Неприкаянная душа.

Лариса Малмыгина. Неприкаянная душа.

ГЛАВА 1. ЖАННА.

Я стояла возле подъезда и с нетерпением ждала Жанку. Неугомонное небесное светило нещадно слепило глаза, с любопытством заглядывало за пазуху, нещадно жгло голые коленки. Но уходить в прохладу старого, исписанного вдоль и поперек размашистыми перлами тинэйджеров, подъезда не хотелось. Я блаженно, по-кошачьи, щурилась, подставляя под живительную солнечную энергию шоколадное лицо, которым так восхищались прохожие мужики, оборачиваясь мне вслед. Впрочем, мои огромные васильковые глаза и белокурые волосы при загорелой на городском пляже коже околдовывали не только представителей сильного пола; бабы поглядывали на конкурентку тоже неравнодушно: кто с интересом, а кто и с ненавистью. Волновало это меня необычайно: порой я горделиво задирала нос, изо всех сил пытаясь сделать вид, что колючие взгляды дамочек мне безразличны, а порой ревела в подушку как семнадцатилетняя девчонка, хотя в сентябре этого года объекту пристального всеобщего внимания должно будет исполниться сорок пять. Ну и пусть, подумаешь, женщине столько лет, на сколько она выглядит.

Жанка была моей младшей сестрицей, призванной злым роком смиренно донашивать вещи счастливицы, которой доставалось все новое в связи с ее удачным перворождением. Мама самоотверженно ухаживала за драгоценными дочерьми, шила обеспеченным людям обновки, а на вырученные деньги покупала нам игрушки и книги, желая лицезреть дочек счастливыми и ничем не обделенными. Папа вкалывал с раннего утра до позднего вечера, но достатка семья не видела, да и ютились мы вчетвером в двадцатиметровой каморке сталинской пятикомнатной коммунальной квартиры.

Прошли два десятилетия, мы обе повыскакивали замуж. Жанка, ослушавшись наставлений строгих родителей, упорхнула в Сибирь с хмельным трактористом, которого откопала в какой-то дремучей деревушке, поехав туда на каникулы с подругой, а потом разошлась, родив своему благоверному троих деток: девочку, девочку и еще раз девочку. А, оставшись в гордом одиночестве, без крепкого мужского плеча, поняла, что никого ближе и роднее меня у нее нет, а потому собрала в подол своих отпрысков и прикатила на соседнюю улицу. К тому времени от рака почила наша общая тетка, оставив неудачливой племяшке четырехкомнатное гнездышко на третьем этаже и три солидненьких сберкнижки. Для моего окружения лишение меня наследства стало шоком, но я восприняла утрату богатства спокойно. Равнодушия к деньгам я не испытывала, но терять сестренку из-за аппетитно шуршащих бумажек не хотелось, да и суды-пересуды изрядно расшатывают нервы. А поскольку по гороскопу я — дева, рациональность данных мероприятий подверглась моим искренним сомнениям.

Жанка появилась передо мной внезапно, будто выросла из-под земли. Глаза ее цвета созревшего персика были полны прозрачной влаги, а тонкие, изящно вырезанные губы жалобно подрагивали. Решительно тряхнув рыжей гривой и вцепившись крепкими деревенскими пальчиками в руку терпеливо ожидавшей, сестричка потащила ее в темную, пропахшую сыростью, пасть подъезда. Обмякнув, мое тело безропотно последовало за захваченной в плен верхней конечностью, которую сестра отпустила только в квартире, принадлежавшей мне и моему мужу.

— Что сказал врач? — пугаясь своего голоса, спросила я.

— У меня рак, — сотрясаясь от рыданий, мяукнула Жанка.

— И какой степени? — ощущая, как земля уходит из-под ног, а потолок начинает медленно вращаться, прохрипела я.

— Первой, метастазов вроде пока нет, но медлить нельзя. Через неделю операция, — в ее зрачках я уловила искру надежды, которая тотчас погасла.

Стремительный вальс с погребальным акцентом в моем воспаленном мозгу начал постепенно затихать, и крепко обняв ее, мою единственную и несравненную, я как-то сразу болезненно осознала, что без Жанночки не будет мне жизни, что следующие похороны я попросту не переживу. Слишком много близких проводила я на тот свет за сравнительно короткое время: папу, маму, трех теток, двух дядюшек, а также двоюродного братишку, проигранного в карты и потому повешенного негодяями в собственной комнате.

Когда заплаканная сестренка испарилась, я ринулась со всей прытью, на которую еще была способна, к стеллажам, уютно разместившимся в маленьком кабинетике нашей шестидесятиметровой квартирки, которая в эпоху Новых Русских казалась пародией на полноценное жилье. А книг у нас было много. Сколько помню себя, мы доставали их и в спекулятивные советские времена: тоннами сдавали макулатуру, мерзли долгими ночами в угрюмых очередях, дабы записаться на вожделенные тома обожаемых классиков, обменивались новинками с друзьями, даже ездили к родственникам в Среднюю Азию. Там, на прилавках маленьких узбекских магазинчиков, неизменно покоились невостребованные фолианты любимых и до поры неизвестных авторов. Обливаясь потом, мы под завязку загружали трофеями старенькие жигули и с песнями катили по раздолбанным эсесесеровским магистралям к родному уральскому городу. За нашими напряженными спинами на источниках всевозможных знаний возлежали счастливые наследники. Созерцая экзотические пейзажи за окнами, они повизгивали от удовольствия и уплетали за обе щеки очередную вкуснятину, добытую подле дороги у местных коммерсантов, а именно: арбузы, дыни, урюк или копченую казахстанскую рыбку.

Книжное изобилие, свалившееся на матушку Россию в последние годы, застало нас врасплох. Первое время я с воодушевлением сгребала с прилавков все подряд, затем стала постепенно уменьшать количество купленных экземпляров, потом перешла на мудрые справочники, постепенно осознавая, что стать обладательницей всех изданных томов просто невозможно. Но справочники мне были жизненно необходимы, так как в эпоху книжного изобилия получить компетентный совет стало легче от несловоохотливого, но предельно честного бумажного консультанта, чем падкого на деньги специалиста. Медицинская литература была моим хобби, а потому, забравшись с ногами на тахту, я впилась глазами в страницы, информирующие меня о методах лечения ненавистного всему человечеству рака.

В детстве, когда кому-то хотелось меня подразнить, все сразу вспоминали лису Алису и ее незабвенного кавалера кота Базилио. Я переживала это необычайно и дико ненавидела свое имя. Базилио в то благословенное время тоже имелся, даже целых два. Они сидели на задней парте, бесстыдно списывали у меня домашние задания, бесцеремонно провожали до дома и по вечерам устраивали разборки на тему «кто на свете всех милее?» с фанатами другой представительницы прекрасного пола; а моей соперницей по красоте была Натка Егорова, обольстительная тонкая брюнетка с зелеными томными глазками. По утрам, приходя на уроки и пряча от суровых педагогов ссадины и синяки, мальчишки воинственно поглядывали друг на друга и с нежностью на своих кумиров. Ласковых взглядов двоих Базилио я не переносила, хотя искренне уважала их за стойкость и преданность. Но когда мои воздыхатели сколотили небольшую шайку и темными ночами стали отлавливать не согласных с их компетентным мнением, забеспокоилась не только школа, но и районная милиция; а я под шумок переехала в другой микрорайон, не оставив никому нового своего адреса, благо папе моему как раз вовремя дали трехкомнатную квартиру. К сожалению, и здесь беглянке не повезло: местный авторитет, рыжий качок Димка, в которого были влюблены все девчонки класса, возненавидел меня с первого взгляда. Он дерзко дергал новенькую за косички, подкладывал на парту кнопки, приучая ее к величайшей осторожности. И снова я стала лисой Алисой, но только без верных Базилио. Прочие представители могучего пола связываться с Рыжим не возжелали. Они стыдливо отворачивались в сторону, когда их квадратный лидер изо всех сил старался обратить на себя мое внимание. Это потом я узнала, что самоуверенный Димка был по уши влюблен в меня, но тогда слез в девичью свою подушку я пролила немало.

Папочка скончался внезапно в той самой трехкомнатной квартире от инфаркта. Да и немудрено было умереть в ней, поскольку творилось там что-то невероятное. В свое время умудренные опытом друзья просили родителей отказаться от нового жилья, так как построено оно было на месте разрушенного старинного кладбища. Но, прожженные атеисты, предки проигнорировали советы приятелей. А после заселения по ночам нас стали тревожить необычные звуки, будто эхом разносившиеся по квартире: вздохи, шорохи, шелест переворачиваемых страниц старых газет, стопкой покоящихся в прихожей на стиральной машине. Я просыпалась по утрам и с ужасом обнаруживала следы от чьих-то пальцев на груди, ягодицах, руках и ногах. Папа с мамой молчали, но были подавлены и сосредоточены. Это должно было чем-то закончиться. И закончилось — папы не стало. Мы остались втроем, а потому вопрос о моем обучении в вузе отпал сам собой. После восьмого класса я поступила в здешнее медицинское училище, простившись не только с взлелеянными мечтами о любимой профессии журналиста, но и с возможностью зарабатывать приличные деньги. Годом позже Жанка тоже поступила учиться, но в ПТУ на лаборанта, дабы иметь возможность бесплатно питаться и одеваться в добротные казенные одежки. Квартиру мы поменяли на двухкомнатную, взяли небольшую доплату, чтобы как-то худо-бедно просуществовать в безденежные студенческие времена. Прошло некоторое время, и однажды я встретила его, того, о ком мечтала всю свою сознательную непорочную жизнь. На очередных танцах в доме культуры он несмело подошел ко мне, и больше мы не расставались. Поженились спустя полтора месяца после знакомства, и переехала я к мужу в другой город. Во время буйного цветения черемухи сбылась наша мечта: проклюнулся на свет божий красавчик-блондин Олежка, а через пять лет после этого знаменательного события решила осчастливить своим рождением грешную землю и Алиночка, обворожительная брюнеточка с сильным, волевым характером. Муж мой, Сергей, учился на вечернем отделении института, а я в одиночку усердно осваивала профессию воспитательницы, так как несостоявшиеся бабушки бескрылых ангелочков, игнорируя своих образцово-показательных внуков, экстренно повыскакивали замуж, став изумительными няньками для новоиспеченных мужей.

Как-то незаметно прошла молодость. Олег окончил престижный вуз с красным дипломом, а Алиночка, в девятнадцать лет став женой плечистого одногруппника, перешла на пятый курс университета, надеясь защититься тоже на «отлично». Недавно женился и мой нежный сын. Все сбережения нашей совместной жизни ушли на покупку ребятам жилья, разумеется, не без помощи любящих родителей невестки и зятя. Зато теперь мы остались одни: я и мое сокровище-муж, сделавший, между прочим, приличную карьеру при очень скромном для его положения в обществе заработке. При всех видимых и невидимых недостатках небольших зарплат у них имеется один, но большой плюс: люди, отказывающие себе в «левых» деньгах, спят спокойно.

Уже несколько лет я не работала: надоело делать вид, что зарабатываю деньги на поприще бесплатной, безучастной к судьбам так называемых простых людей, медицины, да и здоровье стало давать сбои после внезапной кончины мамы. Она умерла в ванной от сердечного приступа после того, как от нее ушел молодой муж. Он встретил «свеженькую» цветущую бабенцию моих лет и недолго думая, предложил ей свою ненадежную руку, ветреное сердце. Та приняла эти «сокровища» с невообразимой радостью, да только долго они не прожили: попали в автомобильную аварию. Воистину, подлость и предательство караются Всевышним либо на этом свете, либо на том. Иначе жизнь просто теряет смысл.

ГЛАВА 2. НЕИЗВЕСТНЫЙ.

Просмотрев один за другим медицинские справочники, я перешла на книги по практической белой магии в поисках заговоров, в которые поверила, когда мгновенно свела у себя ячмень. Лихорадочно выписывая в толстую тетрадь все, что касалось лечения онкологии, я грезила, что спасу Жанну, одновременно прокручивая в памяти всевозможные молитвы известным истинно верующим святым. Однако же, наученная горьким опытом, я по-настоящему доверяла только своим силам, отлично осознавая, что недоступное небо и на этот раз останется равнодушным к горю маленького, беззащитного, им же сотворенного человечка, до сих пор отвечающего за грехопадение праматери Евы.

Устав от монотонной работы, я сладко зевнула и прилегла на старый эксклюзивный диван, изготовленный первыми кооперативщиками в начале диких девяностых. Сие произведение высочайшего кустарного искусства никак не желало ломаться, дети «раритет» к себе не брали; продавать бэушные вещи я не умела, а потому приходилось мириться с его присутствием, дабы выбрасывать старого друга на свалку не поднималась совестливая рука. Задремала я быстро и снова почувствовала на своих губах легкое дуновение, будто кто-то невидимый ласкал жарким дыханием мой рот; затем трепетный ветерок сладкой истомой прошелся по голове, туловищу, рукам, ногам…

Неимоверными усилиями сбросив остатки сна, я рывком вскочила с дивана. Наваждение прошло.

«У самой внуки на подходе, — запивая разыгравшуюся фантазию холодной водой, подумала я, — а туда же: недозволенной любви ей захотелось. Знал бы Сергей.».

Телефонный звонок прервал обличительный внутренний монолог. Звонила Жанна.

— Нашла что-нибудь? — хрипло поинтересовалась она.

— Конечно, сестричка, тысячу методик. Мы вылечимся, обязательно вылечимся, — голоском пятилетнего ребенка, получившего только что долгожданный рождественский подарок, радостно пропищала я, — главное, сделай операцию!

— А потом? — Жанка вновь залилась слезами.

— Все будет хорошо, — авторитарным тоном всезнающего директора школы изрек мгновенно повзрослевший детеныш, — присылай Аллочку за конспектами и книгами.

Жанка отсоединилась. К слову «спасибо» я не привыкла: мне никто никогда не говорил «спасибо» видимо потому, что никто никогда у меня ничего не просил. Я делала для всех все сама, только страждущему стоило о своей просьбе подумать. Как волшебник: надо — извольте!

Алка — младший отпрыск Жанниной семьи, моя любимая племяшка, явилась минут через пятнадцать в то время, когда я раздумывала над тем, чем же мне вечером накормить изголодавшегося мужа. Стряпать я обожала, считалась в честном народе образцовой хозяйкой, но в данной ситуации осмыслить, что бы этакое мне поставить на стол к приходу боготворимого супруга, не могла. Аллочка плакала, слезы струились по ее нежным пятнадцатилетним щечкам, она вытирала их тыльной стороной ладошки, шмыгала маленьким конопатым носиком и тихонечко подвывала. Я обняла тоненькое, дрожащее тельце и почувствовала что, что бы ни случилось в этом несправедливом мире, где старики, которые не в состоянии обслужить себя, живут, проклиная свое никому ненужное существование, а молодые внезапно и нелепо умирают, я никогда, никогда не оставлю эту девочку.

По характеру последыш милой сестрицы напоминал мне Настеньку из сказки «Морозко». Старшие ее дочери были замужем, имели на две семейки трио мальчиков и дуэт супругов. И все каким-то образом умудрялись помещаться в одной четырехкомнатной квартире. На оставленные тетушкой деньги Жанна купила домик в деревне, в который они уезжали на выходные дни всей оравой, оккупируя на четверть пригородный автобус. Остальные «бабки» диковинно испарились. Куда их потратила наследница, никто не знал.

Вручив Аллочке кипу научных, и не совсем, трудов многочисленной армии изобретателей от медицины и магии, я вновь почувствовала эфирное прикосновение к своим волосам. Тихонько, про себя, я выругалась и твердо решила сходить к психотерапевту. Но тут, взглянув в испуганные глаза племянницы, поняла, что ОНА ЧТО-ТО ВИДИТ. Помертвевший взгляд девочки замер на определенном предмете, явно не внушающем ей доверия. Я резко обернулась: неясная серебристая тень метнулась к портьерам и в мгновение ока растаяла в проеме окна. Коленки мои предательски задрожали, хотя разум с пеной у рта бросился доказывать им, что это всего-навсего банальная зрительная галлюцинация. Ойкнув, Алла начала медленно съезжать по стене, конвульсивно захватывая алебастровыми устами ионизированный воздух моей обожаемой квартиры.

— Успокойся, это — игра теней, — с состраданием наклонившись над хрупким обмякшим тельцем, пролепетала я.

— А почему эту игру увидели мы обе, и сразу? — икнула бедняжка, приоткрывая черный зрачок в левом карем глазу.

— Бывают же массовые обманы зрения, — поглаживая блестящие рыжие волосы трусишки, натянуто улыбнулась я, — например, пресвятая Богородица не раз являлась народу.

— Наверное, — шмыгнула носом Аллочка, метлой выметаясь в коридор.

Наконец-то я смогла сесть на диван и серьезно обо всем подумать.

Родилась я 13 сентября в глухую полночь. Не придавая этому значения в молодости, в зрелом возрасте я стала обращать внимание на то, что порою со мной творятся, мягко говоря, необъяснимые вещи. Возможно, виновата в этом чертова дюжина, возможно, просто обстоятельства, но только стоит кому-то обидеть меня, заставить заплакать, через некоторое время у него возникают серьезные проблемы в жизни. Я не желаю никому зла, стараюсь не обижаться на обидчиков, зная про грустные последствия, ожидающие их, но жизнь распоряжается по-своему. То же случилось и с моей Жанкой. Когда умирала от рака тетка, сестричка, зная про завещание, заблаговременно оформленное на ее имя, не приехала ухаживать за страдалицей и хоронить ее. Она без особой благодарности приняла у благодетельницы высланные ей на дорогу деньги, а затем просто исчезла с нашего поля зрения. Весь утомительный процесс ухода за умирающей, а также душещипательные проводы на тот свет легли на мои хрупкие плечи. Сначала я плакала от отчаяния, стирая испачканные простыни и пеленки несчастной, которая, ко всему прочему, не желала признавать памперсы, бегая по магазинам за продуктами, так как тетушка, несмотря на страшную болезнь, обладала повышенным, не свойственным онкологии, аппетитом, прибирая насыщенную человеческими испражнениями квартиру. Потом успокоилась. Но даже в самое трудное время, покорно подставляя фиолетовые ягодицы под жуткие шприцы с сернокислой магнезией, чтобы снизить высокое кровяное давление, которое в те страшные дни преследовало бесплатную сиделку и уборщицу, я не хотела зла Жанне.

И еще: иногда я знаю то, чего совсем не знаю. Например, представляют мне совершенно незнакомого человека, а имя его уже настырно крутится в моей голове. И не только имя. Но и отчество, фамилия, место жительства.

После ухода в мир иной папы, мама осталась одна, ни за что не соглашаясь переехать ко мне в соседний город. Она каждый божий день ходила на кладбище, жгла ночами перед иконами свечки и тихо угасала. Тогда и посоветовали ей люди пустить в дом квартирантку — молодую женщину с десятилетним ребенком. Не зная об их совете, однажды, лежа на своем раритетном диване, я увидела под потолком такую картинку: крашеная блондинка Роза ходила по квартире моей юности и вытирала пыль с полированной мебели мокрой тряпкой, чего моя требовательная родительница не разрешала делать нам строго-настрого, объясняя запрет тем, что «полировка после воды всенепременно побелеет». Около злостной нарушительницы хозяйских законов бегал мальчик и изъяснялся с нею на пальцах.

— Его зовут Альберт, — с готовностью шепнули мне на ухо, — позвони домой.

Звонок не принес сюрпризов.

Роза с сынишкой прожила у мамы довольно долго, но потом вышла замуж и исчезла, забыв заплатить за квартиру и прихватив на память о совместной жизни новую норковую шапку хозяйки. В милицию мы заявлять не стали: бог с ней, крашеной блондинкой, ее и так жизнь наказала, наградив глухонемым ребенком.

А спорить вы с собой умеете? Мне постоянно приходится оппонировать кому-то неведомому, защищая свои интересы.

— Нельзя, — говорит он мне, — нельзя грубить старшим.

— А если этот старший, спекулируя возрастом, хамит окружающим? — удивляюсь я.

— Все равно, — пищит зануда. — Старики прожили трудную жизнь, у них не в порядке нервы.

— Значит, нужно усложнять существование тем, у кого трудная жизнь впереди? — интересуюсь я.

— Нельзя, — шепчет упрямец, — в библии сказано…

И назло докучливому полемисту я врубаю музыку и наслаждаюсь временной передышкой, после которой он снова заводит разговоры на аморальные темы.

— Шизофрения, — ворчу я, прекрасно осознавая, что не будет мне в этой жизни покоя, потому что покой не для меня.

Несмотря на мое невольное общение с потусторонней силой, с финансами нам не везет. Неизменно находится субъект, которому нужна материальная помощь; мы вкладываем в него деньги, мечтая о тех счастливых временах, когда наконец-то поживем для себя. Только эти времена никак не хотят наступать. А самый большой шок мы пережили в начале девяностых, когда кучка предприимчивых чиновников от правительства оставила нас буквально без копейки, превратив в мыльный пузырь все, что мы накопили за первую, самую работоспособную половину жизни. Попросту, не церемонясь, залезли в наш карман, выгребли из него «бабки» и, не извинившись, не получив никакого срока от «самого справедливого суда в мире», мимикрировав, остались на своих высоких постах, создавая коррумпированное общество расхитителей и убийц. Наказали высшие силы высокопоставленных кидал или нет — мне неведомо. Но что поделаешь, утраченного не вернешь, а жить дальше нужно. Жить и раны зализывать.

ГЛАВА 3. ДОМОВОЙ.

Как-то незаметно прошел месяц. Жанну прооперировали, и чувствовала она себя, вроде бы, неплохо. Хороший уход в онкологическом стационаре — разумеется, не бесплатно — наше постоянное внимание сделали свое дело: сестра стала улыбаться. Я молилась за нее и даже несколько раз посетила церковь. Жанночку выписали из больницы, сказав, что она практически здорова. Поднатужившись, Лена, Ксюша и Аллочка приготовили чудесный ужин, на который приехали Олег с женой Олей, да Алинка с мужем Артуром. Сергей как всегда был в командировке, а я как обычно представляла старшую пару Смирновых в единственном числе.

Почувствовав на себе внимание взрослых, Жанночкины внуки мгновенно преобразились в краснокожих хулиганов. Получив милостивое разрешение от доброй бабушки, плоды зарегистрированной любви разделись до трусов и, издавая дикие вопли, опрокидывая все, что попадалось на пути, неистово поскакали на клюшках и швабрах, даровито изображая лихих наездников. Изловчившись, самый старший из «индейцев» схватил за хвост серую кошку, намереваясь содрать с нее скальп. Но излишне строптивая жертва не согласилась с его воинственными намерениями: она истошно заголосила, талантливо подражая своему мучителю. Я искоса взглянула на милое семейство сестрицы, стараясь найти в лицах родственничков хоть малую толику жалости к пушистой страдалице.

— Ах вы, маленькие фашисты! — возмутилась Алинка, искренне обожавшая животных.

— Отпустите Мурку, — несмело одернула племянников покрасневшая от стыда Аллочка.

— А ты не лезь не в свое дело, — огрызнулся один из зятьев, светлоокий Толик, показывая золовке веснушчатый кулак.

Мальчишки застыли в недоумении, не зная, к чьему компетентному мнению стоит прислушаться, но злополучную животинку выпустили.

Наступило молчание. Воспользовавшись тишиной, я тотчас поинтересовалась у сестры, собирается ли она лечиться дальше по всезнающим моим книгам. Скорчив недовольную гримаску, Жанна отмахнулась от меня, как от назойливой мухи. Зная ее необычайное упрямство, настаивать на профилактике заболевания было бесполезно, а потому, вздохнув, я нехотя подчинилась злой воле неразумной хозяйки несчастного, истерзанного скальпелем, тела.

А дома меня ждала Марго. Совсем недавно ее я нашла в виде жалкого промокшего комочка во дворе соседнего дома. Черная, пушистая, удивительно умная, она сразу завоевала любовь всего нашего семейства. С прибытием загадочной кошки я перестала чувствовать нежные прикосновения невидимого существа, которые боялась, но которые ждала. Визит к психотерапевту, по такому случаю, пришлось отложить до худших времен. Все свободные часы, за неимением внуков, я отдавала очаровательной питомице. Марго, непокорная и гордая по натуре, приучилась есть фрукты и овощи, справлять естественные потребности на унитазе, кокетливо подавать лапку, здороваясь с гостями. Казалось, она понимает меня с полуслова: стыдится, когда ее ругают и радуется, когда ее хвалят. Только ночами, на полнолуние, кошара таинственным образом исчезала. Пробовали искать ее — бесполезно. Тогда решив, что чернушка прячется от дотошных людей за мебельной стенкой в гостиной, мы обреченно махнули рукой. Каждое живое существо имеет право на свободу.

В тот незабываемый день я сидела с томиком обожаемой мною Дарьи Донцовой, к которой меня приучила дочка, на «любимом» мною кооперативном диване. Был полдень, но супруг на обед не торопился. Я начинала нервничать, так как мобильник Сергея был вновь недосягаем. Грохот падающей посуды заставил меня последовать на кухню. В царстве кастрюль и сковородок все стояло на месте. Марго, неловко примостившись возле батареи центрального отопления, свирепо таращила глаза на угол за холодильником. Я оглянулась: небольшое, серое существо, похожее на старичка-боровичка из мультика моего детства, толстенькое и бородатое, забилось в потайное местечко, видимо, надеясь укрыться от посторонних взоров. Взглянув на меня небесно- голубыми, неожиданно ясными глазами из-под кустистых, седых бровей, странный дедуля еще сильнее вжался в облицованное отечественным кафелем укрытие. Чувствуя, что легкомысленный потолок вот-вот обвалится мне на голову, стараясь устоять на ватных ногах и унять дикое сердцебиение, я почему-то тоненьким, младенческим голоском пропищала:

— Кто вы?

Толстячок заерзал, замотал реденькой бороденкой, сомкнул пухленькие ладошки и прижал их к груди.

— Пожалуйста, не бойтесь меня, я сама боюсь вас, — ощущая себя полной идиоткой, попыталась уговорить я молчаливого визитера.

— М… м, м… гу…, - мягко ответил мне необщительный гость.

— Кто вы? Давайте познакомимся! — не отставала я от кроткого привидения.

— Хм., Хм., - прошамкал пришелец, с интересом оглядывая с ног до головы назойливую прилипалу.

— Хозяйка этого жилища будет вашим другом, если вы не собрались ограбить ее дом, — глупо улыбаясь, пообещала я.

— Меня зовут Карлос, — приглушенно прошелестел призрак. — Не извольте беспокоиться: я сам хозяин этой замечательной квартиры.

— А — а, домовой! — обрадовалась я, понимая, что ничего не понимаю.

Пришла пора спешно вызывать «скорую» и вопить истошным голосом: карету мне, карету!

Психушка находилась в соседнем квартале за глухим высоченным забором, неумело окрашенным в зеленый ядовитый цвет, отбивающий желание у прохожих менять крошечные, непомерно дорого оплачиваемые квартирки на просторный бесплатный казенный дом.

— Вы считаете меня красивой галлюцинацией? — обиделся бородач. — А зря. Маргарита скажет, что это не так.

Неблагодарная черная бестия согласно закивала умильной предательской башкой.

И тут оглушающе прозвенел звонок. Я вздрогнула и пустилась стрелой в коридор. Приехал на обед долгожданный супруг, вернее его, как дорогостоящую посылку, бережно доставил адресату улыбчивый водитель Андрей, который частенько и с превеликим наслаждением дегустировал мои гастрономические изыски. Впрочем, я обожаю кормить. Совершенно всех, кто подвернется под руку: людей, собак, кошек, птичек. Особенно птичек. Кормушки для них развешаны в нашей квартире на каждой форточке. Возле подъезда я оборудовала нечто, похожее на кафешку для дворовых животных. Вначале уважаемые соседи, обозревая выброшенную, по их мнению, добротную еду, крутили пальцами возле умных своих висков, а потом привыкли. И потихоньку сами стали выносить разнообразный корм для обреченных на голодную смерть хвостатых жителей родного микрорайона.

— Обед готов? — муж сиял, как начищенный самовар, и подозрительно оглядывал мою растерянную физиономию.

— Угу, — не отвечая на улыбку царственного супруга, промычала я и, спотыкаясь, поплелась за ним на готовую преподнести новый сюрприз коварную кухню.

Марго на ней не было, Карлоса тоже.

До позднего вечера блудливая котяра где-то скрывалась.

А я не находила себе места, мучительно пытаясь разобраться: было ли увиденное в столовой на самом деле. К ужину проголодавшаяся Марго внезапно появилась на кухне, лениво подошла к своей тарелке и с трогательным аппетитом доела остатки свиного гуляша. А потом лукаво покосилась на меня. И я была готова поклясться всеми святыми, что она ухмыльнулась, полуобнажив крепкие, острые клыки. Мне стало не по себе, но Сереге, вернувшемуся домой раньше обычного времени, я ничего о дневном визитере не рассказала: усталый супруг нуждался в покое и отдыхе.

Легли спать мы довольно рано, утомленный муж сразу отключился, а я долго крутилась в постели, прислушиваясь к каждому шороху. Стояла тишина, только изредка кто-то неведомый вздыхал и надоедливо шелестел газетами. Где-то, отчаянно призывая вакантного усатого кавалера, завывала озабоченная продолжением рода кошка, да иногда бегал вверх-вниз нещадно эксплуатируемый лифт. Казалось, домовой и веселая черная бестия остались в далеком детстве; долгожданный покой расслабил мои утомленные члены. Я блаженно зевнула, но тут возле моего носа проявилась язвительная улыбка белозубой Маргоши. Она стала медленно разрастаться в разные стороны, постепенно заслоняя собой вдохновенное лицо бездумно почивающего Сергея.

— Хорошо-то как, — польстила я пушистой колдунье и стала проваливаться в тягучую, медовую бездну.

Вдруг что-то живое и мохнатое коснулась моего лица. Ожидая увидеть эксцентричную животинку, я неохотно приоткрыла глаза и тотчас же вскочила с кровати. Передо мной висел в воздухе недавний призрачный посетитель. Сердце учащенно забарахталось в грудной клетке, призывая разбудить мужа, но дальновидное привидение прислонило к губам указательный палец и поманило меня в сторону кухни. Словно загипнотизированная, я подчинилась его воле.

На кухонном столе горел ночничок, которого у нас отродясь не было. За ним сидел широкоплечий мужчина в черном капюшоне и что-то писал.

— Это сон, — сказала я себе и шлепнулась на табуретку возле писаря.

Он неспешно поднял тяжелую голову. Лицо таинственного незнакомца нельзя было назвать некрасивым, и в то же время оно отталкивало от себя чем-то неуловимым, но вполне осязаемым.

— Как в американском ужастике, — продолжая исследование диковинного визитера, подумала я.

Черные кудри тугими змеями обвивали его мощные плечи, огромные бездонные глаза, с ненасытностью всасывающие собеседника в свои неизведанные глубины, испытывающе устремились на мою скромную персону, а белоснежные зубы насмешливо сверкнули ослепляющим жемчугом из-под больших властных губ.

— Кто вы? Как вы сюда попали? Это наша жилплощадь. Сейчас вызову доблестную милицию, — памятуя о драгоценном сне уставшего кормильца, отрешенно прошептала я.

— Меня звать Мадим, сударыня. Хм, ваша квартира? Весь мир — мой дом, потому что я повелеваю страшной силой, способной превратить в развалины целые материки, — голос его, глухой и печальный, будто сладкой патокой вливался в мой воспаленный мозг.

Пришелец, не раскрывая рта, передавал свои мысли на расстояние, а я каким-то образом внимала его абсурдным речам.

— Чем вас прельстило мое скромное жилище, господин международный террорист? — растерянно съязвила я, — И сколько килограммов тротила под вашим плащом?

— Я — дух стихии, Алиса, — тяжело усмехнулся развенчанный боевик. — Вы — не такая как все люди, а потому мне велели найти вас.

— Для чего? — «не такой как все» стало по-настоящему страшно. — Я в чем-то провинилась перед Сатаной?

— Непростительно ошибаетесь, — взорвался неизвестный. — Мы — не злые силы, мы — силы природы. Мы женимся и размножаемся, смешиваясь с человеческой средой; мы знаем все, что происходит, мы можем производить потомство, но Творец не дал нам бессмертной души. Вы, люди, — великие грешники. Нет такого греха, который не совершило бы человечество. Мы грешим меньше, и зависть не дает нам покоя. Почему Всевышний так несправедлив?

— Это вы спрашиваете у меня, простой женщины? — покрываясь омерзительно-щекочущими мурашками, преувеличенно вежливо поинтересовалась я.

— Вы — не простая, — прищурил орлиные глаза капюшон, — вас Он послал в этот мир не случайно.

— На каких фактах основаны ваши умопомрачительные заключения? — заново удивилась я.

— На знании законов бытия, — не растерялся потусторонний болтун. — Вы должны мне помочь обрести душу.

— Но как? Коим образом?

— Об этом узнаете позже, — неожиданно вскочил на ноги призрачный демагог. — До скорого свидания, прекрасная землянка.

Мадим растворился в воздухе словно банальный дым от банальной сигареты. Потрясенная, я затравленно огляделась по сторонам. На кухонном столе, возле старинного медного светильника, важно восседала Марго. Над ее головой парил в воздухе Карлос.

— А слона-то я и не приметил, — зачем-то продекламировала я старика Крылова.

— Спокойной ночи, — провещал невыразительным голосом домовой.

— Ага, — согласилась я с ним и пошла в спальную, чтобы остаток темного времени суток забыться тяжелым сном.

— Послушай, дорогой, твоя жена смотрела ночью обалденный сон, — промурлыкала я, проснувшись к одиннадцати часам утра, так как была суббота.

Муж, упакованный в дорогой синий костюм, стоял возле супружеского ложа с вчерашним ночничком в руке. Поцеловав мою золотую макушку, он рассмеялся:

— Что за обворожительную вещичку ты притащила домой, Алиска? Раритетная лампадка!

Если бы над головой мгновенно разверзся потолок, а оттуда грянул гром, и сверкнула молния, это бы так не поразило меня. Выходит, весь кошмар, который я в избытке прочувствовала ночью — чистая правда, следовательно, я кому-то что-то должна.

ГЛАВА 4  МАДИМ.

Неделю Марго ходила, притворяясь обыкновенной домашней кошкой. Целых семь дней я жила в постоянном напряжении: отчего-то с нетерпением ждала Мадима и до колик в животе боялась его появления. Жанне и Сергею о своих необычайных знакомствах я решила не рассказывать, опасаясь их справедливых насмешек. Да и какой нормальный человек поверил бы в существование привидений и домовых? А в улыбающихся черномазых кошек? Разве только ребенок. Но муж, сестра и даже наследники давно вышли из детского возраста, а потому шансов на понимание у меня не было. Время от времени я бегала к Жанке, чтобы помочь ей по хозяйству. А однажды я застала ее в ванной: безмозглая сестричка, наслаждаясь ароматной пеной, безмятежно возлежала в горячей воде.

— Что ты делаешь? — испугалась я. — Тебе нельзя париться, дорогая.

Мстительно усмехнувшись, вредина резво замотала мокрой непутевой головенкой, стараясь обдать надоедливую советчицу тысячами мельчайших водных частиц.

— Подумаешь, нельзя, — пошевелила пальцами на ногах купальщица, — я здорова, буду жить долго-долго, а потому переживу тебя.

Оптимизм сестры мне понравился, но паровые процедуры после операции вызвали бурю негативных эмоций. Я бурей ворвалась в ванную и силой вытащила упрямицу из благоухающего кипятка. Она в отчаянии набросилась на меня с кулаками, но потом внезапно успокоилась и, накинув махровый халат, холодно процедила сквозь зубы:

— Тебе никогда, слышишь, никогда не понять меня, так как ты всю свою жизнь прожила в городе, а я — в глухой деревушке. Там, в разбитом старом домишке, я мечтала о ванне, наполненной теплой водой, о чистом асфальте вместо грязной жижи под ногами, об отпуске на море, о деньгах, которые у тебя были и которых не было у меня. Почему все хорошее досталось тебе, а мне только плохое? Теперь же, когда у меня есть квартира, ванна, город, «бабки», мне нельзя воспользоваться этими благами!

Ледяной, чужой голосок ее постепенно зашелся в рыданиях. И тогда я рывком схватила несчастную сестричку за плечики и почувствовала, что тоже плачу: о ее невезучей жизни, несбывшихся надеждах, о том плохом, что было и должно произойти.

Расстались мы с Жанночкой друзьями. Она пообещала мне беречься, я же, по ее настоятельной просьбе, дала слово меньше контролировать младшую сестру.

В ту ночь он пришел снова, но на этот раз я оказалась дома одна. Сергей уехал в командировку, оставив меня на беспутную кошку. Довольный создавшейся ситуацией, Мадим ворвался в мою спальню и наклонил гордую голову в смиренном поклоне:

— Я долго ждал этой ночи, Алиса. Сегодня, именно сегодня, я получу бессмертную душу, если ты исполнишь мое заветное желание.

Стоя в длинном атласном халате, я разбирала постель. Странно, но внезапное появление таинственного визитера меня не испугало. Напротив, безразличие ко всему, поселившееся в моем сердце после нелепого, опасного для жизни купания взбалмошной сестрицы, заставило «не такую как все» спокойно перенести его появление.

— Желание? Какое желание? Мы перешли на ты? — устало поинтересовалась я.

— Да, так ближе, — сверкнул мятежными очами дух. — Согласись выйти за меня замуж.

Ничего себе! Мне стало дурно.

— Мадим, я замужем, я — старая сорокапятилетняя тетка, — как можно мягче проговорила я. — Оглянись вокруг: на улицах планеты много молодых и красивых девушек. Пообщайся с ними. Возможно, кто-то и возжаждет иметь мужем столь привлекательное привидение.

— Я не привидение, — презрительно процедил сквозь зубы призрак, — я — элементал. А сорок пять лет — детский возраст. Мне — две тысячи шестьсот пятьдесят четыре года.

— Тебе мало такой большой жизни? — поразилась я.

— Да, я хочу существовать вечно.

— Но я не буду жить вечно на земле, — покачала головой я. — Лет через двадцать-тридцать я перейду в другой мир, абсолютно не ведая: плохой он или хороший.

— Тот мир прекрасен, Алиса, и я отправлюсь туда вместе с тобой, — мечтательно произнес Мадим.

— Я состарюсь, — с горечью вымолвила я. — Ты станешь жить с безобразной древней каргой: беззубой, морщинистой, со слезящимися глазами?

— Ты будешь молодой, красивой и здоровой до конца своего существования на этой мерзкой планете, — вкрадчиво пообещал элементал.

— Каким образом я избегу неминуемой участи божьего одуванчика? — ахнула я. — А мой муж? Что будет с ним?

— Его мы женим на какой-нибудь смазливой девице. Он сам уйдет от тебя. Ты — необыкновенная, Алиса. Неужели ты не заметила, что, будучи матерью взрослых детей, больше похожа на двадцатипятилетнюю девушку? — торжественно провозгласил льстец.

Это было уж слишком! Обливаясь потом, я искала спасительные слова, чтобы опровергнуть данную явную ложь, но не находила их. Я призывала на помощь всех святых, но ангелы покинули меня, оставив один на один с искателем вечной жизни.

— Так чем же я отличаюсь от других, Мадим? — сдавленно прохрипела я.

— Самая прекрасная женщина на Земле родилась в полночь тринадцатого числа, — объявил потусторонний демагог. — Темные силы, мечтая сделать ее своею, дали ей ум и красоту. Господь же, веря в непогрешимость красавицы, вложил в ее тело чистую, светлую душу.

— Так и сосватай ее, привидение! — чувствуя внезапный прилив сил, деловито предложила я.

— Она передо мной! — тяжело опустился на колено призрак. — Тебя не трогают бесы и опекают ангелы, а потому ты бессмертна. Стань моей женой, Алиса.

— Наверное, Сатана сам не прочь забрать такое сокровище себе в заложницы? — морщась от близости настырного фантома, съехидничала я.

— Отнюдь. Свет и тьма заключили между собой соглашение, — осуждающе покачал головой пришелец.

— Неужели добро и зло иногда приходят к общему знаменателю? — радуясь негативной реакции незваного гостя, язвительно пропела я.

— Да, довольно часто, иначе уже давно не было бы Земли и вас, людей, — бесцеремонно рассматривая мои босые ноги, удовлетворенно хмыкнул визитер.

— Прежде, чем выходить замуж, надо развестись со старым мужем, а потом зарегистрироваться в ЗАГСе с новым, — решила схитрить я. — У тебя есть паспорт, Мадим? У тебя есть фамилия? А где мы будем жить, драгоценный дух? На графских развалинах или у меня в квартире, которую придется разменивать, ведь она принадлежит и супругу? А как я представлю тебя собственным детям?

Я наигранно улыбалась, и претендент на мою руку заколебался. Он долго думал, испытывая мое терпение, но, наконец, мозги его пришли в некоторое движение:

— Хорошо, Алиса, я подожду, — покорно проговорил элементал. — Недолго. Только помоги мне с паспортом. Кстати, какая фамилия устроит супругу Страшной Силы?

— Ужаснова, — глупо хихикнула я. — А с документами помочь не смогу, и жениться ты можешь на моей сестре Жанне, она — прекрасная женщина, мгм, детского возраста, мы с ней — сестры, значит, и она не такая как все. Вы будете очень хорошей парой.

Я, несомненно, льстила надоедливому привидению.

— Нет, драгоценная, Жанна скоро преставится, — сумрачно изрек фантом. — Ни добрые, ни злые силы не прощают предательства.

— Кого же предала моя сестра? — невольно ахнула я.

— Какая ты наивная, — вздохнул Страшная Сила и, послав мне долгий прощальный взгляд, в котором сквозило откровенное разочарование провалившейся сделкой, молниеносно растаял в воздухе.

Я, потрясенная щепетильным разговором, не раздеваясь, кулем повалилась в постель. Сон пришел мгновенно, а утром, распахнув глаза, я обнаружила возле своего изголовья сладкую парочку: Маргариту и Карлоса. Болтаясь над кроватью, будто первомайские шары, они терпеливо дожидались моего пробуждения.

— Доброе утро, господа, — уже ничему не удивляясь, ворчливо приветствовала я их. — Как дела?

Кругленькая физиономия старичка-боровичка казалась смущенной, он нерешительно переглядывался с черномазой предательницей и, очевидно, боялся заговорить со мной. Наконец, состряпав забавную гримаску, домовой неуверенно прошелестел:

— Мы хотим помочь тебе отделаться от жуткого Повелителя Стихий.

— И чем же он вам, сударь, не нравится? — я нарочито грозно сдвинула брови. — Привлекательный мужчина и, к тому же, обалденно могущественный. Разве не вы притащили его ко мне?

— Он вышел на тебя сам, Алиса, — потупил лживые глазенки Карлос.

Перевернувшись через голову, Марго согласно закивала умильной мордой.

— Хозяева любят примерных квартирантов, а потому я уважаю Сергея, — польстил мне большой воздушный шарик, — и не желаю, чтобы он бросил тебя даже ради смазливой элементалки. Маргарита тоже восхищается вашей до чрезвычайности дружной семейкой!

Кошка, обнажив в плотоядной улыбке — теперь-то я точно поняла, что она умеет улыбаться — белые клыки, промямлила что-то типа: м-мда.

— Как вы хотите помочь мне, господа хозяева? — сладко потягиваясь в мягкой постели, лицемерно промурлыкала я.

— У тебя есть большой любящий друг из светлого мира, Алиса, — самоуверенно заявил домовой.

— Кто он? — наигранно зевнула я и подумала, что похожа на ненормальную.

Как это называется в психиатрии? Кажется, мания. Или психоз? Или шизофрения? Надо бы почитать справочник.

— Хесед — ангел Любви и Сострадания, — не отставал от меня Карлос.

— Когда же он успел втюриться в меня? — удивилась я. — И за какие совершенства я стала возлюбленной небожителя?

— Год назад, — взлетел к потолку старичок-боровичок, — когда ты, наперекор всеобщему мнению, своими нежными ручками строила столовую для бродячих животных. Он понял, что ты не только красива, но и добра, что, к сожалению, встречается нечасто.

— Это его прикосновения чувствовала я время от времени? — внезапно догадалась я.

— Да.

Спокойно, Алиса, спокойно!

— Почему после появления у нас Марго таинственный гость исчез?

— Маргарита, искренне обожая образцового хозяина, защищала его от твоей измены, — дружески потрепал по загривку маленький воздушный шарик домовой.

— И небожитель покорился обыкновенной кошке? — не поверила я.

— Сострадание к твоему непорочному мужу заставило уйти Хеседа, — вздохнул дух. — Сергей боготворит тебя.

— А при чем тут эта животинка? — вытянув руку, я беспардонно дернула за хвост черную бестию.

— Ангелы живут в гармонии с природой, — нахмурил кустистые брови персонаж из мультфильма.

Все встало на свои места. Поднявшись с постели, я пошла в ванную, а там взглянула на себя в зеркало: на мать взрослых детей смотрела очаровательная двадцатилетняя девушка. Мадим оказался прав.

Удивление мое сменилось восхищением, восхищение — радостью, радость — счастьем. Но недолго длилось это обворожительное состояние: внезапно я вспомнила, что Жанна должна умереть.

ГЛАВА 5. ИЗМЕНА.

— Мама, ты сделала пластическую операцию? И когда только успела: я не видела тебя всего неделю. К тому же, вчера мы говорили с тобой по телефону, — тараторила Алинка, вваливаясь в свой отчий дом.

— У меня есть хороший знакомый, который шлепает такие операции очень быстро, — моментально отреагировала я на каверзный вопрос дочери.

Ни за что не буду вмешивать в личные неприятности обожаемую наследницу!

— Какая ты стала красивая, мамочка, а какая молодая: мне в подружки годишься, — обхаживая меня по кругу, приговаривала Алиночка, — ну подскажи адрес этого чудесного доктора: посоветую Катюше немного освежиться.

Катюшей она звала непривычно юную свекровь.

— К сожалению, он…испарился, мгм, улетел, не знаю куда. Но если скоро появится, я обязательно сообщу тебе, — самозабвенно врала я, отлично понимая, что врать грешно.

Устав от комплиментов, прелестная жена моего зятя, мило потупив глазки, сообщила новую головокружительную новость: она ждет ребенка.

Скоро сногсшибательными вестями завалит меня по самую макушку!

— А как же защита диплома? — спросила я, фальшиво улыбаясь во весь рот.

— Роды в январе, до защиты ребенок подрастет, да и разве ты не поможешь мне? — неосмотрительно плюхнулась на диван Алина. — Мама Артурика сутками на работе.

Надо бы отучить ее от этой дурной привычки! Диван — не батут, может и развалиться, да и малышу акробатические упражнения будущей мамаши могут повредить.

— Конечно, родная, конечно помогу, — перспектива стать бабушкой в двадцать лет меня позабавила, но я искренне порадовалась за нас всех.

Давно хотела внучку, чтобы петь ей колыбельные, рассказывать сказки, завязывать на родной головке огромные банты. Надо бы позвонить на мобильник Сергею, да ладно! Пусть дочь сама ему сообщит о том, что скоро великолепный господин Смирнов станет дедом.

Будто сговорившись с сестрицей, навестить меня решил и Олег.

— Знаешь, мама, такая история: у нас будет сын, — поцеловав меня в щеку, сообщил он.

— Когда? — не зная, как реагировать на признание первенца, пролепетала я.

— Ты не рада? — удивился мой большой мальчик. — А я думал..

— Конечно, рада. Поздравляю тебя, — отлично понимая, что воспитание обоих младенцев ляжет на мои плечи, лицемерно засмеялась я.

— Надеюсь, ты поможешь нам? Теща с утра до вечера на работе.

Наш взрослый ребенок переминался с ноги на ногу.

— Конечно, я помогу вам, — представляя себя, бегающей от одной колыбели к другой, невольно вздохнула я.

Но это были мои внуки, дети моих детей.

— Да, мам, у тебя отличный крем, ты здорово выглядишь, почти, как моя жена, — внезапно повеселел Олег. — Ну, пока. Передавай привет папе. До встречи!

Успешный продолжатель рода Смирновых торопливо чмокнул меня в нос и улетучился, напомнив мне своим мгновенным исчезновением незадачливого соискателя руки его злополучной матушки.

А что бы сказал Мадим, узнав, что хочет в жены бабушку, обремененную двумя вопящими свертками?

А потом позвонила Жанночка.

— Алиска, — надрывно орала она в трубку, — я взяла путевку в Сочи, присмотри тут за моими!

— Ты с ума сошла, тебе нельзя, ты еще не выздоровела, — отчаянно взмолилась я.

— Нарушаешь договор? — огрызнулась рассерженная сестричка. — Обещала же.

— При твоем заболевании, дорогая, греться на солнце противопоказано, — вспоминая предсказание духа, я чуть не плакала.

— А ну тебя, — разозлившись, Жанка бросила трубку.

Стало непривычно тихо. Опустошенная, я подошла к окну: на подоконнике сидела Марго и читала книгу. Да, я не оговорилась. Кошка, увлеченно уткнувшись мордой в справочник по педиатрии, перелистывала его страницы длинными кривыми когтями.

Прошли две недели, Мадим не появлялся. Жанка звонила с моря, счастливая и довольная. Серега искренне восхищался моей приобретенной молодостью. Марго умело притворялась обыкновенной черномазой кошкой, а Карлос пропал. Я наслаждалась маленькой передышкой, которую мне даровало небо. Знакомые и соседи с любопытством присматривались ко мне, интересовались пластической операцией, но особых ахов и охов я от них не слышала, что меня чрезвычайно удивляло. На улице ко мне подходили знакомиться зеленые юнцы, годящиеся мне в сыновья.

Передышка длилась недолго. Однажды Сергей пришел с работы необыкновенно мрачный и угнетенный.

— В чем дело, милый? — обеспокоено спросила я.

— Знаешь, Алиска, я никогда тебя не обманывал и теперь не хочу, — решительно произнес единственный и неповторимый. — Ты очень красива и еще будешь счастлива. Я же, — Сергей замялся, — встретил другую женщину, которую полюбил с первого взгляда, а потому оставляю тебе квартиру и ухожу к ней.

— За что? — мелькнуло в моей многострадальной голове, и последнее, что увидели мои потрясенные глаза, был встревоженный взгляд бывшего уже мужа.

Наверное, прошло много времени, как я потеряла сознание. За окнами настороженно темнела ночь, тикал назойливый будильник, на кухне капала вода. Не понимая, где я и что со мной, я тупо смотрела в белеющий потолок. Около кровати сидела Маргарита, за ней в воздухе висел Карлос.

— Не плачь, — попросил меня домовой, — он вернется.

— Он не вернется, — глухо сказала я, — он ушел навсегда. Зачем он бросил меня?

— М-магия, — изрекла мудрая кошка, — м-магия и м- волшебство.

— Он полюбил другую, — игнорируя словеса неразумного животного, всхлипнула я. — Как же теперь я буду жить без него, что я скажу детям?

— Они все поймут, — тихо отозвался Карлос, — они поддержат тебя.

— У меня нет работы, денег, — пожаловалась я призраку.

— Ты не испытаешь нужды, — ответил мой новоявленный друг, — не будь я домовой.

Спустившись вниз, он обнял меня и ласково погладил по голове. Рывком прижавшись к доброму привидению, я почувствовала себя защищенным ребенком, у которого все будет хорошо. И мне стало совершенно безразлично, что пухлая грудь нежданного защитника напоминает густое- густое облако, и висок мой проваливается в эту вязкую густоту. Я ощутила понимание, опору и, наконец, успокоение.

А утром меня разбудил телефонный звонок. Приехала с югов Жанка.

— Привет, Алиска! — радостно орала она в недоумевающую трубку. — Чо редко приходила к моим? Между прочим, они — твои племянницы.

— Между прочим, у меня есть и свои дети, а к твоим я ходила каждый день, — устало пробормотала я.

— Но ты бывала у них совсем понемногу, — раздраженно настаивала сестричка.

— Как отдохнула? — перевела разговор на более приятный предмет я.

— Прекрасно. Приходи, поболтаем, — стремительно отсоединилась отпускница.

Карлоса нигде не было, а мне так хотелось поговорить с призрачным утешителем, увидеть его славную толстенькую фигурку с умными, все понимающими глазами. Марго исчезла тоже. Оглядев опустевшую квартиру, я заплакала. В шифоньере отсутствовала одежда Сергея, в прихожке — его обувь, в ванной — зубная щетка и бритвенный прибор. Как мог он, бросив меня в бессознательном состоянии, спокойно собирать свои вещи?

Снова зазвонил телефон.

— Куда ты пропала? Я жду тебя уже битый час! — словно сорока, заверещала Жанка.

Сестре нужны были уши, а потому, вздохнув, я нехотя стала натягивать на себя что-то из того, что носят на теле брошенные женщины.

Через пятнадцать минут меня радостно тискали две загорелые руки.

— Ты стала ягодкой, сестричка, — поцеловала меня в щеку Жанночка, — пойдем пить кофе и пообщаемся.

Мы прошествовали на кухню и уселись за маленький, уютный столик. Племянниц и их отпрысков дома не оказалось, так что мы смогли вволю наговориться.

ГЛАВА 6. БРОШЕННАЯ ЖЕНА.

Деньги у Жанны были, хранила она их на обучение Аллочки, хранила, да после страшного диагноза, поставленного ей недавно, решила хоть напоследок насладиться радостями бытия. Кто знает, сколько ей жить осталось! А тут еще горящая путевка подвернулась — ну как не воспользоваться появившейся возможностью? Собрала свои вещички, да рванула на юг. Еще в поезде познакомилась с Юрой, серьезным, седым, но не старым мужчиной: ехали в одном купе. Разговорились. Оказалось, он свободен: жена Зина умерла год назад. Детей у них не было, а потому остался Юра один на всем белом свете. Год маялся, оплакивал свою благоверную, а потом решил сгонять на Кавказ: осточертели квартира, сад и машина, так как они напоминали ему ненаглядную Зинулю. Так и проговорили Юра и Жанна всю дорогу до Сочей, а там и в одном пансионате поселились.

Все было бы хорошо, да однажды, когда Юрочка плескался в море, подсел на пляже к Жанночке черноволосый красавец, назвался Максимом. Пригласил сказочный принц золушку на бал. Не смогла она отказаться. Извинилась перед Юрой, да и упорхнула с Максиком в ресторан. В таком шикарном заведении сестренка была впервые: услужливые официанты, прекрасно сервированный стол, респектабельные господа и дамы. Единственное, что смущало Жанночку: она не знала, как пользоваться многочисленными столовыми приборами, но, подсмотрев, как ест спутник, удачно отужинала. Они танцевали, партнер томно смотрел в ее глаза и целовал руки.

На другой день сказочный принц явился снова. Они пошли на побережье, а Юра издали наблюдал за сладкой парочкой. Вечером Максим вновь пригласил Жанну в ресторан, только теперь она вела себя более уверенно.

Так было восемь дней подряд. Жанна уже мечтала о страстной любви, хотя ничего, кроме поцелуев ручек, у них не было, да в один совсем не прекрасный день Макс пришел к ней проститься: его срочно вызывали на работу. Пообещав приехать, он взял ее адрес, да снова чмокнул Жанночке вспотевшую от известия, дрожащую ладошку. Так ничего и не рассказал о себе красавец-мужчина. После его отъезда к скучающей сестричке подошел Юра. Они возобновили походы на пляж и вечерние прогулки по набережной, но очарование отдыха исчезло, осталась только надежда, что Макс однажды позвонит в ее дверь, а затем навсегда останется с нею. Юра тоже попросил номер ее телефона, да зачем ей Юра, если она любит Максима.

История была довольно-таки банальной, такой же, как и вся наша жизнь. Не выдержав, я поведала сестре про измену Сергея, и Жанна удивленно вскинула на меня свои рыжие глаза. Возможно, мне показалось, да, дай Бог, чтобы мне это только показалось: в ее взгляде я прочитала торжество.

Дом встретил меня холодом одиночества. Я бесцельно походила из угла в угол, взяла томик Дарьи Донцовой, полистала его зачитанные странички, но сосредоточиться на увлекательном чтении не смогла. В дверь поскреблись. Зашла заспанная Марго, потерлась о мою ногу и замурлыкала.

— Где Карлос? — вспоминая, что хвостатая неплохо знает русский язык, строго спросила я у подлизы.

— Он ищет Хеседа, — промяукала пушистая доносчица.

— Зачем? — удивилась я.

— Надо, — таинственно мурлыкнула кошка. — Хесед скоро придет к тебе.

— Придет, так придет, — подумала я и позвонила дочке.

Алиночка об уходе отца из дома уже знала, Олег — тоже.

Оба осуждали Сергея за измену и беспокоились за меня.

А вечером ребята приехали в родные пенаты. Были слезы, были возмущения, но потом все сошлись на том, что папу винить все же не стоит, а маму они не бросят.

Ночью явился Карлос, он устало опустился на старый диван, обнял мои понурые плечи, и медленно проговорил:

— Я не нашел ангела, Алиса, но я помогу тебе: ты не будешь голодать.

Я уткнулась в мягкую, вязкую бороденку друга и тихо заплакала.

На следующее утро стало ясно, что нужно искать работу, так как денег бывший муженек оставил совсем немного. А надо было заплатить за квартиру и телефон, дать небольшую сумму дочери, жене неработающего студента. Артуру помогала мать, но «бабок» ребятам постоянно не хватало, хотя экономили они изо всех сил. Надеялись дети на поддержку Сергея, но влюбленный папочка заявил, что его молодая жена запрещает разбрасываться капиталами.

Вчера зять объявил, что будет подрабатывать курьером в приличной компании, но когда квартплата и оплата телефона составляют половину честного заработка, а машина и автомобильная стоянка еще почти столько же, то приходится попросту потуже затягивать ремни и ставить зубы на полку. Зубы у дочки и ее мужа были не съемные, ремни они не носили, а потому материальная родительская поддержка была им элементарно необходима.

Среднее медицинское образование, которое я получила по великой глупости, не могло прокормить даже одного вечно постящегося человека женского пола. Перерыв кучу бесплатных рекламных газет, я уразумела, что вакансии для дам бальзаковского возраста имеются на мизерные ставки или в сетевом маркетинге. Жанночка попробовала однажды этот маркетинг, только не смогла заработать в нем не только на масло, но и на маленькую горбушку черного хлеба. Объявления местных сутенеров о наборе девушек без комплексов для досуга меня, как всегда, не заинтересовали, хотя там «работали» женщины всевозможных лет. И тогда я поняла, что просто-напросто не нужна родимому государству, как сотни тысяч таких же горемык: тех, кому за сорок.

Отбросив в сторону макулатуру, я обреченно побрела на кухню стряпать вареники с картошкой. Не для себя. Мне есть не хотелось. Должны были заехать мои студенты, как всегда голодные и озабоченные, чем бы набить молодые желудки. Замесив крутое тесто и сделав картофельное пюре, я присела на табуретку лепить экономные пельмени.

Внезапно что-то легкое прошмыгнуло мимо меня и примостилось у другого конца стола. Это был домовой.

— Ты когда-нибудь ел пельмешки, Карлос? — машинально спросила я.

— Нет, Алиса, я не питаюсь всякой гадостью, — фыркнул большой воздушный шарик. — У элементалов нет физических оболочек, которые нужно кормить.

— А разве не хочется отведать что-нибудь вкусненькое? — невольно улыбнулась я.

— Может, и хочется, — сладко зевнул дух, — но плоть — жуткая обуза.

— А я люблю свое тело, — думая о Сергее, призналась я.

— Еще бы, — молниеносно хватая со стола кружок теста и рассматривая его на свет, воскликнул собеседник, — у тебя же больше ничего нет, кроме этой ужасной оболочки, которая уязвима для любой неприятности.

— А у тебя нет даже фамилии! — в отместку съязвила я.

— Почему — нет? — удивился Карлос. — Очень даже есть! Прошу любить и жаловать — Жемчужный.

— Почему — Жемчужный? — изумилась я.

— Камушки есть очень красивые, их в море добывают, — жемчуг называется. В честь них я и придумал себе фамилию, — удрученно поскреб в затылке старичок-боровичок.

— А паспорт у тебя тоже есть? — съехидничала я.

— Паспорта нет, — тяжело вздохнул домовой, — паспортов нам не дают.

— Вот то-то, — обрадовалась я, — без бумажки ты — букашка, а с бумажкой — человек!

— Зато тебе, моя дорогая, теперь без помощи Сергея надобно думать, как прокормить свое ненаглядное тело, да и тела твоих студентиков. Нужно находить время и силы, чтобы обслуживать эти вечно голодные куски мяса и скопления костей. Их необходимо одеть, обуть, накормить, помыть. Все, что соприкасается с вашими физическими оболочками, тоже приходится приводить в порядок. Где уж вам подумать о душе! Но тебе крупно повезло, Алиса, что у тебя есть Карлос.

— Благодарю покорно, — рассмеялась я.

Когда вареники ровными рядками лежали на деревянной доске, я вспомнила, что закончилось сливочное масло. Схватив полиэтиленовый пакет, я побежала на местный рынок, где по авторитетному мнению соседей продукты были немного дешевле, чем в магазине.

На дворе стояла августовская теплынь: лето в этом году выдалось жаркое и долгое. Торговка съестным скучала. Я стыдливо подошла к прилавку: покупать товары на базаре приходилось впервые, так как статус жены руководителя не позволял мне раньше прогуливаться по рядам с высокомерными, неулыбчивыми продавцами, по старинке считающими себя привилегированным классом. Но, чтобы не околеть с голоду, оставленная влюбленным мужем безработная женщина должна экономить буквально на всем.

— Сколько стоит пачка масла? — робко спросила я у толстой бабы с носом цвета недозрелой сливы.

— Чо, ценник не видишь? — окинув надменным взглядом мое обожаемое физическое тело, огрызнулась притомившаяся продавщица.

— А масло свежее? — нежно проворковала я, заискивающе улыбаясь заносчивому манекену, вероятно, смастеренному руками пьяного подмастерья. А может, и не руками, а еще кое-чем.

— Не знаю, не пробовала, — буркнула недовольная моей назойливостью торговка.

Оглянувшись на базарных теток, занятых исключительно изыманием денежных средств у тех, кого называют малоимущими, путем обсчитывания и обвешивания, я ощутила, что во мне закипает праведный гнев, а во гневе мягкая овечка Алиса становится похожа на разъяренную пантеру.

Чтобы не взорваться подобно Везувию, и как можно быстрее покинуть сие заведение, где бедные думают, что экономят, пришлось лезть за кошельком. Но только я сунула руку в сумку, как обнаружила в ней холодный брикет чего-то твердого. Недоуменно выудив неизвестный предмет на свет божий, я поняла, что держу в ладошке пачку вожделенного масла. Надменная коммерсантка тоже узрела продукт питания в моих руках и обратила тяжелый взор на прилавок: там этого товара не было.

— Воровка! Стерва! Милиция! — завизжал оживший манекен, разбрызгивая слюну в радиусе двух метров.

— Да что б ты подавилась, — от всей души пожелала я скандалистке.

И вдруг на глазах у «воровки, стервы и милиции» стало происходить что-то, не поддающееся никакому объяснению. Торговка схватилась за горло, из очей ее полились слезы: в намалеванном живописной помадой ротике, который только что выплевывал немудреные комплименты привязчивой покупательнице, торчала пачка злополучного сливочного масла.

Домой я вернулась в слезах. Открыв дверь, незадачливая добытчица остолбенела: господин Жемчужный сидел на кухне и с волчьим аппетитом поедал пельмени, которые, запрыгнув на пластиковый подоконник, помешивала в большой эмалированной кастрюле Марго, нацепив на себя неизвестно откуда взявшийся цветастый ситцевый фартук.

— В чем дело? Ты материализовался? — представляя голодные глаза студентов, заорала я.

— Да, решил попробовать плотскую пищу, — важно изрек мой нежный друг. — Кстати, очень вкусно. А где маслице?

— Во рту у дикой тигрицы, — тщетно пытаясь сообразить, чем заполнить желудки своих отпрысков, прорычала я.

— О еде не беспокойся, Алиса, я заказал в супермаркете парочку курочек-гриль. Отрокам этого хватит? — милостиво произнес мой спаситель.

— Спасибо огромное, — вздохнула с облегчением я, — но кто принесет этих кур в дом?

— Как — кто? — жестом фокусника раскрыл появившиеся из воздуха фирменные пакеты Жемчужный. — А я на что?

— Признайся, дорогой, — наслаждаясь видом внезапно появившейся халявы, уже миролюбивее произнесла я, — это ты подложил мне в сумку злополучное масло?

— Конечно, — удовлетворенно потер ладошки старый шутник. — Теперь ты ни в чем не будешь знать отказа. Корми свое любимое тело, сколь хочешь.

— Но воровать — грех, — осуждающе покачала головой я.

— Кто бы говорил! — неожиданно нахмурился благодетель. — А разве тебя не обворовало государство?

— То — государство, а то — отдельные люди, — попыталась протестовать я.

— Государство и есть отдельные люди, — поедая последний вареник, невнятно пробурчал Карлос. — Как же вкусно ты стряпаешь, детка!

ГЛАВА 7. МАКС.

Целую неделю домовой наслаждался поглощением недешевых продуктов из дорогущего супермаркета, которые крал с особенным удовольствием. Почуяв, что мамины ужины вкусны и удивительно в ее затруднительном материальном положении обильны, Алина и Артур стали наведываться в родительский дом чаще, чем раньше, оправдывая свое поведение тем, что не хотят оставлять меня в одиночестве. Во время их визитов Карлос не обнаруживал своего присутствия. Я, мучаясь раскаянием, что поступаю дурно, принимала еду от воришки, отлично понимая, что иначе просто умру с голода. Впрочем, аморальное поведение Алисы Смирновой меня интересовала мало, но ее дети не должны чувствовать мук недоедания.

Однажды, объевшись очередной покупной пиццей, Жемчужный схватился за живот. Напрасно Марго ложилась на него мягким, теплым тельцем, напрасно делала точечный массаж острыми коготками: ничего не помогало. Помаявшись от газов и отрыжки, Карлос принял решение «кончать» со своим физическим состоянием. И тогда добыча продуктов питания вновь обрушилась на мои плечи.

Уложив целлофановый пакет в дамскую сумочку, я нехотя выползла на растерзание торговкам.

Говорят, что страх перед окружающими тебя людьми называется синдромом побитой собаки. Чем больше боишься хамства, тем больше притягиваешь к себе негативные человеческие эмоции. Но, имея за душой медные гроши, теряешься от жалости к своей несчастной персоне. А жалость унижает.

Супермаркет находился через дорогу. В моем кошельке сиротливо лежала сумма на целую булку хлеба плюс полный пакет молока. Смело вступив на проезжую часть, я не заметила притормозившей легковушки. В иномарках бывшая супруга директора предприятия не разбиралась, относилась к ним с равнодушием, а потому особого почтения к их владельцам не испытывала.

— Девушка, — донеслось из престижного, наверное, автомобиля, — подождите, вы уронили кошелек!

Я знала, что драгоценное мое состояние запрятано глубоко на дне сумочки, но все-же остановилась и решила проверить наличие денег. Мужик припарковался и знаменитой походкой Путина, от которой без ума почти все женщины России, подошел ко мне с явным желанием продолжить начатый им монолог.

Портмоне был на месте, и я не без интереса взглянула в лицо чересчур общительного незнакомца. Высокий, черноволосый красавец улыбался ослепительной, нереальной улыбкой киношного героя-любовника.

— У вас галлюцинация? — пряча раздражение от неуместного розыгрыша, вежливо спросила я этого героя- любовника.

— Простите за глупую шутку, сударыня, — виновато пробормотал супермен. — Давно наблюдаю за вами и горю желанием познакомиться ближе.

— Как это — ближе? — холодно осведомилась я. — И почему?

— Потому, что знаю о вас достаточно много, — торжествующе сверкнул коровьими очами новый русский.

Кажется, где-то я его видела. Но где?

— И что вы обо мне знаете? — насторожилась я.

— У вас двое детей, живут они в своих квартирах, и сейчас Алиса Смирнова осталась одна, так как ее глупый супруг ушел к другой женщине, — бодренько отчеканил красавчик.

— Почему вы считаете его глупым? — печально улыбнулась я. — Возможно, этот поступок — самый правильный в его жизни?

— Оставить такую девушку? — театрально поднял густые брови незнакомец.

— С лица воду не пить, — вздохнула я. — Видимо, есть что-то важнее хорошенького личика.

— Куда вы идете, Алиса? — прищурился занудный водитель иномарки.

— В магазин, — горько усмехнулась я. — Откуда вам известно мое имя?

— А давайте махнем в ресторанчик, который так уютно расположился вон в том скверике, — ловко ушел от ответа таинственный незнакомец. — Кстати, я не представился: Максим Анатольевич Ветров, коммерсант, владелец неплохой, довольно-таки рентабельной фирмочки.

— Очень приятно, — натянуто улыбнулась я, — только мне страшно некогда, а потому, разрешите откланяться.

Развернувшись на высоченных каблучках, я бросилась в противоположную сторону — на ненавистный рынок. Уже знакомая мне торговка с замашками совковой королевы прилавка презрительно «одаривала» заискивающих бедняков пакетами и банками. Узрев мое любимое физическое тело, она нелепо заморгала оголенными веками и ниточкой растянула тонкие губы перед толпившимися около нее почтительными пенсионерами.

Людям, закончившим свой земной путь в конце восьмидесятых — начале девяностых годов, когда на полках магазинов сиротливо стояли уксус да консервы из морской капусты, любопытно бы стало взглянуть на сегодняшнее изобилие товаров — были бы деньги! Только вот денег у соотечественников моих, к сожалению, кот наплакал. А интересно: лежали бы на прилавках продукты, если б у каждого покупателя был полный кошелек?

Дома меня ждала голодная Марго. Жадно обнюхав принесенный пакет, кошка сладко улыбнулась. К ухмылкам черной бестии я уже привыкла, но на этот раз обрадовать сладкоежку было нечем. К большому же своему удивлению, разгружая этот пакет, я обнаружила в нем, кроме молока и хлеба, корейку, сосиски, докторскую колбаску, сыр, курицу и килограмм яблок «голдон», которые обожала. Оставалось поражаться, что негласный курьер господина Жемчужного не заметил тяжести объемной ноши. Впрочем, чему удивляться: предприимчивый домовой великолепно освоился в существующем олигархическо-коррумпированном обществе. А потому, памятуя, что со своим уставом в чужой монастырь не ходят, он с радостью слился с любителями поживиться за счет народа, Ладно бы, грешил сам, но старый воришка постоянно норовил впутать меня в свои темные делишки, за которые бедная, оставленная мужем женщина обязательно ответит на том свете.

Разложив трофеи в холодильнике, я, ругая свою беспринципность, принялась готовить пищу к приходу дочери и зятя. Но тут позвонила Жанка.

— Вечером жду тебя к себе, — радостно протараторила она, — познакомлю с тем, кого люблю, люблю, люблю.

Тяжко вздохнув, я поняла, что тихий, уютный ужин с детьми не состоится: сестра умела добиваться своего и спорить с ней было бесполезно.

К семи часам вечера я была у Жанны. Алина имела свой ключ от моей квартиры, а потому любящая мамаша была спокойна: поужинать ребята могли и без нее: было бы чем.

Сестричка встретила меня радостным воплем.

— Макс приехал! — заорала она, плюхаясь мне на грудь.

— Отлично, — оседая в теткино кресло, улыбнулась я, — все хорошо, что хорошо кончается.

— Только он придет не один, а с другом, — вопросительно посмотрела на меня сестра.

— Здрасьте, пожалуйста! Только мне этого и не хватало, — несколько раз выдохнув, я быстро справилась с негативной эмоцией. — А, ладно, пусть будет по-твоему.

— Прекрасно, — просияла Жанночка и убежала на кухню, — отдыхай.

Семейство моей ненаглядной находилось на даче, дома был только глупый серый котенок, которого Аллочка притащила с рынка дня три назад. Затаив дыхание, он внимательно рассматривал незнакомые ноги. Потом, внезапно обнаружив хвост, безвольной тряпкой повисший сзади, возмутился и решил отделаться от ненужной вещи. Но хвост оказался хитрее котенка. Он ловко уворачивался от быстрых кошачьих лапок и никак не хотел покидать насиженное место. Котенок крутился волчком, азартно отдирая назойливого прилипалу от своего маленького тельца, как резкий звонок прервал его бесполезные занятия. К двери процокали каблучки, раздались звуки приветствий, и, наконец, в гостиную вошла Жанночка с двумя кавалерами. Один из них был мне знаком — то был водитель иномарки, черноволосый красавец Максим Анатольевич Ветров. Другой, светловолосый и синеглазый, представился Юрием Ивановичем Самойловым. Жанна была растеряна, но, взяв себя в руки, поставила принесенные цветы в вазу и позвала меня помогать накрывать на стол.

— Зачем он притащил Самойлова? — раздраженно прошипела она на кухне. — Ведь прекрасно знает, что Юрка влюблен в меня!

Я промолчала, потому что не понимала ничего.

В гостиной звучала музыка, два симпатичных мужика о чем-то оживленно болтали. Мы неловко подсели к ним и замерли. Ветров умело открыл шампанское и провозгласил первый тост, мы подняли хрустальные теткины фужеры и выпили. А потом пошли банальные разговоры, пересыпанные комплиментами моей ненаглядной сестрице.

Максим словно не замечал меня, от этого его невнимания я успокоилась, расслабилась, а затем, вспомнив о том, что кто-то здесь лишний, а я догадывалась — кто, засобиралась домой. Чувствуя всеобщее равнодушие к своей скромной особе, я мило попрощалась с честной компанией и выбежала на безлюдный двор.

Мертвая тишина и ослепляющая темнота встретили меня на пустынной улице. Где-то наверху несколько раз ухнул филин и прокаркал свою похоронную песню ворон.

— Как на кладбище, — поеживаясь от страха, недоуменно прошептала я. — Где люди, куда делась луна и почему не светят фонари?

Постояв некоторое время, чтобы дать глазам привыкнуть к мраку, я осторожно спустилась с крыльца и чуть не наткнулась на неожиданное препятствие в виде одинокой машины, притулившейся возле Жанкиного подъезда. Поравнявшись с ней, я заметила, что двери легковушки бесшумно распахнулись. Две пары рук со страшной силой втащили меня в салон, связали руки, заткнули рот. Запахло чем-то давно забытым, и я, задыхаясь от негодования, погрузилась в небытие.

ГЛАВА 8. ПЛЕН.

Очнулась я в огромной, потрясающе красивой комнате. Восьмиугольный зал с высокими, полуовальными окнами, стены и потолок которого искусно облицованы зеркалами, соединенными между собой золотым багетом, отражали кровать, поставленную в центре грандиозного помещения.

Она была небесно-голубого цвета и удачно гармонировала с изящным спальным гарнитуром в романтичном стиле Людовика Четырнадцатого. Над пышным ложем возвышался балдахин с ниспадающей серебристой тканью, прозрачной, как тончайшее стекло, опирающийся на мощные, витые колонны, а около него примостилась кушетка с серебряными ножками, накрытая ослепительно белым атласом. В углу пристроился вместительный аквариум с многочисленными золотыми рыбками и, увлажняющий воздух маленький фонтанчик в виде прекрасного, сказочного цветка. На полу лежали пушистые, лазурные ковры. В глубине алькова висело зеркало с изображенными по его краям павлинами и лебедями. Окинув недоуменным взглядом всю эту роскошь, я с тоской вспомнила о детях, Марго и Карлосе.

Долго возлежать в одиночестве не пришлось. Прозвенел мастерски вделанный в стену колокольчик из позолоченного серебра, распахнулась массивная дверь, и в комнату вошел важный молодой человек в красной лакейской ливрее. В руках он держал поднос с завтраком: дымящимся кофе и свежими булочками с маслом.

— Где я и кто меня похитил? — дрожащим голосом пролепетала я. — Позовите сейчас же заказчика преступления!

— Его нет дома, — склоняя надменную напомаженную голову, равнодушно ответил слуга.

— Тогда передайте своему господину, что выкупа не будет, потому что денег у моих родных нет, — с удовольствием съехидничала я.

— Хорошо, мадам, — заучено улыбнулся лакей и грациозно поставил аппетитный поднос на серебряную кушетку.

Исчез он мгновенно, будто его и не было. Я встала с постели и с затаенной надеждой подошла к окнам, но на них висели узорчатые решетки, а за решетками расстилалось зеркальное озеро. Проверив на прочность дверь, я поняла, что путь к отступлению отрезан. Да и куда убежишь в длинной, полупрозрачной батистовой ночной рубашке! Тяжко вздохнув, я снова улеглась под одеяло и стала размышлять о своем незавидном положении. Возможно, меня выкрали, чтобы препроводить в Турцию и обратить в рабство! Сейчас накачают наркотиками и…

В обед слуга появился снова. Вкатив драгоценный столик, заваленный различной снедью, он молча поставил его подле меня и так же молча исчез. Несмотря на драматизм ситуации, отсутствием аппетита я не страдала, а потому, съев почти все, чем меня одарил омерзительный похититель, крепко уснула.

Проснувшись под вечер, я с ужасом заметила возле дивного фонтанчика темную мужскую фигуру. Таинственный человек, ощутив пробуждение жертвы, резко повернулся к ней, и я не смогла подавить крика: передо мной стоял Максим Анатольевич Ветров.

— Почему вы выкрали меня? — еле сдерживая слезы, закричала я.

— Иногда любовь толкает на преступления, Алиса, — распрямил широкие плечи злоумышленник. — Зная ваш несговорчивый характер, я вынужден был пойти на это, чтобы вы, поняв и приняв мои чувства, хотя бы привыкли ко мне.

— Насильно мил не будешь, — задохнулась от гнева я.

— Стерпится — слюбится, — печально промолвил негодяй.

— Так почему же тогда вы волочились за моей бедной сестренкой? — с горечью вспоминая счастливые глаза Жанки, прорыдала я.

— Чтобы быть ближе к вам.

— Подлец, ах, какой же вы подлец, — прошептала я, пораженная его вероломством. — Пока лжец играл роль героя- любовника, несчастная женщина успела его полюбить.

— К этому принудили меня вы, Алиса, — дернулся от моих слов похититель.

— Врете, — процедила сквозь зубы я. — На юге, в Сочи, ухаживая за Жанной, господин Ветров еще не знал о моем существовании!

— Знал, — прищурил беспросветные глаза врун, — и вы успели отказать мне.

— Когда? — поразилась я.

— Тогда, ночью, когда посмеялись надо мной, предложив жениться на завистливой дурнушке.

Запрокинув тяжелую голову, обремененную густой гривой, жулик хрипло расхохотался. Кровавые блики от молниеносно вспыхнувших факелов бешено заметались по стенам моей тюрьмы.

— Вы — тот самый злой дух, обладающий ужасной силой разрушения? — внезапно догадалась я.

О боги, боги, за что наказали меня?

— Тот самый, — согласился со мной мерзавец.

— Так это вы убрали более слабого конкурента? — запоздало сообразила я.

Страшная Сила безмолвствовал и отрешенно перебирал в руках искрящиеся четки, которые выудил из глубокого кармана темной бесформенной одежды.

— У меня теперь есть паспорт, Алиса, и мы можем пожениться, — нерешительно проговорил он. — Разве Ветров — не красивая фамилия?

— Но мы еще не разошлись с мужем, — схитрила я, — а это, знаете ли, длинная история.

— Вы развелись с ним, и в вашей грамоте стоит штамп о разводе, — протянул мне мой собственный паспорт вор.

Раскрыв его на нужной странице, я ахнула. Сергей уже не был моим супругом.

— Где вы взяли документы? — заранее зная, что для него это — пара пустяков, обреченно спросила я.

Он глухо засмеялся и тяжело вздохнул. И вздох его напомнил мне стон раненого животного.

И так: спокойно, Алиса, спокойно! Начнем рассуждать хладнокровно, ведь ты всегда умела брать себя в руки. Что мы имеем? Ветров богат, обольстителен, любезен. Почему же я не хочу принять его предложение? Ему нужна бессмертная душа? Разве можно кого-то судить за это? Он — элементал, но надо помнить, что человек разумный также состоит из элементалов, которые составляют самую грубую его часть: углерода, фосфора, железа, кальция и так далее. Кажется, я об этом где-то читала.

— Следовательно, элементалы не стоят ниже человека, так как непосредственно участвуют в его эволюции, — считывая мои мысли, отозвался Мадим. — Стихии производят то, что ложно приписывается деятельности Природы. Их можно назвать существами, но они не происходят от Адама и Евы. Они реальны, одарены жизнью, формой, волей и инстинктом. Что вы скажете на это, Алиса?

— Не потому ли там, где кипят страсти и льется кровь, землетрясения, наводнения и ураганы — не такая уж редкость? — поддаваясь очарованию всесильного собеседника, с грустью молвила я.

— Да, вы правы, — недобро усмехнулся Повелитель Стихий. — Черная энергетика черных людей чрезвычайно привлекает моих соплеменников.

— В последнее время страшные болезни и террор заставляют содрогаться беспомощное человечество, — словно загипнотизированная, тихо произнесла я. — Виноваты ли в этом элементалы?

И куда меня понесло! А вдруг похититель рассердится? Уж тогда-то мне точно не видать родного дома!

— «Беспомощные» люди несут в себе заряд огромной негативной энергии, — вскинул высокомерную голову бессердечный дух. — Зло порождает зло.

— В таком случае, именно темные силы склоняют доверчивых гомо сапиенсов к дурным поступкам! — не согласилась с демагогом я.

— Темные силы здесь отдыхают, — мерзко ухмыльнулся потусторонний оратор. — Зачем работать, если тяжелую, совсем не творческую работу выполняют за тебя другие?

Привидение надо мной смеется? Впрочем, а куда смотрит Господь?

— Ему очень тяжело, Алиса, — прищелкнул языком призрак, — но Он держит свое слово. Человечество само должно решить, какой дорогой ему идти дальше: войны или мира, зла или добра.

— Как Всевышний относится к тому, что на земле множество религий? — поежившись от полученной информации, удрученно пробормотала я.

— Спокойно, — криво усмехнулся злодей. — Все Его дети равны и каждому из них Он дал свои важнейшие заповеди, главная из которых — не убий!

— Но именно различия в вероисповедании толкают людей на страшные войны! — с горечью вскрикнула я.

— Прежде всего, дорогая, к преступлениям призывают преступники, которыми руководят жадность и властолюбие, — повел плечами могущественный убийца. — Глупое же человеческое стадо бредет, погоняемое великими грешниками, на смерть, чтобы потом воскреснуть в Аду. Убивший хоть раз, никогда не будет помилован Создателем.

— А когда человек убивает, защищая родную землю, мать, детей? — неуверенно проговорила я.

— Это трудный вопрос пусть даже и для непростого элементала, — нервно облизал губы не в меру речистый дух. — Задайте его кому-нибудь из ангелов.

— Боюсь, мне никогда не узнать на него ответа, — подавленно прошептала я, — но вы — тоже грешник, Мадим, вы похитили меня.

— У элементалов нет бессмертной души, а я элементал, — ликующе вскинул указательный, обремененный сверкающим перстнем, палец призрак. — Нас не пугают муки Ада потому, что мы умираем навечно. Тем не менее, мои сородичи, по сравнению с вашими братьями и сестрами, грешат гораздо меньше. Да, для нас человек — враг, потому что мы должны остерегаться его, его психической силы, но когда мы делаем зло, мы защищаемся.

— Следовательно, вы также делаете зло? — с готовностью съязвила я.

— Только спасая свою жизнь: она у нас одна.

— И все элементалы настолько порядочны, как господин Страшная Сила? — елейным голоском томно пропела я.

Вздрогнув, Мадим подошел к кровати, поцеловал мою руку и ушел, пожелав пленнице спокойной ночи.

Если б когда-либо кто-нибудь сказал мне, что я, человеческое дитя, окажусь в руках материализовавшегося духа, сочла бы этого индивидуума невменяемым.

За окном запел соловей. Он пел про родной дом, улыбки моих еще не родившихся внуков, он пел про Алинку и Олега, Аллочку и Жанку, Марго и Карлоса. Будто во сне открылась тяжелая дубовая дверь, молодой слуга вкатил столик с ужином. Он что-то говорил мне, о чем-то спрашивал, но, убаюканная певчей птичкой, я сладко заснула.

ГЛАВА 9. ХЕСЕД.

Утро не принесло успокоения. За узким высоким окном темнело пасмурное небо, накрапывал дождь. Настроение было прескверное, да и какое настроение может быть у узницы?

Раздался стук в дверь, и вошел слуга:

— Госпожа, вас просят спуститься к завтраку, он состоится через полчаса в большой зале замка, — высокомерно произнес он.

— Замка? — осмысливая заманчивое предложение, удивленно переспросила я.

Лакей важно кивнул и удалился.

— Ладненько, — подумала я, — мне разрешено выходить из этой осточертевшей комнаты, а это уже хорошо. Но в чем же я спущусь к принятию пищи?

На раритетной кушетке лежало красивое длинное платье из голубого атласа.

— Что за маскарад! — подозрительно рассматривая доисторический прикид, удивилась я, но экзотическую вещичку все же надела, ибо идти к Максу в полупрозрачной батистовой ночнушке было неприлично.

Наскоро умывшись под тонкой струйкой воды над большой ванной-бассейном белоснежного мрамора, отделанной позолотой, причесавшись изящным черепаховым гребнем, я открыла ненавистную дверь.

Да, это был замок! И производил он мрачное впечатление: узкие окна, сводчатые арки дверей, извилистые и внезапно исчезающие лестницы, наконец, странная форма фигур и украшений в виде драконов и демонов. По моей коже поползли мурашки. Крутая лестница подошла к концу, и огромный зал предстал моему взору. Никогда я не видела ничего более роскошного. Да и что я видела! Стены великолепного помещения были увешаны тяжелыми антикварными доспехами, разнообразным элитным оружием и темными картинами эпохи Возрождения. Убранство этого святилища составляли также античные бюсты вместе с изумительными по красоте креслами и огромным дубовым столом. Во главе стола собственной персоной восседал Максим Анатольевич Ветров.

Потрясенная происходящим со мной, я остановилась перед Мадимом, как вкопанная. Он поднялся с места, неспешно подошел ко мне, взял под руку и усадил рядом с собой.

— Доброе утро, — приторно улыбаясь, проговорил дух.

— Привет, — буркнула я, разглядывая фарфоровые тарелки тончайшей работы и тщательно вычищенное столовое серебро.

— Как спали? — сладко поинтересовалось привидение.

— Прекрасно! — фыркнула я, косясь на золотые вазы с заморскими фруктами.

— Вы чрезвычайно прелестны сегодня, — ласково пропел похититель.

Вспомнив, что вся моя косметика осталась в прежней жизни, я вспыхнула от негодования, но быстро взяла себя в руки.

— Вы очень любезны, граф, — съехидничала я, подражая тону средневекового вельможи.

На красивом лице Макса проявилось удивление.

— Откуда вы знаете о моем титуле? — обомлел он.

— Да уж знаю, — совершенно ничего не понимая, озадаченно пробормотала я. — Впрочем, разве элементалы не могут быть графами?

— И не только графами, — не скрывая, что издевается над моим недоумением, засмеялся Мадим, — а еще и герцогами, королями, принцами, кардиналами. Сколько земных духов вершили суд над не в меру любопытными людьми во времена инквизиции!

— Неужели любознательность подлежит сожжению на костре? — нахмурила брови я. — Тем не менее, Галилея произвели в святые.

— Человечество не должно знать больше, чем должно знать, — важно провозгласил Ветров.

Принесли завтрак. Ели и пили молча, а после завтрака Повелитель Стихий, взяв меня за руку, повел в парк. Дождь прошел, из-за облаков неуверенно выглянуло солнышко. Лес вокруг замка был расчищен, земля покрыта прекрасным дерном и украшена садовыми клумбами. С обеих сторон древней крепости были воздвигнуты две террасы. С левой террасы открывался вид на очаровательный сад. С правой — на небольшое зеркальное озеро.

— Где мы, Мадим? — осмелившись, задала я давно мучивший меня вопрос.

— Во Франции, Алиса, в старой великой Франции. Здесь и только здесь будут жить мои потомки, — после некоторой паузы ответил злодей.

— Не думала, что в наше прогрессивное время можно киснуть в таком мрачном доме, — постаралась подколоть я спутника. — Если у вас много денег, граф, почему бы ни иметь виллу на берегу Средиземного моря?

— Это мой дом и мой излюбленный век, Алиса, — трепетно дотронулся до моего плеча фантом.

— Как… век? — не поняла я.

— Элементал волен сам избрать себе время обитания. Я выбрал семнадцатое столетие.

Наэлектризованная рука призрака начинает действовать мне на нервы. Спокойно, Алиса, спокойно!

— Вы можете путешествовать во времени? — уворачиваясь от жгучих пальцев мучителя, пролепетала я.

— Легко, любимая, — улыбнулся одними уголками губ Страшная Сила.

Последняя фраза ненавистного собеседника заставила меня насторожиться. Надо было выбираться из царства царя Гороха, то бишь, короля Людовика Четырнадцатого, пока не сожгли на костре за знания, бесплатно полученные в суровой советской школе.

Обед и ужин прошли довольно уныло: обдумывая свое карикатурное пребывание в средневековом замке в обществе влюбленного привидения, я молчала. Мадим читал мои мысли и все более мрачнел. Перед сном он без стука вошел ко мне в спальню, сел на кушетку и объявил:

— Отныне ты никуда не денешься от моей любви, Алиса, никуда не убежишь. Время тоже подчиняется мне, а потому успешно сделает свое дело: ты забудешь прошлое, настоящее проникнет в тебя. Да и куда бежать? Кто поймет менталитет человека из будущего, где устроишься ты на работу, где найдешь себе кров? Разве только станешь куртизанкой в борделе Парижа, но вряд ли обстоятельная мать семейства захочет себе такой участи!

— Ты все продумал, — вздохнула я, отлично осознавая, что переход на «ты» произошел не случайно: Макс не собирался больше со мной церемониться.

— Я люблю тебя, красавица. Ты, именно ты должна родить мне сына, чтобы подарить бессмертие.

И снова взорвались и запылали черные головешки факелов, чтобы угодливо озарить равнодушное пространство чужого обиталища.

— Но я не люблю тебя, Мадим, — игнорируя бесящиеся багровые блики, жалобно проговорила я.

— И кого же ты любишь? — с издевкой спросил он.

Вспомнив неверного Сергея, ушедшего к другой, пусть даже и с посторонней помощью, я печально вздохнула:

— Никого.

— Тогда полюбишь меня, — быстро распорядился фантом и глазами потушил буйствующие огнища.

Могущественный, самоуверенный мужчина резко встал со своего места. Гипнотизируя меня чарующим взглядом, пружинистой походкой он подходил к кровати ближе и ближе. Присев на колени возле смятой постели, он сильными ладонями обхватил мою голову и притянул к своему красивому лицу. Резко очерченные губы властно закрыли мой рот. Я попыталась вырваться, но странное оцепенение сковало обреченное на безумие тело.

Внезапно хлесткий солнечный лучик прорезал полумрак средневековой спальни. Ослепительный свет заполонил окружающее пространство. Повелитель Стихий вскочил на ноги, а я в неудобной позе замерла на кровати. Посреди комнаты стоял прекрасный мужчина в белых одеждах. Он явно гневался и явно не на меня.

— Остановись, Мадим! — крикнул загадочный избавитель. — Что ты делаешь? Нельзя совершать насилие над чистой душой: Всевышний покарает тебя!

— Мне нужно бессмертие, Хесед, — потрясенно проронило привидение, — а она способна дать вечную жизнь.

— Да, но только по своему желанию, — понизил голос незнакомец. — Таков закон небес.

— Я люблю ее, друг, — с надеждой заглянул в глаза оппоненту Макс. — А ты знаешь, что такое — любовь, ангел Любви.

— Но я еще и ангел Сострадания, Страшная Сила, — строго уточнил небожитель.

— Так пожалей меня! — помертвев, прошептал элементал.

— А кто пожалеет ее, обманутую, слабую и беззащитную? — вскинул брови белокурый пришелец.

— Я обращусь за помощью к Астароту, и он поможет, он всегда помогает сильным и амбициозным, — грозно пообещал призрак.

— Да, дух Тьмы силен, не спорю, — с горечью отозвался красавец, — но, к счастью, он не сильнее Бога. Он мудр и не станет спорить с Создателем даже из-за тебя.

— Астарот помог душевнобольным, по макушку помешанным на деньгах, получить баснословные богатства в то время как основная масса населения обнищала, — продолжал бормотать Ветров. — В той же России в исключительно короткий срок кучка любимцев «мудрого» князя Теней обворовала народ, создававший эти богатства десятилетиями. Куда смотрел ОН?

— Воры неизбежно получат по заслугам, если не на этом свете, то на том, — спокойно заявил спаситель, — а дух Тьмы устав от своих злодеяний, добровольно удалился в пустыню Скорби. Не тревожь его, элементал, успокойся. Родится еще непорочная душа, которая полюбит тебя.

С этими словами лучезарный ангел подошел к кровати. Прекрасное лицо Хеседа показалось мне знакомым, родным и близким. Наклонившись, он протянул ко мне руки и, словно пушинку, легко и бережно поднял к своим волшебным, лазоревым глазам, в которых безмятежно плескалось море. А через мгновение мы взлетели с ним в темное небо. Голубой вихрь с готовностью подхватил нас и со стремительной силой увлек туда, куда звало меня мое маленькое стойкое сердечко.

ГЛАВА 10. АНГЕЛ ЛЮБВИ.

Карлос тряс меня за плечи, а Марго, спрятав острые коготки, пыталась делать массаж грудной клетки мягкими лапками.

На старом кресле, словно обыкновенный человек, сидел прекрасный ангел и с грустью смотрел на усилия, которые предпринимают мои друзья. Увидев, что я открыла глаза, он нежно улыбнулся и подсел ближе.

— Как дела? — сверкнув белоснежными зубами, ласково поинтересовался он.

— Хорошо, — ответила я, отлично понимая, что до хорошего очень далеко. — Спасибо за избавление, Хесед.

— Не стоит, — заскромничал неземной мужчина.

— Почему вы спасли меня? — поправляя на груди батистовую сорочку, смущенно осведомилась я.

— Иногда мне приходится помогать чистым душам, — вспыхнул от замешательства небожитель.

— Расскажите о себе, пожалуйста, — покрываясь алым румянцем, пробормотала я.

— В далекие времена я тоже был элементалом, Алиса, но в своей среде считался духом добра, — опустил длинные ресницы избавитель. — А потом ОН забрал меня к себе, и я стал ангелом Любви и Сострадания.

— Олицетворяющий любовь, любите ли вы кого-нибудь сами? — вспоминая нежные прикосновения невидимого существа, улыбнулась я.

Ведь были же они, были тогда, до прихода в мою жизнь Маргариты и Мадима!

— Люблю, — отозвался Хесед, — я давно люблю мирскую женщину.

— Вы — небесное создание, — не поверила своим ушам я. — Дозволено ли небожителю жениться на любимой?

— Нет, — смиренно произнес красавец.

— Как же вы страдаете, мой спаситель!

ОН жесток, если.

— Я не страдаю, Алиса, — вздрогнул от моих мыслей несчастный. — Ангелы имеют право любить земных жителей, но любовью творческой; они всегда и непрерывно сохраняют чувство счастья духовного обладания любимым существом.

— Вы не ведаете радости познания тела возлюбленной, — нравоучительно изрекла я.

— Мечты и плоды воображения являются действительностью гораздо более реальной, чем морочащая вас фальшивая реальность чувств физических, — отчаянно пламенея, прошептал небожитель.

Зазвонил телефон, и услужливая Марго притащила мне трубку.

— Алло! — орала в ухо Жанка. — Алло, Алиска, где ты пропадала?

— Подожди минутку, — попросила я и оглянулась по сторонам в поисках слуги самого Господа, но Хесед исчез, словно его никогда и не было.

Комната превратилась в безлюдную пустыню, стало пусто и холодно.

— Алиска, — не унималась сестричка, — мы волновались, обзвонили все больницы, морги, заявили в милицию. Алинка без конца плачет, а ей нельзя волноваться!

— Да вы что, с ума посходили? — изумилась я. — Меня не было всего сутки.

— Это ты чокнулась, — возмутилась трещотка. — Эх ты, непутевая мамаша, бросила детей на целых десять дней.

Раздосадованная явной ложью, я отключилась.

Материализовавшийся Карлос внимательно смотрел мне в глаза.

— Да, ты отсутствовала больше недели, дорогая, — печально произнес он. — Не удивляйся, время можно сжать и растянуть. Мадим сжал его. Он надеялся, что твои родственники забудут свою Алису за время ее невольного пребывания во Франции.

В дверь забарабанили, а когда я открыла ее, взмыленные от быстрого бега мои такие любимые дети ворвались в дом и повисли на родительской шее, а я заплакала от счастья, что снова их вижу.

— Где ты была, мама, — всхлипывала любимая дочка, — где ты была?

— Почему не предупредила нас, что исчезнешь? — вопрошал ненаглядный сыночек.

— Ты искала работу? — тараторила невесть откуда появившаяся Жанка.

— Нет, мои драгоценные, я была в плену, — смущенно улыбнулась я.

— У чеченцев? — ахнула Аллочка.

— У своей невезучести, — вздохнула я. — Вы же знаете: я родилась 13 числа.

После ахов и охов, произнесенных в избытке шокированными слушателями — я придумала им невразумительную байку о вызове меня на работу в район крайнего севера, а потом отказе от трудоустройства по причине моего преклонного возраста — мы, наконец-то, остались с Жанной одни.

— Ну а теперь колись, негодяйка, где пропадала? — рявкнула нежная сестричка. — Меня-то уж ты не проведешь!

— Не могу соврать тебе, Жанночка, — попыталась подлизаться я к сестре, — хотя и говорить правду страшно.

— Говори! — взвизгнула сестренка. — Выкладывай все, как на духу!

— Максим Анатольевич Ветров похитил меня, я была у него в плену.

— Ха-ха-ха! — развеселилась поклонница красавчика Макса. — Не верю!

— Но ты же не можешь отрицать, что Ветров пропадал то время, которое отсутствовала и я? — по-собачьи заглядывая в глаза обманутой, пропыхтела я.

Жанка положила руку на мой лоб и принесла термометр.

— Отлично понимаю, что ты хочешь моего жениха, как мартовская кошка, Алисонька, — сочувственно взглянув на меня, продекламировала влюбленная «невеста», — но каждый вечер Ветров прилетал ко мне, как южный ветер в пустыню Сахару. Кстати, сегодня принесется снова.

— Жанна, поверь, он не любит тебя, — схватилась за голову я. — Он пользуется тобой ради достижения своей цели!

— Какой цели? — возмутилась глупышка. — Врешь! Ты всегда была удачливее меня, но на этот раз нашей красавице крупно не повезло. Надо же, как это тебя задело: в отместку за то, что Макс предпочел меня, ты захотела опорочить честного человека, погубить нашу необыкновенную любовь. Какая же ты стерва, лиса Алиса!

Жалобно всхлипнув и поправив на ушах лапшу, Жанка гордо удалилась восвояси. Я осталась при своих интересах.

Марго недобро фыркнула вслед гостье, а добрый, старый Карлос дотронулся до моего плеча и что-то проговорил.

Дернувшись от неожиданности, я подняла на него заплаканные глаза.

— Не плачь, доченька, — прошелестел домовой, — слезами горю не поможешь.

— А чем поможешь? — прорыдала я. — Он обманет ее, она будет страдать, мне ее жалко…

— Жанна никогда не поверит тебе, ласточка, пока сама не убедится в непорядочности «суженого», — протянул мне носовой платок элементал. — А страдать на немилосердной земле ей осталось мало.

— Сколько? — вздрогнула я.

— Это ведает только Всевышний, — пожал круглыми плечиками Жемчужный.

— Откуда ангел Любви и Сострадания узнал о моем пребывании в заточении? — я вытерла горькие слезы и решила перескочить на другую, не такую больную, тему.

— Я известил его о том, что ты пропала, — с гордостью пояснил добродетель.

— Спасибо, огромное спасибо! — я обняла раскрасневшегося домового и прижалась щекой к его пухлой щеке. — Почему Страшная Сила подчинился Хеседу?

— Хесед — обитатель Рая, а элементалы, как бы могущественны они не были, по иерархической лестнице стоят ниже небожителей, — ободряюще похлопал меня по плечу недавно приобретенный друг.

— Ты был в Раю, Карлос? — вспоминая сказочный замок и голубую комнату, всхлипнула я.

— Только у его дверей, Алиса, — вздохнул большой воздушный шарик, — дальше меня не пустили.

— Какое оно, жилище святых? — рассеянно произнесла я.

— Говорят, Рай огромен, — мечтательно прищурился старичок-боровичок, — и каждой чистой душе есть в нем место. Рай необыкновенно прекрасен, ибо создан он Любовью Создателя. Рай — мечта каждого элементала, а потому мы ни в чем не перечим его жителям. Они выше нас, они лучше нас, а мы лишь можем мечтать пасть пред святые очи Господа и взмолиться Ему, чтобы когда-нибудь Он взял нас к себе.

— А Ад, Карлос, ты видел его? — изумляясь красоте тирады призрака, осведомилась я.

— Я был и у врат Ада, он ужасен, — схватился за голову домовой.

— Расскажи.

— Не хочу, дорогая, — вздрогнул, как от удара, Жемчужный, — не могу. Ад — это леденящий страх. Горе тому, кто попадет туда!

— Жанна не угодит в Ад? — вспоминая злобность любимой сестрицы, испугалась за нее я.

— Если не наделает еще каких-либо глупостей, она окажется в чистилище, — неожиданно равнодушно зевнул дух и прикрыл осоловевшие от внезапно наступившей дремоты глаза.

— Чистилище? — ахнула я.

— Да, там пустота и забвение, там совесть правит бал. И никогда, слышишь, никогда бессовестная душа не поднимется в небеса, дорога ей вниз, — снова зевнул рассказчик.

— Но есть ли надежда на спасение тому, кто мается на половине пути к Раю? — ущипнула я засоню за щеку.

— Выстрадав, очистившись от земных грехов, если они были невелики, душа улетает к Господу, — не обиделся на меня Жемчужный. — Алиса, я хочу есть.

— Мадам только что из французского замка, — кокетливо улыбнулась я, — а там обеды на вынос не полагаются.

— В чем дело! — оживился призрак и жестом фокусника открыл холодильник: бедное металлическое изделие было забито снедью, словно желудок обжоры после свадебного застолья. Только, в отличие от честно добытых продуктов питания, находящихся в животе у любителя пожрать, еда в холодильнике была сплошь ворованной.

— Кто-то говорил, что никогда бессовестная душа не поднимется на небеса обетованные, — поморщилась я, обмениваясь многозначительным взглядом с Марго, молчаливо сидевшей до сих пор на телефонном аппарате. — Ты не знаешь, Маргарита, кто это?

Кошка улыбнулась, показав маленькие белые клыки.

ГЛАВА 11. СЕРГЕЙ.

Смирнов валялся на тахте и смотрел в потолок. Не хотелось ни о чем думать, ничем заниматься. Ниночка уехала к подруге, не оставив ему приличного обеда. Пакетик с «горячей кружкой Маги», замороженные блинчики да баночка несвежей красной икры явно не заводского происхождения — вот и вся еда, лежащая в холодильнике. На плите восседал холодный пузатый чайник, нетерпеливо ждущий исчезнувшую хозяйку. Но хозяйки в квартире не было, она предпочитала общение с подругами семейному очагу. И своему мужу. Почему он бросил Алису, Сергей так и не понял. Какая же она ласковая, домашняя, уютная, красивая, наконец. А какая она хорошая мать, воспитавшая таких примерных детей! Его детей. Говорят, Алисонька очень похорошела, как он, Сергей, ушел от нее. Так отчего же все- таки неряшливая, грубая Нинка оттеснила от него нежную, заботливую прежнюю жену?

Неожиданно, не объяснив причины, уволилась опытная, пожилая секретарша Анна Васильевна, и яркая молоденькая брюнетка пришла устраиваться вместо нее, а поскольку она была довольно смазлива, да к тому же неплохо знала делопроизводство и лихо печатала на компьютере, директор предприятия принял ее с распростертыми объятиями. Наваждение пришло после первой выпитой чашки кофе, а потом все в его жизни закружилось и поехало, да только не в ту сторону. Он легко расстался с бывшей любовью, мечтая о будущей. Сотрудники недоуменно переглядывались и крутили пальцами у висков: шеф годился секретарше в отцы. Впрочем, этим удивить сейчас кого-либо невозможно, только вульгарная новоявленная сотрудница в подметки не годилась интеллигентной Алисе Михайловне. Пошушукалось рабочее братство по углам, повозмущалось, да и утихомирилось: Смирнову виднее, на то он и директор.

Нинка обитала в трехкомнатной квартире элитного дома. Откуда у секретарши деньги на крутое жилье, оставалось только гадать. А гадать не хотелось. Хотелось наслаждаться ее юным телом, вдыхать аромат волшебных французских духов, которыми Алиса, кстати, не пользовалась, ибо предпочитала запах чистоты. Все, чем жил раньше Сергей, больше не имело никакого значения; сила воли, которой он так гордился, покинула его, сделав ручкой. Тогда и отказал он «бывшей» в деньгах, отлично понимая, что оставил прежнюю семью без средств к существованию.

— Ну и наплевать, перебьются, — отмахивался он, — главное, не разрешила Ниночка.

Совесть уснула крепким сном и больше не будила хозяина.

С первых же дней совместной жизни Нинка, вволю умаслив любовью шефа, убегала из дома, оставляя пылкого любовника заниматься домашними делами. Причины побегов были разные, но факт оставался фактом: хозяйка из юной соблазнительницы была никудышная.

— Все хорошо не бывает, — успокаивал себя Сергей, брался за пылесос и начинал наводить порядок в квартире, которую, по непонятным ему причинам, так и не мог назвать своей. Потом лез в холодильник, доставал очередную пару яиц и жарил глазунью, сглатывая слюну от голода.

Алисины обеды ушли в прошлое. В будние дни питался Смирнов в мерзкой кафешке, ибо на более достойное заведение, в силу своей честности, не зарабатывал, а в малочисленные выходные ехали они с Нинкой на «вольво» в ресторан. Там молодая жена доставала из крокодиловой сумочки пачку «зеленых», размахивала ими и вульгарно орала:

— Официант!

Дамы и господа, сидящие за столиками, недоуменно оглядывались на эксцентричную девицу, а Сергей густо краснел, вытирая платочком выступавший на лбу пот, однако заискивающе улыбался благодетельнице.

— Что же я делаю? — лихорадочно думал он. — До чего же я докатился!

«Вольво» тоже был ее. Свои новенькие «жигули» Смирнов оставил в гараже: возлюбленная наотрез отказалась на них ездить, пусть даже и пассажиркой.

А однажды он увидел ее в чужом «мерсе» с тонированными стеклами. Ниночка выпорхнула из него, помахала кому-то ручкой и, сияющая, пошла на мужа, совершенно не замечая его. Вот тогда-то страшная догадка потрясла влюбленного джигита: у него выросли рога. А, возможно, растут уже давно.

Разговор на повышенных и пониженных тонах ничего не дал, молодая жена удивленно рассматривала рогача и по партизански молчала. А потом плюнула на пропылесосенный мужем пол и ушла спать. Сергей остался один. Он метался по элитному жилью, как зверь в вольере, нелепо жестикулировал руками, привыкшими раздавать указания, сосал валидолину за валидолиной, рычал, задыхался от жалости к себе и любви к ней. Затем почувствовал резкую, жгучую боль где-то за грудиной, схватился за эту боль и опрокинулся на спину, понимая, что летит куда-то вниз, бешено вращаясь по кругу в узком, темном коридоре навстречу яркому, молочно-белому свету.

— Сереженька, — обрадовался кто-то его появлению, — внучек родимый, подойди ко мне.

Голос был ласковый и знакомый, он напомнил далекое детство, глиняный кувшин молока, поставленный доброй рукой на выскобленный деревянный стол, смеющиеся синие глаза, когда-то с любовью смотревшие на него. Это были глаза умершей бабушки. Невыразимая радость охватила изболевшуюся душу, удивительный покой опустился на израненное дикой болью сердце.

— Золотиночка моя родная, — гладила голову невесомыми руками сама Любовь, — не возвращайся туда, там холод и страдания, останься здесь.

— Да, да, да, — отдаваясь эфирным ладоням, подумал он, — я останусь возле тебя, так как там я никому не нужен.

— Мы теряем его! — закричали из серого, вязкого, густого тумана.

— Я не хочу назад! — яростно запротестовал кто-то внутри Сергея. — Я не хочу назад!

Кубы, маленькие и большие, фиолетовые, голубые, розовые, синие, серпантином посыпались откуда-то сверху, отделяя усталую душу от любящего ее создания. Они были легкие, полупрозрачные, чистые. Они выстраивались ровными рядами и распадались в хаотичном танце, отнимая надежду на спасение и сострадание. С тоской протягивая к нему руки, бабушка стала медленно, плавно удаляться, словно уплывать в неведомую даль.

— Мы еще встретимся, — словно легкий весенний ветерок, прошелестел ее голос, — мы еще встретимся.

— У папы инфаркт, он в реанимации! — голос в трубке захлебывался от рыданий. — Он умирает!

Плакала моя Алинка, а я, поднятая среди ночи телефонным звонком, растерянная до невменяемости, не могла сообразить, что можно предпринять в данной ситуации.

— Такси ждет тебя уже несколько минут, — спокойно и холодно проговорил домовой.

— Он не умрет, Карлос, миленький, он не умрет? — заметалась я по комнате, хватая что-то из одежды, чтобы наскоро напялить на свое физическое тело.

Тяжело опустив веки, Жемчужный молчал.

— Он не умрет, Карлос, — просила я, сама не зная кого.

О нет, я, конечно же, знала, знала, что умоляю того, кого нельзя тревожить по пустякам. Но сейчас был не пустяк, сейчас уходил близкий, родной человек, отец моих детей!

— Иегова, прости мне все грехи умышленные и неумышленные, возьми меня, но не забирай его! — кричало мое бунтующее сердце, когда непослушные ноги перебирали ступеньки навстречу вызванному такси.

— Яхве, — отчаянно взывала моя вопящая душа, когда я заходила в приемное отделение стационара, — верни его на землю, он еще так мало жил!

Молодой озабоченный доктор промчался мимо меня в сторону отделения реанимации, худенькая, юркая сестричка пролетела в противоположном направлении. Приехали дети, полукругом встали рядом со мной, будто охраняя от пистолета продажного киллера. В нашей ситуации киллером являлась сама смерть. Она стояла рядом с Сергеем, тем самым Сереженькой, с которым мы недавно справили серебряную свадьбу, с которым вырастили общих детей.

Усталый седой врач вышел из реанимационной палаты и тяжелой поступью направился к нам:

— Он жив, Алиса Михайловна, ваш муж будет жить.

Что-то глухо упало на пол, отозвавшись внезапным эхом в гулкой больничной тишине. Как по команде мы повернулись в сторону этого резкого звука. Дорогая сумочка из крокодиловой кожи валялась у длинных ног стройной, красивой девушки, и той девушкой была наша разлучница. Кровь остановилась в моих воспаленных жилах, по телу поползли мурашки, а в голове зазвенело от обиды на нелепую случайность, которая обратила мой маленький уютный мирок в большой невыносимый кошмар. В бессильной ярости я рванула свое напряженное тело навстречу противнице и мигом подлетела к ней.

— Это вы довели его до инфаркта, — чувствуя нарастающую боль в груди, простонала я.

— Глупости, — хмыкнула она. — В вашем возрасте сердечно-сосудистые заболевания — не редкость. К тому же, я известила его дочь.

— Почему вы позвонили Алинке, а не мне? — перебила я молодую жену своего бывшего мужа.

— А какое вы имеете к нему отношение? — ядовито усмехнулась она.

Ничего себе! Спокойно, Алиса, спокойно, не превращайся в базарную бабу!

— Тем не менее с сообщением о выходе Сережи из клинической смерти доктор подошел именно ко мне, — мстительно заявила я.

— Само собой разумеется. Разве я похожа на жену старика? — засмеялась разлучница, с интересом поглядывая на раскрасневшегося Олежку.

— К сожалению, Смирнов вас очень любит, — отмечая высокую квалификацию совратительницы, вздохнула я.

— Он мне больше не нужен, — хихикнула девица и кокетливо стрельнула глазами в моего любимого сына.

— Но Сергей — не игрушка, Нина, его сердце не выдержит предательства, — воззвала к ее совести моя метущаяся душа, мгновенно забыв про неудобства одинокого женского существования.

— Он выдержит, он забудет меня. Колдовство потеряло свою силу, — поморщилась нахалка и, развернувшись на высоченных каблучках, неторопливо направилась к выходу.

— Да что ты, такая красавица, унижаешься перед ней! — внезапно закричал возмущенный поведением несостоявшейся мачехи Олег. — Эта гадина тебе и в подметки не годится!

Я улыбнулась и посмотрела на прямую, напряженную спину уже не соперницы. Почувствовав на себе мой взгляд, девица обернулась и проткнула меня ненавидящими глазами.

ГЛАВА 12. ЗАВИСТЬ.

— Ты пришла? — губы его попытались растянуться в улыбку. — Алисонька, как я тебя давно не видел.

— Тебе лучше? — проронила я, прекрасно понимая, что дела его плохи.

— Мне хорошо, ты снова со мной.

Какое бескровное у него лицо. А глаза… Сколько в них отчаяния и боли..

— Нина придет позже, она обязательно придет, ты не волнуйся, — вспоминая наглую усмешку девицы, нежно проворковала я.

— Мне не нужна Нина, мне нужна ты.

Кажется, все беды земные отражаются в этих очах..

— Не говори так, Сереженька, она моложе меня, ты ее любишь, — судорожно вздохнула я.

Необходимо найти соперницу и, если будет надо, упасть перед ней на колени, иначе..

— Это было наваждение, и оно прошло, — твердо отчеканил Смирнов.

— Да? — я заглянула в его беспросветные зрачки и невольно вздрогнула.

— Это было колдовство, — с жаром продолжил свой обличительный монолог самый родной мой человек. — И хотя я никогда не верил в чудеса, они есть: хорошие и плохие. Со мной произошло плохое чудо.

Он поморщился и приложил руку к сердцу:

— Прости старого козла, родная, если сможешь только простить. Иначе я умру.

— Все будет хорошо, — через силу улыбнулась я, — все будет хорошо.

— Когда ты успела развестись со мной, Алиса? — настоящий, а не призрачный, мужчина с горечью смотрел на меня. Несколько скупых слезинок показалось из-под его сухих век и увлажнило безжизненную прежде кожу.

— Я никогда не оформляла развода, — недоуменно пробормотала я.

— Я тоже, — широко распахнул глаза Сергей.

— Не может этого быть!

— Нина сказала, что бракоразводный процесс провели без меня.

В палату зашел седой доктор.

— Сергею Владимировичу необходим отдых, уважаемая Алиса Михайловна, — пристально оглядывая с ног до головы двадцатилетнюю половину немолодого пациента, строго проговорил он.

В больничном коридоре царила суета: взад-вперед носились взмыленные медсестры, с безвольно болтающимися фонендоскопами на шеях степенно шествовали деловитые врачи, шмыгали туда-сюда покорные злому року пациенты. Усталый спаситель человеческих тел плюхнулся на пустую соседнюю койку и, вытирая кусочком бинта воспаленные глаза, продолжил свою обычную для таких случаев тираду:

— Состояние больного еще тяжелое, но мы надеемся, мы будем надеяться, что все образуется. Вашему мужу нужен хороший уход. Вы можете обеспечить его?

Вспомнив, что когда-то «уважаемая Алиса Михайловна» окончила медицинское училище, я засучила рукава и принялась за работу. Днем сама делала Сереже все процедуры, по ночам чутко дремала на раскладушке, принесенной Олегом из дома. О разлучнице Нине мы не вспоминали, словно ее никогда и не было.

Смирнов стал выздоравливать. Об этом говорили его порозовевшие щеки, веселый блеск в темно-зеленых глазах, а, самое главное, отсутствие аритмии и болей в испорченном моторчике. По вечерам в больницу приезжали дети, привозили продукты, книги для папы, журналы для мамы, любовь для наших утомленных несчастьем душ. Жанна не появлялась, племянницы тоже исчезли с горизонта, хотя дружная семейка прекрасно знала о постигшем нас горе.

Прошел месяц, и Сергея выписали из стационара домой. Милый лечащий врач предупредил, что ему крайне необходима реабилитация. Путевку на курорт любимому директору предоставили на работе; а через несколько дней после того, как «блудный сын» побывал в родных пенатах, наша семья провожала его в дальнюю дорогу. Сережу теперь радовало все: старый диван, банальный борщ, поданный на обед, мягкая, чистая постель, правда, без представительницы прекрасного пола, поскольку она дипломатично попросила подождать с близостью по причине греховности сожительства с чужим мужчиной. Смирнов понял и смиренно решил потерпеть, милостиво предоставив мне хлопоты по восстановлению брачных штампов в главных документах.

И тогда появилась Жанка.

— Почему не звонишь, забыла о моем существовании? — вяло поинтересовалась она.

— А ты не знала, что Сергей был опасно болен? — вопросом на вопрос ответила я, хотя еще в школе нас учили, что это неприлично.

— Знала, — выдержав длительную паузу, безразлично промямлила сестра. — Алиска, я скоро умру.

Говорят, Бог испытывает тех, кого любит, а еще сказывают, что испытаний Он дает ровно столько, сколько человек может вынести. Но, мое сердце наотрез отказывалось принимать следующий удар судьбы; оно справедливо возмутилось, пустившись в дикий, отчаянный пляс, а когда остановилось на мгновение, чтобы передохнуть, в глаза темной тучей поползла спасительная темнота, заполонившая все необъятное пространство головного мозга. Я провалилась в бездну.

— Алиска, очнись, слышишь, — плакала надо мной Жанка, колотя меня по щекам, — только не умирай! Кто же тогда хоронить меня будет?

Окружающие предметы стали приобретать свои прежние размеры и очертания, открывая моему взору жестокий, несовершенный мир. Сестра размазывала по впалым щекам косметику и хлюпала красным заострившимся носом.

— У тебя метастазы? — спросила я, удивляясь хриплости своего голоса.

— Да, вчера я ходила к онкологу, он сказал, что повторно оперировать меня не берется: бесполезно.

Как же она похудела. Наверное, килограммов на десять. Так быстро.

— Ты должна пройти курс лечения в стационаре, Жанна. Люди выкарабкиваются еще и не из таких ситуаций, — зачем- то соврала я.

— Рентгенотерапия и химиотерапия мне уже не помогут, — подкрашивая синие губы вульгарной красной помадой, горько прошептала несчастная, — а я так хочу жить!

— А метод Шевченко? Золотой ус? Табак? Болиголов? — вспоминая невероятные случаи исцеления умирающих, о которых я прочитала в ярких брошюрках, пробормотала я.

— Ерунда, я ни во что не верю! — чувствуя мою неискренность, усмехнулась Жанка.

— Без веры нет исцеления! — фальшиво воззвала я к ее мужеству.

— Поздно!

— Дети знают, что ты неоперабельна? — использовав все аргументы, вздохнула я.

— Да. Макс знает тоже.

— Уж он ведает об этом точно и давно, — с ненавистью хмыкнула я.

— Почему ты так говоришь, Алиса? — бесцветным голосом произнесла сестричка.

— Вы до сих пор встречаетесь с ним? — предчувствуя бурную реакцию на мой правдивый ответ, ушла я от щекотливого вопроса.

— Ветров купил мне квартиру, там мы и видимся.

— Максим Анатольевич интересовался мной? — неожиданно для самой себя ляпнула я.

— Да, — в ее тусклых глазах на мгновение мелькнула ярость, которая тотчас исчезла за заученной равнодушно- кривой улыбкой. — Ты будешь ухаживать за единственной сестрой, когда ей станет совсем плохо?

— Конечно, но сначала мы с тобой начнем лечиться, — запоздало осознавая свою оплошность, бодро скомандовала я. — Попробуем водку с маслом.

— Хорошо, — смиренно проговорила приговоренная, — рискнем.

«Как же поздно ты спохватилась, милая! Почему раньше не прислушалась ко мне? — думала я, провожая взглядом ее исхудавшую стройную фигурку. — Горе-то, горе какое»!

Время торопило приниматься за тяжелую работу, Жанне нужна была моя помощь.

Несмотря на то, что я сутками не отходила от ее постели, сестренке становилось все хуже и хуже. Несколько раз забегал проведать больную Макс. Он падал в теткино кресло, пристально смотрел на любовницу и солидарно вздыхал. Яркая демоническая красота Повелителя Стихий притягивала и отталкивала меня, я панически боялась его присутствия и нетерпеливо ждала его появления. Изредка Ветров искоса поглядывал в мою сторону, избегая встречаться глазами с бывшей пленницей средневекового замка. Помогала мне бедная Аллочка, повзрослевшая за прошедший месяц на десять лет. Приходили проведать мать и старшие дочки, но, отбыв положенное время у ложа умираюшей, бежали прочь к мужьям, детям и кошкам.

Да, Жанночка умирала, и это было очевидным.

А однажды прилетел ко мне верный Карлос. Алла спала, положив маленький кулачок под повидавшую горе нежную девичью головку.

— Привет, — пристраиваясь подле меня, поздоровался Жемчужный. — Устала?

— Нет слов, — вздохнула я.

— Потерпи, скоро все закончится, — «успокоил» сиделку домовой.

Я и сама знала об этом, но правдивые слова друга внезапно потрясли меня. Бедная сестренка, которую я любила всю свою сознательную жизнь, скоро уйдет в мир иной, а ее такое родное тело зароют в холодной, сырой могиле. Слезы, которые приходилось тщательно скрывать днем, внезапной обильной струей хлынули по моим щекам. И тогда Жанночка открыла глаза.

— Кто это? — спросила она, удивленно осматривая смутившегося элементала.

— Мой приятель, — судорожно проглатывая соленую влагу, ласково пропела я.

— Странный он какой-то, или мне просто кажется, что он прозрачный? — пытаясь приподняться на неимоверно худых руках, пробормотала Жанна. — Твой друг пришел за мной?

— Нет, родная, он прилетел ко мне.

— Кто он? — равнодушно поинтересовалась несчастная.

— Дух, такой же, как и твой Макс.

— Ветров — человек! — натягивая на себя одеяло, не согласилась со мной сестричка.

— Она должна перед смертью знать все, — обреченно подумала я, отчаянно сжимая виски, которые давно и усердно долбили неугомонные дятлы.

— Не стоит, остановись, Алиса, бедняжке и так тяжело. Она узнает об этом ТАМ, — шепнул мне на ухо домовой. — Лучше выслушай внимательно то, что скажет тебе напоследок любимая сестра.

— Я всю жизнь завидовала тебе, — прошелестела смертница, еле двигая синими, запекшимися губами, — радовалась твоим болезням и неудачам. А особенно ценным подарком для меня стала измена Сергея. Это я обеспечила ему развод, заплатив нехилую сумму знакомой служащей ЗАГСа. Это ко мне приезжала Ниночка, чтобы весело посмеяться над великолепным Смирновым. Это я придумала розыгрыш с «мерсом», чтобы довести твоего благоверного до инфаркта. Тогда мы взяли с собой Максима, и он великолепно сыграл роль любовника молодой жены старого козла.

— Почему ты так ненавидишь меня? — вздрагивая от ее диких слов, прошептала я.

— Ты красива, а я нет. Ты удачлива, что нельзя сказать обо мне. Думаешь, легко было смотреть, как тебе пылко объясняются в любви многочисленные поклонники, совершенно игнорируя меня, как приглашают в кино, дерутся за один только твой благосклонный взгляд? Я всю жизнь ждала, что ты умрешь, чтобы наконец-то почувствовать себя свободной, но не дождалась, — Жанна перевела дух, — я скрывала зависть и ненависть все свое пребывание на земле, теперь моя зависть уйдет со мной в могилу.

— Опомнись, ты бредишь, — я положила руку на ее безумную голову.

— О нет, несчастная грешница говорит правду, — обнажила зубы в страшном оскале бедняжка. — Я специально не приехала ухаживать за подыхающей теткой, чтобы сие удовольствие досталось тебе. Я и сейчас получаю невыразимое наслаждение, когда вижу, что ты страдаешь.

— Я прощаю тебя, сестра, — голос мой задрожал и сорвался на хрип, — я все прощаю тебе.

— А я — нет! — выкрикнула она тонко и как-то особенно озлобленно. — Я умираю, а ты, ты будешь жить! Это, это несправедливо!

Вздрогнув, иссохшее тело страдалицы вытянулось, будто захотело стать выше и стройнее, огненная голова запрокинулась в страшном гневе, и, наконец, ужас отразился в ее безумных очах. Дернувшись несколько раз, Жанна вздохнула. В последний раз.

ГЛАВА 13. СТРАСТИ.

Похороны прошли спокойно. Если не считать Аллочки, никто не плакал. Старшие дочки Жанны угрюмо молчали и тупо смотрели на гроб. На поминках произнесли несколько напыщенных речей, поели, немного выпили, поговорили «за жизнь», да разошлись. Сергею о смерти сестры я сообщать не стала: Жанну теперь не вернуть, а ему стрессы противопоказаны. Ксюша переехала в новую двухкомнатную квартиру, подаренную «дядей Максимом», а Лена осталась в старой, четырехкомнатной, разделив ее с младшей сестренкой.

Предсмертный крик Жанны постоянно стоял у меня в ушах; я мучилась от сознания, что, не зная и не желая этого, испортила жизнь единственной любимой сестричке.

— Почему все живут для себя, а ты для всех? — не раз удивлялась рассудительная Алиночка, наблюдая за моими, не поддающимися никакой логике, поступками. — Так надолго тебя не хватит, мама. Ты просто обязана взяться за свое здоровье, поехать на курорт, накупить кучу крутых платьев. Погляди-ка, вон и папа польстился на другую. Несмотря на красоту, ты постоянно выглядишь замотанной. Хотя бы ради меня, пожалуйста, измени свое отношение к жизни.

— Ладно, ладно, — согласно кивала я, тотчас забывая об обещаниях, данных дочери.

Вычитав в медицинских изданиях, что у обожаемой «квартирантки» имеется синдром хронической усталости, домовой самоотверженно бросился помогать мне по хозяйству: смешно раздувая пухлые щеки, пылесосил ковры, налаживал бытовые приборы, мыл полы, забавно орудуя металлической шваброй. По вечерам Марго запрыгивала мне на колени, Карлос клал голову на надежное женское плечо, и мы с удовольствием пронизывали взглядами незаменимый цветной ящик. Особенно любил Жемчужный спортивные передачи и вездесущую рекламу. А когда по телевизору торжественно звучало: «Немиров! С Новым годом!», элементал завистливо вздыхал:

— Кто такой этот счастливчик Немиров, что его на всю Россию поздравляют? Наверное, чрезвычайно уважаемый человек, который после кончины физического тела удостоится жизни в Раю!

Сегодня шел поединок по боксу между русским и американским спортсменами. Юркий судья, похожий на Луи де Фюнеса своей неугомонностью и настырностью, грубо расталкивал противников в разные стороны, мешая им достойно подраться. Богатыри, как ни странно, не обращали на убеленного сединами забияку никакого внимания. Авторитарный старикан нахально лез между ними, размахивал короткими ручонками и что-то не по-нашему лопотал. Болельщики вопили от справедливого негодования, но из уважения к почтенному возрасту не осмеливались прогнать распоясавшегося старца. Материализовавшийся Карлос сидел рядом и нервно кусал ногти. Неожиданно он отчаянно взвизгнул, и на безразличном телеэкране наступила оглушающая тишина. Боксеры недоуменно завертели головами по сторонам, народ замер, намертво прилипнув к низеньким скамейкам — наглый коротышка исчез.

— Ура! — заорал Жемчужный. — Теперь-то этот кровопивец не будет мешать добрым молодцам! Пускай дерутся!

— Куда ты его дел, дорогой? — стараясь не задохнуться от смеха, спросила я.

— В соседний дом, к престарелой вдове Пелагее, — раздувая щеки, захихикал шутник.

— Зачем? — поразилась я.

— Будет ей новый муж, а уж она его правильно воспитает — отучит кулаками махать, — удовлетворенно потер ладошки элементал.

— Миленький, — хватаясь за живот, запричитала я, — отпусти ты его назад. Этот человек — судья, а он на соревнованиях просто-напросто необходим.

— Да? — удивился «миленький». — На самом деле?

В огромном зале царил хаос. Устав от вынужденного безделья, солидная часть болельщиков решила размяться. Они резво повыскакивали со своих мест и побежали трусцой, наслаждаясь веселыми криками размахивающих руками заинтригованных зрителей. Немногочисленная когорта неспортивных граждан восседала на жестких скамейках и странно улыбалась.

— Где судья? — внезапно раздались громкие вопли отдохнувших фанатов. — Судью на мыло!

Домовой радостно вздрогнул. И маленький, обалдевший от близкого общения с престарелой Пелагеей, седовласый старичок, испуганно хватаясь за огромный кусок пирога левой рукой и чайную чашку — правой, приземлился на середину игровой площадки прямо на разноцветные брикеты неизвестного происхождения.

Объявили технический перерыв, я выключила взбесившийся ящик.

— Хочу смотреть телик! — вдруг возмутился разъяренный фокусник.

— Обойдетесь, сударь, — проворчала я, — сначала прекратите безобразничать.

— Но я же вернул драчливого аксакала на место, — прогундосил удивленный моей велеречивостью дух. — Почему ты сердишься на лучшего друга, Алиса?

— И на какие кирпичи ты посадил бедолагу? — нахмурила брови я.

— На малыша, — икнул несостоявшийся циркач.

— На ребенка? — не поняла я.

— На восхитительное мыло, маленькое «Дуру», которое так здорово рекламирует в своей песне прелестная Глюкоза.

— Что? — ахнула я.

— Разве не слышала, — воодушевился моим изумлением домовой, — как она славно поет про него: ты прости меня, малыш, ду, ду, дуру!

А однажды я заболела, температура поднялась до тридцати восьми градусов, потому пришлось вызывать на дом терапевта. Тот тщательно прослушал внезапно свалившуюся на его худенькие плечики пациентку, сказал, что я подхватила вирусную инфекцию и велел сдать анализы после того, как жар спадет. Карлос самоотверженно ухаживал за больной, благо, что заразиться человеческими болячками он не мог. Уж поверьте: нет на свете лучше сиделок и нянек, чем домовые! Я быстро встала на ноги, а на следующее утро, поднявшись в полседьмого, побежала в поликлинику.

Около закрытых дверей лечебного заведения толпился промерзший насквозь народ. Часы показывали десять минут восьмого, трещал жуткий мороз, но пускать в тепло заветного здания нас никто не торопился.

— Холодно, — умело настукивая зубами всевозможные мелодии, жаловались друг другу пациенты, — почему не открывают?

Ровно в половине восьмого появился опухший ото сна охранник и, отчаянно зевая, отпер амбарный замок.

— Посторонись! — заорала какая-то бабенка, расталкивая острыми кулачками посиневших от продолжительного пребывания на свежем воздухе людей.

— Хи-хи-хи, — послышалось из ее окружения.

То стайка веселых лаборанток впорхнула в теплоту вожделенного казенного дома.

— Стойте на улице, пока не пришли регистраторы, — высоко вскидывая указательный палец в зеленой вязаной перчатке, проворчала одна из них.

— Но мы заболеем, — чуть не заплакала молодая беременная женщина.

— А ну, пошли! — скомандовал мужчина в кожаной куртке. — Изверги!

Затравленно оглядываясь по сторонам, народ повалил в фойе. В лабораторию в верхней одежде не пускали, но гардероб не работал.

— Куда же мне деть норковую шубу? — спросила у меня интеллигентная женщина, робко пристраиваясь возле двери.

— А ты ее брось на пол, — съехидничал дедок в серых валенках.

— Ну-ка выметайся отсюда! — завизжали по ту сторону баррикады.

Из кабинета лаборантской пулей вылетел взъерошенный паренек, держащий в руках свернутую в клубок дубленку.

Возле стены, окрашенной в тошнотворный цвет детской неожиданности, стояла одинокая скамейка, которую оккупировали седые матроны.

— Встать! — рявкнул отставной военный, поворачивая голову к божьим одуванчикам.

Бабульки, сознавая важность мероприятия, кряхтя, подчинились его воле. Тут же их место заняли дряхлые пальтишки и изящные шубки желающих сдать кровь.

— Ну и народу! — вылетела в коридор одна из веселых лаборанток. — Врачи — сволочи, назначают анализы всем подряд, не думая о том, что реактивы очень дорогие!

— Но мы-то тут при чем? — подала голос интеллигентная дама в норке.

— Платите! — фыркнула коммерсантка в белом халате.

Домой я вернулась удрученная.

— Что случилось? — поинтересовался Жемчужный.

— Не дай мне Бог когда-нибудь снова заболеть, — прошептала новоявленная сосулька, — и попасть в руки бесплатной медицины.

— Медицина не может быть бесплатной, — авторитетно заявил домовой, — ее все равно кто-нибудь оплачивает.

— Как оплачивают, так и работают, — подумала я и пошла пить чай.

Жемчужный воровал с особым вдохновением. Тащил в квартиру все, что приглянулось ему в магазине или на рынке. Человеческое жилье превратилось в склад готовой продукции многочисленных наших и ненаших производителей. Я просила, умоляла, доказывала, что воровать грешно, но новоиспеченный вор в законе наотрез отказался повиноваться.

— Я — хозяин, — важно надувал он пухлые щеки, — и делаю в своем доме, что хочу.

— А если сюда придет милиция? — краснея от беспомощности, спрашивала я. — Кого они заберут в тюрьму? Меня, так как ты в их понимании не существуешь.

— Как это не существую! — кипятился домовой. — Еще как существую!

— Родненький, пожалуйста, не подводи меня, — хваталась за сердце я, — давай вернем награбленное добро хозяевам.

— Думаешь, я помню, что у кого прихватизировал, — с радостью щеголяя незнакомым словом, важничал грабитель. — Но ладно, Алиса, не люблю женских слез, особенно твоих. Давай подумаем, кому подарить нам все это богатство.

Совместными усилиями решили, что, поскольку мы не знаем собственников многочисленного барахла, лежащего мертвым грузом в нашей небольшой квартирке, то мы направим их небесной почтой в местный детский дом. Пусть сироты пользуются.

— Не отрицаешь же ты, детка, что на гроши, выданные тебе Серегой, не прокормишься, — как-то грустно проговорил домовой, неприязненно оглядывая компот и тарелку с манной кашей.

Маргарита кисло сидела рядом со своей порцией диетического кушанья, алчно поглядывая на птичек, благодарно клюющих хлебный завтрак за окном.

— Мои финансы поют романсы, — вздохнула я, но лучше бы я этого не делала.

— Тебе нужны деньги, — поскреб в затылке Жемчужный, — сейчас они у тебя будут!

— Нет, нет! — заорала я. — Мы же с тобой договорились, что воровать нельзя!

— А воровать у тех, кто ворует? — ехидно поинтересовался Карлос. — Например, у прославленного в определенных кругах Кольки Жука, вовсю торгующего различной наркотой?

— Какого Кольки? — икнула я.

— Из шестьдесят восьмой квартиры. Третьего дня Трифон рассказывал, что у Коляна денег куры не клюют, — горделиво оповестил меня дух.

— Кто такой Трифон? — представляя жуткие муки в аду, всхлипнула я.

— Хозяин той богатой квартиры, — пояснил старый воришка.

— Отец негодяя? — снова икнула я.

— Домовой, — осуждающе покачал головой фанат телевизионных программ.

— Куда смотрит милиция? — передернула плечами я.

— В свои карманы. Туда милостиво кидает баксы Жук, — важно пропыхтел дух. — А ты смогла бы прожить на пять- шесть тысчонок зарплаты, которую платит беднягам ментам государство?

Дискутировать на тему: «государство делает вид, что платит, мы делаем вид, что работаем», мне не хотелось. Чувствовала, что спор проиграю.

— И какой доход у наркоторговцев? — робко поинтересовалась я.

— У них огромный доход, Алиса, — широко развел руками элементал. — Они владеют фабриками и заводами, рудниками и бензозаправками, магазинами и рынками.

— Да уж, — вздохнула я, — от каких-нибудь нескольких десятков штук в месяц преступники не обеднеют.

— Умничка, — заулыбался жулик.

— Хорошо, возьму у тебя деньги, — согласилась на предложение мошенника вынужденная подельница, — да тонну всевозможных продуктов, чтобы прокормить Ваше Величество, мне не притащить.

— Какой базар! — хвастливо хохотнул инвестор. — А Карлос на что?

— Ты пойдешь со мной по магазинам? — ужаснулась я.

— Естественно, моя красавица, — елейным голоском пропел Жемчужный и резво побежал в спальню.

Вышел он ровно через пять минут, облаченный в красный пиджак в крупную синюю клетку и голубые бархатные панталоны. На его носу красовались очки в золотой оправе.

— Хочешь, чтобы я пошла на люди с попугаем? — всплеснула руками я.

— С каким? — оглядываясь по сторонам, насторожился домовой.

— Разве так одеваются, Карлос, — покачала головой я. — Ты видел, в чем ходят мужчины?

— Но мой прикид несомненно очарователен! — несмело пискнул стиляга.

— Нет, милый денди, ты сейчас же сбреешь мочалку на бороде и пойдешь со мной в обыкновенных черных брюках и свитере. Кстати, на улице зима и необходима теплая куртка, — решительно скомандовала я.

— Идет, мадам, — в мгновение ока избавляясь от козлиной принадлежности своей запоминающейся внешности, согласился со мной Жемчужный.

— Раз, два, три! — закричал любитель зимних прогулок, меняя клоунскую одежду на строгий костюм эсэсэсэровского чиновника.

Мы вышли на улицу. Падал редкий снег. Стараясь хоть на время забыть, как коротка его земная жизнь, человечество неслось по своим неотложным делам. Рынок гудел, как пчелиный рой. Бесцеремонная, уже знакомая мне, торговка препиралась с плохо одетыми покупателями. Карлос прислушался к ее визгливому голосу и остановился.

— Чем она недовольна? — удивленно приподнимая кустистую бровь, украшенную нежной узорчатой снежинкой, спросил он у меня.

— Устала, наверное, — сфальшивила я. — Погляди, как ей, бедной, приходится обряжаться: китайский пуховик, шапка из драной кошки, стоптанные сапоги. А ведь она еще молодая, и ей, наверное, хочется музыки, танцев, песен вместо каторжной работы на морозе.

Домовой хмыкнул, довольно потер ладошки, и угрюмая продавщица, затянув резким, простуженным голосом: «девочкой своею ты меня назови, а потом обними, а потом обмани», пустилась в пляс, отчаянно крутя толстой задницей, обтянутой блеклой вьетнамской тряпкой. Сразу стало весело. Недоумевающие покупатели, пару раз икнув от неожиданности, остановили бег на различные дистанции и заржали так, что буйная толпа малообеспеченных и просто экономных граждан повалила в сторону аттракциона. Давали бесплатное зрелище, а российский человек на халяву падок.

— Солнышко, сейчас же прекрати комедию, — со слезами воззвала я к фокуснику, дергая его за красное от мороза ухо. — Пусть эта несчастная снова начнет заниматься своим делом.

— Но ей невероятно прикольно, — удивилось неожиданной просьбе «солнышко».

Внезапно остановившись, раскрученная звезда базара потеряла равновесие и, падая, ухватилась большими замерзшими лапищами за шаткий прилавок. Измученный долгой ролью Атланта, тот с удовольствием опрокинулся на бок, облегченно сваливая с себя на ожиревшую мучительницу порядком надоевшие товары.

Издавая отвратительные квакающие звуки, толпа заколыхала разнообразными животами. Невменяемая танцовщица неуклюже поднялась с грязного снега, дикими глазами окинула ненавистное человечество, и бросилась наутек, с остервенением пробиваясь сквозь хохочущее людское стадо наружу — к спасению.

— Мое, — бросаясь к бесплатным харчам, противно запищал долговязый, худой подросток в рваной куртенке с чужого плеча, — мое, мое!

— Отчаль! — навалился на него всей тяжестью грузного тела молодой бомж, протягивая трясущиеся руки к соевым «мясным» консервам. — Вороне как-то бог послал кусочек сыра. Ура! Закусь!

— А мне? — беспардонно расталкивая зевак, прошамкала бабуся в пальто покроя начала предыдущего века. — Сыночки, я тоже кушать хочу!

— Ах ты, карга старая, — задохнулась от возмущения сухопарая молодица с двумя близняшками, до сих пор стоявшая в нерешительности, — да тебе подыхать пора, а туда же, маслица ей захотелось!

Вавилонское столпотворение заставило меня крепко зажмуриться.

— Пойдем, — дернула я за рукав вмиг повеселевшего Жемчужного, — не от хорошей жизни люди стали такими.

ГЛАВА 14. АМЕРИКАНСКИЙ ДЯДЮШКА.

Домой я вернулась злая. Во время пути домовой норовил забежать вперед, чтобы по-собачьи заглянуть мне в глаза.

— Почему ты рассердилась на меня, Алисонька? — подлизывался старый шутник. — Разве я поступил плохо, доставив даме удовольствие продемонстрировать перед многочисленной аудиторией свои таланты?

— Никогда, слышишь, никогда не играй с людьми, они — не игрушки, — процедила сквозь зубы я.

— Хорошо, — слишком быстро согласился дух, разбирая сумки и вонзая зубы в батон докторской колбасы, — ладно, миленькая, я больше не буду.

В дверь позвонили. Усталая почтальонка, закутанная в теплый пушистый платок, принесла телеграмму от Сергея, в которой он сообщал, что завтра непременно будет дома. С любопытством повертев в руках кусочек бумаги, я с удовлетворением подумала, что сей анахронизм стал появляться на свет божий все реже и реже. Но в той глуши, где проходил реабилитацию бывший муж, роуминга до сих пор не было.

Оставалось решить задачку с двумя неизвестными: быть или не быть. С одной стороны, я его люблю, с другой, он изменил, пусть даже и при помощи колдовства. Он спал с Нинкой, называя ее любимой. Я же патологически брезглива, что и помогало до сих пор сохранять верность мужу. Тела чужих мужчин отталкивали меня только тем, что не походили на тело несравненного Сереженьки. Их руки, ноги, уши, носы совершенно не устраивали меня своей непохожестью на руки, ноги, уши и нос единственного и неповторимого. Если бы у Сергея был хвост, то и тогда, с содроганием посматривая на бесхвостых, я бы сочла, что мужчине он просто необходим.

Всю ночь я провертелась в супружеской постели и только к утру задремала.

— Алиса, Алисонька, — плакала во сне Жанна, — мне плохо, мне очень плохо.

Утро не принесло облегчения. Душа требовала покоя, а нужно было ехать встречать блудного супруга. На вокзале к не находящей себе места матушке присоединились Алина с Артуром.

Сергей появился на перроне как-то внезапно, посвежевший и помолодевший лет на десять, поцеловал каждого из нас, с тревогой всматриваясь в мои покрасневшие глаза. А дома, приняв теплую ванну с настоем трав, которые я собирала за городом и заваривала в большой эмалированной кастрюле, с аппетитом позавтракав, подсел ко мне с явным намерением поговорить.

— Не надо, Сережа, — жалобно попросила я, — пока не будем выяснять отношения.

— Ладненько, — сникнув и съежившись, согласился со мной Смирнов.

Раздался звонок в дверь. Зашла Элеонора Ивановна, соседка с нашей площадки. Дама пенсионного возраста старой себя не считала, одевалась по последней моде и сдавала в аренду продуктовый ларек на местном рынке, что приносило ей неплохую прибавку к пенсии.

— Алисонька, — начала она с порога, — как я по тебе соскучилась! Что я расскажу!

Элеонора Ивановна была переполнена сногсшибательными новостями. Я повела ее на кухню, налила чашку растворимого кофе, поставила на стол пирожные собственной выпечки. Сергей отдыхал на любимом диване, я же, всячески оттягивая разговор с мужем, была рада приходу соседки.

— Представляешь, вчера Верка Хряпунко устроила концерт с песнями и плясками прямо на базаре. Во, артистка! — потерла сухонькие ладошки старая сплетница.

— Да? — напряглась я. — А почему у вас торгуют такие, мягко говоря, талантливые личности?

— Да нет, такая у нас одна, — с улыбкой произнесла речистая старушенция. — Приехала из деревни, стала горожанкой, возгордилась и, видимо, решила показать себя народу, как Фрося Бурлакова. Из грязи в князи. Остальные продавцы — люди культурные: учителя, врачи, библиотекари, инженеры. Есть и кандидат наук.

— Умом Россию не понять, — вздохнула я.

— Да уж, — согласилась почтенная дама. — А на днях и вообще неправдоподобная история приключилась, весь город только о ней и говорит.

— Какая? — вежливо поинтересовалась я, думая о том, что выяснение отношений с Сергеем не за горами.

— В детский дом подбросили кучу всякой всячины. Ладно бы, продукты да бытовую технику, но зачем детям водка, пиво, презервативы и прокладки?

— Все это рекламируют по телевизору, а кое-кто любит смотреть рекламу, — рассеянно пробормотала я.

— А? — не поняла Элеонора Ивановна. — Кстати, что за мужчина сопровождал тебя вчера на рынке? Он показался мне очень интересным.

— Какой мужчина?

Вздрогнув, мы обернулись обе и сразу. На пороге кухни стоял Сергей.

Словоохотливая соседка, минуту посидев с широко открытым ртом и похлопав искусно накрашенными ресницами, засобиралась домой.

— Ну что вы, останьтесь, — засуетился муж, уморительно шаркая ножкой.

Уговоры не помогли, предательница убралась восвояси.

— Что за мужик, Алиса? — оставаясь наедине, повторил свой вопрос Смирнов.

— Мгм, нормальный, — непомерно растерялась я, — обыкновенный, кстати, совсем не молодой.

— А зачем он сопровождал тебя? — нахмурил классические брови Сергей.

— Мне необходимы были продукты к твоему приезду, — невнятно пробурчала я.

— Так много? Холодильник заполнен под завязку, но хочу тебя разочаровать, я не крокодил, — растянул губы в фальшивой улыбке отпускник.

— При чем тут несчастный аллигатор? — лицемерно возмутилась я.

— У этих несчастных созданий есть большой недостаток — много едят, — важно изрек бывший муж.

— Значит, Карлос почти крокодил, — хмыкнула я, представляя великого обжору плавающим в вольере.

— Что ты сказала? — не понял вторую половину Серега.

— Хорошая погода, Серенький. Я когда-нибудь познакомлю тебя с аллигатором, — сразу успокоилась я.

— Идет, — согласился муж, — но и с загадочным мужчиной тоже.

К обеду, поскольку было воскресенье, спонтанно собралась многочисленная наша родня: Алина с Артуром, Олег с Олей, Жаннины дети и внуки. Даже пришла старая свекровь, которой шел уже девятый десяток. Марго недовольно морщила носик и кусала расшалившихся детей.

— М-м-мерзкие м-м-мальчишки, — заявила она мне на кухне, улучшив момент, когда никто не подслушивал. — Карлос проголодался, Алиса, он хочет в ваше общество.

— Пусть потерпит, — перебила я кошку, — сначала я представлю его мужу.

— Зачем мужу? — удивился кто-то рядом со мной. — Я хочу познакомиться со всеми.

Пухленький, прилично одетый домовой проявился за белым кухонным столом рядом с тарелкой нарезанной ветчины, купленной вчера в совместном рейде по рынку.

— У нас гости? — материализовался Сергей, улыбаясь, словно только-что получил рождественский подарок.

— Да, познакомься, это мой дядя, — пролепетала я. — Ты, конечно, про него не знаешь, поскольку я сама ничего о нем не знала.

— Карл Жанович Жемчужный, — подавая Смирнову руку, представился старый обманщик.

— Очень приятно. Сергей, — муж зарадовался так, будто выиграл в лотерею квартиру.

Удивленное нашим долгим отсутствием дружное семейство любимых и родных ввалилось в крохотную кухоньку. Все разглядывали незнакомца, словно экзотический экспонат в краеведческом музее.

Жемчужный вел себя как истинный джентльмен, право, я и не подозревала в нем наличие таких талантов. А когда очарованный новым родственником народ удалился восвояси, домовой затосковал и захотел спать. Пришлось стелить ему на тахте, а нам со Смирновым ложиться в одну постель.

— Когда мы снова распишемся, Алисонька? — заботливо укрывая меня одеялом, спросил осчастливленный супруг.

— Не знаю, Серенький, решай сам, — отодвигаясь от изменника, пролепетала я.

— Простишь ли ты когда-нибудь меня, родная? — его глаза были полны отчаяния и надежды.

— Время лечит, дорогой, — тяжело вздохнула я. — Давай будем спать.

Пожелав спокойной ночи, «великолепный Смирнов» отвернулся и покорно заснул под мирное похрапывание Жемчужного, раздававшееся из кабинета. Я задремала тоже.

— Мне плохо, сестричка, — заламывая руки, вновь заплакала Жанна, — мне очень плохо.

Карл Жанович на всю катушку наслаждался жизнью в материальном мире. Вранье про Нью-Йорк, из которого он якобы прибыл для встречи с любимой племянницей, вдохновило его так, что он бегло заговорил по-английски с жутким русским акцентом.

—  Hullo, my dear friend! — махал рукой Сергею домовой. — Как спал и что во сне видел?

Досконально знавший  English, донельзя удивленный Смирнов рассеянно жал руку свежеиспеченному родственнику и глупо улыбался. Я не узнавала мужа. Прежде всем недовольный, раздражительный супруг преобразился в ласковое, нежное существо, растягивающее рот до ушей при каждом появлении своей особы в родных пенатах. По вечерам мужчины играли в шахматы, причем Жемчужный неизменно выигрывал у соперника. Серега нервничал, но сдерживал свои эмоции. Днем, пока я изобретала очередное эксклюзивное блюдо, едоки гуляли в соседнем парке, оставляя мне на помощь ленивую кошку. После обедов следовали ужины, на которые приезжали Алинка с Артуром. Карлос садился во главе стола и демонстративно одаривал честную компанию долларами.

— Берите, не стесняйтесь, у меня их очень много, я баснословно богатый, — важно произносил он, задирая короткий носик к невысокому потолку, на котором примостилась старая, начищенная до блеска люстра.

Смирнов искоса посматривал на благодетеля, сжимал челюсти, но стойко выдерживал унижение. Дети радовались деньгам и благодарили щедрого дядюшку. Еще бы, сто баксов в день — совсем неплохо для тощего студенческого кошелька. Зная, что с повышением нашего благосостояния уменьшаются бабки у наркоторговцев, я помалкивала в тряпочку — так им и надо.

Спустя неделю мы с Сережей снова зарегистрировались, но свадьбу играть не стали, а еще через несколько дней второй-первый муж вышел на работу. Жемчужный сразу угомонился, перешел на русский язык, стал снова помогать мне по хозяйству.

ГЛАВА 15. НОВЫЕ СОСЕДИ.

Семейная идиллия закончилась внезапно. Тихие, спокойные верхние соседи затеяли переезд из родной малометражки на большую жилплощадь. Мы провожали их чуть ли не со слезами: кто знает, какие особи объявятся над нашей головой. И особи объявились: маленькая бабенка Маришка Трухлявина с чубатым, вечно полупьяным супругом Володей, да со сладкой парочкой девчонок трех и одиннадцати лет. В первый же вечер они устроили грандиозное представление под названием «новоселье», на которое слетелись многочисленные собутыльники со всех районов города. Орали так, что Сергей не смог заснуть до самого утра. Люстра качалась от грохота неверных ног, пытающихся «сбацать» что-нибудь эдакое, стекла окон дребезжали от визга и хохота носящихся по квартире сбесившихся от вседозволенности детей.

— Ладно, потерпим ночку, — уговаривала я супруга, — завтра они угомонятся.

Но завтра принесло нам разочарование. Жаждущий опохмелиться люд повалил к гостеприимным хозяевам снова. Вторую бессонную ночь вынести оказалось намного труднее, но мы выдержали: не ссориться же с соседями. Каково же было наше удивление, когда на третьи сутки шабаш повторился. И тогда я тихонечко поднялась наверх. Дверь открыла пьяненькая мадам Трухлявина. Ошеломлено окинув меня бессмысленным взором мутных, маленьких, карих глазенок, она тоненько просипела:

— Чо надо?

— Мы — ваши нижние соседи, — чрезвычайно волнуясь, пролепетала я, — очень вас просим не шуметь после одиннадцати вечера. Мой муж — руководящий работник, он работает по 24 часа в сутки, ему необходим отдых.

— Ну и чо? — икнув, спросила миссис Хрюша.

— Ваш пол — наш потолок, к большому сожалению. А потому, не могли бы вы сделать милость и запретить детям скакать со своего потолка на наш в 12 часов ночи?

— Не могу! — Мариша с гордостью выпятила пустую грудь. — Мы в своих правах, хата наша, чо хотим, то делам.

— Но ведь существуют какие-то нормы общежития, — чувствуя, как от возмущения начинают полыхать мои щеки, запротестовала я.

— Да хошь ментов позови, чай тоже с нами глушат, — почесав в затылке, похвасталась любезная соседушка. — Ирка, подь сюда!

Из квартиры спешно прискакала кудрявая малышка, напоминающая хулиганистого, невоспитанного Буратино. Тоже мне, положительный персонаж!

— А ну-ка, доча, попрыгай да поори пошибче, чоб старуха удалилась, — ласково проблеяла овечка Трухлявина, шлепая дергающуюся девчонку пониже спины.

Захотелось срочно посмотреться в зеркало, лежащее в кармане халатика, неужто снова вернулись мои истинные годы, но, осмыслив, что разговор медленно превращается в перебранку, я убралась восвояси.

Годы не вернулись, но это не обрадовало, так как с этого дня мы забыли, что в мире существует покой. Пьянки повторялись ежедневно, а заканчивались около трех часов ночи. Карлос предлагал свои методы воздействия на нахалов, но я считала их несправедливыми, так как ответить колдовством на колдовство элементала соседи не могли. А однажды Сергей не выдержал и набрал номер телефона милиции. Было далеко за полночь, но веселая семейка праздновала очередной праздник — четверг. Стражи порядка прибыли ровно через двадцать минут. Высокомерно выслушав наши жалобы, менты поднялись наверх.

— О, кто к нам пришел, какие люди, без охраны! — послышался довольный Вовкин голос. — А ну-ка, рюмашечку!

Спустя полчаса блюстители закона спустились к нам в достаточном подпитии.

— Люди отдыхают! — сурово провозгласил один из них. — А вы мешаете им отдыхать.

Вот тогда-то я и попросила привидение вмешаться. Жемчужный страшно обрадовался, пошептался о чем-то с кошкой и, состряпав таинственную рожицу, проронил:

— Скажи завтра мужу, что хочешь подышать свежим воздухом, а сама выйди на лестничную площадку.

— Хорошо, — не раздумывая и не спрашивая ни о чем, согласилась я.

Наступила пятница — любимый день всех пьяниц и алкоголиков. У верхних соседей, судя по грохоту посуды, готовилось грандиозное торжество. Ближе к восьми вечера гостеприимные хозяева засуетились, испытывая радостное предвкушение грядущего застолья.

— Если гость к тебе пришел, накрывай скорей на стол! — орала большеротая Ирка.

— Перестань пищать, шалава! — истерично визжала старшенькая Вика.

— Заткните глотки, плоскодонки, — вежливо поучал славных отпрысков отец семейства.

Но, наконец, сбылось! Раздался звонок в дверь, и плоскодонки поскакали впускать в жилище истинных почитателей трухлявинских ночей.

— Слушай, Серенький, пойду-ка я на улицу, постою возле подъезда. Что-то голова разболелась, — прикладывая к вискам кончики указательных пальцев, проныла я.

— Конечно, Алисонька, но только с Карлом Жановичем. Во дворе темно, — ответил муж, уткнув любопытный нос во всезнающий компьютер.

— Сию минуточку, — засиял довольный домовой, — сию минуточку!

Мгновенно одевшись, Жемчужный вылетел на площадку. Я выползла следом.

— Сейчас мы поднимемся наверх, — торжественно провозгласило привидение, помахало надо мною ладошками, и я почувствовала необъяснимую легкость во всем теле. Опустив глаза к ногам, я с удивлением обнаружила, что ног не вижу. Не видела я и верхних конечностей так же, как и всего своего тела. Необъяснимое блаженство овладело мной, захотелось взмахнуть руками и ласточкой взмыть в небо.

— Полетели! — скомандовал Карлос.

И мы, благополучно оторвавшись от коридорного пола, просочились через входную дверь ненавистной двадцать четвертой квартиры.

Две пары умильных рож усердно давили объемистыми задницами белый кожаный диван.

— Ничего себе! — промелькнуло в моей голове. — Кем же работает глава семейства?

— А теперь дерябнем за дружбу! — томно промурлыкал мистер Трухлявин. — Поднимай стаканы, братаны!

— Дружба, основанная на алкоголизме, — чушь собачья, — вздохнул кто-то рядом со мной.

Худенький, злой человечек с длинным носиком и воспаленными глазками стоял около моей особы и нервно теребил носовой платок в синюю клетку.

— Знакомься, хозяин квартиры Аристарх Алмазов, сосед и давнишний друг, — впившись зрачками в нарушителей общественного порядка, прошептал Жемчужный.

— У всех домовых драгоценные фамилии? — подавая руку элементалу, улыбнулась я.

— Проходите к подоконнику, там можно удобно пристроиться, — неохотно поцеловав мою ладошку, пробурчал Алмазов.

Мы просочились через довольных собутыльников к облезлому окну и уселись прямо на колючие кактусы.

— Выпьем за детей! — вдохновенно проорал Трухлявин.

— За нас, за нас! — запрыгало от восторга малолетнее воинство, состоящее из четырех девчонок и одного сопливого пацанчика. — Мы тоже хотим выпить!

— Налей им пива, — обращаясь к улыбающейся жене, распорядился Вовчик.

Довольная веселой жизнью и щедрым мужем, Мариша разлила по фужерам крепкую «балтику». Подражая родителям, наследники семейных традиций махом выдули пенистый напиток, лихо крякнули и небрежно побросали опустевшую посуду на стол.

— Вот так каждый день, — пожаловался Аристарх, — ни сна, ни отдыха.

— Когда дома нет кошки, в нем заводятся мыши, — заважничал Карл Жанович.

— А я что сделаю? — удивился Алмазов.

Жемчужный хмыкнул и стал гипнотизировать хохочущую компанию.

Пир продолжался. Трухлявин регулярно провозглашал тосты, собутыльники, включая малолеток, заедали спиртные напитки солеными огурцами и квашеной капустой.

— А сейчас я принесу горячее, — загадочно провозгласила хозяйка дома.

Через минуту она явилась с большим подносом картошки, заваленной поджаренными ножками Буша. Едоки заметно заволновались.

И тогда Мариша, ловко подхватив крючковатыми пальчиками горячий окорочок, умело запустила его в жирную морду одного из гостей.

— Ешь, Женечка, сама готовила, — похвасталась она.

Женечка очень удивился, вытер тыльной стороной ладони масляное лицо, но угощение взял.

— Кушай, Галочка, — следующая лапка угодила Галочке прямо за пазуху.

— Ты чо? — брезгливо вынимая питательную американскую нижнюю конечность из сероватого лифчика, возмутилась гостья.

— Хи-хи-хи, — хладнокровно произнесла Трухлявина, — кому еще?

И тогда большое фарфоровое блюдо, бессовестно вырвавшись из рук поварихи, описало овал вокруг захламленного объедками стола, а потом, изловчившись, опрокинулось на самого важного, судя по накрахмаленной рубашке и дорогому галстуку, гостя. По тому, как тот встал, какие произнес слова в адрес хозяина дома, стало ясно, что вымазанный с ног до головы куриным жиром мужик — шеф Вовчика.

— Не надо печалиться, вся жизнь впереди! — отчаянно фальшивя, заорала хозяйка тонким, визгливым голоском, презрительно наблюдая, как глубоко оскорбленный босс стряхивает с себя остатки кулинарного шедевра.

— А сейчас — сюрпрайс! — войдя в роль фокусника, провозгласила непревзойденная метательница блюд. — Раз, два, три!

Шаркнув короткой ножкой и низко поклонившись ошалевшим от обилия гостинцев дядюшки Сэма на их одеждах приятелям, Мариша стала стаскивать с себя попугайский прикид. Красная, ажурная кофточка грациозно примостилась на остатки «оливье». За ней последовала коротенькая, зеленая юбчонка, едва прикрывающая потайное Маришино место, которая с удовольствием повисла на длинном ухе озадаченного Володиного начальства. А когда не первой свежести бюстгалтер бесстыдно открыл сморщенные мешочки ее прелестей, гости засобирались домой.

— Куда вы? — удивилась озадаченная стриптизерша. — А танцы-манцы?

Раскрасневшиеся бабы, скромно потупив глазки, спешно одевали сопротивляющихся обалдевших отпрысков, мужики ехидно усмехались, искоса поглядывая на то, что именовалось гордыми словами «женская грудь».

Вовка окаменел от горя: вечер, так здорово начавшийся, пришел к концу самым пренеприятным образом.

— Ну, прощевай, — пробурчал другу хихикающий Женечка, — мы уж пойдем домой, страсть, как спать охота.

— Да уж, — согласилась Галочка, нервно ощупывая промасленный лифчик, — да уж.

Начальник сурово взглянул в честные очи нашкодившего подчиненного, хотел что-то сказать, но начальница так сильно дернула его за рукав дубленки, что несостоявшийся оратор, споткнувшись о любимого сыночка Вадика, приземлился на благоухающий туалет кошки Мурки.

— Б… пошла на х..! — сделал любезный комплимент своей благоверной подмоченный в сортире босс.

Гости с достоинством удалились.

Вдоволь нахохотавшись, мы пришли к выводу, что оставлять в одиночестве веселую семейку попросту не имеем права. Неподвижный Вовка с успехом продолжал изображать статую великого греческого мыслителя, а его сверхсексуальная женушка, внезапно вспомнив, что не совсем одета, стала быстро напяливать на себя сорванные в пылу одержимости разноцветные одежки. Вика, раскрыв беззубый рот, нахально разглядывала материнские прелести. Ирка весело прыгала на одной ножке и орала:

— Еще хочу, еще хочу!

Что она хотела, пива, стриптиза или фокусов, было непонятно, а потому, закатив младшенькой оплеуху, Трухлявина упала на кровать и надрывно зарыдала.

— Я же не собиралась! Что со мной приключилось? — размазывая по щекам слезы пополам с голубой тушью, выкрикнула она и вырвала из головы пучок невыразительных сероватых волосенок.

— Меня уволят с работы, — вдруг ожил утомленный трагической ролью супруг. — Придурка возить будет кто-то другой. Плакали мои денежки!

Почувствовав укоры вездесущей совести, я быстро спорхнула с подоконника и выскользнула в коридор. На прощание Аристарх благодарно пожал Карлосу ладошку.

Заложив руки за спину, вероятно, подражая Наполеону, Сергей беспокойно ходил по квартире.

— И где вас носило? — с подозрением разглядывая наши оживленные рожицы, возмутился он. — Я обегал весь квартал.

— Мы гуляли в великолепном парке, — подмигивая мне, соврал Жемчужный.

— Кстати, верхние соседи внезапно угомонились, — выдал сенсационную новость Смирнов. — Возможно, сегодня мы наконец-то выспимся.

— Как у тебя все это получилось? — улучив момент, шепнула я домовому.

— Ловкость рук и ничего более, — засмеялся старый шутник и хвастливо вздернул коротенький носик.

— Что-что? — не понял материализовавшийся за нашими спинами Сергей.

— Очень устал, а потому покидаю вас, друзья мои, — высокопарно произнес «дядюшка».

Я поцеловала Карлоса в щечку, но внезапное оглушительное мяуканье Маргариты заставило меня оглянуться — она улыбалась.

ГЛАВА 16. ПРЕСЛЕДОВАНИЕ.

Сутки прошли спокойно, а в воскресенье вереница гостей снова потянулась к верхним соседям. Серега приуныл, я же чуть не плакала от разочарования — колдовство Карлоса оказалось бессильным. Домовой же посмеивался и потирал маленькие ладошки. Мы сидели в гостиной и невольно прислушивались к разговорам, раздававшимся с потолка. Сначала наверху было очень весело, потом послышались негодующие возгласы, грохот падающих предметов, и, наконец, веселая песенка:

— Не надо печалиться, вся жизнь впереди!

— А сейчас — сюрпрайс! — лихо объявили наверху.

Голоса затихли, зато топот множества ног прогрохотал по направлению к коридору.

— Куда, куда вы удалились? — фальцетом заканючила Трухлявина.

Захлопала входная дверь, с облегчением выплевывая подгулявший, обалдевший от неожиданного стриптиза народец.

— Мой ученик! — похвалился довольный Жемчужный.

— Кто? — не поняла я.

— Аристарх Алмазов.

— Спасибо ученику, — засмеялась я, предвкушая тихую, спокойную жизнь.

Но если б я только знала, что меня ожидает.

Однажды, когда Сергей был на работе, раздался резкий телефонный звонок. Он прозвучал как-то особенно тревожно, услужливо давая понять абоненту, что трезвонит не к добру.

— Алло! — прогрохотало на другом конце провода, — Алиса, мне необходимо тебя срочно увидеть!

— Кто это? — прошептала я, догадываясь, что звонит Он.

— Ты же узнала меня, — нежно укорил Жаннин любовник. — Тебе грозит опасность.

— Не верю существу, принесшему мне так много зла, — процедила я сквозь зубы. — Враг не может стать другом.

— Ошибаешься, любимая, никогда не был твоим врагом, — не согласился со мной дух.

— Прекрати объясняться в любви, иначе отключусь, — рассерженно пригрозила я.

— Ты придешь? — осведомился ненавистный голос.

— Нет, — отрезала я и с остервенением бросила трубку.

О чем хотел предупредить свою бывшую пленницу отъявленный мерзавец? Скорее всего, ему снова понадобился пропуск в Рай. Видимо, транспортных средств туда больше на его пути не возникло.

Карлос чихнул и присел рядом.

— Девочка моя, — проговорил он тихо и печально, — воистину, Господь испытывает тебя. Но, что поделаешь, нужно выдержать и это испытание.

— Какое? — с замиранием сердца пролепетала я.

— Ты должна встретиться с Повелителем Стихий. На этот раз он не принесет тебе зла.

— Откуда ты это знаешь?

— Не забывай, что я — дух, и вижу не только мир материальный, — погладил меня по голове элементал.

— Хорошо, — вздохнула я, — пусть будет по-твоему.

В дверь позвонили. На пороге стоял господин Ветров, сияющий и красивый своей порочной демонической красотой. В руках он держал букет кроваво-красных роз.

— Здравствуй, как же давно мы не виделись, Алиса, — вибрирующим голосом заявил он.

— Со смерти Жанночки, — вспыхнула я. — Проходи, коли пришел.

Он уселся в кресло и вытянул стройные, длинные ноги. Гипнотизируя Страшную Силу, Марго примостилась рядом. Встревоженный домовой пошел ставить в вазу цветы.

— Если Магомет не идет к горе, то гора идет к Магомету, — высокопарно сообщил Макс.

— Ну да, — покорно согласилась я.

— Ты знаешь, где сейчас твоя единственная сестра? — глупо поинтересовался дотошный призрак.

— На кладбище, — съехидничала я.

— Это тело ее на кладбище, — невозмутимо изрек пришелец. — Оно возвратилось к элементам, из которых было составлено. Душа же там, в мире элементеров, которым предстоит дорога в Ад.

— В мире элементеров? — вздрогнула я.

— Бессмертных душ грешных людей, когда-то живших в материальном мире, — криво усмехнулся незваный гость.

— И все они попадут в лапы к дьяволу? — ахнула я.

— Не все. Кто-то успеет искупить свою вину, если она невелика, и поднимется в Чистилище, большая же часть нечистых душ опустится в Ад или будет блуждать над землей, пылая земными страстями, так как не успела вкусить всех удовольствий телесной жизни, пытаясь приблизиться к состоянию привидений. Но если бы только умершие грешники баловались кокетливой игрой с жителями старинных замков! О нет, — перевел дух Мадим, — они прогоняют души людей неуравновешенных, чтобы завладеть их телами, а отсюда происходят всевозможные неврозы, сумасшествия, эпилепсия, алкоголизм, наркомания, и прочее самоодурение и опьянение. Когда неосторожные любители всяческих гаданий вертят столы, они не представляют, каких страшных существ вызывают и что эти призраки могут взять напрокат тела доверчивых гадальщиков на очень неопределенное время, а возможно, навсегда.

— Почему Жанна непременно должна спуститься в Ад? Особенных грехов я за сестрой не замечала, она такая же, как все мы, не хуже и не лучше, — отмечая интенсивный румянец на щеках Повелителя Стихий, тихо спросила я.

— Она — самоубийца.

— Глупости, — не согласилась я с Максом, — у Жанночки был рак.

— Зависть — страшный грех, Алиса, она точит не только душу, но и тело, разрушая иммунитет и прокладывая дорогу злокачественным опухолям. Твою сестру сгубила зависть, — отрешенно провозгласил Ветров.

— Но это не самоубийство! — чувствуя, что колющие мурашки молниеносно атаковали мое тело, закричала я.

— Жанна убила себя сама негативной длительной эмоцией, не дав завершиться процессу духовной и физической эволюции, — продолжал пытать меня мерзкий инквизитор.

— Ты хочешь сказать, что все онкологические больные — завистники? — возмутилась я.

— Нет, — опешил от моей агрессии Страшная Сила. — К сожалению, раком болеют и добрые души, глубоко страдающие от людской непорядочности.

— Так какое зло мне угрожает, Мадим? — внезапно сдалась я беспощадной логике похитителя.

— Ненависть и там не дает покоя твоей сестре. Несмотря на страдания, которые она испытывает, завистница думает не о спасении души. Все ее помыслы направлены на то, чтобы отомстить тебе.

— Что?

— Она жаждет твоей гибели, — торжественно объявил Макс.

— Это не в ее силах! — мотнула головой я.

— Ей могут помочь злые элементалы, — горько усмехнулся призрак.

— Ты хотел сказать — элементеры? — не поняла я.

— Я не оговорился. Помнишь Нину, околдовавшую твоего мужа? Она — элементалка.

— Почему Нина желает моей гибели? — удивилась я.

— Духи стихий тоже бывают мстительны, и горе тому, кто встанет у них на пути, — нахмурил густые брови Повелитель Стихий. — Ты увела у нее добычу.

— Сергей не нравился ей, — вспоминая алчные взгляды, которые разлучница бросала на моего любимого сына, тихо произнесла я.

— Ну и что, — сверкнул белоснежными зубами похититель, — ты ранила женское самолюбие элементалки, возбудила сильнейшую зависть элементерки. По их мнению, Алиса должна исчезнуть с лица планеты Земля.

— По чьей указке привидение совратило Смирнова? — не выдержала я издевательства мнимого графа.

— Кто старое помянет., - замялся Страшная Сила.

— И куда я должна испариться, Ваше Сиятельство? — неожиданно успокоилась я.

— В семнадцатое столетие, например, — улыбнулся средневековый аристократ.

— В твой замок? — поразилась я.

— Да, но погостишь ты там недолго, — успокоило меня привидение. — Хесед освободит тебя от козней глупых баб, когда появится в нашем времени.

— Где сейчас ангел Любви? — ощущая внезапное биение непослушного моторчика, с показным безразличием глухо осведомилась я.

— Не знаю, — вздрогнул Повелитель Стихий, — но в семнадцатом и двадцать первом веках его нет.

Я задумалась. Почему возлюбленный непутевой сестры решил помочь мне? Не с той ли целью, чтобы вновь сделать меня своей наложницей? Но и верный Карлос советует доверять Страшной Силе. А он — дух, он видит не только мир телесный. Если решусь отбыть из нашего времени, что я скажу бесценному мужу?

— Скажешь, что едешь в Штаты ко мне в гости, а я исчезну из материального плана, — проявился подле меня вездесущий домовой.

— Неужели ты не можешь защитить меня от врагов здесь? — засомневалась я в правильности совета друга.

— К сожалению, нет, дорогая. Я — дух дома, в окружающей атмосфере я бессилен, — тоскливо развел пухленькими ручками Жемчужный.

На том и порешили.

Сергей огорчился, что долго не увидит меня, даже не успеет проводить, слишком занят на работе, но от поездки отговаривать не стал. Дети обрадовались.

— Вот повезло, — веселилась Алинка, — ты побываешь в самой Америке!

— Круто, — солидно держался Олег. — Только ты, мам, недолго, не забудь: скоро станешь бабушкой.

Роды у моих девочек ожидались в январе, и в запасе у меня было около четырех недель. Будущие юные мамы, радуя мое материнское сердце, чувствовали себя неплохо. Но за месяц все может случиться! К тому же, успеет ли Хесед прилететь вовремя?

— Успеет, — обнадежил меня домовой, — все будет хорошо, Алиса.

Рано утром, проводив на службу мужа, я стала ждать бывшего врага, странным образом, преобразившегося в друга и спасителя. Оказывается, и такое бывает. Он появился, как всегда, нежданно-негаданно, открыл дверь своим, позаимствованным неизвестно где, ключом.

— Откуда ты взял отмычку, грабитель? — ахнула я.

— Это для меня не проблема, — прищурился «Максим Анатольевич».

— Тогда почему тебе пришлось заманивать меня в машину, чтобы запереть в ужасном замке, наполненном под завязку отвратительными привидениями? — удивилась я.

— Дома тебя усердно охранял домовой, — усмехнулся мерзкий взломщик — Кстати, ты забываешь, что я тоже не из плоти и крови. Да и привидений в моем дворце до сих пор не было.

Препираться с Повелителем Стихий было бессмысленно. Тяжко вздохнув, я поцеловала Карлоса и Марго, покорно села в протянутые руки Страшной Силы и обняла его за пропахшую ветрами шею. В последний раз окинув взглядом родное жилье, я сглотнула набежавшие слезы и почувствовала, как яростный вихрь поднимает нас кверху, прижимая все сильнее и сильнее друг к другу. Превратившись в единое целое, мы растворились в этом урагане, пронзая своим уже одним телом мириады звезд и стаи темных мерзких сущностей. В ужасе я закрыла глаза.

ГЛАВА 17. ПРИВИДЕНИЕ.

Открыла я их в голубой, уже знакомой мне комнате. Боясь шелохнуться, Мадим стоял возле кровати, я же крепко сжимала затекшими руками сильную, красивую шею чужого мужчины. Отпрянув от этой притягивающей меня шеи, я соскользнула на пол. Привидение усмехнулось и вежливо поклонилось гостье:

— Добро пожаловать в мой дом, прекрасная Алиса. Теперь ты вольна делать все, что пожелаешь. Не опаздывай на обед: стол накроют через полтора часа.

— Хорошо, Ваше Сиятельство, — тоном примерной ученицы согласилась я.

Хамить расхотелось, подействовала атмосфера дворца, в котором, наверное, надобно ходить на цыпочках и разговаривать полушепотом. Поцеловав мою руку, Повелитель Стихий стремительно вышел из моей бывшей ненавистной тюрьмы.

За окном на все лады распевали соловьи, расхваливая этот удивительный век с его чопорным этикетом, таинственными замками и загадочной рыцарской любовью к непостижимым средневековым дамам. Зеркальное, потрясающе светлое озеро лежало под моими окнами, притягивая к себе и маня чистыми, серебристыми водами. Ласкало яркое солнце, а воздух, не отравленный цивилизацией, озоновой опьяняющей струей вливался в мои, привыкшие к городскому смогу, легкие. Я уселась на стул и заплакала, не ведая, от горя или от радости.

Через час я все же смогла взять себя в руки и, вытерев предательские слезинки кружевным платочком с вышитым на нем витиеватым вензелем, переоделась в искрящееся парчовое платье, небрежно опрокинутое на огромную кровать, чтобы знакомой уже дорогой спуститься в зал, где ждал меня излишне инициативный дух.

Обед прошел в приятной, домашней обстановке. Макс был предупредителен, весел, мило улыбался, вдохновенно рассказывая о возлюбленном семнадцатом столетии, эпохе несравненного Короля-Солнца.

Людовик Четырнадцатый, как истинный почитатель женской красоты, обожал мадам де Монтеспан, не забывая ласкать и титулованных дворцовых красоток. Королева совершенно спокойно плевала на многочисленные рога, которые ей регулярно навешивал любвеобильный царственный мужинек. То были необъяснимые годы: именитым супругам полагалось иметь внебрачные связи, ибо это выгодно отличало их от черни. Рогоносцы и рогоносицы почитались в свете и всячески поощрялись в разврате, плохо замаскированном под добродетель.

Строгий слуга, больше похожий на чопорного чиновника высшего разряда, стоял за моей спиной, предвосхищая каждое движение нежданной гостьи. Даже имя он носил довольно высокомерное — Апполинарий. Я тут же окрестила его Полем, что выбражуле явно не понравилось: лакей недовольно вскинул к потолку длинный нос и противно усмехнулся.

Пообедав, мы вышли в дивный сад. Первые изумрудные листики пробивались на ветках здоровых, сильных деревьев, а между ними, лаская уставшие от зимней стужи тела, гулял легкий ветерок.

— А у нас скоро Новый год, — с тоской вспоминая головокружительный запах ели, вздохнула я, — любимейший мой праздник.

— Мы можем поставить ее в твоей комнате, — любезно предложил Повелитель Стихий.

— Кажется, совсем недавно и здесь было прохладно, Если не ошибаюсь, стояла дождливая поздняя осень, — почему-то сразу расслабилась я.

— Я посчитал, что тебе будет приятнее очутиться в месяце апреле, — улыбнулся Мадим.

— Возможно. В холодное время года я не живу, а только лишь существую, — невольно поддаваясь очарованию окружающего меня пространства, заворожено прошептала я.

— Мой дом и мой сад принадлежат тебе, Алиса, — коснулся моей руки хозяин дворца, — но заклинаю тебя всеми богами: не выходи за ограду: там средневековье и предрассудки. Ты станешь легкой добычей дикарей, для которых образованность сродни колдовству.

— Хорошо, — кивнула я, но подумала, что совсем неплохо бы посмотреть на живых потенциальных жмуриков, которые давно уже мирно покоятся в могилах. По крайней мере, в моем родном веке.

— Не мечтай о своей погибели, — нежно укорил меня за крамольные мысли Страшная Сила. — Я не хочу смерти твоего обворожительного тела, которым надеюсь когда- нибудь обладать.

— Прекрати говорить пошлости! — заорала я в лицо развратному привидению и, резко развернувшись на каблуках, зашагала по направлению к замку.

Несмотря на шикарный ужин и обилие раритетных книг, которые услужливо притащил Поль, вечер прошел отвратительно. Я с ожесточением листала ни в чем не повинные пожелтевшие страницы, не переставая искренне удивляться, что отлично понимаю труднодоступный французский язык. Но тексты сочинений знаменитых и не очень авторов не задерживались в моей голове, озабоченной воспоминаниями о родном доме. Назойливые мысли о сильном теле Мадима, о запахе его шеи навязчиво вмешивались в мои непорочные думы, заставляя передергиваться от справедливого негодования к самой себе.

Уже засыпая, я внезапно почувствовала ласковое прикосновение воздушных губ к сомкнутым векам. Затем эти эфирные уста плавно опустились к требующему поцелуев приоткрывшемуся рту, невесомые руки, едва скользнув по груди, нежно заключили в объятия бедра, заставив содрогнуться от всепоглощающей страсти все мое естество.

— Не надо, Мадим, — жалобно попросила я, но, усилием воли распахнув глаза, не увидела никого; незримые же руки становились все смелее и смелее.

— Заклинаю, во имя Отца и Сына, и Святого Духа, отойди от меня, — стараясь плотнее вжаться в обжигающую постель, простонала я.

Едва уловимый шорох раздался в оглушающей тишине дворца, что-то светлое мелькнуло перед глазами, прорезая напоенную любовным томлением ночную тьму, а потом стало пусто и холодно.

— Ты сделала правильно, — одобрил содеянное мой добродетельный мозг.

— Почему — правильно? — удивился кто-то неведомый во мне. — Кому и что ты хочешь доказать?

— Изменять безнравственно, — постаралась оправдаться перед ним я.

— Глупости, изменяют все, и твой супруг тоже, — усмехнулся неведомый искуситель.

— Прелюбодеяние — грех, — отчаянно заспорила я с неизвестным.

— Ерунда! — ехидно хмыкнул внутренний голос.

— Спокойной ночи, — пожелала я настырному оппоненту.

— Спокойной ночи, если ты такая дурная, — нежданно ругнулось мое аморальное второе я.

Смиренно прочитав несколько раз «Отче наш», я закрыла глаза. Капризный сон пришел только под утро, и тогда зазвонил колокольчик.

— Нельзя! — задыхаясь от злости, заорала я. — Оставь меня в покое!

Дверь распахнулась. Макс, смущенный и расстроенный, стоял передо мной, неуверенно переминаясь с ноги на ногу.

— Прости за вторжение, но уже полдень, — срываясь на шепот, промолвил он. — Тебя ждет обед, а я должен улететь.

— Ты был ночью в моей спальне? — сурово спросила я.

Мадим опустил глаза:

— Меня не будет несколько суток, Алиса. Помни о нашем разговоре: за оградой сада скрывается опасность.

— Нет ничего и никого опаснее тебя, — грозно сдвинув брови, проворчала я.

— До встречи! — вздохнул он.

Возмущенная бесцеремонным вторжением чужого мужчины в святая святых — женскую опочивальню, я резко отвернулась от упрямого воздыхателя, отлично осознавая, что мне отчаянно хочется броситься ему на грудь.

Нечто завораживающее едва коснулось моего затылка, легкий ветерок неспешно прошелся по комнате, сделал круг над разобранной постелью и унесся в неведомые дали.

Апполинарий был в своем репертуаре. Он великолепно изображал мирового судью вкупе с министром всяческих дел. Надменно поклонившись, несостоявшийся советский чиновник наполеоновским жестом показал мне на заставленный снедью стол, а затем с видом оскорбленного самолюбия поставил передо мной золотую тарелку с черепаховым супом.

— Почему ты не любишь меня, Поль? — спросила я, осторожно пробуя изысканную похлебку.

— Отчего не люблю? — переспросил он и спрятал под тяжестью набухших век быстрые бегающие глазки.

— Это чувствуется, — внутренне содрогаясь от вынужденного общения с непонятным лакеем, ласково пропела я.

— Вы не правы, мадам, — умело увернулся от ответа высокомерный слуга.

— Хотелось бы верить, — покачала головой я.

— Верьте, — равнодушно протянул нахал в старомодной красной ливрее.

Наскоро пообедав, я вышла в сад и там прогуляла до самого ужина, а следом за последним принятием пищи расслабленно растянулась с книгами на одинокой постели.

Стемнело как-то сразу: будто кто-то неведомый выключил электрический свет. Ярко вспыхнув на прощание, мгновенно сгорели свечи в бронзовом канделябре. Я замерла, настороженно прислушиваясь к шорохам, разом наполнившим огромную комнату. Почему-то засосало под ложечкой; противное, липкое чувство страха злобной змеей вползло в мое трепыхающееся сердечко.

— Макс, где ты? — шепотом спросила я зловещую тьму.

Что-то белое отделилось от стены и медленно поплыло на кровать. Схватив подушку, я бросила ее в надвигающуюся опасность. Пуховое изделие прошило жуткую фигуру насквозь, но привидение не дрогнуло.

— Мадим! — шустро вскакивая с постели, крикнула я. — Помогите!

Игнорируя мои вопли, ОНО неторопливо приближалось, протягивая ко мне бесплотные руки.

Внезапно любопытный лунный лучик заглянул в комнату, где должно было свершиться убийство. И тогда я увидела лицо кошмара: налитыми от злобы глазами на меня смотрела Нина.

Не помню, как выскочила из спальни, сбежала по скользкой лестнице вниз, миновала нагромождение великолепных палат и коридоров, а затем прямо в ночной рубашке понеслась по узким аллеям сада навстречу спасению: туда — к людям. Распахнув дворцовые ворота без малейших признаков охраны, я углубилась в темный колючий лес, очевидно, не знающий заботливых рук прилежного лесничего. За лесом, к счастью, совсем небольшим простерся огромный луг, одуряюще благоухающий свежепроклюнувшими дикоросами. И тогда, упав на душистые травы, успокаивая обезумевшее сердце, я с надеждой взглянула на небо и почувствовала, как вдруг ожившие звезды в веселом хороводе закружились надо мной, призывая потанцевать вместе с ними.

ГЛАВА 18. БАРОНЕССА.

— Какая красавица! — проговорил кто-то над моим ухом.

— И почти не одетая, — восхитился второй мужчина.

— Наверное, сбежала из замка графа де Виронна. Про него говорят страшные вещи.

— Какие?

— Он — колдун.

— Куда смотрит церковь?

— Странно, но святые отцы обходят стороной этот дом.

— И что мы будем делать с девушкой, маркиз?

— Не отправлять же ее назад, в лапы злодея.

Я приоткрыла один глаз. Было темно, но в трепещущем свете ярких факелов два выряженных в расфуфыренные одежки мужика с любопытством рассматривали мое лицо. Тот, которого назвали маркизом, приятный темноволосый мужчина лет сорока, старательно тискал мою руку, пытаясь прощупать пульс. Рядом с ним на корточках сидел красивый юноша, белокурый и изящный.

— Она пришла в себя, — обрадовался красавчик, с улыбкой наблюдая мой удивленный одноглазый взгляд.

— Разрешите представиться, — моментально вскочил на ноги старший, — маркиз Анри де Меридор.

— Барон Жюльен де Бульон, — грациозно поклонился младший.

— Ничего себе, гастрономические изыски, — мысленно развеселилась я, — не хватало здесь только Оливье.

Заметив мою полуулыбку и истолковав ее по-своему, вельможи обрадовались хорошему настроению полураздетой дамы.

— Вы сбежали от злодея? — озабоченно поинтересовался херувимчик.

Надо было срочно придумывать себе приличное алиби. Сказать, что я обыкновенная простолюдинка из двадцать первого века — верх безумия: господа бросят меня, как старую перчатку, да еще и ноги вытрут. Что же придумать? Оклеветать Мадима я тоже не имела права: Повелитель Стихий хотел мне только добра. Но тогда как узнала Нина о моем местонахождении? Нет никаких сомнений — от мерзкого лакея! Может, все-же вернуться в замок? Но Макса не будет несколько дней, а за это время кровожадная элементалка проглотит меня с потрохами.

— Нет, барон, — закатывая глазки, вздохнула я, — моя фамилия — Волконская, княгиня Анастасия Волконская. Сегодня вечером карету, в которой я путешествовала, ограбили. Мне удалось сбежать.

Как объяснить вельможам свою полураздетость, я не знала, но хорошо воспитанные мужчины не спрашивают у женщины про такие мелочи!

— Ах, ах, ах, — заахал молоденький де Бульон, — мы вам обязательно поможем.

— Садитесь в карету, Ваша Светлость, — галантно предложил старший по возрасту, — а то простудитесь. Разрешите предложить вам плащ.

— Вы с матушки-Руси, так, кажется, сентиментальные русичи называют свою родину? — спросил Жюльен, когда я уже восседала на мягких подушках средневекового транспортного средства. — Надо обязательно послать весточку вашим родным, а пока поживете у нас. Маман будет очень рада познакомиться с русской дворянкой.

— Княгиня хорошо говорит по-французски, — улыбнулся де Меридор.

Да, я действительно превосходно болтала на чужом языке, совершенно не зная его несколько дней назад. Чудеса, да и только. Впрочем, чудеса стали для меня вполне обычным, осязаемым явлением.

Утомленная пережитым, я задремала, нечаянно склонив голову на плечо очаровательному Жюльенчику. Тот затаил дыхание.

Так проехали мы довольно долго, потому что, когда я открыла глаза, было совсем светло. Маркиз дремал, прислонив висок к парчовой обивке конемобиля, барон смотрел на меня немигающим, слезящимся от усталости синим взором в опушке длинных девчоночьих ресниц.

— Доброе утро! — заметив мое пробуждение, обрадовался он, — Как спали, княгиня?

Поискав глазами неведомую княгиню, я поняла, что обращались ко мне.

— Спасибо, хорошо, — заметно заволновавшись, ответила «подданная русского царя».

Да, играть роль благородной, изнеженной дамы замученной стрессами и бытом женщине из двадцать первого века, причем, бывшей гражданке бывшего Советского Союза, которая коня на скаку остановит, в горящую избу войдет, дело нелегкое.

Огромный, красивый замок с множеством остроголовых башенок горделиво высился на небольшом холме. Неприступный дворец охранял ров, полный мутной, темной воды с неприятным запахом тины.

— Самое место для знаменитой черепахи Тортилы, — почему-то подумала я.

При нашем появлении через мерзкое болото опустился громоздкий деревянный мост, а затем открылись большие дубовые ворота.

— Из этой крепости мне не удрать, — вздохнув, решила я. — А вдруг привидение-убийца последует за мной и сюда?

От жуткой мысли мороз пробежал по моей коже. Что делать бедной Алисе, попавшей в страну чудес? Прямо как у Льюиса Кэрролла, только там была маленькая девочка, а здесь сорокапятилетняя матрона, вынужденно изображающая юную красотку. Домой бы сейчас, на любимый диван, под крылышко к Сергею! Кстати, кто сказал мне, что муж изменяет? Ах, внутренний голос!

— Выходите, княгиня, — маркиз подавал «именитой гостье» свою надежную руку.

Навстречу приезжим спешила важная полная дама в необъятном роскошном платье из фиолетового шелка.

Она бурно радовалась приезду транспорта, но мое появление из него толстушку явно шокировало.

— Познакомьтесь, маман, эта очаровательная девушка — русская княгиня Анастасия Волконская, ее карету ограбили по дороге в Париж возле замка графа де Виронна. Украли все, даже одежду, — промолвил Бульончик, нежно обнимая прелестную пышечку.

— Бедная девочка, — покачала головой стокилограммовая баронесса, — проходите в дом, там вы найдете все, что вам потребуется, а главное — наше искреннее участие. Меня зовут Луиза де Бульон.

Пышечка оказалась одного со мной возраста. А вот деревенские харчи и чистая экология сделали свое злое дело — матушка милого Жульенчика необычайно раздобрела. Ей бы, бедной, подышать выхлопными газами да полакомиться пестицидами и фенолами.

Я прошла во дворец, не тронутый вредоносными благами цивилизации, пересекла какую-то небольшую комнатку, убранство которой состояло из изящного раритетного диванчика с вышитыми подушечками, затем оказалась в огромном зале, роскошная обстановка которого говорила о том, что хозяева замка — люди богатые. Всюду: на потолках, на стенах и даже на полу, пестрели на бархате или металле изображения птиц и деревьев, перевитых жемчугом, фантастических растений, фигур королев, воинов и обнаженных русалок. Амбразуры высоких окон, верхняя часть которых уходила в антресоли, блестели лаком и восхищали взгляд узорными португальскими изразцами. Глубокие ниши в толстых стенах манили присесть на мягкие кушетки, чтобы уединиться в приятной беседе.

— Онорина! — позвала Бульонша высокую, статную девицу. — Помоги госпоже помыться и одеться к завтраку.

Мы поднялись по узкой, витой лестнице куда-то в правую часть крепости, прошли по веренице смежных комнат, попадая то в укромный кабинет, украшенный резьбой и живописью, то в часовню, отделанную перламутром и эмалью, то в гардеробную, напоминающую бонбоньерку. Открыв старую, тяжелую дверь, лжекнягиня и служанка очутились в очаровательной, маленькой спаленке, обставленной, вероятно, по последней моде времен царя Гороха.

Похожая на модель горничная позвонила в колокольчик. Два дюжих молодца внесли десятилитровые ведра и наполнили теплой, ароматной жидкостью небольшую ванну.

— Принесите еще, — приказала требовательная служанка.

Качки исчезли, оставив нас вдвоем.

— Милая Онорина, — проникаясь доверием к старательной работнице, проворковала я, — не окажете ли вы мне услугу, согласившись ночевать в моей спальне?

Строгая прислуга улыбнулась, преобразившись в юное, беззлобное существо, явно не желающее превратить подданную русского царя в кусок окровавленного мяса.

Воду принесли снова, девица бесцеремонно затолкала меня в ванну прямо в ночной рубашке, а затем, словно куклу, вытащила из спасительного тепла, раздела, насухо вытерла и перенесла на кровать. Вспомнилось детство, молодая, нежная мама, крепкие, любящие руки отца. Захотелось заплакать, крепко прижаться к заботливому средневековому существу, так трогательно ухаживающему за мной.

— Платьев на тоненькую фигурку прекрасной госпожи у нас нет, но хозяйка милостиво одолжила свое. Булавочками мы подгоним одежду под Вашу Светлость, — растягивая слова, проговорил ангел в белом переднике.

Несмотря на отсутствие косметики, к завтраку я вышла во всеоружии. Маркиз приветливо улыбнулся, а барон восхищенно приоткрыл рот. Луиза перевела любопытный взгляд с единственного и неповторимого сыночка на загадочную «княгиню Волконскую» и опустила глаза.

— Вы замужем? — спросил меня Меридор.

— Да, — ответила я, краем глаза замечая облегченный выдох Бульонши.

— Почему муж отпустил вас одну путешествовать ночью по глухим дорогам Франции? — удивился Анри.

— Так получилось, — неопределенно хмыкнула «Анастасия», — так получилось.

— Ясно: маленькая тайна, — сообразительный маркиз подцепил вилкой что-то, похожее на червяка.

Я искоса посмотрела на Жюльена. Мальчик, удивительно похожий на Олежку, уныло ковырялся ножом в фарфоровой тарелке. Луиза сияла.

— Надеюсь, вы погостите у нас? — оживилась любящая мамаша.

— Конечно, с удовольствием, — обрадовалась я, отлично осознавая, что деваться мне просто некуда.

День прошел весело, но когда я впервые в жизни уселась на лошадь, мужчины подавили возглас изумления: княгиня не умела держаться в седле.

— Мой отец погиб, упав с коня, — ненавидя себя за вынужденную ложь, вывернулась из скользкой ситуации «светская дама», — с тех пор маман запрещала мне заниматься верховой ездой.

К своему удивлению научилась скакать на коняшке я довольно-таки быстро. А вечером, после сытного ужина, русская «дворянка» замертво упала на белые шелковые простыни шикарной средневековой постели. Рядом, на широкой кровати, по просьбе госпожи робко примостилась заботливая служанка.

Утро выдалось теплым и солнечным. Я сладко потянулась, вспомнила о глупом положении в замке и мигом вскочила с постели. Мозг лихорадочно работал, расщепляя на составные части неразрешимую проблему: как быть дальше. Оставаться липовой княгиней долгое время нельзя, умная Бульонша поймет, что ее дурят. Искать жилище графа де Виронна, совершенно не зная местности, не имея приличной одежды, денег, наконец, опасно. Когда прилетит Мадим? А не застукает ли здесь свою потенциальную жертву мстительная Нина? Да пропади пропадом та ночь, когда Страшная Сила возжелал бессмертную душу и выбрал меня в жены! Ведь именно он, Повелитель Стихий, нанял элементалку, чтобы она соблазнила Сергея, тем самым возбудив в ней жажду мщения за поруганное достоинство!

— Ее Светлость приглашают на завтрак, — ласково улыбаясь «княгине Волконской», пропела Онорина.

Господи, и не заметила, как она вошла. До чего же я стала рассеянной! Спокойно, Алиса, спокойно!

Приведя себя в относительный порядок, я нехотя спустилась вниз. Луиза вежливо кивнула вошедшей, но сосредоточенное ее лицо говорило о напряженной внутренней борьбе. Не трудно было догадаться, что она тоже решала неразрешимую задачу: что делать с самозванкой дальше. Я посмотрела на мужчин: маркиз о чем-то мечтал, барон, опустив синие глаза в тарелку, набивал юный живот гусиным паштетом.

— Как поживает Его Величество Федор Алексеевич? — мило поинтересовалась хозяйка гостеприимного дворца.

— Спасибо, хорошо, — ругая себя за то, что слабо знаю историю своей страны, ответила я.

Какой же сейчас год? Разве не Алексей свет Михайлович сидел на троне во времена Людовика Четырнадцатого?

— Французы крайне недовольны введением крепостного права в России, — вмешался в разговор молчавший доселе де Меридор.

— Согласна. Люди не должны покупаться и продаваться! — возмутилась существующим средневековым беспорядком русская «аристократка» и моментально почувствовала себя не в своей тарелке от изумленного взгляда баронессы.

— Земский Собор принял Украину в состав России, — не унимался всезнающий маркиз. — Доверяете ли вы народу, породившему Богдана Хмельницкого?

— Искренне уважаю Богдана Хмельницкого, но хохлам не доверяю, Прихватив наш Крым, любители сала и горилки наплевали на старшего брата, лишив его всесоюзных здравниц! — воскликнула я, искренне считая, что Хрущев обокрал российский народ.

— Да? — поперхнулась рыбьей костью Луиза.

О, Господи, что я болтаю!

— Вы хотите сказать, что бескрайнюю вашу Родину одолела маленькая Украина? — осторожно спросила она.

— Что вы, что вы! — я не знала, куда деть от стыда глаза, — Россию победить практически невозможно!

— В таком случае, когда же Его Величество Федор Алексеевич уступил русские земли украинцам? — свирепо хватая в руки серебряный нож, поразился неугомонный Анри.

— Впервые слышу о таком недальновидном и безответственном монархе!

Я трусливо промолчала, а благовоспитанные французы сочли мое молчание вполне уместным и стали говорить о своих средневековых проблемах.

После завтрака хозяйка дома попросила меня пройтись с ней по саду. На главной аллее, уютно устроившись на скамейке, баронесса знаком велела мне примоститься рядом.

— Анастасия, — выдержав небольшую паузу, начала она, — не пытайтесь обманывать меня, но вы не та, за которую себя выдаете. Я не знаю причин, побудивших вас лгать, да и не хочу знать вашей тайны. Вы — человек не нашего круга, хотя и не лишены воспитания. Вы обаятельны, милы, скромны, красивы. Слишком красивы. Вы из России, только я видела русских. Анастасия Волконская не похожа на них.

— Почему? — в ужасе пропищала я.

— Вы не ведаете манер, обычаев, привычек света, как существо из чуждого нам мира. Только самое главное не в этом. Самое главное в том, что мой единственный сын, которым я живу и дышу, влюбился в вас.

— Неужели Жюльен полюбил меня? — отмечая исключительную наблюдательность, казалось бы, простодушной пышечки, наигранно ахнула я.

— Да, хотя у него есть нареченная — маркиза Жозефина де Меридор, дочь любезного Анри, — тяжко вздохнула будущая свекровь несчастной Жозефины.

— Того, который сейчас находится в вашем замке? — несмело уточнила я.

— Того, который тоже не сводит с вас глаз, Анастасия, — нахмурила выщипанные брови Луиза.

— Вы оскорблены этим? — наконец-то поняла я все.

— Еще день назад он любил только меня, — сверкнула обиженными глазами средневековая ревнивица.

— Понимаю, что немедленно должна исчезнуть, — я робко накрыла своей ладонью ее нервную холеную руку.

— У моей гостьи нет денег, одежды, друзей, а потому я помогу ей, — Мадам де Бульон неторопливо вынула из сумочки объемистый, расшитый золотом и серебром, мешковидный кошелек, в котором звонко бренчали монетки, достоинство коих я не знала.

Неужели это все мне? И что я стану делать с данными чудными бабками?

— Платье для госпожи сегодня утром привезли из Парижа слуги, — положила на мои колени портмоне баронесса. — Вам нравится Онорина, Анастасия?

— Да, — принимая дар от доброй самаритянки, удрученно пробормотала я.

— Она проводит вас туда, куда вы ехали позавчера.

— Спасибо, Луиза, — искренне поблагодарила незадачливая «княгиня» не к месту прозорливую баронессу, — счастливо оставаться.

Через несколько часов, не попрощавшись с мужчинами, я ехала в попутной карете вместе с милой Онориной навстречу своей незавидной судьбе.

ГЛАВА 19. МАРКИЗА ДЕ БРЕНВИЛЬЕ.

— Почему баронесса решила, что ее гостья — не княгиня? — спросила я попутчицу, поглядывая на аккуратные, маленькие домики, медленно проплывающие за окнами экипажа.

— А Ваша Светлость когда-нибудь общались с княгинями? — озорно улыбнулась Онорина. — Простите за дерзость, мадам, но вы — совершенно необыкновенная, не такая, как мы все, будто прибыли из другого мира. Я молода, но господ на своем веку повидала немало. О, как они надменны, как холодны по отношению к слугам, они в упор не замечают нас. Вы добры, от вас, как от маленького солнышка, идет тепло, ваша тактичность распространяется и на прислугу. Вы знаете что-то такое, чего не знаем мы. Или я не права?

— Чувствуется, что вы получили образование, Онорина, — изумляясь наблюдательности домработницы, вздохнула я.

— Да, длительное время я прожила в монастыре, там милостиво приютили безродную сиротинку. Когда же мне исполнилось семнадцать лет, пришлось самой начинать зарабатывать на свой кусок хлеба, — с грустью посетовала девушка.

— Кто ваши родители? — сравнивая жестокий семнадцатый век с не менее жестоким двадцать первым, сочувствующе осведомилась я.

— Не знаю, — повела плечами француженка, — насколько помню себя: всегда была одна.

Бедная девочка! Сколько же ей пришлось пережить!

— Надолго вас отпустили со мной? — искоса поглядывая на страдалицу, спросила я.

— Недели на две-три, — осветилась улыбкой Онорина. — Но я бы осталась с госпожой навсегда.

— Почему? — ахнула я.

— Прекрасная мадам увидела во мне человека, — отчего- то покраснела служанка.

Город возник внезапно. Маленькие, большей частью, одноэтажные дома имели садики, обнесенные невысокими изгородями. То было пристанище простолюдинов, предместье Сен-Дени. Дорога, по которой двигался наш экипаж, проходила в тени деревьев, что делало ее еще уже. Навстречу путешественницам несся аромат сирени в полном цвету, в кустах щелкали соловьи.

Карета остановилась внезапно, кучер слез с козел и открыл дамам дверь, предлагая рассчитаться за проезд. Я в недоумении посмотрела на кошелек, набитый неизвестными мне монетами, пару раз чихнула и передала его Онорине.

— Заплати, пожалуйста, таксисту, — незаметно переходя на «ты», попросила «княгиня Волконская» ошарашенную аборигенку.

Служанка удивленно взглянула на свою странную госпожу, но тактично промолчала. Средневековый водила уехал довольный, помахав нам ручкой на прощание.

Гостиница «Три березы» представляла собой приземистый кирпичный домишко, однако, покрашенный в темно-синий цвет. Окна с зелеными ставнями были прикрыты разноцветными занавесками. Широкая дверь вела в длинные, просторные сени. Справа от передней помещалась распивочная, слева — квартира хозяина заведения. Узенькая лестница поднималась на второй этаж, где были комнаты для посетителей. Мы заказали один номер на двоих, повергнув в изумление бравого администратора. Комнатка находилась в правом крыле здания, была мала, но не лишена некоторой изящности. Двуспальная кровать, заправленная розовым покрывалом, деревянный столик на изогнутых ножках, шкаф и тумба с тазиком и трехлитровым кувшином для умывания составляли все ее убранство.

— А ванны, разумеется, нет, — раздраженно подумала я, — да и туалет в коридоре. Что поделаешь: издержки семнадцатого столетия.

Да и одежды у Алисы Смирновой не имеется никакой, кроме той, что в настоящее время красуется на ней. Правда, у Онорины есть крохотный баул с несколькими тряпками, но они, к сожалению, «моей Светлости» не подойдут из-за разницы в размерах.

— У нас хватит денег, чтобы купить запасное белье? — спросила я озабоченную чем-то девушку.

— Да, — ошеломлено уставилась она на меня. — Мадам не знает, сколько пистолей в кошельке?

— Представления не имею, что такое пистоли, — наконец- то решила я повиниться в своей непозволительной некомпетентности.

— Как же госпожа путешествовала по Франции? — с подозрением покосилась на меня прислуга.

Я задумалась. Не признаваться же служанке, в конце концов, в том, что мадам — залетная птичка из века, в котором все, живущие сейчас, рассыпятся в питательный для планеты порошок, оставив после себя отполированные временем несимпатичные черепа. Ничего себе, как омерзительно мала человеческая жизнь!

— И когда мы пойдем в магазин? — игнорируя вопрос француженки, пролепетала я.

— Сначала помоемся после дороги, — трогательно улыбнулось будущее удобрение. — Я помогу вам раздеться.

«Мытье» привело меня в ужас. За недостаточностью воды, Онорина, напевая веселую песенку, принялась усердно растирать над тазиком дорожную пыль по вынужденному смириться с экзекуцией телу «госпожи».

— Храбрый герцог наш Бульон.

— Подагрой нынче удручен, — мурлыкала она, довольствуясь литром жидкости для того, чтобы смыть с моей спины грязную мыльную пену.

— Бульоны, кажется, бароны, — пытаясь показаться сведущей, пропищала я.

— О, нет! — засмеялась певица. — Генерал-лейтенант герцог Бульонский выступал в свое время в мятеже против Мазарини, за что и получил титул принца для себя и своего рода, увеличив вдвое имения. Однако же госпоже Луизе крупно не повезло. Ее муж, двоюродный брат счастливца, дрался на стороне кардинала.

— И его, естественно, расстреляли или засадили в неприступную Бастилию? — вспоминая о репрессиях сталинских лет, нетактично фыркнула я.

— Отнюдь! Король великодушен! Да здравствует король! — окатывая меня бесценной влагой, с торжеством воскликнула безголовая патриотка.

О, Господи, разве можно вымыться одним кувшином воды, даже если этот кувшин объемом в пять литров!

Наскоро ополоснув лицо малыми остатками жидкости, служанка, готовая к походу в магазин, вульгарно взяла меня под руку:

— Никакая вы не сиятельная княгиня, прекрасная Анастасия. Возможно, когда-нибудь у вас хватит духу признаться в том, от кого скрывается Ваша Светлость. А теперь — вперед, на Сен-Жерменскую ярмарку!

— Почему на ярмарку? — вспоминая Верку Хряпунко, растерялась я.

— Дешевле, — постановила прислуга. — К тому же, нам надо подкрепиться в тамошнем трактире.

— А, может, в магазин или. в лавку? — с надеждой проговорила я.

— Зайдем и туда, — с осуждением оглядывая расточительницу неизвестного происхождения, недовольно вздохнула француженка.

Наняв хвостатое такси, мы медленно потащились по старому, доброму Парижу, наслаждаясь его непревзойденным очарованием. Разве могла когда-нибудь мечтать обыкновенная домохозяйка Алиса Смирнова о том, что увидит самый красивый город планеты Земля в самую красивую эпоху? Ощущение нереальности сопровождало меня все то время, которое мы, с любопытством высунув из окон облаченные в эксцентричные шляпки головы, просидели в уютном экипаже. Карета, миновав улицу Вожирар, на которой расположились респектабельные особняки, окруженные пышными садами, свернула в небольшой переулок, заставленный аккуратными каменными домами представителей среднего класса. В одном из этих зданий и обосновался приличный чопорный магазинчик, торгующий удивительной красоты дамской одеждой. Улыбчивый, страшно разговорчивый продавец бросился нам навстречу.

— Мадмуазель, я рад, я просто счастлив, что вы посетили мое заведение, — тараторил частный предприниматель, обращаясь ко мне и всячески игнорируя Онорину. — Что изволите: платье, нижнее белье, шляпки?

Мне нужно было исключительно все, но хватит ли пистолей на необходимые покупки, я не знала.

— Платье, нижнее белье, шляпку, — задрала к потолку свой прелестный носик моя славная попутчица. — А лучше два платья.

Моментально зауважав Онорину, хозяин универмага бросился самолично обслуживать выгодных покупательниц.

Из магазина мы вышли в эйфорическом состоянии, огляделись по сторонам в поисках такси на копытах и заметили ослепительную карету с ослепительной женщиной. Она заинтересованно взглянула на нас и, взмахнув изящной ручкой, что-то промолвила кучеру. Тот резко остановил лошадей, дама грациозно сошла на тротуар и торжественно направилась к соседнему дому. Фигура ее не производила величественного впечатления, но трудно было представить более гармонично сложенную представительницу прекрасного пола. Очаровательное лицо женщины обрамляли темные, густые волосы, а колдовские черные глаза придавали неповторимую прелесть благородным чертам.

— Маркиза де Бренвилье, — с придыханием прошептал кто-то рядом, — самая красивая женщина Парижа!

Мы разом обернулись. Недалеко стоял грузный немолодой мужчина, одетый добротно, но просто.

— Маркиза славится только красотой? — нетактично поинтересовалась я, справедливо полагая, что надменная аристократка представления не имеет о законе Джоуля.

— Не только, — не удивился моему вопросу пожилой француз. — Она занимается науками.

— Разве особа женского пола, имеющая какое-либо понятие о чем-то, кроме нарядов и хороших манер, такая уж редкость во Франции? — бесцеремонно задала я аборигену невинный, по моему мнению, вопрос.

— Она дружит с самим великим Экзили, — не обратил внимания на иронию навязчивой дамы будущий череп.

— Кто такой великий Экзили? — не переставала приставать я к хорошо воспитанному незнакомцу.

— Могущественный доктор, маг и волшебник, — пораженно взглянул на меня туземец.

— Разве у вас магов не жарят на кострах, как шашлыки? — с сарказмом осведомилась я.

Француз икнул и внимательно посмотрел на назойливую собеседницу. Наверное, приставать на улицах к посторонним мужчинам считалось в те времена плохим тоном, но я ничего не могла поделать со своим неуемным любопытством.

— Экзили пользуется покровительством самого короля, — оставшись довольным осмотром, заулыбался незлобивый мужик. — А вы необычайно красивы, мадемуазель.

— Благодарю за комплимент, — поморщилась я, живо представляя, как потенциальный жмурик начинает ухаживать за жительницей далекого третьего тысячелетия, — только я — мадам, мсье.

— Оливье, — напрягся опечаленный иностранец. — К сожалению, не судьба..

Бульон, жюльен, оливье! Если бы эти господа побывали в российских ресторанах!

Заторопившись по неотложным делам, мы побежали по направлению к улице Кассет, где, по мнению Онорины, непрактичные извозчики чаще вспоминали, что на свете существуют платежеспособные пассажиры. Мсье Салат остался на своем месте, пристально наблюдая за внезапным побегом двух диковинных дам.

Прибыв в «Три березы» и плотно пообедав в местной забегаловке с целью экономии загадочных «бабок», своим названием напоминающих мне слово «пистолет», под руку со служанкой я поднялась в свой номер.

— Хватит обманывать меня, Анастасия, — хлопнув ладошкой по столу, тоном, не предвещающим ничего хорошего, процедила сквозь зубы француженка, — ты должна рассказать все!

— Что? — неумело притворяясь средневековой дурой, заволновалась я.

— Не узнаю, кто ты и откуда, уйду. Распоряжайся чертовыми пистолями сама, как сможешь.

Угроза подействовала, и я решила расколоться.

— Мое имя — Алиса Смирнова, живу в России, — после некоторой паузы, призналась я.

— Так почему ты не едешь на родину, а плутаешь по Парижу, как неприкаянная? — ахнула любопытная варвара.

— Моя родина далеко, — громко вздохнула я, — она слишком далеко.

— Не так уж и далеко, — хмыкнула Онорина, — в наше время это не расстояние.

— В ваше время? — развеселилась я. — А знаешь ли ты, обитательница времен царя Гороха, что я живу в двадцать первом веке?

— Тебе плохо? — поинтересовалась служанка.

— Да, плохо, очень плохо, — хватаясь за непутевую голову, прорыдала я. — Сейчас, наверное, мои родные встречают Новый 2004 год, скоро у меня рожает дочь, мой муж обедает в гадких кафешках, от которых у него начинает болеть живот, а сын просит помочь с ребенком!

— Что-что? — не поняла Онорина, но на всякий случай отодвинулась от меня подальше.

И тогда я рассказала ей все: про Жанну, тихо ненавидящую свою единственную сестру, про Нину, мечтающую убить соперницу, про Мадима, решившего, во что бы то ни стало, заполучить бессмертную душу, про детей, мужа и даже про Карлоса с Маргаритой.

Француженка сидела, широко раскрыв огромные карие глаза и очень внимательно смотрела мне в рот.

Когда я выговорилась, гражданка древнего королевства подошла к жительнице третьего тысячелетия, обняла ее и крепко прижала к своей надежной груди.

— Ты знаешь, где находится замок графа де Виронна? — ощущая внезапное успокоение, всхлипнула я.

— Понятия не имею, — пожала плечами утешительница. — Только не плачь, родная, мы что-нибудь придумаем. Все будет хорошо.

Со вздохом облегчения я прикорнула к той, ближе которой у пленницы семнадцатого века сейчас никого не было.

ГЛАВА 20. КОЛДУН.

Мы проговорили всю ночь. Онорину интересовало совершенно все, что стоит, ходит, летает, ползает и висит. Узнав про самолеты, машины, железную дорогу, телевизоры и компьютеры, она долго лежала с открытыми глазами, пытаясь представить себе все эти чудеса в решете. Но усталость все же смежила наши непокорные веки, и к утру две новоявленные подружки забылись тяжелым сном.

Проснулись мы только к обеду.

— Прекрасно, сэкономили на завтраке, — чувствуя, как урчит в животе, подумала я.

— Алиса, я нашла выход из твоего положения! — внезапно заорала бывшая прислуга. — Мы обратимся за помощью к замечательному доктору Экзили! Говорят, он на самом деле волшебник.

— Ты думаешь, я могу довериться средневековому колдуну? — поморщилась я.

— Если не поможет он, то не поможет никто, — нравоучительно изрекла рассудительная подруга. — Вряд ли предприимчивый дух откопает тебя в этой дрянной гостинице.

— Хорошо, — согласилась я, всячески сомневаясь, что это действительно хорошо.

Решение было принято, и мы приступили к его осуществлению. Принарядившись, пообедав в гостиничной столовке, две «важные матроны» отправились на улицу Вожирар к модному экстрасенсу.

Мрачный, серый дом из старого кирпича встретил нас настороженно-неприязненно. Сад вокруг здания практически отсутствовал, только несколько сиротливых тополей торчало над невысоким забором. Из жилища мага вылетела женщина и побежала в нашем направлении.

— Мария, вернитесь, вы забыли склянку! — прозвучал низкий мужской голос с сильным итальянским акцентом.

Дама оглянулась, что-то резко сказала крикуну и удалилась, высокомерно взглянув на нас.

Это была та самая маркиза Бренвилье, которая так очаровала меня.

— Путь открыт, — распахивая калитку, пропела Онорина.

Путь-то был открыт, но на стук в дверь долго не реагировали. Наконец послышались шаркающие шаги, и старческий голос просипел:

— Кто там?

— Кто-кто — почтальон Печкин, — зло сплюнула я, хотя раньше этого никогда не делала.

— Две дамы ищут помощи у господина доктора, — нежно проворковала Онорина.

Тяжелая дубовая дверь со скрипом отворилась; горбатый дед, покрытый, словно паутиной, морщинами проявился в темноте унылой комнаты, молчаливо впуская нас внутрь. А внутри было так пусто и грустно, что захотелось заплакать. Неожиданно атлетически сложенный мужчина в расцвете сил показался из-за большого, старого стола, на котором гордой грудой высилось множество книг. Горели свечи, и тьма постепенно рассеялась. Длинные, цвета воронова крыла, волосы доктора выбивались из-под бархатной шапочки и падали ему на плечи, холеные усы и бородка покрывали нижнюю часть лица. На экстрасенсе были кафтан, камзол и панталоны: все черного окраса, словно обладатель сих предметов находился на похоронах.

— Садитесь, — большой рукой, на которой сиял перстень с неизвестным мне драгоценным камнем, указал на кресла, стоящие за нашими спинами, негостеприимный хозяин.

Мы присели.

— Что привело вас ко мне? — холодно поинтересовался обладатель траурной одежды.

— Мне надо найти…духа, — испытывая на себе гипнотизирующий взгляд колдуна, промямлила я. — Вероятно, вы занимаетесь общением с духами?

Огромный интерес к моей скромной персоне появился в проницательных глазах чародея.

— Я больше занимаюсь общением с телами умерших, чтобы потом помочь живущим, — высокомерно ответил маг, — но иногда приходится поддерживать знакомство и с привидениями. Зачем вам понадобился дух? Кто вы?

— Мне не хотелось бы представляться, мсье, — ощущая себя подвешенной за хвост к потолку мышкой, пролепетала я.

— Я не требую имен и регалий, — после небольшой паузы заговорил колдун, — многие не говорят о себе ничего. И все же вы — первая, кто обратился ко мне с подобной просьбой.

— Прошу вас помочь бедной женщине, — испытывая дрожь в коленках, взмолилась я. — Тот, кого я ищу, очень богат, он не откажется отблагодарить моего спасителя.

— Хорошо, — усмехнулся Экзили, — хотя о богатстве потусторонних сил слышу впервые. Однако мне очень любопытно посмотреть на вашего благодетеля. Как его имя?

— Мадим, — чувствуя горячую ладонь Онорины на своем плече, выдохнула я.

— Повелитель стихий? — ахнул чародей.

— Да.

Доктор озадаченно почесал за ухом, подергал тонкий нос, потряс головой.

— У вас нет лихорадки, мадмуазель? — сдвинув к переносице мохнатые брови, уточнил он.

— Кажется, нет, — искренне сомневаясь в его предположениях, заявила я.

— Хорошо, приходите сегодня в мой дом к двенадцати часам ночи, — сухо вымолвил экстрасенс, — я приготовлюсь к церемонии вызова духа.

По улицам я неслась окрыленная. Экзили мне поможет, а затем всесильный Повелитель Стихий спасет свою протеже, а потому все будет попросту замечательно! Онорина еле поспевала за подолом длинного платья подруги, слезно умоляя нанять карету. Но мне, возбужденной и обнадеженной, хотелось как можно больше двигаться.

Кстати, конемобиль мы все-же взяли, но поездка в нем прошла мгновенно, словно кто-то неизвестный сократил до минимума это бесполезное время.

Хозяин отеля мсье Кокнар оживленно переговаривался с барменом. Чувствуя, что сейчас упаду от обезвоживания, я подбежала к собеседникам, надеясь попросить стакан экологически чистой воды, которую не надо процеживать, чтобы удалить из нее периодическую таблицу Менделеева.

— Черт возьми, опять яд! Сэн-Лорена отравили! — вцепившись в толстую амбарную книгу, вопил полненький предприниматель.

— Настоящая эпидемия: люди мрут, как мухи, — поддакивал хозяину взбудораженный работник. — У маркизы Бренвилье только что отправился на тот свет отец, сейчас пришла очередь двух братьев. Да и мужа она недавно похоронила.

— Приказывают жить долго богатые господа, имеющие алчных наследников, — схватился за грудь добросердечный бизнесмен. — Помяни мое слово, Базиль, скоро найдут отравителей. Дегре не дремлет!

— Бедная маркиза, каково же ей было лишиться сразу четверых близких! — принимая кувшин из рук служанки, подумала я. — Поэтому-то она и мчалась, как угорелая, из дома доктора. Видимо, не смог помочь прославленный Экзили горемычной красавице!

Весь день я нетерпеливо ждала ночи. Отмахнувшись от предложения Онорины сопровождать меня на церемонию вызова Мадима, к одиннадцати часам вечера любительница общения с потусторонней силой прибыла к унылому дому мага. Ни толпы хмельных простолюдинов, ни плохо освещенные улицы не остановили ту, которая надеялась на чудо.

Дверь открылась от легкого прикосновения моей руки. Затаив дыхание, я вошла в обитель волшебника. В уже знакомой мне комнате никого не было, только где-то недалеко слышался низкий голос загадочного доктора. Сдерживая биение неспокойного сердечка, я пошла на этот голос. В большом зале ярко горели свечи, на столе, выдвинутом на середину помещения, лежал мужчина, руки, ноги и шея которого были привинчены к столу железными кольцами. Сосредоточенный Экзили стоял перед ним и из бутылочки вливал в рот несчастного какую-то жидкость. После каждой влитой в воронку дозы он прикладывал к груди лежащего ухо, иногда открывал какую-то книгу и прочитывал несколько строк, возбужденно размышляя вслух:

— Мне жаль, что лекарство вызвало костлявую, но при его плачевном состоянии смерть лучше, чем тяжкая участь калеки.

— Почему вы приковали человека к столу? — содрогаясь от увиденного, опрометчиво обнаружила я свое присутствие.

— Пленник не хотел, чтобы над ним делали опыты, — не удивившись моему появлению, пожал широкими плечами именитый доктор. — Старый козел Жак опять не закрыл наружную дверь!

— Насилие над человеком — страшнейшее преступление! — возмутилась я.

— Человеком? — хмыкнул злодей. — Это всего лишь турок, которого привезли мне друзья из Венгрии, воин султана, противник христиан.

— Мы все равны перед Богом, — возразила я, — а главная заповедь христианина — не убий.

— Идет война, сударыня, — не согласился со мной популярный колдун, — а неверные ушли слишком далеко от своей проклятой земли. Кстати, вы прибыли сюда не в качестве адвоката мусульман?

«К сожалению, нет», — подумала я.

— Присаживайтесь поудобнее, мадмуазель, — указал на кушетку экстрасенс. — Будем знакомиться. Меня зовут Маттео.

— Не желаю называть своего имени, — заупрямилась я.

— Зря. Вам придется представиться, — процедил сквозь зубы доктор.

— Почему? — ахнула я.

Экзили выбежал из зала, оставив меня на несколько минут наедине с трупом. За это время я успела рассмотреть усопшего: пригожий молодой парень, кровиночка какой- нибудь несчастной турчанки, такой же матери, как и я!

Убийца вернулся также внезапно, как и исчез.

— Дверь заперта, — потирая ладони, возбужденно произнес он, — прекрасная незнакомка остается здесь. Навсегда!

— Не думаете ли вы, что закрытый дом удержит меня? — чувствуя, как внутренности наполняются липким холодом, возразила я. — Вы обещали помощь, мсье.

— Ну и что? — искренне удивился обманщик.

— Не забывайте, что у пленницы есть могущественный защитник, который сметет обидчика с лица земли, если с ее головы упадет хоть один волосок, — самоуверенно заявила я. — Мадима не зря называют Страшной Силой.

— Вы — фантазерка, сударыня, — неожиданно развеселился убийца. — Вероятно, умственная болезнь затронула ваши бедные мозги. Но мне не нужен мозг невменяемой, а тело от меня никуда не денется.

— Тело? — опешила я.

— Я дам вам яду, — продолжал веселиться мерзавец, — а трупик забальзамирую в волшебной жидкости, которая сохранит его надолго. Очень надолго!

— Зачем вам мой труп? — ахнула я.

— Хочу упиваться им, гладить его, входить в него своим мужским естеством, — медленно подходя ко мне, облизал сухие губы извращенец.

— Маньяк, изверг, подлец! — отступая от чудовища, закричала я.

— Раздевайтесь, — щерясь в плотоядной улыбке, перебил он мой негодующий монолог, — иначе я оболью кислотой ваше ангельское личико.

И тогда до меня дошло, что суровая дама в белой одежде и косой в костлявой руке стоит совсем рядом, терпеливо ожидая очередной жертвы.

— Раздевайтесь! — схватив со стола бутылку с бесцветной жидкостью, заорал Экзили.

Словно зомби, я начала стаскивать с себя платье, нижнюю юбку, корсет. А когда осталась без ничего, колдун подошел ко мне и торжествующе погладил плечи, груди, живот, затем его рука скользнула вниз.

— Прекрати! — закричал кто-то рядом. — Убери от нее руки, мразь!

Потрясенная и уничтоженная, я обернулась. Недалеко от распахнутой двери стояла маркиза де Бренвилье.

— Ты потерял разум, старая каналья! — ломая руки, кричала Мария. — Люди знают, что она пошла к тебе, ее обязательно будут искать!

— Она приехала сюда одна в темное время суток, такая сладенькая дивная овечка, а ночью на улицах Парижа неспокойно, — весело возразил ей убийца.

— Но ты и так под подозрением! — осуждающе покачала головой красавица.

— Что сделано — то сделано, — помял мои бедра мерзкий садист, — девочку нельзя отпускать домой: она слишком много знает.

— Красивый трупик, — хмыкнула Бренвилье, неприязненно ощупывая колючими глазами костюм праматери Евы на моем синем от холода теле, — слишком красивый. Куда уж до нее Атенаисе!

Экзили лихорадочно сглотнул слюну, облизал сухие губы, потер обагренные кровью руки, а затем схватил меня за горло и потащил туда, где стоял мрак. Я задыхалась, но мое прерывистое дыхание доставляло ему неслыханное наслаждение. Бросив меня на пол, колдун зажег свечи в небольшой комнате, похожей на покойницкую.

— Погляди, лапонька, на любовников великого маньяка, — заржало чудовище, давясь выступающей слюной. — Меньше, чем через сутки, ты, моя изумительная находка, станешь наикрасивейшим экземпляром единственной во Вселенной коллекции.

Я осмотрелась. На столах, вделанных в стены полках, на полу стояли препарированные любимчиком короля стеклянные сосуды с различными членами человеческого тела в специальной жидкости, вероятно, в формалине. В углу, распахнув невидящие глаза, лежал труп молодой хорошенькой девушки; скальпель убийцы только-что обнажил ее важнейшие органы.

— Не правда ли, у меня гораздо больше познаний в медицине, чем у других учеников Гиппократа? — безумно захихикал колдун. — А теперь ты должна привыкнуть к приятной компании; утром же я побалуюсь с тобой, моя королева.

Экзили ушел, тщательно закрыв тяжелую дверь на длинный, щербатый ключ. Я осталась наедине с покойницей да сосудами, наполненными чудовищным содержимым. Было холодно и страшно. На одной из скамеек, свободной от жуткой поклажи, нашлась серая, измазанная чем-то коричневым, холщовая простыня. Превозмогая отвращение, я закуталась в нее, освободившись от чувства стыда перед собою и оголенным телом девушки. Я боялась ее, но больший ужас внушал живой, тот, который приносил смерть.

Жалкая, завернутая в рванье, никому не нужная пленница семнадцатого века, кажется, отбывает свои последние часы на грешной земле.

ГЛАВА 21. ДЕГРЭ.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я услышала человеческую речь. Кто-то что-то настойчиво требовал у злодея. Прислушавшись к крикам, доносившимся из-за закрытой двери, я поняла, что пришли за мной. Но кто мог пожалеть бедную Алису, попавшую в страну чудес, больше похожих на ночные кошмары? Наконец, послышался звук поворачиваемого в замке ключа, и яркий лучик долгожданного света ослепил глаза, так быстро привыкшие к кромешной тьме. Трое мужчин ворвались в мою чудовищную темницу и обомлели от неожиданности. Два господина, ужасаясь отвратительной коллекции, стали медленно обходить покойницкую, а третий взял меня на руки и вынес в соседнюю комнату, в которой валялось на полу мое новое платье. С огромной благодарностью я взглянула в лицо спасителя: то был Жюльен де Бульон.

— Крепитесь, княгиня, — сквозь выступившие слезы старался подбодрить меня нежный юноша. — Оденьтесь, в доме дикий холод.

— Я помогу госпоже, — прорыдала Онорина, чудом оказавшаяся рядом.

— Где Экзили? — не узнавая своего голоса, прохрипела я.

— Скоро будет в Бастилии, — громко возвестил стоящий возле рабочего стола изувера закутанный в плащ неизвестный мужчина. — Разрешите представиться, я — Франсуа Дегрэ, сержант полиции короля. Впрочем, даме надо хотя бы накинуть нижнее белье.

Густо покраснев, я лихорадочно стала натягивать на себя поспешно сброшенную во имя красоты средневековую одежду. Мужчины тактично отвернулись.

— Где мадам де Бренвилье? — постепенно приходя в себя, справилась я у окружающих.

— Почему вы спрашиваете о ней? — отрывая нос от толстой книги, принадлежавшей арестованному маньяку, удивился Дегрэ.

— Она была здесь и не особенно мешала Экзили осуществлять зловещий план по превращению живой плоти в мертвую, — пролепетала я.

— Вы говорите правду? — переглядываясь с Жульеном, изумился сержант.

— Только правду. Ничего, кроме правды, — вздохнула я и постаралась уложить в подобие прически распущенные непослушные волосы.

В гостиницу нас доставила полицейская карета. Знаменитый сыщик оказался приятным в общении симпатичным мужчиной, не лишенным остроумия и элегантности.

В любимом мною фильме, который я кручу по видику, когда падает настроение, тоже присутствует опер Дегрэ, тайно влюбленный в прекрасную героиню.

— В вашей жизни была женщина, Анжелика, графиня де Пейрак? — неожиданно для самой себя осведомилась я.

Он удивленно посмотрел на побывавшую в аду свихнувшуюся особу, пожал плечами и отрицательно покачал здравомыслящей головой:

— А кто такая — графиня де Пейрак?

Я улыбнулась, потому что всегда воспринимала Анжелику как историческую личность.

Было раннее утро, но в гостинице не спали, За пустыми столами сидели посторонние люди и что-то возбужденно обсуждали. Мсье Кокнар размахивал толстенькими руками, брызгал слюной и, немного заикаясь, кричал:

— Всегда считал Экзили отравителем! Вспомните, ужасные смерти начались после его появления в Париже! А разве не он отправил на тот свет королеву-мать?

Народ согласно закивал головами.

— Бедняжка Бренвилье! Он умертвил всех ее родных, — не унимался воодушевленный вниманием толпы пузан. — А где сейчас несчастная княгиня? Разве вы не знаете, что с Онориной тайно путешествовала русская боярыня? Она тоже попала в лапы злодея! Сам Дегрэ поехал за девушкой.

И тут он заметил меня.

— Слава Создателю, Ваша Светлость живы! — завопил Кокнар, низко кланяясь «русской боярыне». — Антуанетта, принеси Ее Светлости чашечку горячего чая со свежими булочкам: госпожа, наверное, сильно проголодалась.

Народ фанатично зааплодировал мне, а невысокая, худенькая девушка побежала на кухню.

Есть не хотелось. Отхлебнув для приличия несколько глотков обжигающей коричневой жидкости, попрощавшись со своими спасителями, я поднялась наверх. Онорина последовала за мной, раздела, помыла, уложила в постель и легла рядом.

— Алиса, — печально заговорила моя единственная подруга, — после твоего ухода я не находила себе места, хотела бежать вслед, но побоялась темных парижских улиц. Прости меня за трусость и малодушие. Но Бог милостив: когда, не дождавшись тебя, я спустилась поговорить о твоем исчезновении с господином Кокнаром, в сени гостиницы вошел барон де Бульон. Он бросился ко мне с расспросами о прекрасной беглянке, а когда узнал, что ты ушла к Экзили, тут же потащил меня в карету, и мы помчались домой к Дегрэ. Сержант тотчас вызвал подкрепление. Остальное ты видела. Прости меня, Алиса.

— Откуда барон узнал, что мы в «Трех березах»? — думая о мертвой девушке с вспоротым животом, спросила я.

— Я всегда останавливаюсь здесь, когда приезжаю в столицу, — обняла меня Онорина.

Положив голову ей на плечо, я задремала.

Во сне пришел Мадим, ласково коснулся моей головы, словно перышко, подхватил на руки; и мы полетели ввысь. Звезды шарахались от нас в разные стороны, освобождая путь сильному красивому духу и его возлюбленной.

Внезапный стук в дверь прервал небесное путешествие. Вошла Антуанетта с красивой коробкой в руках.

— Господин барон прислал подарок Ее Светлости, — торжественно провозгласила она.

— Какой подарок? — отчаянно зевая, проворчала я.

— Кажется, шляпка, — неуверенно проговорила прислуга.

Я не любила шляп. Да и с какой стати Жюльен решил одарить княгиню такой мелочью? Обычно, судя по историческим фильмам, влюбленные рыцари такого ранга, как Бульончик, преподносят дамам вместе с сердцем изысканные драгоценности. Впрочем, я не ношу и драгоценностей.

— Неужели барон уже побывал здесь? — удивилась полусонная Онорина.

— Нет, он прислал слугу, — улыбнулась милая девушка.

— Открой коробку, любезная, — важно попросила я очаровательную простолюдинку.

Антуанетта, попыхтев несколько секунд, выудила на свет божий что-то совершенно невообразимое с кучей перьев и цветочной клумбой посередине.

Ну уж нет: это уродство Алиса Смирнова не наденет!

— Возьми себе шляпку, любезная, — совершенно по- барски протянула разочарованная головным убором русская «княгиня», — можешь примерить ее прямо сейчас.

Вспыхнув от радости, служанка мгновенно натянула эксклюзивное средневековое изделие на свою небольшую светлую головку.

— Спасибо, го..

Она не успела договорить. Ее лицо, руки, шея покрылись странными кровавыми пятнами. Потом эти пятна стали расплываться и сливаться в одно целое. Глаза, нос, губы несчастной исчезли, словно по волшебству. Отчаянно корчась в судорогах, Антуанетта дико завыла. Я бросилась к умирающей.

— Остановись! — хватая меня за руки, заорала Онорина. — Остановись, там яд!

Отравленная сделала несколько глубоких вдохов и затихла на полу возле наших ног.

Грохот открывающейся двери заставил отмереть двух свидетельниц свершившегося преступления. Хозяин гостиницы стоял на пороге комнаты, тупо уставясь на еще неостывший труп.

— Уйдите, — покрываясь красной краской, повелел он. — Такое зрелище не для дамских глаз.

Мы покорно спустились вниз и, обессиленные, рухнули в глубокие кресла.

— Алиса, тебя хотели отравить, — клацая зубами, пробормотала подруга.

— Кто? — ужаснулся кто-то рядом со мной.

— Не знаем, — глядя друг на друга, дуэтом ответили мы.

— Я знаю, кому выгодна ваша смерть, Анастасия, — уверенно проговорил знакомый голос.

Мы обернулись. За столиком, стоящим за спинками наших кресел, сидел Жульен де Бульон.

— Вы прислали мне злополучную шляпку? — пристально вглядываясь в его бледное лицо, прошелестела я.

— За кого меня здесь принимают? — заволновался барон. — Знатные кавалеры не дарят уважаемым дамам головные уборы. А Алиса — ваше второе имя?

— Да, — с готовностью согласилась я.

— Честь имею, должен удалиться, мадам, — поклонился расстроенный Бульончик, вставая и направляясь к входной двери. — Преступник будет найден.

Никто не видел человека, доставившего в гостиницу смерть. Опросили всех, обитающих в «Трех березах», соседей из близлежащих домов, ворюг и нищих, промышляющих в Сен-Дени. Дегрэ сбился с ног, но результат розыска был резко отрицательным.

Нас переселили в комнату, расположенную в другом крыле дома. Но леденящий страх за жизнь постоянно не давал покоя двум беззащитным заложницам дьявольских интриг неизвестного врага. Сержант исчез, барон, после всяческих напутствий, испарился тоже. Мы сидели в номере, стараясь питаться только хлебом, купленном в соседней лавке. Причем Онорина тщательно выбирала его сама из общей массы аппетитных буханок, выставленных напоказ на длинных полках небольшой булочной. Воду мы брали из колодца, расположенного на территории стоящего недалеко католического храма, справедливо полагая, что преступники не посмеют совершить святотатство. Меня терзали мысли о том, что никогда больше не увижу родных и близких, так как все, без исключения, либо находились неимоверно далеко, либо забыли про Алису Смирнову. Ветреный Мадим сыскал другую претендентку на роль пропуска в Рай, Хесед слишком занят, чтобы снизойти до несчастной пленницы семнадцатого века. Только одно радовало вынужденную затворницу: я нашла верную подругу в лице милой Онорины. Приятельниц у путешественницы поневоле было много, а подруг я растеряла еще в юности, когда уезжала жить к мужу из своего родного городка. Растеряла старых, а новых не приобрела.

Но однажды утром, когда мы досматривали последние сны, в дверь тихо постучали. Словно ошпаренная, вскочила я с постели, но застыла около порога, боясь обнаружить свое присутствие.

— Княгиня, мне нужно поговорить с вами, — послышался взволнованный голос пропавшего Жюльена, — спускайтесь вниз: я принес радостную весть.

Неужели существуют еще на земле радостные вести? Впрочем, наверное, барон выиграл в лотерею и хочет, чтобы мы повеселились вместе с ним. Господи, какая дрянь лезет в мою многострадальную башку!

Мигом одевшись, по скрипучим деревянным лесенкам две обнадеженные женщины сбежали на первый этаж.

Бульон сидел за столом и пил вино, разбавленное водой.

— Анастасия-Алиса! — увидев меня, по-мужичьи заорал он. — Ее арестовали, и она во всем созналась.

— Кто? — застыла в недоумении Онорина.

— Мария де Бренвилье, — замахал руками барон.

— В чем созналась? — вспоминая колючий взгляд несравненной маркизы, уточнила я.

— Она — сообщница Экзили. Эта веселая компания изготовляла яды и продавала их жаждущим избавиться от богатеньких родственников, — отставляя полный бокал в сторону, возбужденно сообщил юноша.

— Зачем? — ахнула я.

— Если ты не беден, Анастасия-Алиса, всегда найдется желающий принять от тебя наследство, — справедливо рассудил Жюльенчик.

— Французская аристократка решила отравить меня, русскую боярыню? — удивилась я.

— Да, вы являлись свидетелем ее связи с маньяком, — поддержала барона Онорина.

— Но у нее самой отправили на тот свет четверых родственников! — влез в наш разговор неизвестно откуда появившийся мсье Кокнар.

— Прекрасная маркиза умертвила их своими нежными ручками, — с осуждением покачал головой Бульон.

Известие ошеломило меня настолько, что я долго не могла прийти в себя. Неужели из-за жалких разрисованных фантиков или блестящих железных кругляшков можно убить отца, мужа, братьев? Воистину, зло правит миром.

— Ее нашли в монастыре святой Бригитты близ Льежа — продолжал свой рассказ Жюльен. — Отцеубийца прилежно ухаживала за больными, а в свободное от работы время любила посидеть в монастырском саду. Оттуда ее и выманил Дегрэ. Соскучившись по страстным поклонникам, отравительница вышла на свидание с обольстительным кавалером за пределы обители.

— Где сейчас Бренвилье? — поинтересовалась побледневшая Онорина.

— В тюрьме! — ликующе воскликнул барон. — Жители Парижа празднуют великую победу!

— Но ее вину нужно доказать, — игнорируя бескомпромиссную логику верного друга, попыталась я заступиться за несчастную.

— В лаборатории Экзили найдены письма, в которых описаны преступления злодеев, — неожиданно нахмурился юноша. — Кстати, Ее Светлость приглашается на суд в качестве свидетеля.

Этого только не хватало: Алиса Смирнова, жительница третьего тысячелетия, обличает средневековую отравительницу в покушении на ее драгоценную жизнь. Впрочем, а почему — нет? Зло должно быть наказано.

ГЛАВА 22. ВОЗМЕЗДИЕ.

Судебное заседание шло в темном, мрачном здании, чем- то походившем на дом Экзили. В длинном, низком зале, конец которого скрывался во тьме, стоял большой стол, покрытый зеленым сукном, а вокруг него восседали судьи. С потолка спускалась тусклая люстра в несколько свечей, которые освещали только незначительное пространство вблизи стола. В стороне вырисовывалось возвышение, покрытое чем-то черным. Туда поставили стул и предложили злоумышленнице сесть на него. Маркиза, облаченная в траур, была спокойна и холодно внимала обвинительным речам многочисленных свидетелей, в чьих рядах были слуги самой мадам Бренвилье, а также бывшие ее друзья. Со спокойной улыбкой непостижимая женщина слушала показания самих потерпевших и тех, кто потерял близких им людей. Казалось, страх оставил ее, а демоны отвернулись от мятежной души. Равнодушно отнеслась отравительница и к выступлению адвоката, который воспевал кротость и твердость обвиняемой.

Когда мне предложили рассказать о неудавшейся попытке маркизы лишить меня жизни, я выдавила из себя только одно предложение:

— Не уверена, что это сделала она.

Мария удивленно взглянула в мое лицо и впервые опустила голову.

— Почему ты не поведала им все, что знаешь? — прошипела Онорина, терзая мою руку.

— Не могу, дорогая, — виновато призналась я, — не умею бить лежачего.

Поднявшись со своего места, я внезапно для самой себя и присутствующих на суде покинула зал заседаний.

Только потом я узнала, что величайшую преступницу семнадцатого века приговорили к казни на Гревской площади. Справедливость восторжествовала, но почему нет радости оттого, что зло наказано, оттого, что больше не надо питаться одним хлебом, боясь отравиться? Разве только Нина придет за своей жертвой ночью, чтобы увести туда, куда скоро отправят маркизу! Вспоминая спокойный взгляд приговоренной к смерти, я не находила себе места.

Не выдержав распирающих меня тревожных эмоций, я взмолилась Дегрэ, когда он пришел навестить русскую «аристократку», о свидании с преступницей.

— Зачем вам это надо? — удивился сержант.

— Хочу понять: во имя чего люди идут на грех, заведомо зная, что последует расплата, — с грустью молвила я.

— Во имя денег и власти, княгиня, — улыбнулся моей наивности собеседник.

— Но она не такая, как все, — глотая слезы, вскрикнула я.

Где-то я эту фразу уже слышала? Ах, да! Мадим говорил мне, что женщина, выбранная им в супруги, особенная.

— Хорошо, я сделаю для вас исключение, чтобы как-то компенсировать нашу неповоротливость в работе, благодаря которой вы побывали в покойницкой маньяка в качестве будущего экземпляра его веселенькой коллекции. Кстати, Экзили тоже скоро предстанет перед судом, — грациозно склоняя голову в поклоне, произнес Дегрэ и вышел из моего номера.

Бренвилье сидела в своей камере на древнем грязном тюфяке: она молилась. Наше появление, казалось, не удивило приговоренную: взметнулись брови, но опустились глаза на старый, потрепанный молитвенник.

— Простите за назойливость, маркиза, мне захотелось увидеть вас еще раз, — чувствуя себя виновницей создавшейся трагической ситуации, прошептала я.

— Зачем? — сквозь зубы процедила она. — Впрочем, я дам вам аудиенцию, но без Дегрэ.

— Почему вы хотели убить меня? — простучала зубами я, когда сержант вышел.

— Свидетелей обычно убивают, мадемуазель, — отрешенно заявила осужденная.

— Но я не причинила вам зла, — покачала головой я.

— Вы могли мне его причинить, — повернулась ко мне всем телом надменная аристократка.

— Что породило в вас жестокость, благодаря которой вы хладнокровно сеяли вокруг себя смерть? — как можно мягче осведомилась я.

— Зависть, мадемуазель, которая не давала мне покоя ни ночью, ни днем, — с ненавистью усмехнулась маркиза.

— Но вы красивы, богаты, у вас был любящий муж. Что же еще надо женщине для счастья? — удивилась я.

— Любви короля, сударыня, — сверкнула гневными очами ревнивица. — И везения. Такого же, как у моей подруги.

— Кто ваша подруга? — внезапно вспоминая предсмертные речи Жанны, с дрожью в голосе спросила я.

— Атенаиса де Монтеспан, — всматриваясь в меня, словно видит впервые, вскричала отцеубийца. — Впрочем, зачем я вам говорю все это? Той, которая порождает любовь в сердцах всех мужчин, едва взглянувших на нее, не понять великую завистницу.

— Это я порождаю любовь? — невольно ахнула я. — Как вы не правы, Мария.

— В вас влюбился даже великий Экзили, — продолжала кричать осужденная.

— Ничего себе, влюбился, — с сарказмом хмыкнула я. — Он хотел убить меня!

— Умереть во имя любви — счастье! — торжественно провозгласила Бренвилье.

— Смерть не может быть благом, по крайней мере, для того, кто лишил ближнего своего жизни, — не согласилась с ней я. — Да и для самой жертвы тоже. Она не имеет права подняться к Господу, а мечется среди таких же несчастных душ над землей, которая отвергла ее, а то и опускается в Ад.

— Глупости, после кончины труп ожидает забвение, — сморщила красивый носик Мария.

— Вы не верите в Бога? — поразилась я. — Но я видела в ваших руках молитвенник.

— Привычка, — швырнула в сторону книгу женщина. — Несчастливый человек хватается за соломинку, пытаясь внушить себе, что когда-нибудь ему станет хорошо.

— Вы никогда не были счастливы? — с жалостью поинтересовалась я.

— Только один-единственный раз, — неожиданно рассмеялась безумная. — Тогда, когда король поменял мою везучую подругу на Франсуазу де Монтенон.

Да, что-то такое, прочитанное запоем в любимых книгах, я помнила.

— Неужели зависть — более важное в вашем понимании чувство, чем любовь, дружба, сострадание? — продолжала допытываться я.

— Любви, дружбы, сострадания не существует, — авторитетно заявила маркиза. — Вы видели, как меня дружно предавали те, кто совсем недавно клялся в вечном обожании? Русская княгиня одна не выдала бедную женщину.

— Вы переступили черту, которая отделила вас от общества, Мария, — с благодарностью улыбнулась я. — Кстати, у меня тоже был враг, маскирующийся под друга. У всех есть недруги, но у меня особенный случай.

— Какой? — ожила собеседница.

— Завистницей была моя любимая сестренка, — после небольшой паузы произнесла я.

— Расскажите, — быстро проговорила Бренвилье.

И тогда, присев на грязный тюфяк, я поведала пленнице все, опустив самую малость: близкие контакты с потусторонними силами. Преступница слушала очень внимательно, изредка ахала и широко раскрывала огромные черные глаза.

— Кажется, я поняла психологию жертвы, — отчаянно краснея, призналась осужденная, — но Атенаиса не такая, как вы. Она — честолюбивая, хитрая, жестокая. Она хладнокровно увела Людовика от верной Луизы Лавальер, растоптала ее искренние чувства.

— Атенаиса согрешила и поплатилась за свой грех, — положив ладонь на руку несчастной, тихо промолвила я. — Зачем же вам было брать на себя функции Господа Бога?

Маркиза задумалась. Молча наблюдала я за той, которую приговорили к смертной казни. Ни тени страха не было в ее прекрасном лице, только мысли бороздили гладкий лоб, да недобрая улыбка кривила нежные губы.

— Мы слишком поздно встретились с вами, — неожиданно вздохнула Мария. — Но спасибо, что вы пришли ко мне. Выполните последнюю просьбу горемычной: будьте рядом, когда меня станут казнить.

Утро казни выдалось пасмурным. Накрапывал легкий дождичек, но неприветливая погода не остановила тысячи зрителей, пришедших посмотреть на шоу под названием «смерть отравительницы». Простолюдины и господа из высшего общества, игнорируя кастовые предрассудки, мирно стояли рядом, плотно соприкасаясь плечами. Та, из-за которой собрались охочие до зрелищ парижане, вышла к ним, похожая на привидение в своей грязной холщовой одежде. В руках грешница держала свечку, босые ноги ее посинели от холода. Толпа заколыхалась от криков, угроз, ругательств. И тогда на спокойном лице маркизы появилось выражение смертельной ненависти, а нежные руки судорожно сжали подсвечник. Позорная тележка уже ждала свою добычу, которую проглотила с алчной радостью. У собора Парижской Богоматери осужденная вышла, чтобы, согласно приговору, произнести слова покаяния. Сквозь строй алебардщиков она прошла к церкви. И тут поразительное немота намертво сковала уста народу: то толпы остающихся в живых людей старались расслышать хоть несколько фраз идущей на смерть.

Но несчастная говорила так тихо, что только передние ряды зрителей смогли уловить отдельные ее слова. Снова подъехала мерзкая тележка, которая повезла Бренвилье к эшафоту. Люд отмер, начал бесноваться, и поэтому прошло еще немало времени, прежде чем солдаты проложили дорогу знаменитой красавице, пленившей в свое время немало мужчин. Наконец Мария взошла на помост, и воцарилась мертвая тишина.

— Хотите ли вы еще дать показания? — сурово спросил пристав.

— Я сказала все, — спокойно проговорила смертница.

И тут она увидела меня. Волею судеб нас прибило толпой к месту казни.

— Я дошла до конца своего пути, — пристально глядя в мои глаза, прошептала маркиза, — я все поняла. Поняла, что была жалкой, тщеславной, ничтожной. Я хотела подняться высоко, но пала очень низко. Простите меня, люди. Прости меня, Господь!

Она медленно опустилась на колени. Сверкнули ножницы в руках у палача, и черные волосы светской львицы упали на помост, обнажая белый затылок.

Зажмурившись и зажав уши, я опустила голову, а когда подняла ее, маркизы уже не было. Только яркий костер напоминал о том, что произошло на самой страшной площади Парижа. Неохотно стали расходиться зеваки. Онорина, старательно работая острыми локотками, потянула меня к выходу. Невольно коснувшись своего влажного лица, я поняла, что плачу. Жертва зависти обещала великой завистнице прийти на казнь, чтобы поддержать ее в последний момент, и она это сделала. Несмотря ни на что.

ГЛАВА 23. ПОХИЩЕНИЕ.

В «Трех березах» было шумно: довольные представлением зрители обсуждали спектакль. Мы поднялись наверх, надеясь прийти в себя после публичного убийства, но в дверь негромко постучали. Жюльен влетел в наши апартаменты, словно пробка, выпущенная из бутылки с шампанским.

О Боже, снова нежный Бульончик будет объясняться мне в любви, совершенно не желая понимать, что не годится ни в мужья, ни в любовники! По крайней мере, Алисе Смирновой. Очень уж славный мальчик напоминает ей сына.

— Неужели загорелась гостиница? — с тревогой осведомилась Онорина.

— Хуже! — заорал барон весьма не по-светски.

— Что случилось? — испугалась я.

— Сбежал мерзавец Экзили! — застонал феодал, по- крестьянски размахивая руками. — Представляете: из самой Бастилии! Его ищут. Умоляю, Анастасия-Алиса, будьте осторожнее, пока негодяй на свободе!

Час от часу не легче! Конца испытаниям на прочность, видимо, не будет. За что мне такие наказания? Поверженная, я примостилась прямо на пол возле ног пылкого воздыхателя и вопросительно посмотрела на расстроенную подругу.

— Будешь сидеть дома безвылазно, — игнорируя классовые различия, распорядилась бывшая служанка. — Продукты — моя забота.

— Не расстраивайтесь, княгиня, — удивленно косясь на распоясавшуюся горничную, сделал умоляющие глаза милый юноша, — Дегрэ знает свое дело, Дегрэ поймает убийцу.

Я только горько вздохнула. Валерианки бы сюда, черт возьми, или корвалолу! Выпить и заснуть мертвым сном, пока Мадим не освободит ту, которую обрек на муки своей маниакальной идеей о приобретении бессмертной души.

Неожиданно резко потеплело. Пришел вечер. Невыносимая скука медленно пробиралась сквозь наши неподвижные тела к парализованному мозгу, сковывала мысли. Онорина сбегала в лавку и купила сыру и хлеба. Перекусив, ибо теперь мы только перекусывали, так как боялись трактирной еды, две средневековые дамы завалились прямо на застеленную кровать. Вздыхая, я с тоской вспоминала вредоносные техногенные издержки цивилизации, такие, как компьютер, музыкальный центр, телефон, телевизор. Или видеомагнитофон. Или микроволновка.

— О, как же это вредно, но приятно, — простонала пленница семнадцатого столетия, рисуя в уме телевизионный пульт. — Представляешь, дорогая подружка, берешь в руки такую серебристую штучку, нажимаешь на кнопочку, а на экране телевизора появляется любимый сериал.

— Кто такой Сериал? — отчаянно зевая, удивилась новоиспеченная подружка.

— Это много-много маленьких фильмов, объединенных одним сюжетом, — хихикнула я.

— А кто такой Сюжет, который собрал вокруг себя маленькие хильмы? — на глазах глупеет дилетантка.

Да, разговор у нас явно не клеится.

— Госпожа княгиня, — внезапно закричал кто-то на улице, — госпожа княгиня!

Я выглянула в окошко. Внизу, задрав голову, стояла хорошенькая девушка и манила меня пальцем.

— Я поговорю с ней сама, — чрезвычайно довольная представившейся возможностью подышать свежим воздухом, лицемерно проворчала Онорина.

— Поговори, — милостиво разрешила я, проклиная чересчур юркого Экзили, сумевшего выбраться из неприступной Бастилии.

Видимо, не только в нашем веке осужденные удирают из мест не столь отдаленных — страсть к побегам преступникам передается по наследству.

Поправив смятое платьице, француженка спустилась на улицу, пропахшую цветущей сиренью, оставив меня одну в душной комнате осточертевшей гостиницы.

Прошло несколько минут; и я, посмотрев в раскрытое окно, не увидела на тротуаре никого. Онорина исчезла вместе с незнакомкой, словно провалилась сквозь землю. С быстротой молнии я слетела на первый этаж. Там тоже было пусто.

— Не играют ли со мной в прятки жители «Трех берез»? — тупо подумала «русская княгиня». — И куда делся мой ангел-хранитель?

Кто-то невидимый, осторожно ступая, приближался ко мне. Я это чувствовала каждой клеточкой своего тела. Непонятное оцепенение охватило все мои члены, отказавшиеся повиноваться собственной хозяйке. Мне накинули на голову что-то жесткое, видимо, грубое солдатское сукно, подхватили на руки, и, прежде чем я успела закричать, засунули в рот зловонный кляп. Заплясали звезды. Большие лучистые глаза Мадима заискрились радостью. Я полетела в бездну.

Очнулась я в холодном, темном помещении, освещенном маленькой коптящей свечой. Неизвестный мужчина сидел спиной ко мне, и что-то перебирал длинными руками, отбрасывающими уродливые тени на стены неведомого дома.

— Проснулась? — мгновенно отреагировала фигура на шорох, раздавшийся из черноты. — Как спала моя маленькая девочка?

Пусть бы грянул гром среди ясного неба, пусть бы налетел смерч, тайфун, ураган, да все, что угодно, только бы никогда не слышать этот низкий, хриплый голос с сильным итальянским акцентом!

— Мы снова вместе, — потирая широкие ладони, засмеялось чудовище, — я удрал из Ада, чтобы обнять свою ласковую голубку.

— Ничего, вы еще вернетесь туда, — холодеющими губами пообещала я.

— Мы вернемся туда вместе, Анастасия, — не согласился со мной ирод.

— Откуда вам известно мое имя и где моя служанка? — стараясь сохранить достоинство, высокомерно проговорила я.

— Что знают люди, то ведаю и я, — необычайно развеселился изверг, — а наглая рабыня находится по соседству со своей госпожой.

— Вы не оставили мечту сделать из меня ценный экземпляр для своей отвратительной коллекции? — я гордо вскинула голову.

— Оставил, ласточка, — елейным голосом протянул живодер. — Темными ночами, там, в тесной камере, я вспоминал прекрасное тело русской княгини, но это чудное тело нужно мне вместе с его душой. Я женюсь на тебе, Анастасия.

Ничего себе, заявление!

— Но я замужем! — теряя самообладание, вскричала я.

— Ты будешь моей, красавица, — вкрадчиво посулил маньяк. — И мы уедем далеко-далеко, в солнечную Италию, где у вашего покорного слуги имеется дом с большим фруктовым садом. Мы будем сажать цветы, возводить виноградники, растить детей.

— И коллекционировать трупы, выкапывая их по ночам на местном кладбище, — с готовностью дополнила я его разглагольствования.

— Не смейся надо мной, княгиня, — незамедлительно зауважал меня за рациональное предложение кровопивец, — я действительно влюбился в тебя.

— Тогда отпустите меня домой, — жалобно попросила я.

— Ни за что! — отчеканил маньяк. — Но у сеньоры есть выбор: либо она едет со мной в Италию, либо я убиваю плебейку у нее на глазах.

О нет, Онорина должна жить, она не виновата, что встретила на своем пути самозванку, которая вовлекла ее в, мягко говоря, пренеприятнейшую историю.

— Отпустите француженку, — не узнавая своего голоса, распорядилась я, — русская княгиня поедет с вами.

— Ты так же разумна, как и хороша, — обрадовался Экзили. — Эй вы, притащите сюда служанку!

Две человекообразные обезьяны, словно мешок с мукой, приволокли мою бедную подружку, крепко связанную по рукам и ногам.

— Развяжите ее, — потребовал колдун у горилл.

Онорину освободили, но ноги отказывались держать ее крепкое крестьянское тело.

— Сеньора дала согласие на наш брак, — похвастался злодей застывшим Кинг Конгам, — а потому уведите рабыню за лес и бросьте на большой дороге. Она нам больше не нужна.

— Не надо, Алиса, не выходи за убийцу! — падая ниц, взмолилась подруга.

— Поздно, родная, меня он не отпустит, а ты спасайся, — поднимая с земли девушку, попросила я.

— Так ты еще и Алиса? — присвистнул Экзили.

— Не все ли вам равно, как меня звать, господин Изготовитель Ядов, — возмутилась я. — Или вы собираетесь венчаться в церкви?

— Да, — не моргнув глазом, буркнул мерзавец.

— В таком случае, имейте в виду, что я нахожусь в законном браке! — с готовностью съязвила я.

— Священник никогда не узнает об этом, — криво усмехнулся маньяк.

Онорину грубо уволокли, а я осталась наедине с влюбленным извергом.

— Не правда ли, Бренвилье сослужила мне большущую службу, — запрокидывая голову, захохотал злодей, — она не назвала сообщников на суде, а потому верные люди окружают своего кумира.

— Вы не умрете от скромности, — вздохнула я.

— Я никогда не умру, моя умница, — внезапно встал со своего места подлец. — А теперь ляжем в постельку.

— Хотите, чтобы Алиса стала вашей женой? — вжавшись в стену, сладким голоском пропела я. — Так сделайте милость: не трогайте ее до свадьбы.

Надо потянуть время!

Обезоруженный моим примерным поведением, Экзили почесал за ухом, подергал длинный нос, неровно подышал, но со мной согласился. Получив небольшую передышку, я облегченно закрыла глаза.

Пробудившись, я поняла, что погибла. Мерзкий доктор обкурил меня каким-то дымом, благодаря которому я впала в глубокий сон. Вероятно, он хорошо разбирался не только в ядах, но и наркоте. И гипнозе. Разгибая онемевшие члены, я поползла на свет, мелькнувший в конце темного помещения. Солнце радостно рванулось в мои глаза, заставив крепко зажмуриться. За спиной зияла беззубым ртом сырая землянка, спереди переливался изумрудными красками смешанный лес.

— Доброе утро, королева, — грубо вмешался в мои мысли ненавистный хриплый голос с итальянским акцентом. — Ты еще не передумала стать моей женой?

— Еще не передумала, — скривилась я, отлично осознавая, что отрицательный ответ отрицательно повлияет на мою судьбу. А так, кто знает: пока дышу — надеюсь.

— Жакаль приедет к обеду на крытой повозке, нагруженной всем необходимым для путешествия. Мы переоденемся в крестьян, чтобы благополучно миновать здешние места. Но помни: при малейшем неповиновении я зарежу тебя так умело, что никто не догадается, что ты мертва.

— Спасибо за предупреждение, — усмехнулась я, вспоминая эксклюзивную коллекцию нежного жениха. — Премного благодарна, Ваше Злодейство.

— Ну-ну, полегче! — прикрикнул будущий грозный муж. — Не забывай, с кем говоришь!

В полдень действительно приехала крытая повозка. На козлах горделиво восседал мужик с черным, словно прокопченным лицом. Поглядев на невесту шефа, помощник негодяя довольно потер ручищи, всем своим видом показывая, что несостоявшийся экземпляр несостоявшейся коллекции Экзили ему понравился.

— За тобой не следили? — нахмурился средневековый авторитет.

— Нет, — радостно подпрыгивая на заляпанном грязью сидении, захихикал чернокожий обалдуй. — С той минуты, когда я увидел, как маркиза стала на голову короче, ликование переполняет мою душу. Она была последней из тех, кого я мог опасаться.

— Переодевайся, козочка, да садись в карету, — распорядился колдун, обращая ко мне бородатое лицо чеченского террориста. — Вот тебе узелок с одеждой.

Я покорно заползла в землянку, натянула на себя старое, но чистое платье и на четвереньках вылезла к беглецам. Умилившись моим спортивным способностям, Экзили расщедрился и ткнул в руки голодной «королеве» кусок говядины, явно не желая, чтобы она умерла с голоду по дороге в родные пенаты любящего супруга. Усевшись поудобнее в благоухающую навозом повозку, я обреченно приготовилась к ненавистному путешествию.

Вдруг резко завопила какая-то немузыкальная птица. Ей ответили, тоже отчаянно фальшивя. Деревья, как по команде, расступились, пропуская людей, одетых в солдатскую форму, среди которых я узнала Дегрэ.

— Остановитесь! Именем короля, вы арестованы! — поднимая блестящую шпагу, закричал бравый сержант.

— Не подходите к нам! — заорал взбешенный неожиданным появлением доблестной французской армии Экзили. — Иначе я проткну мадемуазель ножом!

И он действительно приставил острый клинок кинжала к моей спине, как раз под левую лопатку.

— Сдавайтесь! — потребовали на той стороне леса.

— Ни за что! — отчеканил похититель. — Она только моя: на небе и на земле!

А потом запылали деревья, подожженные умелой рукой, а потом загрохотал гром, заслоняя ясное небо черными тучами, появившимися внезапно из-за горизонта. Затряслась земля, обнажая необъятные свои недра. С ужасом оглядываясь на беглецов, солдаты бесстрашного сержанта отступили в глубь леса.

И я закрыла глаза, отдавая себя на волю Господа, вдохнувшего мою бессмертную душу в хрупкую материальную оболочку. Яростный вихрь бережно подхватил невесомое тело жертвы и поднял его вверх, над горящими деревьями. Я видела, как перевернулась ненавистная повозка и погребла под собой объятых адским пламенем грешников. Теплые волны плотного воздуха заключили меня в объятия, прогремев гулким эхом над головой:

— Ты только моя, Алиса, на небе и на земле! Он врет, этот гнусный червяк!

Знакомый голос мгновенно проник в переполненное счастьем сердце, заставив заплакать от восторга глаза. Ликующий вихрь нежно ласкал мои руки и ноги, трепал волосы, и кружил, и кружил в бешеном вальсе.

— Мадим, — не доверяя своим волшебным ощущениям, простонала я. — Мадим, ты нашел меня, ты спасешь меня, ты унесешь меня далеко отсюда.

— Далеко., - отозвался ветер, целуя соленые от слез губы, — далеко.

Звезды в небрежном хаосе рассыпались по небосклону, а потом резко расступились перед нами, как тогда, в колдовском сне. Блаженство охватило мою истерзанную душу, и я, обняв ласковое, похожее на перистое облачко, полупрозрачное тело могущественного спасителя, захлебнулась от сладких рыданий.

ГЛАВА 24. РАЙ.

Чарующий алый луч несмело пробивался сквозь розовощекие округлые облака, напоминающие сладкую вату, так любимую мной в детстве. Земля мягкой, ослепительно белой периной ласково ложилась под наши невесомые ноги, приглашая оттолкнуться от нее и взлететь к небесным лакомствам. Волшебный свет животворящей струей проникал в легкие, милостиво приглашая окружающее безмятежное пространство послушать внутренний вокал вновь прибывших. Сердца трепетали и замирали от невыразимого счастья, которое блаженной истомой медленно растеклось по нашим жилам. Хотелось все: взлететь к пушистым облакам, запеть удивительную песню, написать прекраснейшую картину, сочинить необыкновенное стихотворение во славу бытия. И Господа.

Светящийся розовый домик высился на небольшом пригорке, зазывно приоткрыв ажурную дверь. Мы сделали шаг и мгновенно очутились в маленьком палисадничке, источающем волнующие ароматы невообразимых цветов. Среди очаровательных клумб виднелся белый, прозрачный фонтанчик, орошающий растения кристальной влагой.

— Что это? — повернулась я к Повелителю Стихий, заворожено разглядывая черноту его глаз.

— Рай, любимая, — прошептал он, прикасаясь трепетными губами к моему виску. — Мне долго пришлось добиваться разрешения на посещение места жительства ангелов. За это время ты испытала немало горя.

— Да, — подтвердила я, удивляясь тому, что спокойно вычеркнула из памяти все беды, преследующие меня в последнее время.

— Если на земле сохранится хоть один праведник, она будет существовать, — произнес кто-то над моим ухом. — Ты — праведница, Алиса.

Я вздрогнула и взглянула на этот чарующий голос. Прекрасный небожитель в белых одеждах стоял подле нас и пристально смотрел на меня ясными, все понимающими голубыми очами.

— Добро пожаловать в мою скромную обитель, друзья, — улыбнулся Хесед, ибо это был он, — очень рад вас видеть.

— Неужели ты не можешь построить себе что-нибудь поприличнее? — с иронией оглядывая скромное жилище слуги Создателя, поинтересовался элементал. — Для возведения замка на небе не нужны стройматериалы.

— Зачем? — удивился ангел. — Мне уютно и здесь. К сожалению, я не смог помочь милой гостье.

— Почему? — испугался Мадим.

— Ангелы не всесильны — всесилен Создатель. Но Вселенная огромна, ОН не в состоянии облагодетельствовать исключительно всех, — с грустью проговорил небожитель.

— Грешников, а Алиса — святая! — с горечью воскликнул элементал.

— Во Вселенной много миров, в которых обитает достаточное количество чистых душ, — проигнорировал недовольство Повелителя Стихий хозяин дома. — И у каждого мира есть свой покровитель. Повелитель Земли — Иисус.

— Почему ты не обратился к нему? — продолжал кричать Страшная Сила.

— Алиса сама должна попросить Его, — будто не замечая агрессии духа, уточнил Хесед. — Таковы законы Галактики.

— А как она найдет Христа, если нам запрещено пролетать дальше твоего дома, стоящего всего лишь на среднем этаже Рая? — нечаянно касаясь рукой моего плеча, простонал избавитель.

— Найдет на Земле, — вздрагивая от жеста элементала, прошептал ангел. — В начале первого века новой эры.

Везде, на расстоянии взгляда, простирались нежные горы, поросшие ослепительно яркой зеленью. Верхушки гор смущенно розовели в лучах ласкового солнца, щедро дарящего всепоглощающую любовь каждой травинке, каждому живому созданию, имеющему счастье обитать в столь благословенном месте.

— Рай розовый и гористый? — спросила я у верного слуги Господа.

— Нет, он разный, — с готовностью отозвался дух Добра, — потому что каждая душа мечтает о чем-то своем. Не будешь же рад морю, если любишь леса и реки? А здесь все обязаны быть счастливыми.

— Обязанность — это что-то вроде: хочешь — не хочешь, но делай, — поморщилась я.

— О нет, — засмеялся прекрасный собеседник. — В Раю никто ничего не делает по принуждению. Не будет же горевать о своей тяжкой доле поэт, сочиняющий стихи в долине, овеянной романтикой сказок и баллад; не будет страдать художник, стоя у мольберта, пишущий маслом живописный пейзаж необычайно красивого озера. А мечтатели, которые не имели возможности осуществить свои планы на земле? В Раю они смогут все: творить добро, выращивать необыкновенные цветы, любить.

— Разве усопшая душа может испытывать любовные страсти? — оживилась я.

— Душа не умирает никогда, — горячо продолжал небожитель. — Любовь же не сводится к животным потребностям, потому что она — не страсть телесная, но страсть духовная. Во имя нежных чувств совершаются подвиги, способные поразить даже Всевышнего.

Мадим покачал головой, всем своим видом давая понять, что не согласен с Хеседом:

— Если я люблю, то не только сердцем, но и телом, — категорически заявил он.

— Ежеминутное удовольствие тела не заменит настоящей привязанности души, способной во имя любимого существа пожертвовать всем, что имеешь, — неожиданно покраснел хозяин дома. — Истинная любовь не причинит вреда любимой, не заставит скитаться ее по времени в поисках спасения.

— Ты говоришь так, потому что не испытал того, что испытываю к Алисе я, — вспыхнул Страшная Сила.

— Откуда же знать слепому, что цветы в саду красные, — тихо произнес небожитель.

Ангел ласкал меня искрящимся взором, источающим любовь и сострадание, элементал пожирал палящими страстными взглядами.

— Прощайте, друзья, — после небольшой паузы печально промолвил слуга Господа. — К сожалению, вам пора. Когда- нибудь ты придешь сюда, Алиса. Только умоляю тебя всеми святыми: не согреши, потерпи немного, ведь материальная жизнь — это мгновение по сравнению с жизнью вечной. Выдержи экзамен, данный Всевышним.

Небесный свод нехотя расступился перед гостями Создателя, давая им возможность покинуть гостеприимный дом, дарованный лишь избранным.

— Немедленно летите к Иисусу, ОН поможет вам! — на прощание крикнул Хесед и исчез в набежавшей дымке розового тумана.

Омерзительные сущности шарахались в разные стороны, образуя узкий коридор, через который пара невостребованных в Раю летела назад, на грешную землю.

Голубая комната в замке Повелителя Стихий встретила меня настороженно-неприветливо. Все, исключительно все, в ней напоминало мне Нину.

— Почему мы не летим к Иисусу? — ощущая неприятный озноб в теле, спросила я.

— Я должен немного отдохнуть, — отрешенно отмахнулся Мадим.

— В таком случае, хочу домой! — холодно отчеканила я.

— Тебе туда нельзя, — думая о чем-то своем, недовольно возразил дух.

— Меня ждет Сергей, — продолжала настаивать я, — да и девочки должны вот-вот родить.

— Девочки уже произвели на свет здоровых детей, — прокомментировал ситуацию в моем родном доме Повелитель Стихий. — Алина родила сына Алешку, Оля — дочь Аленку. Смирнов вновь в загуле.

— Неправда! — сжимая кулаки, закричала я. — Снова элементалка по настойчивому совету Страшной Силы соблазнила моего супруга?

— На этот раз нет, дорогая, — покачал головой Мадим. — Молоденькая секретарша не без удовольствия оказала сексуальные услуги похотливому шефу.

— По твоему приказу? — вспоминая красавицу Нину, взвилась я.

— Любвеобильному, дряхлеющему мужчине не нужен приказ со стороны, чтобы лечь в постель со смазливой любовницей, — усмехнулся могущественный нахал. — Седина в бороду — бес в ребро.

— Не поверю, пока не увижу своими глазами, — процедила сквозь зубы я.

— Не поверишь? — пряча на мгновение вспыхнувшую торжествующую улыбку в бездне черных глаз, напрягся элементал. — Пойдем за мной.

Он взял меня за руку, и мы, прошествовав по длинному, узкому коридору, остановились перед бронированной дверью. Мадим достал из кармана расшитого золотом камзола огромный ключ, вставил его в замочную скважину и…. Большая комната, похожая на игровой компьютерный зал, поразила меня своими размерами.

— Садись, — сухо приказал хозяин, — и смотри.

Монитор огромного компьютера, настраиваясь на нужную для гостьи программу, вспыхнул всеми цветами радуги.

На экране возникла наша спальня, подушка в знакомой наволочке, голова мужа на этой подушке. Голова мирно сопела, но она была одна.

— Вот видишь, — обрадовалась я, — Сергей ждет свою любимую жену.

Невидимая камера, пройдясь по стройному, пружинистому телу супруга, закутанного в шерстяное одеяло, остановилась на моей стороне кровати. Юная девочка, разметав по постели волосы, лежала на любимой простыне, свесив к полу изящную ножку.

Метнув на меня быстрый испытывающий взгляд, Страшная Сила тактично отвернулся, предоставляя мне самой справиться с нахлынувшими эмоциями.

— Все, — удивляясь своему равнодушию, холодно сказала я, — все кончено, я даю ему свободу.

И тут облегченный вздох прорезал настороженную тишину мрачной комнаты. То радовался победитель, повергнув наземь своего сильнейшего противника.

— Где твой верный слуга? — оглядывая пустые коридоры ненавистного замка, насмешливо поинтересовалась я.

— Его нет, — с удивлением заглядывая в мои глаза, отозвался дух. — Он предал меня, а потому и изгнан.

— В чем заключалось его предательство? — догадываясь о проступке Поля, натянуто засмеялась я.

— Апполинарий, соблазнившись чарами лукавой элементалки, выдал тебя ей, — осторожно проговорил Повелитель Стихий.

— Он — человек?

— Он — элементал, — остановился возле зарешеченного окна Страшная Сила.

На дворе темнело. В небе зажглись первые звезды. Те, на которые я смотрела вместе с Сергеем.

— Значит, я в опасности? — подумав о девушке в своей постели, равнодушно спросила я.

— Возле меня — нет, — с воодушевлением промолвил спаситель.

— Я боюсь голубой комнаты, — вспоминая жуткое привидение, пожаловалась я.

— Ты будешь спать со мной, любимая, — оживился настырный призрак. — Пока не произошла встреча с Христом, я ни на секунду не оставлю тебя одну.

— Воспитание не позволит мне находиться с мужчиной в одной постели, если этот мужчина — не мой муж, — заторможено произнесла я.

Красивейший в мире фантом может решить, что я делаю ему предложение. Ну и пусть!

— Я стану твоим мужем, родная, — подскочил на месте элементал.

— Только после того, как я получу развод, — с горечью усмехнулась я.

— Хорошо, — пожал могучими плечами Мадим, — придется подождать.

Размышляя о том, что после трапезы предстоит ночлег в спальне существа, которое пойдет на все, чтобы заполучить мою грешную душу в качестве проводника в царство бессмертия, ужинала я без аппетита. Но больше всего пугало то, что все во мне стремилось навстречу его безумным желаниям. Я искоса любовалась мужественным телом Повелителя Стихий, горделивой посадкой его головы, темными, бездонными очами и соблазнительными губами, казалось, предназначенными самой природой для неистовых поцелуев. Я видела, что Страшная Сила считывает мои крамольные мысли, пронзая взглядами ту, которую притащил на заклание в волшебный дворец, являющийся его верным союзником.

Блюда появлялись сами собой и сами собой исчезали, с удовольствием заменяя друг друга. Но великую грешницу, помимо ее воли стремящуюся к прелюбодеянию, уже ничего не удивляло. Чудеса стали слишком обычными, чтобы придавать им какое-либо значение. Скоро, совсем скоро, произойдет то, чего боится и ждет каждая неискушенная в любви, но страстная женщина! Хозяин выйдет из-за стола и….

— Пойдем отдыхать, любимая, ты слишком устала, — протягивая сильную руку, тихо произнес элементал.

Рывком поднявшись с неудобного стула, дрожа от нарастающего бунта плоти, так долго бывшей в подчинении, я, как сомнамбула, покорно проследовала в комнату спасителя. Он пристально посмотрел в мои глаза и все понял. Нежным облаком окутал Мадим мое беззащитное тело, ласково гладя волосы, целуя податливые губы. Ставшая ненужной одежда, словно живая, угодливо сползла с моих плеч и упала к его стройным эфирным ногам, предательски обнажая мой трепещущий стан, с нетерпением ожидающий властных прикосновений могущественного повелителя, сводивших меня с ума. Не ведая, что творю, я обняла это нежное облако, и под моими руками оно постепенно стало превращаться в прекрасное, чувственное тело мужчины, безумно и безнадежно хотевшего единственно любимую женщину, мечту, которая, наконец-то, сбылась. Атласное покрывало мгновенно слетело с огромной кровати и плавно примостилось на одном из изящных кресел. Приподнялось пуховое одеяло и радушно пригласило двух одержимых безумием в свою манящую темноту. Погасли свечи на хрустальной люстре, и зазвучал клавесин, празднующий воссоединение двух грешных созданий, порочно стремящихся в бездну сладострастия. А потом исчезло все, остались только ненасытные руки, да чарующий, бесконечно счастливый голос, проникающий сквозь меня, обволакивающий и возводящий на вершину блаженства.

ГЛАВА 25. ИИСУС.

Бестактный утренний свет с любопытством заглянул в нашу комнату.

— Я люблю тебя, — срываясь на чувственный хрип, прошептал чарующий голос, — и до сих пор не верю в большое чудо, которое произошло со мной.

— Ты никогда не любил раньше? — стараясь спрятаться под спасительное одеяло от жгучих очей чужого мужчины, спросила я.

— Мне нравились красивые женщины, Алиса, но ни одна их них не затронула сердце, — обнажил в улыбке жемчужные зубы Страшная Сила.

— Моя душа совершила грех, — вспоминая все понимающие глаза ангела, всхлипнула я, — и после кончины ее место в адовых подвалах.

— Согрешил твой бывший муж, солнышко, — коснулся моего плеча элементал, — Даже ханжеская церковь разрешает развод после супружеской измены. Ты свободна и вольна в выборе следующего супруга, а им буду я.

Быстрым движением откинув одеяло, Мадим потянулся губами к моему рту.

— Не надо, — с ужасом ощущая, как предательская плоть загорается преступным желанием, простонала я.

— Я хочу тебя, — игнорируя мой слабый протест, возразил он, — я никому тебя не отдам.

За узким решетчатым окном запели льстивые сладкоголосые соловьи, прославляя безрассудную любовь своего могущественного господина.

Но люблю ли я Повелителя Стихий? Не благодарность ли за спасение от мерзкого отравителя движет моими шальными поступками? Не бунт ли обуянной страстью материальной оболочки? На эти вопросы должно ответить только время, но продажное время полностью подчинилось великому соблазнителю.

— Мадим, — позвала я своего первого любовника после того, как он оставил мое тело. — Мадим, мы должны отправиться в древнюю Иудею.

— Успеем, — целуя мои руки, нехотя отозвался он. — Пару недель поживем в замке, а там будет видно.

— Ты забываешь, что я в опасности, — нахмурилась я.

— Со мной тебе ничто не угрожает, — отмахнулся от моих опасений дух.

— Бедная Онорина, наверное, думает, что я погибла, — вздохнула я.

— Ты еще увидишь ее, любимая, — с нежностью лаская мое сопротивляющееся тело, пообещал искуситель. — А вот отравители действительно сгинули. Их здорово придавило каретой. Хороша работа?

— Чья работа, Мадим? — заранее зная ответ, обреченно прошептала я.

— Конечно, моя, — с высокомерием выдохнул Страшная Сила.

— И часто тебе приходится убивать людей? — отстраняясь от Повелителя Стихий, резко произнесла я.

— Ни одно землетрясение не обошлось без меня, — наслаждаясь своей сумасшедшей мощью, оживился элементал. — Но хочу сказать в свое оправдание: трясет там, где зло перевалило через край. Я организую и наводнения, но они приносят некоторые неудобства тогда, когда нравственность в местах скопления грешников падает до нулевой отметки.

— Не все погибшие безнравственны! — возмутилась я.

— Почти все, — проигнорировал мои отрицательные эмоции дух. — У пресловутого гомо сапиенс не считается зазорным пьянство, разврат, воровство, сожительство со своим полом. Чем больше ты нахапал денег за счет других, тем больше тебя уважают. Ваше общество прогнило насквозь, как червивое яблоко, а такой плод падает вниз и превращается в труху. То же ждет и человечество, если..

— А ураганы, сели и тому подобное — тоже дело твоих рук? — сжала виски я.

— Не только, родная, — погладил меня по голове обворожительный монстр. — Это плата за жадность и непорядочность. Превратившись из сапрофита в паразита, человек неразумный губит море, превращая его в отстойник для всякой гадости типа мазута и нефти, душит землю, отравляя ее фенолами, пестицидами и ядохимикатами, насилует воздух выхлопными газами. Тем не менее, хитрое людское племя стремится избавить свои физические оболочки от многочисленных патогенных бактерий и убийственных вирусов, чтобы сохранить здоровье вида! Будет несправедливо, если живые субстанции, такие, как земля, вода и воздух, не станут защищаться от агрессии неблагодарных существ, которые воспринимаются ими как болезнетворные микробы.

— Человек — наместник Бога на Земле, — вспоминая о бессмертной душе, дарованной Создателем только гомо сапиенсам, некстати ляпнула я.

— Скажи еще, что человек — царь природы, — зарываясь носом в мои волосы, рассмеялся Повелитель Стихий. — Нет, Алиса, природа — царица сама себе, она терпит алчные материальные сущности до поры до времени, потому что хорошо воспитана. Но придет время.

Потянувшись, Повелитель Стихий схватил меня на руки и взлетел вверх, к самому потолку. Открылось окно, и мы взмыли к небу, крепко держась друг за друга.

— Красив мой век! — прижимая меня к себе, прокричал элементал. — Погляди, как девственно чисты луга, как прозрачна вода в реке, как легок воздух!

Крохотные, уютные деревеньки мелькали на прекрасной равнинной местности, засеянные роскошные поля зеленели, выделяясь разнообразными прямоугольниками, дремучие леса притягивали под сень стройных деревьев. Это был мой маленький несчастный земной шарик, который мог бы стать раем для его обитателей, если бы не коварные детища, превратившие заботливую мать в усталую, больную рабыню.

Вернулись в замок мы только к обеду, усталые и голодные. И снова стол встретил нас всевозможными яствами; нам подавали невидимые руки, и те же руки убирали пустые блюда, тарелки, вазы и фужеры. А потом Мадим понес меня в спальню, чтобы отдых привел в порядок расшалившиеся нервы его возлюбленной.

Так прошло две недели. Нина не показывалась нам, и я уже было успокоилась. Но однажды, прибирая на ночь волосы, я заметила в зеркале ее полупрозрачное отражение. Элементалка медленно подняла тонкую синеватую руку и погрозила мне острым пальцем с длинным, крючковатым ногтем. Глаза ее были полны ненависти и злобы.

— Мадим! — закричала я, бросая на пол черепаховый гребень. — Она пришла, она снова здесь, чтобы погубить меня!

Возлюбленный покрылся красными пятнами и затопал в ярости ногами. За окном поднялся ураганный ветер, сметающий на своем пути беззащитные физические предметы. Погнулись деревья в парке, вышло из берегов зеркальное озеро.

— Успокойся, — взмолилась я, падая на колени перед Страшной Силой, — успокойся, любимый, завтра мы полетим к Правителю Земли, ОН поможет нам.

После длинной, бесконечной ночи, проведенной в тревожной полудреме, я встала совершенно разбитая. Дух сидел на кушетке и старательно прятал от меня угрюмый, бездонный взгляд.

— Я не смогу говорить со Спасителем, — обнимая красивыми длинными пальцами черноволосую голову, проговорил он. — Иисус не приемлет меня, как не приемлет насилие. Ты должна будешь сама попросить ЕГО дать тебе защиту от посяганий нечистых элементалов.

— Хорошо, — быстро согласилась я, — только отнеси меня к НЕМУ.

— Встреча с Богочеловеком опасна, родная, — вскинул на меня страдающие глаза возлюбленный, — потому что ОН сам находится в опасности. ЕГО ненавидят противники, и предадут друзья.

— Знаю, читала, — вздохнула я.

— Тогда летим, — прошептал Мадим, легко, словно пушинку, поднимая мое податливое тело, — тогда летим.

Одинокая слезинка медленно скатилась по его небритой щеке и упала на губы той, кем он сейчас так дико рисковал благодаря своей же неосмотрительности.

Парили в воздухе мы необычайно долго, стараясь не обращать внимания на нелепых уродов, шарахающихся от могущественного духа стихий и его земной спутницы. Подслеповато помаргивая друг другу, звезды не освещали наш путь, серые вихри кружили по спирали, обдавая тоской призрачное население параллельного мира.

Яркое, жгучее солнце неприветливо встретило путников, приземлившихся в желтой пустыне Иудеи.

Неуемный ветер бесцеремонно задувал в ноздри жаркий, сухой воздух, плескал пригоршни раскаленного песка в слезящиеся глаза.

— Далеко до Иерусалима? — щурясь от невыносимого света, спросила я.

— Километров пятнадцать, — будто эхом откликнулся Повелитель Стихий, — но мы полетим в Вифанию, в дом Лазаря, умершего накануне.

— На похороны? — передернув плечами, поморщилась я, так как терпеть не могла проводы на тот свет.

— Ты не читала библию, — нежно упрекнул меня Мадим.

— К сожалению, мало, — виновато опустила глаза я.

Дух обнял меня за плечи, прошептал несколько слов, и маленький глинобитный домик предстал перед путешественниками во времени. Во дворе жилища толпился народ, простые одежды которого представляли резкий контраст с расфуфыренными прикидами семнадцатого века.

— ОН пришел, — зашептали десятки глоток любителей траурных процессий.

Невысокая брюнетка выбежала из дома и помчалась по направлению к горе, видневшейся невдалеке, за ней вышла необыкновенная красавица-блондинка и последовала в том же направлении.

— ОН здесь! — заорали иудеи. — Пойдем к НЕМУ!

Людским течением нас вынесло к небольшой пещере, возле которой стоял стройный мужчина выше среднего роста с длинными, прямыми волосами.

— Отнимите камень, — мягко приказал пришелец.

Несколько пар рук бросились выполнять его поручение.

— Лазарь, выйди вон! — крикнул неизвестный притаившемуся в темноте существу после того, как выход из места заточения был открыт.

Обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, с лицом, обвязанным белым платком, вышел из темницы индивидуум, коего все с нетерпением ждали. Буря радости охватила присутствующих. Древний народ ликовал, прославляя царя иудейского. И тогда повернулся к нам сам великий волшебник. Я ахнула. Это был ОН, тот, кого я видела миллионы раз на иконах и картинах известных и неизвестных художников. Это был тот, ради кого царства шли на царства, ради кого жгли на кострах, пытали и совершали подвиги. Утонченная красота ЕГО поражала воображение, ибо это была красота необычайная, небесная, пронзительная. Темноволосый, с тонкими чертами лица и безупречно белой кожей, изящный, не богатырского телосложения, но и не хрупкий, Иисус, вероятно, имел огромный успех у женщин. Только на одно мгновение задержал на мне взгляд Мессия. Кивком поздоровавшись с вновь прибывшей особой, ОН не обратил внимания на ее спутника.

— Я возвращаюсь из Копернаума, — бархатистым голосом громко возвестил ОН, — и путь мой лежит в Иерусалим, где Сын Человеческий будет предан первосвященникам и книжникам, и они осудят и отдадут его язычникам, чтобы те казнили Мессию.

— Чудо! Чудо! — проревела толпа. — Мы идем с тобой, мы защитим тебя!

Богочеловек повернулся к протоптанной в песке дороге, сподвижники двинулись за ним.

Шли мы около часа по печальной гористой поверхности, пока не остановились на отдых, так как некоторые путники в кровь растерли ноги.

— Пойдите в селение, — попросил ОН двух своих учеников. — Войдя в него, вы тотчас найдете привязанного молодого осла, на которого еще никто не садился; отвяжите его и приведите ко мне.

— По древнему еврейскому пророчеству многострадальный Израиль должен спасти Мессия, который однажды въедет в Иерусалим на ослице, — прошептал мне на ухо элементал.

Ослика привели довольно быстро. Иисус сел на него и возложил на его гладкую спину поношенную одежду.

Сказочный город появился внезапно. Миновав большие ворота, процессия вошла в храм, напоминающий непосвященному деревенский рынок. Продавали продукты питания, скот, одежду.

— Разве устраивают вертеп из Дома Молений? — печально спросил Бог у «новых иудеев».

Местные коммерсанты, с неприязнью разглядывая нас, заметно заволновались.

— Это Иисус — пророк из Назарета Галилейского! — закричали со всех сторон. — Он вызвал из гроба Лазаря и воскресил его!

Слепые и хромые соотечественники обступили Великого Врачевателя и потянули к НЕМУ алчущие руки. Коснувшись каждого из них, Спаситель дал им то, чего они так долго желали — выздоровления.

— Осанна сыну Давидову! — взревели иудеи. — Благословен идущий от имени Господа!

Всеобщее ликование захватило меня полностью, я радовалась за Мессию, кричала, как ребенок, вместе с обезумевшим от религиозного экстаза народом. Внезапно страшное осознание одиночества охватило новую ученицу Христа. Оглядевшись по сторонам, я поняла, что Мадим исчез вместе со своей любовью.

Слезы крупными градинками покатились по моим щекам, и тогда Иисус, ободряюще улыбнувшись, внезапно подошел к несчастной, имевшей наглость посетить Иудею, чтобы обратиться с просьбой к самому Богу.

— О чем ты плачешь? — поинтересовался Прекрасный Принц, ибо ОН был сыном Короля Вселенной.

— Мне нужна твоя помощь, Господи, — почему-то обратилась я к НЕМУ на «ты».

— Вера поможет тебе, — пообещал нежный Спаситель, — пойдем со мной.

ГЛАВА 26. ПРЕДАТЕЛЬСТВО.

— Вижу, что ты прибыла издалека, — промолвил Иисус, пристально наблюдая за иностранкой, — и вижу, что тайное горе омрачает твои дни.

— Меня преследуют, — всхлипнула я.

— Кто? — поднял брови Прекрасный Принц.

— Элементалка, — заплакала я. — Она хочет погубить несчастную, которую считает своей соперницей.

— Расскажи мне, — попросил ОН.

И тут меня прорвало. Все, что накопилось в моей истерзанной душе, выплеснула я тому, кто так чудесно умел слушать.

— Твоя сестра в Аду, — вздохнул Великий Слушатель, — она страдает.

— Мне очень жаль ее, — поморщилась я. — Но не я виновата в том, что Всевышний покарал завистницу.

— Так ли? — покачал головой Господь.

— Я всегда любила Жанну! — нервно уточнила я.

— И тогда, когда не испытывала угрызений совести, оставляя ее плакать в одиночестве, пока сама принимала ухаживания многочисленных поклонников? — распахнул удивленные глаза Учитель.

— Разве не Создатель сотворил меня красивее сестренки? — каждой клеточкой своего грешного тела чувствуя осуждение Мессии, стыдливо пробормотала я.

— Безусловно, я не виню тебя, Алиса, — мягко произнес Иисус. — Но можно ли осуждать Жанну за то, что ей тоже хотелось любви?

— Что же теперь мне делать, Боже? — робко заглядывая в бездонные очи Спасителя, прошептала я.

— Спуститься в Ад, чтобы утешить безутешную, — строго проговорил Учитель.

— Но Ад закрыт для живых! — цепко хватаясь за соломинку, простонала я.

— Ад открыт всегда: на то он и Ад, — хладнокровно молвил Иисус. — Это Рай заперт для посторонних.

— Меня убьют элементалы, элементеры, бесы, наконец! — снова заплакала я.

— Я спасу тебя, — взял мою руку в свою Прекрасный Принц.

— Как? — ощущая свежесть и нежность кожи самого Господа, напряглась я.

— Когда меня распнут на кресте, подойди к телу и смажь моей кровью лоб. Никто не посмеет тронуть ту, которая помазана кровью Господней, — спокойно пояснил обреченный.

— Почему не уйдешь ты из этой страны, зная, что тебя в ней ожидает? — обливаясь липким холодным потом, в отчаянии воскликнула я.

— Я должен отдать свою земную жизнь за род человеческий, — тихо обронил Спаситель.

— За евреев, которые тебя ненавидят? — я хватала воздух широко раскрытым ртом, так как не находила подходящих слов. — «За что, Создатель, за что»?

— Евреи здесь не при чем, — заботливо смахнул злые слезинки с моих щек Прекрасный Принц. — Я умираю за людей всех национальностей.

— И ты не боишься пыток? — внезапно покоряясь жестокой воле Всевышнего, робко осведомилась я.

— Боюсь, — мягко улыбнулся Христос. — Но сын обязан выполнить поручение Отца своего.

Ярко вспыхнув, жаркое небесное светило медленно опустило к стройным ногам Господа солнечный лучик, который ласково коснулся нежных стоп уготовленного на заклание.

Город гудел, как улей, передавая из уст в уста правду и вымыслы о своем Боге. Первосвященники собирались группками и о чем-то оживленно шептались. Слухи будоражили роскошный дворец тетрарха и преторию, где проживал римский наместник Понтий Пилат. Я ходила за Богочеловеком и с ужасом прислушивалась к разговорам его противников, не скрывающих ненависти к Мессии.

Днем Иисус находился в храме, обучая прихожан законам Божьим, а ночи проводил вне города, беседуя с простыми людьми. Там-то я и познакомилась с красавицей из Вифании, сестрой оживленного Лазаря. Звали ее Марией Магдалиной. Новая подруга оказалась не только хороша собой, но и необычайно умна. Ночи напролет просиживали мы с ней около костра, внимали необыкновенным речам Спасителя и тихонько переговаривались между собой.

— Откуда ты пришла? — однажды спросила меня напарница. — Из Египта или из Индии?

— Из России, — думая о том, что скоро должно произойти, с грустью ответила я. — А ты?

— Из Магдалы. Там у меня был ненавистный муж Паппус, сын Иудин, — поморщилась молодая женщина. — Но, что поделаешь, девушки в Иудее редко сами выбирают себе женихов. Опостылел мне законник, вот я и сбежала от него.

— Слышала, он богат, — отчаянно не соглашаясь с противоестественным решением Создателя, пробормотала я.

— Не копи себе богатство на земле, ибо моль сожрет его, а копи на небе, — искоса взглянув на Иисуса, подняла указательный пальчик к звездам очаровательная израильтянка. — Разве презренные таланты заменят мне любовь?

Если бы она знала, что сделают с ее возлюбленным!

— Ты любишь Иисуса? — любуясь Прекрасным Принцем, с болью прошептала я.

— Учителя любят все, кто знает его, — вздрогнув, уклонилась от прямого ответа красавица.

На пятый день после того, как я впервые увидела Спасителя, бледный, худощавый Петр поинтересовался у Мессии, где приготовить Ему место для встречи главнейшего еврейского праздника.

— Идите с Иоанном в Иерусалим, — ответил ему ОН, — там встретите человека, несущего кувшин воды; последуйте за ним в дом, скажите, что Сын Божий хотел бы совершить у него Пасху с теми, кто ему особенно дорог.

— Захочет ли предоставить нам горницу посторонний? — возразил высокий, сильный Иоанн.

— Как-то я вылечил его сына Марка от страшного недуга, — улыбаясь будущему апостолу, молвил Иисус. — Возможно, благодарный отец вспомнит про исцеление своего чада.

Переговоры закончились успешно, а потому вечер накануне грандиозного иудейского празднования я провела у небольшой речушки Кедрон в компании молчаливых людей, одетых в унылые хитоны, жующих мацу и домашний сыр с вареными яйцами. Только Магдалина скрашивала мое одиночество. Под утро, крепко обнявшись, чтобы не чувствовать ночного холодка, мы мирно заснули с ней на старой дерюге, постеленной прямо на неприветливый, желтый песок земли обетованной.

Рассвет встретил нас отчаянным воплем седого, бородатого мужчины:

— Учителя схватила храмовая стража в Гефсиманском саду! — сжимая руками растрепанную голову, кричал он. — Ай-яй-яй! Ай-яй-яй!

Повскакав с пригретых сонными телами мест, люди растерянно застыли в недоуменных позах.

— Но Он же — Бог! — отмерев, недоуменно откликнулась пожилая женщина. — Ему ничего не стоит освободиться из рук негодяев!

— Иисус недолго пробудет под арестом, — поддакнула соотечественнице молоденькая девушка.

Несмотря на надежду на освобождение Мессии, народ стал собираться в Иерусалим.

— Я люблю ЕГО, — опираясь на мое плечо, прошептала побледневшая Мария, — без НЕГО нет мне жизни.

— Крепись, — клацая зубами, попросила я обворожительную подругу, — Иисус воскреснет из мертвых. И живее ЕГО не будет никого во Вселенной.

Наскоро причесавшись, мы побежали вслед за взбудораженной процессией.

В городе бушевали страсти.

— Он только что был у Анны и Каиафы, — шептались между собой праздношатающиеся горожане, — теперь его повели в преторию.

— Разве он — Бог? — усмехались другие. — Бог превратил бы стражу в смоляной столб, но не дал связать себе руки!

Не обращая внимания на болтунов, Мария потянула меня в сторону дворца, принадлежавшего римскому наместнику. Там собралась толпа зевак, терпеливо ждущих продолжения спектакля.

В грязном, разорванном, голубом хитоне стоял тот, чье имя с трепетом будет повторяться из века в век самоуверенными творениями Создателя.

В крытую колоннаду, между двумя крыльями огромного дома, вышел высокий мужчина крупного телосложения, круглое лицо которого не казалось злым или мстительным.

— В чем обвиняете вы этого человека? — громким голосом обратился Понтий Пилат к находящимся невдалеке первосвященникам.

— Если бы он не был злодеем, мы бы не привели его к тебе, — потрясая мощными кулаками, закричали негодяи в рясах. — Он развращает народ и называет себя Христом, царем Иудейским.

— Так судите его сами, — с усмешкой предложил окружающему пространству круглолицый.

— Нам не дозволено никого предавать смерти, — прошипели отъявленные мерзавцы.

— Водили пленника к тетрарху? — с симпатией поглядывая в сторону обреченного, поинтересовался римлянин.

— Ирод отказался дать заключение по делу и обнародовать смертный приговор! — тонко выкрикнул один из отпетых священников.

— Ты — царь иудейский? — обращаясь к обвиняемому, мягко проговорил прокуратор.

— Царство мое не от мира сего, — опустив бездонные свои глаза, печально ответил Иисус, — иначе бы не предали меня подданные.

Мессия был спокоен, и спокойствие это передалось грозному наместнику. Побеседовав с человеком, покорно стоящим перед ним, Пилат пришел к выводу, что праведник не виновен.

Услышав заключение влиятельнейшего судьи, толпа оскорбилась. Гул возмущенных голосов эхом прокатился над нашими головами. Магдалина, ни живая ни мертвая, крепко стиснула мою руку.

— Я не вижу никакой его вины! — вновь торжественно произнес высокопоставленный итальянец. — Ирод Антипа согласен с моим мнением. На праздник Пасхи, по вашему иудейскому обычаю, отпускается один из арестантов, а потому я милостиво освобождаю Иисуса, прозываемого Христосом.

Рев многих тысяч глоток взорвал тишину, воцарившуюся накануне.

— Варраву, освободи Варраву! — давясь слюной, заголосили безумные.

Я видела, как побледнел прокуратор, я видела, как сжались его ладони в крепкие кулаки, но даже он, могущественный и непобедимый, был безоружен перед натиском злой силы, призывающей к исполнению страшнейшего во Вселенной убийства.

В чаше с водой омыл онемевшие пальцы римский наместник, а затем поднял их над гордой головой.

— Я умываю руки, я не виновен в смерти праведника! — с ожесточением возвестил он. — Смотрите сами: кровь его на вас и ваших детях!

Дикий крик, похожий на вопль раненого животного, разрезал наступившее радостное безмолвие победившей толпы. То кричала прекрасная подруга нежного Царя Небесного, преданного народом, который ОН так любил.

ГЛАВА 27. ВЕЛИЧАЙШЕЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА.

А потом, прямо во дворе, палачи сдернули со Спасителя голубой хитон, переодели ЕГО в короткую, красную одежду без рукавов, застегивающуюся на правом плече, водрузили на голову колючий терновый венок, а в руки сунули палку вместо царского скипетра. Под всеобщее улюлюканье стали избивать плетьми, имевшими по пять хвостов неравной длины. В конце каждого хвоста были прикреплены железные грузила, чтобы рвать кожные покровы. Но и этого показалось изуверам мало. Богочеловека за вздернутые руки привязали к столбу, дабы удобнее было хлестать по спине, груди, животу. Два дюжих живодера, сломав беззащитному пленнику переносицу, с усердием мясников колотили его по голове.

Господь молчал, но еле уловимые подергивания лицевых мышц говорили о том, что ОН терпит невероятную боль. Народ, наблюдая кошмарное зрелище, вопил от удовольствия.

— За что мне такое наказание, — плакала я, обнимая полумертвую подругу, — видеть страдания того, на кого привыкла молиться?

— Любимый, — шептали пересохшие губы бедной Марии, — любимый.

Среди радующихся избиению, вероятно, были и те, которым ОН когда-то помог…

— Неужели они не поняли, над кем издеваются? — рыдала я, чувствуя тошноту от вида побоища. — Неужели не ощутили божественную энергию, исходящую от НЕГО? Даже самого гнусного маньяка нельзя осудить на подобное, а то — Бог!

— Переоденьте его в свои одежды, — приказали мучителям фарисеи.

Стащив со страдальца багряницу, те же палачи натянули на божественное тело рваный голубой хитон, а в руки воткнули дубовый крест высотой в два с половиной метра. На нежную, залитую кровью грудь изверги повесили табличку с надписью: «Я — Бог».

— Он не Бог! — мерзко заголосили местные попы. — Сменить табличку!

— Прокуратор против, — послышались отдельные голоса из стада центурионов.

И тогда Сын Божий, шатаясь и падая под тяжестью ноши, пошел по гористой местности. За пределами города к шествию присоединились два приговоренных разбойника и плачущие женщины, одна из которых, пробившись через плотное кольцо стражников, вытерла идущему на смерть лицо своим платком. Высокий мужчина, по виду — земледелец, растолкав вооруженных до зубов насильников, выхватил крест у упавшего Иисуса, чтобы донести его до места казни.

Голгофа была рядом. И тогда, повернувшись к толпе, бредущей за ним, Мессия с грустью проговорил:

— Дочери иерусалимские, не плачьте обо мне, но плачьте о себе и о детях своих. Потому что скоро придут дни, когда будут говорить: счастливы те жены, у которых нет детей. Тогда скажут люди горам: обрушьтесь на нас, и холмам: покройте нас.

— Какой позор, — прошептала стоящая возле приговоренного немолодая женщина в белых одеждах. — До сих пор так казнили только преступников, чтобы каждый иудей знал, что на кресте распят проклятый.

Наконец, процессия взобралась на гору. Магдалина висела на моем плече, совершенно обесточенная. Я крепилась изо всех сил, хотя эти силы покидали и меня. Крест закопали в землю, поставив под него тумбу, к которой его прибили. Красивые ноги Спасителя намертво приколотили к этой проклятой тумбе, а руки, принесшие так много добра соотечественникам, к поперечной перекладине креста. Дикая боль лишь на мгновение исказила небесные черты Бога.

— Смотрите, смотрите, — забормотали зеваки, пропуская вперед ослепительно красивую женщину, — это — его мать.

Я оглянулась. Богородица стояла рядом со мной, расширившимися от ужаса зрачками взирая на своего сына, свою кровиночку.

— Нет! — заорала я, пробиваясь сквозь плотное кольцо мучителей. — Нет, ОН должен жить!

Кряжистый стражник ткнул мне в лицо огромный волосатый кулак, разбив в кровь губы.

— Вот дрянь, — прорычал он, — только подойди еще раз!

Божественная мать, отрешенно взглянув на неожиданную защитницу, протянула святую ручку с белым платком к моему растерзанному рту.

— Изверги, уроды, маньяки! — кричала я, чувствуя горячее прикосновение металла к своим плечам. — Вы все подохнете, а ОН будет жить. И ЕМУ будут молиться, потому что, Иисус — Бог и Сын Божий! Ад ожидает вас и проклятия на века вечные!

Град хлестких ударов обрушился на мою многострадальную голову и моментально свалил наземь. Грубые сандалии замелькали перед глазами, целясь в рот, которым я изрыгала проклятия. Небо закружилось передо мной, превратясь в маленькую, тусклую точку.

— Умираю, — успела подумать я, прежде чем окунулась в спасительную, манящую тишину, — умираю вместе с НИМ. За НЕГО. Какое счастье!

— Очнись, — попросил меня жалобный, тонкий голосок, — надо уходить. Очнись.

— Это качели, — порадовалась я, наслаждаясь ритмичными колебаниями воздуха, — это — детство. Но почему так сильно кричат?

— Землетрясение, — прорыдал кто-то над моим ухом, — вставай.

Я нехотя открыла глаза. Прелестная Магдалина стояла на коленях перед избитой подругой, вытирая кровь с моего лица подолом своего платья.

— Где Иисус? — не узнавая своего голоса, прошептала я.

— ОН умер, — заплакала Мария. — ЕГО снимают с креста.

— Кто? — попыталась я встать на ноги.

— Друзья, — отрешенно молвила несчастная. — Иосиф Аримафейский и Никодим.

— Мне нужно подойти к Христу! — поднимаясь на четвереньки, прохрипела я. — Я должна видеть ЕГО!

— Пойдем, — подала мне нежную руку напарница.

Бездыханное тело Господа, обернутое льняной тканью, бережно нес на руках высоченный богатырь с темной окладистой бородой. Рядом, помогая поддерживать израненную голову растерзанного Спасителя, шагал мужчина небольшого роста.

Заставив подняться непослушные ноги, преодолевая штормовые порывы ветра, я побрела к тому, ради которого готовилась к смерти. Неверной рукой прислонилась я к прекрасному лбу усопшего, оттирая с него остатки драгоценной крови и смешивая ее со своей.

— Тебе плохо? — обеспокоено заглядывая в мои зрачки, поинтересовалась скорбная подруга.

— Очень, — стараясь не опрокинуться наземь, простонала я. — А где Мария?

— Она в пещере, в которой скоро погребут ее сына, — задохнулась от слез Магдалина.

Неожиданно яростный вихревой поток, взбешенный совершившимся злодеянием, повалил навзничь мое ослабевшее тело, поднял его вверх, и я стремительно полетела над темной горой — местом величайшего преступления человечества.

Меня кувыркало в воздухе, словно акробатку в цирке, но страха не было: безразличие к жизни отныне прочно поселилось в моем растерзанном сердце. Безразличие к жизни и ненависть к живущим.

Пролетев приличное расстояние, я плюхнулась в небольшую речушку, заросшую камышом. Вдоволь наглотавшись пропахшей тиной воды, я поплыла в сторону берега, возблагодарив Бога за то, что умею плавать. Буря внезапно прекратилась. На высоком небе засияла полная луна, застрекотали цикады: природа безмятежно наслаждалась покоем, будто и не было страшного убийства. Выбравшись на довольно крутой берег, я поняла, что замерзла и сильно проголодалась. Сняв промокшую одежду, я разложила ее на траве, чтобы подсушить на свежем ветерке.

Топот конских копыт и свет приближающихся факелов заставил меня натянуть непросохшее белье на онемевшее от холода тело и юркнуть в камыши. Всадники остановились буквально в двух шагах, разговаривая между собой на незнакомом мне языке, который я тоже прекрасно понимала.

— Русалка, говоришь? — слезая с лошади, переспросил мужчина с голыми ногами в нелепом одеянии от древнего итальянского кутюрье.

— Видел своими глазами, — не покидая насиженного места, смущенно оправдывался юноша в забавной мини юбке.

— А мы сейчас ее поймаем, — закатывая белые одежды за пояс, засмеялся ловец русалок.

— К чему прятаться, — вылезая из укрытия, подумала я, — без людской помощи мне не выжить.

— А, вот и она, — обрадовался охотник за привидениями.

— Кто ты, красавица?

— Подруга Праведника, — стараясь не стучать зубами, с гордостью продекламировала я.

— А-а-а…, — раздосадовано протянул древний римлянин, — Тогда ты поедешь со мной.

— Куда? — напряглась я.

А впрочем, мне все равно! Я хочу находиться рядом с Иисусом! Возможно, смерть приблизит меня к НЕМУ.

— Увидишь, — буркнул мужик и, не тратя времени даром, небрежно закинул меня на лошадь.

Скакали мы недолго. Въехав в Иерусалим, предавший своего Бога, мы обогнули здание храма, чтобы повернуть направо; и оказались там, где совсем недавно избивали Христа. Роскошный дворец римского наместника, не мучаясь от угрызений совести, спокойно почивал, наслаждаясь снами, которые милостиво посылал ему всемогущий Отец казненного.

— Переодень ее в сухое белье, Ребекка, — приказал попутчик выбежавшей на шум женщине, — а завтра скажи прокуратору и жене его Прокуле, что она здесь.

— Хорошо, — повиновалась рабыня.

Огромные комнаты дворца были пустынны и холодны.

Служанка завела меня в какой-то темный закуток, раздела догола, уложила в мягкую постель и накрыла теплым шерстяным одеялом. Мне вспомнилась Онорина. Где она сейчас? Наверное, думает, что я погибла. А я вот живу, несмотря на отчаянное желание умереть.

Утро пришло внезапно. Шумно распахнув скрипучую дверь, бесцеремонно вошла Ребекка, положила на постель белоснежное тканое платье и попросила одеться, чтобы немедленно пойти за нею. Широкие, светлые коридоры дворца прокуратора подпирались массивными колоннами, полы, искусно покрытые разноцветной мозаикой, чрезвычайно скользили. Несколько раз я упала, но, игнорируя ссадины на коленях, с достоинством предстала перед круглолицым мужчиной и его царственной женой. Они горделиво восседали на величественных тронах и с интересом наблюдали за мной.

— Мы рады видеть подругу праведника, — после небольшой паузы заговорил хозяин дома.

— Избавившись от Учителя, вы принимаете у себя ученицу? — вздрогнула, как от пощечины, я.

— Я не мог пойти против воли народа, — поморщился Понтий Пилат. — К тому же, Иисус называл себя царем, но нет в Иудее царя кроме Ирода Антипы.

— Христос — Спаситель и Царь царей! — не сдержавшись, закричала я. — ОН — Властелин наш небесный!

— Почему же тогда Спаситель не спас себя? — взметнул порыжевшие на солнце брови римский наместник.

— Своей кровью Сын Божий хотел искупить грехи человечества! — всхлипнула я.

— Странный способ искупления грехов, но, тем не менее, Иисус мне очень понравился, — беглая улыбка слегка тронула жесткие губы прокуратора. — Вероятно, есть в нем что-то божественное.

— Накануне я видела сон, — вмешалась в разговор царственная Прокула. — Погибший праведник в золоченых одеждах и нимбом над головой, коленопреклоненный, стоял перед человеком, излучающим свечение. Тот человек был в несколько раз выше Иисуса, он благословлял Христа, называя сыном своим. Утром я слезно умоляла супруга пощадить пленника, но муж мой не смог спасти его. Зато предатель убит.

— Иуда уже повесился? — чувствуя дрожь в коленках, прошептала я.

— Иуда? — стремительно встал с места Пилат Понтийский — ЕГО ПРЕДАЛИ ВСЕ, КОГО ОН НАЗЫВАЛ ДРУЗЬЯМИ.

— Но именно с вашего позволения стражники издевались над Богом! — сжала кулаки я.

— Я приказал не дробить ему колени во время казни, не продлевать его мучения, — покачал головой римлянин, — велев дать испить уксуса вместо вина.

— И на том спасибо, — горько усмехнулась я. — Где сейчас тело Господа?

— Члены синедриона похоронили Его в склепе Иосифа Аримафейского, — внезапно оживилась Прокула. — Муж распорядился выдать им прах несчастного.

Почувствовав острую боль в лодыжке, я без разрешения царственных особ присела возле небольшого фонтанчика, огороженного мозаичной оградой и нечаянно взглянула на свое отражение в воде: странным образом кровоподтеки исчезли, уступив место нежной, здоровой коже.

— Любуешься собой? — прокомментировал мое поведение прокуратор. — Кстати, я могу устроить будущее подруги Иисуса, дав за ней неплохое приданое.

— Не надо, — вставая на ноги, грубо оборвала я итальянца, — мне ничего не надо.

Развернувшись на скользком полу, обругав про себя местные компании, занимающиеся отделочными работами, я, провожаемая удивленными взглядами могущественных владык маленькой Иудеи, удалилась с гордо поднятой головой.

ГЛАВА 28. КОМЕДИАНТ.

В городе праздновали Пасху. Толпы торжественно одетых людей шатались по узким улочкам чистенького, ухоженного Иерусалима.

«Если бы не вездесущий песок, тротуары бы блестели, как в современной Европе», — с интересом оглядываясь по сторонам, подумала я.

Да, настоящее казалось фантастикой, но в столице древней Иудеи имелись в наличии туалеты, общественные бани, водопровод, стадион и даже летний театр.

— И это в первом веке нашей эры! — почему-то вспоминая загаженные подъезды российских городов третьего тысячелетия, с завистью вздохнула я.

С любопытством осмотрев местные достопримечательности, я устало присела на краешек скамьи в маленьком уютном скверике. Было жарко и хотелось пить.

— Ах, какая красавица, — совсем по-кавказски прицокнул языком широкоплечий, темноволосый мужик в серых одеждах. Симпатичное лицо его с синими очами и аккуратным прямым носом показалось мне крайне безобидным.

— Вы спокойно можете флиртовать с женщинами после того, как предали страшной казни своего Бога? — с презрением подвергая анализу самодовольную физиономию обаятельного незнакомца, холодно заявила я.

— Я — всего лишь комедиант, а потому не принимал участия в экзекуции, — спрятал от меня вспыхнувшие недовольством глаза незнакомец.

Судя по одежде, это был итальянец: серая туника и красный плащ, скрепленный на плече блестящей пряжкой, подчеркивали принадлежность мужчины к непобедимой Римской империи.

— И то ладно, — злобно усмехнулась я. — Тем не менее, напрасно вы кичитесь своим происхождением. Ваши национальные армии нагло захватили огромные территории, поработили свободных прежде людей и сделали их несчастными. У нас тоже был «герой» наподобие вашего Тиберия, звался тот «герой» Гитлером.

— Тише, тише, — перешел на шепот новый знакомый. — В Иерусалиме нельзя ругаться: сеньориту могут арестовать. А где это: у вас?

— В России, — с пронизывающей болью вспоминая родимые пенаты, печально обронила я.

— И где находится эта Россия? — приоткрыл рот любопытный собеседник. — Никогда не слышал о таком царстве. Кстати, император Гитлер тоже любит мальчиков?

— Каких мальчиков? — ахнула я.

— Хорошеньких, — хихикнул комедиант.

— Тьфу ты! — сердито сплюнула я на мостовую — Почему Мадим не забирает меня отсюда?

— Какой Мадим? — переставая веселиться, насторожился римлянин.

— Мой друг, — невольно вздохнула я. — Или был им.

— Странное имя, — озадаченно протянул мужик. — Кстати, меня зовут Фарий Ставр. А вас?

— Алиса Смирнова, — отрешенно представилась я.

— Звучит необычно красиво! — широко улыбнулся Фарий. — А где вы сейчас живете, Алиса?

— Нигде, — пожала плечами я. — Следующей ночью мне негде будет приклонить голову.

— Но это же здорово! — просиял господин Ставр. — Чрезвычайно хотелось бы видеть вас комедианткой!

— Этого мне только не хватало! — хмыкнула я. — Хотя. на моей родине артисты — одни из самых богатых и почитаемых людей.

— Благодарение бессмертным богам, я немедленно перебираюсь в вашу замечательную страну! — возрадовался пораженный известием собеседник. — Солнценосный кесарь Гитлер не будет против моего приезда?

— Не будет, — милостиво предоставляя итальянцу предаваться несбыточным мечтам, фыркнула я.

— Сеньорита Алиса! — внезапно опомнился новый знакомый. — Сейчас начнется веселое представление с моим участием, а потому я приглашаю вас посмотреть его!

Шустро вскочив с насиженного места, обнадеженный артист потащил меня к летнему театру, смахивающему своими формами на стадион. Усевшись в первом ряду, я с любопытством осмотрелась по сторонам. Если судить по облачению, то меня окружали одни римляне, но кое-где кучковались и продвинутые иудеи.

Вездесущие представители сильного пола, напялив на себя маски, залихватски играли женские и мужские роли. Обжора Макк, хитрец Буккон, похотливый старик Папп и шарлатан Досеен всячески соревновались между собой в тупоумии. Затем на арене появился мим с пантомимой и сольным танцем. Зрители громко зааплодировали.

— Наша жизнь — фарс! — раздвинув ноги, бодро выкрикнул Фарий, а потом надломился в талии и птицей взлетел в воздух, выделывая бескостными конечностями замысловатые кренделя.

Немолодой лопоухий толстяк, неуклюже подражая эксцентричному акробату, кулем свалился на желтый песок сцены, вызвав одобрительный смех у профанов, возомнивших себя истинными ценителями искусства.

— Какая гадость эта ваша заливная рыба! — прорыдала я, обратив на себя внимание молодого человека, одетого в военную форму, на груди которого блестел серебряный панцирь с изображением солнца.

— Что вы сказали? — удивился солнценосный господин. — Вы любите рыбу?

Так как желания обсуждать с навязчивым дилетантом несравненное творчество Эльдара Рязанова у меня не было, я возмущенно взмахнула ресницами и отвернулась.

— Сеньорита любит рыбу? — продолжал допытываться бравый вояка. — Кстати, сейчас ваш покорный слуга едет к морю, чтобы отбыть на корабле из этой варварской страны в Грецию, а затем и в великий Рим. По вкусу ли красотке такое путешествие?

— Не по вкусу, — показав зубы, огрызнулась я. — За кого здесь меня принимают?

— Не хотите прокатиться со мной, Квинтом Курионом? — возмутился назойливый сосед по скамейке.

— Не хочу, — обозлилась я.

Теперь уже он сверлил меня прищуренными стальными глазами.

Отвратительное шоу внезапно закончилось. Чрезвычайно довольные нелепым представлением, оживленные зрители неохотно встали со своих мест и неторопливо направились к выходу.

Я страшно хотела пить и задыхалась от невыносимой жары. Найти Магдалину в незнакомом городе не представлялось возможным, а потому я решила идти к месту казни. Слава Всевышнему, Иисус должен воскреснуть, а ОН не бросит человека в беде.

— Вас вызывает Мадим, — сообщил Фарий, вырастая из- под земли.

— Мадим? — оглядываясь по сторонам, заволновалась я. — Где он?

— Во дворе дома напротив, — бесцеремонно хватая мою руку, неестественно улыбнулся комедиант. — Пойдемте!

Вскочив на непослушные ноги, я поняла, что необычайно устала.

За забором никого не было, только пара голоногих солдатиков о чем-то переговаривалась между собой.

— Хватайте иудейку! — зычно скомандовал кто-то за моей спиной. — Мешок на голову!

Цепкие лапы взбесившихся жмуриков набросили на меня что-то невыносимо толстое, а затем скрутили веревками и грубо закинули на горячую лошадиную спину.

— А теперь, вперед! — победно проорал тот же проклятый голос. — Едем к морю!

Я задыхалась от жары и резкого конского пота, проклиная всех на свете мужчин, кроме единственного, того, кого распяли. Похищение проходило по одному и тому же сценарию. Сначала зазывали жертву в укромный уголок, накидывали ей на голову вонючий мешок и мчали ее на лошади прямиком к цели. На этот раз целью был корабль, на котором пленницу насильно отправляли в далекое путешествие, а в качестве кого, не трудно было догадаться. Рабыней Алисе Смирновой быть еще не приходилось. Мадим же исчез, словно никогда его и не было.

Тряслась я бесконечно долго, или мне это только показалось. Томный гул приближающегося моря мог вдохновить кого угодно, только не пленного раба.

— Опускайте иудейку! — приказал кому-то знакомый баритон. — Несите ее в трюм.

Мерзко смеясь и гортанно переговариваясь между собой, меня потащили вниз.

— Славненькую пташечку поймал Курион, — визжал от натуги один из грузчиков.

— Красивы женщины в этой дикой стране, — соглашался второй.

— Осторожнее, не помни входной билет на судно для Ставра, — хихикал первый.

«Ах, вот что: не прельстившись богатством и славой в России, комедиант продал почти незнакомую женщину, чтобы оплатить свой проезд до Рима», — поняла я.

Двое мужчин забросили «пропуск» в столицу империи на что-то жесткое и сняли с лица мешок. Комната, в которой я оказалась, была так мала, что в ней мог поместиться, пожалуй, лишь один человек. Но вскоре явился тот, кто претендовал на соседство.

— Ты — моя рабыня, — с ходу заявил он, — но можешь стать и возлюбленной. Если захочешь.

— Возлюбленной рабыней? — с ненавистью рассматривая похитителя, переспросила я.

— Любовницей, — после небольшой паузы поправился античный жулик.

— И господин даст мне свободу? — горько усмехнулся «билет» до Рима. — Но я — свободная женщина!

— Мы, самая великая в мире нация, захватили пол-Земли, да и твою родину тоже, — похвастался Курион.

— Хайль Гитлер! Знаю, — вздохнула я, — у вас натуральная арийская кровь.

— Какая? — не понял Квинт.

— Голубая.

— Кровь у всех красная, презренная рабыня! — мгновенно завелся древний фашист. — Или ты наслушалась проповедей того сумасшедшего иудея, который ходил по вашей варварской земле, таская за собой толпы бездельников?

— Римская империя станет самой ревностной поклонницей его проповедей, — покачала головой я.

— Откуда ты это знаешь? — с подозрением покосился на меня похититель. — Не изображай из себя пророчицу.

Он потянулся крепким телом уставшего воина, сделал шаг и оказался у моей постели.

— Раздевайся, — переминаясь с ноги на ногу, прорычал Курион.

— Обойдешься, болван, откушу нос, если приблизишься, — вспыхнула от негодования я.

Насильнику мое обещание не понравилось, тем не менее, сменив гнев на милость, он рывком свалил свою тяжелую тушу на скрипнувшую от возмущения кровать и с ненасытностью изголодавшегося тигра принялся облизывать неласковую «грязную иудейку».

— Ай! — заорал римлянин, когда мои зубы впились в мякоть его соленой от пота великодержавной ладони. — Плебейка, иерусалимовская шлюшка!

Яркая кровь фонтаном брызнула из зияющей раны и оросила мое разъяренное лицо.

— Метробий! — корчась от боли, фальцетом завопил раненый. — Метробий!

Послышались тяжелые шаги, и светловолосый великан, упираясь головой в потолок, появился в проеме двери крохотной каютки. Обнаружив свернувшегося в позе эмбриона, окрашенного в революционный цвет высокомерного господина, богатырь молча взвалил его на плечи и удалил с моих ненавидящих глаз.

В животе заурчало. Припомнив, что не ела и не пила уже больше суток, я с радостью подумала о том, что Христос скоро должен воскреснуть. Или уже воскрес. Надобно бы внимательнее перечитать Библию!

В дверь нерешительно постучали, и в комнатку, играющую роль темницы, ввалился корабельный Илья Муромец, тот самый, утащивший несостоявшегося любовника «иерусалимовской плебейки».

— Ты, наверное, проголодалась, деточка? Помойся и поешь, — проворковал он и поставил передо мной кувшин с водой и миску с коричневым варевом, оказавшимся вполне съедобным.

— Спасибо, очень вкусно, — напившись досыта и смыв следы преступления, я мгновенно проглотила похлебку, а затем поблагодарила доброго самаритянина. — Что со мной собираются сделать?

— Отправят в качестве подарка самому императору, — почему-то загрустил Илья Муромец, — Тиберий любит подарки. А теперь спи.

Заботливой рукой накрыл меня Метробий одеялом, по- отечески погладил по голове и вышел. Но капризный сон не шел к несчастной пленнице, игнорируя ее страстные призывы. Неожиданно завыл ветер, и судно затрясло так, что я, словно заправский спортсмен, стала совершать невообразимые прыжки без помощи всяческих мудреных приспособлений, вроде батута. Наверху затрещала мачта. Еще сильнее заскрипели в уключинах весла невидимых гребцов. Зазвучала резкая команда, заиграла флейта, и свист кнутов надсмотрщиков обрушился на спины людей, от которых зависели драгоценные жизни свободных пассажиров. Рев моря наводил ужас. Казалось, под громовые раскаты разверзлась бездна, готовая поглотить нас в любой момент. Застонала стена, отделяющая меня тонкой перегородкой от воды, я закрыла глаза, призывая на помощь Прекрасного Принца.

Через мгновение воцарилась оглушающая тишина. Радостно переговариваясь, наверху забегали десятки ног; глухой, пропитый голос заорал глупую песенку:

— Для моряка весь мир не в грош, Другое дело — кружка, А к ней, чтоб было веселей, Хорошая подружка.

— Ты жива? — поинтересовался Метробий, заглядывая в каюту к будущему подарку императору. — Мы чуть не погибли в пасти Сциллы и Харибды, но Посейдон сжалился над судном.

— Над ним сжалился Иисус, — унимая бешеное биение сердечка, прошептала я.

— Кто такой Иисус? — спросил великан, великодушно протягивая мне разбавленное вино. — Не тот ли праведник, которого пожалел Пилат Понтийский?

— Да, — вспоминая Великого Страдальца, заплакала я.

— Не плачь, — неожиданно погладил меня по плечу добрый моряк, — не плачь, тебе не будет плохо у Тиберия.

ГЛАВА 29. ИМПЕРАТОР ТИБЕРИЙ.

Прошли двое суток моего заточения на судне, в течение которых я безмолвно лежала на жестком ложе, вспоминая предательство ветреного любовника. Впрочем, чего можно ожидать от стихии? Погода — чрезвычайно изменчивое создание. Утро пришло внезапно. Метробий, заботливо накинув на пленницу плащ, помог ей подняться на палубу. Курион стоял на носу корабля и смотрел вдаль в подзорную трубу. Я тоже посмотрела в том же направлении. Остров, напоминающий ощерившегося зверя, появился в первых лучах восходящего солнца.

— Капри, — с придыханием прошептал сластолюбивый патриций, — Капри.

Белый мраморный дворец среди зелени олив и кипарисов поразил своей неповторимой красотой. На самой высокой вершине острова розовела вилла, в которой, вероятно, и проживал мой будущий господин. Капитан приказал убрать паруса. Пронзительно запела флейта, взлетели вверх весла, и судно, замедляя ход, заскользило по зеленой глади Средиземного моря. К краю мола пробирались четыре человека.

Квинт грубо схватил мою руку и потащил меня по трапу вниз. Там нас уже ждали.

— Это подарок императору, Гай, — с усмешкой посматривая на тигрицу, которую только что продал в рабство, удовлетворенно пробасил он.

— Цезарь болен, а потому не может принять тебя, — надменно проговорил молодой человек в золотом панцире с чеканным изображением колесницы, с интересом рассматривая новую рабыню, — но он будет благодарен сыну Гнея, приславшему ему красивейшую женщину. Что ты хочешь за нее?

— Аудиенции у Макрона, — с гордостью выставляя напоказ умело перевязанную правую руку, громогласно отчеканил бравый вояка.

— Я передам императору, — скользнув безразличным взглядом по кровавой ране, которая красноречиво говорила о бесстрашии и преданности солдата непобедимой римской армии, пообещал обитатель Капри.

Разочарованный равнодушием собеседника, Курион круто развернулся и пошел к кораблю, на котором Метробий в последний раз помахал рукой несчастной пленнице.

— Пойдем, — потянул меня за рукав хитона тот, которого лукавый патриций назвал Гаем.

И я покорно поплелась за ним по гористой поверхности знаменитого острова.

С верхней террасы виллы доносились пение лютни и голос юноши, скандирующего греческие стихи, которые я отлично понимала. Радуясь, что здесь ценят искусство, я внутренне приготовилась к встрече с прекрасным, но невозмутимый стражник загородил нам дорогу.

— Как ты смеешь, я — наследник императора, грубиян! — взбунтовался Гай и решительно оттолкнул невозмутимую, но моментально капитулирующую преграду.

Старец с лысым черепом, клочьями седых волос на висках, морщинистый и прыщавый, целовал мальчика, срывая с его полудетского тела голубую тунику.

— Опять? — ехидно засмеялся наследник.

— Так ты шпионишь за мной! — побагровел от бешенства дряхлый гомик. — Я имею право делать то, что мне нравится, даже если это не нравится другим!

Во все глаза я смотрела на легендарного правителя великого Рима: бесцветный взгляд, тонкий нос с широкими ноздрями — обыкновенный дед в районе восьмидесяти лет.

— Сын Гнея Куриона прислал тебе подарок, великий цезарь, — справившись с гневом, льстиво промолвил Гай.

— Красивая штучка, — похотливо улыбнулся старик. — Ты — иудейка, деточка?

— Нет, русская, — стараясь не упасть в обморок, прошептала я.

— Из какого ты государства? — не понял высокопоставленный голубой.

— Из России, — продолжала шептать я, не надеясь, что меня услышат.

Но слух у Тиберия был, видимо, в полном порядке.

— Такой страны нет! — авторитетно заявил он. — Цезарю нельзя врать, грязная иудейка.

Резкий запах пота неожиданно ударил мне в ноздри.

— Мне бы помыться, — ощущая себя молодой, необъезженной кобылкой, неуверенно попросила я грозного хозяина виллы.

— Эвтибида, — хлопнул в ладоши старец, — уведи девочку в мою баню!

Рабыня была толстой и неповоротливой. Она знаком велела мне идти за своей персоной по длинному прохладному коридору в помещение, выложенное черным мрамором, посередине которого стоял небольшой бассейн, наполненный наполовину водой, а наполовину благовониями. Я сняла смердящий хитон и забралась в эту благоухающую воду.

Тотчас подбежали массажисты, у которых с шей на золотых цепочках свисали алебастровые флакончики с душистыми маслами и прямо в бассейне стали разминать мое разомлевшее тело, умащивая его этими ароматами. Рабыни, одетые в прозрачные одежды, размахивая каким-то подозрительным снадобьем, бросились обследовать пленницу с целью выявления у нее лишних волос.

— Вы дезинфицировали воду? — спросила я у одной из служащих элитной бани.

— Что, что? — сказала пораженная служащая.

Не хватало еще подцепить сифилис, гонорею или хламидиоз. Впрочем, чему быть, того не миновать!

Через часок мне подали красивую белую тунику и, оказавшиеся как раз впору, кожаные сандалии.

— Цезарь зовет тебя, — придирчиво осматривая плоды труда своих многочисленных подчиненных, провозгласила Эвтибида.

По-видимому, она осталась вполне довольна, так как весело улыбнулась и протянула мне пухлую руку, за которую вымытая и начищенная до блеска «красивая штучка» уцепилась обеими ладошками в надежде на то, что жизнь на Капри окажется не так уж плоха.

Мы снова пошли по длинным коридорам в ту залу, где я впервые увидела старого сладострастника.

Он сидел в мраморном кресле и слушал тишину. Стол, заваленный яствами, стоял перед ним нетронутый, а я так хотела есть. Проследив голодный взгляд новой рабыни, цезарь знаком пригласил ее к столу, наблюдая из-под опущенных ресниц здоровый аппетит вновь прибывшей в его угрюмое царство.

— Как звать тебя, дитя мое? — лаская взглядом мой аппетит, поинтересовался гомик.

— Алиса Смирнова, — выдавило из себя «дитя», проглатывая кусок вареной телятины, щедро посыпанный пряными специями.

— Я не знаю твоей страны, Алиса, — продолжал пытать молчаливую гостью скучающий император. — Не бойся немощного старика, он не принесет тебе зла.

— Рабство — уже зло, — пробормотала я, запивая еду разбавленным вином.

— А если ты станешь моим другом? — заискивающе молвил голубой. — Я так одинок.

— Любовницей, вы хотели сказать? — вздрогнула я и чуть не опрокинула золотой кубок.

— Мне безразличны женщины, деточка, — покачал головой цезарь. — Знаю, что я — извращенец, но я врачую свою дряхлость постоянным общением со свежестью юношеского тела, дающего мне гармонию.

— А несчастным детям, которых вы принуждаете к интимной близости, нравятся ваши домогательства? — неожиданно для самой себя выкрикнула я.

— Кто ты, Алиса? — опешил правитель Рима. — Почему осмелилась разговаривать таким тоном с самим цезарем?

— Я, если хотите, ваш друг, — покрываясь холодным потом, пролепетала я.

— Только друг может сказать правду, — согласился со мной Тиберий, — все остальные лебезят передо мной, но я-то знаю цену их фальшивым комплиментам. Один Сенека вечно перечит мне.

— Великий философ? — удивилась я. — Я, кажется, читала про него.

— В каких свитках написано про моего непокорного слугу? — молниеносно пронзая меня цепким взглядом из-под сросшихся густых кустистых бровей, ахнул венценосный собеседник. — Впрочем, советника самого цезаря должны знать во всем мире!

Я вздохнула и подумала о Мадиме. Где он?

— Я люблю греческую культуру, — сменил гнев на милость старец, — люблю стихи, музыку, скульптуры. Хочешь осмотреть мою библиотеку?

Я кивнула, и мы поднялись со своих мест, чтобы под прикрытием стражи неторопливо побрести во дворец, находящийся у самого моря.

В саду нежно пели фонтаны, мраморные нимфы расчесывали длинные волосы, а сатиры угодливо плясали вокруг надменных каменных красавиц. Греческие статуи сторожили покой старого отшельника, не нашедшего красоты в людях и уединившегося от их лживости и предательства.

В кабинете, уставленном стеллажами, император остановился, вынул первый попавшийся свиток и прочитал имя автора: Солон. Отбросив его в сторону, быстро схватил другой труд. Это был Феогнид. Повертев в руках Феогнида, цезарь нервно запустил его в потолок. За ним последовал гипсовый бюст Эсхила, от обиды рассыпавшийся на мелкие черепки.

— Я не хотел власти, — пожаловался отшельник, ошеломленно созерцая учиненный погром, — я был хорошим солдатом и сделал великой державой свою страну; я был хорошим мужем и отцом маленького Друза. Любимую жену у меня отнял отчим, заставив жениться на потаскушке, сына отравил единственный друг, готовившийся к перевороту в Риме. Мать, с помощью той же отравительницы, расчистила мне дорогу к трону, от которого я не посмел отказаться.

Бедный, бедный старик, оставшийся в гордом одиночестве среди холодных сокровищ и всеобщего неискреннего поклонения! Мне, чужой и доселе неизвестной, он раскрывает душу, как близкому, родному человеку!

— Я всегда любил искусства и философию, — поморщился несчастный, сжимая руками седые виски, — но стал полновластным хозяином империи. Я обожаю Рим и ненавижу римлян. Теперь пресытившиеся патриции мечтают о республике, упрекая меня в разврате и жестокости. Лицемеры, не они ли сами — воплощение всех грехов человеческих? Я стар, немощен, и я постоянно живу в тревоге, боясь покушения на свою ненужную никому жизнь.

— У вас нет друзей? — касаясь ладонью его трясущейся руки, ласково спросила я.

— Только трое, но и им я не верю до конца, девочка, — судорожно вздохнул затворник.

Печальный разговор двух неприкаянных душ неожиданно прервало осторожное покашливание чернокожего раба, будто выросшего из-под земли:

— Наследник императора Гай Цезарь спрашивает: нельзя ли ему войти, чтобы испросить прощения? — торжественно известил он.

Вздрогнув, отшельник нервно кивнул. Калигула, ибо это был он, стремительно вбежал в кабинет и опустился возле Тиберия на колени:

— Я — ничтожество, — заскулил тот, кто познакомил меня с цезарем. — Мой проступок достоин наказания, но почему мы, люди, должны быть лучше богов, призывающих нас к добродетели, если сами они хитростью и лицемерием устраивают свои судьбы? Разве Зевс не женился на собственной сестре Гере, низвергнув отца и внука, дабы занять олимпийский престол? Разве не требуют небесные властители жертвенной крови, чтобы в великие праздники насытиться ею?

— Боги всегда правы, — сердито прервал оратора старец.

— Квинт Курион встретился с Макроном, чтобы договориться с ним о победе над тобой, — пряча улыбку в уголках рта, заявил внучатый племянник.

— Префект претория не может предать меня: он обязан мне всем, что имеет! — стукнул кулаком по столу Тиберий.

— Почему десять лет ты держишь меня взаперти, отстраняешь от государственных дел? — сдвинул к переносице брови молодой человек. — Почему считаешь деньги в моем кармане, несмотря на то, что это мои деньги и мое наследство?

— Потому, что ты недостойно ведешь себя, Гай, — моментально сник великий отшельник. — Переодетый женщиной, шляешься по притонам, пьешь и развратничаешь.

Перстень, знак императорского величия, блеснул на крючковатом пальце старого императора, отлично понимающего, что инициативный преемник постарается как можно быстрее приблизить время своей очереди на опостылевший трон. Калигула, облизывая пересохшие губы, впился загоревшимися глазами в этот бездушный каменный блеск. Затем, словно спохватившись, что выдает свои истинные намерения, рывком схватил жилистую длань деда и попытался смачно поцеловать.

— Не надо лобызать то, что ненавидишь, — брезгливо отдернул руку властитель Рима. — Учись самому себе отдавать отчет в собственных действиях, так как это необходимо будущему кесарю.

Легко поднявшись с колен, Калигула удалился, бросив в мою сторону мимолетный ненавидящий взгляд.

— Бойся его, детка, — закрывая уставшие глаза, прошептал несчастный затворник. — Моя мать Ливия была умной женщиной, она говорила, что вероломства, трусости и распущенности Гая хватит на десяток подлецов.

За разговорами мы просидели до вечера. Тиберий рассказывал мне о детских годах, о битвах, в которых он завоевал для Рима половину мира, об обожаемой жене Випсании, родившей ему сына и умершей от горя, потому что ее любимый по наущению своего хитрого отчима ушел к другой. Он поведал мне о предателе Сеяне, считавшемся лучшим другом, который во имя богатства лишил отца единственного дитяти.

Нам принесли ужин, зажгли светильники, развесили их по стенам. Но, найдя во мне внимательную слушательницу, старец не мог наговориться.

— А знаете ли вы, что по вашему монаршему приказу казнили сына Божьего? — используя небольшую паузу в его воспоминаниях, осторожно осведомилась я.

— Сына какого бога? — давясь слюной, оторопел древний итальянский император.

— Бог только один, и сын у него один-единственный, как у вас ваш Друз, — вспоминая Прекрасного Принца, с нежностью прошептала я.

— Расскажи, — приказал Тиберий.

И я поведала обо всем, что видела своими глазами.

Старец слушал, напряженно всматриваясь в лицо странной рассказчицы.

— Если Иисус — Мессия, почему не смог защитить свою жизнь? — вытирая платочком слезящиеся глаза, воскликнул он. — Разве великий Зевс позволил бы убить себя?

— Тот, кто сметает со своего пути отца и внука, чтобы завоевать олимпийский трон, не позволит распять себя, чтобы смертью искупить грехи человеческие, — язвительно усмехнулась я. — Тот, кто требует жертвенной крови, не способен на жертву сам.

— Неужели всесильный Бог смог отдать родного сына на поругание простым людям? — не обращая внимания на мою реплику, напрягся римлянин.

— Всевышний считает нас своими детьми, — сама не веря в то, что говорю, заявила я. — Заблудшими, но все-же детьми. Отдавая на казнь единственного единородного ребенка, ОН преподает нам урок самопожертвования.

— Глупости! — сжал кулаки отшельник — Лишившись Друза, я должен ждать признательности от ненавидящих меня сограждан? Не нужна мне их благодарность!

— Если каждый из нас будет готов отдать все, что у него есть, ближнему, разве станет литься кровь на земле, разве станут страдать обездоленные? — удивляясь тому, что нашла объяснение своим неискренним словам, растроганно изрекла я. — Боялись бы вы измены, зная, что вас все любят? Отравили бы вашего сына действительно преданные вам люди?

Император застыл в напряженной позе, потрясенный диковинными речами простой наложницы из неизвестной ему страны, которая именуется Россией. Долго сидел он молча, размышляя об услышанном.

— Рим будет первой христианской державой, — ожив после длительной паузы, поклялся Тиберий, — даю тебе слово цезаря.

ГЛАВА 30. КАЛИГУЛА.

— Расскажи о своей стране, — попросил меня кесарь на следующее утро после завтрака, — вижу, что моя очаровательная гостья не такая, как все, с кем старому греховоднику доводилось встречаться. Значит и империя твоя необычная.

— Да, Россия — неординарное государство, — вспоминая детей и внуков, оживилась я. — Семьдесят три года она была под властью большевиков, которые говорили о том, что все люди равны: крестьяне, рабочие, учителя, руководители, даже сам верховный правитель, называемый секретарем. И народ верил этому. Жили все бедно, кроме властей, конечно. Не имели ничего, но были относительно сыты и одеты.

— Как это — относительно? — поинтересовался цезарь.

— Тело было прикрыто некрасивой одеждой, а ели мы то, что продавали в то время в лавках, называемых у нас магазинами. Насколько мне не изменяет память, мяса, колбас, сыра, фруктов на всех не хватало, а потому они были дорогие, не доступные простому смертному.

— Неужели ваши крестьяне обленились до такой степени, — ахнул римлянин, — что перестали кормить горожан? Или им не нужны деньги?

— Крестьян согнали всех вместе в одну семью, называемую колхозом, — продолжала вещать я, — отобрали у них лошадей и коров и заставили в этом колхозе работать. И всем платили одинаково: плохим работникам и хорошим.

— Разве может лодырь и труженик получать одинаково? — опешил император. — Так и хозяин станет лентяем! А жены и дети у них тоже были общие?

— Жены и дети — нет, — вспоминая заскоки первых коммунистов, улыбнулась я. — А потом пришел к власти Горбачев, решивший перестроить государство. При всех благих намерениях нового секретаря народ стал жить еще хуже. Зато появились первые богачи, как раз из тех ораторов, которые проповедовали равенство и братство.

— Лицемерные патриции, — хмыкнул Тиберий.

— И наше великое государство развалилось на множество мелких республик, — перевела дух я.

— Вот это да! — поразился венценосный слушатель. — А где же был секретарь Горбачев?

— Возможно, он отдыхал в загородном доме, так же, как отдыхаете вы вдали от любимого Рима, а, возможно, принимал непосредственное участие в развале, — внезапно устыдившись хода несуразных событий в нелепой истории России, уклонилась от прямого ответа «новая Шахерезада».

— В столице от моего имени правит Макрон, я доверяю доблестному воину, — нахмурился собеседник. — Что произошло дальше с вашим царством?

— А потом к власти пришел Ельцин, но при нем стало так плохо, что люди побежали из разрушенной, разворованной страны, в которой образовалась олигархия.

— Олигархия? Воины императора? — взбодрился любопытный дедок.

— Нет, просто богатейшие из богатейших, — покачала головой я.

— Человек не может разбогатеть в одно мгновение, не воюя с другими царствами и не присваивая себе их богатства! — не поверил мне итальянец. — Значит, ваша олигархия воевала со своим народом.

— Я им не судья, — изумляясь дальновидности доисторического субъекта, вздохнула я.

— Ельцин — сын Горбачева или внук, как мой Калигула? — отправляя в рот иссиня-черную виноградинку, осведомился Тиберий.

— Не сын и не внук, — последовав его примеру, патетично объявила я.

— Значит, он отравил старого секретаря? — подпрыгнул от неожиданности римлянин.

— Нет, просто у нас правителей избирает сам народ, — с гордостью провозгласила я.

— Почему же народ избрал цезаря, при котором ему пришлось бежать из империи, и позволил олигархам обворовать себя? — удрученно почесал в затылке отшельник.

— Новый правитель обещал избирателям райскую жизнь, — снова вздохнула я.

— Чернь — глупа, а потому я и отменил демократические свободы, — удовлетворенно потер сухонькие руки правитель Рима. — Зато на случай эпидемии, землетрясения, финансового кризиса в моей казне находится 2700 миллионов сестерциев. А ты тоже убежала от Ельцина, Алиса, или тебя украли?

Я замолчала. Что сказать древнему старцу о своем появлении в его стране? Не сообщать же о том, что ветреный элементал, влюбившись в бессмертную душу жительницы третьего тысячелетия, устроил ей небольшой круиз по пространству и времени.

— Сейчас на моей родине правит хороший человек, он очень старается, чтобы Россия стала могучей державой, — стараясь перевести разговор в прежнее русло, провещала я. — Его зовут — Владимир Путин.

— Сколько людей проживает в вашей империи? — отправил в рот вторую виноградину кесарь.

— Около 150 миллионов человек, — криво усмехнулась я.

А еще недавно было на 28 лимонов больше!

— Надо же, — словно молодой резво вскочил с места потрясенный Тиберий, — как и у нас! Значит, я тоже могу называться секретарем?

— Если будет желание, — растерялась я.

— Секретарь Путин не станет воевать с Римской империей, чтобы поработить ее? — тяжело опускаясь в кресло, напрягся озадаченный старец.

— Никогда, великий цезарь, — быстро заверила его я.

— Расскажи мне о вашем искусстве, Алиса, — расслабившись, неожиданно сменил тему римлянин.

— Русский народ очень любит зрелища, — осторожно выбирая слова, чтобы не шокировать необыкновенного слушателя, начала свой рассказ я, — театр, олимпиады, цирк, обожает книги, м-м-м трактиры, путешествия.

— Вы читаете Платона? — с гордостью бросая беглый взгляд на заставленные свитками стеллажи, осведомился любитель античного искусства.

— Нет, мы читаем Булгакова, Донцову, Устинову..

— Это русские философы? — грубо оборвал он меня.

— В какой то мере, да. У нас есть чудесная певица — Алла Пугачева..

— А если я выкуплю сладкоголосую сирену для себя? — снова прервал меня император.

— Нет, она, пожалуй, не поедет, — хихикнула я.

— Я озолочу певицу! — вкрадчиво пообещал доисторический субъект.

— Пугачева и так богата, — пытаясь не задохнуться от распирающего меня смеха, прорыдала я.

— Она — олигарх? — подозрительно рассматривая мои бесполезные усилия, выдал дед.

— Алла заработала деньги честным трудом, — мгновенно успокоилась я.

— Разве можно трудом заработать большие деньги? — не понял меня римлянин.

— Можно, если человек талантлив, — улыбнулась я.

— У меня тоже есть даровитый актер — Фарий Ставр, — судорожно хлебнул глоток разбавленного вина из золотого кубка старец, — но он беден.

— Это плохо, — осуждающе покачала головой я, — талант должен вознаграждаться.

— Талантами? — засмеялся Тиберий.

Я непонимающе уставилась на древнего пьянчужку.

— У иудеев самая крупная денежная единица — талант, — удрученно почесал переносицу цезарь. — Ты любишь поэзию, Алиса?

— Да.

— Прочитай что-нибудь.

— По-русски?

— Хорошо.

Я набрала в легкие побольше воздуха и открыла рот:

— День ушел, убавилась черта,

Я опять подвинулся к уходу.

Легким взмахом белого перста.

Тайны лет я разрезаю воду.

Блаженно улыбаясь, гомик упивался звуками неизвестного доселе языка.

— Как зовется мудрец, сочинивший волшебную элегию? — после небольшой паузы поинтересовался он.

— Есенин, — снова вспоминая родные пенаты, с горечью прошептала я.

— Ты любишь его? — сделал вывод старый греховодник.

— Очень, — не понимая, к чему он клонит, призналась я.

— Поздравляю, — чрезвычайно обрадовался отшельник. — Когда я отпущу тебя на волю, ты пригласишь меня на свою свадьбу?

— Поэт уже умер, — игнорируя обещание о свободе, тихо промолвила я.

— Жалко, что он такой старый, — помрачнел сердобольный цезарь. — Я бы с большим удовольствием побеседовал с ним. Какие тебе нравятся песни, Алиса?

— Разные.

— Спой что-нибудь.

В роли певчей птички доводилось мне выступать не впервые. Устроившись поудобнее в кресле, я выдала свою любимую:

— В горнице моей светло, Это от ночной звезды. Матушка возьмет ведро, Молча принесет воды.

— О-о-о, — прикладывая руки к груди, простонал истинный ценитель искусства, — ты замечательно щебечешь, дорогая, и песня у тебя необыкновенная. Еще!

Я озадаченно поскребла в затылке. Тексты всевозможных хитов мгновенно испарились из головы русской наложницы, предпочитающей слушать лишь мелодии из-за карикатурных стишков, состряпанных наспех амбициозными «литераторами». Но тут пришло озарение! Набрав в легкие побольше воздуха, фанатка Есенина переключилась на шаловливого Пьера Нарцисса:

— Я — шоколадный заяц, Я — ласковый мерзавец, Я сладкий на все сто. О-о-о! — завопила я.

— Замечательно! — подпрыгнул новоявленный любитель попсы. — Просто замечательно! Теперь ты будешь петь великому кесарю, Алиса, свои сказочные песни, услаждая его взыскательный слух. Слава богам!

— Богу! — уточнила я. — Но кто-то обещал отпустить меня домой?

— Богу, — минуту подумав, согласился довольный император и, поразмыслив немного, добавил. — Уже сейчас я не считаю тебя рабыней, деточка. Ты — моя гостья.

К обеду подошел Калигула. Метнув в мою сторону ненавидящий взгляд, он присел к столу, заставленному всевозможными яствами.

— Я — шоколадный заяц, я — ласковый мерзавец, — не понимая смысла русских слов, неожиданно затянул хриплым баритоном старец.

Гай настороженно прислушался к пению деда, пару раз хмыкнул, но после трапезы, подняв полный бокал вина, заблеял дрожащим козлиным тенорком:

— Я сладкий на все сто, о-о-о!

Неприхотливый хит третьего тысячелетия в античном мире возымел необычайный успех! Предательский смех душил учительницу вокала, но расхохотаться в присутствии двух исторических узурпаторов — подписать себе смертный приговор. А умирать, не повидав внуков, не хотелось.

Ближе к вечеру венценосные дедушка и внучек решили устроить семейный концерт. Задрав к потолку классический римский профиль, Тиберий воодушевленно читал напыщенные стихи Катуллы. Калигула обнимал кувшин с вином, изображая бога Диониса, и выл странные песни современных их эпохе авторов. Казалось, внучатый племянник царственной особы примирился с моим присутствием.

— Рос на дворе зеленый лавр, — неожиданно томно промурлыкал старина: И вольно рос и смело. Но вот пришла к нему коза И весь его объела. Авгуры склонны видеть в том Загадочное что-то: Летят на землю из козы Стихи вместо помета.

Ну, ладно, такое мог выдать какой-нибудь пьяный матросик, но всесильный глава Римской империи! Отчаянно покраснев, я тоже решила поразить воображение нежданных собутыльников. Старательно покопавшись в памяти, я с трудом выудила из нее нечто несомненно превосходное.

— Эй, вы там, наверху, — внимательно выслушав мое пение, затянул пьяненький внучатый племянник, — не топочите, как слоны!

— Не могу больше слышать, — неуверенно подал голос Тиберий, — ну дайте, дайте тишины!

— Делу время, делу время, — завопили они, — а потехе ча-а-а-а-ас….

В полночь измученный дуэт решил и постановил, что пора расходиться.

— Проводите, пожалуйста, цезаря, Гай, — набравшись храбрости, попросила я молодого тенора.

— Можете звать меня секретарем, — еле ворочая языком, выдохнул старец. — Секретарь Путин — хороший правитель? Я тоже хочу быть хорошим. Познакомь меня с ним, Алиса.

Калигула поперхнулся слюной, тщательно откашлялся и метнул разъяренный взгляд в мою сторону:

— Отлично, дедушка, мы обязательно пригласим многоуважаемого Владимира с супругой к себе в гости.

Он снова приторно сладко улыбался, но я поняла, что мне объявили войну.

Всю ночь я проворочалась с боку на бок. Сколько еще мне придется скитаться по эпохам, страдать от неприкаянности и людской злобы, мечтать о родном жилье в двадцать первом веке, о Карлосе, детях, внуках, которых несостоявшаяся бабушка пока что не держала на руках.

Сергей снова предал свою жену. Он живет с другой, молодой и красивой. Их общую квартирку необходимо будет продавать и покупать две, только совсем-совсем крошечные, наверное, однокомнатные хрущевки. Ну и что, скиталица согласна и на это, лишь бы быстрее домой. Где легкомысленный Повелитель Стихий? Почему всесильный дух не забирает меня отсюда? Неужели другая невинная душа вскружила ему бесшабашную голову? Что же мне дальше делать?

Под утро на лестнице раздались медленные осторожные шаги. Они направлялись к моей комнате. За стеной спальни, словно прислушиваясь к чему-то, незнакомец остановился. Дверь жалобно скрипнула, и на пороге опочивальни возник Гай Цезарь Калигула собственной персоной.

ГЛАВА 31. ОРГИЯ.

Синеватая бледность молодого лица выдавала сластолюбца и развратника. Неправильный череп, шея, обросшая торчащими волосами, тощие голени и огромные ступни делали юношу похожим на помесь обезьяны с цаплей. Он смотрел на меня взглядом хищника, собирающегося поживиться беззащитной добычей. Заметив, что жертва не спит, незваный гость молниеносно оскалил в улыбке желтые зубы:

— Не надо врать, Алиса, про то, что ты из России. Такой страны не существует. Тебя привез молодой Курион, сын старого Гнея, главного врага Тиберия. А это говорит мне о многом.

— О чем? — отмирая, заинтересовалась я.

— Ты — шпионка республиканцев, — торжественно поднял вверх сплющенный указательный палец Калигула.

— Кого, кого? — не поняла я.

— Разведчица, — омерзительно ухмыльнулся Гай. — Но можешь передать им, что я обеспечу патрициям долгожданные законы. Они не будут в обиде.

— А я-то тут при чем? — ахнула я.

— Ты хитра, Алиса, и умна, а мне необходимы умные люди, — стал в эффектную наполеоновскую позу древнеримский провокатор. — Старик скоро умрет, переходи на мою сторону. Завтра я еду в Рим, чтобы дать пир в триклинии, куда будет приглашена вся знать. Поедем со мной, дорогая.

— Хорошо, сударь, — обреченно вздохнула я, — если разрешит цезарь.

Восторг, с которым Рим встретил наследника, граничил с экстатической одержимостью. Римская знать, торговцы, ростовщики и чернь ликовали, мешая мне рассматривать древнейший город Земли. Тысячи голов, немытых, взлохмаченных, для которых провести грязными пальцами по волосам, значит, причесаться, орали, свистели и махали руками, приветствуя Калигулу.

Императорский дворец, огороженный чудесным садом, находился возле самого моря, на берегу которого происходило странное зрелище. Человек в просторных белых одеждах, воздев костлявые руки к небу, обходил жертвенный алтарь, возле которого стояла большая мраморная статуя бородатого бога соленых и пресных вод — Нептуна, и славил римских богов. Он орал так, что я, настороженно наблюдая за представлением, пальцами заткнула уши. Четыре помощника суетливо бегали вокруг связанных быков, баранов, козлов, кабанов, размахивая кадильницами, из которых валил густой дым. Но вот взметнулись огромные ножи, и бедные животные, обливаясь кровью, стали падать один за другим, окрашивая в красный цвет светло-желтый песок будущего престижного пляжа. Багровая влага брызнула в лик кровожадного повелителя жидкостей, лицо которого внезапно стало свирепым и недовольным. Обрадованные рабы оттащили трупы животных в сторону, чтобы в последствии приготовить из них жаркое для ритуальных убийц.

— О, боги, боги, — вздохнула я, — разве может сравниться учение нежного Христа с вашими дикими нравами!

Огромный кабан медленно проплыл в триклиний на плечах негров, заставляя облизываться голодных гостей, вальяжно возлежащих на мягких пуховых подушках. Вооруженный до зубов дюжий повар жестом заправского палача разрезал пухлое брюхо дичи, из которого вывалилась изрядная гора всевозможных колбас и устриц. С крыши дворца на валяющихся в разнообразных позах гостей дождем посыпались лепестки роз, разбрасываемые веселящимися рабами. Они попадали и в нетерпеливо раскрытые рты патрициев, кротко ожидающих более сытного лакомства. Невидимые ушлые музыканты внезапно ударили по струнам арф, задули в кларнеты и флейты. Жеманные рабыни в оранжевых хитонах бесплотными тенями заскользили между лож и столов с чашами искристого вина. Откуда-то сверху на мою макушку шлепнулась плетеная корзиночка с флаконом экзотических духов. Я с обидой потерла ушибленное место и возмущенно задрала голову в поисках древнеримского хулигана, но улыбающийся чернокожий мужик в кокетливой набедренной повязке знаками показал оскорбленной гостье, что корзиночка предназначена ей в дар.

«Дареному коню в зубы не смотрят», — подумала я, понюхала высококлассные духи и принялась внимательно рассматривать окружающих.

После небольшой паузы на крепкие котелки пирующих полетели цветы и долгожданные сладости. Не обижаясь на недозволенные заигрывания рабов, дамы и господа бросились ловить халяву с жадностью малоимущих.

Калигула лениво возлежал на ложе из красного дерева и слоновой кости. Он смачно целовал плечо родной сестры и искоса поглядывал на меня. Чувствуя неловкость, я робко примостилась рядом с пожилым, толстым патрицием, заглатывающим мясо с аппетитом заключенного концлагеря. Мимо нас, виляя крутыми бедрами, проплыла красивая кучерявая рабыня. Подозвав ее сарделькообразным пальцем, обожравшийся кавалер бесцеремонно запустил обросшую рыжими волосами толстую лапу за ее крикливый хитон. Покраснев до кончиков волос, бедная девушка убежала.

— Гатерий, — внезапно представился мне несостоявшийся соблазнитель. — А как зовут мою очаровательную соседку?

— Алиса, — пробормотала я, с отвращением представляя, как жирные ручищи любителя мясных продуктов цинично залезают мне за пазуху.

— Очень приятно, — показывая лошадиные зубы, просиял шарообразный Гатерий. — Тебе налить вина?

Раздался визгливый звук незнакомого инструмента, и в порыве необузданной страсти подвыпившие олигархи с жадностью набросились друг на друга. Громкий женский стон бесстыдно ворвался в мои несчастные уши, заставив крепко закрыть глаза. Удовлетворенный Калигула, пресытившийся венценосной сестрой, резко встал на гигантские стопы и театрально раскинул руки.

— Ветер любви сорвал венок с моей головы! — фальцетом заорал он. — Кто даст мне другой?

Не заставляя себя долго уговаривать, привилегированные слои общества повскакали со своих мест и стали сдирать с макушек растрепанные веники, чтобы, хихикая, пулять ими в будущего цезаря. Получивший то, что просил, царственный великий блудник низко поклонился, посылая щедрым дарителям слюнявые воздушные поцелуи. И тогда с крыши на голову любителю дармовых головных уборов опустился очаровательный юноша с длинными волосами. В отличие от наших хиппи, светлые кудри его блистали чистотой и восхитительно пахли благовониями:

— Боги посылают тебе венок! — с усердием надевая плетеные цветы на шишковатую башку наследника, радостно завопил пришелец.

Калигула, словно выиграв в лотерею иномарку, громко зарадовался и захлопал в ладоши, а потом крепко обнял прелестного гея и трясущимися руками полез под его одежду.

Вызов нравственности был принят на «ура». Подражая всесильному господину древние бисексуалы тотчас побросали пылких партнерш и набросились на лиц мужеского вида, терпеливо ожидающих своей очереди в распутных игрищах.

Внезапно материализовавшийся старый сладострастник Силен и хоровод его косматых сатиров в исступлении заскакали возле исполинского, выставленного напоказ каменного фаллоса, требуя начать сумасшедшую оргию, призывающую к совокуплению со своим полом.

Словно устыдившись того, что именитые гости остались простоволосыми, царственный учредитель праздника оглушительно свистнул. На звук, вырвавшийся из луженого горла наследника, вбежали оранжевые девицы со свежими изделиями из цветков, которые тут же возложили на макушки каждого гостя.

Чтобы подкрепить силы любовников, на блюдах из золота и оникса рабы внесли лангустов, павлиньи яйца, козлиное жаркое с трюфелями и куриный бульон. Столы ломились от яств: свиное вымя, поджаренное на масле, желтки вкрутую с горчицей и черным перцем, бычьи семенники в вине, мурены, морские угри в остром соусе, жареное мясо и разнообразная рыба. Вина белые, красные, желтые, зеленые, черные лились рекой в безразмерные желудки пирующих, стекая по подбородкам на светлые одежды и окрашивая их в яркие цвета. Через полчаса светские дамы и кавалеры стали походить на издающих хриплые, нечленораздельные звуки задиристых попугаев, время от времени пулей вылетающих в прекрасный сад, дабы оросить его рвотными массами и терпкой, концентрированной мочой.

Кривляясь в непристойном танце, на арену выбежали полуголые рабыни. Надменные патриции тотчас преобразились в шаловливых деток и стали целиться в танцовщиц неубранными вовремя объедками со столов.

— За славу и величие Рима! — между делом заорала сотня глоток, поднимая вино, чтобы чокнуться хрустальными бокалами, осколки которых бросились подбирать босые невольники, шныряющие между знатными выпивохами.

Ночь светлела. Кора платанов посерела на фоне утренней мглы. Вдали зашумели повозки, которые до восхода солнца должны были привезти на рынок мясо, хлеб и фрукты.

Зазвучали фанфары. Распахнулся занавес главного входа, и в триклиний въехала колесница, влекомая девицами, на которых были только кожаные пояса. На повозке стояла бочка, на краю которой сидел, омывая ноги в вине, бог Дионис. За бочкой, корча отвратительные рожи, лихо скакали косматые сатиры. Пирующие с трудом подняли отяжелевшие от вина головы, стараясь рассмотреть неутомимого Калигулу, мастерски изображающего больного, страдающего грибковым заболеванием ног, который объявил беспощадную войну ненавистным простейшим, сокрушая врагов в дезинфицирующей жидкости. Раздались хлипкие аплодисменты. Колесница остановилась.

Лже-Дионис ловко выхватил у нескольких еще стоявших на своих двоих мужичков пустые чаши, окунул их куда-то между огромных стоп, и наполнил вином, смешанным с великодержавным императорским потом.

— О, божественный, — принимая из рук наследника вожделенную опохмеляющую жидкость, проикали благодарные придворные.

— Мне, мне тоже, о, великий, — раздались дружные голоса, бросая кубки будущему кесарю.

В середине праздника ко мне подошел Квинт, просверлил пьяными глазами и удивленно спросил:

— Как ты сюда попала?

— По приглашению Гая, — ответила я, умышленно называя главного развратника по имени.

— Ты стала его любовницей, — констатировал факт потрясенный патриций. — Странно, но такие женщины не во вкусе цезаря.

— А какие женщины во вкусе будущего императора? — ехидно поинтересовалась я.

— Ты слишком худая, иудейка, — ухмыльнулся доблестный римский воин. — Хотя глаза у тебя необыкновенные, да и грудь хороша.

— Спасибо за комплимент, — преувеличенно ласково улыбнулась я.

На том и разошлись. Но когда я повернулась в сторону Калигулы, то перехватила его торжествующий взгляд.

Утром прибыли носилки, на которых нас с почестями унесли на белый корабль, отправляющийся на Капри, чернокожие рабы. Наследник трона уже протрезвел, но неприятные мысли мучили его шишковатую голову. Возле судна к процессии присоединился Фарий Ставр. Виновато поглядывая на меня, итальянский комедиант принимал всяческие усилия, чтобы обратить на себя внимание подруги внука Тиберия.

— Прости меня, Алиса, за предательство, но другого выхода у бедного актера не было, — улучив момент, заискивающе прошептал негодяй. — Я соскучился по Риму, так как не был в нем несколько лет.

Я оглянулась на Гая, тот почивал мертвым сном. Или притворялся.

Ничего не ответив Ставру, я спустилась в душную крошечную каюту.

И ради такого человечества отдал Всевышний на поругание и казнь нежного Иисуса! Не слишком ли это большая жертва с Его стороны?

ГЛАВА 32. УБИЙСТВО.

Вилла Тиберия встретила гуляк тишиной и тягостным предчувствием грядущего несчастья. Калигула, пристально посмотрев в мои глаза, неторопливо поднялся в свою комнату. Я тоже прилегла отдохнуть в уютной спаленке, припоминая малейшие эпизоды из увиденного мной накануне.

— Жаль, что потеряла экзотические духи, — сворачиваясь калачиком, подумала я и с наслаждением сомкнула веки.

— Где ты, мама? — спросила дочка, протягивая мне руки.

— Она далеко, — проявляясь привидением на фоне бледной стены, прошептал Карлос, — она слишком далеко.

— Не дальше Камчатки, — ехидно засмеялась Марго.

— Дальше, — откликнулся Мадим, — и теперь она мне недоступна.

— Почему? — удивился домовой.

— Она под защитой Хозяина, — вздохнул бывший Ветров, — и ей грозит опасность.

Громкие голоса заставили меня проснуться. Уже темнело.

— Боже мой, — облизывая пересохшие губы, простонала я, — мраморные стены виллы цезаря напоминают мне красивую гробницу.

— Макрон, — внезапно закричали где-то внизу, — великий император ждет тебя!

Справедливо рассудив, что пора бы и поужинать, я нехотя поднялась со своего ложа. Возможно, доброжелательный владыка не рассердится на гостью за то, что она попросит у кухарки маленький кусочек сыра.

Кстати, где Тиберий? Около зала, в котором обычно цезарь принимает гостей, никого не было, даже телохранители покинули свои наблюдательные посты. Стараясь быть как можно менее навязчивой, я тихонько открыла дверь. Возле кресла, в котором восседал император, примостился его наместник в Риме, которого я видела в триклинии. Он почему-то склонился над старцем и пылко обнял его за горло. Странный хрип донесся до моих ушей.

— Что вы делаете? — закричала я, не соображая, что подписываю себе смертный приговор.

Убийца резко повернулся на мой крик и сверкнул бешеными глазами.

Топот нескольких пар быстрых ног по направлению к месту преступления заставил меня обернуться. Калигула, бледный, но торжествующий, смотрел на мертвого деда, широко раскрытые очи которого с удивлением несмышленого ребенка наблюдали вечность. Сзади внучатого племянника стояли дрожащие от страха рабы.

— Почему ты здесь, Алиса? — неожиданно возмутился наследник, пронзая меня гневным взором, в коем лицемерная скорбь сочеталась с едва прикрытой радостью.

— Божественный цезарь умер от сердечного приступа, — оповестил присутствующих Макрон.

— Неправда, это вы убили его! — медленно оседая на пол, прошептала я.

— Замолчи, грязная иудейка, — брызнул пенистой слюной преступник.

— Ты можешь идти, Серторий, — повелел Калигула. — Я сам поговорю с гостьей деда.

Тяжелой поступью медведя, задравшего охотника, убийца зашагал к двери, а перепуганные рабы рассыпались в разные стороны, освобождая ему дорогу.

— Неужели Квинт не сказал тебе, что Тиберий приговорен? — спросил сообщник убийцы, вгрызаясь в меня чудовищными своими зрачками, неожиданно напомнившими мне зрачки маньяка Экзили.

Я ничего не понимала.

— Не отпирайся, Алиса, — продолжал разглагольствовать преступник, — я прекрасно знаю, что ты появилась у нас не случайно. Ты — шпионка Курионов, а, значит, республиканка. Я против республики, но заговорщики сослужили мне добрую службу, отправив в царство Аида дряхлого, немощного старикашку. А потому я не покараю тех, кто подчинится моей доброй воле.

— Я — не республиканка, — поднимаясь на непослушные ноги, пробормотала я.

— Мы наблюдали за тобой, драгоценная, тогда, когда ты вела с Квинтом любезную беседу, — взял меня за подбородок Калигула.

— Это был ни к чему не обязывающий разговор, — отшатываясь от мерзавца, прошептала я.

— Полно, от моих очей не скроется ничто, — прошипел наглый наследник. — Ступай в свою комнату и забудь об убийстве.

Не помню, как я поднялась наверх, не помню, как легла в постель. Одна только мысль преследовала меня: бежать. Но как выбраться с неприступного острова? Рано или поздно убийца узнает, что странная приживалка не принадлежит к славному семейству заговорщиков. И тогда…

Неожиданно окно спаленки распахнулось и пропустило ко мне в комнату громоздкую темную фигуру.

— Кто здесь? — втягиваясь в постель, пролепетала я.

— Друг, — резво заговорила фигура голосом античного комедианта.

— Ты хочешь продать меня новому хозяину, чтобы выбраться с Капри в Рим, который давно не видел? — съязвила я.

— Тебе угрожает опасность, — игнорируя мое занудство, заявил продажный лицедей. — Завтра на виллу приплывает Квинт, уж он-то точно знает, что ты не республиканка.

— А по какому поводу ты оказался здесь? — обозлилась я.

— Чтобы прославлять Гая Цезаря, которого ненавижу, — поморщился Фарий Ставр.

— Ты знал о готовящемся покушении на Тиберия? — чувствуя приближающуюся к горлу тошноту, ужаснулась я.

— Догадывался, — присел на кушетку возле моей постели бесстыжий актеришка. — Молодой Курион, польстившись на посулы внука, предал сенаторов, а потому, не выдержав позора, от болезни сердца скончался его бедный отец. Лишившись своего идеолога, патриции преклонили колени перед наследником, надеясь, что только Калигула даст народу Рима то, в чем так упорно отказывал ему старый император.

— Чего хочет народ Рима? — устало осведомилась я.

— Хлеба и зрелищ, — сладко потянулся комедиант. — А также свободных выборов.

— Так почему тебе не пойти навстречу Квинту и не заложить «грязную иудейку»? — зло прищурилась я. — Во имя народа, например.

— Постоянные преследования обострили мои чувства, — покачал головой итальянец, — а потому я считаю, что из меня хотят сделать жертвенного ягненка.

— За что тебя преследовали? — смело поинтересовалась я.

— В своих пьесах я нападал не только на сенаторское сословие, но и на цезаря, — тяжело вздохнул лицедей. — Кстати, рабы, видевшие совершенное убийство, уже мертвы.

Мороз пробежал по моей коже. Да, надо бежать, Но как?

— Небольшое судно стоит на причале у берегов Капри, ожидая приказа, чтобы покинуть императорский остров, — будто прочитал мои мысли циркач.

— Не твоего же командирского приказа они ждут, — с горечью усмехнулась я.

— Надлежащий свиток у меня в руках, Алиса, — осветился улыбкой Фарий. — Едем?

— Считаешь, что у меня есть возможность выбраться с виллы? — всплеснула руками я.

— Пока тебя не сторожат, да, а потому не стоит прятаться, — вскочил с места Ставр. — Поторапливайся.

Охрана спокойно пропустила нас к кораблю, безмятежно покачивающемуся на ультрамариновых волнах причала. Комедиант передал капитану маленький свиток, тот согласно кивнул и жестом указал беглецам на крохотную каютку в темном и мрачном трюме. И мы, как не странно, тотчас отчалили от места, где завтра спохватившийся младой распутник должен приговорить к смерти мнимую республиканку.

— Как ты узнал о надвигающемся убийстве «грязной иудейки», Фарий? — укладываясь на жесткую корабельную постель, спросила я. — И что за бумажку ты показал капитану?

— Рабы предупредили меня. А приказ, — горько засмеялся артист, — приказ я везу о том, чтобы народ Рима узнал об освобождении его от ненавистного диктатора. Я обязан состряпать зрелище, достойное Калигулы.

— Но охрана видела, что мы бежали вместе! — ахнула я.

— Видела, — машинально подтвердил циркач, — а потому спектакль придется готовить кому-нибудь другому.

Под утро мы были в Вечном Городе. Знаменитые Капенские ворота, несмотря на раннее время распахнутые настежь, оказались запружены заспанными людьми и повозками, гружеными разнокалиберными узлами. Творения Божии, одетые в серые одинаковые плащи, с суконными шапочками на головах, деловито пробивались через плотное кольцо стражников, придирчиво осматривающих плебеев. Благополучно миновав охрану, мы зашагали по главной улице Рима вдоль склона знаменитого Авентина. Позади остался Большой цирк, Палантин, храм бога Портуна, а мы все шли и шли. Ненадолго задержал нас потрясающий вид на Капитолий и на форум внизу, стоящие недалеко от прекрасного здания, где заседал сенат, но только ненадолго, так как трещавший без умолку комедиант потащил меня к реке, где отвратительная вонь заставила беглянку закрыть ноздри носовым платком.

— Здесь обитают кожевенники, шерстомойщики и шерстобиты, — объяснил причину дурного запаха не в меру разговорчивый попутчик.

За Тибром Рим преобразился. Крохотные косые домишки из древнего прогнившего дерева и глины прижимались друг к другу, стараясь удержать равновесие. Грязные, оборванные дети, вставшие ни свет ни заря, запрыгали вокруг нас, сияя от радости: видимо, Фария здесь знали и любили. Невдалеке высокий, худой старик чинил сети. Увидев толпу, состоящую из местных отпрысков непобедимой нации и двух взрослых людей, он пошел им навстречу, широко раскинув длинные руки.

— Это мой отец, — невежливо показывая пальцем на рыбака, сказал актер.

Папочка встретил наследника с распростертыми объятиями и пригласил в родительский дом. «Хижина дяди Тома» стояла возле самого берега, не боясь опрокинуться в реку, чтобы превратиться в гордое судно или камнем пойти ко дну. Согнувшись в три погибели, чуть ли не на четвереньках, мы проникли в маленькую комнатку, напыщенно именуемую залом. Вдоль «зала» стояли дряхлые скамейки, а посередине возвышался стол из потемневшего от времени дерева. Посадив меня обдумывать происшедшее на замызганную скамью, отец и сын выползли на несвежий воздух, чтобы обсудить планы на будущее. Я прислонилась к обросшей плесенью стене и задремала, так как обдумывание необычайных приключений, выпавших на долю обыкновенной домохозяйки из российского города двадцать первого века показалось мне в данной ситуации бессмысленным. Надоело все: страх за свою никому не нужную жизнь, вечные изнуряющие перемещения из страны в страну, из одного времени в другое.

Громкий хохот разбудил «спящую красавицу».

— Подкрепляйся, Алиса, — прогремел артист, протягивая мне кусок черствого хлеба.

С омерзением покосившись на угощение, я оттолкнула от себя милостивую руку дающего.

— Сейчас сюда подъедет повозка, которая следует в Неаполь, — сообщил мне свое решение комедиант. — Там мы можем спокойно провести остатки дней, пока боги не призовут нас в царство Аида.

— Но Неаполь недалеко от Везувия! — ужаснулась я, ибо репродукция «Последний день Помпеи», висевшая над постелью Жанночки, постоянно напоминала мне о бренности бытия. Да и по моему авторитетному мнению выпученные от ужаса глаза несчастных не предрасполагали к вожделенному отдыху.

В верхнем городе, где проживал народ побогаче, праздновали смерть Тиберия. Римская знать, сенаторы, всадники, торговцы, ростовщики, высыпав на улицы Вечного Города, ликовали столь шумно, что я закрыла уши. Так в России не приветствовали ни одного секретаря или президента. Даже самого Сталина. Повозки, доверху груженные копченым мясом, вяленой рыбой, солониной, мукой, крупами, овощами и фруктами, бесконечной вереницей тянулись по здешним проспектам, раздаривая свое содержимое желающим. Каждому, кто протягивал ладонь, помощники квесторов отсчитывали по сотне сестерциев. Там и сям пьяные образчики великой нации орали веселые песни и призывали на голову Калигулы благорасположение многочисленных богов всесильного Олимпа. Наша небольшая повозка, благополучно миновав торжествующий Рим, выехала на южную дорогу. Благоухающие поля и живописные холмы поразили меня своей необыкновенной красотой, но на минуту закрыв глаза, я все же погрузилась в сладкую дрему.

Уткнувшись носом в душистое сено, в изобилии наваленное на античное транспортное средство, я проспала, наверное, сутки. В сумерках мы подошли к месту, где сделали остановку на ночь. Фарий заботливо накормил меня лепешкой с овечьим сыром, напоил молоком, раздобытым у местных крестьян. Третий член небольшого отряда беглецов, переправлявший нас в Неаполь, немолодой, лысый мужичок, молча смолотил суточную дозу харча, и также молча залез под повозку. Артист лег рядом со мной, повздыхал, поворочался, но тут же отбыл в царство Морфея. Страннице не спалось. Ясные звезды, которые я знала ближе, чем простые смертные, безразлично помаргивали путникам, аккуратное небесное светило, прозываемое в народе Луной, равнодушно освещало темные холмы, которые милостиво спрятали путников от возможной погони.

Под утро веки отяжелели, и глубокий сон унес жительницу двадцать первого века в загадочную, нереальную страну, оберегая от потрясений, которые преследовали несчастную изгнанницу в последнее время; то время, как появился на ее пути дух, мечтающий стать бессмертным.

ГЛАВА 33. КАЗНЬ.

Уже стемнело, как мы достигли Неаполя. И снова усталые лошади получили отдых, а путники миску варева, приготовленного на костре лошадиным таксистом. А утром яркое солнышко, забравшись в сопящие носы, бесцеремонно разбудило беглецов.

— А-а-а апчхи, — сказал Фарий, открывая один глаз, — а-а- а апчхи.

— А… апчхи, — согласился с ним молчаливый извозчик.

— Будьте здоровы, господа, — от всей души пожелала я чихальщикам.

Неаполитанский залив, озаренный трепетными лучами восходящего светила, являл такую величественную картину, что вызвал невольные возгласы удивления и восторга у трех изгнанников из великого Рима. Прекрасный город, отданный Провидением на произвол ласковых волн, млел от счастья, согретый нежащим теплом удивительного климата, милостиво подаренного Создателем этим благословенным местам.

По узенькой улочке добрались мы до невысокого, аккуратного домика, обнесенного глухим забором. Миловидная женщина средних лет, радостно смеясь, выпорхнула нам навстречу.

— Слава богам, что ты приехал к своей сестре, Фарий! — размурлыкалась она, обнимая комедианта.

— Познакомься с моей дорогой невестой, Эвтибида, — тиская сильными ручищами хрупкую сестрицу, прохохотал артист.

Я оглянулась по сторонам в поисках суженой комедианта, но ее нигде не было. Зато улыбчивая Эвтибида с ликующим криком бросилась мне на шею:

— Наконец-то!

За ее спиной Ставр сделал страшные глаза, показал мне крепкий кулак, но вслух проблеял нежной овечкой:

— Проходи, дорогая, в жилище. Ты очень устала.

Словно мотылек вылетела в кладовую хозяйка дома, оставив нас наедине. Третий лишний, изображавший таксиста, пошептавшись о чем-то с бывшим пассажиром, исчез в неизвестном направлении.

— Ты сделал мне предложение, Фарий? — превратив глаза в щелочки, спросила «невеста». — Только не припомню, чтобы я ответила на него согласием.

— А как же прикажешь представлять тебя? — наигранно возмутился «жених». — Не могу же я притащиться в дом зятя с посторонней женщиной!

— Как звать тебя, милая? — накрывая на стол, проворковала прилетевшая «золовка».

— Алиса, — не решаясь перечить «будущему мужу», покорно проговорила я.

— Странное имя, — удивилась Эвтибида, отламывая от лепешек порядочные куски и раскладывая их по тарелкам.

— Она из Иудеи, — выразительно глядя на сестру, сообщил «жених».

Приветливая хозяюшка закашлялась, но быстро взяла себя в руки:

— Зато очень красивая, — ласково улыбаясь, сделала мудрое заключение неаполитанка. — У всех иудеек такие роскошные кудри?

— Почти, — пискнула я.

Обед прошел в довольно непринужденной обстановке, если не считать того, что лицедей возомнил себя моим нареченным. Он склонял надо мной кудлатую голову, смотрел томным взглядом и с придыханием шептал: «Алисонька, радость моя»!

К вечеру пришел серьезный, доброжелательный муж Эвтибиды Эномай. Он занимался продажей сельскохозяйственных продуктов в северные города и жил безбедно, хотя больших доходов от бизнеса не имел.

— Ты приехал в гости, Фарий? — сияя начищенными до блеска зубами, осведомился хозяин.

— Я хотел бы купить в Неаполе домик и заняться каким- нибудь ремеслом, — обнажая в улыбке тридцать две жемчужины, отозвался бывший артист.

Какой зубной пастой пользуются древние итальянцы? Узнать бы…

— А как же твои представления? — удивился зять.

— С этим покончено, — покачал головой «жених».

— Почему? — вновь удивился Эномай.

— Фарс стал опасным, — снова покачал головой бывший гастролер.

— К власти пришел Гай Цезарь, — нетерпеливо перебил гостя хозяин дома. — Говорят, в Риме раздают деньги всем, кому они нужны.

— Знаем, — дуэтом подтвердили мы.

— И ищут какого-то комедианта, который помог сбежать иудейской шпионке, убившей Тиберия, — встряла в разговор Эвтибида.

Вот теперь-то мне стало по-настоящему страшно. Фарий быстрым движением ладони сжал мою кисть, погладил по руке, ободряюще заглянул в глаза.

Постелили нам в одной комнатке, но на разных лавках. Сосед по горнице долго вертелся, пыхтел и сопел. Наконец, Ставр принял решение, которое, по его мнению, должно спасти парочку «правонарушителей» от неминуемой смерти, преследующей их даже в Неаполе:

— Мы поплывем в Иудею, Алиса.

Четверо вооруженных до зубов вояк ворвались в нашу спальню еще до восхода солнца.

— Все, — пронеслось в моей голове, — земная жизнь подошла к концу. Жалко, что не увижу детей и внуков. Но я устала страдать, а потому — скорее бы! Христос принял смерть, примет ее и грешница.

— Убийцы! — завизжал неожиданно тонким голосом дюжий мужик, облаченный в белый плащ. — Взять их!

Удалые центурионы, рыча от крайнего возбуждения, схватили, скрутили, связали несчастных беглецов, не оказавших им сопротивления.

На пороге комнаты появился бледный Эномай, за его крепкой фигурой угадывалось хрупкое тело Эвтибиды.

— Братик, — зарыдала она, — любимый братик!

— Заткнись, — рыкнул на нее главный каратель, — не то последуешь за преступниками.

По прекрасному утреннему городу нас потащили к мрачному каменному дому, забросили в сырую, темную клетушку и накрепко заперли дверь.

— Ты слишком знаменит, комедиант, — прежде, чем уйти, проревел один из стражников и пнул сандалией Фария в живот, — глупо укрываться там, где каждая собака знает тебя.

Время, отведенное беглецам на этом свете, тянулось исключительно долго.

— Если бы Александр Абдулов решился скрыться от поклонников, у него бы тоже ничего не получилось, — промолвила я, думая совсем о другом.

— Кто такой Александр Абдулов? — подал дрожащий голос сокамерник.

— Великий артист, — прошептала я.

— У нашего народа тоже был Александр, и тоже великий, — мечтательно произнес Фарий.

— Знаю, — машинально ответила я, — это — Александр Македонский.

— Разве комедиант может быть великим? — попытался подняться с грязного пола несчастный. — Тот, кто получает жалкие гроши от толпы, тот, кто ночует, где попало, подчас не имея собственного дома, кто ублажает уши патрициев, называясь плебеем?

— Тебя будут помнить потомки, дорогой, — ощущая внезапную жалость к человеку, попытавшемуся сделать невозможное, торжественно заявила я. — Тебя, а не сенаторов, пребывающих в роскоши и блаженстве.

— Зато как раз сенат занимается высокими делами, издеваясь над простыми жителями Римской империи, — заскрипел зубами от бессилия Ставр. — Хочешь воздвигнуть дом? Хочешь снести дом? Хочешь ссуду? Концессию на публичное заведение? Обратись к сенатору, который сконцентрировал свою власть именно в данной области. Но постоянно помни, что и сенаторская курица даром в земле не ковыряется.

— Власть портила и портит людей во все века, — судорожно вздохнула я.

— Когда-нибудь все изменится, Алиса, — не согласился со мной античный утопист. — Придет время, и народ, отправив патрициев в царство Аида, сам станет вершить свою судьбу.

— Этого не будет никогда, потому что человек не совершенен! — невольно вскрикнула я.

— Но я верю в светлое будущее! — подражая мне, повысил голос древний фантазер.

— В хорошее надо верить, — криво усмехнулась я. — Например, в то, что скоро мы избавимся от материальных оболочек и станем свободными духами. Правда, очень жаль тело, к которому я так привыкла.

Руки, перетянутые толстыми веревками, стали затекать, нервный озноб начинал сотрясать онемевшие члены. Поникший артист сидел напротив, и крупные слезы катились из его больших синих глаз.

— Не плачь, Фарий, — стараясь ободряюще улыбнуться, попросила я.

— Не хочу в царство теней, — сглатывая соленую влагу, прошептал он.

— Мы не умрем, дорогой, — вспоминая розовый Рай, категорично заявила я. — Мы никогда не умрем.

Дверь резко распахнулась, и две кожаных сандалии встали возле моего лица, распространяя отвратительный аромат пота и мочи.

— Любовница Тиберия, — оглушающее возликовал знакомый голос.

Я подняла глаза на обладателя непристойного запаха. Убийца Макрон стоял надо мной, обнажая в зверином оскале желтые остатки зубов.

— Самозванка, — радовался пойманной добыче правитель Рима.

— Могу я знать: в чем моя вина? — вспоминая спокойные очи Иисуса во время казни, невозмутимо поинтересовалась я.

— Ты и так слишком много знаешь, — кося под крупного мафиози, карающего свидетеля очередного преступления, воодушевленно пробасил негодяй.

— А при чем тут Ставр? — пытаясь привстать на колени, напряглась я. — Освободите хотя бы его.

— Он ведает то, что ведаешь ты, — патетично объявил наемный киллер.

— Логично, — улыбнулась я.

— Ты еще смеешься, колдунья? — превратил глаза в щелочки облаченный властью подлец. — Зря стараешься: еще ни одна женщина не очаровала Макрона!

— И не очаровалась сама, — неосмотрительно фыркнула я, — потому что от его ног несет так, что близкое общение в постели с эдаким образчиком сильного пола становится попросту невозможным.

Неожиданный резкий удар по макушке заставил меня окунуться в нереальность.

Очнулась я в холодной луже на каменном полу каземата. Рядом понуро сидел Фарий.

— Скоро нам отрубят головы, — уже спокойнее произнес он. — Прямо здесь, во дворе тюрьмы.

— Не бойся, — лаская его глазами, прошептала я.

— Я люблю тебя, несмотря на то, что ты такая худющая, — шмыгнул античным носом комедиант. — Жаль, что понял данное лишь сегодня.

— Я тоже люблю тебя, дорогой, — растроганно улыбнулась я, — но только как брата.

— Простишь ли ты того, по чьей вине вынуждена умереть? — всхлипнул Ставр.

— Прощу, — отчаянно пытаясь задержать потоки слез, готовые политься водопадом из предательских глаз, с готовностью пообещала я.

И снова открылась дверь. И вновь солдафоны схватили нас, чтобы вывести в тюремный двор, где обляпанный кровью чурбан испускал ужасающий смрад смерти. Веселый Макрон стоял возле плахи, расставив зловонные задние конечности и скрестив передние, задушившие императора.

— Сначала убейте ее, эту подлую республиканскую шпионку, которая отправила венценосного Тиберия в лодку Харона, а затем попыталась отравить великого Гая Цезаря, — громогласно приказало чудовище.

Меня подтолкнули к кровавой плахе, развязали руки и, откинув с шеи волосы, опустили голову на скользкое дерево.

— Прощайте, Алинка и Олежка, прощайте, незнакомые внуки. Во имя Прекрасного Принца послушно принимаю я эту смерть, — успела подумать я, но нежданно неведомая сила рванула вверх мое внезапно ставшее невесомым тело. Недалеко, нелепо извиваясь, парил в воздухе бескровный Ставр.

— Она — фурия! — орала с земли десятка луженых солдатских глоток. — Ловите колдунью! На костер ее!

А потом страшный вихрь штопором закрутил палачей, разрывая их на мелкие части. Руки, ноги, головы полетели в разные стороны, орошая кровью тюремный двор. Страшный вой эхом прокатился по Неаполю и мгновенно долетел до Везувия, заставив его раскатами грома объявить о досрочном пробуждении. Затрещала земля, проглатывая то, что еще совсем недавно жило, шевелилось, поглощало пищу.

— Не надо, Мадим! — закричала я, захлебываясь слезами.

— Прекрати, Мадим!

А затем наступило безмолвие. Только кто-то любящий нежно целовал мое тело, по которому струились быстрые соленые ручейки.

Знакомая комната в замке Страшной Силы. Та самая спальня хозяина, в коей мы провели счастливейшие мгновения совместной жизни. И он, безумно, дьявольски красивый, склонившийся над той, которой переломал всю жизнь.

— Зачем ты убил их, Мадим? — не в силах забыть ужасный хоровод жалких человеческих останков, потрясенно спросила я.

— Они хотели отрубить голову моей возлюбленной, — сверкнул гневными очами элементал.

— Что мешало тебе вовремя унести меня из Иерусалима? — напряглась я. — Ведь я ждала тебя тогда, когда нелюди казнили Христа.

— После помазания кровью Иисуса ты стала недоступна для духов, Алиса, — покачал головой Страшная Сила. — Я потерял свою возлюбленную. И если бы не Спаситель, пролилась бы невинная кровь праведницы.

— Мессия вспомнил обо мне? — игнорируя лесть фантома, обрадовалась я.

— ОН помнит тех, кто любит ЕГО всем сердцем, — отшатываясь от меня, облизал сухие губы Повелитель Стихий. — ОН благодарен им за любовь.

— Очень хочу увидеть Иисуса еще раз, — мечтательно произнесла я.

— Кто знает, возможно, наш сентиментальный правитель когда-нибудь призовет к себе образцово-показательную ученицу, чтобы продолжить незаконченный разговор, — успокоил меня элементал.

— Теперь я могу не бояться Нины? — усаживаясь в постели, с надеждой спросила я.

— Святая кровь спасет тебя, — опустил воспаленные глаза Страшная Сила.

— Где Фарий, Мадим? — внезапно вспоминая несчастного комедианта, закричала я.

— В правом крыле замка, отдыхает после полета, — отвернулся от меня дух.

— О, спасибо тебе за бедного артиста, — поцеловала я в щеку Повелителя Стихий. — Как бедолага перенес путешествие по воздуху?

— Немного струхнул, — приободрился дважды спаситель, — но красота Онорины быстро привела его в чувство.

— И Онорина здесь? — ахнула я.

— Надеясь на твое скорое возвращение, я пригласил ее в свой замок, — улыбнулся Страшная сила. — Бедняжка горничная в душе похоронила ласковую госпожу, которую успела полюбить. А теперь одевайся, через полчаса подадут завтрак.

Встав на ноги, изысканный кавалер галантно поклонился и поцеловал мое запястье. Самопроизвольно открылись дверцы платяного шкафа, розовое шелковое платье выпорхнуло из него и, пролетев по диагонали, примостилось рядом с будущей хозяйкой.

ГЛАВА 34. ИЗБАВЛЕНИЕ ОТ СТРАДАНИЙ.

Стол был уставлен яствами, которые, несомненно, отличались от нелепых блюд в проклятом триклинии. Я была очень голодна и очень счастлива: Онорина и Фарий сидели рядышком и, соприкасаясь головами, что-то оживленно обсуждали. Увидев меня, оба, плача и смеясь одновременно, бросились мне на шею.

— Подруженька дорогая, — причитала бывшая служанка, — как я рада, что ты снова рядом со мной!

— Никогда так приятно не путешествовал, — вторил ей бывший житель первого века нашей эры. — Когда я пришел в себя, то подумал, что в царстве Аида не так уж и плохо. А тут еще этакая красавица у постели простого комедианта!

— Ты же мне признавался в любви, — подколола завравшегося артиста я.

— Я обожаю тебя, но как сестру, Алиса, — вывернулся из щекотливой ситуации покрасневший Ставр.

Улыбнувшись нашей болтовне, хозяин замка хлопнул в ладоши, и в зал дружно вошли молодые люди, одетые в яркие, добротные ливреи.

— Ах, какие туники! — вскакивая со стула, обомлел Фарий. — К нам в гости пришли патриции?

— Это слуги, — сухо пояснил дух.

Расторопные парни бросились выполнять свои прямые обязанности, а комедиант, когда к нему приближались симпатичные официанты, не переставал ощупывать их одежды, чем вызвал резкое недовольство Онорины, почувствовавшей себя обманутой.

— Ешь, дорогой, — попросила я любителя красочных лакейских прикидов.

— Кушанья очень странные, — удрученно пробормотал Ставр, умудряясь пощупать штаны у невозмутимо проходящего мимо него молодого, красивого слуги.

— А ты знаешь, где находишься? — поинтересовалась я у озабоченного представителя великой нации.

— Несомненно, во дворце сенатора, достойнейшего из достойнейших, — заносчиво выставил крутой подбородок Фарий.

— Но за столом звучит французский язык! — вмешалась в разговор Онорина.

— Странно, — прислушиваясь к своему голосу, поскреб в затылке дремучий итальянец, — я действительно болтаю на чужом наречии, хотя никогда не изучал его.

Хмыкнув, Мадим улыбнулся, сверкнув ослепительно белыми зубами.

После завтрака единственная подружка схватила меня за руку и потащила в сад. Там, в беседке, на берегу озера, я наконец-то обняла славную француженку:

— Это ты нашла Дегрэ, чтобы он освободил меня из лап убийцы? — наслаждаясь покоем волшебного парка, осведомилась я.

— Да, но ваша покорная слуга чуть не опоздала, хотя переполошила всю полицию, — с восхищением огляделась по сторонам Онорина.

— Прислужники маньяка могли убить тебя, дорогая, — покачала головой я.

— Знаю, я и готовилась к смерти, — по-кошачьи фыркнула девушка. — Негодяи бросили свою жертву на произвол судьбы, даже не развязав ей руки и ноги.

— Что же спасло тебя? — ахнула я.

— Проезжий крестьянин, — невольно всхлипнула бывшая служанка. — Он возвращался домой из соседнего селения, где играли пышную свадьбу. Добрый человек довез меня до Парижа, даже не потребовав платы за проезд.

— Что стало с бравым сержантом и мушкетерами, пришедшими мне на помощь? — вопросы сыпались из меня, как пули из пистолета.

— Они живы, хотя некоторые страшно перепугались, — жарко воскликнула средневековая парижанка. — Такого урагана не помнят даже старожилы!

— Ты рассказала Фарию обо мне правду? — настороженно покосилась я на добрую самаритянку.

— Нет, — вспыхнула несостоявшаяся горничная, — он ничего ни о чем не ведает, кроме того, пожалуй, что я не замужем.

— Ставр не знает, что находится в семнадцатом веке в гостях у призрака? — не поверила своим ушам я.

— Не имеет ни малейшего понятия, — кивнула моя единственная подруга. — Ты улетишь к себе, Алиса?

— Да, — мечтательно улыбнулась я.

— А как же Мадим?

Я пожала плечами.

— Ты любишь его? — продолжала допытываться любопытная Онорина.

— Не знаю, дорогая, — вздохнула я. — После встречи с Иисусом я сомневаюсь в своей любви к духу, в характере которого жестокость и эгоизм занимают главенствующие места.

— Ты видела Бога, Алисонька? — уже не чему не удивляясь, оживилась Онорина. — Умоляю, расскажи о нем.

И тогда я поведала про свои злоключения. Приоткрыв рот, она внимательно слушала, изредка ахая и хватаясь пальцами за покрытые мелкими кудряшками виски, а после рассказа обвила меня крепкими руками и заревела.

— Успокойся, — по-матерински гладя ее густые волосы, попросила я, — теперь все позади, и несчастная скиталица скоро вернется домой.

— Мне жалко Христа! Я хочу с тобой, — еще сильнее зарыдала бедняжка, — я не смогу без тебя!

— Как — со мной? — оторопела я, проигрывая в уме различные варианты жизни средневековой крестьянки в современном мегаполисе. Онорина — владелица небольшой фермы, служанка у олигарха, дворник, горничная в гостинице, уборщица в магазине. Кем же еще может работать моя юная подопечная? Но я не хочу ей такой судьбы!

— Ты останешься здесь, — как можно мягче сказала я.

Мы встали с уютной лавочки и медленно побрели к возвышающемуся среди небольших хозяйственных построек величественному замку.

Ожидающий нас на скамейке хозяин дворца курил раритетную трубку и заметно волновался.

— Алиса, я надеялся, что теперь-то ты никуда не будешь исчезать! — резко поднимаясь на ноги, воскликнул он.

— Даже в туалет? — ядовито поинтересовалась я. — Зачем ты вдыхаешь в себя табак, дорогой? Это вредно!

Он засмеялся, околдовывая окружающее пространство раскатистым смехом и ровным блеском жемчужных зубов.

— Вот кому бы рекламировать зубную пасту, — внезапно пришла мне в голову невольная нелепая мысль.

— Теперь ты моя и никогда, никогда не останешься без любви и защиты Страшной Силы, — провожая взглядом француженку, заявил Мадим. — А наркотические вещества не оказывают на меня отрицательного воздействия, потому что я не имею материальной оболочки.

— Хочу домой, — каждой клеточкой своего тела ощущая физическую притягательность фантома, прошептала я.

— Ты дома, любимая, — обнял меня за талию Повелитель Стихий.

— Мой дом там, где дети и внуки, — содрогаясь от его внезапного прикосновения, пробормотала я.

— В замке всем хватит места, родная, — чмокнул меня в висок элементал.

— Но я хочу в двадцать первый век! — отстраняясь от обольстителя, простонала я.

— Там плохая экология, там шумно и неуютно, — в перерывах между страстными поцелуями сообщило всезнающее привидение.

— Это — мой век, Мадим, это..

— Я подумаю, — скрипнув зубами, перебил меня дух, — а, впрочем, пойдем обедать.

За столом было весело. Посол великой Римской империи в средневековом королевстве комично рассказывал байки из своей богатой приключениями жизни. Онорина отчаянно кокетничала с античным артистом. Я, не жалея красок, описывала пир, устроенный Калигулой для местной знати. Даже хозяин дома улыбался, глядя на расшумевшуюся компанию. Все вели себя так, будто ничего плохого в их жизни и не было. Только вышколенная прислуга казалась невозмутимой, хотя, может быть, только казалась.

А потом разгоряченные от выпитого вина, довольные интересной беседой, мы побрели на зеркальное озеро. Фарий затащил Онорину на одну из стоящих возле берега лодок, предоставляя в наше пользование вторую.

— Ты скоро увидишь своих ненаглядных детей, — налегая на весла, проговорил всемогущий дух, — но Страшная Сила полетит с тобой.

— Само собой разумеется, — не представляя путешествия во времени и пространстве без всемогущего элементала, льстиво провещала я.

— А там ты выйдешь замуж, — милостиво сообщил мне свое царственное решение Повелитель Стихий. — За меня. С регистрацией брака.

— И где же мы будем проживать? — невольно ахнула я. — В одной квартире с Сергеем и его полюбовницей?

— В настоящее время Смирнов не обитает в твоих апартаментах, — нахмурил брови будущий господин Ветров.

— И где же нынче жительствует бывший супруг? — несмело поинтересовалась я.

— В доме своей молодой жены, — взглянул на безоблачное небо Мадим.

— Он снова женился, — обреченно констатировала факт я.

— Да, — метнул на меня испытывающий взгляд Страшная Сила.

Мне стало не по себе. Обстоятельный, умный, ранее предельно преданный мне Серега, игнорируя мнения потомков, меняет женщин словно перчатки, при чем меняет их официально, нещадно штампуя странички в паспорте. Более чем странно!

— После гигантского замка крохотная квартирка в шестьдесят квадратных метров не устроит графа де Виронна, — усмехнулась я.

— В чем дело, любимая? — встрепенулся Повелитель Стихий. — Самая очаровательная жена на свете будет жить в сказочном дворце!

Вздох вырвался из моей груди, заставив насторожиться настырного кавалера.

— Ты еще не полюбила меня, Алиса? — вонзая в меня черные, жгучие зрачки, загрустил он.

Водная гладь поражала воображение: нигде ни рыбки, ни травинки, ни водоросли. Даже бабочки и букашки обходили стороной озеро, просвечивающееся на всю глубину, до самого золотого песка.

— Это дистиллированная вода, — опуская ладони за борт лодки, подытожила я, — и какая же она теплая!

— Нет, серебряная, — печально ответил Мадим, — потому здесь и не водится живность.

Фарий и Онорина, примостившись рядышком на маленьком суденышке, витали в заоблачных высотах. Они ворковали, словно голубки, сжимали друг другу руки, смеялись чему-то, распевали любовные песенки. Артист, вскинув кудлатую голову, выразительно читал древнеримские стишки на чистейшем французском языке:

— Стройную девушку вместе со мною вы, Музы, воспойте, Если за что вы беретесь, Богини, то все удается!

— Кто написал эти восхитительные строки? — спрашивала раскрасневшаяся жительница средневековья.

— Феокрит, — отвечал довольный комедиант и кокетливо подбоченивался, чтобы продемонстрировать глупой, восторженной аборигенке красивый античный профиль:

— Эх, кабы мог обладать я неслыханным Креза богатством! — после небольшой паузы высокопарно выкрикивал итальянец. — Я Афродите бы в дар нас обоих из золота отлил!

— Тоже Феокрит? — бросая пламенный взгляд на профессионального чтеца, интересовалась польщенная Онорина.

— О, моя птичка неплохо разбирается в поэзии великой Эллады! — удовлетворенно потирая руки, надрывался циркач.

«Птичка» весело смеялась и закрывала личико сиреневым шелковым платочком.

А Мадим злился, кусал чувственные губы, щурил черные глаза. Изредка он поглядывал на меня, ожидая признаний в любви и благодарности за спасение. Но их не было. Мысли мои витали около родного дома, возле повзрослевших детей и незнакомых внуков.

— Что делать, — угрюмо размышляла вечная пленница, — что предпринять, чтобы он отпустил меня на родину? Выйти за него замуж? А что, если дух, однажды рассердившись на жену за какую-нибудь небольшую оплошность, разорвет ее на мелкие кусочки? Сумасшедшая любовь Повелителя Стихий принесла мне много горя. А сколько неописуемых неприятностей может доставить его разрушающее раздражение? Элементал очень красив. К своему великому ужасу я не могу оторвать взгляда от его соблазнительного тела, но душа его — жестокая стихия, не умеющая щадить никого.

— Я умею щадить тех, кого люблю, — эхом откликнулся Страшная Сила.

— Ах, да. Я успела забыть, что ты читаешь не только по губам, — растерялась я. — Но Ваше Сиятельство может рассердиться на супругу за не вовремя поданный обед, за поздний приход домой, за слово, которое пришлось некстати.

— Я прощу тебе все, только не прогоняй меня, Алисонька, — совсем по-человечески попросил меня фантом.

Лодка остановилась, а затем без помощи весел быстро прибилась к берегу. Красивый мужчина в темном бархатном камзоле неожиданно обнял мои колени. В то время, когда сильные ладони искусителя гладили мои внезапно отнявшиеся ноги, требовательные губы его рывком приблизились к моему рту. Проворно он схватил меня на руки и, минуя удивленную парочку, понес в замок. Не осознавая, что делаю, я замкнула пальцы на шее Повелителя Стихий, пытаясь стать одним целым с этим прекрасным станом, которое начинало постепенно всасывать в себя свою желанную жертву.

— Ах, будь что будет, — чувствуя незащищенность перед его страстью, подумала я, — бесполезно сопротивляться любви. Будь, что будет.

Шелковые покрывала, покорные воле всесильного Хозяина, безропотно полетели на пол и устлали его голубым тончайшим покрывалом. Нежная музыка ласковыми струями полилась из окружающего пространства и подняла нас на своих волнах высоко над разобранной постелью к хрустальной люстре, серебристый перезвон которой внезапно напомнил мне долгожданный Новый год, искристое шампанское и пушистую елку.

— Любимая, — прошептал Страшная Сила, наркотическим туманом обволакивая свою возлюбленную, — не бросай меня, любимая.

— Никогда, — ответил мой рот, наслаждаясь сладкими поцелуями духа, — никогда.

А за окном древнего замка запел сладкоголосый соловей, усердно исполняя прихотливый заказ своего могущественного повелителя. Он пел о вечной любви, дающей право на необдуманные поступки, он шептал о радости обладания любимым существом, он провозглашал рождение и жизнь, предоставленные как божественное испытание каждой бессмертной душе. А за окном радостный смех молодой пары оповещал о появлении на свет нового чувства, внезапно возникшего между прелестной француженкой из сентиментального семнадцатого столетия и мужественным гражданином суровой Римской империи, еще недавно дававшим представления в многострадальной Иудее, погубившей своего Бога.

Аромат сирени и черемухи, принесенный ласковым ветерком, ворвался в нашу комнату и фейверком поднялся к потолку: мой любимый аромат. Воздушные волны закачали нас на невидимых качелях и вынесли в раскрытое окно, где невесомые сумерки стыдливо накрыли от посторонних взоров обезумевших любовников незримым эфирным одеялом.

— Алиса, — зашептали страстные губы моего коварного возлюбленного, — моя Алиса.

ГЛАВА 35. ЭЛЕМЕНТЕРЫ.

— Летим, — целуя меня, решительно сказал Мадим на следующее утро. — Велю лакеям приготовить сундук с шелковым бельем и атласными покрывалами, так как в вашем отвратительном веке нет качественных изделий.

— А как полетит тяжеленный ящик, битком набитый фирменным барахлом? — нетактично поинтересовалась я.

— Страшная Сила в состоянии поднять даже Пизанскую башню, — похвастался мой возлюбленный.

— Тогда, вперед, — предвосхищая скорую встречу с незнакомыми внуками, оживилась я.

Фарий и Онорина стояли поодаль и настороженно внимали нашему диалогу.

— Возьмите нас с собой, пожалуйста, — заканючили они дуэтом, улавливая взгляд хозяина, мимолетом брошенный в их сторону. — В Алисином веке, полном опасностей и страстей, верные люди вам очень пригодятся.

— Когда-нибудь мы вернемся сюда, — чуя раздражение, исходящее от Страшной Силы, обнадежила я влюбленных.

— Пойми, дорогая подруга, нас разделят не только мили, но и века, — театрально заламывая руки, высокопарно продекламировала француженка.

«Школа Фария», — успела подумать я, моментально переключаясь на раритетные подарки, которыми могла бы обрадовать своих близких.

— Алиса, все готово! — нервничая, крикнул жених. — Можешь попрощаться с садом!

Да, я действительно хотела попрощаться с парком и озером. Если бы замок находился около нашего города, какое было бы счастье жить в нем: главное, никаких соседей, ломающих твой режим по своему усмотрению. Особенно тяжело обитать в домах общего пользования «жаворонкам», мечтающим лечь в постель в девять-десять часов вечера, так как обычно в это время включаются все мыслимые и немыслимые земные звуки: орет разномастная музыка, гнусавят переводчики иностранных фильмов, перекрикиваются глуховатые мужья и жены, скачут бешеные, не привыкшие к режиму, дети. Замолкает всеобщее веселье только к часу ночи, а в пол-седьмого надо готовить завтрак, чтобы супруг не умер с голоду до обеда. Да и спать по утрам не хочется. Хроническое недосыпание постепенно накапливается и случается непредвиденное. Или предвиденное? Отсутствие звукоизоляции — вещь страшная.

— Мы купим свой дворец, дорогая, — проводя меня по тенистым аллеям земного Рая, коснулся губами моего уха дух.

Все когда-то заканчивается: сейчас я попрощаюсь с прекрасным замком, соловьями, товарищами по несчастью, затем поднимусь в небо и полечу навстречу третьему тысячелетию.

— Нам пора, — нежно взял меня за руку Повелитель Стихий, — вернемся к дому.

Возле крыльца никого не было.

— Где господа? — с тревогой спросила я у садовника, стоящего в почтительной позе возле цветочной клумбы.

— Не знаю, мадам, — вытягиваясь в струнку, отчеканил слуга.

— Вот паршивцы! — наблюдая мое разочарование, выругалось Его Сиятельство. — Видимо презренный комедиант и тривиальная служанка решили на нас обидеться.

— Может, поищем влюбленных? — робко предложила я.

— Ни в коем случае! — отрезал элементал. — Надо лететь!

Распахнув настежь дворцовые двери, шесть амбалов выволокли из замка огромный, украшенный резьбой, сундук, тяжело поставили его перед нами и, низко поклонившись, неспешно удалились.

— Садитесь, будущая сиятельная графиня, — с улыбкой скомандовал Мадим. и помог мне взобраться на самую верхушку ящика с шелковым и парчовым бельишком внутри.

Легко оттолкнувшись от земной поверхности, он уселся рядом и обхватил меня сильными руками, чтобы крепко прижать к груди.

— Люблю тебя, — прошептали его чувственные губы и ласково дотронулись до моей щеки.

Через секунду мы поднялись в воздух.

— Где же ты, моя Онорина? — вздохнула я, навсегда прощаясь с единственной подругой.

Путешествие на сундуке оказалось намного комфортнее, чем на руках у духа, хотя ополоумевший вихрь крутил нас так, что казалось, вот-вот откроется дверца воздушного контейнера, чтобы одарить порхающих возле нас чудовищ изысканными тряпками. Кстати, мой могущественный спутник чувствовал себя в этом урагане вполне комфортно. Он, сжимая меня в объятиях, с любопытством посматривал по сторонам, вежливо здоровался, а отдельным отвратительным сущностям делал комплименты. Я, игнорируя тошноту, вызванную видом местного населения, тоже попыталась завести необременительные знакомства, только вредные аборигены, летящие чуть ли не в одном направлении с нами, шарахались от любовницы Страшной Силы, как от прокаженной.

— Они боятся людей? — спросила я общительного соседа по транспортному средству.

— Они не любят людей, — улыбаясь, ответил он.

— Почему? — удивилась я.

— Многие из них сами жили в человеческом обличье, — кивая какой-то бледной медузе, показал зубы Повелитель Стихий.

— Это элементеры? — ужасаясь виду осьминога, плывущего вслед за нами, уточнила я.

— Да, — усмехнулся дух. — Элементалов здесь очень мало, и они не так некрасивы.

Мимо, сотрясаясь как осенний листок, промчался худосочный мужик с длинным пунцовым носом, дрожащими пальцами стараясь схватить скачущую козлом бутылку с вожделенной водкой. Но хитрая емкость, виляя аппетитным задом, не поддавалась целеустремленному охотнику. Мужик громко стонал и умолял ветреную разбойницу вернуться в его пылкие объятия: бесполезно. Бессердечная скакунья никак не желала реагировать на слезы ревностного поклонника.

— Привет, Антон! — помахал ему перчаткой граф.

— Привет, братан, — фамильярно отмахнулся преследователь и продолжил свое увлекательное занятие.

Тощая, ярко раскрашенная девица в неглиже нагло приставала к пролетающим в другом направлении лицам кавказской национальности. Но лица игнорировали ее настойчивые заигрывания, усиленно подсчитывая денежные купюры, выскакивающие из их цепких рук с быстротой крылатых ракет.

— Как же это так? — расстраивался один из знойных южан, пытаясь вцепиться в вертлявые хвосты улетающим «гринам». — Мы столько лет их копили!

— О-о-о! — подпевали вожаку чернявые красавцы. — Куда же вы, дэнэжки?

— Не хотите развлечься, господа? — обнажая впалую грудь, бросилась на богатеньких представителей мужского пола потусторонняя путана.

— Убэри бородавки, телка, — возмутились беспардонным поведением озабоченной элементерки предприимчивые отпрыски ближнего зарубежья, не беспричинно обожающие необъятные российские просторы.

— Прекрасно выглядишь, Наташа, — крикнул Мадим воздушной проститутке.

— Спасибо, сударь, — засияла она, доставая из кармана крохотной юбчонки маленькое зеркальце, чтобы вновь обозреть в нем поношенное лицо, лишенное малейшей привлекательности, — но здесь мои ласки никому не нужны!

Отвергнутая жрица любви беззвучно заплакала, прикрывая рыбьи веки высохшими синими кулачками.

За здоровенным детиной пивной наружности летала шустрая маленькая бабенка и, угрожающе размахивая топором, надрывно орала:

— Убью!

Вытаращенные от страха глазищи обросшего щетиной гориллы указывали на то, что он действительно безумно боится щуплой озлобленной тетки.

— Похоже на комедию, — злорадно засмеялась я, — и достаточно потешную.

— Но не дай Бог никому попасть в эту потешную комедию, — пытливо вглядываясь в мои зрачки, отозвался граф.

— И где приземлится наш сундук-самолет? — продолжала я перекрикивать резкие неземные звуки.

— В твоей гостиной, — спокойно ответил дух, — но не беспокойся: мы не разрушим крышу, никого не задавим и не испугаем, так как в квартире пусто, если не считать бездельника Карлоса и злыдню Марго.

— Почему ты не любишь их, дорогой? — расстроилась я.

— Потому что они терпеть не могут меня, — хмуря густые брови, проворчал Страшная Сила.

Да, это было для меня новостью.

Земля приближалась с космической скоростью, превращаясь из футбольного мяча в огромную плоскую лепешку.

— Сейчас разобьемся! — вцепляясь во всесильного спутника, в ужасе заорала я.

— Закрой глаза, — втягивая в себя мое тело, хладнокровно посоветовал Повелитель Стихий.

И я закрыла глаза. А когда открыла их, то заплакала от радости. Знакомая небогатая обстановка, раскачивающаяся от ног верхних соседей люстра, разбросанные по углам вещи, а посреди всего этого великолепия — сияющий Карлос, позади которого маячила загадочная черная кошка.

— Алиса! — хватая меня за руки, зарыдал верный толстячок. — Где же ты так долго пропадала, Алиса?

— Я расскажу тебе обо всем, милый, — обнимая преданного друга, всхлипнула я, — но только потом. А сейчас поведай: как вы тут без меня жили?

— У Алины — сын Алешка. У Олега — дочка Аленка. Им уже больше года, — патетично возвестил домовой, стараясь обнаружить в моем лице хоть малейшее удивление.

— Больше года? — оправдывая его надежды, изумилась я. — Но я отсутствовала около двух месяцев! Сейчас, по моим подсчетам, должен быть февраль.

— Время сжимается и разжимается, стоит Страшной Силе только захотеть этого, — метнул на Мадима уничтожающий взгляд Жемчужный.

— И кто-то очень постарался его сжать или разжать, — ласкаясь о мои ноги, с готовностью промяукала Марго. — Кстати, сейчас середина апреля.

Я нагнулась и погладила догадливую кошку.

— Как дела и здоровье у детей и внуков? — поинтересовалась блудная мамаша у нехозяйственного американского дядюшки.

А еще говорят, будто домовые похожи на своих хозяев, или наоборот — хозяева похожи на своих квартирантов.

— Слава Богу, — просиял Карлос, — у них все нормально.

— Почему в квартире такой бардак? — оглядываясь по сторонам, нахмурилась я.

— Так Сергей собирал свои вещи, чтобы снова уйти от тебя, — осуждающе покачал головой Карл Жанович.

— К кому? — зачем-то спросила я.

— К какой-то смазливой девице, вроде секретарше, — сморщила носик кошка.

— Вольному — воля, — ловя на своей особе испытывающий взгляд жениха, вздохнула я. — И вы больше года жили в неубранном помещении?

Шмыгнув носом, Карлос опустил глаза и стал заинтересованно рассматривать малые и большие соринки на вольготно раскинувшемся в гостиной старом шерстяном ковре.

Я усмехнулась и, памятуя о том, что со мной прилетел будущий супруг, направилась к холодильнику, надеясь найти в нем что-нибудь съестное.

Но съестного не было, только в дальнем углу агрегата валялась засохшая морковка.

— Сбегать в магазин? — услужливо поинтересовался материализовавшийся рядом домовой.

— Конечно, — хмыкнула я. — Но чем ты кормил бедную Марго?

— Мы с ней ходили по ресторанам, — похвастался раскрасневшийся Жемчужный.

— И кошку пускали в приличные заведения? — с сарказмом рассмеялась я.

— Маргарита находилась за пазухой, — обрадовался моему хорошему настроению Карлос, — и получала самые лакомые кусочки.

— Не ври, — потягиваясь, фыркнула оскорбленная котяра, — лучшие куски ты съедал сам.

— Не надо ссориться, — поворачиваясь всем корпусом к предательнице, миролюбиво предложил Карл Жанович, — Ну, я пошел. Пока на свете существуют наркоторговцы, славный род Смирновых не умрет с голода.

— Они до сих пор милостиво снабжают тебя деньгами? — язвительно осведомилась я.

— Кто бы их спрашивал! — заговорчески подмигнул мне потусторонний ворюга. — Пока!

Неприязненно рассматривая неприбранную, бедно обставленную квартиру, Повелитель Стихий молчал.

— Нам нужна прислуга, — брезгливо проводя ладонью по пыльной поверхности обеденного стола, безапелляционно заявил он.

— А куда делась твоя сверхъестественная сила? — удивилась я. — Во Франции ты и не вспоминал о лакеях.

— Это было во Франции, — поморщился господин граф.

Вздохнув, я начала расталкивать вещи по своим местам.

— Давай пропылесошу, — поморщилось Его Сиятельство, неуверенно обхватывая привыкшими разрушать руками свирепо рычащий, но безобидный агрегат.

Встав на задние лапки, Марго цепляла острыми коготками разбросанную одежду и складывала ее в кучку, чтобы потом мне удобнее было убирать ее в шкафы.

И тогда дух включил пылесос. Тот, обрадованный всеобщим вниманием, радостно взвизгнул и загудел, добросовестно всасывая в голодную пасть то, что безвольно валялось на полу около года. Кто-то неистово забарабанил в дверь. Поглядев в глазок, я убедилась, что в коридоре пусто.

— Верхним соседям не нравится шум? — спросила я озабоченную уборкой дома кошку.

— Они шумят сами, — утомленно присаживаясь на задние лапки, отмахнулась она. — Теперь Трухлявины, упиваясь до собачьего состояния, обходятся без гостей.

— Следовательно, нам не грозит тишина, — удрученно протянула я.

— Ну, это мы еще посмотрим, — сдвинув сундук, чтобы пропылесосить за ним, погрозил потолку пальцем Страшная Сила.

И снова барабанная дробь разорвала наступивший было покой.

— Наверное, пришел Карлос, — решила я и пошла запускать его в дом.

Но в коридоре никого не было.

— Что за чертовщина, — растерялась я и нечаянно взглянула на резной ящик.

— О, всемогущий Зевс, освободи безвинных пленников! — отчаянно завопили из импровизированного транспортного средства.

Отшвырнув ни в чем не повинного металлического помощника по хозяйству, взбешенный Повелитель Стихий бросился к крылатому контейнеру, рывком открыл его и обнаружил вместо парчовых тряпок двоих жалких, перепуганных безбилетников.

— Онорина! — бросилась я к подруге, цепляющейся за покрывшегося холодным потом Фария. — Как я рада, что снова вижу тебя!

— Уберите это дикое животное, ревущее, словно Эриманфский вепрь, — трясущимся подбородком показал комедиант на безобидный аппарат для уничтожения пыли.

Боже! Он говорил на чистейшем русском языке. Впрочем, стоит ли вообще чему-то удивляться.

— Пошел вон! — рыкнул на него граф, собираясь продолжить недостойное аристократа лакейское занятие.

— Я вымою полы сама, — сориентировавшись в обстановке, выхватила у меня швабру бывшая служанка.

Для вида поупиравшись, я провела трудолюбивую гостью в ванную. Та осторожно пощупала горячий полотенцесушитель, а когда я открыла кран с водой, то подпрыгнула от неожиданности.

— Подумаешь, водопровод! — раздался за спиной дрожащий голос римлянина. — Даже в варварской Иудее было сие сооружение.

Набрав воду в ведро, француженка стала молча драить полы. Между тем, вельможа закончил свою работу и пошел мыть руки. И тут явился Карлос, нагруженный пакетами со всевозможными продуктами. Чего в них только не было: куры-гриль, копченая семга, колбасы, сосиски, сыр, красная и черная икра, мясные и овощные консервы, бананы, парниковые помидоры, огурцы и даже большой красивый ананас.

— В нашей семье пополнение? — насквозь прошивая оценивающим взглядом принесенные харчи, удивился домовой.

— Мы, так сказать, решили с подругой, м-м-м, погостить у Алисы, так как очень любим ее, — подлизывающимся тоном пробасил смутившийся артист.

— А разве в гости ходят не по приглашению? — осведомился Жемчужный, будто его самого я когда-нибудь уговаривала жить под одной крышей.

— Это мои друзья, — заступилась я за несчастных, чувствующих на своих спинах пронзительные выстрелы жгучих зрачков Повелителя Стихий.

— Хорошо, — сдался Карлос, — тогда пойдемте угощаться.

Онорина, тщательно прибрав в доме, бросилась накрывать на стол. Предприимчивая Марго, мгновенно почувствовав к ней симпатию, стала тереться об ее ноги, выпрашивая аппетитные кусочки курицы.

— А сейчас, — домовой сделал хитрые глаза, — а сейчас… я вынимаю из широких штанин..

«Он знает Маяковского»? — промелькнуло в моей взбудораженной голове.

Жестом фокусника Жемчужный выудил из кармана бутылку самой обыкновенной паленой водки с плохо приклеенной этикеткой.

— Что это? — оглядываясь на обозленного Страшную Силу, испугалась я.

— Надо же отметить встречу, — заметив мой испуг, расстроился Карлос.

— Ладно, — нехотя согласилась я, — пейте, кто сможет, только не отравитесь.

Мадим отвернулся, давая понять окружающим, что сей плебейский напиток не для утонченного графского желудка, Фарий же чрезвычайно заинтересовался неизвестной ему ранее прозрачной жидкостью.

— Это вино? — вертел он в руках ядовитый презент от самогонщиков. — Видно, Дионис, хвала богам, научился делать и прозрачные вина. Ах, какая красивая бутыль!

Римлянин и домовой чокнулись.

— А-а-а! — хватая ртом воздух, заорал Ставр, и из его великодержавных глаз потоком полились слезы.

— Совсем недурственно, — озадаченно рассматривая злодейку с наклейкой, шмыгнул носом Жемчужный и заботливо похлопал по спине моментально осоловевшего собутыльника.

Косясь на оживленных пьянчужек, нынешний Максим Анатольевич поманил меня за собой и ушел в спальню, сохранившую тепло прежнего хозяина.

Я неохотно поплелась за ним, мечтая наконец-то позвонить детям. Онорина, напрасно надеясь проконтролировать выпивох, осталась наедине с хмельными мужчинами. Марго, настойчиво набиваясь в подруги француженке, преданно присела у ее ног.

Резкий телефонный звонок заставил вздрогнуть веселую компанию.

— Алло! — кричала на том конце провода моя доченька. — Мама, неужели ты приехала?

— Да, родная, — отчаянно сжимая в руках трубку, заплакала я, — а как ты об этом узнала?

— Я звоню тебе каждый день, — продолжала кричать Алиночка. — Алешка уже подрос: сидит, ходит, разговаривает.

— На кого похож мой внук? — всхлипнула я.

— На папу, — оживилась моя кровиночка. — Кстати, мамочка, я сейчас беру в охапку сынулю и еду к тебе. Ты хочешь увидеть его?

— Конечно, милая, — глотая никчемные слезы, нервно рассмеялась я.

Дочка отсоединилась.

И как, скажите на милость, представить мне эту разномастную компанию своей девочке? Ну ладно, Карлос — американский дядюшка, а остальные?

— Я исчезну, — хмурясь, пообещал Мадим.

— Куда? — облегченно вздохнула я.

Горько усмехнувшись, Повелитель Стихий превратился в небольшое дымчатое облако.

ГЛАВА 36. ПОДАРОК ДЛЯ АРИСТАРХА.

И он исчез, даже не попрощавшись со мной. Не прошло и десяти минут, как прибыла Алиночка с моим внуком. Ясноглазый, темноволосый мальчуган явно робел перед своей новоявленной бабушкой, так как совершенно не знал ее. Многочисленные мои попытки развеселить малыша увенчались полным крахом. Он с любопытством посматривал на неизвестную тетю, обиженно пыхтел и не давался ей на руки. Конечно, чему удивляться, в самое трудное для дочки время я загорала во дворце у Тиберия и посещала пиры в триклинии! Алинка же радовалась моему приезду, как малое дитя.

— Позвольте представить троюродного брата вашей мамы Фария Ставра, — шаркая толстенькой ножкой, напыщенно произнес домовой.

— Очень приятно, — доверчиво улыбнулась обманутая дочурка.

— А это его невеста — Онорина, — продолжал вешать ей лапшу на уши старый обманщик.

— Здорово! — пришла в восторг доченька. — А вы очень фотогеничны, мисс.

— Что, что? — не поняла бывшая служанка.

— Вы можете стать моделью, — торжествующе улыбнулась Алина.

— Кем, кем? — не унималась средневековая прислуга.

Красавица моя недоуменно посмотрела на несмышленую девицу и вежливо промолчала.

Чтобы положить конец всеобщему замешательству, Карлос бросился к телевизору и щелкнул пультом. О, лучше бы он этого не делал!

Узрев на экране ящика морской пейзаж, а на фоне пейзажа говорящую голову Николая Дроздова, гражданин великой Римской империи икнул и подавился слюной. Онорина, предупрежденная мной о том, что в двадцать первом веке много загадочного и непонятного, отнеслась к живой картинке гораздо спокойнее, хотя с большим, чем полагается интересом стала рассматривать немолодого ведущего.

— Какой приятный мужчина, — томно проговорила она, очарованная его необычайной осведомленностью.

— Но он не так уж и юн, — покосился на нее комедиант.

— Ну и что? — пожала плечами «невеста». — Зато умный.

— Это передача «в мире животных», — просветил гостей из прошлого Карлос.

На экране замелькали реки, леса, поля, луга, где прыгали, ползали, скакали и летали многочисленные представители животного мира. Забыв обо всем на свете, господин Ставр впился сверкающими глазами в телик, не уставая громко выражать свои искренние переживания:

— О, боги, боги! — кусая ногти, орал он. — Как велик мир! И как красив! Но когда же этот мудрец покажет нам Страну Ночи? Попроси его об этом, Алиса.

— Крайний север? — скорчив шаловливую рожицу, поинтересовалась Алина. — Попроси ты Дроздова, мама, он тебя сразу же послушается.

— А почему бы и нет? — уловив в голосе «племянницы» иронию, вспыхнул самозваный дядюшка. — Край земли, где живут сестры Горгоны, называется у вас крайним севером?

— А кто такие Горгоны? — озадаченно осведомилась дочка. — Певицы, как сестры Зайцевы, или актрисы?

— Для комедианток они слишком страшны, — глубоко задумываясь, отозвался римлянин, — а для певиц — безголосы.

— Так чем же они знамениты? — вздернула брови моя девочка.

Отчего я не читала ей книги по греческой мифологии?

— Они умеют летать и шипеть, — удивленно распахнул глаза Ставр.

— А, злые летчицы, — приготовясь услышать что-нибудь интересное, разочаровалась Алина. — Но у нас, в России, на крайний север летают только мужчины.

— Видимо у Персея и Андромеды народилось много мальчиков, — хитро прищурился любитель эллинских сказаний. — Кстати, как поместилась эта умная голова в небольшой ящик?

Дочка недоуменно взглянула на меня и украдкой покрутила указательным пальцем возле виска. Алешка удивился и от удивления заплакал.

— Не плачь, деточка, — протянула к нему добрые руки Онорина. — Иди ко мне, маленький.

И мой щепетильный внук, придирчиво оглядев нежданную няньку, с важностью наследника королевского престола пересел к ней на колени.

— Где Артурик? — постаралась я отвлечь от странного «родственничка» не в меру развеселившуюся Алинку.

— Уехал с Катюшей по делам, — уже открыто потешаясь над лучшим лицедеем великого Рима, прорыдала от смеха лапонька.

— Я сказал что-то комичное? — растроганно улыбнулся польщенный пристальным вниманием к своей персоне Фарий. — Еще бы, я же — комедиант!

— Вы — артист, как Галкин? — неожиданно успокоилась хохотунья. — Вы снимаетесь в кино?

Раздался звонок в дверь, во время трели которого господин Ставр попытался залезть под стол. На пороге стояли Олег с женой и ребенком, очаровательной девочкой, очень похожей на меня.

— Привет, мама, — чмокнул меня в щеку невозмутимый сын. — Что-то ты долго зажилась в Штатах.

— Она не могла приехать раньше, — живо заступился за плохую бабушку домовой, — так как очень сильно болела.

— Чем? — испугались детки.

— Малярией, — почесал котелок Жемчужный.

— Где же она подцепила эту экзотическую болезнь? — подозрительно покосилась на фантазера Оля.

— О, там каждый второй болеет малярией, — радостно поведал ей Карлос.

— Ничего себе, а еще цивилизованная страна! — присвистнул Олег.

— Бедная мамочка! — ахнула Алина.

— И чуть не попала на речку Стикс, — поддержал домового римлянин, — чтобы на лодке Харона отправиться в царство Аида.

— Неплохо знаете греческие сказки! — ехидно подытожил наследник. — Простите, не расслышал, кем вы работаете?

— Комедиантом, — с гордостью заявил Фарий.

— Артистом, — с усмешкой поправил Ставра первенец. — Неплохая профессия. И где же вы снимались?

— Меня снимали в Риме, Иудее, Элладе, — волнуясь, начал загибать пальцы римлянин, — в Сирии, Индии.

— Совсем неплохо! — оживились дети. — Вы, видимо, очень богаты.

— Давайте пить чай, — торжественно устанавливая на столе торт, перебил щекотливую беседу домовой. — Вот, только что купил в супермаркете.

— Когда успел? — косясь на американского дедушку, ахнула Алиночка.

Между тем Аленушка, обвив ручонками мою шею, трогательно прижалась ко мне. И тогда я почувствовала себя такой счастливой, какой не была, наверное, никогда.

— А Гитлер не будет против, если я стану давать представления в вашем городе? — проглатывая большой кусок «нарады», выдал комедиант.

— Не будет, — давясь красной розочкой, заквакала от смеха наследница.

— Ура! — обрадовано завопил Ставр. — Теперь-то я уж точно разбогатею!

— Обязательно, — услужливо поддакнул сын, недоуменно прокручивая в уме связь между эксцентричным фюрером и благосостоянием троюродного братца мамы. — За разрешением на индивидуальную трудовую деятельность вы отправитесь к Гитлеру в ад, то есть, в Страну Ночи?

— Он умер? — расстроился Фарий. — Как же я теперь без него буду зарабатывать сестерции?

— Без него вы заработаете рубли. Или доллары. Или евро. Или шекели. Или драхмы. Но братерции — никогда, — пряча блуждающую улыбку в уголках губ, авторитетно пояснил Олег.

— Ужасно, — пригорюнился римлянин, — мне очень жаль Гитлера.

Наверху загрохотали. Одновременно вздрогнув, гости из прошлого удивленно задрали головы к потолку.

— Мариша с Володей празднуют очередной праздник — среду, — потирая ладошки, захихикал Карл Жанович.

— Неужели Аристарху нравятся бесконечные пьянки? — поразилась я.

— М-м-м, привык, — мяукнула Марго.

— Что? Что? — спросили у нее дети.

— Мяу, — ответила кошка.

— Вы знаете, мне показалось., - начала Алина.

— Не обращай внимания, — перебил ее Жемчужный. — А теперь расскажите маме, как вы без нее жили.

И тогда, перебивая друг друга, Олег с Алинкой начали выкладывать мне все, что произошло с ними в отсутствие непутевой родительницы. Роды у девочек прошли хорошо. Малыши ни разу не болели. Папа ушел к какой-то девчонке, а потому они перестали с ним видеться и очень не хотят лицезреть разлучницу. А в общем-то, все хорошо, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо.

Я же, отлично понимая, что грешу, вдохновенно врала им про Штаты, отчаянно напрягая память, чтобы вспомнить отдельные американские фильмы, из которых могла бы выудить о великодержавной Америке мало-мальски полезную информацию. Но как назло суматошные штатовские картины напрочь выпорхнули из забывчивой головенки «лягушки-путешественницы», кроме, пожалуй, прославленных «Унесенных ветром». Поразмышляв немного о судьбе эгоистичной красавицы Скарлетт, я зачем-то рассказала честной компании про эксклюзивный пир в триклинии, попутно объяснив непосвященным, что капризная богема Нью-Йорка именно так проводит свое свободное время, чем очень удивила всезнающего Олега. Опустив пышные ресницы, Онорина тискала Алешку и молчала, помогая мне своим молчанием самозабвенно лгать. Фарий же вертелся как на иголках и всячески пытался прервать мой рассказ каким-нибудь неуместным уточнением. Время от времени догадливая француженка ставила свою очаровательную ножку на грубую кожаную сандалию не в меру болтливого римлянина, на которую, слава Богу, пока еще не обратили внимания дотошные жители третьего тысячелетия.

Славные мои внуки утомились и начали плакать.

— Пора домой, — поднялся из-за стола Олег.

Алина и Олюшка, натягивая одежки на уставших малышей, встали вслед за ним. Я поцеловала Алешку и Аленку, обняла их родителей.

— А теперь вы приходите к нам в гости, — заулыбалась гостеприимная доченька, — завтра Артурик будет дома.

— Все-таки ты, мать, того, — замялся сын, останавливаясь у открытой двери, — что-то напутала.

Мы снова остались одни: домовой, средневековая служанка, современник Иисуса Христа, говорящая кошка и путешественница во времени.

— Зачем ты соврал детям, что я болела малярией? — сердито спросила я у Карлоса. — Такой болезни в цивилизованных странах, тем более в Штатах, давно уже нет.

— Я прочитал про нее в твоих любимых приключенческих книжках, — стыдливо буркнул Жемчужный.

— Ты хоть знаешь, что это такое? — покачала головой я.

— Забыл, дорогая, старость — не радость, — вздохнул Карл Жанович.

— Я старше тебя, но помню исключительно все, — материализовался в кресле Страшная Сила.

— Ты был все время здесь? — опешила я.

— Да, но мне порядочно надоел шум наверху, — угрожающе сдвинул брови красавец. — Видно, тамошний хозяин так и не смог своими силами приструнить хулиганов.

Неожиданно ураганный ветер бесцеремонно распахнул наши приоткрытые окна, что-то визжащее пролетело в неизвестном направлении, послышался пьяный рев, и наступила долгожданная тишина.

— Что ты сделал с ними, Мадим? — догадываясь природе отчаянного вопля, с тревогой прошептала я.

— Отправил в Новую Зеландию, — равнодушно пожал плечами элементал.

— Но они умрут там с голоду, — ахнула я.

— Отчего же, в их карманах лежат новозеландские доллары, на которые мерзавцы смогут купить себе небольшой домик близ Веллингтона, — усмехнулся Повелитель Стихий.

— А паспорта? — подскочила сообразительная Марго.

— К «баксам» приложены документы на имя Уильяма и Мери Скотт, а также справки о рождении их очаровательных дочек, — прищурился «граф Виронн».

— А язык? Они же не знают английского языка? — шлепнулся на диван пораженный Карлос.

— Теперь знают, зато русский забыли навсегда, — зевнул коварный фокусник.

— Подходящая фамилия, — захохотал развеселившийся домовой. — А что будет с квартирой бывших Трухлявиных?

— Договор купли-продажи лежит на столе, — безучастно указал на бумагу мститель.

Я схватила поддельный документ и нетерпеливо пробежала его глазами.

Покупателями трехкомнатного жилья улетевших в дальнее зарубежье пьянчуг значились Ставров Федор Апполонович и Ставрова Марина Ивановна.

— А это кто такие? — озадаченно поинтересовалась я.

— Они перед тобой, — кивком указывая на сладкую парочку безбилетников, пояснил предприимчивый элементал. — А вот и их свидетельство о браке да паспорта в придачу.

Сказанное еле дошло до моих милых друзей. Онорина захлопала длинными ресницами, Фарий недоуменно потер уши. Наступила длительная пауза. Затем огромная мягкая ладонь римского комедианта накрыла маленькую мозолистую ручку французской горничной. Они поглядели друг другу в глаза и впервые открыто поцеловались. На глазах у свежеиспеченных супругов появились слезы благодарности.

— Вот вам свадебный подарок, — ловким движением Мадим бросил на колени Марины Ивановны большой целлофановый пакет, через который просвечивали тугие пачки русских рублей. — Денег хватит даже на машину.

— А что такое — машина? — озадаченно пролепетал Федор Апполонович.

— Железная лошадка, — встрял в разговор Карлос. — Хотите познакомиться с Аристархом?

— С машиной? — испугался господин Ставров.

— С домовым, — с раздражением отчеканил Жемчужный.

— Самым верным другом порядочного человека.

— Хотим! — отмирая, пропищала Онорина.

— Идем! — скомандовал Карл Жанович, и охваченные неимоверным любопытством счастливые молодожены мигом убежали наверх расшаркиваться с загадочным Алмазовым.

— Прекрасно! — провожая безбилетников торжествующим взглядом, победно улыбнулся Мадим. — Теперь мы одни, если не считать вредного старика и черной бестии.

— Они останутся здесь! — посматривая на растерявшуюся Марго, заявила я. — Лучше уходи сам.

— Пойдем в спальню, я очень устал, — игнорируя мое заявление, обнял меня элементал. — Хорошо, любимая, пусть дед занимается домашним хозяйством.

— Но кто-то недавно признался, что старше Карлоса? Значит, старик ты, а не он, — подколола я высокомерного любовника.

— Сдаюсь, — рассмеялся Страшная Сила и, схватив на руки, увлек меня на давно забытую скрипучую кровать.

Ласковое плотное облако вобрало в себя мое усталое тело, чтобы напоить его силой и блаженством. Перестало существовать все.

К радости моего жениха супруги Ставровы остались ночевать в собственной квартире, где им предстояло провести первую ночь любви. Карлос, в ногах приютив кошку, тихо примостился на старом диване.

А за окном раздавались звуки двадцать первого века, к которым я привыкла, по которым скучала там, в средневековой Франции и античном Риме. Я дома, наконец- то я дома!

ГЛАВА 37. ССОРА.

Тесный темный коридор, тягучая серая мгла, тяжелые хлюпающие звуки под ногами женщины в изношенных, грязных одеждах. Безысходность. Тоска. Отчаяние.

— Алиса, спаси меня, — театрально заламывая руки, надрывно рыдает Жанна. — Мне плохо, мне очень плохо.

— Не плачь, сестренка, — медленно тянусь я к ней, — не плачь.

— Я поняла все, дорогая.

— Что? — соленая влага двумя едкими ручьями стекает по моим щекам, обильно орошая разрывающуюся от душевной боли грудь.

— Твоя единственная сестра — стерва.

— Не надо так, — стараясь обнять страдалицу, которая отодвигается от меня по мере моего к ней приближения, слезно прошу я.

— Ты простила женщину, которая всю свою жизнь ненавидела тебя? — синими губами шепчет она.

— Конечно, — трясу головой я. — Конечно.

— О-о-о! — стонет Жанна. — О-о-о! Как больно!

— О-о-о! — рыдаю я, чувствуя, как чьи-то пальцы железной хваткой вонзаются в мои плечи.

— Алиса, проснись! Что с тобой? — врывается в сон смятенный знакомый голос.

— Только ты можешь помочь бедной грешнице, — вздрагивает сестра и втягивается в жуткую черную трубу, из которой нет выхода.

Я открываю глаза. Наверное, еще раннее утро. Мадим с тревогой всматривается в мое заплаканное лицо:

— Плохой сон, любимая? — шепчет он и целует мои руки.

— Да, Жанна в опасности, и только я могу спасти ее.

— Спустишься к ней в Ад? — кривит красивые губы бессердечный дух. — И это после того, как завистница призналась, что всю сознательную жизнь делала красивой сестричке сплошные пакости?

— Кто бы говорил! — волнуюсь я. — А разве не пылкий возлюбленный поспособствовал тому, что мне пришлось скитаться во времени и пространстве? Или ты считаешь, что жительнице цивилизованного третьего тысячелетия, брошенной мужем по милости коварного любовника, было приятно лицезреть острый топор над своей головой в тюремном дворе первого века?

— Во имя любви, — раздраженно поправляет он и пытается завладеть моим непокорным ртом, — во имя любви я сделал то, что сделал.

— Так чем же твоя любовь отличается от ненависти, если она приносит сплошные страдания? — плачу я.

Повелитель Стихий вздрагивает и потрясенно молчит, а затем кладет на мой взмокший лоб горячую ладонь, и я мгновенно засыпаю.

Иисус, прекрасный и воздушный, появляется из света, мягко льющегося мне в глаза:

— Ты помнишь о нашем разговоре, Алиса? — грустно спрашивает ОН.

— Все, все помню, — заверяю я Спасителя и падаю ниц к ЕГО стопам.

— Встань, — просит Бог и тотчас поднимает меня строгим взглядом.

— Я спасу ее, — обещаю я, обретая твердую почву под ногами, — я обязательно спасу ее.

— Верю тебе, — ласково касается ОН рукой моих волос, — верю тебе.

И медленно исчезает. Последние слова Мессии тонут в сладостной музыке, струящейся из неизвестности.

Я снова открываю глаза. Ярко светит солнышко двадцать первого века. Черные очи могущественного любовника опечаленно впиваются в мои губы.

— Я боюсь потерять тебя, — тяжко вздыхает Страшная Сила и берет в большие ладони мое лицо, — если бы ты только знала, как я боюсь потерять тебя.

В дверь робко постучали. Сияющий Жемчужный притащил двум засоням ароматный кофе с горячими булочками.

— Доброе утро, молодожены, — устанавливая поднос на мои колени, застенчиво произнес Карл Жанович, — супруги Ставровы приглашают нас к себе на обед.

— И когда пришло приглашение? Ночью? — удивилась я.

— Утром. А сейчас — полдень, господа, — засмеялся Карлос. — Кстати, потешному комедианту очень понравилось его отчество, коим он страшно возгордился, так что считает себя теперь сыном Аполлона, бога красоты.

— В приливе счастья плохая тетка забыла о своих племянницах, — приподнимаясь с кровати, покаялась я мужчинам. — Может, стоит пригласить и их?

— Неплохо придумано, — одобрил мою идею домовой, — немедленно звоню Жанниным дочкам.

— Спасибо, — улыбнулась я.

Через сорок минут мы, одетые и причесанные, маячили на пороге бывшей квартиры Трухлявиных, сменивших не только подданство, но и национальность.

— Как же здесь шумно, — натирая виски дешевым одеколоном, пожаловался Фарий. — Всю ночь проворочался с боку на бок. Ваши жуткие машины похожи на больших жирных жуков, которые заглатывают людей, чтобы насытиться, и при этом противно жужжат.

— Хи, хи, хи, — подал голос Алмазов, — ну и дикарь!

— Клянусь Зевсом, я прогоню тебя из своего триклиния! — показал домовому кулак бравый комедиант. — О боги, боги, не помогает мне смердящая жидкость, данная презренным рабом!

— Рабом? — возмутился Аристарх.

Но тут раздался звонок в дверь, и возбужденная толпа племянниц с мужьями и детишками ввалилась в бывшее жилище нынешних новозеландцев. При знакомстве гости галдели так, что Федор Аполлонович вновь схватился за голову и тихо завыл.

— Что с вами? — обеспокоилась милосердная Ксюша.

— Болит, — ткнул пальцем в висок римлянин.

Ксюша потрогала пылающий лоб Фария и предложила ему обыкновенный анальгин. Маленькая беленькая таблетка необычайно привлекла внимание древнего артиста. Он недоверчиво понюхал странный кругляшек, осторожно положил его себе на макушку, прислушался к ощущениям внутри организма, брезгливо взял его в рот, закашлялся и выплюнул.

— Какая гадость! — бросая разъяренный взгляд на Жаннину дочку, прошипел несчастный. — Плебейка посмела предложить сыну самого Аполлона кусок горького мела!

— Что ты сказал? — приближаясь к нахалу, процедил сквозь зубы накаченный Юрик.

— Вы никогда не принимали лекарства? — поспешно влезла в полемику представителей мужского пола добродушная Ксения.

— Никогда, — сердито уточнил комедиант.

Незлобивая племяшка на свой страх и риск вложила следующую таблетку в рот мерзкого типа, заставила его выпить немного воды и ласково усадила привереду на кожаный диван, бережно подложив под спину трухлявинскую подушку. Через десять минут блаженство отразилось на лице нового хозяина дома. Он с обожанием уставился на спасительницу и послал ей кокетливый воздушный поцелуй, чем поверг в замешательство забытую новобрачную.

— И что за снадобье вы мне дали, милая? — закидывая ногу на ногу, тоном капризного ребенка уточнил высокомерный римлянин.

— Анальгин, — недоуменно ответила племянница. — Препарат, который лечит любую боль.

— Ты его сотворила своими нежными ручками? — изумился Фарий.

— Нет, я его купила в химчистке, — обозлилась Ксюша.

— Надо запомнить, — нервно почесывая котелок, промычал Скавр, — значит, в химчистке. А что это такое?

— Как спалось на новом месте? — доставая из-за пазухи несколько бутылок коньяка и коробку конфет, встрял в разговор представителей разных эпох догадливый Карлос.

— Отлично! — улыбнулась Онорина, ставя на стол горячего поросенка с румяной корочкой. (И когда только успела?) — Только вы поселили нас в очень высоком замке.

— Замке? — усаживаясь подле сердитого Алмазова, переспросила Лена.

— С такой высоты люди кажутся маленькими, как букашки, — хватая разрисованную звездочками питьевую емкость с коричневой жидкостью и рассматривая ее на свет, поддакнул артист.

— Вы, наверное, раньше жили в деревне, как и мы с мамой, — предположила корректная Аллочка.

— Я — не быдло, — склоняя перед Ксюшей гордую голову, похвастался комедиант, — а гражданин великого Рима, центра огромной империи.

— Огромной? — хором удивились девочки. — Но Италия так мала!

— Давайте обедать, — доставая из холодильника фрукты, перебил болтунов Аристарх. — Кошка сдохла, хвост облез, кто слово промолвит, тот ее и съест.

— Ммм, вы меня обижаете, — фыркнула Марго, доселе сидевшая тихо.

— Что, что? — спросили гости, оглядывая киску с ног до головы. — Вы что-то сказали?

— Мяу, — ответила кошара, — мяу, мяу.

— Но нам показалось, — прошептала Аллочка мне на ухо, — Марго разговаривает.

— Тебе показалось, — погладила я по голове любимую племянницу, материализуя за ее спиной кулак для не в меру разговорчивой животинки.

— Ш-ш-ш, — обиженно отворачиваясь от любимой хозяйки, ответила чернушка.

— Давайте включим телевизор, — усаживая на колени расшалившегося сына, предложила Лена.

Алмазов щелкнул пультом, и на экране хитромудрого ящика возник киллер с пистолетом, нацеленным прямиком на наш скромный стол.

— А-а-а! — завопила француженка, оседая на грязный, художественно оформленный разнообразными пятнами, ковер.

— Что с ней? — обеспокоилась Ксюша, доставая из кармана валидол.

— Ложитесь! — орала Онорина, стаскивая за собой на пол молоденьких мужей моих племянниц: Юру и Толика. Оба зятя, от души радуясь страстной натуре прелестной женщины, с удовольствием пристроились рядом с ней.

— Это еще что такое? — поддавая Юру ногой, возмутилась Лена.

— Ну, погоди, — гипнотизируя убийцу, задохнулся от праведного гнева Фарий, — клянусь Меркурием, сейчас ты у меня получишь!

Он резво подбежал к телевизору и с силой непобедимого римского завоевателя обрушил на него тяжелый беспощадный кулак.

— Кошмар, что я теперь буду смотреть? — обозревая обломки несчастного агрегата, зарыдал потрясенный Аристарх. — Даже пьяница Володька не ломал телики!

— Позор! — отдирала от Онорины упирающегося Юрку возмущенная Ксюша. — Какой позор!

— Развратница, — обращаясь к недоумевающей французской горничной, выразительно плакала Леночка, — проститутка! А ты, пьяная собака, муж разлюбезный, поднимайся с пола и дуй домой!

— Собака? — вздрогнул доселе молчавший Макс и красноречиво потер ладони.

— Боюсь! — не желая вылезать из надежного укрытия, верещала бывшая служанка.

— Я убил его, любимая! — принимая позу Наполеона, выкрикнул неустрашимый комедиант. — Клянусь крыльями Ириды, вестницы богов!

— Пойдем, — поднимаясь с продавленного кресла, потянул меня за рукав Мадим. — Не люблю скандалов.

Я встала и, как загипнотизированная, вышла из квартиры, которой, видимо, суждено быть шумной и скандальной. За нами, усмехаясь в пышные усы, поплелась Марго.

Карлос спустился намного позже. Он как ни в чем не бывало напевал модную песенку и был в весьма недурственном настроении.

— Все, кроме собственников, разошлись, — замурлыкал он себе под нос, — тра-ля-ля-ля.

— Теперь Ставровы остались без телевизора, — грациозно выгибая черную спину, посочувствовала бедолагам Марго.

— Ничего подобного, — хмыкнул домовой. — Я дал им денег на новый ящик. Тра-ля-ля.

— Девочки поссорились с мужьями, — вздохнула я.

— Отчего? — переспросил Жемчужный. — Господа ушли домой очень довольные.

— Что? — вскричала я.

— Мужчины вели себя словно настоящие собаки, как этого хотела Лена, — съехидничал Карл Жанович.

— Она попросту обозлилась на мужа, — ахнула я и побежала звонить племянницам.

— Аллочка! — услышав милый полудетский голосок любимицы, закричала я в трубку.

— Не звоните больше сюда, тетя Алиса, — давясь слезами, процедила сквозь зубы деточка. — Вы приносите нам сплошные несчастья.

— Почему? — похолодела я.

— Мамочка умерла из-за вас, потому что это вы отбили у нее Максима Анатольевича. Она не выдержала горя, а ведь вашей сестре, как раковой больной, нельзя было волноваться. Лена и Ксюша сейчас в шоке.

— Почему в шоке? — напряглась я.

— Толик и Юрка шли домой на четвереньках, — всхлипнула бедняжка. — И все над нами смеялись. Хорошо, хоть милиции рядом не оказалось.

— Так при чем здесь я?

— Макс обладает гипнозом. Это он заколдовал их.

Трубку бросили. Равнодушные короткие гудки извещали о том, что у меня больше нет племянниц. Разве поверят они, что Жанна сама нашла себе смерть, загорая под южным солнцем и изводя душу разрушающей завистью? Нет, виновата буду я, потому что в отличие от их бедной матери уродилась со смазливым личиком.

К моей великой радости телефон ожил снова.

— Аллочка, — судорожно хватая трубку, взмолилась ей я, — выслушай меня, детка!

— Мама, это я, Алина. Что-то случилось? — заволновалась дочка.

— Ничего, — не желая вмешивать кровиночку в свои проблемы, соврала я.

— Почему ты не звонишь и не приезжаешь в гости? — после небольшой паузы спросила наследница.

— Мне некогда. Прости, — растерялась я.

— Ты не нянчилась с Алешкой почти год и не хочешь его видеть сейчас? — в голосе дочки послышалась обида.

— Хочу, — торопливо заверила я лапушку.

— Не похоже, — перебила она меня.

— Через часок буду у тебя, — чувствуя на себе сосредоточенный взгляд любовника, пообещала я.

— Хорошо, жду.

Я положила трубку. Мадим сидел в кресле и пристально смотрел в мои глаза.

— Что ты сделал с Юркой и Толиком? — прокурорским голосом осведомилась я.

— У тебя есть ко мне претензии? — прищурился лицемерный элементал.

— Но ребята не были пьяны! — возмутилась я. — Ты их загипнотизировал!

— Лена искренне желала видеть мужа собакой — ухмыльнулся Страшная Сила.

— Это в порыве гнева! — сжимая руки в крепкие кулаки, закричала я.

— Откуда мне знать, дорогая, — игнорируя мои отрицательные эмоции, равнодушно пожал плечами жених.

— Но ты не должен был так поступать с зятьями! — задыхаясь от своей слабости, простонала я.

— Успокойся, Алиса, лучше давай отдохнем, — поднялся с кресла Повелитель Стихий.

— Уже досыта наотдыхалась во дворцах Франции и Рима! — я нервно заходила по комнате. — Теперь бабушка двоих очаровательных внуков должна начать выполнять свои прямые обязанности.

— Какие? — напрягся дух.

— Помогать дочери в воспитании ребенка, — я высокомерно вскинула подбородок. — И сыну.

— Им можно нанять служанок, — поморщился Страшная Сила.

— У меня нет таких денег, — останавливаясь возле любовника, вздохнула я, — да и пообщаться с малышами я просто обязана.

— Кому? — вдруг вспыхнуло Его Сиятельство. — Ты никому ничем не обязана, потому что каждый человек рождается свободным.

— Свободным от любви? — едко поинтересовалась я.

— Дети — пройденный этап, — облизал пересохшие губы будущий муж. — Родители опекают их до тех пор, пока потомки не встанут на ноги. Твои ребята получили дипломы, имеют отдельные квартиры, родили себе малышей, чтобы продолжить твой род. Теперь ты — вольная пташка. Да и разве любовь ко мне не приятна?

— Макс, ты — чудовище, — безвольно опуская руки, заплакала я. — С тех пор, как ты появился на моей кухне, нет мне покоя и счастья.

Превратив в щелочки беспросветные колдовские свои глаза, Повелитель Стихий усмехнулся. Невыразимая слабость неожиданно овладела моими обмякшими членами, отчаянно закружилась голова. Властные губы Страшной Силы внезапно обхватили безвольный рот пленницы, его добровольной пленницы, могучие руки со страстью самоуверенного, беспощадного существа намертво сжали ее податливые плечи. Уже теряя сознание, я самозабвенно прильнула к красивейшему телу могущественного духа стихии, отдаваясь в его полное распоряжение.

ГЛАВА 38. АД.

Не знаю, сколько прошло времени, только утро ни раз сменялось ночью, и пламенные объятия мужчины, поработившего мое естество, ослабевали лишь тогда, когда в спальню врывался первый солнечный лучик. А днем этот величественный мужчина, по-хозяйски целуя меня в лоб, улетал по неотложным делам. Повелитель Стихий самолично зарегистрировал в ЗАГСе наш брак, нанял домработниц сыну и дочке. Мы переехали в огромный коттедж с неимоверным количеством больших комнат и тремя остроконечными башенками, напоминавшими прихотливому властелину возлюбленный семнадцатый век. В саду работал усердный садовник, по дому шныряла предупредительная прислуга, готовая выполнить любое мое желание. Но, к своему удивлению, я хотела только одного: быть ближе к детям и внукам, которые все реже и реже посещали нашу шикарную фазенду.

Будто сговорившись, Карлос с Марго остались в старой квартире, а Сергей исчез, словно никогда и не существовал ранее. Из высокой, статной Онорины вышла неплохая модель, а выдающийся римский комедиант Фарий Ставр поступил в местный театр костюмером, и потом ему стали доверять небольшие роли, с коими он успешно справлялся.

Внуки росли, лишенные элементалом бабушкиных песен и сказок. Я понимала, что это ненормально, но странное безволие лишало меня жизненной энергии. Мне не хотелось вставать с постели, чтобы одеться и поехать к Алинке, мне трудно было позвонить Олегу, чтобы поинтересоваться здоровьем его дочери. Даже в сад я выходила не каждый день, а только тогда, когда меня туда выводил муж. Мадима это явно устраивало. И лишь одно сгоняло улыбку с его губ: я не беременела.

— Тебе необходима смена обстановки, — тиская меня в жарких объятиях, говорил он по вечерам. — Полетим, любимая, за рубеж, куда только захочет твоя душенька.

Но моя душенька никуда не хотела. Более того, она ничего не хотела. И это было страшно.

Но однажды, когда безжалостный супруг улетел наводить порядок в какой-то горной стране, которая жила ненавистью и заслужила по компетентному мнению Страшной Силы приличного землетрясения, появился тот, кого я вычеркнула из памяти.

Он возник из солнечного света, прекрасный и лучезарный как всегда.

— Хесед! — не веря своим глазам, закричала я. — Неужели ты не забыл обо мне, Хесед?

— Забыть возлюбленную невозможно, — усаживаясь на пластиковый подоконник, печально промолвил ангел.

Вскочив с кровати, я пораженно уставилась на неожиданное спасение.

— Вспомни те редкие мгновения, когда я едва прикасался к тебе, — прошептал небожитель, грустно рассматривая мое опухшее ото сна лицо. — Тогда ты трепетала, а я, счастливый, взмывал ввысь и творил добро на земле. Любовь питала меня, окрыляла, благословляла на подвиги. Но вдруг появился тот, который приручил мою любимую. Он посадил ее в золотую клетку, чтобы она вывела ему птенчика, похожего на жестокого отца, но с бессмертной душой праведной матери. Я долго ждал, что птичка, помазанная святой кровью Христа, опомнится и вырвется из неволи, но так и не дождался. В кого ты превратилась, Алиса?

— Я много страдала, Хесед, и заслужила небольшой отдых! — прикрывая одеялом полуобнаженное тело, воскликнула я. — Не скрою, ты прав, мне действительно опостылела однообразная жизнь, но я боюсь улетать из насиженного места, так как в этой золотой клетке нет топора палача, нет мерзкой коллекции маньяка Экзили, нет жутких привидений, пытающихся утащить меня в небытие!

— А тебе нравится твой отдых? — нервно вздохнул небесный прокурор. — Только созидание приносит счастье, только добро расправляет плечи, только любовь дает радость.

— Но я люблю Мадима! — с гордостью заявила я.

— Нет, ты любишь его похотливое тело, — покачал головой небожитель.

— Неправда!

Зачем он снова явился сюда? Зачем он бередит мои раны? Зачем..

— Тебе импонирует могущественная беспощадность элементала, с которой он уничтожает души людей, взяв на себя функции Господа, — горячо продолжал ангел. — Знаю, сейчас ты скажешь, что создания, выдыхающие в атмосферное пространство ненависть, должны исчезнуть из физического мира, дабы жилось спокойнее добрым и порядочным. Но среди погибающих в наводнениях и землетрясениях есть дети, которые могли бы стать законопослушными, если бы Страшная Сила дал им шанс. Ты общалась с самим Иисусом, но не поняла ничего.

Питаемая девственной энергией обвинителя, в мгновение ока я вскочила с заколдованной кровати. Ощущение ленивой беспомощности и равнодушной слабости прошло, уступив место безмятежной уверенности в себе.

— Ты обещала Мессии навестить сестру в Аду, — отворачиваясь к стене, уже спокойнее произнес небесный прокурор. — ОН ждет.

— Неужели ей поможет беседа со мной? — с надеждой поинтересовалась я.

— Ей поможет твое прощение, — дрогнувшим голосом промолвил ангел.

— И как мне найти дорогу в царство Сатаны? — обреченно спросила я.

— Я покажу тебе путь к Жанне, — резко обернулся ко мне Хесед. — Только ничего не бойся. Всегда помни, что ты защищена кровью Спасителя.

— Почему ты так печешься о моей сестричке, дух Добра? — удивляясь ликованию в его глазах, проговорила я.

— Я беспокоюсь о твоей бессмертной душе, — улыбнулся неземной демагог. — И остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должникам нашим.

— Когда в дорогу? — вспоминая ужас Карлоса перед Адом, с отчаянием уточнила я.

— Сейчас, — холодно отчеканил небожитель. — Потеплее оденься и обуйся, там тебя уже ждут.

Лучезарный ангел бережно взял меня на руки, и мы полетели. Только не ввысь, а вдаль. Туда, где гремели раскаты грома, бродили свинцовые тучи, кружил серый вихрь. Постепенно исчез дневной свет, затем померкли звезды, словно их никогда и не было. Унылый промозглый ветер кидал из стороны в сторону обрывки каких-то грязных газет, пустые консервные банки, яичную скорлупу, липкие остатки тухлого мяса. Присмотревшись внимательнее, я в ужасе закричала. Мясо было насажено на человеческие кости, зловеще белевшие в полумраке.

— Успокойся, Алиса, — крепко прижимая меня к себе, прошептал небесный странник.

— У-у-у, — исступленно завопил кто-то совсем рядом со мной, — а-а-а…!

Множество простуженных глухих голосов моментально подхватило жуткую мелодию. Передернувшись от отвращения, я закрыла ладонями вмиг взмолившиеся о пощаде уши. Запахло гарью. Приближалось что-то похожее на твердь. Коснувшись ногами грязного столетнего снега, Хесед опустил меня на безжизненную поверхность земли.

— Это и есть Ад? — с опаской поглядывая по сторонам, пролепетала я.

Однообразные двухэтажные халупы с облупленной, некогда желтой краской, смотрели пустыми глазницами на вновь прибывших, глубоко равнодушные к их судьбе. Под ногами, играя содержимым мусорных контейнеров, мела колкая поземка.

— В Аду питаются? — не получив ответа, плотнее закуталась я в норковую шубу, подаренную Повелителем Стихий.

— Питаются на земле, — прищурившись, обозрел омерзительную местность ангел, — в Аду довольствуются земным мусором. Это один из первых, самых благополучных, этажей царства Сатаны.

У-у-у, — завыл ветер, а вместе с ним и знакомые уже охрипшие голоса.

В разбитом окне ближайшего холодного дома мелькнула чья-то неясная тень, которая тут же испуганно скрылась в засасывающей ее темноте. Под напором вездесущей стихии резко скрипнула болтающаяся на одном шарнире облезлая дверь и отворилась навстречу непонятному тусклому времени суток.

И вдруг всеобщее уныние прорвал дикий нечеловеческий вопль:

— А-а-а!!!

От неожиданности я вздрогнула и тотчас почувствовала, как предательская кровь начинает застывать в жилах, постепенно превращаясь в ледяной ручеек, сотрясающий судорожным ознобом беззащитное тело.

— У-у-у, — вторил хор мерзких глоток невидимому бездарному солисту.

Поземка, жадно охватывая мои ноги едким, смешанным с адскими нечистотами, снегом, бесцеремонно пыталась подняться вдоль по туловищу к шее, чтобы ядовитой змеей скользнуть за норковый воротник.

— Пойдем, — велел ангел, и мы, спотыкаясь о мусор и булыжники, разбросанные по тротуару, зашагали по пустому, воющему городу.

Одолев несколько десятков метров, мы обнаружили, что нечто прожорливое, чавкая и сопя, с ненасытностью вурдалака засасывает наши стопы в пузырчатую мякоть дороги.

— Это болото, — объяснил Хесед и взял меня на руки.

— Но оно должно подмерзнуть! — возмутилась я существующим беспорядком.

— Как видишь — не подмерзло, — внимательно огляделся вокруг спутник.

— Жанна здесь? — прислоняясь к груди небесного покровителя, с надеждой уточнила я. Не надо спускаться вниз?

— Надо, — сомкнул напряженные брови добрый дух. — Мы идем к лифту.

Непонятное сооружение показалось вдали, и возле него в скорбном молчании толпились только что почившие души. Приблизившись к ним, я заорала от ужаса: лифт на нижние этажи Ада был смастерен из человеческих черепов, издающих жуткий смрад костлявой старухи Смерти. Стоя на самом краю зияющей пропасти, обреченные с удивлением уставились на «новеньких», отпугивая меня опустевшими глазницами и нелепыми оскалами несуществующих ртов. Нескладная фигура древнего деда вытянула вперед бесплотные верхние конечности, стараясь дотронуться до живого человеческого тела.

— Не бойся, — прижимая меня к себе, прошептал Хесед, — помни, что на тебе кровь Христова.

— Ты спустишься со мной на тот этаж, где обитает бедняжка? — ощущая колющие ядовитые прикосновения страждущих, заглянула я в его синие очи.

— Я провожу тебя к ней, но разговаривать вы будете без свидетелей, — игнорируя потусторонних нахалов, покачал головой небожитель.

— Почему ты решился стать проводником в столь несимпатичном месте? — тщетно уворачиваясь от привидений, пробормотала я.

— А ты смогла бы найти дорогу к сестре? — обреченно окидывая взглядом обнаглевших призраков, поморщился дух Добра. — Прости, Алиса, но в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

— Это мои проблемы, — вздохнула я и покинула сильные руки ангела.

Смердящие белесые черепа внезапно вздрогнули, зашевелились и медленно опустили трап, сооруженный из обглоданных берцовых и бедренных костей, к площадке, на которой стадо великих грешников ожидало падения в жуткую неизвестность.

Ночь густела. Вдоволь насладившись видом моей теплой физической оболочки, незрячие попутчики зябко кутались в бывшие когда-то белыми саваны и угрюмо молчали, изредка бросая в нашу сторону пронизывающие насквозь взгляды.

— Сади-и-ись! — неожиданно прозвучало гулкое подземное эхо.

Будто электрический ток прошелся по напряженным теням, и они, издавая стонущие звуки, обреченно ступили на скользкую поверхность адского лифта. Мы неуверенно примостились с краю, ощущая всем своим естеством отчаянную дрожь призрачного окружения. Смрад становился невыносимым: так пахнет незахороненный покойник с трехдневным стажем. Но покойников было много. Очень много.

— Это фантомы или трупы? — прикрывая перчаткой обожженные зловонием ноздри, прошелестела я.

Небольшое количество приговоренных, копируя меня, тоже отвернулось от толпы и попыталось зажать воображаемые носы тем, что осталось от верхних конечностей.

— Это — грабители, — наблюдая за их неверными движениями, проронил ангел, — их лишили рук.

Казалось, яме, в которую сползает наше гадкое сооружение, не будет конца. Но вдруг мерзкое средство перемещения, дробно забренчав обнаженными костями, остановилось, выплевывая из своей утробы горстку страдальцев, болезненно реагирующих на запахи смерти. Безобразные тени, громко ухая, плотным кольцом окружили вновь прибывших, чтобы волоком утащить туда, где постоянные мучения станут их огромной платой за маленькое удовольствие прожить в роскоши несколько десятков лет на земле.

Освободившись от удалого воровского контингента, черепа дернулись и стали неторопливо втягиваться в бездну, жадно поглощающую свою тошнотворную добычу. Спуск продолжился без любителей нажиться за чужой счет.

— У- у- у, — надрывно завыло стоящее рядом существо.

— У-у-у, — отозвалось на его зов другое.

— Это лжецы и клеветники, их лишили языка, — сжимая мою руку в своей, объяснил Хесед.

Следующее застопоривание скелетов предназначалась для них. И снова страшные тени, грубо схватив болтунов за вороты обледеневших саванов, потащили бедняг в темные пещеры, видневшиеся вдали.

Оставшиеся на площадке грешники, испуская нечленораздельные вопли, затравленно озирались по сторонам. Передернувшись от омерзения к самому себе, чудовищный лифт снова тронулся в путь, прокладывая дорогу в вечность для отвергнутых праведным Господом Богом.

— Какие грехи совершили эти мученики? — ощущая мелкую дрожь во всем теле, осведомилась я.

— Убийство и самоубийство, — покрываясь красными пятнами, прошептал дух добра.

Мощи остановились. Роняя мнимые слезы, лихие вершители чужих судеб смиренно склонили буйные головы и безропотно поползли на выход. И тут же их сграбастали амбициозные пролетарии суровой адской конторы.

Две одинокие фигуры испуганно вжались в скользкие перила. Одна из них отчаянно зарыдала, поднимая волны жалости в бессмертных душах невольных экскурсантов.

— Остались самоубийцы, — печально промолвил Хесед, — нам за ними.

И снова спуск в неизвестность заставил сжаться от страха наши трепещущие сердца.

— Мне жаль бедолаг, так как они мучились и при жизни, — не выдержав нервной нагрузки, всхлипнула я.

— Не все, — погладил меня по голове ангел, — некоторые всего лишь ненавидели.

Я ничего не понимала. Или не хотела понимать.

— Террористы с взрывчаткой на шее приговаривают к смерти не только себя, но и окружающих их безвинных людей, — притянул меня к себе небожитель. — Это не только убийство, помноженное на количество загубленных душ, но и самоубийство. То, что дано Создателем, даже собственная жизнь, бесценно, и не должно отбираться отдельными личностями. Таков нерушимый закон Небес.

Убийственная тишина встретила нас на нижнем этаже Ада.

— Наверное, поседею, — присматриваясь к горемычным спутникам, подумала я. — Среди них есть чеченские боевики?

— Угадала, — потянул меня к отверстию в черной каменистой горе попутчик. — Пора, мы прибыли.

Содрогнувшись бестелесным дуэтом, величайшие грешники планеты Земля боязливо засеменили за нами, надеясь избежать цепких лап усердных работников страшнейшего этажа царства кошмара. Темные тени с неистовым гиканьем стремительно подскочили к самоубийцам, схватили их за пустые глазницы и быстро потащили в прожорливую клоаку омерзительной зловонной пещеры.

Каждый шаг причинял невыразимую боль, так как мертвенная, шевелящаяся под ногами, земля была усеяна ядовитыми тварями, старающимися вонзить свои длинные жала в живую, все еще чувствующую плоть.

— Дальше ты пойдешь одна, — внезапно проронил Хесед, отступая на шаг от смрадного зева, который несколько минут назад проглотил две несчастные жертвы. — Жителям Рая вход туда строго запрещен.

— Боюсь, — непроизвольно прошептали мои потрескавшиеся от холода, непослушные губы, казалось, существующие отдельно от самого организма.

— Я буду ждать тебя здесь, — лаская меня глазами, молвил ангел, — иди.

И я побрела туда, куда еще не ступала нога живого человека, я пошла к той, которая ненавидела меня при жизни, чтобы попросить у нее прощения.

ГЛАВА 39. ПРОЩЕНИЕ.

Тысячи злобных глаз впились в сумасшедшую, посмевшую нарушить их размеренную работу. Тысячи хриплых глоток извергли из гнусных пастей проклятия в мой адрес, отравляя воздух зловонием никогда не чищеных останков зубов и некогда больных желудков. Омерзительная клоака с аппетитом величайшего в мире обжоры постепенно засасывала новую жертву. Неведомое насекомое благополучно пробралось сквозь норковую шубу и по- хозяйски ползало по моей спине, выделяя на нежную кожу холодную, едкую слизь. Чешуйчатая тварь, похожая на огромную аскариду, медленно карабкалась по моим облаченным в лайкровые колготки ногам, стараясь присосаться к напряженным кровяным сосудам, которые безумно гнали кровь к сердцу, заставляя его бешено трепыхаться.

— Вперед, только вперед, — до судорог стиснув зубы, гипнотизировала я свое израненное тело и машинально переставляла непослушные распухшие стопы.

В пещере вечных мучеников царил зловещий полумрак, дозволяющий избранным смельчакам оценить по достоинству феноменальные местные достопримечательности. Объемные желтоватые сосульки свисали с ее осклизлых стен, благоухая многодневной мочой тяжелобольного человека. Да, здесь содержались те, кого отвергли все адовы инстанции, выбросив за свои отвратительные пороги. Глубокая яма преградила мне путь, и только милость божья не дала соскользнуть в пропасть, чтобы навсегда оставить на ее губительном дне неразумную ученицу, не выполнившую обещания, данного любимому Учителю.

— Кто там? — раздался из темноты подземелья жалобный женский голосок.

— Я ищу Жанну! — страшась, что обитающая в бездне грешница меня не услышит, закричала я.

— Она дальше, — простонала горемычная. — Поговорите со мной, сударыня.

— Извините, но мне некогда, — стараясь успокоить сердечные спазмы, присела на корточки я.

— Здесь очень холодно, — всхлипнула незнакомка. — Болит голова, зубы, сердце, ноги, руки. То, из-за чего я попала сюда — сущая ерунда, мгновенный порыв, не более. Но за этот мгновенный порыв я расплачиваюсь уже около сотни лет.

Щелкающий хруст под туфельками заставил меня оцепенеть на минуту, но и этой минуты стало достаточно, чтобы, не разбирая дороги, рвануть вперед. Жирные тараканы в неимоверном количестве копошились на нижнем этаже Ада. Откуда ни возьмись, ледяной, скользкий обруч замкнулся на моей шее, чтобы обвиться вокруг нее непроницаемым, удушающим кольцом: огромный питон с нескрываемым вожделением заглядывал в мои расширенные от ужаса зрачки. Вспомнив наказ нежного Иисуса, я поднатужилась и скинула гадкое пресмыкающееся на дно близлежащей пропасти, откуда послышался нечеловеческий вопль, проклинающий и жуткий. Ямы, ямы, ямы виднелись там и сям, но в какой из них находится бедная сестричка, я не знала.

— Жанна! — крикнула я, не надеясь на удачу, и удача на этот раз повернулась ко мне лицом.

— Алиса, — еле слышно откликнулся любимый, родной голосок.

— Где ты, солнышко? — панически боясь упустить связующую нас нить, прорыдала я.

— Здесь, недалеко, справа от тебя, — немедленно отозвалась несчастная.

«Ты помазана кровью Господа», — снова вспомнила я слова Хеседа.

Да, никто не посмеет причинить мне зло!

Наклонившись над пропастью, на которую указала Жанна, я задрожала от ужаса: в десятиметровой дыре копошилось нечто худое и жалкое. Поднимая костлявые ручонки, и, наверное, сдирая в кровь ногти, скользящие по сопливой поверхности вечного дома, отвратительное существо, недавно, еще в гробу, напоминающее мою сестру, старалось приблизиться к нежданной посетительнице.

— Сестренка, — вглядываясь в бедняжку, заплакала я, — прости меня, дорогая. Я очень виновата перед тобой.

— Это ты прости меня, — после небольшой паузы нерешительно возразила она.

— Я никогда не задумывалась, как было тебе плохо, когда шла с очередным парнем в кино или на танцы. Гордыня мешала мне понять твое горе, а ты страдала, — продолжала рыдать я.

— Я страдала, — с готовностью откликнулась пленница.

Ее горечь, будто ножом, полоснула по моим напряженным нервам, разбрасывая в разные стороны, словно кровяные брызги, невероятное, немыслимое отчаяние.

— Я люблю тебя! — наводняя окружающее пространство непривычным для этих мест гулким эхом, закричала я.

Напуганная дерзким звуком, обошедшим все ее закоулки, извещающим отнюдь не об обыденных отрицательных эмоциях, мерзостная пещера ухнула и передернулась от отвращения к самой себе, а затем полила потоки желтоватой, благоухающей аммиаком, тошнотворной жидкости на головы обитателей ям.

— Не поверишь, но только здесь я осознала, как была не права по отношению к тебе, — с жадностью подставляя чумазое лицо под омерзительные уриновые струи, провыла пораженная грешница. — Мучаясь от физической боли, похожей на родовые муки, я поняла, что, сгорая от ненависти и зависти, земную жизнь прожила напрасно. Я сама погубила себя, а потому признана Высшим судом самоубийцей. Даже в мире теней я пыталась сделать единственной сестре зло только потому, что Макс выбрал ее.

Шустрые тараканы заползли за ворот норковой шубки и безнаказанно щекотали обожженную неведомыми тварями шею; змея привела кавалера и ползала у моих ног, стараясь прокусить кожаные лодочки.

— Я не уводила Ветрова! — покачала головой я. — Он вероломно похитил меня и утащил в семнадцатый век! По его вине я потеряла мужа и оказалась в средневековой Франции пленницей маньяка, по его воле я побывала в руках римского палача! Макс — не человек, он — дух Страшная Сила!

— Знаю. Вы любите друг друга, — простонала ревнивица.

— Нет, — с покаянием вспоминая ночи, наполненные безумием и греховностью, категорически заявила я. — Он причинил мне слишком много горя!

— И все же будь счастлива, Алисонька.

Уронив голову на руки, Жанна замолчала.

— Тебе плохо, я вижу, что тебе очень плохо, но помочь не могу, а потому не будет мне впредь счастья, — вздрогнув от ее слов, запричитала я.

— Любая боль стерпится, если нет гадов и прусаков, — словно в детстве, пожаловалась мне сестричка. — Они мешают спать, думать, рассуждать. А еще эта скользкая яма и одиночество! Нет ничего страшнее одиночества, Алиса. О, если бы Господь сжалился надо мной и послал мне напарницу!

— Молись, — скорбно проговорила я.

Тогда, в далеких шестидесятых, я заплетала в косички ее непослушные рыжие волосы и пела ей немудреные колыбельные. А наши общие мама и папа..

— Я молилась и умоляла Всевышнего, чтобы Он позволил мне попросить у тебя прощения, — залилась слезами жительница адовых подземелий.

— Твое желание сбылось, — отрешенно произнесла я.

— Как там мои дети и внуки? — всхлипнула та маленькая девочка, с которой мы когда-то играли в классики и бегали наперегонки.

— Нормально, — отгоняя от себя видение, пробормотала я. — Клянусь, что не оставлю их.

— Тебе пора уходить, — высморкавшись на дно жуткой пропасти, неожиданно объявила страдалица.

— Прощай, Жанночка, — унимая предательскую дрожь в коленках, прошептала я. — Прощай и прости.

Я выпрямилась и отряхнула с себя шуршащую нечисть. Мохнатый паук величиной с мужскую ладонь стрелой слетел с моей обнаженной макушки и стремительно пополз в Жаннино жилище. Любимая младшая сестренка смиренно сидела в глубокой яме, и исхудавшее личико ее выражало сплошное страдание. Она махала мне грязной ладошкой и плакала от боли и от предстоящей разлуки.

Я никогда, никогда ее больше не увижу! Никогда? Нет, только не это!!!

Наскоро перекрестившись, я закрыла глаза и со всей прытью молодости, подаренной коварным любовником, прыгнула в эту ужасную яму.

— Не надо! — страшно закричала Жанна. — Не смей!

А потом все оборвалось, и я полетела в трубу, в конце которой виднелся яркий ласковый свет.

— Доченька, — плакал кто-то над моим лицом, орошая его капельками соленой влаги.

— Она не останется здесь, потому что еще не пришло ее время, — авторитетно заявил строгий голос, принадлежащий, наверное, доктору.

— У Алисоньки появились внуки, а внукам необходима бабушка, — охотно согласилась с ним плакальщица.

— Алиса — плохая бабушка, — проворчал суровый лекарь. — Хотя, я вас понимаю: каждая мать считает своего ребенка идеальным.

— Мама? — удивилась я. — Моя мама?

В глаза устремился неяркий молочно-белый свет. Возле кровати, на которой возлежала моя бесчувственная физическая оболочка, сидела молодая, красивая дама. Ощутив мое пробуждение, она неторопливо перевела взгляд с взыскательного мужчины на новоприбывшую; и я закричала от неожиданности. Да, это была женщина, подарившая нам с Жанночкой жизнь, но только совсем не старая, а в возрасте двадцати пяти лет.

— Доченька, — крепко обняла меня моя умершая мама, — зачем ты так рано пришла сюда?

Беспечный ветерок игриво приподнял белокурые волосы на ее голове, напоминая далекое беззаботное детство, в котором маленькая Алиса Лазарева, изображая знакомую парикмахершу, высунув от усердия язычок, причесывала пышные пряди обожаемой неприхотливой клиентки. С великим любопытством я оглядела незнакомое помещение, принадлежащее неведомому миру. Интерьер небольшого уютного домика не производил особого впечатления, но все, к чему прикасался мой взыскательный взгляд, поражало необычайной чистотой.

— А где папа? — заторможено спросила я, целуя ту, которую не ожидала когда-нибудь увидеть вновь.

— На рыбалке, — улыбнулась она, поглаживая мои искусанные адовыми тварями руки. — Ты же знаешь, что он любит рыбачить.

— Все как на Земле, даже не интересно, — засмеялась я и попыталась встать с постели.

— Не все, — удерживая меня на кровати, возразила мама. — Здесь нет страданий, нет болезней и ссор, нет старости и преступности. Здесь нет выматывающей физической работы, так как мы бестелесны. У нас появилось время подумать о душе, поговорить с самим Всевышним.

— Здесь — это где? — наслаждаясь необыкновенным покоем, уточнила я.

Необъяснимая внутренняя радость распирала мое энергетическое тело, которое отчаянно стремилось вспорхнуть на небеса. Туда — к Хеседу.

— На нижних этажах Рая, — встрял в разговор высокомерный незнакомец.

— Как же хорошо внизу, но еще лучше там — наверху, — неожиданно вспоминая о сладких розовых облаках, мечтательно произнесла я.

— Я не хочу наверх, потому что все наши близкие живут рядом, — не в силах наглядеться на шалопутную дочь, мягко промолвила мама.

— Желаю их видеть! — отбрасывая в сторону сотканный из воздуха плед, провозгласила я.

— Вечером, они придут вечером, — накидывая на меня ткань из неизвестного материала, пообещала хозяйка дома.

— Но я хочу видеть их сейчас, сию же минуту! — удивляясь своей невоспитанности, как в детстве, закапризничала я.

— Ты нетерпелива, — нахмурился правильный господин. — Жители Рая не бездельничают, а выполняют посильную работу.

— Но кто-то сказал, что вы думаете только о Боге! — подколола доктора я.

— Мы пишем стихи, картины, сочиняем музыку, ухаживаем за животными и выводим необыкновенные цветы. Здесь каждому найдется занятие по душе, — возразила мама.

Стройный, подтянутый, похожий на военного, мужчина оказался на самом деле врачом, еще не успевшим найти вакансию, невостребованную во владениях Господа.

— У меня появился настоящий больной, — с запозданием осознавая, что ему наконец-то улыбнулась прихотливая удача, потер ладошки безработный эскулап.

— Ну, уж нет! — не согласился с лекарем строгий голос Хеседа. — Ваша несостоявшаяся пациентка вернется на грешную землю.

Ангел появился как всегда внезапно из пучка света, упавшего с высоты. Я вскочила с постели и поняла, что та маленькая девочка, которая капризничала подле мамы, потерялась в далеком детстве, оставив после себя усталую, немолодую уже женщину.

— Я не хочу назад! — взмолилась эта усталая женщина. — Не хочу!

Хесед ничего не сказал, только, словно ребенка, взял меня на руки и прижал к груди. А потом все исчезло.

ГЛАВА 40. ВОССОЕДИНЕНИЕ.

Я безропотно лежала в незнакомой комнате и тупо смотрела в потолок. Медсестричка школьного возраста с подозрением оглядывала наполненный жидкостью шприц, будто он, пользуясь ее рассеянностью, самолично наполнился ядом и запрыгнул ей в резиновые перчатки. Рядом сидел усталый усатый врач, благоухающий этиловым спиртом.

— Это больница? — поворачиваясь к ним всем корпусом, удивилась я.

— Нет, танцплощадка, — претендуя на искрометный юмор, ляпнул пожилой усатик, несомненно, не ведая, что ныне танцевальные заведения называются дискотеками.

— Прикольно! — изобразила я буйную радость. — В таком случае приглашаю вас на танец.

— Благодарю покорно, — свесил передо мной хохлацкие усы развеселившийся лекарь.

— И хотя ваша партнерша не любит дискотек., - попытавшись встать с кровати, я скривилась от тошнотворного головокружения.

— Повернитесь на живот, больная, — приказала салага в белом халате, решительно сдирая с меня ажурные трусики.

У эскулапа загорелись масляные глаза. Я вздохнула и безропотно подставила ягодицы под дерзкую руку взыскательного подростка.

— Вас привезли утром в бессознательном состоянии, — любуясь бесплатной больничной порнухой, охотно поведал грустную историю несостоявшийся танцор.

— Кто? — с отвращением думая о навязанной мне ненавистной роли порнозвезды, натянула исподнее я.

— Какой-то парень в странных балахонистых одеждах, — осклабился последователь Гиппократа. — Вы не из «белого братства»?

— Упаси боже, — хмыкнула я.

— Мне нужен паспорт, чтобы медсестра могла оформить историю болезни, — теряя ко мне интерес, поклянчил алебастровый халат.

— Ложитесь на спину, больная, — девчонка продолжала играть во взрослую тетю.

Толстая игла яростно впилась в тонкую вену, чтобы разбавить кровь какой-то гадостью.

«Хочу домой, — провожая взглядом сутулую спину доктора, решила я. — Но где же теперь мой дом? В крохотной шестидесятиметровой квартирке или исполинском дворце с толпой челяди? Почему Хесед привез меня в стационар? Неужели он сам не мог вылечить мое сердечко, которое стало пошаливать из-за постоянных экспериментов над ним со стороны потусторонней силы? Кому позвонить, чтобы привезли паспорт? Не дай Бог, Мадим узнает, что его жена находится в больнице: прилетит и утащит ее, чтобы вновь засадить в золотую клетку»!

Внезапная догадка бросила меня в пот: любовь к Повелителю Стихий ушла в прошлое, туда, где зеркальное озеро отражало величественный вид старого замка, а за окном одуряюще пели соловьи.

— Ваша фамилия? — снова явилась приставучая медсестра, вцепившись посиневшими пальцами с коротко обрезанными ногтями в шариковую ручку и листы дешевой бумаги, на которых сочинители в белых халатах стабильно записывают детективные и мелодраматические истории болезней своих подневольных пациентов.

— Смирнова, — привычно ответила я, — то есть, Ветрова.

— Так Смирнова или Ветрова? — продолжала допытываться настырная девчонка.

— Наверное, второе, — недоуменно пожала плечами я.

— У вас амнезия? — блеснула знанием модного словечка высокомерная малышка.

Еще бы — ни модное: почти в каждом бразильском или мексиканском мыле главные героини теряют память, чтобы, на радость зрителям, восстановить ее в конце фильма.

— Возможно, — буркнула я и вспомнила неподражаемую Веронику Кастро.

К вечеру с букетом цветов, облаченный в элегантный черный костюм, явился Хесед.

— Почему я здесь? — восхищаясь красотой небожителя, осведомилась я.

— Ты обязана подлечить больное сердце, так как оно может не выдержать треволнений последнего года, — присаживаясь на краешек кровати, ответил он и вручил мне пакет с фруктами.

— И это говорит ангел? — изумилась я. — Неужели слуга Господа не может самолично поставить меня на ноги?

— Не имею права, — потупился необычный посетитель. — Хочешь ли ты увидеть мужа, Алиса?

Я опустила глаза.

Мужа? Сергея или Мадима? Изменника или тюремщика?

— Я говорил тебе, и ни раз, что той, которая помазана кровью Христовой, не опасны элементалы, — улыбнулся божественный собеседник.

Ой, не зря граф де Виронн всеми правдами и неправдами оттягивал нашу встречу с Иисусом!

— Но Страшная Сила будет мстить мне через тех, кого я люблю! — представляя мучения родимых детей, вскричала я.

— Молись, молитвы спасут их, — совершенно буднично отозвался Хесед.

Не хватало еще, чтобы он зевнул!

— Церкви переполнены, и каждый обращается к Господу с какой-нибудь просьбой. Разве может Всевышний услышать всех? — недоверчиво усмехнулась я.

— На то ОН и Всевышний. Молись, — повторил свое напутствие небожитель.

Словно чья-то невидимая рука открыла форточку, и нежный тоненький лучик протянулся к моей кровати. Он доверчиво коснулся моего лица и дотронулся до прекрасного посланника Рая, который внезапно растаял в воздухе, оставив меня одну. С тоской я оглянулась по сторонам. Три койки, бесстыдно выставляя напоказ рваные простыни со следами не отстиранной крови, скучали от поднадоевшего одиночества. А еще говорят, что больницы тоже, как и церкви, постоянно переполнены! Вскочив с опостылевшей постели, я вышла в коридор, вдоль которого стояли кушетки с сильным полом, возлежащим в разнообразных позах и с интересом наблюдающим за пробегающими мимо сестричками. Из процедурной медленно выплыл пышный бюст, обтянутый кокетливым красным свитерком, за ним показалась дама лет пятидесяти пяти, имеющая пару худых ног, облаченных в тесные зеленые лосины. Скучающие мужички, как по команде, повернули к ней головы и стали раздевать глазами вмиг задохнувшуюся от счастья и гордости представительницу прекрасной половины человечества. Лишенная внимания самцов за стенами стационара, бабенка с наслаждением прохаживалась среди мужских лежанок, жадно впитывая в себя их навязчивые страстные взоры. Только один из пациентов, отвернувшись к окрашенной в цвет детской неожиданности стене, проигнорировал эксклюзивные прелести вульгарной обольстительницы. Его взлохмаченные волосы, ссутуленная спина, да и вся обездвиженная фигура выражали безграничное отчаяние. Я вздрогнула и вонзилась взглядом в это страдающее тело, ощущая, что постепенно начинаю окрашиваться в свекольный колер. Наблюдательный сильный пол, узрев новенькую, незамедлительно повернул любопытные головы в мою сторону, что вызвало праведный гнев обладательницы раритетных зеленых лосин. Она сверкнула недобрым глазом и, громко хлопнув дверью, величественно удалилась в глубину соседней палаты. Я же, не понимая, что делаю, направилась к знакомой фигуре, чтобы прижаться к ней и выплакаться на ее плече. И тогда, чувствуя на себе чей-то взгляд, неподвижное тело пришло в движение. Оно сделало над собой усилие и повернулось ко мне.

— Почему ты здесь, Алиса? — принимаясь мелко дрожать, прошептало неподвижное прежде тело.

— Сердце, — наигранно беспечно отмахнулась я и, фальшиво улыбаясь, присела на край лежанки, охваченной протертой чуть ли не до дыр коричневой клеенкой. — А как ты угодил в сие приятное заведение?

— Моторчик отказывает уже второй раз, — безразлично проронил он, словно говорил о ком-то постороннем.

— Как поживает новая жена? — перенимая у собеседника дрожь, пролепетала я.

— Уже второй год я отказываюсь что-либо понимать, — начиная наливаться той же свекольной краской, пробормотал Сергей. — Однажды утром я просыпаюсь в своей собственной постели и вижу рядом незнакомую девушку без малейших признаков какой бы то ни было одежды.

— Секретаршу, — зачем-то съехидничала я.

— Это потом она стала секретаршей, — напрягся Смирнов. — А тогда я, не понимая, что делаю, сразу предложил ей руку и сердце.

— И официально оформил с ней брак? — уточнила я.

— Она сама сходила в ЗАГС, — поморщился бывший супруг, — и принесла оттуда мой паспорт с соответствующими штампами.

— Значит, мы снова не муж и жена! — с иронией провозгласила я.

— Значит.

— Ты очень любишь ее, Сережа?

О Господи, как хочется дотронуться до его волос, чтобы привести их в порядок!

— Не знаю, ничего не знаю, — покачал головой дамский угодник. — Мне плохо и холодно с ней, но и без Анжелы я не могу существовать. Будто нечистая сила соединила нас вместе, чтобы развести с тобой.

— Нечистая сила! — привлекая к себе пристальное внимание молчаливого больничного сообщества, закричала я. — Это снова он, Мадим, это он разлучил нас!

— Кто? — не понял меня изменник.

— Я расскажу тебе все, но не сейчас, только не сейчас, — стараясь унять внезапно возникшую аритмию, простонала я.

— Хорошо, — преданно заглядывая в мои глаза, покорно согласился Смирнов. — Прости и не покидай меня, Алиса.

Я просидела возле Сергея довольно долго, вызывая к нему острую зависть со стороны скучающих по женскому полу неприкаянных мужичков. Они с усмешками косились на нас, невнятно шушукались и ехидно хихикали. Но мы, погруженные в свои проблемы, не замечали недоброжелательное окружение, а потому, как в прежние времена, крепко взявшись за руки, говорили, говорили и говорили. О детях, о внуках, о его работе.

Та самая юная сестричка, которая успешно представлялась взрослой тетей, укоризненно взглянув на сладкую парочку, предложила ей мирно разойтись и не нарушать больничный режим, с чем парочка вынуждена была согласиться.

Каждый день, проводимый в стенах стационара, приносил нам радость. Ко мне подселили полную тетку, обожающую чеснок и пельмени, регулярно прибывающие к ней в надежных черных целлофановых пакетах. Она, как пьяный мужик, жутко храпела по ночам, но я спокойно игнорировала дьявольские звуки, так как впереди маячила новая встреча с бывшим мужем.

— Отче наш, — прилежно молилась я на сон грядущий, — иже еси на небеси…

Сергея перевели в палату, и к нам приходили наши общие детки с нашими общими внуками. Мы целовались и радовались тому, что снова находимся все вместе.

— Да святится имя твое, — обращаясь к небесам, повторяла я утром и днем, — да приидет царствие твое…

Только один раз Сереженьку навестила молодая жена. Она равнодушно оглядела дружное семейство, невесело усмехнулась и пропала, как будто ее никогда и не было.

— Да будет воля твоя, как на небеси, так и на земле, — взывала я к Господу, умоляя рассеять злые чары могущественного элементала.

А на следующий день после исчезновения Анжелы, явился Мадим. Словно предгрозовой ветер, ворвался он в мою палату, до смерти напугав прожорливую соседку, изощренно смакующую любимое смердящее блюдо.

— Ну и запах! — закрывая нос кружевным платочком, попятился к двери могущественный посетитель. — Почему ты не сообщила, где находишься? Я облетел половину мира.

Пышечка отложила лакомства и разъяренным быком уставилась на обидчика.

— Прости, — забираясь под одеяло, пролепетала я, — просто не хотела тебя беспокоить.

— Детский лепет, — глазами сравнивая меня с землей, прорычал Страшная Сила.

Объемная соседка уже не без интереса наблюдала представление, разыгрываемое для одного зрителя, коим она и являлась. Заметив торжествующее любопытство в ее взгляде, Мадим щелкнул пальцами. Резво вскочив с насиженного места, любительница национального русского кушанья, прихватив тарелку с чесночным содержимым, закружилась в веселом гопаке и вихрем вылетела из «театра» в узкий больничный коридор, населенный тоскующими по женскому полу, зевающими мужичками.

— Зачем ты нас снова развел с Сергеем, Ветров? — осторожно выползая из-под укрытия, прошептала я.

— Он сам предпочел тебе другую, — поморщился Страшная Сила.

— Неправда, это твоих рук дело! — покрываясь красными пятнами, вспылила я.

— Даже если и так, — облизал пересохшие губы элементал. — Для достижения цели хороши все средства, пусть они и не нравятся кому-то.

— Следовательно, для того, чтобы заполучить бессмертную душу, ты решил сделать несчастной всю нашу семью? — ужаснулась я.

— Разве ты не богата, Алиса? — удивился Повелитель Стихий. — Разве у тебя безобразный, сварливый супруг, мучающий тебя придирками? Чего тебе не хватает?

— Доброты, Мадим, — осуждающе покачала головой я. — Доброты и честности.

— Я — добр.

О Боже, что он несет?

— И это говорит тот, кто регулярно устраивает всевозможные катаклизмы на несчастной планете Земля? — обливаясь холодным потом, ахнула я.

— Негативная энергетика уничтожается мной на корню, не причиняя вреда регионам, где ненависть не терзает население, и оно желает жить в мире и согласии, — высокомерно вскинул голову могущественный разрушитель. — Что бы стало с подлунным миром, атмосфера которого почернела бы от человеческой злобы? Да такая звезда взорвалась бы, подобно атомной бомбе, не оставив от себя ничего, кроме никчемного космического мусора.

— Мадим, я хочу жить с мужем в той самой маленькой квартирке, из которой ты унес меня в свой пышный дворец, — после минутной паузы проговорила я. — Я хочу жить так же, как и все обыкновенные люди, не являясь объектом пламенного обожания высшей силы, к которой могу причислить Ваше Сиятельство.

— Я люблю тебя, Алиса! — не дрогнул охотник за бессмертными душами.

— Любовь не эгоистична, — заглядывая в огненные глаза любовника, тихо возразила я. — Оставь меня!

— Никогда! — решительно направляясь ко мне, неожиданно взвыл элементал. — Никогда!

«Как же он красив, даже в гневе, — невольно вспоминая волшебный замок, зеркальное озеро и сладкоголосых соловьев, внутренне застонала я. — Отче наш, иже еси на небеси»….

— Не надо! — хватаясь за то место, где у гомо сапиенсов находится сердце, взревел Повелитель Стихий. — Пощади!

— Анжела подослана тобой, чтобы совратить Смирнова? Она тоже элементалка? — стараясь подавить бунт разрывающегося от нестерпимой пытки сердца, закричала я.

— Да.

— Штампы в паспортах — поддельные? — размазывая по щекам слезы, продолжала орать я.

— Поддельные, — тая на глазах, согласился со мной Мадим. — Я сам подписал себе приговор, любимая, устроив тебе встречу с Иисусом. Я — самоубийца!

— Не говори так, Макс, — неожиданно почувствовав на губах соленую влагу, принадлежащую вероятно мне, застучала зубами я. — Ты еще встретишь любовь, обязательно встретишь.

— Больно мне, — простонал тот, кто, несясь над грешной землей, сжимал меня в крепких объятиях, тот, кто дважды спасал меня от кончины, подстроенной им же самим.

— Я буду помнить тебя, — изнемогая от жалости к коварному соблазнителю, прошептала я. — Я всегда буду помнить тебя. Прости.

— И ты прости Повелителя Стихий, — шевельнуло губами легкое облако. — Я причинил тебе много горя.

— Мадим, — бессильно опускаясь на пол, горько заплакала я, — Мадим, желаю тебе счастья.

— И тебе, — эхом пронеслось где-то рядом.

И я осталась одна в пропахшей чесноком больничной палате, в которой растаял великий дух Страшная Сила, любящий и любимый, но далекий и непонятный мне.

— Алиса, — резко открыл дверь мой настоящий муж, — ты упала? Не ушиблась? Вставай, к нам пришли дети.

— Дети, — вытирая слезы носовым платочком элементала, попыталась улыбнуться я, — дети.

ЭПИЛОГ.

Уже четыре месяца как мы дома, в шестидесятиметровой квартирке со старой, но любимой мебелью, которую когда-то собирались менять. Как я и ожидала, у моих девочек исчезли старательные домработницы. Просто однажды, не предупредив и не взяв жалованья, не пришли на работу. Но Алинка и Олюшка не расстроились, а, засучив рукава, преобразились в добросовестных хозяек. Странным образом в наших паспортах испарились ненужные штампы и записи. Пропали сердечные боли. Верхние соседи, Фарий и Онорина, по выходным дням начали приходить к нам в гости, чтобы посидеть за чашкой чая и поговорить о политике, которой увлеклись оба выходца из прошлого.

— Буду голосовать за Путина, — отчаянно жестикулируя, как-то сообщил компании довольный римлянин — Тиберий не годился этому президенту даже в подметки.

— Да и Людовик тоже, — согласилась с мужем счастливая Онорина. — Представьте себе, он называл себя «Король- Солнце» и нагло заявлял, что государство — это он.

Федор Апполонович стал актером в своем театре, но очень расстраивается, что не может разбогатеть, как прославленные киноартисты. Его милая женушка засияла на подиуме, зарабатывая втрое больше мужа. Ей предложили сниматься в рекламных роликах, что существенным образом отразилось на их семейном бюджете. Супруги Ставровы приобрели «нексию», но артист наотрез отказался сдавать на водительские права, а потому за баранку автомобиля села Онорина.

Сергей не изменился, он с головой ушел в работу, усердно делая вид, что хорошо зарабатывает. А я села писать, то есть, набивать на компьютере книгу, в которой решила подробно описать свои злоключения в прошлых веках.

Хитрая Марго при посторонних неизменно притворяется немой, а осторожный Карлос материализовывается только тогда, когда я остаюсь в гордом одиночестве.

Аллочка перестала обижаться на любящую тетку, а потому частенько заходит к нам и остается ночевать, Ксюша и Лена тоже сменили гнев на милость. Говорят, что однажды им всем разом во сне явилась мама, которая приказала, чтобы они держались тети Алисы и любили ее, так как она спасла ее от адовых подвалов.

Сказочный дворец за городом, в котором находилась моя золотая клетка, принадлежит ныне цыганской семье. Мадим больше не показывается, Хесед — тоже. Все встало на свои места. Только порой сжимается сердце и трепещет, вспоминая гордого Повелителя Стихий, его безумную, страстную любовь, наши полеты под Солнцем, чудесное сияние близких звезд и зеркальное озеро в семнадцатом столетии нашей эры, той эры, которая подарила людям рождение самого великого человека на грешной Земле, ставшего Богом — Иисуса Христа.