О зверьках и зверюшах.

О ЗВЕРЬКАХ И ЗВЕРЮШАХ. Сборник.

От авторов.

В 1999 году мы начали сочинять для своих детей — девятилетней Жени и годовалого Андрюши — цикл сказок про зверьков и зверюш, сказочных существ, решавших для себя примерно те же богословские вопросы, о которых мы постоянно спорили друг с другом. Двенадцать лет гармоничного брака мало что изменили в этих спорах: зверек по-прежнему зверьковствует, зверюша зверюшествует, дети занимаются тем и другим по очереди.

Первое издание сказок про мир животиков — как называется у нас дома альтернативная зоология — вышло в 2001 году в издательстве Александра Житинского «Геликон плюс» и довольно быстро разошлось по таким же семьям, как наша. Со временем мы стали обнаруживать ссылки на нее на разных сетевых форумах, где виртуальные зверюши отважно отражали атаки агностических и атеистических зверьков, обещая им райское блаженство и разоблачая застарелые комплексы. В 2005 году издательство «Амфора» переиздало «Зверюш» с добавлением новых сказок, неуклонно сочинявшихся по мере взросления детей — теперь уже и с их участием. За последние два года мы сочинили десяток новых историй, которые здесь представлены. Вряд ли этот процесс когда-нибудь остановится: ведь города Гордый и Преображенск продолжают жить своей жизнью, и ничто им, слава Богу, не угрожает. Только что в том же «Геликоне» вышла и аудиокнижка, где за зверьков, зверюш, зверцов и зверок на разные голоса разговаривает дочь Александра Житинского, замечательная пианистка Сашка, попутно аккомпанирующая себе на рояле.

Что касается авторов, то для них большая честь и радость напечататься в издательстве, публикующем преимущественно богословскую литературу. Вероятно, наши сказки имеют к ней отношение — хотя по большому счету вся литература занимается исключительно богословием, только не всегда это сознает. Если после чтения этой книжки кто-то почувствует себя возверюшивающимся, мы будем очень рады. Если кто-то останется зверьком, это тоже вполне достойная позиция. Главное — чтобы Гордый и Преображенск чаще общались. Из этого общения получаются не самые скучные сказки и чрезвычайно веселые дети.

Дмитрий Быков, Ирина Лукьянова,

15 января 2007 года, Москва.

Введение.

Маленький друг!

Каждому из нас приходится задумываться об устройстве мира и задавать себе большие серьезные вопросы (например, «зачем всё», «есть ли Бог» или «кто я»), над которыми думаешь всю жизнь и иногда так ни до чего и не додумываешься. А от ответов на эти вопросы зависит очень многое: например, хочется ли тебе вставать по утрам и бьешь ли ты линейкой соседа по парте. В мире животиков тоже задаются этими вопросами, и тоже дают разные ответы, а потому и ведут себя по-разному. Так что весь мир животиков можно условно поделить на два больших народа: зверьковствующих и зверюшествующих. Так их назвали ученые по аналогии с древними сектами жидовствующих и кликушествующих. Секта — это объединение единомышленников, которые верят в Бога по-своему, отгораживаются от других и соблюдают свои строгие правила. Зверьковствующих и зверюшествующих сектами назвать трудно, так что их называют просто зверьками и зверюшами.

Это разделение касается не только животных, кстати. Ты легко найдешь в собственном классе или среди своих дворовых приятелей нескольких зверьков и как минимум одну аккуратную, толстую зверюшу. Наверняка есть среди них несколько зверцов и зверок, но эти вообще ни во что не верят, и потому о них тут говорится меньше и только когда без них не обойтись.

Впрочем, обо всем по порядку.

ЗДЕСЬ ЖИВУТ ЗВЕРЮШИ.

На берегу спокойной светлой речки с рыбами внутри и незабудками по краям, среди цветов, садов и птичьего пения стоит небольшой городок. Дома в нем аккуратные, крытые черепицей, расписанные всякими красивостями и увитые диким виноградом. Возле каждого дома сад-огород, а в нем растет все, что варят, жарят, тушат, солят, едят сырым или превращают в варенье. В этом городе живут зверюши.

Зверюши невелики собой, круглы и чрезвычайно пушисты. У них большие уши на макушке, смешные усы и кисточка на хвосте. Зверьки, которые живут в соседнем городке, сочинили про них дразнилку: «Мы толстые зверюши, чирик-чирик-чирик, у нас большие уши, чирик-чирик-чирик». Зверюши не обиделись и даже сами ее иногда поют, добавляя свой куплет: «Мы очень любим плюши, чирик-чирик-чирик». Плюшами они уважительно зовут плюшки, пончики, булочки и пирожки, которые пекут с величайшим мастерством, и с удовольствием всех угощают.

Познавательное отступление о пирожках с черешней.

Особенно зверюшам удаются пирожки с черешней. Даже зверьки, которые не признают этих плюшевых глупостей и любят только жирное, острое и копченое, не могут устоять перед пирожками с черешней и часто тоскует о них, хотя и стыдятся в том признаваться. Если кто из зверьков делается рассеян, задумчив и не отвечает колкостью на колкость, другие зверьки насмешливо кричат: «А-а, пирожков с черешней захотел!».

Зверюши знают, как зверьки любят пирожки с черешней, и приходят иногда в зверьковый город, чтобы угостить зверьков.

ЗДЕСЬ ЖИВУТ ЗВЕРЬКИ.

В городе зверьков гуляет ветер, таскает по улицам мусор и шелуху от семечек. Со стен сыплется штукатурка, скрежещет кровельная жесть, по ржавым пожарным лестницам с хохотом и визгом лазят молодые зверьки в рваных штанишках. Если ты, маленький друг, смотрел когда-нибудь фильм «Город потерянных детей» или играл в одноименную компьютерную игру, ты легко себе представишь пейзаж зверькового города с его бурыми строениями, обширными помойками и общим ощущением заброшенности. В принципе двух-трех субботников вполне хватило бы, чтобы привести зверьковый городок в зверюшливый вид. Но у зверьков, как они подумают о предстоящей работе, сами собой опускаются лапы. Зверькам больше нравится жить в беспорядке. Молодые зверьки болтаются сами по себе, шастают по подвалам и чердакам, дерутся, травят глупые анекдоты и нюхают клей. Большие зверьки сидят по домам, бьют тапками тараканов, смотрят телевизор и пьют пиво. Жены их, если у них вообще есть жены, болтают друг с другом по телефону, делают себе завивку и педикюр, смотрят по телевизору кино и ругают своих мужей за то, что они только пиво пить горазды. Эти жены зовутся звЕрками.

Познавательное отступление о звЕрках.

Зверьки обычно женятся на зверках, причем в ранней молодости, когда зверюши кажутся им скучными, глупыми и заурядными, а зверки — необыкновенными и очень привлекательными. Зверки сразу пленяют зверьков своими длинными задними лапами, острыми белыми зубами и хриплым манящим смехом. Зверки обожают развлекаться, красить ногти и менять наряды. Они редко задумываются и не имеют никаких убеждений, кроме одного: зверка — это венец мироздания и всякий обязан ей служить в меру своих способностей. Поэтому зверки всегда недовольны своими зверьками и часто бросают их. Они уходят к страшным зверцам, которые в этой местности не живут, а только бывают наездами. Зверцы свирепы и необузданны, у них когти и зубы, они колотят зверок, но зверки всегда тянутся к грубой силе и не возвращаются домой. Когда у зверок рождаются дети, они отдают их зверькам или подкидывают зверюшам, потому что зверюши, как известно, не оставят подкидыша попечением.

ЗВЕРЯТА И ЗВЕРЮШАТА.

Иногда некоторые зверьки, устав от глупой неприкаянной жизни, уходят жить к зверюшам: бросают курить, перестают кричать по ночам, начинают сажать морковку и покупают велосипед. Они обрастают мехом и пухом, отращивают кисточку на хвосте и становятся настоящими пушистыми зверюшами.

Маленькие зверюши веселы и смешливы, они любят познавательные игры и никогда не ходят за мамой хвостом с нытьем «мне скучно, мне нечем заняться». Они серьезно относятся к жизни, слушаются родителей и хорошо себя ведут, — поэтому маленькие зверьки, завидев юную зверюшу с большим бантом, дружно кричат: «Все зверюши — дуры!» Зверюша важно проходит мимо, долго делая вид, что не замечает их, а потом, не выдержав, с достоинством произносит: «Очень неумно так говорить, молодые зверьки».

Зверьки, которые иногда родятся у зверюш, еще с пеленок громко кричат, капризничают и доставляют своим мамам много хлопот. Они дерутся с маленькими зверюшами, шалят, придумывают мелкие пакости или со скуки пишут на стенах и вырезывают ножичком глупости на новом столе. Подрастая в зверюшливом городке, некоторые юные зверьки становятся довольно зверюшливы, хотя никогда вполне. Другие же, очарованные зверками и чужой жизнью, вольной и праздной, чувствуют неясную тягу к перемене мест, странствиям и приключениям, и уходят жить к зверькам. Иные из них возвращаются, иные нет. Молодые зверюши тоже иногда уходят странствовать, но, как правило, возвращаются домой. Они от рождения благоразумны, поэтому мамы-зверюши не так боятся за них, как за уходящих из дому зверьков. Вольготная жизнь без правил и без родительского попечения им быстро надоедает, от табачного дыма слезятся глаза, а от пива тошнит.

ВО ЧТО ВЕРЯТ ЗВЕРЬКИ И ЗВЕРЮШИ.

Зверюши очень религиозны. Они искренне верят в Бога и стараются не грешить. Согрешив, они горько раскаиваются. В городке у них есть беленькая церковка, куда каждое воскресенье собираются нарядные зверюши со своими зверюшатами. Среди зверюш есть зверюшливые батюшки, но и сами зверюши стараются проповедовать христианскую любовь и милосердие среди зверьков. Зверьки над ними смеются, спорят с ними, сердятся на них и зовут ханжами, фарисеями и демагогами. Зверюши обиженно плачут и молятся о возверюшении зверьков.

Зверюши часто недовольны собой, потому что знают за собой много больших и маленьких недостатков и дурных поступков. Они очень боятся впасть в самодовольство, в которое им легко впасть при такой радостной и добродетельной жизни, но, чтобы избежать этого, не занимаются самобичеванием, как сделал бы на их месте всякий зверек, а с ехидцей подшучивают над собой и другими. Зверюши часто зверюшествуют: сложив на толстеньких пузичках лапки, они умиляются и говорят с характерным оканьем: «До чего Божий мир-то хорош!» Зверьки, услышав это, горестно машут кулаками и плюются.

Зверьки думают о мироустройстве гораздо больше, чем звЕрки (которые никогда о нем не задумываются и верят только в силу, хитрость и деньги), и гораздо печальней, чем зверюши. Зверьки полагают, что мир устроен несправедливо, что Бог жесток, а страдания бессмысленны. Зверьки регулярно зверьковствуют, то есть, грозя небу кулаком, произносят обличительные речи о несправедливости мироустройства. Зверьки считают, что их никто не ценит по достоинству, и хотели бы для себя лучшей доли.

Зверюши полагают, что не заслуживают всех тех благ, что имеют, и очень радуются всякой большой или маленькой приятности. Они воспринимают зло как досадную и привычную неизбежность, а добро — как неожиданный подарок без повода. Они не впадают в уныние, видя зло, и всегда находят причину обрадоваться, — поэтому они всегда веселы и считаются оптимистами.

Зверьки думают, что добро в мире — норма, а зло — аномалия, потому любую приятность они воспринимают как должное, а неприятность — как внезапный и незаслуженный пинок под зад. Поэтому зверьки всегда так грустны, унылы и обижены. Поэтому же, кстати, они считаются пессимистами.

«Зверек создан для счастья, как зверюша — для цветоводства», — говорят они. — «Отчего же мы, зверьки, должны влачить столь жалкое существование?».

Иллюстрация.

Вот, например, идет дождик. Или дождь. Или ливень проливенный. Зверюша, выглянув в окно, с удовольствием замечает: «Вот и дождичка Господь сподобил, теперь все в рост пойдет». Зверек потрясает кулаком и восклицает в небо: «Да что же это такое делается? Что Ты мне тут устроил? Что это за жизнь, я Тебя спрашиваю? Мало мне всего, еще и ливень!».

Или, допустим, разразится страшный ураган. «Ахти, страх какой!» — скажет зверюша, всплеснув мохнатыми лапками, и побежит снимать с веревки белье, чтоб не сдуло ветром, и закрывать окна, чтоб не выбило стекол. А потом, ошеломленно глядя через окно на бурную стихию, будет с восторженным ужасом петь про себя псалом, но и с тоскою думать, сколько деревьев повалит ветром.

Зверек же, выйдя на двор, или на балкон, сначала по привычке завопит: «Что же это такое делается!», — но потом, зачарованный дикой пляской ветра, веток и сдуваемых вещей, заверещит урагану: «Дуй, дуй сильней, сдувай все на фиг! Пусть ничего не будет! Ну и пусть все поломается! Чем так, лучше совсем никак! Чем так жить, лучше сразу сдохнуть!» А потом, видя, как трудолюбивые зверюши убирают бурелом и чинят заборы и кровли, зверек посмотрит на свое окно с выбитым стеклом, на кусок жести, сорванный с крыши, на занесенный песком порог, и только протянет: «Ой, бли-и-ин!» и почувствует такую неопределенную тоску, и недовольство собой, и ненависть к миру, и нежелание ничего делать, что пойдет пить дурную воду, которую зверки настаивают в банках на дурак-траве, и будет жаловаться соседскому зверьку: почему я, такой умный, талантливый и прекрасный зверек, должен влачить такую жалкую жизнь в этой юдоли скорби?

Познавательное отступление о способах самозащиты.

При виде такой идиллии, как городок зверюш, при виде их аккуратных домиков, скатертей, салфеточек и этажерочек, при виде их круглых мордочек и смешных усов у всякого здравого существа, даже если оно не зверек, возникнет вопрос: как же они защищаются от внешнего врага?

Со зверьками-то, положим, все понятно. Во-первых, они мало кому нужны. У них ужасная грязь, дурной нрав и взять с них нечего. Во-вторых, они и сами довольно воинственны, хотя в душе часто трусоваты. Им приходится брать горлом. Набежит внешний враг, зверьки затрубят в дудки, загремят в ржавую жесть, заорут воинственными голосами — и противник в панике ретируется, бросая боеприпасы, которые не брезгуют подбирать иные зверьки. Сами же обитатели зверькового города обычно ни на кого, кроме захожих зверюш, не нападают, потому что им лень. Иногда только ходят обзываться друг к другу под окна.

Иное дело зверюши, которых так соблазнительно обидеть, особенно если вы какой-нибудь алчный зверец или глупая, хищная зверка. В таком несовершенном мире, каков наш, добрая и пушистая зверюша выглядит прямо-таки вызовом для сил зла, ходячей приманкой для любого, кому нравится подергать добро за усы. Вопрос о самозащите зверюш долгое время занимал зверьков, пока они сами не стали свидетелями следующей сцены.

Один опрометчивый зверек долго задирал зверюшу, обзывая ее сначала ушастой дурой, потом усатой обжорой, а под конец, страшно даже сказать, чем мохнатым. Зверюша, будучи от природы существом терпимым и скромным, сносила оскорбления безропотно, потупив грустные глазки. Но когда зверек в запале позволил себе оскорбительно отозваться о зверюшиной религии, сказав, что плевать он хотел на всякие высшие силы, потому что Бога нет, — зверюша подняла на него глаза и очень решительно сказала:

— Ты вот что, зверек. Ты больше так не делай.

В голосе ее была такая решимость, что зверек насторожился, и тут бы ему заткнуться, но зверьки устроены так, что во всем доходят до логического предела — или, как писал один возверюшившийся с годами зверек, до самой сути.

— Опа, опа, зеленая ограда! — запел зверек, кривляясь и приплясывая. — Мы ограбили попа, так ему и надо!

— Прости, Господи, — быстро произнесла зверюша, зажмурилась, чтобы не видеть собственного зверства, и со всей силы — надо признать, лапы у зверюш тяжелые, — засветила зверьку промеж глаз. Зверек полетел с копыт, которых у него к тому же не было, и покатился по склону холма, на котором стоял зверюшин домик. Искры, сыпавшиеся из его глаз, опаляли свежую траву. Холм этот с тех пор носит название Паленого. Легенда гласит, что большая проплешина в самой его середине образовалась там, где стремительно катившийся зверек наконец остановился и долго грыз землю в сердитом бессилии. Испуганная зверюша кинулась его поднимать и спрашивать, не ушибся ли он. При этом она приговаривала с мягкой укоризной:

— Ведь предупреждала я тебя, зверек… Что ж ты меня во грех-то вводишь?!

Замаливая свой грех, зверюша плакала всю мочь. Но зато все зверьки теперь знают, что когда зверюша серьезным голосом говорит: «Ты вот что, зверек… Ты, пожалуйста, больше так не делай», — шутки кончились и пора либо просить прощения, либо превращать все в шутку, либо сматывать удочки и поворачивать оглобли. Знают об этом и зверцы, и зверки, и все прочие, кому еще не до конца ясно, что быть добрым гораздо лучше и полезнее, чем злым.

Познавательное отступление о Мышах.

Мыши живут везде. В поле и в подполе, в лесу и подлеске, в доме и под домом, и даже в небе, если приглядеться, начиная с полнолуния можно увидеть пушистых серых мышей, обгрызающих небесный сыр. Небесные мыши плывут себе потихоньку, набив небесным сыром толстые животы, и слегка светятся от удовольствия. На земле мыши шуршат повсюду, и если где-то они не живут, то там, скорей всего, не живет никто. Или только рыбы. Но в море тоже живут морские мыши, хотя на самом деле они пушистые серые червяки. Рыбаки, правда, рассказывают, что есть другие, настоящие морские мыши. Говорят, что они ловятся на сыр. В воду опускают головку сыра на веревочке и вытаскивают вместе с десятком вцепившихся в него морских мышей. Есть этих мышей нельзя, поэтому ловят их только для того, чтобы повеселить детвору, и сразу выпускают. Делают это редко: обычно рыбакам жалко тратить на такую ерунду целую головку сыра. Рыбаки ее лучше сами съедят.

Земные мыши — зверьки вороватые и бессовестные, живут они главным образом тем, что тырят, лямзят, тянут и тащат к себе в норы все, что плохо лежит. Мыши убеждены, что только у них в норе все лежит хорошо. Мыши тырят колбаску и ветчинку, зерно и крупу, хлеб и сухарики, а если плохо лежит хозяин, могут попытаться и хозяина прихватить. Иногда, если зайти в кладовую или заглянуть в буфет, можно увидеть, как мышь дуется на крупу. Мышь обижается, что крупу всю нельзя унести в нору и там хорошо-хорошо уложить. Некоторые пытаются стыдить мышей. У зверюш, например, тоже живут мыши. Зверюши иногда, когда мыши сопрут у них свежий пирог, или выжрут из него начинку, или раскидают по полу сушеный мак (и ладно раскидают, а то они еще им обсыпаются — кинут горстку в воздух и пищат: салю-ю-ю-ют!) — так вот зверюши приходят в кладовку со свечкой, садятся на пол и говорят что-нибудь такое:

— Слышите ли вы меня, мыши? Молчите? Ну ладно, молчите. Мыши, а ведь в этот пирог много сил вложено, много труда. Ко мне завтра зверюшата в гости придут, а я их хотела порадовать. Я бы и вам дала пирога, всем бы хватило. Вы зачем его испортили, бестолковые? Кормят вас плохо? И кормят вас, и поят, и работать не заставляют, а вы все одно: тырить и тырить! Неправедно вы живете, мыши.

— Мы нечаянно, — высовывается одна мышь, усы в начинке. — Мы не удержались. Мы очень это… импульсивные.

— Бессовестные вы, а не импульсивные, — устало говорит зверюша. — К вам с добром, а вам, мышам, только бы живот набить!

— Мы отработаем, — пищит другая мышь. — Мы тут мак соберем, все такое.

— В прошлый раз тоже говорили, горох соберете. Так до утра пищали и горохом кидались об стенку. Вам, мышам, все как об стенку горох.

Зверюша начинает плакать. Все мыши вылезают из укрытий, пристыженно топчутся вокруг зверюши, сердито тыкают друг другу на особенно измазанные пирогом усы. Всем стыдно. Некоторые мыши гладят зверюшу лапками. Другие собирают мак, показывая остальным, что они вот делом заняты, а не ерундой, как некоторые. Бывает еще, что мыши ужасно раскаиваются. Так ужасно, что дают обет нестяжания, никогда больше ничего не тырят, а становятся церковными мышами. Живут праведно и питаются восковыми огарочками и крошками от просфорок. Ну или когда еще батюшка сырку-сахарку подбросит.

Бывает еще, что мыши хотят принести зверюше пользу. Поэтому они берут мешки и отправляются в путь. Они долго ходят, что-то собирают в свои мешки, потом осторожно крадутся домой с полными мешками. Что в мешках у мышей — не знает никто. Это Большая Мышиная Тайна. Может быть, мы ее еще откроем.

МЫШЬ И ХОЗЯЙКА.

Одна мышь пошла на кухню тырить припасы. Ночью пошла. Натырила, увязала в узелок и потопала обратно. А тут на кухню ночью пошла хозяйка. Включает свет — и ой!

Мышь как заорет от неожиданности: аааааааааа!

И хозяйка как заорет от неожиданности: АААААААААААА!

Стоят и орут. Потом замолчали. Хозяйка говорит: мышь, как не стыдно! Да я тебя сейчас, не знаю, выбивалкой прихлопну.

Мышь помолчала. Потом сделала сильно церковный вид, возвела нахальные очи к небу и сказала: прихлопни, конечно! Не о своей душе пекусь, но о твоей! Ты меня прихлопнешь, а как жить с этим будешь? Не бери греха на душу! Тем более что ничего я такого и не брала, так, полпряничка.

Хозяйка говорит: мышь, а попросить? Что я тебе, пряничка бы не дала?

Ну ведь тогда неинтересно, говорит мышь, все просить да просить, что я, попрошайка какая?

А тогда ты воришка, говорит хозяйка.

Мышь села и заплакала. И так, говорит, я попрошайка, и так я воришка, никто меня не любит, бедная я серая мышь, что ни сделаю, все плохо…

А что, хозяйка ей говорит, так может, пойти работать?

Ну! Говорит мышь, и слезы сразу высохли. Да когда же это мыши работали? И опять заплакала: кто меня, серую мышь, работать возьмет, все скажут, ты воришка и попрошайка, и резюме у тебя нет, и рекомендации от-вра-ти-тельные!

Ну я тебя возьму, говорит хозяйка, будешь у меня за ребеночком следить и песенки ему петь, если ночью проснется, все равно ты по ночам не спишь. А если что не так — беги меня буди. И будет тебе за эту службу в день полпряника.

Пряник, говорит мышь. И колбаски.

Хозяйка засмеялась и сказала: и морковка раз в два дня, ага. Иди работай.

Мышь прихватила полпряничка и поскакала.

КАК МЫШИ ПОЮТ.

Мыши поют редко. Зимой, когда вся еда съедена, когда своровать ничего не удается, или удается, но потом очень стыдно, когда до весны еще далеко, а тоска уже такая, что чуть на стеклах туманом не оседает, мыши собираются на опустевших полках кладовых, обхватывают головы лапками и сидят, думая тяжелую, большую думу, слишком большую для их маленьких голов. Наверное, голова кита могла бы вместить такую думу, но кит никогда не был зимой в России. Кит никогда не видел блекло-желтых былинок, торчащих из-под снега, не лазил по ним в поисках семян, не пропаливался в сугробы, не морозил розовых лапок. У кита нет лапок. На кита не ставят китоловок. Кита не стережет лиса, лисы вообще зимой не китуют. А мышкуют часто. Кит, конечно, тоже сказал бы, что на мышей не ходят с гарпунами мышебойные флотилии, и дамы не носят юбок на мышовом усе, но это уж пусть не врет, на китовом тоже уже лет сто пятьдесят как не носят.

Мыши зимой тоскуют, но если их спросить, о чем они тоскуют, они ни за что не скажут, потому что сами не знают. Они сидят на пустых полках кладовой и думают о колючем снеге, о колючих крошках вчерашнего хлеба, о колючих лучах единственной звезды, видной в дырку мохнатой тучи.

Наконец, одна мышь заводит дрожащим голоском:

— Ой, мы мыши, мы мыши…

— Ой, мы серые мыши, — подхватывает вторая, и голос ее пресекается, потому что горло перехватило.

И скоро все мыши поют, надрывая сердца и мучительно жалея себя, и весь мышиный род, и всех, у кого этот род грызет продукты по кладовкам:

— Ой же мы мыши, мы мыши, Ой же мы серые, серые мыши…

И заливаются слезами, и плачут, и поют сквозь слезы, и как хотите, слушать это совершенно невозможно.

Не то летом.

Летом пение мышей можно услышать в жаркий день на лугу, где пахнет клевером и пыреем, тимофеевкой и лисохвостом, и слегка крапивой, и тысячелистником, и немножко грибами, и сильно — земляникой, где в траве таращатся малиновые гвоздички-часики, где колышутся метелки злаков, где скачут и стрекочут кузнечики, где в воздухе висят стрекозы, где бабочки носятся, вьются и разворачивают пружинные хоботки.

Надо очень хорошо прислушаться. Отсечь птичьи звуки. Отвлечься от шороха травы. Научиться слышать больше, чем неугомонный треск кузнечиков. И тогда можно услышать, как тоненько-тоненько поют мыши. Они встают столбиком на задние лапы, вытягиваются и струнку, раскачиваются вместе с травой и самозабвенно поют, зажмурив глаза.

Животы у них набиты сладким клевером и овсяным молоком (бегали тырить овес на соседнее поле), усы вьются по ветру, и счастье их настолько совершенно, что не петь они не могут.

Умеет мышь тосковать, но умеет и быть счастливой.

ОХОТА НА ПОМИДОРЫ.

В каждой деревне, в каждом дачном поселке у мышей свои забавы, традиции и дурацкие шуточки. В одном, например, мышата по трое ходят тырить сосиски. Украсть сосиску — высшая мышонская доблесть. Стянув сосиску, мышата поднимают ее над головой и гордо маршируют колонной.

В другом поселке мыши фигурно портят огурцы в теплицах. Есть мастера филигранной работы: выгрызают, к примеру, узоры, или делают разрез во весь огурец, серединку всю выжрут, а шкурка висит. Хозяева хвать огурец, а он шкурка.

В третьем мыши качались на гирьках ходиков. В четвертом перегрызли струны в бадминтонной ракетке, натянули их на пустую консервную банку, стали за них дергать. Струны дребезжат, мыши радуются, пока не надоест. Надоест — еще что-нибудь придумают. На одной пустой даче сразу несколько залезли в гитару и там орали внутри и слушали эхо. Это им так понравилось, что они всю зиму ходили в гитару орать.

А вот в одной деревне мыши охотились на помидоры.

Охотятся тоже по трое. Две мыши несут сетку, одна — палку. Сетка нужна не какая-нибудь, а упругая. Лучше всего — пластиковая сеточка, раньше в таких овощи продавали, а теперь, кажется, только фрукт киви. Мыши-подростки специально бегают, ищут такие сеточки, а их найти трудно, один мыш на такую сеточку даже свою коллекцию бусинок променял. Зато когда у тебя есть сеточка, ты настоящий охотник.

Так вот, придя под помидорный куст, две мыши растягивают сеточку, вкапываются лапками в землю, а третья мышь палкой тыкает в плодоножку, чтобы сбить помидор с куста. Для этого нужно умение и расчет: если помидор не вызрел как следует, его еще фиг оторвешь. Зато потом помидор падает на сетку, мыши его уносят в малину, а там под сенью кустов втроем и пожирают. И несут домой на палке пустую кожуру побежденного помидора.

В один прекрасный день церковные мыши в этой деревне возмутились и сказали, что жить воровством плохо, а уж красть ради забавы совсем постыдно, что охотники на помидоры и себя позорят, и весь мышиный род, и подвергают его опасности, потому что ради их удовольствия съесть помидор теперь на всех наставят мышеловок.

И тогда мыши-охотники распищались, что где вы видели мышеловки, да вообще никто его не заметил, этого помидора, вам лишь бы любое удовольствие испортить.

Словом, дело зашло очень далеко, и мыши решили собирать Большой мышиный совет, это у них вроде парламента, и проводить дебаты о запрете охоты на помидоры.

Собрались в зале под печкой, поставили железную кружку вверх дном, как трибуну, зазвонили в колокольчик и начали.

И встал седоусый мыш, нечто вроде местного лорда, и сказал, леди и джентльмены, у нас не так много осталось прекрасных традиций, завещанных нам предками, и не следует ради ложно понятого гуманизма жертвовать одной из последних таких традиций. И сказал еще, пока я дышу, я буду охотиться на помидоры, даже если мне это запретят законодательно, потому что культура выше глупых запретов.

И встала негодующая мышь в платочке и сказала, что если культура вступает в противоречие с этикой, то это повод для переоценки культурных ценностей, и если бы предки завещали нам спать в навозе ради тепла, то вряд ли мы стали бы это делать, а это даже не этика, а только чистая эстетика, и если ради эстетики можно пожертвовать традицией, то уж ради этики это само собой разумеется.

И тут вскочили мышиные подростки и стали пищать, что это просто прикольно, и распищались так ужасно, что председатель устал звонить в колокольчик, а одного пискуна просто за хвост вывели из зала.

А положила конец дебатам молоденькая мышка, которая залезла на кружку, подняла вверх мешок и сказала, что в нем семена помидоров, и их можно растить самим.

Да мышам позорно работать, сказал лорд, но на него зазвонили колокольчиком. И решили мыши растить помидоры для охоты самостоятельно. Охотники рассердились и заявили, что охотиться на собственные помидоры — все равно что тырить бублики из собственной кладовки.

Но в конце концов решили сговориться с соседями, чтобы ходить воровать помидоры друг у друга. И квоту выделить, чтобы было поровну.

Решить-то все можно на самом деле.

А в мешках у мышей семена, вот и вся тайна.

СКАЗКА О ЦВЕТНЫХ СТЕКЛЫШКАХ.

* * *

Вниманию родителей! Это специальная воспитательная сказка. Если вы хотите обратить своего ребенка к добру, внушить ему шалость ко всему живому и вызвать благодетельные слезы раскаяния, непременно расскажите ему эту сказку на ночь. Возможно, к утру он все благополучно заспит, но семена добра уже дадут в его душе полезные ростки. Если же вы не хотите обращать ребенка к добру и вызывать благодетельное хлюпанье носом, вам и самим не помешает такая сказка.

* * *

Поскольку зверюши считают своим долгом просвещать зверьков и обращать их на путь истинный, они обязательно хоть раз в неделю, но прокрадываются в зверьковый городок с намерением принести бедным, неухоженным зверькам немного домашней еды (жены зверьков не умеют готовить и в лучшем случае разогревают полуфабрикаты), а заодно и поговорить с ними о божественном. Зверьки в душе очень ждут прихода зверюш, поскольку все время хотят еды и сострадания, но из гордости никогда в этом не признаются не то что зверюшам, но и себе. Поэтому на каждом входе в зверьковый городок обязательно висит запретительный дорожный знак — круг, внутри которого издевательски изображена круглая ушастая зверюша, и надпись: «Зверюши не пройдут!».

Как мы знаем, большую часть своего времени зверюши посвящают домашнему хозяйству. У каждой зверюши в уютном хлеве или сарайчике живут веселые, толстые коровы. Поскольку зверюши — убежденные вегетарианки, они никогда не едят мяса и вообще не убивают живых существ ради еды (они и клопов-то стараются не давить, а тараканы у них и так не заводятся). С крыночками свежего парного молока, с кувшинчиками простоквашей, с кругами домашнего сыра и прочими прелестными молочными продуктами (среди которых особенно славится сливочное масло, лучше всего удающееся вологодским зверюшам) они спешат на зверьковый базар, чтобы подкормить несчастных соседей.

Зверьки толком не охраняют своего города и не очень-то следят за тем, чтобы не пускать туда зверюш, но зверюши все равно стараются пробраться на базар незаметно, поутру, когда ленивые зверьки с женами еще дрыхнут. Заняв привычные места в торговых рядах, аккуратные пушистые зверюши терпеливо ждут первых покупателей. Когда зверьки начинают печальными похмельными вереницами стягиваться на базар, зверюши выставляют товар на прилавки и завлекательно зовут:

— Звере-ок!

Перед этим напевным и умильным призывом, как говорится, устоять невозможно. Зверьки, косясь по сторонам, чтобы никто из товарищей не видел их падения, воровато подходят к прилавкам:

— Ну, чего тебе?

— Молочка парного хочешь? — спрашивают хитрые зверюши.

* * *

(Вниманию родителей! А особенно — вниманию родителей-зверюш! Далее рассказывается сказка, содержащая измышления, неприятные и обидные для зверюш, а также неподходящие для детей младше десяти лет. Зверьки всегда все путают и рассказывают ерунду. Ее можно просто пропустить и читать с того места, где зверюши рассказывают свою версию событий).

* * *

— Ммм… можно, — не сразу соглашается зверек. Все-таки у него есть принципы. Он лезет в карман потрепанных штанов за мелочью, но добрая зверюша останавливает его:

— Да не надо, зверек! Ты лучше вот что: ты приходи вечером на сеновал!

— На сеновал? — недоверчиво переспрашивает зверек. — А сама-то придешь?

— А как же! — завлекательно пищит зверюша.

— Обманешь! — презрительно тянет зверек. — Забожись!

— Святой истинный крест, — убедительно говорит зверюша, которая и так-то никогда не врет, а после такой важной клятвы — особенно.

Вечером зверек, напившись молока и намечтавшись о приятном свидании, является на сеновал. Ему в глубине души очень нравится опрятная, белая зверюша с бантиком, но поскольку он воспитан в убеждении, что от зверюш одно зло, он сильно колеблется, не заманивают ли его в ловушку. Взрослый папа-зверек не раз говорил ему, тогда молодому, что зверюши любят заманить зверька на сеновал и там заняться с ним гадостями. Например, подергать за усы или засыпать в глаза сенной трухи.

На сеновале вечно опаздывающего зверька уже ждет аккуратная, веселая зверюша с новым бантиком. Зверек, естественно, к ней тут же пристает и лезет целоваться. Это считается у молодых зверьков хорошим тоном. Оправляя платьице, зверюша, которая и сама не прочь поцеловаться, строго говорит зверьку:

— Скажи три раза «Отче наш», и тогда посмотрим.

— Не могу! — кричит зверек. — Это совращение! Научишь меня сейчас всяким гнусным заклинаниям… правду же мне папа говорил, что вы изуверская секта…

— Это не заклинание, — назидательно говорит зверюша, — а душеполезная молитва.

Тут же она — как бы ненароком — подсовывает зверьку душеспасительную брошюру «Христос стучит в твою дверь» или что-нибудь в этом роде. Впрочем, о душеспасительных брошюрах будет рассказано отдельно.

— Ну… отче наш… — нехотя бормочет зверек себе под нос.

— Да ты не под ноги смотри, а в небо! Видишь, сколько звездочек! И не нукай, — ласково говорит зверюша. — Ну, начали: Отче наш…

— Иже еси… это… на небеси…

— Без «это». Иже еси на небеси, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли, хлеб наш насущный даждь нам днесь и остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим…

— Как же… оставляете вы, — бурчит зверек, но, вспомнив о бесплатном молоке, добросовестно повторяет молитву.

— И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…

— От кого? — переспрашивает зверек.

— Будто не знаешь, — говорит зверюша. — От того, кто питает гордыню твою сатанинскую. Ну же: слава Отцу и Сыну и Святому Духу и ныне, и присно, и во веки веков, аминь.

— Аминь, — повторяет зверек и тут же взрывается:

— А все-таки все это фарисейство и лицемерие! И ничего вы не верите, а только так, для виду! Ну сама подумай, ну если бы Он был, то разве стал бы терпеть то бедственное положение, в которое ввергнуто все живое? Ну ты подумай, разве это допустимо, чтобы такие существа, как зверьки, страдали от комаров и насморка? И разве можешь ты всерьез допустить, что какая-то высшая воля предусмотрела все вокруг…

— Ну ладно, — перебивает его зверюша, — мы целоваться сегодня будем или нет?

Через некоторое время зверек уже не смотрит на мироздание так скептически, и вообще ему начинает казаться, что в мире есть место добру и справедливости. А убегая, раскрасневшаяся зверюша с блестящими глазами кричит зверьку:

— Звере-ок! Приходи завтра на пирожки с черешней!

Так обычно возверюшиваются зверьки.

Версия зверюш.

— Молочка парного хочешь? — спрашивает зверюша.

— Да ну вас, с вашими глупостями, — бормочет зверек, не отрывая голодного взгляда от крынки молока и выворачивая карманы в поисках мелочи.

— Да я тебе так налью, — смеется зверюша и наливает зверьку целый стаканчик. Зверек быстро выпивает молоко и вытирает побелевшие усы.

— Ничего себе молочко, — замечает он как бы в сторону. — Отчего так мир устроен, что у вас, зверюш, и молочка сколько хошь, и усы причесаны…

— Ты, зверек, если хочешь, — говорит зверюша безо всякой задней мысли, — заходи вечерком. Как раз молочка принесу с вечерней дойки, посидим, поговорим.

«Нет уж, — думает зверек, — меня не проведешь. Я приду, а ты меня смущать начнешь». Как именно будет его смущать зверюша, он и сам толком не знает, просто все детство ему внушали, что зверюша хитра, зверюша коварна, зверюша заманит лаской — и цап! «А с другой стороны, — думает зверек, — кто ее знает, эту зверюшу? Вдруг она в меня влюбилась?».

И, подбоченясь, говорит:

— Нет уж, я к тебе не пойду. Там вас соберется десять штук на меня одного, и начнете меня опушать-озверюшивать. Уж если тебе так сильно надо, ты приходи-ка на сеновал, там и поговорим.

Зверюша побаивается идти на сеновал после захода солнца. Но храбро говорит себе, что не съест же ее зверек, — и вообще, может быть, она убедит его в чем-то важном.

На сеновале тихо. Пахнет клеверное сено. В маленькие окошки под крышей заглядывают острые звездочки. Сверчит сверчок, негромко напевают птицы, невидимые в темноте. На сене рядышком сидят аккуратная зверюша с бантиком и всклокоченный зверек, который еле переводит дух: опаздывал и торопился.

— Как Божий мир-то хорош! — замечает зверюша, разглядывая звезды.

— Как же! Хорош! — выпаливает зверек. — Сейчас бежал, влетел в крапиву! В крапиву, понимаешь ты, глупая зверюша! А то еще бывает, босой лапой на стекло! А тот раз ураган был, крышу снесло, — это хорош, да? А когда у соседа все четверо зверят ветрянкой болели, — это тоже хорош?

Зверюше становится грустно. Она начинает защищать свой Божий мир от нападок зверька.

— Вы, зверьки, все думаете, что Бог — зверец какой-нибудь, — обиженно говорит зверюша, вертя в лапах кисточку собственного хвоста. — Будто налетит, поколотит, деньги наберет и убежит со смехом.

— А то не так! — хмыкает зверек.

— А вот не так! — сердится зверюша. — Испытания нам посылаются для того, чтобы мы учились стойкости!

— И какой же я такой стойкости научусь, ежели у меня зверец деньги отобрал? — издевается зверек.

Зверюша размахивает лапами, блестит глазами, доказывает. Потом, спохватившись, вскакивает и убегает:

— Ахти! У меня корова-то не доена!

Зверек, оставшись один, откидывается на сено, смотрит на звездочки, слушает, как где-то вдалеке скрипит дверь, густо мычит корова.

«Как Божий мир-то хорош!» — неожиданно приходит ему в голову, и зверек удивленно вскакивает на сене.

Но тут как раз прибегает зверюша с кувшинчиком парного молока и теплыми пирожками из печи. Зверек налопается от пуза, глаза посоловеют… Зверюша ему на сено постелит свежую простынку, прикроет лоскутным одеяльцем, чмокнет в щечку и перекрестит на ночь. И спит зверек, и не скрипит зубами во сне, и сны ему снятся прозрачные, разноцветные, душистые… Если зверюши чем и способствуют возверюшению зверька, то лишь любовью и заботой, а не глупым кокетством и хитрыми уловками, как то измышляют зверьки.

Впрочем, рассказать-то мы собирались не столько о сеновале, сколько о цветных стеклышках. Дело в том, что не только большие, но и маленькие зверюши приходят иногда в зверьковый городок — не столько с миссионерскими целями, сколько из любопытства. Им очень хочется посмотреть на тех несчастных существ, о которых взрослые зверюши говорят с неизменным состраданием и горячей любовью. Кроме того, зверьки в их представлении окружены ореолом какой-то романтической независимости, вроде босяков у известного революционного писателя Горького.

Итак, одна маленькая зверюша надела лучшее платьице в горошек и привила в зверьковый городок с самыми добрыми побуждениями.

— Все зверюши дуры! Все зверюши дуры! — услышала она ликующий крик. Это маленькие зверьки, поддергивая штанишки, скакали вокруг нее и показывали нос.

Зверьки дразнили зверюшу, задирая носы и важно прогуливаясь туда-сюда. Они дергали зверюшу за уши, за хвостик, показывали ей длинные языки, пока зверюша не рассердилась.

— Так нельзя! — вознегодовала зверюша, и щеки ее запылали. — Это очень плохие игры! Они глупые и обидные, да, и обидные. Они не меня оскорбляют, а вас самих.

— Зверюша дура, зверюша дура, — продолжали веселиться зверьки, но им было уже совсем не весело, просто ни один не хотел показывать другим, что ему стало стыдно.

— Я знаю много увлекательных игр, — сказала зверюша. — Можно играть в штандр, в лапту, в города, в цвета, в море волнуется раз…

— Лучше в лисички-собачки, — захихикал самый вредный зверек, отобрал у зверюши ее маленькую корзиночку (зверюши всегда ходят с корзиночками) и кинул ее другому. Не успела зверюша подбежать к нему, как тот бросил третьему. Но третий не стал кидать корзиночку первому, чтобы зверюша металась между ними и умоляла вернуть ее. Он просто отдал корзиночку хозяйке.

— Спасибо, добрый зверек, — серьезно сказала зверюша, и зверек, потупившись, стал скрести босой лапой пыль на дороге.

— Влюбился в зверюшу, влюбился в зверюшу! — заблажили его товарищи и ускакали прочь, хохоча во все горло.

— Вы на них не думайте… — пробормотал зверек. — То есть не обижайтесь. Они дураки. То есть обычно они ничего, но иногда дураки. Давайте играть в море волнуется раз.

— В него вдвоем нельзя играть. Вдвоем можно в чепуху, в каляки… Подождите, я посмотрю, где у меня карандаш.

Зверюша порылась в кармане фартучка, доставая оттуда гребешок, кружевной платочек, пуговицу, резинового пупса в тряпочном одеяльце, — и вдруг вытащила три восхитительных, волшебных, ярких цветных стеклышка: красное, синее и желтое.

— Можно смотреть сквозь стеклышки, — сказала зверюша. — Вот возьмите синее.

Зверек, которого, кстати, звали Митя, взял синее стеклышко, посмотрел сквозь него, и увидел синюю зверюшу, синие ромашки на обочине, черную траву и вечернее, густое небо. Мир был совсем чужой, незнакомый и странный. Синяя зверюша улыбнулась и протянула ему красное стеклышко. Красный мир понравился зверьку гораздо меньше, чем синий, да и красная зверюша выглядела как-то нехорошо, по больше всего зверька изумило, что с ее платья начисто пропали красные горошины. Без стеклышка смотришь — платье в горошек. Через стеклышко — нет горошка. Митя посмотрел сквозь синее стеклышко: горошины стали яркими, темно-фиолетовыми, зато его собственные синие штаны словно полиняли.

Потом они рассматривали солнечный, хотя и блеклый, желтый мир, и придумывали, где они сейчас, и почему в этом мире одних предметов нет, а другие, наоборот, становятся такими яркими и значительными.

А потом зверюша посмотрела на солнце и сказала, что уже далеко за полдень и ей пора домой, потому что мама будет беспокоиться. Мите было странно слышать, что мама будет беспокоиться, потому что зверки никогда не беспокоятся о том, где их детеныши.

— А чего ей беспокоиться, что с тобой могло такого случиться?

— Ничего такого, мама знает, что я не полезу в омут. Она мне доверяет. Просто я обещала прийти в час, и если опоздаю, мама огорчится, что я не умею держать слово и дорожить временем.

«Какие странности», — подумал Митя, но вслух только протянул «а-а…» и грустно посмотрел на стеклышки.

— Возьмите стеклышки, — сказала зверюша. — С ними можно и одной… то есть одному играть. И приходите к нам в гости: у нас голубая калитка, возле нее две вишни, а на доме нарисован павлин.

Митя прибежал домой, в кривой деревянный домик на окраине зверькового города. Он долго смотрел на зашелушившуюся коричневую краску стен и думал, можно ли на них нарисовать павлина. Потом со вздохов открыл скрипучую дверь.

Папа-зверек сидел в кресле, закинув задние лапы на журнальный столик, читал спортивные новости в газете и курил трубку.

— Пельмени в морозилке, — сказал папа.

— Папа, — замялся Митя, не зная, как сказать, и надо ли говорить. — Я сегодня познакомился с такой чудесной девочкой…

— Что, очень хороша? — усмехнулся папа, не отрываясь от газеты.

— Замечательная! — воскликнул зверек.

— Задние лапы от шеи и рот до ушей? — съязвил папа, вспоминая бывшую жену, когда она была совсем молоденькой зверкой, и даже не думая, что сын его еще только маленький зверек.

— Нет, у нее бант! Она такая пушистая! Она очень славная! Мы с ней так играли! Можно она к нам придет?

Папа отложил газету.

— Она мне вот что подарила! — Митя вытащил из кармана гвоздь, рыболовный крючок, плоский камушек, и, наконец, чудесные стеклышки.

— Ну-ка пойдем на крыльцо, — озабоченно сказал папа. — Дай стеклышки.

Зажав стеклышки в лапе, папа-зверек говорил, неодобрительно посматривая на пушистые зверюшливые облака:

— Это не чудесная девочка, а обыкновенная зверюша. Зверькам водиться со зверюшами что? — за-пре-ще…

— Но… но папа! Ты всегда говорил, что зверюши страшные, а она не страшная, она пушистая! Она столько игр знает! С ней интересно!

— Вот этими играми они таких, как ты, и заманивают. А потом эти несчастные зверьки с промытыми мозгами таскают зверюшам воду на их огородики и знай себе улыбаются.

— Может, им там хорошо, — дерзко предположил маленький зверек. — Если бы им там не нравилось — ушли бы.

— От зверюш так просто не уйдешь. Они тебя всего опутают своей ложью, обовьют, так что ты им еще и должен всю жизнь будешь. Привяжут тебя к себе, вытянут из тебя все, что смогут, используют… а потом выбросят, когда перестанешь быть им нужен. Ты к ним привяжешься, а они тебя выбросят. Да еще маленького зверька на тебя бросят, а сами хвостом виль! — так их и видели.

Папа-зверек так расстроился, что уже и сам не понимал, что говорит он, вроде бы, о зверюшах, а выходит все больше о зверках.

— Папа, да что ты такое говоришь! Они никогда своих маленьких не бросают! — закричал Митя, часто видевший на речке издалека, какими выводками приходят к реке зверюши, как играют со своими зверюшатами, как учат их плавать. (Зверьки учили своих малышей плавать очень просто — бросали в воду и кричали: лапами, лапами работай!).

— Слушай меня, сын, — продолжал папа. — Сейчас ты мне не веришь, но придет время, и ты сам скажешь мне спасибо. Запомни: главное для зверька — его свобода. Зверек должен быть свободен. Зверьку нельзя ни к кому привязываться, потому что всякий друг бросит, всякая любовь предаст, и всякое дитя вырастет и уйдет от тебя.

— Это неправда! — закричал Митя.

— Слушай меня, потому что это важно. В этом зверьковая мудрость, которую я слышал от своего отца, а он — от моего деда. Зверек — это гордое существо. Он никому не нужен, но и ему никто не нужен. Он свободен, и никому не даст привязать себя, чтобы потом не оплакивать утраты и не терять себя в этом горе. В мире зверькам и так живется непросто, чтобы еще связывать себя узами и обременять потерями. Ты сам поймешь это, когда вырастешь, и дай… — он хотел сказать «дай тебе Бог», но решил обойтись без ненужного зверюшества. — И желал бы я, чтобы ты понял это прежде, чем начнешь терять по-крупному. Пусть это будет самое твое большое горе и самая большая потеря.

Папа-зверек размахнулся и забросил цветные стеклышки далеко в колючие заросли выродившейся малины, крыжовника и крапивы.

— Папа! — захлебнулся Митя и побежал за стеклышками.

— Вернись сейчас же! — приказал папа, но маленький зверек его не послушался.

Он долго ползал среди кустов, ничего не видя от слез, весь исцарапался и обстрекался, но стеклышек не нашел. Содрогаясь от рыданий, вернулся зверек домой, но не пошел к себе в комнату, а упал в чулане на старые мешки и горько рыдал до тех пор, пока не заснул.

Папа слышал подвывания маленького зверька, но не шел утешать его, потому что считал, что сделанное им необходимо для правильного воспитания чувств. Лучше сразу отрезать, говорил он себе, лучше вовсе не иметь, чем иметь и потерять, и выходило это как-то неубедительно, и газета была скучна, и табак был горек, и даже пиво кончилось.

Папа-зверек сходил за пивом и орешками, и на обратном пути сам полез в колючие заросли и, кряхтя, отыскал на земле синее и красное стеклышки. Он вернулся в дом, закурил трубку и долго смотрел сквозь них на красный и синий мир, вспоминая, как много лет назад он так же играл в них с пушистой маленькой зверюшей, и что сказал его отец, выбрасывая цветные стеклышки в выгребную яму. Я все правильно сделал, сказал папа себе. Сын должен расти настоящим зверьком. И ему сделалось так невыносимо грустно, что он отложил трубку и стал зверьковствовать.

Так кончается сказка о трех цветных стеклышках.

* * *

На самом деле, разумеется, она на этом не кончилась. Мы же не звери какие, в конце концов. Мы хорошо понимаем ваши чувства и сами испытываем что-то подобное. И мы никогда не позволили бы себе оборвать эту историю на такой щемящей ноте. Но сейчас мы, пожалуй, эту ноту еще потянем. И дадим вам возможность вместе с нами пожалеть двух зверьков — большого и маленького — и добрую зверюшу с ее корзиночкой. В целях же воспитания вашего собственного маленького зверька или зверюши, которым вы прочтете эту сказку на ночь, лучше бы пообещать продолжение на следующий вечер, чтобы они успели вполне прочувствовать всю грусть ситуации. А на следующий вечер вполне можно рассказать оптимистическую сказку, которая называется…

СКАЗКА О СУРЕПКЕ.

Зверек Митя обиделся на папу и все-таки пошел в зверюшливый городок, чтобы увидеться с чудесной девочкой. Он очень боялся, что маленькие зверюши его задразнят и затормошат, привяжут на макушку бантик, станут плясать вокруг и кричать: «Все зверьки дураки, все зверьки дураки!».

Он прошел по улице Сиреневой, и по Каштановой, и через большой парк, где были скульптуры, фонтаны и беседки, а мамы-зверюши катали вокруг пруда с утками и лебедями колясочки с крошечными зверюшами, и через площадь, где голуби клевали хлебные крошки, а в уличных кафе под цветными зонтиками сидели важные усатые зверюши и пили кофе с пирожными. И всюду росли огромные яркие цветы.

Познавательное отступление о цветах.

Зверюши любят цветы. Зверьки презрительно говорят: «а, цветочки!», а зверюши уважительно поправляют: «цветочи». Зверюши сажают свои цветочи повсюду и в немыслимых количествах, поэтому в их городке цветы можно увидеть везде. За цветочами бережно ухаживают, поэтому они вырастают огромные и прекрасные. У зверюш много книжек по цветоводству, по которым всякий зверек безошибочно опознает зверюшу. Приходит, например, зверек в гости, и вдруг среди зверьковых книг («Кровавый хруст», «Ужас в ночи», «Ледяное отчаянье» или «Призрак дважды повешенного») видит аккуратный справочник по комнатному цветоводству.

— Фу, фу! — кричит зверек, подобно Бабе Яге. — Зверюшей пахнет!

Зверек обшаривает комнату и находит в уголке маленькую зверюшу, мирно спящую в пустом ящике для игрушек. Зверюша просыпается, степенно расправляет усы и говорит:

— Здравствуй, зверек. Как хорошо, что ты меня разбудил. Мы сейчас будем пить чай с плюшами, а потом у нас первое занятие. Хочешь вместе с нами изучать Писание?

Продолжение сказки о сурепке.

И никто не задразнил зверька, только в парке две маленькие зверюши попросили его посмотреть, кто из них дальше прыгнет, и позвали с собой играть.

— Нет, — сказал Митя. — Мне нужен дом с павлином, а там девочка в платье в горошек.

— Мы ее знаем, мы ее знаем, — запищали Зверюши. — Это на Вишневой улице, она начинается сразу за площадью.

Не успел зверек выйти на Вишневую улицу, как встретил свою зверюшу, которая ехала на велосипеде из магазина. Зверюша слезла с велосипеда и чинно повела его рядом.

На зверюшливом домике и впрямь был нарисован павлин — почему-то с большими лихо загнутыми усами.

— Кто рисовал? — спросил Митя.

— Мама с бабушкой. И я немножко. Левую ногу и три пера в хвосте.

Зверек сразу нашел эти три пера: они были кривоваты и чуть-чуть размазаны.

— А усы?

— А усы я нарисовала, а то он уж очень важный получился.

— Небось, наругали, — убежденно сказал Митя.

— Не-а, — засмеялась зверюша. — Они когда просмеялись, сказали, пусть так и будет.

В доме было светло, чисто и уютно. Мебели было мало, но вся удобная и не громоздкая. На стенах картинки и веночки из сушеных цветов, в плетеных корзинках горшки с живыми цветами, по окнам и стенам вьются растения.

Зверюша увела Митю к себе в комнату на втором этаже. В комнате было так чисто, что это нельзя даже описать. Так бывает только у маленьких зверюш. Впрочем, под кроватью валялся фантик. Зверюша покраснела, быстро достала его и сунула в мусорную корзину под столом. Валяясь на мягком ковре, друзья рисовали, болтали и хихикали. Зверек долго собирался сказать, а потом вдруг вывалил все: как папа отобрал стеклышки, как он на папу обиделся и решил с ним больше не разговаривать.

— Так нельзя, — грустно сказала зверюша. — Он просто ошибается, он так сделал не потому, что он плохой, а просто он думает, что так правильно. Ты его прости. А стеклышек я тебе еще дам, у меня их много.

— Он мне не разрешает с тобой водиться, — жаловался Митя.

— Пойдем с мамой посоветуемся, — сказала зверюша.

— Нет! Не надо! — испугался зверек, привыкший с младенчества никогда и ничего не доверять родителям. Зверьки не советовались с родителями и не жаловались им: во-первых, все приятели бы засмеяли, а во-вторых, и смысла в этом не было, потому что все равно услышишь только: разбирайся сам, у меня и без тебя забот хватает. Так что разговаривать с родителями о важном у зверьков считалось неприличным.

— А что тут такого? — удивилась зверюша. — Разве мама нам что-нибудь испортит? Наоборот, она придумает, как лучше сделать.

— Идите обедать! — закричала из кухни мама-зверюша, и зверьку пришлось идти.

Обед у зверюш был вкусный, хотя и непривычный. Дочь рассказала матери про горести папообиженного зверька, и большая зверюша, не раздумывая, сказала:

— А вы приходите завтра с папой ко мне на день рождения.

— Папа меня не пустит, — растерялся Митя.

— А я ему записочку напишу, — улыбнулось мама-зверюша и написала:

«Уважаемый папа-зверек! Приходите, пожалуйста, вместе с сыном ко мне на день рождения. Мы вас будем очень ждать завтра в пять часов. Мы живем на Вишневой улице в доме с павлином. Мама-зверюша».

Как видишь, ничего особенного она не написала. Маленький зверек пришел домой и заглянул к папе, который как раз пытался огромными стежками пришить полуоторванный от штанов лоскут.

— Папа, — кротко сказал Митя, внутренне дрожа от страха, но чувствуя свою правоту, — мне кажется, что ты ошибаешься про зверюш. Давай завтра пойдем к ним в гости, и ты сам все поймешь.

— Глупости, — сказал папа сердито. — Зверьки не ходят в гости к зверюшам. Они нас заманивают, чтобы слопать. Сколько раз тебе объяснять!

— Не заманивают, а просто в гости зовут, — обиженно сказал сын и отдал папе записку.

— Зверькам и зверюшам нечего делать вместе. Зверьки всегда сами по себе, это мудрость наших отцов и наших дедов. Мы всегда так жили, и всегда будем так жить.

— А я не буду так жить! Мне это не нравится! — отважно заявил маленький зверек. — И как это вообще можно не пойти на день рождения, когда тебя зовут!

Митя сердито фыркнул и пошел к себе. «И действительно, — подумал вдруг папа-зверек. — Совсем нехорошо, когда тебя приглашают, а ты не идешь. Это как-то очень по-зверски».

Папа вдруг вспомнил, как боялся в детстве, что никто не придет к нему на день рождения. Да и сейчас он не очень любил этот праздник, потому что хороших друзей у него не было, а приятелей звать, чтобы пить с ними дурную воду и говорить о подлостях зверок, ему было тошно, так что каждый свой день рожденья папа зверек грустил. А когда Митя дарил ему на день рождения склеенный из бумаги самолетик или самодельную открытку, папа-зверек морщился и говорил:

— Ну зачем все это… ну что за глупости… ты бы лучше уроки учил или еще что, чем эти самолеты…

И вообще день рождения для папы-зверька был только очередной вехой на пути к смерти, о которой он все время размышлял, не ожидая больше от жизни ничего хорошего.

А уж на чужие дни рождения его и подавно очень давно не звали, потому что зверьки вообще терпеть не могут, когда к ним кто-нибудь приходит и сжирает все, что есть в доме, а зверьку потом посуду мыть и скатерть стирать, если она вообще у него есть. Поэтому в свои дни рождения зверьки предпочитают нализываться дурной воды, а потом долго жаловаться самим себе на свою безотрадную жизнь, которая к тому же еще и укоротилась.

— Черт с тобой, — крикнул папа-зверек в спальню сына, — вымой шею и достань новые серые штаны! Завтра идем к твоим дурам. Но помни, я это делаю, только чтобы ты убедился, до какой степени мы им безразличны!

— Ура! — заверещал зверек-сын.

— Вот увидишь, завтра мы придем, и они устроят нам от ворот поворот! — бурчал папа, пытаясь выгладить собственные парадные брюки, давно и безнадежно смятые и к тому же заляпанные тортом с того самого дня рождения, на котором он познакомился когда-то с будущей матерью своего сына, давно проживающей отдельно с каким-то зверцом. — Никому мы не нужны! Они будут тортики жрать, а нам с тобой вынесут огрызок яблока и вчерашний суп в корытце! Они нас только затем и зовут, чтобы посрамить!

Когда Митя блаженно засопел в предвкушении завтрашнего праздника, папа-зверек внезапно вспомнил, что на день рождения полагается дарить подарки. Собственно, сам он не получал подарков, за исключением трогательных детских безделок, с тех самых пор, как на его собственный день рождения Митина мама сказала, что уходит от него навсегда, и этого подарка ему хватило надолго. Но зверюши никак не были в этом виноваты, и следовало подарить им что-нибудь более симпатичное.

— Что же они, дуры, любят, — бормотал под нос папа-зверек, посасывая свою давно погасшую трубочку. — Чего же им, дурам, надо… Помнится, знал я одну зверюшу, но что же она любила? Иногда казалось, что меня, но ведь все они такие вруши… вруньи, я хотел сказать… Да и какой из меня сейчас подарок? — папа-зверек скептически оглядел свое толстое пузо, рваные штаны и свалявшуюся шерсть. — Может быть, подарить удочку? Но ведь они жалеют рыбу… Может быть, трубку? Но они не курят… Зажигалку? Но что им поджигать… Бутылку дурной воды? Но она нужна мне самому, да и не пьют они дурной воды, а только, небось, нектар… тьфу, как с ними трудно! То ли дело мы, зверьки! Помнится, та зверюша очень любила цветы. Но где ж я им в нашем городе возьму цветы? Разве что у них возле дома нарвать? Но боюсь, это будет не совсем подарок…

Папа-зверек высунулся в собственный заросший огород, где в изобилии разросся бурьян с осотом, но не обнаружил ничего, кроме нескольких кустов дурак-травы и других бредоносов с вредоносами вперемешку.

Познавательное отступление о бредоносах и вредоносах.

Среди растений, как известно всякой зверюше, встречаются знаменитые своими особыми свойствами медоносы, вредоносы и бредоносы. Медоносами называются те, с которых пушистые трудолюбивые пчелы собирают вкусный и полезный мед. Вредоносами называются растения, приносящие вред. Бредоносами называются растения, после употребления которых зверьки начинают нести бред.

Наиболее распространенными в зверьковой среде бредоносами являются дурак-трава, настойка которой приводит зверьков сначала в восторг, а потом в отчаяние и озлобление, — и опасная трава хрень, особенно ненавидимая зверюшами. Внешне хрень представляет собой нечто среднее между хреном и сиренью — травянистое растение с широкими листьями и лиловыми пахучими цветочками. Запах хрени дурманит, вызывает головную боль и галлюцинации. Зверьки обожают отвар листьев хрени и ее тертый корень, обладающий сильным привкусом мыла. От хрени зверькам начинает мерещится всякая хрень — злобные враги, идущие их колотить, красавицы-зверки, чешущие зверькам пятки, и коварные зверюши, намеренные их сожрать. Зверек, наевшийся хрени, лежит кверху пузом, задрав короткие толстые лапки и яростно ими отбиваясь от невидимого противника. Иногда на лице зверька блуждает блаженная улыбка. Сеанс употребления хрени заканчивается страшной головной болью и злобой на весь свет. Охреневший зверек бессильно валяется на подстилке и беспрерывно просит водички. Если рядом случится добрая зверюша, она ее приносит. Если рядом нет никого доброго, зверек сам, стеная и кряхтя, добирается до ручья и долго, с жадностью, лакает. При этом он клянется никогда больше не прикасаться к хрени, но хватает его, как правило, ненадолго.

Продолжение сказки о сурепке.

Папа-зверек безнадежным взглядом обводил окрестности, не видя среди буйства сорняков ни одного цветочка, если не считать ими синевато-малиновые верхушки репьев или крошечные пятнышки отцветающей пастушьей сумки. Но у крыльца из сухой земли одиноко торчал голый кривой стебелек, слегка увитый пыльной зеленью и украшенный тремя желтыми цветками. Папа-зверек воспрял духом и дернул жесткий стебель, желая сорвать растеньице, но стебель выдернулся вместе с щеткой корней, так что папа сразу решил дарить цветок в горшке и занялся поисками горшка. Горшка он не нашел, а нашел только банку из-под зеленого горошка. Он открутил торчащую острую крышку, насыпал в банку земли, воткнул туда сиротливый стебелек и залил водой.

Подарок был готов.

Все утро маленький зверек Митя клеил бумажный самолет, потому что их он клеил очень хорошо, а ничего другого не умел. А папа-зверек, время от времени озабоченно проверяя, не сдох ли в горшке его цветочек (он и впрямь повесил уши), мучился с парадными штанами, которые когда-то так замечательно сходились на красивом молодом зверьке, а теперь не застегивались на мягком папином пузе. Папа переставил пуговицу и страшным усилием застегнулся. Результат ему не понравился, потому что бока висели над штанами толстым валиком, а на колене красовалось то самое тортовое пятно. «Фу», — сказал папа сам себе и переоделся в свои уютные затрепанные джинсы. — «Так и пойду. Не шикарно, зато и дураком не буду выглядеть». Правда, для шику папа все-таки прицепил на свою выгоревшую кепку три голубых сойкиных пера, которые ему подарил сын как раз на последний день рождения.

Чем ближе зверьки подходили к домику с павлином, тем больше папа-зверек стеснялся и своих джинсов, и перышек, и больше всего — невзрачного цветка в жестянке из-под горошка. Ему казалось, что все встречные зверюши над ним потешаются, а все встречные зверюши только умилялись и шептали про себя: «Ахти! Какие удивительные зверьки!».

Познавательное отступление о манере выражаться.

Зверюши, когда умиляются, восхищаются или огорчаются, как правило, всплескивают лапками и говорят «ахти!» — это любимое зверюшливое выражение на все случаи жизни. Вообще же зверюши говорят быстро, кругленько и весело. Они никогда не ругаются всеми теми словами, которые отлично знают, но не произносят вслух. Зверьки же не прочь повыпендриваться друг перед другом или шокировать зверюшу дикообразной руладой. Зверюши гневно машут ушами и ворчат: «Как ты, зверек, нехорошо говоришь, будто какашками плюешься». «Кака-а-шами», — издевательски пищат зверьки, но чувствуют себя очень глупо и дразнятся, чтобы не чувствовать.

Продолжение сказки о сурепке.

Дома у зверюш зверьков ждали мама с дочкой, уже наряженные в накрахмаленные платья и расчесавшие усы. На столе стояла еда, покрытая вышитыми салфетками, и вкусно пахла.

— Сейчас еще бабушка придет, — сказала маленькая зверюша, не сводя глаз с большого бумажного самолета.

— Это вам, — скромно сказал зверек.

— Мама! А можно он у меня в комнате будет висеть?

— Если будет порядок — можно, — согласилась мама-зверюша, и дети поволокли самолет наверх, прикреплять его к лампе.

— Вот я тут… подарок… типа с днем рожденья… — забормотал папа-зверек, краснея, бледнея и желая провалиться сквозь землю вместе со своей жестянкой.

— Ахти! Какая прелесть! — обрадовалась мама-зверюша. — Сурепка! Какая желтенькая! У меня такой нет. Вот я ее тут устрою, ей здесь будет хорошо.

Она водрузила сурепку на подоконник среди многочисленных горшков с пышными цветами и красивыми листьями.

— А вот это что? — безнадежно спросил папа-зверек, наугад тыкнув в свисающие со шкафа зеленые листья.

— Это папоротник нефролепис, — пояснила мама-зверюша. — А вот эти фиолетовые цветочки — ахименес. А эти синие называются глоксинии, или еще синнингии…

Папа-зверек очумело повертел головой, но его спасло появление бабушки-зверюши с оглушительно красивым цветком в хорошеньком горшочке.

— Я вот тебе орхидею вырастила, — сказала бабушка, поглаживая седые усы, и мама отозвалась восторженным «ахти!».

Зверек посмотрел на орхидею, и ему стало стыдно.

— А смотри, что мне зверьки подарили, — сказала мама-зверюша, подводя бабушку к сурепке.

— Замечательная сурепка. И цвести долго будет — вон на ней еще сколько бутонов. Давай-ка мы ее сюда подвинем, а орхидею вот в тот уголок.

Горшки передвинули, и сурепка явно приободрилась, будто говоря: «А я, между прочим, тоже хорошенькая».

И тут сверху раздался грохот, потому что дети опрокинули стул.

Потом зверьки объедались, а зверюши им подкладывали. Потом все солидно разговаривали о том, где в лесу самые грибные места, а где самые ягодные. Потом зверюши пели зверюшливую песню, а зверьки хотели спеть зверьковую, но ни одна не годилась. Потом они пошли сидеть на крылечко, смотреть на облака, слушать птиц и есть мороженое со свежей клубникой.

«Как Божий мир-то хорош, — с удовольствием подумал вдруг папа-зверек и сам себя испугался. — Обратили! Сам и не заметил, как вконец озверюшился!».

— Нам пора, — сказал он строгим зверьковым голосом, и дети огорченно опустили хвосты.

— Погодите, я вам пирожков с собой положу, — предложила мама-зверюша. — А то мы их все не съедим.

И пошла паковать маленькую корзинку.

Познавательное отступление о корзинках.

Зверюши плетут прекрасные легкие корзинки из ивы, лыка, соломки и вообще всего, что плетется. В корзинках они носят из леса грибы и ягоды, из магазина продукты, к зверькам на рынок — сыр и масло. В корзинки они ставят и подвешивают цветочные горшки, корзинки у них вместо сумок, а вместо чемоданов — плетеные короба. У некоторых даже мебель дома плетеная. Зверьки понимают, что корзинки удобны, но считают для себя хождение с корзинками таким же зазорным, как для мальчишки — ношение платья, да еще какого-нибудь подло-розового с ленточками. Поэтому даже по грибы зверьки ходят с пластиковым пакетом или в лучшем случае с ведром.

Продолжение сказки о сурепке.

Пирожки быстро съелись, но папа-зверек еще долго упрекал себя, что продал свою зверьковую гордость за пирожок.

— Зверюши… — приговаривал он. — Ишь… зверюши. Ну и что же, что зверюши! Все это ложь и обман. Нам, зверькам, на горе и осмеяние.

Через несколько дней маленький зверек Митя попросился идти играть со зверюшей.

— Нет, — хмуро ответил папа. — Никаких больше дел со зверюшами, пожалуйста.

— Ну почему?!

— Потому что я сказал.

— Но ведь ты же в гости к ним ходил!

— Ходил, и больше не пойду, и тебя не пущу. Потому что они над нами смеются. Зверюши глупые лицемерки, и все.

Назавтра сын пришел домой с огромной сумкой. Он поставил ее рядом с собой и снова стал спорить с папой о зверюшах.

— Да если хочешь знать, — разгорячился папа, — они и самолет твой давно на помойку выбросили! И сурепку мою туда же! И поделом нам, дуракам, чтоб не связывались больше со зверюшами!

И тогда из сумки показались дрожащие от возмущения пушистые уши. Маленькая зверюша вскочила и, тыкнув пальчиком в сторону папы-зверька, разгневанно заявила:

— Неправдочка ваша, дяденька! Самолет у меня в комнате висит, а на сурепку даже все соседки приходят удивляться и ахать! И вообще сейчас же одевайтесь и пойдем к нам смотреть сурепку.

— Да никуда я не пойду, — с досадой бросил папа-зверек.

— А вот и пойдем, и все вместе, и сейчас, — храбро воскликнула зверюша, и ее подбородок слегка затрясся.

Митя сообразил, что зверюша сейчас от обиды разревется, и хотя никогда не видел, как плачут зверюши, смотреть на это он не желал. Словом, пришлось папе идти вместе с ними.

— Ой, как хорошо, что вы пришли, — всплеснула лапами мама-зверюша. — У меня как раз пирог поспел. Ой, а хотите посмотреть вашу сурепку? Только не обижайтесь, что мы ее в горшок пересадили, а то банка проржавела. Хотя она вообще-то еще хорошая была, крепкая банка.

— Да ну, барахла-то, — буркнул зверек, избавляя маму-зверюшу от необходимости извиняться за выброшенную банку.

Сурепка стояла красивая и гордая собою. Она распустила множество небольших, но ярко-желтых и почему-то совершенно махровых цветов, похожих на очень крупные шарики мимозы или на очень маленьких цыплят.

— Ахти, — потрясенно сказал папа-зверек, наступив себе на хвост.

— А мы говорили! А мы говорили! — заверещали дети и стали скакать вокруг него.

— Ой, тише! тише! — замахала лапами мама-зверюша, и дети со счастливым смехом забрались под стол, куда им были спущены два куска пирога и две кружки молока с условием не брызгаться и не трогать чужих хвостов и лап.

И вдруг папа-зверек увидел на серебряной сахарнице надпись: «Милой внучатой племяннице в день рождения. 25 февраля».

— Как это двадцать пятое февраля? — удивился папа. — А мы по какому случаю тогда у вас в гостях были?

— Ой, да это же от моей старой тети Люши, — засмеялась мама-зверюша. — Ей уже сто четыре года, она вечно все путает.

Но провести папу-зверька было не так легко. Он все понял и глубоко задумался. А о результатах его раздумий мы предоставляем вам догадываться самостоятельно.

О наводнениях.

Далеко не у всех зверьков любовь развивается так удачно и благодаря такту зверюш венчается таким прочным союзом. Многие зверьки чувствуют хроническую неудовлетворенность и тоску, особенно весной, когда на них нападает так называемый гон.

Весна, как писал один вечно зверьковствующий зверек, остается весною даже и в городе. В том числе и в зверьковом, где грязи больше, чем растительности. Весной даже самый закоренелый, самый заскорузлый зверек с небывалой отчетливостью понимает, что ему хочется чего-то пушистого. Вскоре он понимает, что это загнанная в подсознание тоска по зверюшам. И сколько эту тоску ни прячь, весной, на розовом долгом закате, она трубит в полный голос.

Зверек долго стоит на балконе, всматриваясь вдаль, и даже пустырь под окнами, вечный зверьковый пустырь, на котором среди железобетонных конструкций непонятного назначения валяются стержни от электросварки, пустые консервные банки и мотки проволоки, кажется ему чудесно преобразившимся. И впрямь, на нем то тут, то там повылезла пушистая мать-и-мачеха, подозрительно похожая цветом и формой… но нет, думать об этом зверек себе не позволяет.

А что это за облако плывет там, в густеющей синеве вечернего неба? Такое круглое? И как будто с двумя выступами на макушке, напоминающими то ли бант, то ли уши? Но нет, зверек поспешно гонит эти мысли, бежит на базар и покупает сразу триста грамм сахарной ваты. Ему кажется, что этот пушистый и сладкий продукт заменит ему ту, о которой ему думать не положено.

— Они же меня засмеют, — бурчит зверек. — И какая со мной пойдет? Кому я такой нужен? — и он с ненавистью оглядывает собственную расплывшуюся фигуру и обвисшие усы. Долгими зимними вечерами надо было пить меньше пива, сидя у камина. Надо было бегать на лыжах и кататься на санках, как делают эти… тьфу, всюду они!

Наступает момент — обычно ближе к середине апреля, — когда почти все зверьки в городе не могут больше думать ни о чем, кроме зверюш. Это называется состоянием весеннего гона. В этом состоянии зверек не вполне отвечает за свои поступки. Зверьки собираются в кучу и идут перегораживать зверюшливую реку.

Река, текущая через зверюшливый городок, весной разливается. Когда зверьки сооружают плотину, вода доходит до крыш. По счастью, зверьки ничего толком строить не умеют, и плотина их выдерживает максимум три дня. На четвертый ее благополучно прорывает, и вода начинает спадать. Зверюши давно привыкли к этой странной манере зверьков завоевывать их сердца. Чего бы проще, кажется, — приди и помоги возделывать огородик или вскапывать садик! Но зверюши уважают чужие странности. Они прекрасно понимают, что зверек ценит только то, что добыл с бою.

К наводнению зверюши готовятся загодя: переносят все ценное на второй этаж, запирают сарай с садовыми инструментами и благоустраивают чердак. Когда вода поднимается, зверюши вылезают на крыши, как некие зайцы из истории про деда Мазая, и начинают махать платочами, чтобы их заметили.

Зверьки уже плывут по улицам в лодках, словно венецианские гондольеры, и распевают зазывные песни. Им невдомек, что зверюши — отличные пловчихи, да и на чердаках у них вполне сухо. Зверьки пребывают в уверенности, что едут осуществлять великую гуманитарную миссию, и это заблуждение никуда не девается из года в год.

— Звере-ок! — пищат зверюши с тайным кокетством. — Зверек, спаси зверюшу!

Зверьки берут мокрых и вполне довольных зверюш за уши и, чувствуя себя гордыми спасителями утопающих, сажают в свои рассохшиеся и грязные, еле законопаченные лодки.

— Зверек, — тут же начинает наводить порядок зверюша, — а где у тебя черпак? Вот, я тут водичку повычерпываю… А где у тебя спасательный круг или хоть пояс? Что ты, кто же выходит в плаванье без спасательного пояса! А когда ты в последний раз мыл свою лодку? Фу, сколько грязи…

И зверюша с присущей ей энергией берется за старую ветошь, лежащую на носу, и принимается скрести скамейки, протирать уключины, выбрасывать с кормы всякую рухлядь… Она шебуршится по всей лодке, словно это ее собственность, и зверек начинает сомневаться, такой ли он крутой спаситель, как ему казалось. — Ты это… не мельтеши… — бурчит он в усы. — Плоскодонку перевернешь…

Привезя зверюшу в свой протекающий и очень нечистый домик, зверек собирается решительно ей объяснить, кто у них теперь глава семьи и как надлежит с ним говорить, но прежде чем он успевает что-нибудь сказать, зверюша берет тряпку, швабру, веник, совок, заранее припасенный стиральный порошок, несколько бутылочек с чистящими и полирующими средствами, — и превращается в вихрь. Из сердцевины вихря только изредка доносится:

— Зверек, отойди, мне тут подметать неудобно!

— Зверек, вынеси ведро!

— Подвинь табуреточку, я паутину сниму!

Через час зверек чувствует себя гостем в собственном жилище. От его амбиций главы семьи не остается даже воспоминания. Ему начинает казаться, что сейчас им вымоют пол или вытрут пыль. Когда же вихрь утихает и зверек обнаруживает себя в кресле-качалке, а напротив — усталую, но довольную зверюшу, сидящую перед ним в непривычно чистом, проветренном доме, — он решительно не узнает свою собственность, жалобно сморщивается и начинает совсем не по-геройски причитать:

— Бедный мой, уютный зверьковый домик! Бедный мой, родной мой беспорядочек! Такая была прекрасная нора, такая чудная берлога, так в ней удобно все лежало и никому не мешало! Где я теперь найду свои носки, они всегда лежали на стуле под газетой! И где моя газета, и куда делся мой трехногий стул?

— Носки твои постираны и сушатся на балконе, — ласково отвечает ему зверюша. — А потом будут сложены в комодик. К стулу я ногу приколотила, и ты на нем сидишь. А газета сложена к старым газетам, и мы их сдадим в макулатуру. И что ты так расстраиваешься, я же знаю: я только выйду за порог, ты тут сразу же разведешь все, как было.

— Ты хочешь от меня уйти? — растерянно шепчет зверек, забыв даже обидеться на зверюшино предположение о его беспорядочной натуре.

— Конечно, мне ведь и у себя в доме после наводнения надо порядок навести, — разводит лапами зверюша.

— А это… а жениться как же… я думал, мы жениться…

— Зверек, — укоризненно смотрит на него зверюша. — Ну кто же постом-то женится? Ты потерпи, одна Страстная неделя осталась. А там Светлая Пасха, разговеемся, да и жениться можно. И даже с удовольствием.

Потом пройдет Страстная неделя, придет Христово Воскресение. Нарядные зверюши тянутся в церковь с корзиночками, а в них лежат куличи и пасхи, обложенные разноцветными яйцами. Радостные зверюши в красивых платочках целуются в щечки и меняются свячёными куличиками, а зверьки стоят у ограды церкви и смотрят. Зайти им никто не запрещает, но робость, и гордость, и смущение, и «да я из принципа!» заставляют их поджидать зверюш у ограды.

— Христос воскресе! — ликуют зверюши.

— Воистину воскресе, — отвечают зверьки, завидуя неколебимой уверенности зверюш. — Если уж вам так хочется.

Потом зверюши зовут зверьков разговляться — это значит объедаться за праздничным столом после долгого поста. Зверьки разговляются так старательно, будто до этого усердно говели (то есть постились). В садах и огородах носятся маленькие зверьки и зверюши, ища за кустами и кочками хитро припрятанные мамами цветные яйца и маленькие подарочки.

— Ой, чтоб не забыть, — говорит какой-нибудь молодой зверек, осоловев от сытной пищи. — Это вот тебе.

И подает зверюше заветную коробочку. Зверюша достает из коробочки хорошенькое колечко и повизгивает от радости, а зверек нарочито хмуро говорит:

— Это уж я подумал… чтоб наверняка… а то кто тебя знает, зверюшу… еще передумаешь.

После Пасхи зверьки и зверюши играют свадьбы. Мамы-зверюши смотрят на своих дочек, улыбаются сквозь слезы и вытирают усы кружевными платочками. Они знают, что со зверьками нелегко. Но мужских зверюш почти не бывает, а зверцы еще хуже.

Маленькие зверьки несутся за свадебными процессиями и вопят: «Тили-тили-тесто, жених и невеста!» Их очень огорчает, что не только никто не обижается, но еще и пирожков дают.

Потом зверьки и зверюши поселяются вместе — кто у зверьков, кто у зверюш, — и заводят зверюшат. Очень хотелось бы рассказать, как они живут весело и счастливо до старости лет. Но, к сожалению, это не очень получится. Потому что каждая мама-зверюша знает, как грустно ждать папу-зверька у окна, когда он где-то болтает с другими зверьками, и каждый папа-зверек знает, как обидно, когда мама-зверюша круглыми сутками таскает на руках сопливых зверюшат, и не моет посуду, и не слышит даже, как тоскливо бурчит в зверьковом животе. И уж конечно, все мамы и папы знают, как отравляют жизнь не вскипяченные вовремя чайники, не вынесенные мусорные ведра, орущие по ночам дети и разные мелкие мелочи, которые так больно вспоминать одинокими вечерами.

Зверькам иногда кажется, что они совсем утратили свою свободу и самостоятельность. В их домике, где раньше на стене висел мотоциклетный шлем, под столом была пирамида из пивных банок, а из окна свисал пиратский флаг, теперь копошатся младенцы, болтаются пеленки и носится страшно деловитая зверюша, совсем уже не та, которая сидела на крыше и лукаво взывала: «Звере-ок!».

Зверюша бегает и всем командует, и не осталось в доме для зверька совсем никакого места, кроме сортира, куда зверек прячется со своей зверьковой книжкой и создает себе уединение. Но и оттуда изгоняет его деловитая зверюша, колотясь в дверь и взывая: «Зверек! Совсем совести никакой! Дай хоть горшок-то вылить!».

Если бы я был свободен, думает зверек, я бы шел сейчас по пыльной дороге в сторону заката, и на душе моей было бы светло и торжественно, и если бы меня кто спросил: куда ты идешь, зверек? — я посмотрел бы на него умными глазами и сказал бы: а видел ты, куда течет река? Ответ уносит ветер… И шел бы с рюкзаком за плечами, в пыльных кедах, и встречал бы много храбрых зверьков и прекрасных зверок, и все бы любили зверька, и никто бы не командовал зверьком, и не двигал бы зверька, как если бы он был комодик.

— Зверек! — говорит ему зверюша. — Развесь, пожалуйста, пеленки. И еще на крылечке там доска проваливается, боюсь, кто-нибудь из малышей упадет.

— Ну вот… так всегда… — бормочет зверек. — Не я, а меня… мною… Хотел все сам, а вышло вон как…

А зверюша, сбившись с ног, видит, как зверек не хочет ее видеть, и в шестой раз уже не слышит про пеленки, и идет сама приколачивать доску на крылечке, и поет про себя:

— Долготерпелив Господь… долготерпелив и многомилостив… Долготерпелив Господь! ДОЛГОТЕРПЕЛИВ И МНОГОМИЛОСТИВ!!!

— Ну кто тебя просил! — кричит ей зверек. — Я же сказал, сам приколочу!

Сказал он ей это уже две недели назад, но этого зверюша ему не говорит, а только хлопает большими глазами и усердно поет про себя: «Блаженны кроткие»…

СКАЗКА О НЕОБИТАЕМОМ ОСТРОВЕ.

Однажды весна не наступала особенно долго. Уже было все: и долгие синие тени на высоком снегу, осевшем кольцами вокруг деревьев; и ясное, уже высоко в небе стоящее солнце, и раскаты дятловой дроби. Вот уже пришла весенняя тоска, когда слоняешься из угла в угол, и не находишь себе подходящего занятия, потому что хочется разве что летать, а не умеешь. Вот уже пришла пора мыть окна и сушить на подоконниках толстые подушки; пора вылезать из бурой прошлогодней листвы первоцветам и расправлять крылышки заспанным бабочкам-крапивницам. Но солнце только смеялось над зверьками и не грело, зверюши дожигали в печках последние запасы дров и вместе валили в лесу сухостой, обмораживая лапы и носы, потому что при всей волшебной ясности, синеве, прозрачности и обещании тепла на улице неизменно стоял мороз в минус двадцать, а на стеклах цвели прозрачные ледяные цветы. Зверьки мерзли, зверьковствовали, томились и от нечего делать конопатили лодочки в своих холодных сараях. Обычно зверьки этого не делают, полагая, что сойдет и так, но, поскольку весна где-то задерживалась, решили заняться делом.

И вот, наконец, внезапно потеплело. Сначала прилетела невзрачная птичка с испуганным писком: весна, весна! Зверьки и зверюши посрывали шапочки, задрали хвосты и взялись плясать на своих площадях, и только самые отчаянные из зверьков рисковали перейти по льду реку между городками. Лед на ней сделался темным и мягким, и со дня на день ожидали ледохода.

Прилетел ветер, такой сильный и теплый, будто целое стадо слонов выдувало его из вытянутых хоботов, и пахло от него хлевом, слоновником, землей, грязью, теплом, травой, — словом, весной. На смену холодной голубой ясности ветер принес теплую сырость, небо затянуло толстым серым одеялом, и начался крепкий дождь, за день смывший весь снег. Вверху бушевала гроза, зверьки сидели у телевизоров, вздрагивая при особенно крепких ударах грома, маленькие зверюши в безмолвном упоении сидели по окнам, тогда как их семьи всерьез готовились к наводнению, собирая чемоданы, снося ценные вещи на чердаки и укутывая большие кресла, диваны и пианино непроницаемым полиэтиленом.

Зверьки не успели еще соорудить свою плотину — да она и не понадобилась бы. Дождь, пришедший из-за холмов, лил, не переставая; вверху на реке растаял лед, и вода пошла вниз, к городку зверюш, где лед, хотя уже сырой, еще держался.

Среди ночи со стороны реки послышались выстрелы: лед оглушительно трещал, ломаясь и наползая слоями; на реке получился затор, и начался разлив. Дождь не переставал.

Одному зверьку не спалось ночью, так что он встал на мостике и со священным ужасом наблюдал, как ломается лед, пока его самого едва не заломало вместе с мостиком. В шестом часу утра, промокший насквозь и перепуганный насмерть, он ворвался в спящий зверьковый городок с ужасным криком: «Зверюши тонут! Спасайте зверюш!».

К чести зверьков надо сказать, что в такой страшный момент они моментально проснулись, вытащили на воду свои законопаченные лодочки и, невзирая на опасные льдины, поплыли спасать зверюш, которые сидели на крышах и не взывали, как положено: «Звере-ок!» — а дрожали, невыспавшиеся, испуганные и промокшие насквозь, и прижимали к себе — кто зверюшат, кто горшоч с цветочем, кто плюшевого зайца. Это уже был не обычный веселый весенний ритуал, а настоящая беда. Сверху лило, снизу подступало.

Зверьки подплыли без обычных песен и прибауток, деловито перетаскали всех зверюш себе в лодочки и отвезли в зверьковый городок, где разобрали их по домам. Обычно они увозили к себе только молоденьких зверюш, которым пора было замуж, потом разбирали плотину, вода спадала, и все остальные зверюши возвращались с крыш домой. В этот раз зверьковый городок заполнили самые разные зверюши — от крошечных ползунишек до седоусых матерей семейства, и началась там Грандиозная Генуборка.

Весь день зверьки спасали зверюш, и к вечеру попадали без задних ног. Зверюши укладывали маленьких зверюшат, целовали их в носики, хотя сами падали с ног от усталости. И только один молодой зверек, мучимый смутным чувством, что сделал далеко не все, сел в лодку, в которой перевез сегодня целых четыре семьи, и поплыл туда, где раньше был зверюшливый город, а теперь из-под прибывающей воды торчали вторые этажи и верхние половинки садовых деревьев.

— Зверек! — услышал он вдруг традиционный зов. — Зверек, спаси зверюшу!

Зов был совсем не лукавый, как ему положено быть, а усталый и жалобный. Зверюша сидела на подмокшем большом мешке на гребне уходящей в воду крыши, и холодная вода лизала ей лапы. Зверюша поджала хвостик, промокла, сжалась в комок. Когда-то душистый мех на ней собрался в острые мокрые колючки.

— Ты чего здесь сидишь? — спросил зверек.

— Я внизу укрывала… там бабушкины фотографии… и еще братик у меня… он выводит гиацинты… я прятала, чтобы луковицы не попортились… А потом вылезла, а их всех уже увезли…

— Как же они тебя бросили? — нахмурился зверек.

— Они не бросили, они знают, что я взрослая, сама справлюсь. А у мамы с бабушкой пять зверюшат на руках, у нас семейный детский дом.

— И что бы ты делала, если бы я не приехал?

— Не знаю. Может, до утра бы сидела, может поплыла бы. Господь бы надоумил. А так, видишь, я просила — Он мне тебя послал, — зверюша сгорбилась на лавочке и замолчала.

Зверьку стало так жалко ее, что он снял с себя плащ-палатку и отдал ей, отчего ему сразу стало холодно, мокро и неуютно.

— Как тебя зовут-то? — спросил зверек, но зверюша не ответила: она спала, завернувшись в плащ-палатку и обняв мешок.

— Есть кто живой? — покричал зверек для порядку, но вокруг уже никого не было. Он отцепил от ближайшего дерева запутавшийся в нем мешок, бросил его в лодку и взялся за весла. Тучи висели низко, хлестал косой дождь, смеркалось, — то есть темнело быстро и основательно, потому что в пасмурную погоду мрак наступает моментально.

Не успел зверек подумать, что надо срочно возвращаться домой, как его лодку подняло на волне, бросило вперед и ушибло о торчащий из воды чердак. Зверек выпустил из лапы весло, выскочившее от удара из уключины, и оно сразу ушло под воду. Лодку стремительно понесло.

Зверек не мог знать, что как раз к этому времени вода проточила льдину, лежащую в основании затора, другие заторопились к выходу, как публика, в панике бегущая из горящего театра. Подмокшие, подточенные, они ломались друг о друга, а на них уже напирала и хлестала сквозь них злая, не желающая ждать река.

Лодку несло неизвестно куда, и зверек едва успевал удерживать ее, чтобы она не перевернулась. На лавке спала зверюша. Полночи лодку мотало, зверек едва не потерял второе весло и так устал, что едва вода успокоилась, стала широкой и медленной, как зверек сполз в глубокий сон.

Утром его разбудила зверюша, еще не вполне просохшая, но уже причесавшая лапой усы, теплая и почти пушистая. Плащ-палатка почему-то укрывала зверька. Солнце не только сияло, но и жарило вовсю. Вокруг, покуда хватало глаза, была синяя, спокойная, бескрайняя вода.

Два дня зверька и зверюшу носило по воде. Они почти доели запасы еды из зверюшина мешка (он оказался так хорошо упакован, что внутри него почти ничего не вымокло), почти допили воду из ее бутылочки и глубоко задумались. Вода за бортом была соленой, что означало море. Зверюша сложила лапы, устремила глаза в небо, и зверек понял, что она зверюшествует. Это его очень рассердило.

— Вот и делай добрые дела, — раздраженно пробормотал он, обращаясь неизвестно к кому. — Так и подохнешь среди океана.

— Земля, — неожиданно сказала зверюша, которую, между прочим, звали Илькой, как выяснилось на второй день.

Илька очень обрадовалась земле: она чувствовала себя такой виноватой перед зверьком, что вела себя тише воды и ниже травы, старалась всячески угождать своему спасителю, пока не кончилась еда и вода, и теперь она снова чувствовала себя виноватой.

Не на горизонте — нет, гораздо ближе горизонта среди сверкающей синевы виднелось что-то коричневое, дымчатое, шоколадное. Зверек работал веслом, зверюша лапой, потом они оторвали доску от лавочки посреди лодки, и зверюша гребла веслом, а зверек доской, и к вечеру они, наконец, подгребли к острову, ибо это был остров, и притом необитаемый.

Следующие два дня зверек отсыпался и зверьковствовал, периодически уныло откликаясь на просьбы зверюши: сломай мне вот этот сук! принеси вон тот камень! заточи вот эту проволочку!

Хуже всего было то, что по причине ранней весны на острове не было ни фруктов, ни ягод, ни грибов, а только едва проклюнувшиеся зеленые точки на ветках. Жителей на острове не было, только птицы, да рыбы, да кусты, да деревья. Ну, еще огромная куча валунов, почти гора, и большой ручей с пресной водой и рыбами. Зверюша нашла удобное, защищенное от ветра место, поставила большие колья, которые она сама вырезала и заточила припасенным в мешке ножичком. В кустарнике она нарезала гибких прутьев, из которых сплела большие циновки. Из них вышли стены, пол и потолок для домика; для тепла и сухости на крышу набросили зверькову плащ-палатку. Поужинали едва проросшей травой, которую зверюша надергала возле палатки, попили воды, развели костер и заснули возле него.

За ночь бешеная весна выгнала наружу все листья, трава выросла вдвое, и когда зверьки проснулись поутру, все вокруг было зелено. Циновки и колья пустили в землю корни, так что зеленые точки на стенах хижины увеличились, превратившись в крошечные листочки.

— У меня тут есть семена, — сказала зверюша, зарываясь в свой мешок и извлекая из него веревку, кружку, ложку, вилку, мешочек соли, бутылку масла, набор иголок и катушек, вязальные спицы, аптечку с лекарствами, пять пар сухих носков, сковородочку, кастрюлечку, пачку чайной заварки, баночку кофе, сахар, вермишель и много чего другого. Отправляясь неизвестно куда из затопленного дома, зверюша брала с собой на всякий случай все необходимое.

— А семечек нет? — хмуро спросил зверек. — Погрызть бы чего.

— Семечки есть, — озабоченно отвечала Илька. — Но не дам. Сажать буду, чтоб подсолнушки были.

— Ты что, здесь на всю жизнь решила окопаться? — завопил зверек, особенно раздосадованный словом «подсолнушки».

— Федь, — заморгала зверюша, — а какой у нас есть выбор?

— Сдохнуть, — сердито ответил зверек, отворачиваясь к стенке, на которой начали распускаться листья, и подтыкая под себя илькино клетчатое одеяло.

Илька отыскала коробочку с надписью «семена», взяла ножик, чтобы выстругать себе палку-копалку и пошла сеять. Зверек Федя полежал без сна, помаялся совестью — и пошел к ручью: попытаться наловить рыбы. На обед Илька снова ела траву — на сей раз мощную, сочную, с толстыми стеблями, а зверек пил воду из ручья. Вермишель они берегли на черный день. На ужин он принес трех рыбок, изжарил на костре и съел, потому что Илька сначала благодарила, потом говорила, что не голодная, потом, страшно стесняясь, пробормотала, что не может есть животное.

— Ну и дура, — обиделся зверек и тайком облизнулся.

Пили чай с какими-то ароматными листьями. Сели у костра, смотрели на закат, пока Федя не спохватился:

— Илька, часов моих не видела? Неужто на рыбалке потерял?

Часов так и не нашли, решили, что утро вечера мудренее. Утром Илька затрясла зверька: иди, чего покажу. В хижине сквозь стены бил зеленый свет, пахло медом.

Снаружи стены густо кучерявилась яркой листвой и цвели бело-розовыми кистями. Вокруг расстилался зверюшин огородик: из сочной черной земли торчала маленькая, но уже четко различимая морковная и свекольная ботва, вились усы гороха, торчал лук, гордо стояла маленькая, по колено, стеночка молодых подсолнухов.

— Это земля такая! — в восторге кричала зверюша. — В ней все растет!

Зверек тем временем рылся в кармане, что-то выискивая, но нашел только старую бумажку. Скомкал ее, выбросил и ушел ловить рыбу.

На следующий день у них уже была молодая морковка, свекла, чеснок и лук, на особой деляночке появились тощие зеленые колоски, а зверюша хлопотала, устраивая себе подсобный сарай и туалетик (на самой неплодородной земле, чтобы не выросло не пойми что). Илька плела циновки, напевая песни, и пыталась привлечь зверька к плетению, но он сказал что-то обидное про дурацкий остров и глупое благодушие, которое не может привести к спасению, и опять ушел на ручей.

Илька долго возмущенно сопела, так ей было обидно, что Федя не ценит ее усилий, но потом, наконец, успокоилась, посмотрела на свои посадки (зрелище собственноручно выращенных растений всегда вселяет в зверюш оптимизм) и снова запела.

Тут прибежал красный, потный, запыхавшийся зверек с вытаращенными глазами.

— Там! там! — кричал он. — Пойдем! там! там!

Когда он перестал тамтамкать, а зверюша сообразила, в чем дело и бросила свои циновки, оба пошли, потом потрусили, потом порысили, потом побежали и, наконец, понеслись к ручью. У ручья Федя остановился и ткнул пальцем: «Вот».

Возле самого ручья шелестело на ветру, звенело, жужжало и тикало большое дерево. Листья у него были узкие, кожаные, коричневые, цветы зубчатые, как колесики, а вместо плодов с веток свисали часы — точно такие же, как федины потерянные.

— Ахти, — сказала зверюша.

Федя сорвал часы, надел их на ремешок и привязал на лапу.

— Слушай, — сказал он озабоченно. — Я вот думаю, я же ведь рыбу чистил, кости там всякие выбрасывал…

— Пойдем посмотрим, — сказала зверюша.

И действительно, возле своей хижины они нашли дерево, похожее на елку, только вместо иголок были рыбьи косточки, а шишки все состояли из разноцветной чешуи. Немного поодаль прямо из зверюшиных цветочных посадок торчал бумажный куст (как мы помним, зверек бросил туда бумажку). Прямо возле хижины произрастало пуговичное дерево. Зверек схватился за штаны и обнаружил отсутствие самой главной пуговицы.

— Вот что, Федя, — серьезно сказала зверюша, вручая ему нитку с иголкой. — Здесь ни в коем случае нельзя мусорить. Весь мусор надо сжигать, и только там, где точно ничего не вырастет.

Зверек потупился и потихоньку слинял. Илька сделала вид, что ничего не заметила, но мы-то знаем, что он потихоньку выполол несколько кустиков в разных местах острова. Илька тем временем посадила вермишель, соль, сахар и чай, так что на следующий день всего этого у них было больше, чем нужно. Зверек порылся в карманах и внес свой вклад: сухарик, копейку и яблочное семечко. Верней, сажал он только сухарь и семечко, а копейка выпала сама, но потом копеечное дерево так весело звенело на ветру, что зверюша не стала его выпалывать, хотя и опечалилась.

— Ну чего ты расстраиваешься, — говорил вечером зверек, когда они устало сидели у костра, прихлебывая чай.

— Я просто думаю, — еле слышно объясняла зверюша, — что вот мы когда-нибудь отсюда уедем, если на то будет Господня воля, а мало ли, кто этот остров найдет. Приедет какой-нибудь зверец и весь его засадит деньгами, драгоценными камнями…

— Нефтью, — сказал зверек.

— Бензином, — сказала зверюша.

— Оружием, — сказал зверек, и им обоим вдруг стало холодно.

— Ладно, — сказала зверюша, — утро вечера мудренее.

Все утро зверек ходил печальный, а зверюша хлопотала и бегала.

— Вот так всегда, — сказал зверей за обедом. Когда зверькам хотелось позверьковствовать, они обычно начинали свою речь со слов «вот так всегда».

— Бери огурчик, — кротко заметила зверюша.

— Вот так всегда, — проворчал зверек, как бы не обращая внимания, но тем не менее схватив пупырчатый огурчик. — Все, что хорошо начинается, плохо кончается. Я всю ночь не спал. Я боялся. Потому что чем я это все буду защищать? Нет, у меня, конечно, есть зубы и когти, и я даже могу дать какому-нибудь непрошеному зверцу в глаз… Но суть-то в том, что я не предназначен для того, чтобы защищать. И почему вообще я должен отвечать за этот остров? И почему вообще нельзя так, чтобы только плюсы? А то на каждый плюс по десять минусов, сдохнуть можно!

Зверюша вздохнула и пошла к ручью мыть посуду.

Вечером, когда зверюша неожиданно заснула у костра, зверек осторожно перетащил ее в хижину и укрыл одеялом. Пока он тащил одеяло, сложенное в углу, из него выскочил какой-то листок. Зверек вышел с ним наружу и присел у костра. Перед ним был аккуратно нарисованный зверюшей план острова. На плане были тщательно очерчены границы волшебных плодородных земель, предложены места для сжигания и закапывания мусора, обозначены посадки, чудесные деревья («Федино часовое дерево») и кусты. Повсюду зверюша сделала свои примечания: «Здесь растут большие желтые цветы». «Прожорливые маленькие крабы». «Гнездо баклана». «Полосатые камни». «Здесь ветер поет в дырке в скале». «Белые кусты с черными бабочками». «Водопад». «Кусачая крапивища». «Песчаный безветренный пляжик».

Федя аккуратно сложил карту, вернул ее на место, под зверюшин мешок в углу, затем разгреб палкой угли, вынул рыбу, которую он час назад обмазал глиной и запек, и закопал ее в землю возле пуговичного дерева.

На следующее утро Федя кормил Ильку печеной рыбой с куста. Тут уж она не могла отказаться, потому что рыба с самого начала была не живая, а печеная.

Весна была такая быстрая, что очень скоро выдохлась, истощив свои придумки, и уступила место ровному и спокойному лету. Лето длилось и не собиралось кончаться; повсеместно цвели цветы, зверюшин огородик исправно плодоносил, яблоня вымахала огромная, яблоки быстро вызрели и временами глухо хлопались оземь. Зверьки по-прежнему жили в своей цветущей хижине, только сделали над ней крышу из огромных жестких листьев и вокруг нее ров для отвода дождевой воды: они не любили мокнуть и безо всякого удовольствия вспоминали обстоятельства, которые привели их на этот остров. От этих воспоминаний зверек обыкновенно делался очень зол. Он бегал вокруг хижины, выкрикивая всякие обидные слова (обычно он ехидно интересовался у зверюши, отчего ее Бог, с которым она так обстоятельно беседует каждое утро и каждый вечер, не торопится их спасать). Зверюша вообще-то предполагала, отчего, но не спешила делиться догадками со зверьком, а то бы он раззверьковствовался так, что пришлось бы его останавливать с помощью большого тропического ливня.

— Не знаю, — отвечала зверюша, глядя на зверька большими-пребольшими глазами. — Я ведь не все на свете знаю. На все воля Божья.

— Это отговорки! — сердился зверек. — Ты говоришь «воля Божья», чтобы прикрыть свою собственную интеллектуальную трусость.

Надо сказать, что зверюши вообще не особенно храбры. Они, наоборот, довольно робки и застенчивы, и к тому же искренне считают себя не особенно умными и слегка трусливыми. Так что замечание про интеллектуальную трусость попало в цель. Зверюша потупилась и стала с удвоенной энергией штопать зверьковый носок, отчего-то особенно тщательно вытирая усы.

Зверек посмотрел на зверюшу, чтобы добавить ехидностей, но сразу понял, что это было бы очень глупо, и вдруг почувствовал себя гадким, и ему стало ужасно жалко зверюшу, и досадно на себя из-за этой жалости, и еще больше досадно оттого, что из-за каких-то пустяков он совершенно потерял душевное равновесие, когда его обрести так трудно…

— Черт знает что такое делается! — ругнулся зверек и выскочил из хижины. На горизонте виднелась белая точка.

— Илька! — завопил Федя. — Беги сюда! Корабль!

Илька немедленно выскочила, уже с совершенно сухими глазами, и тотчас принялась за дело. Белая точка немного увеличилась, а у зверьков уже был готов костер.

Дым поднимался к небу, зверьки бегали по берегу, махали лапами, ветками и одежками, кричали, как сумасшедшие. Увидев, что корабль повернул и становится все больше, они крепко обнялись, расцеловались, запрыгали, заплясали, а выдохшись, упали на песок.

— Ффух, — выдохнула зверюша, причесывая лапой усы. — Давай собираться.

Зверек посмотрел на ее взлохмаченную мордочку с тщательно причесанными усами и повалился на песок от смеха. Илька поглядела на него и тоже захохотала.

Когда к острову причалила шлюпка с веселыми зверьками-матросами в белой форме, Федя с Илькой уже сидели на увязанном мешке, умытые и спокойные.

— Странные дела, — сказал вместо приветствия главный зверек из лодки. — Откуда здесь остров? Ни на одной карте нет.

И подозрительно посмотрел на островитян.

— Мы не знаем, — хором сказали Федя и Илька. Они в последнее время стали часто говорить хором.

— Зверюша? — сердито посмотрел главный зверек на Ильку. — Зверюша на корабле — плохая примета.

Илька хотела сказать, что приметы — это глупость, но вместо этого просто назвала себя.

— А я боцман, звать Михалыч, — пробурчал главный зверек.

— А я Федя, — сказал Федя и смутился.

Матросы вытащили шлюпку на берег и стали расхаживать повсюду, заглядываясь на чудеса острова.

— Пойдемте, я все вам покажу, — спохватилась зверюша.

Она показала им свой огород, и бумажное дерево, и пуговичное, и рыбное, и часовое, и все сорвали себе с дерева по часам.

Зверька и зверюшу отвезли на корабль, где с ними долго беседовал капитан, который никак не мог понять, откуда здесь, в знакомом море на знакомом пустом месте, взялся чудесный остров. Феде и Ильке дали по отдельной каюте, но наутро все вместе снова поехали на остров: капитан распорядился пополнить запасы пресной воды и продовольствия, а Илька предложила собрать урожай с огорода и волшебных деревьев.

Пока матросы собирали плоды, зверек Федя помогал им увязывать мешки. Он очень соскучился по обществу зверьков и сейчас с удовольствием зверьковствовал, хрипло поругивался с важным видом и презрительно поплевывал сквозь зубы. Хотя кое-что в их разговорах уже казалось ему неправильным, ненужным и нехорошим. «Фу, глупая зверюша, — думал он с усмешкой, — совсем мне мозги запушила». Илька тем временем ходила по острову, прощаясь со своими временными владениями. Среди любимого песчаного пляжика она с грустью заметила прорастающие из песка зеленые стекла: кто-то из матросов вчера разбил здесь бутылку. Илька выполола осколки, которые уже успели пустить мощные жесткие корни глубоко в песок. Сложила их в мешок, чтобы унести в мусорную яму на каменистой площадке. На зеленой полянке среди земляники и мягкой травы вымахали три вонючих окурочных деревца. Илька очень устала, пока выдергивала их из земли и увязывала, чтобы тоже унести в мусор.

Возле мусорной площадки два матроса дрались за монетное деревце. Третий повернулся ко всем спиной и что-то закапывал прямо в грядку с редиской.

Илька нахмурилась, сбросила мешок в мусорную яму и грозно отряхнула лапы.

— Так, — деловито объявила она, хватая за шкирки дерущихся и встряхивая их с незверюшливой силой. — А ну-ка оба вон отсюда!

— Ты чево, зверюша? — вытаращили глаза матросы. — Ты чево, ты совсем?

— Совсем, — подтвердила зверюша, подталкивая их к шлюпке. — Никто здесь не смеет драться! Не позволю! Еще зубы повыбиваете друг другу! А мне потом выпалывай! Зубовные деревья и кровавую траву!

Речь ее состояла из таких коротких восклицаний, потому что Илька волокла к шлюпке двух увесистых, дрыгающихся зверьков и пыхтела от усилий.

— Федя! — позвала она. — Федь, давай сюда скорее.

Федя, уже совершенно расслабившийся среди зверьков, понял по голосу, что случилось что-то серьезное, спрятал в карман окурок и побежал к Ильке.

— Держи этих разбойников, — пропыхтела Илька, сдавая ему на руки матросов. — Я сейчас еще одного притащу.

Через минуту она приволокла того, кто копался в ее редиске, и вручила Феде здоровенный пук кусачей крапивищи.

— Надумают удрать — стегай, — бросила она и зашагала к монетному дереву.

Дерево выросло уже большое и отчаянно звенело, когда Илька выламывала, выдергивала, выкорчевывала его, мокрая от пота и слез, и продолжало звенеть, когда она, рыдая, отволокла его к мусорной яме и закидала сухой травой, бумажками, хворостом.

Илька развела в яме огонь, и когда пламя окрепло, направилась к грядке с редиской. В развороченной земле среди разбросанной редиски поблескивало стекло. Илька потянула, и в руке у нее оказалась бутылка рома. Сердитая зверюша забросила бутылку в яму, стекло раскололось, и огонь взвился выше, заиграв прозрачной синевой. Над ямой стояла зверюша, в мокрых глазах у нее сверкало пламя, по усам бегали огненные блики, а сама она уговаривала себя не плакать.

Через полчаса в шлюпке сидели все матросы, кроме одного, а зверек караулил их с крапивой. Зверюша сорвала еще один стебель крапивы и отправилась на поиски. Федя подождал, пока она уйдет подальше, и выбросил окурок подальше в море.

Оставшийся матрос грустно бродил среди морковных и свекольных грядок, на которых уже ничего не росло, потому что овощи были давно выкопаны и перевезены на корабль.

— Зверек, — окликнула зверюша, недвусмысленно помахивая крапивой. — А ну, ступай в шлюпку.

— Зверюш, ты это… ты подожди… — растерянно забормотал зверек. — Ты понимаешь, такое дело…

Илька хотела закричать, что не хочет слышать ни о каком деле и хватит остров поганить, но усовестилась и опустила крапиву.

— Мы за морем были, я там своей девчонке сережки купил. Все деньги выложил, берёг, как не знаю что, никому даже не показывал. Хотел ее обрадовать. А сейчас моркву копал, обронил, видать. Вот, одна осталась, я ж одну-то ей не повезу.

Зверек достал из кармана грязный носовой платок, развернул его и показал зверюше хрустальную капельку на серебряной дужке.

— Ей бы понравилось, — задумчиво сказала зверюша. — Но ты вряд ли ее найдешь. Если ты ее на камне обронил или на песке, она не вырастет. Тогда я тебе оставшуюся в подвеску переделаю.

— Да на что я ее подвешу, — уныло сказал зверек.

— Я тебе цепочку дам, — пообещала зверюша. — Серебряную. А крестик на ниточку перевешу. Только я думаю, если ты здесь ее потерял, то она к завтрему прорастет. А уж до завтра мы здесь еще пробудем.

Илька и грустный матрос вернулись к шлюпке и с удивлением увидели, что остальные зверьки под руководством Феди заняты генеральной уборкой островка. Феде надоело караулить недавних приятелей с крапивой, так что он провел с ними воспитательную беседу, отчего зверьки все усовестились и решили оставить гостеприимный остров в полном порядке.

— Спасибо, зверьки, — сказала растроганная Илька. — Давайте-ка поедим печеной рыбки с дерева, чаю выпьем, да и на корабль, а то скоро стемнеет.

Наутро Илька, Федя и капитан вернулись на остров в последний раз, чтобы проверить, не оставлено ли там чего ненужного, не забыто ли чего нужного, ну и вообще. Ненужного не обнаружилось, из нужного решили настричь запасных пуговиц, набрать лишний мешок вермишели и залить водой тлеющую мусорную яму.

Пока Илька с Федей заливали яму, капитан ходил и удивлялся.

— Ахти, — сказал он вдруг, остановившись на огороде.

Зверьки обернулись к нему и увидели выросшее на морковной грядке дерево. Тысячи хрустальных капелек на серебряных дужках качались на ветру и тихонько позванивали.

Капитан позвал команду со шлюпки. Матросы выкопали дерево, осторожно пересадили в бочку. Зверек и зверюша в последний раз обошли свой остров, присели на дорожку. Зверюша мысленно произнесла прочувствованную молитву. Все заняли места в шлюпке, где блестело, переливалось и хрустально звенело чудесное дерево, и отплыли на корабль.

Матросы и капитан разошлись по рабочим местам, капитан дал команду, а Илька и Федя встали на палубе у борта, глядя на остров.

Корабельные орудия дали прощальный салют. На острове взлетела в воздух стая больших и маленьких птиц и, разделившись на несколько стаек, с громкими криками, песнями и писком разлетелась в разные стороны. Корабль медленно отходил в море. С острова поднялась новая стая, и вскоре пестрые бабочки догнали корабль и покрыли собой всю палубу. Федя перегнулся через борт и увидел в воде косяки рыб, уходящих от острова.

— Федя! — запищала зверюша. — Остров, остров!

Остров медленно погружался в море, прощально махая ветвями.

— До свидания! — крикнули зверек и зверюша, снова хором.

Матрос, который пришел драить палубу, но вместо этого гонявший шваброй бабочек, которые сидели на ней цветастым ковром, побежал докладывать начальству, что остров погружается.

На прощание остров выстрелил вверх дождем часов и медных монеток, осыпавшихся в воду с неслышным плеском. Верхушки деревьев скрылись под водой, и от места, где был остров, к кораблю понеслась огромная волна. Федя обнял Ильку, и они долго глядели туда, где еще минуту назад было их жилье, но волна догнала корабль и бросила его, и оба они свалились, а потом так торопились выловить сачком и высушить смытых в воду бабочек, что не успели ни заплакать, ни сказать торжественных слов прощания. А потом их позвал капитан.

В кают-компании на столе стояло хрустальное дерево, последний привет ушедшего под воду острова.

— По справедливости, — просипел капитан, простудившийся во время вчерашней прогулки, — это дерево надо отдать Саньку, потому что сережку он потерял.

— Санек одну сережку потерял, пусть одну и берет, — возразил боцман Михалыч.

— По справедливости, — сказал вдруг Санек, — вообще надо Ильку и Федю спросить.

Федя вышел вперед, очень гордый тем, что его мнением кто-то интересуется, и Илька испугалась, что он сморозит глупость. Но боялась она напрасно.

— Пусть каждый берет ровно столько, сколько надо, — постановил Федя. — Маме сережки, сестренкам, у кого сколько, девчонкам там… У кого зверюша, берите по паре, у кого зверка — по две. Несправедливо, конечно, но что делать: они, зверки, такие. Дочкам тоже берите, у кого есть, и внучкам, конечно.

Михалыч, расстроенно смотревший в пол оживился и поднял глаза.

— А этим, как их… невесткам… можно? — спросил он, прикинув на пальцах и отложив, судя по всему, три пары.

— Можно и невесткам, — махнул рукой Федя. — Только пусть каждый посчитает, кому сколько надо, со всеми племянницами и кузинами, и лишнего не брать. А если кто забудет, так тому потом Санек отдаст. Они же новые нарастут. А Санек пусть возьмет все дерево. Только можно я тоже для мамы возьму? Ой, и сестренке… И для Ильки… Кстати, а где Илька?

А Илька тем временем стояла на корме, глядя на белые водяные кудри, уходящие в темноту, и пела колыбельную тринадцати голубым мотылькам, засыпающим на сгибе ее левой лапы.

НЕ СПИ.

— А потом она берет свою волшебную палочку… взмахивает… и прилетают снежинки… вот… и летают такой ленточкой… и сверкают… вот… а потом завиваются во всякие фигуры, — шептал зверек Петька, дрыгая задней лапой под одеялом, чтобы расправить сбившуюся простыню.

Зверюша Соня таращила из-под одеяла большие темные глаза на фарфоровую фигурку Снежной королевы. Уши ее тихонько вздрагивали.

— А почему я никогда не видела, как она оживает?

— А потому что ты Соня! Потому что ты все время спишь! — обидно засмеялся зверек. — Вот вчера только свет погасили, я еще хотел сказать, Сонька, не спи, что покажу! А ты уже брык — и спишь!

— А что ты хотел показать?

— Да поздно уже, все, проехали.

— Ну расскажи!

— Самой надо было не спать, все бы увидела.

— Ну и пожалуйста, и все ты врешь, и ничего бы я не увидела, — обиделась Соня, отвернулась носом к стенке и закуталась в одеяло.

— Ой, увидела бы… а что бы увидела… блин, дурацкая простыня…

— Да ты сам еще не знаешь, что наврать, — пробурчала Соня из-под одеяла.

— А я не вру, просто ночью всегда самое интересное начинается. Вот вчера вон из того угла, я потом посмотрел, там здоровая такай щель, вышли шесть гномов, я посчитал. И у каждого в руках такие колокольчики, вот знаешь, как ландыши: такая серебряная палочка скобочкой загибается, и на ней штук пять колокольчиков висит, тоже серебряных, внизу большой, вверху маленькие. И когда гномы идут, колокольчики вздрагивают и звонят, так тихо-тихо… А я спросил, куда вы идете, а они на меня так цыкнули!

Соня так ясно вообразила себе цыкающих гномов с колокольчиками, что чуть не заплакала от обиды, что все проспала. Или от обиды, что он ей все врет.

— А какого цвета у них шапки? — спросила она вдруг.

Зверек задумался.

— Я в темноте-то не сильно разглядел… Оранжевые, что ли…

— А сегодня они придут? — спросила Соня.

— Откуда я знаю. А может, сегодня что-нибудь новое будет. Ты погоди спать-то…

Соня отвернулась от стены, поерзала под одеялом и посмотрела в окно. В окне ничего не было видно: полная темнота. Где-то далеко-далеко на улице слабо светил фонарь, и ледяные цветы на окне чуть-чуть поблескивали. Громко тикали старые стенные часы. Когда-то Петька рассказывал, что в часах живет шерстяной звон, и иногда оставляет за дверкой, где качается маятник, для Петьки послания. И когда мама просит Петьку завести часы, он их находит в тайном месте и приносит шерстяному звону то, что он хочет. Петька даже показывал два таких послания: на крохотных клочках бумаги непонятным карандашом было коряво написано: «Кусочик масло» и «Гаичка». Мама посмотрела на записку, улыбнулась и сказала, что это написано чернильным карандашом, таких давно не делают и не продают. Что она в детстве видела такие карандаши: если им писать просто так, будет простой карандаш, а если его послюнявить, то он пишет синими чернилами. И что в доме где-то был такой карандаш, но она его давным-давно уже не видела. Наверное, шерстяной звон прибрал.

— А почему звон шерстяной? — спросила Соня.

— А ты что, не слышала, какой он хриплый? — пренебрежительно бросил Петя.

Звон действительно был низкий, грустный, с шипением и хрипом, и оттого особенно красивый.

Зверята заводили часы по очереди, но Соня была меньше ростом, и ей нужно было класть на табуретку два больших словаря, чтобы дотянуться. Однажды она поскользнулась и упала с табуретки, и с тех пор боялась на нее залезать, и часы заводил один Петя. Соня очень хотела сама найти такую записочку, и однажды залезла на табуретку и словари, откинула крючок с дверцы, за которой мерно качался маятник, но ничего не нашла, только немножко пыли и две крошки — похоже, пряничные. Она подумала, что Петька, наверное, оставлял шерстяному звону пряник.

Соня задумалась, какой он, шерстяной звон. Ей казалось, что он непременно похож на шмеля, такой мохнатый и полосатый, и так же гудит. Шмели гудели, шелестели крыльями, на крыльях дрожала радуга, сквозь сон пробивался далекий надтреснутый звон, шмели тащили в ведерках сладкое клеверное молоко…

— Сонька! — шепотом закричал Петя, и она очумело вскочила на постели. — Ты видела?

— Нет, а что?

— Опять все проспала! Сова прилетала!

— Какая сова?

— Белая! Полярная! Огромная! Крылья вот такие! И пушистые-пушистые! А глаза желтые и светятся! И когти! И клюв крючком!

— И что она делала?

— Села с той стороны на карниз под окошком. В окно поглядела, клювом постучала и улетела.

— А почему я не слышала?

— А потому что ты спишь все время!

Соня заплакала.

— Да не реви ты, дура! Ты просто не спи!

— Я не могу, — всхлипнула Соня. — Я хочу не спать, а оно само засыпается!

Она плакала, плакала под одеялом, а потом заснула.

Соня жаловалась бабушке, что Петька ей все врет про всякие чудеса, а она никогда ничего не видела. Бабушка смеялась и говорила: ну и ты ему ври, в чем беда-то? Соня пыталась что-то волшебное наврать про говорящую божью коровку, но Петька ее сразу разоблачил, посмеялся над ее неуклюжими чудесами и тут же рассказал, что ходил ночью попить воды и видел в прихожей, как в подпол лазила золотая крыса: светила себе огарком свечи, вытащила оттуда сундук и стала в нем копаться, а там что-то блестит. Но Петька скрипнул половицей, крыса огарок погасила и в темноте смылась.

— А что в сундучке блестело? — жадно спрашивала Соня.

— Откуда я знаю? — хмуро отвечал Петя. — Сама иди в прихожую да карауль.

— А она мне ничего не сделает? — боялась Соня.

— Заметит — в мышку превратит. Если не испугается.

— А она кусается?

— Еще как!

На следующую ночь Соня пошла караулить золотую крысу в прихожую. Там было холодно, темно и страшно. Соня замерзла, задрожала, и пришлось сбегать за одеялом. В одеяле тоже было холодно, она подтащила в угол коврик, а потом сняла с вешалки несколько одежек и завернулась в них, но очень мерзли уши, а в маленькое квадратное окно светил рогатый месяц, как будто говорил: а кто каши не ест, того забодаю-забодаю-забодаю… Соня натянула на уши какую-то жилетку и прикрыла глаза от снежного, серебряного, бодучего света… и проснулась в своей постели, и услышала сквозь сон, что мама в соседней комнате что-то шепотом говорит Петьке, а Петька бурча оправдывается: да я ей ничего такого не говорил, она сама!

Петька жил с ними уже года три, Соня смутно помнила, как он появился. Ночью в саду страшно шумели и трещали деревья и тихо переговаривались какие-то голоса, бабушка выскочила в сад с фонарем, и через забор быстро запрыгали какие-то зверьки, фонарь высвечивал спины и хвосты, и Соня слышала, как бабушка кричала: да вы придите днем, я вам сколько хотите этих яблок дам, берите сколько надо, не жалко, зачем воровать-то, зачем деревья ломать, зачем нас пугать? А потом бабушка закричала, позвала маму, мама побежала куда-то, и Соне сказали: иди спи, быстро! И за дверью шуршали, разговаривали, ходили, чем-то звякали, и кто-то стонал.

Утром она все поняла: это Петька, убегая, полез через забор, а хлипкая старая штакетина с сучком сломалась и острием пропорола ему пузо. Петьке позвали доктора, перевязали, стали узнавать, где он живет — и оказалось, что он ничейный, бродячий, что в городке зверьков никто не знает, где его родители, а сам он говорит: «Мамка давно ушла, с пацанами жил». Петька был тощий, бледный, хмурый, шерсть на нем была свалявшаяся. Соня испуганно глянула на него, он быстро скорчил рожу и сразу сделал вид, что ее не замечает.

Все лето и часть осени он пролежал больной. Сначала ничего не ел, хмурился, не хотел разговаривать. Потом заговорил, но только с мамой и только за закрытой дверью. Когда выпал первый снег, Петька собрался уходить, но мама и бабушка его не отпустили. Сказали — лето придет, ступай на все четыре стороны, если захочешь, но зимовать будешь здесь. Летом он никуда не захотел уходить. Мама разрешила ему построить шалаш в саду и ночевать там. Соня просилась к нему хоть один разочек, но ей не позволили. Петька сказал, что ночью страшно, потому что по саду ходит Холодная Роса, и на кого она брызнет, тот онемеет. И один раз молчал два дня, а на третий сказал, что на него попала маленькая капля Холодной Росы. И утром однажды Соне показал на листе клубники каплю, совершенно неотличимую от миллионов других капель на других листьях, и сказал, что это Холодная Роса, которую ни за что нельзя даже трогать, не то что пить. Соня засмеялась и хотела слизнуть каплю, но он ее ударил по руке, так что капля подпрыгнула и пропала в траве, и страшно закричал: нельзя, дура! И долго упрекал еще, что он хотел слить каплю в пузырек, чтобы было оружие против врага, а из-за нее, дуры, теперь жди еще, когда теперь такую каплю найдешь.

Петька всегда был очень хмурый. И никогда нельзя было понять, сердится он или смеется, шутит или нет, врет или правду говорит.

Соня жаловалась маме, что все Петькины чудеса случаются, только когда она спит. Мама посмеивалась и говорила, что чудеса случаются всегда, только надо уметь их узнать. Но никогда не говорила, как.

И Соня твердо решила научиться узнавать чудеса. Внимательно присматривалась. Проверила ту щель, из которой вышли гномы: она была маленькая и густо затянутая старой-престарой паутиной. Заглянула в подпол: там было темно, оттуда тянуло землей, плесенью и холодной сыростью. Соня посветила туда фонариком, но ничего, кроме пыльных банок, не увидела. Обследовала весь дом, нашла немало таинственного. Лаковую коробочку, в которой лежала шелковая красная кисточка. Старые открытки. Древний гербарий: побуревшие растения на пожелтевшей бумаге, надписи старинным почерком с нажимом и завитушками. Веер из резных деревянных дощечек и шелка: на нем речка, мост и на мосту красавица в кимоно, а в руках у нее веер, а на нем речка, мост и красавица в кимоно. Еще был пустой пузырек с круглой крышкой, в котором жил жасминовый запах. И был еще один камень, снаружи рыжий и некрасивый, но с одной стороны у него была разинутая пасть — и в ней сиреневые кристаллы, и бабушка сказала, что это «аметистовая жеода», и Соня несколько раз повторила странные слова, но все равно не запомнила. А в шкатулке с нитками-иголками нашелся стеклянный шарик — медовый, янтарный — и если смотреть сквозь него на лампу, в нем появлялась полоска лимонного цвета, а если на свечку, то почти красного. И еще была книга с большими страницами, а на страницах картины — и некоторые казались совсем живыми, а некоторые были очень страшные и даже потом снились. И там была одна картина, на которой была темная липовая аллея, а в конце аллеи смутно белел дом, и Соне страшно хотелось дойти до конца аллеи и попасть в этот дом, и посмотреть, кто там живет.

Соня старалась не спать ночью и изо всех сил таращила глаза, но ничего не происходило, только иногда шевелились на потолке тени деревьев, и на полу рисовались узоры от лунного света сквозь занавеску. А Петька шептал: а у этой птицы зеленые перья, и золотые, и лиловые, а на голове корона! И Соня засыпала, а утром опять досадовала на себя, что заснула, и на Петьку, что бессовестно врет!

Весной Соня заболела. Она не промачивала лап, не проваливалась под лед и не гуляла часами на морозе, как это обычно делают непослушные дети в сказках, но послушные дети тоже болеют ничуть не реже непослушных. Так что она заболела, несколько дней у нее была температура, ей было больно глотать, больно смотреть, больно кашлять, больно дышать, и Петька ходил на цыпочках и один раз принес ей такой же шарик, как янтарный, только этот был зеленый. Сказал, что он волшебный. Соня положила его на стул возле кровати, лежала без сил и грустно на него смотрела. Он был совсем не волшебный, а просто стеклянный шарик бутылочного цвета.

Несколько дней она провалялась совсем тухлая и дохлая. Спала ночью, спала днем, и сны снились какие-то путаные и мутные. Но однажды вечером она проснулась с ясной головой, совсем веселая, температуры не было, она набросилась на еду и попросила добавки, села рисовать, нарисовала Петькину птицу с короной на голове, села играть с Петькой в лото, проиграла, достала мяч, стала хлопать им об пол, но бабушка сказала перестать, потом пили чай с пирожками, потом читали с мамой книгу, потом их с Петькой отправили умываться и спать, но спать она совершенно не хотела. А Петька полдня пробегал на улице с друзьями и ужасно умотался. Она его забалтывала, а он ворчал, чтоб отвалила, и потом быстро заснул.

— Ага, — сказала себе Соня, — уж сегодня-то я ничего не пропущу!

Взяла зеленый шарик и стала сквозь него смотреть на луну. Но шарик был темный, мутный, почти непрозрачный. Соня уже хотела его отложить, как вдруг у него в середине загорелась яркая зеленая точка. У Сони перехватило дыхание, и сердце сделало прыг-скок. Точка увеличивалась, и шарик стал теплеть. А потом расти. Сначала он был размером с вишню, но постепенно дорос до сливы и сделался совсем теплым. И внутри у него уже горел зеленый огонь с желтыми, золотыми, изумрудными всполохами. Когда шар стал размером с яблоко, он уже был таким тяжелым и горячим, что его пришлось положить на стул. Соня села на кровати, крепко закутавшись в одеяло до самого подбородка, и смотрела во все глаза. Шар дорос до мяча, потом до большой тыквы, и внутри у него вовсю вихрились разноцветные языки пламени.

— Петька! — громко зашептала Соня. — Петька!

Петька спал и даже похрапывал.

Вдруг шарик треснул. Громко. Потом еще громче. По его поверхности понеслись зигзаги трещин, и один стеклянный кусок даже отломился.

— Петька! — позвала Соня.

Еще один кусок стекла хрупнул и упал на пол.

Петя проснулся, повернулся — и вскочил в кровати, выкатив сонные глаза.

Шар растрескался и развалился. Из него вылетела птица — золотая, зеленая, лиловая, с черными глазами и короной на голове! Птица облетела комнату, села на стол. Уставилась на Петьку. Петька открыл рот. Вид у него был совершенно дурацкий.

Птица мелодично чирикнула что-то. Петька не понял, а Соня поняла: откройте окно. Она слезла с кровати, пошла к окну. Проходя мимо стола, почувствовала: от птицы веет теплом. Птица кивнула: давай, мол.

— Лежи, ты больная! — сказал Петька и сам бросился к окну. Убрал с подоконника цветы, бегал еще туда-сюда, не зная, куда приткнуть горшок. Раздернул занавески, долго возился с присохшим шпингалетом, искал, чем его поддеть, — поддел лезвием перочинного ножика, который искал по всем карманам всех штанов. У него тряслись лапы. Соня, пока он метался, пробовала поддеть шпингалет линейкой, но она сломалась. Петькин хвост стучал по полу. Птица наблюдала за ними, изредка чирикая что-то, что Петя понимал как «ну быстрее же», а Соня — как «не суетись, все успеем». Наконец, Петя распахнул окно.

Птица снялась с места и вылетела в сад, задев теплым хвостом их щеки. Облетела сад. С ее хвоста и крыльев сыпалось зелено-золотые искры и таяли в воздухе. Птица сделала прощальный круг над яблоней возле окна — и унеслась, и мелькнула золотой точкой, и пропала.

Соня уставилась на Петьку. Петька посмотрел на нее и сказал: «Ага».

Они закрыли окно и легли по кроватям.

— А я знаю, что будет завтра, — сказала Соня.

— Я тоже знаю, — сказал Петька.

Конечно, назавтра на всех деревьях уже висели и сияли маленькие листья, зелено-золотые, на просвет похожие на монетки. А на стуле и под стулом лежали скучные зеленые стекляшки, как от разбитой бутылки. Соня и Петька собрали их и закопали в малиннике под забором.

Вечером, лежа под одеялом, Соня сама теперь рассказывала Петьке сказки. Торжественно и гордо рассказывала. Сначала про речку, мост, красавицу с веером. А потом про аллею, а в конце аллеи белый дом.

— Знаю, — сказал вдруг Петька. — Там живет Сиреневый Садовник.

— Кто? — вскочила на кровати Соня.

И Петька начал историю про Сиреневого Садовника, и Соне опять оставалось только удивляться.

ЛЮБОВНАЯ ПЕСНЬ ЗВЕРЬКА.

Иногда, сильно стосковавшись по зверюше и убедившись, что никто его не слышит, зверек принимается петь Любовную Песнь. Будучи страшно стеснителен, он особенно заботится о том, чтобы ни одна, даже самая маленькая зверюша не оказалась в этот момент рядом. Потому что тогда все эти глупые девчонки увидят зверьковую слабость, неприличную мягкость и отвратительную сентиментальность. Стоя на пыльной дороге посреди родного города и ковыряя босой задней лапой сухую землю, зверек сначала тихо, а потом все громче начинает петь свою песню, слышать которую невозможно без слез.

При передаче ее человеческим языком приходится, конечно, опустить множество деталей, нюансов и обертонов. Дело в том, что зверек не столько поет, сколько воет, и ритм его песенки создается чередованием длинных подвывов с короткими. Разумеется, ни о каких рифмах или размерах не может быть и речи, но их в избытке компенсирует страсть. Так что наш бедный перевод с его сменой длинных и коротких строк дает лишь самое приблизительное представление об истинной Любовной Песни Зверька.

ЛЮБОВНАЯ ПЕСНЬ ЗВЕРЬКА.

О зверюша, толстая, белая и пушистая, С ушами, С бантиком на макушке, кисточкой на хвосте, В усах, В передничке, с веничком, с совком, с поварешкой, Или без, Зову тебя, призываю тебя изо всех сил: Иди сюда! Я здесь стою один, никому на фиг не нужный, В штанах, Некормленый, непоеный, с невычесанными репьями, Но это бы тьфу, Без заботы, без ласки, без чьего-либо участия И любви, Стою тут, блин, как прямо, блин, я не знаю, Вообще! О зверюша, белая и пушистая, а ты в это время В кругу Семьи, друзей и близких знакомых, тоже пушистых — Скоты!— Готовишь вкусные лепешки, сладкие оладушки, душистые плюшки, Картошку фри, А я стою один, и ни одна тварь не предложит Пожрать! Но это все ерунда, потому что еда не главное, А главное то, Что я томлюсь по твоим глазам, усам и лапам, И ушам, По любви, состраданию, терпению, умилению И кисточке на хвосте, И если ты не придешь, то я возьму и сдохну Прям щас!

Зверюша, которая издалека слышит эти ужасные завывания (лишенные, конечно, всякого намека на мелодичность и благозвучность), немедленно прибегает, потому что она и так уже шла к зверьку с корзиночкой масла или пирожков с черешней, но тут припускается во весь дух.

— Зверек! — кричит она, раскрасневшись от бега, волнения и — что греха таить — удовольствия. — Зверек, я здесь! Я уже!

— Т-ты!.. — оцепенев от смущения и негодования, отвечает ей зверек, весь красный. — Т-ты слышала, что ли?

— Ну да, — хлопает глазами зверюша. — Ты же меня зовешь!

— Я никого не зову! — кричит зверек, которого застали за таким незверьковым занятием. — Девчонка! Дура! Это я так, для себя… стих учу, вот! Это вовсе и не я придумал! И вообще я не к тебе обращаюсь! Попеть уже нельзя, честное слово… Тут же сбегаются какие-то… с ушами… Иди вообще отсюда, если хочешь знать! — И, выпалив всю эту несвязную тираду, убегает к себе.

Зверюша, конечно, пускает поначалу обиженную слезу, но уже по пути обратно в зверюшливый городок настроение ее резко улучшается. Зверюши ведь, в сущности, весьма умные и сметливые существа.

СКАЗКА О ВОЗДУШНЫХ ШАРИКАХ.

Один зверек, звали его Антошка, гулял себе по городу, беспечно заложив лапы в карманы. Делать ему было нечего, погода стояла прекрасная, теплая, золотистая. В такую погоду зверьки и зверюши вообще редко сидят дома: зверюши трудятся, не покладая лап, а то еще гуляют со зверюшатами, катаются на велосипедах и играют в бадминтон. Зверьки сидят на крылечках, почитывают журналы, режутся в домино. Маленькие зверьки с визгом носятся по городу, карабкаются по пожарным лестницам, обследуют подвалы, чердаки и заброшенные дома и бегают на речку купаться.

Антошка был еще недостаточно стар, чтобы играть в домино, но уже не так молод, чтобы палить во дворе костер и лазить по чердакам. Поэтому он просто гулял с независимым видом, держа руки в карманах и потихоньку перебирая лежащие там важные нужности, и думал о том, не пойти ли купаться и как хорошо быть капитаном дальнего плаванья.

Навстречу ему шестеро юных зверьков катили по земле здоровенный баллон и возбужденно пищали, как какие-нибудь зверюши-детсадовки. Антошка удивился, отчего это зверьки, всегда хрипловато-басовитые, так дикообразно пищат, но не успел. Зверьки остановились и робко, но довольно нагло (так умеют разговаривать только молодые зверьки) спросили, не знает ли он, что это такое. И открыли на баллоне кран, откуда с шипением полез какой-то газ.

— Закройте, закройте! — закричал Антошка, испугавшись, что газ ядовитый и сейчас рядом с баллоном будут лежать семь симпатичных мертвых зверьков.

Потом он понюхал воздух над баллоном — ничем не пахло. Он осторожно приоткрыл краник посильнее и снова понюхал. Не пахло. Антошка прислушался к себе, ища признаки острого отравления. Признаков не было.

— Бросьте вы его, от греха подальше, — посоветовал он и сам удивился, до чего пискляво это вышло.

Как назло, мимо шла небольшая зверюша цвета кофе с молоком, — естественно, с ужасно деловитым видом. Она собиралась навестить приятеля-зверька, который на днях объелся мороженого и теперь сидел дома. Антошка очень не хотел позориться перед зверюшей, так что не стал ей ничего пищать, а только махнул лапой: проходи, мол. Зверюша поняла совсем наоборот и подошла поближе.

— Здравствуйте, — учтиво сказала зверюша. — Зачем вы меня позвали?

— Ты не знаешь, чего это за газ такой? — буркнул Антошка, стараясь басить как можно глубже, но все равно выходило смешно: такими голосами говорят не в жизни, а только в мультиках. — Он совсем не пахнет.

— У тебя всегда такой голос? — засмеялась зверюша и добавила, видя, что зверек собирается обидеться: — Не обижайся, мне надо проверить.

— Не всегда, — пропищал один из шестерых зверьков, которые торчали рядом, переминались с лапы на лапу, строили рожи и не могли дождаться, пока эти большие мальчишка и девчонка отдадут им баллон.

— Я, кажется, знаю, — сказала кофейная зверюша и порылась в корзине.

Из корзины запахло пирожками. Зверюша почувствовала это и покраснела: зверьки очень жалобно водили носами, но она несла пирожки больному товарищу и не могла раздавать их всем, кто жалобно поводит носом.

— Вот, — сказала она, выуживая из корзинки четыре резиновых шарика: малиновый, голубой, желтый и светло-зеленый. — Это газ гелий…

— Точно! — заорал Антошка, не желая, чтобы какая-то зверюша опередила его и не дала блеснуть выдающимися зверьковыми познаниями.

Познавательное отступление о способах познания.

Дело в том, что зверьки очень много читают про науку и технику, но не всегда дочитывают до конца и уж вовсе редко раскладывают прочитанное в уме по полочкам. Поэтому когда зверькам надо что-то вспомнить, они переминаются с ноги на ногу, закатывают глаза, надеясь заглянуть себе под крышку черепа и прочитать там, морщат лоб, жестикулируют, — словом, вертятся и страшно мучаются, как двоечник, у которого на экзамене лежит на коленях нужная шпаргалка, но злой экзаменатор стоит рядом, так что списать нельзя. Зато когда зверек вдруг что-нибудь вспомнит, и наблюдаемое в его голове сойдется с прочитанным, и куча мысленных шестереночек, шариков и роликов сойдется в очень понятный узор, то он так радуется, что может даже голым выскочить из ванны с воплем «Эврика», как это сделал один древний грек, которого звали Архимед, а уж был он зверек или зверюша, про то история молчит. Зверьки, совершившие научное открытие, задирают нос и кричат: «О! А?! Ну не гений ли я?» Зверюши восхищенно поглядывают и ласково говорят: «Большой талант!».

Зверюши читают упорядоченно и систематически, и если у них случаются озарения, то на почве упорных трудов. В философии принято называть такое состояние переходом количества в качество. Прочитает зверюша сто пятьдесят умных книжек, заполнит десять дневников наблюдения за природой, окинет придирчивым взглядом все сделанное, и в пушистой голове ее формулируется Большой и Самый Главный Закон.

Продолжение сказки о воздушных шариках.

Словом, когда зверюша сказала, что газ называется гелий, Антошка разом все вспомнил. И про то, что смесью гелия с кислородом дышат водолазы, отчего у них потом бывают такие смешные мультяшные голоса, и про то, что гелий легче воздуха, и про то, что им поэтому надувают воздушные шарики. Все эти сведения он и выпалил одновременно в десяти бессвязных словах, так что поняла его только зверюша.

— Короче, — сказал зверек, устав фонтанировать и вытащил из кармана кучу мусора, — вы шестеро!

— Ну, — нагло сказали юные зверьки, и замурзанные мордочки засветились любопытством.

— Вот вам мелочь, — зверек отодрал от мелочи липкий фантик, отковырял семечковую шелуху и измятую до серой пушистости бумажку, — теперь дуйте в киоск и купите шариков на все. Э, нет, вот вы двое останьтесь, — он указал на самого большого и самого маленького, — а то еще купите мороженого и смоетесь.

— Вот еще, — зверюша протянула им на ладошке еще немного денег. — А это точно ничейный баллон?

— Совершенно ничейный, — авторитетно заявил зверек, хотя ничего об этом не знал. Просто ему хотелось успокоить совершенно ненужную, как он считал, вспышку совести у зверюши.

— Ничейный, ничейный! — наперебой заверещали зверьки. Они немедленно рассказали, как баллон валялся, весь такой одинокий, на берегу реки, где его явно забыли какие-то водолазы, а может быть, его выронили с самолета, который тут как раз пролетал два дня назад…

— Брысь отсюда, — усмехнулся Антошка. — У тебя веревочка есть?

Зверюша достала из корзинки катушку толстой и прочной нити. Кто может понять, зачем зверюше, идущей к больному товарищу, в корзинке катушка толстых ниток? — а вот поди ж ты, всегда у них есть именно то, что в конечном счете оказывается нужно.

Зверек и зверюша быстро сообразили, как надо сделать, чтобы надувать из баллона шарики, причем зверек пыхтел, крякал и говорил «Щас, щас», а зверюша примерно предполагала, как это сделать быстро и эффективно, только ей ничего не было видно из-за зверька, а сунуться она боялась, и правильно делала, потому что зверек, который что-то хочет сделать самостоятельно и вдруг получает Абсолютно Правильный Совет от стоящей рядом зверюши, моментально звереет и превращается в стихийное бедствие, которое в зверюшливых книжках называется «самум». Зверюши наивно думают, что это означает ужасный, злой и стремительный пустынный ветер, но зверьки-то знают, что «самум» означает «самый умный».

Словом, зверюша стояла, боясь вздохнуть, и изо всех сил соблюдала технику безопасности. Техника безопасности зверюши по отношению к зверьку заключается в том, чтобы вовремя промолчать.

Антошка, наконец, справился с клапаном и шариком, а зверюше велел стоять и завязывать шарики. Они надули уже три, и тут вернулись веселые зверьки с целым ворохом цветных шариков. Зверек стал надувать, зверюша — завязывать, а завязанные шарики они отдавали самому маленькому зверьку…

— Ой, — сказал вдруг самый маленький и ужасно вытаращил глаза, — меня уносит…

И углы его рта поехали вниз, а сам рот стал ужасно открываться, а сам зверек поехал вверх, но Антошка поймал его за штаны, отобрал всю связку и проворчал писклявым от гелия голосом:

— Ну ничего никому доверить нельзя!

Зверюша залилась хохотом. Голос у нее тоже сел, и таким смехом могли бы смеяться комары, если бы у них было чувство юмора.

— Становись сама надувай. А ты, — Антошка кивнул на старшего из шестерых, — завязывай. И мне будешь отдавать. Потом поделим.

Они надули еще два десятка шариков. Антошка с ужасом чувствовал, что его приподнимает, но цеплялся лапой за землю, очень хорошо помня свою реплику насчет «никому ничего доверить нельзя». Он решил делать все сам до последнего, по-мужчински нахмурил брови и смешным голосом сказал:

— Ну что рты-то поразевали?

Шестеро маленьких зверьков и одна зверюша устроили целый насекомый взрыв хохота.

Пока они смеялись, шарики качнулись от налетевшего ветерка и медленно пошли вверх. Антошка молчал, потому что звать на помощь ему было стыдно.

— Улетает, — хихикнула зверюша, которая еще не могла успокоиться, но сразу посерьезнела и всплеснула лапками. — Ахти!

Шестеро зверьков провожали улетающего Антошку завороженными и голодными глазами, в которых, однако, поблескивали слезы обиды, поскольку они уже успели понадеяться на шарики. Впрочем, зрелище улетающего зверька было так захватывающе, что они быстро перестали обижаться и заверещали от восторга. Зверюша тем временем, бросив свою корзинку, прыгала и пыталась поймать зверька за ноги. Но шариков было слишком много, а весил Антошка сравнительно мало, так что он очень быстро набрал высоту и скрылся за соседней крышей.

Зверюша побежала было туда, потом обратно, но совсем потеряла его из виду. Поэтому она остановилась, закрыла глаза и очень убедительно сказала про себя: «Прости меня, Господи, что я не смогла его удержать, и спаси его, пожалуйста, и пошли ему навстречу зверька или зверюшу, чтобы они помогли ему, и чтобы никто не оставил его в беде, и еще ему мягкой посадки. И пусть у него все будет хорошо». В полном убеждении что теперь-то зверек будет в безопасности, зверюша быстро надула маленьким зверькам оставшиеся шарики и отправилась к больному приятелю, не забывая поглядывать на небо.

По дороге ей встретилось несколько больших зверьков.

— Дяденьки зверьки, — робко сказала зверюша. — Мы там нашли баллон с гелием, надули шарики, и один зверек на шариках улетел…

— Совсем-совсем? — спросил один дядя-зверек.

Зверюша закивала в ответ.

— Так прям и улетел? — изумился второй.

— На шариках? — поддержал третий.

— Ай да зверюша! — грохнули все разом. — Ну и врать горазда!

— Правда, правда, — подтвердил пробегавший мимо самый маленький зверек с большим синим шаром. — Дядя Федя, дядя Семен, это Антошка улетел! Стоял-стоял, и вдруг… фьюить!

— Ну вот, — сказал усатый толстый зверек в тренировочных штанах, тот, которого называли дядей Семеном. — А ты говоришь (хотя именно это зверюша и говорила). У нас это очень даже запросто. Мы вообще тово… постоянно летаем. Мы ежели захотим, то и без шариков полетим, свободная вещь. Силой одного воображения. Зато зверюша никогда не полетит, потому что рожденный прыгать летать не может.

— И вообще все девчонки дуры, — поддержал дядю Семена дядя Федя.

— Она не дура, она мне вот дала, — запищал самый маленький зверек.

— А ты и рад, — сурово сказал дядя Семен. — Берешь у кого ни попадя что ни попадя. У тебя что, своих нет? Да у тебя дома небось тыща таких шариков…

— Ни одного нету, — пискнул маленький зверек, который вообще всю жизнь играл исключительно с щепками и стружками, а большую надувную вещь получил впервые.

— Приходят всякие с ушами и дают чего самим негоже, а потом лучшие из нас вот так и улетают, — с пьяной слезой в голосе сказал дядя Федя.

— В общем, это я все к тому, — сказала зверюша, твердо решившая не обижаться на глупых зверьков, — что если вы потеряете вашего Антошку, так вы его не ищите. То есть, конечно, ищите, но не тут. Я думаю, с ним все благополучно, вот увидите. Господь его хранит.

И, не слушая гогота, доносившегося ей вслед, важно пошла дальше, гордо подняв хвост.

— Однако, — почесал в затылке дядя Федя. — Если малец не врет, так это что же получается? Приходят эти, а потом лучшие люди пропадают!

Эта проблема, честно говоря, была для зверьков довольно болезненной, поскольку многие из них действительно тайно перебирались к зверюшам, где создавали здоровые семьи и даже иногда, страшно сказать, копались в огороде. Обратная ситуация случалась куда реже: зверюши иногда переселялись к зверькам, но начинали наводить порядок сначала в доме, потом на улице, потом принимались разбивать на главной площади клумбу, потом устраивали детский сад… короче, молодой семье чаще всего приходилось подобру-поздорову убираться в зверюшливый городок.

— Действительно, — поддержал дядя Семен. — Написано же на входе: зверюша не пройдет! Нет, они шастают и шастают. И после этого, изволите видеть, уже имеют место факты летания. Ведь унесет черт-те куда, и поминай как звали…

Надо заметить, что в этот момент дядя Семен был недалек от истины. Антошку как раз проносило над речкой, разделяющей два города, и он с некоторым ужасом, закрыв один глаз, другим смотрел на проносящиеся внизу маленькие лодки и два песчаных пляжа, расположенные друг напротив друга. На зверюшливом пляже стояли аккуратные грибки и тенты, вдоль берега серой полоской тянулся ряд крохотных лежачков, казавшихся с высоты не более спичечной коробки каждый, и виднелись пестрые пятна ковриков и пледов, на которых зверюши чинно загорали, разложив всякую снедь и поставив охлаждаться бутылочки с газировкой. На зверьковом берегу не было ни тентов, ни лежачков. В песке барахтались грязные и визгливые маленькие зверьки и зверки, а их отцы в семейных сатиновых трусах стояли у самой воды, вооружившись биноклями и подзорными трубами. Они рассматривали зверюш. Антошка не видел со своей высоты ни биноклей, ни труб, но об этом воскресном развлечении сограждан знал очень хорошо, потому что сам не раз проводил выходные именно таким образом, высматривая на том берегу зверюшу посимпатичнее. Зверюши тоже знали об этих развлечениях и украдкой показывали зверькам кукиши или длинные розовые языки.

За речкой виднелся Паленый холм. Невзирая на всю зыбкость и шаткость своего положения, Антошка успел сообразить, что, если его затекшие лапы разожмутся, у холма запросто может появиться еще одно название — например, Пробитый. Он ясно вообразил себе, какую грандиозную выбоину оставит на склоне, и изо всех сил вцепился в веревочки, твердо решив не доставлять девчонкам этого удовольствия.

— Глумиться будут, — обиженно сопел он. — Придут пальцем показывать. Мол, летать и то не могут. Нет, мы можем! мы все можем! — и даже несколько раздулся от собственного достоинства, так что его подняло чуть повыше и понесло еще быстрее.

Вот мелькнули в последний раз ржавые крыши родного городка, блеснула река, потянулись ровные черепичные крыши и газоны зверюш, рядом с их уютными домиками сохло белье, а крошечные пушистые шары катались вокруг шаров побольше — это зверюшата помогали матерям копаться в огороде. Несколько шаров имело серо-бурый оттенок, и зверек с завистью узнал в них недавних перебежчиков.

— Ну ничего, — сказал он себе гордо, хотя и не так бодро, как раньше. — Подумаешь, огородики… садики… Физический труд унизителен. Зато мы летаем. Будем как птицы, и войдем… то есть я хотел сказать, влетим… (по контексту следовало добавить что-то про царствие небесное, но в положении зверька думать о таких вещах не хотелось). В историю влетим! В светлое будущее!

Однако наверху было холодно, лапы его затекали, а шарики не собирались спускаться; к тому же прихотливый ветер больших высот поматывал зверька туда-сюда и грозил занести его в такие места, где, возможно, живут одни зверцы, а может быть, и вообще никто не живет, а простираются одни только безводные земли. Всякому известно, что зверьковый город Гордый и зверюшливый город Преображенск с юга и запада окружены степями и песками, а с севера и востока — лесами; говорят, что где-то есть еще море, но его никто никогда не видел, только рассказывали. Правда, зверюшу Ильку со зверьком Федей (другим Федей, не дядей) однажды туда унесло, но на пользу зверьку Феде это не пошло — он после этого, говорят, совершенно опушился, забросил прежние радости и переселился к ушастым тварям, где опустился до того, что вывел несколько новых сортов деревьев, будто бы плодоносивших бижутерией.

Зверюши, перед носом которых по земле пробегала разноцветная тень от шариков, поднимали головы и всплескивали лапами.

— И куда ж его несет, голубчика? — сочувственно спрашивали те, что постарше.

— Он увидит новые земли! — пищали романтичные зверюши помоложе. — Как интересно!

Старшие зверюши знали, что ничего интересного в новых землях нет, и что вообще «Нет места другого такого, как дом», как поется в любимом зверюшливом гимне. Гимн этот давным-давно сочинили английские зверюши, большие любительницы стриженых газонов и чаю с молоком. Собираясь позверюшествовать ровно в пять часов вечера за чашкой крепкого английского чая, они обязательно поют хором: «Wherever you may roam, there's no place like home». В переводе на русский язык эта печальная песня звучит примерно так:

Я взял свою лодчонку, я весла укрепил, Родимую сторонку я бросил и уплыл. Река нас уносила в далекие края, Но то лишь сердцу жило, что бросил дома я. Я плыл, я видел горы и горный ручеек, Я видел светлый город и княжеский чертог, И птиц я слышал райских — в их пении весна,— Но слаще пел мой кенар с родимого окна. Я плыл, я видел села, я видел города, В которых смех веселый не молкнет никогда, Но плакал я ночами среди холодных гор О маминой улыбке и голосах сестер.

Если зверюшам случается (разумеется, ненадолго и по крайней необходимости) покидать домики и отправляться в странствия (о которых, возможно, мы еще расскажем в своем месте и в свое время), они непременно поют эту песню у одинокого печального костерка в холодных горах или туманных полях, и жалобное их пение далеко разносится в безответных просторах. Обычно же всякая правильная зверюша и так знает, что ни в каких, даже самых далеких и загадочных краях не найдешь ничего лучше своего домика, чайничка, кофейничка, огородика и любящей родни. Зверьков, напротив, неудержимо тянет вдаль, словно под хвостом у них шило.

Большие зверюнга провожали Антошку на его воздушных шариках печальными и тревожными взглядами — они-то видели, что его все сильнее сносит на северо-северо-восток, где находилось нечто гораздо худшее, нежели безводные земли: там простирался Жестокий Мир, о котором в Преображенске не любили не то что говорить, а и думать.

Познавательное отступление о Жестоком Мире.

Жестоким Миром называется местность, лежащая в добром десятке километров от зверьково-зверюшливой территории, и обитают там неоднократно упоминавшиеся выше зверцы и зверки — лишенные морали примитивные существа, отличающиеся крайней степенью злобности и дикости. Если бы зверцы были чуть умнее, они, несомненно, давно подчинили бы себе все окрестные пространства, но, по счастью, Господь управил так, что большая злоба редко уживается с умом.

Зверца описать очень трудно, поскольку зло вообще ускользает от описания, любя темные углы и боясь точного слова. Больнее всего зверец похож на бобра, но не доброго и трудолюбивого, а буквально лопающегося от беспричинной ярости. Он бур, толст, коротколап, приземист. Его маленькие, заплывшие и вдобавок всегда прищуренные глазки буравят вас с таким сознанием зверцового превосходства и вашей ничтожности, что всякому встречному под взглядом зверца хочется немедленно провалиться сквозь землю. Зверцы сильны, мускулисты и крайне самоуверенны. На пузе у всякого уважающего себя зверца, даже если ему отроду нет году, укреплены пейджер, мобильный телефон и пистолет. Его почти отсутствующую шею украшает фрагмент толстой золотой цепи, которую зверцы некогда украли с дуба. Впрочем, зверцы рядятся не только в золотые цепи: иногда они специально надевают отвратительные лохмотья, чтобы тем самым подчеркнуть свое право на грабеж. Но под лохмотьями или под красной бархатной шкурой, под спортивным костюмом или кожаной курткой-косухой всегда помещается одно и то же внутреннее содержание: криволапое, короткое и мускулистое тельце без всяких признаков души.

Зубы у зверцов по большей части вставные, железные, ибо свои природные они либо выбивают в бесчисленных драках, либо стачивают о жертв. В смысле пищи зверцы всеядны — они сжирают все, что не успевает от них убежать и что нельзя использовать с большей выгодой. Выражение зверцовых морд больше всего напоминает бультерьерское — внешнее равнодушие, в любую секунду готовое взорваться неожиданной и необъяснимой ненавистью ко всему живому. Перевоспитывать зверцов бесполезно, дураков нет.

Лучше всего зверцы уживаются со зверками: вообще-то и с ними они могут сосуществовать недолго, пока не надоест, и тогда использованная зверка выбрасывается на свалку истории, находящуюся на выходе из Жестокого Мира. Там она в обществе других жертв зверцового непостоянства предается злословию, отвратительным дракам и сплетням. Более грязного и зловонного места нет во всей обитаемой вселенной. Пока зверку не выкинут, ее одевают в лучшие шкурки и обвешивают золотом, как новогоднюю елку. Излишне уточнять, что домашней работой зверка брезгует, опасаясь испортить лапки и в особенности коготки. Целыми днями она валяется на диване или в ванне, не переставая болтать с другими зверками по телефону или подставляя холеное брюхо зверке-массажистке. Любимая тема этих разговоров — наряды, зверцы, а также осуждение и передразнивание зверюш, которых зверки считают низшими существами, не понимающими жизни.

Утро зверка проводит за накладыванием грима, вечер — за его смыванием, а день делит между массажем, маникюром и телефонными сплетнями. Немудрено, что при таких обстоятельствах для поддержания порядка в доме зверцы постоянно нанимают всякую мелкую живность — трудолюбивых зайцев, белок и сусликов, которым в Жестоком Мире иначе не прокормиться: ведь все здесь захвачено («схвачено», как они это называют) коварными зверцами.

Зверюши ужасно боятся Жестокого Мира. Общеизвестно, что для злого и жестокого зверца нет лучшей добычи, чем добрая и легковерная зверюша. Зверюши очень изобретательны в преодолении мелких зверьковых гадостей, которые, в сущности, не более чем разновидность любовной размолвки, но перед зверцами совершенно беспомощны, поскольку зло цинично и хитро, а добро открыто и прямолинейно. Иногда зверцам удавалось хитростью заманить зверюшу в Жестокий Мир и, как они это называют, «припахать» — то есть заставить обслуживать своих зверчат и зверок; к счастью, зверюши отнюдь не так беспомощны, как хотелось бы представить иным их недоброжелателям, и если сильно разозлить зверюшу — против ее кулаков не устоит и зверец. Другое дело, что ввести зверюшу в такую крайность, как мы знаем, очень трудно, и потом она долго приходит в себя. Иное дело зверьки: они в смысле защиты, несмотря на всю свою задиристость и показную грозность, довольно жалки и беспомощны. Зверек, конечно, отчаянно храбрится, если случайно забредет в Жестокий Мир, но дать зверцам мало-мальски серьезный отпор он способен только в большой компании — вместе зверьки ужасно храбреют, и потому нападать на город Гордый зверцы опасаются. Но выловить зверька, когда он в одиночестве идет по грибы или в гости к зверюше, для зверца милое дело — хорошо, что обычно в Жестоком Мире хватает других дел и зверцы большую часть времени изводят друг друга, выясняя, кто из них круче. В связи с этими разбирательствами (или, как они говорят, «разборками») поголовье их неизменно убывает и когда-нибудь убудет совсем. Во всяком случае, нам как сторонникам нравственного прогресса хочется в это верить.

Всякий зверек считает своим долгом в компании товарищей рассказывать о том, как мало он боится зверцов и как полезны столкновения с Жестоким Миром для малолетних зверьков, закаляющих характер. На самом деле, если какого-нибудь глупого зверька случайно и занесет на северо-северо-восток и при этом ему посчастливится не попасть в лапы зверцов, а издали понаблюдать за их кровавыми пиршествами, — только клочья мяса летят да кости хрустят, — то уж хвастовству такого счастливца не будет предела: и всякие-то переделки он прошел, и во всех-то котлах варился, и вообще он самый бывалый. Перед зверюшами такие зверьки особенно любят распускать хвост:

— Ты, глупая девчонка, что ты в жизни видела? Как можешь рассуждать о добре и зле, когда с Жестоким Миром не сталкивалась? Вот я… я такое повидал… — И зверек принимается с важностью сопеть, словно не находя слов для описания своих страданий. На деле он просто не может придумать ничего достаточно ужасного и потому отделывается фигурой умолчания.

— Ахти, — робко и уважительно говорит зверюша, боясь лишними вопросами разбередить в зверьке ужасные воспоминания.

— Да, да, — продолжает воодушевленный зверек, — всякое видел, много пережил… Ты бы небось со страху умерла, такое-то видючи…

— Ой, ой! — пищит зверюша. — Конечно, конечно! Какой ты храбрый!

— Что есть, того не отнять, — снисходительно принимает зверек ее похвалу. — Умеем, умеем поставить на место, ежели кто забудется. Нас трогать — себе дороже! — словно и не он два часа назад со всех лап бежал по ямкам, по кочкам от случайно унюхавшего его зверца.

Иногда зверькам кажется, что зверюши о чем-то догадываются. Но они так восхищенно смотрят на зверьков своими большими глазками, так трогательно всплескивают пушистыми лапками, что зверьки гонят от себя эту мысль и плетут, что хотят.

Разумеется, если зверцы раз в сто лет и надумают напасть на зверюшливый городок, чтобы утащить пару зверюш пожирнее да потрудолюбивее, зверьки тут же хватают кастрюльки, сковородки, жестяные кружки и прочие громкие предметы и шумной толпой бегут защищать девчонок. Шуму они при этом производят столько, что испуганные зверцы дают деру еще до столкновения. По счастью, зверцы никогда не ходят больше чем по двое: большему количеству зверцов никогда между собой не договориться. Если их больше трех, они тут же начинают решать, кто главный, постоянно ссорятся между собой и вообще не годятся для коллективных действий. Так что похищать зверюш им не удается никогда — остается заманивать вышеупомянутой хитростью или обходиться мелкой живностью.

Итак, Антошку сносило все дальше и дальше на северо-северо-восток, и он был вовсе не так глуп, чтобы не понять, чем это чревато.

Поскольку познания всякого зверька, как уже было замечено, отрывочны и бессистемны, Антошка знал, конечно, что гелий в шарах рано или поздно остынет (что на больших высотах холодно, он вполне убедился), что часть шаров полопается и потому через несколько часов он так или иначе приземлится, если только не разожмет лап раньше. Летя над окраиной зверюшливого города, он начал было подтягивать шарики к себе с намерением проткнуть половину, снизиться и спрыгнуть: как ни противны были ему временами зверюшливые взгляды, однако в сравнении с Жестоким Миром зеленый Преображенск представлялся почти раем. В эти минуты Антошка даже не думал о том, что зверюши его засмеют. Но лапы у него уже здорово затекли, а шарики туго натягивали нити и рвались вверх: зверек попал в восходящий поток. Одно время он совсем было спустился и мог бы уцепиться задними лапами за липу… но только беспомощно поболтал тапочками в воздухе — а потом время было уже безнадежно упущено. Вот и уютный Преображенск скрылся вдали, и под нижними лапами зверька потянулись Бесплодные Земли, а за ними — отвратительный темный лес, в котором даже сверху не было ничего романтического.

На грязной опушке, среди мусора и отбросов, дрались выброшенные зверки. Они пихали друг друга длинными острыми носами и голенастыми задними лапами, выкрикивая при этом такие слова и в таких сочетаниях, от которых не то что пушистая зверюша, но и самый зверьковствующий зверек сделались бы малиновыми. «Господи, только бы не заметили!» — взмолился про себя зверек и загадал, что если он, пролетая над свалкой истории, успеет сосчитать до пятнадцати (столько лет ему должно было исполниться осенью), то его так и не заметят, но не дошел он и до десяти, как две зверки, отвратительно хихикая, принялись задирать головы и показывать на него пальцами.

— Вон мешок полетел! — кричала одна, попутно уточняя, чего именно мешок.

— Давай к нам сюда! Давно свежатинки не жрали!

— Ишь разжирел! А где он шары-то взял?

— А это он надул… — и зверки загнули такую гадость, что зверек зажмурился от стыда. Если бы он мог зажмурить уши, он немедленно сделал бы это, но шевелить ушами умел лишь в очень небольших пределах, а зажать их не мог, ибо жизнью все еще дорожил.

Пролетев над зловонной свалкой истории, зверек заметно снизился: вечерело, холодало, и гелий в шарах остывал с каждой минутой. Теперь гроздь с несчастным воздухоплавателем снижалась очень быстро. Наконец толстая еловая ветка проколола два самых нижних шара, Антошка вошел в пике и скоро с отчаянным писком приземлился посреди небольшой поляны, на которой в сгущающихся сумерках поначалу не мог разглядеть ничего. Потом глаза его привыкли в темноте, и в лиловом еловом полумраке зверек различил прямо перед собой короткого, толстого и жесткошерстного зверца примерно своих лет.

— Ну? — спросил его зверец. — И чё?

— Я, понимаете… — залепетал Антошка, ужасно стыдясь своего все еще пискливого голоса и жалкого самооправдания. — Я, видите, решил немного полетать… да… и вот прилетел.

— И чё? — снова спросил зверец. У всякого зверца перед тем, как он переходит к решительным действиям, — будь то ужин или просто легкое избиение слабейшего, — есть обычай поговорить, потянуть время, чтобы жертва от страха достаточно размягчилась и не представляла трудностей при последующем пищеварении. Но словарный запас зверцов ограничен, и потому они редко выходят за пределы магической фразы «И чё?».

— Ничё, — сказал зверек еще тише. — Летел и вот прилетел. Я пойду теперь, да?

И он повернулся было, лихорадочно пытаясь при этом вспомнить, в какую сторону надо идти (снизу-то все выглядит совсем не так, как сверху), но его остановил резкий окрик:

— Стоять!

Может быть, припустись зверек со всех лап, это его и спасло бы, хотя в темном зверцовом лесу, да еще ночью, наверняка нашлась бы на его бедную душу какая-нибудь другая нечисть. Но бегать Антошка считал все-таки ниже своего достоинства. Он покорно остановился и уставился в землю.

На крик товарища постепенно стали сползаться другие зверцы, для которых не было большего наслаждения, чем групповое глумление.

— Это чё? — спросил один из них у того, первого, который обнаружил нашего героя.

— Прилетел вот, — кивнул первый зверец на Антошку.

— На крыльях, чё ли? — сострил второй зверец, и прочие захохотали. У зверцов простой, здоровый юмор, столь присущий гармоничным, цельным натурам. Веселее всего им становится, если кто пукнет. С особенной радостью они принялись наступать толстыми, когтистыми задними лапами на уцелевшие антошкины шарики. Шарики жалобно лопались. Зверцы оглушительно хохотали.

«Так вот и меня», — подумал Антошка.

— Он чё, не видел, че ли, куда летит, или чё? — спросил третий зверец.

— Да чё они видят-то, у них вся рожа мехом заросла, — сказал четвертый. Снова грянул отвратительный, визгливый хохот с шакальими обертонами. Шерсть у зверцов, как уже было сказано, короткая и жесткая, и потому они ненавидят все пушистое.

— И чё с ним делать?

— Отпустите, говорит. Не буду, говорит, — соврал первый зверец, хотя Антошка не говорил ничего подобного.

Последовавший взрыв хохота был громче, дольше и омерзительнее двух предыдущих.

— Конечно, не будет, — стонал, катаясь по земле, самый молодой зверец — из тех, что еще не участвуют в жестоких развлечениях старших, но охотно подзуживают их и измываются над жертвой громче прочих. — Конечно, не будет! Он теперь вообще ничего не будет! Шашлык из него будет! Во дурак, а?

— Сам ты дурак, — громко и решительно пискнул Антошка, и среди общего хохота тот из зверцов, что выполз на поляну вторым, вдруг быстро подкатился к нему и бросил через толстое зверцовое бедро.

— Рот закрой, — сказал он с типичным для зверцов стремительным переходом от добродушного якобы веселья к суровой крутизне. — Развякался. Не у себя дома.

Это зверек понимал очень хорошо. Родной зверьковый городок представлялся отсюда недосягаемо милым местом. Он попытался встать, но сильно получил под дых и рухнул снова.

— Чё делать-то с ним? — спросил первый зверец. Зверцы вообще не очень изобретательны по части развлечений, не то судьба их жертв была бы поистине ужасна. К счастью, им приходит в голову только самый простой вариант — поколотить, припахать или сожрать. Случаются и изощренные, продвинутые зверцы, но таких, на Антошкино счастье, поблизости не было. Этих боятся даже родственники.

— Чё делать, чё делать… В яму его, нехай сети плетет, — сплюнул сквозь зубы третий зверец. — Будет плохо плести — сожрем на хрен.

— Может, выкуп попросим? — предложил самый маленький зверец, наслушавшийся зверцовых преданий о похищениях, выкупах и кровавых шантажах.

— Какой с них выкуп, — еще раз сплюнул третий зверец. — Выкуп можно с этих брать… с дур ушастых. Молока там или творогу… А за этого кой хрен дадут? В яму, нехай вкалывает.

Зверька еще попинали для разнообразия, чтобы он понимал свое новое место в этой жизни, и спихнули в глубокую сырую яму, вырытую среди леса. Туда же ему кинули фляжку с тухлой водой и полкочана гнилой капусты, украденной, видимо, с огородика какой-нибудь зверюши — сами зверцы ничего растить не умеют.

Разумеется, будь на месте зверька даже самая маленькая зверюша, она не дала бы проделать с собой ничего подобного. Зверюши, если их кто ударит, тут же отважно кидаются защищаться, хотя бы против них и дрались десять безжалостных противников: зверюшам кажется, что в их лице оскорблена сама вера в Бога, заповедавшего никогда не драться без крайней необходимости и не нападать первыми. А за своего Бога зверюша, как известно, вломит так, что мало не покажется. В том-то все и дело, что зверюшам есть во что верить, а потому силы их в трудный момент удесятеряются. Для зверьков же все истины относительны, поэтому им по большей части остается либо терпеть, либо скрежетать зубами и выкрикивать угрозы. Антошка, конечно, ужасно ругался, но писклявая эта ругань была так забавна, что только потешала зверцов.

— Ну погодите, сволочи! — пискнул Антошка со дна ямы, вытирая кровавые сопли. Ответом ему был хриплый гогот, и зверцы расползлись по норам.

Антошке никогда еще не приходилось ночевать в сыром лесу под открытым небом, тем более на исходе лета, тем более в яме. Но сильнее холода его мучила беспомощность, злость, горькая обида — и, как ни странно, раскаяние. Он вспомнил, как в прошлом году в их городок пришла с корзиночкой учительных брошюр небольшая аккуратная зверюша и стала раздавать прохожим душеспасительные книжки с картинками. Сначала некоторые зверьки их брали, хотя и скептически фыркая:

— Ну, и что мне пользы от этой писанины?

— Вы только почитайте! — горячо говорила зверюша, для убедительности даже вставая на цыпочки. Она вся раскраснелась и размахивала лапками. — Это очень, очень полезная книга! Тут про то, как надо заботиться о своей душе… и вообще! Но не подумайте, здесь и масса полезных советов: например, как заварить целебную траву… и как поставить примочку… и что следует делать, чтобы вас не искушали дурные сны…

Но тут налетела буйная ватага молодых зверьков, в числе которых был и Антошка: они закружились вокруг зверюши в неприличном хороводе, вырвали у нее из лап корзиночку с душеполезными брошюрами, выпотрошили ее, вывалив прямо в дорожную пыль тонкие книжки с яркими картинками, показали зверюше длинный нос и унеслись с топотом и гиканьем. Один Антошка несколько раз оглянулся и с довольно-таки неприятным чувством увидел, как сразу побледневшая и притихшая зверюша некоторое время стояла, зажмурившись, изо всех сил сдерживая слезы, а потом, произнеся тихое «Эхе-хе», стала собирать свои книжки. Некоторые из них порвались, и зверюша их гладила, словно прося прощения за то, что не сумела защитить. Конечно, при желании она могла бы вступить с молодыми зверьками в драку и даже, чего не бывает, довольно сильно отмутузить хотя бы одного из них, но, видимо, это была невоинственная зверюша. Главное же — ей, по-видимому, было жалко глупых молодых зверьков, которые не ведают, что творят, не каждый день едят досыта и вдобавок одеты Бог знает во что. Зверюши вообще отличаются врожденной способностью жалеть тех, кто их обидел, — так высоко в своем духовном развитии не забирается даже самый благочестивый зверек.

«А ведь что плохого она нам сделала? — с тоской подумал Антошка. — Ну, хотела раздать свои дурацкие книжки… Так от книжки разве вред? Не хочешь — не читай… И не дурацкие вовсе они были, я одну потом подобрал, там было про любовь к родителям… И чего мы тогда на нее налетели?».

Антошка понял вдруг, что зверюша перед толпой зверьков должна чувствовать себя примерно так же, как зверек перед толпой зверцов, — так же беспомощно, униженно и жалко; к тому же она девочка, да еще и явившаяся в город добровольно, с благотворительной целью, — и у Антошки предательски защипало в носу. Он даже поймал себя на том, что думает: «Ахти, бедный я зверек!», — но это было уже совершенно непростительно.

— Вот еще не хватало, — забормотал он вслух, — еще не хватало перед этими… А что же тогда ее хваленый Бог ее не защитил? И меня тоже? Он же мог нас всех тогда… и их сейчас-буквально в лепешку!

Но тут же ему в голову пришла мысль, которая является к зверьку только в очень трудные минуты, когда дух его слаб и не может сопротивляться соблазнам зверюшества. Зверьку вспомнилось, как зверьковый папа водил его в гости к дальнему родственнику, какому-то троюродному дедушке (у зверьков вообще не очень принято поддерживать родственные связи — так, обменяются иногда открытками к новому году или дню рождения, который вдобавок вечно перепутают). Дедушка был очень старый и даже уже не зверьковствовал, а только кивал всем входящим и смотрел на них беспомощными слезящимися глазами. Бог представился Антошке кем-то вроде этого дедушки, которого можно только жалеть, а требовать от него защиты в высшей степени наивно и эгоистично.

Но Антошка тут же возразил себе самому, напомнив, что по зверюшиной вере именно Бог распоряжается всем и именно Он в конечном итоге ответственен за то печальное положение, в котором зверек очутился без всякой своей вины, а исключительно по легкомыслию. И вообще, если бы сюда унесло самого маленького, он бы сразу со страху помер, а так все-таки ничего… он-то, Антошка, выдержит (эта мысль его несколько приободрила). Но за что сюда его, и почему Господь не вступится, — это было совершенно непонятно, хотя вполне укладывалось в традиционное мировоззрение зверька.

— Ну и что же Ты молчишь? — спросил Антошка у звездного августовского неба. — Не можешь? Или смотришь и радуешься?

Звездное небо молчало.

— То-то! — сказал Антошка, погрозил небу кулаком и свернулся в углу, поджав под себя коленки. Так было теплее. Позверьковствуешь — и вроде легче, не так болит расквашенный нос, можно заснуть.

Но тот, к кому обращался Антошка, все слышал и принимал свои меры.

Познавательное отступление о ремеслах, умениях и промыслах зверьков.

Между зверьковым и зверюшливым городами существует своеобразное разделение труда. Зверюши, как известно, занимаются в основном скотоводством, земледелием и рукоделием, тогда как зверьки промышляют плетением неводов и силков, изготовлением удочек, а также всяким мелким плотницким, слесарным и жестяным делом. Иногда зверек может по просьбе какой-нибудь зверюши запаять кастрюлечку или наточить ножницы. Правда, к труду зверьки не склонны и работают либо по крайней необходимости, либо по глубокой личной симпатии к заказчице, либо для удовлетворения своих эстетических потребностей. Иной зверек может проявить чудеса терпения и трудолюбия, вытачивая из болванки какой-нибудь замысловатый железный предмет без всякого практического назначения, а просто так, для красоты. Другой зверек клеит спичечный дворец — точную копию какого-нибудь настоящего, древнего, со множеством башенок, арочек и даже бумажными стражниками в окнах, — при том, что крыша у этого зверька течет, проводка неисправна, а собственные дети ходят в нечиненых и нестираных штанах. Такова особенность зверьковых занятий, с которой даже зверюши не всегда справляются. Но если поставить зверька в безвыходное положение, он, конечно, берется за дело и даже проявляет чудеса мастерства.

Итак, с утра нашему несчастному узнику спустили огромный моток веревки и заставили плести сети, которыми подлые зверцы намеревались уловлять всякую мелкую живность себе в услужение и на съедение — белок, зайцев, мышей и прочих обитателей Жестокого Мира. А на зверок и сети не нужны — они сами к зверцам бегут.

Зверек вообще-то понимал, что с помощью его сетей будут лишать свободы несчастных лесных жителей. Зверьки ведь если и плетут сети, то исключительно на рыбу, а всякую лесную тварь жалеют и даже не охотятся. Поэтому зверек долго мучился, зверьковствуя, грозя небу и вопрошая у него, почему оно вечно ставит зверька перед выбором — либо губить других и спасаться самому, либо наоборот?

Кончилось тем, что он в очередной раз придумал компромисс — так называется у зверьков промежуточный вариант, соглашение между совестью и жестокими обстоятельствами. Зверьки — большие мастера по изобретению таких уловок, поскольку достаточно умны, чтобы понимать всю необходимость жить по совести, но недостаточно сильны духом, чтобы совсем уж отказаться от надежды на личное спасение. Веры в то, что заботиться о собственном спасении не надо, потому что Господь и так всех спасет, зверькам не хватает. Вот почему Антошка начал плести свои силки, но своевременно подгрызал веревку в нескольких местах или кое-где распускал ее на волоконца, чтобы попавшая в сети живность небольшим усилием могла вырваться на свободу. Значительную часть веревки (которая оказалась стволом толстой лианы — самостоятельно изготовить веревку зверцам слабо, да и лень) он откладывал себе про запас — слава Богу, лиан в Жестоком Мире полно, они оплетают каждое дерево, и материала ему спустили достаточно.

«Главное — сплести канат, — думал Антошка, прикидывая свой вес. — Потом как-нибудь закинуть его наверх… Вот только как там закрепить его? Может, уговорить караульщика?».

Караулил Антошку возле ямы чрезвычайно ленивый, молодой и тупой зверец по кличке Бух, прозванный так за свою привычку вместо приветствия лупить по башке всякого встречного. Клички зверцов вообще отличаются односложностью: Бык, Лох, Лось, Бим, Бом, Крот, Труп и так далее. Слова, в которых больше пяти букв, зверцы запоминают с трудом. Бух был чрезвычайно тупым и агрессивным существом. Караулить Антошку ему очень скоро надоело, а сильно колотить его было, во-первых, нельзя, ибо он был нужен для плетения силков, а во-вторых, лень, потому что для этого требовалось спускаться в яму. Правда, на второй день заточения Антошку-таки отмутузили, потому что из сплетенного им силка благополучно вырвался крупный заяц, с благодарным верещаньем умчавшийся в лес. На всякий случай Антошку предупредили, что прощать его будут до трех раз (зверцы очень любят цифру «три», поскольку до четырех считают уже только самые продвинутые из них). На второй день Антошка получил уже сильнее, ему чуть не сломали левую лапу и предупредили, что третий прорыв силка может оказаться последним. Антошка твердо решил, что в этом Жестоком Мире у него не остается никакого другого выхода, кроме как дорого продать свою жизнь и загрызть при последней драке хоть одного зверца. Разумеется, был и другой вариант — начать плести правильные силки, но этого Антошка позволить себе не мог — не потому, что так уж жалел зайцев и белок (хотя зверьки вообще-то очень сентиментальны), но потому, что очень уж был зол на зверцов и ничего не хотел делать по-ихнему.

Оставалась, конечно, надежда на побег, но слабая. Был у Антошки кое-какой план — когда его в последний раз мутузили, он краем заплывшего глаза приглядел недалеко от своей ямы старый пень с глубокой трещиной: если бы привязать к концу припасенной лианы что-нибудь тяжелое, да как следует метнуть… вполне вероятно, что лиана застрянет, зацепится, и тогда он спокойно себе вылезет. Надо только куда-то деть Буха, а это, может быть, даже реально…

В последнюю ночь (Антошка ни секунды не сомневался в том, что она последняя) он предпринял было попытку расположить Буха к себе и усыпить его бдительность, чтобы под каким-нибудь предлогом на полчасика услать. Бух был той ночью — надо сказать, одной из последних теплых августовских ночей, с крупными косматыми звездами и пением цикад, — в элегическом настроении, которое иногда посещает даже зверцов. Конечно, зверцы не поют любовных песен, но некоторые примитивные чувства им все же знакомы.

— Ох, дико, дико, — бормотал и причитал караульный зверец, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Да чего дико-то? — спросил Антошка. — Чего ты воешь, спать не даешь?

— А ты ваще молчи, фуфло, — крикнул Бух. — У меня это… любовь у меня.

— Ну и что ж тут дикого?

— Да не дико, а Дика! — окончательно разозлился Бух. — Зверку мою так зовут. Полностью Эвридика, а так — Дика. (Как мы помним, зверки дают друг другу красивые и звучные имена, чаще всего не понимая их истинного значения. Так, одна из них в честь известной оперы назвала свою дочь Травиатой, сокращенно Травкой, что на самом деле в переводе с итальянского означает «падшая зверка», то есть дальше некуда).

— А хочешь, я тебе портрет твоей Дики сделаю? — спросил Антошка. — И будет она всегда с тобой.

— А можешь? — недоверчиво спросил Бух. Как всякий истинный зверец, он был уверен, что живое существо должно уметь что-нибудь одно — или бить всех по голове, или плести силки.

— Да запросто! — воскликнул Антошка. — Мы знаешь какие ловкие? Мы можем так, что она будет совершенно как живая! Я тебе выжгу, хочешь?

— Я тебе сам выжгу! — заорал Бух, не знавший, что выжигать можно не только по другому существу, но и по дереву.

— Ну, не хочешь выжигать — из дерева вырежу. Только мне посмотреть на нее надо. Иначе непохоже выйдет.

— Так чё ж я, к ней тебя поведу? Кто ты такой, чтобы к ней ходить? Она знаешь какая? Она… ваще! — сказал зверец, выражая тем самым высшую степень восхищения.

— А зачем мне к ней ходить? Ты ее сюда приведи, я и вырежу. Один раз взгляну — и готово. Хочу тебе напоследок приятное сделать, а то наутро, сам знаешь, кранты мне могут прийти. Очень даже запросто. А ты мне полюбился, привык я к тебе за это время…

Зверцы, как знают все зверьки, чрезвычайно падки на лесть. Сентиментальности они лишены, но жалость к себе им знакома, а уж восхищаться собой они готовы во всякое время и под любым предлогом.

— Да, я парень справный, — заметил зверец, сообразив, что если уж несчастный узник так к нему привязался, то какие же чувства должна к нему испытывать Дика! — Валяй, сбегаю, приведу… Поздно, правда. Да ведь завтра-то уж совсем поздно будет, ежели тебя наши порешат. Ничего, не прынцесса. Проснется. А наколку мне сможешь сделать с нее?

Зверцы очень любят покрывать себя наколками и татуировками, что означает у них высшую доблесть: чем больше наколок, тем более ты крут. Надеемся, маленький друг, что ты не такой дурак и потому понимаешь, какая это вредная, пошлая и некрасивая вещь — татуировки.

— Отчего ж, могу, — радостно ответил Антошка, представив себе, как именно он будет накалывать Буха.

— Класс! — взвизгнул зверец. — Сиди тут, все одно не вылезешь, а я щас, — и он умчался.

Отношение зверцов к зверкам в этом монологе отразилось со всей наглядностью: зверцы, конечно, закидывают своих зверок подарками и воют в их отсутствие, но в общем относятся к ним без всякого уважения, вроде как к еде, без которой плохо, но которая неспособна ни к умственной деятельности, ни к настоящей мужской дружбе. Так что разбудить среди ночи даже самую любимую зверку (если эти отношения вообще можно назвать любовью) зверцу ничего не стоит.

Бух убежал, тяжело топая, а Антошка, привязав к концу лианы тяжелую железную кружку, в которой ему спускали воду, принялся забрасывать лиану наверх, чтобы попасть в пень. Но не успел он выбросить кружку в первый раз, как кто-то сильно потянул его наверх.

«Наблюдают, сволочи, — подумал Антошка. — Ну все. Сейчас убьют при попытке к бегству».

— Зверек! — восхищенно прошептал кто-то над ним. — Зверек, какой ты умный! А мы-то все думали, как нам тебя вытащить!

Если Антошка в этот момент не потерял сознание, то исключительно потому, что падать в обморок перед зверюшей — даже в такой экстремальной ситуации — последнее дело.

О, конечно, конечно, ни одна зверюша, тем более кофейного цвета (что означает у зверюш особенно выраженное чувство долга) не оставит зверька в беде даже тогда, когда его зверьковые сограждане будут еще только неделю раскачиваться, собираться, готовиться и вообще всячески отлынивать от спасения собрата. То есть когда-то, рано или поздно, они, само собой, соберутся… но скорее всего будет вот именно что поздно, и никто не будет виноват.

Зверюша же приступает к решительным действиям сразу, потому что считает себя орудием Божьим. Господь дал ей для этого все необходимое — понимание того, что хорошо и что плохо, а также лапы и хвост. Зверюши надеются на Божью помощь, но и сами никогда не плошают, поскольку именно через посредство зверюш Господь и наводит на земле порядок. Так им кажется, и небезосновательно.

Спросит, бывало, иной зверек у зверюши: «Как же твой Бог все это терпит? Вот все вот это?!».

— А Он и не терпит, — пожмет плечами зверюша. — Он для того нас и создал, чтобы мы в меру сил наших боролись со злом и устанавливали порядок. Вот видишь, улитка проезжую часть переползает? Так Господь меня и послал, чтобы я ее побыстрее перенесла и никакой глупый зверек, хи-хи, не переехал ее велосипедом, — и, улыбаясь, переносит улитку на другую сторону, попутно обмениваясь с нею новостями.

Вот почему спасение зверька зверюша немедленно сочла делом собственной совести и собственных лап. Отнесши больному приятелю корзиночку с пирожками, она в задумчивости шла домой по улицам зверькового города Гордого и размышляла, кого бы позвать в союзники. Она видела, в какую сторону относит Антошку, и примерно представляла, на сколько времени хватит гелия в шариках. Если верить ее расчетам, приземлиться он должен был в самом сердце Жестокого Мира, но как найти его там и, главное, как вызволить, — она не совсем представляла. При этом она ни секунды не колебалась, спасать зверька или нет: зверюши в таких случаях вообще не колеблются.

И тут ее осенило.

Зверюши редко свистят в два пальца, но делать это умеют отлично. Она поднесла правую лапу ко рту и залихватски свистнула, так что шестеро маленьких зверьков, оглушительно пиная баллон, в мгновение ока выросли перед ней, как лист перед травой.

— Девчонка! — протянули они разочарованно все еще писклявыми голосами. — Ты откуда сигнал знаешь?

— Я много чего знаю, — загадочно сказала зверюша. — Например, знаю, что Антошку вашего в Жестокий Мир отнесло. А пока ваши взрослые раскачаются, из него там очень даже запросто могут чучело набить, — зверюши прекрасно знают, что на юных зверьков надо уметь произвести впечатление, а впечатляют их, как правило, только жестокие сцены и ужасные подробности.

Юные зверьки тут же вспомнили, что Антошка был еще сравнительно ничего на фоне прочих зверьковых подростков, однажды сделал для их компании большого бумажного змея и вообще почти не посылал их подальше, когда они приставали с просьбой взять их на рыбалку или на крышу, куда зверьки изредка все-таки залезают чинить шифер. Он в общем был приличный, Антошка. Он даже был неплохой. И представить его в виде чучела… нет, это было невыносимо!

— Ладно, — суровым басом сказал старший из маленьких зверьков. — Говори давай, что делать.

Тем же вечером они вышли в путь: молодым зверькам было даже интересно отправиться в путешествие на ночь глядя, тем более, что о Жестоком Мире они по молодости лет имели еще довольно смутное понятие — знали только, что некоторые отважные зверьки там бывали и всякий раз благополучно возвращались, наведя шороху. По дороге через зверюшливый городок, где зверьки с тайной завистью оглядывали аккуратные домики, садики и огородики, зверюша сытно накормила зверьков у себя дома и прихватила еще одну корзиночку с пирожками, не забыв и бутыль домашней наливки — подкрепить несчастного пленника. Она ни на секунду не усомнилась в том, что сможет освободить его. Мысль о том, чтобы захватить в целях самообороны хотя бы кухонный ножик, не посетила ее круглую пушистую голову, поскольку Господь не одобряет насилия и уж верно найдет способ устроить все так, чтобы зверюше не пришлось брать греха на душу.

Долго, долго шли они безводными, бесплодными землями: десять километров — это часов пять самого быстрого пути для маленькой кофейной зверюши и шести совсем мелких зверьков. Зверьки принимались жаловаться и ныть, но зверюша либо поила их соком из бутылочки, либо принималась петь веселые песенки.

— Чего петь-то, — ворчал старший зверек. — Чего хорошего-то, — однако послушно подбирался, бодрился и, сам того не желая, принимался шагать в такт.

Только на рассвете зверьки во главе со зверюшей достигли Жестокого Мира и тайными тропами, которые отчего-то оказались известны зверюше (видимо, зверюшливые мамы и бабушки еще в детстве рассказывают им все о Жестоком Мире, чтобы зверюша была готова встретить опасность во всеоружии), прошли в глубь ужасного зверцового леса. Таясь за деревьями, хоронясь за кустами, дошли они до первого зайца, с которым зверюша быстро поговорила по-заячьи и выяснила, что как раз сегодня он чудом спасся из плохо сплетенного силка. Об остальном зверюша догадалась сразу: плести силки в этом лесу умело только одно существо, и только оно могло догадаться плести их так, чтобы попавшийся спасся. Переговорив с белками, скачущими повсюду, зверюша узнала, где находится антошкина поляна, и с ужасом поняла, что зверька содержат в яме. Наконец, пробегавший мимо жучок-древоточец, хоть и паразит, но с зачатками совести, сообщил зверюше, что для спасения Антошки у нее не так много времени.

Маленькие зверьки ужасно боялись, но зверюша прекрасно понимала, что без них не справиться: если надо будет отвлечь зверца, караулящего яму, ей придется бежать и петлять между кустов (зверюши бегают отлично), а шести зверькам в это время надо будет тащить Антошку из ямы. Отправить кого-то из них отвлекать зверцово внимание она, естественно, не могла: зверюши всегда берут на себя самые опасные задачи. На третью ночь своего ужасного, полного опасностей путешествия зверюша и зверьки решились действовать и затаились в кустах, — как вдруг Бух стремглав куда-то унесся, и зверюша поняла, что Антошка тоже не дремлет. Минуту спустя из ямы вылетела железная кружка, привязанная за ручку к длинной лиане; зверюша и сама на всякий случай сплела небольшой канатик, но не была уверена, что он выдержит зверька. Все-таки плести канаты и сети зверюши умеют гораздо худе, чем шить, штопать и доить.

— Зверек! — восхищенно прошептала зверюша, сколняясь над ямой. — Зверек, какой ты умный!

Не прошло и пяти минут, как избитый и изголодавшийся Антошка показался над краем ямы и, из последних сил размахивая хвостом для создания реактивной тяги, выбрался наружу. Даже в похудевшем виде он был довольно тяжелый — зверюша и зверьки еле вытащили его.

— Бежать, — хрипло выдохнул Антошка. — Сейчас этот припрется… со своей дурой…

Он не успел даже поблагодарить своих спасителей. Впрочем, торопить маленьких зверьков было излишне: они дернули с поляны с такой скоростью, что чуть не запутались в лиане. За ними, тяжело дыша и сопя, с трудом поспевали зверек со зверюшей.

Едва они скрылись за деревьями, как на поляну вернулся Бух со своей Дикой.

— Вот, — отдуваясь, сказал он. — Сиди смирно, он тебя это… срисует. На меня переведет.

— Подожди, я накрашусь! — пискнула зверка. — Нельзя же так…

— А, ладно, — махнул лапой зверец и заглянул в яму. — Ну слышь, ты там… фуфло меховое! Я тут подумал… я тебя поднимать не буду, сбежишь еще. Я тебе ее отсюда покажу, а потом сам к тебе спущусь. И не дай Бог не похожа выйдет — я утра ждать не буду, прямо в яме тебя замочу!

— Дудки! — хотел было крикнуть Антошка из-за кустов, но кофейная зверюша зажала ему рот большой пушистой лапой, а потом сунула бутыль с наливкой, чтобы рот его был занят.

— Э! — заорал Бух. — Ты где?!

Только тут он заметил, что в яме было пусто.

— Удрал, — сказал он обреченно. — Совсем… Вот лох, а? Вот тварь шерстяная! Никакой благодарности! Кормили… работу дали… зверца сделать хотели… Вот скотина! Никаких чувств! А все ты! — обернулся он к зверке Эвридике, хотя она-то тут была вовсе ни при чем. — Все ты, тварь! «Я накрашусь!», «Хочу портрет!», «Хочу спать», «Голова болит»… У, дрянь! Ведь теперь меня ж самого в яму — за то, что я его не устерег! Ща как врежу тебе по рылу! — но конца этой безобразной сцены зверьки и зверюша не увидели, поскольку ползком, стараясь не хрустнуть веткой, пробирались через колючие кусты.

Светили звезды, и дружественные светлячки перепрыгивали с травинки на травинку, освещая им путь. Спасенные белки и зайцы вели их самой безопасной и короткой дорогой к выходу из леса.

— А чего ж вы не сбежите отсюда? — спрашивал зверек. — Тут же невозможно!

— Мы можем жить только в лесу, — грустно отвечали зайцы и белки. — А тут кругом бесплодные земли.

— Как же вы их терпите?! Давно бы переубивали всех!

— Переубиваешь их, — жалобно вздыхала мелкая лесная живность.

— А может, перевоспитать? — пискнул сзади самый маленький зверек.

Молчала только зверюша. Зверюши знают, что в мире есть вещи, которых не переделаешь, и существа, которых не перевоспитаешь. Единственное, что мы можем, — это проходить мимо них как можно тише, осторожно освещая свой путь и стараясь никак не пересечься с самодовольным, черным, неисправимым злом.

Рано или поздно оно само себя сожрет.

Кстати, кофейную зверюшу тоже звали Антошкой. Полное ее имя было Антонина. Выяснилось это уже в зверьковом городке, когда она ухаживала за спасенным зверьком, целую неделю приходившим в себя.

Благодаря своему твердому характеру и кофейному цвету она оказалась одной из немногих зверюш, которые после свадьбы переезжают в Гордый. У них там даже небольшой клуб, где они делятся опытом укрощения своих зверьков. Кофейная Антошка устроила там школу для маленьких зверьков, где учит их в том числе и заячьему языку, который может всегда пригодиться, и простейшим приемам маскировки. Что касается зверька Антошки, он утверждает, что, сидя в яме, понял что-то чрезвычайно важное, и даже намекает иногда, что всякому зверьку невредно бывает посидеть в яме, чтобы это понять.

Кофейная зверюша, слушая его, только качает головой. Она прекрасно понимает, что сидеть в яме вовсе необязательно, а рекомендовать это другим — вообще последнее дело. Либо ты и так все понимаешь с самого начала, только прячешься до поры от этого понимания, — либо не понимаешь никогда и ничего. Поэтому, когда Антошка по старой памяти нажуется хрени или напьется настойки из дурак-травы, кофейная Антошка никогда не лупит его мокрым полотенцем, а только сидит рядом и убедительно говорит:

— Ну зверек! Ну нехорошо!

«Пушистое фуфло», — хочет проскрежетать в ответ зверек, мучимый похмельем, но тут же вспоминает про что-то важное и стонет:

— Да не буду я больше… ох!

А зверюша поит его водичкой и, разумеется, верит. Зверюши всему верят, потому что все девчонки дуры.

СКАЗКА О ПАСХЕ.

Каждую весну, обычно в конце апреля, зверьки слышат веселый благовест, доносящийся из зверюшливого города. Это зверюши идут отмечать свой главный праздник, который они любят даже больше Нового года, — а именно Пасху, радостный день Христова воскресенья.

Впрочем, задолго до Пасхи в зверьковый город доносятся ни с чем не сравнимые запахи. Зверюши готовятся пировать после долгого поста. Этот процесс называется у них разговлением. Они говеют почти весь апрель, а в последнюю неделю перед Пасхой не едят ничего, кроме хлеба и воды. Зато уж готовят самозабвенно. Они делают творожную массу, украшенную цукатами и щедро уснащенную изюмом, ставят желтое куличное тесто и красят яйца во все цвета радуги, а иногда даже в такие, которых в радуге нет. Зверюши — великие мастерицы по части покраски яиц. Они варят их в луковой шелухе, отчего яйца становятся мраморно-желтыми, прикладывают к ним свежую петрушку или укроп, а сверху обтягивают чулком, и даже капают на скорлупу свечным воском, чтобы получались интересные узоры и древесные рисунки.

Отдельные зверьки, уже перешедшие в город зверюш на постоянное жительство, приглашаются зверюшами для дегустации, потому что сами они, как правило, воздерживаются от еды до самой пасхальной ночи.

— Что, зверек, — озабоченно спрашивает зверюша, отдавая зверьку самый кривобокий куличик из большой партии, — хорош ли куличик?

— Ммм… весьма! — отвечает зверек, жуя.

— А мне кажется, что будто суховат?

— Надо распробовать, — снисходительно говорит зверек и отъедает еще.

— А пропекся?

— Как будто… впрочем, не знаю. Надо бы побольше кусочек.

— А цукатик чувствуется? Чувствуется цукатик?

— Пока не попался, — пожимает зверек плечами. Он-то знает, куда пропадают в течение года цукатики зверюш, бережно откладываемые для кулича.

К утру Страстной Пятницы уже все готово. Сияют помытые окна, томятся под гнетом пасхи, прячутся под полотенцами куличи, сверкают цветными боками яйца, и зверюши, сраженные долгими трудами, валятся без лап под стеганые одеяльца.

Днем глухо гудит колокол, и зверьки, охваченные смутным томлением, не могут усидеть на месте, и чувствуют, будто их колют иголками, — закрывают, наконец, окна, чтобы не гудело, и бросаются на диван с книжкой «Сто лучших анекдотов о зверюшах». Но анекдоты кажутся им глупыми, и книжка летит под стол, и зверек не может правильно понять странное свое томление, и забрасывает его кусками копченой колбасы.

И все равно не усидеть ему дома. Зверек выбегает на улицу, где легкий ветер носит первую весеннюю пыль, и лезут из-под земли лапы клевера, и грозят кулачки одувановых бутонов, и солнце горит на куполе Преображенской церкви.

Навстречу ему тянутся зверюши, печально опустившие уши, и прячут носы в лапах.

— Что вы, зверюши, такие тухлые? — спрашивает зверек, но одни проходят мимо, а другие безнадежно машут лапой, и самая маленькая зверюша, всхлипывая, отвечает:

— Похорони-или!

Зверек долго не может понять, что же это значит, но ему объясняет другой, седоусый зверек, что в этот день зверюши всегда хоронят своего Господа, чтобы встретить Его на третий день воскресшим.

— Какие странные зверюши, — изумляется зверек. — Знают же, что воскрес, и все равно плачут. Прям как маленькие.

Зверьки думают, это такая игра.

Посещая в эти дни родной зверьковый город, зверьки рассказывают о праздничных приготовлениях.

— То есть ужасти, братцы мои, сколько в этом году будет куличей и яиц!

— Жрать, значит, будут? — спрашивают зверьки.

— А как же! То есть прямо обожрутся!

— Ага, — говорят зверьки. — Весь месяц, стало быть, худели, а теперь отрываются.

— Они не худели! — поясняют зверьки-ренегаты. — Они таким образом делают приятное своему Господу.

— Ха-ха-ха! — гогочут злые зверьки, хватаясь за подведенные животы. — Не жрали, потом нажрались и думают, что это приятно Господу!

— А чего еще жрать-то будут? — глотая слюни, спрашивают менее злые зверьки, которым втайне очень нравится зверюшливый образ жизни.

— Вот такие творожные горы! — показывают гости. — И все это, братцы мои, с буквами ХВ.

— Что бы это значило? — начинаются кощунственные домыслы, на которые зверьки, как известно, большие мастера. — Хвост вырос? Хозяйство восстановлено? Ходить воспрещается?

Зверьки, переехавшие в город зверюш, краснеют и смущаются. Они уже отвыкли от рискованных каламбуров и не склонны так уж сильно издеваться над зверюшами, потому что давно знают, какие они, в сущности, хорошие. Но показать таковую сентиментальность перед бывшими товарищами им стыдно — ведь все они настоящие мужчины, стесняющиеся сильных чувств. А жалеть девчонок — вообще последнее дело.

— Ну ладно, — презрительно говорят наконец особенно стойкие зверьки своим соблазненным товарищам. — Идите к себе, а мы продолжим свою строгую мужскую жизнь. Настоящую. С приключениями и опасностями, без тупой веры в идиотские глупости, нужные только дуракам и недоумкам.

Смущенные зверьки возвращаются в город Преображенск, а гордые жители города Гордого на опустевшей базарной площади (во дни печальные Великого Поста зверюши, как правило, не торгуют) долго еще принюхиваются и прислушиваются.

— А из чего, собственно, делается кулич? — как бы между делом спрашивает самый молодой зверек.

— Ну… там… тесто всякое…

— Ваниль, — с готовностью добавляет зверек поопытней.

— Изюм еще они кладут!

— Цукатики…

— Вот дуры, вообще! Мало им изюма, еще цукатики!

— Цедру лимонную. Трут лимон на терке, а образовавшимся посыпают.

— Гы! Лимон! На терке! Вы слыхали?!

— А сверху глазурь.

— А, это я знаю! — торопится рассказать маленький зверек. — Это я, дяденьки, пробовал! Это они варят сахар с добавлением шоколада, и когда данная жидкость загустеет…

— Молчи, несмышленыш! — с непонятным раздражением обрывают его старшие зверьки. Они не в силах более этого слушать.

— А пасха-то, собственно, из чего? — после неловкого молчания спрашивает еще кто-то.

— Обычная сырковая масса, — презрительно бросает седоусый зверек.

— Нет, нет, необычная! — тарахтит просвещенный маленький зверек. — А вовсе даже с орешками, изюмом, черносливом и курагой, с использованием сливок, с большим количеством ванилина и сахару, и в специальной формочке в виде горки…

— Да чего ты завидуешь! — с негодованием осаживают малютку. — Ты что, к зверюшам захотел, что ли?

— К зверюшам я, дяденьки, не хочу, — оскорбленно отнекивается маленький зверек. И добавляет почти шепотом:

— Но кулича, дяденьки, очень хочется.

Некоторое время зверьки молчат, сопят и скребут лапами сухую пыль базарной площади.

— Но они же сами каждый год зовут! — как бы возражая кому-то, замечает один сравнительно юный зверек.

— Да они всегда зовут! И всегда на жрачку! Придешь, пожрешь, а ты уже свидетель Иеговы.

— Почему Иеговы, — рассудительно говорит седоусый зверек. — Зверюши исповедуют византийскую версию православия… подчиняются, насколько мне известно, патриарху… Придерживаются символа веры Никейского собора и расходятся с католиками по догмату о филиокве…

— Чаво? — с негодованием спрашивает краснолицый зверек пролетарского происхождения. — Ты где этих гадостей нахватался?

— Книжки, — пожимает плечами седоусый зверек. — Врага надо знать… и вообще, там есть занятные особенности, у этого учения… Нельзя отрицать некоторой выразительной силы…

— Тьфу! — восклицает краснолицый. — Так иди и поклонись им, филеокве небритое!

Седоусый зверек отходит в сторону, незаметно смещается в сторону моста и вскоре исчезает за речкой.

Между тем в зверюшливом городке полным ходом идут приготовления. Нарядные зверюши с разноцветными бантиками на хвостах собираются в церковь, где зверюшливый батюшка будет говорить особую пасхальную проповедь о попрании смерти и победе над адом.

— А я знаете чего придумал! — восклицает самый шустрый зверек. — Давайте, братцы, дождемся, как у них в церкви зазвонят на полную мощность, а сами быстро к ним пройдем и в дома заберемся! Они сами-то в церкви, а куличи-то дома стоят! Они приходят, а куличей-то и нету! Они как заревут! — И зверек радостно хнычет, изображая разочарованную зверюшу.

— И то! Ловко!

— Она, дура, месяц голодала, думала — куличик! Она приходит, и вот ей куличик!

— Рот-то раскроет, а жрать и нечего!

— А тут мы выбежим и загогочем!

— Еще и напужаем!

— Ну, мы немножко-то ей оставим, — снисходительно говорит какой-нибудь мягкий зверек.

— Да очень надо, все-то съедать! Его много и не съешь. Мы только понадкусаем.

— Глазурь слижем! — пищит маленький зверек и облизывается.

— Айда, братцы!

— Только замаскируемся, — предусмотрительно говорит самый воинственный зверек, начальник разведки города Гордого. — Обвешаемся все зелеными ветками, чтобы, значит, они подумали, что это лес шумит.

— А это мы идем! Ай, ловко!

Зверьки быстро настригают березовых веточек, делают из них букетики и, замаскировавшись таким образом, медленно идут в сторону города зверюш. Однако маскироваться им быстро надоедает, да и недостойно это как-то — прятаться во время набега. Они должны явиться к зверюшам как правые, ничего не боящиеся, как носители истинно передового учения приходят к отсталым поселянам, живущим в лесу и поклоняющимся колесу.

— А давайте и мы чего-нибудь спразднуем!

— Чаво бы это нам спраздновать, — задумывается краснолицый зверек.

— А вот хоть то, что май настал! Пришло первое мая!

— И что это за праздник? — скептически спрашивает кто-нибудь умный. — Первое число каждый месяц бывает…

— Но нас же никто не заставляет каждый месяц праздновать! Мы только сейчас, когда нам нужно им показать… Давайте, робя, напишем плакаты и так пойдем. Дескать, Первое мая, ура!

Зверьки быстро и криво пишут красной краской всякие зверьковые глупости типа «Первое мая — праздник труда, пьяный проспится, дурак никогда!», «Кто не топает, тот не лопает» и странный лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь». Последнее они вычитали в книжках. Зверьки понятия не имеют, кто такие пролетарии, и думают, что это перелетные птицы, которые, пролетая на юг, объединяются в косяки; но так как лозунг звучит очень красиво, они пишут и его. Зверьки вообще любят непонятные слова. Направляясь со своими транспарантиками в сторону зверюш, они оглушительно стучат в барабанчики и стараются как можно громче топать, чтобы потом с полным правом лопать. Встречные зайцы в ужасе разбегаются от этого красного шествия, а дятлы, чувствуя близкую им идеологию, радостно долбят носами по всем окрестным деревьям.

Впрочем, в Преображенске такой толпой никого особенно не испугаешь: на улицах пусто. Все зверюши в это время с большим воодушевлением слушают пасхальную проповедь и, держа на руках зверюшат, зажигают свечки от благодатного огня, специально к ним привезенного. Зверьки же, радуясь своей хитрости, проникают в зверюшливые домики и, ведомые ванильным запахом, мгновенно устремляются на кухни. Здесь их ждет серьезное разочарование. Куличей нигде не видно.

— Спрятали!

— Это их предупредил кто.

— Или сами догадались.

— Да ты плохо смотрел!

— Ну, иди сам смотри!

Проблема в том, что зверюши берут куличи с собой — в храм. Они их святят. Зверьки понятия не имеют об этом обычае (и, что особенно интересно, повторяют свою ошибку ежегодно).

— Да куда ж они их подевали?!

— В подполе смотрел?

— Смотрел! Только картошка!

— А в плите?

— Сковородки!

— А на окне?

— Цветы!

— Неужели все съели? Быть того не может!

— Может, может! Это они нарочно, чтобы нам не досталось! И тут же в храм побежали молиться, чтобы не было заворота кишок!

Это ужасное зрелище — зверюши стремительно поглощают куличи, чтобы они не достались пришельцам, — приводит зверьков в такое неистовство, что они начинают рычать.

— Сами же звали!

— Каждый год зовут!

— Эти на все готовы, лишь бы зверька высмеять! Поставить в максимально идиотское положение!

— Ни за что больше сюда не приду-у! — плачет самый маленький зверек.

Но в это самое время зверюши начинают возвращаться их храма. Рядом с ними, держась за юбочки, вышагивают радостные, празднично одетые зверюшата. Звеюши несут домой свечки и нарядные, только что освященные куличи. Они предвкушают радости разговления, имеющего смысл, конечно, только после поста.

— Идут! — кричат зверьки.

— Несут! — кричат другие зверьки, более зоркие.

— Не сожрали! — с облегчением понимают незваные гости города Преображенска.

— Ой, зверьки! — радостно говорят зверюши, видя, что в Преображенске заметно прибавилось народу. — Как хорошо, что вы пришли! Христос воскресе!

— Воистину… то есть мы хотели сказать, что мы в курсе, — с вызовом заявляют отдельные зверьки.

— Мы, как вы знаете, не разделяем ваших взглядов, — скромно заявляет седоусый зверек, набирая воздуху для обширного «но».

— Все это только пережиток, проистекающий от страха перед жизнью и невозможности правильно объяснить грозу, — с умным видом замечает маленький очкастый зверек, тоже прочитавший в жизни несколько книжек. — Что до бессмертия, то современная наука начисто отрицает…

— Но кулича она не отрицает, — поспешно добавляет зверек постарше. — В объективной реальности кулича она не сомневается.

— Кулич можно эмпирически пощупать…

— Попробовать…

— Полизать…

— Скорее же! — хором требуют зверьки.

Зверюши несколько смущены таким куличным усердием. Они как-то и не предполагали, что куличи так важны, что самое главное — это куличи, что зверьки прибежали не ради праздника, а только ради куличей с глазурью. Накануне зверюши были у всенощной, и ходили со свечками в крестный ход, и вернулись домой со светящимся в ночи пасхальным огнем. И утром еще были у обедни, и даже забирались на колокольню звонить, оглядывая покрытые нежной зеленью окрестности. И спускались с колокольни по шатким ступенькам счастливые, оглохшие, с полными головами гудящих шмелей, и улыбались, напевая про себя «Христос воскресе из мертвых», и только тогда уже неторопливо шли домой разговляться.

Зверюши накрывают на стол. Стелят праздничную белоснежную скатерть, ставят крашеные яйца и пирамидку пасхи, и куличи, и рыбку, и блины, и сыр, и икру, заранее закупленную и тщательно сберегаемую к празднику, и всякую другую вкусность, и непременно цветочи. Но тут же снуют зверьки, большие и маленькие, тащат вилки, тащат чашки, волокут ножи, насвистывают глупые песенки, таскают за хвосты маленьких зверюш и прячутся под скатертью, чтобы хватать всех за ноги.

Зверьки лопают куличи без всякой благовоспитанности, и лезут ложками в пасху, и забрасывают стол разноцветной скорлупой. Зверюши смотрят на них большими глазами и надеются, что это все поведет зверьков к истинной вере, а стало быть, можно и потерпеть таковую бесцеремонность.

— Вот чего никогда мне не понять, — говорит, наконец, седоусый зверек, выставляя кверху отъетое пузо, — так это ваших праздников. Что за радость — позавчера умер, сегодня воскрес, и так каждый год. Неужто ж непонятно, что не позавчера умер, а две тыщи лет назад, и не сегодня воскрес, а тогда же, что праздновать-то?

Зверюши хмурятся.

— У Бога тысяча лет как один день, — говорит наконец одна.

— Демагогия, — кривится один молодой зверек, не забывая намазывать кулич пасхой.

— Но ведь день рождения ты празднуешь, — урезонивает его зверюша-ровесница. Они с этим зверьком когда-то играли вместе, и зверек вполне по-человечески реагировал на ее рассказы из Священной истории, но прошли годы, изменившие его отнюдь не к лучшему. В подростковой зверьковой среде отчего-то принято вести себя как можно хуже и полагать это признаком мужества.

— День рождения! — насмешливо тянет зверек. — Я же вот он! А где Бог?

— Придет — увидишь, — язвит юная ядовитая зверюша, которой жители города Гордого побаивались еще в бытность ее аккуратной девочкой в красном платьице. Она и тогда за словом в карман не лезла, и сегодня сурово отшивает воздыхателей. — Мало не покажется.

— И как это можно в церкви хоть что-то вообще испытывать, кроме зевотной скуки, — говорит ее сосед, другой зверек, вообще-то скромный, но не желающий отставать от приятелей.

— И службы-то какие длинные, длинные, нудные, сил нет, — замечает третий.

И так каждый по очереди говорит какую-нибудь гадость, пока самая толстая зверюша не встает грозно с половником.

— А ну, зверьки, — говорит она, — кому…

Зверьки замирают, прижав уши. Они знают, что дискутировать со зверюшами можно лишь до определенного предела, а потом лучше переходить на темы вроде погоды. Но зверюша быстро берет себя в лапы, потому что в самый главный праздник задираться не положено.

— Кому черешневого компота? — заканчивает она миролюбиво.

Зверьки расслабляются, широко улыбаются и тянут кружки за компотом. Всем известно, что зверюши — великие мастерицы печь пирожки с черешней, варить из нее компот и сушить ее на газетке до состояния приятной вялености.

— Да, компот, — говорит мечтательно самый маленький зверек, — это… компот!

— Это вам не теорию разводить, — вторит его папаша.

Зверьки высокомерно переглядываются и кивают — мол, что взять с Преображенска…

Одна молодая, но мудрая зверюша замечает эти переглядки и широко улыбается.

— Вообще-то, зверьки, — замечает она небрежно, — нам, зверюшам, даже и в радость послушать, как вы тут хулите нашу веру.

Зверьки настораживаются.

— Это почему? — спрашивает самый красномордый.

— Да потому, что это все мимо темы. Если вы считаете, что никакого Бога нет, — вам же хуже. Вы думаете, что не надо в храм ходить, — и пожалуйста! Вам кажется, что не надо поститься, — и замечательно, наше вам с кисточкой! — Зверюша гордо помахивает кисточкой на хвосте. — Считайте, что мы просто так договорились. Потому что без веры куличи не имеют никакого вкуса.

— Как это — не имеют вкуса! — галдят потрясенные зверьки. — Ты, зверюша, говори, да не заговаривайся! Что же мы все тогда чувствуем?

— У меня вот с цукатиком!

— А у меня с корицей!

— И такой пышный!

— Да это все разве вкус! — спокойно говорит зверюша. — Это так, жалкое подобие. А вот если перед этим месяц попоститься, да сходить в храм, да освятить, да самое главное — вкушать с верой… Тогда — это да. Правда, девочки?

— Правда, правда! — радостно пищат зверюши на разные лады, понимая, что убедить зверьков в благотворности веры можно только через куличи. Они откусывают по кусочку, заедают пасхой и восторженно заводят глаза.

— Ни один зверек, — назидательно говорит ядовитая зверюша, по имени, кстати, Таня, — никогда не почувствует такого вкуса, потому что все зверьки… сказала бы я, кто все зверьки, но не хочу в святой день.

— Нет, ты скажи, скажи! — задирает ее сосед.

— Агностики трусливые, вот кто, — презрительно говорит Таня, откусывает кулича и тянет долгое блаженное «ммм».

— Погодите, зверюши, — в недоумении говорит седоусый. — Я допускаю, что после поста… и вообще, аскетический опыт… Но неужели вы хотите сказать, что мы, зверьки, не чувствуем вкуса куличей?

— Ну, что-то вы, конечно, чувствуете, — объясняет зверюша Катя, которая и придумала этот тонкий ход. — Но ради такого вкуса не стоило бы месить тесто, караулить у духовки, варить глазурь… Можно было бы просто купить кекс «Весенний». Его вкус вы и ощутили, с чем мы вас от души и поздравляем.

— Кекс «Весенний»! Кекс «Весенний»! — серебряными голосами хихикают зверюши, пихая друг друга в бок. В зверюшливой системе ценностей кекс с таким названием означает примерно то же, что и китайская лапша.

— А есть какой-нибудь способ… почувствовать настоящий вкус? — доверчиво спрашивает самый маленький зверек, отщипывая уже куда более скромный кусочек волшебного лакомства.

— Есть, конечно, — объясняет самая толстая зверюша. — Кто в Бога верит, тот и чувствует. Но специально ради кулича уверовать нельзя. Это надо с детства… или по крайней мере бескорыстно.

— А как я узнаю, что поверил?

— Да уж почувствуешь, — смеется самая старшая зверюша. — Поешь пасхального кулича — и сразу поймешь, что все угощения до этого не имели ровно никакого значения. Потому что это все была еда в одну сотую, нет! — в одну стотысячную вкуса. Понял?

— Э, э! — ворчит папа-зверек, чуя опасность. — Вы мне парня заговорите! И хватит жрать, ты и так уже в штаны не влезаешь!

— Ну па-ап! — возмущается маленький зверек.

— Что «па-ап»?! Десять лет пап, дальше что? Наговорят тебе сейчас, а ты уши развесишь…

— Но вдруг правда…

— Ты поел? — перебивает его папа-зверек. — Все, скажи «спасибо» и беги домой, рано тебе еще слушать взрослые разговоры!

Маленький зверек исчезает, сунув в карман большой кусок кулича — на ужин.

— Что же вы ребенку голову дурите! — укоризненно обращается папа-зверек к ехидной зверюше Тане. — Ведь он маленький, всему верит…

— И правильно делает! — восклицает Таня. — Это вовсе не сказки, вы действительно лишаете себя самого главного. И вы обязательно это поймете, если только…

— Если что?

— Если перестанете обкрадывать себя, — неожиданно тихо говорит Таня и смотрит на папу-зверька большими круглыми глазами цвета спелой коричневой черешни, ну да, конечно, у зверюш все пропитано черешней, потому что они все время с ней возятся. С чем поведешься, от того и наберешься. Зверьки вот имеют дело в основном с пыльными книжками, бурьяном и репейником — оттого и цвет, и манеры у них соответствующие.

Зверьки нестройно благодарят и в смущении покидают Преображенск. Зверюши снабжают их сверточками и корзиночками: «Кушайте, у нас много». «Типа у нас мало», — ворчат зверьки, но сверточки берут.

— Папа! — будит маленький зверек своего отца глубокой ночью, когда над Гордым и Преображенском стоит одинаково синяя ночь с большим количеством мохнатых майских звезд.

— Ну чего тебе? — неохотно бурчит папа-зверек, который и вечером-то еле шевелился от сытости, а уж ночью и подавно может шевелить только хвостом.

— Папа! Я вдруг подумал… а что, если правда?

— Про что? — настораживается папа.

— Ну, про это… про настоящий вкус…

— Ах, это… Глупости все, — вздыхает папа-зверек. — Немедленно спи, и чтобы больше никаких застолий со зверюшами.

— Но ведь науке это не противоречит? — с волнением спрашивает очень начитанный десятилетний зверек. — Если одни, например, не видят разницы между красным и зеленым, а другие вообще не различают цветов… могут же разные существа по-разному воспринимать вкус?

— Ага, — ворчит отец. — А также запах цветов и силу тяжести.

— Ну па-ап! Вот когда у меня был насморк — я же не чувствовал запаха цветов! — упорствует сын. — Может, у нас тоже насморк, только это насморк ума? И поэтому до нас не доходит вся мощь кулича?

— Насморк ума, — передразнивает отец. — Спи, мыслитель!

— Или если нет слуха, — не останавливается зверек. — Ему же тогда любую музыку играй — ничего не поймет.

— Слушай, ты дурак или прикидываешься?! — не выдерживает папа-зверек. — Как сговорились, честное слово! Пойми ты, что если есть слух — человек может точно воспроизвести любой мотив. А зверюша что воспроизводит? Какие у ее веры вообще есть доказательства?

— Вкус кулича, — уверенно говорит зверек.

— А-а. Ладно, все понятно. Завтра поговорим.

И папа-зверек, завернувшись в старое, но теплое одеяло, начинает похрапывать.

А маленький зверек, которого зовут, кстати, Максим, — долго еще смотрит в темно-синее окно. Потом вылезает из кровати и приоткрывает окно. Звезды перемигиваются над городом — голубые, желтоватые, зеленоватые. Далеко за речкой, в городе Преображенске, не видно ни огонька: усталые зверюши отдыхают. От реки пахнет сыростью, от дороги — пылью, от грязного садика вокруг зверькового домика — чем-то особенным и невыразимым, чем всегда пахнет весна. Зверьку становится так хорошо и грустно, что, кажется, еще немного — и он услышит неземной красоты музыку, которой словно заслушался весь этот замерший пейзаж. А услышав музыку, он поймет и все остальное, что теперь только смутно томит и тревожит его, а временами откровенно раздражает, потому что зверьки всегда сердятся на необъяснимое. Еще немного — и он сможет почувствовать настоящий вкус всего, и даже понять, что он, собственно, любит и чего действительно хочет…

Потом он возвращается в постель. Ничего, успеется. Кстати, кулича можно съесть и сейчас. Проголодавшийся зверек воровато лезет в карман грязных штанов, висящих на стуле, и вытаскивает толстый кусок, щедро выданный ему зверюшей в дорогу. И — о чудо! — ему уже кажется, что у кулича несколько иной вкус. Не просто сладкий, который кажется ему теперь безнадежно плоским, но и какой-то особенный, сложный, включающий массу оттенков, заботливо добавленных зверюшей к основному тесту. Господь на секунду представляется зверьку такой же зверюшей, заботливо наготовившей всего в необычайно сложном и богатом соотношении, чтобы было и солоно, и кисло, и сладко, и все это тонким образом сцеплено… но зверьку уже хочется спать, и он обещает себе додумать все это завтра.

— Ну вот видишь, — говорит он сам себе. — Как к зверюшам ни относись, они по крайней мере никогда не врут.

СКАЗКА О ЛОВЛЕ ЗВЕРЮШИ.

Всякому зверьку известно, что зверюш можно ловить не только во время наводнения, но и в любое другое время. Надо только понять, на что они ловятся. А ловятся они на сострадание.

Пример. Одного зверька оставила зверка, как это обычно бывает. Она поматросила его и бросила, оставив ему двух деток: одного маленького зверька и одну совсем крошечную зверку, которая тоже образовалась от их союза. А легкомысленная и алчная мать полюбила богатого зверца, бросила потомство (о муже вообще не вспомнила) и отчалила в туманную даль.

Справедливости ради надо сказать, что зверцы тоже не дураки и со зверками надолго не связываются. Они знают, что цель у зверки одна — ободрать их, как липку, и пустить по миру. Поэтому союзы зверцов и зверок обычно кратковременны — зверцы развлекаются со зверками месяца два-три, после чего берут их за шкирки и отправляют на свалку истории. Свалка истории расположена на окраине зверькового городка, в зловонном трущобном месте, куда даже зверьки избегают заходить в темное время суток. Там бродят зверки, пребывающие в жалком состоянии, и призывно воют. Но отзываться на их призывы дураков нет.

Итак, одна глупая молодая зверка оставила зверька с двумя беспомощными детьми, а сама сбежала искать лучшей жизни. Зверек подумал было, что его жизнь кончена и лучшие чувства обмануты навеки, и тут бы ему и сдохнуть от тоски, но на руках у него жалобно пищали разнополые серые младенцы, в одном из которых он с любовью и тоской узнавал себя, а в другом — с любовью и отвращением — бывшую жену.

Зверьку, естественно, было не привыкать, что рубашки его не глажены, а пол не метен. Кто жил со зверкой, тот знает, что это за удовольствие: повсюду разбросана ее косметика и нестираные колготки, а лопать нечего. Так что нагл зверек был не особенно избалован. Тем не менее, оставшись один, он испытал буквально звериное одиночество и принялся страдать от бессонницы, тем более, что обращаться с младенцами он совершенно не умел, да это и не входило в его обязанности. Два дня он думал (бесконечно меняя пеленки и раскачивая по ночам кроватки), а на третий понял, что спасет его только зверюша.

Однако где ее взять, если до весеннего наводнения (когда зверюш ловят буквально за уши и без всяких проблем) еще больше полугода, а похищать зверюш из их городка довольно рискованно — всем памятна история про паленый холм?

Тут в голову зверька пришел довольно циничный, но, в общем, простительный план. В конце концов, думал зверек, все бабы одинаковы, и ничего страшного, если одна немного пострадает за другую. И потом, я же не сделаю ей ничего плохого. Не съем же я ее, в конце концов. Иные зверьки в сходной ситуации вообще доходили до того, что подкидывали своих зверят в зверюшливый городок с лаконичной записочкой «Звать Вася», и никаких тебе угрызений совести. Всем известно, что добрые зверюши вырастят зверькового подкидыша и воспитают его в христианском духе, считая, что это им Бог послал нечаянную радость, а прокормить его у них всегда хватит молока, ибо толстые зверюшливые коровы доятся круглые сутки без перерыва. Но наш зверек был привязан к своим зверятам и ни за что не согласился бы их подкидывать. Иное дело — временно позаимствовать для их воспитания круглую ушастую зверюшу помоложе, — никаких своекорыстных устремлений у него в этом смысле не было, он искал не жену, а именно мать для своих детей. Он так и формулировал про себя: не украсть, а именно позаимствовать. Наладит быт, а там пусть гуляет на все четыре стороны.

Зверьки обычно разбираются в психологии зверюш очень исправно, хотя и считают полезным нет-нет да запускать миф про изуверскую секту, которая якобы питается зверьками. На самом деле они отлично понимают, что зверюши добры, сентиментальны и больше хлеба с медом (который они вообще-то уважают больше всего на свете) любят принести пользу какому-нибудь страдальцу. Если же Господь посылает им возможность спасти кого-нибудь от грозящей опасности, пригреть и учесать — они считают это высшей формой поощрения и своего рода призванием. Так что расчет зверька, повторяем, был довольно циничен, но он заботился о спасении своих зверят. И потому все, что произошло дальше, вполне оправдано с точки зрения морали.

Для начала зверек сбегал в лес, разделяющий зверьковый и зверюшливый городки, и договорился там с одним бойким птенчиком кое о чем. Затем он снарядил кое-какое нехитрое устройство, засел внутри большого куста шиповника, благоухавшего близ той тропинки, по которой обычно прогуливались зверюши, и стал ждать.

Утром следующего дня одна молодая зверюша, забыв советы своей матери не отлучаться далеко от домика, прогуливалась по тропинке, отыскивая ягоды и грибы. Грибам она кивала, а с ягодами здоровалась, но не рвала ни того, ни другого, потому что была сыта после завтрака (яичница, сладкий чай, пирог с малиной). Надо заметить, что зверюша была чрезвычайно хороша собой: аккуратная, пухленькая, с тщательно причесанными усами, с розовым бантиком на хвосте, с большими глазками и длинными ресницами. Платье на ней было в полосочку.

Внезапно зверюша услышала пронзительный писк и обнаружила рядом с тропинкой несчастного птенчика, который, прихрамывая и припадая на левый бок, ковылял от куста к кусту, выпав, видимо, из гнезда.

— Ахти! — воскликнула зверюша. — Ах ты маленький! Кто же тебя уронил? — И устремилась на помощь птенчику, поставив корзиночку на тропиночку.

Не успела она подскочить к несчастному, как угодила задними лапами в заранее расставленную сеть и через секунду уже болталась на ветке, будучи упакована в эту сеть со всеми своими лапами, ушами и платьем в полосочку. Корзиночка так и осталась стоять в траве, сбоку от тропинки, а птенчик вдруг выправился и вполне самостоятельно полетел в гнездо к своей матери.

В первый момент зверюша предположила, что ее по неизреченной милости Божией взяли живой на небо. Никак иначе объяснить свое внезапное вознесение она не могла. Однако, ощутив вокруг себя больно режущую сетку, зверюша всерьез усомнилась, что рай выглядит именно так. Ко всему прочему птенчик, пролетая мимо нее, жизнерадостно прочирикал «Все зверюши дуры!», а ни один ангел никогда не позволил бы себе подобной бестактности.

— Кто-то меня похитил, — сообразила зверюша. — Как интересно!

В следующую секунду, однако, зверюша вспомнила, что мама не велела ей далеко заходить в лес, и тут же горячо пожалела и о своем непослушании, и о своей маме, которая теперь будет волноваться. Однако громко запищать «Мамочка!» зверюше мешало чувство собственного достоинства, да и потом, нравственный кодекс зверюш предписывает им по мере возможностей самостоятельно выбираться из трудных положений. Не имея никакого выбора, зверюша стала подпрыгивать в сетке, надеясь обломить сук, на котором висела. Но тут из нижних кустов выкатилось что-то серое, спустило ее с сука и пихнуло в пыльный мешок, после чего зверюша ощутила себя стремительно тащимой куда-то по ухабистой дороге.

— Полегче! — крикнула она из мешка. — Не дрова несете, противный похититель! Хочу напомнить вам также, что согласно последней договоренности моя личность неприкоснове… — Но не успела она договорить, как похититель остановился и довольно-таки грубо плюхнул ее на что-то твердое. Мешок был развязан, и зверюша очутилась посреди чрезвычайно захламленной комнаты, по полу которой ползали какие-то серо-розовые и голые пищащие существа, а кругом валялись огрызки, клочья шерсти и осколки посуды. На столе в углу комнаты засыхали крошки, виднелись липкие лужи, а на стульях висела давно не стиранная и не чиненная одежда, явно принадлежащая зверьку.

— Однако, — только и смогла сказать зверюша, обозревая все это безобразие. — Либо тут конь не валялся… либо валялось столько коней, что для наведения порядка понадобится не меньше недели!

— Похоже на то, — подтвердил печальный голос рядом с ней. Зверюша оглянулась. Голос принадлежал сравнительно молодому, но очень усталому зверьку в дырявых штанах и прожженном свитере. Усы у зверька угрюмо обвисли, шерсть свалялась, а в глазах читалось неверие в добро и чистоту. Особенно в чистоту.

— Ну что ж! — бодро сказала зверюша. — Где у вас тут веник?

Весь остаток дня зверюша носилась по зверьковому дому, чистя, скребя и подметая, и командовала зверьком: «Зверек, отверточку бы мне!» — «Зверек, у тебя есть веревка?» — «Зверек, подержи маленького, я вымою ему попу». К пяти часам вечера домик засиял чистотой. Умытые и одетые в чистенькое дети уселись на полу (где уже лежал прелестный коврик, связанный из обрывков зверьковых носков и зверкиных недошитых юбок) играть в блестящие кастрюльки и цветные бумажки, в которых зверек, присмотревшись, узнал зверкин журнал «Ярмарка тщеславия» (там зверок учили одеваться, краситься и вести себя так, чтобы зверьки бежали за ними, позабыв все на свете).

Зверюша помыла кастрюльку из-под каши, вздохнула и устало плюхнулась в кресло с бумажкой и ручкой в лапах. После чего вручила зверьку список из сорока пунктов: «Нам нужен ёршик для детских бутылочек, новый веник, ведро, гвозди (диаметр 3 мм, длина 4 см), клей для дерева, клей обойный… Морковь, картошка, лук, зелень, фрукты для детей, макароны, мука, крахмал, лавровый лист…».

— Зверюша, — покачал головой зверек, — у нас нет денег.

— Будут, — известила зверюша и закопалась в кухонную тумбочку.

Вынырнув оттуда, она вытащила за собой большой мешок сахару, который зверек купил давным-давно, ибо его бывшая жена поглощала сахар в невозможных количествах и ему надоело ходить за ним в магазин.

— Раз ничего больше нет, сделаем леденцов. Вот хорошая чистая доска, наколи-ка мне щепочек.

Через час зверюша вручила зверьку огромную сумку вкусных, прозрачных, ароматных леденцов на палочке.

— И что я с ними буду делать? — выпятил губу зверек.

— Продашь.

— Да мы, зверьки, сроду на базаре не торговали! — возмутился зверек.

— Ну давай я сама. Только малыша через час надо уложить, а малышку покормить: она плохо ела. Я оставлю кашку в холодильнике, а ты потом разогрей…

— Нетушки, — запротестовал зверек. — Ты еще сбежишь, чего доброго. Я уж сам как-нибудь. Хотя и базар уже не работает.

Зверек взял леденцы и ушел. Ему было очень стыдно и неловко продавать леденцы. Поэтому он прибрел на базарчик (который, кстати, всегда работал допоздна) и молча встал с краю, слушая певучие крики зверюш:

— Молочко, масло свежее-желтенькое!

— Красные сладкие яблочки!

— Пирожки домашние, бери, они нестрашные! — убеждала маленького зверька толстая пожилая зверюша в больших очках.

— У меня денег нет, — буркнул малыш.

— Ну просто так бери, — заулыбалась зверюша, накладывая ему пирожков в бумажный пакет.

Зверюши перебрасывались шутками, быстро считали деньги, точно отвешивали товар и непременно добавляли подарочек: вышитый платочек, лишнее яблоко, баночку меда.

Зверек переминался с лапы на лапу, держа в руке несколько леденцов.

— Дяденька, почем леденец? — спросил сопливый зверенок в сползающих штанишках.

— Не знаю я, — буркнул зверек, покраснев до самой макушки.

И тут к нему подошла пожилая зверюша в очках, которая только что распродала свои пирожки.

— Давайте, помогу, — вежливо сказала она. — Вы присмотрите за моей корзинкой, а я вам в момент все продам.

— Мне вот только чтоб на список хватило, — буркнул зверек, одновременно смущенный и испытывающий большое облегчение. И сунул зверюше список.

— Леденцы прозрачные, — запела зверюша. — Чрезвычайно удачные, сладкие-ароматные, фруктовые и мятные.

Зверек удивился, откуда они фруктовые и мятные, а потом вспомнил, что и на улицу за мятой зверюша бегала, и банки с вареньем перетрясла.

За леденцами столпились маленькие зверьки. Их нечасто баловали леденцами, потому что в зверьковом городе их делать не умели, а зверюши продавали их редко: не потому, что жалели сахару, а потому, что жалели зубы маленьких зверьков, и без того дырявые и черные.

Познавательное отступление о зубах маленьких зверьков.

Маленькие зверьки любят конфеты и не любят чистить зубы. Поэтому зубы у них больные и кариозные, в отличие от зверюшливых, которые и до старости остаются крепкими и белыми (потому что зверюши в основном питаются растительной пищей). Взрослые зверьки обычно не имеют половины зубов и вынуждены ходить в зверюшливый город, где специально для них зверюши держат стоматологический кабинет.

Продолжение сказки о похищенной зверюше.

— Скажите, а откуда у вас этот список? — растерянно спросила пожилая зверюша, отдавая зверьку выручку.

— Это мне дала зверюша, — сказал зверек, снова краснея и не в силах врать. — У меня просто ситуация… Жена ушла, я один с малышами… Встретил зверюшу, попросил помочь…

— Просто это почерк моей дочери, а она с утра ушла в лес и не вернулась, — озабоченно сказала зверюша в очках. — Знать мне не дала, вести никакой не прислала… Я уж где только не искала, думала, хоть на базаре что-нибудь узнаю.

— Вы знаете, это я, наверно, виноват, — забормотал зверек.

— Ну вот что, зверек, — дружелюбно сказала зверюша-мать. — Давайте быстренько купим все по списку и пойдем к вам.

Зверек, который уже мечтал только о том, чтобы лечь в постель и выспаться в первый раз за последние несколько месяцев, вместо ответа тоскливо кивнул.

Когда они вошли в дом, нагруженные сумками и корзинками, похищенная зверюша на цыпочках вышла навстречу и зашипела:

— Тссс! Маленькие спят! Мама… ахти! — и повисла у мамы на шее.

Зверюши погрузили зверька в кресло, укрыли ветхим одеяльцем и принялись тихонько, но очень деятельно шуршать. Сначала зверек еще различал отдельные шепотные реплики:

— Ну как я тебя учила плиту чистить!

— Ну мама! Я же торопилась!

— Да я тебя не упрекаю, дай-ка…

— Не надо, я сама…

…а потом просто задремал, с ужасом ожидая воплей, с которыми обычно просыпались его малыши, но не дождавшись их, крепко-крепко заснул и видел во сне сосны на песчаной почве, а под соснами крепкие скользкие маслята с прилипшими хвоинками.

Тем временем старшая зверюша, расхаживая по комнате с хныкающей маленькой зверкой на руках, шептала дочери:

— Так ты что, решила здесь остаться?

— Не знаю, он не справится. Может быть, помогу ему на первых порах…

— Может, мне к вам перебраться?

— Не надо, я сама. Ты просто приходи почаще.

— Вяяяя! Вяяяя! — завопила маленькая зверка и укусила старшую зверюшу.

— Ну-ну-ну, тихо-тихо-тихо, — успокоительно зашептала младшая, забирая зверку у своей укушенной и запруженной мамы.

Прошло несколько месяцев. Зверюша так и осталась жить у зверька, и только изредка ходила вместе с детьми в гости к своей маме, и большой зверек уже не боялся, что она сбежит. Маленький зверек по прозвищу Серенький уже бегал за ней хвостом и называл мамой, но юная зверка по-прежнему капризничала, кричала ночами, кусалась и плевалась едой. Папа-зверек отдохнул и выспался, и теперь уже сам умел сварить каши, натереть фруктового пюре или уложить спать детей. Зверюша, которая бегала по семейным делам, частенько заставала по возвращении спящего зверька, обложенного детьми, и умилялась.

Наступила весна, и зверьки затосковали. Зверек ходил как в воду опущенный, бросал вещи где попало и совсем перестал помогать зверюше с детьми. Перестал даже чинить велосипеды, чем он обычно зарабатывал на жизнь. Целыми днями он вздыхал и думал: «Эх, потерянный я зверек!» Зверюша тоже загрустила, и уже меньше шебуршилась по дому, и все чаще, укачивая малышей, застывала со слезами в глазах. Зверенок теребил ее лапкой и спрашивал: «Мама, а дальше?» — и она пела дальше, а думала о чем-то далеком, синеватом и пушистом, как туман на рассвете.

Наконец, зверюша собралась с духом и попросила зверька отпустить ее в отпуск. Зверек сначала немножко обалдел от такой дерзости (а еще больше — от нежелания оставаться с детьми именно тогда, когда он хотел бы остаться в своем гордом и трагическом одиночестве).

— Ты бросить меня хочешь? — спросил зверек.

— Нет, я к маме хочу. Дома немножко пожить. Я очень соскучилась, — честно сказала зверюша.

— Так ведь к тебе мама через день сама ходит!

— Это совсем не то, — грустно ответила зверюша. — Но если нельзя, то нельзя.

— Папа, давай пустим маму, — сказал маленький зверек, который только что научился членораздельно говорить и поэтому трещал без умолку. — Мама ведь тоже хочет к маме.

— Мами! Мами! — ядовито передразнила маленькая зверка. Она говорить еще почти не умела, но уже сейчас отличалась скверностью характера.

— Мами! — повторила она презрительно и укусила зверюшу за лапу сзади.

— Крися, — очень серьезно сказала зверюша, — ты больше так не делай. Не надо, Крися!

— Бдя-бдя-бдя, — ответила малявка и злорадно сделала лужу прямо в зверюшины теплые ботинки.

Познавательное отступление об именах.

Зверку звали Крися, то есть Кристина. Зверки обычно стараются дать своим дочкам как можно более пышные имена: Анжелика, Жанна, Изольда, Марианна, Изабелла, Снежана… Зверьки и зверюши обычно называют детей простыми именами из святцев, хотя у каждого есть свое домашнее имя, иногда совершенно непонятное посторонним. Например, одного зверька по имени Илюша дома звали Хоблик. А зверюшливых двойняшек Аришу и Маришу родители называли Сяпа и Тюлька.

Маленькая читательница! Не спеши обижаться, если тебя зовут Кристина или Марианна: это вовсе не значит, что ты или твоя мама — зверка. Просто зверкам тоже нравятся такие имена. Мало ли кто как называет своих детей. Главное — какими они вырастут.

Продолжение сказки о похищенной зверюше.

И тогда зверюша схватила Крисю за шкирку и отправила в места лишения свободы: поставила в перевернутую табуретку, из которой вредная маленькая зверка никак не могла выбраться, а только возмущенно орала.

— Иди, что уж я тебя держать буду, — сказал зверек с самодовольной отреченностью. Ему было жалко себя и почти приятно от того, что его, от природы бедного и несчастного, бросают с двумя маленькими детьми в сложный период его жизни. Это так хорошо вписывалось в его понимание мира, зверюш, зверок и вообще участи мыслящего и чувствующего зверька в этом окружении, что он даже и не подумал, что зверюша просится в отпуск, а не собирается сбежать.

— Я вернусь через неделю, — сказала зверюша, надевая другие ботинки.

— Да хоть через две, — как бы легко и равнодушно, а на самом деле горько и трагически ответил ей зверек.

И зверюша, оставив зверьку с малышами полный холодильник еды, полный шкаф чистого белья и полный погреб припасов (плюс подробные инструкции на все случаи жизни), надела пальто, завязала под подбородком шляпку и отправилась к маме, загребая ногами подмокший снег, который в зверьковом городке никогда не убирали с улиц.

— Бдя-бдя-бдя-яяя! — с мрачной злобой прокричала ей вслед Кристина и дальше разразилась такими отвратительными воплями, что отец велел ей захлопнуть рот и не вякать.

Весна была совсем ранняя, холодная и серенькая, но в воздухе уже было далекое тепло, и в ветре тайная свежесть, и в тенях на снегу — долгожданная голубизна, и зверюша, которая всю зиму только и делала, что кормила, одевала, стирала, убирала, готовила, выгуливала и всячески хлопотала, вышла на мостик через реку и остановилась, жадно вдыхая воздух, который впервые за много зимних месяцев стал пахнуть не снегом, сажей и мокрой грязью, а чем-то живым, растущим, радостным. Зверюша посмотрела на чистенькие домики в зверюшливом городке, лежащем перед нею, и весело поскакала вперед.

Несколько дней она, облачившись в розовый стеганый халатик и пушистые тапки, валялась дома везде, где можно было валяться, занималась необязательными делами вроде вышивания скатерти, ходила хвостиком за своей мамой и непрестанно с ней болтала.

И все это время ей ужасно чего-то не хватало. Ты, конечно, эгоистически предположишь, что когда родители в отпуске, они просто дико хандрят и тоскуют по твоим грязным свитерам, засунутым под диван, твоим «Ну я не хочу есть!» и твоим конфетным фантикам во всяком укромном месте. По мокрым штанишкам твоего братца (ну хорошо: сестрицы), по вашим безумным пляскам и двухголосому реву. По ночным явлениям: «Мама, я боюсь!» По соплям, обгрызанным ногтям и нытью: «У меня живот болит и тошнит». Уверяем тебя, даже и в самом длинном отпуске глаза родительские всего этого бы не видели и уши бы не слышали. Но, к сожалению, родители так глупо устроены, что когда все это остается где-то в прекрасной дали и можно наслаждаться жизнью, чего-то определенно не хватает.

Тем временем зверек, снова вынужденный работать папой, мамой, няней и домработницей одновременно, очень устал. По вечерам, уложив, наконец, детей, он устраивался в кресле с книжкой и сигаретой, но от сигарет уже тошнило, а книжка была глупая. И зверек собирался предаться своей обычной тоске о прекрасных, но недоступных странах и прекрасных, но коварных зверках, и с удивлением обнаружил, что все его мысли снова и снова возвращаются к знакомому портрету: мягкие уши, длинные ресницы, розовый бантик на хвосте. И маленькие, умные, трудолюбивые лапы.

— О, зверюша! — завыл зверек в полной уверенности, что она никогда уже не вернется.

Надо ли говорить, что зверюша в своем теплом домике по ночам ворочалась в мягкой розовой постельке, мучилась неопределенными чувствами и то молилась за своих маленьких, то повторяла шепотом:

— Умный мой… Усатый мой… Мой замечательный, мой самый лучший…

Утром пятого дня зверек проснулся от того, что по нему взад-вперед ползали холодные дети. Холодные они были потому, что скинули с себя штанишки и долго бегали по полу, а там несло сквозняком. Зверек накормил их (причем Крися размазала ему всю кашу прямо по мордочке) и сложил в сумку тщательно отмытые от крисиных пакостей, просушенные и начищенные зверюшины ботинки.

— Куда мы пойдем? — поинтересовался Серенький.

— Сходим к маме в гости, отнесем ей ботинки.

— Хочу к маме насовсем, — заявил маленький зверек.

— Отправляйся, — сердито махнул лапой папа и стал одевать Крисю, которая тут же взялась выворачиваться и дрыгать лапами.

Через полчаса запаренный и взъерошенный зверек вышел из дома, держа в рюкзаке на спине вихляющуюся Крисю и за лапу — скачущего рядом Серенького.

Они подошли к мостику и увидели, что навстречу бежит кто-то очень знакомый, в особенности своим розовым бантиком на хвосте.

— Мама! — заверещал маленький зверек и бросился к зверюше. Крися тоже заорала во всю глотку, так что папе пришлось вытащить ее из рюкзака и потрясти в надежде на то, что это поможет. Не помогло.

— Давай мне, — подхватила ее зверюша, и Крися тут же прилипла к ней, обхватив всеми четырьмя лапами.

— Мами, — сердито сказала Крися и укусила зверюшу за щеку, но ее даже не стали сажать в табурет, — и не потому, что табурета не было поблизости, а просто потому, что ее нельзя было отодрать.

И зверьки радостно пошли домой, а через три дня наступила настоящая, бурная весна, от которой хочется болтаться по улицам и кричать во весь голос какое-нибудь глупое «Ого-го!».

И они болтались, и смеялись, и лепили мокрого снежного зверца с рогами, а вечером, когда дети засыпали, сжав в лапах плюшевых зверюш, родители хихикали шепотом, пихались, обнимались, глядели в глаза и вообще вели себя как очень молодые и глупые зверьки, кем они, в сущности, и были, несмотря на наличие двух зверят.

А потом они поженились, и через год у них родился еще один маленький зверек, а у Криси на хвосте появилась кисточка, но это еще не значит, что родители с ней потом не намучились, потому что намучились. Но уже гораздо позже, когда она наубегалась из дома, нахлебалась лиха, набралась ума и опушилась, из нее получилась спокойная, умная и красивая зверюша, хотя и чрезмерно ехидная.

СКАЗКА О ТОМ, КАК ЗВЕРЕК СВАТАЕТСЯ К ЗВЕРЮШЕ.

Когда зверек совсем устает жить один и понимает, что лучше зверюш никого не придумано на всем белом свете, и вспоминает, какими влюбленными и добрыми глазами смотрит на него одна хорошо знакомая зверюша, которая варит такую вкусную гречневую кашу с грибами и носит такой смешной бантик… Когда зверек приводит в порядок свои чувства и делает выводы, когда он понимает, что надо как-то изменить свою жизнь, он собирается с духом и решает жениться.

Не все зверьки так решительны: некоторые, мы знаем, действуют увозом или наводнением, но сейчас речь идет о самых мужественных из зверьков. Потому что для гордого зверька совсем не просто сказать зверюше вслух, что он ее любит и хочет с ней жить.

Такой зверек собирается проснуться на заре, но, естественно, просыпает, потому что будильники у зверьков всегда сломаны. Он умывается и наводит порядок: прячет все, что валяется на полу, в ящики и за дверки, поправляет старенький коврик, чтобы лежал ровно, и протирает лапкой зеркало, в котором почти ничего не видно. Лапку, естественно, он вытирает о штаны. Затем зверек причесывает усы, принаряжается и теряет всякое мужество.

— И что я, как дурак… — думает он. — А если она мне откажет? Ну и поделом дураку. И вообще зачем мне это все надо.

Зверюша в это время присматривает за соседскими зверюшатами, или помогает ежику в дальнем углу огорода починить нору, на которую рухнуло старое сливовое дерево, или где-нибудь на лужайке у речки, собрав вокруг себя маленьких зверьков, занимает их веселой игрой и ненавязчиво учит читать. Или, особенно в зимнее время, вяжет зверькам теплые носки. И думает: «Что это мой зверек давно не заходил? Может, у него что случилось? Надо бы закончить дела и самой к нему пойти. А то еще подумает, что я про него забыла». И скучает по своему зверьку.

А зверек, отхлебнув для храбрости дурной воды, чувствует небывалый подъем и оживление, и даже какой-то зуд в лапах. Он выскакивает из дома, немножко думает, не прихватить ли цветов или мороженого, но ни того, ни другого у него нет, и искать их он не идет, потому что боится по дороге растерять свою кое-как собранную решимость.

И вот приходит зверек к зверюше, и у самых дверей подъем, оживление и зуд в лапах оставляют его. И зверек испытывает тупую вялость, и ужас, и трясение поджилок. И готов повернуть назад, но лапы у него подгибаются. А навстречу уже выскакивает заждавшаяся зверюша. Она целует зверька в мохнатые щеки и удивляется:

— Фу! Зверек! Ты зачем дурную воду пил?

— Да ну, не так уж и пахнет, — бормочет зверек. — Ты погоди мельтешиться. Сядь. Я, может, сказать чего хочу.

Зверюша кротко садится и озадаченно глядит на него большими глазами.

— Ты вот что, зверюша… — начинает зверек. — Я подумал, может, у тебя найдется…

— Рассолу? — сочувственно спрашивает зверюша, которая знает, что после дурной воды зверьки обыкновенно пьют рассол.

— Да нет, — отмахивается зверек. — Понимаешь, зверюша, я вот подумал, мы же с тобой давние вроде бы друзья, так надо бы, наверное…

— Конечно, — мгновенно откликается зверюша. — Я с удовольствием тебе помогу, только скажи, когда прийти.

— Да нет, — с досадой говорит зверек, морщась. — Ты вот сама рассуди: ты зверюша, я зверек…

— Так и очень хорошо, — убеждает его зверюша. — Кто же сказал, что зверюши со зверьками дружить не могут? Ты, если хочешь знать, мой самый лучший друг.

— Ну тогда ты должна уже понять, наконец. Зверюша! Нехорошо зверьку быть одному, как пень в лесу.

— Конечно, нехорошо, — подхватывает зверюша. — Ты так редко приходишь. Я жду тебя, жду, а ты там где-то дурную воду пьешь…

— Зверюша! — отчаянно говорит зверек. — Да послушай же ты меня до конца! Мне так одиноко и печально, а ты где-то далеко…

Зверек испугался, что зверюша ничего не поймет и опять уведет разговор куда-то не в ту сторону, судорожно вдохнул и выпалил:

— Выходи за меня замуж!

И потупился, маленький, смущенный и печальный, как будто из него выпустили воздух.

— Ахти, — потрясенно сказала зверюша, и долго не могла сообразить, что ответить: если бы зверек сказал «хочешь выйти за меня замуж?» — она бы тут же ответила «да» и не мучилась. Но поскольку он не задал вопрос, а сделал предложение, то она и растерялась. Как сказать: «Давай»? Или «Согласна»? Или «Почему бы и нет»?

В общем, зверюша поразмыслила (но не над сутью, а только над формой) и ответила:

— Конечно, выйду. А когда?

Зверек, уже приготовившийся выслушать отказ и обидный смех, сперва не поверил своим ушам. А когда поверил, схватил зверюшу и стал целовать в уши, усы, нос и вообще куда попало.

— Зверек! Ну зверек! — хихикала зверюша.

— Так, — деловито сказал зверек, отдышавшись. — Свадьбу, я думаю, сыграем через неделю, потому что как раз будут выходные. Я думаю, отпразднуем скромно, народу много звать не будем. Потому что, я так думаю, экономить надо. Я не какой-нибудь зверец, я, может, хозяйственный… Чтобы дом — полная чаша… Что ж я, понятий не имею? Очень даже имею понятия…

Он бы еще долго так говорил, но зверюша ловко всунула ему в лапу пирожок, и зверек с удовольствием зачавкал.

— Платье я сама себе сошью, а веночек с фатой мне тетя Маня сделает, — затараторила зверюша, опасаясь, как бы зверек в своем хозяйственном рвении не запретил ей нарядиться в такой важный день.

— Обжиралова устраивать тоже не будем, — добавил зверек, подозрительно быстро расправившийся с пирожком. — А после свадьбы устроим путешествие на речку. Построим себе шалашик, будем ловить рыбку, варить уху на костре.

— Уху не будем, — засмеялась зверюша. — Я лучше грибов наберу. А еще будем купаться и загорать. А я насушу полезных трав и красивых букетов…

Когда они поженились, со всей округи сбежались радостные зверюши с пирогами, вареньями, ложками-вилками, мисками и стульями, и поставили на берегу речки огромные столы, и все зверьки и зверюши из двух городков прибежали, налопались и стали петь песни, танцевать и запускать фейерверки. А маленькие зверюши завидовали невесте и даже не обижались на юных зверьков, которые злонамеренно дергали их за хвосты.

СКАЗКА ПРО ПУШИСТЫЙ ДВОРЕЦ.

Одна зверюша, звали ее, допустим, Маня, шла себе по берегу реки, размахивала кисточкой на хвосте и напевала себе под нос, как вдруг остановлена была страшным и даже неистовым пыхтением, доносившимся из прибрежного кустарника. Пыхтение было таково, как если бы кто пытался втащить что-то тяжелое наверх чего-то высокого и там хорошо закрепить, но тяжелое не хотело держаться на высоком и падало вниз, отчего оно делало тупой и тяжелый «буц», а пыхтящее производило короткий и выразительный вопль.

Маня оставила в покое кисточку и подумала, что возможно, тому, кто пыхтит в кустарнике, может понадобиться помощь — хотя бы подержать то тяжелое, которое никак не хочет держаться. Она уже собиралась было просунуться между двумя пышными и густыми кустами бузины, как кусты затрещали, и на дорожку выкатился злой, чумазый, испачканный глиной и цементом, красный и потный зверек.

А вслед за ним выкатился здоровенный серый камень, ломая прутики и приминая стебли травы.

Как это водится меж зверьками и зверюшами, Маня удивленно поздоровалась, а зверек что-то пробурчал в ответ, и Маня предложила, конечно, свою помощь, но зверек встопорщил усы и выразил лицом презрение к девчонке, и сказал, что помощи с нее как с козла молока, но все-таки разрешил ей, как если бы она очень приставала с просьбами дать и ей поучаствовать в его великом зверьковом труде, подержать камень на вершине стены, пока он будет его там фиксировать.

Маня держала камень, тяжелый и неудобный, и лапы затекли, но уж раз вызвалась — так уж вызвалась, пришлось держать. Зверек долго возился с цементом, цедил сквозь зубы «погоди-погоди, щас» и «ну давай же ты, зараза», и пояснял поспешно «это я не тебе», и Маня совсем уже устала держать этот камень, и тут зверек сказал «отпускай», она отпустила и еле успела отойти в сторону, и камень опять свалился.

Зверек горестно произнес длинную фразу, привести которую здесь совершенно невозможно.

Сел на траву, выражая всей мордой крайнюю досаду, посидел, взялся опять за камень и покатил его обратно к каменной стене.

— А что ты здесь строишь? — удивилась Маня.

— Дворец, — буркнул зверек.

Мане стало страшно интересно. Место, на котором зверек строил дворец, было место очень скучное, неуютное и неопрятное. Когда-то здесь, видимо, была скала, но она рассыпалась на серые булыжники, растительность на камнях была скудная и какая-то сорная, да еще жители зверькового города сваливали весь свой мусор и хлам, строительный мусор, куски снесенных домов… Одинокий подвиг зверька, который решил выстроить дворец на каменистой лысине, заросшей диким кустарником, показался Мане делом достойным всяческой помощи.

Она подошла к камню, который зверек пытался снова взгромоздить на стену, положила на него лапу, задержала ее на секунду и убедительно сказала: «не капризничай!» Камень послушно лег на то место, куда зверек пытался его воткнуть.

— Да ты иди, — сказал зверек. — Ничего мне не надо. Я сам. А ты вообще девчонка, тебе нельзя.

— Следующий ты куда хотел класть? — спросила Маня, деловито высматривая место для следующего камня.

За два часа работы они положили здоровый кусок стены. Камни вставали на место, как влитые, будто их нарочно подгоняли друг под друга, и быстро схватывались раствором.

— Ой, — вспомнила Маня, — я домой опаздываю.

— Ага, — сказал зверек, копаясь с очередным камнем.

Даже спасибо не сказал, огорчилась зверюша. Шла домой и огорчалась: я ему помогала, а он даже спасибо не сказал. Долго огорчалась. Домой пришла, поела и тут же заснула, потому что, оказывается, устала.

Утром Маня проснулась и поняла, что у нее все болит. И спина, и шея, и все четыре лапы, и еще что-то такое нехорошее осталось на душе, и она поняла, что это обида на вчерашнего зверька.

Мама звала ее дергать морковь с грядки. Обычно Маня любила это занятие, морковь вылезала почти чистая, светло-оранжевая, толстая, и на конце белый крысиный хвостик. Ее можно было помыть под краном и сразу схрупать. Но сейчас у Мани все болело, и даже сползти с кровати ей было трудно.

Мама принесла ей три морковины, положила лапу на лоб и спросила про здоровье.

— Все нормально, — жалобно сказала Маня. — Только устала.

И рассказала про дворец.

— А представляешь, как зверек устал, — задумалась мама.

Маня представила, и ей стало стыдно. Она позавтракала, вышла во двор, с трудом переставляя лапы… Посмотрела на солнце, прикрытое прозрачным облаком. Спросила: мам, а можно я ему морковки отнесу?

Надергала, намыла моркови, сложила в рюкзак, выкатила велосипед и поехала.

Стена приросла еще целым рядом камней, но зверька нигде не было. Маня положила рюкзак под куст и взялась за работу: принесла воды из ручья, нагребла песка из кучи, насыпала цементного порошка из начатого мешка. Камни ее слушались: не хулиганили, легко вкатывались на стену, быстро вставали на место, и Маня сделала уже много, когда поняла, что совсем уморилась. Но остановиться было трудно: все хорошо получалось, а когда получается так хорошо, хочется работать дальше и дальше. Думаешь, ну, вот этот камень и все, а потом — ну, еще один и отдохну, а потом: ряд закончу, тогда уж все. А закончишь ряд и думаешь — а вон там какой камень удобный, вот его сейчас пристроить, и тогда точно все. Остановилась Маня только потому, что стена стала уже высокая, и она почти не дотягивалась до верха.

Она огляделась. На свалке неподалеку валялся старый холодильник, и если бы его подтащить, по нему было бы удобно ходить и выкладывать новые ряды.

Но холодильник был железный, тяжелый. Маня попыталась его тащить, но не смогла.

Она присела рядом и убедительно сказала: холодильник! Ты старый и выброшенный, и лежишь тут совсем бесполезный! А от тебя может быть очень много пользы, если ты поможешь нам строить на этой свалке дворец! Слушай! Не упирайся, а? Давай я тебя подпихну, а ты сам поедешь! Мне надо, чтоб ты воооон к той стене подъехал!

Она обошла холодильник и стала толкать его в торец. Холодильник снялся с места и поехал к стене. Дальше она уговорила раствор не густеть и ложиться ровно, а камни — укладываться дисциплинированно. Только почему-то не вышло уговорить лапы не болеть.

Зверек пришел, когда солнце уже перевалило за полдень, а тени начали удлиняться.

Маня сидела в тени, приладив на голову лопух, и грызла одну из припасенных для зверька морковок.

— Хочешь? — невнятно сказала она.

— Давай, — зверек взял морковку и захрустел.

Взгляд его упал на стену.

— Это кто сделал? — закричал он.

— Я, — скромно сказала Маня.

— Кто тебя просил? Это мой дворец! Это мой проект! Ты все не так сделала! Ты напутала все! Тут вообще все не так по проекту!

Маня расстроилась. Она заплакала. Сказала: «Извини, я не знала». И: «Я хотела помочь». Но зверек махнул лапой и полез на стену.

А Маня села на велосипед и уехала домой плакать.

А у зверька, которого, кстати, звали Степкой, ничего не заладилось.

Камни падали и разбивались, раствор загустел и пошел комками, да еще с холодильника он упал и ушиб основание хвоста.

А самое главное — он понял, что зря обидел Маню. Потому что кладку она положила отличную и ровно такую, как зверек хотел.

— Девчонок тут быть не должно! — бормотал зверек себе под нос, пытаясь заглушить голос совести. — Девчонки только все испортят. Ай, блин!

Это ему камень лапу отдавил.

— Вот влезла девчонка в мою работу, и все пошло наперекосяк. Нет уж, не надо нам таких помощников.

На самом деле наперекосяк все пошло потому, что взялся он за дело злой, разболтанный, не сосредоточенный, что думал о другом, но этого он не понимал. И ушел домой только тогда, когда упал второй раз и подвернул лапу. Ничего он в этот день не сделал.

Маня сидела дома и обижалась. Спина и лапы у нее скоро перестали болеть, домашних дел было много, но зверек с его дворцом не шел у нее из головы.

— Наверное, я все испортила, — думала Маня, — и ему пришлось все разрушить.

Мысль о том, как она виновата перед зверьком, совершенно отравила ее жизнь. В конце концов она села на велосипед и поехала смотреть, насколько велик нанесенный ею урон, а если велик — то извиняться.

Урона никакого не было. Кладка ее оказалась цела, а на ней высился всего один новый ряд — с еле-еле размеченными окнами.

Ура, подумала Маня, спрыгивая с велосипеда. Пробежала по камням, рассказывая им, как важно ложиться аккуратно, уговорила песок не слипаться комьями, а палку — мешать раствор как следует; Степка весь день отдыхал от вчерашних неудач, а Маня знай себе командовала: камень туда, камень сюда, раствор, шаг налево, укладывайся, подвинься, обратно, теснее, — и дворец строился сам собой. Она выложила окна, только верх не стала заканчивать, и вывела угол, и начала следующую стену, и оставила под кустом пучок морковки, завернутый в фольгу, и уехала домой.

Степка пришел с утра и офонарел. Оставленная им с вечера стена высилась прямо и гордо, зияя незавершенными окнами, и он даже сообразить не мог, кто и как это построил, и что ему теперь делать — хотя бы как добираться до верха. Он обошел стену и увидел, что за ней на старом холодильнике стоит крепкий письменный стол, а к ним выложена аккуратная лесенка из булыжников и кусков разбитой кирпичной кладки.

К вечеру Степка еле-еле закончил выкладывать верх одного окна. Когда назавтра к полудню он еле-еле пришел в себя и приполз работать над вторым окном, все шесть окон были закончены, а на площадке стояла Маня и самозабвенно дирижировала камнями, раствором, мастерком, деревянными брусьями.

— Ты иди наверх! А теперь левей! А теперь ложись! И немножко вправо! И еще правей! А теперь раствор! — распевала она, ничего не делая — только размахивая лапами и хвостом!

Степке было обидно и завидно, что какая-то девчонка вмешалась в его одинокий героический труд и командует его стройматериалами, как хозяйка! Ему, чтобы выложить верх одного окна, нужен был целый день труда — спускаться вниз, вкатывать камень наверх, укладывать его как следует, идти за следующим — а у паршивой девчонки все несется само, танцует, скачет, укладывается рядами, и получается ровно и красиво, гораздо лучше, чем у него!

— Все не так, — сказал Степка. — Неправильно с самого начала.

Маня опустила лапы, и на землю один за другим грохнулись три булыжника. Один раскололся пополам.

Степка волновался, поэтому речь у него получилась косноязычная и рваная.

— Так нечестно, — горячился он. — Это не работа, это игра какая-то. Я тут пуп надрываю, а ты пришла и все сделала. Нельзя так, понимаешь? Это нечестно, неправильно! Работа — это когда работа, это когда ты сам все, когда трудно! Когда тяжело, вот это работа! А когда лапы поднял, шмыг, морг, порх! — и стена готова — это обман, понимаешь? Настоящее — это только когда ты себя в это дело вложил, все силы отдал, без остатка! Тогда оно стоять будет вечно! А когда шмыг-шмыг, это на полдня! Оно рухнет все! Потому что потом не полито! Потому что слишком легко все дается! А что легко дается — тем не дорожишь!

Маня нахмурилась. Встопорщила усы. Уши встали торчком. Кисточка на хвосте угрожающе зашевелилась, как погремушка у гремучей змеи.

— Знаешь что! — закричала она.

Когда зверюши говорят «знаешь что!» — это обычно переводится как «я возмущена твоими словами до глубины души и не нахожу слов, чтобы это выразить».

— Знаешь что! — повторила Маня. — Труд — это радость!

— Это долг! — грозно поправил Степка.

— Радость! — закричала Маня. — Когда это долг, это тяжесть, — оно долго не простоит. Строить надо с радостью, тогда получится крепко, и прочно, и легко! И в землю не уйдет! И под ветром не сломается! И красиво будет, и ровно, и гладко, и жить в этом доме всем будет хорошо! А если с надрывом пупка все время, то этот дом сам от своей тяжести в землю уйдет! И потолок в нем будет давить, и стены крениться, и дышать в нем будет трудно, и жить тяжело!

— Уходи, — сказал Степка тяжело дыша. — Это моя работа. Я ее начал, и мне ее надо закончить.

Помолчал и добавил:

— Раскомандовалась тут.

Маня махнула кисточкой на хвосте, ведро с раствором сорвалось со стены, перевернулось и вылилось. Зверюша взяла рюкзак, села на велосипед и поехала.

Зверек взялся за камень и медленно покатил его к стене.

Прошла неделя. Маня яростно полола огород, уничтожая сорняки так, будто они все защищали необходимость тяжкого труда с надрывом пупка. Через неделю ни одного сорняка на участке не осталось, и Маня взялась за домашнюю пыль. Тряпки носились по дому, купались в ведре, самостоятельно выжимались, метелка бегала по верхам книжных полок, мама чихала, а Маня никак не могла успокоиться. Радости в такой уборке не было, одна ярость, и поднятая пыль быстро ложилась обратно.

Степка тем временем закончил очередной ряд и посмотрел на готовую часть дворца в лучах заката. Ряды, которые сложил он сам, были грубые, крепкие, кривые, мощные; камни выпирали наружу тут и там. Манина работа была тоньше, аккуратнее, ровнее — в ней чудилась какая-то песенка; Степкины камни торчали над ней, грубо обрывая ее.

— Что-то не так, — сказал он себе, вытирая лоб локтевым сгибом лапы: ладонь была грязная.

Он еще раз посмотрел на стену и снова подумал, что что-то не так: его часть отбрасывала неровные, черные, мрачные тени, Манина — аккуратную, почти кружевную черную полоску.

Степка посмотрел на ведерко с раствором и тихо, тоскливо сказал:

— Шло бы ты наверх, что ли… так бы было хорошо…

Ведерко качнулось и поплыло наверх. Степка изумился, пихнул лапой булыжник и спросил:

— А ты чего разлегся?

Булыжник отправился вслед за ведром.

Через час Степка восторженно жонглировал висящими в воздухе инструментами и камнями, стена стремительно прирастала новыми рядами, и он, кажется, совсем уже понял, что Маня имела в виду.

Через неделю стены были готовы. Через три недели над ними появилась крыша, собранная из кусков разноцветного железа и похожая на лоскутное одеяло.

Маня тем временем починила сарай, собрала урожай сливы, сварила варенье, разлила его по банкам и была занята тем, что собирала вишню, подставляя ведро под летящий в него вихрь ягод.

Степка набрал на свалке старой сантехники, починил все, что было нужно, уговорил пару найденных ржавых лопат прокопать нужные канавы, уложил туда трубы в нужном порядке, закопал, привел стены изнутри в порядок. Сложил печи, устроил систему отопления. Задумался о вентиляции.

Маня створожила молоко, добавила в него закваску, разлила по формам — и отправила сыры в погреб дозревать. Манина мама выбелила кухню. Бабушка связала большой плед с лосями и медведями.

Степка устроил вентиляцию и побелил стены, вставил в окна переплеты и застеклил.

Маня сварила десять литров вишневого варенья.

Степка положил и выкрасил полы.

Маня накопала картошки.

Степка поставил двери.

Маня принесла корзину белых грибов и замариновала их.

Степка поставил ручки и замки.

Маня собрала урожай патиссонов.

Степка провел свет.

Маня обтрясла сосисочные деревья и закоптила урожай.

Степка сел и сказал «уф».

Маня вбежала в дом, легла на кровать, накрыла голову подушкой и заплакала.

Она проплакала целый час, но тут ее позвала мама:

— Мань, тебя какой-то зверек зовет.

— Я все сделал, — гордо сказал Степка. — Пошли, покажу.

Они пришли на лысое, неуютное, хмурое место, где раньше был кустарник и свалка, а теперь стоял гордый, мрачный, серый дворец с лоскутной крышей.

— А флюгер? — спросила Маня.

— Щас, — сказал Степка, махнул рукой — и какие-то железные палочки понеслись по дорожке, проскакали вверх и сложились в пшиль с кудрявым металлическим петухом. Петух повертелся по ветру и вытянулся с запада на восток.

— Ну как? — спросил Степка, ожидая, что Маня скажет «круто».

— Хорошо, — задумчиво сказала Маня и махнула хвостом. И земля вокруг дворца вздрогнула и съела многочисленный строительный мусор и остатки свалки.

— Отлично, — сказала Маня. Достала из кармана передника какие-то семена и стала их расшвыривать вокруг, и зверек страшно сморщился, видя такое зверюшество.

Серый дворец высился страшной громадой над крохотным ручьем. Серые камни грозно нависали над жалким кустарником. Окна яростно блестели стеклами. На крыше со скрипом вращался флюгер.

— Замечательно, — сказала Маня, положила на стену лапу и незаметно погладила камень.

И хмурый камень в этом месте выпустил целый пучок нежного серого меха. И меховая, мягкая волна понеслась по камню во все стороны, и жесткие очертания грозного камня исчезли под невесомым мехом, а из земли пополз дикий виноград, розы и всякие другие растительные глупости, которые обычно сажают зверюши. И очень скоро грозный, дикий и страшный дворец стал пушистым. И зарос со всех сторон зеленью.

— Ты что это сделала? — закричал Степка.

— Не знаю, — пожала плечами Маня. — По-моему, так лучше.

А из земли во все стороны полезли цветочки, естественно, потому что где зверюша — там цветочки, это совершенно неизбежно. И выросли, и окружили пушистый дворец. А Маня стала говорить, что в нем должна быть школа, а Степка — что вот еще, школа, сам в нем буду жить, в общем, ссорились они, ссорились, потом им надоело, и они пошли к ручью, стали друг в друга водой брызгаться — охладись, мол, потом совсем свалились в воду, вымокли по уши, и пошли к Мане домой сушиться и пить чай с вареньем.

СКАЗКА О ЗВЕРЮШИНОЙ КЛАДОВОЧКЕ.

Один зверек по имени Валентин был очень голоден. Вся еда у него дома кончилась. Зарабатывать он не мог придумать чем. Я ничего не умею, думал он, только играть на гребенке. На гребенке он играл и в самом деле так завлекательно, так удивительно, что заслушаешься. Но в последнее время никто его не заслушивался, потому что всем было не до того. Непонятно, что случилось со зверьковым городом. Некоторые называли это великой депрессией, а другие говорили, что депрессия еще малая, или что это неурожай, или непогода, или что в августе всегда так. Говорят, что в августе должны быть звездопады, но никаких звездопадов не было, а с неба падал один только дождь, холодный, мокрый и длинный, как дырявый шланг. Зверьки сидели по домам и тосковали. Высовываться на улицу им было слишком тошно, в такую погоду не работалось и не гулялось, не ходилось к друзьям, и они сидели у себя в заросших паутиной домах, пили дурак-воду, ругались со зверятами и думали, как все бессмысленно.

Иногда по улице проходила зверюша, по самые уши покрытая непромокаемым плащом, с большими корзинами, полными пирожков, и кричала: «Пи-рож-киии!», и голос ее заглушало дождем. И тогда только зверьки выходили иногда на улицу, чтобы сунуть зверюше несколько монет и быстро взять, чтобы не промокли, несколько теплых, мягких пирожков. У зверюши на усах висели водяные капли, зверюша фыркала и сдувала их.

Зверек ел пирожки всухомятку, потому что какой же уважающий себя зверек будет в такую погоду ставить чайник, ибо это тоже бессмысленно. И думал, как глупы и меркантильны зверюши, если ради нескольких зверьковых монет пекут пирожки и бродят по улицам под дождем. Зверьки вообще не понимают, почему зверюши торгуют в их городе пирожками.

Потом денег на пирожки не стало, а попросить в кредит он не решался. Все было съедено и выпито. Думать о том, чтобы сыграть, как бывало, на площади на губной гармонике, даже не стоило. Заработать он, конечно, мог. Кругом был большой, грязный и неухоженный зверьковый город, в котором каждая вещь требовала внимания и починки, и в каждом доме сидели зверьки, которые откладывали починку на потом, «когда соберемся со зверьками», «когда погода будет хорошая», «когда дело сделаю» — а все дело-то было только то, что зверек сидел и гнул зубья на алюминиевой вилке в разные стороны, а зачем — он сам не знал.

Приди сейчас Валентин, скажи ему: эй, зверек, работа есть? Ремонт, починка, уборка, помощь? — тот сказал бы, да, зверек, вот полка в шкафу обвалилась, вот плинтус оторвался, вот ставень на одной петле висит, ты бы помог… Платить-то мне особо нечем, но у меня вот — смотри — есть вяленая рыба, сам вялил, я бы тебе рыбы…

Но Валентин думал: «Что я пойду как дурак», — и не шел.

Он мог пойти в город к зверюшам и сказать: зверюши, работа есть? И зверюши бы страшно обрадовались, потому что им (хотя они ни за что на свете об этом не скажут) страшно тяжело копать огороды, полоть, обрезать, пилить, расчищать, делать ямы под посадку. И они бы сказали, да, да! Вот старую вишню в саду ветром повалило! Надо спилить обломок до пенька, надо обрубить с дерева ветки и в костер, а само бревно — посмотреть, вдруг хорошая древесина, вдруг на что сгодится? А еще, сказали бы зверюши, надо посмотреть, почему ворота плохо закрываются, одну створку перекосило, и еще мы тут нечаянно закрутили кран и не можем открутить обратно, и сидим, как дуры, без горячей воды, так вы, может, нам его открутите, у нас сил нет?

И они бы, конечно, дали ему грибного борща с домашней сметаной, и хлеба, только что из печки, и денег бы ему тоже дали, наверное, а может быть, и еще что вкусное у них там есть, думал Валентин, тоскливо сглатывая слюну, но он был гордый зверек, зверек-музыкант, и как только он представлял себе, как ходит мокрый, стучится в ворота зверюш и, сгорая со стыда, фальшиво спрашивает: хозяйка! работа есть? — а хозяйка сразу видит, что он просто голодный, а никакой не работник — и так ему делалось противно, что он швырял об пол воображаемую миску борща, и ему тут же становилось его так жалко, что он чуть не кидался спасать остатки… Но понимал, что это все наваждение от голода.

И тогда он решился. И однажды дождливой ночью пошел воровать еду в кладовой у зверюш. Он взял с собой фонарик и мешок, надел на голову чулок бывшей жены… Потом сразу снял, потому что чулок прижимал ему кончик носа к верхней губе, и это было неудобно.

Надел старый дырявый плащ — и пошел грабить зверюш. Которую из них грабить, он не знал, решил, что кладовочка наверняка есть у каждой зверюши, и что там непременно найдется чем поживиться, так что надо просто искать — где добротный дом, но вроде бы не заперто.

А если увидит зверюша? — испугался он. А на этот случай у меня есть чихальный порошок, тут же утешил он себя. Чихальный порошок зверек Валентин придумал еще когда был мальчишкой: он смешал красный перец с другими едучими штуками, о которых мы нарочно ничего рассказывать не будем. Если чихальным порошком фукнуть врагу в нос из детской клизмочки, он обчихается, а ты пока можешь сбежать.

Зверек собрался на грабеж. Взял с собой мешок. Заткнул его себе за пояс. Решил запастись фонариком, искал его, искал, потом оказалось, естественно, что в нем кончились батарейки, а новых батареек нет и нигде не купишь уже в такое время. Полез свечку искать, кое-как нашел огарочек, в общем, все нескладно с самого начала стало получаться. Спички еще забыл, пришлось возвращаться.

Зверек запер свою квартиру, спустился по лестнице вниз, шуганул из подъезда молодых зверьков, — те, лениво бранясь, поползли в стороны. Поднял воротник повыше, втянул голову поглубже, поджал хвост и зашлепал по лужам. Колючий дождь стегал по голове, по спине, по носу, и как ни отворачивался зверек, ему все время попадало по лицу.

С деревьев слетали одинокие листья, прилипали к дороге, лапы вязли в грязи, зверек кое-как обходил ее по скользкой траве. За мостом идти стало легче, потому что начались хорошие дороги. «Блин, — сказал зверек, — ну вот почему они могут, а мы себе не можем нормальные дороги сделать. Наверное, потому, что они бездуховные».

Кажется, тут-то как раз и волноваться, тут-то и бояться надо, но Валентин почему-то был совершенно храбр и спокоен. Дождь здесь тоже был какой-то другой: он не хлестал, не лупил, загоняя плетками в ненавистную нору. Он умиротворенно струился с неба, шептал что-то в садах, стекал с шиферных крыш десятками тонких нитей, и они журчали в унисон и выбивали ряды круглых ямок в песчаной почве. Шелестел в листве, шуршал в траве, змеился ручьями по тротуару. От влажности фонари на улицах окутались светящимися венчиками. Редкие зверюши в блестящих от воды плащах, с мокрыми зонтами торопились куда-то, весело фыркая. За заборами в садах изредка с резким шумом срывались плоды и глухо стукались о землю. Одна зверюша прокатила мимо на велосипеде, разбрасывая брызги от колес и светя фонарем.

Зверек свернул на одну улицу. Затем на другую. Огляделся: нет ли кого. Никого не было. Посмотрел на ворота. Ворота были так себе, коричневые. Ничего особенного. Калитка, кажется, была приоткрыта. Ага, сказал себе зверек, а там сигнализация. Через забор надо лезть, вот что. Забор был мокрый, острый, под ним внизу, кажется, рос колючий крыжовник. Или шиповник. Зверек не понял что — понял, что мокрое и колючее. Он осторожно просунул лапу в калитку. Она дико заскрипела. Валентин обмер. Замер с поднятой лапой. Вспомнил старую сказку про ворота, которым надо маслица под пяточки подлить. Кто же ему рассказывал эту сказку? Бабушка? Нет, нет, ни слова про зверьковую бабушку. Ничего не произошло. Он весь просочился сквозь калитку и остановился.

Осторожно огляделся. Дом виднелся сквозь деревья и кусты мокрого, пахучего сада. В нем горело одно окно, задернутое голубой занавеской. Эххх, сказал себе зверек, не спит, морда мохнатая. Наелась, поди, на ночь, теперь заснуть не может. Ворочается. Ой, пузичко мое, ой, щас тресну, мысленно передразнил он зверюшу и чуть не заплакал от досады. В животе пищало и скрипело, наверное, даже громче, чем ворота.

Зверюша выключила свет.

А она пирожок съела, молочком запила, мысленно продолжал Валентин. Шоколадочкой заела. Сказала, спасибо Тебе, Господи, за шоколадочку. Кисточку на хвосте расчесала… если бы он говорил все это вслух, на этом месте голос его обязательно пресекся бы, а так — он только почувствовал, как больно сжалось горло. Кисточку, да, упрямо подумал он. Лампочку включила. В кроватку легла. Лежит там… книжечку читает… В мире пушистого… А я тут мокнуть должен и мерзнуть. Ждать, когда она там заснет, наконец.

Он выждал еще немного и осторожно покрался к дому. Мокрые колокольчики, обвисшие на дорожку, вымочили ему ноги по колено. Зверек осторожно ступил на крыльцо: скрипит, не скрипит? — не скрипело. Он тронул дверь. Закрыто.

Зверек знал, или помнил откуда-то, что зверюши не запираются на ключ, а накидывают изнутри на дверь крючок. Он как будто даже видел этот крючок изнутри. Он полез в карман, достал тонкую железную линеечку, просунул в дверную щель, поддел изнутри, откинул тихо звякнувший крючок. Взмолился: не скрипи, не скрипи! — и толкнул дверь.

Внутри было темно. Совсем темно. Зверек долго привыкал глазами к темноте — как назло, даже луны не было, из крохотного окошка в сенях слабо сочился намек на свет. Зверек повертел головой: из сеней вело три двери — направо, налево и прямо.

Направо пойдешь, сыт будешь, прямо пойдешь, бит будешь… налево пойдешь… убит будешь, срифмовал Валентин и ужаснулся. Потом понял: вправо — веранда, это с ее покатой крыши низвергалась барабанная капель. Прямо — это в дом. А налево — кладовочка!

Он храбро потянул на себя дверь кладовки. Оттуда пахнуло чем-то непонятным. Кажется, вкусным. Войдя в кладовку, он прикрыл дверь и зажег свечку. О, какая это была огромная кладовка! Чего в ней только не было! В ней были кадушки, мешки, банки и кастрюли. И огромные кастрюлищи!

Страшная это была кладовка. Живая. В ней что-то побулькивало, вздыхало и пузырилось. В большой кастрюле густо охала первая, несезонная еще, квашеная капуста под гнетом. В небольшом бочонке — зверек сунул туда сначала нос, а потом и лапу — солились рыжики. Валентин не удержался — съел сначала один, потом другой, третий, пролил рассол себе на пузо. Вверху висела связка копченых сосисок: недавно обтрясли урожай с сосисочных деревьев, сразу накоптили. Подпрыгнул, не дотянулся, поискал глазами — ничего не нашел, пошел искать дальше — лестницу, палку, что-нибудь такое. В углу в большой бутыли ползли со дна вверх пузырьки: в ней бродила черноплодка на вино. В большой кастрюле обнаружились моченые яблоки. Что-то живое и темное ворочалось, какие-то ноги-кишки-петли извивались в прозрачных банках при свете свечи — варенье, маринованные опята, но это днем понятно, а ночью страшно. Валентин открыл крышку эмалированного бака. В нем обнаружились соленые помидоры. Зверек торопливо сунул лапу в бак, съел помидор, снова облился — и снова бросил мечтательный взгляд в сторону копченых сосисок. Обошел полки с крупами. Нашел полку с печеньем, развернул пачку, съел две штуки. Наконец, обернувшись к двери, увидел в углу — метлу с длинной ручкой. Ура!

Зверек подтащил бак с помидорами к двери. Встал на крышку ногами. Взял метлу за прутья и попытался снять с гвоздя связку сосисок. И тут крышка под его ногами поехала, нога провалилась в помидоры, сам он упал, помидоры опрокинулись, метла, падая, сбила на пол банку грибов, та прицельно угодила в бутыль с черноплодкой, бутыль с грохотом разорвалась, и по полу поплыла густо-малиновая сладкая жидкость с ягодами. Зверек ударился головой о полку с мукой. Бумажный пакет муки, разумеется, свалился на него сверху. И, конечно, он был распечатанный. Но хуже всего — хуже всего то, что у него вывалился из кармана и просыпался чихальный порошок. И он чихнул. И еще раз чихнул. И еще раз.

И тут послышался шум. Не тихий, пузырящийся, бродящий, а живой. Кто-то топотал и шептался. Откуда ни возьмись, из-под всех нижних полок повылезли мыши. Некоторые держали за лапы мышат. Мыши настороженно присели, разглядывая его. Переглядывались. А потом начали хохотать. Они так развеселились, так пищали, так покатывались, что не заметили даже, как их старшие дети пытаются черпать с пола черноплодный сироп и грызть пьяную ягоду. Мыши хватались за бока. Били хвостами по полу. Вопили «ой, не могу». И еще «ой, мама, грабитель!» Мышиные младшие дети залезли на полку, доели оставшееся печенье и скинули вниз кулек конфет, где на него накинулись старшие и стали его открывать. Несколько мышей подбежали слишком близко к Валентину и теперь чихали не останавливаясь.

И тут раздался топот за дверью, и зажегся свет. И дверь в кладовку открылась, и в нее влетела сонная сердитая зверюша с выбивалкой для ковров, и закричала:

— Мыши! Это еще что такое! Совсем обнаглели!

Мышей как ветром сдуло. Они разом попрятались под полки и втянули туда за хвосты упирающихся мышат. Потом из-под полки вылетел полупустой кулек с конфетами. Кто-то где-то сдавленно чихнул. У Валентина в носу отчаянно свербело, и он изо всех сил крепился.

Затем на середину пола вышел серый мыш и с достоинством сказал:

— Это не мы, матушка.

— Ага, это я сама!

— Это, матушка, вор! — и мыш указал на лежащего в луже рассола и забродившего сиропа, обсыпанного мукой зверька Валентина, одна нога которого так и застряла в кастрюле с помидорами.

— ААААААПЧХИ! — оглушительно шарахнул Валентин, и облачко муки на миг взвилось над его головой.

Зверюша остолбенела. Перехватив выбивалку наперевес, она сделала нерешительный шажок к зверьку. Он чихнул еще раз. И еще. Зверюша фыркнула. Осмелевшие мыши вылезли из-под полок. Мышата шелестели фантиками. Мышиные старушки чихали. Зверюша захохотала. Зверек почувствовал себя идиотом и начал изо всех сил тереть переносицу, чтобы хотя бы перестать чихать.

— Вставайте, грабитель, — сказала зверюша, просмеявшись. — Сами можете встать?

— Могу, — буркнул Валентин, пытаясь приподняться, но у него плохо получалось.

— Ну и что это все значит? — спросила зверюша.

— Жрать хотел, — с усталым вызовом ответил зверек.

— И что — на-жра-лись? — выговаривая это слово, как иностранное, поинтересовалась она.

— Поймала — бей. Или в тюрьму сдавай. А издеваться не дам, — хмуро сказал зверек, поднимаясь.

— Да-да, выбивалкой. Как коврик, — съязвила зверюша. — А то очень пыльный. Вас спереди сначала выбить или сзади? Или невыбитым в тюрьму отвезти?

Разгром, учиненный в ее запасах, ее очень рассердил.

Зверек молчал.

— Выходите, — сказала зверюша. — Из кладовки выходите. Живо.

Зверек, громыхая кастрюлей, вышел.

— Мыши! — сказала зверюша уходя. — Наведете порядок к утру — все печенье ваше, сахар тоже.

— Маловато, — сказал серый мыш. — Прибавить бы, мать, за вредность. Стекло битое, пары алкоголя, все такое.

— Связку сосисок сверху, — прибавила зверюша.

— Урррра! — грянули мыши, и в кладовке начался шурш.

Зверюша открыла дверь на веранду и включила свет.

— Заходите.

На веранде был стол, два кресла, торшер и кровать у окна. И небольшой комод.

Зверюша достала из комода плед и полотенце.

— Раздевайтесь, — сказала она.

— Вот еще, — процедил зверек сквозь зубы.

— И быстро, развозить по своему дому грязь я вам не позволю. Я выйду за дверь. Да, и сбегать через окно не советую: створки узкие, не пролезете, ломать будете — я услышу. Улицы не пройдете, я всех подниму.

— Ты что, голым меня тут держать решила? Лучше в тюрьму отправляй.

— Снимайте — быстро — все грязное. И в этот пакет.

Зверюша быстро вышла, закрыла дверь веранды снаружи на палку, просунув ее в дверную ручку. Затем принесла таз и ведро теплой воды.

— Умойтесь и укройтесь пледом, здесь холодно.

— А вещи мои куда?

— Утром отдам.

— Ты что, стирать их решила?

— Я? У меня для этого, слава Богу, машинка есть. Грязную воду можете в окно выплеснуть. Вон на ту грядку.

Зверюша ушла. Зверек умылся, выплеснул воду в окно, где продолжал плескаться дождь, сел в кресло, завернувшись в плед, и глубоко задумался о печальном.

Дверь еще раз открылась, зверюшины лапы поставили на пол стакан молока и тарелку с куском хлеба и копчеными сосисками.

Зверек, естественно, сразу решил, что подачки не примет. А потом съел. Где-то в доме пищал зверюшин ребенок, а зверюша говорила ему что-то журчащим голоском.

Утром зверька ждала чистая, чуть влажноватая одежда и новая тарелка с едой. Он поел и сел ждать решения своей участи. Участь не спешила решаться, в доме опять пищал зверюшонок, зверюша чем-то гремела и звякала.

Наконец, ему надоело ждать, и он постучал в дверь. Тихо, потом громче.

На стук явилась зверюша с маленьким голубоглазым детенышем. У детеныша топорщились усы, перемазанные малиновым вареньем. В лапе детеныш держал плюшевого зайца, тоже перемазанного вареньем.

— В чем дело? — холодно спросила зверюша.

— Ты это, — замялся зверек, — хотела в тюрьму сдавать — так сдавай.

— У меня полно своих дел. Можно было подождать хотя бы из деликатности. Малыш ночью испугался, долго плакал, мы проспали, все утро коту под хвост, — и вы еще меня торопите! Знаете что… — зверюша задумалась. — Убирайтесь-ка вы вон отсюда, и постарайтесь сделать так, чтобы я больше никогда вас не увидела.

— Зверюш, ты чего?

— Мне кажется, я все сказала ясно! Уходите отсюда. И быстро.

Зверек не хотел никому быть обязанным, тем более зверюше, которую он так неудачно пытался ограбить.

— Нет уж, сказала в тюрьму — сдавай в тюрьму, — уперся он. — А благодеяний мне не надо.

— Значит, ждать будете?

— Буду, — набычился зверек.

— Хорошо, — грозно сказала зверюша и ушла. Вскоре в доме страшным голосом заорал зверюшонок — видимо, посаженный в кровать или в манеж.

Зверюша вернулась с ухватом и страшным голосом тихо сказала:

— А ну-ка вон отсюда сию секунду!

Зверьку стало смешно.

— Ты что, зверюша? Очумела?

Зверюша наступала на него с ухватом, и глаза ее сверкали такой жуткой решимостью, что Валентин несколько испугался: в своем ли она уме?

Зверюша несильно боднула его ухватом в живот и ловко отбила попытку отобрать ухват.

— Вон — из моего — дома! — грозно скандировала зверюша, продолжая бодать зверька ухватом. — Не сметь — пугать — моего — ребенка! Не сметь — разрушать — мою — жизнь!

Удары ухватом становились сильнее и больнее.

— Ладно, успокойся, — как бы презрительно, но с некоторой дрожью в голосе сказал зверек, который понял, что пощады не будет и сумасшедшая зверюша, пожалуй, забьет его ухватом насмерть, если он еще задержится в ее доме. — Ухожу я, ухожу, все, успокойся. Совсем больная.

В комнате заходился в реве ребенок.

Валентин вышел из дома и потрусил по дорожке к калитке. Она разразилась на прощанье душераздирающим визгом.

Утро было мягкое, серенькое, туманное, но довольно теплое. В животе разливалось приятное тепло, и в кои-то веки зверек мог подумать о чем-то кроме немедленной жрачки. Мысли его довольно скоро приняли неприятный оборот. Такой неприятный, что зверек, пока шел к себе, то и дело жмурился, подскакивал, вытирал лицо лапой, как будто оно совсем мокрое, нелепо размахивал руками, тряс головой и то и дело произносил вслух одно-два слова. Чаще всего — «позор».

Позор был такой сильный, что зверек разгонялся все сильнее и сильнее. Позор как будто подгонял его в хвост и в гриву. Позор стучал в висках и заливал щеки и лоб горячими волнами. Позор дергал сердце за ниточку вниз. Зверек несся так, будто за ним по пятам гналось разъяренное стадо зверюш с ухватами.

Он влетел в свою комнату и огляделся. В комнате было мерзко. Над окном болтался на одном гвозде карниз для шторы — вторая его часть упиралась в пол. Штора была снята — она лежала на столе вместо скатерти, засыпанная пеплом и старыми крошками, в одном месте прожженная. Табуретка валялась без ноги, нога отдельно. Зверек заглянул под кровать, чтобы достать ящик инструментов. Из-под кровати на него бросился запах старых носков.

В ящике инструментов сидел таракан. Уши зверька заполыхали огнем и встали дыбом от позора. Полдня он приводил в порядок свое жилье, а потом почувствовал легкий аппетит. Что же делать? Он почесал в затылке, вздохнул, взял ящик с инструментами и гармонику. Вышел на улицу, сыграл несколько тактов на гармонике и закричал: «Кому чинить, починять мебель, полки вешать, двери смазааааать!».

Покричал-покричал — и сразу нашлись заказчики. Работа была пустяковая, и через два часа карман зверька оттягивала пара тяжелых монет, а в животе плескался горячий чай и булочка. Через три часа зверек уже был не один: заказчик смотрел-смотрел, как он чинит старый шкаф, потом стал помогать, а потом напросился в напарники.

Несколько дней спустя большая зверьковая бригада, перечинив все, что нашлось у платежеспособных зверьков, пошла искать работу к зверюшам.

Они помогали собирать урожай, таскать тяжелые корзины с ягодами, копать картошку, — ранней осенью у зверюши столько хлопот, что от помощников она никогда не откажется и накормит так, что помощники еле встанут. Зверьки собирали шкафы и полки, чистили трубы, чинили краны, укладывали плитку на дорожках. Зверьки чинили коровники, куда под вечер являлись толстые удивленные коровы, и зверюши доили коров и расплачивались со зверьками парным молоком. И зверюшам стало легче жить, и в зверьковом городе как-то повеселело. Работы у зверюш оказалось так много, что зверьки страшно уматывались. Валентину пришлось походить по улицам Гордого с гармоникой, собирая в бригаду молодняк. Молодняк пришлось прельщать сказками о молочных реках и кисельных берегах, которые имеются в наличии в Преображенске, но на самом деле чем больше зверек видел, как зверюши впахивают день ото дня, тем меньше ему хотелось рассказывать сказки и воображать расчесанные кисточки на хвостах.

Однажды зверьковая бригада получила заказ на ремонт окна и установку дверного замка. Улица, на которую они свернули, оказалась знакомой, а коричневая скрипучая калитка привела Валентина в ужас.

— Вы идите работайте, — сказал он другим зверькам. — Я тут на скамеечке посижу. Голова что-то закружилась.

Он сидел на скамеечке, смотрел на облака в синем сентябрьском небе… Подумал-подумал, потом достал масленку и пошел смазывать калитку.

— Что вы здесь делаете? — услышал он сердитый голос.

— Я тут… с бригадой…

— Бригада в доме работает, а вы тут что делаете?

— Калитку смазываю.

— Чтобы в другой раз приходить бесшумно? Или вы как — всей бригадой теперь явитесь? Я вам сказала к моему дому на пушечный выстрел не подходить? Убирайтесь вон отсюда! Немедленно!

Зверек пожал плечами и ушел.

В другой раз он встретил сердитую зверюшу возле базара. Она тащила за лапку своего зверюшонка и несла полную корзину всякой всячины. Зверюшонок пищал. Валентин шел домой после рабочего дня и наигрывал на гармонике. Он как раз купил себе стакан очищенных орехов и мог бы предложить зверюшонку, а мог бы ему поиграть, но не решился сразу.

— Здравствуйте, — обратился он к зверюше. — Вы… ну… извините… пожалуйста.

— Знаете, — сказала зверюша, — от вас я хочу только одного: не приближайтесь ко мне никогда.

Она очень испугалась той ночью. И всякий раз, как видела этого зверька, сердце ее падало в пятки, и вспоминался весь тогдашний ужас, и растерянность, и беспомощность, и досада, и визг разбуженного детеныша. И встречая виновника всего этого, зверюша могла только от всей души пожелать ему провалиться сквозь землю и не докучать ей своими извинениями.

Здесь хорошо было бы рассказать, как зверек храбро спас зверюшонка от беды, а зверюша на радостях расцеловала спасителя и вышла за него замуж. Или как он стал приходить к ней под окна и играть на гармонике, и она умягчилась сердцем, или зверюшонок так полюбил эти песни, что уже не мог без них засыпать, и зверюша сначала сердилась, потом сердилась со смехом: ну что ты будешь делать! — а потом стала смеяться и уже тоже не мыслила вечеров без зверьковой гармоники… но в жизни, к сожалению, бывает не так, как в сказках.

Уже наступила прозрачная осень: лес облетел, земля покрылась слоем желтых листьев, а на деревьях лишь кое-где трепетали одинокие листочки. Уже начались первые заморозки, а по кладовочкам зверюш вовсю завздыхала квашеная капуста… Уже в огородах стали жечь костры из сухих веток, старой ботвы и листвы, и белый дым стелился по земле, мешаясь с туманом и паром от дыхания, И последние яблоки болтались на голых ветках, и редкие красные листья черноплодки горели в садах последними яркими пятнами. И на базарах продавали моченые яблоки, и капусту с клюквой, и просто клюкву, и бруснику, и грибочки, и связки копченых сосисок. И всегда еще была там одна зверюша, мохнатая, белая и круглая, и у нее всегда были мохнатые белые хризантемы, тоже круглые, и от хризантем шел горький и свежий запах. И другие зверюши их покупали, совали в них носы и так и шли домой и нюхали.

Зверьки утепляли окна, зверюши обрастали пушистыми шубками и покупали зверюшатам коньки, темнело все раньше, шли дожди, а зверюша все сердилась на Валентина, а он тосковал, сидел дома у нового стола, ел картошку из новой тарелки, а потом играл на старой гармонике что-нибудь грустное.

И зверюша, обиженная на Валентина, так и ходила с тяжелой обидой, и от этой обиды портилась, и кричала на своего зверюшонка, и сама с собой ругалась, и сама себе не нравилась, и цыкала на мышей в кладовке, и даже запустила в них однажды моченым яблоком.

И тогда мыши посовещались и выслали к ней депутацию. И сказали так:

— Ты, конечно, наша хозяйка, а мы в твоей кладовке мыши. Но мы не слепые и не глухие, и видим все, что ты делаешь, и слышим, что ты говоришь. И видим, что ты поселила у себя в доме обиду. И кормишь ее, и поишь, и позволяешь ей разрастаться, и дошло уже до того, что ты дернула за хвост зверюшонка и запустила в нас моченым яблоком. Мы не гордые мыши, но жить с твоей обидой мы не хотим. Мы от бабушек и прабабушек своих слышали, что пуще всего на свете после кота и мышеловки надо бояться непростительной зверюши. Ибо хлеб, который печет она, горек, как ее обида, и кисло ее варенье, как выражение ее лица, говорили наши прабабки, а что есть мудрее мышиной прабабки. У непростительной зверюши, говорили они, от горечи ее облезает кисточка на хвосте, и обвисают усы ее, придавая ей дурацкий вид, и шерсть ее желтеет от желчи. И мы хотим сказать тебе, что, конечно, какой дурак уходит из родной кладовки под зиму, но мы, пожалуй, пойдем, пока сами мы и дети наши не огорчились и не прокисли от твоей обиды вместе с твоими огурцами, которые, между прочим, уже!

Зверюша заглянула в чан с огурцами и убедилась, что рассол помутнел, а огурцы покрылись белым налетом и завоняли. Она выбросила огурцы, погрозила мышам кулаком, вымыла чан, выставила его на крыльцо выветриваться, села и заплакала.

А пока она плакала, пошел снег, и стал укладываться повсюду такой пушистый, как зверюша с чистой совестью. И она подхватила на руки зверюшонка, и потащила показать ему снег: прошлой зимой зверюшонок еще был мал и бестолков, и снега не помнил, а сейчас таращил на него голубые глаза, подставлял лапу и смеялся. А в другой лапе у него была дудка, которую он ни за что не хотел выпустить.

Тогда зверюша взяла детеныша, посадила его в санки и повезла в город Гордый, и там спрашивала у всех, где живет зверек, который работает в бригаде и играет на гармонике. Нашла дом и остановилась под окном, а зверек играл там, по обыкновению, что-то ужасно унылое. Зверюша взяла у зверюшонка дудку и подыграла.

Зверек выглянул, удивился, обрадовался, они стали в снежки играть, снеговика лепить, а снег падал, падал, падал, и весь конец истории занес. И непонятно, поженились они в конце или нет, потому что дальше все белое, холодное, новенькое, кружевное и громко скрипит под ногами, и еще кто-то хихикает и что-то где-то звенит.

ЗИМА, ЗИМА!

Зима, зима! Замерзла речка между зверьковым и зверюшливым городами. Молодые зверьки, надев еще отцовские старые коньки, оглушительно стучат клюшками на льду. При этом они как можно громче орут и ругаются, чтобы зверюши обращали на них внимание.

Толстые пушистые зверюши в меховых шубках важно выходят из домиков и отправляются к речке, чтобы съезжать с крутого берега. Берег в Преображенске в основном пологий, а со зверьковой стороны — крутой и обрывистый. Из-под снега там торчат глинистые холмы, взгорбки и надолбы. Зверьки тоже катаются на санках, стараясь непременно съехать по самому крутому и неудобному маршруту. Для них высшее удовольствие — вывалиться из санок и кубарем скатиться по склону, набивая снег за воротники, в валенки и в рукава.

Зима, зима! Зверьки из всех зимних забав предпочитают снежки. Обычно они кидаются ими друг в друга, но если какую-нибудь неосторожную зверюшу занесет зимним воскресным утром в город Гордый, ее непременно обстреляют со всех сторон. Зверюша какое-то время потерпит, потом быстро налепит снежков и отстреляется во все стороны. Зверюши кидаются довольно метко, а зверьки главным образом мажут, потому что им лень целиться.

Зверюши зимой больше всего любят лыжи. Любо смотреть, как вся зверюшливая семья во главе с престарелой бабушкой отправляется в дальний лыжный поход до самого вечера по окрестным достопримечательностям. Зверюши долго готовятся к походу, читают путеводители и гулять предпочитают по святым местам. Как известно, в окрестностях Преображенска много монастырей. Зверюшливая семья идет на лыжах по лесам и полям, иногда останавливаясь и громко зверюшествуя в адрес окружающей природы. Зная слабость зверюш ко всему прекрасному, иной зверек подманивает проходящую мимо зверюшу: «Эй, ушастая! Смотри, какая красота!» Зверюша доверчиво подходит к зверьку, и тут он с силой дергает за ближайшую ветку, отчего на зверюшу обрушивается небольшая метель. Против ожидания зверька, зверюша не хнычет, а зачарованно смотрит, как снежинки под солнцем образуют радугу, при этом каждая совершенно особенной формы, и попадаются презабавные. Зверек плюет и уходит. Зверюши из всего умудряются извлечь прекрасное.

Почти всякая молодая зверюша непременно ведет дневник природы. Туда она зарисовывает наиболее выдающиеся снежинки, записывает температурные показатели, направление и скорость ветра и сверяет все это с данными многолетних наблюдений. Зверьки же предаются обычному для них зверьковству — сетуют на то, что полгода приходится ходить в тяжелых ботинках, неуклюжих шубах и просыпаться на работу или в школу в полной темноте. Зима не радует зверьков, хотя посидеть у камина они очень не прочь. Проблема в том, что у большинства зверьков нет камина, а у кого есть — немилосердно дымит. И щели в домах у них законопачены кое-как. Вой и свист зимнего ветра не внушает им никакой уютности. Они отчего-то непременно представляют себе, как налетит особенно сильный ветер, разрушит дом и занесет их снегом, потому что мир жесток, и даже самые каменные стены — довольно хрупкая защита. Зверьки кутаются в старые халаты, усаживаются поближе к огню, закуривают трубки и мрачно смотрят, как пламя пожирает дрова. Зверюши в это время уютно устраиваются на печке или гадают перед зеркалом, не слишком всерьез, а больше для развлечения.

Зима, зима! Ранним утром, когда мороз вдруг спадает и снег становится рыхлым, липким, — маленькие зверюши радостно выбегают на улицу и лепят снеговика. Они скатывают три шара, ставят их друг на друга, сверху водружают ведро, из веточек делают ручки, из угольков — глазки, а вместо носа вставляют морковку. Когда зверюши уходят обедать, на берег прибегают зверьки, гнусно хихикают и переставляют морковку.

СКАЗКА О ТОМ, КАК ЗВЕРЬКИ ХОДЯТ К ЗВЕРЮШАМ.

Как известно, больше всего на свете любая зверюша любит послушать хорошую проповедь. Хлебом ее не корми, дай только сходить к интересному батюшке. Особенно зверюши ценят батюшек, вызывающих в слушателе не страх или скорбь, а радость и умиление. В поисках таких батюшек они объездили множество городов, и если кто где хорошо проповедует, зверюша после проповеди обязательно подойдет и скажет:

— Милости просим, батюшка, к нам в Преображенск. Приезжайте, вся паства будет очень рада.

За то, что батюшка окормляет паству, зверюши подкармливают батюшку. Они выставляют на стол все самое лучшее (разумеется, постное), а сами складывают лапки и в умилении глядят, как батюшка угощается. Зверюши готовы хоть трижды заново ставить самовар, лишь бы гость остался доволен. Особенно удачные проповеди они переписывают друг у друга в тетрадки.

Иногда бродячий батюшка проходит через город Преображенск, и тогда у зверюш праздник. Они обязательно затаскивают батюшку в храм и просят сказать проповедь, а потом потчуют. Преображенск у батюшек на хорошем счету. Все знают, что паства там восприимчивая, угощение вкусное, а дискуссии по богословским вопросам происходят взаимоуважительно. Знают об этом и зверьки.

Надо сказать, что зверькам часто хочется посетить Преображенск, но не всегда сыскивается достойный предлог. Некоторые, как мы знаем, просто уходят туда жить, но их в Гордом рассматривают как предателей. Чтобы уйти жить к зверюшам, надо совершенно уже, блин, не уважать свою зверьковую гордость. Даже чтобы просто ходить туда в гости, садиться за один стол с патриархальными зверюшами, смотреть на их постные морды и усы, поддерживать душеспасительные разговоры — надо уже серьезно поступиться зверьковыми принципами. Если хотят проповедовать, пусть сами сюда приходят, а есть ихнее сено у нас охотников нет. Иногда, правда, зверьки готовы признаться себе, что, например, крыжовенное варенье — это вещь полезная, даже и в духовном смысле, и отварная картошка с маслом, сметаной и укропом тоже бывает очень хороша, да хотя бы и просто сметана, настоящая зверюшливая сметана, густая и кремовая, несомненно имеет свои преимущества. Опять же грибки. Нет, просто так иногда зайти, без всякого намерения остаться или даже просто задержаться… Но надо измыслить благородный предлог. Нельзя же, знаете, просто так прийти и сказать: здрасьте, хотелось бы пообедать. Они дадут, конечно, и с собой завернут, — но унижение уничтожит весь аппетит. Ясно же, что они подумают. Они подумают, что у нас тут нет. И в сердце своем возрадуются.

Приписывая зверюшам такие свинские мысли, зверьки, конечно, ошибаются. На самом деле зверюши всегда рады гостям и искренне верят, что гости ходят к ним для радостей общения, а вовсе не из-за еды. Но зверька не переубедить. Ему нужен предлог. И тогда он вспоминает, что охотнее всего зверюши потчуют батюшек. Тогда зверек быстро шьет себе неаккуратный черный балахон, думая, что это правильная ряса, так же неаккуратно вышивает на нем крест (или, если лень вышивать, вырезает крест из дерева, да и вешает на шею), затверживает для конспирации несколько церковнославянских выражений и отправляется в Преображенск.

— Ой! — радуются зверюши, завидев его. — Как интересно! Новый батюшка! Должно быть, он сейчас скажет что-то очень важное. Не зря же он к нам пришел! Давайте, девочки, скорее его кормить.

Зверек чинно кивает и важно принимает подношения зверюш: картошку, о которой он так мечтал, со сметаной, маслом и укропом, и свежеиспеченным душистым ржаным хлебом, и горячим сладким чаем; тут же и малосольные огурчики, и грибки, и много еще чего — кроме, конечно, дурак-воды, от которой зверек под такую закуску очень бы не отказался, но зверюши ее не держат даже для гостей. Зато крыжовенного варенья — сколько угодно. Накушавшись, зверек испытывает благость. Состояние это, однако, кратковременно. Глядя на умильные рожицы зверюш, он тут же вспоминает, что пришел сюда не просто так, а читать проповедь. Сейчас он будет их обращать в правильную зверьковую веру, исключающую всякие там плюшевые глупости.

Зверюши между тем уже ведут его в храм и готовятся выслушать новую премудрость, украшенную цветами красноречия и самоцветами глубоких афоризмов.

Зверек поднимается на амвон и откашливается.

— Гм! — начинает он. — Мир, собственно, жесток и погряз во зле… Сидит, допустим, зверюша — и того не знает, что Господь уже замыслил ее проучить. А почему? А потому. Господь никому не дает отчета. Захотел, и все. Никогда зверюша не знает, что и за какие грехи с ней сделают. Но поскольку зверюша глупа и ничтожна, то на бунт и даже простое несогласие у нее не хватает сил. Она только умиляется и благодарит, чего бы с ней ни делали. Может ли такое лицемерие быть угодно Богу? Разумеется, нет.

Зверюши испуганно переглядываются, но продолжают слушать. А зверек, чувствуя испуг аудитории, ощущает себя хозяином положения:

— Хула мыслителя угодней Богу, чем корыстная молитва пошляка! Это сказал Ренан. А ведь большинство молитв очень корыстны. Люди просят у Господа, как у Деда Мороза, решения финансовых проблем, выгод, подарков в самом широком смысле — от любви до вещей… Страшно подумать, какая вообще пошлость — молитва о чем-то конкретном. Еще страшней представить, сколько дураков и сволочей уверены в том, что Господь слышит лучше всего именно их молитвы и уж их-то непременно спасет, потому что они особо праведны, — а остальным, видите ли, так и надо.

— Не все такие! — возмущенно кричит с места одна зверюша. — Вы говорите про каких-то отвратительных лицемеров, батюшка, а нормальные верующие разве просят о гадостях ближнему?

— А, — отмахивается зверек-батюшка, — все вы одним миром мазаны. Но главное — тщета всех этих ваших мероприятий. К чему проповедь тому, кто и так давно догадался о порочности, жестокости и бессмысленности мира, о трагизме и безвыходности нашей жизни в нем, и даже если бы было кому услышать нашу благодарность за все это — благодарить за такое можно только в порядке издевательства…

И тут одну из зверюш, самую умную, осеняет. Она долго прислушивается к батюшке, сначала боится и кается, потом начинает сомневаться (потому что очень уж незверюшливо ведет себя странный гость), и наконец все вокруг как бы озаряется светом внезапной догадки! И когда зверек открывает рот, чтобы набрать воздуху перед очередной гневной руладой, зверюша спокойно спрашивает его:

— Батюшка, да вы не зверек ли?

Зверек так и застывает с открытым ртом. А зверюши, услышав вопрос, тоже начинают кое-что сопоставлять, шушукаться и посмеиваться.

— Батюшка, да вы зверек! — уже твердо произносит самая умная зверюша. Зверек от неожиданности теряет всю свою уверенность. Из-под его балахона высовывается кончик гневно дрожащего хвоста.

— Да у вас хвост, батюшка! — кричит еще одна догадливая зверюша.

— Хвост, хвост!

— Зверек ряску нацепил! — пищат зверюши. Они счастливы, что вера их осталась непоколебленной и что высокий духовный сан по-прежнему абы кому не присваивают. Некоторое время зверек молчит и краснеет, а потом разражается потоком таких гадостей, что никакой батюшка такого себе не позволил бы и в самом страшном сне. Теперь он разоблачен, и маскироваться необязательно. Зверюши, однако, уже не боятся. Они смотрят на зверька с легким укором и покачивают пушистыми, ушастыми головами.

— Ну, вы идите, батюшка, — с грустью говорит самая умная зверюша. — Тут, понимаете, зверьковствовать-то не место… Тут храм, батюшка…

Зверек открывает рот, чтобы сказать все, что он думает о культе и его служителях, но зверюши дружно начинают пищать и аплодировать, и продолжать проповедь нет никакой возможности.

— Идите, идите, батюшка! — хором пищат они. — Счастливого пути!

А самая добрая зверюша обязательно сует ему в карман балахона несколько конфет — вдруг у него есть зверята, и он, разоблаченный, не решается попросить для них конфету? Зверек гневно уходит, выпрастываясь на ходу из ненужного уже одеяния, а зверюши провожают его беззлобным писком. Это, впрочем, не мешает им каждый раз ловиться на нехитрый зверьковый аттракцион, который они разоблачают лишь при чтении проповеди. У зверюш есть даже поговорка — «Это тебе идет, как зверьку ряса», — применяемая в случаях, когда кто займется несвойственным ему делом или неправильно выберет наряд. Зверюши наряжаются со вкусом и не видят в этом ничего греховного. Если же кто чего скажет невпопад, у них есть пословица и на этот случай: «Ну ты и ляпнул! Как зверек в церкви!» Однако когда очередной голодный зверек нарядится батюшкой и пойдет говорить проповедь, неистребимая вера зверюш в благопосланность каждого гостя опять сыграет с ними ту же шутку. И накормят, и напоят, и выпроводят с хихиканьем.

Маленькие зверьки, желая посетить зверюш, действуют, конечно, иначе. Они приходят в зверюшливый детский сад и хмуро стоят у забора, глядя, как совершенно еще маленькие зверюши весело резвятся, качаются на качельках, катаются на крутилках, которые сами же и раскручивают, и играют в познавательную игру «Дочки-матери». Маленькому зверьку все эти развлечения кажутся совершенно бессмысленными, и он наотрез отказывается понимать, что в них веселого. То ли дело бросить на кого-нибудь пакет с водой или крупно написать на потрескавшемся асфальте НЕПРИЛИЧНОЕ СЛОВО.

Зверек смотрит на зверюшливое благолепие и, не находя слов для выражения своих сложных чувств, начинает от негодования жужжать все громче и громче. Сначала зверюши думают, что к забору прилетела огромная пчела, но потом подкрадываются и видят зверька.

— Ой, зверек, зверек!

— Девочки, какой хорошенький!

— Давайте его опушим!

Прежде чем зверек успевает распихать их, убежать или хотя бы заругаться, маленькие зверюши окружают его пестрым хороводом, заплетают шерсть в косички и повязывают десятки бантиков. Не проходит и пяти минут, как несчастный едва виден из-за цветных ленточек, веночков, надетых на каждое ухо, и варенья, которым он весь перемазан: зверюши на радостях отдают ему свои завтраки, ибо зверьки, как они знают, всегда голодны.

Зверек краснеет от негодования, наливается яростью и с диким ревом убегает в город Гордый, срывая с себя бантики и на ходу расплетая косички. Зверюши покатываются, глядя ему вслед.

Потом он в укромном месте еще часа три облизывает с себя варенье. Это приятное занятие, однако, вовсе не примиряет его с девчонками.

— Дуры вообще! — рычит зверек, вспоминая о своем позоре.

Ночью он прокрадывается к зверюшливому детскому саду и с гнусным хихиканьем пишет на заборе НЕПРИЛИЧНОЕ СЛОВО. Утром зверюши долго закрашивают его цветочками, пожимая плечами и переглядываясь. Вот почему в Преображенске все заборы в цветочек.

СКАЗКА О ТЕОДИЦЕЕ.

Один зверек по имени Филя жил в лесу, потому что этот темный и страшный лес был единственным местом, где его ничто не удручало.

Если бы города Горный и Преображенск не были отделены от прочего мира непроходимыми лесами, зверьки и зверюши встречались бы нам чаще. С одной стороны, это было бы прекрасно, а с другой — опасно, потому что ты, маленький друг, вечно тискал бы их и приставал с дурацкими вопросами. Разумеется, встретить зверюшу нетрудно и в городе, и особенно в деревне, и среди собственных твоих друзей наверняка есть парочка замаскированных зверьков, — но в естественном своем виде они все-таки предпочитают жить отдельно, за синими лесами. Леса эти окружают зверьковый и зверюшливый города тремя поясами. Первый пояс — еще относительно гостеприимный, светлый и грибной, главным образом березовый. Туда зверьки и зверюши бегают за грибами, там прогуливаются, угощаются муравьиным соком, наблюдают природу и запасаются дровами.

Второй круг, довольно обширный, выглядит гораздо более мрачно. В этих вполне уже диких местах запросто можно заблудиться, если не умеешь ориентироваться. Мох, например, всегда растет на северной стороне. Правда, в диком лесу бывает еще и такой подлый мох, который растет иногда на южной, и отличить его можно только потому, что он ядовито, ехидно зеленый. Грибы в диком лесу почти сплошь несъедобные, хотя тоже хитрые — с виду вполне благородные, как, например, отвратительный сатанинский гриб, мгновенно синеющий на изломе, или гнусный поддубник, который с виду совершенный боровик, но страшно горек. В этих диких местах нередко селятся зверцы. Они строят там шалаши и пируют после набегов, а иногда, как мы уже знаем, пытаются захватить пленников, но по причине своей неизменной дурости упускают их. В общем, этот второй лес еще обитаем, но это не самое приятное место. Жить там могут только те, кому с людьми еще хуже.

Наконец, третий лес — совершенно непроходимое место, полное буреломов, оврагов, страшных ям, болот и ложных троп, заводящих не туда. Кто их протоптал — неизвестно, тем более, что все они внезапно обрываются и пропадают, только что была — и нету. Так что выйти по тропе обратно уже не получится. Конечно, бывали случаи, когда человеку, зверьку или даже зверюше удавалось преодолеть этот густой и непроходимый лес — и попасть либо к себе домой, либо в наш мир. Но такие истории очень редки, и это, может быть, к лучшему. Сами посудите, как бы иначе зверьки и зверюши спасались от неуемного любопытства! Все-таки они не совсем обычные существа, и приковывать взимание людей им вовсе ни к чему.

Так вот, во втором лесу жил лесничий Филя, которого любое зверьковое или зверюшливое общество категорически не устраивало. Он решил уединиться, потому что решал для себя важный вопрос.

Этот вопрос мучил его с детства и звучал довольно просто.

Познавательное отступление о вопросах.

Давно замечено, что чем сложнее мысль, тем проще она формулируется. И наоборот. Так, например, на сложнейший с виду вопрос «Существует ли такое биквадратное уравнение, у которого в натуральных числах не два, а три корня?» следует простой и краткий ответ «нет», в то время как ответить на вопрос, почему вода мокрая, до сих пор не в состоянии лучшие умы человечества. Самый же страшный вопрос, на который ни одно учение в мире не дает ответа, насчитывает всего пять букв — как в зверьковом, так и в зверюшливом варианте. В зверюшливом он звучит так:

— Зачем?!

А в зверьковом — «На фиг?!».

Вот почему, маленький друг, задавая этот вопрос, ты как бы заглядываешь в бездну. Например, тебе предлагается своевременно сделать уроки или надеть шерстяные штаны, и ты оглашаешь квартиру негодующим ревом:

— Зачем?!

И сам не понимаешь, что зловонная бездна уже засасывает тебя. Потому что вопрос «Зачем» порождает так называемую Дурную Бесконечность. Проще всего, конечно, на вопрос об уроках ответить «Чтобы быть умным», а на вопрос о штанах — «Чтобы не отморозить попу», но ты отлично понимаешь, что дальше последует еще более роковой вопрос: зачем попа и ум? А на это тебе уже никто не ответит, потому что насчет конечной цели всего сущего даже Бог еще не определился. Иначе все уже случилось бы.

Поэтому зверюши на противные вопросы зверюшат «Зачем?!» отвечают универсальной, давно придуманной фразой, к которой не подкопаешься:

— Чтоб ты спросил!

В некотором смысле это верно, потому что смысл всего как раз и состоит в том, чтобы его искать. Ответ, придуманный зверьками, еще загадочней и глубже. На вопрос «На фиг?» они отвечают:

— А фиг ли?!

Что в переводе со зверькового на человеческий означает: а что, собственно, ты можешь предложить? Так что молодые зверьки нехотя берутся за уроки или со скрипом надевают штаны, и так всю жизнь, представляете, какой ужас!

Продолжение сказки о теодицее.

Вопрос, который с детства задавал себе Филя, был очень прост. Если Бог есть, то как Он все это терпит? Что именно — Филя не уточнял. И так понятно: все вот это. Бывают иногда такие зверьки, — не злые, просто несчастные, — которые весь мир воспринимают трагически, как царство сплошной безвыходной боли. Родился — больно, вышел во двор — побили, пошел в школу — унизили, пошел на работу — заставили, вышел на пенсию — грустно, а в конце концов вообще умер, не говоря уже о несчастной любви, войнах, массовом терроре, взрывах прямо на улицах и перестрелках в подворотнях. Конечно, до Гордого и Преображенска все это докатывается редко, главным образом по телевизору. Но есть же, например, зверцы. Как Бог терпит зверца?! Почему Он не карает зверку, бросающую детеныша? Почему спокойно смотрит на свалку истории, где живут обносившиеся зверки и покалеченные в драках зверцы? Почему ничего не предпринимает, когда от стужи в лесу погибают ни в чем не повинные белки и синицы?! Или Он жесток, и Ему приятно смотреть на наши страдания, — или в них есть высший смысл, но зверек Филя не желал принимать такого смысла и отвергал всеобщую гармонию, если в ее основание положен хоть один замученный зверек. Или даже дятел.

Конечно, проще всего Филе было сказать себе, как говорит некоторая часть зверьков: никакого Бога нет, все это одни глупости, все позволено. Пойду сейчас наворую у зверюш моркови и съем. Но зверьки не так просты, они не какие-нибудь зверцы, вообще не задающие себе вопросов: зверек тем и отличается от прочих существ, что ему обязательно надо вступать с кем-нибудь в диалог, реже — благодарить, но чаще — возлагать ответственность. Он очень даже чувствует в мире неравнодушное высшее присутствие. Страшно сказать, он ощущает его даже в себе. Зверек слишком любит себя, чтобы быть законченным атеистом. Если бы зверек произошел от обезьяны или, допустим, инфузории туфельки, — откуда взялся бы этот пытливый ум, эти гордые глазки, этот прекрасный хвост?! И весной, на закате, когда пахнет землей, и летом, когда пахнет травой, когда так прекрасно играть в бадминтон до самых сумерек, когда уже не видно воланчика; и осенью, когда речка становится такой синей и над ней плывут такие большие облака с темной изнанкой и белым, сливочным кучевым верхом; и даже зимой, когда галдящие зверюшата с визгом катятся с горы, переворачиваются, мелькают красными шапками в мягком и липком снегу под доброжелательным серым небом, — как не почувствовать, что есть еще что-то, кроме видимого? Не могло же все это случиться само, кто-то придумал, и придумал нарочно так, чтобы зверек мог оценить и порадоваться. Но тогда приходится признать, что есть и кто-то другой, кто все это нарочно портит, и тоже нарочно так, чтобы зверьку было больней. Но тогда Бог уж никак не всемогущ, он получался каким-то подчиненным, и Филя никак не мог с этим примириться.

Само собой, он задавал свой вопрос зверькам — и получал разные не устраивающие его ответы вроде того, что Бог нарочно устроил мир таким несправедливым, дабы зверек страдал. Одни зверьки считали, что страдание им к лицу: «Зато мы герои! Утром проснулся — уже подвиг, в уборную пошел — герой, штаны натянул, на двор вышел, дров наколол — трижды герой! Особенно тут, в районе рискованного земледелия»… Другие уверяли, что Богу интересно послушать негодующие песни, воинственные гимны и прочие шедевры зверькового творчества: «Специально нас терзает, как в кулаке птичку! А все потому, что наши вопли ему приятны». Находились и такие, кто просто говорил: «Забей». И Филя шел забивать гвозди, чтобы сделать скамеечку, или козла, чтобы отвлечься от мыслей, — но мысли его не оставляли.

Иногда он обращался и к зверюшам, но большинство зверюш, в отличие от зверьков, устроены так, что не умеют выражаться красноречиво. Им трудно говорить о слишком очевидных вещах. Человек, обладающий абсолютным слухом, никогда не объяснит человеку, которому медведь на ухо наступил, почему так хорош вальс Шопена си бемоль мажор. Можно, конечно, употреблять всякие слова вроде «каденция», «секвенция», «субдоминанта» — но это ничего не объясняет. Так же и с верой: либо ты веришь и все понимаешь — и тебе странно, как другой этого не видит; либо не веришь — и даже не представляешь, как можно видеть смысл в этой пестрой пустоте. А всего трудней, когда ты утром веришь, вечером сомневаешься, а ночью злишься и грозишь небесам кулаком. Но как же не грозить, как представить, что вообще никто не виноват? Тогда зверек вообще сошел бы с ума — мало того, что снег идет и работать надо каждый день, так еще и позверьковствовать не дают!

Иногда, конечно, ему попадалась неглупая зверюша, которая в ответ на все его вопросы, как же Бог терпит крестовые походы, мировые войны и концентрационные лагеря, осторожно спрашивала: ну, и где теперь крестовые походы? А концентрационные лагеря? Но зверек такими ответами не удовлетворялся: он не мог простить уже того, что это было. И даже тихие зверюшины рассуждения насчет того, что зло всегда выигрывает на коротких дистанциях, но обязательно проигрывает на длинных, не приносили ему облегчения: ему не хотелось, чтобы оно выигрывало вообще!

В общем, Филька думал, думал, думал — и в конце концов зверьки и зверюши одинаково ему надоели, потому что не могли дать ответа на его вопрос, а зверюшливые батюшки ограничивались советами читать Библию, молиться и поститься. Если зверек в чем уверен, он ради этого всю Землю босиком обойдет, но если сомневается, то даже такая ерунда, как месячное воздержание от мяса, окажется ему не по силам. И Филя не желал ни поститься, ни молиться, а разговаривать с друзьями о пустяках и пить с ними пиво ему решительно расхотелось. Какое пиво, когда мы не знаем ответа на главный вопрос?

Если бы Филе встретилась особо умная зверюша, она бы легко объяснила ему, что вопрос, которым он мучается, называется теодицеей, или богооправданием, и однозначного ответа на него нет — над ним сломали голову тысячи зверьков, и каждый в конце концов что-то для себя придумал, но остальным этот ответ не годился, до него надо дорыться только самому. Но Филя не знал даже слова «теодицея» — и потому удалился от мира в лес. Как раз освободилась вакансия лесничего, потому что прежний был уже стар и не мог жить один в Среднем лесу. Он перебрался в Гордый к дочке, а Филя охотно занял его место.

Здесь никто его не тревожил и не отвлекал от главных размышлений. Зимой Филя питался грибами и ягодами, летом — соленьями и консервами, которых раз в полгода набирал в обоих городках. Лесничего традиционно назначают из зверьков — не глупой же зверюше противостоять лесным чудищам! — и подкармливают всем миром. С утра до вечера Филя рубил сухостой, перевязывал зайцам сломанные лапы, разбирал завалы бурелома, пугал холостыми выстрелами зверцов, забредавших на его территорию, и вел дневник наблюдений за природой. В природе все было устроено на редкость разумно, что еще раз доказывало присутствие Бога, но и совершенно бесчеловечно, что доказывало Его отсутствие. Все цвело и пахло — гораздо красивее и сильнее, чем нужно для размножения или маскировки, и это доказывало, что Бог есть. Но все друг друга ели, и это доказывало, что Бога нет. Правда, иногда у зверей случались чудеса самопожертвования и взаимовыручки, и получалось, что добро побеждает. Но те же звери сходили с ума в полнолуние или дико дрались за самку в период гона, и, внося это в дневник наблюдений за природой, Филя твердо приписывал, что никакого Бога нет. Вот так он колебался, постепенно сливаясь с дикой природой, но не находя в ней никакого умиротворения. За свою лесную жизнь он ходил в Гордый всего раз пять или шесть, давно не брился, хотя и мылся в небольшой, самостоятельно срубленной баньке, и здорово оброс, что делало его похожим на лешего. Усы у него свисали чуть не до пояса, глазки прятались в густой шерсти, и если пчелы, птицы и зайцы легко находили с ним общий язык, то зверьки и зверюши несколько опасались лесничего. Им казалось, что он постепенно превращается в медведя.

В один прекрасный летний день Филя с утра испытывал смутное беспокойство, о причинах которого мог только догадываться. Все в лесу было как всегда — ночью прошел дождь, капли его стекали по листьям и блестели в траве, небо сияло, березы шумели, осины трепетали, липы цвели, из чего мы можем заключить, что дело было в начале июня. Грибам еще время не пришло, но первая земляника кое-где уже розовела. Внизу свиристело и жужжало, вверху чирикало, ветер был умеренный, влажность как всегда, барометр не предвещал бури. Однако Филе не сиделось в его уютной избе, которую он регулярно обновлял и подлатывал. Ему все казалось, что в лесу что-то не так. Он начал обходить свою территорию, помахивая топориком, поглядывая на небо и время от времени неизвестно кому аукая. Обычно он гулял по лесу молча, но сейчас почему-то покрикивал «Ау!» — словно надеялся встретить гостя. В Средний лес зверьки забредали редко, а зверюши и вовсе избегали его.

Он шел все дальше и дальше от избушки, и лес вокруг темнел, сходился плотней, коряги напоминали змей, а овраги пугали темнотой, в которую почти не проникало солнце: листва тут закрывала его, и все указывало на то, что близок Третий лес, страшный и непроходимый, растянувшийся на многие десятки километров. Филя никогда не заходил в Третий лес. И хотя он прекрасно ориентировался в дикой природе, ему стало сильно не по себе, — но что-то не давало ему остановиться. Надо было обязательно идти дальше, словно ему назначили встречу.

— Да что это со мной! — сказал Филя вслух, но не остановился и углубился в лес еще на триста шагов, чувствуя, что близка тайная граница, за которой начнется совсем другая жизнь, и хода оттуда уже не будет.

— Ой! — пискнуло вдруг под кустом.

Филя вздрогнул и огляделся. В лесу никого не было, но шумел он угрожающе. Хоть бы заяц какой пробежал, все веселей, — но до границы Третьего леса зайцы не добегали.

— Ой, дяденька! — еще жалобнее пискнуло из-под куста.

— Это что такое?! — грозно спросил Филя и заглянул под орешник. Там, на сырой траве, сидел совсем маленький зверек и смотрел на него блестящими испуганными глазами.

— Это мы, дяденька, — еле слышно сказал зверек.

— Кто — мы?! — не понял Филя.

— Мы бедные зверек и зверюша, — ужасно жалобно сказал зверек, — мы пошли гулять и вот.

— Что — вот? Где зверюша?!

— Зверюша — вот, — сказал зверек и лапой указал на кучу листьев, из которой в самом деле торчал хвост с кисточкой. — Она устала и спит, а я сижу и сторожу.

— Да как же вы сюда забрались?! — не поверил Филя.

— Мы вчера пошли гулять. Я ей обещал показать, как папоротник цветет.

— Идиот, — сказал Филя. — Какой папоротник, откуда? Во-первых, папоротник растет на кислых почвах, а тут щелочная. Во-вторых, папоротник не цветет.

— Обязательно цветет, дяденька, — сказал маленький зверек. — Он над кладами расцветает. Ой!

— Что «ой»?!

— А вы… вы не леший, дяденька? — побледнев до зелени и почти слившись с кустом, пропищал зверек.

— Леший, сожру щас, — сказал Филя. — Папоротник он ищет цветущий, дубина… В школу надо ходить, ты понял?!

— Я, дяденька, беспризорный, — гордо сказал зверек, — и в школу мне не положено. В школу вон пусть зверюши ходят.

— Ишь ты! — подивился Филя. — От горшка не видать, а гордость зверьковая так и кипит! Как же ее с тобой, беспризорным, отпустили?!

— А она не сказала никому, — гордясь храброй зверюшей, признался зверек. — Ее бы заругали сразу. Так и сбежала. Это же ночью надо смотреть, он ночью цветет…

— И ты дурак, и она не лучше, — подытожил Филя. — А чего она спит-то?

— Устала очень. Ее уже ищут, наверное. Но они же не знают, где искать…

— Ну вот что, — сказал Филя. — Я здешний лесничий. Меня бояться не надо. Ты понял?

— Понял, — сказал зверек, но было видно, что он все еще боится. Филя и впрямь жутковато выглядел на непривычный взгляд.

— Я вас сейчас отведу к себе в избу, приведу в порядок, пропарю в бане, чтобы не простудились, и пойдем в город. Понял?

— П-понял, — сказал окончательно испугавшийся зверек. Он был уверен, что теперь им точно конец, потому что Баба Яга во всех сказках обязательно топила путникам баньку, где и пожирала их, расслабленных и подобревших.

— И чтобы больше со зверюшей по лесам не шлялся! Ну, буди ее, пошли.

— Сейчас, — сказал зверек и начал осторожно тормошить зверюшу. Она, однако, только постанывала и не просыпалась.

— Устала очень, — виновато сказал зверек. — Мы же всю ночь тут и все утро!

Филя нагнулся к зверюше и попытался ее растормошить, но она была очень горячая и явно в беспамятстве.

— Не устала, а заболела, дурацкая твоя башка, — прокряхтел Филя. — Вот дубина беспризорная, что они там думают в городе! Сколько бесхозных зверьков развелось, это ужас. Как тебя звать, кладоискатель?

— Я Петя, дяденька, — пискнул зверек.

— О Господи, — сказал Филя, беря на руку горячую зверюшу. — У нее же тридцать девять, не меньше. Как ее зовут хоть?

— Она Катя, дяденька, — сказал зверек и пустил слезу.

— Катя, — передразнил Филя. — Короче, пошли.

Он осторожно нес зверюшу, а Петя семенил следом, держась за его штаны. Несмотря на беспризорную зверьковую гордость, он был страшно напуган и очень мал, особенно по сравнению с огромным лесником Филей. Филя шел через лес, с трудом ориентируясь в отдаленных полузнакомых местах, и мысленно роптал.

— Нет, ну что же это такое! — говорил он сам себе, хотя обращался, конечно, не к себе. — Как это называется, я Тебя спрашиваю! Крошечные зверек и зверюша дождливой ночью в густом пустом лесу! Куда Ты смотришь, где совесть, какие могут быть мотивы? Ну хорошо, допустим, Ты решил их проучить, чтобы они не сбегали в лес без разрешения. Но одной ночи под кустом вполне хватило бы, чтобы на всю жизнь закаяться делать такие глупости! Почему Ты не спас их, я спрашиваю! Ведь это дети, что они такого сделали?! Подумаешь, сбежали без спросу! Не надо только говорить мне про грехи отцов, не надо! Я вообще не понимаю этого — расплата за чужие грехи…

— Я и не говорю, — пискнуло внизу. Филя сам не заметил, как в пылу очередной ссоры с Господом принялся обвинять Его уже вслух.

— Да я не тебе! — мотнул Филя заросшей головой. — Вот тоже, — продолжал он свой перечень претензий, — бегает беспризорный зверек. А кому он что сделал, чем он виноват, что в Гордом столько бесхозных младенцев? Сам знаешь, какие матери из зверок, есть и такие, что при живых родителях ребенок бегает некормленый и неодетый! Он-то чем виноват? И эта дура несчастная, типа Катя, поперлась с ним в лес на ночь глядя — и не за папоротником этим идиотским, конечно, а просто чтобы не отпускать зверька одного… Как это все называется, можешь ты мне объяснить?! Каким образом ты терпишь это свинство?!

Зверюша у него на руках сопела, хрипела и ворочалась, а Петька держался за штаны. Филя не мог взять в толк, как маленькие существа умудрились проделать такой большой путь: даже он устал, два часа тащась с ними в избу. Правда, зверюша была хоть и маленькая, но тяжелая: зверюши не только пушисты, но и упитанны.

В избе Филя немедленно напоил Петю горячим отваром из целебных трав, растер зверюшу настойкой и уложил под одеяло на собственную кровать, затопил баньку — и все это время не переставал возмущаться:

— Ну ладно, я понимаю — когда со взрослыми. Но когда с детьми?! Ведь это черт-те что, и если без Твоего ведома не упадет волос с головы, то неужели Ты тоже на что-то отвлекся, когда они вдвоем сбежали в лес?! Тут могло быть все что угодно, молния ударила в дерево, волк загрыз, упали в овраг и лапы переломали! Где стыд, где правила, где мораль, в конце концов?! Если идиот-турист заблудился и кору жрет — это одно, но когда дети… Нет, я отказываюсь понимать категорически. Если в лесу такое возможно, я плюну на все и в горы уйду. В горах по крайней мере не шляются дети…

Он отхлестал веничком зверька и зверюшу, уложил обоих спать с твердым обещанием наутро доставить в город, а сам сел писать дневник наблюдений за природой. Но о природе не думалось, а думалось все о том же. Это он и записал.

«А если бы я туда не пошел?! — писал он, негодуя. — А если бы я вообще весь день крышу чинил? А если бы я не аукался? Нельзя запретить детям сбегать в лес, потому что мир держится и развивается только за счет свободы воли. Но надо же обеспечить, я не знаю, какие-то механизмы, чтобы они по крайней мере не пропадали в лесу! Вот она, допустим, эта Катя, заболела, и неизвестно еще чем. Ей вообще семь лет, и может быть, это опасно. Что бы он тут с ней делал? Я не говорю уже о том, что они запросто могли забрести в Третий Лес, и поминай как звали. Ведь это все той же самой природы, это то же самое, что во время войны! Еще бы чуть — и капут!!! — Он поставил три восклицательных знака и посадил кляксу. — Нет, я не понимаю и никогда не пойму!». Он захлопнул тетрадь и скоро заснул, уронив на нее голову. В эту ночь он так и спал за столом — ведь на его кровати лежали Петя и Катя. Петя, впрочем, не спал.

Он уже не боялся лесника и просто удивлялся всему. Как это — среди леса стоит маленькая странная избушка, под потолком сохнут целебные травы, топится печь, уютно светит керосиновая лампа… Он никогда не думал, что зверьки могут жить в лесу и так хорошо знать в ней все тропинки. В избушке пахло мятой, сухим деревом и печкой. Даже если Филя в действительности был леший, этот леший устроил себе замечательную жизнь. Вот бы устроить в городе что-то такое, а то ночуешь непонятно где…

Рано утром зверюша чувствовала себя уже гораздо лучше. Она была все еще очень слаба, говорила еле слышно и закатывала глазки, но сумела внятно объяснить, что живет на Вишневой улице, 12, и надо ее поскорей доставить туда или хоть оповестить, а то мама, наверное, уже с ума сошла. Конечно, если бы она знала, что Катя именно в лесу, — она бы первым делом побежала к леснику, да и все зверюши, чья солидарность очень высока, скорее всего уже прочесывали бы лес в поисках кладоискателей, — но даже они вряд ли нашли бы Катю и Петю под дальним кустом. Филя закутал Катю в одеяло, взял на руки и понес. Петя, опасаясь отстать, по-прежнему держал лесника за штаны, чем здорово мешал идти, — но теперь он уж слишком боялся потеряться.

— Нет, это черт знает что такое! — думал Филя. — Вот я приведу ребенка в город, а что он там будет делать? Так бы его еще взяли зверюши, но теперь, когда он сманил эту свою Катю в лес, точно не возьмут. Кому нужен зверек с придурью? И как это можно терпеть, что ребенок будет шляться по свалкам, жрать черт-те что и ночевать в подъездах?! Не понимаю, категорически не донимаю!

Весь запас уважения к Богу, который он накопил за время одиноких размышлений в глухом лесу, вылетел из его косматой головы за одну ночь.

Когда Филя со зверьком и зверюшей появился в городе, там уже все стояли на ушах. Естественно, вся катина семья примчалась в Гордый и теперь искала Катю по подъездам и свалкам. Пети никто не хватился, потому что другим беспризорным зверькам было все равно, каждый день кто-нибудь пропадал, за всеми не уследишь. Зверьки тут же потребовали сдать Петю в приют, но Петя оглушительно заверещал, что он уже был в приюте и что там с ним обращались совершенно бессердечно, он один раз уже убежал и еще убежит. Катина мама, насмерть перепуганная молодая зверюша, висела у Фили на шее и рыдала в голос — теперь уже от счастья. Зверюши кричали, что назовут Филиным именем улицу и дадут ему медаль. Зверек был ужасно смущен всеми этими проявлениями чувств, ворчал и отмахивался. Он не привык к такому шуму, потому что лес шумит совершенно иначе.

— Приходите к нам жить! — предлагали зверюши.

— Петя не виноват, — лепетала Катя, — это я придумала в лес…

— Молчи, молчи, — шикала на нее зверюшливая бабушка и вливала в нее чай, потому что при простуде рекомендовано обильное питье.

Вечером, когда все несколько угомонились, Филя сидел у катиной постели вместе со зверюшей-мамой и пытался выяснить мучительный вопрос.

— Ну хорошо, — говорил он. — Я все понимаю. — Но вот вы, зверюши, верите в Бога. Как же вы допускаете, что Он допускает…

Он путался в словах, потому что привык разговаривать сам с собой, а новые собеседники были ему в диковинку.

— Но как же?! — сказала молодая зверюша-мама, округлив и без того круглые глаза и распушив в удивлении усы. — Разве ты сам не видишь?

— А что?! Что я должен такого видеть?!

— Но ты… но ты же сам… как же ты говоришь, что Он терпит, когда Он не терпит?!

— Как это Он не терпит?

— Господи! — всплеснула руками зверюша. — Но ты же сам, вчера днем… нашел их и принес! Как еще, по-твоему, Он мог этого не стерпеть? Перенести по воздуху, что ли?

— Он мог не пустить их в лес, — буркнул зверек.

— Но тогда Он мог не пустить и тебя, когда ты захотел уйти в лесничие! Разве может что-нибудь остановить зверька, когда он хочет в лес?! Сколько зверька ни корми, он всегда в лес смотрит, это известно… Вот ее папа тоже в лес смотрел, и я даже не знаю, где он сейчас… Вас, зверьков, очень трудно удержать на месте.

— Погоди, — остановил ее Филя. — Ты хочешь сказать…

Он был совершенно поражен одной простой мыслью и дивился, как она не приходила ему в голову раньше.

— Ты хочешь сказать, что Он вмешался посредством меня?!

— Ну конечно! — заверещала зверюша-мама. — Как ты не догадывался, я не понимаю! Сидел там в лесу и думал, и не видел такой простой вещи! Как еще Он может вмешиваться, если не посредством тебя?!

— Но где у Него гарантия, что я вмешаюсь? — все еще сопротивлялся зверек.

— Да нет у Него никакой гарантии, но вложил же Он тебе все, что для этого надо! Хвост, лапы, ум, интуицию, беспокойство… понятие о добре и зле, наконец! Как вообще можно не вмешаться, когда зверек и зверюша мокнут под кустом?!

— Нельзя, — сказал Филя. — Это точно, нельзя.

— Ну вот! Я вообще понимаю, почему ты так долго не догадывался, — сказала зверюша. — Это естественно. Это как если бы сыщику пришлось искать самого себя. Ты все ищешь — где Бог, где Бог, почему не вмешивается?! А Он вмешивается, и вот ты! Ты Его солдат, Его палец, если угодно… и тогда какие претензии?

— Но откуда же мне знать, что Ему нужно? — озадаченно спросил зверек.

— А, да все ты прекрасно знаешь, — отмахнулась зверюша и пошла в кухню делать зверьку чай.

Филя задумался и понял, что действительно все прекрасно знает.

…Разумеется, он не остался со зверюшами и даже не допустил, чтобы его именем назвали улицу, ведущую в лес. Она так и осталась Лесной. Он по-прежнему живет в лесу, но уже не потому, что хочет там уединенно размышлять, а потому, что должен же кто-то осуществлять Божественные задачи непосредственно в лесах. И мало ли кому из зверьков и зверюш еще взбредет в голову заблудиться. Теперь ему легче отслеживать такие вещи, потому что Петя, как легко было догадаться, переселился к нему. Он тоже открыл в себе тягу к одиноким размышлениям, а главное — к осуществлению Божественных задач в лесах. Зверьки совершенно не мешают друг другу — Филя заполняет дневник наблюдений за природой, а Петя молча лежит у печки и смотрит в огонь. В огне возникают и исчезают гигантские световые башни, трещат сучья, — это выстрелы, — и полыхают крепостные стены. Там добро борется со злом, и каждый может сделать свой выбор совершенно самостоятельно. Все необходимое для этого у нас уже есть. Вопрос «зачем?» не волнует ни Филю, ни Петю. Этот вопрос возникает только у тех, кому делать нечего. А у тех, кто чувствует себя призванным на действительную службу по спасению мира, есть дела поважней.

ЗВЕРЮША И ТОЛСТЫЕ БАБОЧКИ.

Один довольно-таки усатый зверек шел по лесу в скверном расположении духа. У него с утра порвались ботинки, и пришлось идти пешком, и хотя земля была теплая, настроение все равно испортилось. Шел он в лес проверять капкан, который ставил на медведя. Каждый зверек мечтает поймать медведя, поэтому зверьки всегда ставят капканы, хотя медведи никогда не ловятся в них. И отлично: что бы зверьки стали делать, если бы медведь все-таки поймался?

И вот, не доходя до капкана, почти не видного из-под папоротников, зверек услышал нескладную песенку, исполняемую тоненьким голоском. Зверек тут же сделал вид, что ему все равно, но подошел поближе, потому что ему было любопытно. Замерев в колючих молодых елках, зверек увидел чрезвычайно маленькую зверюшу с большим голубым бантом между мохнатых ушей.

Зверюша куда-то шла, но куда, сказать было невозможно, потому что шла она очень медленно, поминутно отвлекаясь на любую мелочь и распевая бесконечную песню, из которой зверек услышал только конец.

ПЕСНЯ МАЛЕНЬКОЙ ЗВЕРЮШИ.

Очень смешной сегодня день, Облака бегут по небу, Как много больших и маленьких мышей За своим солнечным сыром. А под сосной лежат иголки, Рыжие и приятные для лап. Здравствуй, белый лесной колокольчик! Не давай слизняку себя съесть. Глупый мягкий слизняк, Ешь лучше что-нибудь другое. Вот тебе мягкая травка, Она очень свежая и тебе понравится. (Бедная моя задняя лапа, Этот сучок был ужасно острый). Здравствуйте, толстые бабочки! Я знаю чудесное место, Где не летают голодные птицы, Зато много цветов с нектаром. Хорошо придумал Господь, Что для бабочек есть нектар, А для цветов есть толстые бабочки, А у них есть мохнатые спинки и лапы, Которые таскают на себе пыльцу. (Где-то у меня был пирожок, Неужели я оставила его дома?) А потом в цветах получаются семена, Которые в холодный мартовский день Можно посадить в горшочек И смотреть, как росток будет шевелиться, А потом высунет наружу Два смешных зеленых уха. А потом из него вырастет Ого-го какое огромное!

«Тьфу, зверюшество», — фыркнул зверек, потому что всякое зверюшество казалась ему лицемерием, специально рассчитанным на зверьков. Он думал, что зверюши, оставшись одни, снимают с мордочек благодушные маски и делаются похожи на обыкновенных зверок. И только при появлении зверьков расплываются в улыбке, расчесывают усы и начинают зверюшествовать.

— Какое свинство! — сердито сказал зверек во весь голос, имея в виду не столько зверюшу, сколько башмаки, и колючие ветки под лапами, и тот факт, что капкан на медведя непременно окажется пуст.

И вдруг его облепило что-то живое, шелестящее, разноцветное, щекотное, и совершенно закрыло ему весь обзор. Зверек отмахивался, но ничего не помогало.

— Не надо! Ко мне! — закричала маленькая зверюша. Шелестящее покрывало слетело со зверька и оказалось стаей расшалившихся упитанных бабочек.

— Идемте есть нектар! — позвала их зверюша, и бабочки окружили ее, как дрожащая радуга.

— Можно подумать, они тебя слушаются, — презрительно сказал зверек, негодующе поправляя усы.

— Еще как слушаются, — пискнула зверюша, и бабочки снова облепили его.

— Фу! Фу! Отстаньте! — кричал зверек, размахивая лапами, но бабочки только беззвучно смеялись и качали крыльями.

— Хватит, летите сюда, — скомандовала зверюша, и бабочки чинно расселись вокруг нее на цветах.

— Что ты с ними делаешь? — спросил зверек, уже убежденный. — Дрессируешь?

— Не-а, — помотала головой зверюша. — Я их пасу.

— А что они, без тебя не могут?

— Могут. Но со мной им лучше. Я отгоняю птиц, вожу их на цветочные поляны, присматриваю за ними. А если дождь, увожу их под навес, чтобы крылья не промочили. А они меня любят и слушаются.

— Так они же вредные. У них эти… гусеницы… жрут все подряд.

— И вовсе не все, и потом, мы, зверюшата, специально для гусениц держим в лесу маленькие делянки: для одних сажаем капусту, для других крапиву. Или лопухи. Они там едят, а лес не трогают. И в огороды не лазят. Они знают, что если полезут в лес, там их никто охранять не будет, и сразу птицы съедят.

— Вам что, делать больше нечего?

— Есть чего. Но ведь им тоже надо помогать. Пойдем, здесь недалеко отличная полянка.

Бабочки поднялись в воздух и двинулись за зверюшей, а зверек, не понимая, к кому относится это приглашение, остался стоять на месте. И вдруг он понял, что маленькая зверюша собирается идти прямо через его секретный медвежий капкан.

— Не ходи туда! — закричал зверек, кинувшись со всех лап догонять зверюшу. — Там капкан!

— На зверюшу? — испуганно спросила она.

— Нет, на медведя, — запыхавшись, ответил зверек.

— Ты, дядя зверек, меня так больше не пугай, — надулась зверюша, и зверек стал снимать капкан, ясно понимая, что никакой медведь в него не поймается, а какая-нибудь глупая маленькая зверюша очень даже может.

— Дядя зверек, — сказала зверюша, — как ты думаешь, а будет ли дождь?

— Будет, — ответил зверек, поглядывая на небо. — По закону всеобщей подлости вещей.

— Это что еще за закон? — подозрительно спросила зверюша.

— Его открыли зверьки, — ответил усатый зверек. — Он гласит, что если может произойти что-то ужасное — оно произойдет, а если может произойти что-то прекрасное, его фиг дождешься.

— Какой жестокий закон! — уважительно сказала маленькая зверюша. — И что же, вы по нему живете?

— Приходится, — мрачно ответствовал зверек. — Мир к нам враждебен и вытесняет нас всеми способами. Вся живая и неживая природа норовит сделать нам подляну. Зверьку приходится постоянно быть настороже, чтобы сохраниться.

— Дядя зверек, а вы сейчас, случайно, не пойдете через наш город? — спросила зверюша, которая ничего не поняла в этих торжественных рассуждениях.

— Допустим, пойду, — недовольно ответил зверек. — И что?

— А вы не могли бы найти мою маму и сказать ей, что я к обеду опоздаю? Мы живем на Каштановой улице, дом три, возле него еще два больших каштана. А ворота синие в золотых звездах, вы их сразу увидите. Я просто хочу бабочек под навес увести до того, как дождь начнется. Я здесь им сделала навес из еловых лап, а внутри там травка, цветы, им уютно.

Зверек даже завыл внутри себя от того, что даже каким-то толстым бабочкам делают уютно, а ему, зверьку, никто и никогда.

— Ладно, найду, — нехотя сказал зверек, с тоской представляя себе, как зверюша ждет дочь к обеду, накрывает на стол (всякие дурацкие кружевные салфеточки, расписные чашечки, кастрюльки с вкусным паром над ними), и тут входит он, зверек, никем не званный, и попадает в глупое положение. Да еще с капканом.

— Только ты не очень-то долго с ними возись, — сурово заметил зверек. — Мать-то, поди, заждалась уже.

— Я только их отведу и самый сильный дождь пережду, — затараторила зверюша.

— Ладно, ладно, — ответил зверек и пошел в зверюшливый город.

Он сразу нашел этот дом, потому что Каштановая улица была почти у самого леса, и звезды на воротах горели ярко-преярко. Зверек подергал колокольчик у входа, и ему отворила пушистая, еще молодая и хорошенькая зверюша цвета топленого молока.

Познавательное отступление о расцветках зверюш.

Зверюши бывают разного цвета. В большинстве своем они белоснежны, хотя и при этой окраске зверюши сохраняют красивые синие, карие и черные глаза, и никогда не имеют красных глаз, как белые кролики или крысы. Иногда белый цвет бывает голубого оттенка или серовато-бежевый, как некрашеный лен. Многие зверюши окрашены в мягкие и теплые тона: бежевый, розово-оранжевый (его еще называют персиковым и абрикосовым), кремовый, золотистый, розовато-серый. Серый бывает также жемчужным, серебристым и голубоватым. Встречаются зверюши ярко-желтого и розового цвета, а изредка появляются даже светло-голубые и нежно-сиреневые. Обычно зверюши довольны свой расцветкой и никогда не перекрашиваются (разве что шутки ради рисуют на себе горошек, клеточки или цветочки) в отличие от зверок, которые, будучи рыжими, черными или пятнистыми от рождения, часто красятся в фиолетовый, зеленый, малиновый, золотой, металлический и другие яркие цвета. Еще зверки любят обсыпаться блестками. Кстати, зверьки терпеть не могут крашеных зверок, им гораздо больше по душе нежные тона зверюш, хотя в молодости зверьки, конечно, западают на необыкновенных, ни на что живое не похожих зверок.

Сами же зверьки имеют цвет серый, реже бурый, и даже озверюшившись, не изменяют ему. Разве что, отмывшись, становятся дымчатыми.

Продолжение сказки о зверюше, пасущей толстых бабочек.

— Здравствуй, — тихо сказала зверюша, открыв дверь.

— Здравствуй, — так же тихо сказал зверек, и еще целых пять минут после этого они стояли в дверях, смотрели друг на друга и молчали. И в глазах у них накапливались крупные слезы, но не выливались, потому что зверьки очень горды, а зверюши просто не любят плакать.

И зверек сразу вспомнил летний вечер, и запах клеверного сена, и парное молоко, и пирожки с черешней, и ночное купание на речке (вода была теплая-теплая, а в ней качались и моргали звезды). И как он возил зверюшу на велосипеде, а зверюша хваталась за него лапами и восторженно повизгивала. И как однажды в лесу на закате сверчок играл им на скрипке, и светляки помахивали своими крохотными фонарями, а потом он провожал зверюшу домой по серебристой дорожке с полосатыми тенями, и зверюша пела пронзительно-грустную и счастливую зверюшливую песню о том, как степная трава в тишине разговаривает с Богом, и зверек, откуда-то вспомнив все, что выучил в детстве, читал ей волшебно-прекрасные зверьковые стихи о том, как пустыня внемлет Богу и звезда с звездою говорит, и даже сам поверил, что пустыня внемлет тому, к кому у него столько вопросов.

А зверюша вспоминала, как любила поутру принести едва проснувшемуся зверьку свежих пирожков и сочной, только что помытой морковки с огорода, и подать ему воды умыться (тогда у них не было водопровода, и за водой ходили к колодцу с коромыслами). А зверек плескался и фыркал, и смешно утирался вышитым полотенцем, весь довольный и всклокоченный.

А однажды зверек поцеловал своих зверюш, большую и маленькую, и сказал: «Вы поймите меня, зверюши, не могу я так больше. Я же все-таки зверек, у меня есть предназначение. А я сижу целый день, чиню грабли, поливаю огород, сапоги тачаю, да и то криво выходят, твой батюшка потом, сам видел, сидит и переделывает. Зачем я вам тут, зверюшам, нужен? — у вас свой зверюшливый мир, и без меня в нем все отлично получается и гладенько работает, а я торчу в нем, как заноза. Я вижу, как вы всей семьей изобретаете, чем меня занять, чтобы потом за мной не переделывать. А ведь я к чему-то годен, зачем-то нужен? Ведь не только кривые сапоги тачать?».

«Ты мне нужен просто так, безо всяких сапог. Просто чтобы был», — прошептала зверюша, качая на руках детеныша.

«Простите меня, мои хорошие, — покачал головою зверек. — Но я же вижу, сколько я вам огорчения доставляю. Пойду я искать, зачем я нужен, а ты поклонись батюшке и матушке, и пусть не поминают меня лихом». И поцеловал зверек спящую маленькую зверюшу, и пошел по дороге, и большая зверюша глядела ему вслед, и снимала слезы с усов, чтобы не капали на мордочку дочке и не мешали ей спать.

— А как же тот домик? — спросил зверек.

— Мы оттуда уехали, когда мама и папа умерли. Он был такой большой… такой грустный… Там теперь семья: целых пять зверюшат, и все разноцветные, — зверюша улыбнулась, и зверьку захотелось прижать ее к себе.

— Да, я в лесу встретил… Она сказала, что опоздает к обеду…

— Нютка теперь большая, — сказала мама-зверюша с ласковой гордостью. — Бабочек пасет.

Зверек хотел спросить все сразу: и когда они переехали, и как они жили одни, когда зверюшины родители умерли, и отчего, и как ведет себя Нюта, и почему ее отпускают в лес одну, когда там стоят идиотские капканы на медведя, но не сказал ни слова, по-прежнему стоя в дверях и придерживая лапой положенный рядом огромный капкан. Потемнело. На садовой дорожке появились темные крапинки дождя.

— Да что мы тут все стоим и стоим, — спохватилась зверюша. — Пойдем в дом, я как раз обед собрала.

— Я сытый, — по привычке сказал гордый голодный зверек, но понял, что сейчас этого не нужно.

Они вошли в дом, и тут же раздался шелест дождя по траве, и дребезжащий глухой стук по стеклам, и плеск в дождевой бочке, дружное журчание и слаженный стук струй, покативших с черепичной крыши, и еще сто различных звуков, которые рождает летний ливень.

Зверек сложил капкан в прихожей и сел со зверюшей за стол, накрытый скатертью с вышитыми вишенками (зверек помнил, что их вышивала еще зверюшина бабушка) и заставленный вкусностями. Но обоим как-то не елось. За окном становилось все темнее, а далекое ворчание грома — все ближе. Молнии вспыхивали, как огромные фотовспышки на закрытии Олимпийских игр.

— Где же наша Нютка? — озабоченно сказала зверюша.

— Сидит с бабочками под еловым навесом, — озабоченно ответил зверек.

— У нее даже зонтика нет, а дождь, кажется, надолго. Посиди здесь, я ей зонтик отнесу.

— Я сам отнесу.

— Я сама отнесу.

Зверек и зверюша подпрыгнули с места и стали метаться в поисках зонтиков. Зверюша надела непромокаемый плащик с капюшоном, вручила другой зверьку, схватила третий для маленькой Нюты, и оба они со всех ног припустили в лес.

Вечером все трое сидели за столом, пили чай с пирогами и малиновым вареньем, и слушали дождь, уже переставший грозно лупить по стеклам и мирно шумевший в кустах и плодовых деревьях в саду. Они подкладывали дров в камин, а потом сидели у камина, и мама-зверюша пришивала оторвавшиеся петельки к полотенцам, а Нюта рисовала, как зверюшливые принцессы в больших коронах собирают спелые груши в корзиночки, и зверек рассказывал им о своих странствиях.

— Я много видел, — говорил зверек, помешивая угли кочергой, — и чем больше видел, тем грустнее мне было. Потому что чем больше знаешь, тем печальней жить на свете.

И искал я, где хорошо, и не нашел. Все в мире делается не так и неправильно, а что делается правильно, то все равно пройдет. Вот зверек трудится, трудится, а приходит червяк и съедает его урожай. И снег, и ураган, и всяческие напасти я видел, и как зверьки и зверюши трудятся, чтобы насытиться. И подумал я, что лучше черствая горбушка, чем пышные караваи, если ради них надо так надрываться. А то иной зверек копит себе богатство и всякое имущество, и никакой ему от него радости, кроме как посмотреть. И зверюша белит стены и сажает цветы, и думает о стенах и о цветах, а больше ни о чем не думает. И все думают, что эта зверюша мудра, а она глупа, потому что цветы засохнут и стены облезут, и что тогда останется глупой зверюше?

Еще я видел много зверьков, которые злятся на зверюш и говорят: «Все зверюши дуры», а сами они глупее всяких зверюш, потому что только глупый зверек станет злиться, тем более на зверюшу. И никто из них, ни зверьки, ни зверюши, не живут правильно, и что бы они ни делали, не могут не ошибиться. Не говоря уже о том, что есть еще зверцы и зверки, а они вообще. Видел я и этих, и сколько они делают гадостей, и это все от пустоты их и от глупости, потому что в них слепое и глупое сердце. И все, что они делают, — только для того, чтоб им было удобней сидеть, мягче лежать и вкуснее есть, и все это такая глупость, что даже и сказать невозможно.

И вот я ходил и бродил туда-сюда, и ничего не понял из того, что делается в этой жизни. И если какой зверек или зверюша скажет, что давно уже все понимает про эту жизнь, то они дураки, потому что понять все равно ничего невозможно, и делается в ней все не так, как ты считаешь правильным, а вообще непонятно как.

Тут раздался странный звук. Зверек вздрогнул, отвел взгляд от камина, в котором время от времени пошевеливал кочергой, и увидел, что маленькая Нюта жалобно всхлипывает и вытирает усы. Мама-зверюша, склонившись над своей работой, в который раз пришивала к полотенцу уже крепко пришитую ленточную петельку.

— Нюта, — сказал зверек с ужасным страданием на лице, — Нюта, лапочка, но ведь жизнь и вправду такая!

Нюта хотела воскликнуть, как любая маленькая зверюша на ее месте: «Неправдочка ваша!» — но чувствовала за этими словами скорее правдочку, в которой чего-то не хватало, и оттого она казалась хуже всякой неправд очки. Нюта заплакала еще жалобней.

— То есть, конечно, не совсем, — добавил зверек, чувствуя, что еще два слова в том же духе, и зверюши окончательно протухнут. — Она и такая, и не такая, и нам, зверькам и зверюшам, остается жить себе тихонько, и трудиться себе на пропитание, и радоваться, когда радость, и печалиться, когда печаль, и…

Зверек совсем растерялся, не зная, что еще сказать, чтобы утешить маленькую зверюшу. Но мама-зверюша сразу подхватила:

— И любить своих близких, и не делать им больно, потому что когда бьешь свою правую лапу, все равно бьешь себя. И не очень близких тоже любить, потому что лучше любить, чем не любить. И помогать всем копать грядки и мыть окна, и уметь принимать помощь, когда приходят копать грядки и мыть окна к тебе.

Нюта спихнула полотенце с маминых колен и уселась туда сама, тесно прижавшись к маме.

— И помнить Бога своего, потому что Он один все понимает, отчего все делается так, а не иначе, и что делать зверькам и зверюшам, когда они стоят и разводят лапами.

«Ну это, положим, спорный момент», — подумал зверек, но ничего не стал говорить вслух, поскольку увидел, что Нюта засыпает. Когда она совсем заснула, взрослые положили ее в кроватку, а сами взяли с собой чайные чашки, блюдце с пирожками и теплые пледы, чтобы завернуться, и пошли сидеть на крылечко и слушать, как с деревьев падают большие капли, и нюхать, как чудно пахнет намокшей летней природой в фиолетовых сумерках с оранжевым закатом на краю.

Здесь мы их и оставим, в надежде на милость Божью и понятливость читательскую, а также в твердой уверенности, что нет зверька, который бы рано или поздно не вернулся к своей зверюше. Ибо Пер Гюнт приходит к Сольвейг, и ветер возвращается на круги своя, и Бог со всеми нами, аминь.

Об авторах.

Дмитрий Львович Быков.

Родился 20 декабря 1967 г. в Москве. Закончил факультет журналистики МГУ. Поэт, прозаик, публицист, телеведущий, постоянный автор журналов и газет «Известия», «Огонек», «Собеседник» и многих других. Автор многочисленных поэтических сборников. Автор романов «Оправдание», «Орфография», «Эвакуатор» (премия Аркадия и Бориса Стругацких, 2006), «ЖД», биографического романа «Борис Пастернак», вышедшего в серии ЖЗЛ (премии «Национальный бестселлер», 2006 и «Большая книга», 2006). Книга «В мире животиков», куда вошли сказки «Зверьки и зверюши», написана совместно с женой Ириной Лукьяновой и издана впервые в издательстве «Геликон Плюс» (2001), затем в «Амфоре» (2005).

Ирина Владимировна Лукьянова.

Родилась 30 июля 1969 года в Новосибирске. Окончила гуманитарный факультет Новосибирского государственного университета. Переводчик с английского. Преподавала в физико-математической школе при НГУ. С 1986 года писала и публиковала стихи и прозу. В 1996 году переехала в Москву. Автор сборника повестей и рассказов «Радость моя» (1998), повести «Кормление ребенка» (1997), романов «Document.doc» (2000), «Давно и неправда» (2003), жизнеописания К. И. Чуковского, вышедшего в серии ЖЗЛ (2007). В 2002–2003 гг. — заместитель главного редактора журнала «Ломоносов», в 2003–2004 — редактор отдела образования журнала «Карьера», с 2004 — редактор отдела образования и науки журнала «Город женщин». С 1996 года — колумнист «Собеседника». Мать двоих детей.