Пасквиль, гнусный пасквиль !
Лучников Алан. Пасквиль, гнусный пасквиль !
Лучников Алан.
Пасквиль, гнусный пасквиль!
Предупреждение:
Все события, персонажи и печатные издания этого рассказа являются абсолютно вымышленными. Все совпадения с реально существующими событиями, персонажами и печатными изданиями, а также ассоциации с таковыми и аллюзии на таковых являются абсолютно случайными.
Посвящается***.
"Жила-была Катя.".
Цитата из этого рассказа.
I.
Однажды я написал рассказ.
Надо сказать, что в силу врожденной лени я предпочитаю быть скорее читателем, нежели писателем. Однако, ситуация была особенной - этот рассказ я обещал написать одному очень хорошему человеку. Чего не сделаешь для очень хорошего человека? - утешил себя я, опомнившись после обещания, и, памятуя о бессмертных словах Р.Л. Стивенсона ("рассказ... может написать каждый"), сел и написал.
Начинался он так: "Жила -была Катя. И была она очень хорошей девушкой...".
Рассказ тоже был неплохой.
Написав рассказ, я задумался: что же делать дальше? Он настоятельно требовал, чтобы его прочел кто-нибудь еще, кроме меня.
Позаимствовав у знакомого хакера программку для графоманов, позволяющую рассылать свои произведения сотне тысяч пользователей Рунета в день (по крайней мере, мой приятель утверждал, что именно таким результатом хвастались Святослав Логинов, Сергей Лукьяненко и еще несколько его клиентов), я свернул рассказ в трубочку и засунул в компьютер.
Но программу не запустил, так как вспомнил, что мой очередной интернет-пакет кончился, а новый я так и не приобрел, потому что по дороге заглянул в знакомый бар... встретил там старую знакомую, потом мы пошли в еще один бар, на этот раз незнакомый... дальше - что же было дальше? ммда... ну и в общем, не купил я себе пакет.
А еще вспомнил, что кто-то когда-то рассказывал мне о чрезвычайно популярной городской литературной газете... как же бишь она называлась? "Лягушка" не "лягушка" ... "жаба" не "жаба"... Что там якобы печатают даже рассказы детей детсадовского возраста, и при этом, прошу заметить, огромными тиражами! Окинув свое отражение в мысленном зеркале мысленным взором, я обнаружил, что, если писателей газета отбирает себе по возрасту - чем старше, тем охотнее печатают - то у меня есть все шансы. "Эгей! сказал я себе. - Не робей!".
И не сробел.
Найдя телефон газеты в городской справочной службе, я позвонил в редакцию. "Нет проблем, - ответили мне. - Отнесите рукопись рецензенту, и при положительном ответе мы вас возьмем". "Бюрократы" - подумал я, но рукопись понес.
Рецензент - помимо своей основной работы на благо "Тритона" подрабатывал пресс-секретарем в компании - естественном монополисте (так их обычно называют в скучных газетах типа "Санкт-Петербургских ведомостей", но что в их монополизме естественного, я, честно говоря, до сих пор не понял. Бывают ли неестественные монополисты? Напряженное размышление, посвященное мною этой проблеме как-то между третьим и четвертым послеобеденным коктейлем, привело лишь к выводу, что естественное не безобразно, а значит, есть безобразные монополисты и те, кто умудряются сохранить человеческий облик. Можно было надеяться, что рецензент вслед за своим работодателем его сохранил). Пройдя через коридоры, обшитые вековым дубом, я добрался до заветной двери. "Некто Лукаревич" - значилось на вызолоченной табличке. Интересно, "Некто" - это имя или часть фамилии?
Задумавшись над этой загадкой, я переступил порог.
Рецензент оказался маленьким щуплым человечком с огромным ястребиным носом, воинственно торчащим между ярко блестевших глаз.
- Что вам угодно? - нелюбезно осведомился он.
- Да вот, - сказал я смущенно. - Рассказ принес.
- Что? Рассказ? Давайте сюда.
- Я, может попозже зайду, - спросил я, слегка оробев.
- Ничего ничего, - сказал Лукаревич. Присядьте, подождите. Я с вашим братом быстро расправляюсь. - И углубился в чтение.
Оглядевшись, я не нашел стула, либо иного сидения, поэтому присел на пол возле стенки.
После пятиминутного молчания, прерываемого лишь похрустыванием карандаша на Лукаревичских зубах, рецензент поднял глаза.
- Вы - не Маркес, - сказал он.
- Нет, - сказал я, вставая. - Я - Смит. Пэ немое. Видите ли...
- Неважно, - ответил он. - Вы - не Маркес.
Я не нашелся, что возразить на столь глубоко верное утверждение.
Наступило молчание.
Через две минуты рецензент очнулся от векового сна, куда, казалось, погрузила его моя рукопись.
- Знаете что, - сказал он.
- Что? - спросил я.
- Вы, это, подправьте рассказик.
"Началось" - подумал я и Дрожащей Рукой отер пот с Хладного Чела.
- Как? - спросил я.
- Ну, например, кто тут у вас героиня?
- Кто? - спросил я.
- Что кто?
- Кто тут у меня героиня? - спросил я.
- Да, а кто тут у вас героиня? - спросил рецензент, видимо сбитый с толку.
Нннда... Ах да. Героиня у вас тут - студентка-медик, так?
- Ну-у-у, - протянул я, - она не совсем студентка и не совсем медик, понимаете, это такой идеальный образ...
- Неважно, - оборвал меня Лукаревич. - Суть в том, что публике это не понравится.
Я отер пот с Хладного Чела второй Дрожащей Рукой.
- Что не понравится? - спросил я.
- Понимаете, современная литература живет по своим законам. Один из них гласит:
"Vox populi vox dei", что означает: читателю не нужны героини - медики. Читателю нужны героини - не медики. Публика любит принцесс всяких, дочерей вице-королей... Знаете что! - воскликнул рецензент - и глаза его засияли, как будто в голову ему пришла оригинальнейшая мысль. - Подправьте-ка рассказик, а?
Через полчаса я вышел из кабинета Лукаревича, отирая пот с Хладного Чела третьей Дрожащей Рукой. Мы сошлись на том, что я все-таки подправлю рассказ.
Несмотря на то, что с рецензентом мы договорились встретиться над телом рассказа не позже следующей недели, все это время я не мог приступить к делу. Мне казалось это кощунством. Произведение искусства, написанное, без преувеличения, кровью моего сердца, сияло цельной, незамутненной, чистой красотой. Все там было на своих местах. Героиня была прекрасна, как вешний рассвет, как ясный летний день, как вечерняя звезда эльфийского народа ("Братство Кольца"; в главной роли - Лив Тайлер; не пропустите; скоро на экранах; Рождество 2001 года), ее окружали несколько хороших людей и несколько плохих; завязка, кульминация и развязка поражали своим идеальным сочетанием, вызывающим в памяти золотое сечение древнегреческой трагедии; одним словом, исправлять написанное было столь же немыслимо, как редактировать Бабеля.
И тем не менее, всякий рассказ должен быть напечатан; этот рассказ, не будучи исправлен, не мог быть напечатан; следовательно его нужно было исправлять.
Читатель! Чувство естественной стыдливости требует от меня, чтобы я укрыл от твоего нескромного, хотя и сочувственного взгляда, свои мучения (которые можно сравнить, наверное, только с мучениями паталогоанатома, расчленяющего тело своей любимой жены, чтобы дать заключение для судебной экспертизы: умерла ли любимая жена от алкогольного отравления либо от передозировки марихуаны. Правда, я знал только одного паталогоанатома, и у него не было жены - но кто знает, что он испытывал во время работы?). Взгляни на меня, стоящего перед дубовой дверью во второй раз.
II.
- Здравствуйте, - сказал я (естественно, уже с другой стороны двери).
- Что вам угодно? - осведомился Лукаревич, уткнувшись носом в ворох бумаг.
Видимо, это было его обычное приветствие.
- Да вот, - смущенно произнес я, - рассказ принес, подправленный, как мы и договаривались.
- Что, рассказ? Давайте сюда. Присядьте.
Присесть опять было некуда, поэтому я остался переминаться у края необъятного стола.
- Что? - отвлекся Лукаревич через минуту на поскрипывание паркета под моими подошвами. - Да-да, постойте. Я с вашим братом быстро расправляюсь.
На этот раз рецензент читал мое произведение не меньше получаса.
- Знаете что, - сказал он, сворачивая первый лист рукописи в самолетик и обкусывая ему левый закрылок. - Вы - не Борхес.
- Да-да, - сказал я, несколько удивленный тем, что, меня, кажется, опять приняли за какого-то армянина, - я - Смит. Пэ немое; видите ли...
- Неважно, - оборвал меня Лукаревич. - Вы - не Борхес.
- Да, - грустно согласился я. - Я - не он.
Воцарилось молчание. На исходе третьей минуты я поддернул брюки и уселся на край стола. Лукаревич, казалось, впал в летаргический сон. На исходе пятой минуты качания моей правой ноги, я, прочистив горло деликатным кашлем, произнес:
- Э-э-э, да. Так насчет рассказа. Давайте напечатаем, а? Вы посмотрели - я его подправил, как вы и просили. Вот, видите? - ткнул пальцем наугад в строчку на странице, еще не успевшей превратиться в советский истребитель МИГ-21. "Дочь вице-короля была чудо как хороша в это утро. Сама испанская инфанта не смогла бы с такой царственной небрежностью накинуть кружевную мантилью, из-под которой...". На слове "виднелись" безвольно лежала рука Лукаревича в грязной манжете. - Сюжетная линия полностью прояснена, характеры обрисованы четко, - журчал я, - кульминация...
- Знаете что, - вскричал рецензент. - Это же черт знает что! Это же черт знает что! Это же черт знает...
- Простите, - перебил его я, - вы не могли бы выражаться яснее?
- У вас героиня - кто?
- Кто? - спросил я.
- Что кто? - спросил Лукаревич.
- Кто у меня героиня? - спросил я.
- Да-да. Героиня. - повторил Лукаревич. - Героиня. Геро...
- КТО. У МЕНЯ. ГЕРОИНЯ!? - очень медленно произнес я . Это подействовало.
- У вас героиня - дочь вице-короля. И что? Она убегает из дома и поступает в медицинский институт. Там она влюбляется в однокурсника, который на самом деле испанский инфант. А в нее влюбляется другой однокурсник, который на самом деле шведский принц. А в него влюбляется девушка, которая учится курсом младше, и на самом деле принцесса Монако. А в нее... Это же бред!...
- Это - постмодернизм, - твердо возразил я. - И потом, вы сами попросили принцесс...
- К черту принцесс! Точнее, черт с ними, с принцессами! Но как, объясните мне, эта... принцесса Монако учится курсом младше, если вся история с главной героиней - как там ее зовут? Катарина! - происходит, когда Катарина только поступила в этот институт? На каком курсе учится эта... принцесса Монако? На нулевом? На минус первом?
- На подготовительном, - так же твердо ответил я.
Воцарилось неловкое молчание.
- Знаете что, - внезапно сказал Лукаревич. - Вы, это. Подправьте рассказик.
- Как? - спросил я внезапно севшим голосом христианского мученика, подводимого к арене со львами, оставленными без завтрака.
- Понимаете, современная литература живет по своим законам. Один из них гласит:
"Praemonitus Praemunitus", что означает: читателю не нужны героини-принцессы Лихтенштейна.
- Но моя героиня - не принцесса Лихтенштейна! - воскликнул я обиженно Неважно, - отрезал Лукаревич. - Непринцессы Лихтенштейна читателю тоже не нужны. Читателю нужна жизнь, понимаете? Жизнь. Жизнь во всей ее головоломной простоте и полноте! Жизнь!!! - вскричал щуплый рецензент, взлетев на стол. - К черту принцесс! Пишите о нищих! О бомжах! О солдатах! О библиотекарях и библиотекаршах!!!... - слезы. Вот что увидел я в его глазах, перед тем, как он закрыл лицо руками.
- Идите, мой мальчик, - прошептал он. Я знаю, вы можете писать. Просто подправьте рассказик. Подправьте рассказик. Подправьте...
Тихо ступая, я вышел из кабинета и закрыл дверь. - Рассказик, тихонько донеслось до меня из замочной скважины.
Перо бессильно описать следующую неделю моей жизни.
Придя домой, я поклялся себе, что ноги моей не будет больше в этом проклятом кабинете и что я навсегда забуду о литературе. Но в первую же ночь проснулся в холодном поту с криком, умершим в груди. Мне приснилась Катя, моя героиня, которую с такой любовью описал я в своем рассказе, и которую так беспощадно, сохранив лишь несколько милых черт, превратил мановением пера в манерную, жеманную, отвратительную дочь вице-короля. Она приснилась мне в белом платье, запятнанном кровью. Повсюду, повсюду была эта кровь, но не было видно ран, лишь на тонком правом запястье виднелась темная полоска, но она все время прятала свою правую руку за спиной, и так я и не разглядел, что это было - тонкий браслет, или цепочка, или может быть, шелковая нить?
Не было в моем рассказе ни дебила - испанского инфанта, ни его дружка шведского кронпринца; не было придурковатой принцессы Монако. Просто была девушка, прекрасная, как вешний рассвет, как ясный летний день, как вечерняя звезда эльфийского народа, окружали ее несколько хороших людей и несколько плохих, была история - смешная и немножко грустная, но с хорошим концом.
Продал я душу, продал душу этому дьяволу с огромным носом, но не заметил, что расплатились со мной фальшивой монетой.
И каждую ночь снилась мне Катя - как напоминание о моей жертве; и о том, что напрасна была эта жертва.
III.
- Нет, не напрасна была эта жертва. - С этими словами на устах я проснулся на седьмое утро. Почему-то не было того тоскливого страха, который сопровождал мое пробуждение предыдущие шесть дней. Прислушавшись к себе на секунду, я понял, в чем дело. На этот раз на Катином платье не было крови.
Я понял, что принял решение. Как бы то ни было, я должен довести дело до конца.
К Лукаревичу я вошел без стука. Рукопись с рассказом - в первоначальном его варианте - была у меня во внутреннем кармане. Там же лежало кое-что еще - но об этом чуть позже.
- Что вам угодно? - бросил Лукаревич, благожелательно созерцая мое отражение на полированной крышке стола.
- Рассказ принес, - сказал я. - Для "Тритона".
- Что? Рассказ? Давайте сюда. При...
- Спасибо, я постою.
Лукаревич удивленно поднял на меня глаза, но тут же опустил их в рассказ.
На этот раз ему хватило минуты.
- Знаете что, - начал он, сосредоточенно вытаскивая из нагрудного кармана новенький "Паркер" и тщательно примериваясь, куда бы вонзить свои резцы. - Вы - не Кортасар.
- Моя фамилия - Смит, - сказал я, вытаскивая из внутреннего кармана револьвер и упирая его Лукаревичу в лоб. - Смит. Пэ немое. А его фамилия Вессон, - продолжал я, взводя курок. - И мы хотим, чтобы мой рассказ был напечатан. В "Задушевном Тритоне". Тиражом ... Какой у вас там тираж?
- Сто тысяч экземпляров, - после некоторой паузы промычал рецензент, внимательно наблюдая за указательным пальцем моей правой руки.
- Тиражом сто тысяч экземпляров, - спокойно продолжил я, вынул левой рукой дискету и швырнул ее на стол. - Отошлите рассказ по мылу в редакцию. Когда выходит номер?
- В субботу, - выдавил из себя Лукаревич.
- Отлично, - сказал я. - Я подожду здесь. Мы подождем здесь, поправился я, пресекая легким нажимом ствола движение Лукаревича к двери.
Четыре дня ОМОН, группа "Альфа" и спецподразделение УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области по борьбе с терроризмом осаждали офис компании. Надо сказать, пренеприятные были для меня эти четыре дня. Хотя я и забаррикадировался в туалете на третьем этаже, облегчив таким образом себе физическое существование, Лукаревич порядком мне надоел. Я заткнул ему рот кляпом, предварительно связав руки за спиной, избавив себя таким образом от рассуждений о литературе, однако само его присутствие в одном сортире со мной портило настроение. Поэтому курьера из редакции "Тритона", нагруженного свежеотпечатанными номерами газеты, я встретил с нескрываемым облегчением.
Впрочем, чего уж жаловаться. Сейчас мне хорошо - лучше не придумаешь. В камере я один, если не считать моих героев. Сейчас пишу повесть. Времени-то у меня сколько угодно. Когда же устаю писать, я беру тот самый номер "Тритона" и вновь перечитываю первые строчки моего первого рассказа: "Жила-была Катя. И была она очень хорошей девушкой...".
PS. С тех пор прошло немало времени. Вряд ли вы найдете теперь этот номер "Тритона". Номера газет вообще живут недолго; этот же - после того, как эта история со мной просочилась в прессу - вообще стал библиографической редкостью.
Недавно друзья написали, что кто-то украл последний номер из Публичной библиотеки.
Но вы не расстраивайтесь. Про Катю я вам как-нибудь расскажу. Она была очень хорошей девушкой и все у нее было хорошо.
SunnуВоу (R.U. Psmith).