Пилюля.

Николай Блохин. Пилюля.

…Дверь открылась, и из комнаты вышла заплаканная молодая женщина. Она остановилась посреди коридора, достала из сумочки измятый носовой платок, поднесла его к лицу, то ли высморкалась, то ли всхлипнула, закрыла сумочку и, гордо подняв голову, быстро зашагала к выходу.

– Следующий, заходите, – послышался усталый голос. Бабукин поднялся, не глядя на жену стал поправлять галстук. Ирина нервно кусала губы.

– Пошли, – неестественно решительным голосом сказал Бабукин, – люди ждут.

Ирина встала с кресла, и супруги поспешно втиснулись в небольшую комнатку. У окна за громоздким канцелярским столом сидели две женщины. Та, что помоложе, чёрненькая, уткнулась носом в толстую книгу. Та, что постарше, в строгом синем костюме, в очках, писала в конторской тетради. Поставив жирную точку, она подняла глаза.

– Фамилия?

– Бабукины, – прошептал Владимир Иванович.

– Молчи, изверг, – Ирина толкнула мужа локтем в бок и громко повторила: – Бабукины мы.

Женщина в очках подвинула к себе стопку папок, пошуршала завязками, вынула заполненный типо-графский бланк.

– Это ваше заявление? – спросила она.

– Наше, – вздохнул Бабукин и снова получил локтем в бок.

– Наше заявление.

Женщина читала быстро, пропуская слова:

"В Бебелевский районный загс Бабукина Владимира Ивановича и Бабукиной Ирины Константиновны… тэ-тэ-тэ… просим расторгнуть наш брак… тэ-тэ-тэ… не сошлись характером… тэ-тэ-тэ… страховой сбор уплачен… гу-гу-гу… сентября сего года".

– Садитесь, – женщина в очках отложила заявление в сторону. Бабукины сели.

– Значит, не сошлись характерами?

Владимир Иванович открыл рот, но супруга уже бойко тараторила:

– Это ж какая нормальная жена станет терпеть мужа-пьяницу? Каждый день, каждый день приходит домой выпивши. А теперь ещё и дружков стал приводить – дома выпивать сповадились…

– Ты же сама с нами сидишь, – вставил Бабукин, – и пьёшь с нами наравне…

– А что мне прикажешь делать, когда твои оглоеды за стол садятся? На кухне торчать, огурцы вам из банки выковыривать? Во! – Ирина показала мужу под столом дулю.

– Вот так каждый день, – Бабукин с тоской посмотрел на инспектора загса, снова скромно опустил глаза и добавил: – И каждую ночь. Скандалит, ругается… Сил никаких нет.

– Сил у него нет! Слыхали? А у меня откуда силы берутся тебя обстирывать, штопать, готовить? Одним словом, разводите нас – и дело с концом!

– Успокойтесь, Ирина Константиновна. Расторжение брака оформить мне недолго. Может быть, мы сможем того… наладить… Помириться-то не пытались? Сколько лет вы состоите в браке?

Супруги молчали. Женщина в очках подняла руки над столом и стала сжимать и разжимать кулачки, потянулась, помассировала пальцами виски и продолжила свою пытку:

– Дети у вас есть?

– Какие дети! Полгода уже, нет… – Владимир Иванович стал вспоминать что-то, глядя в потолок, – шесть с половиной месяцев порознь спим.

– Нет у нас детей! – отрезала Ирина Константиновна и опять саданула мужа локтем в бок.

– Как много мы насилуем… – начала вдруг тёмненькая, что помоложе, неожиданно низким голосом (Бабукины вздрогнули), – как много мы насилуем нервы наши по пустякам. Вы подумайте: женщина, нежнейшее создание, ждёт мужа дома. Мужчину ждёт. Трепещет. А он является с друзьями… Водка эта мерзкая… Ах! – она снова уткнулась в книгу.

– Позвольте, – Бабукин забарабанил пальцами по столу, – вы же не в курсе, так сказать, дела…

– Ах, я всё, всё знаю. Она вас не понимает, ругается… Сварливая толстая баба…

– Это я толстая? – взвилась Ирина.

– Ах, я в переносном смысле, милая, в переносном. Ну, не толстая, ну, жёлчная, неряшливая. Понимаете? Для него толстая, для него неряшливая, не для меня, конечно. Он вас любит. И вы его любите. Просто вы все эгоисты, – и она с удовольствием повторила: – Э-го-ис-ты! Это я вам как врач говорю.

– Как врач? – хором удивились Бабукины.

– Как врач-психиатр. Моя специальность – психологический микроклимат в неблагополучных семьях. Здесь я на стажировке. Собираю, знаете ли, материал для диссертации…

– Вам диссертацию защищать, а у меня такое… Ну, невыносимо же, товарищи дорогие! – Ирина Константиновна всхлипнула. – Он меня доконает. На кого я стала похожа!

Докторша вдруг засмеялась, закрыла книгу, встала и легко прошлась по комнатке.

– Ирина Константиновна, вот вы не заметили, а какую характерную ошибку сделали! Все, все вы тут такие характерные! Вы говорите: "у меня", "он", "я"… И никто, никто не скажет: "мы", "у нас", "наше"… Вы, милочка, сознательно или подсознательно разделяете свою семью на "я" и "он", понимаете? Вы углубились в свои переживания и совершенно не хотите подумать о том, что и супругу вашему несладко. А, Владимир Иванович?

Бабукин сразу закивал головой:

– Несладко, товарищ… э-э-э… доктор. Она меня изводит своими скандалами. Мне уже нельзя с товарищами по работе дома у меня посидеть. Прихожу усталый, есть хочу, а она… – Владимир Иванович достал из пачки папиросу, продул мундштук, сунул в зубы, пожевал, пожевал, снова спрятал в пачку.

Доктор опять засмеялась:

– Ха-ха-ха! И вы, и вы углубились! "Она", "меня", "мне"… Ха-ха-ха! А попробуйте-ка влезть в её шкуру, Владимир Иванович, дорогой! Ну, встаньте на её место хоть разок. А?

– В шкуру? А она в мою шкуру влезала? Только и знает, что…

– И она, супруга ваша драгоценная, на ваше, Владимир Иванович, место стать должна. Должна понять вашу усталость, ваших друзей должна полюбить. И свою злость на вас на себе должна испытать… Ирина Константиновна, ну, представьте себе, внимательно представьте себе, что вы встретили приятеля, поболтать хочется. Хочется ведь? Можно бы и в кафе пойти, но вы устали, вас домой тянет. А что дома? Ругань, попрёки… Представляете? Трудно?.. Ну, тогда вы, Владимир Иванович, вообразите себе: вы в четырёх стенах, скучаете, ждёте – не дождётесь мужа…

– Мужа? Я жду мужа? – Бабукин с сомнением поглядел на доктора.

– Ха-ха-ха! Вот именно! – засмеялась басом доктор. – Вот именно, мужа! Ах, вы меня не хотите понять! А ведь вам помочь надо. Вам, дорогие мои, надо помочь преодолеть этот психологический барьер. Попробуйте мысленно поменяться ролями друг с другом!

Бабукины замялись.

Молодая врачиха перекинулась взглядом с инспектором загса и своим грудным голосом красиво пропела:

– "В далёкой Индии, стране чудес…" Она сняла со спинки стула изящную кожаную сумочку на длинном ремешке, затрещала молниями и поставила на стол небольшую картонную коробочку с яркими красно-синими иностранными надписями.

– Вот. Это вернёт вам всё. Вспомните, как вы смотрели друг на друга перед свадьбой. Как вы, Владимир Иванович, предупреждали все желания невесты, как вы, Ирина Константиновна, радовались его успехам, переживали его неудачи…

Врачиха вынула из коробочки аптечный пузырёк, свёрнутую вчетверо бумажку и торжественно посмотрела на Бабукиных. Владимир Иванович пожал плечами. Ирина смотрела куда-то вниз, комкала в руке сырой носовой платок. Инспектор загса дремала, сняв очки и положив голову на свои папки. Врачиха развернула бумажку. Вновь полился её ровный низкий голос.

– "Наше новое средство ПИСИН (от Реасе, что значит по-английски "примирение") поможет вам глубже проникнуть во внутренний мир партнёра, сгладит психологические противоречия, вызванные различием полов, даст женщине возможность глубже понять мужчину, а мужчине до конца оценить женщину. ПИСИН абсолютно безопасен! Многократно проверено Всеиндийской Фармакологической Ассоциацией! Изготовлен компанией "ИНДОФАРМ" по старинным рецептам: травы, листья, корни, ягоды. РАСФАСОВКА: в одной упаковке – две пилюли, розовая и голубая. ПРИМЕНЕНИЕ: женщине перед сном принять розовую пилюлю, мужчине – голубую. Запить холодной водой. ПРОТИВОПОКАЗАНИЯ: не рекомендуется принимать ПИСИН девушкам в возрасте до 14 лет и юношам до 16 лет".

Врачиха опять свернула бумажку, протянула пузырёк Бабукиным.

– Не благодарите. Благодарить будете потом. Если не поможет – что ж, приходите, ваше заявление о расторжении брака никуда не денется.

Бабукины поняли, что визит окончен. Ирина взяла пузырёк, и супруги вышли в коридор. Владимир Иванович полез за папиросами.

А на улице горела золотая осень. По жёлтому ковру опавших листьев к загсу стекались, держась за руки, молодые пары. Они удивлённо смотрели на хмурых Бабукиных, краснели, бледнели, переживали, готовились…

Ужинали, как всегда, молча. Вернее, молчал Владимир Иванович. Супруга, напротив, принялась за своё:

– Скоро, скоро твоя постная рожа перестанет на меня тоску наводить. Я к маме перееду. Господи, я тебе свою молодость отдала. Володенька, скажи, ты всё забыл? Анапу забыл? И как ты от сторожа убегал, забыл? И как я тебя, покусанного собакой, йодом мазала, забыл? А я ничего не забыла! Пьяных ночей я не забыла. Дурость твою, алкоголик, не забыла…

– Пилюли надо принять, – вспомнил Владимир Иванович. Ирина шмыгнула носом, принесла пузырёк. Бабукин налил в стаканы воду, повертел в руке голубую мужскую пилюлю. Ирина равнодушно кинула в рот розовую, гулко глотая, запила водой и отошла к раковине – мыть посуду. Владимир Иванович принял свою пилюлю, глубокомысленно осмотрел пустой пузырёк, зевнул, произнёс: "Маде ин Индиа", – и пошёл стелить свою раскладушку на балконе. Заснул он быстро, а Ирина ещё долго звенела тарелками на кухне. Она легла заполночь.

Следующий день тоже был выходным – воскресенье. Бабукин проснулся поздно. На перилах балкона возились воробьи. Владимир Иванович поёжился – всё-таки по утрам теперь прохладно – и откинул мешавшую прядь волос со лба. Странно… Он всегда стригся коротко, а последний раз был в парикмахерской всего неделю назад. Бабукин резко приподнялся. Жалобно скрипнули пружины раскладушки. На лицо снова упала длинная прядь льняных волос. Тело было каким-то чужим. Незнакомые полные руки с длинными ногтями… Бабукин тревожно ощупал себя. Под пижамой угадывались пухлые груди. Волосы лезли в уши, щекотали нос, закрывали глаза.

"Что со мной? Я сплю?" – Владимир Иванович ущипнул себя в мягкую грудь и аж подскочил от боли. Снова скрипнули пружины раскладушки. Дверь балкона отворилась, и на балконе появился незнакомый мужчина в ночной рубашке, с бигудями, стягивающими короткие каштановые волосики. Мужчина тоже беспокойно ощупывал себя. Он ошалело уставился на Владимира Ивановича и хрипло произнёс:

– Кто вы такая? Где Володя? Что со мной случилось?

Бабукин скрипнул зубами.

– Я Володя. Я в бабу превратился. Что же теперь делать?

– Не знаю, – сказал мужчина и заплакал.

– Ира, надо в загс бежать к этой… – Бабукин слез с раскладушки и неуверенно сделал шаг-другой по балкону.

– Сегодня воскресенье, – всхлипнула Ирина, – в загсе выходной.

– Ах ты чёрт! Но что же делать? До понедельника так и будем? А в понедельник мне в первую смену… Ладно, – Бабукин вздохнул, – будь что будет, надо умываться.

Принимая душ, Владимир Иванович с удивлением отметил, что, невзирая на заметную полноту, новое тело его было гибким, и он без труда вымыл спину мочалкой. Кое-как скрутив длинные волосы узлом на макушке, Бабукин почистил зубы, похлопал себя по крутым бёдрам и вышел в коридор.

Ирина занимала ванную гораздо дольше – пыталась самостоятельно побриться. С порезами на щетинистом подбородке она выглянула из ванной и жалобно попросила мужа помочь ей. Бабукин зарядил в станок новое лезвие, показал жене, как надо водить бритвой по щекам. Благодарная Ирина помогла Владимиру Ивановичу застегнуть лифчик.

Больше того, она достала для мужа из тумбочки новые финские колготки.

Завтрак всё же прошёл в напряжённом молчании. Ирина, против обыкновения, ела немного, почёсывала изрезанные щёки, то и дело промокала салфеткой зарёванные глаза. Владимир Иванович допил чай, закурил папиросу, невидящим взглядом уставился в стену. Ему вдруг смертельно захотелось выпить.

– Ира, – начал он издалека, – у нас, кажется, постное масло закончилось. Я схожу в магазин?

– Иди куда хочешь, – равнодушно сказала жена, – мне теперь всё равно. Впрочем, сахару тоже купи. И вермишели полкило яичной.

Владимир Иванович вышел из-за стола, насвистывая, подсел к туалетному столику, выбрал светлую губную помаду и стал наводить марафет…

На улице было холодно. Ноги в тонких колготках непривычно мёрзли, осенний ветерок поднимал юбку, которую то и дело приходилось одёргивать, лифчик нестерпимо давил грудь. "Как они в нём ходят?" – недоумевал Бабукин. Ирины туфли на высоких каблучках предательски бросали его из стороны в сторону.

– Напилась с утра, такая молодая, тьфу! – проворчал сзади скрипучий старушечий голос. – Совсем совесть потеряли…

– Сама ты напилась, старая галоша, – огрызнулся Бабукин и вспомнил о цели своего путешествия.

Только что пробило одиннадцать, заведение уже открыли, и Владимир Иванович занял очередь одним из первых. Поставив на столик стакан, он достал из сумочки папиросу, продул машинально мундштук, задумался.

– Барышня забыла дома спички? – прохрипел толстый краснорожий мужчина в драной меховой куртке и потёртых джинсах. Он чиркнул зажигалкой и поднёс дрожащей рукой огонёк к носу Владимира Ивановича. Бабукин прикурил, отпил вина. Нервное напряжение потихоньку спадало. Мужчина в куртке живо перенёс свой стакан за столик Владимира Ивановича.

– Одинокой женщине в столь ранний час, в выходной день…

– Чего тебе надо, козёл? – Бабукин отхлебнул вина и уставился в красные воспалённые глаза соседа. – Я не женщина, понял?

– Понял, – оживился тот, – но это дело поправимое.

– Я вообще не женщина, это одна видимость.

– Одна видимость, – согласился обладатель рваной куртки и вдруг обхватил Бабукина за плечи.

– А вот это ты оставь! – разъярился Бабукин. Собрав свои слабые женские силы, он оттолкнул мужчину и вышел из кафе.

– Тётя, сколько времени? – спросили откуда-то снизу…

Бабукин очумело брёл по улице. Приятный хмель обволакивал полное, но гибкое тело. Каблучки весело стучали по мостовой. Впереди, колыхая бёдрами, шла пышнотелая блондинка. Владимир Иванович присвистнул. Обычно стакана порт-вейна ему хватало только на то, чтобы слегка поднять настроение, опохмелиться, привести себя в форму. Но женский организм отреагировал на вино по-своему: в голове вертелись какие-то бешеные мелодии, грудь горела, жадный взор ощупывал плывущую впереди блондинку, ноги сами по себе несли Бабукина к ней.

– Эй, красавица! Куда спешишь, солнышко? Я вижу – нам по пути…

Красавица обернулась. Она и впрямь была на редкость хороша: золотые волосы, свежее, чуть полноватое лицо, не знающее косметики, высокая грудь, затянутая толстым мохнатым свитером.

– Что вам, девушка? – спросила блондинка, с интересом разглядывая Бабукина.

– Как вас зовут? – спросил Бабукин. Его слегка пошатывало.

Блондинка чуть помедлила.

– Меня зовут Георгий Александрович, – ответила она.

Бабукин радостно смотрел на девушку.

– Значит, вы тоже?

– Что тоже?

– Тоже писин? Загс? "В далёкой Индии…"?

Блондинка тревожно заглянула в глаза Бабукину.

– Я собрался разводиться с женой, – начала она, – врач посоветовал нам принять…

– Да, да, – обрадовался Бабукин, – врачиха посоветовала вам принять писин, и вы превратились в женщину…

– …А моя жена в мужчину, – закончил Георгий Александрович.

Наступила пауза. Они не знали, что делать. Наконец Бабукина осенило.

– Жора, надо отметить это дело…

…Через десять минут приятели сидели в парке на скамеечке. Жора открывал бутылку, Бабукин притащил из автомата с газводой два мокрых стакана. Прохожие с удивлением посматривали на полных светловолосых девушек, которые, оживленно беседуя, пили портвейн, жевали плавленые сырки, хохотали, курили, ощупывали друг дружку, взвизгивали и снова хохотали.

– …Галина моя никак не могла брюки застегнуть, – рассказывал Жора, – пуговицы-то справа, как и положено, а она штанов вообще сроду никогда не носила…

– Я с юбкой намучился, – вставил Бабукин, – ветром, понимаешь, её колышет…

– У тебя в ушах дырки есть? – спросил Жора. – Я хотел даже серёжки надеть, а дырки не просверлены.

Они проверили бабукинские уши – дырок тоже не оказалось. Бабукин порылся в Ириной сумочке, нашел пару клипс, подцепил на уши. Друзья снова захохотали…

Наступил полдень. Народу в парке прибывало. Грохот электрических машин с "Автодрома" смешивался с визгом, раздававшимся на "Американ-ских горках". Скрипело колесо обозрения. Смертельно пахло шашлыком.

Внезапно Бабукин и Жора услышали нестройные женские крики "держи!", "держи её!", и из-за поворота на аллею выбежала странная процессия. Десяток разъярённых женщин, размахивая зонтами, сумочками и шляпками, мчались за несущейся во весь опор молоденькой брюнеткой. Та басом хохотала, кричала: "Все, все вы одинаковые!", легко бежала по усыпанной жёлтыми листьями аллее.

– Она!! – завопил Жора, подхватил вконец за-хмелевшего Бабукина, и приятели подключились к погоне.

Пострадавшие от индийского снадобья (а сомнений не было: всё это, конечно же, были преображённые мужчины), налетая на прогуливающихся граждан, пытались догнать чёртову врачиху. Многие из преследователей были пьяны. Расстояние между ними и проклятой докторшей постепенно увеличивалось. То ли сказалась неопытность преследователей (затяните-ка себя в лифчик да встаньте на каблуки), то ли удерживали за ноги винные пары, но погоня явно не удавалась. Мало того что врачиха легко оторвалась от бедных "женщин", она явно издевалась над ними.

– Узнали? Узнали, каково в нашей шкуре? Берегите супруг ваших золотых! Ха-ха-ха-ха!

Она прокричала ещё что-то обидное своим низким голосом, выбежала из парка, вскочила на подножку трамвая и исчезла из виду. Последнее, что услышали преследователи, было: "Не ищите меня!".

Домой Бабукин пришёл, когда уже стемнело, – совершенно разбитый, с больной головой, со сбитыми каблуками, в порванных колготках. Ирины дома не было. По всей комнате валялись разбросанные предметы мужского туалета – Ирина подбирала выходной костюм из мужниного гардероба. "Интересно, как она завязывала галстук?" – подумалось Бабукину, и он стал медленно раздеваться. На пол упали мохеровая кофточка, затем джемпер, юбка, комбинация, ненавистный лифчик… Когда Владимир Иванович облачился в привычную пижаму (пришлось подвернуть рукава и штанины), в замочной скважине послышалось царапанье, дверь распахнулась, и на пороге возник знакомый мужчина – его жена, Ирина Бабукина. Куда там Владимиру Ивановичу! От Ирины так несло алкоголем, что даже изрядно выпившего Владимира Ивановича зашатало. Глаза Ирины Константиновны смотрели в разные стороны, изрезанные утром щёки успели вновь покрыться рыжей щетиной, пиджак (новый бабукинский пиджак!) вымазан в какой-то дряни, брюки расстёгнуты…

– Ира, ты в своем уме? На кого ты похожа? – прошептал Владимир Иванович.

– Я в-вам не Ира! М-ме-ня зовут Ири… ик!…на Ко-онстантиновна Баб-букина!

– В каком ты виде? Что с тобой случилось? – допытывался Владимир Иванович.

– Я… ик!.. гналась за эт-той. Которая в за-агсе лекар-рство дала. А пот-том я в-выпила. Не тебе одному м-можно!..

– Ты тоже гналась за докторшей? – подскочил Бабукин.

– Тож-же. С другими м-м-мужчинами…

– С мужчинами – в смысле, с женщинами?

– В смысле, с ними.

Бабукин так я не понял, с какой категорией пострадавших Ирина гналась за докторшей, но ясно было одно: она тоже, до или после той погони, в которой участвовал сам Бабукин, видела врачиху. Странное совпадение… Пока Владимир Иванович приводил в порядок разбежавшиеся мысли, Ирина скинула пиджак, вплотную подошла к мужу, тяжело задышала ему в лицо, затем обняла, поцеловала в накрашенные губы и стала валить не диван.

– Ты с ума сошла! Ты что, собираешься… – Бабукин яростно сопротивлялся. Ирина, пыхтя, расстегивала на нем пижаму. Бабукин засучил ногами и… проснулся.

Он лежал на раскладушке, на балконе, укрытый одеялом. Колючая щека его привычно царапала ладонь, Владимир Иванович радостно подскочил, бросился в комнату. Ирина, милая Ирина с распущенными длинными волосами сидела на диване и улыбалась сонными глазами.

– Володя, мне снился такой ужасный сон…

– Знаю, знаю! – Бабукин подсел на диван, чмокнул жену в щёку и, протянув руку, взял со стола сложенную вчетверо бумажку. Развернул её и удовлетворённо прочитал: "…Реасе, что значит по-английски "примирение".