А теперь поговорим о другом. Ты, конечно, обратил внимание, что я собрался привести свой план в исполнение завтра утром. Не удивлюсь, если ты ломаешь себе голову, почему я принял такое решение. Почему, Дживз?

— Я думаю, сэр, вы считаете, что коль дело сделано должно быть, то надо действовать, не медля.

— Отчасти, Дживз, отчасти. Но не совсем. Нет, не совсем. Главная причина, по которой я назначил определённую дату для нанесения решительного удара, заключается в том, что завтра, о чём ты несомненно забыл, должно состояться вручение призов в Маркет-Снодсберийской классической средней школе, где Гусик должен править бал. Таким образом, разбавив соковое пойло благородным напитком, я добьюсь, что Гусик покорит не только сердце мисс Бассет, но также сердца родителей и учеников, перед которыми ему придётся выступать.

— Образно говоря, вы собираетесь поймать двух зайцев одновременно, сэр.

— Очень образно. Молодец, Дживз, хорошо сказал. Я проделал гигантскую работу, и теперь самое трудное позади. Остаются мелочи. Вот, кстати, одна из них. Я тут пораскинул мозгами и пришёл к заключению, что будет лучше, если я останусь как бы в стороне, а сок сдобришь ты.

— Сэр?

— Дживз!

— Прошу прощенья, сэр.

— Ты не понял. Сейчас объясню, почему я пришёл к такому заключению. Посуди сам, ведь тебе куда проще, чем мне, получить доступ к соку. Я обратил внимание, что Гусику его подают каждый день в большой кружке. Завтра утром перед ленчем она будет стоять на кухне, и ты запросто, не вызывая подозрений, сможешь добавить в неё на пару пальцев джина. Тебе это не составит труда.

— Несомненно, сэр, но:

— Не говори «но», Дживз.

— Боюсь, сэр:

— Твоё «боюсь, сэр» звучит ещё хуже.

— Я лишь хотел довести до вашего сведения, сэр, что, как мне не жаль, я вынужден, изъясняясь ясным и точным языком закона, прибегнуть к nolle prosequi.

— Это ещё что?

— Юридический термин, сэр, выражающий отказ от дальнейшего ведения дела. Друтими словами, хотя я всегда готов с радостью выполнить практически любое ваше распоряжение, в данном случае, несмотря на глубокое уважение, которое я к вам испытываю, я не в силах откликнуться на вашу просьбу.

— Ты имеешь в виду, что не сдобришь сок джином?

— Совершенно верно, сэр.

Я был потрясён. Только сейчас я начал понимать, как должен чувствовать себя полководец, который приказал бросить полк в атаку и услышал в ответ, что солдаты сегодня не в настроении воевать.

— Дживз, — сказал я, — должен признаться, этого я от тебя не ожидал.

— Нет, сэр?

— Нет, Дживз. Естественно, я понимаю, что сдабривать апельсиновый сок Гусика джином не входит в твои повседневные обязанности, за которые я каждый месяц аккуратно плачу тебе деньги, и, если ты вздумал придерживаться не духа, а буквы нашего контракта, ничего тут поделать нельзя. Однако позволь мне заметить, что я разочарован. Сильно разочарован. Феодальным духом здесь даже не пахнет, Дживз.

— Мне очень жаль, сэр.

— Ничего страшного, Дживз. Да, ничего страшного. Знай, что я задет, но совсем не сержусь.

— Слушаюсь, сэр.

— Это всё, Дживз.

ГЛАВА 14.

Моё расследование показало, что друзья, с которыми Анжела надумала провести день, были самыми настоящими деревенскими клушами по имени Стречли-Бадды, проживавшими в своём поместье, Кингхэм-Мэнор, примерно в восьми милях от Бринкли-корта по дороге к Першору. Лично я был с ними незнаком, но, видимо, они обладали неведомой притягательной силой, потому что Анжела вернулась домой только вечером и едва успела переодеться к обеду. Соответственно, я оставался связанным по рукам и ногам до тех пор, пока, допив остатки кофе, все присутствующие не покинули столовую и не разбрелись кто куда. После недолгих поисков я обнаружил свою кузину в гостиной и немедленно начал приводить свой план в исполнение.

Как вы сами понимаете, я приблизился к Анжеле, испытывая совершенно другие чувства, чем двадцать четыре часа назад, когда в этой же самой гостиной я стоял перед Медлин Бассет, и, хотите верьте, хотите нет, готов был сквозь землю провалиться. Как я уже говорил Тяпе, я очень любил Анжелу, и болтать с ней было для меня одним удовольствием. К тому же, судя по её внешнему виду, ей просто необходимы были дельный совет и моё сочувствие.

По правде говоря, выглядела она ужасно. Честное слово, я был просто шокирован тем, как она выглядела. Совсем недавно в Каннах моя кузина была классной девчонкой, живой и очаровательной, полной задора и веселья. Сейчас же её лицо было бледным и мрачным, совсем как у форварда хоккейной женской команды, которая, схлопотав от соперницы по лбу, получила к тому же две минуты штрафа «за подножку». В любой нормальной компании Анжела привлекла бы к себе всеобщее внимание, но так как в Бринкли-корте стандарт мрачности намного превысил норму, её состояние осталось незамеченным, и я бы не удивился, если бы дядя Том, скрючившийся в своём кресле и наверняка ожидавший конца света, заметил бы, что его дочь сегодня слишком бурно радуется жизни.

Итак, я начал приводить свой план в исполнение с присущим мне изяществом.

— Анжела, старушка, рад тебя видеть.

— Берти, зайчик, здравствуй.

— Наконец-то ты вернулась. Я успел по тебе соскучиться.

— Правда, зайчик?

— А ты как думала? Пойдём, пройдёмся?

— С удовольствием.

— Вот и умница. У меня к тебе разговор не для посторонних ушей.

Мне показалось, именно в этот момент с бедным Тяпой случилось нечто вроде приступа. Пока мы с Анжелой разговаривали, он сидел, уставившись в потолок, в кресле неподалёку и вдруг подпрыгнул, как лосось, попавшийся на блесну, и взмахом руки отшвырнул от себя столик, на котором находились ваза, флакон сухих духов, две фарфоровые китайские собачки и толстый том сочинений Омара Хайяма в кожаном переплёте.

Тётя Делия испустила изумлённый охотничий клич. Дядя Том, наверняка вообразивший, что это начало конца света, принял участие в побоище, вдребезги расколошматив кофейную чашку.

Тяпа безжизненным тоном извинился за свою неловкость. Тётя Делия, громко застонав, ответила, что ничего страшного не произошло. А Анжела высокомерно посмотрела вокруг себя, словно была средневековой принцессой, перед которой провинился один из её самых ничтожных подданных, и вышла со мной за дверь, высоко подняв голову. Через несколько минут мы уже сидели на одной из садовых скамеек, и я приготовился исполнить свой долг.

Однако просто так, ни с того ни с сего затронуть столь деликатную тему я не мог и поэтому решил сначала потрепаться о том, о сём, а потом уже перейти к делу. Торопиться мне было некуда. Мы заговорили о пустяках, и Анжела рассказала мне, что задержалась у Стречли-Баддов, так как Хильда Стречли-Бадд попросила её остаться и помочь в организации вечеринки для обслуживающего персонала, которая должна была состояться в Кингхэм-Мэнор завтра вечером, а поскольку на вечеринку должна была прийти прислуга Бринкли-корта в полном составе, Анжеле неудобно было отказать подруге. Я заметил, что ночная гулянка наверняка расшевелит Анатоля и заставит его забыть обо всех его неприятностях. Анжела ответила, что Анатоль наотрез отказался идти куда бы то ни было и заявил, что останется дома. Как ни уговаривала его тётя Делия пойти развлечься, он лишь печально качал головой и бубнил о своём отьезде в Прованс, где его ценят и любят.

По этому поводу нам обоим взгрустнулось, и мы замолчали, а затем Анжела сказала, что трава мокрая и ей пора домой.

Естественно, меня это не устраивало.

— Да ну, брось. Я тебя не видел со дня приезда, а мы так толком и не поговорили.

— Я туфли себе испорчу.

— Положи ноги на мои колени.

— Ладно. Можешь помассировать мне икры.

— Годится.

Она устроилась поудобнее, и мы снова принялись болтать о всякой всячине. Но постепенно вести разговор становилось всё труднее. Я выжал из себя всё, что мог, восхищаясь вечерними сумерками, мерцающими звёздами и лунной дорожкой на озере, а она рассеянно мне поддакивала. В кустах прямо напротив нас что-то зашуршало, и я предположил, что это ласка, а она молча кивнула. Короче, не вызывало сомнений, что сидевшая рядом со мной девушка находилась в прескверном расположении духа, а это означало, что пришла пора действовать.

— Знаешь, старушка, — сказал я, — до меня дошли слухи о твоей размолвке с Тяпой. Значит, звон свадебных колоколов отменяется, что?

— Да.

— Окончательно и бесповоротно?

— Да.

— Если хочешь знать, тебе крупно повезло, девочка моя. Скажи спасибо и считай, ты отделалась лёгким испугом. Никогда не мог понять, что ты в нём нашла и почему не порвала с ним раньше. Он просто невыносим. Зануда, каких мало. Чтобы общаться с Глоссопом, надо иметь ангельское терпение. Жалкая, ничтожная личность, гора мяса и ноль интеллекта. Тяпа-растяпа. Мне искренне жаль женщину, которая когда-нибудь станет миссис Глоссоп.

И я коротко хохотнул, чтобы выказать своё презрение.

— Мне всегда казалось, вы были большими друзьями, — сказала Анжела.

Я снова коротко хохотнул, но уже с другой интонацией, саркастической.

— Друзьями? Ты шутишь. Само собой, вежливость прежде всего, но называть его моим другом, это уж слишком. Клубный знакомый, не более, да и то из самых заурядных. К тому же мы вместе учились.

— В Итоне?

— Ты с ума сошла. Таких, как он, мы никогда в Итоне не потерпели бы. Я имел в виду начальную школу. Помнится, он был жутким неряхой. Вечно в чернилах, грязный с головы до ног, а мылся только по субботам, да и то не каждую неделю. Все ребята старались держаться от него как можно дальше.

Я перевёл дыхание. По правде говоря, я чувствовал себя не в своей тарелке. Во-первых, я испытывал адские муки, выставляя напоказ в самом чёрном свете того, кто (за исключением тех случаев, когда он цеплял кольца за стену и заставлял меня принимать ванны в идеально сшитом фраке) был моим закадычным другом, а во-вторых, все мои усилия почему-то оставались тщетными. Анжела и глазом не моргнула. Уставившись прямо перед собой в кусты, она выслушивала все мои инсинуации в адрес Тяпы с ангельским выражением на лице.

Я решил не сдаваться.

— Грязнуля, иначе его не назовёшь. В детстве у меня была куча знакомых мальчишек, но такого грязнулю, как Тяпа, я никогда не встречал. Все, кому не лень, дразнили его грязнулей. Сейчас тоже мало что изменилось. Привычка вторая натура, сама понимаешь. Ребёнок — отец мужчины, и всё такое прочее.

Казалось, она меня не слышала.

— Ребёнок, — медленно повторил я, желая, чтобы она по достоинству оценила мою блестящую шутку, — отец мужчины.

— Ты это о чём?

— Я рассказываю тебе о Глоссопе.

— Прости, мне послышалось, ты говорил про какого-то отца.

— Я сказал, что ребёнок — отец мужчины.

— Какой ребёнок?

— Ребёнок Глоссоп.

— У него нет отца.

— Отец здесь ни при чём. Я сказал, он отец ребёнка, э-э-э, я имел в виду, мужчины.

— Какого мужчины?

Я понял, что, если немедленно не внесу ясность в данный вопрос, мы окончательно запутаемся.

— Послушай, я пытаюсь тебе объяснить, что ребёнок Глоссоп — отец мужчины Глоссопа. Другими словами, все присущие ему мерзопакостные недостатки, от которых воротило его сверстников в детстве, имеются в мужчине Глоссопе и делают его, мужчину Глоссопа, притчей во языцех в культурных заведениях, например в «Трутне», где от членов клуба требуется соблюдение определённых правил приличия. Спроси в «Трутне» кого хочешь, и тебе тут же скажут, что они проклинают тот день, когда внесли имя Глоссопа в свои списки. Кому-то не нравится его физиономия, а кто-то, более терпимый к физическому уродству, не переваривает его манеры, но все единодушно сходятся в мнении, что он жуткий тип, и приходят в ужас при мысли, что позволили пустить себе пыль в глаза и дали ему возможность присоединиться к их обществу, вместо того чтобы высказать nolle prosequi и выставить его за дверь.

Тут я снова умолк: отчасти, чтобы перевести дыхание и собраться с силами, а отчасти потому, что, не сомневайтесь в этом ни на минуту, говорить такое о бедном старине Тяпе мне было нелегко.

— Я знаю море парней, — подытожил я, сделав над собой неимоверное усилие, — которые, хоть и выглядят так, словно спали в одежде, прекрасно уживаются с другими, потому что относятся ко всем дружелюбно и искренне. У меня много знакомых и среди тех, кто любит всласть поесть и выслушивают немало колкостей в свой адрес, но при этом не теряют своего достоинства и чувства юмора. С сожалением должен отметить, что Глоссоп не принадлежит ни к той, ни к другой категории. Мало того, что он похож на корявого оборотня, его ещё и мозгами обделили. Туп, как пень, а что такое душа, слыхом не слыхивал. Души у него нет и никогда не было. Беседу поддерживать он тоже не умеет, вечно ляпнет что-нибудь невпопад. Короче, любая девушка, обручившаяся с ним, а потом удравшая из-под венца, должна Богу свечку поставить за то, что Небеса над ней сжалились и спасли от ужасной участи.

Я снова умолк и скосил глаза на Анжелу. Пока я говорил, она продолжала сидеть, глядя прямо перед собой, но мне казалось невероятным, что после моей речи в ней не пробудится материнский инстинкт и она не кинется на меня, как положено тигрице. По правде говоря, меня удивляло, что она не сделала этого до сих пор. Вряд ли я ошибусь, если предположу, что, скажи я хоть одну подобную фразу тигрице о её любимом тигре, она — я имею в виду тигрицу — прошибила бы головой потолок.

В следующую секунду мне показалось, что мир перевернулся.

— Да, — сказала она, задумчиво кивнув, — ты прав.

— А?

— Абсолютно прав. Впрочем, ты не открыл для меня ничего нового.

— Что?!

— «Туп, как пень», лучше о нём не скажешь. Не удивлюсь, если во всей Англии второго такого дурака не найдётся.

На это я ничего не ответил. Честно признаться, у меня просто отнялся язык, а если говорить об общем моём состоянии, то мне срочно требовалась медицинская помощь.

Я имею в виду, она преподнесла мне сюрприз, да ещё какой! Тщательно составляя свой план, который я привёл в исполнение несколько минут назад, я никак не предполагал, что она тут же встанет на мою точку зрения и с воодушевлением меня поддержит. Я был готов к истерике, скандалу и даже к тому, что на меня набросятся с намерением выцарапать глаза и выдрать волосы. Да, я был готов к любым женским штучкам, а женщины всегда держат про запас что-нибудь новенькое, но того, что произошло, я никак не ожидал.

Сами понимаете, я допустил промашку, вот только не знал какую, и это заставило меня задуматься.

Тем временем Анжела с энтузиазмом продолжала развивать свою мысль звонким бодрым голосом, как будто наконец-то нашла родственную душу, с которой можно поделиться. Дживз сразу назвал бы слово, которое тут подходит. По-моему, «экстаз», если, конечно, это не прохудившаяся посудина, в которой когда-то стирали бельё. Но если всё-таки «экстаз», именно в нём Анжела и пребывала, воодушевлённо перемывая косточки бедному Тяпе. А если б вы закрыли глаза и вслушались бы только в звуки её голоса, вы запросто смогли бы подумать, что придворный поэт восхваляет какого-то восточного монарха или Гусик Финк-Ноттль описывает свои встречи с тритонами.

— Как я рада, Берти, что нашёлся хоть один разумный человек, не побоявшийся сказать правду об этом Глоссопе. Мама утверждает, что он хороший парень, представляешь, какой абсурд? С первого взгляда видно, что даже ангел с ним не уживётся. Он капризен, и истеричен, и упрям, и обожает спорить, даже когда сам знает, что несёт чушь, а он всегда несёт чушь, и слишком много курит, и слишком много ест, и слишком много пьёт, и мне не нравится цвет его волос, если, конечно, три волосины можно назвать волосами. Через год-другой он станет лысым, как бильярдный шар, и представляю себе, какой у него будет вид, если он и сейчас далеко не красавец. А как он кушает? Жуткое дело. У него просто рот не закрывается. Поверишь ли, Берти, я своими собственными глазами видела, как в час ночи он с упоением поглощал пирог с говядиной и почками в кладовке. Уплёл его до последней крошки. А ведь ты помнишь, как незадолго до этого он до отвала наелся за обедом? Отвратительно, вот как я это называю. Но я не могу сидеть с тобой всю ночь и разговаривать о людях, которые того не стоят и к тому же не могут отличить акулу от камбалы. Зачем попусту тратить время? Пока, Берти. До скорого.

И, поправив шаль на изящных плечах, она упорхнула, оставив меня в одиночестве.

Впрочем, как выяснилось, одиночество моё не было полным, потому что не прошло и нескольких секунд после её ухода, как кусты передо мной раздвинулись и на сцене появился Тяпа.

ГЛАВА 15.

Я прищурился. Сумерки сгустились, и, соответственно, видимость оставляла желать лучшего, но тем не менее было ещё достаточно светло для того, чтобы разглядеть Тяпу, а когда я его разглядел, то проникся убеждением, что мне станет куда легче на душе, если мы окажемся по разные стороны доброй, старой, крепкой дубовой скамейки. Думаю, не надо объяснять, что я стартовал как ракета и в мгновение ока очутился там, где хотел.

Моя изумительная реакция произвела нужное впечатление. Тяпа явно растерялся. Он остановился как вкопанный и обескураженно посмотрел на каплю пота, катившуюся по моему носу.

— Так! — воскликнул он, приходя в себя, и, по правде говоря, я удивился, дальше некуда. Я имею в виду, мне казалось, восклицания вроде «Так!», или «Квота!», или «Эврика!» можно прочесть только в книгах, а в жизни нормальные люди таких слов не говорят. Тем не менее Тяпа сказал: «Так!», и с этим теперь ничего уже нельзя было поделать. Мне оставалось лишь смириться с тем, что он книжный червь, и действовать, исходя из ситуации.

Кто-кто, а Бертрам Вустер не мог не заметить, что бедный старина Тяпа был на взводе. Я не стану утверждать, что из глаз его вырывалось пламя, но искры из них сыпались, я сам видел. Что же касается всего остального, то руки у него были сжаты в кулаки, уши дёргались, а скулы ходили ходуном, словно он тщательно пережёвывал бифштекс. Из его головы торчали ветки и веточки, а сбоку в волосах запуталась пчела, которая наверняка заинтересовала бы Гусика Финк-Ноттля. Меня она, по правде говоря, совсем не интересовала. Честно признаться, мне было не до пчёл.

— Так! — повторил он.

Тот, кто хорошо знает Бертрама Вустера, разбуди его ночью, поведает вам, что он, Бертрам Вустер, в минуты опасности умеет мгновенно находить выход из любого положения. И чем сильнее опасность, тем хладнокровнее и решительнее он действует. Кто, например, схваченный неумолимой рукой закона в ночь после регаты между Кембриджем и Оксфордом и отправленный в полицейский участок на Вайн-стрит, мужественно назвался Юстасом Х. Плимсолом и таким образом не позволил вывалять в грязи и предать ненужной гласности благородное, древнее имя Вустеров? А кто:

Впрочем, не буду хвастаться. Мой послужной список говорит сам за себя. Три раза фараонам удавалось меня сцапать, но ни одного, ни единого раза мне не выносили приговор под моей настоящей фамилией. Кого угодно в «Трутне» спросите, и вам скажут, что я говорю чистую правду.

В настоящий момент ситуация с каждой секундой обострялась и грозила стать неуправляемой, но я не потерял голову. Можете мне поверить, я сохранил присутствие духа. Широко, по-дружески улыбаясь и надеясь, что Тяпа разглядит мою улыбку, несмотря на темноту, я сердечно и весело произнёс:

— Привет, Тяпа. Это ты?

Он ответил, что я не ошибся.

— И давно ты здесь?

— Давно.

— Замечательно. Я как раз тебя искал.

— Ты меня нашёл. Выходи из-за скамейки.

— Спасибо, старина. Мне и здесь неплохо. Люблю прислоняться к чему-нибудь прочному. Хорошо, когда есть на что опереться.

— Не пройдёт и двух секунд, — пообещал Тяпа, — и тебе станет хорошо на всю оставшуюся жизнь. Ты будешь опираться на костыли, пока тебя не похоронят.

Я поднял брови. Вряд ли он заметил мой недоумённый жест в темноте, но мне так было спокойнее.

— И это говорит Хильдебранд Глоссоп?

Он опять заверил меня, что я не ошибся, и добавил, что, если у меня возникли сомнения на этот счёт, я могу подойти к нему поближе и сам во всём убедиться.

Я вновь поднял брови.

— Знаешь, Тяпа, мне бы не хотелось, чтобы наш дружеский разговор проходил в столь язвительном тоне. Не знаешь, кстати, слово «язвительный» тут подходит?

— Нет, не знаю, — ответил он и заскользил вдоль скамейки.

Очевидно, если я хотел как-то выкрутиться, необходимо было срочно объяснить ему, в чём было дело. Тяпа продвинулся уже футов на шесть, и хотя, пока он ко мне приближался, я от него удалялся, одному богу было известно, когда данное равновесие нарушится.

Сами понимаете, я не стал медлить и сразу взял быка за рога.

— Догадываюсь, о чём ты думаешь, Тяпа, — сказал я. — Если ты торчал и этих кустах, пока мы беседовали с Анжелой, мне кажется, ты всё слышал.

— Тебе кажется правильно.

— Вот как? Ну хорошо, давай не будем обсуждать нравственную сторону твоего поступка. Нам это ни к чему. Само собой, — таково мнение большинства, подслушивать и подглядывать неприлично, и многие пуристы, как называет их Дживз, наверняка поджали бы губы, покачали бы головами и вспомнили бы о правилах хорошего тона, но мы обойдём этот вопрос стороной. Мне бы не хотелось ранить твои чувства, старина, но всё-таки я, хоть мы говорим не об этом, считаю твоё поведение недостойным англичанина. Да, Тяпа, старина, ты не можешь не согласиться, что ни один джентльмен-англичанин так не поступил бы.

— Я шотландец.

— Правда? Впервые слышу. Просто удивительно, никогда не подумаешь на человека, что он шотландец, если он не кричит через слово: «Ох, ах!» и зовут его не Мак-как-там-дальше. И кстати, — продолжал я, подумав, что не мешает перевести разговор на другую тому, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, не смог бы ты удовлетворить моё любопытство по поводу национального шотландского кушания? Чем начиняют бараний рубец? Этот вопрос почему-то всегда меня мучил.

Судя по тому, что вместо ответа он перепрыгнул через скамейку и попытался меня схватить, у него не возникло желания удовлетворять моё любопытство.

— Однако, — торопливо произнёс я, в свою очередь перепрыгивая через скамейку, — бараний рубец может подождать. Мы, кажется, говорили о том, что, пока ты сидел в кустах, тебе было слышно каждое моё слово.

Тяпа быстро начал двигаться вдоль скамейки в северо-северо-западном направлении. Я последовал его примеру курсом на юго-юго-восток.

— Несомненно, ты был удивлён тем, что я сказал.

— Ничуть.

— Что? Разве мои замечания не показались тебе несколько странными?

— От предателя, труса и шелудивого пса я ничего другого не ждал.

— Дорогой мой, — запротестовал я, — ты сегодня явно не в форме. Туго соображаешь, что? Я не сомневался, ты с первой же секунды догадаешься, что всё это — часть тщательно разработанного мною плана.

— Подожди, я до тебя доберусь, — пообещал Тяпа, с трудом удерживая равновесие после того, как чуть было не схватил меня за грудки. Дело запахло жареным, а так как мне не могло везти до бесконечности, я торопливо принялся излагать Тяпе суть дела.

Отчётливо выговаривая каждое слово и продолжая двигаться в противоположном от него направлении, я поведал Тяпе о тех чувствах, которые испытал, получив телеграмму от тёти Делии; как я решил прийти к нему на помощь и отправился в Бринкли-корт на машине, обдумывая по дороге сложившуюся снтуацию, и как в результате я составил план, который всех должен был устроить. Я объяснил всё ясно и просто и поэтому был поражён, когда Тяпа сквозь стиснутые зубы объявил, что не верит ни одному моему слову.

— Но почему, Тяпа? — спросил я. — В чём я мог тебе солгать? Что вызывает у тебя подозрения? Откройся мне, Тяпа.

Он остановился, тяжело дыша. Тяпу, что бы там не выдумывала Анжела, никак нельзя было назвать толстяком. В течение долгих зимних месяцев он постоянно торчал на футбольном поле, пиная ногами мяч, а летом редко выпускал из рук теннисную ракетку.

Но, сидя совсем недавно за столом и справедливо полагая, что после вчерашней болезненной сцены в кладовке терять ему больше было нечего, он набросился на еду, словно голодал целый год, а, сами понимаете, обед, приготовленный Анатолем, заставил бы потерять подвижность даже чемпиона мира. А говорю я это к тому, что пока я пытался наставить Тяпу на путь истинный, объясняя ему моё поведение, мы продолжали ходить вокруг скамейки, но двигались всё медленнее и медленнее, совсем как в той игре, где на потеху толпе придурков огромный электрический пёс гонится за тощим электрическим зайцем.

По всему было видно, что Тяпа устал, и, честно признаться, меня это радовало. Я тоже не прочь был передохнуть.

— Ума не приложу, почему ты мне не веришь, — сказал я. — Можно подумать, ты забыл, что мы долгие годы были друзьями. Ты не можешь не знать, что за исключением того случая, когда мне пришлось из-за тебя сигануть в бассейн, не снимая фрака, — инцидент, который я постарался выкинуть из головы, потому что кто старое помянет, ну, и так далее, — так вот, за исключением того случая ничто не омрачало нашей дружбы, и я всегда относился к тебе с должным уважением. Подумай сам, зачем мне было обливать тебя грязью перед Анжелой, если я вру? Ответь-ка мне на этот вопрос. И не говори лишнего.

— В каком это смысле не говорить лишнего?

Честно признаться, я и сам не знал, в каком смысле. Эту фразу сказал мне мировой судья, когда я находился на скамье подсудимых в качестве Юстаса Плимсола, а так как в то время она произвела на меня огромное впечатление, я ввернул её сейчас в разговор для большей убедительности.

— Ладно, бог с тобой. Говори, что хочешь, только ответь на мой вопрос. Зачем бы я стал обливать тебя грязью перед Анжелой, если бы самым моим сокровенным желанием не было соблюдение твоих интересов?

Тяпа затрясся, как паралитик. Пчела, запутавшаяся у него в волосах и терпеливо дожидавшаяся удобного момента, была, наконец, вознаграждена за смирение и с громким жужжанием скрылась в ночи.

— Ах! — воскликнул я и тут же пояснил: — Несомненно, ты об этом не догадывался, но пока ты торчал в кустах, в твоих волосах запуталась пчела. Только что ты её стряхнул, и она улетела.

Он фыркнул.

— Не смей говорить мне о пчёлах!

— Я говорю не о пчёлах, а о пчеле. Об одной пчеле.

— Твоя наглость не знает границ! — вскричал Тяпа, вибрируя всем телом, совсем как Гусиковы тритоны во время брачного периода. — Заливаешься соловьём о пчёлах, будто ты святая невинность, а не трус, предатель и шелудивый пес.

Вопрос, как вы понимаете, был спорным, потому что нет такого закона, по которому трусы, предатели и шелудивые псы не имели бы права говорить о пчёлах, тем более заливаться о них соловьём. Но я не стал возражать.

— Вот уже второй раз ты называешь меня нехорошими словами, — твёрдо произнёс я. — Я настаиваю на объяснении. Я рассказал тебе о благородных причинах, побудивших меня выставить тебя в дурном свете перед Анжелой. Я действовал исключительно на твоё благо и в твоих интересах. Когда я говорил про тебя всякие гадости, меня самого ломало, хуже не придумаешь, и если бы не наша многолетняя дружба, я бы и рта не раскрыл. А теперь ты говоришь, что мне не веришь, и несёшь про меня такое, что я не удивлюсь, если у меня появилось право схватить тебя за шкирку, приволочь в суд и стребовать кругленькую сумму за моральные издержки. Само собой, сначала мне придётся проконсультироваться у своего адвоката, но, думаю, он подтвердит, что выиграть это дело для него раз плюнуть. Не валяй дурака, Тяпа. Будь благоразумен. Скажи, зачем мне врать? Назови причину, хотя бы одну.

— И назову. Думаешь, я не знаю? Ты сам влюблён в Анжелу по уши.

— Что?!

— И ты оболгал меня, чтобы отравить её душу и избавиться от соперника.

У меня отвалилась нижняя челюсть. Большей глупости я в жизни не слышал. Разрази меня гром, я знал Анжелу чуть ли не с пелёнок. Нельзя влюбиться в близкую родственницу, если знаешь её с пелёнок, это всем известно. К тому же, по-моему, я где-то читал, что на кузине жениться нельзя. Впрочем, точно не помню. Может, не на кузине, а на её тёте.

— Тяпа, ослиная твоя голова! — вскричал я. — Ты соображаешь, что говоришь? Тебе лечиться надо!

— Ах, вот как?

— Я влюблён в Анжелу? Ха-ха-ха!

— Тебе не удастся меня надуть своими хиханьками-хаханьками. Она назвала тебя «зайчик».

— Верно. И я этого не одобряю. Манера современных девиц швыряться «зайчиками» направо и налево никогда мне не нравилась. Распущенность, вот как я это называю.

— Ты массировал ей ноги.

— По-братски. Для меня это ровным счётом ничего не значило. Прах побери, Тяпа, ты должен знать, что в том смысле, о котором говоришь ты, я не подойду к Анжеле на пушечньй выстрел.

— Да? А почему? Она недостаточно хороша для тебя?

— Ты меня не понял, — торопливо ответил я. — Когда я сказал, что не подойду к Анжеле на пушечный выстрел, я имел в виду, мои чувства к ней ограничиваются уважением и самой что ни на есть обычной родственной привязанностью. Другими словами, можешь не сомневаться, между мной и моей дорогой кузиной никаких отношений кроме дружеских нет и быть не может.

— Я уверен, это ты нашептал ей про кладовку, чтобы она увидела меня в невыгодном свете.

— Тяпа! Как ты можешь! — Я был шокирован, дальше некуда. — Вустер? Чтобы Вустер так поступил?

Он запыхтел как паровоз.

— Я тебе не верю. И не собираюсь с тобой спорить. Факты вещь упрямая. Кто-то отбил её у меня в Каннах. Ты сам говорил, вы всё время были вместе, и она не отходила от тебя ни на шаг. Ты хвастался, что гулял с ней по вечерам и купался при луне:

— Я не хвастался. К слову пришлось, вот я и сказал.

— Теперь ты понимаешь, почему, как только мне удастся отодрать тебя от скамейки, будь она проклята, твоя песенка будет спета. Зачем они расставили по всему саду эти идиотские скамейки, — раздражённо произнёс Тяпа, — выше моего понимания. Только путаются под ногами, а толку от них никакого.

Он резко кинулся вперёд, и я еле успел отпрыгнуть. Как вы понимаете, мне необходимо было срочно найти выход из создавшегося положения, а я уже упоминал, что в минуты опасности Бертрам Вустер действует решительно и хладнокровно. Внезапно я вспомнил о недоразумении, которое произошло во время нашего разговора с Бассет, и в мгновение ока понял, что шанс выкрутиться сам плывёт мне в руки.

— Тяпа, ты не прав, — сказал я, огибая скамейку. — Естественно, я не скрывал, что почти всё время проводил с Анжелой, но мои встречи с ней были самым настоящим отвлекающим манёвром. У меня есть веские доказательства. Когда мы отдыхали в Каннах, я познакомился с девушкой, которой отдал своё сердце.

— Что?!

— Отдал своё сердце. Девушке. Не Анжеле. Другой. Когда мы отдыхали в Каннах.

— Это правда?

— Могу подписаться.

— Кто она?

— Тяпа, старина, разве джентльмен треплет имя своей дамы?

— Ещё как треплет, если не хочет, чтобы ему открутили голову.

Я понял, он не отстанет.

— Медлин Бассет, — сказал я.

— Кто?

— Медлин Бассет.

Он замер на месте.

— Ты имеешь в виду, что любишь этот кошмар в юбке?

— Я бы не стал называть её кошмаром в юбке, Тяпа. Это неуважительно.

— А мне плевать. Меня интересуют факты. Ты утверждаешь, что влюбился в эту Прости-меня-господи?

— Почему ты считаешь её Прости-меня-господи, я тоже не понимаю. Очаровательная, прелестная девушка. Возможно, несколько странная — с её взглядами на звёзды и кроликов трудно согласиться, — но всё-таки не Прости-меня-господи.

— Неважно. Ты продолжаешь настаивать, что полюбил её в Каннах?

— Да.

— Шито белыми нитками, Вустер. Да, шито белыми нитками.

Пришла пора нанести последний штрих, если так можно выразиться.

— Я прошу тебя никому об этом не говорить, Глоссоп, но раз уж тебе всё известно, сообщу строго конфиденциально, что двадцать четыре часа назад я сделал ей предложение, и она мне отказала.

— Отказала?

— Как мотор в машине. В этом самом саду.

— Двадцать четыре часа назад?

— Ну, может, двадцать пять. Не будем мелочны. Короче, сам понимаешь, я не могу быть тем парнем, если он вообще существует, который отбил у тебя Анжелу в Каннах.

И я чуть было не ляпнул, что ни за какие коврижки не подойду к Анжеле на пушечный выстрел, но вовремя вспомнил, что, во-первых, я это уже говорил, а во-вторых, Тяпе моё высказывание не понравилось. Поэтому я промолчал и стал ждать дальнейшего развития событий.

Моя искренность, по всей видимости, произвела на Тяпу впечатление. Маниакальный блеск исчез из его глаз. Теперь он был похож на наёмного убийцу, который остановился, чтобы передохнуть и обдумать свои дальнейшие действия.

Впервые с тех пор как кусты разродились Глоссопом, Бертрам Вустер вздохнул свободно. Не стану врать, я не вышел из-за скамейки, но я перестал за неё цепляться, и, чувствуя облегчение, которое, должно быть, испытывали те три типа в Ветхом Завете после того, как им удалось улизнуть из пещи огненной, я дрожащей рукой полез в карман за сигаретами.

В следующую секунду громкое фырканье заставило меня отдёрнуть руку, словно меня укусила змея. К великому моему сожалению, старина Тяпа вновь разъярился не на шутку.

— Какого чёрта ты сказал ей, что в детстве я был грязнулей?

— Дорогой мой:

— На мне пылинки никогда не было. Таких чистюль как я свет не видывал!

— Конечно, конечно, но:

— И с какой стати я туп как пень? У меня ума на десятерых хватит. И с каких пор в «Трутне»:

— Но, старина, я ведь всё тебе объяснил, Это была военная хитрость, часть моего плана.

— Ах, хитрость? Будь любезен, избавь меня в будущем от твоих мерзких хитростей и дрянных планов.

— Как скажешь, старина.

— Так и скажу. Надеюсь, ты меня понял.

Он погрузился в молчание, скрестив руки на груди, и уставился перед собой, совсем как тот немногословный, мужественный парень из романа, которому девица дала от ворот поворот, после чего он, недолго думая, решил отправиться на охоту с одним ножом и прирезать парочку медведей. Тяпино состояние, которое я назвал бы не иначе, как дурным, вызвало во мне сочувствие, и я решил немного расшевелить бедолагу.

— Должно быть, тебе неизвестно, Тяпа, что означает au pied de la lettre, но, будь я на твоём месте, я не стал бы особо переживать из-за того, что наболтала Анжела.

Он несколько оживился.

— Какого чёрта ты имеешь в виду?

Я понял, что должен выразить свою мысль предельно ясно. Может, Тяпа и не был туп, как пень, но соображал туго.

— Не воспринимай её слова буквально, старина, — посоветовал я. — Ты ведь знаешь девушек.

— Знаю. — Он в который раз громко фыркнул. — Но лучше бы не знал.

— Я хочу сказать, совершенно очевидно, она догадалась, что ты торчишь в кустах и решила хорошенько тебя проучить. Сам понимаешь, тут дело в психологии. Она тебя заметила, а так как все девицы взбалмошны, хуже не придумаешь, ей взбрело в голову прописать тебе по первое число, я имею в виду, перемыть тебе все косточки.

— Перемыть косточки?

— Вот именно.

Он опять фыркнул, и я почувствовал себя царственной особой, которой через определённые промежутки времени салютовали из орудий. По правде говоря, я ещё не встречал человека, который фыркал бы так убедительно.

— Как прикажешь понять, «перемыть все косточки»? Я совсем не толстый.

— Нет, нет.

— И чем плох цвет моих волос?

— Ничем, Тяпа, старина. Цвет как цвет.

— И у меня совсем не три волосины: Прах побери, чему ты ухмыляешься?

— Я не ухмыляюсь. Слегка улыбаюсь, если хочешь знать. Просто представил тебя глазами Анжелы, лысого как бильярдный шар и с брюшком. Забавно, правда?

— Это тебя забавляет?

— Нет, нет, что ты.

— Я бы не советовал тебе забавляться за мой счёт.

— О чём речь, Тяпа? Исключено.

Сами понимаете, события вновь начали принимать нежелательный оборот. Помнится, в тот момент мне больше всего на свете хотелось, чтобы наша беседа поскорее закончилась, и неожиданно моё желание исполнилось. По тропинке к нам приближалась переливающаяся в лунном свете фигура, которая при ближайшем рассмотрении оказалась Анжелой.

У неё было ангельское выражение лица, а в руке она держала тарелку сандвичей, как я позже выяснил, с ветчиной.

— Если ты встретишь где-нибудь мистера Глоссопа, Берти, — сказала моя кузина нежным голосом, мечтательно глядя прямо сквозь Тяпу, — пожалуйста, передай ему эту тарелку. Очень тебя прошу. Я так за него волнуюсь. Бедняжка, должно быть, ужасно проголодался. Он пообедал час назад и с тех пор не имел во рту ни крошки. Я оставлю сандвичи на скамейке.

Она повернулась и пошла, а я благоразумно к ней присоединился. Сами понимаете, оставаться мне было ни к чему. Мы не сделали по тропинке и нескольких шагов, когда ночную тишину неожиданно нарушили звон разбившейся вдребезги тарелки, по которой, совершенно очевидно, врезали как по футбольному мячу, и невнятные восклицания, сильно смахивающие на ругательства.

— Какой сегодня тихий, спокойный вечер, — сказала Анжела.

ГЛАВА 16.

Когда я проснулся на следующее утро, вступив в новый день, солнце ярко светило над Бринкли-кортом, заливая всё вокруг, а птицы весело пели, резвясь за окном в ветках плюща. Но в душе Бертрама Вустера, который пил в постели живительную влагу, не светило солнце, а сердце его не пело. Нельзя отрицать, что Бертрам, вспоминая события вчерашнего вечера, прекрасно понимал, что опростоволосился, и план его с треском провалился. И как я не напрягал свои мозги, в надежде найти каплю мёда в бочке дёгтя, мне всё сильнее казалось, что трещина в отношениях между Тяпой и Анжелой превратилась в такую пропасть, через которую даже мне не удастся перекинуть мост.

Вспоминая, как Тяпа поддал по тарелке с сандвичами ногой, я понимал, что вряд ли он с лёгким сердцем простит Анжелу. Мои проницательность и богатый жизненный опыт подсказывали мне, что он долго ей этого не забудет. В данных обст., как вы понимаете, я решил на время выкинуть из головы проблемы Тяпы и Анжелы и вплотную заняться делом Гусика, которое я считал выигрышным на все сто.

По правде говоря, за Гусика я особо не беспокоился. Ослиное упрямство Дживза, отказавшегося сдобрить апельсиновый сок джином, причинило мне кое-какие неудобства, но я преодолел все трудности с настойчивостью, свойственной Вустерам. Спиртным я предусмотрительно запасся с вечера, и фляжка с бодрящей жидкостью теперь лежала в ящичке моего туалетного столика. После недолгих расспросов я также выяснил, что кружка с апельсиновым соком будет стоять иа полке в буфетной около часу дня. Стащить кружку с полки, незаметно пронести её в свою комнату, разбавить сок джином и успеть отнести её на место перед ланчем было задачей трудной, но выполнимой. По крайней мере мне она была вполне по плечу.

С наслаждением допив чай, я снова откинулся на подушки с твёрдым намерением как следует отдохнуть. Сон был необходим мне как воздух. Сами понимаете, перед тем как действовать, все великие умы любили вздремнуть, чтобы потом голова была ясной.

Прошло не меньше часа, прежде чем я спустился в сад, и, хотите верьте, хотите нет, почти сразу же получил подтверждение тому, что мой план по избавлению Гусика от дурной трезвенной привычки необходимо привести в исполнение как можно скорее. С Гусиком я столкнулся нос к носу на лужайке и с первого взгляда понял, что, если он в кратчайшие сроки не пропустит пару рюмок, на нём можно будет поставить крест. Как я уже говорил, солнышко сияло, птички щебетали, короче, мать-природа радовалась вовсю, но Гусик Финк-Ноттль был мрачнее тучи. Бедолага бродил по лужайке кругами, нервно бормоча, что не собирается произносить долгие речи, но чувствует необходимость сказать несколько слов по столь торжественному случаю.

— Салют, Гусик, — сказал я, останавливая его в тот момент, когда он собирался пойти на новый круг. — Дивное утро, что? Погодка как по заказу.

Даже если б я раньше не догадался о его плачевном состоянии, мои глаза открылись бы после того, как он проклял утро в частности и погоду вообще. Сами понимаете, я тут же постарался его подбодрить:

— Я принёс тебе хорошие вести, Гусик.

Он вздрогнул и посмотрел на меня с надеждой во взоре.

— Классическая школа в Маркет-Снодсбери сгорела дотла?

По правде говоря, я немного опешил.

— Ну, это вряд ли.

— В городе эпидемия свинки? Дети болеют корью? В школе объявлен карантин?

— Нет, что ты!

— Тогда с чего ты взял, что принёс мне хорошие вести?

Беднягу необходимо было успокоить, пока он окончательно не свихнулся.

— Перестань, Гусик. Не принимай ты всё так близко к сердцу. Уверяю тебя, вручать призы до смешного просто.

— До смешного просто? Да знаешь ли ты, что я дни и ночи напролёт только и думаю о своём выступлении, но кроме того, что я не собираюсь произносить долгих речей, в голову мне ничего не лезет? С кем угодно могу поспорить, моя речь не будет долгой. К гадалке не ходи, моя речь будет, короче не придумаешь. О чём, прах побери, мне говорить, Берти? Что вообще говорят, когда вручают призы?

Я нахмурился. По идее, мне надлежало быть крупным авторитетом в этом вопросе, ведь как-то раз я выиграл приз за знание Священного Писания, но мои воспоминания о том дне, как вы понимаете, были весьма смутными. Затем сквозь туман выплыла одна фраза.

— Надо сказать, что важна не победа, а участие.

— Почему?

— Ну, так полагается. Неплохо звучит, и всё такое.

— Я тебя о другом спрашиваю. Почему победа не важна?

— Вот чего не знаю, того не знаю. Но все шишки утверждают, что главное участие.

— Да, но что это может значить?

— Должно быть, они хотят подсластить пилюлю тем, кто не выиграл призов.

— Какое мне до них дело? Меня волнуют шалопаи, которые выиграли призы и выйдут за ними на сцену. А вдруг они начнут корчить мне рожи?

— Не начнут.

— Почём ты знаешь? Может, это их заветное желание. А если: Берти, хочешь, скажу тебе одну вещь?

— Какую?

— У меня руки чешутся последовать твоему совету и пропустить пару рюмок.

Я загадочно улыбнулся. Бедолага даже не догадывался, о чём я думал.

— Брось, Гусик, всё будет хорошо.

Он опять разволновался.

— Почём ты знаешь? Как пить дать, я собьюсь.

— Глупости.

— Или уроню приз.

— Чепуха.

— Или ещё что-нибудь. Нутром чувствую, добром это не кончится. Со мной такое произойдёт, что меня обсмеют с головы до ног, и это так же верно, как то, что я Огастес Финк-Ноттль. Я буквально слышу, как они смеются. Словно шакалы: Берти!

— Я здесь, старина.

— Помнишь школу, в которой мы учились перед поступлением в Итон?

— Конечно. Я выиграл там приз за знание Священного Писания.

— При чём тут твой приз? Твой приз меня не волнует. Ты не забыл, что случилась с Бошером?

Нет, я не забыл и никогда не забуду одно из самых ярких воспоминаний моей юности.

— Генерал-майор сэр Уилфред Бошер, — каким-то безжизненным, тусклым голосам продолжал Гусик, — приехал к нам в школу, чтобы вручать призы. Он уронил книгу на пол. Он наклонился, чтобы её поднять. И его брюки лопнули по шву сзади.

— Как мы взревели!

Лицо Гусика перекосилось.

— Мы вели себя гадостно! Маленькие пакостники! Вместо того, чтобы хранить молчание и сделать вид, что ничего не заметили, мы вопили и орали от восторга, как резаные. И я громче всех. Берти, со мной произойдёт то же самое, что с генерал-майором сэром Уилфредом Бошером. Бог меня покарает за то, что я над ним смеялся.

— Гусик, прекрати. Не лопнут твои брюки.

— Почём ты знаешь? Чем я лучше других? У генерала Бошера был прекрасный послужной список, он воевал на северо-западном фронте в Индии, а брюки у него всё же лопнули. Помяни моё слово, Берти, моя песенка спета. И не спорь, я знаю, что говорю. Не понимаю, как у тебя язык повернулся сказать, что ты принёс мне хорошие вести. Вот если б ты сообщил, что в классической средней школе свирепствует бубонная чума и ученикам прописан строгий постельный режим, тогда я обрадовался бы.

Сами понимаете, у бедолаги совсем крыша поехала. Я решил отвлечь его от чёрных мыслей и для начала мягко положил руку ему на плечо. Он её скинул. Я вновь положил руку ему на плечо, и он опять её скинул. Я поднял руку в третий раз, но он отскочил в сторону и раздражённо спросил, не вообразил ли я себя костоправом.

Вообще-то, ему следовало вести себя повежливее, но я сделал скидку на его полуобморочное состояние и напомнил себе, что после ленча Гусик станет совсем другим человеком.

— Когда я сказал, что принёс тебе хорошие вести, старина, я имел в виду Медлин Бассет.

Плечи у него поникли, а вместо лихорадочного блеска в глазах появилось тоскливое выражение, совсем как у изголодавшейся собаки.

— Ты не мог принести мне хороших вестей о Медлин. Я опозорился перед ней окончательно и бесповоротно.

— Вовсе нет. Приударь за ней ещё раз, и я гарантирую тебе успех.

И, стараясь говорить кратко, я в нескольких словах рассказал ему, что произошло между мной и Медлин Бассет минувшим вечером.

— От тебя требуется только одно, — заключил я. — Назначь ей свидание. Она в тебе душн не чает. Спит и видит, как бы выскочить за тебя замуж.

Он покачал головой.

— Нет.

— Что?!

— Безнадёжно.

— В каком смысле безнадёжно?

— У меня ничего не получится.

— Но я только что сказал тебе, она сама:

— Это не имеет значения. Может, когда-то она меня любила. Но вчера я убил её любовь.

— Не выдумывай. Ничего ты не убил.

— Нет, убил. Теперь она меня презирает.

— Даже не надейся. Она прекрасно понимает, что ты струсил.

— И если я попытаюсь объясниться ещё раз, опять струшу. Ничего не выйдет, Берти. Я жалкая, никчёмная личность. Я слаб и нерешителен. Природа так меня сотворила, что я мухи не могу обидеть.

— Муха здесь ни при чём. При чём здесь муха? От тебя требуется:

— Да, я знаю. Но у меня ничего не получится. Я поставил на себе крест. Всё отменяется. Глупо рисковать, заранее зная, что потерпишь фиаско, а второй раз я этого не переживу. Тебе легко говорить, чтобы я за ней приударил, но ты даже представить себе не можешь, что это для меня значит. Тебе никогда не приходилось объясняться девушке в любви, а затем, вместо того, чтобы сделать предложение, рассказать ей о похожих на плюмаж наружных жабрах у детёнышей тритонов. Нет, хватит. Я смирился. Всё кончено. А сейчас, Берти, будь человеком, исчезни. Мне надо сочинить речь. Я не могу сочинять речь, когда ты торчишь рядом. Если хочешь торчать рядом, по крайней мере расскажи мне парочку анекдотов. Парочка анекдотов хоть немного утихомирит этих лоботрясов.

— Слышал о:

— Нет, ты не понял. Мне не нужны твои сальные анекдоты из курительной комнаты «Трутня». Я хочу рассказать что-нибудь чистое, свежее, чтобы им легче жилось на свете. Не то чтобы я особо переживал, как им будет житься, пусть они все подавятся, но так принято.

— Недавно мне рассказали о парне, точно не помню, но он храпел и мешал спать соседям, а заканчивался анекдот так: «А всё аденоиды. Носоглотка его заносоглотила».

Гусик устало махнул рукой.

— И ты хочешь, чтобы я вставил твой анекдот в речь, которую я произнесу перед аудиторией мальчишек, у половины которых аденоиды, а у другой половины больные горла? Прах побери, меня закидают тухлыми яйцами. Уйди, Берти. Оставь меня в покое. Больше я тебя ни о чём не прошу. Сгинь: Леди и джентльмены, я не собираюсь произносить долгих речей по столь торжественному случаю:

Можете мне поверить, покинув Гусика Финк-Ноттля, Вустер предался размышлениям и в первую очередь поздравил себя с тем, что у него хватило ума сделать все необходимые приготовления и теперь ему, образно говоря, оставалось лишь нажать кнопку, чтобы запустить механизм в действие.

Если вы меня понимаете, я до сих пор надеялся, что, сообщив Гусику о любви Медлин Бассет, мне удастся поднять ему настроение и нужда в стимулирующих напитках отпадёт сама собой. Надеюсь, не надо объяснять, что мне вовсе не хотелось мотаться взад-вперёд по Бринкли-корту с кружкой апельсинового сока.

Однако теперь и ежу было ясно, что мне необходимо привести свой план в исполнение. Жуткое, как я его называю, состояние, в котором пребывал Гусик, требовало принятия срочных и решительных мер. Бедолага был совсем сломлен, и поэтому я, не медля ни секунды, отправился в буфетную, подождал, пока дворецкий испарится по каким-то своим делам, и стащил кружку с полки. Стараясь не попасться никому на глаза, я крадучись поднялся по лестнице и шмыгнул к себе в комнату. А в комнате я первым делом увидел Дживза, копавшегося в моей одежде.

Он бросил на кружку взгляд, который я счёл — и, как выяснилось впоследствии, ошибочно — критическим. Я вытянулся во весь рост. Сами понимаете, я не намерен был терпеть критических взглядов ни за какие коврижки.

— Да, Дживз?

— Сэр?

— У тебя такой вид, будто ты хочешь высказаться.

— О нет, сэр. Я обратил внимание, что вы держите кружку с апельсиновым соком мистера Финк-Ноттля, и лишь хотел заметить, вам не следует разбавлять сок алкоголем:

— Это и называется «высказаться», Дживз. Так вот:

-:потому что я уже позаботился об этом, сэр.

— Что?!

— Да, сэр. После некоторых размышлений я решил исполнить ваше желание.

Я уставился на честного малого, потрясённый до глубины души. По правде говоря, я даже расчувствовался. Я имею в виду, любой парень, если бы твёрдо решил, что старый, добрый, феодальный дух умер, а потом обнаружил бы, что он живёт и здравствует, расчувствовался бы, дальше некуда.

— Дживз, — сказал я. — Я тронут.

— Благодарю вас, сэр.

— Я глубоко тронут, Дживз.

— О, благодарю вас, сэр.

— Но почему ты передумал?

— Я случайно встретился в саду с мистером Финк-Ноттлем, сэр, пока вы спали, и мы немного побеседовали.

— Тогда ты и решил, что ему надо выпить?

— Необходимо, сэр. Его отношение к жизни показалось мне пораженческим.

Я кивнул.

— Вот именно. Полностью с тобой согласен. Пораженческим, лучше не придумаешь, Очень точно подмечено. Прекрасное слово. А Гусику ты сказал, что его отношение к жизни показалось тебе пораженческим?

— Да, сэр.

— И это не помогло?

— Нет, сэр.

— Ничего не попишешь. Будем действовать, Дживз. Сколько джина ты плеснул в кружку?

— Полную стопку, сэр.

— Думаешь, достаточная доза для взрослого пораженца?

— Вполне, сэр.

— Гм-мм. Не будем мелочиться, Дживз. Кашу маслом не испортишь. Добавлю-ка я ещё столько же.

— Я бы не советовал, сэр. Попугай лорда Бранкастера:

— Опять ты за старое, Дживз. Сколько раз тебе говорить, Гусик не попугай. Постарайся запомнить. Завяжи себе узелок на память, или ещё что-нибудь. Я добавлю стопку.

— Слушаюсь, сэр.

— И, кстати, Дживз, мистер Финк-Ноттль страдает от отсутствия чистых, свежих анекдотов, которые он собирается вставить в свою речь. Ты, часом, не можешь ему помочь?

— Я знаю анекдот о двух ирланддах, сэр.

— О Пате и Майке?

— Да, сэр.

— Которые гуляют по Бродвею?

— Да, сэр.

— То, что доктор прописал. А других анекдотов ты не знаешь?

— Нет, сэр.

— Ну, нет так и нет. Обойдётся. Сходи и порадуй Гусика, Дживз.

— Слушаюсь, сэр.

Он удалился, а я достал фляжку, свинтил колпачок и, не жалея, плеснул джин в апельсиновый сок. В это время на лестнице послышались шаги, и я едва успел сунуть фляжку на место, а кружку поставить за фотографию дяди Тома на каминной полке, как дверь отворилась и в комнату ввалился Гусик.

— Привет, Берти! — вскричал он. — Привет, привет, привет и ещё раз привет! Как прекрасен этот мир, Берти! Никогда не видел таких дивных миров.

Я уставился на него, не в силах вымолвить ни слова. Мы, Вустеры, соображаем с быстротой молнии, и я сразу понял, что произошло нечто необычное.

Я имею в виду, я только что рассказал вам, как он ходил кругами. Я самым тщательным образом передал наш разговор на лужайке. А так как я нарисовал вам всю сцену с присущим мне мастерством, у вас должно было сложиться впечатление, что Гусик — слабонервная развалина, которая, как пуганая ворона, каждого куста боится. Одним словом, пораженец. Он буквально трясся от страха, и было абсолютно ясно, что он не только себя похоронил, но и поставил на своей могиле крест.

Сейчас же передо мной стоял совсем другой Гусик Финк-Ноттль. Уверенность в собственных силах, можно сказать, сочилась из каждой его поры. Лицо у него раскраснелось, глаза весело блестели, губы были полураскрыты, и он ухмылялся во весь рот. А когда он, игриво взмахнув рукой, хлопнул меня по спине, прежде чем я успел увернуться, мне показалось, что меня лягнула лошадь.

— Берти, — весело и беззаботно проворковал он, — хочу тебя порадовать. Ты был прав. Абсолютно прав. Я проверил твою теорию и доказал её правоту. Я чувствую себя, как бойцовый петух. Как три бойцовых петуха.

В моих мозгах что-то щёлкнуло. Наконец-то я всё понял.

— Послушай, ты выпил?

— Точно. Строго следуя твоим советам. Неприятная штуковина. Похожа на лекарство. К тому же вызывает дикую жажду и обжигает горло как чёрт-те что. Ума не приложу, как ты можешь глотать эту гадость для удовольствия? Но подхлёстывает она будьте-нате, что верно, то верно. Ты даже не представляешь, как мне полегчало. Стал как новенький. Запросто укушу тигра за хвост и даже не поморщусь.

— Что ты пил?

— Виски. По крайней мере на бутылке было написано виски, а я не думаю, что твоя изумительная тётя, милая, нежная, добропорядочная англичанка голубых кровей, переклеила этикетки с целью обмануть доверчивых посетителей. На неё это не похоже. Если на бутылке в баре написано виски, можно быть спокойным. Там виски и ничего, кроме виски.

— Считай, тебе повезло. Отличный выбор, Гусик. Нет ничего лучше виски с содовой.

— С содовой? — задумчиво произнёс он. — Я так и знал, что где-то напутаю.

— Ты не налил себе содовой?

— Совсем упустил из виду. По правде говоря, в голову не пришло. Я просто зашёл в столовую, открыл бар и выпил прямо из бутылки.

— Много?

— Глотков десять. А может, двенадцать. Или четырнадцать. Скажем, шестнадцать средних глотков. О господи, как пить хочется.

Он кинулся к раковине и с жадностью начал булькать водой из-под крана.

Я скосил глаза на фотографию дяди Тома. С тех пор как она вошла в мою жизнь, я впервые обрадовался её существованию. Наконец-то от неё был хоть какой-то прок. Благодаря своим размерам, она скрыла мою тайну. Если бы Гусик, не дай бог, увидел кружку с апельсиновым соком, он вцепился бы в неё мертвой хваткой.

— Я рад, что тебе полегчало, — сказал я.

Гусик вприпрыжку отошёл от раковины и снова попытался хлопнуть меня по спине, но я был начеку, и, промахнувшись, он не удержал равновесия, покачнулся и уселся на кровать.

— Полегчало? Я говорил тебе, что могу укусить тигра за хвост?

— Говорил.

— Считай, я могу укусить двух тигров за два хвоста. Или прогрызть зубами стальную дверь. Представляю, каким идиотом ты считал меня там, в саду. Должно быть, прикрывался рукавом, чтобы я не видел, и хохотал надо мной до упада.

— Нет, нет, что ты.

— Конечно, хохотал, — раздражённо сказал Гусик. — Прикрываясь вот этим самым рукавом. — Он ткнул в меня пальцем. — Но я не в обиде. В голове не укладывается, с чего я устроил переполох из-за вручения каких-то мерзких призов в какой-то дурацкой захолустной классической школе. А у тебя укладывается, Берти?

— Нет.

— Молодец. И у меня не укладывается. Плёвое дело. Заскочу на сцену, оброню несколько слов, отдам дегенератикам призы и соскочу вниз под бурные аплодисменты. И никаких лопнувших брюк от старта до финиша. Я имею в виду, зачем брюкам лопаться? В голове не укладывается. А у тебя укладывается?

— Нет.

— И у меня не укладывается. Я покорю всех, Берти. Я знаю, что им нужно. Они хотят оптимизма, скупого мужского оптимизма, и всё, что они хотят, я рубану сплеча. Вот с этого плеча. — Он постучал по пиджаку костяшками пальцев. — И зачем я так нервничал сегодня утром, в голове не укладывается. В голове не укладывается, что может быть проще всучения жалких книг ораве тупых веснушчатых полудурков. Но всё же надо быть честным. По причине, которая в голове не укладывается, я нервничал, и это факт. Зато сейчас, Берти, я на седьмом небе — небе, небе, небе, — и я говорю тебе это как старому другу. Потому что ты, старина, мой старый друг. У меня никогда не было друга старше тебя. Скажи, Берти, мы давно старые друзья?

— О, много лет.

— В голове не укладывается. Хотя, конечно, когда-то ты был моим новым другом: Эй, гонг на ленч! Пойдём, старый друг.

И, соскочив с кровати как блоха, он в два прыжка исчез за дверью.

Я вышел за ним следом, глубоко задумавшись. Как вы понимаете, меня свербила мысль, что Гусик перестарался. Само собой, я с самого начала хотел, образно говоря, его растормозить — если помните, мой план только в этом и заключался, — но сейчас, глядя, как он съезжает по лестничным перилам, я испугался, как бы он не лишился тормозов окончательно. Честно признаться, я бы не удивился, если б он во время ленча начал швыряться тарелками.

К счастью, похоронная атмосфера, царившая за столом, в какой-то степени его угомонила. Чтобы хулиганить в нашей мрачной компании, надо было упиться до чёртиков, а Гусик не достиг этой стадии. Накануне я говорил Бассет о тоскующих сердцах, но, похоже, скоро в Бринкли-корте должны были появиться тоскующие желудки. Анатоль, как выяснилось, залёг в постель, как в берлогу, с приступом ипохондрии, и ленч, стоявший перед нами, приготовила судомойка, которая кастрюлю от сковородки отличить не умела.

Это очередное несчастье, свалившееся на наши головы, погрузило всех присутствующих в молчание; можно сказать, в столовой стояла торжественная тишина, которую не решился нарушить даже Гусик. Правда, он попытался спеть какой-то весёлый куплет, но быстро заткнулся, не встретив ни в ком сочувствия. Покончив с ленчем, мы встали из-за стола, и тётя Делия велела нам облачиться как полагается и прибыть в Маркет-Снодсбери не позднее половины четвёртого, а это позволило мне спокойно выкурить сигарету в тени деревьев у озера и вернуться к себе около трёх.

Дживз наводил лоск на мой цилиндр, и я совсем было собрался рассказать ему последние новости о Гусике, когда он меня опередил, сообщив, что мистер Финк-Ноттль прождал меня с полчаса и недавно ушёл.

— Когда я принёс вам одежду, сэр, мистер Финк-Ноттль находился в вашей комнате.

— Да ну, Дживз? Густик был здесь, что?

— Да, сэр. Вы с ним разминулись. Он уехал в школу вместе с мистером и миссис Траверс на их машине.

— Ты рассказал ему анекдот о двух ирландцах?

— Да, сэр. Он смеялся от души.

— Хорошо. Подсказал ему ещё что-нибудь?

— Я посоветовал мистеру Финк-Ноттлю, сэр, упомянуть, обращаясь к молодым джентльменам, что ученье — свет, а неученье — тьма. Покойиый лорд Бранкастер очень любил вручать школьникам призы и всегда вставлял эту фразу в свою речь.

— Ну, и что Гусик?

— Он смеялся от души, сэр.

— Тебе, должно быть, это показалось странным? Я имею в виду, столь неуёмное веселье.

— Да, сэр.

— Ты, конечно, не понял, с чего вдруг его пораженческое настроение испарилось как дым?

— Нет, сэр.

— Сейчас объясню. С тех пор как ты в последний раз его видел, Гусик пустился в загул. Он в стельку пьян.

— Вот как, сэр?

— На все сто. Призы и Медлин Бассет его доконали. Бедняга не выдержал и сорвался. Он пробрался в столовую, втихаря залез в бар и присосался к бутылке виски, как дитя к материнской груди. Не мог от неё оторваться, пока не заправился под завязку. Нам ещё крупно повезло, что он не добрался до апельсинового сока. Как думаешь, Дживз?

— Безусловно, сэр.

Я бросил взгляд на кружку. Фотография дяди Тома упала на каминную решётку, и кружка стояла на виду, так что Гусик не мог её не заметить. К счастью, она была пуста.

— Простите мена за вольность, сэр, но должен сказать, вы поступили крайне благоразумно, избавившись от апельсинового сока.

Я уставился на него во все глаза.

— Что?! Разве не ты его вылил?

— Нет, сэр.

— Дживз, выражайся яснее. Ты имеешь в виду, что не выливал апельсиновый сок?

— Нет, сэр. Когда я вошёл в комнату и увидел пустую кружку, я предположил, это сделали вы, сэр.

Мы одновременно посмотрели друг на друга. С одной и той же думой в двух умах.

— Боюсь, сэр:

— И я боюсь, Дживз.

— Не остается почти никаких сомнений:

— Вообще никаких сомнений. Взвесь факты, Дживз. Кружка стояла на каминной полке, словно выставленная на всеобщее обозрение. Гусик всё время жаловался, что его мучает жажда, и смеялся от души. Мне кажется, мы смело можем утверждать, что содержимое кружки последовало за виски в пылающие недра Гусика Финк-Ноттля. Неприятная история, Дживз.

— Крайне неприятная, сэр.

— Давай не будем горячиться. Разберёмся, что к чему. Ты влил в сок что-то около стопки?

— Полную стопку, сэр.

— И я добавил не меньше, а может, больше.

— Да, сэр.

— И что мы имеем? Через десять минут Гусик Финк-Ноттль начнёт вручать призы в классической средней школе Маркет-Снодсбери и произнесёт речь перед наиболее уважаемыми и достойными членами общества в графстве.

— Да, сэр.

— Мне кажется, Дживз, нам не следует опаздывать на церемонию. Зрелище обещает быть, мягко говоря, захватывающим.

— Да, сэр.

— Как считаешь, мы соберём богатый урожай?

— Мне трудно высказать какое-либо предположение, сэр.

— Хочешь сказать, воображение тебя подвело?

— Да, сэр.

Я обратился к своему воображению. Дживз, как всегда, был прав. Меня оно тоже подвело.

ГЛАВА 17.

— И всё же, Дживз, — заметил я, задумчиво перебирая рулевое колесо, — нет худа без добра.

Со времени нашего последнего разговора прошло минут двадцать, и сейчас, усадив сметливого малого в свой двухместный автомобиль, я ехал в живописный городок с названием Маркет-Снодсбери. С тех пор как мы с Дживзом расстались (он отправился в своё логово, а я остался в комнате, чтобы завершить туалет), я окончательно разобрался в сложившейся ситуации.

Теперь я поторопился сообщить результат моего умственного труда Дживзу.

— Как бы ни сгущались над нами тучи, Дживз, как бы ни трепала нас судьба, зоркий глаз всегда отыщет каплю мёда в бочке дёгтя. Само собой, я не вижу ничего хорошего в том, что через десять минут Гусик, отравленный алкоголем, начнет раздавать призы направо и налево, но нельзя забывать, что, как говорится, каждая палка о двух концах.

— Вы подразумеваете, сэр:

— Вот именно, Дживз. Я подразумеваю, что акции Гусика, как жениха, подпрыгнули до небес. Сейчас он находится в той редкой форме, когда сделать предложение легче, чем фигу показать. Не удивлюсь, если он воспользуется пещерными методами. Ты когда-нибудь видел в кино Джеймса Кагни?

— Да, сэр.

— Ну, вот.

Я услышал, как он слегка кашлянул, и искоса на него посмотрел. Как вы понимаете, я изучил Дживза вдоль и поперёк и знал, что когда он так кашляет, то собирается сообщить своему молодому господину нечто важное.

— Разве вы не слышали, сэр?

— А?

— Разве вы не осведомлены, сэр, что свадьба мистера Финк-Ноттля с мисс Медлин Бассет состоится в недалёком будущем?

— Что?!

— Да, сэр.

— Когда же они успели?

— О помолвке было объявлено вскоре после того, сэр, как мистер Финк-Ноттль покинул вашу комнату.

— Ах! В послеапельсиновосоковой эре?

— Да, сэр.

— Послушай, а ты уверен? Откуда ты знаешь?

— Я получил информацию из собственных уст мистера Финк-Ноттля, сэр. Рассказ его был несколько сбивчивым, но мне не составило труда уловить основной смысл. Сначала мистер Финк-Ноттль сообщил мне, что мир прекрасен, затем от души засмеялся и только потом объявил, что с сегодняшнего дня он обручён официально.

— И никаких подробностей?

— Нет, сэр.

— Ну, нам не трудно представить, как это было.

— Нет, сэр.

— Я имею в виду, воображение не может нас подвести.

— Совершенно справедливо, сэр.

И воображение меня не подвело. Я видел знаменательное событие внутренним взором, как если бы оно произошло на моих глазах. Смешайте коктейль из спиртных напитков в человеке, который никогда не пил, и он превратится в мощную разрушительную силу. Он не будет стоять на месте, не зная, куда девать руки, и запинаясь на каждом слове. Он будет действовать. Я не сомневался, что Гусик схватил Бассет в охапку и сжал в объятиях, как пьяница хватает спрятанную от него бутылку и прижимает к своей груди. А на романтичных девиц подобные выходки всегда производили неизгладимое впечатление.

— Так, так, Дживз.

— Да, сэр.

— Прекрасные новости.

— Да, сэр.

— Надеюсь, теперь ты понял, как я был прав?

— Да, сэр.

— Увидев, с каким блеском я провёл дело, твои глаза должны были открыться.

— Да, сэр.

— Я действовал прямо и просто, и вот результат. Мой метод безупречен, Дживз.

— Да, сэр.

— Сложные, вычурные методы не доведут до добра.

— Нет, сэр.

— Вот так-то, Дживз.

Мы остановились у главного входа в здание средней классической школы Маркет-Снодсбери. Настроение у меня было приподнятое. Само собой, проблема Анжелы-Тяпы всё ещё оставалась неразрешённой, а о пятистах фунтах для тёти Делии пока что и мечтать не приходилось, но по крайней мере мои мучения с Гусиком закончились, а это радовало.

Насколько я знал, классическая средняя школа Маркет-Снодсбери была построена в 1416 году, и, как часто бывает с древними зданиями, дух веков всё ещё витал в её коридорах, классах и зале, где должна была сегодня состояться церемония вручения призов. День стоял необычайно жаркий, и хотя кто-то догадался открыть окна настежь, на тяжёлую, пропитанную традициями атмосферу это никак не повлияло.

В этом зале на протяжении питиста лет юнцы Маркет-Снодсбери поглощали свои ленчи, и стены, казалось, впитали в себя разнообразные запахи. Удушливый воздух был напоён воспоминаниями о старой Англии и вкусных мясных супах с морковью.

Тётя Делия, сидевшая рядом с лучшими из лучших во втором ряду, увидала, как я вошёл, и помахала рукой, приглашая к ней присоединиться, но я ещё не окончательно сошёл с ума. Втиснувшись в задние ряды публики, которой не досталось сидячих мест, я прислонился к какому-то типу, судя по исходившему от него аромату, мельнику. В подобных случаях самое главное — занять стратегически важную позицию рядом с выходом.

Зал был разукрашен разноцветными флагами и весёленькими плакатами; повсюду, куда не кинь глаз, сидели мальчики, их родители и ещё бог весть кто; первые — в строгой форме с воротничками, вторые — либо в разнообразных шёлковых туалетах, если речь шла о женщинах, либо в туго обтягивающих фраках, если, соответственно, речь шла о мужчинах. Ожидать пришлось недолго, почти сразу же после того, как я вошёл, раздались редкие (Дживз позднее назвал их спорадическими) аплодисменты, и я увидел, как бородач в рясе вывел Гусика под локоток и подвёл к стоявшему посередине сцены креслу.

Совершенно честно хочу вам признаться, что, глядя на Гусика, я почувствовал, как по моей спине побежали мурашки, и возблагодарил Бога за то, что на месте Гусика Финк-Ноттля не оказался Бертрам Вустер. Воспоминания о моём выступлении в школе для девочек всё ещё не изгладились из моей памяти.

Конечно, если говорить бесстрастно — или беспристрастно, я всегда путаю эти два слова, — надо признать, что публика в зале выглядела почти по-человечески и ни в какое сравнение не шла с бесноватой толпой коварных молодых особ женского пола, щеголявших косичками и конскими хвостами, но тем не менее у меня возникло такое ощущенье, словно я со стороны наблюдаю, как моего друга запихнули в бочку и бросили в Ниагарский водопад, а при мысли о том, что я чудом избежал этой кошмарной участи, на какое-то мгновенье всё поплыло у меня перед глазами.

Когда я пришёл в себя, Гусик уже сидел в кресле. Локти он расставил в стороны, руки положил на колени, а ноги поджал, видимо, решив принять позу умирающего лебедя. Он смотрел прямо перед собой, а на его губах блуждала улыбка, настолько глупая, что его состояние ни для кого не могло остаться тайной. Ежу было ясно, он накачался до такой степени, что веселящая жидкость плескала где-то в районе его горла.

И точно, я увидел, как тётя Делия (в своей молодости ветеран многих охотничьих обедов и большой специалист по симптомам данной болезни) встрепенулась и окинула Гусика долгим, пытливым взглядом. Затем она повернулась к дяде Тому, сидевшему от неё слева, и начала что-то говорить, но в это время бородач вышел вперёд и разразился речью. Исходя из того, что во рту у него была каша, а дети не закидали его помидорами и тухлыми яйцами, я сделал вывод, что он был директором школы.

С самого начала его выступления публика в зале покорилась своей судьбе и страдала молча. Лично я прислонился к мельнику поудобнее и перестал слушать. Бородач бубнил о доблестных учениках, закончивших прошлый семестр, а у людей несведущих от этих историй дух не захватывает. Я имею в виду, сами знаете, как это бывает. Вам, к примеру, говорят, что Дж. Б.Брустер выиграл приз, показав недюжинные знания в ветеринарной грамматике, и вы понимаете, что услышали забавный анекдот, но вам не смешно, так как вы Дж. Б.Брустера и в глаза не видели.

По правде говоря, мы с мельником, который выглядел таким измученным, словно всю прошлую ночь молол муку, начали потихоньку клевать носом, когда некоторое оживление в зале в связи с первым выходом в свет Гусика Финк-Ноттля вывело нас из этого состояния.

— А сейчас, — вещал бородач, — я хочу представить вам нашего гостя, которого все мы счастливы видеть, мистера Фиц-Чтоттля:

В самом начале выступления бородача Гусик, по всей видимости, погрузился в летаргический сон и сидел с широко открытым ртом, ничего не замечая вокруг. Но через некоторое время он стал подавать признаки жизни. А в течение последних нескольких минут он терпеливо пытался положить ногу на ногу, но нога сваливалась, и он вновь её поднимал, а она опять сваливалась. После тирады бородача Гусик встрепенулся.

— Финк-Ноттля, — сказал он, открывая глаза.

— Фиц-Ноттля.

— Финк-Ноттля.

— Я хотел сказать, Финк-Ноттля.

— Если хотел, почему не сказал, старый осёл? — сурово осведомился Гусик. Ладно, можешь продолжать. И, закрыв глаза, он снова попытался положить ногу на ногу.

По всему было видно, что это маленькое недоразумение слегка выбило бородача из колеи. Он нахмурился и запустил руку в водоросли на своём подбородке. Однако нерешительность его быстро прошла. Должно быть, директора школ сделаны из особого теста. Он продолжал как ни в чём не бывало:

— Мы все счастливы приветствовать нашего гостя, мистера Финк-Ноттля, который любезно согласился принять участие в нашей церемонии и вручить призы достойнейшим. Эта почётная задача, как вы знаете, была возложена на всеми уважаемого и любимого нами члена нашего попечительского совета, преподобного Вильяма Пломера, и все мы, с уверенностью могу сказать, опечалены, что в последнюю минуту его болезнь помешала ему присутствовать здесь сегодня. Но если мне позволено будет употребить одну метафору, — если вы позволите мне употребить метафору, которая всем вам хорошо известна, — никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь.

Он умолк, выжидательно глядя в зал, и широко улыбнулся, пытаясь довести до сведения аудитории, что это шутка. Я бы сразу мог сказать ему, что номер у него не пройдёт. В зале стояла гробовая тишина, и только мельник наклонился ко мне и тихонько прошипел: «Чавой-он сказал?».

Когда рассчитываешь на весёлый смех или хотя бы вежливую улыбку и неожиданно видишь, что тебя либо не поняли, либо сочли твою шутку плоской, это хоть кого смутит, дальше некуда. Бородач явно стушевался. Но я думаю, он и на этот раз выкрутился бы с честью, если бы, на его несчастье, Гусик вновь не ожил.

— Другими словами, — продолжал бородач, — сегодня у нас в гостях мистер Финк-Ноттль. Уверен, мистер Финк-Ноттль не нуждается в представлении. Осмелюсь предположить, это имя всем хорошо известно.

— Кроме тебя, — сказал Гусик.

И в следующую секунду я понял, что Дживз имел в виду, когда говорил, что Гусик смеялся от души. «От душн» было тем самым mot juste. Его смех напоминал ржание взбесившейся кобылы.

— Тебе оно чертовски плохо известно, что? — осведомился Гусик, а так как слово «что», вероятно, напомнило ему «Чтоттль», он повторил последнее шестнадцать ряд кряду.

— Чтоттль, Чтоттль, Чтоттль, — заключил он своё выступление. — Ну ладно. Продолжай.

Но бородач выдохся. Гусик его всё-таки доконал. Он стоял, образно говоря, на перепутье, и я, хотите верьте, хотите нет, читал его мысли, словно они были моими собственными. Ему жутко хотелось сесть на своё место и больше не высовываться, а сделать он этого никак не мог. Сначала ему надо было либо уступить своё место Гусику, либо считать официальную часть законченной и сразу перейти к вручению призов.

Конечно, мгновенно принимать решения в таких условиях, — это вам не поле перейти. По-моему, позавчера я прочёл в газете об одних деятелях, которые пытались расщепить атом, хотя были в этих вопросах дубы дубами и понятия не имели, как повернётся дело, если они его всё-таки расщепят. Может, обойдётся. А может, нет. И я представляю себе, как глупо выглядел бы тип, расщепивший этот атом, если дом вдруг взлетел бы на воздух, а его самого разорвало бы на мелкие кусочки.

Так вот, бородач очутился примерно в такой же ситуации. Не стану утверждать, что он разобрался в причинах, повлёкших за собой нравственное падение Гусика, но к этому времени он просто не мог не понять, что дело было нечисто. Испытания показали, что Гусик имел своё мнение по поводу того, как следует себя вести на школьном празднике. Его краткие реплики убедительно доказали всем и каждому, что перед ними на сцене сидит человек, который, если только ему дадут возможность произнести речь, войдёт в анналы истории классической средней школы Маркет-Снодсбери. Заткнугь же ему рот и сделать вид, что так полагается, тоже не годилось. Церемония была бы безнадёжно скомкана и закончилась бы на полчаса раньше положенного срока.

Проблема, как я говорил, была не из лёгких, и, если бы бородачу не помешали, я даже не знаю, какое решение он принял бы. Лично мне кажется, он постарался бы себя обезопасить. Однако он колебался слишком долго и в результате потерял бразды правления, потому что в этот момент Гусик потянулся, сладко зевнул, включил на своём лице солнечную улыбку и, соскочив с кресла, засеменил к краю сцены.

— Рещчь, — приветливо произнёс он и засунул большие пальцы в прорези жилета под мышками, выпрямляясь во весь рост и поджидая, когда утихнут бурные аплодисменты.

Ждать ему пришлось долго, потому что, как вы сами понимаете, ему удалось завоевать популярность и симпатии присутствующих. Я думаю, ученикам Маркет-Снодсберийской классической средней школы не каждый день удавалось встретить честного человека, который не боялся назвать их директора старым ослом, и поэтому они высказали своё восхищение самым убедительным образом. Гусик мог быть в стельку пьян, но это не имело ровным счётом никакого значения. Он был их кумиром.

— Мальчики, — изрёк Гусик. — Я имею в виду, леди, и джентльмены, и мальчики, я не стану произносить долгих речей в этот торжественный день, но хочу сказать вам несколько напутственных слов. Леди, мальчики и джентльмены, нам всем интересно было послушать нашего друга, который с утра забыл побриться, не знаю его имени, но он моего тоже не знал, я имею в виду, Фиц-Чтоттль, ерунда какая-то, чушь на постном масле, так что мы квиты, и всем нам бесконечно жаль, что преподобный как-там-его помирает от аденоидов, но, в конце концов, все мы смертны, сегодня здесь, завтра там, от судьбы не убежишь, и всё такое. Итак, я хочу вам сказать, и говорю это с уверенностью, ничуть не таясь и зная, что никто меня не опровергнет, короче, я счастлив присутствовать здесь в этот торжественный день и горд, что вместо призов мне поручили вручить вам эти замечательные книги, которые лежат перед вами на этом столе. Как говорил Шекспир, смотришь в книгу, а видишь фигу, а может, наоборот, но именно это я и хотел вам сказать.

Речь Гусика была встречена с явным одобрением, и, честно признаться, я этому не удивился. Правда, у меня не всегда получалось следить за ходом его мысли, но, думаю, все присутствующие поняли, что перед ними не какая-то там подделка, а самый настоящий оратор. Я только диву давался, как Гусик, этот жалкий земляной червь, тихоня и неудачник, не способный связать двух слов, даже после определённого курса лечения умудрялся заливаться соловьём.

Теперь, надеюсь, мне не придётся доказывать то, что скажет вам любой член Парламента: нечего выступать на заседаниях, пока как следует не заложишь за воротник. Хочешь добиться успеха, залейся по горло, как полагается, а потом уже лезь со своими советами.

— Джентльмены, — тем временем говорил Гусик, — я имею в виду, леди и джентльмены, и, само собой, мальчики, как прекрасен этот мир. Как прекрасен этот мир, где жизнь бьёт ключом. Позвольте мне рассказать вам маленький анекдот. Два ирландца, Пат и Майк, гуляли по Бродвею, и один сказал другому: «Содом и Гоморра, главное не победа, а участие», а тот, другой, ответил: «Гоморра и Содом, ученье свет, неученье тьма».

По правде говоря, более дурацкого анекдота я в жизни не слышал, и мне показалось странным, что Дживз счёл возможным включить его в Гусикову речь. Однако впоследствии Дживз объяснил мне, что Гусик сильно изменил текст, так что с анекдотом всё было в порядке. Как бы то ни было, Гусик выдал его именно в этом conte, и, когда я скажу вам, что аудитория разразилась смехом, вы, надеюсь, поймёте, что Гусик стал самым настоящим фаворитом и любимцем публики. Быть может, бородач и несколько лиц во втором ряду и хотели, чтобы он как можно скорее закруглился, но большинство упорно не желало отпускать его со сцены.

Когда аплодисменты и крики «Браво!» смолкли, Гусик вновь заговорил.

— Да, — решительно произнёс он, — как прекрасен этот мир. Солнышко светит, птички щебечут, а жизнь полна оптимизма. И что тут плохого, я вас спрашиваю, мальчики, леди и джентльмены? Я счастлив, вы счастливы, все мы счастливы, даже жалкий ирландец, который гуляет по Бродвею, и тот счастлив. Хотя, если помните, их было двое, Пат и Майк, один побеждал, а другой участвовал. А сейчас, мальчики, я хочу, чтобы вы прокричали троекратное «ура» в честь этого прекрасного мира. Давайте, все вместе.

Когда пыль осела и извёстка с потолка перестала сыпаться, он продолжал:

— Пусть кто-нибудь попробует сказать мне, что наш мир не прекрасен, и я отвечу ему, что он не знает, о чём говорит. Сегодня, когда я ехал сюда на машине, чтобы вручить вам эти замечательные призы, мне пришлось, к великому моему сожалению, отчитать человека, у которого я нахожусь в гостях, по этому самому поводу. Я имею в виду старика Тома Траверса. Вон он сидит во втором ряду рядом с крупной леди в бежевом платье.

Он ткнул пальцем, чтобы никто не ошибся, и сотня с лишним маркетснодсберийцев вытянули шеи в указанном направлении и уставились на густо покрасневшего дядю Тома.

— Я отчитал старикана по первое число, будьте уверены. Он выразил мнение, что человечество гибнет, но я сказал: «Не порите чушь, старикан Том Траверс». — «Я никогда в жизни не порол чушь», — возразил он, а я ответил: «В таком случае для начинающего вы делаете большие успехи», и я надеюсь, вы согласитесь, мальчики, леди и джентльмены, что я задал ему перцу и всыпал как полагается.

Аудитория согласилась с энтузиазмом. История пришлась благодарным слушателям по душе. Из зала опять послышались крики «Браво!», а мой мельник стал колотить в пол своей тростью, сильно смахивающей на дубинку.

— Итак, мальчики, — заключил Гусик, одёргивая манжеты и почему-то криво ухмыляясь, — семестр закончился, наступили летние каникулы, и многие из вас разъедутся кто куда, покинув школу. Но я вас не виню, потому что это не школа, а сплошное безобразие. Вы окунётесь в настоящую жизнь и скоро будете гулять по Бродвею, но вам раз и навсегда надо запомнить, что, как бы сильно вас ни мучила носоглотка, вы должны приложить все усилия, чтобы не стать пессимистами и не пороть такую чушь, как старикан Том Траверс. Вон там, во втором ряду. С лицом, похожим на грецкий орех. Он сделал паузу, чтобы дать возможность всем желающим освежить память и разглядеть дядю Тома получше, а я, по правде говоря, немного забеспокоился. Дело в том, что длительное пребывание в компании завсегдатаев «Трутня» дало мне уникальную возможность ознакомиться с самыми разнообразными последствиями избыточной дозы веселящих напитков, но я никогда не видел, чтобы кто-нибудь вёл себя так, как Гусик. Он позволял себе такое, на что не осмелился бы даже Фотерингей-Фиппс в канун Нового года.

Дживз, когда я впоследствии обсуждал с ним выступление Гусика, объяснил мне, что тут всё дело в ингибиторах (если, конечно, я не путаю это слово с другим) и в подавлении: точно не помню, но, по-моему, Дливз сказал «эго». Насколько я понял, он имел в виду, что Гусик безвылазно жил пять лет с тритонами в своём захолустье и накопил в себе всю дурость, которая должна была вылезать из него постепенно, год за годом, а в результате произошло нечто вроде взрыва, и эта самая дурость пулей вылетела наружу, совсем как пробка из бутылки шампанского. Возможно, так оно и было. Обычно Дживз знает, что говорит.

Как бы то ни было, больше всего на свете я радовался, что у меня хватило ума не присоединиться к тёте Делии во втором ряду. Возможно, стоять среди пролетариев было ниже достоинства Вустера, но по крайней мере я был вне опасности. Гусик разошёлся до такой степени, что я не удивился бы, если б, увидев меня, он перешёл бы на личности, позабыв о нашей старой школьной дружбе.

— Пессимистов я на дух не переношу, — продолжал тем временем Гусик. Будьте оптимистами, мальчики. Все вы знаете разницу между оптимистом и пессимистом. Оптимист — это тот, кто: Возьмём, к примеру, хотя бы двух ирландцев, которые гуляют по Бродвею. Один из них пессимист, а другой оптимист, и это так же верно, как один из них Пат, а другой Майк: Никак это ты, Берти? Откуда ты взялся?

Слишком поздно я понял, что мельник, за которого я мгновенно попытался спрятаться, куда-то исчез. Возможно, он вспомнил, что не успел домолоть зерно, а может, обещал своей жене вернуться домой пораньше, но, пока я предавался размышлениям, он куда-то испарился, оставив меня без прикрытия.

Сейчас между мной и Гусиком, который угрожающе вытянул руку в моём направлении, образовалось открытое пространство, отчасти заполненное морем обращённых ко мне любопытных лиц.

— Вот вам яркий пример того, — сияя, как медный таз, прогрохотал Гусик, о чём я только что говорил. Мальчики, леди и джентльмены, посмотрите хорошенько на этого субъекта в задних рядах, во фраке, с идеальными стрелками на брюках, в сером галстуке и с гвоздикой в петлице, и вы сразу поймёте, о ком я говорю. Берти Вустер, вот кто он такой, самый отьявленный пессимист из всех, кто когда-либо кусал тигра за хвост. Говорю вам, я презираю этого человека. А почему я его презираю? Я презираю его потому, мальчики, леди и джентльмены, что он пессимист. Его отношение к жизни пораженческое. Когда я сообщил ему, что собираюсь сегодня днём произнести перед вами речь, он попытался меня отговорить. А знаете, почему он попытался меня отговорить? Он попытался меня отговорить, потому что не сомневался, мальчики, леди и джентльмены, что мои брюки лопнут по шву сзади.

Приветственные крики донеслись из зала с удвоенной силой. Всё, что касалось лопнувших сзади брюк, радовало наивные сердца юных ученых Маркет-Снодсберийской классической средней школы. Два школьника, сидевшие в заднем ряду, покраснели как раки, а третий, с веснушчатым лицом, робко попросил у меня автограф.

— Позвольте рассказать вам одну историю о Берти Вустере:

Вустер способен выдержать многое, но он никогда не потерпит, чтобы его имя трепали публично. Я прикинул взглядом расстояние до двери, собираясь потихоньку улизнуть, но в это время бородач решил вмешаться в ход событий и взять бразды правления в свои руки.

Почему он не сделал этого раньше, я не понял до сих пор. Должно быть, просто не в силах был пошевелиться. Ну и, само собой, когда оратор владеет аудиторией, ему не так-то просто заткнуть рот. Однако, услышав, что Гусик собирается рассказать очередную свою историю, бородач, по всей видимости, не стерпел. Он вскочил с кресла (так же резво, как я со скамейки в тот злополучный момент, когда Тяпа неожиданно выскочил из-за кустов), в один прыжок очутился у стола, схватил книгу и, подбежав к Гусику, дотронулся до его плеча. Резко повернувшись и увидев перед собой огромного бородача, который, совершенно очевидно, собирался стукнуть его по голове толстой книгой, Гусик отпрянул и принял оборонительную позу.

— Возможно, в связи с поздним часом, мистер Финк-Ноттль, нам следует:

— Ах, да, — с облегчением сказал Гусик, поняв, что его не будут бить. Да, конечно. Призы, что? Сейчас, да, конечно. Что тут у нас?

— Правописание, П.К.Пурвис.

— Правописание, П.К.Пурвис, — как эхо повторил Гусик. — Вперёд, П.К.Пурвис!

Теперь, когда Гусика наконец-то заткнули, я больше не видел смысла приводить свой стратегический план в исполнение. Я имею в виду, я решил остаться и досмотреть спектакль до конца. Сами понимаете, мне было интересно, дальше некуда. Если вы не забыли, я говорил Дживзу, что зрелище будет захватывающим, и, как выяснилось, не ошибся. В манере Гусика держаться было нечто притягательное, не позволяющее просто так встать и уйти, по крайней мере до тех пор, пока он не вспомнил о моём существовании.

Итак, на сцене появился П.К.Пурвис. Розовощёкий, с соломенными волосами, чемпион по правописанию был три фута шесть дюймов ростом в скрипящих ботинках. Гусик потрепал его по голове. Казалось, паренёк понравился ему с первого взгляда.

— Тебя зовут П.К.Пурвис?

— Сэр. Да, сэр.

— Как прекрасен этот мир, П.К.Пурвис.

— Сэр. Да, сэр.

— Тебе это тоже известно? Молодец! Ты случайно не женат?

— Сэр. Нет, сэр.

— Обязательно женись, П.К.Пурвис, — убеждённо сказал Гусик. — К чему жить, если: Ну, в общем, держи свою книгу. Чушь собачья, судя по названию, но другой всё равно нет, так что получай.

П.К.Пурвис заскрипел со сцены под спорадические аплодисменты, но теперь стало заметно, что за этой самой спорадичностью наступила напряжённая тишина. Не вызывало сомнений, что Гусик внёс свежую струю в спокойную гладь академических кругов Маркет-Снодсбери. Родители начали обмениваться взглядами. У бородача была такая кислая физиономия, словно он выпил бутылку уксуса. Что же касается тёти Делии, её вид говорил яснее всяких слов, что она во всём разобралась и вынесла свой вердикт. Я увидел, как она наклонилась к Бассет, сидевшей справа, и что-то прошептала ей на ухо, после чего Бассет печально кивнула и стала похожей на фею, которая собирается пролить очередную слезу, чтобы осчастливить Млечный Путь ещё одной звездой.

Гусик, спровадив П.К.Пурвиса, снова впал в летаргический сон. Засунув руки в карманы, он стоял с широко открытым ртом и смотрел в одну точку. Внезапное появление у его локтя весьма упитанного ребёнка в бриджах заставило Гусика вздрогнуть от неожиданности и подпрыгнуть на месте.

— Привет! — хрипло сказал он, с трудом оправляясь от испуга. — Ты кто такой?

— Наш ученик, Р.В.Смитхерст, — пояснил бородач.

— Что ему здесь надо? — подозрительно спросил Гусик.

— Вы вручаете ему приз за успехи в рисовании, мистер Финк-Ноттль.

Объяснение, по всей видимости, показалось Гусику удовлетворительным. Лицо его просветлело.

— Тоже верно, — согласился он. — Ну что ж, держи, шкет: Как, ты уже уходишь?

— Сэр. Да, сэр.

— Подожди, Р.В.Смитхерст. Нам некуда спешить. Прежде чем ты уйдёшь, я хочу задать тебе один вопрос.

Номер у Гусика не прошёл. Судя по всему, бородач твёрдо решил завершить церемонию вручения призов в кратчайшие сроки. Он выпроводил Р.В.Смитхерста со сцены (так вышибала выставляет из бара старого, уважаемого клиента: вежливо, но решительно) и объявил выход Г.Г.Симмонса. Мгновением позже Г.Г.Симмонс шёл по проходу к сцене, и вы можете представить мои чувства, когда бородач провозгласил, что ему вручается приз за знание Священного Писания. Он играл в нашей команде, если вы меня понимаете, в команде знатоков. Г.Г.Симмонс был довольно неприятным на вид тощим юнцом с неправильным прикусом и в очках, но я аплодировал ему громче всех. Мы, ценители Священного Писания, придерживаемся девиза: «Один за всех, и все за одного».

Гусику, с сожалением должен отметить, он не понравился. Во взгляде Гусика, брошенном на Г.Г.Симмонса, не сквозила доброжелательность, проявленная им в большей мере к П.К.Пурвису, и в меньшей — к Р.В. Смитхерсту.

— Тебя зовут Г.Г.Симмонс? — строго спросил он.

— Сэр. Да, сэр.

— В каком смысле: «Сэр. Да, сэр?» Ничего глупее в жизни не слышал. Говорят, ты выиграл приз за знание Священного Писания?

— Сэр. Да, сэр.

— Гм-мм. Может, ты не врёшь. Вряд ли тебе удалось бы выиграть другой приз. Таким, как ты, других призов не видать как своих ушей. — Гусик умолк и уставился на ребёнка пронзительным взглядом. — И всё же, — он поднял вверх палец, — откуда нам знать, что ты не сжульничал? Сейчас мы проверим твои познания, Г.Г.Симмонс. Скажи мне, как звали Этого-как-его типа, который зачал Того-кого? Сможешь ответить, Г.Г.Симмонс?

— Сэр. Нет, сэр.

Гусик повернулся к бородачу.

— Подозрительно, — сказал он. — Крайне подозрительно. Мальчик совсем не знает Священного Писания.

Бородач отёр пот со лба дрожащей рукой.

— Уверяю вас, мистер Финк-Ноттль, при выявлении лучших учеников были приняты все меры предосторожности. Симмонс намного опередил своих соперников, получив высшие баллы.

— Ну, если вы так уверены, — с сомнением протянул Гусик, — Бог с тобой, Г.Г.Симмонс. Получай свой приз.

— Сэр. Благодарю вас, сэр.

— Только не задирай нос. Ничего особенного в твоём призе нет. Берти Вустер:

Не знаю, испытывал ли я когда-нибудь в жизни больший шок, чем сейчас. Я остался полюбоваться на зрелище в твёрдой уверенности, что после того как Гусика лишили возможности продолжать речь, ему, так сказать, выдрали ядовитые зубы. Но мы, Вустеры, реагируем на опасность мгновенно. Опустив голову, я начал потихоньку пробираться к двери.

— Берти Вустер тоже выиграл приз за знание Священного Писания в школе, где мы учились вместе, а вы знаете, кто такой Берти Вустер. Он отхватил трофей через голову достойнейших, прибегнув к невиданному надувательству. Шагу не мог ступить, чтоб из его карманов не вываливались списки Царей Иудейских:

Продолжения я не слышал. Через несколько секунд я уже вдыхал свежий воздух полной грудью и одновременко лихорадочно нажимал ногой на стартёр.

Мотор завёлся с пол-оборота. Скорость включилась без помех. Я посигналил и тронулся с места.

Когда я загнал машину в гараж Бринкли-корта, моё тело всё ещё вибрировало, совсем как у Гусикова тритона, и, повстречайся вы со мной в тот момент, вы увидели бы потрясённого до глубины души Бертрама Вустера, бредущего неровной походкой к себе в комнату, чтобы переодеться. Облачившись в простую пиджачную пару, я прилёг на кровать и, должно быть, уснул, потому что, открыв глаза, увидел перед собой Дживза.

Я сел.

— Принёс мне чай, Дживз?

— Нет, сэр. Скоро обед.

Туман в моей голове рассеялся.

— Наверное, я спал.

— Да, сэр.

— Когда организм измучен, природа берет своё.

— Да, сэр.

— И, должен заметить, это неплохо у неё получается.

— Да, сэр.

— А сейчас, говоришь, настало время обеда? Ну, хорошо. По правде говоря, у меня нет настроения обедать, но всё равно, подай мои одеяния.

— Переодеваться не обязательно, сэр. Вечерние туалеты отменяются, так как стол будет сервирован только холодными закусками.

— Это ещё почему?

— Таково желание миссис Траверс, сэр. Миссис Траверс велела не утруждать работой прислуту, потому что все сегодня уходят на танцы в резиденцию сэра Персиваля Стречли-Бадда.

— Ах да, конечно, помню. Анжела мне говорила. Значит, сегодня танцы до упаду, что? Ты тоже идёшь, Дживз?

— Нет, сэр. Я не испытываю тяги к подобным развлечениям в отдалённых поместьях.

— Прекрасно тебя понимаю. Ничего нового ты там не увидишь. Эти захолустные гулянки всегда одинаковы. Рояль, скрипка и пол, как наждачная бумага. А Анатоль идёт? Анжела намекнула, он намерен остаться дома.

— Мисс Анжела была права, сэр. Месье Анатоль в постели.

— Французы слишком чувствительны.

— Да, сэр.

Мы немного помолчали, затем я завёл разговор издалека.

— Ну и денёк сегодня, — сказал я. — Что?

— Да, сэр.

— Сплошные недоразумения с утра до вечера. И, кстати, я смылся из школы до того, как всё закончилось.

— Да, сэр. Я заметил, как вы уходили.

— Сам понимаешь, меня не в чем упрекнуть.

— Безусловно, сэр. Мистер Финк-Ноттль проявил по отношению к вам некоторую нескромность.

— А после моего ухода церемония долго продолжалась?

— Нет, сэр. Она закончилась минут через десять. Некоторые высказывания мистера Финк-Ноттля о молодом господине Симмонсе привели к окончанию процедуры вручения призов.

— То есть как? По-моему, Гусик сказал о Г.Г.Симмонсе всё, что было возможно.

— Мистер Финк-Ноттль вновь принялся обсуждать молодого господина Симмонса сразу после вашего ухода. Если помните, сэр, мистер Финк-Ноттль уже выразил сомнения по поводу знаний молодого господина Симмонса, а затем он вернулся к этой теме и обрушил на юного джентльмена поток обвинений, утверждая, что тот не мог выиграть приз за знание Священного Писания, не совершив самых тяжких преступлений, известных человечеству. Далее мистер Финк-Ноттль предположил, что молодой господин Симмонс широко известен в преступном мире и наверняка разыскивается полицией.

— О боже, Дживз!

— Да, сэр. Это утверждение вызвало сенсацию в зале, но я бы сказал, присутствующие отреагировали на него по-разному. Господа учащиеся принялись громко аплодировать, но мать молодого господина Симмонса встала со своего места и в довольно резких выражениях потребовала у мистера Финк-Ноттля извинений.

— Ну, и как? Надеюсь, Гусик смутился и взял свои слова обратно?

— Нет, сэр. Мистер Финк-Ноттль заявил, что наконец-то во всём разобрался, и намекнул на греховную связь между матерью молодого господина Симмонса и директором школы, обвинив последнего в завышении оценок с целью, по выражению мистера Финк-Ноттля, добиться взаимности.

— Послушай, а ты не выдумываешь?

— Нет, сэр.

— Святые угодники и их тётушка! А потом:

— Они спели государственный гимн, сэр.

— Невероятно!

— Да, сэр.

— Это в такую-то минуту?

— Да, сэр.

— Ну, не знаю. Тебе, конечно, виднее, но я никогда бы не подумал, что в подобных обстоятельствах Гусик и эта женщина начнут петь дуэтом.

— Вы неправильно меня поняли, сэр. Гимн спели все присутствующие. Директор школы подошёл к органисту и что-то шепнул ему на ухо, после чего органист заиграл государственный гимн. На этом процедура вручения призов завершилась.

— И слава богу.

— Да, сэр. Судя по миссис Симмонс, она собралась действовать, а это вряд ли закончилось бы благополучно для мистера Финк-Ноттля.

Я задумался. Сами понимаете, я погрешил бы против истины, если б заявил, что всем доволен. Само собой, я испытывал жалость, тревогу, ужас и сам не знаю ещё какие чувства, но тем не менее меня успокаивала мысль о том, что всё самое страшное осталось позади. С моей точки зрения, надо было не горевать по прошлому, а радоваться будущему. Я имею в виду, может, Гусик и превысил Вустерширский рекорд по дурости, а заодно окончательно лишился шансов стать любимцем публики в Маркет-Снодсбери, но к счастью, он сумел сделать предложение Медлин Бассет, а она, тоже к счастью, согласилась его принять.

Я поделился своими соображениями с Дживзом.

— Некрасиво получилось, — сказал я. — Не удивлюсь, если этот школьный праздник долго будут помнить. Но мы не должны забывать, Дживз, что Гусик, хотя сейчас все в округе считают его уродом из уродов, одержал победу, если ты меня понимаешь, в другом отношении.

— Нет, сэр.

По правде говоря, я подумал, он оговорился.

— Когда ты говоришь «Нет, сэр», ты имеешь в виду «Да, сэр»?

— Нет, сэр. Я имею в виду: «Нет, сэр».

— Разве он не одержал победу?

— Нет, сэр.

— Но он помолвлен.

— Нет, сэр. Мисс Бассет расторгла помолвку.

— Ты не шутишь?

— Нет, сэр.

Не знаю, заметили вы или нет одну странность, постоянно бросавшуюся в глаза на страницах моего рассказа, но почти все действующие лица, о которых вы здесь читали, время от времени закрывали лицо руками. Не совру, если скажу, что мне довелось побывать во многих переделках, но впервые я очутился среди персонажей, где хватание, если так можно выразиться, за собственную физиономию было чуть ли не культом.

Вспомните, так поступил дядя Том. И Гусик. И, конечно, Тяпа. Вероятно, хотя точно не знаю, это сделал Анатоль и уж наверняка Медлин Бассет. Не сомневаюсь, что и тётя Делия с удовольствием последовала бы общему примеру, если бы только не боялась испортить причёску.

Надеюсь, вы поняли, к чему я клоню? Совершенно верно, услышав от Дживза последние новости, я закрыл лицо руками. Они вроде как сами дёрнулись вверх, а голова неожиданно стукнулась подбородком о грудь, и в следующую секунду я стал не менее ревностным служителем культа, чем остальные.

Я всё ещё давил на своё чело ладонями, запустив пальцы в волосы и пытаясь сообразить, что необходимо предпринять в первую очередь, когда кто-то заколотил в мою дверь с такой силой, что затряслись стены.

— Вероятно, это мистер Финк-Ноттль, сэр, — сказал Дживз.

Но на сей раз интуиция его подвела. В комнату ворвался Тяпа. Глаза его безумно вращались, и он не дышал, а хрипел, как закоренелый астматик. Не вызывало сомнений, бедолага был взбудоражен, дальше некуда.

ГЛАВА 18.

Я прищурился и внимательно на него посмотрел. По правде говоря, его вид мне совсем не понравился. Заметьте, я не говорю, что он мне нравился когда бы то ни было, потому что Природа, созидая этого кристально чистого душой малого, немного переборщила с нижней челюстью и пронзительными, глубоко посаженными глазами, снабдив ими того, кто не являлся ни императором, ни полисменом-регулировщиком. Впрочем, сейчас, как вы понимаете, речь шла не о его внешности, а об угрожающем виде, и я в который раз пожалел о том, что Дживз чересчур щепетилен и тактичен.

Я имею в виду, можно, конечно, гордиться камердинером, который ускользает как вьюн в песок, когда к его молодому господину приходит гость, но тем не менее в определённые минуты, — а у меня возникло ощущение, что такая минута наступила, — тактичнее всего было бы остаться и в случае чего оказать посильную помощь.

Но Дживза в комнате не было. Я не видел, как он ушёл, не слышал, как он ушёл, но он ушёл. Сгинул. Исчез. Испарился. Куда ни кинь глаз, повсюду был только Тяпа. А Тяпина поза не вызывала доверия. У меня возникло такое ощущение, что он всю ночь думал и решил заново переговорить со мной об Анжелиных ногах, которые я массировал.

Однако после первой же его фразы я вздохнул свободно. Оказывается, мои тревоги были напрасны. Вы даже представить себе не можете, какое облегчение я испытал.

— Берти, — сказал он, — я должен перед тобой извиниться. Я был не прав.

Как я уже говорил, у меня отлегло от сердца, когда я понял, что Анжелины ноги здесь ни при чём, но тем не менее моё удивление трудно было передать словами. С тех пор как Тяпа надул меня в «Трутне», много воды утекло, и я никак не ожидал, что он неожиданно раскается в содеянном. Более того, по сведениям из надёжных источников, Тяпа неоднократно хвастался своей проделкой в кругу друзей и потешался надо мной почём зря.

В общем, я никак не мог догадаться, что заставило Тяпу пожалеть о своём дурном поступке. Возможно, конечно, его замучили угрызения совести, но почему?

Тем не менее факт оставался фактом.

— Дорогой мой! — прочувствованно воскликнул я. — Можешь не извиняться. Я всё понимаю.

— В каком смысле: «Можешь не извиняться»? Я уже извинился.

— Я имею в виду, не будем об этом. Забудь. Все мы иногда делаем глупости, о которых потом жалеем. Несомненно, ты был тогда немного под мухой, так что не вини себя слишком сильно.

— Послушай, что ты несёшь? Ты сам понимаешь о чём говоришь?

Его тон мне не понравился.

— Поправь меня, если ошибусь, — довольно холодно произнёс я, — но, насколько я понял, ты извинился за свой непристойный поступок в «Трутне», когда зацепил последнее кольцо над бассейном за крюк в стене и заставил меня принять ванну не снимая фрака.

— Болван! Ничего подобного!

— Прах побери, за что же тогда ты просишь прощенья?

— За историю с Бассет.

— Какую историю?

— Берти, — сказал Тяпа, — когда вчера вечером ты сообщил мне, что любишь Медлин Бассет, я сделал вид, что тебе поверил, но на самом деле твоё утверждение показалось мне невероятным. Однако с тех пор я навёл справки и убедился, что ты мне не лгал. Соответственно, я пришёл извиниться за то, что в тебе усомнился.

— Навёл справки?

— Я спросил Бассет, и она подтвердила, что ты делал ей предложение.

— Тяпа! Как ты мог?

— Запросто.

— Это нетактично! Неужели ты совсем лишён возвышенных чувств?

— Начисто.

— Э-э-э: очень жаль.

— За каким ладаном мне нужны твои возвышенные чувства? Я хотел быть уверен, что ты не увёл у меня Анжелу. Теперь я спокоен.

По правде говоря, после этих слов мне стало всё равно, есть у Тяпы возвышенные чувства или нет.

— Тогда другое дело. Рад за тебя.

— Я выяснил, кто её увел.

— Что?!

Он стал мрачнее тучи. Глаза у него загорелись, а челюсть выдвинулась вперёд.

— Берти, — глухо произнёс он, — помнишь, что я поклялся сделать с тем, кто отбил у меня Анжелу?

— Если мне не изменяет память, ты собирался вывернуть его наизнанку:

-:и заставить проглотить самого себя. Точно. Так вот, я не передумал.

— Но, Тяпа, в который раз тебе говорю, я свидетель, что никто не отбивал её у тебя в Каннах.

— Всё верно. Её увели у меня здесь, прямо из-под носа.

— Что?!

— Прекрати твердить «Что?!» как попугай. Ты прекрасно меня расслышал.

— Но, Тяпа, после Канн она ни с кем не встречалась.

— Да ну? А с тритоновым типом?

— С Гусиком?

— Вот именно. С Гадом Финк-Ноттлем.

Мне показалось, он окончательно сдурел.

— Но Гусик любит Бассет.

— Не можете все вы любить Бассет, будь она проклята. Я не понимаю, как её вообще можно любить. Говорю тебе, он влюблён в Анжелу. А Анжела влюблена в него.

— Но Анжела дала тебе отставку до того, как Гусик приехал в Бринкли-корт.

— Ничего подобного. Несколько часов спустя.

— Не мог он влюбиться в неё за несколько часов.

— Интересно, почему? Я влюбился в неё за несколько минут. Боготворил землю, по которой ступала негодная клятвопреступница.

— Прах побери, Тяпа:

— Не спорь, Берти. Факт налицо. Она любит тритонового дегенерата.

Я вспомнил шикарное слово, которое сказала мне Анжела во время нашей с ней беседы в саду.

— Абсурд, мой милый. Полный абсурд.

— Правда? — Он вдавил каблук в ковёр. Про такое я читал только в книгах и впервые видел собственными глазами. — Тогда, возможно, ты объяснишь мне, как получилось, что она с ним помолвлена?

Всё поплыло у меня перед глазами.

— Анжела помолвлена с Гусиком?

— Слышал из её собственных уст.

— Она тебя разыграла.

— Ошибаешься. Вскоре после идиотских торжеств в Маркет-Снодсберийской классической средней школе он сделал ей предложение, и она ухвачилась за него ру ками и ногами.

— Тут какая-то ошибка.

— Вот именно. Сделал её Гад Финк-Ноттль, и, я надеюсь, теперь он это осознал. Я гоняюсь за ним с половины шестого.

— Гоняешься?

— Повсюду. Мне необходимо открутить ему голову.

— Понятно. Ну-ну.

— Ты случайно нигде его не видел?

— Нет.

— Если увидишь, попрощайся с ним как можно скорее и закажи венок: Дживз?

— Сэр?

Я не видел и не слышал, как дверь отворилась, но неуловимый малый вновь очутился в комнате. Лично я считаю, — по-моему, я уже упоминал об этом раньше, — что для Дживза дверей вообще не существует. Они ему просто ни к чему. Он, должно быть, натренировался, как один из тех самых индийских деятелей, которые подвешивают куда-то там свои астральные тела, я имею в виду, сначала испаряются, к примеру, в Бомбее, потом собирают себя по частям и, глядишь, минуты через две возникают из ничего в Калькутте.

Я уверен, моя теория верна на все сто, потому что только с её помощью можно объяснить, как у Дживза получается появляться там, где его секунду назад не было. Такое ощущение, что он перемещается из пункта А в пункт Б как бесцветный газ.

— Ты нигде не видел мистера Финк-Ноттля, Дживз?

— Нет, сэр.

— Я его убью.

— Слушаюсь, сэр.

Тяпа выскочил из комнаты, изо всех сил хлопнув дверью, а я посвятил Дживза в последние события.

— Дживз, — сказал я, — знаешь, что? Мистер Финк Ноттль обручён с моей кузиной, Анжелой.

— Вот как, сэр?

— Ну, что думаешь по этому поводу? Сможешь разобраться, где тут собака зарыта? В психологии? Поведение Гусика кажется мне более чем странным. Всего несколько часов назад он был помолвлен с Медлин Бассет.

— Джентльмены, получившие отказ от одной леди, очень часто незамедлительно начинают ухаживать за другой, сэр. Хорошо известный факт, который называется жестом.

Туман в моей голове начал рассеиваться.

— Что-нибудь вроде: «Не хочешь, и не надо, таких как ты навалом»?

— Совершенно верно, сэр. Мой кузен, Джордж:

— Не будем о кузене Джордже, Дживз. Оставь кузена Джорджа в покое.

— Слушаюсь, сэр.

— Поговорим о кузене Джордже в долгие зимние вечера.

— Как пожелаете, сэр.

— К тому же на что угодно готов поспорить, твой кузен Джордж не был тюфяком, который боялся обидеть мух. Больше всего меня поражает, Дживз, что Гусик, этот тихоня, вдруг начал расшвыриваться жестами направо и налево.

— Нельзя забывать, сэр, что мистер Финк-Ноттль находится в слегка возбуждённом, отчасти лихорадочном состоянии.

— Что верно, то верно. Имеешь в виду, он малость перебрал, что?

— Несомненно, сэр.

— Ну, я вот что скажу, если Тяпа его поймает, тогда Гусика залихорадит по-настоящему. Сколько сейчас времени?

— Ровно восемь, сэр.

— Значит, Тяпа гоняется за ним уже два с половиной часа. Мы должны спасти бедолагу, Дживз.

— Да, сэр.

— Нет ничего ценнее человеческой жизни, что?

— Очень тонко подмечено, сэр.

— Первым делом надо его найти. Потом обсудим с тобой дальнейший план и программу действий. Иди, Дживз, и без Гусика не возвращайся. Прочеши всю округу.

— В этом нет необходимости, сэр. Если вы обернётесь, увидите, как мистер Финк-Ноттль вылезает из-под софы.

И, разрази меня гром, Дживз, как всегда, оказался прав!

Гусик выкарабкивался из-под софы с трудом. Он был с головы до ног покрыт паутиной и напоминал черепаху, высунувшуюся из панциря, чтобы подышать свежим воздухом.

— Гусик! — воскликнул я.

— Дживз, — проскрипел Гусик.

— Сэр? — спросил Дживз.

— Дверь заперта, Дживз?

— Нет, сэр, но я запру её незамедлительно.

Гусик плюхнулся на кровать, и на мгновение мне показалось, он собирается, как уже вошло в моду, закрыть лицо руками. Но бедолага лишь стряхнул с правой брови дохлого паука.

— Ты запер дверь, Дживз?

— Да, сэр.

— Кто его знает, когда этот жуткий Глоссоп вздумает вернуться, — он договорить не успел. Буква «н» застряла у него во рту в тот момент, когда ручка двери внезапно начала лязгать и поворачиваться то в одну, то в другую сторону. Гусик соскочил с кровати и замер, напоминая загнанного оленя на картине Лендсира, которая висела в столовой моей тёти Агаты. Затем он в один прыжок очутился у шкафа и протиснулся внутрь, причём развил такую бешеную скорость, что я глазом не успел моргнуть, как его и след простыл. Я думаю, спринтерам, бегавшим стометровки, не мешало бы поучиться у него брать старт.

Я бросил взгляд на Дживза. Невозмутимый малый позволил себе шевельнуть бровью: единственное движение, на которое он способен, чтобы выразить свои чувства.

— Кто там? — громко спросил я.

— Открой, прах тебя побери! — прогремел Тяпин голос. — Какого ладана ты заперся?

Я ещё раз проконсультировался с Дживзом с помощью бровей. Он приподнял свою бровь, а я — свою. Затем он приподнял вторую бровь, и я последовал его примеру. Затем мы одновременно подняли обе брови каждый. И только после этого, осознав всю безвыходность положения, я отворил дверь.

Тяпа ворвался в комнату, чуть не сбив меня с ног.

— Зачем ты заперся? — угрожающе спросил он.

Мои натренированные брови поднялись сами собой.

— По-твоему, я не имею права уединиться, Глоссоп? — холодно спросил я. — Я велел Дживзу запереть дверь, чтобы переодеться.

— Так я тебе и поверил! — воскликнул Тяпа и, по моему, буркнул себе под нос какую-то непристойность. — Боишься, все сбегутся полюбоваться на тебя в нижнем белье? Не смей мне лгать. Ты запер дверь, потому что спрятал здесь Гада Финк-Ноттля. Я заподозрил тебя с первой минуты. Я всю твою комнату вверх дном переверну. Наверняка он прячется в шкафу. Что у тебя в шкафу?

— Одежда, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно убедительнее, но, по правде говоря, без особой надежды на успех. — Обычный гардероб английского джентльмена, который приехал погостить к своей тётушке.

— Ты нагло лжёшь!

Если б только Тяпа подождал несколько секунд, мои слова оказались бы чистой правдой, потому что едва я успел договорить, Гусик пулей вылетел из шкафа. Я уже упоминал о скорости, с которой он спрятался, но сейчас ему удалось намного превысить собственный рекорд. Перед нами что-то мелькнуло, и Гусик исчез, словно его и не было вовсе.

Мне кажется, Тяпа удивился. Более того, я в этом убеждён. Несмотря на уверенность, с которой он утверждал, что в шкафу хранится Финк-Ноттль, ему наверняка стало не по себе, когда тот пронёсся мимо него со скоростью света. От неожиданности Тяпа поперхнулся и отпрыгнул футов на пять в сторону. Правда, он почти сразу же пришёл в себя и на галопе бросился в погоню. Эта сцена живо напомнила мне травлю лисиц, и не хватало только тёти Делии, которая помчалась бы за ними с криками «Йо-хо-хо!», или что там кричат на охоте.

Я упал в первое попавшееся кресло. Вообще-то меня нелегко выбить из колеи, но сейчас даже я почувствовал, что ситуация вышла из-под контроля.

— Дживз, — сказал я, — это сумасшедший дом.

— Да, сэр.

— Голова идёт кругом.

— Да, сэр.

— Оставь меня, Дживз. Я должен подумать. Необходимо найти выход из создавшегося положения.

— Слушаюсь, сэр.

Дверь за ним закрылась. Я закурил сигарету и предался размышлениям.

ГЛАВА 19.

Не сомневаюсь, окажись на моём месте большинство моих знакомых, они предавались бы размышлениям весь вечер, но так ничего и не придумали бы, но Вустеры тем и отличаются от других, что сразу ухватывают суть дела, поэтому не прошло и десяти минут, как в моей голове созрел шикарный план. К гадалке не ходи, чтобы всё уладить в лучшем виде, надо было поговорить с Анжелой начистоту. Неприятности начались в тот момент, когда из-за своего ослиного упрямства она сказала «да» вместо «нет» загулявшему придурку в лихорадочном состоянии и согласилась пойти с ним по жизни рука об руку. Я не стал тянуть кота за хвост, разыскал свою кузину в беседке, где она отдыхала в одиночестве, и уселся с ней рядом.

— Анжела, — произнёс я строгим, суровым голосом (да и как можно было говорить с ней иначе?). — Всё это чушь.

Она словно очнулась от каких-то своих мыслей и вопросительно на меня посмотрела.

— Извини, Берти, я не расслышала. Ты говорил чушь?

— Я не говорил чушь.

— Прости, пожалуйста, мне послышалось, ты сказал чушь.

— Неужели я стал бы специально тебя искать, чтобы говорить чушь?

— Конечно, стал бы.

Я решил с ней не препираться и зайти, если вы меня понимаете, с другой стороны.

— Я только что видел Тяпу.

— Да?

— И Гусика Финк-Ноттля.

— Да ну?

— Насколько я понял, ты только что обручилась с последним.

— Правильно понял.

— Потому я и сказал, что всё это чепуха. Не может такого быть, чтобы ты любила Гусика.

— Это ещё почему?

— Потому, что такого быть не может.

Я имею в виду, само собой, не могла она любить Гусика. Бред, да и только. Никто не мог любить придурковатую особу Гусика Финк-Ноттля, кроме такой же придурковатой особы Медлин Бассет. Однозначно. Гусик, конечно, был прекрасным парнем — любезным, обходительным, вежливым, и, если б у вас на руках вдруг оказался больной тритон, он всегда подсказал бы, что надо сделать до прихода доктора, — но вряд ли нормальная девушка согласилась бы стоять с ним рядом, слушая марш Мендельсона. Я ни секунды не сомневался, что начни вы тыкать в лондонских девиц пальцами наугад, вам не удалось бы ни одну из них отвести под венец с Огастесом Финк-Ноттлем, если предварительно вы не дали бы ей наркоз.

Примерно в тех же выражениях я высказал свои мысли Анжеле, и она вынуждена была признать, что я прав.

— Ну, хорошо, бог с тобой. Допустим, я его не люблю.

— Но тогда для чего, пропади всё пропадом, ты согласилась на его предложение?

— Для смеха.

— Для смеха?

— Вот именно. И я повеселилась от души. Видел бы ты Тяпину физиономию, когда я сообщила ему о помолвке.

Внезапно меня осенило.

— Ха! Это был жест.

— Что?

— Ты обручилась с Гусиком, чтобы досадить Тяпе?

— Да.

— Ну вот, я и говорю. С твоей стороны это был жест.

— Ну, можно и так сказать.

— И я скажу тебе кое-что ещё, чтоб ты знала. Этот твой жест — низкий, подлый трюк, иначе не назовёшь. Мне стыдно за тебя, юная леди.

— Не понимаю, чего ты разбушевался?

Я презрительно скривил нижнюю губу.

— И не поймёшь, потому что женщина. Все вы одинаковы. Слабый пол! Сделаете пакость, а потом мило улыбаетесь, да ещё задираете нос, что напакостили. Вспомни Далилу и Самсона.

— Вот интересно, откуда ты знаешь про Далилу и Самсона?

— Возможно, ты не в курсе, но когда я учился в школе, я выиграл приз за знание Священного Писания.

— Ах да, помню. Огастес упоминал о тебе в своей речи.

— Да, конечно, — торопливо сказал я. Честно признаться, мне совсем не хотелось вспоминать речь Гусика. — Вот я и говорю, вспомни Далилу и Самсона. Обкорнала бедолагу, пока тот спал, а потом хвасталась этим почём зря. Правильно говорят: «О женщины, женщины!».

— Кто?

— В каком смысле «кто»?

— Кто так говорит?

— Ну, вообще. Ужасный пол. Надеюсь, ты это прекратишь?

— Что именно?

— Свою идиотскую помолвку с Гусиком.

— Ни за что на свете.

— И всё для того, чтобы Тяпа глупо выглядел.

— Разве он глупо выглядит?

— Да.

— Так ему и надо.

Я потихоньку начал понимать, что мне, если так можно выразиться, никак не удаётся стронуться с места. Помнится, когда я выиграл тот самый приз за знание Священного Писания, мне пришлось зубрить факты, касающиеся Валаамовой ослицы. По правде говоря, сей час я уже с трудом вспоминаю, в чём там было дело, но у меня осталось общее впечатление, что она, ослица, упиралась ногами, пряла ушами и ни за какие коврижки не соглашалась и шагу сделать. Так вот, у меня возникло такое ощущение, что эта самая ослица и Анжела — близнецы-сёстры. Всё равно что две горошины из одного стручка. Есть такое слово, начинается на «не» — «не»-как-там, «неподат»-что-то, — нет, забыл. Короче, я имею в виду, Анжела заупрямилась, дальше некуда.

— Глупая гусыня, — произнёс я.

Она взьерепенилась.

— Я не глупая гусыня.

— Ты самая настоящая глупая гусыня и сама об этом знаешь.

— Ничего подобного я не знаю.

— Губишь Тяпину жизнь, губишь Гусикову жизнь, и всё ради сведения дешёвых счётов.

— Тебя это не касается.

Я не мог не воспользоваться предоставленной мне лазейкой.

— То есть как не касается? Думаешь, я стану спокойно смотреть, как ты губишь две жизни, с которыми я учился в школе? Ха! Кроме того, ты влюблена в Тяпу по уши.

— Неправда!

— Да ну? Кому ты это говоришь? Если б мне платили по фунту каждый раз, когда ты смотрела на него с немым обожанием во взоре, я давно бы стал мультимиллионером.

Она посмотрела на меня, но отнюдь не с немым обожанием во взоре.

— Послушай, оставь меня в покое. Сходи, проветрись.

Я встал и выпрямился во весь рост.

— Ты права, — с достоинством произнёс я. — После разговора с тобой мне просто необходимо проветриться. Я ухожу, потому что сказал всё, что хотел сказать.

— Слава богу.

— Позволь мне только добавить:

— Не позволю.

— Прекрасно, — холодно бросил я. — В таком случае счастливо оставаться.

Я надеялся, мои последние слова, если вы меня понимаете, уколют её, лучше некуда.

Когда я покинул беседку, моё настроение можно было определить двумя прилагательными: «унылое» и «угрюмое». Не стану скрывать, я ожидал от нашей беседы совсем других результатов.

По правде говоря, поведение Анжелы меня потрясло. Странно, но факт: никто даже не задумывается, сколько вредности скрывается в женщине, если у неё что-то не получается в любви. Мы с Анжелой постоянно общались с той поры, когда я ещё бегал в коротеньких штанишках, а она шепелявила по причине отсутствия передних зубов, но я никогда не предполагал, что она способна на такое злостное коварство. Я всегда считал свою кузину простой, милой, доброй, одним словом, классной девчонкой, которая и мухи не обидит.

А сейчас она бессердечно смеялась (по крайней мере тот смех, что я слышал, нельзя было не назвать бессердечным), словно была хитрой, расчётливой светской львицей и потирала руки от удовольствия, преждевременно сводя Типу в могилу.

Я говорил и буду говорить, что все девицы немного чокнутые. Прав был Киплинг, что не доверял особям женского пола.

Сами понимаете, в данных обстоятельствах мне не оставалось ничего другого, как пойти в столовую, чтобы подзаправиться холодными закусками, о которых говорил Дживз. После тяжёлого разговора с Анжелой мне просто необходимо было перекусить. Правду говорят, что от всех переживаний лучшее средство — кусок мяса или ломоть ветчины, восстанавливающие жизненные силы.

Не успел я переступить порог столовой, как увидел тётю Делию, с аппетитом уплетавшую лососину под майонезом.

Честно признаться, я смутился и пробормотал что то вроде: «Э-э-э, гм-мм». Если помните, последний раз, когда мы находились с тётушкой tete-a-tete, она посоветовала мне утопиться в пруду, а я не был уверен, что сейчас её отношение ко мне изменилось.

К счастью, у тёти Делии было прекрасное настроение. Вы не можете себе представить, какое огромное облегчение я испытал, когда увидел, как она приветливо помахала мне вилкой.

— Привет, оболтус, — добродушно сказала она. — Так и знала, что долго ждать тебя не придётся. Где еда, там и ты. Отведай лососинки. Пальчики оближешь.

— Анатоль? — спросил я.

— Нет, он всё ещё в постели. Но на судомойку напал стих. До неё внезапно дошло, что она готовит не для стервятников в пустыне, и ей удалось состряпать нечто вполне съедобное. Я так и думала, что с этой девочкой не всё потеряно, и от души желаю ей повеселиться на танцах.

Я положил себе порцию лососины, и мы принялись непринужденно болтать, обсуждая бал для слуг у Стречли-Баддов и гадая, как будет выглядеть Сеппингз, дворецкий, танцуя румбу.

Я дочистил свою тарелку и подумывал, не взять ли мне добавки, когда речь зашла о Гусике. По правде говоря, вспоминая события в Маркет-Снодсбери, я ожидал, что тётя Делия заведёт разговор на эту тему раньше, а когда она начала высказываться, я понял, что ей ничего не известно о помолвке Анжелы.

— Я хотела поговорить с тобой, Берти, — произнесла она, жуя фруктовый салат, — о твоём Бутыльке.

— Ноттле.

— Он Бутылёк, ещё раз Бутылёк, и никем, кроме Бутылька, быть не может. После представления, которое он устроил днём, я всегда буду думать о нём, как о Бутыльке. Так вот, если его увидишь, передай от моего имени, что он порадовал сердце пожилой женщины и сделал её очень, очень счастливой. За исключением одного случая, когда викарий споткнулся о собственный шнурок и грохнулся с кафедральной лестницы, у меня не было в жизни более сладостной минуты, чем когда добрый старый Бутылёк внезапно начал проходиться по Тому. Я считаю, у твоего друга есть вкус. Его речь удалась на славу.

Как вы понимаете, я не совсем мог с ней согласиться.

— Публично полоскать моё имя:

— От этого я пришла в восторг во вторую очередь. Здорово он тебя отчихвостил. Признайся, Берти, ты сжульничал, когда получил приз за своё Священное Писание?

— Естественно, нет. Я трудился в поте лица и не покладая рук.

— А как насчет пессимизма? Ты у нас пессимист, Берти?

Я хотел ответить ей, что события в Бринкли-корте постепенно превращают меня в пессимиста, но вместо этого просто сказал, что таковым не являюсь.

— Замечательно. Никогда не будь пессимистом, Берти. Всё к лучшему в этом лучшем из миров. Жизнь пройти, не поле перейти. Без труда не выловишь рыбку из пруда. Семь раз отмерь, один отрежь. Не плюй в колодец, вылетит, не поймаешь: Попробуй салат. Очень вкусный.

Я последовал её совету, но жевал чисто механически, потому что в голове у меня всё смешалось. По правде говоря, я был в недоумении. Быть может, весёлость тёти Делии показалась мне странной из-за того, что я весь день провёл со страждущими сердцами, но тем не менее, согласитесь, её веселость иначе как странной назвать было нельзя.

— Я думал, ты сердишься, тётя Делия, — сказал я.

— Сержусь?

— На Гусика, за его не совсем тактичное поведение. Признаюсь, я ожидал, что ты насупишь брови и выскажешь своё недовольство.

— Глупости. Мне не на что сердиться. Напротив, я польщена, что напитки из моих подвалов смогли изменить человека до такой степени. Потрясающий эффект. Моя потерянная вера в послевоенный виски теперь восстановлена. К тому же сегодня я просто не в состоянии ни на кого сердиться. Мне хочется как маленькой девочке сложить руки на груди и пуститься в пляс. Я уже говорила, что всё к лучшему в этом лучшем из миров? Восхвалим Господа, потому что Анатоль согласился у нас остаться.

— Да ну? Поздравляю от всей души.

— Спасибо, Берти. Да. Без труда не вытащишь рыбку из пруда, но об этом я тоже уже говорила. Я трудилась, Берти, как бобр на запруде, и в конце концов уговорила Анатоля, который поклялся навсегда покинуть мой дом, вновь приступить к своим обязанностям. Он остаётся, хвала Всевышнему, и да благословен будет:

Она умолкла. Дверь в столовую отворилась, и к нам присоединился дворецкий.

— Сеппингз? — несколько удивлённо спросила тётя Делия. — Я думала, вы давно ушли на танцы.

— Ещё нет, мадам.

— Желаю вам приятно провести вечер.

— Благодарю вас, мадам.

— Вы зачем-то хотели меня видеть?

— Да, мадам. Речь идёт о месье Анатоле. Вы не возражаете против того, мадам, что мистер Финк-Ноттль, простите меня за дерзость, корчит рожи месье Анатолю сквозь застеклённое окно в крыше?

ГЛАВА 20.

Наступило молчание, которое, если мне не изменяет память, называют тревожным. Тётушка смотрела на дворецкого. Дворецкий смотрел на тётушку. Я смотрел то на тётушку, то на дворецкого. Странная тишина обложила комнату как ватой. В эту минуту во фруктовом салате мне попался ломтик яблока, и, когда он хрустнул на зубах, мне показалось, затрещало по всей округе.

Тётя Делия прислонилась к буфету и каким-то слабым, хриплым голосом спросила:

— Корчит рожи?

— Да, мадам.

— Сквозь слуховое окно?

— Да, мадам.

— Вы хотите сказать, что он сидит на крыше?

— Да, мадам. Месье Анатоль очень нервничает.

Мне кажется, именно слово «нервничает» подействовало на тётю Делию, как красная тряпка на быка. Один раз она уже испытала на собственной шкуре, что бывает, когда Анатоль нервничает. Я всегда знал, что тётя Делия не любит откладывать дела в долгий ящик, но мне трудно было себе представить, что она может действовать с такой молниеносной быстротой. Задержавшись лишь на несколько секунд, чтобы испустить отчаянный охотничий клич, она пронеслась по комнате и выскочила в коридор прежде, чем я успел проглотить: по-моему, это был ломтик банана. Чувствуя, что моё место рядом с ней (точно такое же чувство я испытал, получив её телеграмму об Анжеле и Тяпе), я поставил тарелку с салатом на стол и помчался следом. Сеппингз вприпрыжку кинулся за нами.

Я только что сказал, моё место было рядом с ней, но, можете мне поверить, догнать тётю Делию не представлялось возможности. На первой лестничной площадке она опережала меня на шесть корпусов, и дистанция не сократилась перед вторым лестничным пролётом. Однако на третьей лестничной площадке усталость, видимо, дала себя знать, и когда мы вышли на прямую, то бежали почти голова к голове. И если б она не отпихнула меня перед дверьми в комнату Анатоля, определить, кто из нас пришёл первым, мог бы только фотофиниш. Тем не менее вот результат:

1-е место — тётя Делия;

2-е место — Бертрам;

3-е место — Сеппингз.

Выигрыш полголовы. Лестничная площадка между вторым и третьим местами.

Как один, мы уставились на Анатоля. Маг и волшебник кухни — толстенький коротышка с огромными усами, по которым всегда можно определить его настроение. Когда всё хорошо, усы торчат и топорщатся, как у бравого сержанта, когда же душа Анатоля тоскует, они печально висят, как ветви плакучей ивы.

Сейчас усы висели, а это был тревожный признак. К тому же поведение Анатоля говорило о его состоянии яснее всяких слов. Он стоял у кровати, облачённый в весёленькую розовую пижаму, и тряс кулаками, глядя на слуховое окно. Сквозь стекло на Анатоля смотрел Гусик. Глаза у Гусика были выпучены, а рот широко открыт, и он так удивительно был похож на какую-то редкую рыбу в аквариуме, что невольно хотелось подкормить его червячком или муравьиными яйцами.

Сравнивая грозящего кулаками повара с лупоглазым гостем, я должен честно признаться, что мои симпатии были целиком на стороне первого. Я считал, он имеет право делать со своими кулаками всё, что заблагорассудится.

Я имею в виду, посудите сами. Он тихо, мирно лежал в постели, лениво думая о том, о чём обычно думают французские повара, лёжа в постели, а затем внезапно увидел в застеклённом окне на крыше чью-то мерзкую рожу. Такое кого угодно выведет из себя. Лично я, например, точно знаю, что ни за какие деньги не согласился бы, если бы лежал в постели, чтобы Гусик вдруг начал пялиться на меня с потолка. В конце концов ваша спальня, никуда от этого не денешься, ваша крепость, и если горгульи ни с того ни с сего начинают на вас охотиться, вы вправе принять самые решительные меры.

Пока я стоял, предаваясь размышлениям, тётя Делия, женщина практичная, сразу взяла быка за рога.

— В чём дело?

Анатоль продемонстрировал нам упражнение из волевой гимнастики: дрожь, начавшаяся в самом конце его позвоночника, пробежала по спине, перекинулась на шею и затихла в чёрных волосах.

Потом он заговорил.

Я довольно часто беседовал с Анатолем и хочу вам сказать, что по-английски он изъяснялся свободно, но путанно. Если помните, прежде чем очутиться в Бринкли-корте, Анатоль некоторое время служил у миссис Бинго Литтл и, несомненно, много чего нахватался у малыша Бинго. А ещё раньше он несколько лет готовил для одной американской семьи в Ницце, где брал уроки у шофёра, коренного бруклинца ирландского происхождения. Итак, пользуясь словарными запасами Бинго и бруклинца и изъясняясь, как я уже говорил, свободно, но путанно, он ответил тёте Делии следующее:

— Редиска! Ты спрашиваешь, в чём дело? Послушай. Имей внимание. Я завалился как резаный, но сплю не очень чтобы очень, а потом просыпаюсь и смотрю как пень, а там на меня корчат рожи сквозь прах окно его побери. И это называется любовь? Для блага удобства? Если вы думаете, я воспылал страстью, вы ошибаетесь как чёрт-те что. Я взбешён, как мокрая курица. Что тут такого? Я вам не какой-нибудь фунт изюма, понятно вам или нет? Это спальня, что, что, или обезьянник? Значит, придуркам можно сидеть на моём окне как сельдям в бочке и корчить мне рожи?

— Точно, — с одобрением сказал я. По-моему, он говорил очень разумно и был прав на все сто.

Гений кухни бросил на Гусика ещё один взгляд и сделал второе упражнение из волевой гимнастики: изо всех сил дёрнул себя за усы и затрясся всем телом.

— Не торопитесь минутку-другую. Я не кончил ещё и в помине. Я говорю, этот тип на моём окне корчит рожи. А дальше-то что? Может, он извините-подвиньтесь, когда я кричу, и оставляет меня спокойно лежать в конце концов? В жизни не подумаете. Он продолжает торчать как укушенный, и плевать ему на меня мёртвой хваткой. Корчит мне рожи и корчит мне рожи, а когда я велю убраться к чертям собачьим, он не убирается к чертям собачьим. Он говорит и говорит, а я спрашиваю, что надо, а он не объясняет. О нет, он не объясняет выше крыши и трясёт головой как утопленник. Он кретин, которого не пройти? Или это клоун гороховый? Вы думаете, я хохочу и падаю? Мне такая глупость не к лицу, а этот сумасшедший землю носом роет. Je me fiche de ce type infect. C`est idiot de faire comme ca l`oiseau: Allez-vous-en`louffier: Отправьте придурка взять ноги в руки. Он сумасшедший, как мартовский заяц.

Я считаю, он блестяще изложил суть дела, и, видимо, тётя Делия придерживалась того же мнения. Она положила дрожащую руку ему на плечо.

— Обязательно, месье Анатоль, обязательно, — сказала она, и я никогда бы не подумал, что голос моей тёти Делии может измениться настолько, что будет напоминать нежное воркование голубки. — Не волнуйтесь. Успокойтесь. Всё хорошо.

Тут она допустила промашку. Анатоль продемонстрировал нам третье упражнение волевой гимнастики.

— Всё хорошо? Hom d`un nom d`un nom! Чёрт мне брат, а не всё хорошо! Какой толк пускать пыль в глаза? Не торопись, милашка. Не всё хорошо, что кончается. Думаешь, поживём увидим своя рубашка ближе к телу? Номер не пройдёт совать нос в грязное бельё. Я терпелив, терпелив, что мне лгать, но моему нраву не по душе, когда терпению приходит конец. Разве мне надо, чтоб по моим окнам ползали как мухи? Так не пойдёт. Приятного мало. Я человек серьёзный. Мне ни к чему мухи на окнах. Хуже не бывает. Я не потерплю этот зверинец псу под хвост. Года не пройдёт, я не останусь в этом доме ни одной минуты. Уйду отсюда как пить дать, чтоб мне провалиться. Пускать корни, где меня не ценят, нашли дурака.

Зловещие слова, и, по правде говоря, я не удивился, когда тётя Делия, услышав их, взвыла, как вожак собачьей стаи, от которого удрала лисица. Анатоль снова принялся махать на Гусика кулаками, и тётя Делия к нему присоединилась. Сеппингз, почтительно стоявший сзади, кулаками махать не стал, должно быть, потому, что никак не мог отдышаться, но он бросил на Гусика укоризненный взгляд. Было ясно, что Огастес Финк-Ноттль, забравшись на крышу, допустил непростительную ошибку. Мне кажется, в данный момент о нём были лучшего мнения в доме Г.Г.Симмонса, чем в Бринкли-корте.

— Убирайся, псих ненормальный! — вскричала тётя Делия звенящим голосом, от которого в своё время особо нервные члены охотничьего клуба теряли стремена и валились с лошадей, как снопы.

Вместо ответа Гусик отчаянно зашевелил бровями. Понять его было нетрудно.

— Он желает довести до нашего сведения, — сказал я (добрый, старый, разумный Бертрам, готовый всегда прийти на помощь в трудную минуту), — что если он попытается стронуться с места, то сломает себе шею.

— Что с того? — спросила тётя Делия.

Я, конечно, ей сочувствовал, но мне казалось, можно найти более приемлемый выход. Слуховое окно было единственным во всём доме, которое дядя Том не заделал намертво железной решёткой. Должно быть, он посчитал, что жулику, которому хватит духа до него добраться, причитается всё, что он сумеет украсть.

— Если открыть окно, он сможет спрыгнуть, — предложил я.

Тётя Делия подхватила мою мысль на лету.

— Сеппингз, как открывается слуховое окно?

— Длинной палкой, мадам.

— Немедленно принесите длинную палку. Две палки. Десять палок.

Не прошло и двух минут, как Гусик присоединился к нашей компании. Он стоял с опущенной головой и явно чувствовал себя как один из тех деятелей, о которых пишут, что они попали в затруднительное положение.

Должен сказать, поза и выражение лица тёти Делии никак не способствовали возвращению Гусика в нормальное состояние. От дружелюбности, которую она проявила за фруктовым салатом, обсуждая выступление несчастного бедолаги в Маркет-Снодсбери, не осталось и следа, и я не удивился, когда Гусик попытался что-то объяснить, да так и замер с открытым ртом, глядя на свою мучительницу. Тётя Делия, добрая душа, умудрявшаяся ласково уговорить свору собак взять след, не часто даёт волю своим чувствам, но когда она выходит из себя, мужественные люди залезают на дерево, отталкивая друг друга ногами.

— Ну? — сказала она.

Вместо ответа из горла Гусика вырвался какой-то нечленораздельный звук: то ли он икнул, то ли застонал.

— Ну?

Лицо тёти Делии потемнело. Охота, если заниматься ей на протяжении многих лет, обветривает кожу, можно сказать, на всю оставшуюся жизнь, и закадычные друзья тёти Делии не посмели бы отрицать, что даже в лучшие времена её лицо сильно смахивало на спелую клубничину, сейчас же оно приобрело такой насыщенный цвет, которого мне ещё не доводилось видеть. Физиономия тёти Делии была как перезревший помидор, требующий, чтобы на него срочно обратили внимание.

— Ну?

Гусик честно попытался что-то произнести, и на мгновение мне показалось, что наконец-то он разродится. Не тут-то было. Кроме предсмертного хрипа, он ничего из себя выдавить не сумел.

— Ох, убери его отсюда, Берти, и положи ему льда на голову, — сдалась тётя Делия и повернулась к Анатолю, взвалив на свои плечи непосильную ношу успокоить гения, который быстро бормотал себе под нос, явно сам себя в чём-то убеждая.

Видимо, почувствовав, что в данной ситуации Бинго-бруклинский англо-американский язык недостаточно хорош, чтобы выразить обуревавшие его чувства, он перешёл на родной французский. Слова типа «marmiton de Domange», «pignouf», «burluberlu» и «roustisseur» слетали с его губ, как синицы с крыши. Жаль, я ничего не понял, потому что хоть я и подвизался во французском, отдыхая в Каннах, дальше Esker-vous-avez у меня дело не пошло, а если б я только знал, что значат эти шикарные слова, они могли бы здорово пригодиться мне в будущем.

Я помог Гусику спуститься по лестнице. Моё хладнокровие, которое даже не снилось тёте Делии, позволило мне сразу разобраться в тайных побуждениях, которые двигали Гусиком, загнав его на крышу. То, что тётя Делия приняла за каприз поднабравшегося придурка, было на самом деле страхом удиравшего со всех ног фавна.

— За тобой гнался Тяпа? — сочувственно спросил я.

Гусик затрясся с головы до ног.

— Чуть было не схватил меня на верхней площадке лестницы. Я с трудом протиснулся в окошко на чердаке и пополз по карнизу.

— Это охладило Тяпин пыл?

— Да. Но потом я понял, что мне некуда деться. Крыша была покатой во всех направлениях, а обратно я вернуться не мог. Мне пришлось ползти по карнизу дальше, а затем я вдруг оказался на слуховом окне. Кем был тот тип?

— Тот тип, как ты его называешь, — шеф-повар моей тёти Делии, Анатоль.

— Француз?

— От кончиков ногтей до корней волос.

— Тогда понятно. Никак не мог взять в толк, чего я хочу. Все французы бараны. До них доходит, как до жирафов. Если человек видит, как человек торчит на крыше, должен же человек понять, что человека надо впустить. Так нет же, вылупился на меня и стоял столбом.

— Махая десятком кулаков.

— Вот именно. Одним словом, баран. Слава богу, всё обошлось.

— Да обошлось: временно.

— А?

— Я подумал, Тяпа вряд ли угомонится. Наверняка рыщет по всему дому.

Гусик подпрыгнул, как молодой козлик.

— Что же мне делать?

— Не трусь. Будь мужчиной. Иди к себе и забаррикадируй дверь.

— А если он рыщет по моей комнате?

— Переберись в другую.

Но наши страхи оказались напрасными. О Тяпе не было ни слуху ни духу. Гусик юркнул в свою комнату, захлопнул за собой дверь, и я услышал, как ключ поворачивается в замочной скважине. Понимая, что в данный момент я больше ничем не могу помочь страдальцу, я решил вернуться в столовую и обдумать ситуацию за порцией фруктового салата. Но не успел я положить салат в тарелку, как в комнату вошла тётя Делия. Вид у неё был далеко не радостный.

— Принеси мне чего-нибудь выпить, Берти, — сказала она, устало опускаясь в кресло.

— Что именно?

— Что угодно, только покрепче.

Обратитесь к Берти Вустеру с подобной просьбой в любую минуту, и я гарантирую, вы не пожалеете. Сенбернары, спасавшие альпийских туристов, вряд ли действовали бы решительнее, чем я. В течение нескольких секунд было слышно лишь бульканье: тётя Делия утоляла жажду, увлажняя обезвоженные ткани своего организма.

— Ты должна как следует отдохнуть, тётя Делия, — добродушно посоветовал я. — Здорово тебе досталось, что? Наверное, вся издёргалась, пока утешала старину Анатоля. — Я с наслаждением откусил кусок тоста с анчоусным паштетом. Надеюсь, всё уладилось в лучшем виде?

Она посмотрела на меня долгим взглядом, по-моему, это так называется, и нахмурилась, словно что-то обдумывая.

— Аттила, — в конце концов произнесла она. — Точно. Гунн Аттила.

— А?

— Я пыталась вспомнить, кого ты мне напоминаешь. Был один такой, повсюду сеявший разруху, превращавший цветущие сады в пустыни, крушивший домашние очаги, где до него жили тихо и мирно. Его звали Аттила. Просто удивительно, продолжала она, вновь осматривая меня с головы до ног. — На первый взгляд ты обычный безвредный идиот, возможно, невменяемый, но совсем не буйный. А на самом деле ты грозный бич, хуже чумы. Поверь мне, Берти, когда я начинаю о тебе думать, меня охватывают такие ужас и тоска, что хочется сунуть голову в петлю.

Удивившись и, по правде говоря, немного обидевшись, я попытался ей ответить, но то, что я принял за анчоусный паштет, оказалось на поверку липкой замазкой, которая обволокла мне язык и забила рот лучше любого кляпа. Пока я пытался напрячь свои голосовые связки, тётя Делия вновь заговорила:

— Ты хоть понимаешь, что натворил, прислав сюда этого Пенька-Бутылька? О том, что он напился до чёртиков и превратил церемонию вручения призов в двухсерийную кинокомедию, я не скажу худого слова, потому что, не стану скрывать, я давно не получала такого удовольствия. Но когда сразу после того, как я с великим трудом, проявив небывалое терпение, уговорила Анатоля остаться, твой Бутылёк начинает скалиться на него сквозь слуховые окна и выводит Анатоля из себя до такой степени, что тот слышать ничего не хочет и заявляет, что собирается покинуть мой дом завтра утром:

Мне удалось справиться с паштетной замазкой, и я обрёл дар речи.

— Что?!

— Да, Анатоль покидает нас завтра, и теперь бедняга Том будет страдать несварением желудка до конца своих дней. И это ещё не всё. Я только что видела Анжелу, и она сообщила мне, что обручилась с этим Бутыльком.

— Да, временно, — неохотно признался я.

— Держи карман шире! Она во всеуслышанье объявила о помолвке и теперь рассуждает о предстоящей в октябре свадьбе с таким хладнокровием, что становится жутко. Хорошие новости, верно? Если б в эту самую секунду сюда зашёл пророк Иов и мы оба начали бы жаловаться на судьбу, мы проговорили бы до утра. Хотя, конечно, Иову до меня далеко.

— У него были струпья.

— Что с того?

— Болезненная штука, насколько мне известно.

— Глупости. Я согласна заполучить все струпья, какие есть в мире, лишь бы избавиться от своих забот. Ты что, не понимаешь, в каком положении я очутилась? От меня ушёл лучший повар Англии. Мой несчастный муж, скорее всего, умрёт от заворота кишок. А моя единственная дочь, чьё счастье для меня превыше всего, собирается выйти замуж за спившегося любителя тритонов. А ты мне говоришь о каких-то струпьях!

Я решил исправить её небольшую ошибку.

— Я не говорю о струпьях. Я лишь упомянул, они были у Иова. Вообще-то я согласен с тобой, тётя Делия. В настоящий момент нельзя сказать, что жизнь бьёт ключом. Но не принимай всё так близко к сердцу. Развеселись. Вустер найдёт выход из любого положения.

— Ты имеешь в виду, что готов составить очередной план?

— В любую минуту.

Она обречённо вздохнула.

— Так я и думала. Только этого мне не хватало. Лично я считаю, хуже не бывает, но ты, несомненно, в два счёта докажешь, что я ошибаюсь. Твой гений и твоя прозорливость тебе помогут. Вперёд, Берти. Да, вперёд. Мне уже на всё наплевать. Даже интересно, в какой из кругов ада тебе удастся всех нас отправить. Валяй, мой мальчик: Что это ты ешь?

— Сам не знаю. Тост с какой-то замазкой. Похоже на клей с запахом говядины.

— Давай, — безжизненным голосом произнесла тётя Делия.

— Жуй осторожно, — посоветовал я. — Липнет к нёбу как чёрт-те что: В чём дело, Дживз?

Малый материализовался на ковре. Как всегда, абсолютно бесшумно.

— Записка, сэр.

— Записка, Дживз?

— Записка, сэр.

— От кого, Дживз?

— От мисс Бассет, сэр.

— От кого, Дживз?

— От мисс Бассет, сэр.

— От мисс Бассет, Дживз?

— От мисс Бассет, сэр.

В эту минуту тётя Делия, прожевав кусок тоста с чем-бы-там-ни-было, отложила его в сторону и попросила нас, как мне показалось, несколько раздражённо, не разыгрывать перед ней водевиль, так как у неё своих забот хватает. Всегда готовый услужить, я кивком отпустил Дживза, и он, мелькнув перед моими глазами, растворился в воздухе. Потрясающе. Думаю, такое не каждому привидению под силу.

— Интересно, — задумчиво произнёс я, — вертя конверт в руках, — о чём эта особа женского пола может мне писать?

— Если интересно, обязательно прочти.

— Здравая мысль, — согласился я и последовал её совету.

— А если тебя заодно интересует, где меня можно будет найти, — продолжала тётя Делия, — я сейчас отправляюсь к себе в комнату, где займусь дыханием по системе йогов и постараюсь забыться.

— Понял, — рассеянно сказал я, пробегая глазами стр.1 послания. Затем я посмотрел на обороте и, не удержавшись, издал такой вопль, что бедная тётя Делия шарахнулась в сторону, как необъезженный мустанг.

— Не смей выть в моём доме! — воскликнула она, дрожа всем телом.

— Да, но прах побери:

— Какая же ты всё-таки чума, жалкий земляной червь. — Она вздохнула. — Я помню, много лет назад, когда ты лежал в колыбели, меня оставили за тобой присматривать, а ты чуть не проглотил пустышку и начал задыхаться. А я, дура старая, вьтащила пустышку и спасла тебе жизнь. Учти, мой юный друг, если ты опять проглотишь пустышку, а кроме меня рядом никого не будет, тебе крупно не повезёт.

— Но, прах побери! — вскричал я. — Знаешь, что случилось? Медлин Бассет пишет, что собирается выйти за меня замуж!

— Так тебе и надо, — ответила моя ближайшая и дражайшая и величественно удалилась из комнаты, как уж не-помню-кто из рассказа Эдгара Аллана По.

ГЛАВА 21.

По правде говоря, я, должно быть, тоже выглядел как один из персонажей Эдгара Аллана По, а может, и хуже. Я получил удар ниже пояса, иначе не назовёшь. Если Бассет, убеждённая в том, что моё сердце валяется у её ног и только и ждёт, когда его подберут, надумала заняться мной всерьёз, я, как человек чести, просто не имел права послать девицу куда следует. Нет, я обязан был покориться судьбе, и никакое nolle prosequi мне помочь не могло. А все улики указывали, что тучи сгустились над моей головой и не собираются рассеиваться.

И всё же, хотя я не собираюсь делать вид, что контролировал ситуацию так, как мне хотелось бы, я не отчаялся и не потерял надежду найти решение проблемы. Любой другой на моём месте давно сдался бы и выкинул бы на ринг полотенце, но в том-то всё и дело, что мы, Вустеры, не любые другие, и не сдаёмся никогда.

Для начала я перечитал записку. Само собой, я не надеялся, что во втором чтении найду там что-то новое, но мне надо было успокоиться и здраво всё обдумать. Затем, чтобы помочь работе мысли, я съел ещё одну порцию фруктового салата и закусил куском пирога. Но, не стану скрывать, мои мозги начали шевелиться только после того, как я принялся за сыр.

На вопрос: «Ну, Бертрам, теперь ты знаешь, как выкрутиться?», я теперь мог однозначно ответить: «Конечно, знаю. Двух мнений быть не может».

Мне кажется, нет нужды объяснять, что самое главное, попав в безвыходное положение, не терять голову, а хладнокровно и решительно выявить суть дела. Стоит только выявить суть, и можно считать, дело в шляпе.

В данном конкретном случае суть, бесспорно, была в Бассет. Зто она устроила всю свистопляску, дав Гусику от ворот поворот, и, естественно, первым делом надо было заставить её пересмотреть свои взгляды и забрать Гусика обратно. Тогда Анжела, образно говоря, снова оказалась бы в обращении, Тяпа утихомирился бы, а следовательно, рано или поздно всё устроилось бы в лучшем виде.

Я решил, что как только доем сыр, отправлюсь на поиски Бассет и попробую уговорить её одуматься, пустив в ход всё своё красноречие.

И в эту самую минуту она вошла в столовую. Собственно, я должен был предвидеть, что никуда она не денется. Я имею в виду, как бы ни болели разбитые сердца, стоит им пронюхать, что стол накрыт, они обязательно за ним появятся.

Она шла по комнате, буквально пожирая глазами лососину под майонезом, и, несомненно, через секунду зарылась бы в неё по уши, если б я, под влиянием нахлынувших на меня чувств, не выронил бы фужер с бодрящей жидкостью, с помощью которой намеревался восстановить свои силы. Звук разбившегося вдребезги фужера заставил девицу вздрогнуть и обернуться, и на какое-то мгновение она смутилась. На её щеках появился лёгкий румянец, а глаза-блюда сместились со своих орбит.

— Ох! — выдохнула она.

Я не раз убеждался, что в подобных ситуациях от неловкости легче всего избавиться, если незамедлительно что-то сделать. Займите свои руки, и считайте, битва наполовину выиграна. Я схватил пустую тарелку и кинулся вперёд.

— Положить вам немного лососины?

— Благодарю вас.

— Чуть-чуть салата?

— Если вас не затруднит.

— А что будем пить? Какую отраву предпочитаете?

— Если можно, капельку апельсинового сока.

В горле у неё булькнуло. Нет, я не имею в виду, она булькнула апельсиновым соком, я ещё не успел её обслужить, но эти два слова, видимо, навеяли на неё определённые воспоминания. Должно быть, она испытала те же чувства, что какой-нибудь потомок итальянского настройщика роялей, который неожиданно услышал о спагетти. Щеки у неё раскраснелись ещё сильнее, глаза затуманились, и я понял, что теперь уже не имеет смысла продолжать разговор на нейтральные темы о лососине под майонезом или салате.

Наверное, она тоже это поняла, потому что, когда я решил перейти к делу и для начала сказал: «Э-э-э», она тоже сказала: «Э-э-э», и наши два «Э-э-э» как бы столкнулись в воздухе и нерешительно между нами зависли.

— Извините.

— Прошу прощенья.

— Вы говорили:

— Вы говорили:

— Нет, прошу вас, продолжайте.

— Ох, ну ладно.

Я поправил узел галстука — в обществе особ женского пола я всегда так поступаю, — откашлялся, и очертя голову ринулся в атаку.

— Ссылаясь на ваше предложение от сего числа:

Она опять покраснела и неловко ткнула в салат вилкой.

— Вы получили мою записку?

— Да, получил. Ваша записка у меня.

— Я попросила Дживза, чтобы он вам её передал.

— Да, Дживз мне её передал. Я её получил от Дживза.

Мы опять замолчали. Совершенно очевидно, она увиливала от разговора, не желая начинать первой, а следовательно, хотя мне жутко этого не хотелось, надо было брать бразды правления в свои руки. Я имею в виду, если бы никто из нас не начал первым, нам пришлось бы поедать лососину под майонезом и сыр, не произнося ни слова, а когда женщина с мужчиной остаются наедине, ничего глупее они придумать не могут.

— Да, я получил вашу записку.

— Я рада, что вы её получили.

— Да, я её получил. Только что прочёл самым внимательным образом. И по правде говоря, очень хотел вас спросить при первой же встрече, как вы на это смотрите, что?

— Как я на это смотрю?

— Да, именно это я и хотел спросить. Как вы на это смотрите?

— Но ведь я ясно обо всём написала.

— О, конечно. Яснее ясного. Ясно на все сто. Замечательно написали. Но: я имею в виду: э-э-э, я хочу сказать, глубоко тронутый оказанной мне честью, ну и так далее: но: прах побери!

Она аккуратно отправила в рот последний кусочек лососины и поставила тарелку на стол.

— Ещё немного салата?

— Нет, спасибо.

— Может, пирога?

— Нет, спасибо.

— Хотите тост с замазкой? Очень вкусный.

— Нет, спасибо.

Она взяла сырную палочку. Я краешком глаза увидел варёное яйцо, которое до сих пор почему-то не попалось в поле моего зрения. Затем я сказал: «Я имею в виду», а она одновременно со мной произнесла: «Мне кажется, я понимаю», и обе фразы снова столкнулись в воздухе и зависли самым неподобающим образом.

— Прошу прощенья.

— Ради бога, извините.

— Продолжайте.

— Нет, вы продолжайте.

И я вежливо помахал варёным яйцом, показывая, что уступаю ей место. Девице ничего не оставалось, как снова заговорить:

— Мне кажется, я понимаю, что вы хотели сказать. Вы удивлены.

— Да.

— Вы думаете о:

— Вот именно.

-:мистере Финк-Ноттле.

— Только о нём и думаю.

— Вам трудно объяснить мой поступок.

— Да.

— Понимаю.

— А я нет.

— Но это так просто.

Она взяла ещё одну сырную палочку. Совершенно очевидно, сырные палочки пришлись ей по вкусу.

— Нет, правда просто. Я хочу сделать вас счастливым.

— Очень благородно с вашей стороны. Нет слов.

— Я хочу посвятить всю свою жизнь тому, чтобы сделать вас счастливым.

— Вы настоящий друг.

— Это самое малое, что я могу для вас сделать. Но: Можно мне быть с вами откровенной, Берти?

— Разумеется. О чём речь?

— Тогда я должна кое в чём вам признаться. Вы мне очень нравитесь. Я выйду за вас замуж. Я приложу все силы, чтобы стать вам хорошей женой. Но я никогда не воспылаю к вам такой же жгучей страстью, какую я подарила Огастесу.

— Представляете, именно об этом я хотел с вами переговорить. Это надо же! Почему бы вам не выкинуть из головы всякие глупости и не избавиться от меня как можно скорее? Ну зачем я вам понадобился? Я имею в виду, раз вы так любите старину Гусика:

— Я его больше не люблю.

— Да ну, бросьте.

— Нет. После того, что произошло между нами, моя любовь умерла. На чистом прекрасном цветке появилось уродливое чёрное пятно, и я никогда больше не смогу испытывать к мистеру Финк-Ноттлю прежние чувства.

Само собой, я понял, о чём она думала. Гусик наконец-то вручил ей своё сердце, и она вцепилась в него как клещ, а потом неожиданно узнала, что с начала и до конца их разговора он был в стельку пьян. Должно быть, она получила шок на всю оставшуюся жизнь. Я думаю, ни одна девушка не придёт в восторг, узнав, что парень не может сделать ей предложения, пока не упьётся до полубессознательного состояния. У особ женского пола, как известно, существует девичья гордость, честь, ну и всё такое прочее.

Тем не менее я не пошёл на попятную.

— А вы хорошо подумали? — спросил я. — Вдруг вы несправедливы к несчастному страдальцу? Согласен, улики неопровержимы, Гусик вёл себя несколько странно, но, может, он просто перегрелся на солнце? Не надо сразу предполагать худшее. Сами понимаете, кто угодно может перегреться на солнце. Надеюсь, вы заметили, что день сегодня был жаркий?

Девица посмотрела на меня, и я увидел, что она опять взялась за старое: блюдца увеличились до размера тарелок и наполнились слезами.

— Как это похоже на вас, Берти. О, как я вас уважаю.

— Ради бога, не надо.

— Да. Бесконечно уважаю. У вас большая, добрая душа.

— Ничего подобного.

— Да. Большая и добрая. Вы напоминаете мне Сирано.

— Кого?

— Сирано де Бержерака.

— Типа с длинным носом?

— Да.

Не стану врать, что я обрадовался. Сделав вид, что вытираю лицо, я осторожно пощупал свой нос. Возможно, он отличался размерами от классического, но рядом с хоботом Сирано даже близко не лежал. Девица нагло лгала. Помнится, я подумал, что если её вовремя не остановить, она докатится до того, что начнёт сравнивать меня с Пиноккио.

— Он любил её больше жизни, но молил полюбить другого.

— Ах да, помню.

— Вот за это вы мне и нравитесь, Берти. Это так великодушно с вашей стороны: Великодушно и благородно. Но всё напрасно. Любовь загублена безвозвратно. Я никогда не смогу забыть Огастеса, но моя любовь к нему мертва. Я буду вашей.

Как вы понимаете, я человек вежливый.

— Большое спасибо, — сказал я.

Наш диалог закончился сам собой. Я молча жевал яйцо, а она, тоже молча, хрустела сырной палочкой. Положение было затруднительным, потому что, насколько я понял, мы оба не знали, о чём говорить дальше.

К счастью, прежде чем это положение переросло из затруднительного в стеснительное, в столовую вошла Анжела, и обстановка сразу разрядилась. Бассет объявила о нашей помолвке, а Анжела поцеловала Бассет и сказала, она надеется, мы будем очень, очень счастливы, а Бассет поцеловала Анжелу и сказала, она надеется, Анжела будет очень, очень счастлива с Гусиком, а Анжела ответила, что она в этом не сомневается, потому что Гусик просто чудо, и Бассет опять её поцеловала, а Анжела поцеловала Бассет, после чего я не выдержал и потихоньку ретировался.

Как вы понимаете, мне хотелось смыться не только потому, что я терпеть не могу, когда девицы распускают слюни и начинают тискать одна другую. Я просто должен был уединиться, чтобы тщательно всё обдумать, так как, честно признаться, никогда ещё Бертраму не приходилось так туго.

Казалось, это был конец. Даже когда несколько лет назад я по великому несчастью обручился с устрашающей кузиной Тяпы, Гонорией, у меня не возникало такого ощущения, будто я захлёбываюсь и тону, а помочь мне никто не может.

Я вышел в сад и закурил сигарету, не почувствовав её вкуса. Испытывая адские душевные муки, я пошёл по тропинке, не соображая, куда иду. Я словно впал в транс, с ужасом представляя свою дальнейшую жизнь, если Бассет будет всё время торчать у меня перед глазами, и одновременно стараясь гнать эти жуткие мысли прочь. Я до такой степени углубился в себя, что не заметил, как налетел на Дживза, которого я сперва принял за дерево.

— Прошу прощенья, сэр, — сказал он. — Мне следовало отойти в сторону.

Я промолчал и уставился на него во все глаза. По правде говоря, вид Дживза натолкнул меня на одну мысль.

«Вот стоит Дживз, — подумал я. — Мне казалось, он окончательно потерял свою форму и больше ни на что не способен. Но вдруг я ошибся? А что, если пустить его по следу? Вдруг он найдёт выход, которого я в упор не вижу, и вызволит меня из беды? Вдруг ему удастся всё уладить?».

Не стану вас обманывать, я пришёл к выводу, что Дживз на такое вполне способен.

В конце концов, голова у него как выпирала, так и продолжала выпирать сзади. Ничего не изменилось. В его глазах по-прежнему светился недюжинный ум.

Учтите, после того, как мы разошлись во мнениях по поводу моего клубного пиджака с бронзовыми пуговицами, я не собирался сдавать свои позиции. Естественно, я хотел лишь проконсультироваться с Дживзом, не более. Но, вспоминая его былые триумфы (дело Сипперли, эпизод с моей тётей Агатой и псом Макинтошем и блестяще проведённую операцию с дядей Джорджем и племянницей буфетчицы), я чувствовал, что просто обязан дать Дживзу шанс реа: реаби: реабилитироваться и прийти на помощь своему молодому господину в трудный для него час.

Впрочем, прежде чем обратиться к нему за советом, я должен был внести ясность в один вопрос. Да, в данном вопросе полная ясность была необходима.

— Дживз, — сказал я, — мне надо с тобой поговорить.

— Сэр?

— Я немного запутался, Дживз.

— Мне очень жаль, сэр. Могу ли я чем-нибудь вам помочь?

— Возможно, Дживз, возможно. Если, конечно, ты не потерял свою форму. Скажи мне честно, Дживз, в настоящий момент у тебя мозги не набекрень? Я имею в виду, с работой мысли затруднений не испытываешь?

— Нет, сэр.

— А рыбой продолжаешь питаться?

— Да, сэр.

— Ну, тогда ладно. Но прежде всего давай внесём ясность в один вопрос. В прошлом, когда ты помогал мне лично или одному из моих друзей выпутаться из какой-нибудь передряги, ты пользовался моей благодарностью для достижения корыстных целей. К примеру, заставил меня отказаться от лиловых носков. А также брюк для гольфа и старых добрых итонских штрипок. Улучив момент, ты с дьявольской хитростью подкрадывался, когда я, сам не свой от облегчения, терял бдительность, и заставлял меня избавиться от многих шикарных предметов моего туалета. Так вот, если тебе сейчас удастся удачно провернуть дело, ты не должен произнести ни одного худого слова про мой белый клубный пиджак с бронзовыми пуговицами.

— Слушаюсь, сэр.

— Значит, когда всё закончится, ты не попросишь меня выбросить мой пиджак на помойку?

— Конечно, нет, сэр.

— Ну, если ты согласен на мои условия, тогда слушай. Дживз, я помолвлен.

— Надеюсь, вы будете счастливы, сэр.

— Не говори глупостей, Дживз. Я помолвлен с Медлин Бассет.

— Вот как, сэр? Я не знал:

— Я тоже не знал. Меня как громом поразило. Однако факт остаётся фактом. Она уведомила меня о нашей помолвке в той самой записке, которую ты мне передал.

— Странно, сэр.

— Что тут странного?

— Странно, сэр, что записка содержала сведения, о которых вы мне сообщили. Когда мисс Бассет вручила мне конверт, настроение у неё было далеко не радостное.

— Оно и сейчас далеко не радостное. Неужели ты думаешь, она всерьёз хочет выйти за меня замуж? Ха и ещё раз ха, Дживз. Разве ты не понимаешь, что это один из тех самых дурацких жестов, от которых в Бринкли-корте скоро дышать будет нечем? Пропади все жесты пропадом, если хочешь знать моё мнение.

— Да, сэр.

— Ну, что мне делать?

— Вы считаете, сэр, мисс Бассет, несмотря ни на что, продолжает испытывать нежные чувства к мистеру Финк-Ноттлю?

— Спит и видит, как бы выскочить за него замуж.

— В таком случае, сэр, первым делом необходимо вновь свести мисс Бассет с мистером Финк-Ноттлем.

— Да, но как? Вот видишь, Дживз. Ты стоишь и шевелишь пальцами. Ты в недоумении.

— Нет, сэр. Я шевелил пальцами, чтобы помочь, как вы ранее заметили, работе мысли.

— Тогда шевели ими, сколько влезет.

— В этом нет нужды, сэр.

— Как? Неужели ты что-то придумал?

— Да, сэр.

— Я потрясён, Дживз. Давай, выкладывай.

— Мой план, сэр, не изменился. Однажды я уже представил его на ваше рассмотрение.

— Когда это ты представил мне свой план?

— Если вас не затруднит, сэр, вспомните тот вечер, когда мы прибыли в Бринкли-корт. Вы были так добры, сэр, что поинтересовались, нет ли у меня программы действий, которая помогла бы уладить недоразумение между мисс Анжелой и мистером Глоссопом, и я осмелился предложить:

— Великий боже! Ты предложил ударить в пожарный колокол!

— Совершенно верно, сэр.

— И ты до сих пор не передумал?

— Нет, сэр.

Сами можете судить, в каком жутком душевном состоянии я находился, если вместо того, чтобы послать Дживза куда подальше и высказать о его дурацком плане что полагается, я глубоко задумался, пытаясь найти ложку мёда в бочке дёгтя, если вы меня понимаете.

Хочу вам напомнить, когда Дживз впервые изложил мне свою программу действий, где надо было трезвонить в пожарный колокол, я накинулся на бедного малого и отчитал его по первое число. К тому же я пришёл к заключению, что Дживз совсем опустился и окончательно впал в детство. Но сейчас мне начало казаться, что в его плане что-то есть. По правде говоря, я дошёл до того, что готов был на любую глупость, лишь бы как-то выкрутиться из создавшегося положения.

— Ну, хорошо, объясни мне всё с самого начала, — задумчиво сказал я. Возможно, я был к тебе несправедлив и не уловил каких-то тонкостей.

— Вы критиковали мой план за сложность и вычурность, сэр, но на самом деле он довольно прост. Я предвижу, сэр, что обитатели дома, услышав пожарный колокол, вообразят, что пламя бушует со страшной силой и медлить нельзя ни минуты.

Я кивнул. Мне нетрудно было следить за ходом его мысли.

— Да, тут ты прав.

— В результате, сэр, мистер Глоссоп бросится спасать мисс Анжелу, а мистер Финк-Ноттль поспешит на помощь мисс Бассет.

— Это психология, Дживз?

— Да, сэр. Возможно, вы помните аксиому, которую покойный сэр Конан-Дойл вложил в уста своего вымышленного сыщика, Шерлока Холмса: во время пожара инстинкт заставляет человека спасать то, что дороже всего его сердцу.

— Тогда ты рискуешь, что Тяпа первым делом бросится спасать пирог с говядиной и почками. Не торопись, Дживз, подумай хорошенько. Ты уверен, что всё получится?

— Отношения между двумя молодыми парами, сэр, после столь бурных переживаний вряд ли смогут не наладиться.

— Да, не спорю. Но, разрази меня гром, если мы начнём бить в пожарный колокол посреди ночи, разве мы не напугаем прислугу до полусмерти? Одна из горничных, по-моему, её зовут Джейн, закатывает истерики по любому пустяковому поводу, например, когда её внезапно хватают сзади за талию.

— Она нервная девушка, сэр, я давно обратил на неё внимание. Но если мы не будем медлить, нам удастся избежать неприятностей, о которых вы упомянули. Прислуга, за исключением месье Анатоля, сегодня ночью будет на танцах в Кингхэм-Мэнор.

— Ах да, конечно. Теперь ты видишь, Дживз, до чего меня довели. Скоро забуду своё собственное имя. Ну, ладно, давай повторим всё сначала. Колокол звучит. Бенц! Гусик мчится к Бассет, хватает её под мышку: Постой. С какой стати он будет её хватать? Почему бы ему просто не выбежать на улицу?

— Вы не учитываете действие внезапного сигнала тревоги на женский темперамент, сэр.

— Гм-мм.

— Мисс Бассет, с моей точки зрения, девушка импульсивная, сэр, первым делом попытается выпрыгнуть из окна.

— Только этого не хватало. Вряд ли тётя Делия придёт в восторг, увидев на лужайке puree из Медлин Бассет. В твоем плане есть один изъян, Дживз. Если привести его в исполнение, по всему саду будут валяться изуродованные трупы.

— Нет, сэр. Осмелюсь вам напомнить, что страх мистера Траверса перед грабителями заставил его закрыть все окна прочными железными решетками.

— Ах да, конечно. Сегодня я явно не в форме. — Я задумался. — Ну, допустим. Дай бог, чтобы ты оказался прав. Но всё равно меня не покидает ощущение, что чего-то ты не учёл. К великому моему сожалению, я не вижу другого выхода и поэтому готов привести твой план в исполнение. Как думаешь, в котором часу начнём?

— Не ранее полуночи, сэр.

— Значит, после двенадцати.

— Да, сэр.

— Решено. Ровно в двенадцать тридцать я засучу рукава и возьмусь за дело. Будь готов, Дживз.

— Слушаюсь, сэр.

ГЛАВА 22.

Не знаю почему, но в загородных домах, когда стемнеет, есть нечто такое, от чего мне становится не по себе. В Лондоне я могу прошляться всю ночь, вернуться к себе с первыми петухами и глазом не моргнуть, но стоит мне очутиться одному на природе после того, как все улеглись спать, по моей коже начинают бегать мурашки. Ночной ветерок теребит верхушки деревьев, ветки хрустят, кусты шуршат, и внезапно душа моя уходит в пятки, и я начинаю поминутно оглядываться, чтобы какое-нибудь семейное привидение, стеная и заламывая руки, не подкралось ко мне сзади.

Жутко неприятное чувство, а если вы думаете, меня утешала мысль, что вскоре мне предстоит ударить в самый громкий колокол в Англии и устроить панику типа «Свистать всех наверх» среди ни в чём не повинных людей, вы глубоко заблуждаетесь.

О пожарном колоколе Бринкли-корта я знал всё. Когда в него бьёшь, гремит по всей округе. Помимо того, что дядя Том не любил грабителей, ему ненавистна была мысль, что он может заживо поджариться во сне, поэтому при покупке поместья он самым тщательным образом проследил, чтобы рядом с домом повесили пожарный колокол, который, хоть и мог запросто довести человека до инфаркта, никак нельзя было спутать с ласковым щебетаньем ласточки.

Когда я был мальчиком и отдыхал на каникулах в Бринкли, дядя Том часто устраивал ложные тревоги, и я до сих пор не могу забыть, как вскакивал по ночам в полной уверенности, что наступил конец света и прозвучал трубный глас.

Должен честно признаться, воспоминания о том, на что способен этот колокол, удержали мою руку, когда ровно в 12.30 я очутился на условленном месте. Вид верёвки, выделявшейся на белой стене, и мысль о звоне и грохоте, которые должны были взорвать ночную тишину, лишь усилили то странное состояние, в котором я находился.

Более того, не стану от вас скрывать, по прошествии времени у меня появились самые настоящие пораженческие настроения во всём, что касалось плана Дживза. Если помните, малый не сомневался, что перед лицом жуткой смерти Гусик и Тяпа будут думать только о том, как бы им спасти Бассет и Анжелу, но лично я не разделял его беззаботной уверенности.

Я имею в виду, мне прекрасно известно, как ведут себя парни перед лицом жуткой смерти. Фредди Виджен, к примеру, один из самых галантных кавалеров в «Трутне», рассказывал мне, как при первых звуках пожарной сирены в отеле на взморье он оделся и выскочил на улицу за десять секунд, озабоченный только одной мыслью, а именно, безопасностью Фредди Виджена. Что же касается особ женского пола, Фредди готов был стоять внизу и ловить их в одеяло, но на большее он не советовал бы им рассчитывать.

А чем Огастес Финк-Ноттль и Хильдебранд Глоссоп отличались от Фредди Виджена?

Я стоял, нерешительно перебирая верёвку, и мне кажется, плюнул бы на это дело и пошёл бы спать, если бы вдруг не представил себе, что произойдёт при первом ударе колокола с Бассет, которая до сих пор колокола не слышала и не знала, на что он способен. По правде говоря, от одной этой мысли мне резко полегчало, и сомнениям моим пришёл конец. Я сжал руку, упёрся ногами в землю и дёрнул за верёвку изо всех сил.

Как я уже говорил, звук колокола не напоминал щебетанье ласточки. Когда я слышал его в последний раз, я отдыхал в комнате на другой стороне дома, и тем не менее соскочил с кровати так резво, словно подо мной разорвалась бомба.

Вообще-то, я ничего не имею против шума и громких звуков. Помню, однажды Конина Поттер-Пирбрайт притащил в «Трутень» полицейский свисток, подкрался ко мне сзади и начал в него дудеть, а я с лёгкой улыбкой откинулся в кресле, закрыл глаза и представил себе, что нахожусь в опере. А когда юный Тос, сын моей тёти Агаты, решил проверить, что будет, если он подожжёт пакет с фейерверком, это тоже не причинило мне особых неудобств.

Но пожарный колокол Бринкли-корта меня доконал. Дёрнув за веревку с полдюжины раз и чувствуя, что могу оглохнуть на всю оставшуюся жизнь, я пошёл к лужайке перед домом посмотреть, не пропали ли мои труды даром.

Можете мне поверить, даром они не пропали, по крайней мере в том смысле, что на лужайке было народа не меньше, чем (по образному выражению Анатоля) сельдей в бочке. Тут и там мелькали дядя Том в лиловом халате, тётя Делия в жёлто-голубой ночной рубашке, а также Анатоль, Тяпа, Гусик, Анжела, Бассет и, наконец, Дживз в перечисленном мною порядке. Все были на месте, и нельзя было сказать, что хоть одной головы недоставало.

Но (как вы понимаете, именно это меня озаботило, дальше некуда) по присутствующим было незаметно, что кто-то из них недавно занимался спасательными работами.

Само собой, я надеялся, что увижу Тяпу, участливо склонившегося над Анжелой под одним деревом, в то время как под другим Гусик будет лихорадочно обмахивать Бассет полотенцем. На самом же деле Бассет стояла рядом с тётей Делией и дядей Томом, которые в один голос уговаривали Анатоля не нервничать, а Анжела с Гусиком сидели на траве напротив друг друга с отсутствующими выражениями на лицах и потирали ушибленные места. Тяпа, ни на кого не обращая внимания, ходил по лужайке взад-вперёд в гордом одиночестве.

Вы не сможете со мной не согласиться: картина была удручающей, и когда я сделал знак Дживзу подойти, в душе моей бурлили чувства, о которых, надеюсь, вы догадываетесь.

— Итак, Дживз?

— Сэр?

Я всегда считал, что эти сэровские замашки до добра Дживза не доведут. Я бросил на малого суровый взгляд.

— В каком смысле «сэр»? Посмотри внимательно, Дживз. Оглянись вокруг. Твой план с треском провалился. Лопнул, как мыльный пузырь.

— При ближайшем рассмотрении, сэр, действительно можно сделать вывод, что события развернулись не так, как мы предполагали.

— Мы?

— Как я предполагал, сэр.

— Так-то лучше. Разве я не говорил, что ничего у тебя не выйдет?

— Насколько я помню, сэр, вы выразили сомнение по поводу удачного исхода дела.

— «Сомнение» не то слово. Сомнение здесь ни при чём. Я с самого начала утверждал, что твоя затея — чушь всмятку, плешь в полоску. Когда ты впервые заикнулся о своём плане, я назвал его отвратительным и был прав на все сто. Я тебя не упрекаю, Дживз. Не твоя вина, что у тебя произошёл вывих мозгов. Но впредь — прости, конечно, если я раню твои чувства, — я не намерен обращаться к тебе за советами, если речь не пойдёт о самых элементарных вещах. Я говорю тебе об этом открыто и прямо, Дживз. Надеюсь, ты понимаешь, что я предельно честен с тобой для твоей же пользы.

— Конечно, сэр.

— Я имею в виду, без хирургического вмешательства не обойтись, что?

— Совершенно верно, сэр.

— Я считаю:

— Прошу простить, что осмелился прервать вас, сэр, но мне кажется, миссис Траверс пытается привлечь ваше внимание.

И в этот момент громогласное «Эй!», которое могло слететь только с уст моей вышеупомянутой родственницы, убедило меня в правоте Дживза.

— Будь любезен, подойди-ка сюда на минутку, Аттила, если тебя не затруднит, — прогремел хорошо мне знакомый (и в некоторых случаях — любимый) голос.

По правде говоря, мне стало немного не по себе. До меня только сейчас дошло, что я ещё не придумал веской причины, которая смогла бы оправдать моё несколько странное поведение, а тётя Делия из-за куда более мелких проступков, чем объявления пожарных тревог в неурочный час, обрушивала на головы провинившихся проклятья, давая волю языку и не стесняясь в выражениях.

Однако, когда я к ней подошёл, она была внешне абсолютно спокойна. Лицо её вроде как застыло, если вы понимаете, что я имею в виду. Короче, глядя на неё, становилось ясно, что эта женщина страдает, но держит себя в руках.

— Ну, Берти, любимый, мы здесь, — сказала она.

— Вижу, — осторожно ответил я.

— Как тебе кажется, все на месте? Никто не отсутствует?

— По-моему, нет.

— Замечательно. Насколько приятнее дышать свежим воздухом, чем валяться в душной постели. Мне как раз удалось заснуть, когда ты затрезвонил в колокол. Ведь это ты в него затрезвонил, моё дорогое дитя, верно?

— Да, я звонил в колокол.

— Тебе захотелось дёрнуть за верёвочку? Или по другой причине?

— Я подумал, в доме пожар.

— А почему ты так подумал, мой маленький?

— Мне показалось, я видел пламя.

— Где, мой сладкий? Скажи своей тёте Делии.

— В одном из окон.

— Понимаю. Ты вытащил нас всех из постелей, потому что у тебя было видение.

В этот момент дядя Том фыркнул ещё громче и убедительнее, чем в своё время Тяпа, а Анатоль, чьи усы повисли до неприличия, установив своеобразный рекорд, пробормотал что-то о горбатых обезьянах, которым могила по колено, и, если не ошибаюсь, «regommier», что бы это ни значило.

— Я признаю, что ошибся. Приношу свои извинения.

— Не извиняйся, лапочка. Нам всем здесь очень нравится. Если не секрет, что ты делал в саду?

— Просто гулял.

— Понятно. Скажи, а ты долго ещё собираешься гулять?

— Нет. Я пойду домой.

— Прекрасно. Видишь ли, дело в том, что мне тоже хочется домой, а я не смогу заснуть, зная, что ты остался в саду наедине со своим богатым воображением. А вдруг тебе покажется, что в окне моей спальни сидит розовый слон, и ты начнёшь швырять в него кирпичами?: Ну ладно, Том, нам пора. Представление окончено: Да, мистер Финк-Ноттль?

Гусик, присоединившийся к нашей компании, буквально трясся от возбуждения.

— Послушайте!

— Я слушаю вас, Огастес.

— Послушайте, что нам делать?

— Лично я собираюсь лечь спать.

— Но дверь закрыта.

— Какая дверь?

— Входная дверь. Кто-то её затворил.

— Значит, я её открою.

— Но она не открывается.

— Тогда я войду в другую дверь.

— Но все другие двери тоже закрыты.

— Что? Кто их закрыл?

— Я не знаю.

Я высказал предположение:

— Может, ветер?

Тётя Делия бросила на меня один из своих взглядов.

— Не искушай меня, не надо, — умоляющим голосом произнесла она. — Только не сейчас, драгоценный мой.

И действительно, неожиданно я понял, что ночь сегодня выдалась на редкость тихой.

Дядя Том откашлялся и посоветовал забраться в дом через окно. Тётя Делия вздохнула.

— Каким образом? Может, это под силу Ллойд Джорджу или Уинстону Черчиллю? Даже не мечтай. После того как ты закрыл окна своими решётками, в них даже жулик не заберётся.

— Ах да. Конечно. Ну, тогда позвони.

— В пожарный колокол?

— В звонок.

— Зачем, Томас? В доме никого нет. Вся прислуга в Кингхэме.

— Но, пропади всё пропадом, не можем же мы оставаться в саду ночью.

— Почему? Мы всё можем. Когда Аттила берётся за дело, для хозяев и гостей загородного дома нет ничего невозможного. Сеппингз, естественно, взял ключ от чёрного хода с собой. Пока он не вернётся, ничто не помешает нам любоваться красотами природы.

В разговор вмешался Тяпа.

— Можно съездить в Кингхэм на машине и забрать ключ у Сеппингза.

Его предложение было встречено с энтузиазмом. Измученное лицо тёти Делии наконец-то расплылось в улыбке. Дядя Том с удовлетворением фыркнул, Анатоль буркнул что-то одобрительное на провансальском. И мне показалось, даже Анжела украдкой бросила на Тяпу восхищённый взгляд.

— Прекрасная мысль, — сказала тётя Делия. — Молодец, Глоссоп. Беги скорее в гараж. Не теряй ни минуты.

Когда Тяпа ушёл, присутствующие начали наперебой говорить о его уме и находчивости и одновременно проводить не слишком лестные (и весьма обидные) параллели между ним и Бертрамом. По правде говоря, я чувствовал себя как уж на сковородке, но мои мучения довольно быстро закончились, так как не прошло и пяти минут, как Тяпа вернулся.

Лицо у него было вытянутое.

— Послушайте, ничего не выйдет.

— Почему?

— Гараж заперт.

— Надо его открыть.

— У меня нет ключа.

— Покричи и разбуди Уотербери.

— Кто такой Уотербери?

— Наш шофёр. Его комната над гаражом.

— Но он ушёл на танцы в Кингхэм.

Это было последней каплей. До сих пор тётя Делия держалась и, как я уже говорил, внешне была абсолютно спокойна, но сейчас её прорвало. Она сбросила с себя несколько десятков лет и вновь превратилась в Делию Вустер времён улюлюканья и охотничьих рожков — темпераментную, ничего не боявшуюся девушку, которая частенько поднималась в стременах и, не стесняясь, на выразительном охотничьем языке высказывала егерям всё, что о них думала.

— Будь прокляты все шофёры-танцоры! Зачем шоферам танцевать, чтоб им пусто было?! Я с самого начала не доверяла этому человеку. Так и думала, что он танцор. Ну всё, это конец. Нам придётся торчать здесь до завтрака. Если слуги придут раньше восьми, я своим глазам не поверю. Бездельники все до единого. Сеппингза за уши из танцевального зала не вытащить. Я его знаю. У него джаз в голове. Будет стоять и хлопать как дурак, пока у него кожа с ладоней не слезет. Чёрт бы побрал всех дворецких-танцоров! Что такое Бринкли-корт? Респектабельный английский загородный дом или школа танцев? С тем же успехом я могла бы содержать пансионат для русских балерин! Ну, хорошо. Придётся остаться здесь, ничего не попишешь. Все мы превратимся в ледышки, кроме, — тут она бросила на меня ещё один из своих взглядов, который самый придирчивый критик не назвал бы добродушным, — кроме нашего обожаемого Аттилы, который, как я погляжу, одет достаточно тепло. Покоримся судьбе, а когда на лужайке будут валяться наши хладные трупы, попросим верного друга Аттилу прикрыть нас листьями. Несомненно, в знак уважения к усопшим он также ударит в пожарный колокол: А тебе что надо, мой милый?

Она гневно уставилась на Дживза, который последние несколько минут стоял рядом с ней в почтительной позе, слушая её речь и пытаясь привлечь к себе внимание.

— Если вы позволите, я внесу одно предложение, мадам.

Вам хорошо известно, что я не всегда одобрительно относился к Дживзу, прослужившему у меня уже несколько лет. У него имелись черты характера, из-за которых между нами часто пробегала чёрная кошка. Дживз относится к тем малым, которым если дать сами-знаете что, оттяпают как-там-это-называется. Иногда он допускает грубейшие ошибки, и мне известно, что однажды он назвал своего молодого господина «умственно отсталым». К тому же Дживз неоднократно, в чём вы сами могли убедиться, пытался обращаться со мной как с каким-то рабом или пеоном, и тем самым вынуждал меня время от времени прижимать его к ногтю.

Да, у Дживза была уйма недостатков.

Но в одном я не мог ему отказать. Хотите верьте, хотите нет, таинственный малый обладает магнетизмом. В нём есть нечто такое, что успокаивает и гипнотизирует. Насколько мне известно, он никогда не встречапся с взбесившимся носорогом, но если бы когда-нибудь это произошло, не сомневаюсь, что животное, встретившись с Дживзом взглядом, застыло бы на месте, грохнулось бы на землю, перевернулось бы на спину и задрыгало бы в воздухе лапами.

По крайней мере он угомонил тётю Делию, не менее опасную, чем взбесившийся носорог, практически мгновенно. Он просто стоял в почтительной позе, и, хотя у меня не было с собой секундомера, я мог бы поспорить, что прошло не более трёх с четвертью секунд, прежде чем тётя Делия разительно переменилась. Она растаяла как воск буквально на глазах.

— Дживз! Может, ты что-нибудь подумал?

— Да, мадам.

— О, боже! Неужели твой великий ум сработал в час нашей нужды?

— Да, мадам.

— Дживз, — дрожащим голосом произнесла тётя Делия, — прости, что я резко с тобой разговаривала. Я не соображала, что делала. Мне надо было знать, что ты подошёл не для того, чтобы просто поболтать. Скажи нам, что ты придумал. Поделись своими мыслями. Устраивайся поудобнее и успокой наши смятенные души. Порадуй нас, Дживз, Ты действительно сможешь нам помочь?

— Да, мадам, если один из джентльменов согласится совершить поездку на велосипеде.

— На велосипеде?

— У сарайчика садовника в огороде стоит велосипед, мадам. Возможно, один из джентльменов выразит желание прокатиться на нём в Кингхэм-Мэнор и забрать ключ от чёрного хода у мистера Сеппингза.

— Блестящая мысль!

— Благодарю вас, мадам.

— Это гениально!

— Благодарю вас, мадам.

— Аттила! — сказала тётя Делия, поворачиваясь и глядя на меня в упор.

По правде говоря, я этого ожидал. В ту самую секунду, когда необдуманные слова сорвались с уст недогадливого малого, у меня возникло предчувствие, что меня захотят сделать козлом отпущения, и я приготовился защищаться. Но не успел я и рта открыть, чтобы с присущим мне красноречием заявить, что не умею ездить на велосипеде, Дживз, будь он проклят, нанёс мне предательский удар ножом в спину.

— Да, мадам, лучше мистера Вустера вам никого не найти. Он профессиональный велосипедист. Мистер Вустер много раз с гордостью рассказывал мне об одержанных им победах.

Ничего подобного. Ни с какой гордостью я ни о чём ему не рассказывал. Только однажды я упомянул, — да и то потому, что мы смотрели в Нью-Йорке шестидневную велосипедную гонку, — так вот, я упомянул довольно интересный факт моей биографии: в возрасте четырнадцати лет, когда я проводил каникулы у какого-то викария, которому было поручено вдолбить в мою голову латынь, я выиграл на местных соревнованиях гонку с гандикапом среди мальчиков, певших в хоре.

Как вы понимаете, никакого отношения к тому, что я с гордостью рассказывал о своих победах, это не имело и иметь не могло.

К тому же, надеюсь, мне не надо вам объяснять, что Дживз был человеком светским и прекрасно знал, что в школьных состязаниях никакие профессионалы, как он меня обозвал, не участвуют. И, если не ошибаюсь, в своём рассказе Дживзу я особо подчеркнул, что в вышеупомянутых соревнованиях я получил полкруга форы, и что Вилли Плантинг, бесспорный фаворит, для которого выиграть гонку было раз плюнуть, вынужден был сойти с дистанции, потому что он позаимствовал велосипед старшего брата, не поставив старшего брата в известность, а старший брат появился как раз в момент выстрела из стартового пистолета, влепил младшему брату по уху и отобрал у него велосипед, отбив охоту и лишив возможности участвовать в данных соревнованиях. Да, Дживзу было об этом прекрасно известно, и тем не менее он говорил обо мне, как будто я был одним из парней в футболках, с головы до ног увешанных медалями, а моя цветная фотография время от времени мелькала на обложках журналов с надписью, что я проехал от угла Гайд-парка до Глазго на три секунды меньше, чем за час, или что-то в этом роде.

В это время (мало мне было Дживза) Тяпа подлил масла в огонь.

— Совершенно верно, — заявил он. — Берти всегда прекрасно ездил на велосипеде. Я помню, в Оксфорде он по вечерам раздевался догола и катался по учебному плацу, распевая комические песни. Нёсся, как ветер.

— Несись, как ветер, — возбуждённо сказала мне тётя Делия. — Несись быстрее ветра. Можешь по дороге распевать комические песни, я не возражаю. Если хочешь ехать голышом, ради бога, не стесняйся. Но с песнями или без песен, одетый или голый, уезжай как можно скорее.

Я обрёл дар речи:

— Но я уже не помню, когда в последний раз садился на велосипед.

— Вспомнишь.

— Я наверняка разучился ездить. У меня не осталось навыков.

— Упадёшь разок-другой, научишься. Навыки дело наживное.

— Но до Кингхэма много миль.

— Значит, чем быстрее ты уедешь, тем быстрее вернёшься.

— Но:

— Берти, мой мальчик.

— Но, прах побери:

— Берти, дорогой.

— Да, но прах побери:

— Берти, любимый.

Не прошло и минуты, как я мрачно шёл рядом с Дживзом в кромешной тьме, а тётя Делия громко советовала мне вслед вообразить, что я гонец, который принёс добрые вести от Аякса Генту. По правде говоря, никогда об этих деятелях не слышал.

— Итак, Дживз, — сказал я, и, можете мне поверить, голос мой был полон горечи, — вот к чему привёл твой великий план! Тяпа, Анжела, Гусик и Бассет друг на друга даже не смотрят, а мне придётся проехать восемь:

— Девять миль, сэр.

-:девять миль туда и девять миль обратно.

— Мне очень жаль, сэр.

— Что толку от твоей жалости? Где твой мерзопакостньй трясопед?

— Одну минуту, сэр.

Он подвел ко мне двухколёсное чудо, и я окинул его критическим взглядом.

— А где фонарь?

— Боюсь, фонаря нет, сэр.

— Нет фонаря?

— Нет, сэр.

— Но как же я поеду без фонаря? Я запросто могу куда-нибудь врезаться:

Я не закончил свою мысль и холодно посмотрел на зарвавшегося малого.

— Ты улыбаешься, Дживз? Тебя рассмешило, что я могу разбиться?

— Прошу прощенья, сэр. Я просто вспомнил историю, которую в детстве рассказывал мне мой дядя Сирил. Глупая история, сэр, хотя должен признаться, мне она всегда казалась забавной. Если верить моему дяде Сирилу, два человека, которых звали Николс и Джексон, решили однажды поехать в Брайтон на тандеме, но, к несчастью, на шоссе в них врезался пивной фургон. Когда на место происшествия прибыла спасательная команда, было установлено, что от силы удара велосипедистов буквально разорвало на куски и даже самый зоркий глаз не мог различить, какая часть принадлежала Николсу, а какая Джексону. В конце концов, после долгих размышлений, останки собрали вместе и похоронили их под именем Никсона. Я помню, что в детстве смеялся над этой историей до слёз, сэр.

Я заговорил не сразу. Сначала я взял себя в руки.

— Смеялся до слёз, что?

— Да, сэр.

— Тебе было смешно?

— Да, сэр.

— А твой дядя Сирил тоже смеялся до слёз?

— Да, сэр.

— Ну и семейка! Когда в следующий раз увидишь своего дядю Сирила, Дживз, передай ему от моего имени, что у него странное чувство юмора.

— Он умер, сэр.

— Хоть какое-то утешение. Ладно, давай сюда свой проклятый агрегат.

— Слушаюсь, сэр.

— Шины накачаны?

— Да, сэр.

— Цепь натянута, тормоза в порядке, скорости включаются?

— Да, сэр.

— Ну хорошо, Дживз. Это всё.

Тяпино утверждение, что в Оксфордском университете я катался в голом виде по учебному плацу колледжа, где мы учились, честно признаться, было более или менее правдивым. Однако, хоть он и не соврал, но изложил факты в искажённом виде, забыв упомянуть, что в тот день я основательно перебрал, а как вы понимаете, под влиянием винных паров парень готов к любым подвигам, на которые он не способен в здравом уме и трезвой памяти. Хотите верьте, хотите нет, я где-то читал или слышал, что некоторые типы, заправившись под завязку, обожали кататься на крокодилах.

Итак, вздохнув, я отправился в путешествие и начал крутить педалями, но сейчас я был трезв как стёклышко, и, естественно, прежнее мастерство меня оставило. Велосипед кидало из стороны в сторону, а в голову мне лезли всяческие истории о несчастных случаях, и в первую очередь та, которую только что рассказал мне Дживз.

Я невольно задумался о дяде Дживза, Сириле. Уму было непостижимо, что смешного он нашёл в полном уничтожении человеческого существа — по крайней мере, половины одного человеческого существа и половины другого — и зачем вообще рассказал об этом маленькому ребёнку. Лично я воспринял данное событие как одну из самых страшных трагедий, которые мне когда-либо доводилось слышать, и, можете не сомневаться, я довольно долго продолжал бы переживать по этому поводу, если бы вдруг на моём пути не попалась свинья.

На секунду мне показалось, что меня ждёт судьба Николса-Джексона, но, к счастью, резкий поворот вправо с моей стороны и резвый скачок влево, сопровождаемый хрюканьем, со стороны свиньи, позволили мне избежать столкновения и продолжить путь, хотя сердце моё бешено колотилось и порывалось выскочить из груди.

Сами понимаете, я испытал самое настоящее нервное потрясение. Раз свиньи могли шляться по ночам, значит моё предприятие было рискованным, дальше некуда. Я тут же задумался об опасностях, которые подстерегали велосипедиста без фонаря в темноте на каждом углу, и сразу вспомнил рассказ одного моего приятеля, утверждавшего, что в деревенской местности владельцы козлов навязывают их на цепь, и, когда животные перебегают через дорогу, цепь натягивается, создавая угрозу всему живому, включая велосипедистов.

Он (мой приятель) даже рассказал мне об одном своём друге, который так запутался в цепи, что козёл протащил его семь миль по пересечённой местности, после чего он (друг, а не козёл) ходил пришибленный всю свою жизнь. А ещё один парень, насколько мне было известно, врезался в слона, который смылся из бродячего цирка.

Короче говоря, тщательно всё взвесив, я пришёл к выводу, что сдуру позволил своим ближайшим и дражайшим уговорить себя отправиться в путь, полный неизведанных опасностей, где со мной могли случиться всякие несчастья, за исключением разве что укуса акулы.

Однако с козлами и слонами мне повезло: я не встретил ни тех, ни друтих. Что же касается всего остального, моё положение было, хуже не придумаешь.

Сами понимаете, я зорко наблюдал за дорогой, чтобы не врезаться в тех самых козлов и слонов, а тем временем на меня со всех сторон гавкали собаки, и к тому же я чуть было не умер от разрыва сердца, когда подкатил к дорожному указателю и увидел, что на нём восседает сова, как две капли воды похожая на мою тётю Агату. Сначала я даже воспринял это как должное (надеюсь, теперь вы понимаете, в каком возбуждённом состоянии я находился и до какой степени в голове моей всё перемешалось), но потом разум взял верх, и, хорошо зная замашки тёти Агаты, я рассудил, что она ни за какие коврижки не полезет на дорожный указатель, чтобы просидеть там всю ночь. Уняв дрожь в коленках, я отправился дальше.

И если даже оставить в стороне моё душевное состояние, Бертрам Вустер, добравшийся в конце концов до Кингхэм-Мэнора и едва стоявший на ногах от усталости и ломоты во всём теле, коренным образом отличался от Бертрама Вустера — весёлого и беззаботного boulevardier с Бонд-Стрит и Пикадилли.

Даже непосвящённым с первого взгляда стало бы ясно, что и Кингхэм-Мэноре этой ночью взялись за дело не на шутку. Окна ярко светились, музыка гремела, и ещё с улицы было слышно шарканье ног дворецких, лакеев, шофёров, горничных, служанок, судомоек и, в чём я не сомневался, поваров, желавших хоть один раз в жизни отдохнуть от кухни. Короче говоря, в Кингхэм-Мзноре веселье было в полном разгаре.

Оргия происходила на первом этаже здания в зале с застеклёнными дверьми, распахнутыми настежь, и я остановился перед одной из них. Оркестр играл живую, заводную мелодию, и при других обстоятельствах мои ноги начали бы пританцовывать сами собой. Но сейчас у меня были дела поважнее танцев. Мне нужен был ключ от чёрного хода, и чем скорее, тем лучше.

Глядя на толпу, перемещавшуюся по залу, я пытался отыскать в ней Сеппингза, и в конце концов мне это удалось: он выделывал какие-то немыслимые кренделя и носился как угорелый. Я несколько раз окликнул его по имени, но он был слишком увлечён и ничего не видел и не слышал вокруг. Подождав, пока обезумевший дворецкий допляшет до двери, я привлёк к себе его внимание, ткнув пальцем под рёбра.

От неожиданности он подпрыгнул, отдавив своей партнёрше обе ноги сразу, и повернулся ко мне, гневно сверкая глазами. Однако, убедившись, что перед ним Бертрам, он сразу же остыл. На его лице появилось изумлённое выражение.

— Мистер Вустер!

Я не собирался вести с ним долгих разговоров.

— Не «мистер Вустер», а ключ от чёрного хода, — резко сказал я. — Мне нужен ключ от чёрного хода, Сеппингз.

Казалось, он не уловил мою мысль.

— Ключ от чёрного хода, сэр?

— Вот именно. Ключ от чёрного хода Бринкли-корта.

— Но ключ в Бринкли-корте, сэр.

Я раздражённо прищёлкнул языком.

— Мне не до смеха, мой добрый старый дворецкий, — сказал я. — Я проехал девять миль на полуразвалившейся швейной машинке не для того, чтобы выслушивать плоские шутки. Ключ лежит в кармане ваших брюк.

— Нет, сэр. Я отдал его мистеру Дживзу.

— Вы: что?!

— Да, сэр. Перед моим уходом мистер Дживз обратился ко мне с просьбой отдать ему ключ от чёрного хода, так как он собирался погулять вечером. Мы договорились, что он оставит ключ снаружи на оконном карнизе кухни.

У меня отвалилась нижняя челюсть. Я уставился на Сеппингза во все глаза. Руки у него не дрожали, взгляд был ясный. Он ничем не напоминал дворецкого, основательно заложившего за воротник.

— Вы хотите сказать, что всё это время ключ был у Дживза?

— Да, сэр.

Я не мог вымолвить ни слова. Вполне объяснимые чувства сдавили мне горло до такой степени, что у меня отнялся язык. Само собой, я был в растерянности и не понимал, почему так произошло, но одно я знал твёрдо: как только я проеду на своём дурацком драндулете девять миль до Бринкли-корта и окажусь на расстоянии полусогнутой руки от Дживза, я постараюсь не медля ни минуты выяснить, почему он вдруг решил подложить мне свинью. Зная о том, что в любую секунду может разрядить обстановку, Дживз заставил тётю Делию торчать на лужайке en desbabille, и, хуже того, он спокойно стоял и смотрел, как его молодой господин отправляется в никому не нужное восемнадцатимильное путешествие.

Мне никак не верилось, что Дживз на такое способен. Я бы ещё не удивился, если б так поступил его дядя Сирил, у которого было не всё в порядке с чувством юмора, но Дживз:

Я вскочил на велосипед, едва удержавшись от крика боли, когда натёртая часть моего тела прикоснулась к жёсткой коже седла, и отправился в обратный путь.

ГЛАВА 23.

Помню, Дживз как-то сказал мне (забыл по какому поводу, возможно, ни с того ни с сего, как он часто делает, зная, что его словечки и хлёсткие выражения могут пригодиться мне в будущем), что в аду не сыщешь ярости такой, как в сердце девы оскорблённой. И до этого момента мне казалось, Дживз был абсолютно прав. Лично я никогда не оскорблял женщин, но Горилла Твистлтон как-то оскорбил одну свою тётю, наотрез отказавшись встретить её сына на вокзале Пэддингтон, угостить его ленчем и отправить в школу с вокзала Ватерлоо, после чего вышеупомянутая тётя не давала Горилле житья. Он поведал мне, что получил от неё не одно письмо, но их содержание отказался рассказать, заявив, что я всё равно ему не поверю. Кроме того, тётя прислала ему с дюжину гневных телеграмм и одну открытку с изображением памятника Павшим Воинам.

Так вот, как я уже говорил, до этого момента я не сомневался в том, что Дживз был прав. Хуже оскорблённых женщин нет ничего на свете, считал я. Оскорблённые женщины — в первую очередь, а все остальные — во вторую, таково было моё мнение.

Но сейчас мои взгляды резко переменились. Если хотите узнать насчёт ярости в аду, советую вам познакомиться с мужчиной, которого самым жульническим образом надули, заставив отправиться в долгое и никому не нужное путешествие на велосипеде ночью без фонаря.

Обратите внимание на слова «никому не нужное». Именно они ранили душу и, грубо говоря, наносили удар ниже пояса. Я имею в виду, если бы речь шла о том, что необходимо съездить за доктором, так как ребёнок умирает от крупа, или быстро смотаться в одно из заведений, потому что в доме закончились веселящие напитки, никто не бросился бы к велосипеду быстрее меня. Прозовите меня молодым Лохинваром, и вы не ошибётесь. Но пройти, так сказать, огонь, воду и медные трубы ради того, чтобы удовлетворить чьё-то болезненное чувство юмора: Вы меня простите, но это уже ни в какие ворота не лезет, и я не собирался этого терпеть ни за какие коврижки.

Поэтому, как вы сами понимаете, хотя Провидение, которое хранит всех добрых людей, надо мной сжалилось, и на обратном пути я не встретил ни козлов, ни слонов, к входной двери Бринкли-корта подкатил злой, хмурый и мстительный Бертрам. А когда я увидел, как мне навстречу спускается с крыльца чья-то тёмная фигура, я приготовился высказать всё, что было у меня на уме, душе и языке.

— Дживз! — произнёс я сквозь стиснутые зубы.

— Это я, Берти!

Голос, прозвучавший в моих ушах, почему-то напомнил мне сладкий сироп, и даже если б я не узнал Медлин Бассет, я, вне всяких сомнений, немедленно догадался бы, что вижу перед собой не того человека, с которым мне хотелось разобраться как можно скорее. Сами понимаете, фигура, стоявшая передо мной, была в твидовом платье и обратилась ко мне по имени, а Дживз, несмотря на все его недостатки, не носит юбок и не называет меня Берти.

Само собой, после ночной битвы с кожаным седлом мне меньше всего на свете хотелось видеть Медлин Бассет, но вежливость — прежде всего.

— Салют! — сказал я.

Наступило молчание, и я принялся осторожно массировать икры. Надеюсь, не надо объяснять, что я говорю о своих икрах.

— Вам удалось попасть в дом? — спросил я, подразумевая, что в противном случае она не смогла бы переодеться в твидовое платье.

— О, да. Примерно через четверть часа после того, как вы уехали, Дживз нашёл ключ от чёрного хода на карнизе кухонного окна.

— Ха!

— Что?

— Нет, ничего.

— Мне показалось, вы что-то сказали.

— Нет, нет, ничего.

И я действительно замолчал. Прямо-таки загадочная история, но каждый раз, когда мы оставались с девицей наедине, беседа у нас не клеилась, хоть убейся. Шептал ночной ветерок, но не Бассет. Чирикала птичка, но ни звука не слетало с уст Бертрама. Просто поразительно, до какой степени один вид этой особы лишал меня дара речи, да и она в моём присутствии вела себя так, словно язык проглотила. Похоже, наша совместная жизнь после свадьбы мало чем отличалась бы от двадцатилетнего заключения в монастыре монахов-траппистов.

— Вы случайно не видели Дживза? — спросил я, усилием воли поборов свою молчаливость.

— Он в столовой.

— В столовой?

— Прислуживает за столом. Подаёт яйца, бекон, шампанское: Что вы сказали?

Я ничего не сказал. Я хмыкнул. Они пировали и веселились, нимало не заботясь о том, что меня, быть может, в это время козлы тащили по пересечённой местности или слоны топтали ногами. Мысль об этом была мне невыносима. Должно быть, такая же ситуация сложилась перед Великой Французской революцией: высокомерные дворяне торчали по своим замкам и в ус себе не дули, а страдальцы скитались где попало, борясь с несчастьями, сыпавшимися на их головы.

Голос Бассет вторгся в мои мысли:

— Берти?

— Да?

Молчание.

— Да? — переспросил я.

Нет ответа.

Совсем как в телефонном разговоре, когда кричишь в трубку: «Да? Да?», не подозревая, что твой собеседник ушёл попить чайку, но забыл тебя об этом предупредить.

Минуты через полторы её всё-таки прорвало:

— Берти, мне надо вам что-то сказать.

— Что?

— Мне надо вам что-то сказать.

— Да, я понял. Я спросил: «Что?».

— О, а я думала, вы не слышали, что я сказала.

— Нет, я слышал, что вы сказали, но не знаю, что вы хотели сказать.

— О, я поняла.

— Рад за вас.

Недоразумение было улажено, но её опять заколодило. Девица стояла, крутя пальцами и шаркая ногой взад-вперёд. Затем она выдала нечто потрясающее:

— Берти, вы часто читаете Теннисона?

— Если под рукой нет другой книги.

— Вы так удивительно похожи на рыцарей Круглого Стола из «Идиллий Королей».

Само собой, я о них слышал: Ланцелот, Галахад и куча других парней, но, убей меня бог, не понимал, с чего вдруг она решила, что я на них похож. Наверняка спутала меня с какими-то своими знакомыми. От неё чего угодно можно было ждать.

— В каком смысле?

— У вас такое большое сердце, такая добрая душа. Вы такой благородный, такой бескорыстный, такой великодушный. Вы один из самых великодушных людей, которых я встречала в своей жизни.

Ну, сами понимаете, что можно ответить, когда тебя так нахваливают? Дурацкое положение. Кажется, я пробормотал: «Да ну, бросьте» — или что-то в этом роде и принялся смущённо потирать свои больные места. Она опять умолкла, но когда я невольно взвыл, нажав на одно из больных мест слишком сильно, дар речи к ней вернулся.

— Берти.

— Да?

Она судорожно сглотнула слюну.

— Берти, вы способны на великодушный поступок?

— Само собой. Разумеется. А в чём дело?

— Но вам придётся пройти испытание, Берти. Страшное испытание. Вам придётся пройти испытание, через которое прошли немногие.

По правде говоря, я не пришёл в восторг.

— Видите ли, — неуверенно произнёс я, — всегда рад помочь, к вашим услугам и всё такое, но велосипед меня совсем доконал, я весь в синяках, особенно: э-э-э, весь в синяках. Если надо сбегать наверх за:

— Нет, нет, вы не поняли.

— Ну, не вполне.

— О, мне так тяжело: Как же я: Неужели вы не можете догадаться?

— Нет. Не могу.

— Берти: Отпустите меня!

— Но я вас не держу.

— Освободите меня!

— Ос:

А затем, внезапно, я прозрел. Должно быть, усталость взяла своё, и поэтому я не сразу сообразил, почему она пристала ко мне, как банный лист.

— Что?!

Меня покачнуло, а так как я всё ещё держал велосипед, педаль подскочила и въехала мне по икре. Но я даже не поморщился. Мне хотелось пуститься в пляс от восторга.

— Освободить вас?

— Да.

Я был намерен внести полную ясность в этот вопрос.

— Вы хотите всё отменить? Решили опять заняться Гусиком, что?

— Только с вашего великодушного согласия.

— Я согласен. Не сомневайтесь ни на минуту.

— Но я дала вам слово.

— Бог с ним, со словом.

— Значит, вы:

— Не продолжайте, не надо.

— Ох, Берти!

Она закатила глаза и восхищённо прошептала себе под нос: «Рыцарь без страха и упрёка», а я, желая отделаться от неё побыстрее, сказал, что мне за шиворот попала песчинка и я хочу переодеться.

— А вы бегите скорей к Гусику, — посоветовал я, откланиваясь, — и сообщите ему, что всё хорошо.

Она то ли всхлипнула, то ли икнула, а затем кинулась вперёд и поцеловала меня в лоб. Неприятное ощущение, но, как выразился бы Анатоль, нет добра без худа.

В следующую секунду девица галопом умчалась в столовую, а я, зашвырнув велосипед в кусты, пошёл к себе в комнату.

Я не стану распространяться о своих чувствах. Я думаю, вы прекрасно понимаете, что я вознёсся на седьмое небо, если не выше. Можете сколько угодно говорить о парнях с верёвками на шеях, у которых должны вот-вот выбить из-под ног табуреты, когда внезапно появляется всадник с приказом о помиловании, я вам точно могу сказать: радость этих парней — ничто. Я имею в виду, ничто по сравнению с той радостью, которую я сейчас испытывал. Их радость моей радости и в подметки не годилась. Вам удастся еще лучше понять мои чувства, если я признаюсь, что, пересекая холл, вдруг ощутил в себе такую любовь ко всему человечеству, что даже о Дживзе подумал снисходительно.

Я поставил ногу на первую ступеньку лестницы, когда окрик: «Салют!» заставил меня обернуться. За моей спиной стоял Тяпа. Очевидно, его послали, если так можно выразиться, за подкреплениями, потому что он держал в руках несколько пыльных бутылок из погреба.

— Привет, Берти, — он рассмеялся мне в лицо. — Уже вернулся? Ты похож на потерпевшего кораблекрушение. Случайно не попал под паровой каток?

В другое время я вряд ли стерпел бы его идиотские шутки. Но сейчас я готов был простить что угодно и кому угодно и позтому поспешил сообщить Тяпе хорошие новости.

— Тяпа, старина, Бассет выходит замуж за Гусика Финк-Ноттля.

— Надо же, как обоим не повезло.

— Разве ты не понимаешь? Неужели тебе не ясно, что это значит? Анжела теперь свободна как птичка, и если ты:

Он зашёлся смехом, не в силах остановиться, и внезапно я понял, что у Тяпы поехала крыша. По правде говоря, эта мысль мелькнула в моей голове, как только я его увидел, но тогда я успокоил себя, объяснив странное поведение и всклокоченный вид бедолаги тем, что он явно был под мухой.

— Боже великий! Ты отстал от жизни, Берти. Впрочем, хочешь быть в курсе событий, не шляйся по ночам на велосипедах. Мы с Анжелой тыщу лет назад всё выяснили.

— Что?!

— Что слышишь. Подумаешь, размолвка! Я уступил, она уступила, и дело в шляпе. Мы обо всём переговорили, и она забрала свои слова о моём двойном подбородке обратно, а я признал её акулу. Проще простого. Помирились в шесть секунд.

— Но:

— Прости, Берти, я не могу болтать с тобой всю ночь. Меня ждут. Мы проводим в столовой очень важное мероприятие.

В подтверждение его слов из вышеупомянутого помещения прогремел голос, который невозможно было не узнать.

— Глоссоп!

— Здесь!

— Где тебя носит?

— Иду, иду.

— Не копайся. О-го-го! У-лю-лю!

— Жаль, нет охотничьих рожков, — сказал Тяпа. — Сегодня твоей тёте не сидится на месте. Не могу утверждать наверняка, но, похоже, Анатоль сначала заявил о своём уходе, а потом согласился остаться, и к тому же твой дядя вручил ей чек для её журнала. Подробностей я не знаю, но она сама не своя от счастья. Ну ладно, пока. Мне некогда.

Если бы вы предположили, что Бертрам Вустер на мгновение превратился в соляной столб, вы не отклонились бы от истины. То, что я услышал, никак не укладывалось у меня в голове. Когда я уезжал, Бринкли-корт напоминал похоронное бюро, где на каждом шагу можно было встретить разбитые сердца, когда же я вернулся, дом стал похож на земной рай. Сами понимаете, я растерялся, дальше некуда.

Продолжая недоумевать, я принял ванну. Игрушечный утёнок всё ещё сидел в мыльнице и терпеливо ждал, когда им займутся, но, по правде говоря, мне было не до него. Как в тумане, я вернулся к себе в комнату. Рядом с моей кроватью стоял Дживз. И доказательством моего не совсем нормального сост. послужили мои первые слова, обращённые к Дживзу, которые не содержали ни строгой отповеди, ни даже упрёка в его адрес.

— Послушай, Дживз!

— Добрый вечер, сэр. Мне только что сообщили, что вы вернулись. Надеюсь, вы удачно сьездили.

В другое время подобная реплика пробудила бы зверя в Бертраме Вустере. Сейчас же я пропустил её мимо ушей. Мне хотелось только одного: докопаться до истины.

— Но, послушай, Дживз, что?

— Сэр?

— Что все это значит?

— Вы имеете в виду, сэр:

— Имею. Ты прекрасно понимаешь, о чём идёт речь. Что произошло с тех пор, как я отсюда уехал? Похоже, тут все помешались от счастья?

— Да, сэр. Я рад доложить вам, что мои усилия увенчались успехом.

— В каком смысле, твои усилия? Уж не хочешь ли ты сказать, что твой идиотский пожарный план сработал?

— Да, сэр.

— Не валяй дурака, Дживз. Твой план лопнул, как мыльный пузырь.

— Не совсем, сэр. Боюсь, я не был вполне откровенен с вами, сэр, когда предложил вам позвонить в пожарный колокол. Я не ждал, что сигнал тревоги сам по себе приведёт к желаемым результатам. Но, с вашего разрешения, сэр, он сослужил мне службу и позволил развернуться событиям, которые помогли успешному разрешению всех вопросов.

— Ты сам не понимаешь, что говоришь, Дживз. Чушь какая-то.

— Нет, сэр. Леди и джентльмены обязательно дожкны были покинуть дом, чтобы у меня появилась возможность продержать их на улице какое-то время.

— Ничего не понял.

— Мой план был основан на психологии, сэр.

— Каким образом?

— Широко известен факт, что ничто так не объединяет индивидуумов, имевших несчастье поссориться, как общая неприязнь к определённой персоне. Если позволите привести в пример мою семью, сэр, в моменты домашних неурядиц, стоило нам пригласить в гости тётю Анни, все недоразумения между домашними улаживались в мгновение ока. Даже те, кто друг с другом не разговаривали, ополчались против тёти Анни в своём стремлении высказать о ней всё, что они думали. Поэтому, сэр, у меня не вызывало сомнений, что как только леди и джентльмены поймут, что по вашей вине им всю ночь придётся провести ночь в саду, они невзлюбят вас до такой степени, что рано или поздно объединятся, чтобы поделиться мнениями о вашей особе, и в результате придут к полному согласию.

Я много что мог сказать по этому поводу, но Дживз продолжал:

— Как я предполагал, так и произошло, и вы убедились в этом сами, сэр. После того, как вы уехали, все без исключения принялись ругать вас на все лады, и, если позволите использовать это выражение, сэр, лёд тронулся. Буквально через несколько минут мистер Глоссоп прогуливался с мисс Анжелой под деревьями, рассказывая ей забавные истории о том, как вы учились в Оксфорде и выслушивая от неё в ответ некоторые пикантные подробности вашего детства; тем временем мистер Финк-Ноттль на лужайке говорил мисс Бассет о ваших школьных подвигах, а миссис Траверс объясняла Анатолю:

Я обрёл дар речи.

— Вот как? Всё понятно. А сейчас, должно быть, из-за твоей трижды проклятой психологии тётя Делия не захочет смотреть в мою сторону, и я не осмелюсь показаться в её доме много лет: Много лет, Дживз, в течение которых Анатоль будет готовить обед за обедом, ленч за ленчем, завтрак за:

— Нет, сэр. Именно для того, чтобы предотвратить подобный исход дела, я предложил вам поехать в Кингхэм-Мэнор на велосипеде. Когда я сообщил леди и джентльменам, что нашёл ключ, и они неожиданно поняли, что напрасно отправили вас в столь длительное путешествие, их раздражительность тут же сменилась весёлым изумлением. Они смеялись от души, сэр.

— Смеялись, что?

— Да, сэр. Боюсь, на некоторое время вы станете предметом добродушных насмешек, но не более того. Если позволите мне использовать это выражение, всё прощено и забыто, сэр.

— Вот как?

— Да, сэр.

Я задумался.

— Похоже, ты всех расставил по своим местам, Дживз.

— Да, сэр.

— Тяпа и Анжела опять помолвлены. Гусик и Бассет наконец-то вместе. Дидя Том раскошелился на «Будуар миледи». Анатоль остаётся.

— Да, сэр.

— Ну ладно, будем считать, всё хорошо, что хорошо кончается.

— Очень удачно сказано, сэр.

Я вновь задумался.

— И всё же твои методы грубы, Дживз.

— Нельзя приготовить омлет, не разбив яиц, сэр.

Я встрепенулся.

— Омлет? Послушай, ты можешь приготовить мне омлет?

— Конечно, сэр.

— А принести полбутылки чего-нибудь?

— Вне всяких сомнений, сэр.

— Тащи их сюда, Дживз, и чем скорее, тем лучше.

Я забрался в постель и откинулся на подушки. Должен признаться, моя любовь ко всему человечеству постепенно угасала. У меня болело всё тело, в особенности сами знаете где, и утешением мне служило лишь то, что я больше не был помолвлен с Медлин Бассет. Впрочем, ради этого стоило пострадать. Да, рассматривая дело со всех сторон, я пришёл к выводу, что Дживз потрудился на славу, и когда он вернулся, выполнив мой заказ, я доброжелательно ему улыбнулся.

Он почему-то не ответил на мою улыбку. И вообще, Дживз выглядел озабоченным. К сожалению, мои подозрения, как выяснилось позднее, подтвердились.

— Что-то случилось, Дживз? — участливо спросил я.

— Да, сэр. Прошу меня простить, но в связи с последними событиями, я не успел доложить вам об этом раньше. Боюсь, я допустил оплошность, сэр.

— Да, Дживз? — спросил я, с наслаждением отправляя в рот порцию омлета.

— Речь идёт о вашем клубном пиджаке, сэр.

Меня охватил такой ужас, что я поперхнулся и долго не мог откашляться.

— Мне бесконечно жаль, сэр, но когда я гладил ваш пиджак сегодня днём, моя небрежность привела к тому, что я оставил на нем раскалённый утюг. Мне очень неприятно, сэр, но, боюсь, вы больше не сможете его носить.

В комнате наступила та самая тишина, которую в самом начале моего рассказа я назвал зловещей.

— Я приношу вам свои самые искренние извинения, сэр.

Должен признаться, на какое-то мгновение гнев Вустеров, заставлявший их врагов трепетать от страха, сковал мои мышцы и чуть было не вырвался наружу, но, как мы говорим на Ривьере, a quoi sert-il? Как вы понимаете, гн. Вуст. мне в данном случае ничем помочь не мог.

— Ну ладно, Дживз. Можешь идти.

— Слушаюсь, сэр.