Новые приключения Грязнули Фреда.

Енё Рэйтё. Новые приключения Грязнули Фреда.

От редакции.

Енё Рэйтё, пожалуй, самый популярный в Венгрии писатель. Его романы пронизаны духом романтики и авантюризма, пропитаны искрометным жизнеутверждающим юмором и доброй иронией. В общем, заряд бодрости и хорошего настроения читателям гарантирован.

Кроме того, в книгах писателя присутствует детективный элемент, что заставляет читать их с не меньшим интересом, чем детективы Агаты Кристи. Только в отличие от последних романы Енё Рэйтё оптимистичны и всегда заканчиваются хеппи-эндом.

Енё Рэйтё прожил до обидного мало – всего тридцать восемь лет, но его литературное наследие насчитывает около тридцати романов, большинство из которых переведены на многие языки мира. Судьба этих книг чем-то схожа с судьбой книг наших замечательных авторов – И. Ильфа и Е. Петрова, – их читают и перечитывают уже многие поколения, их экранизируют, а реплики персонажей давно стали крылатыми выражениями. Настало время познакомить и российских читателей с творчеством Енё Рэйтё. Уверены, что знакомство это будет приятным.

Глава первая.

Газетное объявление:

ХОЧУ ПРОСЛАВИТЬСЯ НА ВЕСЬ МИР!

У меня МНОГО денег, но МАЛО изобретательности! Любая удачная идея будет с радостью воспринята обаятельным юношей, утратившим охоту к жизни.

Отклики:

Письмо номер один.

Прочтя объявление, считаю своим долгом заверить Вас, что без труда помогу отыскать утерянную Вами охоту к жизни. Шесть лет я прослужил в Бостоне, включая ток и тем самым приводя в действие электрический стул, пока однажды из-за моих прорезиненных манжет не произошло короткое замыкание, в результате чего осужденный не переселился в лучший – а может, в худший – из миров. Вернее, переселиться-то он переселился, но в соседнюю камеру – ждать, когда исправят электропроводку. К сожалению, казни без жертвы не бывает, и меня за брак в работе в два счета выставили на улицу. На этом закроем тему о прорезиненных манжетах. После этого я, естественно, решил попытать счастья в кино, потому как по профессии я сапожник, а в ковбойских фильмах без сапог шагу не ступишь. Пристроился в студии «Парамаунт» курьером, раскатывал на велосипеде, но вскорости женился и в данный момент владею процветающим, однако же почти не приносящим дохода садоводческим хозяйством в штате Оклахома. Зовут меня Сократ Швахта или просто Крат (на Ваше усмотрение). Мне сорок пять лет, и, хотя от почетной должности исполнителя приговоров я отстранен, все же мне кажется, что жизнь еще приберегает для меня кое-какие приятные сюрпризы. Что же касается Вашего объявления, то предлагаю следующее. Вы, безусловно, прославитесь на весь мир, если усыновите меня с передачей всего вашего имущества, а затем налегке отправитесь пешком или на самокате паломником в Калькутту и по пути станете трезвонить на каждом перекрестке о чудесах сырой пищи. Сыроедение, конечно, бред, но цель будет достигнута; во всех краях света люди станут диву даваться и говорить: «Гениально! Как это мы сами не додумались»… Словом, дайте знать, каким поездом явиться к вам сорокапятилетнему исполнителю приговоров (в отставке, но с надеждой на лучшую жизнь), который готов предъявить официально заверенные справки о семидесяти двух совершенных по всем правилам казнях. Поверьте, я – тот человек, который Вам нужен! С нижайшим поклоном Сократ Швахта или Крат (на Ваше усмотрение).

Письмо номер два.

Сударь! Прославиться на весь свет – детские игрушки! Я, кстати, изобрел премиленькую детскую игру под названием «Ваш ребенок убивает играючи». Это мухобойка, которая крепится к погремушке, трещотке, игрушечному автомобильчику и т. п. Под тяжестью двух мух конструкция приходит в действие и разом прихлопывает обеих. Профинансируйте мою идею, и благодарное человечество станет упоминать мое имя наряду с именем Эдисона, а благодаря мне прославится и Ваше имя. Идея того стоит: прихлопнуть двух мух одним махом и взлететь к вершинам мировой славы!

Письмо номер три.

Значит, хотите прославиться? Желаете, чтобы Вами восхищались, чтобы миллионы людей с пиететом произносили Ваше имя, и готовы отвалить за это кучу денег? По-моему, дурее не придумаешь! Безо всякого к Вам уважения. Б. Кнокс, проповедник-мормон, баритон хора Общества охраны природы.

Письмо номер четыре.

СЕКРЕТ ВСЕМИРНОЙ СЛАВЫ ЗА СКРОМНОЕ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ!

Я тщательно изучил историю жизни Наполеона, Толстого, Чаплина и Д. С. Виндорна. Эти великие люди обрели бессмертие благодаря тому, что пользовались в качестве средства от облысения льняным маслом «Прелесть». Хотите, чтобы Ваше имя осталось в мировой истории наряду с именами Распутина, Бетховена, Шоу, Пастера и Д. С. Виндорна?

ПОЛЬЗУЙТЕСЬ ЛЬНЯНЫМ МАСЛОМ «ПРЕЛЕСТЬ»!

Производитель: Д. С. Виндорн, Бруклин, 24.

Письмо номер пять.

Хотите прославиться быстро и дешево? Прочтите мой труд «Книга о богатой, счастливой и здоровой жизни». Заказ на книгу прошу направить в бостонскую больницу для бездомных. Считаю необходимым подчеркнуть, что помочь болеющему вот уже пять месяцев и обремененному семьей ближнему – долг каждого милосердного человека. С глубоким почтением. Э. Хьюбертон, автор «Книги о богатой, счастливой и здоровой жизни». P.S. Мой другой основополагающий труд «Карьера, здоровье и сила с помощью дыхательных упражнений и шведской гимнастики» может быть заказан по тому же адресу.

И так далее, и тому подобное. Одно предложение несуразнее и глупее другого. Целая гора писем, и все – сплошная чушь.

– К сожалению, ничего мало-мальски стоящего, – подытожил Теобальд Линкольн, откладывая в сторону последнее письмо. Гора конвертов, высящаяся перед креслом, сдвинулась, и вынырнул погребенный под нею секретарь.

– Что и следовало ожидать. Люди, как правило, не отличаются находчивостью, мистер Тео.

Секретарь так и сказал: «мистер Тео», – поскольку даже служащие не называли молодого человека по-другому, лишь этим сокращенным именем, выхваченным из внушительного «Теобальд». Добавление «мистер» отражало некоторое почтение если не лично к самому молодому человеку, то хотя бы к его миллионам.

Дело в том, что вышеозначенный юноша был миллионером. Его индивидуальность складывалась из трех взаимосвязанных характерных черт: веснушчатая физиономия, рыжая шевелюра и глубочайшее отвращение к какой бы то ни было деятельности. Словом, как ни приукрашивай голую реальность, а надо называть вещи своими именами: наш герой был крайне ленив.

Во всех остальных отношениях он пользовался репутацией славного малого. Неизменно радушное выражение лица, легкомысленный подход к жизни, широкие плечи и безмятежный взгляд голубых глаз вызывали всеобщее расположение, а внешность его засчитывалась в число плюсов даже в тех случаях, когда знакомые девицы забавлялись, обсуждая вслух, кто бы из них влюбился в Тео, не будь тот миллионером.

Однако в последнее время – как результат внезапного пробуждения эстетических запросов Тео – на горизонте появилась невеста. Шарлотта Дюзан, импортированная из Франции звезда эстрады, выступая в одном из модных кафешантанов на Бродвее с номером «Пляска смерти», продемонстрировала столь исключительное художественное мастерство в изображении агонии, что потребление шампанского в заведении выросло на тридцать процентов.

Мистер Тео родился сыном генерального директора фирмы «Пасифик Оушен Траст», вследствие чего единственной и главной целью своей жизни считал стремление убить время и разогнать скуку. К Шарлотте Дюзан его привело именно это стремление, однако впоследствии бурные ночные увеселения переросли в более серьезное чувство.

– Шарлотта! Я решил жениться на вас! – заявил однажды мистер Тео.

Но артистка, от которой мы вправе были бы ожидать иного ответа, возразила:

– И что мне прикажете делать с мужчиной, который всего-навсего миллионер? По-вашему, этого вполне достаточно?

– Конечно! – искренне ответил мистер Тео, поскольку и правда был убежден, что этого вполне достаточно.

– Вы заблуждаетесь. Не желаю, чтобы моего супруга называли денежным мешком! Он должен обладать общественным положением и авторитетом. И должен трудиться!

– О нет! – ответил мистер Тео. – Не могу! У кого есть деньги, тот не должен своими «трудами» мешать работе других.

– Тогда и не мечтайте о нашем браке!

Однако любовь мистера Тео не знала преград. Он предпринял попытки найти какой-нибудь средний путь – чтобы и трудом не заниматься, и авторитетом обзавестись.

– Мистер Торн, – обратился он к своему секретарю однажды вечером, в разгар тяжких раздумий, – что делать человеку, если он не желает трудиться, но все же должен как-то оправдать свое постоянное пребывание на свете?

Эммануэль Торн, худощавый флегматик с сонным голосом, задумчиво потер подбородок.

– Можно, к примеру, – начал он, – основать объединение под лозунгом «Труд – не позор, но смертная тоска!» и круглые сутки пропагандировать программу: чтобы не работал ни один человек, в трудах которого нет необходимости, особенно необходимости зарабатывать себе на пропитание. Если эту программу удастся сделать популярной и осуществить, бурный прогресс и процветание человечеству обеспечены, а ваше имя станет в один ряд с именем Галилея, который, на мой взгляд, тоже никакими трудами себя не обременял и всего лишь от скуки сделал открытие, что Земля вертится.

– Стоп! – воскликнул мистер Тео. – Что ни говори, а из всех моих подчиненных вы самый толковый! Какую бы глупость ни ляпнули, это сразу же наводит меня на дельную мысль.

– О да! – кивнул секретарь, удовлетворенно прикрыв глаза веками с редкими рыжеватыми ресницами. – Главное – прослыть необходимым в глазах общества. Ценность труда в его результативности, ибо даже самый ценный труд – не есть алиби и не оправдывает отсутствие результата. Ну как, здорово я загнул?

– На удивление удачно. Уж не заболели ли вы? Как бы там ни было, а меня осенила гениальная мысль. Я стану знаменитым на весь мир! По-моему, это единственный способ жить безбедно, не работать и не подвергаться за это критике. Никто ведь не проверял, трудится ли Эдисон, когда не занят изобретением лампы накаливания, граммофона и тому подобных штучек. И разве волновало хоть кого-нибудь, надрывался ли Дарвин до седьмого пота, после того как высказал свое авторитетное суждение насчет нашего родства с обезьянами? Короче говоря, завтра же поместите в газетах объявление!

Секретарь сей замысел не одобрил:

– Я всегда был против крайних мер. Публичные выступления недостойны джентльмена! Ну ведь вас не переупрямишь. Сдаю свои позиции, а заодно сдам и ваше объявление в газеты.

Так они и поступили. Но, сраженный полной бездарностью ответных писем, мистер Тео стал опасаться конфликта со своим суровым отцом, который с давних пор разделял взгляды Шарлотты Дюзан на труд – впрочем, даже не подозревая об этом единодушии. А посему сын решил поддаться на многократные родительские увещевания и вступить в семейное дело.

– Мистер Торн! Соедините меня с «Пациоци»!

Весьма характерно для несерьезности мистера Тео было окрестить гигантскую фирму, вобравшую в себя все проблемы Великого, или Тихого, океана, столь легкомысленным сокращением: все равно что подзывать пони, это милейшее существо, противным, сюсюкающим причмокиванием.

Мистер Тео с сумрачным видом закурил сигару, заранее озабоченный своим трудовым будущим: жить-то он все равно станет по-прежнему, так же, как сейчас, зато справедливых попреков не оберешься.

– «Пациоци» на проводе, мистер Тео! – отвлек его от грустных мыслей секретарь, передавая трубку.

– Это Тео! – по привычке невнятно буркнул он в микрофон. – Дайте мне отца, пожалуйста!

Телефонистке на коммутаторе послышалось «Лео», и она соединила его со швейцаром, двадцатилетний сын которого носил это имя.

– Достукаешься ты у меня, мошенник эдакий! – хриплым голосом зарычали на мистера Тео. – Целый час сижу здесь без штанов!

– Как это возможно?

– А вот так! Штанов-то нет, как не бывало! Хочешь, чтобы я простудился?

– Боже упаси! – испуганно ответил юный миллионер, не чуждый сострадания к ближнему.

– Я уже подхватил насморк!

– Неужели не найдется под рукой какого-нибудь пледа, чтобы им обмотаться?

– Издеваешься, недоумок? Как же я буду, обмотанный пледом, по вестибюлю расхаживать!

– Это и правда неудобно.

– Ежели через пять минут не явишься сюда со штанами, я тебе башку сверну!

– Немедленно приму меры.

– Алло, алло! Отвороты подшей снизу тесьмой, чтобы не обтрепались, когда придется по грязи шлепать. И стрелка чтоб была заглажена по всем правилам. Как острие бритвы! Иначе попомнишь отцовскую руку, щенок! – Швейцар в сердцах швырнул трубку, а мистер Тео звонком вызвал к себе лакея.

– Без промедления отвезите в «Пациоци» какие-нибудь из моих брюк! – распорядился миллионер. – Стрелка должна быть заглажена, как острие бритвы, иначе нам с вами от швейцара достанется на орехи. Да!.. Отвороты подшейте тесьмой, чтобы не обтрепались. Передайте швейцару поклон, а если вдруг ему понадобится и пиджак, пускай звонит, не стесняется.

Лакей, по фамилии Сигорский, некогда попал в железнодорожную катастрофу, в результате чего стал полуслепым и полоумным. Да и вообще, от прежнего докатастрофического состояния в нем только и сохранились, что ненадежность и неаккуратность.

– Мистер Тео, – медленно начал он, вскинув голову, чтобы лучше видеть. – С чего бы это брюкам обтрепаться, ежели ездишь на машине?

– Но ведь у швейцара нет своей машины! Впрочем, это поправимо. Заскочи по дороге к Крайслеру и купи бедняге спортивный автомобиль!

Легко представить удивление швейцара, мистера Баруха Т. Ливингстона, когда в швейцарскую будку ввалился полуслепой и полоумный Сигорский с брюками и пачкой документов на только что приобретенный «крайслер». Рассерженный папаша внял совету мистера Тео, обмотался пледом и сел у окна, вооружившись позаимствованной в секретариате табличкой с надписью «ТИХО! ИДЕТ СОВЕЩАНИЕ!», чтобы хорошенько трахнуть по башке своего недостойного отпрыска Лео, когда тот – пусть с опозданием – но все же доставит вожделенную часть гардероба. Ему было невдомек, что ждать придется до второго пришествия, поскольку сынок пропил деньги на брючную подкладку, подрядился матросом и, прихватив на память отцовские штаны, вот уже полчаса как был в пути. В пути к Гавайям, «где пьяняще благоуханны ночи и пламенны красоток очи, где шумят базары и звенят гитары», – если, конечно, верить словам знойных танго, что лично нам представляется сомнительным.

– Хозяин велел вам передать, – заявил Сигорский, – что брюки теперь не обтреплются, потому как он справил для вас автомобиль.

Швейцар остолбенел. Представьте себе человека, застигнутого врасплох кучей сюрпризов, пусть и радостных, и от неожиданности застывшего столбом, – именно так выглядел привратник.

– Кто вы… такой? – наконец пролепетал он.

– Роланд Сигорский. Вы недавно вели переговоры с моим хозяином по поводу брюк.

– Но я не имею чести быть знакомым ни с вашим хозяином, ни с вами. Нельзя ли поподробнее?

– Отчего же? – холодно бросил Сигорский и тотчас продолжил: – Я родился в Одессе сорок два года назад, и в качестве конюшего господина Папагалоса, начальника депо в отставке, попал в Штаты. Держите ваши брюки, сударь.

– Прошу прощения, но тут какая-то ошибка… – недоумевал швейцар. – Мне никогда не доводилось беседовать с этим греком… начальником депо…

– Он к вам не в претензии. Во всяком случае, мне он их не высказывал. Господин Папагалос был не слишком-то словоохотлив. Извольте, вот документы на машину. Стрелка на брюках заглажена, как вы просили.

– Вы уверены, что не ошиблись?

– Помилуйте, да я собственноручно их утюжил! Но, если желаете, могу еще раз прогладить, поскольку хозяину хотелось бы избежать обещанных вами мер физического воздействия.

Швейцар теперь уж и вовсе не знал, что сказать. Сигорский сообщил, по какому номеру звонить, если потребуется пиджак, и удалился.

Барух Т. Ливингстон так и застыл на месте – с разинутым ртом, с охапкой бумаг в руках, со сползшим к ногам пледом – ни дать ни взять античный герой, увековеченный дерзкой кистью какого-нибудь супермодернового живописца.

И тут появился главный администратор с каким-то незнакомым толстяком.

– Позвольте представить вам, Ливингстон, нашего нового швейцара, – сказал администратор с милой улыбкой, чтобы не будоражить человека, который и без того не в себе. – А то вы у нас рассеянный стали, жалованье получать и то забываете… Извольте взять немедленно все, что вам причитается.

– Сперва это, потом то, – невнятно буркнул Ливингстон и принялся натягивать брюки.

В полном соответствии с законами физики узкие брюки тотчас же расползлись по швам.

Мистеру Тео не пришло в голову, что швейцар по причине сидячей работы был человеком грузным. Поэтому Баруху Т. Ливингстону не оставалось ничего другого, кроме как вновь обмотаться пледом. Затем взору нового швейцара предстала удивительная картина: его предшественник взгромоздился на сиденье роскошного автомобиля, припаркованного у подъезда фирмы, и укатил.

– Видите, Марвид? – произнес администратор. – Вот как расстаются с фирмой добросовестные сотрудники после нескольких лет безупречной службы!

Новый швейцар не знал, как истолковать его слова. Расстаются без штанов или без ума? А может, сидя в роскошном автомобиле?

Впрочем, к теме нашего романа это не относится. Эпизод важен лишь по одной причине: не впутайся штаны швейцара в логическую цепочку событий, мистер Тео изложил бы отцу свое намерение и, будучи человеком принципиальным, не пошел бы на попятную. А пока что он решил слегка отсрочить не состоявшийся по вине телефонистки разговор с отцом и направился в спальню вздремнуть.

И с этого момента жизнь его понеслась со скоростью ракеты, неудержимо и бесповоротно, выписывая головокружительные зигзаги на пути невероятных приключений и безумств.

В 10.45 мистер Тео принял решение поспать, а уже в 11.20 с аппетитом уписывал завтрак в компании некоего давно почившего в бозе субъекта, который и послужил первопричиной всех дальнейших перипетий.

Глава вторая.

Встреча с покойником произошла случайно. Внимание мистера Тео привлек чей-то храп, и, заглянув под кровать, он обнаружил там мирно почивающего субъекта.

– Позвольте! Что здесь происходит?! А ну, марш из-под кровати!

Незнакомец пожал плечами, явно не одобряя беспокойства по пустякам, и недовольно буркнул:

– Тише, тише! Что это вы так разбушевались? – Он выбрался из-под кровати, ненароком опрокинув торшер, и отворил окно. Высунул руку, подержал ее за окном, словно благословляя прохожих, и с кислой миной заметил: – Дождь идет… В Сан-Франциско почему-то по средам всегда идет дождь. Наверное, оттого, что здесь много заводов. Который час?

Рыжий миллионер опустился в кресло, чтобы со всеми удобствами насладиться происходящим. Подобных чудаков он коллекционировал. Столько глупостей творится на свете изо дня в день, а чего-нибудь по-настоящему оригинального, забавного не дождешься. Но уж коль скоро дождался, возблагодари судьбу и радуйся.

– Кто вы такой?

– Эгон Смолл, агент по распространению пылесосов и железнодорожных билетов. Кроме того, я вот уже несколько лет числюсь в покойниках, что, кстати, не мешает вам угостить меня сигаретой.

– Сигарет у меня нет. Хотите сигару?

– Нет. Велите принести сигареты. Что за манера потчевать гостей в ультимативном порядке!

– Надеюсь, вы не сердитесь, что я дерзнул войти в собственную спальню?

– На это я готов посмотреть сквозь пальцы, но зачем понадобилось сразу же будить меня? Мы не в такие времена живем, сударь, чтобы интеллигентный человек позволял себе ни с того ни с сего будить ближнего, если тому вздумалось вздремнуть!.. Спиртное в доме водится?

– Я всегда держу запасы красного портвейна.

– Тоже мне… миллионер называется!.. – пренебрежительно начал было гость и тотчас оборвал себя, давая понять, что воспитанность не позволяет ему высказаться со всей откровенностью. Он взял с подзеркальника пульверизатор и побрызгал лицо одеколоном.

– Немедля велю принести спиртного! – восторженно вскричал мистер Тео. – И сигареты тоже. С сегодняшнего дня вы мой друг!

– Хм… В таком случае позвольте поинтересоваться вашими семейными обстоятельствами! – И с официальной строгостью, будто восстав из мертвых, он обратился в ходячую анкету: – Как зовут вашего отца?

– Вальтер Линкольн.

– Он имеет какое-нибудь отношение к Аврааму?

– В конечном счете все мы почитаем его своим праотцом.

– Я имел в виду президента, которого то ли застрелили, то ли зарезали в театральной ложе.

– Мы здесь ни при чем! Никаких президентов предки мои не убивали, тем более в театре. Они и по театрам-то ходить не любили!

– Хороша семейка! – проворчал гость и потянулся к баночке на туалетном столике. Зачерпнул пальцем нечто похожее на пудинг и сунул в рот, но сразу же выплюнул, поскольку лакомство оказалось кремом для волос. – Я бы не отказался от холодной ветчины. Однако предупреждаю, если скажете, что, кроме горячей свиной грудинки в доме ничего съестного нет, вам не поздоровится!

– С чего вы взяли, будто я обязан удовлетворять все ваши прихоти?

– Ведь в объявлении говорилось, что у вас много денег. В этом я, кстати сказать, начинаю сомневаться. Вы только знай обещаете то выпивку, то курево, а выполнять обещания за вас турецкий султан будет? – Гость нырнул в платяной шкаф.

– Не согласитесь ли отобедать со мной где-нибудь? – поинтересовался мистер Тео, настроение которого явно улучшилось. – Когда вы завтракали?

– Еще двух суток не прошло.

– Рубашки двумя полками ниже.

– Наклоняйся тут за всякой ерундой… – раздраженно ворчал гость, роясь в белье миллионера. Попавшиеся под руку пижамы он бесцеремонно вывалил на пол. – До чего же безвкусные у вас вещи! Ну как можно нацепить на себя красный галстук?!

– Вы нанесли визит лишь для того, чтобы поучить меня хорошему вкусу?

– Я же прочел ваше объявление! Дай, думаю, обскачу всех желающих и вместо письма заявлюсь самолично. Опять же экономнее: ведь себе на зад марку не нужно наклеивать. – Он подобрал к брюкам подходящий ремень, остальные швырнул на пол и пригладил свои взъерошенные седые волосы. – Ну так вы едете обедать или нет?

– Если вы всех хотели опередить, – завел разговор в машине мистер Тео, – у вас наверняка есть блестящая идея.

– Естественно. Вы станете вторым Стенли. Каково?

– Я и о первом-то не слыхал.

– Фамильная нелюбовь к театру у вас переросла в отрицание культуры как таковой. Похоже, вы даже и читать не умеете, неуч вы этакий!

– Если будете разговаривать со мной в таком тоне, придется после обеда вас поколотить.

– Даже это не послужит в моих глазах доказательством вашей образованности. Что же касается Стенли, то ему чудесным образом удалось отыскать Ливингстона, крупного ученого, пропавшего в дебрях Конго.

– Припоминаю, припоминаю… Читал я эту историю. Продолжайте!

– Вы тоже могли бы заняться поисками пропавшего ученого. Ровно два года назад в мировой печати появилось сообщение о том, что пропал крупнейший исследователь островов Тихого океана Густав Барр, член Британского королевского географического общества и так далее. В последний раз его имя упоминалось в меню некоего племени каннибалов, а затем он пропал бесследно.

– По-моему, меню может навести на след. И если я…

– Даже не продолжайте! – махнул рукой Эгон Смолл. – Вы забываете, что в дешевых ресторанах любят козырнуть заковыристыми названиями блюд, а на поверку оказывается, что жаркое по-каннибальски в маринованных пальмовых листьях и не думали готовить.

– Значит, по-вашему, Густав Барр жив, поскольку в маринованных пальмовых листьях его к столу не подавали?

– Ни жаренным на вертеле, с салатом из огурцов или с молодой картошечкой, посыпанной петрушкой! – мечтательно произнес Эгон Смолл и сглотнул слюну. – Ни один из этих рецептов не способствует выживанию. А между тем ученый жив и обретается на острове Цуиджи, к северу от островов Фиджи. Вы могли бы его там отыскать.

– Звучит заманчиво! – оживился Тео. – А вы уверены, что Густав Барр находится именно там?

– С какой стати я должен быть в этом уверен? Густава Барра нет вообще ни на каком острове!

– Тогда где же мне его искать?

– Здесь, в Сан-Франциско!

– Что-о?!

– Вы только представьте себе, сколько усилий сэкономил бы Стенли, если бы перед отправлением экспедиции Ливингстон уже был при нем, среди тюков каравана! Уму непостижимо, отчего люди до сих пор не прибегали к столь простому способу! Вы будете первооткрывателем. Эй, поосторожнее с рулем!

Мистер Тео задумался. Если Густав Барр находится где-то здесь, то проблема прославиться на весь мир, не выходя из дома, решена. Хоть патент бери!

– Так где же в данный момент этот Густав Барр?

– В данный момент? – переспросил Эгон Смолл. – А какой сегодня день?

– Среда.

– Тогда вам повезло. Густав Барр сидит в автомобиле рядом с вами, страдая от голода и скуки. Эй! Зачем вы въехали на тротуар?

Глава третья.

– Послушайте, сударь! – начал мистер Тео, когда они оба расположились за накрытым столиком в ожидании официанта. – Вы залезли ко мне под кровать – я ни слова не сказал, вы грубили мне на каждом шагу – я глотал обиду, вы рылись в моем платяном шкафу, словно оказывая мне огромное одолжение, – я вам не препятствовал. Ладно! Зато теперь предупреждаю: я стащу с вас мою рубашку, не заплачу за ваш завтрак и сдам вас в полицию за незаконное вторжение в мой дом, если вы не объясните свою загадочную и какую-то, я бы сказал, издевательскую реакцию на мой элементарный вопрос, где найти Густава Барра. Почему вы поинтересовались, какой сегодня день, прежде чем признаться, что вы и есть Густав Барр? Ну а если бы оказалось, что сегодня пятница или вторник? Подумайте хорошенько, сударь! Если ваши мотивы меня не удовлетворят, я сниму с вас скальп вот этим тупым столовым ножом, подвешу как трофей к поясу и удалюсь.

Тот, кто выдавал себя за покойника, стойко выдержал эту вспышку гнева.

– За свой скальп я не опасаюсь, – спокойно парировал он. – Если уж меня зажарили по-каннибальски, что ж… снявши голову, по волосам не плачут. Однако в благодарность за гостеприимство, так уж и быть, просвещу вас. – Он на мгновенье прикрыл глаза, словно желая сосредоточиться мысленным взором на предшествующих событиях, и негромким голосом приступил к повествованию:

– Под вымышленным именем Эгона Смолла я служу коммивояжером. По средам мне на дом присылают комиссионные за заказы, собранные в течение недели, а в остальные дни я в разъездах. Истинный первопроходец не в силах окончательно отказаться от путешествий. И, должен сказать, разъезды с пылесосом тоже служат источником интересных открытий, поразительных впечатлений, где с лихвой хватает опасностей и передряг, а частенько попадаются если не дикари, то дикие люди, более того, среди жестокого, примитивного племени покупателей иной раз встретишь и не диких, а, напротив, мягких, кротких людей. Если мое настоящее имя станет достоянием гласности, на спокойной, безмятежной жизни можно ставить крест. Что, если мы с вами не придем к соглашению и мне придется бежать, спасаясь от вашей нескромности? Ведь ни на фирме, ни у себя дома я больше не смогу показаться! Значит, если бы сегодня был вторник или пятница и вдобавок мне светили бы комиссионные, да я дважды подумал бы, прежде чем открыть вам свое имя. А поскольку нынче среда и деньги на мой адрес уже наверняка отправлены, я имел возможность представиться вам без всякого материального риска, да и сбежать смогу, если понадобится. И если вы сей же момент не попросите у меня прощения, то будьте стократ прокляты!

– Ваша правда, признаю. Прошу простить великодушно и изложить дальнейший план действий. Но прежде, разумеется, откушайте свой вчерашний завтрак.

– Да-да… А потом мне предстоит управиться с сегодняшним.

Так Эгон Смолл, он же Густав Барр, и поступил: слопал причитающееся на вчерашний день и завтрак, недополученный сегодня, а поскольку неизвестно, что будет завтра, съел и завтрашний. Завершив трапезу, он вновь прикрыл глаза, уподобясь великим прорицателям древних времен, когда те погружались в себя, прежде чем изречь предсказание всему племенному сообществу.

– Карьеру свою я начал не с великих географических открытий, а с ботанических экскурсов. Мое первое серьезное предприятие заключалось в попытке открыть Южный полюс – правда, не в одиночку, а с экспедицией. После того как мы отыскали это экзотическое местечко, я вернулся домой. О серьезных путешествиях первопроходца я и не помышлял, но судьбе, если она вознамерилась нанести вам удар, достаточно расстояния в одну трамвайную остановку. Печально, но факт! Плавая на небольшом судне, я изучал флору океанских островов, когда на подступах к Маниле на нас внезапно обрушился ураган. Жизнь ученого-путешественника – в руце Господней, вот так и свершилась моя участь. У берегов Манилы, в результате опустошительной трехдневной бури, я… женился! Да-да!.. После того как суденышко наше причалило к берегам Манилы, мне пришлось отправиться в самое чудовищное из моих первооткрывательских путешествий: под проливным дождем, в коляске рикши, на поиски пристанища, то бишь гостиницы! Оставим в стороне драматические подробности! Не стану описывать первоклассные отели города: там по примеру перенаселенных Японии и Китая, где люди вынуждены жить на реках, в джонках, предлагали клиентам пустую ванную комнату с розеткой душа, дамокловым мечом нависшей над головой спящего и издающей непрерывное хлюпанье. Я мог бы порассказать вам о дешевых и не столь уж забитых постояльцами отелях, где, подобно кочевникам азиатских степей, живущим на полном самообеспечении, каждый приносил с собой спальные принадлежности и заразные хвори… Но это не самое существенное. Продолжу с того места, когда в час ночи, под ливнем, совершенно измученный, я сидел в коляске рикши, который с помощью опускающейся перекладины установил верх коляски высоко над головой и под крутым уклоном, наверняка рассчитывая таким образом заслониться мною от ливня… и если бы хоть можно было надеяться, что потом он сложит свой импровизированный зонтик и поставит его в подставку сушиться… Но тогда я был еще молод и полон дерзких замыслов, как мой коллега Колумб, о котором, пожалуй, даже вам доводилось читать. Он искал путь в Индию, а в силу непростительной ошибки обнаружил Америку, поскольку эта часть земли случайно расположилась между двух континентов. Не подумайте, будто во мне говорит зависть конкурента, но я придерживаюсь принципа, что промах нельзя оправдывать результатом. Ну а возвращаясь к сути дела: для меня было важно где-то пристроиться на ночь. Рикша припустил трусцой к бару. За годы своей научной карьеры я впервые столкнулся с постоянными посетителями этих заведений, так называемой пятичасовой публикой. Позвякивающие многочисленными браслетами дамы с обильной косметикой на лицах, напоминающей боевую раскраску, их непрестанное попыхивание сигаретами – все это наводит ученого на мысль о Египте: ведь именно оттуда пошла мода на крашеные ногти на ногах, как будто мало им было десяти казней египетских. Впервые я имел возможность наблюдать их танцы, при которых – по вполне понятным причинам – не использовались ни копья, ни секиры. Но под конец до того устал, что, подобно Колумбу, мечтал лишь об одном: отыскать заветный путь. Но не среди океанского безбрежья к Индии, а с паркета танцевальной площадки к гардеробу. И тут на пути к гардеробу передо мной предстала женщина, как некогда Америка перед моим незадачливым коллегой. Я совершил открытие: открыл собственную супругу! А может, это она открыла меня?… В тот момент она казалась мне таинственной и неизведанной, как некогда Австралия, эта Terra Incognita, до того как капитан Кук изобличил ее кулинарные извращения. Впрочем, вы наверняка об этом знаете.

– Ничего я не знаю, но если вы утверждаете, что этот полицейский офицер разоблачил ее милость, значит, так оно и есть.

– Сударь, я имел в виду не даму, а Австралию! Словом, достаточно упомянуть, что, откуда ни возьмись, вдруг возникла передо мной молодая особа – темпераментная, как Огненная Земля, загадочная, как Тибетское нагорье, и кокетливая, как… боюсь, среди географических реалий подходящего сравнения не подобрать.

– Я и не настаиваю на образном описании кокетливых манер вашей супруги.

– Да и я не стану углубляться в описание. Если верить закоренелым алкоголикам, то великие землепроходцы, будь они хоть в самой распрекрасной кондиции, не способны осилить больше одной бутылки шампанского. За исключением разве что Марко Поло – он был тот еще проходимец, – или Сесила Родса, которого скорее можно причислить к дипломатам. А посему понятно, что безобидное суденышко моей жизни, неуверенно покачиваясь, приближалось к плавно колышущемуся чуду, затянутому в шелк: ведь то был мой мыс Рок. Ибо женщина эта была подобна Африке: экзотическая, таинственная, живописная, пылкая… и как же она умела целоваться!..

– Простите, что прерываю вас, но я не в ладах с географией и даже вообразить не могу, как умеет целоваться Африка.

– Ваши топорные шутки слишком банальны, чтобы быть обидными. Поэтому я продолжу свой рассказ. В тот вечер я познакомился с Барьерным рифом моей карьеры. Представьте себе коралловый риф в открытом вечернем платье без бретелек, с голубыми глазами, похожими на…

– Можете не продолжать. Красотка была знойной, как Огненная Земля, жарко целовалась, как Африка, обладала рельефностью Тибетского нагорья и заключала вас в объятия, как Барьерный риф. Поехали дальше!

– Ваша грубость меня не задевает. Словом, мы познакомились, и я опустошил очередную бутылку шампанского, что сокрушило бы, пожалуй, даже Писарро или Кортеса, хотя они были прирожденными опустошителями. Правда ли, нет ли, теперь уж не дознаться, но многие утверждают, будто бы на рассвете я с восторженным ржанием самолично помчал к гостинице коляску, где восседала моя супруга. До сих пор не возьму в толк, как получилось, что в результате из коляски высадился какой-то старый толстяк плантатор и в благодарность отвалил мне пятьдесят центов. Последующие двое суток бушевал муссон, а последующие восемь лет я лез на стенку, так как в течение двадцати четырех часов заключил брак с этой особой. Надеюсь, мне удалось дать вам представление о том, что такое коралловый риф? Хотя, вероятно, вам это и без меня было известно.

– Что касается рифов, то я считал, что это подводные скалы.

– Неважно. Факт остается фактом: я налетел на риф, загадочное подводное образование… но поцелуи…

– Поберегите свое красноречие. Я уже усвоил, что коралловые рифы целуются, как Африка, темпераментны, точно Огненная Земля, а кокетливы так, что географических сравнений не подыщешь. Хотелось бы, однако, докопаться до сути дела, но сжатость изложения – не самая сильная ваша сторона.

– Я отвечаю вам по существу – просто, доступно и нимало не отвлекаясь в сторону. Должен вам сказать, что в карьере географического исследователя женитьба, как правило, знаменует крутой взлет. Именно в этот период свершаются судьбоносные, длительные, иной раз многолетние путешествия, когда никакие джунгли не кажутся такими уж далекими, непроходимыми и опасными. Мое супружество в этом отношении было идеальным. Дело в том, что моя супруга пристрастилась играть на губной гармонике. Почтеннейший господин! На земле берберов мне довелось слышать рев слона, рыщущего в поисках добычи, а в Бомбее слух мой был поражен трубным гласом обезумевшего слона, испускавшего дух. Эти звуки тотчас приходят мне на память, стоит только вспомнить музыкальные экзерсисы моей супруги. Именно губная гармоника явилась причиной того, что я посвятил себя изучению дебрей Амазонки, и приходится лишь удивляться, что в тех краях еще остались белые пятна. Однажды я сбежал от звуков гармоники к озеру Рудольфа в центре Африки, в другой раз наглухо заперся в ванной комнате и открыл все краны… И наконец, будучи на острове Цуиджи, я почувствовал: все, хватит, чаша моего терпения переполнилась! С какой стати мне возвращаться домой? Не лучше ли остаться среди гостеприимных каннибалов и жить себе поживать тихо-мирно? Так я и поступил. Сладко спал, вкусно ел и… стал прибавлять в весе. Это меня и погубило. Каннибалы при виде меня расплывались в плотоядной улыбке. Задаривали подарками, угощали всякими вкусностями… Наконец я смекнул, что меня откармливают к праздникам и, должно быть, уже рассылают приглашения на роскошный пир родственникам в провинции. Однажды утром вождь племени, мучительно смущаясь и принося извинения, сообщил, что вечером меня разделают и приготовят к столу, однако с готовностью удовлетворят мое последнее желание: угодно ли мне будет, чтобы меня нашпиговали, или же подали под маринадом, но могут, если я захочу, и зажарить на вертеле. Люди в их племени сплошь гуманные, а посему любезно предоставляют мне право выбора, хотя сами они втайне отдают предпочтение географическим исследователям, нашпигованным кореньями и специями. Но до пиршества дело так и не дошло.

– Как же вам удалось отвертеться?

– Жизнь моя и вправду висела на волоске. Однако, к счастью, в тот день к берегу причалило судно, матросы которого сочли оскорбительным для себя быть использованными в качестве фарша для деликатесной колбасы. В результате вспыхнула словесная перепалка, перешедшая в рукоприкладство, и мне удалось бежать вместе с кандидатами на фарш. С листа старого меню я прихватил на память имя американского коммивояжера Эгона Смолла, а затем дал знать общественности, что каннибалы вычеркнули Густава Барра из списка живых. Вот вам и вся моя история. Теперь очередь за вами. Извольте организовать экспедицию и, разумеется, поднять вокруг этого соответствующую шумиху, которая отправится на поиски, найдет меня и вернет к цивилизованной жизни.

– Но, если все обстоит так, как вы рассказываете, зачем вам возвращаться домой? Чем вас не устраивает жизнь в Сан-Франциско?

– Всем устраивает, – погрустнел путешественник. – Но эта женщина – я имею в виду свою супругу – достала меня и здесь.

– Уж не хотите ли вы сказать, что сюда из Лондона доносятся звуки губной гармоники, когда ваша супруга… хм… музицирует?

– Вы хоть знаете, что это такое – вернуться домой?

– Конечно. Это когда географические исследователи с неуравновешенной психикой, вместо того чтобы объявить себя без вести пропавшими или с потрохами съеденными каннибалами, честь по чести возвращаются в свой дом, к своей семье.

– Не спорю. Но у меня другой случай. Прослышав о моей смерти, супружница заделалась спириткой и на каждом сеансе вызывает меня с того света. Есть что-нибудь в этом спиритизме или нет, – не мне судить. Ясно одно: еженощно мне снится, будто бы я просыпаюсь дома, в своей квартире, бок о бок с женой. И оба мы играем на губной гармошке. Потому как во сне она и меня научила играть. Так что пусть уж лучше мне снится, будто бы я просыпаюсь в Сан-Франциско… ведь здесь я чувствую себя замечательно. К сожалению, если уж женщина возьмется допекать муженька, ей и смерть не помеха – к такому выводу привел меня мой горький опыт. Словом, отыщите меня, чего бы вам это ни стоило!

– И как, по-вашему, надлежит вас отыскать?

– О, это дело непростое! Вы должны будете представить соответствующие доказательства, изложить правдоподобную, подтвержденную научными аргументами историю. Стоит споткнуться на какой-нибудь мелочи, и вас моментально разоблачат. Выставить себя на посмешище – оно вам нужно? Знаете… пожалуй, я не стал бы возражать, если бы вы спрятали меня на своем корабле.

– А как бы вы посоветовали организовать поиски?

– Я переселюсь к вам в дом и затаюсь там. Затем надо будет провести кампанию в печати под девизом: «Что стряслось с Густавом Барром?» Тут на сцену выходите вы и организуете экспедицию для поисков пропавшего ученого. Здесь все должно идти без сучка без задоринки. Вы подбираете подходящий состав участников, изучаете и сопоставляете все имеющиеся данные, проводите измерения, опрашиваете местное население, углубляетесь в дебри острова Цуиджи и где-нибудь в самом глухом уголке находите меня. Неплохо бы нам с вами отрепетировать этот величайший момент, исходя из опыта Стенли. Его, к примеру, обвиняли в мошенничестве, хотя содеянное им равносильно чуду. Мы с вами затеваем мошенническую аферу, а потому должны работать чисто, как говорится, чтобы комар носу не подточил.

– А как происходила эта сцена у Стенли?

– Стенли увидел Ливингстона и спросил: «Если не ошибаюсь, вы – мистер Ливингстон?» В нашем случае вы должны будете назвать мое имя – Густав Барр. Я протяну вам руку и скажу: «О, yes…» В ответ на что вы повторите восторженные слова Стенли: «Благодарю Бога, что встретил вас!..».

– Здорово! – восхитился мистер Тео. – Но все же пусть кто-нибудь подсказывает мне текст.

– За этим дело не станет! А затем, под ликование сопровождающих и на зависть конкурирующим племенам туземцев, мы прошествуем на борт судна, и вы доставите супруге ее одичалого мужа.

– Вы совсем не выглядите одичалым.

– Это сейчас. Посмотрим, что вы скажете, когда станете возвращать меня жене! – От одной этой мысли вид у несчастного путешественника и впрямь сделался затравленным и одичалым.

Глава четвертая.

Как оказалось, достаточно нескольких заметок в газетах, чтобы переполошить весь свет. Что случилось с Густавом Барром? Наконец-то спохватились!.. Такой бесценный человек исчез с лица земли, испарился без следа, и никого это не волнует. Ну и дела, знаете ли!

Сердца людей дрогнули. Ах, на далеких океанских островах затерялся след ученого. И хотя в соседней квартире загибается от нужды и болезней настройщик роялей, никому до того и дела нет. А вот пропавшего в Тихом океане путешественника всем жаль до слез, будто какого близкого родственника. Обывателю лестно чувствовать свое родство с выдающимися личностями. Разумеется, нелепо было бы призывать общество: скинемся, мол, граждане, по десятке и поможем затерявшемуся в океанских просторах ученому.

В этом весь секрет. Ясно?

Живущему по соседству настройщику роялей можно бы послать десять долларов и тем самым дать щелчок по носу столь нагло выставляющей себя напоказ бедности. Да и причины ее очевидны: любовь жены настройщика к нарядам, пагубные привычки детей, легкомыслие самого транжиры настройщика (четверть века назад он купил в подарок бабушке подсвечник). Будем откровенны: настройщика мы и не решаемся жалеть, поскольку помочь ему в нашей власти. Людское сочувствие прямо пропорционально расстоянию. Чем отдаленнее находится объект жалости, тем больше трогает он чувствительное сердце ближнего.

Мелкая трагедия, бедность по соседству коробят нас. Потому и вызывает громкий резонанс любая чудовищная несправедливость. Здесь не помочь мелкими подачками, и это укрепляет в сочувствующих чувство собственной защищенности. Общее дело – это для каждого обывателя любимое частное дело. Но в конце концов, нельзя возводить в ранг общего дела «беду» человека, жена которого поспешила купить молодой зеленый горошек, когда он еще стоил безумно дорого. И коль скоро уж мы об этом заговорили, то почему, спрашивается, дочка этого человека всегда щеголяет в новехоньких дорогущих чулочках? Надо бы жить поэкономнее. А вот такие люди, как Густав Барр, пробавляются дешевыми сигарами. Мне золовка рассказывала, а уж она-то знает нравы ученой публики, поскольку заведует выдачей книг напрокат. Вот людям вроде нашего соседа-настройщика и помогать без толку. Вы заметили, в каких дырявых носках ходит его сын? Страшно смотреть! Бедность бедностью, но, простите меня, в рванье ходить необязательно. Мой племянник вхож в лучшие дома, он и с высокопоставленными чиновниками не раз встречался – так вот он говорит, что этот Густав Барр всегда одевался чисто и опрятно, любо-дорого глядеть. Господи, хоть бы отыскали этого несчастного! Мы с мужем так разнервничались оба, что всю ночь глаз не сомкнули.

Пропавшего ученого жалеют, ради него, глядишь, даже скинулись бы, зато когда тот найдется, вот уж мы ему все косточки перемоем, вот уж мы его во всех смертных грехах заподозрим!

Имя Густава Барра не сходило с газетных полос. Главный редактор одного печатного органа торопился на ужин, когда вдруг ему заступил дорогу взволнованный политический обозреватель. Пора сдавать номер в печать, а полторы колонки не заполнены!

– Не понимаю, чего вы так суетитесь! – перебил его шеф. – Поместите материал об этой знаменитости, которая сгинула у каннибалов! Ну и времена пошли: чтобы прославленного на весь мир художника… Исследователя так исследователя, кого эти подробности волнуют!.. Словом, искать его – долг всех людей доброй воли… Несчастные детишки убиваются по отцу. Нет, с вами просто невозможно разговаривать! Ну напишите, что плачут дети его соседа, свата, брата – все равно, лишь бы были детские слезы! Или начните статью с риторического вопроса: «Гастон Борер! Кому не знакомо это имя?» Что значит, его зовут по-другому? Послушайте, вы мне осточертели со своими придирками да поправками! Нечего тут из себя умника строить! С первого числа вы уволены!

Беллетристы тоже всячески изощрялись. Они злы на язык, мыслят поверхностно и норовят проводить параллели везде, где можно и нельзя. Вот вам, к примеру, шедевр публицистики под названием «Кстати о скандале с какао»:

«Ученый умирает в результате падения акций на какао, адвокат же, тратящий десятки тысяч на женщин, подкупает эксперта по какао… Один умер, другой жив – благодаря какао. Какая парадоксальная картина: два человеческих характера, а между ними какао, этот простой продукт, который каждый использует по-своему. Один – для всех людей, другой – для женщин. De gustibus non est disputandum – поистине, о вкусах не спорят. Биг Бен».

Другой виртуоз пера размышлял над судьбой казненного за вооруженный грабеж.

«Ученый несет свое сердце каннибалам, а грабитель принес свое каннибальское сердце в жертву цивилизации… Один исчез, но сердце его билось ради процветания культуры! Другой – с циничным видом, с сигаретой в зубах – отправился на казнь. Там сердце, и здесь сердце. Признаем же наконец истину: Eppur si mouve! Вертеться-то она вертится, но все же следовало бы это проверить! Юстиниан».

Эссеист из некоего научного института язвительно восклицал в воскресном приложении: «Вы не знаете, как спасаться от хищной хватки бульварной литературы? Выпустите дешевым массовым тиражом увлекательный труд Густава Барра «С секстантом в руках через мнимые числа световых лет, по следам соотношений космической системы и океанографии – к тайнам дифференциально-интегральной системы». Это положит конец засилью ковбойских и приключенческих романов, а заодно послужит благому делу народного просвещения».

Более высокой степенью популярности можно было счесть намерение всемирно прославленного писателя взяться за биографический роман, посвященный пропавшему ученому, а следующая ступень – модное блюдо в ресторанных меню: «Баранья голова под маринадом с хреном а-ля Густав Барр».

Но вершиной истинной и ни с чем не сравнимой популярности явился шлягер. Мелодия в ритме фокстрота, под которую на сцену выпархивали два десятка красоток кабаре – ансамбль под названием «Музыкальные сестры Густава Барра в экстазе». Ах, какое зажигательное пение!.. А солистка, очаровательная смуглокожая туземка, страстно вздыхала:

Адьё, мой милый Густав, Прощай, мой милый Барр! Пусть неизменны чувства, Но вкус – как божий дар. Поэтому в измене не смейте обвинять, Но Барра без горчицы прошу не предлагать!

Последующий танец гурманок никакому описанию не поддается.

Страсти разгорелись, обстановка накалилась – для Тео настал час действовать.

И утром на первой странице одной из популярных газет прогремела сенсация.

СЫН ПРЕЗИДЕНТА ТРЕСТА «ПАСИФИК ОУШЕН»,

МИСТЕР ТЕОБАЛЬД ЛИНКОЛЬН, ШИРОКО ИЗВЕСТНЫЙ СВОЕЙ ПРИВЕРЖЕННОСТЬЮ К НАУКАМ, РЕШИЛ ЗАНЯТЬСЯ ПОИСКАМИ ГУСТАВА БАРРА,

ЭТОГО ЛИВИНГСТОНА НАШИХ ДНЕЙ!

«Потрясенный мир, затаив дыхание, следит за этим благородным, но опасным предприятием! Пользуйтесь ароматизированным кремом для бритья марки «Бризоль»! Лучшая пудра в мире – «Бризоль»! Чулки фирмы «Бризоль» прочны, красивы и элегантны!».

По радио звучали общеобразовательные передачи о задачах и целях великого первооткрывателя, об океанских архипелагах, о современной технике и блестяще оснащенных судах дальнего плавания, о полудиких папуасах и влиятельных финансовых спонсорах.

«В 16.30 прозвучат музыкальные записи. Включите в свой ежедневный рацион проросшие зерна пшеницы! Фирма «Паукер» предлагает вам зерна в удобной стограммовой расфасовке!».

По песку пляжей были разбросаны пустые флаконы с этикеткой: «МАСЛО ДЛЯ ЗАГАРА ОТ ГУСТАВА БАРРА».

Усиленные мегафонами, звучали фокстроты в ритме каннибальских боевых плясок.

Так уж устроен человек: от великого до смешного один шаг.

А реклама – двигатель прогресса. Без нее никуда.

Но когда еще дойдет дело до отправления экспедиции! Когда еще все заботы сведутся к тому, чтобы вторгаться в неведомое, преодолевать смертельные опасности, сносить бури, морозы, зной… Все это детские игрушки по сравнению с подготовкой! Бывалые полярные исследователи говорили, что когда вечная мерзлота, бесконечные полярные ночи, обмороженные руки-ноги и прочие лишения и муки становились нестерпимыми, то стоило кому-то из них напомнить о предотъездном кошмаре, как теперешняя участь представала перед ними не в столь мрачном свете.

Применительно к планам мистера Тео насущной проблемой оказался отбор специалистов – числом поменее, а качеством получше. Тут опасения были напрасны. Как только разнесся слух о готовящейся экспедиции, мистеру Тео позвонил его родной отец и рекомендовал ему племянника своего давнего друга.

– Он уже участвовал в экспедициях?

– Нет! Именно потому и рвется. Бери – не пожалеешь, он вам пригодится.

– Что он умеет делать?

– О, это первоклассный ювелир! Такие на дороге не валяются. В прошлом году он завоевал в Чикаго приз за искусно выполненную позолоченную визитницу. Особо возиться с ним не придется, ну разве что обращаться побережней, ведь он душевнобольной.

Владелец крупнейшей газеты, которая проводила кампанию в прессе, настаивал на том, чтобы в число участников включили его двоюродного брата, известного футбольного судью, ведь никогда нельзя знать заранее, для чего человек пригодится. Газетный магнат оказался прав: никто в экспедиции не знал, для чего им может пригодиться рефери.

На другой день позвонил отец бывшей невесты мистера Тео.

– Хочу просить вас о небольшом одолжении. Сущий пустяк… Надеюсь, не откажете.

– Слушаю вас.

– Обещайте, что выполните! Как только отыщете этого Густава Барра, пусть первыми словами великого ученого будут следующие: «Призываю все прогрессивное человечество пользоваться лучшими в мире пневматическими насосами фирмы Хоршман!».

– Что за бред?!

– Никакой не бред, а установленный факт! Испробуйте сами и убедитесь, что так оно и есть. Вряд ли вы откажете мне в такой мелочи, после того как у моей Элен вы ни в чем отказа не знали.

Мистер Тео в просьбе отказал. Несостоявшийся тесть затаил обиду, перестал здороваться при встрече и распустил про юного миллионера гнусные сплетни.

Привратник смиренно поинтересовался, не прихватит ли мистер Тео с собой его сына, самим Богом созданного для участия в экспедициях. Парень – квалифицированный слесарь-водопроводчик, а кроме того, немного разбирается и в очистке политуры. Привратник проявил настойчивость, и водопроводчика включили в число членов экспедиции.

Постепенно по округе поползли слухи, что миллионер – бессердечный человек, нос дерет выше крыши, а вокруг своей экспедиции поднял такую шумиху, будто он ни меньше, ни больше какой-нибудь Колумб. Кстати, не мог бы он прихватить с собой тестя их домашнего доктора? Старик изумительно поет, к тому же не помешает иметь под рукой опытного прозектора.

О прозекторе говорили, словно об удобном дорожном несессере.

Но больше всего хлопот доставил миллионеру сам Густав Барр. Уже был изготовлен огромный, удобный шкаф, в котором предстояло путешествовать пропавшему ученому. Густав Барр переселился туда, чтобы акклиматизироваться подобно строителю моста, которого в кессонной камере приучают к перепадам давления.

– Кто возглавит экспедицию?

– Естественно, не абы кто, – ответил великий ученый. – Ведь предстоят поиски самого Густава Барра!

– Кого вы считаете лучшим географическим исследователем?

– Ваш вопрос задуман как оскорбление?

– Я имею в виду – после вас.

– Н-ну, видите ли… – Барр задумался. – К сожалению, среди ныне живущих я не нахожу себе равных. Из прежних можно было бы принять в расчет Магеллана, Диаса и Швайнфурта…Теперь же, боюсь, нам предстоит удовольствоваться сэром Артуром Максвеллом. Дутый авторитет, даром что кандидат на Нобелевскую премию.

– Отличная идея! Я слышал, он человек гениальный!

– О да! Рисует он весьма недурно. Однажды завязался у нас с ним спор, и мы полгода переписывались. До личной встречи, слава Богу, дело не дошло. На своей карте он, по моему мнению, поместил остров Цуиджи двумя градусами ближе к востоку. Мне удалось доказать что он ошибся.

– Значит, вы так и не виделись друг с другом?

– Нет. Вряд ли его вид обрадовал бы меня.

– Тс-с! Сюда идут…

Ученый мигом нырнул в шкаф.

Принесли телеграмму следующего содержания:

Ответа свое письмо не получил тчк Молчание – знак согласия тчк Ставлю известность своем прибытии вечерним поездом тчк Сорокапятилетний исполнитель приговоров отставке зпт но надеждой лучшее будущее тчк Сократ Швахта зпт можно просто Крат тчк.

Мистер Тео в ярости разорвал депешу. Дел невпроворот, а здесь лезут с глупостями! Просьбы, прошения, ходатайства, контакты с прессой и Густав Барр… Густав Барр, который что ни день в полном изумлении отмечал огромную разницу между роскошным дворцом индийского набоба и шкафом, который он избрал в качестве своего местопребывания.

Затем потянулась цепь вроде бы не связанных между собой гротескных, похожих на кошмарный сон событий. Открыла эту череду Шарлотта Дюзан, договор с которой продлили, и она по-прежнему каждый вечер соблазнительно билась в корчах, изображая «Танец смерти».

Чаровница в клетчатом весеннем костюме ворвалась в дом миллионера фурией: пальцы с розовыми коготками наготове царапать и душить, платиновые волосы дыбом, словно у Медузы-горгоны.

– Решили выставить меня на посмешище? Немедленно отмените экспедицию!

– Но ведь я делаю это ради вас!

– Нечего ради меня раздувать шумиху!

Нежная дива хлопнулась в обморок, спешно послали за врачом, привели ее в чувство. Столпившимся в подъезде репортерам мистер Тео послал блюдо сандвичей, а оправившаяся от дурноты Шарлотта Дюзан на бегу посулила акулам пера сенсационные разоблачения, которые положат конец всей этой шумихе вокруг экспедиции.

В дневных выпусках крупным шрифтом напечатали очередную сенсацию:

«Пасифик Оушен Траст предоставил в распоряжение экспедиции свое самое шикарное судно под названием «Стенли отдыхает». Мир поражен проявлением мощной солидарности, сплотившей – независимо от своих политических и прочих воззрений – народы большие и малые, близкие и далекие, европейцев и азиатов, цветных и черно-белых. И все это ради одного-единственного пропавшего ученого! Здесь нет никакой политики, никакой корысти, лишь благородный факт в чистом виде: «Все за одного!», «Человек за человека!» (Перед сном, во сне и при пробуждении лучшая еда – выдержанный овечий сыр из Западной Индии!)».

Прикрывшись фартуком, взятым напрокат у мясника за десять долларов, с корзиной в руках юный миллионер пробился сквозь толпу репортеров и вышел из дому. У выхода из подъезда он вновь преобразился в мистера Тео. На свою беду! Возле дома остановился роскошный «крайслер» и оттуда, к вящему удовольствию толпы зевак, выбрался усатый махараджа в бордовой юбке.

– Честь имею представиться, – учтиво приподнял он соломенную шляпу. – Барух Т. Ливингстон, бывший швейцар «Пасифик Оушен Траста». – И протягивает миллионеру лопнувшие по швам брюки.

– Что вам угодно? – осведомился мистер Тео в надежде, что этот кошмарный сон сейчас закончится и он проснется.

– Ваше имя я узнал из документов на автомобиль. Пока вы по телефону заговаривали мне зубы, мой сын смылся из дому, прихватив мои брюки. С работы меня выгнали, и… Ребятишки, не путайтесь под ногами! А ну, пошли прочь, не то полицию позову!

– Хватит, не продолжайте. Вот вам пятьдесят долларов.

– Вы меня обижаете! Знаете, сын совсем задурил мне голову. Я послал его в штопальную мастерскую по соседству, а он невесть зачем подался на далекие острова, хотя в Сан-Франциско портняжное дело на высоте. Правда, если хорошенько вдуматься, то парня можно понять. Я и сам всегда мечтал о море, да от работы ведь не убежишь. А теперь я вольная пташка. Продам машину, разведусь со своей благоверной и – пускай с опозданием, но не поздно – уйду в море. А ваш долг позаботиться обо мне.

– Сто долларов! Это мое последнее предложение.

– Вы ведь отправляетесь на поиски какого-то съеденного путешественника! Какая экспедиция в наше время без своего швейцара! Попробуйте только отказать мне! Так и буду ходить по пятам за вами, обмотавшись этой тряпкой, – в знак протеста против вашего жестокосердия.

– Сто пятьдесят! Если не возьмете деньги и не отстанете от меня, прибью вас, и сгинете под ногами у толпы.

Предложение было отвергнуто, и толпа, окружив распростертое тело бывшего швейцара, начала отсчет. Ливингстон провалялся до «девяти», хотя вполне мог бы подняться уже при счете «семь».

В тот день его еще дважды отправляли в нокдаун, а Сигорский ненароком выбил ему зуб, вышибая из дома одного особо назойливого репортера.

Но даже рукоприкладство не помогало.

Коронный номер уличной программы повторялся неоднократно: подкатывал роскошный «крайслер», и оттуда вываливался махараджа. Ребятишки уже прозвали его «дядя-тетенькой» и перешли с ним на «ты». Более того, угощали его леденцами. Надо было что-то предпринимать, поскольку дело принимало скандальный оборот. Когда в девять вечера швейцар взобрался на леса строящегося напротив дома и, оказавшись вровень с окнами мистера Тео, принялся размахивать пледом, миллионер сдался на милость победителя. Так уж и быть, швейцар отправится в экспедицию; его каюта средняя между каютами прозектора и футбольного судьи, ювелира придется поместить чуть подальше, на отшибе, потому как душевнобольному человеку предписан покой.

В десять вечера поднялась паника.

Пришла телеграмма от мадам Барр, в которой сообщалось, что достопочтенная супруга ученого желает подчеркнуть значимость экспедиции своим личным присутствием при отправлении оной в путь, надеется увидеть мужа живым, а в противном случае будет добиваться официального причисления его к усопшим. Короче, дама пребывает ближайшим пароходом.

Густав Барр заявил, что в таком случае на его участие в экспедиции пусть не рассчитывают.

– Вы же понимаете, – пытался увещевать его мистер Тео, – что общественное мнение не допустит, чтобы я отверг притязания вашей супруги.

– Возможно, вы и правы, – отвечал Густав Барр, который теперь почти не вылезал из кессонной камеры, снабженной большущими вешалками. Правда, на вешалках была развешана не одежда, а колбасы. – Но, если я хоть раз услышу, как жена моя играет на губной гармошке, – клянусь, вашей экспедиции вовсе меня не сыскать, потому как я попросту не выйду из шкафа. Кому придет в голову искать Ливингстона в гардеробе у Стенли!

– Как же нам быть?

– Отправиться в путь неделей раньше! Сошлитесь на приближающийся сезон дождей. Если предполагается засуха, можно сослаться на сушь. Старый испытанный прием в нашем деле.

Таким образом все внезапно изменилось: экспедиция отправляется на неделю раньше объявленного срока. Усопший супруг сбегает от собственной вдовы.

Но вот ведь беда – в команде нет ни единого мало-мальски стоящего человека.

И тут вдруг такой человек подвернулся. Потеха была – обхохочешься!

На квартиру мистера Тео заявился Васич – русский матрос, слепой на один глаз. Худющий, фигура и рост жокея, мощный подбородок, нос крючком, ослепительно рыжая шевелюра, на недостающем глазу черная нашлепка – словом, портрет впечатляющий. Сигорский отворил дверь, и в прихожую хлынул столь насыщенный спиртной дух, что одноглазый лакей пошатнулся, как от удара.

– Что вам угодно?

– Потолковать с хозяином с глазу на глаз.

– С глазу на глаз не получится. Когда мистер Тео принимает посетителей, он отсылает меня из кабинета, значит, у вас на двоих будет три глаза. А если понадобятся услуги секретаря, опять-таки один глаз будет лишним.

Рыжий матрос деликатно отстранил шутника, отчего тот врезался в ширму, проломил перегородку и влетел в кухню. А Васич как ни в чем не бывало с достоинством прошествовал к гостиной. Дверь открывалась наружу, но откуда же это было знать незваному визитеру! Он поднажал плечом, и обе створки тотчас проломились. На шум из спальни выскочил мистер Тео с револьвером в руках.

– Что вам нужно?!

– Мне без разницы, только не сладкое. Ликеры терпеть не могу! Меня зовут Васич. Я служил боцманом на рыболовном судне «Пьяный кит», а в данный момент оказался на мели. Капитан, жестокая тварь, выбил мне глаз.

– По-моему, для матросской жизни вы слабоваты.

– Ваша правда. Ослабеешь тут, ежели в тюряге полгода прокантуешься. Ведь капитан, бузотер этакий, возьми да и помри от каких-то двух слабеньких тычков.

– Итак, что же вам угодно?

– Ежели найдется в доме головка красного лука, спасибо скажу. Пора обедать, и в животе петухи поют.

До мистера Тео постепенно дошло, что этот рыжий субъект, вопреки своей хилой внешности, отнюдь не слабак.

– Ну как, – поинтересовался между делом Васич, – удалось отыскать кого-нибудь потолковей, кто разбирается в этих ваших экспедициях?

– Надеюсь, профессор Максвелл согласится.

– Профессор – это классно. И все же не мешало бы иметь на борту и настоящего моряка.

– Я нанял превосходного капитана. Роберт Вильсон!

– Хм… Не слыхал про такого. Что, конечно, не мешает ему быть хорошим капитаном, хотя лично я в этом сомневаюсь.

– Вы могли бы порекомендовать подходящих людей?

– Знамо дело, мог бы. Например, сейчас в Сан-Франциско случаем ошивается Джимми От-Уха-До-Уха.

– Кто он такой?

Рыжий загадочно улыбнулся и вознамерился было небрежно опереться о стену, однако ненароком сорвал оконную занавеску, и та вместе с медным карнизом грохнулась на полутораметровую японскую вазу.

– Не квартира, а какой-то игрушечный домик… – недовольно пробурчал Васич, обозревая картину разрушений. – Вот что я вам отвечу, мистер! Про Вильсона вашего я и слыхом не слыхивал, а Джимми От-Уха-До-Уха знают повсюду, от Кейптауна до Гондураса, хотя самому ему такая известность вовсе не в радость.

– Он матрос?

– Да. И кроме того – верховный правитель. Как-то раз ему довелось замещать короля Островов Благоденствия, покуда сам король знакомился с жизнью. Вернее сказать, с изнанкой жизни.

– Черт знает что!.. Вы шутите? Или действительно есть матрос, способный управлять королевством?

– Однажды мы на пару с Джимми шли с Явы к Шанхаю на шхуне «Стремительная». Править архипелагом куда как легче, ведь за тем, кто на троне восседает, не гонятся по пятам десятки таможенников на моторных катерах… Прошу прощения, что-то я притомился…

Васич придвинул к себе низенький стульчик и сел, после чего оказалось, что это не стул, а курительный столик, среди обломков которого золотом и серебром поблескивали портсигары.

– Фу ты, будь она неладна!.. Все у вас тут на лилипутов рассчитано!

Измученный долгой подготовкой к путешествию, мистер Тео почувствовал, как к нему возвращается хорошее настроение.

– Беру вас боцманом, а вечером позвоните мне и скажите, где можно встретиться с этим Джимми От-Уха-До-Уха. Желательно не здесь. Давайте пощадим то, что еще уцелело из обстановки!.. А кстати, что значит боцман?

– Боцман на борту – что твой министр.

– Ладно! – засмеялся мистер Тео. – Назначаю вас министром без портфеля.

Тут мистер Тео ошибся. В подъезде выяснилось, что портфель у Васича имеется. Выйдя на лестницу, рыжий матрос извлек из кармана увесистый золотой портсигар в форме миниатюрного портфельчика и прикинул на глаз его стоимость.

В полпятого вечера мистеру Тео позвонил бывший швейцар «Пациоци».

– Сэр, нельзя ли отложить срок отправления? На четверг у меня билет в кино.

– Ладно, договорились.

Мистер Тео швырнул трубку, и тут Сигорский доложил, что у дома дожидаются две сотни перелетных птиц. Институт орнитологии просит экспедицию выполнить научную миссию и по дороге выпускать птиц на волю в строго предписанном порядке. Пока шли препирательства с сотрудником института, доставившим пернатых, сынишка привратника, сжалившись над пташками, открыл все клетки. Округа наполнилась оглушительным птичьим гомоном, пернатые облепили все крыши, подоконники и тротуары, а полиция перекрыла улицу по причине нарушения общественного порядка.

Хаос царил до шести вечера, когда к дому миллионера направилось факельное шествие: хор ветеранов-матросов не расходился до тех пор, пока не исполнил весь свой репертуар.

Первое письмо.

Джимми От-Уха-До-Уха его величеству Сан-Антонио,

Правителю Островов Благоденствия.

Ихнему королевскому величеству правителю Сан-Антонио, Альмира Первый этаж, тронный зал. Дорогое моему сердцу Ваше Величество! А также всячески нами почитаемая мадам королева и с любовью чтимая матушка Вашего Величества, к каковой я отношусь со всем моим любящим сердцем, точно к своей родимой мамаше. Моя-то кровная маменька давно приказала долго жить, но это все враки, будто бы она померла, с горя по мне убиваючись, потому как и папаша ко всем ее расстройствам тоже ручку приложил. Спасибочки вам огроменное, что не бросили в беде собрата по королевским делам и в ответ на запрос гонконгской полиции деньжат подкинули, чтобы меня, значит, под залог выпустили. С тех пор я волен разъезжать по свету беспрепятственно, за что опять же вам превеликое мерси с кисточкой. Ваше Величество завсегда наказывали, чтобы писал я вам за все про все в подробностях и без утайки, а потому позволю себе ваше королевское желание выполнить. После того как благодаря вашему вмешательству меня выпустили на поруки и под денежный залог, полицейский инспектор – мы с ним давние знакомые, и он меня знает как облупленного – и говорит мне вежливенько так: – Катись на все четыре стороны, но ежели опять загремишь, будешь сидеть до посинения. Это у него шутка-прибаутка такая, но я никаких шуточек в ответ не отпускаю и тыкать ему не тычу: все ж таки пожилой человек, а старость-то уважать надо. Первым делом я в порт подался – матросская душа к морю тянется, – но там, как ни приди, вечно своры-драки. Вот и в этот раз заведующего складом так звезданули, что он в брата своего врезался, и оба они в контору паромщика ввалились, а ведь она по воскресеньям закрыта. Ну уж тут подхватился я и давай скорей уносить ноги. Добрался до Сан-Франциско, большой город, есть на что поглядеть. Разыскал своих давних корешей, как говорится, партнеров по бизнесу, они каждое лето вдоль дорог загорают, свежим воздухом дышат, дни и ночи под открытым небом проводят. Подхватили они меня под белы руки и повели на дело. Взяли мы кой-какой зелени с чьего-то склада и повезли было в город. Тут шухер поднялся; мне только руку малость зацепило, а Домушнику Пфайферу пуля в легкое угодила. Но ведь бизнеса без риска не бывает! Беда в другом: едва только товар сбудешь и навар получишь – садись в кости играть. Откуда мне было знать, что в моем кубике свинчатка заложена, и он катится не туда, куда тебе надобно. Внутрь ведь не заглянешь, вот шулера и дурют народ по-всякому. Ясное дело, я платить отказался, а обманщики эти знай на своем настаивают. В общем, поднялся дым коромыслом: две машины патрульные тут как тут, даже пожарных пришлось вызывать, потому как пожар занялся от лампы керосиновой, которой в меня запустили, да не попали. Отморозки, что с них возьмешь, все норовят по пустякам на рожон лезть. «Скорой помощи» тоже две штуки прибыло, одной там было не управиться. Понимаю, что серые будни моей жизни Ваше Величество навряд ли заинтересуют. Случаются, однако, и волнительные события. Ваше Величество наверняка помнит, как благодаря мне вы спустились в низы общества, а я, наоборот, до самых верхов вознесся и заместо вас на островах правил. Хоть и недолго покоролевствовал, но тогда народу лафа была, а не житуха. Был у нас с вами один общий дружок, по прозванию Вихлястый Скелет, хотя на самом деле он вовсе Требич звался. Помните? Он еще Ваше Величество за два с полтиной в рабство продал; а вы возьми да сбеги, и ему пришлось возвернуть денежки-то. Так вот Скелет этот Вихлястый наказывал просить вас, чтобы вы расходы ему покрыли, а то он сейчас совсем на мели сидит. Правда, доход кой-какой имеет с парусника, который вот уж точно сидит на мели, зато вроде как убежищем служит, если кому надо переночевать или от полиции с глаз долой скрыться. Конечно, это вам не отель-мотель со звездочками, удобств особых нету, но много ли простому человеку надо? Крыша над головой, выпивка – это всегда пожалте. Ну а главное, сторож надежный, на стреме днем и ночью, чтобы и жильцов, и полицейских, ежели те нагрянут, от неожиданностей упредить. Охранник этот – можно сказать, реклама заведения. Раньше он был художником, а потом его ранили, когда он из тюряги бежал. Черепушку пробила пуля и угодила в какой-то… как его… в общем центр в мозгах, от которого сон зависит. Врач говорит, это штука опасная: ежели центр задет, не видать тебе сна ни в одном глазу, хоть ты самых что ни на есть наискучных романов на ночь начитайся. Вот и художник этот инвалидом по бессоннице заделался. Зато сторож из него первостатейный, поскольку клиенты ночлежки с полицией встречаться вовсе не жаждут. Стоит он на вахте как штык, и можно не беспокоиться, что задрыхнет. Пуля так хорошо у него в мозгах поковырялась, что он ни спать, ни трезвым оставаться, ни мыться больше не может. Зато кулачный центр пуля не тронула, в этом меня убедил его прямой справа. А мой хук слева показал, что хлопнуться без памяти ему раз плюнуть. Этот центр у него действует без сучка без задоринки. Кстати, я прослышал тут, что оружия на ваши Острова контрабандой завозят, хоть пруд пруди, потому как опять подстрекают туземцев к восстанию. Но я такими грязными делишками не занимаюсь, хотя этот промысел сейчас цветет и пахнет. Еще бы ему не цвесть пышным цветом, когда пират по прозванию Куэбра размахнулся бунт поднять на всех островах разом. Короче говоря, так я и попал под крылышко к Вихлястому Скелету. Суденышко его приливом вынесло на берег, и какой-то шутник накарябал на борту крупными буквами:

ГРАНД-ОТЕЛЬ.

«У НЕУСЫПНОГО ХУДОЖНИКА».

НЕЗНАКОМЫМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!

Здесь и повстречал я Рыжего Васича, у которого остался всего один глаз, да и того было почти не видать – так он заплыл. Парень худющий, как щепка, но это только видимость. Однажды мы с ним были в Дели проездом и вдвоем раскидали целый спортивный клуб. Васич похвастался, будто бы подрядился в экспедицию; это значит, что будут полюс какой-нибудь открывать, а их, по-моему, и так уже два открыто. Но главное, что бабки платят хорошие. Закатились мы с Васичем в один славный кабачок под названием «Заходи, не пожалеешь!». А ниже, буковками помельче «До первого числа еще далеко». Понимай так, что, мол, всыплем по первое число. Тонкий намек! Народищу набилось – не протолкаешься, кто-то меня притормозил за локоток, дескать, полегче на поворотах, я ему и дал по губам, однако же миролюбиво добавил, что, мол, он здесь не один и нечего командовать. Тут он неожиданно размахнулся и приятно поразил меня хуком, от которого я вылетел на улицу, попутно прихватив с собой большую компанию посетителей из спортклуба «Лихая матросня». Возвращаюсь это я с улицы, а публика в зале уже выстроилась широким кругом, чтоб следить за нашей потасовкой. «Ну, – говорю я малому, – если кто из родственников ходит на свободе, дай адресок, я сообщу, когда надо будет собирать тебя по частям». Он начал было отшучиваться, а тут я ему как врежу!.. Локтем взял в захват его шею и перекинул парня за стойку бара. Он, видать, был малый не промах. Отскочил от стойки как на пружинах, и при этом ухитрился заехать мне ногой под дых. Я снова очутился на улице, где «лихие матросы» стряхивали с себя дорожную пыль. Заварушка началась по новой. Серьезная разминка мне по душе, за то и люблю спорт. Противник мне все же попался из начинающих, потому как я четыре раза укладывал его на пол (должно, припоминаете, Ваше Величество, мой фирменный удар слева). Но он и не помышлял о том, чтобы сдаться. Опять изловчился приложить меня в челюсть, в результате мы снова воссоединились со спортклубом, но «лихим матросам» явно надоело выскакивать вместе со мной на улицу. Я беспрепятственно возвратился в заведение, поскольку выбитая дверь уже не могла служить препятствием. Внутри удалось сокрушить, к сожалению, только полку с напитками, потому как аккурат подоспел Рыжий Васич и издаля закричал, чтобы я, мол, охолонул. «Кретин безмозглый, дубина стоеросовая! – орет не своим голосом. – Это же мистер Тео, который экспедицию снаряжает!». М-да… Вот уж не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Угораздило же меня отвалтузить своего нового нанимателя! Хозяин, правда, похоже, не в обиде, знай себе ухмыляется и просит почтеннейшую публику не встревать, а дать ему вволю кулаками помахать. «Извиняйте, – говорю, – что все так нескладно вышло. Кабы не эта легкая разминка, глядишь, и я пригодился бы полюса открывать-закрывать или что другое». «Разминка делу не помеха, – говорит он. Тут только я разглядел его как следует: крепкий такой, плечи широкие, волос рыжий и весь как есть в веснушках. – Вы мне очень даже по нраву пришлись. Скажите только, какой пост вам бы хотелось занять?». Ну, выбрал я себе должность подходящую, чтобы, значит, одежка форменная полагалась. «Хочу, – говорю, – капитаном быть. Какого-нито ранга, можно второго, можно первого». «Будь по-вашему, – отвечает. – А теперь пожалте драться!». «Нет, – говорю, – своего работодателя я пальцем не трону. И вообще, без причины отродясь руки не распускал». Вашему Величеству хорошо известно, что есть две вещи на свете, с которыми шутки плохи. Первое – прямой удар левой, от которого все в глазах зеленеет; второе – прямой правый, от него тоже все перед глазами плывет, только лиловым кажется. Вам такого не довелось испробовать, Ваше Величество, но вы и не жалейте, что тут я перед вами в долгу остался и впредь остаюсь преданный вам и к супруге вашей со всем моим почтением расположенный, а к ручкам дражайшей матушки вашей с сыновьей любовью припадающий. бывший управитель Островов Благоденствия, процветанию оных весьма поспособствовавший дон Сан-Джеймс От-Уха-До-Уха. Дель-Джерсейсити иль Рыночная площадь, 7.

Глава пятая.

– Меня никто не спрашивал? – осведомился мистер Тео по возвращении домой.

– Спрашивал. Палач!

– Как вы смеете со мной шутить?!

– Искренне сожалею, мистер Тео. С радостью доложил бы, что вам нанес визит Бернард Шоу или наведалась Дина Дурбин, однако ситуация такова, что вами интересовался именно палач.

– Что за палач и по какому вопросу?

– Тот, кто приводит приговоры в исполнение. По какому вопросу? Надеюсь, по личному делу. Конечно, в наш век ничему не приходится удивляться, и все-таки пока еще не дошло до того, чтобы даже к миллионерам палачи официально являлись на дом для свершения казни. Электрического стула у него при себе не было, всего лишь чемодан, в котором могла бы поместиться разве что складная электрическая табуреточка, но я что-то не слышал, чтобы такие производили.

– Вы сами ведете себя как палач, мистер Торн! Что вам ни скажи, выворачиваете все слова наизнанку. Когда приходил этот тип?

– Должно быть, часов в одиннадцать. С тех пор сидит здесь и вас дожидается.

Мистер Тео заглянул в гостиную и действительно застал там гостя.

Высокий лоб его пришелся бы впору философу, суровое выражение лица явно было позаимствовано у сыщика-всезнайки из дешевых детективных романов, заносчивость – у бездарного провинциального актера, а кричащие детали гардероба могли бы повергнуть в зависть разбогатевшего колбасника.

– Меня зовут Сократ Швахта… можно просто Крат. Я к вашим услугам, сэр.

– Так это вы засыпаете меня телеграммами? Что вам от меня нужно? Я вас к себе не вызывал!

– На мое письмо вы не ответили, и я счел ваше молчание знаком согласия. Продал свой сад с цветами, отказался от пенсии в пользу бедного родственника, о чем и был составлен акт, заверенный нотариусом.

– Ступайте к черту, пока я не велел гнать вас взашей!

– Ах, так? Ну, это вам даром не пройдет!

Палач ушел ни с чем, но покоя не было ни минуты.

Густав Барр потребовал наушники, чтобы у себя в шкафу слушать радио. Полиция потребовала штраф в две сотни долларов, так как Рыжий Васич отдубасил в подъезде подвернувшегося под руку доктора. А вечером, как гром среди ясного неба, заявился сэр Артур Максвелл собственной персоной. Зычный, раскатистый бас, весьма впечатляющая наружность: смуглое, изборожденное морщинами лицо – ни дать ни взять библейский Мафусаил, белая бородка клинышком – из тех, что называют козлиными, строго поджатые губы… Картину дополняли серый цилиндр, тщательно свернутый коричневый зонт, светлое, очень узкое и короткое пальто и большущие галоши. Энергичная, размашистая поступь на каждом шагу подчеркивала научный авторитет знаменитого исследователя.

Сэр Максвелл с легкостью ориентировался в полярных широтах и добрался от озера Чад до водопадов Замбези, не сбившись с пути. И это без компаса, через непроходимые тропические джунгли, руководствуясь лишь блестящим знанием географии! Однако в данный момент почтенный ученый ругался как сапожник, так как вопреки объяснениям трех полицейских и подсказкам нескольких прохожих он с самого утра блуждал по Сан-Франциско в поисках этой треклятой 45-й улицы. А ведь на сей раз он был вооружен компасом!

Хозяин радушно протянул гостю руку, но тот в испуге попятился.

– Нет-нет, держите свои микробы при себе!

– Присаживайтесь, пожалуйста! – предложил мистер Тео, несколько озадаченный несостоявшейся процедурой знакомства.

– Когда отправляемся? – вместо ответа поинтересовался Максвелл и с недовольным видом огляделся по сторонам, словно предполагая, что океанский теплоход стоит наготове где-то здесь, в комнате.

– Прежде всего, извольте распорядиться насчет оборудования. Нет ли у вас каких-либо особых пожеланий?

– Разумеется, есть! Не забудьте прихватить побольше лапши и макарон, поскольку по дороге ими разжиться не удастся.

– Какие приборы вам понадобятся? – все более раздражаясь, спросил мистер Тео.

– Рожок для обуви. Он понадобится непременно. Я вынужден был расстаться с Амундсеном у Шпицбергена, когда у меня лопнули башмаки. Я, знаете ли, как истинный ученый, сам завариваю себе чай и ношу обувь с ушками и резинками сбоку. Что же касается приборов, то я все везу с собой. Никогда не пользуюсь аппаратурой, пока не испробую ее самолично. На приборы надейся, а сам не плошай! Зарубите эту науку себе на носу!

Всякий раз при слове «наука», взгляд его, устремленный на собеседника, преисполнялся суровости, непомерно длинный указательный перст в назидательном жесте устремлялся вверх, брови многозначительно взлетали высоко на лоб и глаза выкатывались из орбит.

Мистер Тео хотел было что-то сказать, но Максвелл небрежно осадил его:

– Меня не интересует, что говорят другие. Любое утверждение живого человека не отличается точностью. Поэтому я и не опускаюсь до разговоров ни с кем – до пятидесятой годовщины со дня его смерти. Полагаю, основное мы обсудили. В остальном можете положиться на меня: с закрытыми глазами, безо всяких приборов, даже в неизведанных краях земли я ориентируюсь как у себя дома. Желаю всех благ!

Сэр Максвелл удалился.

Позднее, войдя к себе в спальню, мистер Тео вновь столкнулся с профессором, который, сердито бранясь, выбрался из ванной комнаты.

– Неужели здесь нет лакея, который бы вывел меня в прихожую?! Десять минут блуждаю по квартире и не нахожу выхода!

На этом злоключения сэра Максвелла в тот день не закончились.

В полночь, когда сторожу городской бойни наконец удалось убедить профессора, что он живет не здесь, ученый все же взял такси и велел отвезти его в гостиницу «Метрополь». Конечно, недешевое удовольствие, зато уж наверняка попадешь куда надо. Ан не тут-то было! Швейцар гостиницы давал честное слово, администратор клялся жизнью детей и супруги, что ученый здесь не живет. Затем последовала целая серия телефонных звонков, и в результате выяснилось, что светило науки сняло номер в гостинице «Континенталь». После этого добраться домой было делом техники. Сэр Максвелл вошел к себе в номер и застал там молодую даму, на которой не было никакой одежды, если не принимать за таковую эластичные бинты, стягивавшие лодыжки прелестницы. Обрушив на нее всю силу своего праведного гнева, почтенный профессор с помощью зонтика изгнал ее вон.

Скандал разразился невероятный!

Дамочка свалилась в обморок, откуда ни возьмись примчался ее супруг и принялся лупить обидчика эспандером. Позднее портье установил, что сэр Артур Максвелл живет в соседнем номере, только этажом выше. Потребовалось участие многих лиц, прежде чем удалось водворить на место ученого, пострадавшего как физически, так и морально.

Выпавший из кармана профессора компас подобрал проходивший мимо лифтер и сдал на хранение администратору.

Вечером к мистеру Тео наведался адвокат, который вел дела семьи Линкольн.

– Ко мне обратился мой коллега с жалобой на вас, поскольку вы молча приняли к сведению предложение некоего палача. Предупреждаю: дело может принять скверный оборот. Возможно, придется платить. Почему вы не ответили ему ни на письмо, ни на телеграмму? Надо бы как-то с ним договориться.

– Выходит, я должен отказаться в его пользу от своего состояния, иначе придется деньги платить?! – бушевал мистер Тео.

– Скажите, что вы действительно молча приняли его предложение, но не в том смысле, как он это себе представлял. Возьмите его с собой, это придаст пикантность всей экспедиции, ну и приплатите ему немного.

– Помилуйте, среди членов экспедиции уже есть швейцар, ювелир, футбольный судья с супругой, прозектор, полоумный лакей, какой-то бродяга с моноклем на глазу, слесарь-водопроводчик и я сам с полным набором шлягеров, которые знаю наизусть. Завтра же велю заключить контракт с цирковым наездником или дрессировщиком, который обучает скворцов петь и говорить. И – в путь! Не желаете с нами?

– Рад бы всей душой! – с готовностью откликнулся адвокат. – Я уж и сам подумывал об этом, но придется отложить до будущего сезона. А сейчас я бы рекомендовал полюбовно договориться с этим Швахтой, иначе ваше дело швах.

– Согласен! Мы берем с собой палача! Только раздобудьте где-нибудь приговоренного к казни, тогда найдется работа и для прозектора! – Мистер Тео с такой силой хлопнул дверью, что стены задрожали.

Вскоре позвонил палач и выразил пожелание, чтобы окно его каюты по возможности выходило на юг. И хорошо, если бы на судне соблюдались правила безопасности: он, Швахта, обзавелся соответствующим справочником и проверит, выполнены ли все предписания.

Мистер Тео ни в чем ему не перечил. Тотчас же распорядился насчет каюты с окном на юг, тоже обзавелся справочником и строго-настрого наказал капитану Вильсону проследить, чтобы каюта была оборудована по всем правилам.

Глава шестая.

Приготовления закончились! Пресса от восхвалений перешла к нападкам. Отравила атмосферу газета «Сатердэй Пикчерз Пост», руководству которой втемяшилось в голову внедрить в состав экспедиции свою восходящую звезду – некоего А. Винтера, не только ловко владеющего пером, но и автора удачных карикатур и юмористических рисунков. Геолог от участия в экспедиции отказался, бактериолог заболел, метеоролог счел неблагоприятными погодные условия. Рулевого пока что не было, равно как судового врача и радиста.

Зато костяк экспедиции составляли ювелир, швейцар, слесарь, футбольный судья с супругой и обладающий прекрасными вокальными данными прозектор. Можно себе представить нервное состояние мистера Тео, когда вдобавок ко всему «Пикчерз Пост» предложила взять в путешествие надежду журналистики А. Винтера, которому на редкость хорошо удаются юмористические рисунки. (Как знать, вдруг пригодится!).

– Никаких репортеров на борту! Соблаговолите сообщить этому А. Винтеру, что единственный специалист в нашей экспедиции, сэр Артур Максвелл, рекомендовал позаботиться только о макаронных изделиях и рожке для обуви.

Этого еще не хватало – везти с собой газетную ищейку! Чего доброго пронюхает, что дело нечисто, и выведет их на чистую воду.

– О да, я все это сообщу А. Винтеру, – с ехидцей откликнулся главный редактор, – и полагаю, вы получите достойный ответ, который станет достоянием гласности.

Мистер Тео в сердцах бросил трубку, а на другой день получил ответ. А. Винтер разразился статьей на две полосы и снабдил ее рисунками. Он счел своим долгом довести до сведения читателей, что юный миллионер, отправляющийся в плавание с ценным грузом в виде рожка для обуви и макаронных изделий, пренебрегает очевидными фактами. Остров Цуиджи расположен поблизости, а Самби-Сумби, где Густав Барр пытался отыскать следы племени туланго, – далеко. Вот и возникает вопрос о цели экспедиции: что это – рекламная шумиха или поиски пропавшего ученого?

Текст сопровождался несколькими весьма удачными карикатурами. Подпись под первой из них гласила:

«МИСТЕР ТЕО, КОЛУМБ НАШИХ ДНЕЙ,

ОТДЫХАЕТ НА БЕРЕГАХ АМЕРИКИ ОТ ТЯГОТ БУРНОГО ПУТЕШЕСТВИЯ».

На рисунке был изображен мистер Тео в смокинге, спящим на ступеньках набережной. Следующая карикатура запечатлела мистера Тео в Альпах. Транспортным средством ему служил слон, работающий на электрических батарейках и скомбинированный с гусеничным вездеходом и трехмоторным самолетом. Альпы срыты наполовину – отец мистера Тео согнал туда всех своих рабочих – и плавными своими очертаниями не отличаются от окрестных холмов, так что юный миллионер без труда сможет водрузить на вершине гордо устремленный в небо обувной рожок, выкрашенный в цвета американского флага. И в завершение своего опуса репортер упоминал, что ведутся серьезные переговоры с Чаплином, наиболее подходящей кандидатурой на роль главного героя в фильме «ИНДЮШАЧЬЕ ЯЙЦО КОЛУМБА».

Мистер Тео готов был отказаться от экспедиции – у него прямо-таки руки чесались отдубасить как следует зарвавшегося репортеришку. Взвинченный до предела, он призвал к ответу Густава Барра, который у себя в шкафу проходил акклиматизацию.

– Вы считаете возможным свое местонахождение на Самби-Сумби?

– В принципе ничего невозможного нет. Но если бы меня обнаружили на Самби-Сумби, для меня это явилось бы большим сюрпризом.

– Но откуда, к чертям, взялся этот слух?

– Я тоже читал в газетах, что Густав Барр якобы объявляется то тут, то там. Любой контрабандист преспокойно может назваться моим именем. Но несмотря ни на что, если послушаете меня и поищете на Цуиджи, ваши усилия увенчаются успехом. Вот увидите!

– Как вам в шкафу, удобно? Ведь в пути придется сидеть там почти безвылазно.

– Шкаф вполне удобный. Не хватает только полок для белья и вешалок для одежды.

– Я бы предпочел сносить вместо вас все неудобства, если бы вы хоть на денек подменили меня в организационных делах. Но уж когда вернемся, я до этого А. Винтера доберусь.

– Мистер А. Винтер просит его принять, – доложил Сигорский, и юноша побледнел.

Мистер А. Винтер терпеливо дожидался в соседней комнате. Он ни сном ни духом не ведал о переживаниях мистера Тео, да и откуда ему было о них знать! Этот А. Вильсон был врачом, которого по протекции секретаря Торна нанял капитан Вильсон, и теперь он пришел представиться хозяину. Конечно, Винтеров в Штатах как собак нерезаных, и от случайностей никто не застрахован, но чтобы судового врача звали Арнольдом, то есть даже инициалы совпадали, это уж верх невезения.

К тому же врач мог бы служить символом вселенской скорби, и не без основания. Воспитывался он во Флориде, на почте, в качестве единственного внука письмоносца, всем известного под именем «старикан Винтер», человека с весьма чувствительной душой. Единственного сына и то подчас балуют до полного размягчения мозгов, а что уж говорить о единственном внуке! Но как же, спросите вы, можно вопреки законам природы родиться внуком? А вот так! Можно, и все тут!

Папаша А. Винтера работал в бродячем цирке фокусником; там же подвизалась и юная мамаша. Цирковая повозка задержалась во Флориде всего лишь на одну ночь, чтобы младенец успел появиться на свет. А там новоиспеченные родители сдали А. Винтера на почту и укатили, да так и катаются до сих пор, если, конечно, за это время не пересели на колесницу Ильи Пророка, самое совершеннейшее средство передвижения для определенных случаев. Факт остается фактом: мистер А. Винтер, так и не побывав ничьим сыном, впал в хроническое состояние вечного внука, что нередко оборачивалось слезливостью. Временами голос его делался глуховатым, и он, сцепив пальцы, в отчаянии ломал руки, но это можно было счесть укоренившейся привычкой: А. Винтер впадал в отчаяние неосознанно.

Мягкие округлости фигуры и нависающий над воротом второй подбородок позволяли судить, что обладатель их, несмотря на свой тоскующий вид, хорошо питается и по части еды большой дока. Сейчас он стоял в салоне, ломая тщательно ухоженные, пухлые руки, и рассеянно разглядывал развешанные по стенам картины. Разумеется, он и понятия не имел о том, что его спутали с ненавистным, наглым газетчиком, которого тоже звали А. Винтером. Ему хотелось попасть врачом в экспедицию, вот он и подкупил секретаря, мистера Торна, а тот порекомендовал его капитану Вильсону. Теперь, с подписанным контрактом в кармане, он пожаловал представиться хозяину.

– Чему обязан? – поинтересовался мистер Тео, смерив его недобрым взглядом.

– Меня зовут… А. Винтер. Не знаю, известно ли вам это имя, мистер Линкольн?

– До сегодняшнего дня не было известно, – мрачно ответил мистер Тео.

«Фи, какой грубиян! – подумал врач. – А может, у него малокровие? С молодыми миллионерами это сплошь и рядом случается. Надо будет прописать ему мышьяк».

– Видите ли… я пришел по поводу экспедиции, – тоскливо пролепетал А. Винтер, сраженный столь враждебным приемом. – Вы не против, если я с вами поеду?

Похоже, мерзкий тип привык идти к цели напролом!

– Этот номер у вас не пройдет! – язвительно прищурился юноша. – Ни Ганнибал, ни Колумб, ни мои веснушки – ничто не спасет положения! По-моему, я выражаюсь достаточно ясно?!

А. Винтер на всякий случай осторожно попятился. Ясно? Какое там – дело ясное, что дело темное.

– Полагаю, – с подавленным видом произнес он, – что мой визит никак не связан ни с вашими веснушками, ни с мистером Ганнибалом, ни с синьором Колумбом…

– А как насчет Чаплина? Что же вы его забыли? – Ноздри и уголки рта мистера Тео подрагивали от желания прихлопнуть этого нахала на месте.

А. Винтер ужаснулся, но не подал вида.

Платочком с траурной каемкой он промокнул глаза, после чего вновь аккуратно пристроил его в верхнем кармашке пиджака, чтобы уголок торчал ровно, и вздохнул.

– Мои покойные дед и бабушка были страстными поклонниками Чаплина. Четырех лет не прошло, как я схоронил их. Им бы еще жить да жить… Какая жалость!

Из вежливости мистер Тео ответил сдержанно:

– Судя по тому, что мне о вас известно, я нисколько не удивляюсь желанию ваших деда и бабушки поскорее уйти на тот свет.

Двойной подбородок А. Винтера дрогнул от этих жестоких слов, а трясущиеся пальцы коснулись сначала рта, затем галстука, потом снова рта и наконец перекочевали к дужке очков.

– Я готов довольствоваться самым малым, – вымолвил он наконец. – И постараюсь как можно реже попадаться вам на глаза, поскольку вижу, что не внушаю вам симпатии.

Бедняге так хотелось попасть в экспедицию! Ему втемяшилось, что от этого он похудеет и автоматически перейдет в разряд взрослых.

– Повторяю, милейший мистер А. Винтер! Моя позиция вам известна: репортерам на борту не место, оно понадобится для обувного рожка, а также для запасов лапши.

Что за околесицу несет этот тип! При чем здесь репортер и обувной рожок? А также Ганнибал, Чарли Чаплин и веснушки! Либо у него не все дома, либо крайняя степень малокровия. Ну ничего, мышьяк поправит дело!

– Я, со своей стороны, охотно принял бы участие в экспедиции… – вновь завел свое доктор.

– Остаюсь при своем мнении: корабль повезет лапшу и только лапшу! Ясно? – Мистер Тео засмеялся резким смехом. – И индюшачьи яйца!

– Что-что? – оторопел А. Винтер.

– Небезызвестное вам индюшачье яйцо Колумба! – выкрикнул мистер Тео, и лицо его исказилось.

Святое небо!

Врач смотрел на него с жалостью и тревогой. Глаза его заволокло слезой.

– Белки очень важны для питания, – после паузы осторожно вымолвил он. – Так что против индюшачьих яиц я не возражаю, однако, на мой взгляд, кроме лапши и макаронов следовало бы взять овощей и фруктов. Чтобы предотвратить цингу.

– Эти ваши гнусные подковырки, – завелся мистер Тео, – сродни упоминаниям племени туланго или острова Самби-Сумби! – Он нервически дернул плечом.

Псих – какие тут могут быть сомнения!

Доктор извлек книжку с бланками рецептов.

– Вы позволите, – спросил он, – кое-что прописать?

– Послушайте! Если вы вздумаете пустить здесь в ход свое грязное перо, я самолично выпровожу вас на улицу, где вас не смогут защитить законы гостеприимства, и у первого же перекрестка с головы до пят изукрашу синими, зелеными и лиловыми полосками! А желаете – разрисую в клеточку!

А. Винтер потрогал оправу очков и отступил подальше.

– Прошу прощения… – прерывающимся голосом произнес он. – Прикажете понимать так, что по какой-то причине вы изменили свое намерение относительно… хм… моей персоны?

– Да ничего я не менял! Понятно? Ни-че-го!

На душе у А. Винтера полегчало. Пускай он грубиян, этот миллионер, пусть даже сумасшедший, но очень уж не хотелось остаться за бортом!

Когда злополучный посетитель ушел, мистер Тео призвал лакея.

– Сигорский! Если субъект, который только что был здесь, приблизится ко мне еще раз, я вас незамедлительно уволю!

Будучи сторонником профилактических мер, Сигорский тотчас поспешил на балкон и, когда А. Винтер вышел из подъезда, вылил на него ведро воды. Тот вскинул голову.

– Зачем вы это сделали? – сложив ладони рупором и четко выговаривая каждый слог, вопросил он.

– Чтобы все видели, что репутация у вас подмоченная.

Доктора, судя по всему, объяснение вполне удовлетворило. Он понимающе кивнул, приветственно приподнял шляпу, с которой ручьями стекала вода, и, потихоньку всхлипывая, удалился.

Глава седьмая.

На следующий день разразилась сенсация!

Читатели «Сатердэй Пикчерз Пост» организовали сбор средств, чтобы снарядить отдельную экспедицию с целью спасения Густава Барра. Возглавить акцию должен был профессор Германе из Гонолулу, всемирно известный ученый, по мнению которого Густав Барр обретается на острове Самби-Сумби. Из рассказов китобоев со всей очевидностью следовало, что загадочный европеец, обосновавшийся среди аборигенов этого португальского острова, расположенного близко к полярному кругу, – не кто иной, как Густав Барр.

В экспедиции, естественно, примет участие и репортер А. Винтер, который намерен освещать в печати ход событий.

– Вот и прекрасно! – изрек мистер Тео. – Тем внушительнее будет конфуз, когда эти умники вернутся ни с чем.

– М-да, сомневаюсь, чтобы им удалось обнаружить меня на Самби-Сумби, – откликнулся Густав Барр. – Да и вообще, даже находись я там, достопочтенному коллеге Германсу ни за что не отыскать бы меня.

Приятное разнообразие в деятельность экспедиции внесло формирование экипажа – предмет усердия Джимми От-Уха-До-Уха и одноглазого Васича. Не раз дебаты переходили в потасовку, и тогда требовалось минут десять, пока Васич и Джимми, по-братски поделив обломки стола или стула, не наводили порядок.

Чувствительность Джимми невероятно задевал капитан Вильсон – не только щегольскими белыми брюками и синим мундиром, но и холодной, высокомерной улыбкой.

– Если этот субчик считается здесь капитаном, то я должен быть по меньшей мере лейтенантом.

– Парень дело говорит, – поддержал его Васич. – Если уж любой сухопутный придурок может заделаться капитаном, – к вам это не относится, мистер Тео, потому как вы человек цивильный целиком и полностью, – короче говоря, если любой проходимец берется командовать и распоряжаться, тут уж и Джимми должно кое-что обломиться. Пусть будет, к примеру, капитаном второго, а то и первого ранга! Ох, черт побери, да что же это стены у вас в доме так больно толкаются?!

Мистер Тео против производства Джимми в капитаны обоих рангов не возражал, и бывший правитель в тот же день позаботился об экипировке: справил себе бриджи, кожаные краги и фланелевую домашнюю куртку с золотой застежкой. На шее у него болтался неизменный монокль, а на голове красовалась фуражка с круто задранным верхом – белая, с черным лаковым козырьком и дивной красоты эмалевой кокардой с изображением эдельвейса между двух гаечных ключей на фоне четырех красных дымящихся труб. Кокарда, по мнению владельца лавки, призвана была напоминать окружающим, что от несчастных случаев никто не застрахован. Конечно, подобная эмблема больше всего подошла бы работникам «скорой помощи», но устоять против красоты было трудно.

Новоиспеченный капитан двух рангов сколотил команду из трех десятков бравых матросов, сплошь давних приятелей, которые не могли нарадоваться своему везению. Мистер Тео отказывался постичь принцип отбора, когда первый офицер выбраковал крепких, плечистых парней, отдав предпочтение какому-то хлюпику-оборванцу. Например, долго уговаривал тощего, бледного, похожего на подростка Колючку Ванека, сулил ему златые горы, пока тот наконец не согласился великодушно.

– Я бы такого и задаром не взял, – высказал свое мнение мистер Тео.

– Это оттого, что вы в кулачных боях не мастак, – парировал Джимми, утирая покрытый испариной лоб; несмотря на солнечную, жаркую погоду, он не расставался с недавно приобретенной роскошной курткой-ветровкой. – Такие парни, как Колючка Ванек, на вес золота. Спортсмен, каких поискать. Однажды в Шанхае накануне боксерского матча он подрался на улице, и в результате матч пришлось отменить, потому как два европейских чемпиона угодили в больницу. В Лиме Ванек оставил далеко позади чемпиона по бегу из спортклуба полицейских, а ведь тот трижды палил ему вслед. Не-ет, что бы вы ни говорили, а в экспедиции без него как без рук.

Мистер Тео не стал спорить, хотя счел странными представления Джимми о ценных качествах членов научной экспедиции.

– Главное, чтобы у всех документы были в порядке, – на всякий случай заметил он. – Команда без документов – все равно что корабль без якоря.

Два дня спустя Джимми От-Уха-До-Уха с достоинством предъявил портовой полиции документы экипажа – все бумаги были в полном ажуре. Мистер Тео дожидался результатов проверки на улице у входа. Капитан двух рангов вышел из участка несколько озабоченным.

– Ну и нравы здесь у вас, в Сан-Франциско!

– Что случилось? Чьи-то документы не в порядке?

– В самом наилучшем порядке. Но что за свинство требовать документы еще и с меня?! Или я первый офицер, или тропический попугай!

– У вас нет документов?

– Я бы попросил без намеков! Во всех гаванях мира меня знают в лицо. На борту главное, чтобы ты кумекал в своем деле. Морю, ему твои бумаги без надобности!

Благодаря авторитету и капиталам мистера Тео, Джимми получил свои документы на испытательный срок, что несколько примирило чувствительного моряка с оскорблением.

В конце концов все более-менее утряслось, и за день до отплытия к мистеру Тео пожаловал сэр Максвелл.

До сей поры деятельность престарелого ученого ограничивалась чтением лекций и посещением банкетов. Сейчас, беседуя с мистером Тео, он расположился возле шкафа, где томился в неволе Густав Барр.

– Главное, чтобы на борту был врач. И понадобится место, где бы я мог хранить свои лекарства. У меня с полсотни всяких снадобий. Ох, что-то я себя неважно чувствую! Неужто температура подскочила? – Ученый принялся считать пульс. Ипохондрик он был, каких мало.

– Как вы оцениваете версию о Самби-Сумби?

– Чушь! Барр с его слабой научной подготовкой не рискнул бы сунуться в северные широты.

Мистер Тео ужаснулся: эдак и до беды недалеко. В шкафу послышался шорох.

– И все-таки, – нарочито громко произнес он, – жаль человека.

– О да! – согласно кивнул Максвелл. – В конечном счете необязательно в каждом видеть ученого.

Шкаф возмущенно скрипнул.

– Что-то мебель здесь скрипит – очевидно, от перепадов температуры.

Мистер Тео в испуге подпер шкаф спиной.

– Я слышал, – торопливо заговорил он, – что Густав Барр был прекрасным человеком.

– Не будем обольщаться, – с горечью отмахнулся Максвелл. – Нам предстоит долгий путь, так что будем друг с другом откровенны. Густав Барр заделался ученым, совершив плагиат. Позаимствовал, знаете ли, один из моих трудов юношеской поры…

– Давайте перейдем в другую комнату! – поспешно предложил мистер Тео. – Здесь откуда-то дует.

– В одном он оказался прав, – задумчиво продолжал Максвелл. – И теперь это послужит нам на пользу. Нанося на карту остров Цуиджи, я ошибся на два градуса. Так что сейчас мне бы не отыскать Барра, не убедись я в своей ошибке.

– Да-да, конечно, вы же состояли в переписке…

– И этот человек победил – признаю. Основные параметры неопровержимо доказали, что Густав Барр наверняка случайно, однако же правильно установил местоположение острова Цуиджи. Может, по невнимательности, а может, и спьяну, – неуверенно предположил Максвелл.

– Кретин!

Сраженный неожиданной репликой из шкафа, профессор испуганно вскинул голову.

– Кто это здесь у вас говорит?

– Я ничего не слышал! – заверил его Тео. – А вы что-то побледнели… Вам нездоровится?

– Да-да… – нервно озираясь, профессор схватился за пульс. – Температура явно повышенная… и галлюцинации. Что взять с больного человека? Запомните, сударь! От направления, помеченного мной на карте, следует отклониться на два градуса. Эти сведения пригодятся вам в случае моей кончины. Ну а если выживу, сам разберусь, и ваши хлопоты не понадобятся.

Едва профессор ушел, из шкафа пулей выскочил бледный Густав Барр.

– Пропащий я человек… – задыхаясь, прошептал он.

– С чего бы это?

– Разве вы не поняли? Вам никогда меня не найти. Никогда! Он был прав с этими двумя градусами!

– Как так?

– А вот так! Признаюсь: прибыв на Цуиджи, я с сожалением удостоверился, что карту этот тип составил верно. В письмах-то я его убедил, но на самом деле… это я ошибся на два градуса, а не он! Пусть хворый, недомогающий, но координаты он установил точно!

– И что с того?

– Неужели вы не понимаете? Ведь он поведет экспедицию по моей карте – с отклонением на два градуса к востоку и обойдет Цуиджи стороной. Завезет нас прямиком в полярные льды!

– Значит, надо сообщить ему, что он ошибся! То есть что вы ошиблись. Вернее, что оба вы ошиблись. Тьфу ты, да тут сам черт не разберется!

– Никто, кроме меня, этого не знает! Когда меня найдут, я, конечно, сообщу об ошибке. Но ведь меня никогда не найдут! – Барр чуть не плакал.

– Будем надеяться, – проговорил наконец мистер Тео, – что по ходу дела Максвелл признает свою ошибку.

– Какую ошибку? Максвеллу точно так же известно верное направление, как и мне!

– Но ведь вы сами только что сказали, будто он должен отклониться на два градуса! Разве не так, черт побери?

– Он и отклонится, так как вовсе не желает отыскивать соперника! – с горечью воскликнул Густав Барр. – Максвелл скорее признает, что я прав, лишь бы не найти меня.

И наконец-то, наконец! С невероятной помпой, под звуки музыки и при свете факелов, при большом стечении публики, чьи восторги сдерживались с помощью резиновых дубинок, теплоход «Стенли отдыхает» медленно отчалил. Ревела сирена, заливался свисток футбольного судьи, звучали возгласы «ура!», взлетали в воздух шляпы и цилиндры… Свершилось! Экспедиция отправилась в путь.

Усиленный мегафонами, оглашал пространство репортаж с места события. Еще виден был сверкающий огнями корабль и различим силуэт палача, энергично машущего на прощанье. Голос диктора становился все тише, и пришлось зачитывать по бумажке следующее:

«Я стою, растроганный, и не нахожу слов… А между тем судно исчезает из вида»… Что за бред?! Слышны прощальные возгласы с палубы «Стенли». Ну да ничего не поделаешь!..

«И по мере того как последние огни поглощает стелющийся над океаном туман (какой идиотизм, ведь именно сегодня нет никакого тумана!), провожающие постепенно начинают расходиться, и на лицах у них читается: «Все за одного!» Наши герои устремились по пути великих свершений! Мы не сомневаемся, мы знаем – ничто не остановит их, они достигнут цели. Но даже если и не достигнут, от этого они не перестанут быть героями! Вот мэр города, сняв цилиндр, машет им на прощанье… Подобно птицам вспархивают носовые платки, и медленно-медленно (Господи, до чего же медленно!) рассасывается толпа. Вот окончательно скрылись из вида кормовые огни корабля. С опозданием в десять минут и сорок семь секунд. Повторяю: десять минут сорок семь секунд… А ровно в девять двадцать прозвучат новые музыкальные записи. Репортаж с места отправления теплохода «Стенли отдыхает» закончен. Нашедшего у здания биржи оброненный владельцем бумажник просим сдать за соответствующее – не менее ста долларов – вознаграждение в офис фирмы «Смеллоу энд компани». Там же можно приобрести первоклассные плащи-дождевики и теннисные ракетки»…

Теплоход медленно и плавно скользил по водам океана, а в толпе зевак на берегу вослед ему в ужасе взирал… Густав Барр!

Что же теперь будет?! Его забыли, оставили здесь! Корабль, отправившийся на поиски великого ученого, уплыл без него. А он стой тут, обмотанный махровым полотенцем, как вышел из ванной!

Письмо Джимми От-Уха-До-Уха.

Правителю Островов Благоденствия.

Его высочайшему величеству, Принцу Сан-Антонио, Альмира. Тронный зал, главный подъезд, первый этаж. (как поднимешься по лестнице – направо). В нижеследующих строках позволю себе описать Вашему Величеству про наше житье-бытье. В плавание мы вышли с опозданием на два дня. Отчего да почему, спросите? Насчет Вашего Величества я даже ни чуточки не сумлеваюсь, что вы, джентельмен, а значит – человек порядочный и меня не разочаруете. Поэтому рассчитываю на вашу дез… дис… как ее… диссекретность. Это когда человек умеет держать язык за зубами и нипочем не протреплется. Вот и прошу Ваше Величество, а также почтеннейшую супругу вашу и милейшую матушку (которой извольте передать от моего имени пожелания всего самого наилучшего), чтобы слух про мошенничество никоим образом не просочился. Дело было так. Теплоход уже готовился к отплытию, когда заявились два моих дружка и приволокли сундук здоровенный, а может, шкаф. Я стою на палубе, весь из себя нарядный, в новой форме, вокруг газетчики толкутся, так что я спокойненько так дружкам и говорю: «Несите этот шкап в каюту мистера Тео!» А один из них, по кличке Жасмин, при всем честном народе на меня как окрысится. Нечего, мол, пасть разевать, науку эту, как тяжести переносить, они осваивали там же, где и я. Каков наглец? Я со стыда прямо не знал, куда деваться; на борту после капитана первое лицо, сам два ранга имею, а эти босяки меня ни в грош не ставят. Надо было как-то исправлять положение, ну, я Жасмина этого вежливо так упреждаю, что ежели, мол, он не заткнется, то я сам ему хлебало заткну. А он на это с ухмылочкой: «Что это всякие тут норовят из себя шишку на ровном месте строить?» Я прямо не знал, что и думать. С чего это кореша на меня взъелись? Зато Тео этот – славный парень. Правда, дерганый малость, но это бывает. Вильсон – капитан который – этот все время на борту ошивался и еще парочка матросов, тихих да смирных, из тех, что про море из книжек знают. А парней, которых я навербовал, нет как нет. Ну, хоть бы один объявился! Вернее, один-то явился, и даже не раз и не два: Васич с пьяных глаз все по трапу вниз скатывался, а потом снова карабкался. Мистер Тео сигарой попыхивает и говорит с тоской, чтобы и меня, мол, тоже черт побрал вместе с командой моей ненадежной. Тем часом подвалил народ, какой в экспедицию ехать собрался. Очень, скажу я вам, занятная публика. Есть тут, к примеру, ювелир – этот мастер другим указания давать. Палач свой на борту имеется, модник, каких поискать: трубочка во рту, как сыщиков в кино показывают. Недоволен остался тем, что шлюпок спасательных на судне, вишь ты, маловато. Потом певец один заявился – посмотрим, как он в экспедиции запоет; этот все допытывался, ледокол у нас или обыкновенный пароход. Ну что с такими разговаривать? Пускай сами друг дружке объясняют. Эти умники и вправду с объяснениями лезут, а капитан Вильсон знай себе помалкивает, пускай, мол, несут белиберду всякую. Сразу видно, что он не нашего поля ягода; настоящий моряк таких городских прощелыг на дух не переносит, будь они хоть какие образованные. Команды на корабле нету, зато остальная шантрапа в сборе, только швейцара какого-то не хватает – это я от мистера Тео знаю. На кой хрен швейцар в ученой экспедиции – видать, не нашего ума дело, матросы куда нужней, а их нет ни одного. Всеобщему веселью это не мешает, музыка наяривает, даже кино снимают с крыши портового склада. Господин какой-то заявился, прощаться с нами от имени всего города, разряженный в пух и прах, брюки в полоску, на башке высокая черная шляпа – блестящая такая, вроде бы циндилинр называется. Еще какой-то субчик вместе с ним притащился для сопровождения. Господин этот знатный сымает свою цинди-шляпу, значит, а у самого на руках белые перчатки… Кого, думаю, он мне напоминает? Ах да, Гомпереца, кидалку разнесчастного! Как увидел я, что здесь этикет начинается, решил, что пора и делом заняться. Пойду, говорю мистеру Тео, покуда скандал не разразился, посмотрю, куда экипаж подевался. Да и врач тоже запропастился; хотя Вильсон клянется, что контракт с ним подписывал. Заглянул в докторский кабинет – там никого, зато белые халаты для работы сложены. Ну я один халат прихватил на всякий случай и смылся. Надо было спешно с командой разобраться. Знаю, Ваше Величество, что вам, как и мне, по душе, когда в гавани вспыхивают огни и ссоры, когда всюду кипит жизнь. Тут тебе и музыка играет, и фонарики разные перемигиваются, пыль столбом, шум-гам и запах моря, а вернее, вонь, потому как приливом всякую тухлятину и дохлятину к берегу прибивает. Посмотришь на толпы людей, которые будто на работу устремляются, а сами в кабаки спешат, чтобы напиться, и настроение у тебя поднимается. Вспомнились мне Острова Благоденствия, где я с верноподданными моими на брудершафт пил и против этого даже сэр Эгмонт не возражал – вы его сызмальства знали, Ваше Величество, у него шрам поперек лба. Но в первую очередь я вспоминал, натурально, вас, Ваше Величество, потому как об эту пору в порту всякая дурь в башку лезет. Одно только чудно было: все на меня косо смотрят и норовят стороной обойти. Что за чертовщина, думаю я про себя! Надавать бы им тумаков, глядишь, сразу мозги на место встали бы, но тут уж не до разборок: теплоход вот-вот отчалит, а ежели в драку ввяжешься, свободно можешь в участок загреметь. Отдубасят по полной программе, а я этого очень не люблю. Последний раз угодил в такую передрягу в Адене, а в Альмире за время моего правления со мной ничего такого не приключалось. Да и приключиться не могло, ведь это считалось бы оскорблением моего величества… В общем, решил я податься в «Дохлую рыбину», свое излюбленное местечко. Смотрю, в проулке, у входа в одно злачное заведение, под сине-красными фонарями Кривая Рожа стоит – я его штурманом нанял. Рожу евонную легко опознать можно: ежели между фуражкой и клоком бороды трубка дымит, значит, он. Завидел меня, трубку изо рта вынул, фуражку нахлобучил и спиной ко мне развернулся. Подхожу к нему. «Я тебя обидел чем?» – спрашиваю просто так, из любопытства. А он мне: «Я тебя в упор не вижу!». «Договор подписал, а сам с концами?». Он плечами пожимает. Потом говорит: «Пока ты был никто, я с тобой знался, Джимми От-Уха-До-Уха. Когда опять станешь никем, мы с тобой снова порезвимся. Мне не по нутру, знаешь ли, что ты теперь из себя важную особу строишь и норовишь другими командовать. Ссориться мне с тобой неохота, а потому говорю тихо-мирно: плевать я на тебя хотел!». Приятно, когда человек не кривит душой, а прямо правду-матку режет. Зашел я в подворотню, надел прихваченный с собой белый рабочий халат, потом выхожу и говорю ему: готовься, мол, у меня руки чешутся отметелить тебя как следует. С Кривой Рожей шутки плохи, он чуть что за нож хватается. Ну и пришлось врезать ему, так что трубка его хваленая разлетелась на кусочки, а мундштуком он чуть не подавился. Не подставлять же было под нож свою новую форму шикарную, вот я и отбивался. Хорошо еще летом все окна-двери открыты, дал я ему хорошего пинка, он и загремел в подвальное окошко. Я не стал дожидаться, пока Кривая Рожа оттуда выберется, свернул свой рабочий халат и пошел дальше. Знать бы, какая муха их всех укусила!.. С Кривой Рожей на пару мы как-то пять суток прокантовались в одном семейном склепе, и не мне объяснять Вашему Величеству, что такие общие переживания дружбу скрепляют надежно. Не сказать, чтобы ей очень уж повредит, если тебе ненароком в морду заедут или же заставят выпивкой поделиться, – в общем, дружба есть дружба. А тут идет навстречу Щедрый Ротшильд – руки в карманы и в глаза мне лыбится. Прозвали его так вовсе не из-за богатства. Кликуха «Ротшильд» к нему пристала через одного богатого шведского магната. Повезло однажды Щедрому: сбило его автомобилем, и владельцу пришлось раскошелиться, потому как дружки Щедрого, когда отволокли его в подворотню, разбитую ногу ему доломали и по башке как следует трахнули (чего не сделаешь ради друга!). К тому времени, как «скорая помощь» подоспела, его не стыдно было в больницу везти. Будь Щедрый умом покрепче и послушайся Вихлястого Скелета, он бы до конца дней как сыр в масле катался. Вихлястый Скелет, добрая душа (вот ведь даже к Вашему Величеству насчет двух с полтиной долларов не пристает, а у самого в кармане пусто, да и в чужих карманах, куда он руку запускает, тоже не густо!), вон до чего додумался: выбить пострадавшему глаз для подстраховки. Тогда уж Ротшильду, магнату этому, деваться некуда – плати пожизненное пособие инвалиду. Здорово придумано, как говорится, не в бровь, а в глаз. Только Щедрый пожадничал, глаз выбить не дал. И зря! Невелика была бы потеря, зрение у него как есть попорчено, и глазом этим он почитай что ничего не видит. Правда, деньжищ он и без того огреб навалом: по пути в больницу и сам подсуетился – пальцы прищемил носилками и ногу располосовал железным уголком докторского саквояжа. Будь дорога до больницы подлиннее, может, он и с глазом расстаться решился бы, тем более что глаз этот ему почитай что без надобности. Когда пришла пора друзей благодарить, Щедрый расщедрился на выпивку и курево. А уж как мы старались, я самолично два ребра ему сломал (не в службу, а в дружбу). Ах, ежели ты с нами так, то и от нас добра не жди! Через какое-то время сбило Щедрого мясницким фургоном. Ну, тут уж мы ему такую капитальную первую помощь оказали, что полицейский посулил выхлопотать нам награду от общества Красный Крест. Мигом остановили кровотечение, и, как он ни обзывался всякими словами, Вихлястый Скелет – он, если надобно, может быть очень безжалостным – резким рывком вправил Щедрому вывихнутую руку, а кто-то из наших наскоро причесал пострадавшего. Видели бы вы, Ваше Величество, как этот негодяй вырывался, норовил пнуть нас ногами, сыпал проклятиями, а мы старались, чтобы он не угодил в лужу и не выпачкал одежду. Врач «скорой помощи» возмущался по поводу ложного вызова, а мясник предложил на выбор четыре варианта: Щедрый получает двадцать монет или тычок в зубы, привлекается к ответственности за шантаж или катится ко всем чертям. Пятого не дано. Так ему и надо, неблагодарность должна быть наказана. Но потом Щедрый не раз ходил с нами в плавание. Щедрым его прозвали за то, что ручищи у него большие и загребущие, как лопаты. К себе щедро гребут. И вот идет этот фрукт мне навстречу, жует табак и беззастенчиво зубы скалит. Сердце у меня, на мою беду, мягкое, потому и поминаю я без конца Вашего Величества матушку, которую люблю, как родную. И до того мне сделалось обидно, что кореша, с которыми мы вместе были и в беде, и в веселье, вдруг от меня отвернулись. Обращаюсь я к этому поганцу, кротко и миролюбиво, вдруг, думаю, ласковые слова подействуют: «Чем я тебя обидел, башка долбаная?!». На это прозвище он тоже отзывается, потому как дружки его по башке ногами долбали, когда он под машину попал, чтобы, значит, денежек побольше с Ротшильда сорвать. А он мне и говорит: «Чего ты нос дерешь? Прыщ на ровном месте, а туда же, воображает, будто он – бугор. Тьфу, смотреть тошно!». «Про ровное место, – говорю, – это ты кстати сказал. Сейчас я тебя с землей сровняю, дай только спецодежду надеть». Сказано – сделано. Сровнял и дальше пошел, слышу только, как Аурел Клин (отравленный бухгалтер, который накануне суда за растрату выпил какую-то отраву, что было учтено как смягчающее обстоятельство) подсчитывает, сколько бы огреб Щедрый Ротшильд, будь я спортивным автомобилем. До конца дней жил бы припеваючи. А так… возможно, и конец дней у Щедрого не за горами, потому как в результате одной затрещины он схлопотал никотиновое отравление. Такое нередко случается, когда лезешь в драку с жвачкой за щекой и, отправляясь в нокдаун, наскоро глотаешь полфунта прессованного табаку. Но тут уж сам виноват и на пособие по инвалидности не надейся. Сказать по правде, я тоже горечью не хуже никотиновой поперхнулся. Что бы ни говорили про меня сыщики да следователи, но я – портовая косточка и даже от трона отказался, потому как чувствовал: здесь мой дом, здесь меня любят. Завернул с горя в кабак «Не сверни шею», дай, думаю, опрокину стаканчик. Вхожу, смотрю и глазам не верю! Решил было, что у меня в мозгах сотрясение от тех оплеух, которыми я Щедрого Ротшильда угостил. Чудеса в решете! Сидит напротив входа Капитан! Ваше Величество знают, про кого я говорю: Грязнуля Фред! Хотите – верьте, хотите – нет, но я сроду вам не врал. Так вот, сидит он и дует воду с малиновым сиропом. Ей-ей! Взболтает в стакане, и кверху пузырьки подымаются… Встает Капитан мне навстречу и говорит, что он, мол, здесь гардероб обслуживает. Я быстрее него очухался. «Вы, – говорю я старикану, – что-то уж больно смахиваете на грозу морей и суши. На типа одного, по имени Грязнуля Фред. В первый момент, как вас увидишь, думаешь: точно он. А потом расслабишься – нет, не он». А он грустно так на меня смотрит и говорит: «Я не только похож на него, тут дело серьезное. Ведь это я и есть». И прихлебывает малиновый сироп. Я даже отвернулся. «Не делайте, – говорю, – этого, ведь прямо глаза бы не глядели. Сидите вы здесь неспроста, наверняка опять какую-нибудь пакость затеваете. У вас всегда так с непойми-разбери начинается, и поди узнай, какую вы воду мутите». «Сам видишь, сынок, воду с сиропом», – это он мне отвечает. Тут уж у меня все сомнения пропали: не иначе как Грязнуля Фред пакость замыслил, но не в открытую с ней вылезет, а опять все вывернет так, что заранее не докопаешься. Умища у него палата, а вот сердца нет ни капельки – все свободное место мозги занимают. Уж этот чего-нибудь да удумает! Но пока что вид у него неважнецкий. «Больно недоверчивый ты, Джимми! В каждом видишь обманщика и негодяя. Нельзя всех людей своей меркой мерить», – печально так говорит мне. «Я вас отродясь не обижал, а вы обо мне завсегда только плохо отзываетесь». «Гляди, – отвечает он мне, – сколько вокруг свидетелей, и ни один из них не даст ложных показаний, потому как подкупать их мы не станем. И все они подтвердят, что сегодня я поминал тебя только добром. Положа руку на сердце, я и сам подумал, что Джимми От-Уха-До-Уха неплохой парень. Умом не блещет, любитель ходить по кривым дорожкам, и случалось, отправляли на виселицу людей более достойных, чем он, а все же Джимми наш не из худших». Я даже малость расчувствовался: столько гадостей мне в тот день наговорили, а тут такие похвалы… Но дело есть дело, команду-то надо было собрать. Подался я к «Благодетелю» – так заведение Ролланда называется. Ролланд этот однажды с дружком на пару взяли кассу, а наутро оказалось, что забрались они в контору «Дармовое молоко для подкидышей». Совестливый жулик награбленное мигом вернул, но его все равно замели. А как вышел он из тюряги, один богач открыл для Ролланда кабак, чтобы, значит, поощрить благие проступки. Это и есть «Благодетель», или «Платная выпивка для взрослых беспризорников». Здесь я застал троих своих матросов, сидят и гнусно так ухмыляются, на меня глядючи. Сразу интересуюсь у владельца, где тут можно переодеться в рабочий халат. И вдруг замечаю Вихлястого Скелета, чей секрет теперь уже для многих не секрет – что на самом деле его Требич зовут. Одет он был больно чудно: черная шляпа, в каких художники ходят, из-под шляпы длинные седые космы торчат, с кончика носа пенсне того и гляди свалится, а этот… как его… сюрдук до того длиннополый, что к нему и штанов не требуется. Скелет – проныра, везде всех знает, дай, думаю, поспрошаю, может, пронюхал чего. «Обидел я, что ли, кого из ребят? В чем дело, Скелет, растолкуй, тебе ума не занимать! Наплели про меня всяких небылиц, или же кто ругал за глаза?». «Тут, – говорит, – дела похуже, Джимми! Ругать никто не ругал, совсем наоборот. Хвалил тебя Грязнуля Фред, а от его похвалы труднее отмыться!». И вот какая картина прорисовалась. Сидит Грязнуля Фред при своем гардеробе. Цельный день малиновый сироп стаканами хлещет. А как зайдет кто из моих матросов, он, гад ползучий, и берет их в оборот. «Я слышал, ты к Джимми От-Уха-До-Уха в команду подрядился? И правильно сделал! Джимми далеко пойдет. Не зря в офицеры выбился». Ну, матросам скрывать нечего. Да, мол, подрядились. А Капитан знай свое гнет. «Джимми этот не какая-нибудь тюремная вошь, за какую его по виду принять можно. Котелок у него варит – будь здоров, и способностей хватает». Тут, наконец, кто-то не выдержал. «А чего в нем такого особенного, в Джимми этом? Невелика птица, здесь таких, как он, тринадцать на дюжину!». Мерзкий старикашка головой покачал, сиропу своего отхлебнул и говорит: «Э-э, не скажи! Море он знает лучше многих других. А уж ежели форму наденет, сразу видно, что она не на вешалке висит!». Тут, понятное дело, озлились и Щедрый Ротшильд, и Колючка Ванек. Ну уж нет, говорят, не потерпим и нипочем не успокоимся, покуда Джимми От-Уха-До-Уха опять не заделается таким, какой был. Поди, заделайся, легко сказать! А Филипп Язык-Без-Костей от них не отстает: «Пузырь раздутый, вот он кто, Джимми этот! Ножичком ткни – и один пшик останется, пузырь пустой да воздух дурной!». Облачился я быстренько в халат докторский и рванул опять в «Не сверни шею». «Какого дьявола, – говорю, – вы меня нахваливаете?!». «Сперва ты был недоволен, что я-де плохо о тебе отзываюсь, теперь тебе не нравится, что хвалю. Не угодишь на людей, что ни скажи, все не так!». Что теперь прикажете делать? Не лезть же в драку из-за того, что тебя выше других превозносят! Спрашиваю на всякий случай: «Чего вы дурака валяете… с малиновой бурдой с этой?». «Ты разве не слыхал, что я у врача был? – спрашивает. – И врач мне болезнь определил. В море больше не выходить, спиртного в рот не брать, потому как с сердцем у меня паршиво, и с легкими тоже. Такое сплошь и рядом бывает: когда сердце расширяется, то для легких и прочей требухи места внутри не остается. Катар желудка называется и астма». Вам виднее, Ваше Величество, так оно или нет, а только звучит очень даже правдоподобно. Грязнуля Фред, он ведь тоже не железный, хоть и казалось, будто ему сносу нет. «Ежели в мозгах у вас еще не завелась болячка, может, скумекаете да подскажете, как мне теперь быть?». Подумал он, подумал и говорит: «Самое разлюбезное дело – удавиться». Ну, я и ушел ни с чем. А тем часом Вильсон, оказывается, сколотил команду – отребье все как на подбор, одно расстройство смотреть. Эх, думаю, человек – что красное солнышко, хорошо хвалить, когда закатится. В особенности ежели тебя такой прожженный плут нахваливает, как Грязнуля Фред. На этом закругляюсь к Вашему Величеству. с почтением, дон Джимми. Строчки свои продолжаю, потому как накануне отправить письмо не успел, да и события кой-какие интересные случились, про что и решил отписать Вашему Величеству. Дело было так. Решили мы с Васичем выпить на посошок перед дальним плаванием. Сидим, пьем и на судно у причала поглядываем, на то самое, которым экспедиция мистера Тео отправится. Еще по одной опрокинули, надо же было находку обмыть. Васич, когда был в гостях у мистера Тео, присел на минуточку, а как встал – золотой портсигар у него в кармане обнаружился. Я про себя подумал, что накануне отплытия тоже нанесу мистеру Тео почетный визит и присяду на минуту. Чего бы счастья не попытать? Попытка – не пытка, не мной первым сказано. Пошел я к хозяину на квартиру. Дверь служаночка открывает, больше, видать, дома никого не было. Я – шмыг в гостиную, там тоже ни души. Обождал малость. И вижу: портсигаров-то нет ни единого, то ли унесли, то ли спрятали. Ну, думаю, знать народ ненадежный сюда наведывается. Потом в углу шкаф большой заметил, на сейф похожий. Подергал дверцу – заперто. Эка невидаль, нам такие запоры – раз плюнуть. Достаю из кармана пилочку для ногтей, с разными причиндалами. Пошуровал чуток – и готово дело. Но тут меня ждал сурприз. Как вы есть джентельмен, Ваше Величество, то знаю: вам, что ни доверь, будете молчать, как могила. А тут такие темные делишки творятся, темнее, чем в могиле. В шкапу-то, оказывается, кто-то поселился! Обустроено внутри со всеми удобствами – тут тебе и колбасы-припасы разные, и дырки, чтобы воздух поступал, проверчены… Да я бы в такой клетушке за милую душу те полтора года отсидел, что за решеткой пакеты клеил! В этот момент шаги послышались. Я поскорее в шкап нырнул и дверцу изнутри наглухо задраил. Слышу, кто-то крадучись подбирается. Ну, думаю, собрат по ремеслу, ясное дело! Вскрыть шкапчик решил и ценностей награбить, а я его обскакал. На железной дороге такие столкновения кадастрофой называются. Тычет коллега мой ключиком в замок, а я от смеха давлюсь: в скважину пилочка для ногтей вставлена, у нас, специалистов, это первое правило – от неожиданностей себя обезопасить. Но в дырочку, какая для воздуха проделана, виден коллега до пояса. Смотрю я и диву даюсь! Отродясь не видывал, чтобы так на дело ходили: этот тип в чем мать родила заявился, а срамоту халатом купальным прикрыл. То ли он прямиком с пляжа, то ли решил на дармовщину сразу от всех грехов отмыться? Стоит, весь трясется, аж халат с него свалился, как покрывало с нового памятника. Однако не такой у него был вид, чтобы стоило на главной площади в мраморе увеколечивать. Я, правда, его только до пояса разглядел, но даже если верхняя часть у него, как у самого Роберта Тейлора, то нижнюю часть все одно в кино снимать не будут. Вдруг исчез конкурент мой! Как ветром сдуло. Должно, под кровать спрятался. И правильно сделал, потому как обрушился, точно хук в подставленную челюсть, сам мистер Тео. В лицо его я тоже не видел, но по голосу сразу признал. Стучится ко мне в шкап, – я чуть не окочурился с перепугу, – и говорит: «Сидите тихо, Барр! Сейчас придут носильщики и перенесут вас на корабль. Команду набрали, можно отправляться!». Еще не легче! К чему бы это?! И тут вдруг у меня в башке все враз на место встало, будто мне от души по кумполу врезали. Барр – ведь так этого чудика зовут, из-за которого весь сыр-бор разгорелся и экспедиция снаряжена! Значит, здесь какое-то мошенство затевается. Барр этот в шкапу прятался и только помыться вылез. Сейф ломать и грабить у него и в мыслях не было. Но значит, каннибалы его вовсе и не съели? Хотя, посмотрев на него в натуральном виде, очень даже засомневаешься, чтобы нашелся настолько оголодалый людоед, который бы на такую неаппетитную добычу позарился! Но я и пикнуть не успел, как явились носильщики. Купальщик под кроватью тоже затаился. Подхватили шкап и меня вместе с ним потащили на грузовик. О том, чтобы сбежать, и речи не было – как сбежишь на глазах у всего честного народа! Доставили нас со шкапом в порт и свалили вместе с другими вещами, какие предстояло загрузить на судно. Ну, тут уж я, не будь дурак, пилочку из замка вынул и давай Бог ноги. Что делать, не знаю, голова кругом идет! Одно ясно: придется возвращаться за этим уродом, которым каннибалы побрезговали. Мое правило – дурным делам палки в колеса не ставить. Да и мистеру Тео подлянку не устроишь: он в полной уверенности, что с Барром все уладилось в наилучшем виде, а заместо него меня в шкапу увез. Возвернулся я на квартиру – ученого там нет и в помине. Зато из ванной комнаты вываливается какой-то субчик-голубчик. Ты-то мне и нужен! Трясется весь, говорит, хотел бы уйти отсюда, да вот одежки при нем не имеется. Затем, говорю, я и явился, потому как без вас вся экспедиция ни к чему. Нет, твердит свое, никуда, мол, он ехать не желает, ему бы только одежкой разжиться. Ну я на споры время тратить не стал, стукнул его по темечку и в шкаф для бумаг затолкал. Не влезал он туда, пришлось согнуть в три погибели. Ну, да ничего, как говорится, на виселице отвисится. С почтением бывший сотронник.

Глава восьмая.

Едва корабль покинул гавань, как на борту произошла трагедия. Профессор Максвелл мужественно, хотя и с трясущейся бородкой сообщил мистеру Тео:

– По-моему, я подцепил тиф. Только без паники! Я прошу лишь о самом простом погребении по морскому обычаю. Пусть мое тело поглотит пучина.

– Сэр! Прежде чем вверять пучине сей печальный дар, не мешало бы посоветоваться с врачом.

Бросились на поиски судового врача. По словам Вильсона, перед отплытием тот находился на борту, капитан самолично его доставил. Джимми тоже принял участие в поисках. Куда, к чертям, мог этот лекарь запропаститься? Дважды он пробегал мимо Сигорского. Одноглазый лакей, мечтательно облокотясь на поручень, любовался океанскими просторами.

Сигорский свое дело сделал, поручение хозяина выполнил. Перед отправлением он вовремя заметил А. Винтера, который пытался прошмыгнуть в каюту. Ну, постой! Схватив один из крепких шестов, с помощью которых перекатывают тяжелые грузы, преданный слуга минут десять колотил настырного пассажира. А чтобы управиться с ним без помех, предварительно затолкал его в оборудованную по последнему слову техники операционную. И лишь когда шест сломался, здоровенным пинком спустил доктора по трапу вниз.

Теперь можно было расслабиться и помечтать, пока Джимми, высунув язык, носился по теплоходу, обшаривая каждый закоулок. Все напрасно! На палубе он столкнулся с Сократом Швахтой. Бывший палач в котелке и смокинге вполне мог сойти за обычного пассажира. Время от времени он извлекал из заднего кармана раздвижную подзорную трубу и подносил к глазу.

– Послушайте! – торопливо окликнул его Джимми. – При желании вы бы могли оказать нам большую услугу. Ума не приложу, как это могло получиться, ведь я сам подбирал состав экспедиции, а врач как сквозь землю провалился или, вернее, как в воду канул. Пока доберемся до ближайшего порта, возьмите на себя хлопоты с заболевшими пассажирами.

– Без проблем, – пожал плечами мастер своего дела. – Всех отправлю к праотцам, и ни один не пожалуется! Но я работаю только с электрическим стулом. – И уже принялся было натягивать резиновые манжеты.

– Вы мне эти штучки бросьте, не то враз уши пооткусаю! Ваше дело выдавать себя за врача, ясно? Тогда идите за мной!

Мистер Тео застыл на месте, когда Джимми привел Сократа Швахту, и тот, приставив к груди профессора подзорную трубу, внимательнейшим образом выслушал больного.

– Ну как, по-вашему? – подавляя беспокойство, спросил сэр Максвелл. – Очень опасно?

– Для ваших лет нормально… В конце концов, сколько же вы собираетесь жить?!

– Я бы попросил без намеков! Первопроходцы обычно доживают до преклонного возраста.

– Да здравствуют исключения из правил! В данном случае я имею в виду вас.

Джимми зыркнул по сторонам, ища, чем бы запустить в нахала.

– Этот ученый человек утверждает, будто бы у него тиф. Извольте немедленно успокоить его! – не скрывая угрозы, произнес капитан первого и второго рангов.

– Не вижу возможности успокоить почтенного сэра Максвелла, – холодно процедил палач, – поскольку у него действительно тиф. Хотя, – добавил он, чуть поколебавшись, – окончательный диагноз покажет вскрытие. Высуньте язык! Хм… Да-а… Скажите, вы имеете обыкновение дремать, принимая ванну?

– Никогда!

– Тогда, значит, проказа. – Мнимый доктор вздохнул, словно смиряясь с неизбежным. – Сударь, вам каюк! Если протянете до утра, считайте, что вам повезло. Будем уповать на везение!

И Швахта направился к буфету, освежиться кружечкой пива.

– Какая наглость! – взревел разъяренный профессор. – Так бездушно обращаться с умирающим!.. Господа, я требую составить протокол о недостойном поведении врача, а при летальном исходе сообщить об обстоятельствах моей кончины Моруа, который пишет мою биографию.

Чуть позже Джимми дружески прищучил палача в темном корабельном закоулке.

– С чего это вам вздумалось изгаляться над стариком?

– Видите ли, с моей врачебной точки зрения, у профессора либо тиф, либо проказа. Сообщать заведомо ложный диагноз считается тяжким преступлением, и если вы подталкиваете меня к нему, то вам следует позаботиться о солидном подкупе.

– Браво, старина! – одобрительно взглянул на него Джимми. – Вам палец в рот не клади, враз руку оттяпаете. Но я и не положу – ни палец, ни конфетку. Даже не надейтесь!

Профессор, всерьез осерчавший на бессердечного «доктора», наконец совладал со своими чувствами и занялся научной деятельностью. Недовольно бурча себе под нос, проверял приборы и изучал карты. Охотно обращался с комментариями к футбольному судье, которого бог весть по какой причине принял за прославленного датского геолога и проникся к нему глубоким почтением.

– Как по-вашему, глубокоуважаемый коллега, каково положение этого острова? Вот тут, на отшибе? – Он ткнул пальцем в крохотную точку на карте.

– Хм… Типичное положение вне игры. Если, конечно, принять архипелаг Фиджи за штрафную площадку.

Максвелл, разумеется, ничего не понял, но, по обыкновению, постарался это скрыть и с помощью циркуля принялся производить на карте замеры. Вскоре к ним присоединился ювелир, и обмен мнениями принял еще более оживленный характер. Что же касается прозектора, то он пытался приударить за молодой, но до срока располневшей супругой футбольного судьи: забавлял ее рассказами о своем прошлом, о романтическом периоде первого знакомства с анатомичкой, когда трупные пятна запросто путаешь со следами удушения. Ах, добрые старые времена, как жаль, что их уж не воротишь!

Дамочка его рассказам улыбалась. Она всегда улыбалась, не столько от веселья, сколько по привычке. Бедняжка была до такой степени глупа, что даже простейших фраз понять была не в состоянии, и отгораживалась от умных разговоров непробиваемой маской благодушия.

Улучив момент, мистер Тео схватил капитана обоих рангов за рукав:

– Пойдемте!

Они вошли в каюту Джимми, где хранился шкаф для папок с документацией. Постучали. В ответ послышался слабый стон.

– Жив! – с облегчением произнес мистер Тео и открыл дверцу.

При виде представшего перед ними зрелища оба остолбенели.

Из шкафа, согнутый пополам, подобно папке, в которую вместо закладки сунули спичечный коробок, выбрался А. Винтер! По щекам его катились слезы.

Глава девятая.

Спрашивается, как очутился здесь А. Винтер, которого за час до отплытия Сигорский без применения наркоза основательно обработал в операционной теплохода, после чего спустил с трапа на берег?

Все было очень просто. Поскольку лакей остался на корабле, А. Винтер вернулся к дому миллионера и без помех попал в квартиру, где, кроме секретаря, никого не было.

– Верните мои деньги! – с плачем потребовал он.

– В чем дело?

– Не желаю вступать с вами в объяснения, мошенник вы этакий! Отдавайте деньги обратно, или я заявлю в полицию!

Угроза была нешуточной. Если всплывет история со взяткой, так и должности лишиться недолго. Надо же так влипнуть!.. Денег при себе у секретаря не было – так, горстка мелочи в кармане.

– Обождите здесь! Сейчас принесу деньги.

А. Винтер сидел в тоске и грыз ногти, когда вдруг откуда ни возьмись появился какой-то господин в купальном халате: коренастый вроде него самого и тоже в большой печали. Только к расстроенным чувствам неодетого господина примешивалась доля отчаянной решимости.

– Честь имею кланяться!

– Взаимно. Меня зовут А. Винтер.

– А-а, вон что?… Значит, это вы! – с непонятной агрессивностью воскликнул незнакомец. – Ну-ка, выкладывайте, что вам известно о Самби-Сумби и о племени туланго?!

«Ой! – ужаснулся про себя А. Винтер. – Бить будет!».

– Простите… ничего не известно, – пролепетал он и тотчас испуганно добавил: – Но если желаете, я подучу!

– Подучите? – грозно переспросил субъект в халате и огляделся по сторонам в поисках предмета поувесистее. – Да, кстати, что должен взять с собой в плавание Ганнибал?

«Вот мы и дома! – вскричал про себя А. Винтер. – От Ганнибала до первой затрещины – Рубикон перейти, что курице перешагнуть!».

– По имеющимся у меня сведениям… – охрипшим голосом начал он, пятясь назад, – незаменимая вещь в плавании… эти, как их… бульонные кубики… то есть… лапша! А еще… ага, вспомнил! Без обувных колодок не обойдешься! – внезапно осекся и завершил: – Не донимайте меня излишними вопросами! Избейте поскорей, да и делу конец – вечером я занят!

Кровожадный купальщик окинул его с головы до пят презрительным взглядом, в котором, однако, сквозила непонятная зависть.

– Значит, сознаете, что я могу избить вас до полусмерти?

– Нисколько не сомневаюсь, что так оно и будет! – А. Винтер предусмотрительно выложил на стол карманные часы, остановившиеся еще при первой трепке.

– Скрывать не стану, – любезным тоном проговорил Густав Барр, – вы на пороге смерти. Если желаете, чтобы порог этот несколько отодвинулся, извольте принять ванну!

– Что-о?!

Загадочный незнакомец, словно явившийся с того света дух отмщения, зловеще ухмыльнулся:

– Ступайте в ванную, если вам жизнь дорога!

– Зачем?!

– Я должен доставить вас в присутственное место для дачи показаний. Но прежде потрудитесь привести себя в божеский вид. А ну, марш в ванную!

Через несколько минут А. Винтер сидел в ванне и от полноты чувств шлепал ладонями по воде. Судя по всему, битья на сей раз удалось избежать. Глядишь, все образуется!

Однако чуть позже выяснилось, что одежда его похищена, а дверь в квартиру заперта.

Прошло добрых четверть часа, и входная дверь отворилась. Доктор робко выглянул… Остальное нам уже известно. Джимми От-Уха-До-Уха затолкал А. Винтера в шкаф поменьше и доставил на корабль. А теперь его снова колошматят за Ганнибала, Чаплина, лапшу с макаронами и прочие смертные грехи.

Но А. Винтер больше не настаивал на объяснении, протеста почти не выказывал, более того, избиение воспринимал как жизненную неизбежность, поэтому в короткий миг между двумя затрещинами и одним пинком вдруг даже вспомнил, что он где-то оставил свои очки.

Тео решил окончательно расправиться с наглым писакой, а Джимми, видимо, в знак солидарности со своим нанимателем, также добавил неприятностей доктору, явно родившемуся под несчастливой звездой.

Словом, А. Винтеру досталось на орехи.

Мораль сей печальной истории такова: кто, будучи ни в чем не повинен, заранее оплакивает свою участь, того рано или поздно эта участь постигнет. Причина и следствие меняются местами, и свои колотушки несчастный получает задним числом.

К тому же доктор предстал перед своими мучителями в обнаженном виде, что лишь ужесточило расправу.

– Вам ведь понятно, за что вас бьют? – с трудом переводя дыхание, поинтересовался Тео.

– Да, конечно. За Ганнибала.

– И за Колумба с Чаплином!

А. Винтер с горечью кивнул:

– Приходится отдуваться за всех мировых знаменитостей. А впереди еще рожок для обуви и лапша с макаронами.

– Теперь уж мы позаботимся, чтобы вы не шныряли тут да не вынюхивали! Спустить его в трюм!

Шкаф с А. Винтером попал на дно трюма. Но лишь после того как ценой неимоверных усилий – коленями и кулаками – удалось запихнуть его внутрь; Джимми уж было собрался бежать к Максвеллу за сапожным рожком. Но в конечном счете доктор, плотно сложенный на манер папки с бумагами, оказался втиснут в шкаф, так что даже дверца захлопнулась.

– Уф-ф! – отдуваясь, утер со лба пот Джимми. – Наш чокнутый профессор промахнулся со своим шкафом на два градуса. А виноват в этом я. Вы уж не взыщите!

– Я пока что не теряю надежды, – вздохнул Тео. – Может, он подаст о себе весточку.

Миллионер как в воду глядел.

Над кораблем закружил гидроплан, сбросил поблизости небольшой буй и улетел.

Письмо на имя мистера Тео! Адресат нетерпеливо выхватил его у подоспевшего матроса, а Джимми едва сдерживал возбуждение.

– Выходит, мы все же выиграли поединок, – шепнул он.

Однако Джимми заблуждался, поскольку письмо было следующего содержания.

Дорогой мистер Тео! К моему величайшему прискорбию, при сборах были допущены серьезные упущения, которые я постараюсь исправить. Вы забыли дома две свои пижамы! Желтую вы уже не носите, но вот голубая в горошек вам наверняка понадобится. Я не посылаю ее с самолетом, поскольку она не глажена. В полдень заявился какой-то аферист с требованием дать ему денег на авиабилет; он утверждал, будто бы вы заодно с ним замыслили мошенничество. Естественно, я сразу же выставил его за порог. Наведалась также супруга (или вдова) Густава Барра с просьбой показать ей достопримечательности Сан-Франциско. Я свозил ее на новый рыбный рынок, но он почему-то ей не показался. Мадам отправляется в путь сегодня вечером на корабле «Сакраменто». Заявила, что душа ее уже с вами. Я ответил, что этак и до призраков недалеко. Дама не возражала, но в оправдание упомянула особое состояние нервов, которое называют спиритизмом. При этом она не раз принималась наигрывать на губной гармонике, что меня очень раздражает. Кстати, мадам Барр клянется, будто бы она – дух-хранитель экспедиции. Надеюсь, Бог убережет вас от этого хранителя. Но если все-таки дух этой дамы объявится на вашем судне, соблаговолите передать ей через него, мистер Тео, что она забыла здесь зонтик от солнца, но он у меня в целости и сохранности. Других новостей нет. С пожеланием удачи. Гарри К. Торн. P. S. Ваша невеста вернула обручальное кольцо и расторгла помолвку. Грозится при случае вас застрелить. Кстати, купальный халат вы тоже забыли дома.

Первым нарушил молчание Джимми.

– Скажите, мистер Тео, – задумчиво поинтересовался он, – откуда вы выкапываете таких диковинных зверей?

– Нанимаю по случаю, как было с вами.

В вечернем воздухе повеяло предвестием недобрых событий. Уставясь в одну точку, Тео мрачно попыхивал сигарой. Нет, провала экспедиции ему не пережить!

– Спустились бы вы к нашему пленнику, – шепотом произнес виновник всех бедствий, Джимми От-Уха-До-Уха. – Неплохо бы на всякий пожарный случай задобрить этого писаку.

– Надо отправить телеграмму Торну, – сказал мистер Тео. – Теперь помочь может только он или чудо. Если поможет он, это само по себе будет чудо.

– А тут еще того и гляди заявится мадам Призрак.

– Ее мы на борт не пустим!

– Хм… Но ведь она может подослать свою душу. С губной гармошкой.

Тео взглянул на него – грустно, с презрением. И ничего не сказал, хотя во взгляде его ясно читалось: «Дурак!».

Тем временем они успели спуститься в трюм. Открыли шкаф и… замерли, как вкопанные.

А. Винтер исчез – из запертого снаружи шкафа!

Разинув рот, Тео воззрился на своего подручного:

– Вот так фокус!..

Выбраться по винтовой лестнице на палубу узник не мог. Спрятаться в каком-нибудь бочонке или ящике тоже невозможно – взрослому человеку там не поместиться. Мистер Тео и Джимми тщательно обыскали в трюме каждый закуток.

– Исчез, растворился, как призрак!

– Мистер Тео, – заговорил наконец Джимми. – Я – моряк бывалый, так что на мой совет можете положиться. Никогда не произносите на борту вот это самое слово – «призрак». Лично я на суеверия чихать хотел и во всякую такую чушь не верю, типа: ежели по понедельникам встать лицом к востоку и поплевать три раза на серый камешек, то можно не опасаться сглаза. Да что мне вам толковать, сами видите, не с каким-нибудь неучем безмозглым имеете дело, перед вами человек просвещенный. Но упаси вас Бог обронить это слово при матросах – они-то привыкли всяким небылицам верить, – и уж тогда неизвестно, к чему это приведет!

– Призраков не существует, мистер От-Уха-До-Уха. Есть только призрачные мошенники.

– Что это?!

В темном чреве трюма едва слышно пискнула губная гармоника и тотчас смолкла.

Мистер Тео молча огляделся по сторонам. Вокруг ни души, кроме них двоих.

– Пошли… отсюда, – хрипло выговорил Джимми.

Они торопливо поднялись на палубу. До чего же приятно было глотнуть свежего воздуха!

Глава десятая.

Корабль подходил к Гонолулу. Цепочка сияющих уличных фонарей и экзотических пальм завораживала глаз.

Откуда было знать сопровождающему корабль лоцману, сколь завистливые чувства питает к капитану Вильсону первый офицер!.. Знай он об этом, тогда, пожалуй, поумерил бы грубость, с какой обрушился на Джимми из-за неловко брошенного каната. Зато самому Джимми это дало повод перечислить всех предков лоцмана, среди которых фигурировали сплошь выродки и уроды, по описанию похожие на кентавров – полуживотных и полу… кого угодно, но только не людей. А в родоначальники обидчика оскорбленный молодой человек выбрал допившегося до разжижения мозгов носорога и страхолюдную, как смертный грех, жабу, сходство которых с лоцманом, по мнению Джимми, бросалось в глаза.

В самый порт корабль не пустили до прохождения необходимых бюрократических процедур, но сквозь гигантскую завесу пыли просматривалась толпа встречающих, кожа которых отливала всеми оттенками бежево-буро-коричневого и даже синеватого цвета. Вокруг «Стенли» сновали лодки и джонки предприимчивых туземцев, готовых, подобно пиратам, взять судно на абордаж. С оглушительными воплями на десятке звучных наречий на палубу хлынули мальчишки-малайцы с корзинами фруктов на головах, китайские торговцы сувенирами – подделками под малайское народное искусство, импортируемыми из Европы. Нашествие разноязыкой орды беспрепятственно двигалось до того места на палубе, где в пиджаке и цилиндре возвышался сэр Артур Максвелл этаким воплощенным божеством первопроходцев. В руках почтенный ученый держал длиннющий свиток и, заглядывая туда, бормотал приветственную речь, которую вполне можно было принять за молитву. Пятнистый пиджак придавал ему сходство с жирафом с той лишь разницей, что означенное животное не носит цилиндра и не разражается приветственными речами.

Склонные к идолопоклонству аборигены пали ниц перед грозным кумиром, а тот поглядывал на них поверх очков. Наконец его внимание привлек диковинный субъект – темнокожий, с пятнами кремового цвета.

– Вам, геологам, не понять, – обратился он к стоявшему рядом прозектору, – какое потрясение испытываешь при виде давно вымершей породы! Согласно моей классификации, этот молодой человек относится к племени тамилов-утомилов, вот уже несколько столетий исчезнувшему с лица Земли. Лучшее доказательство тому – невероятный цвет кожи в кофейно-бежевую полоску.

– А мне этот цвет кое-что напоминает, – не согласился с ним доктор Рюгер. – Когда поверхностные ранения начинают заживать, на восьмые сутки кожа становится полосатой. В точности как у этого юноши.

Обратясь к «полосатику» на утомильском наречии, сэр Максвелл призвал его к ответу за то, что тот не удосужился вымереть несколькими столетиями раньше. Ответ последовал на языке, доступном всем окружающим. Представитель диковинной породы велел ученому не путаться под ногами, потому как из-за него никак багор не найдешь. Кстати, он – матрос, зовут его Вандер, а полоски на теле проложены струйками пота.

На прогулочной палубе поднялся невообразимый гвалт.

У палача слямзили фотоаппарат, и Сократ Швахта выражал по этому поводу бурный протест. С ювелиром от перенесенных волнений приключилась истерика. Мистер Тео нервно расхаживал по каюте.

Сумерки постепенно сгущались.

И тут на экспедицию обрушился жестокий удар!

Даже годы спустя, дойдя в своем повествовании до этого места, миллионер замолкал, делал несколько затяжек и, нахмуря брови, разглядывал пепел на кончике сигары. Все эти манипуляции должны были подготовить слушателей к значительности последовавших фантасмагорических событий.

Корабль затаился под сенью душной южной ночи. Берег с его экзотической растительностью и расплывчатыми кругами света от фонарей казался призрачным.

Всего лишь минуту назад стюард принес чай и передвинул стрелки настенных часов – это мистер Тео помнил точно. Ночь обещала быть безмятежно спокойной.

И тут, словно возникший из восточных суеверных преданий и религиозных мифов, подобно прихотливым фантазиям опиумных воскурений, подобно злому року, устрашающе грозно явился… господин Вагнер!

Да-да, явился господин Вагнер собственной персоной и застыл на пороге. Зрелище было настолько впечатляющим, что казалось, простому смертному его не пережить. Судите сами: сей господин носил большущую – от висков до середины груди – окладистую бороду… синего цвета!

И не просто синего: борода была сверкающая, сияющая, как сигнальные огни, отливающая ляпис-лазурью, чистого, насыщенного, настолько яркого синего цвета, что при одном взгляде на нее слепило глаза.

Явление более чем мистическое! Впрочем, господин Вагнер во всех своих проявлениях оказывался значительнее того, что подпадает под шкалу обычных человеческих характеристик. Даже его походку враскачку вернее было бы назвать пошатыванием, поскольку господин Вагнер вечно пребывал в той стадии опьянения, которая не идет ни в какое сравнение с обычным алкогольным дурманом. Вдобавок ко всему господин Вагнер вечно пребывал в состоянии блаженства, до краев переполненный чувством счастья и радости бытия, готовый в любой момент обнять весь этот прекрасный мир, где шесть дней длится праздник и лишь седьмой отдан труду, но лучше проспать его с утра до вечера, этот седьмой день. Следует заметить, что Вагнер отличался редкостной, слоновьей некрасивостью и добродушием крокодила – качества в равной степени способные вызвать жалость или зависть. Морщинистая, усеянная бородавками физиономия, толстые, широкие губы, редкие, прокуренные зубы – все это вместе напоминало футляр для пустой черепной коробки, а к котелку вместо цветка была пришпилена свеча.

На Вагнере красовалась майка в сине-бело-красную полоску, опаленные дочерна руки были сплошь покрыты татуировкой, за пояс из веревки был заткнут грузчицкий крюк для переноски тюков и ящиков, а гигантского размера башмаки с отстающими подошвами кастаньетным щелканьем издали оповещали о своеобразных музыкальных наклонностях владельца.

Мистер Тео почувствовал, что зрелище сразило его наповал. Так оно и вышло, только повалился не он, а господин Вагнер. Опрокинулся навзничь и захрапел. Миллионеру с помощью Джимми пришлось выгребать его из четырех углов каюты – столь вольготно развалился он, раскинув в стороны руки и ноги.

Гостя окатили водой и, как сломанную куклу, прислонили к стенке. Он встряхнулся, громко зевнул и хриплым голосом успокоил хозяев:

– Не дергайтесь, со мной полный порядок. Говорить я могу, но вы на всякий случай меня поддерживайте.

Постепенно выяснилось, что визитер в портовых кругах личность известная. Известная под кличками Синяя Борода и Гроза Морей. Происхождение первой понятно: тому, кто блещет растительностью лазурного цвета, как же еще прозываться! Сия косметическая катастрофа произошла при следующих обстоятельствах. Несколькими месяцами раньше господина Вагнера угораздило повздорить с Молчуном Другичем, грабителем, наводившим ужас даже на парней не робкого десятка. Другича обзывали еще Восьмиэтажным, поскольку он не расставался с восьмиступенчатой стремянкой. Для всех оставалось загадкой, чего ради Другич повсюду таскает с собой эту стремянку, если с восьми ступенек и в окно не залезешь, но сам он питал к лесенке нежную привязанность и окрестил ее Мелани.

Так вот, в ходе разногласий Гроза Морей по недомыслию возьми да ляпни, что Другич, мол, еще глупее, чем его стремянка. Другич бережно прислонил Мелани к стене дома и от души врезал приятелю, в результате чего тот загремел в полутораметровый котел со свежей васильковой эмалью для покраски корабельных бортов.

– На кой черт понадобилось вмешивать Мелани в наши мужские дела? – недовольно буркнул Другич вслед нырнувшему в котел Вагнеру, взвалил на плечо стремянку и побрел восвояси.

Проходивший мимо матрос то ли по пьяни, то ли по неведению извлек господина Вагнера из синей глуби, за что впоследствии жестоко поплатился.

Ядовито-синюю растительность, конечно же, следовало бы сбрить, но Вагнер сроднился с нею, как, впрочем, и свежая краска. И то правда: легко ли расстаться с этакой роскошью, способной составить красу и гордость любого мужчины!

В порыве неистребимой любви к человечеству пропитой голос его иной раз срывался на фальцет. Завидев идущего навстречу знакомого, он разражался ликующим воплем: «Ну, что новенького, приятель? Давно вышел из тюряги? Рад за тебя!» Весь мир казался ему единым дружеским кругом, где все – сплошь свои парни, с которыми ты когда-то приятно коротал время на казенных харчах за решеткой или за кружкой пива в таверне. При таком подходе к жизни господин Вагнер нередко становился жертвой оптического обмана. «Ну, что новенького, приятель?» – бросался он к известному дирижеру и шутливо грозил пальцем, когда тот пытался отпереться от знакомства: «Ты мне арапа не заправляй! Обрядился в краденый, фрак и думаешь, я тебя не признаю?!».

К сожалению, даже самые серьезные неприятности не могли разубедить Вагнера в том, что человечество состоит не только из таких добродушных и общительных людей, как он сам. Знакомые, если замечали Синюю Бороду (и такое случалось иногда), издали приветствовали его той же коронной фразой: «Ну, что новенького, господин Вагнер?» На что тот рассеянно отвечал: «Дай Бог и вам того же! Где же это я пропадал, что вы так давно меня не видели?» Бедняга пил не просыхая, а потому никогда не помнил, где он был и куда идет, и был благодарен за любую информацию. Детскую непосредственность его натуры как нельзя лучше отражает такой факт. В скверах, где ему иногда приходилось обитать, господин Вагнер украдкой срывал с клумбы свежий цветок в петлицу, но прежний не выбрасывал, а прятал в карман. Все карманы его были набиты увядшими и засохшими цветами. И это удивительное существо, на почве хронического алкогольного отравления пребывающее в пылкой любви к ближним, издали размахивало шляпой, приветственно восклицая: «Ну, что новенького?».

Однако на сей раз господин Вагнер расстарался, и зачин вышел другим.

– Мистер Тихоокеанский Трест! – несколько торжественно повел речь этот невероятный субъект, в доказательство своего реального существования только что проглотивший остаток сигары. – Я стою перед вами с открытым забралом.

На голове у него красовался всего лишь котелок, действительно круглый наподобие шлема и открытый, потому как вверху зияла дыра размером с ладонь.

– С кем имею честь? – поинтересовался мистер Тео, после того как вновь обрел дар речи.

– Я господин Вагнер! – заявил посетитель с небрежной легкостью человека, привыкшего носить звучную фамилию. Эдисон, Бенджамин Франклин или же однофамилец Вагнера по имени Рихард, вряд ли сумели бы представиться более достойным образом.

– Хоть я и не знаю, кто вы такой и что вам угодно, – оживился мистер Тео, который, как мы помним, коллекционировал чудаков, – однако рад вас видеть. Снимайте шляпу, бороду и располагайтесь как дома.

– Вам никогда не доводилось слышать о знаменитом господине Вагнере?

– Как же, доводилось. Сомневаюсь, однако, что вы та самая знаменитость, – несколько неуверенно добавил мистер Тео, словно допуская возможность лицезреть великого композитора с синей бородой.

– Вынужден развеять ваше заблуждение, – с самоуверенной усмешкой парировал гость. – Я и есть тот самый Вагнер.

– Тогда я тем более рад, – ухмыльнулся в ответ Тео, – поскольку до меня дошли неприятные слухи, что тот самый Вагнер в свое время скончался в Венеции.

– Слухи, как всегда, преувеличены. Просто отдубасили меня крепко, вот и пришлось долгонько отлеживаться.

– Мистер Тео, – вмешался Джимми От-Уха-До-Уха, – это известный мошенник и проходимец. Два зуба я ему собственноручно выбил в Алеппо. А бородищу ему наверняка выкрасили в дурдоме, чтоб не сбежал.

Выслушивая эту лестную характеристику, господин Вагнер одобрительно кивал.

– Значит, вы не имеете отношения к великому композитору?

– Имею, и даже самое прямое. Мой отец долгие годы проработал в оркестре одной заштатной оперной труппы.

– На чем он играл?

– На бегах. Все, что зарабатывал в оркестре, папаша проигрывал на бегах. Собственно, он обеспечивал звучание оркестровых инструментов. Каким образом? А вот каким: переносил инструменты в театр, где шли спектакли. Начинал с одной виолончели – значит, вроде как был солистом; позднее ему доверили еще одну, а иногда он подносил и альпийский рожок. Мой однофамилец, некий композитор Вагнер, написал оперу про Великую французскую революцию под названием «Зигфрид», и там без альпийских рожков не обойтись, потому как вся эта заварушка по сути и разыгралась из-за высокогорных лугов. Фамилия героя оперы Гесслер, ему все нипочем. У старика с головы собственный сыночек сбил выстрелом целую колоду карт… Там вся подоплека замешана на карточной игре, домино и даже на рулетке… Потому-то некоторые карты в честь оперы и революционного бунта и называют Вильгельмом Теллем, зеленым валетом, а храброго мальчонку – ультимо, или семеркой пик. Была там еще одна дамочка – Сивиллой кличут, она мастерица в лебедя преображаться, а как преобразится, так давай глотку драть, то бишь петь. Дирижер, по фамилии Шекспир, у которого я многие удачные выражения перенял, про эту дамочку говорил так: «Что нового, о коварство? Имя тебе Женщина». – Господин Вагнер икнул, готовый свалиться с копыт долой. – Как видите, сударь, я достаточно хорошо подкован в операх, мировой истории и азартных играх… По-моему, недурно было бы чего-нибудь выпить.

– Так ваше имя Рихард? – поинтересовался Тео.

– Имя мне тоже досталось от одного оперного героя.

– Ага! – живо вклинился в их разговор Джимми. – Раньше его звали Бубновым Валетом. Я тоже в музыке разбираюсь, поскольку одно время днем и ночью резался в карты.

– Мне надо поговорить с вами с глазу на глаз, – с неожиданной серьезностью заявил синебородый.

Повинуясь знаку миллионера, Джимми удалился.

– Сударь… я пришел с открытым забралом… – загадочно прошептал господин Вагнер. – Альпийский рожок требовался не всегда, только к Вагнеру, и приносил отдельный доход в тридцать центов. По причине альпийского рожка наша семья и взяла фамилию Вагнер, и в музыкальных кругах, желая задеть или оскорбить, нас так и обзывали – «Альпийские Вагнеры». А для меня – памятуя о своем дополнительном заработке – отец позаимствовал имя из одной итальянской оперы.

– Уж не хотите ли вы сказать, – занервничал мистер Тео, – что вас зовут Кармен? В таком случае наши пути расходятся.

– К счастью, это не так. В опере некий пьяница играет паяца с разбитым сердцем и без конца велит наливать кружки полней. В общем, речь идет об известном разбойнике, в честь которого меня и назвали.

– Странно, что именно о нем я и не вспомнил.

– Мое полное имя Вагнер Ринальдо-Ринальдини. Этот славный малый был итальяшкой-карманником, который плохо кончил, когда впутался в неприятную историю с Прекрасной Еленой.

– Очень рад, что вы столько всего мне наговорили с открытым забралом, – съязвил мистер Тео. – А теперь, может, все же вспомните, зачем пожаловали?

– Скажу откровенно: дайте сигару… Благодарю. Словом, я оказался посредником в сделке между газетой и корпорацией «Вагнер», – принялся объяснять он заплетающимся языком. – По сути, я основал новый трест. А что здесь такого? Суда и их владельцев я знаю, матросов тоже, преступный мир передо мной как на ладони – для бизнеса ничего другого и не требуется. Вот и предлагаю вам заключить сделку: кто найдет этого ученого, разделит славу с другим.

– Не нужна мне ваша слава, оставьте ее себе!

– Ну, знаете ли… – обиделся господин Вагнер, и его роскошная борода засверкала всеми цветами радуги. – В таком случае я попытаюсь удалиться.

Попытка, однако, не удалась: едва приподнявшись, гость тотчас плюхнулся обратно, пока наконец мистер Тео не подхватил его крепкой рукой.

– Вот спасибо! Но если передумаете, у вашего треста и корпорации «Вагнер» есть возможность… слиться. За мной дело не станет. Сегодня прибывает мой корабль… Экспедиция отправится отсюда, из Гонолулу. Поднимемся на палубу и поглядим: может, мой красавец уже подоспел. Да, а где моя свечка?

– Зачем вы пришпиливаете свечу к шляпе?

– Не в петлицу же ее засовывать и не к башмаку прикреплять! Свеча – это знак корпорации. Фонари с лодок воруют, а если на борту нет огня, полиция штрафует. Так что это мое изобретение – хоть патент бери! Прежде чем сесть в лодку, зажгу свечу, а выйду на берег, задую шляпу.

Тем временем собеседникам все же удалось выбраться на палубу, где господин Вагнер радушно приветствовал сэра Максвелла и выразил удовольствие по поводу его досрочного освобождения из тюрьмы. Опровержений он и слушать не стал.

– Только не вздумайте мне рассказывать, кто он такой! Скованные одной цепью, мы с ним вместе плыли от Коломбо до Батавии. Верно я говорю, старина?

– Пожалуйста, зажгите свою шляпу и спускайтесь в лодку! – взмолился мистер Тео.

– Смотрите, смотрите, вон мой корабль! Вышел в плавание какими-то пятью днями раньше вашего и так быстро догнал! Это ведь моя личная собственность! – хвастался господин Вагнер.

Невдалеке виднелось утлое суденышко, которое не годилось даже для каботажного плавания. Его покореженный остов сотрясался, оставляя гадать, то ли мотор слишком слаб, то ли корпус износился. И на такой старой посудине отправляться в экспедицию? Да ее накроет первой же океанской волной!

– Не пароход, а загляденье! – разливался соловьем владелец развалины. – Кто скажет, что он вот уже сорок два года бороздит океан?

Разумеется, никто не сказал бы этого про пароходишко, который даже при беглой прикидке выглядел многими десятилетиями старше.

– Какой же дурак согласится вести его в открытое море? – не выдержал Джимми От-Уха-До-Уха.

– О-о, поведет его первоклассный моряк! – возразил Вагнер и, покачнувшись, ухватился за мундир капитана Вильсона. Слабая ткань не выдержала, и рукав роскошной униформы остался в руках у пьянчуги. Мистер Тео в очередной раз спас его от возмездия.

– Корабль нашей корпорации поведет моряк лучший из лучших… Умения и ловкости ему не занимать!

– Как же кличут этого умника и ловкача?

– Немытый… то есть Грязный Фред.

– Г-грязнуля Фред?! – Джимми даже стал заикаться.

– Он самый! Сегодня прибывает из Сан-Франциско на быстроходном судне, чтобы взять на себя командование.

– Какое же это судно прибывает сегодня из Сан-Франциско?

– Ваше… – пояснил Вагнер. – Ой! Пламенный морской привет! Я и не знал, что у тебя есть братья! Близнецы, наверное… Подумать только: пятеро и все одинаковые!

Мистер Тео и Джимми обернулись.

Позади стоял Капитан Грязнуля Фред во всем своем натуральном безобразии. И в одиночестве. Это Вагнеру с пьяных глаз померещилось, будто бы Капитанов пятеро. Впрочем, лишняя четверка головорезов в плавании не помешает.

Глава одиннадцатая.

Драматические события завертелись со скоростью урагана.

Мистер Тео недоумевал, отчего Джимми – отчаянно смелый парень, сильный, как буйвол, и хитрый, как целая стая лисиц, – испуганно попятился при виде какого-то невзрачного старикана. Его морщинистая кожа задубела под палящим солнцем и ветрами и, возможно, стала водонепроницаемой. Впрочем, последнее предположение проверить было нельзя, поскольку лица Капитана вода никогда не касалась.

Рваная черная рубаха с длинными рукавами и безразмерные штаны несомненно были теми же самыми, которые Грязнуля Фред носил десять лет назад. Но если бы даже вы не опознали его по одежде, то знаменитый жест, каким Капитан сдвигал со лба козырек фуражки или поддергивал к подмышкам огромные штаны, удобные, словно кресло в салоне какого-нибудь изысканного клуба, яснее ясного подтверждали, что перед вами тот самый Грязнуля Фред, живая легенда всех стран и континентов. Человек, за которым во всех барах Алжира, Целебеса или Бермудов закреплено постоянное место, которому досконально известны преимущества и мельчайшие недостатки любого из судов мира, который накоротке с владельцами пиратских притонов у берегов Желтого моря и с шаманами островных племен. Угрюмый, одинокий, вечный странник, душа которого покоится под плотным слоем пережитого в далекой молодости, точь-в-точь как днище корабля – под наслоениями водорослей и ракушек.

– Пошли, – кивнул он синебородому. – Пора перебираться с этой развалины на приличное судно.

– Сразу видно, когда человек разбирается в кораблях. Ясное дело, для знатока мое судно – приличное! Вот только власти велели дать ему название. А ты, Фред, обещал придумать что-нибудь подлинней да позаковыристей! – Господин Вагнер явно воспрял духом, и пропитой голос его сорвался на высокие, визгливые ноты. – Фред – настоящий джентльмен, с ним обо всем можно договориться! А я хочу, чтобы у моего корабля было длинное название, вроде как у этого: «Стенли, гони монету!».

– Будет, будет тебе длинное название, – покладисто кивнул Капитан.

Джимми не сводил с него глаз. Неужели Грязнуля Фред, по своему обыкновению, опять мутит воду?

– Почему нам было неизвестно, что вы находитесь на борту? – наконец решил он припереть хитреца к стенке.

– Да потому, сынок, что нынче нравы на борту переменились, – с грустью ответил тот, глядя в даль. – Прежде такого не было в заводе, чтобы первый офицер за всю дорогу от Сан-Франциско до Гонолулу ни разу не спустился в машинное отделение. Краги свои, вишь ты, машинным маслом перепачкать боялся!

Публично посрамленный Джимми готов был провалиться со стыда.

– Пошли отсюда, старина Фред! С этими разговаривать – даром время терять, – мрачно подвел итог беседе господин Вагнер и вдруг развеселился: – Ба, кого я вижу! Воришка Брюггер собственной персоной! Что новенького, старый шельмец?

И приветственно замахал руками главному картографу Гонолулу, доктору Джонсу Антихоупу, который явился на катере, чтобы повидаться с сэром Артуром Максвеллом. Почтенный ученый в полной оторопи выслушивал синебородого чудака, который со смехом предлагал ему вспомнить давнюю историю. Как славно повеселились они в свое время в Одессе, когда некоего доктора Джонса Антихоупа, почетного консула, вышибли из кафе «Шпильман» и накостыляли бильярдными киями за то, что он подглядывал в чужие карты.

– Ему, видишь ли, казалось мало, что он знает карты с рубашки! – давился хохотом Вагнер и шутливо грозил картографу пальцем: – Ишь, как вырядился! Впрочем, ты всегда любил выпендриться!

– Ну все, господин Вагнер! – не выдержал мистер Тео. – Чаша переполнилась!

– Да? Ну, тогда отлейте мне в стакан! Не хочешь выпить, Фред?… Чего вы толкаетесь? Вроде бы я никому дорогу не загораживаю…

Господин Вагнер засобирался, но тут увидел, что руки у него заняты. Попытался было сунуть тряпку в карман, однако рукав, оторванный от мундира капитана Вильсона, там не помещался.

– Пусть кто-нибудь… подожжет мою… шляпу на свечке… вернее, свечку на шляпе, – попросил он, оглядываясь по сторонам. – А если ваш трест «Пасифик Стандард Ойл Бродкастинг Оушен» надумает воссоединиться с корпорацией Вагнера, я к вашим услугам.

– Я напишу отцу, чтобы он представил эту идею на обсуждение общего собрания. А там посмотрим… – раздраженно сказал мистер Тео и на прощание протянул руку потенциальному деловому партнеру.

В ответ господин Вагнер бросился ему на шею и… уснул. Пришлось плеснуть на него водой из ведра.

– Цветочку моему это только на пользу, – с благодарностью заметил господин Вагнер, поправляя цветок в петлице. – Но прежде чем мы расстанемся, я хотел бы перемолвиться словом с вами наедине… Оп-ля!

Ухватив настырного посетителя под мышки, мистер Тео поддерживал его как большую тряпичную куклу.

– Говорите! Но даю вам не больше минуты.

– Значит, так… – приступил к изложению господин Вагнер и в знак того, что готов удалиться, натянул белые нитяные перчатки. – Самым серьезным образом предлагаю вам объединиться. И пусть ваш уважаемый папаша не выносит этот вопрос на всенародное обсуждение! Политика, знаете ли, для меня ни хлеб, ни вода… то бишь не водка… – Он поправил левую перчатку, поскольку из-за дырки та вздернулась аж до самого локтя. – Жаль, что на борту нет шнапса.

Господин Вагнер разразился оперной руладой.

– Если вам есть что сказать, говорите поживее!

– Поживее… – передразнил его Вагнер. – Экий вы прыткий!.. Словом, если вы так же быстры умом, то должны сообразить, что в слиянии наших корпораций ваш единственный шанс. Пропавшего ученого вам ни за что не найти, потому как тут ум требуется.

Тео пришел в ярость:

– Послушайте, любезнейший…

– Лестью меня не проймешь! – прервал его пьяный собеседник. – Здесь и впрямь требуются ум и смекалка. Вам его вовек не сыскать, потому что вы не мошенник. Зато я… такого отродясь свет не слыхал… – Вагнер расхохотался. – Я разработал сенсационную идею… ей-ей, клянусь!.. Но это секрет. Дайте-ка ушко!.. Фу ты, я не к тому… Просто хочу кое-что шепнуть вам на ушко. – Он сгреб пятерней ухо миллионера и чуть не оторвал напрочь, поскольку ухватился за него как за соломинку, чтобы не упасть. – Слушайте сюда!.. Тс-с… никому… Я этого Густава везу с собой. Он спрятан на борту моего судна. В сундуке! Ну, что скажете?

– Как это – спрятан?!

– Я со своим суденышком обнаружу его раньше, чем весь ваш тюремный сброд на большом теплоходе! Ведь надо, чтобы котелок варил. Ежели желаете объединиться, жду вас у себя в офисе при харчевне «Плакали ваши денежки!». Постарайтесь не прошляпить или, как поется в «Лоэнгрине»: «Думай, паяц, и смейся!..».

На этом конференция закончилась, и участники стали расходиться.

Господин Вагнер с улыбкой откланялся и на прощание шутливо погрозил пальцем сэру Артуру Максвеллу.

– Прохиндей, каких поискать! – одобрительно отозвался он вслух о руководителе экспедиции. – В Дакаре обчистил лавку своего зятя, после чего устроил поджог. Ну, будь здоров, старый разбойник!.. Чего вы толкаетесь? Здесь все, кому не лень, толкают меня…

Наконец Вагнер и Грязнуля Фред спустились в лодку. Синебородый зажег прикрепленную к шляпе свечу и запел арию про сердце красавицы, что склонно к измене. В полной уверенности, что исполняет арию из «Риголетто», пел он почему-то на мелодию «Янки дудль». Вместо лодки пытался ступить хотя бы одной ногой в море и был спасен лишь усилиями окружающих.

– Мистер Тео! – обратился Джимми к застывшему в растерянности миллионеру. – Теперь нам драка предстоит серьезная. Грязнуля Фред наверняка опять мутит воду. Что уж он там затевает – почем мне знать. А только добра от него не жди.

– Не совестно вам труса праздновать? Подумаешь, какой-то жалкий старикан!

– Ничуть не совестно. Признаюсь как на духу: боюсь его пуще огня. Это страшный тип! Лет пять назад в Александрии я в одиночку раскидал целую шайку бедуинов, но Фред… он же не человек, а сам дьявол.

По лицу Тео расплылась широкая улыбка.

– Напрасно смеетесь, почтенный сударь! – в сердцах воскликнул Джимми От-Уха-До-Уха, стараясь не выходить за рамки вежливости. – Как бы не пришлось вам потом раскаяться в оскорблении моего величества: ведь вы меня за круглого дурака держите.

– Если дело обернется по-вашему, можете рассчитывать на мое искреннее раскаяние. Но в данный момент мне и правда кажется, что вы дурью маетесь.

– Люди не раз высказывали обо мне похожее мнение, а потом им приходилось менять его.

– К сожалению, я отношусь к числу тех немногих оригиналов, которые стойко придерживаются своих взглядов. Правда, мне не случалось видеть обезглавленного пиратского вожака или корабль с говорящей человеческой головой, но я лишен предрассудков и старым оборванцем меня не запугать.

Лодка достигла берега, однако призрачный огонек свечи на шляпе господина Вагнера все еще был виден со «Стенли». Вот синебородый пьянчужка, пошатываясь, выбрался на твердую землю, рулады его гулко разносились над водой.

Полуслепой и полоумный Сигорский, который, облокотясь о поручень, дышал морским воздухом, язвительно пробурчал:

– Сам на ногах не стоит, а туда же, других критикует. Красавицы, видишь ли, в чувствах неустойчивы…

Глава двенадцатая.

По мере того как пассажиры океанского теплохода приближалась к берегу, до них все громче доносился искаженный мегафоном голос диктора.

«Внимание, внимание!.. Отсюда хорошо видна подплывающая к берегу шлюпка. В центре группы – мистер Линкольн в белой фуражке. Рядом с ним всемирно известный профессор, чья пышная седая шевелюра хорошо известна по фотографиям… Повторяю: всемирно известная седая шевелюра… Вношу дополнение: дамы и господа, точное время 10 часов 40 минут 25 секунд… В этот момент в гавань прибывает советник Уолт, который передаст экспедиции приветствие от лица мэра города… Внимание! Прослушайте экстренное сообщение для заинтересованных лиц! Приблизительно в центре площади утерян расшитый бисером ридикюль. Нашедшего просят оставить себе двести долларов, золотой портсигар и сам ридикюль, а записную книжку выбросить в море. Заранее благодарим!.. Прибывшие высаживаются на берег: мистер Линкольн, сэр Артур Максвелл и неизвестный молодой господин в бриджах и кожаных крагах. Их приветствует население Гавайев и репродуктор компании «Бродкастинг», позволяющий вести передачи с любого угла площади благодаря новейшей эбонитовой мембране мегафона Уотчерна. Даю справку: мегафон изысканной формы можно приобрести за семь долларов. Фирма гарантирует безукоризненное обслуживание… Путешественники приближаются, их встречают ликующие толпы»…

О да! Вот только с толпами что-то явно не в порядке.

Толпы собрались возле того причала, где пришвартовался «Стенли». Среди встречающих представитель мэра и первые лица города.

Но толпам и дела нет до знаменитых путешественников. Все собравшиеся, словно в обиде, отвернулись от них. И посланец мэра тоже! А диктор знай твердит свое: «Взгляды всех присутствующих обращены к ним…» При этом сам он тоже уставился в другую сторону!

В чем же дело?

– Господа, я к вашим услугам! – слышит Тео и, обернувшись, нос к носу сталкивается с господином Вагнером. Тот явно заправился новой порцией спиртного, так что даже глаза у него пошли враскос, и, стукнувшись лбом о ствол дерева, он валится на землю, откуда и завершает свою тираду:

– Считайте, что вам повезло! Я из тех, кто не останавливается перед преградами.

– Весьма похвально, но я в помощи не нуждаюсь.

– Тем не менее я протягиваю вам руку помощи… Хотя мне самому что-то никто не торопится протянуть руку. По-вашему, я так и должен валяться на земле?… Благодарю, благодарю!

– Куда они все уставились? На какое невиданное чудо?

– На мое судно. На мое! – И судовладелец с такой силой ударил себя в грудь, что мигом снова завалился на бок. – Я разорен! Этот пьяный олух Грязнуля Фред сразил меня наповал!

В этот момент полицейскому, пробиравшемуся сквозь толпу, удалось проложить себе коридор, и глазам мистера Тео предстало новоявленное чудо.

Еще немного, и он тоже от изумления не удержался бы на ногах. Подобных случаев еще не знала история мореходства!

Во всю длину свежепросмоленного корпуса суденышка сверкала намалеванная аршинными буквами белая надпись: «ЧТО НОВЕНЬКОГО, ГОСПОДИН ВАГНЕР?».

Такое название дал старой посудине Грязнуля Фред!

От хохота мистера Тео вздрагивали прохожие.

– Неужели вы отправитесь в плавание на судне с таким названием? – поинтересовался он.

– Придется оставить как есть! – возмущенно взревел президент корпорации «Вагнер». – Нельзя же переименовывать судно только потому, что его название тебе не нравится! К тому же оно официально внесено в регистр. И теперь это железное корыто будет носить имя, с которым мой отец честно дожил до седин.

– А вы честно дожили до посинения, – с невинным видом добавил Джимми.

После этого разговора они прислонили господина Вагнера к стенке и отправились на почту телеграфировать секретарю Торну. Текст телеграммы звучал следующим образом:

«Не предавайте огласке факт сообщения мне о прибытии супруги (или вдовы) Густава Барра. Послезавтра выходим в плавание, как бы не зная об этом обстоятельстве. Очень важно: отставшего от экспедиции субъекта снабдить всем необходимым и отправить вдогонку. Желательно самолетом – тогда он завтра же присоединится к нам. Тео».

Затем, во время прогулки по набережной, миллионер поделился с Джимми ужасной новостью и тем самым облегчил душу. Телеграмму он отправил просто так, для перестраховки. На положительный результат надежды нет, поскольку из слов Вагнера он понял, что Густава Барра держат пленником на этой ржавой жестянке с кошмарным названием!

Джимми тоже пришел в ужас. Что ни говорите, а ведь первопричина несчастий – он!

– Беда в том, – продолжил мистер Тео унылым тоном, но тем не менее приглядываясь к встречным красоткам, – что фортуна от нас отвернулась. С самого начала все не заладилось. Телеграмму я все же отправил, поскольку бредни пьянчужки Вагнера необязательно принимать за чистую монету. Но, к сожалению, не исключено, что Барра действительно заманили и похитили, или же он по своей доброй воле переметнулся к нашим конкурентам.

– Чего бы вам не потолковать с Синей Бородой?

– Вы спятили?! Одно дело – легкая подтасовка фактов, и совсем другое – сговор с профессиональными аферистами!

– Нет так нет, ладно! Есть у меня одна мыслишка…

– Что вы задумали?

– Положитесь на меня.

Тем временем они приблизились к судну конкурентов, корпус которого украшала гигантская надпись: «ЧТО НОВЕНЬКОГО, ГОСПОДИН ВАГНЕР?».

И в этот момент на палубе появилась какая-то молодая особа женского пола и крайне строгого, неприступного вида. Облокотясь о поручень, она задумчиво уставилась на воду. Мистер Тео и Джимми недоуменно переглянулись. Блеснула вспышка: ошивающийся на набережной репортер запечатлел их на фоне суденышка.

– Сенсационная идея газетной редакции – снарядить в экспедицию такую старую калошу! – заметил репортер. – Вот это, я понимаю, юмор!

– А кто эта дама на борту?

– Не знаю. Но поскольку корабль наняла редакция «Пикчерз Пост», полагаю, что это А. Винтер.

Очередной удар грома средь ясного неба!

– Так А. Винтер… женщина?!

– Разве вы не знали? Ее полное имя – Анна Винтер.

Не решаясь взглянуть друг на друга, молодые люди молча зашагали по набережной. Подумать только: они смертным боем били безвинного человека за Ганнибала, лапшу и рожок для обуви! Но кто же этот человек? Где он и куда исчез?

– Позвольте мне побыть одному, мистер От-Уха-До-Уха! Если я хоть на секунду не выброшу из головы все мысли об экспедиции, у меня окончательно ум за разум зайдет.

Знал бы мистер Тео, что это всего лишь забавная, безобидная завязка дальнейших катастрофических событий!

Глава тринадцатая.

Маяк и харчевня «Плакали ваши денежки!», любимое пристанище кучки оригиналов Гонолулу, были местом единственным в своем роде. На ближайшем рифе когда-то стоял маяк, но много лет назад, когда риф стал оседать и уходить под воду, его упразднили. Тодор по прозвищу Пароходный Гудок открыл здесь харчевню для одиноких бандитов прежнего, консервативного склада, которые новых веяний не одобряли. Нынешние матросские нравы, вооруженный разбой, фильмы с пальбой-стрельбой и взрывами, полеты в космос, новомодная мебель, потребительские замашки, обязательные прививки против всех мыслимых и немыслимых болезней – все это было не для них. Посетители харчевни жевали бетель, а владелец, Тодор Пароходный Гудок, в свое время служил на пиратских судах. Вернее, только на них он и служил.

К рифу, одиноко торчавшему из воды, надо было как-то подобраться. Лодок для этой цели хватало.

Тех, кто доплыл до рифа, встречала кромешная тьма маяка с гирляндами летучих мышей, компанию которым составляли змеи и скорпионы. Посетители недовольны? Ладно, пригласим санитарную службу для основательной уборки помещения. Кстати, жалуются далеко не все, некоторым удается взобраться по лестнице на самый верх и при этом остаться в живых. Правда, тут требуется немалая сноровка, поскольку в стенах зияют провалы и проломы, в лестнице не хватает ступенек, а электрическое освещение завсегдатаи считают блажью. Можно воспользоваться «лифтом», для этого только и требуется, что дернуть за веревку. Конечно, если за вами числятся хоть какие-то грешки, то на голову вам может обрушиться корзина кирпичей, зато, если совесть чиста, дружки спустят ящик и за тридцать центов доставят наверх в наилучшем виде. Решат потом, что этого все же не стоило делать, беда поправима: сбросят вниз, да и вся недолга.

Джимми взлетел наверх, перескакивая через две ступеньки. Слегка запыхавшись, вошел в затянутое паутиной верхнее помещение маяка, где гнездились совы. Владелец сего великолепия, старик Тодор Пароходный Гудок, дремал, прикрыв глаза покрасневшими, воспаленными веками. Со своим крючковатым крупным носом, белым, как мел лицом затворника, он вполне мог сойти за хищную ночную птицу, которую начали ощипывать с головы.

Джимми От-Уха-До-Уха хорошо знал здешние порядки. Швырнул фуражку на гвоздь и молча уселся.

Приветствиями здесь пренебрегали, как излишними формальностями, точно так же отметая гигиену, психоанализ, радиоактивность и всяческие проявления неврастении.

– Мне нужен господин Вагнер, – сказал он Тодору.

– Других пожеланий не будет? – осведомился хозяин харчевни.

Одинокий посетитель, разместившийся в одной из оконных ниш, напевал себе под нос тихим, монотонным голосом. Это был уже известный читателю Молчун Другич (он же Восьмиэтажный). До разговоров он не опускался, а вот петь любил. Противным писклявым голосом гундел одну и ту же нескончаемую мелодию, словно творение некоего безумного композитора, подверженного амоку. Развлекаться Другич предпочитал вдвоем – на пару с Мелани, своей стремянкой.

– Эй, Другич! У меня к тебе деловое предложение.

– Валяй.

– Надо бы кое-что разведать. Может, и кулаками помахать.

– Мне без разницы.

– Где тебя найти?

– На угольном складе.

Другич продолжил прерванное пение, склонив голову к шестой ступеньке Мелани, что означало очень высокую степень опьянения.

Джимми опрокинул стаканчик спиртного и, слегка расслабясь, не без удовольствия вдохнул в себя затхлый воздух – смесь керосиновой вони, опиума и плесени, покрывавшей волглые стены.

Вдруг под сводами лестницы раздался невообразимый шум, как будто в заведение рвалась вдребезги пьяная компания. Ругань, бессвязные крики, грохот падающих камней и кусков штукатурки… А заявился-то всего лишь один Вагнер. Что, по мнению Тодора Пароходный Гудок, не меньшее чудо наших дней, нежели телевидение, эксгибиционизм, витамин А и прочие последствия плановой экономики.

Дело в том, что господин Вагнер никогда не пользовался подъемником. Пьяный, с трудом держась на ногах, зато распевая во всю глотку, однажды он сверзился в пролом на лестнице, но при падении успел зацепиться за перекладину. Целых полчаса он в подвешенном состоянии взывал о помощи, пока кто-то не вызволил его, не признав в темноте.

Впоследствии спасатель раскаялся в содеянном, но было уже поздно.

Господин Вагнер даже после столь опасного происшествия предпочитал карабкаться в харчевню на своих двоих, и все обходилось без инцидентов. Ему и в голову не приходило запалить прикрепленную к шляпе свечу: подобное пижонство здесь не поощрялось, так же как увлечение танго, графология, расщепление атома и прочие вредные порождения человеческого интеллекта.

Предельно высокий градус опьянения не помешал господину Вагнеру украсить петлицу свежайшей гарденией.

– Приветствую вас, друзья мои! – огласил своды его ликующий вопль. – Что новенького?… С тобой мы уже встречались, – махнул он рукой в сторону Джимми От-Уха-До-Уха. – Ты ведь зубодер из Алеппо! – И едва устоял на ногах, размашистым жестом указывая присутствующим на чудака, который, одиноко сидя в углу, мурлыкал песенку. – Да никак это Другич? Привет, старина! Здорово ты тогда мне врезал промеж глаз!

– Давай потолкуем о делах! – предложил Джимми.

– Давай, – согласился господин Вагнер. – Только пройдем ко мне в офис. Здесь спокойно поговорить не дадут!

В кладовку для инструментов вела деревянная лесенка. Тут, под самой крышей, когда-то хранились буйки и флаг, который вывешивали в случае приближающегося шторма, а теперь, судя по всему, этот закуток обжили крысы.

– Я по поводу сделки, – начал Джимми.

– Можем заключить, – кивнул господин Вагнер, оглаживая свою синюю бороду. – Все двенадцать штук краденого полотна у Пинкертона – это мой приятель барыга, – но если желаешь, уступлю тебе задешево.

– Я по другому поводу. Меня послал Миллионер. Воссоединяться с тобой он не хочет, зато готов купить у тебя этого путешественника.

– Ишь, разбежались! – не без язвительности заметил Вагнер. – Эй, Тодор, друг ты мой ненаглядный! Поднес бы стаканчик-другой, а то я уже успел просохнуть… – И вновь обратился к Джимми: – Значит, хочешь заключить сделку, Другич? Да, кстати, а где же твоя Мелани? Может быть… – Воспоминание о жестокой реакции Другича в прошлый раз заставило Вагнера умолкнуть, однако фразу надо было закончить, и он добавил: – Как поется в «Травиате», «Быть иль не быть, вот в чем вопрос!».

Господин Вагнер даже пропел одну из коронных арий «Травиаты», правда, почему-то на мотив модного американского шлягера. Но поскольку в трезвом виде голоса ему не хватало, он решил обслужить себя самолично и в спешке загремел с деревянной лесенки вниз. Вернулся с довольной ухмылкой и счел, что приспела пора натянуть нитяные перчатки.

– Итак, друг мой Стровачек, будем считать сделку состоявшейся. Все двенадцать штук полотна, которые сейчас у Пинкертона, уступаю тебе. Причем задешево!

– Полотно твое мне и даром не нужно. Зато пропавшего ученого куплю, если это действительно он.

– Готов предъявить доказательства. На, держи!

И Вагнер извлек из внутреннего кармана пиджака целый ворох увядших цветов и переложил в карман штанов. При этом захватил кончик ремня Джимми. Молодой человек рванулся, высвобождая ремень, однако веревка, которая заменяла господину Вагнеру пояс, во время этой возни лопнула, и брюки плавно съехали вниз.

– Вот так катавасия! – весело воскликнул сей неунывающий господин, которому теперь пришлось поддерживать штаны обеими руками. – Шуруй сам, – предложил он. – Во внутреннем кармане. Только не раздави птичье гнездо!

Джимми осторожно запустил руку в карман и рядом с двумя пушистыми комочками и связкой отмычек нащупал какую-то бумагу.

– Она самая, – кивнул Вагнер, которого штаны – как арестанта в тюрьме – лишали свободы действий.

Развернув бумагу, Джимми зачитал вслух:

«Вот что, Вагнер! Готов подождать до вечера, но если и тогда не отдашь мою долю, – порву твою поганую пасть и размозжу твою вшивую башку. Зря трепаться не люблю, рекомендую помнить об этом! Гуго Висельник».

– Ба, да это же рекомендательное письмо! Ну-ка, подержи мои штаны… Спасибо. Поищу сам, так вернее будет. Это не то… Опять не то… Вот, нашел!.. Что же ты не держишь штаны?!

Джимми изучил доказательство и вынужден был признать, что и вправду не стоило беспокоить телеграммой секретаря Торна. Вагнер не соврал, и подтверждением тому служила золотая медаль с надписью: «ГУСТАВУ БАРРУ ОТ ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ ГОЛЬФСТРИМА».

– Ты ручаешься, что медалька не поддельная?

– Эта? – Вагнер расхохотался. – Такая же настоящая, как мой золотой зуб! – И он продемонстрировал свой раскрытый рот, где золотых зубов вообще не было.

– Даю пять сотенных! – расщедрился Джимми.

Ответом ему явился демонический хохот, похожий на вой голодной гиены.

– Ха-ха-ха! За первоклассного профессора, который в свои сорок семь лет успел окончить гимназию, открыть морское течение и научиться писать сразу двумя самописками! Да лучше я его собственными руками на части порву, чем отдам тебе задарма!

– Дороже пятисот он не стоит!

– Как у тебя только язык поворачивается говорить такое! Ухвачусь за штаны, а то как бы не упасть!.. Да ему цены нет, ученому этому! Книжки сочиняет – не оторвешься. Фокусы показывает – заглядишься! Сутками сидеть в тесном сундуке и при этом оставаться почти живым!

– Дарю его тебе, с сундуком вместе!

Джимми развернулся и стал спускаться по деревянной лесенке. В питейном зале он увидел Щедрого Ротшильда. Ну, погоди, ужо дойдут и до тебя руки!.. Капитан обоих рангов метнул в обидчика мрачный взгляд.

– Эй, Джимми! Обожди-ка!

Джимми обернулся. Эх, жаль нет при нем рабочего халата!..

– Чего надо?

– У меня к тебе деловое предложение. И если ты не передумал, я готов перейти в твою команду. На «Вагнере» нипочем не выйду в море!

Что же это за судно за такое, если даже Щедрый Ротшильд плавать на нем отказывается? Но вникать в чужие личные дела Джимми не стал.

– Надо совершить нападение на женщину.

– Это не по моей части.

– Она сама за это заплатит. Ей надо познакомиться с одним типом, а это удачный предлог: подстеречь его на улице, при нем понарошку наброситься на дамочку, а когда он кинется ей на выручку, мы сделаем ноги. Дамочка обещала отвалить сотню!

– Почему нас должно быть двое?

– Мадам опасается, что с одним нападающим клиент управится.

Хм… любопытная история. Джимми согласился, и напарники отправились на дело.

Четверть часа спустя они свернули в один из переулков в центре города. В крупных гаванях такое на каждом шагу встречается: один поворот – и яркие огни центральных улиц враз исчезают, уступая место городским кварталам столетней давности.

Подельники затаились в темной подворотне. Час был поздний, прохожие попадались редко.

– Когда «Вагнер» выходит в плавание?

Теперь уже судно называли сокращенно, по имени владельца.

– Завтра. Но этот дьявол…

Ротшильд прикусил язык. Что-то с этой посудиной неладное. Надо бы разобраться.

Подкатил автомобиль и остановился на углу. Оттуда вышла нарядно одетая женщина в сопровождении худощавого молодого человека. Парочка направилась прямо к ним.

– Это мой приятель, – представил своего спутника Щедрый Ротшильд.

– А я прихватила с собой этого господина – вы можете целиком на него положиться, – чтобы у вас был повод напасть вдвоем. Мы выследили нашего незнакомца. Он направляется сюда и с минуты на минуту свернет в переулок. Разыграйте сцену так, чтобы выглядело убедительно.

– Мы не привыкли работать тяп-ляп, – заверил ее Ротшильд.

Парочка направилась прочь, и операция началась. Во мраке переулка мужчины, ради которого затевался спектакль, пока что было не разглядеть, однако шаги его уже слышались. Пора! Щедрый Ротшильд двинулся из подворотни, Джимми – за ним.

В два счета они настигли молодую парочку. Ротшильд внезапно выхватил у женщины ридикюль и профессиональным движением вывернул ей руку.

Отчаянный женский крик, топот ног!.. Одинокий господин, как выражаются рыбаки, заглотил наживку. Спутник дамы обернулся, взял Джимми за горло и для вида врезал ему одну-две оплеухи. Из себя щуплый, а сила в руках есть! Джимми тоже не остался в долгу и шваркнул его о мусорный ящик. Под тяжестью тела тот сломался, и молодой человек потонул в дощатых обломках и куче мусора. Джимми бросился наутек, но с головы у него слетела фуражка.

На редкость некстати!

Запечатленное на эмблеме пророчество, согласно которому от несчастных случаев никто не застрахован, сбылось. Будучи щеголем, наш герой просто не мог оставить на помойке столь элегантную деталь гардероба. Он вернулся, поднял фуражку, и… в этот момент его настиг незнакомец, за которым они охотились.

Удар, еще удар! И ты получай в ответ! Попробовали бы вы драться в кромешной тьме! Да и противник достойный попался. Но вот Джимми удалось достать его точно нацеленным хуком, и «неизвестный господин, получив нокаут, растянулся во весь рост на булыжной мостовой.

Уф! Однако же пришлось повозиться!

– Идиот! – обрушился на Джимми тощий молодой человек, выбираясь из-под груды обломков. – Кто вас просил выводить его из игры?

– В драке на такие пустяки не обращаешь внимания!

Дамочка недолго думая опустилась на колени прямо в уличную грязь. Вспыхнул огонек зажигалки.

Джимми От-Уха-До-Уха увидел лицо лежащего на земле человека, и реальность случившегося предстала перед ним во всей своей жуткой неприглядности.

Субъект, мастерским ударом отправленный в нокаут, – не кто иной, как его собственный хозяин, глава экспедиции мистер Теобальд Линкольн!

Глава четырнадцатая.

Тео пришел в себя на диване, в вестибюле гостиницы, где он жил.

– Вам лучше? – поинтересовалась сидевшая рядом с ним молодая дама.

– Да… – тупо проговорил миллионер. В голове у него гудело, но кости вроде бы были целы.

– Не знаю, как вас благодарить…

– Помилуйте, совершенно не за что! А где ваш спутник? – поспешно перевел разговор Тео, вспомнив худощавого молодого человека, погребенного под обломками мусорного ящика.

– Он… это… как его… в санатории! Кстати, меня зовут Лилиан Хиллер.

Тео присмотрелся к ней повнимательнее. Ух ты, ну и красотка!

– А я Теобальд Линкольн.

Округлившиеся глаза Лилиан Хиллер выразили искреннее удивление.

– Великий первопроходец?

– Что-что? – вскинулся мистер Тео.

– Ведь это вы намерены отправиться на поиски Густава Барра? – пылко продолжала юная дама. – О-о, как я вами восхищаюсь!

– Вы насмехаетесь надо мной, мисс Хиллер, а я этого не люблю. Вам хорошо известно, что мои поступки далеки от героического подвига, ведь речь идет всего лишь о приятном путешествии с некоторыми элементами блефа.

– Любопытно… – протянула Лилиан не без разочарования. Ее восторженный пыл явно угас. – Мне казалось, вы этакий честолюбивый простофиля.

– С чего вы это взяли? – опешил Тео.

– Сама не знаю. Просто так подумала.

Чуть поодаль некий господин в фуражке с эмблемой спасателя и в роскошных кожаных крагах взволнованно допытывался у портье, вернулся ли домой мистер Линкольн.

– Хелло! – окликнул его миллионер, не подозревая, что именно безжалостный удар первого офицера свалил его наповал. Но Джимми От-Уха-До-Уха скосил глаза в сторону, словно не замечая мистера Тео, и, прихрамывая, удалился. Не иначе как где-то ушиб ногу.

При виде своего наемника Лилиан побледнела.

– Кто этот человек? – боязливо поинтересовалась она. – Вы его знаете?

– Еще бы не знать! Ведь он первый офицер на борту «Стенли отдыхает!». Что с вами?

– Здесь душно. Ничего страшного!

– Джимми От-Уха-До-Уха на редкость славный и забавный парень. По нему и не видно, какой он сильный, не правда ли?

– Видно, – сказала мисс Лилиан, поглядывая на подбитый глаз молодого человека. Значит, вот кто он такой, этот криминальный тип, к услугам которого она случайно прибегла! Открытие неприятно поразило красотку и несколько нарушило ее планы. – Не пройти ли нам в бар? Хотелось бы выпить шампанского!

Шампанское, музыка под сурдинку… Оркестр играет томное танго. «О-о, хоть бы раз попасть мне на Гавайи»… – в сладострастной тоске млеет толстяк барабанщик, будто находится где-то на другом краю света. Тео чувствует, что новая знакомая кажется ему гораздо привлекательнее, чем в свое время Шарлотта Дюзан. Да и у Лилиан заблестели глаза. И во взгляде ее странным образом читается: «А я представляла себе вас совсем другим!».

– Нет ли у вас желания совершить путешествие на «Стенли»? В качестве почетного гостя экспедиции.

– Нет, к сожалению… – с грустью отвечала молодая женщина. – Если бы ваше приглашение прозвучало вчер…

Мягкий, вкрадчивый голос толстяка льется из микрофона:

В любовь, как в омут, канув безвозвратно, Тебе свое я сердце шлю – не отсылай обратно. Под сенью южной ночи к тебе приду, Свиданья страстного я с нетерпеньем жду!

Теперь звучит лишь приглушенное соло трубы, меркнет под потолком бордовый свет; шелестят платья, отбивают ритм каблуки…

– Что же изменилось со вчерашнего дня? – спрашивает Тео.

– Не знаю, как выразить. Однако путешествовать на «Стенли» я, к сожалению, не могу.

«Не хватало еще, чтобы первый офицер узнал меня и раззвонил, что это я подстроила нападение», – подумала Лилиан.

Затем молодые люди отправились на прогулку в райские места – если верить текстам танго. Их поджидала волшебная гавайская ночь. Нет, все же не зря понаписано столько стихов, сыграно множество джазовых мелодий, спето бессчетное количество знойных песен об экзотических красотах островов. Глаз не оторвешь от зрелища пухлой луны – ослепительно яркая, раскаленная, как сковородка, того и гляди заскворчит. То здесь, то там зашуршат листья пальм, и оттуда выглядывают любопытные обезьяны… В небо словно выпустили ракету, и огоньки ее, рассыпавшись в момент взрыва, застыли недвижно…

– Жаль, что мы не встретились вчера! – вздыхает мисс.

– Что же случилось вчера? – спросил Тео и взял ее за руку. – Уж не влюбились ли вы в кого-нибудь?

– К сожалению, да… – с грустью отвечает она.

Тео чувствует себя глубоко несчастным, хотя Лилиан имела в виду, что влюбилась в него.

Подобное возможно только на Гавайях, в сиянье летней ночи, когда лунные блики подрагивают серебром на кронах деревьев, а птичка распевает слащавую дурацкую песенку вроде этой: «Свиданья страстного я с нетерпеньем жду!..».

Что за идиотские тексты!..

Но как бы ни фыркали снобы, а в этом что-то есть. Какие-то струны души задеваются!

Глава пятнадцатая.

ВЫШИБАЛЫ МОЗГОВ.

ВЫШИБАЕМ МОЗГИ ОПТОМ И В РОЗНИЦУ!

У РОЯЛЯ ГИТАРИСТКА ОФЕЛИЯ ПЕПИТА.

Форма, безусловно, красит человека, и фуражка с эмблемой спасателей первому офицеру явно к лицу, но чего стоило бы все это великолепие без притона «Вышибалы мозгов»! Этого не понять заурядным людям, которые, попав в этот порт мирового значения, проводят время в ресторанных залах величиной со спортивный стадион – впору раскатывать там на велосипедах – и еду им подвозят на сервировочных столиках, похожих на инвалидные кресла, и неслучайно: пищей этой только больных кормить.

То ли дело в «Вышибалах»!.. Простые дощатые столы, чуть обопрешься на них локтями, кренятся, что суда в бурю. У рояля, точнее пианино, действительно стоит Офелия Пепита собственной персоной, и не поймите так, будто бы она простаивает без дела, нет-нет! Без пианино здесь никак не обойтись, поскольку портовая братия музыку очень даже уважает. Офелия время от времени подкручивает винт с боковой стороны электроинструмента, после чего несколько секунд звучит приглушенная ругань – артистка высказывает свое мнение по поводу упрямого механизма.

При третьем или четвертом повороте винта пианино, икнув на манер продравшего глаза пьяницы, начинает издавать музыкальные звуки. Чаще других исполняется шлягер, первые фразы которого звучат так: «Ты приходишь ко мне во сне, едва спустится ночь над тюрягой…» Затем артистка, приняв картинную позу, подыгрывает себе на гитаре и напевает. Надо ли говорить, что голос у нее альтового звучания, а причина художественной хрипотцы всем понятна.

Когда завод в пианино кончается, Офелия вновь пытается возродить инструмент к жизни, подбадривая его крепким словцом.

Скажите, ну разве это не трогательно? А испещренные надписями стены – народный эпос, да и только! «Ты, дурья башка, брось эти фокусы! Я-то заявился, как штык, а тебя где черти носят?! Не отдашь мою долю – моргалы выколю!».

Судя по всему, деловые партнеры попросту разминулись, так как ответная приписка гласит: «Не гоношись! Твоя доля у Шпильмана!».

Здесь выясняют не только деловые, но и личные отношения. Ревнивцы попадаются, что твой Отелло.

«К моей милашке чтоб близко не подходил! Вернусь из плаванья, – на берег с гарпуном сойду. Гулять так гулять!».

Можно увидеть и карикатуры, рисунки вольного стиля с соответствующими текстами неформального характера. А также философские сентенции пьянчуг. Например, такие: «Пей и помни, что пьянство является смягчающим вину обстоятельством!», или «Пьяный не может свидетельствовать чистую правду. Следовательно, в вине не истина, а ложь!».

А вот опус некоего небесталанного, но спившегося поэта:

Застольная прожигателей жизни.

Автор: Аладар Шикспир.

Что пропито сегодня, то завтра не пропьешь. Не изменяй привычкам, иначе пропадешь. Последний грош на стойку! Вино, теки рекой! Сперва пьем за здоровье, потом – за упокой. Смотри, братва, как пчелка, собирает шустро мед, Но денежки на полку трудяга не кладет. Пусть денег ни шиша, зато жизнь хороша, Когда поет душа!

Посвящение.

Кто деньги пропивает, в трудах тот пребывает: Хлопочет, суетится, чтоб деньги раздобыть. А трезвых лень снедает, Без меры оглупляет, вгоняет в нищету!

Сюда и рванул со всех ног Джимми От-Уха-До-Уха, и вообще, сюда стремился каждый, кто хоть в какой-то степени придерживался пагубных привычек, свойственных этикету низов общества.

– Ба, смотрите, кто к нам пожаловал! – воскликнул хозяин заведения Мартин, мулат с квадратным черепом. – Офелия, покрути туш на своей шарманке!

В ответ последовала дробная россыпь ругательств.

– Общий привет! – Джимми сделал широкий жест рукой.

Знай он, какой коварный взбрык судьбы подстерегает его здесь, то сбежал бы без оглядки.

– Артистка сегодня ужинает с первым офицером! – распорядился Джимми, упоминая о себе в третьем лице. И тем самым бросил вызов судьбе.

Офелия Пепита была особой довольно смазливой. Вот разве что носик у нее был слишком вздернутый, но кто сказал, что это недостаток? Она курила сигары, получившие название от живописного штата Вирджиния; зажечь их удавалось, лишь изведя полкоробка спичек, а раскурить – после нескольких энергичных затяжек. Пристрастие к этому типу сигар музыкантша сохранила с той поры, когда ей выпало на долю нести нелегкую службу алкоголика второго ранга при капитане Бриджесе на грузовом судне «Шик-блеск».

– Вы мне очень напоминаете капитана Бриджеса, почтеннейший мистер От-Уха-До-Уха! – расплылась в улыбке примадонна. – Вот уже два года, как он, бедняжка, пал жертвой судебной ошибки, а я все еще храню ему верность. Спросите кого угодно, любой подтвердит! Недели не прошло, как я врезала Висельнику Хуго по башке гитарой за то, что он посмел меня поцеловать.

– Тяжелый он, этот ваш инструмент? – деловито осведомился Джимми и, взяв в руки гитару, примерился к ней.

Однако до рукопашной дело не дошло. Джимми без труда затмил капитана Бриджеса. И когда он левой рукой привлек к себе артистку (а в правой на всякий случай зажал дубинку со свинцовой прокладкой), Офелия Пепита с целомудренной покорностью прошептала ему:

– Не думайте, будто я из податливых. Терплю ваши вольности только потому, что вы мне нравитесь.

Тут в харчевню ввалилась шумная ватага матросов с судна «Что новенького, господин Вагнер?». Среди них были уже знакомые нам Вихлястый Скелет, Колючка Ванек и Доктор, а также некий рыжеволосый молодой человек (уже третий по счету на страницах этой истории), известный в портовых кругах под кличкой Медный Граф.

Парень был красив собой, и даже рыжина его не портила. Одевался он в испанском стиле, поэтому его принимали то за грека, то за англичанина. Некоторые, правда, утверждали, что он действительно испанец, а не просто выдает себя за такового. На «Господине Вагнере» он служил первым офицером.

Моряки пребывали в возбуждении и дорогой явно ссорились.

– Говори что хочешь, а мы на борт ни ногой! – свистящим шепотом доказывал что-то Медному Графу астматик Петерс.

– Грязнуля Фред правду сказал, – вмешался Вихлястый Скелет. – А уж если Фред говорит правду, это само по себе серьезный повод для беспокойства.

– Per Dios! Какую чушь вы несете, суеверные идиоты! – обрушился на них Медный Граф.

– А по-моему, – сказал Доктор, опрокинув стаканчик, – парни правы.

– После того как всплыли некоторые обстоятельства, мне тоже расхотелось путешествовать, – заявил худющий, как скелет, и ростом под два метра Чарли Ясный Месяц. – На таком судне, знаете ли…

– Попридержи язык! – перебил его Медный Граф и взглянул на Джимми От-Уха-До-Уха.

Тот сразу же поднялся.

– Пардон! – учтиво отодвинул он Офелию и сделал шаг вперед. – Похоже, тут кто-то мною недоволен?

Воцарилась напряженная тишина, какая бывает в преддверии серьезных схваток.

– Не вздумайте драться! – вмешался Вихлястый Скелет, переводя взгляд с одного на другого поверх круглых очков в проволочной оправе, – ни дать ни взять старый мудрый филин. – Джимми сейчас нам нужен.

– Ну и подряжайтесь к нему! – насмешливо парировал Медный Граф. – Радуйся, Джимми, великолепное пополнение прибыло! Уступаю задаром!

– Не смей разговаривать так, будто все кругом дураки, а один ты умный! – в сердцах стукнул кулаком по стойке Филипп Язык-Без-Костей. – Фред говорил, да мы и сами видели…

– Заткнись!

Снова все прикусили языки и уставились на Джимми.

Здесь какая-то тайна, не иначе! Еще при разговоре с Ротшильдом он почуял неладное. И вот сейчас – чуть что смолкают и пялятся на него, как баран на новые ворота. Надо будет потрясти этого Медного Графа – может, расколется.

– Нечего переливать из пустого в порожнее, – заговорил наконец Вихлястый Скелет, он же Требич, который был явно чем-то напуган. – Чарли и Доктор как хотят, а я перехожу к Джимми!

– Я тоже, пожалуй, подамся на корабль к Линкольну, – поддержал его Колючка Ванек.

Внезапно все голоса смолкли. На пороге появился Капитан! Даже Медный Граф поперхнулся своим язвительным, нервным смешком. Что ни говори, а, покуда жив, Грязнуля Фред для всех остается Капитаном! По-другому и быть не может.

– Налей-ка мне водички с сиропом, Мартин! – сказал Фред и сел, ни на кого не глядя.

– Я слышал, последнее время тебя одолевают какие-то странные предчувствия, – начал Мартин, ставя стакан на стол с закрытыми глазами: эта история с малиновым сиропом у всех уже в печенках сидела.

– Неможется вам, что ли? – осторожно поинтересовался Джимми.

Капитан набил трубку и закурил.

– Присаживайся, Джимми, – помолчав, предложил Капитан. – Да и вы тоже слушайте.

Присутствующие подтянулись поближе. Святые небеса, что он опять затевает, этот дьявол в человеческом облике?

– Знаю, что за глаза вы подсмеиваетесь надо мной. Это ваше дело. Но факт, что со стариной Фредом творится неладное.

Со смехом и шутками подоспела компания матросов со «Стенли». Они тоже присоединились к остальным.

Тщеславию Джимми От-Уха-До-Уха льстило, что этот старик, который в авторитете у всей портовой братии мира, выделяет его из прочих и даже пригласил к своему столику.

Грязнуля Фред задумчиво разглядывал колечки дыма, взбалтывал отвратительное красное пойло в стакане…

– Выслушай меня, Джимми, и вы, парни, тоже! Недолго мне осталось морскую воду мутить. Вам и без меня хорошо известно: кто всю жизнь на морях-океанах провел, тот загодя свою смерть чует. С вами, наверное, тоже так бывало: ясный, погожий день, на воде не то что волны, даже ряби, и той нету, все тихо-мирно… Ан, нет! Боцман со штурманом вдрызг разругались, снасти запутались, хоть обрубай, сколько рому ни пей, не берет, да и только, никак не окосеешь… покуда наконец кто-нибудь из матросов не обронит: «Ох, не к добру все это!» А к ночи и впрямь губительный шторм налетит, или в грузовом трюме от жара спрессованная угольная пыль загорится. Хорошо, если хоть кому-то из команды удастся на шлюпке до берега добраться.

Грязнуля Фред выдержал паузу. Смел со стола табачные крошки в ладонь.

К столпившимся вокруг Фреда матросам подошли Мартин и Офелия Пепита. В тяжелой, давящей тишине слышались лишь жужжание москитов и сдерживаемое дыхание испуганных моряков.

– Плесни джина! – не выдержал наконец Рыжий Васич.

– Постой, Мартин! А вы садитесь, ребята! Сегодня я плачу за выпивку! – торжественно заявил Капитан.

Присутствующие побледнели и переглянулись.

Слухи о невероятном событии еще долгие месяцы спустя передавались из уст в уста. Те, кто не видел этой сцены, отказывались верить услышанному, но факт остается фактом: впервые в жизни Грязнуля Фред выставил матросам выпивку! Не исключено, что он и вправду болен, возможно, даже при смерти, но что старик не в своем уме – это уж вне всякого сомнения.

– С чего это ты так расщедрился? – сочувственно поинтересовался Рыжий Васич.

Грязнуля Фред не ответил. Резкий порыв ветра сотряс окна. Странный, невесть откуда налетевший ветер в тихую, теплую ночь… это всегда дурное предзнаменование. Нечто неясное, зловещее словно бы зависло в воздухе.

– Слушайте, что я вам скажу, – наконец негромко проговорил Капитан. – Завтра Грязнуля Фред отправится в последнее плавание и больше ни в одном порту-гавани никто меня никогда не увидит.

– С какой такой стати? – удивился Васич. – Не сказать, чтобы ты чихал или кашлял… Эй, Мартин, принеси-ка еще рюмашку за здоровье Фреда, либо за его хвори! Заплатишь, Фред?

– Пей сколько влезет. Мне теперь скопидомничать без надобности. И вы, парни, угощайтесь! Джимми От-Уха-До-Уха подать грогу! Да не забудь, Мартин, плеснуть туда джина, потому как Джимми такая смесь по вкусу… – Старик пристально уставился в сероватые клубы дыма, словно пытаясь разглядеть там завтрашний день. – Пейте, я плачу!

Словом, ночь выдалась какая-то призрачная и недобрая…

– Вчера мне снилось, будто бы я забрел к «Пьяному дельфину» в Порт-Саиде, – тихо, неспешно повел рассказ Фред. – Вам ведь хорошо известно, что недавно в Порт-Саиде в кабак наведались три паломника-индуса с парусника «Бригитта», и один из них вскорости окочурился от бубонной чумы. А потом оказалось, что паломники прятали на «Бригитте» четырнадцать покойников, умерших от чумы!

Эта страшная история всем была хорошо известна. Во всех газетах о ней писали. Поднялась ужасная паника! Корчму подпалили, а парусник сожгли в открытом море.

– Эти олухи собирались плыть с трупами аж до самого Ганга, – подхватил гориллообразный Борк.

– Ну так вот, мне и приснилось, будто бы «Пьяный дельфин» стоит себе как ни в чем не бывало и я направляюсь прямиком туда. В Порт-Саиде ночь, на улицах ни души, и окна все до единого темные. Только звуки флейты резкие доносятся. Я-то сразу смекнул, что к чему: знать, Зеленая Рожа где-то поблизости ошивается, он всегда играет на флейте перед штормом или если какому судну затонуть суждено.

Слушатели согласно кивали.

– Так оно и было. Зеленая Рожа подстерегал меня у «Пьяного дельфина» и зазвал играть в кости. Да все вы его видели под Южным Крестом – и больше нигде, и всегда неподалеку от места недавнего кораблекрушения.

Известное дело, видели. Филипп Язык-Без-Костей однажды даже разговаривал с ним. Кто ж не знает Зеленую Рожу? Знаменитый призрак, физиономия зеленая, как трава, заместо носа темный провал, глаза желтым светом отливают, да еще и подмигивают, точно огни маяка, а сам дует в длинную жестяную дудку, неуклюже перебирая костяшками. Одежка на нем черная, в чем в гроб положили, кромкой плесени оторочена, вроде как в старые времена наряды украшали. Видали, видали мы Зеленую Рожу! Небось не малые ребятишки собираются по ночам в «Вышибалах»!

– А чуть погодя, – продолжил Капитан, уставясь перед собой, – заявился и русак Муравьев, мой давний добрый приятель, которого прошел год в Пернамбуку вздернули.

– Ох, не к добру это!.. – пробормотал горилла Борк.

– Стали мы играть в кости, и Зеленая Рожа выиграл.

– Как он бросил?

– Поднял стакан над головой, – с подавленным видом прошептал Грязнуля Фред.

Присутствующие сочувственно смотрели на него. В таком разе старику кранты! Он ведь тоже всего лишь человек. Вернее, не совсем. Но в данном случае неважно, тут любого пожалеешь… Лицо Капитана вдруг заволокло облаком табачного дыма, словно после спектакля опустился занавес.

– Ему все время мало выпадало, – продолжал Фред совсем тихо, – а когда я метнул, кость треснула.

Ясное дело, Капитану конец!

– Тут и рассвет наступил. Муравьев на окно показывает, а Канал пустой, будто перед концом света. И только единственная развалина о двух трубах плывет. Ну, я сразу и смекнул, что это «Бригитта»!

Скованные ужасом матросы молчали. Душная кабацкая вонь сгустилась – нахлынувший с приливом морской туман прижал к земле испарения. Капитан Фред вновь разжег трубку и, подняв голову, выдыхал клубы дыма. Привычным движением теребя бородку, он продолжил рассказ.

– На борту стоял гроб. Огромный-преогромный! В гробу лежал я, только был я такой длиннющий, как сам парусник… И точно знал, что на сей раз Грязнуле Фреду не отвертеться.

Потрясенные слушатели не решались слова вымолвить.

Мартин залпом опрокинул полстакана рому. Джимми От-Уха-До-Уха напряженно думал, обуреваемый противоречивыми чувствами: «Правду говорит старый плут или опять втирает очки?».

– Затем Зеленая Рожа с гнусным смешком потрепал меня по плечу, сгреб валявшийся на столе остаток моих дней и пропал. Вот такой мне был сон… Муравьев виделся как-то невнятно, на меня пялился из-под мышки – там он теперь носит голову. «Пора, Фред», – сказал он мне на прощанье… Последний раз мы с ним вместе ходили на Фареры. Мы, говорит, с тобой еще свидимся… Тут я и проснулся. Но знаю – да и вы хорошо знаете, – что этот сон предвещает.

Да, все это знали, а потому помалкивали. Лишь Офелия Пепита негромко предложила:

– Включить вам похоронный марш?

Никогда еще Грязнуля Фред не разражался столь длинной речью. И эта его глухая, непробиваемая тоска!.. Капитана никто не любил, и все-таки сейчас матросы погрустнели. Дьявол тоже не симпатичен, однако лучше уж пусть пакостит, чем колыбельные распевает. Люди упорно цепляются за стереотипы.

Но Капитан не стал предаваться философским размышлениям. Вздохнул и поднялся.

– То, что слышали, парни, передайте другим. Грязнуля Фред вышел в плавание, хотя знал, что его дело труба. Но уж коль помирать, то на море! Недругов своих прощаю. Пускай и мне простят, ежели кого обидел. Джимми От-Уха-До-Уха не так давно запер меня в сундуке, и я двое суток проторчал в трюме. Хотелось мне отплатить ему, чтоб век помнил. Но теперь и его прощаю. Мои скитания подошли к концу. На морских волнах мне недолго качаться осталось…

Грязнуля Фред перебросил через плечо куртку, швырнул на стол деньги и ушел. На другой день его видели в порту: он поднимался на борт судна с дурацким названием: «Что новенького, господин Вагнер?».

Письмо Джимми От-Уха-До-Уха.

Бывшему кронпринцу Сан-Антонио,

Ныне правителю Островов Благоденствия.

Почтеннейшему Сан-Антонио, Альмира. Королю-управителю, Королевский дворец. (как войдешь – направо). Уважаемый господин король, дражайшее ихнее величество королева и с любовью почитаемая Вашего Величества матушка! Писанное Вами собственноручное послание благополучно получил, о чем настоящими строками вас всех и извещаю. Как подумаешь, что, когда Вы цидульку эту сочиняли, про меня думали, аж в носу свербит и в глазах щиплет – до того прослезиться хочется. За королевскую доброту Вашу широкое мерси Вам и поклон всем нашим верным подданным. Когда я пишу «мы», «от нас», ну и прочее вроде того, это не значит, что окромя меня всем кланяются также Рыжий Васич, Вихлястый Скелет и Енэ Кривая Рожа, хотя они тоже Вас добром поминают – очень уж я им Вас нахваливал. Но это множественное число – так в умных книжках написано – только для нас, королей, заведено. Приплыли, значит, мы в Гонолулу – так на Гавайях столица называется. Тут у них все большое да крупное: причалов не счесть, таверн, пивнушек, забегаловок всяких навалом, полицейские облавы с размахом и гребут нашего брата как частым неводом, а уж драки – одно удовольствие, в особенности когда у самого руки чешутся. Здесь нам опять довелось свидеться с Капитаном Альфредом, и очень мне его жалко сделалось, потому как смотреть на него сердце не выдерживает. Ежели бы Вы, Ваше всемилостивейшее Величество, хоть разок глянули на него прежнего и теперешнего, у Вас бы тоже сердце перевернулось. А ведь было время, когда китайские пираты его по-другому и не называли, а только «Дракон Нечистый и Жадный Ху-Ю» (Ху-Ю по-ихнему, по-китайскому, означает «Негодяй, пробу ставить негде»). В «Вышибалах» только и разговоров было, что про Грязнулю Фреда. Кто не знает, что такое «Вышибалы», тому поясню. Полное название будет: «Вышибаем мозги оптом и в розницу». Это, как говорится, очень икс… укс… эксклистирное местечко, куда авторитеты из низших кругов наведываются к пяти часам. Не подумайте, будто чайку попить, нет: друг на дружку взглянуть, себя показать, да кулаками помахать, чтобы не забывать, как это делается. В общем, местечко классное и даже с музыкой. Музыкальной частью заправляет артистка – не абы какая кабацкая пьянь, а взаправдашняя, честь по чести. Я ее от души уважаю, чту и даже, можно сказать, питаю нежные чувства. А уж она во мне и вовсе души не чает. Артистка эта много чего умеет: и на пианинах сбацать, и на гитаре струны пощипать – всегда пожалуйста, и спеть, чего пожелаете, споет. А на заграничных языках разных чешет, как мы с Вами – по-нашему. Вполне возможно, что я зачну от нее династию – путем женитьбы, стало быть, – и уж тогда позабочусь, чтобы у потомков Вашего Величества не было недостатка в прин… притиндентах на трон. Начало этим принтиндентам по материнской линии положит Офелия Пепита, которая покуда в «Вышибалах» посетителей музыкой ублажает. Вот в этих самых «Вышибалах» и рассказал нам Грязнуля Фред, какой ему сон привиделся. Про Зеленую Рожу – это призрак такой, тоже моряк, только бывший, – про то, как они в кости играли, и про дружка своего, Муравьева – который башку свою под мышкой таскает, – и про то, как на корабле-призраке увидел самого себя, Капитана Фреда. Поначалу я ему не поверил. Вроде бы и правдоподобная эта история, да только сам Капитан уж больно врать горазд. И хитрец каких поискать: любого вокруг пальца обведет. А потом… послушал, поглядел на него и вижу – ему и правда худо, бедняге. Жалостный, жальчей некуда, такого и пожалеть жалко. А теперь отпишу Вам про главное. На рассвете подался я к угольным складам, чтобы, значит, с дружком моим – Другич его зовут – встретиться: в добрые старые времена мы с ним не одно дельце провернули. Другич, он много чего умеет. К примеру, заслали его на рудники однажды, наказание отбывать, так он, не будь дурак, сейфы взрывать научился и с тех пор без динамита на улицу носа не кажет. А еще везде таскает с собой стремянку, приставную лесенку то есть. Другич к ней очень привязан, можно сказать, прямо влюблен до беспамяти, даже именем ее человеческим зовет – Мелани. У стремянки восемь ступенек, поэтому полицейские прозвали Другича «Восьмиэтажный». Во всех тюрьмах мира кладовщикам известно, что лесенку Другича надобно беречь пуще глаза: ведь наши вещи тоже отбывают срок вместе со своим владельцем, только тот в камере, а они на складе. А ежели стремянку не уберегут, то Другичу сидеть там пожизненно, потому что он как пить дать парочку малогабаритных патронов им подложит. Эти динамитные патроны оттого таким словом называются, что их можно под нерадивого кладовщика незаметно подсунуть, а там – бах-бабах! – и кладовщика поминай как звали. Другич, он, конечно, не нашего с Вами поля ягода, в управители не годится – такого не увекалечишь. Вон нашего собрата по трону – это я про Наполеона – в два счета увекалечили посреди площади в его родной деревне Аяччо, вместе с четверкой братских родственничков в придачу, или русского царя Петра – этого в виде ковбоя верхом на скакуне. А с Другичем что прикажете делать? Пусть себе возвышается посреди площади на высокой подставке – подстамент называется – и со стремянкой в руках? Так ведь кто его увидит, сразу подумает, что это памятник какому-нибудь знаменитому мойщику окон. Меня-то, например, хоть сейчас увекалечивай: в фуражке, какой ни у кого другого нету, в крагах шикарных, с саблей в правой руке, с револьвером в левой, при этом одну из рук я простираю над народом, вроде как его благословляю. В общем, встретился я на набережной с Восьмиэтажным Другичем и с Мелани евонной и говорю, надо, мол, на суденышко одно взобраться. Он ответил по своей привычке, то бишь промолчал. Потопали мы к причалу, где пароход другой искпедиции пришвартовался. Название у него – чудней некуда: «Что новенького, господин Вагнер?». Это ж надо додуматься, так по-дурацки корабль обозвать!.. А потом у нас с Другичем примерно такой разговор получился: «Этот, что ли?» – спросил Другич и застыл как вкопанный. «Этот», – говорю я и жду, что дальше будет. И тут он меня оглоушил, как гром средь ясного неба. «Прощевай, – говорит, – покедова!». Спятил он, что ли, а может, рехнулся? Подхватил свою Мелани, будто какую мадаму под ручку, и зашагал прочь. «Эй! – кричу. – Куда ты намылился?». «Выпить охота». «И на судно со мной не полезешь?». Он меня обратно будто громом по башке ка-ак шандарахнет! «Нет, – говорит. – И тебе не советую. Разве это судно? Это плавучий ад и преисподняя!». Я шибко удивился: Другич сроду таких длинных речей не выдавал, как есть двухнедельный запас израсходовал. «Другич! – аж кричу от удивления. – Не узнаю тебя! Неужто боишься?». И тут меня ждал сурприз. Другич-то и впрямь струсил, это же сразу видно было! А про Другича надо знать, что он не драчун, не задира, от поножовщины шарахается и, ежели увидит потасовку на улице, он лучше перейдет на другую сторону, чтобы не ввязываться, в общем, малый тихий и рассудительный, чем очень меня напоминает. Все знают – ежели Другича не задевать, считай, будто застраховал свою жизнь. Раз как-то был случай, когда водопроводчики прокладывали трубы и, пока Другич спал, воспользовались его стремянкой. Водопроводчиков было с десяток, и все с железными трубами, но он в одиночку мигом раскидал их, так что там камня на камне, трубы на трубе не осталось. Вот потому-то я опять сунулся к нему с вопросом: «Неужто боишься, Восьмиэтажный Другич?». А он мне прямо так и врезал: «Боюсь, – говорит. – И туда нипочем не полезу!». Столько слов за один раз – для Другича рекорд, но это я бы еще как-никак пережил. А вот новость, что Другич вдруг решил труса праздновать – как обухом по башке! Неужто, думаю, у парня совсем крыша поехала, и он в призраков да в привидения разные поверил, которые по ночам из гробов вылезают и честных людей пугают? (Хотя одного такого шустрика я встречал У Вашего Величества в крепости – Цитад Эль называется. Так что Вы там будьте начеку, чтобы на него ненароком не напороться!) В наше-то время, когда техника до каких только чудес не додумалась, верить в такую чушь несусветную – это каким же отсталым дурнем надо быть! Я прямо так и заявил Другичу. «Олух, – говорю, – ты безмозглый, до самого восьмого этажа, а то и выше!» Он мне ни словечком не ответил, повернулся, да и был таков. Ваше величайшее Величество! Как сказал один башковитый парень, раньше срока дураком не обзывайся. Это я сам придумал, только чего бы мне не вспомнить этот дельный совет раньше!.. Подплыл это я на шлюпке к суденышку осторожненько, никому на глаза не попался. На борту большущими буквами намалевано: «Что новенького, господин Вагнер?». Надо же такое дурацкое название посудине дать – обхохочешься! Взобрался я на палубу, огляделся по сторонам… Ну и ну, грязища кругом непролазная, давным-давно ничего не мыли, не драили, доски на палубе рассохлись и скрипят, фонари не горят, все до единого. А мне предстоит в потемках разыскивать сундук, где взаперти Густав Барр содержится. Такого со мной еще не бывало, чтобы ученых людей воровать, хотя много всякой всячины утаскивать приходилось… Чудной корабль, ничего не скажешь, даже воздух здесь и тот дурной, тяжелый какой-то. Встал я на карачки и давай потихоньку шуровать. В голове стучит, в висках отдается, туман, духотища – дышать нечем… И двери всех кают распахнуты, будто команда невесть куда разбежалась. Гнилой древесиной пахнет, и аптечный запах какой-то примешивается. Вдруг звуки послышались, вроде бы кто на губной гармошке наигрывает… Я насчет музыки слабо соображаю и от гармошки не в восторге. Насчет суеверий со мной тоже все в порядке. Раз, на острове Тимор меня тамошний колдун соком какого-то растения обмазал, чтоб ко мне порча или заклятие какое не пристали, а на крайний случай велел поплевать в сторону востока. Ну, я и плюнул – не три раза, как колдун велел, а больше. И на запад тоже плюнул. Но тут ты хоть всю розу ветров переплюй, все одно: ежели ты человек культурный, значит, не веришь, будто призрака плевком перешибешь. А ежели не веришь, что плевки тебе помогут, – стало быть, и привидений бояться нечего. Это, как любит говорить Ваше Величество, «очами видно». Однако же я стерпел, с корабля не смотался. Хотя тем часом ветер поднялся, и все на развалюхе этой давай скрипеть, трещать, громыхать… Дай, думаю, загляну в каюту, откуда вонь идет и мухи роями вылетают. Уж и не знаю, что там такое было, потому как со мной самим что-то неладное твориться стало. Мало сказать, что ветровка вдруг мала сделалась, но даже грудная клетка, и та тесна стала. Хотя обычно, ежели полную грудь воздуха набрать, в объеме сто семьдесят получается. Я и набрал, сколько влезло, выдохнул, пот со лба утер – ничего не помогает, в груди тесно, сам вроде в клетке зажатый. Но я держусь, не отступаю. Плюнул на север, плюнул на юг, на всякий пожарный случай… И нигде ни души, только я один. Дай, думаю, в трюм спущусь. Только на лесенку ступил, а она как застонет, будто живая и я ей на глотку наступил! Вы, Ваше Величество, из приличной семьи, но, думается, и у Вас Ваша благородная королевская кровь в жилах застыла бы. Вот и я чую – сердце замерло и остановилось, как карманные часы в ступке, когда их дробят на золотой лом. Люк в трюм ящиком приперт, ящик тяжеленный, насилу я его сдвинул. Темнотища в трюме непроглядная, за тонкой обшивкой волны плещут, будто рядом совсем. И вонь преотвратная, та же самая, что наверху чувствовалась, только теперь уж и вовсе невыносимая. И тут меня осенило: это же карболкой воняет! Двинулся я вперед и слышу: откуда-то сверху едва слышная музыка доносится – призраки на губной гармошке играют. Знамо дело, призраки, а кто же еще! Я ведь не какой-нибудь неуч суеверный, чтобы в плевки верить! Тут я споткнулся обо что-то, эта штука загромыхала и свалилась на самое дно трюма. Испугался я, врать не стану! Стою, жду – тишина! Нагнулся я, ощупываю. Что же, думаю, я такое ногой сшиб? Похоже на крышку ящика какого-то, узкого и длинного. Батюшки светы, да это же… гроб! Аккурат в эту минуту луна заглянула в вентиляционную отдушину, и в трюме посветлее стало, я много чего разглядел. Сперва у меня ноги будто к полу приросли. Понял я, чего так перетрусили бывалые моряки, и Колючка Ванек, и Другич со своей Мелани. Тут хоть какой храбрец будь, поневоле от страха затрясешься. Крысы кругом кишмя кишат… Лунный свет упал на противоположную стену, и я увидел ящик, на котором было написано: «БРИГИТТА». Помню только, что подхватил я ноги в руки – и бежать оттудова, как ошпаренный. Драпануть, смыться, слинять, удрать, исчезнуть, испариться – все слова, которые в данном случае произносят наши с Вами верно и неверноподданные, вертелись у меня в голове. Теперь уж сроду не дознаться, каким образом я снова очутился в «Вышибалах». Когда я туда ввалился – язык на плечо, отдышаться не в силах, – все, кто там был, встали и уставились на меня во все глаза. Должно, видок у меня был тот еще. будто я уже постоял на главной площади, в гипсе увекалеченный, а потом слез с подстаменту – и сюда заявился. Ваше Величество, конечно, из хорошей семьи, но и династия От-Уха-До-Уха тоже не из каких-нибудь завалящих, слабаков среди нас отродясь не было. Однако признаюсь Вам как на духу: ежели, не приведи Бог, мне еще раз случится пережить ужасти такие, то по мне уж лучше снова очутиться в Адене, на допросе у инспектора Крикли, который страсть до чего дотошный да любопытный, а уж по части оплеух и затрещин ему во всем мире равных нету. Прошу передать мой нижайший поклон Вашей высочайшей супруге и вседостойнейшей матушке. Засим остаюсь к Вашему Величеству в совершеннейшем почтении, всегда готовый заместить Вас на троне, дон От-Уха-До-Уха иль Джимми. Вы уж на меня не серчайте, Ваше Величество, но я малость того… сдрейфил. Дак ведь попробуй не струхнуть, когда судьба тебе бубонную чуму подсовывает, а хворь эта очень даже заразительная, и люди от нее мрут, как мухи. Дон вышеподписавшийся дель От-Уха-До-Уха.

Глава шестнадцатая.

И тут в развитии событий произойдет поворот.

Прошу читателя сохранять самообладание, оно понадобится на протяжении нашей жуткой истории, где на каждом шагу натыкаешься на призраков и привидения с того самого часа, как «Стенли отдыхает» отплыл от берегов Гонолулу с опозданием в пятеро суток. Ибо сейчас на сцене провозвестницей неисповедимой судьбы появится… женщина!

Как известно, все с этого начинается. Мужчины, будьте бдительны! Остерегайтесь!

Ведь как это бывает? Мужчина все прикинет, просчитает заранее, с максимальной точностью, тютелька в тютельку. И тут появляется женщина с ее лживостью, запыхавшись на бегу, тарахтя скороговоркой со скоростью сто двадцать километров в секунду, потупя взор, на грани обморока или с завлекательной улыбкой… Является как снег на голову, и все ваши расчеты и построения летят вверх тормашками!

А ей хоть бы хны: усядется на груду развалин, попудрит носик и в лучшем случае выразит вам искреннее соболезнование!

Берегитесь женщин! Даже простейшие будничные понятия окажутся запутанными и сбивчивыми, вздумай толковать их применительно к женщине. Взять, к примеру, любовь.

Или лучше не брать? Все едино. Значит, берем, к примеру, любовь.

Минуточку, а где же ее взять?

Прошу прощения, что приходится перебивать самого себя, но, право же, необходимо выяснить этот вопрос раз и навсегда. Где она, скажите на милость, эта пресловутая любовь? Кто ее видел? Признавайтесь как на духу!

Молчите? Ну то-то же!

А между тем обстоятельство это чрезвычайно важно, поскольку любовь появится и на страницах нашего романа, причинив героям немало бед. Любовь неизбежно осложняет жизнь, а потому я категорически утверждаю: любви не существует! Вернее, только любовь и существует. А стало быть, необходимо о ней говорить. Ведь если исключить из числа всех возможных вероятностей путаницу понятий, именуемую любовью, можно будет жить по четкому, заранее намеченному плану. Кто скажет, что это не важно?

Я! Я вам говорю.

Целиком и полностью отдавая себе отчет в собственной безответственности, утверждаю, что мистер Тео был прав, сразу же констатировав, что с этой женщиной нельзя пускаться в разговоры, после чего проговорил с ней пять дней напролет. Он стоял, сидел, гулял в ее обществе, танцевал с нею… словом, не расставался ни на минуту. Более того, по-моему, они даже целовались. По прошествии пяти дней молодой человек пришел к выводу, что эта женщина – опасный элемент для себя самой и общества в целом, а потому единственный выход – бежать без оглядки, спасаться.

Тогда мистер Тео – под мефистофельский хохот в душе – попросил ее руки.

Лилиан ответила: «Нет!» – что, как правило, повергает соискателей в отчаяние. Зато «Стенли отдыхает» наконец-то отправился в плавание.

Дама была красива, спору нет. Но не стоит во всем и везде искать логику. Здесь никаких обоснований нет и быть не может! Женщина подобна поэтическому сравнению. Если она прекрасна, то не беда, даже если в этом нет смысла.

С этого момента события начинают развиваться с катастрофической быстротой. Отплытие – 18.20. Одолеваемый мыслями о самоубийстве мистер Тео получает официальное уведомление о том, что экспедицию намерен сопровождать лорд Гамильтон, родственник британского правителя.

19.40. Повторяю: 19.40 по центральноазиатскому, американскому времени и по часам всех прочих краев земли. Степень опьянения господина Вагнера перешла в разряд чудесных явлений природы, подобных северному сиянию, когда оно во всей своей красе полыхает на полярном небосводе.

Не менее потрясающее зрелище – господин Вагнер, вывалившийся из пивнушки на углу: котелок со свечкой лихо нахлобучен на голову, в кармане попискивают птенцы, штаны означенный господин поддерживает обеими руками, синяя борода ослепляет прохожих. Вагнер направляется на деловые переговоры к мистеру Тео.

В 19.45 незадачливого бизнесмена вышибают из вестибюля гостиницы, хотя он ссылается на свою давнюю дружбу с присутствующим при этой сцене владельцем гостиницы, с которым они якобы премило коротали время в колонии для каторжников в Зимбабве. Проходивший мимо мистер Тео оказал поддержку заваливавшемуся господину Вагнеру, а поддержав, усадил в кресло.

Окружающие с испугом наблюдали за ними, недоумевая, что бы означал этот неумолчный птичий щебет.

19 часов 56 минут 07 секунд. Господин Вагнер предлагает томящегося в заточении у него на судне ученого всего за пять тысяч долларов.

19.58. В ответ на встречное предложение (сто долларов) господин Вагнер издает саркастический смех и пытается удалиться, однако его поднимают с пола и отряхивают с него пыль.

19 часов 59 минут 01 секунда. Господин Вагнер не раздумывая принимает предложение. В правдивости его заверений мистера Тео, не побоявшегося рискнуть сотней долларов, убедила памятная медаль клуба любителей гольфа.

20.10. Судно готовится к отплытию. Раздается пение. Васич свешивается через поручни и смотрит вниз. Над водой, в призрачном отблеске свечи, колышется котелок господина Вагнера – ни дать ни взять некий диковинный буек. – Ну, что новенького, отпетый разбойник? Чего молчишь, своих не узнаешь? Слушай сюда! Я тут доставил ящик, по заказу твоего хозяина! Кстати, не желаешь ли приобрести отличное полотно по сходной цене?

Господин Вагнер снова разразился было оперной арией, но под порывом ветра пламя со свечи перекинулось на котелок, и тот, естественно, вспыхнул. Привычным движением владелец макнул его в воду и снова напялил на голову. Теперь со свечи живописно свисали водоросли.

Наконец ящик оказался на борту.

Уже зажглись фонари, когда прибыл еще один груз: Джимми От-Уха-До-Уха тоже доставил какой-то ящик. Что в нем, не знал никто. Джимми велит оттащить ящик к себе в каюту. Из ящика вылезает совершенно обезумевший человек. Джимми угощает его колотушками и заталкивает в шкаф. Позднее заталкивает туда же свою ветровку и кусок говядины.

При этом на всякий случай снова колошматит обитателя шкафа.

Полночь, 24 часа, никаких тебе минут и ноль секунд.

«Стенли» отправляется в плавание. Звуки музыки, толпы провожающих – все как обычно, сами знаете. С берега кажется, будто у парохода три трубы, однако не обольщайтесь: третья труба – это всего-навсего высоченный цилиндр сэра Максвелла.

Лорд Гамильтон взошел на борт в сопровождении некоего седовласого господина с благородной осанкой. Сам он – белокурый, моложавый – улыбался своей знаменитой приветливой улыбкой. Раскланиваясь направо и налево, лорд Гамильтон вместе с сопровождающим прошел к себе в каюту, где и принял мистера Тео.

Пускай его присутствие на корабле никого не смущает, пожелал лорд Гамильтон, путешествует он как частное лицо.

Затем его лордство познакомился со всеми спутниками. На лице у него отразилось некоторое смущение, когда вслед за сэром Максвеллом от имени прочих исследователей его приветствовал прозектор Рюгер, а ювелир преподнес памятную бронзовую медаль.

– Кто здесь у вас еще? – нервно поинтересовалось его лордство.

– Есть еще футбольный судья высшей категории, – не моргнув глазом ответствовал мистер Тео. – А вон тот элегантный господин с подзорной трубой – Сократ Швахта, можно просто Крат. Он цветовод и бывший палач по совместительству. Вот, пожалуй, и все.

Однако мистер Тео заблуждался.

Внезапно послышались звуки гитары.

– Сударь, – шепнул мистеру Тео Джимми, – я доставил на борт Офелию, потому как без нее мне жизнь не в жизнь.

– Помилуйте! – схватился за голову мистер Тео. – Что делать на борту музыкантше?!

– Офелия – барышня смекалистая и переимчивая. Понаблюдает в деле футбольного судью, палача и потрошителя и сможет делать то же самое.

Мистер Тео посопротивлялся, покуда хватило сил, после чего вынужден был признать, что экспедиции не обойтись без испытанной алкоголички, к тому же умеющей играть на гитаре. А уж аргументы, приведенные самой артисткой, и вовсе его сразили.

– Кто сказал, будто в экспедиции следует подыхать со скуки? – низким, вкрадчивым голосом проворковала Офелия Пепита. – Любая научная работа веселее пойдет под звуки танго, когда я стану петь, травить анекдоты, играть на гитаре…

– И попыхивать сигарой, – проникновенно добавил капитан обоих рангов, не давая свою протеже в обиду, и мистер Тео вынужден был окончательно сдаться.

«Стенли отдыхает» бодро и уверенно на всех парах несся к своей цели. Курс – юго-восток, время – четыре двадцать по полудню. Погода – лучше не бывает!

Под утро Джимми насильно вытряхнули из койки. У изголовья стоял мистер Тео.

– У нас новости! Рыжий Васич пырнул ножом Борка, а Енэ Кривая Рожа сломал кому-то большой палец на руке. Футбольный судья разводится с женой, палач довел ювелира До белого каления, и никто не знает, куда идет корабль, поскольку у Вильсона никотиновое отравление от чересчур крепких вирджинских сигар, а Максвелл еще почивает, так как до рассвета учился танцевать танго. Что же касается меня, то я… – мистер Тео не закончил фразу. При полном штиле корабль вдруг резко накренился.

– Рулевой надрызгался, что ли?!

– Нет! – отрезал мистер Тео и, чуть не плача, добавил: – Что вы натворили, разбойник вы этакий! Теперь вся экспедиция псу под хвост! У руля Офелия Пепита с гитарой!

Письмо Джимми От-Уха-До-Уха.

Кронпринцу Сан-Антонио,

Правителю Островов Благоденствия.

Альмира. Королевская крепость, Первый этаж. Ваше уважаемое Величество! Отплыли мы наконец-то, и тут посыпались неприятности, как из худой бочки. В том ящике, который мистер Тео заказал за свои кровные денежки, Офелия Пепита обнаружилась. Вдобавок этот гнусняк Вагнер тоже контрабандой пробрался на судно: он, вишь ли ты, не мог уплыть назад к берегу, потому как свечка у него на шляпе потухла. А как же ей не потухнуть, когда он ее вместе со шляпой в воду макнул! Еще нашего полку прибыло: ученый – взаправдашний который, Густав Барр, – у меня в шкапе теперь поселился. Сидит там безвылазно, потому как едва сунется вылезти, я его – трах по башке! Он и не рыпается. Вы небось интересуетесь, Ваше Величество, как это оно все вокруг закрутилось-завертелось? А вот как. Перед тем как судну нашему отчалить, мы с Офелией на пару очень даже приятно время проводили. И тут нам в голову взбрело: а чего бы и ей в икспедицию не отправиться? Пораскинул я мозгами и – нет, говорю, ничего не получится, работодатель мой, мистер Тео, нипочем на это не согласится. Офелия – в слезовую; хоть и недолго мы вместе побыли, но уж очень она ко мне прикипела… Потолковали мы с господином Вагнером, и все хорошенько обмозговали. Решено было, что Вагнер доставит Офелию на судно в ящике, потому как у него лодка есть. Десять долларов запросил, мерзавец, и медальку в отдачу, которая у меня завалялась, когда он мне ее показывал. А потом началась какая-то хренотень, совсем уж непонятная. Приходит ко мне мистер Тео и говорит, что он, мол, никак не сообразит, что к чему. Секретарь его, мистер Торн, телеграмму отбил и сообщает, что сыскал этого нашего пропащего ученого – Густав Барр который. Он якобы в гостинице обретается, на островке неподалеку от нас. А на самом-то деле он у меня в шкапу сидит безвылазно. Но мистер Тео, про то не зная, велит мне отправиться на остров за Барром этим, затолкать его в ящик, доставить на борт и держать у себя в каюте, покуда икспедиция его не отыщет. И кроме меня, чтобы никто его не видел, не слышал и словечком с ним не перемолвился. Верно, так оно надежнее. Вот и выходит, что я теперь голова всей этой затее безголовой. Сел я в лодку моторную и сплавал на остров, а там и вправду дожидается мужик, усатый и в юбке, и сразу видать, что у него не все дома. Словом, Густав это, больше некому. С юбкой тоже все ясно: ведь я его без штанов видел, когда из сейфа, изнутри в дырочку разглядывал. Теперь и в лицо его рассмотрел. Не сказать, чтобы сверху он краше был, чем снизу. «Это вас, – спрашиваю, – секретарь взашей вытолкал?». «Пять раз», – отвечает. «Из-за мистера Тео?». «Ага, – говорит. – И из-за него тоже». И давай мне рассказывать, как он без штанов остался. Знаю, говорю, все знаю, потому как в дырочку подсматривал. Мне главное поскорей его на борт доставить. А он – желаю, говорит, по Гонолулу прошвырнуться, может, там его сынок родный и штаны единственные сыщутся, он их обоих к закройщику отправил. Мне, говорю, это без разницы, а дорога отсюда только одна – в ящик. Он забеспокоился, небось решил, будто я ему в ящик сыграть предлагаю. Не боись, говорю, а только в ящик лезть все равно придется, потому как сам мистер Тео так велел. Беспортошник мой разорался, с ним, мол, этот номер не пройдет, он такого не потерпит! Похоже было, что не удастся мне приказ выполнить, да случай помог: приложил я его ненароком по темечку, он и затих как миленький. Еще и развиднеться не успело, как я пересадил свою добычу из ящика в синий стальной шкап. Он попытался было шуметь, но я его живо приструнил: ежели, говорю, пасть раззявишь, я тебе пару раз врежу, справа и слева, и по стенкам размажу. Тем часом из другого ящика вылезла невеста моя, Офелия, и мы с ней рука об руку отправились на палубу, свежим воздухом подышать. Смотрю, Рыжий Васич ее прямо пожирает единственным глазом, того и гляди подавится. Нечего, говорю ему, попусту зенки пялить, Офелия не из таковских. Она девушка порядочная, и пусть только кто попробует ее у меня отбить, я его живо угольной лопатой по головке поглажу. Все так и вышло, как я сказал. Пока до острова Копра плыли, я всю команду лопатой по башке перегладил, а кое-кого из матросов аж по три раза. Пассажирам тоже досталось, только Максвелла с его ученой репой пожалел: что со старика возьмешь! Засим до свиданьица, внизу подписавши дон Сан-Джимми и От-Уха-До-Уха. Чует мое сердце, что к завтрему, когда я письмишко это Вашему Величеству отправлю, Максвелл у меня тоже свое получит. Не посмотрю, что престарелый, познакомлю его ученую башку с лопатой. Мое Вам почтение дон выше подписавший.

Глава семнадцатая.

Таинственные и страшные события нарастали вместе с усиливающейся жарой, по мере того как корабль приближался к Индийскому океану. Однажды утром мистер Тео отвел господина Вагнера в сторонку.

– Послушайте! Вместе с нами путешествует один ваш давний знакомый, с которым вы когда-то вместе отбывали срок в Синг-Синге. Он был бы признателен, если бы вы сделали вид, будто не узнаете его. Вон он идет…

По палубе прохаживался лорд Гамильтон, не подозревая, что во власти господина Вагнера опознать или не опознать его.

– О-о, это мошенник тот еще! Но мы с ним сидели не в Синг-Синге, а во Фриско. Там с заключенными не очень-то церемонятся. Спросите у него, что сталось с Поножовщиком Гарри! Они были дружки не разлей вода! Хелло!.. Ладно, ладно, просите сделать вид, будто не узнаю, значит, сделаем вид. Чего вам от меня нужно? Все норовите толкнуть да ущипнуть!

При неожиданном оклике «хелло!» лорд Гамильтон удивленно обернулся и замер: зрелище странного субъекта с ослепительно сверкающей синей бородой способно повергнуть в ступор кого угодно. Польщенный вниманием господин Вагнер заговорщицки подмигнул ему и погрозил пальцем, но тотчас спохватился и сделал вид, будто подтягивает штаны.

Утро на борту проходило как обычно. Причалили к небольшому острову, пополнили запасы угля. На корабль доставили свежие газеты. Испанец Куэбра, авантюрист, промышляющий разбоем в Тихом океане, повсюду сеет смуту, и за его поимку объявлена награда в полмиллиона долларов.

Короткое интермеццо с сэром Максвеллом, которому сегодня снова приспичило показаться «доктору». Но тот не был склонен пойти на сделку с совестью и установить диагноз, успокоительный для профессора, а мистер Тео не желал поступиться принципами и прибегнуть к подкупу.

Сэр Максвелл продемонстрировал Сократу Швахте (или просто Крату) мелкую красную сыпь на руке.

– По-моему, это заражение крови, – предположил мнительный профессор.

– Мне тоже так кажется… Но я не уверен. Голова кружится?

– Нет.

– Хм… Имеете обыкновение прогуливаться перед завтраком?

– Нет.

– В таком случае это сибирская язва, – заявил «доктор» и развел руками, давая понять, что сожалеет, но помочь ничем не может.

– Вы что, шутите?! – разгневанно вскричал ученый. – За время плавания вы обнаружили у меня с десяток смертельных заболеваний!

– Вот именно. Непонятно, почему вы еще живы. А главное – зачем? – Врач (он же палач), небрежно опершись о перила, светским тоном продолжил: – У вас, сэр, редкая и неизлечимая болезнь, известная науке под названием «паралокальный синдром навязчивой приставучести». Сэр Аурел Пинцета, медицинское светило из Оксфорда, в подобных случаях считает за благо с помощью укола избавлять пациентов от дальнейших мучений.

И увлеченно припал к своей подзорной трубе. Какая красота вокруг, а тут пристают с разной белибердой!

Максвелл ворвался к Джимми с истошным воплем:

– Ваш доктор – сущий палач!

– Одно другого не исключает, – ответил застигнутый врасплох Джимми, решив, что Максвелл разоблачил обман. – Палач тоже может быть доктором.

– Он в своем деле совершенно не разбирается!

– А мне кажется – разбирается, – сухо парировал Джимми. – Виноваты были устаревшие резиновые манжеты.

Сочтя его ответ дурацким, Максвелл окончательно вышел из себя. Клокоча от ярости, он устремился к своим приборам.

В салоне тоже кипела жизнь: господин Рюгер влепил ювелиру пощечину, отстаивая право на внимание Офелии Пепиты.

Как я уже упоминал, утро казалось ясным и безоблачным, ничто не предвещало беды, когда мистер Тео вдруг тронул Джимми за плечо. Таким бледным своего хозяина Джимми еще не видел.

– Пришла радиограмма из Гонолулу, – хрипло проговорил мистер Тео. – Мадам Барр скоропостижно скончалась. Она собиралась прибыть самолетом и в воздухе…

– Сударь, – тихо промолвил Джимми. – Вы знаете, я человек несуеверный, однако, будь моя воля, я бы охотнее всего повернул назад.

Ему вспомнилась «Бригитта», о знакомстве с которой он тогда рассказывать мистеру Тео не стал.

А миллионер на сей раз не улыбнулся наивности первого офицера.

Под лучезарным солнцем сверкала и переливалась зеркальная гладь безбрежного океана, над головой простирался голубой небосвод, а рядом…

Рядом подстерегала Смерть!

Глава восемнадцатая.

Смерть начала свою жатву!..

Поначалу предвестники надвигающейся беды пугали всполохами, а затем роковые удары стали обрушиваться один за другим.

Джимми, под натиском мистера Тео, взялся деликатным образом известить Густава Барра о безвременной кончине его благоверной. В первой записке, которую он подсунул под дверцу шкафа, было следующее:

«Со всем нашим почтением извещаем, что мадам Барр отправляется из Фриско, а в Гонолулу пересядет на самолет. Нижеподписавшийся».

«Благодарю за извещение. Восхищен героизмом этой женщины. Выпустите хоть на минуту, глотнуть воздуха, изверг вы рода человеческого!».

– На редкость циничный тип! – пробормотал мистер Тео, узнав о содержании ответа.

Второе послание было призвано тактично подготовить супруга к страшной вести.

«Честь имею сообщить: мадам подхватила какую-то заразу в воздухе, глотнуть которого вам не удастся, потому как я стою у двери с палкой».

Ответ:

«Если и впредь станете держать меня в заточении, прокляну вас страшным проклятием, зараза вы этакая! И негодяй к тому же!».

Пожалуй, самое время сообщить правду.

«Проклятия ваши я в гробу видал, а вам желаю мужаться. (Мужество, оно на любых широтах не помеха.) Сейчас пришла радиограмма, а потому честь имею сообщить внизу следующее: мадам Барр в воздухе испустила дух».

Ответ был поразительным и вызывал недоумение:

«Жаль старушку! По сему случаю дали бы хоть немного колбаски. Говядина уже осточертела. Ну дайте! Что вам стоит?».

Джимми до такой степени возмутила эта бездушная черствость, что в тот день он вообще лишил пленника еды и питья. А к вечеру сунул ему в шкаф молитвенник.

– Отродясь не встречал таких закоренелых безбожников! – сурово отчитал он «Барра». – Помолитесь за упокой души несчастной женщины!

– Помолиться-то я помолюсь, – сокрушенно отвечал швейцар. – Только дайте копченой колбаски, а то от говядины с души воротит!

Джимми окатил чревоугодника кувшином воды.

Незадачливый швейцар горько плакал, утирая слезы краешком пледа. Стал бы он проситься в экспедицию, зная, к чему это приведет!.. А всему виной его брюки, случайно пробитые скоросшивателем.

Вечером разразились роковые события.

Небо было усеяно звездами, вода, отливающая диковинным бледно-зеленым глянцем, распадалась надвое, давая путь кораблю, за кормой стелилась длинным шлейфом дорожка, где фосфоресцировала потревоженная мелкая морская живность, а ветер доносил откуда-то издалека приятную мелодию.

Господин Вагнер с тоски напевал выходную арию Каварадосси из оперы «Паяцы». И впрямь затоскуешь, если заперт в картофельном складе! Но у окружающих лопнуло терпение, после того как супруга футбольного судьи четвертый раз за день хлопнулась в обморок. С другой стороны, кто бы устоял на месте господина Вагнера и при виде очередного давнего приятеля не кинулся к нему с распростертыми объятиями? Теперь его эмоциональным всплескам был положен конец.

Офелия Пепита сидела подле профессора Максвелла и сосредоточенно вертела в руках секстант.

– Какой прекрасный вечер!.. – мечтательно вздохнула артистка. – Слышали вы когда-нибудь о таком обычае – выбирать себе звезду?

– Как не слыхать? Конечно, слышал! – кивнул головой профессор. – Подобное случилось с Архимедом. Имея в виду звезды, он объявил миру: выберите ему во Вселенной одну-единственную точку опоры, и он перевернет земной шар. Точка выбирается произвольно. Главное, чтобы она была неподвижной.

– Согласна, – промурлыкала Офелия. – Неподвижная и главная – это хорошо, но и без побочных не обойдешься. Итак, выбираем звезду… – Последовала долгая пауза, а затем артистка шепнула: – Я уже выбрала.

Из-за вентиляционной трубы за интимной сценой наблюдал помрачневший Джимми От-Уха-До-Уха.

Тем временем Рыжий Васич с решительным видом постучал в каюту миллионера.

– Сударь! Команда готова на стенку лезть. Парни прослышали, что жена ученого скапутилась.

– Им-то какое дело?

– А теперь у нас на корабле кто-то играет на губной гармошке!

Среди экипажа поднялся ропот. Матросы сбивались. кучками, шушукались. В воздухе висело напряжение. Сопровождаемый Васичем, Тео торопливо подошел к одной группке.

– Я сам слышал ее, гармошку эту, – беззвучно просвистел астматик Петерс. – И Вихлястый Скелет тоже!

– Я стоял аккурат у спуска в трюм, – сказал Вихлястый Скелет, вынув изо рта несколько мелких гвоздиков. – Мы с Колючкой Ванеком проводкой занимались. Колючка ушел по какому-то делу на кухню…

– Топор надо было принести.

– Ага, – мотнул головой Вихлястый Скелет, – я тоже отщипнул кусочек… тьфу ты, я хотел сказать, топор и мне был нужен. И тут услышал, как в кладовке для инструментов кто-то на губной гармошке играет.

Обеспокоенные матросы двинулись к кладовке. Открыли дверь… Как и следовало ожидать – ни души!

– В конце концов, вы же не малые дети, чтобы ударяться в панику из-за таких пустяков, – пытался втолковать им мистер Тео, впрочем, без особой убежденности.

– Ежели Зеленая Рожа поблизости околачивается, то нечего удивляться, что покойница, профессорская жена, объявилась тут, чтобы на гармошке поиграть… – заметил Борк.

– Тот, кто вздумает сеять панику, имеет все шансы встретиться с покойницей на том свете, – холодно обронил Вильсон. – Транспортным средством я обеспечу, – он выразительно похлопал по заряженному револьверу.

– Смешно мне на вас, ребята, – вмешался Джимми От-Уха-До-Уха, зная, что матросы боятся только покойников, а значит, и Вильсону, чтобы запугать их, следует для начала самому отправиться на тот свет. – Помнится, о прошлом годе у мыса Доброй Надежды мне довелось четыре раза проплывать мимо корабля-призрака «Мортон Мертвая Голова», но никто у нас на борту не праздновал труса так, как вы. Правда, и в команду мы тогда слабонервных хлюпиков не набирали.

К тому времени как Джимми закончил свою краткую, но выразительную речь, компания начала разбредаться, и мистер Тео, хоть и не во всем разделял образ мыслей первого офицера, не мог не признать, что на людей каждой социальной категории надлежит воздействовать адекватными психологическими средствами.

– И все же, – тихо проговорил мистер Тео, – кто-то здесь развлекается игрой на губной гармонике.

– Я не из суеверных.

– Это настолько очевидно, что не нуждается в подтверждении. Первым делом следует осторожно, не привлекая внимания, обыскать судно.

Мистер Тео и Джимми уже направились было поскорее приняться за дело, когда вдруг из-за горизонта всплыло ветхое, с покореженными бортами суденышко, тарахтящее на ходу, что твоя кофейная мельница: «Господин Вагнер»!

В матросском обиходе это название, уже ставшее мировым рекордом, теперь использовалось в сокращенном виде.

За считаные часы «Стенли» обгонит старую посудину и навеки оставит ее позади – это ясно. Однако Колючка Ванек, астматик Петере и Вихлястый Скелет еще долгое время не спускали глаз с постепенно исчезающего в туманной дали «Господина Вагнера». И тут они заметили Джимми От-Уха-До-Уха: он стоял на капитанском мостике впереди капитана Вильсона, бледный, ни кровинки в лице, безмолвно уставясь в ту сторону, где вот-вот скроется ржавая посудина.

Лишь они знали, что это допотопное корыто, перекрашенное и переименованное, – на самом деле «Бригитта», чумной корабль.

Глава девятнадцатая.

На другой день мистер Тео держал совет с Джимми От-Уха-До-Уха. Подавленное настроение на борту ощущалось даже среди членов экспедиции.

Ювелир с тревогой напомнил первому офицеру, что он с самого начала находил число спасательных шлюпок недостаточным. Доктору Рюгеру вдруг пришло на ум, что он с детских лет не молился, а ведь человек он верующий и богобоязненный. Лишь Сократ Швахта (он же просто Крат) возмущал всеобщее беспокойство своей прозаической безмятежностью. День ото дня он появлялся на палубе в моднейших куртках английского покроя, ярких клетчатых кепи из верблюжьей шерсти и ядовито-желтых ботинках. А эта его раздражающая манера пялиться в подзорную трубу, любуясь стеной непроглядного тумана, окружающего судно!..

По словам сэра Максвелла, некий ученый муж по имени Раймонд Дюбуа признавал существование призраков. Он, сэр Максвелл, даже состоял в переписке с Эрнстом Геккелем, который высказал по этому поводу следующее оригинальное суждение: если призраки и существуют, то, по законам физики, логики, математики и химии, их можно заключить в банки из-под компота. В ответ на это Офелия Пепита предложила опростать все имеющиеся на борту банки компота, чтобы и призраков было где консервировать, и крюшоном наконец-то себя побаловать. Ну а если кто желает станцевать танго, – пожалуйста, она саккомпанирует на гитаре. Все лучше, чем прислушиваться к какой-то губной гармонике.

Васич о чем-то шушукался по углам с дружками. Напряжение ощутимо росло, лишая людей покоя.

– Надо же быть такому невезению, – сокрушался мистер Тео, – чтобы Максвелл взял курс двумя градусами дальше от острова Цуиджи и направил судно к Южному полюсу! А уж приборы у него – точнее некуда, он их самолично отрегулировал.

– Тут я внес свои поправки, – признался Джимми, – так что мы держим курс прямиком на Цуиджи. В компасе у него есть такая узкая железная штуковина, ну, я ее проволочкой малость сдвинул, чтобы она на два градуса в сторону отъехала. А если я чего регулирую, тут уж никакому ученому не подкопаться.

Постепенно страсти на палубе улеглись, и мистер Тео удалился в свою каюту. Но отправляться на покой не стал.

Мистер Тео решил в одиночку разобраться с этим призраком, черт его побери!.. Накинул непромокаемую куртку, сунул в карман револьвер и фонарик и отправился навстречу приключениям. Где на корабле можно незаметно спрятаться – вот в чем вопрос! Тео вновь спустился в грузовой трюм, где в тот достопамятный день доктор А. Винтер загадочным образом исчез из запертого сейфа.

Вот и сейчас трюм выглядел так же, как тогда: груды ящиков, мешков, тумбочка для бумаг… Тео прекрасно понимал: злоумышленник затаился где-то здесь, в мрачном, безмолвном трюме. И здесь же скрывается загадка всей этой истории.

Мистер Тео включил фонарик. Луч света скользнул по обшивке корпуса, нагромождению ящиков, по поверхности тумбочки, откуда вдруг послышался слабый шум…

Что бы это значило? Ведь чья-то невидимая рука выпустила А. Винтера на волю. Тумбочка пуста! И тем не менее внутри опять раздался шорох.

Мистер Тео шагнул к тумбочке и проворно повернул ключ, по-прежнему торчавший в замке. Дверца распахнулась. Фонарик выпал из рук миллионера!

Внутри, скрючившись в три погибели, сидел полумертвый Густав Барр, всемирно известный путешественник и первооткрыватель!

Глава двадцатая.

Мистер Тео поднялся на палубу и подозвал к себе матроса.

– Вытащите из трюма тумбу для документов. По-моему, в ней завелась плесень, – распорядился миллионер.

Наконец, после столь долгих перипетий и столь сложным способом, Густав Барр очутился в каюте молодого человека, который в один прекрасный день снарядил экспедицию, чтобы ценой опасностей и лишений отыскать его, Барра. Теперь выяснились следующие подробности.

Торговлей пылесосами Густав Барр заработал достаточную сумму денег, чтобы добраться до Гонолулу самолетом. Когда он прогуливался по набережной, какой-то на редкость любвеобильный псих бросился ему на шею и облобызал, признав в нем, Густаве Барре, своего давнего приятеля, с которым они якобы провели в токийской каторжной тюрьме незабываемо славные денечки. Густав Барр счел это счастливым недоразумением, узнав, что его новоявленный «приятель» является генеральным директором гигантского судоходного предприятия. Ученый ненароком упомянул, что отстал от своего корабля и хотел бы снова попасть на «Стенли», но втайне, так чтобы вступить в контакт только с его владельцем, мистером Тео. Доброжелательный незнакомец тотчас же громогласно объявил, что мистер Тео – его давний закадычный друг, даже, можно сказать, родственник, с которым они окончательно сроднились, приятно коротая время в тюрьмах. Знай он об этом раньше, искренне заверил мистера Тео ученый, он бы ни за что не вступил с ним в сговор. Словом, этот родич мистера Тео взялся контрабандой доставить его на «Стенли», в результате чего Густав Барр очутился на берегу, в ящике, откуда понапрасну пытался выбраться. Между делом выяснилось, что затащили его на другой корабль, но что-либо менять было уже поздно. Крышка ящика прилегала неплотно, однако поблизости кто-то постоянно ошивался, и, стоило Барру хоть чуть высунуться, его сразу же награждали тумаками, так что вскоре он прекратил свои попытки. Через какое-то время он почувствовал, что в трюме никого нет, но люк был прижат тяжелым ящиком, сдвинуть который ему оказалось не под силу. Затем, однажды ночью, кто-то пробрался в трюм – слышались осторожные, крадущиеся шаги. И вдруг неизвестный посетитель вскрикнул: «Боже правый!» – и пустился наутек, ничуть не заботясь о том, что поднимает шум. Тогда и ученый решился покинуть тесный ящик, втиснуться в который было равносильно цирковому трюку, так что этим аттракционом можно было смело гордиться. Правда, не исключено, что до конца своих дней он так и останется скрюченным, а в его возрасте это опасно. В общем, он сошел с судна и на одной из пришвартованных к берегу шлюпок добрался до «Стенли», взобрался по канату на палубу и прошмыгнул в трюм. Укрылся в тумбочке для бумаг и стал ждать, когда же наконец мистер Тео придет за ним. А вчера не иначе как нечистый дух решил порезвиться, потому что никаких шагов не было слышно – в замке повернулся ключ, и сегодня, когда его выпустили на свободу, он уже был при последнем издыхании.

– Скажите, – шепотом поинтересовался мистер Тео, – чего мог до такой степени испугаться тот человек, который пробрался в трюм?

– Понятия не имею. Там только одни ящики кругом были понаставлены. Во всяком случае, я больше ничего не запомнил… Конечно, не считая оплеух и затрещин.

– Не знаете случайно, как называлось то судно, прежде чем его переименовали в «Что новенького, господин Вагнер?»?

– Как вы сказали? – в ужасе переспросил ученый. – Шутить изволите?

– Отнюдь нет! Это, знаете ли, сенсация века. Судно, на котором вас держали в заточении, называется именно так: «Что новенького, господин Вагнер?».

Профессор рухнул и с обреченным видом прошептал:

– Сударь, это должно остаться в тайне! Мало того, что биографам предстоит живописать историю моих злоключении под заголовком: Сквозь огонь, воду и медные трубы в тумбочке для бумаг!» Но как, спрашиваю я вас, выглядело бы жизнеописание Колумба или того же Пири, если бы одна из глав носила название: «"Что новенького, господин Вагнер?" в стране вечных снегов»?

– Лишь старым профессорам и юным артисточкам свойственно рассматривать все события сквозь призму собственного тщеславия. При этом вас совершенно не волнует ужасное положение, в которое попал я. Дело в том, что на борту…

– Не продолжайте, сударь! Достаточно мне произнести одно слово, и вы согласитесь, что мое положение было куда более ужасным. – Дрожа от одних лишь воспоминаний о пережитом, Густав Барр взъерошил свою и без того лохматую шевелюру и с трудом выдавил из себя: – На корабле, где я был заточен… по ночам… призрак играл на губной гармонике!

– Душно здесь… – после паузы произнес мистер Тео и пальцем оттянул ворот рубашки, вовсе не тесный. Куда неприятней было то, что в качестве единственного места обитания в каюте профессору можно было предложить лишь очень узкий и длинный платяной шкаф.

– Пусть это вас не печалит, – покладисто шепнул Густав Барр. – Сидение в ящике не причинило мне существенного вреда. В моем возрасте прямая осанка не столь уж и важна, зато если я долгое время проведу, стоя в узком шкафу, я никогда больше не смогу кланяться. Тогда мне конец! Как я буду зарабатывать на хлеб?

– Весьма сожалею, но если бы вам не приспичило принять ванну в день отъезда, вы бы сейчас жили, как король, в своем синем сейфе, который я обустроил с таким тщанием, словно любовное гнездышко.

– Даже радио туда провели… – растроганно прошептал ученый. – А уж какие гастрономические запасы там были!.. Ванну больше при мне не поминайте, она сделала меня калекой! Слышать не могу, будто бы чистота залог здоровья! Перед вами жертва пристрастия к гигиене.

В дверь негромко постучали – явился Рыжий Васич. Профессор, рискуя своей дальнейшей успешной карьерой коммивояжера, юркнул в узкий, можно сказать, скроенный по мерке шкаф. Хорошо еще, что там приходилось стоять и не было возможности рухнуть, даже если окочуришься, потому как Рыжий Васич, испуганно запинаясь, вымолвил:

– Мистер Тео… надо принимать меры… На борту играют на губной гармошке.

Глава двадцать первая.

Тем временем в каюте Джимми От-Уха-До-Уха разыгралась аналогичная фантастическая сцена, окончательно превратив корабль в дом умалишенных, каковым он по сути уже и без того являлся. Предыстория случившегося восходит к раннему вечеру, когда мистер Тео принял решение положить экспедиции конец. Для этого всего лишь и потребуется высадить профессора (из шкафа в каюте Джимми) на ближайшем острове, где искатели его и обнаружат. Даже если акция пройдет не так гладко, как предполагалось, и их разоблачат, – неважно! Ведь речь идет о жизнях людей.

Мистер Тео вызвал к себе Джимми.

– Выслушайте мое предложение! Я готов заплатить пять тысяч долларов, если вы согласитесь высадиться на берег и «обнаружить» там ученого. А в случае скандала возьмете вину на себя. Никаким наказанием это не чревато.

– Обстоятельство немаловажное.

– Главное – сначала высадить вас на берег. А пока что запритесь с Густавом Барром и порепетируйте сцену в духе встречи Стенли и Ливингстона.

– В каком еще духе?

– Густав Барр знает, что надо говорить. Вам же следует выучить свою роль и порепетировать с ним на берегу, куда мы высадим вас ночью. Там вас будет ждать профессор у туземной хижины. Как некогда несчастный Ливингстон поджидал Стенли в дебрях Конго. Ваша задача подойти к нему и спросить: «Мистер Густав Барр, если я не ошибаюсь?» А он вам ответит: «Yes»… Тогда вы скажете что-нибудь вроде: «Слава богу, что я нашел вас».

– Выучу запросто. А что за тип этот Ливингстон?

– Другой ученый, который давно умер в Африке, но до того пропал, в точности как наш Густав Барр.

Джимми едва дождался, пока на корабле все стихнет, а затем поспешил к себе в каюту и выпустил пленника из сейфа со всеми удобствами.

– Черт бы вас всех побрал! – решительно высказался заключенный, усиленно двигая руками-ногами и до странности напоминая ожившее демисезонное пальто, получившее возможность расправить складки. Чресла его по-прежнему были небрежно перепоясаны пледом – некоторая склонность к богемности роднила его с господином Вагнером.

– Отсебятину нести запрещается, поэтому слушайте, что я вам скажу. Вас высадят на берег. Будете сидеть возле хижины. Я подойду и спрошу, как вас зовут. Вы скажете: «Yes», – а я вам отвечу: «Ну и ладушки!».

– Бред какой-то!

– Самый настоящий. Но подчиненному негоже критиковать начальство.

Знаменитая сцена в любительском исполнении разыгрывалась так:

Джимми, словно только что сойдя с корабля, торопливой походкой направлялся к сейфу.

– С добрым утром! – приветствовал он швейцара, который стоял в небрежной, однако же приличествующей великому путешественнику позе, перебросив через плечо уголок пледа. – Рад вас видеть! Вы ведь бесследно пропавший профессор Густав Барр, верно я говорю?

– Нет. Я Ливингстон, – последовал неожиданный ответ.

Джимми в ярости схватился за голову.

– Это из другой оперы, дурила! Ливингстон давным-давно сгинул в Конго, хотя тоже, видать, был больной на голову. Но вы мне тут не путайте карты. Спрашивают, как звать, вот и называйтесь. Ну, поехали! Кто вы такой будете?

Швейцар пожал плечами – типичный жест человека, который не в силах изменить существующее положение вещей.

– Поверьте, мне и самому неприятно, но я действительно Барух Т. Ливингстон. Желаете, могу указать псевдоним… – Тон его сделался просительным.

– Значит, вы уже один раз пропадали в Конго? Мошенничать вам не впервой?

– Двадцать лет назад мне и вправду пришлось исчезнуть. Но из Бостона, потому как папаша одной юной особы гонялся за мной по всему городу с заряженным пистолетом.

Жизнь Ливингстона спас счастливый случай: мистер Тео заглянул в каюту и вырвал беднягу из рук Джимми. Все тело швейцара уже носило следы жаркого диспута.

– Этот негодяй пытался одурачить меня! – взревел капитан двух рангов.

– Сударь, – простонал швейцар. – Чем поклясться, что я Ливингстон?

– Этот человек на самом деле Ливингстон, – внес ясность миллионер.

– Выходит, он не помер в Конго?

– Потом я вам все объясню, а сейчас следуйте за мной. Нам надо поговорить.

Встревоженный Джимми последовал за хозяином.

Ветер стих, и дождь прекратился. Южная ночь радовала глаз своей прелестью.

– Что еще стряслось?

– Да так, пустячок. Капитан Вильсон предатель.

Одинокий корабль под покровом ночи мчал на всех парах, удаляясь от цивилизации, навстречу полной грозных, мистических загадок судьбе…

Глава двадцать вторая.

Тео с Васичем вышли из каюты.

– Где играли на гармонике? – поинтересовался Тео.

Васич открыл было рот, чтобы ответить, но его опередили… протяжной трелью на означенном инструменте. Дрогнул забранный металлической решеткой фонарь и с лязгом качнулся на ветру.

Словно вихрь пронесся по палубе, океан вспенился белыми барашками, грозно вздыбясь у борта «Стенли». Корабль резко накренился, потрескивая корпусом.

Даже капитан Вильсон, и тот побледнел. Существуют ли призраки или нет их вовсе, кто знает, а паника на борту вот-вот разразится.

Тихие, как дуновение воздуха, звуки музыки послышались теперь в другом месте.

– Ох, не к добру это, капитан! – угрюмо буркнул кто-то из матросов.

– Спокойно, ребята! – воззвал к команде мистер Тео. – Какой-то злоумышленник вздумал над нами потешаться. Давайте отыщем его и вздуем как следует!

Однако миллионер понимал, что его уговоры не помогут. На пару с Вильсоном они взялись прочесать трюм. Ведь именно там таинственным образом исчез и А. Винтер.

– Здесь ни одной живой душе не спрятаться! – заверял хозяина капитан. – Когда загружаем трюм, я слежу, чтобы ни тайников, ни лазеек не было.

Мистер Тео случайно взглянул на пол и… обомлел. Там валялась книга! Теперь уже и с Вильсоном он решил держаться настороже и делиться далеко не всеми своими соображениями. Он изловчился подобрать книжку незаметно для капитана и проворно сунул ее в карман.

Снова музыкальные рулады… И отчаянный топот ног: матросы помчались в носовой отсек. Не иначе как погнались за невидимым «гармонистом».

Преследователи снова остались ни с чем, а ведь звуки явно доносились оттуда.

– Всем отправляться спать! – распорядился миллионер и повернул к своей каюте.

Палуба опустела. Дождь едва накрапывал. Задержавшись у фонаря, мистер Тео извлек из кармана свою находку. Какое счастье, что книга попалась именно ему, матросам такие дьявольские шуточки не по нервам. На обложке книги значилось: «Самоучитель игры на губной гармонике». А внутри, на обратной стороне переплета красовалась надпись чернилами: «Из книг мадам Барр».

Мистер Тео терялся в догадках. Что это, проделки призрака или живого человека?… Он стоял как раз у дверей в свою каюту, когда отчетливо раздались звуки очередной мелодии. Изнутри, из его собственной каюты!

Тео рывком распахнул дверь и в мгновение ока очутился в каюте. Там не было ни души! Волей-неволей поверишь в существование призраков. На полу посреди каюты валялась губная гармоника! В том самом месте, где пять минут назад никаких музыкальных инструментов не было и в помине. Из шкафа послышался слабый шорох: Густав Барр скребся в дверцу. Значит, еще жив… Кто бы мог подумать!

– Заходил сюда кто-нибудь?

– Ах, сударь… какой кошмар!

– Соберитесь с силами!

– Где их взять? – жалобно прошелестел ученый.

Но мистер Тео уже выскользнул из каюты. На этот раз он доведет дело до конца. Разгадка таится где-то там, на темных палубах корабля. Тео вытащил револьвер, хотя и понимал, что это неподходящее оружие для поединка с призраком. В этот миг кто-то коснулся его руки, и женский голос прошептал:

– Спуститесь в трюм.

Тео резко обернулся, но незнакомка уже успела исчезнуть. Чутье подсказывало ему, что разгадка близко. Какова бы ни была истина, все лучше, чем нагромождения фантастических нелепостей. По темной, скользкой от дождя палубе Тео поспешил к трапу и спустился в трюм.

Он тотчас отшатнулся, инстинктивно прикрыв глаза рукой.

Откуда-то сверху прямо ему в лицо ударил луч яркого, слепящего света.

– Ни с места! – тихо, но отчетливо скомандовал женский голос с той стороны, откуда бил свет. – Если вздумаете пошевелиться или поднять тревогу, никогда меня не найдете!

– Шевелиться я не стану, только выключите свет! Глазам больно, да и с палубы могут заметить.

Свет погас.

В то же мгновение в руке у Тео вспыхнул заранее приготовленный фонарик, свет которого устремился в ту сторону, откуда доносился голос.

Под потолком обнаружилась Лилиан Хиллер, одетая в прорезиненный плащ.

– Это вы… вы устроили эту… дурацкую комедию?!

– Комедию устроили вы, – парировала красотка и в знак того, что душевное равновесие ее восстановлено, зажгла сигарету и принялась болтать в воздухе своими стройными ножками.

– В трюме курить запрещается! – цыкнул на нее мистер Тео. – Этак можно спалить весь корабль.

– Ничего удивительного! Изо дня в день охотятся на меня, как на дикого зверя. Хорошо еще, что у мужчин нет ума. Вы, естественно, составляете исключение. Ума у вас тоже нет, но вы и не мужчина.

– Позволено будет спросить почему?

– Потому что вы угрожаете беззащитной женщине.

– Объясните, пожалуйста, к чему эти фокусы с губной гармоникой?

– Если я дам честное слово, что играла не я, вы мне поверите?

– Конечно нет.

– Тем не менее даю честное слово. А если не поверите – обижусь. Играла не я, зато я знаю, кто это делал, хотя и не выдам виновника.

– Вы его любите?

Дамочка для удобства подсунула ладони под коленные сгибы и сложила губы в беззвучном свисте. Не будь она так высоко, так и дал бы ей по губам. Прямо руки чешутся!

– Я спросил, любите ли вы его! Отвечайте же!

– Чего это вы так раскричались?

– Любите?

– Никто не любит, когда на него кричат. Но я вынуждена терпеть, коль скоро беззащитный призрак и невоспитанный миллионер вынуждены встречаться в подобной обстановке.

– Я вас добром прошу ответить: вы очень любите того, кто играет здесь на губной гармонике?

– Очень.

– Почему вы пробрались на корабль тайком? Ведь я приглашал вас!

– Вы отпускали на мой счет грубые замечания! Как я могла после этого ступить на ваш корабль?

– И это говорите мне вы? Да я умолял вас!

– Тогда я вообще не могла появиться на «Стенли», хотя и хотела. Даже подстроила и разыграла по всем правилам сцену разбойничьего нападения. Но кто же виноват, что мой наемник перестарался и с такой силой врезал вам, что ваша милость сомлели. Вы же у нас нежный, весь из сливочного крема с сахарной пудрой. – И не переставая болтать ножками, дамочка невозмутимо направила в его сторону струйку дыма.

Потрясенный столь беспримерной наглостью, мистер Тео на время лишился дара речи.

– Выходит, это вы подстроили на меня нападение?

– Пардон… я подстроила нападение на саму себя. К сожалению, среди наемников затесался ваш первый офицер… этот, как его… Джимми По-Шею.

– Не По-Шею, а От-Уха-До-Уха!

– Какая разница!.. Если вы закончили свою лекцию по анатомии, то я продолжу. Спрашивается, как же я могла сесть на корабль, где меня в любой момент мог разоблачить этот Ушастый Джимми?

– Не скажете ли, кто вы такая?

– Супруга Густава Барра.

Какой сюрприз! Это имя было у всех на слуху, и на самоучитель он наткнулся, и все же удар оказался слишком тяжелым.

– Вы… госпожа Барр?

– Да. Та самая, от которой вы поспешили убежать. Но если ваше бегство не удалось, не принимайте это за знак симпатии с моей стороны!

В глазах у Лилиан блеснули слезы, она скорбно простерла руки – так акробатка, работающая без страховки, ловит трапецию.

– А я стремилась вслед за мужем! Ах, Густав, Густав!.. Ни средствами науки, ни с помощью спиритизма не удалось вернуть тебя цивилизованному миру.

Мистер Тео в смущении на миг потупился, и этого мгновения отчаявшейся женщине хватило, чтобы свалиться ему на голову.

Ударившись о ящики, мистер Тео больно ушиб лицо и голову, но тотчас вскочил, успев схватить Лилиан за хрупкие плечи. Треск рвущейся ткани, звук пощечины… Тео не разжал хватку! Совсем близко ощущался нежный аромат духов.

– Пустите… Отпустите же меня… – хрипло проговорила женщина. – Я выдала себя… намеренно. Увидела, как вы достаете револьвер, и ужасно испугалась, что вы… покончите с собой.

Как она догадалась? Тео был поражен: эта насквозь лживая особа на сей раз сказала чистую правду.

– А губная гармоника?

Продолжать было излишне. Во мраке, подобно легчайшему дуновению, раздались чуть слышные звуки гармоники и тотчас смолкли.

Воспользовавшись секундным замешательством мистера Тео, Лилиан выдернула руку и исчезла.

Тео медленно поднялся по трапу. Занимался рассвет. Палуба по-прежнему была безлюдной. Юноша решил ни с кем не делиться перелитыми впечатлениями. Он даже себе самому не мог объяснить смысл происшедшего… Хотелось бы только знать, куда она исчезает в мгновение ока, так что потом ее не сыщешь?

Что касается этой странной женщины, пока что мистер Тео со всей определенностью мог констатировать лишь одно: он любит ее. Любит безумно… Да и она, пожалуй, к нему неравнодушна, об этом свидетельствуют ее дерзость, коварство и неприкрытая грубость…

Тео поравнялся с каютой Гамильтона. Его лордство что-то бормотал во сне. А вот каюта Вильсона. Молодой, смазливый капитан оказался не лучшим приобретением. Следует признать со всей откровенностью: без Джимми От-Уха-До-Уха (пускай он без царя в голове и вечно ищет неприятностей себе на голову) и без Васича (кривого на один глаз, но прямого в своем стремлении всегда держать уцелевший глаз в залитом состоянии) ему бы пришлось туго.

Лицо оросили редкие, крупные капли дождя. Тео остановился на минуту: сердце бешено колотилось… Нервы сдают, что ли?… Из каюты Вильсона донеслись негромкие слова:

– Если Куэбра не подоспеет вовремя, все наши планы пойдут насмарку!

– За Куэбру я спокоен, – отвечал другой голос. – Но эта окаянная гармоника может все дело испортить.

Интересно! Что бы это значило?!

Тео постучал и вошел в каюту. Изумлению его не было границ.

Что за чертовщина? Кроме Вильсона, в каюте никого не было!

С кем же он разговаривал? Спрятаться здесь попросту негде.

– Что вам угодно, сударь? – с холодной учтивостью поинтересовался Вильсон.

Тео сделал над собой усилие. Чутье подсказывало ему не выдавать, что он слышал обрывки разговора. Какой смысл уличать Вильсона в притворстве – в открытом море силы их слишком неравны.

– Настроения экипажа беспокоят вас?

– Да уж, хочется, чтобы страсти улеглись.

Куда же мог исчезнуть другой собеседник?

– Надеюсь, больше сюрпризов не будет.

Напрасно мистер Тео надеялся. Едва он успел сообщить Джимми, что капитан и команда затевают что-то недоброе, как неожиданно появился радист.

– Судно в море шлет сигнал бедствия. Взорвался котел!

– На помощь! Полный вперед! – воскликнул Тео. – Как называется судно?

– «Что новенького, господин Вагнер?».

Глава двадцать третья.

Да-да, «Господин Вагнер» завершил свой земной, вернее, морской путь. Подходил он к концу не лихо, а плелся еле-еле по океанским просторам, спотыкаясь, сбиваясь на ходу, как и положено дряхлым старикам. Так и хочется добавить: пыхтя и с трудом отдуваясь, подобно замученному почтальону, сегодня вручающему вам посылку и думающему при этом о завтрашнем выходе на пенсию.

Многострадальный, побитый и покореженный корпус корабля, не бог весть какого справного и при жизни, его погнутые трубы океан поглотил незаметно, ленивым зевком и упокоил в топях ила, нежного и мягкого, словно материнское сердце. Старая, ржавая посудина, Капитан Грязнуля Фред, команда из весьма подозрительных типов – все они пошли ко дну. А вместе с ними потонул и выраженный крупными буквами живейший интерес к окружающему миру: «Что новенького?…» «Ничего особенного», – шелестят в ответ волны, и они безусловно правы.

Пять часов утра. «Стенли» на всех парах примчал к месту катастрофы. На сверкающей под лучами восходящего солнца водной глади от происшедшей трагедии и следов не осталось. Впрочем, нет… о борт корабля ударялись обломки мачты, бочка…

– Как в воду глядел… – растерянно бормочет Вихлястый Скелет.

Лорд Гамильтон снял шляпу. Все путники выстроились на палубе с непокрытыми головами. Молча смотрели они на пляшущие в волнах деревянные обломки и уйму мелкого хлама – на все, что пока еще напоминает: совсем недавно здесь, по поверхности океана, куда-то спешило судно, везя людей и людские амбиции. Всего лишь несколько часов назад кочегар приготовил себе сандвич с ветчиной, а штурман решил после вахты черкануть письмецо жене – что ни говори, но двадцать совместно прожитых годов так просто из жизни не вычеркнешь; кто-то из матросов заложил страницу в Библии, чтобы потом продолжить чтение… А теперь лишь эта издевательская кучка хлама напоминает о великом хаосе, из которого все мы вышли и в который обращаемся после ничтожно краткого земного существования.

Было и прошло…

Колючка Ванек, Щедрый Ротшильд, Джимми От-Уха-До-Уха, Филипп Язык-Без-Костей обменялись взглядами – испуганными, вопрошающими, укоризненными. Они стараются не смотреть на жалкую кучу обломков, но взгляд тянет туда как магнитом. Ведь это все, что осталось от «Бригитты», зачумленного корабля.

Но вот разворачивается краткий трагикомический эпизод. На палубе появляется господин Вагнер, сокрушенный горем скорбящий глава семьи, перед которым молча расступается толпа сочувствующих, давая ему дорогу. Но где та дорога, которая давала бы достаточный простор амплитуде колебаний господина Вагнера? Лицо его угрюмо, глаза влажны, он шагает, вернее, несет себя, поддерживая за штаны, мужественно пытаясь скрыть свою скорбь, а заодно и крайнюю степень опьянения. Последнее скрыть не удается: господин Вагнер икает, отчего пришпиленная к котелку свеча со стуком падает на пол. Господин Вагнер замирает у борта и смотрит на толщу воды, поглотившую названный его именем корабль, как опрокидывают одним махом рюмку спиртного. Он сунул руку в карман, чтобы в знак траура бросить в море горстку засохших цветов, но при виде летящих за борт очков в золоченой оправе сообразил, что по ошибке залез не в свой карман.

На сей раз, учитывая печальную ситуацию, господину Вагнеру простили ошибку. Ему позволили постоять в скорбном молчании, нарушаемом лишь птичьим щебетом, доносящимся из внутреннего кармана его пиджака.

– Внимание! Разворачиваемся… Полный вперед!

Сэр Максвелл приглушенным голосом изложил мистеру Тео свою просьбу: если он скоропостижно скончается в результате какой-либо безжалостной хвори, желательно забальзамировать его бренные останки. Если же кончины не произойдет, то он отказывается от бальзамирования.

Мистер Тео обещал выполнить его последнюю волю и удалился к себе в каюту. Ему было над чем поразмыслить. Судите сами. Профессор в шкафу, но супруга об этом не знает. Супруга обретается на борту, но об этом не знает Барр. Следовало бы поставить его в известность о смерти жены, но она жива. Надо бы порадовать его вестью, что супруга жива, но ученый не знает, что она умерла. Да ведь она вовсе и не умерла!..

Постойте, какая-то путаница получается!.. Рассмотрим для наглядности такой расклад: дама пик – это весть о смерти жены, а бубновый валет – шкаф в каюте…

– Я смотрю, с нервами у вас все в порядке, – констатировал заглянувший к нему Джимми. – Раскладывать пасьянсы, когда в дурдоме бунт и психи стоят на ушах!.. Лучше бы подумали, как нам быть, если окажется, что этот Вильсон и вправду прохиндей!

– Вопрос в том, каковы его намерения. Когда узнаем это, тогда и будем решать, стоит ли его бояться. И второй вопрос: насколько надежна команда.

– Большинство матросов, те, кого понабрал Вильсон, – всякая шваль.

– А те, кого набирали вы, – сплошь порядочные люди?

– Хм… Фонтан пока что ни один из них не спер. Не думаю, чтобы они выступили против меня или против вас. Ни про Васича, ни про меня никто не скажет, будто мы когда-нибудь предали своего нанимателя. Люди горазды плести всякие небылицы, где правды ни на грош, но такого вы про нас не услышите.

В шкафу заскребся пленник. Мистер Тео склонился к одному из двух больших отверстий для проветривания и шепнул:

– Спокойно! Вечером выпущу!

– Что ему там не сидится? – возмутился Джимми. – Вернее, не стоится.

Поскольку возня в шкафу не прекращалась, пришлось приоткрыть дверцу.

– Господа, – выдохнул профессор, – я задыхаюсь.

Барр хотел было углубиться в подробности, но миллионер аккуратным жестом вдвинул его обратно, слегка помогая себе коленом, поскольку профессор начал полнеть. Из дырки для проветривания донесся плаксивый шепот:

– Умоляю, пощадите!.. Меня съест моль.

– Я и сам этого опасаюсь, – шепнул в ответ мистер Тео. – Завтра же посыплем вас нафталином!

Больше о моли речь не заходила.

«Стенли» словно бы и сам почувствовал, что злой рок гонится за ним по пятам, и мчал на всех парах под траурной вуалью густого дыма к необозримо далекой цели…

Тео беспокойно расхаживал по палубе. Где, к чертям, прячется Лилиан? Неожиданно к нему подступил сурового вида тощий субъект, приметную особенность которого составляли тонкие усики с закрученными кверху концами.

– Сколько же можно уклоняться от обсуждения жизненно важных вопросов? Прозектор вынуждает футбольного судью высказаться за прямой курс на Цуиджи! Воля ваша, но так не руководят экспедицией!

– Простите, – смиренно проговорил мистер Тео. – С кем имею честь?

– Ну, знаете ли!.. – Незнакомец в чудной шляпе горшком презрительно скривил губы, отчего усы у него пришли в движение, устремясь к ноздрям, как клешни рака, нащупывающие добычу. – Следовало бы узнавать своих соратников по борьбе не на жизнь, а на смерть! Мне казалось, мы сплотились перед лицом выпавших на нашу долю тяжких испытаний.

– Готов признать, что я сплотился с вами, но это не исключает необходимости знакомства. Даю честное слово, что я с вами не знаком!

– Не стоило браться за организацию экспедиции, если вы не способны узнать человека, который не раз открывал вам парадную дверь, – с горечью произнес усатый субъект. – Я – племянник привратника из того дома, где вы живете. Вы включили меня в число участников экспедиции в качестве слесаря-водопроводчика и монтера холодильников. Моя фамилия Боргес, я швед по происхождению, хотя моя матушка родилась в Штатах, в семье торговца зерном из Массачусетса.

– Излишне докладывать о себе столь подробно.

– Лучше, если все эти сведения вы получите от меня. По крайней мере не придется выуживать их из справочников. Что же касается существа дела, то, по мнению сэра Максвелла, нам следует держаться Островов Четверга. А прозектор утверждает, что надо двигаться прямиком на Цуиджи, безо всяких отклонений.

Когда мистер Тео подоспел к столу переговоров, дебаты вылились в рукопашную схватку, и футбольный судья машинально схватился за свисток, призывая спорщиков к порядку.

– Ваше мнение, сэр? – обратился к Максвеллу мистер Тео, после того как страсти поутихли.

– Я надеюсь отыскать путешественника, опираясь на собственные наблюдения и расчеты, а также на малозначительные труды Густава Барра. Поскольку в августе он еще двигался к Цуиджи, то после сентября – конечно, если Барр был жив, – ему следовало находиться в районе островов Тонга. Ведь ввиду малой вместимости судна его запасы должны быть на исходе. Единственно возможный путь – это при помощи очень сильного полярного течения достичь Фарерских островов, откуда до португальского Самби-Сумби рукой подать.

– А если… если вы заблуждаетесь?

– Сударь, есть вещи прочнее самой прочной стали. Это скромный листок бумаги, на котором как результат математических расчетов, логических построений и высшей деятельности человеческого мозга начертано черным по белому, что дважды два по всей вероятности четыре. Не станем утверждать со всей безапелляционностью, что четыре! Здравые сомнения – в противовес нашему восприятию – необходимая составляющая науки. Но именно наше стремление к точности приводит к неоспоримому выводу: дважды два действительно четыре!

Тео взволнованно поспешил к себе в каюту. Приоткрыл дверцу шкафа, и они с Барром стали шептаться.

– Скажите, что произошло бы в том случае, если бы вы с острова Цуиджи проследовали дальше, к островам Тонга?

– Могу сказать с абсолютной точностью: матросы моей команды тотчас схватили бы меня, связали и сигналами SOS оповестили мир о том, что Густав Барр лишился рассудка. Где вы отловили эту утку?

– Не такая уж это утка…

– Простите, сударь, но она крякает! До такой чуши способен додуматься – прошу прощения – разве что какой-нибудь безграмотный дилетант. На Цуиджи я был в августе, и если до декабря двинусь оттуда в направлении Фарерских островов, тогда течением меня отнесет прямиком к айсбергам, которые нахлынут с полюса, точно как по расписанию.

Мистер Тео долго не спускал с Густава Барра испытующего взгляда. Кому из двоих ученых прикажете верить?

– У вас было судно малой вместимости, – процитировал он сэра Максвелла. – Если вы покинули Цуиджи, держась островов Тонга, вам пришлось бы довериться течению и дрейфовать до Фарерских островов, чтобы на Самби-Сумби пополнить запасы провианта и топлива.

– Теперь и вы клюнули на эту удочку? – расхохотался ученый. – Поверили, будто я нахожусь на Самби-Сумби!.. Уверяю вас, сударь, это такой же абсурд, как если бы…

– Боже правый!.. Что это?

Густав Барр проследил за взглядом мистера Тео, и у него подкосились ноги.

У окошка каюты болталась подвешенная на веревочке губная гармоника в костяной оправе и в сопровождении записки.

Глава двадцать четвертая.

«Присоединюсь к экспедиции на Островах Четверга. До тех пор сообщите всем на борту, что получена радиограмма: слух о смерти госпожи Барр оказался ложным. Прошу простить каракули, но я вынуждена писать эту записку в тесноте и лежа в крайне неудобном положении. А вы ужасный человек: плечи у меня до сих пор в синяках. Г-жа Барр».

Таково было содержание записки.

– Ну-ка, покажите! – заинтересовался ученый.

Этого еще не хватало! «Плечи у меня до сих пор в синяках»! Приятная будет жизнь с ревнивым мужем в шкафу!

Тео скомкал записку и небрежно сунул в карман, тем самым пресекая дальнейшие расспросы.

Обстановка на борту стала чуть поспокойнее. Тео расположился на корме. Вокруг – хорошо освещенное открытое палубное пространство. Существенная деталь с точки зрения дальнейших событий.

В отдалении супруга футбольного судьи оживленно беседовала с прозектором. Их семья, рассказывала дама, жила возле стадиона и арендовала буфет. С мужем своим она познакомилась во время матча на первенство по футболу. В тот день пятнадцать тысяч зрителей позаботились о том, чтобы представить его должным образом. «Осел», «дурак», «мошенник», «лопух»… – каких только аттестаций ему не давали! И конечно же кричали: «Судью на мыло!» Но ее будущий супруг пропускал всю эту чушь мимо ушей. Назначил штрафной удар, и, когда в результате был забит гол, она влюбилась в несгибаемого судью и послала ему цветок – один-единственный, но со смыслом. А вечером этот темпераментный спортсмен забрался через окно к ней в темную спальню! Ну это ли не безумец? Она страшно перепугалась и заявила судье, что, если он скомпрометирует ее и не женится на ней, отец его непременно застрелит. Влюбленный судья прямо там, в потемках, тотчас же попросил ее руки.

– Вот такая романтическая история, – завершила свое повествование дама. – У нас, можно сказать, получился спортивный брак.

– Да-а, – кивнул прозектор. – Футбол опасный вид спорта.

– А я люблю спортсменов. Вы знаете, какое у них сердце?

– Мне ли не знать! – пренебрежительно отмахнулся прозектор. – Деформированное аритмией, с гипертрофией митрального клапана. Был у меня знакомый футболист по фамилии Витман, он за моей племянницей ухаживал. Так у него к двадцати годам аорта была расширена вдвое. Очень примечательное сердце! Оно где-то хранится у меня дома.

Словом, вечер выдался прекрасный. Как всегда, в преддверии какого-нибудь ужасного события.

Офелия Пепита, потупив головку, стояла подле слесаря-водопроводчика.

– Говорят… стоит задумать желание… – шепнула она, – и взглянуть на счастливую звезду, и задуманное исполнится. Вы верите в это?

– Каких только чудес на свете не бывает! Как-то раз среди ночи грохнулся со стены дедушкин портрет, а через месяц я в пух и прах проигрался на бирже. Как после этого не верить в совпадения!.. – Он придвинулся поближе к артистке. – Давайте выберем себе звезду.

– Я уже выбрала, – опустив глаза долу, прошептала Офелия, и рука ее случайно коснулась руки господина Боргеса.

И вдруг все мигом изменилось.

Тео выронил гармонику. Он нагнулся было за ней, и на секунду перевел взгляд на палубу. Затем рука его потянулась за гармоникой, но… она исчезла!

Вокруг освещенное ровное пространство, народу ни души, а инструмента нет как не бывало.

Через пять минут на корабле опять поднялась истерическая суета.

Где-то на другом конце судна послышались тихие, беспорядочные звуки гармоники, затем они переместились в центральную часть, и все началось по новой…

– Не иначе как мы отправились в плавание под несчастливой звездой! – воскликнул Васич.

Побледневшие матросы испуганно переглядывались.

– Грязнуля Фред наперед упреждал… – пробормотал кто-то из них.

Тео, как безумный, метался по судну, из трюма в камбуз, по коридорам и каютам в поисках вздорной дамочки. Проведя полночи в этом бесплодном занятии, он споткнулся обо что-то в межпалубном пространстве, и по спине у него пробежал холод.

У ног его лежал матрос, гориллообразный Борк. Заколотый ножом!

Глава двадцать пятая.

Должно быть, откуда-то из заоблачной выси «Стенли» казался маленьким и жалким: отчаянно, на всех парах, стремительно несся он к полярному течению, а по пятам за ним гналась смерть! Зеленая Рожа набирает силу, тянет к кораблю свои костлявые пальцы, и не уйти от него, не вырваться. Каждый матрос, каждый пассажир на судне чувствует у себя на горле его смертельную хватку.

На подступах к Островам Четверга было получено сообщение, что мадам Барр жива-здорова и самолетом добралась до этих самых островов. Однако всех невольно охватывала дрожь, когда то тут, то там раздавались тихие, слабые звуки губной гармоники.

Команда, похоже, распалась на два лагеря: компания, которую Джимми От-Уха-До-Уха сколотил в Гонолулу, и матросы, нанятые Вильсоном в Сан-Франциско. И те, и другие, что называется, норовили не поворачиваться друг к другу спиной и на ночь выставляли отдельную стражу. Енэ Кривую Рожу сменил Филипп Язык-Без-Костей, а в три часа ночи на вахту заступил Вихлястый Скелет.

Странно также, что Рыжий Васич и Джимми От-Уха-До-Уха совершали обход на пару: они постоянно прикрывали и подстраховывали один другого. Мистер Тео чуял: за его спиной творится нечто неладное, что-то затевается, и все об этом знают, кроме него. Но ведь он для них чужак, лицо постороннее, «сухопутная крыса».

Где же Лилиан?… Тео вновь обшарил весь корабль. В темном закоулке он споткнулся обо что-то и растянулся во весь рост. При ближайшем рассмотрении «что-то» оказалось господином Вагнером, который после кораблекрушения малость поутих, почти перестал петь и даже не выглядел пьяным, поскольку вливал в себя столько спиртного, что терял способность двигаться и шевелить языком. Как говорил сам господин Вагнер, он топил пьянство в алкоголе… Лилиан нигде не было!

Утро началось с неожиданностей. У Колючки Ванека физиономия вспухла и обогатилась синяками. Пропал матрос, некий Хуберт. Несколько человек уверяли, что своими глазами видели, как он свалился за борт. Очевидцами выступали Енэ Кривая Рожа, астматик Петерс и Рыжий Васич. Матросы Вильсона мрачно помалкивали.

При таких обстоятельствах «Стенли» подошел к живописной столице затерянных в океане Островов Четверга, которая возвысилась среди прочих малозначительных островных поселений до уровня главного города благодаря своему удачному местоположению и застроенности. Кто именно выстроил ту будку, которая служила жильем начальнику порта, неважно. Суть в том, что будка эта символизировала главный город, а посему заслужила висящий на ней фонарь, одновременно служивший и маяком. Наши путники прибыли вечером, и ацетиленовый фонарь на азбуке Морзе предупредил, что вход в гавань временно воспрещен.

Правда, час спустя фонарь снова замигал, сообщая, что путь свободен.

Начальник порта на пути к причалу дважды свалился с ног, однако заверил матросов, что все в порядке, пусть, мол, не беспокоятся. С корабля крикнули, чтобы начальник поделился питьевой водой, если у него таковая имеется.

Тот ответил, что всегда готов доставить радость ближнему, и разразился маршем из «Аиды», и тут только до матросов дошло, что спектакль на берегу устраивает господин Вагнер, и удивлению их не было предела. К счастью, оперное попурри не слишком затянулось, но тем не менее слушатели успели узнать, что Паяццо смеется, сердце красавицы склонно к измене и тореадора ждет на арене не разъяренный бык, а любовь.

Каким же образом господин Вагнер очутился на острове? Разгадка чрезвычайно проста. Пока судно стояло на якоре, он спустился по канату в шлюпку, ту самую, в которой он в "Гонолулу добрался до «Стенли» и которая с тех пор, привязанная к корме парохода, повсюду следовала за ним. Словом, пока «Стенли» простаивал, господин Вагнер отлучился на берег, а теперь надумал вернуться обратно. Колыхнулось пламя свечи, пришпиленной к шляпе, тишину нарушили громогласные восклицания: господин Вагнер прощался с начальником порта.

– Будь здоров, старый приятель!.. Не могу опаздывать на корабль, как знать, когда придет следующий! И матросы все как на подбор славные ребята и отпетые разбойники один к одному! Сидите спокойно! Не подумайте, будто лодку качает, – это у меня голова кружится, а ведь со стороны может казаться наоборот… Ай-яй, вот незадача!.. Пришлите за нами шлюпку: тут одно весло надрызгалось до такой степени, что сломалось! Я ведь не один плыву, а с пассажирами, за удобства сдерем с них по максимуму! А ну, пассажиры, грянем: «Я вернусь в свой отчий дом»…

И пока за ними не пришла шлюпка, господин Вагнер развлекал публику ариями из своего обширного репертуара.

В доставленных на борт пассажирах мистер Тео и Джимми От-Уха-До-Уха, к величайшему своему изумлению, узнали Лилиан Хиллер, то бишь госпожу Барр, и… А. Винтера.

Да-да, А. Винтера, который рвался в экспедицию, надеясь, что неизбежные тяготы и страдания заставят его похудеть. Что касается страданий, то за неделю он выстрадал больше, чем Нансен за год, пока вмерзший во льды корабль дрейфовал у полюса. Впоследствии, когда полярные исследователи, желая постращать слушателей, рассказывали при нем о своих злоключениях, А. Винтер с презрительным смешком отмахивался: «Знали бы они, что такое порка с утра до вечера!..» В результате всех перенесенных тягот А. Винтер пополнел на десять килограммов.

Спрашивается, каким образом подобралась эта странная компания? Яснее ясного: господин Вагнер сначала транспортировал их на берег, а теперь доставил обратно. Тео неприятно поразило это открытие. Господин Вагнер, далекий от низменных интриг, открытая богемная натура, мозги проспиртованы алкоголем, душа полна оптимизма, на голове как символ блаженной беззаботности полыхающая свечка, дом на спине, хлеб на груди, щебечущие птенцы в кармане и штаны в руках… И этот человек тоже обманул его. Да-а, экспедиция – суровая школа жизни!

А эта юная лицемерка!..

С глубокой печалью на лице, чуть ли не в трансе, Лилиан по очереди перезнакомилась со всеми пассажирами, каждым жестом подчеркивая, что перед ними потенциальная вдова великого ученого. При виде солидного усатого господина она со вздохом припала головой к его плечу.

– О, Максвелл! Верните мне его…

– Сделаем все, что в наших силах, мадам, – тихо ответил водопроводчик.

– Можно попросить вас на минуту, мистер Винтер? – начал Тео. – Я хотел бы объясниться.

– Давайте уединимся, сударь, – предложил доктор, – и лупите меня сколько влезет. Но потом мечтаю отведать чего-нибудь горяченького.

Когда Густав Барр узнал, что его супруга находится на борту, у него подкосились ноги и он бы непременно упал, не удержи его застрявшая за воротом платяная вешалка.

И «Стенли», гонимый злым роком, снова пустился в плавание. Закаленные путешественники даже не вздрогнули, когда под вечер над водами пронесся душераздирающий вопль. Оказалось, что потенциальная вдова Густава Барра прихватила с собой обезьянку, которая внезапно прыгнула на спину супруге футбольного судьи и вцепилась ей в волосы.

– Что тут опять стряслось? – спросил Тео, подоспев к месту происшествия.

– Дебби распроказничалась, – пояснила молодая дама, лаская сидящую у нее на руках обезьянку. А маленькая озорница выхватила из сумочки Лилиан губную гармонику и прижала к губам. В такт дыханию обезьянки инструмент издавал негромкие свистящие звуки. Сдвинув брови, миллионер в упор смотрел на Лилиан.

– Значит, это ее вы любите? – поинтересовался он, указывая на животное.

– Да, – потупив взор, ответила Лилиан. – Я вообще питаю слабость к обезьянам, – шепотом добавила она и опустила голову.

Тео безудержно расхохотался, поняв наконец загадку музицирующего призрака. Все ясно! Сбежавшая от хозяйки обезьянка носилась по всему кораблю с гармоникой, без труда проникая в каюты через окно и так же выбираясь на волю. Стоило ей поднести к губам гармонику, и раздавались сеявшие панику звуки. Проще простого, но поди додумайся!

Теперь он поспешил к мистеру А. Винтеру, который с салфеткой на шее ждал, когда подадут ужин. Кроме них, в кают-компании никого не было.

– Откройте же, наконец, сударь, кто вы такой?

– Арнольд Винтер, врач экспедиции. Надеюсь, до ужина меня бить не станут. Кстати, должен сообщить вам кое-что очень важное.

– Сударь, больше вас никто пальцем не тронет! – торжественно заверил его мистер Тео.

И ошибся.

Всего на какие-то считанные минуты он оставил А. Винтера одного, а когда вернулся, застал на столе горячий ужин нетронутым, самого же доктора и след простыл.

Стоило только мистеру Тео переступить порог кают-компании, как чья-то невидимая рука обхватила А. Винтера за шею. Он и пикнуть не успел, как получил столь мощный удар в челюсть, что напрочь отказался от попыток заговорить. Затем его завернули во что-то, потащили, пиная ногами, подтолкнули, и незадачливый А. Винтер покатился вниз, пересчитывая стальные ступеньки… Наверху захлопнулось что-то… то ли дверца, то ли люк…

Стремясь поскорее завершить свой путь, «Стенли» летел с ураганной скоростью к острову Цуиджи.

Глава двадцать шестая.

Корабль пришвартовался у берегов Цуиджи.

Ночью Джимми украдкой доставил в шлюпке Густава Барра на остров и доложил мистеру Тео, что ученый благополучно добрался до здания миссии.

На следующий день на берег сошли и остальные пассажиры. Близился полдень. Навстречу путешественникам высыпало все туземное население во главе с вождем племени, разодетым по столь торжественному случаю в пух и прах, с будильником – символом главенства и величия, передаваемым от отца сыну, – в левой руке и железным крюком для подъема жалюзи – знаком незыблемости закона – в правой.

Поистине великий день!

Шаман, в накрахмаленной манишке и с обломком подсвечника в руке чувствовавший себя государством в государстве, отвесил пришельцам низкий поклон.

Вождь, которому миссионеры при крещении дали имя Эдем, указал на шамана подобно цирковому акробату, который великодушно переадресовывает аплодисменты партнеру. Рядовые туземцы пялились на заморских гостей во все глаза.

Сэр Максвелл почувствовал, что настал его звездный час. Выйдя вперед, он произнес на туземном наречии:

– Искать Киви-киви (то есть белого путешественника) – у вас пропадайт хази-гази, от вас бишунга оранг мами-хами! – и гордо огляделся.

Эдем, вождь каннибалов, пожал плечами и на вполне сносном английском обратился к Вильсону:

– Он что, с придурью? После долгого пути у стариков, бывает, мозга за мозгу заходит!

Выяснилось, что лишь долгожители-каннибалы помнят это невнятное карканье, на котором изъяснялся чужестранец. Конечно, если козлобородый старейшина по-другому говорить не умеет, они призовут девяностолетнего повара – он, правда, уже давно не у дел, но с обязанностями толмача справится. Сами-то они говорят только по-английски, ведь Цуиджи, к сожалению, отдаленный остров, культура сюда доходит медленно.

– Люди, среди вас живет исследователь, которого ждет цивилизованный мир! – провозгласил лорд Гамильтон. – Ради этого мы сюда и прибыли.

Каннибал Эдем развел руками.

– Я готов просмотреть наши меню за последние двадцать лет. Но в данный момент никто из белолицых среди нас не живет. Зато можем предъявить однорукого индуса. Этот прибыл к нам пятнадцать лет назад и с тех пор жрет все подряд не переставая. Загадка, почему мы никак не выставим его отсюда.

В чем же дело? Джимми и миллионер переглянулись.

– Подумай хорошенько, добрый человек! – вступил в разговор Тео. – Неужели вы не помните низенького толстячка? Это великий ученый!

Вождь плотоядно облизнулся, остальные сглотнули слюну.

– Прежде к нам этой ученой братии шлялось – ешь, не хочу, – ответил наконец крещеный каннибал Эдем. – Но последнее время не забредал ни один. Послушайся моего совета, белолицый господин, и возьми индуса. Лопает он бог знает сколько, а все не толстеет, и нет надежды, что однажды удастся подать его к ужину. Кроме того, для европейских туземцев у нас всегда есть товар на обмен. В придачу к индусу дадим сушеных кокосов и даже каучукового сока, из которого готовят закуску под названием жвачка.

Мистер Тео на пару с Джимми От-Уха-До-Уха прогулялись в глубь острова. У тропы, проложенной в джунгли, стоял дом, где когда-то была миссия, а перед домом, всего лишь в трехстах шагах от экспедиции, сидел Густав Барр, печальный и небритый.

– Сударь! – воскликнул мистер Тео. – Наконец-то я отыскал вас!

– До конца вам еще далеко!.. – с тоской отмахнулся ученый. – Не хотите же вы раструбить на весь свет, что нашли меня, после того как сами же сюда и доставили?

– Как прикажете вас понимать?

– Видимо, туземцы уже разок обожглись на молоке, а теперь дуют на воду. Сказали, если меня обнаружат здесь, разразится мировой скандал.

– Да, сэр, – подтвердил подоспевший каннибал Эдем. – Мы сказали этому господину, что нам не нужны искатели нефти, туристические агентства, радиокомпании и заразные болезни. Мы хотим жить тихо-мирно, а наши колдуны – толкователи снов – говорят, что увидеть во сне цивилизацию – не к добру, не иначе как в ближайшее время здесь дороги прокладывать начнут. Забирайте обратно на корабль этого белого человека, мы упакуем его в бочку из-под селедки. Поместится он в бочке – хорошо, не поместится – мы с удовольствием отрежем от него кусочек, за этим дело не станет, но найти его здесь мы вам не позволим!

Ситуация казалась безвыходной…

Однако в дальнейшем она усугубилась, приведя к конкретному результату.

Престарелый шаман, которого призвали по случаю прибытия экспедиции, рассказал сэру Максвеллу о случае, когда ужин сбежал у них, можно сказать, прямо со стола. Он готов поделиться информацией, поскольку видит в кармашке у козлобородого чужеземца заранее припасенный столовый прибор. Он и прежде замечал у предусмотрительных кандидатов на жаркое прикрепленные к одежде зубочистки фирмы «Паркер». Жаль, добавил старец, что они не додумались засовывать в нагрудный карман вустерский соус и молотый перец. Однако, по мере развития технического прогресса, возможно, и это его желание осуществится.

Поощренный авторучкой шаман поделился и еще кое-какими подробностями. Их несостоявшийся ужин приплыл сюда на небольшом суденышке, запасы которого были на исходе. Но поскольку пополнения пришлось бы ждать полгода, белолицый решил направиться к островам Тонга, там его ждет большой начальник по имени Течение, который быстро выведет к тому месту, где можно будет пополнить запасы.

Густав Барр выслушивал эту речь, сидя в бочке из-под селедки, и поражался, как это его до сих пор не хватил удар. Джимми от злости аж побелел, да и у Тео в лице не было ни кровинки. Судьба подстроила им очередную подлянку!

– Наука никогда не подведет! – воскликнул сэр Максвелл. – Все произошло так, как мы и рассчитывали.

– У нас тоже свои расчеты, сэр, – сказал каннибал Эдем. – На нашем острове случается иногда побаловаться мясцом усопшего человека, но живым в настоящее время ничто не угрожает, так что пусть его благоденствует наш затерянный в океане островок без железных дорог, пьес в стихах и хоровых капелл. Последний раз наведался к нам один очень знаменитый ученый, которому вздумалось изучать раков и тем самым внести большой вклад в науку. Наловили мы ему всяких речных раков, даже форели и той не пожалели, а он, видите ли, не нашел такого рака, какого ему захотелось бы изучить, и очень запрезирал нас за это. Не будь он щуплый и страхолюдный вроде этого достойного, хотя и слабого умом человека с козлиной бородкой, мы бы его тут же съели, чтобы скрыть свой позор без следа.

После этого путешественникам не оставалось ничего другого, кроме как поднять якорь и уплыть восвояси.

Глава двадцать седьмая.

Многострадальная экспедиция двинулась дальше к северу, чтобы отыскать ученого, который томился в шкафу, в каюте мистера Тео.

Увы, не первый случай, когда наука долгими, изнурительными путями обнаруживала в каком-нибудь далеком столетии ту крупицу истины, которую – отбросив ложный компас заносчивости и скупердяйства – могла бы найти в ближайшем десятилетии. Причем с такой легкостью, словно извлекла бы ее из шкафа.

Густав Барр, когда мистер Тео на минуту выпустил его поразмяться, в отчаянии схватился за голову.

– Поверьте, я не виноват! Ничего не могу поделать…

– Стенли не вез с собой на корабле Ливингстона, зато хотя бы нашел его! – заметил мистер Тео.

Впрочем, все это сущие пустяки в сравнении с тем, что вытворяла Лилиан. Руки чесались хорошенько всыпать ей! Эта хитрая бестия сразу раскусила Тео с его покладистым характером и вертела им как хотела. То с помощью наемников подстраивает на него нападение, то танцует с ним танго, шутит, смеется… А теперь вот расхаживает тут с видом неподкупной святости – ни дать ни взять какая-нибудь дама с камелиями.

– Объясните мне, почему вы так себя ведете? – не выдержал мистер Тео, когда они наконец оказались наедине.

– Мистер Тео… – скорбно промолвила потенциальная вдова. – Станьте моим братом по духу, тогда мы с вами сможем общаться астральным путем. Устроим спиритический сеанс и вызовем Густава.

«Эта готова вызывать его до тех пор, покуда он и впрямь не вылезет из шкафа!» – в сердцах подумал мистер Тео, а вслух произнес:

– Нет уж, пожалуйста, никаких сеансов здесь не устраивайте! Люди на корабле и без того издерганы. Будь моя воля, сгреб бы я вас в охапку и швырнул за борт, злая ведьма!

Дама с постной физиономией кивала в такт его словам, а потом заговорила все тем же театральным тоном, от которого у Тео руки непроизвольно сжимались в кулаки.

– Вольно вам возводить на меня поклепы, грешный вы человек!.. Но ради моего несчастного мужа я все вынесу!

Случайно это вышло или нет?… Понапрасну Тео ломал голову, теряясь в догадках. Однако факт остается фактом: Лилиан, закуривая, ненароком коснулась под столом его руки. Только он поверил было в случайность, как его сомнения были рассеяны. Сонный взгляд женщины, почти погруженной в транс, вдруг вспыхнул и засиял; так в темном зрительном зале к концу очередного акта зажигается, постепенно набирая накал, скрытое освещение.

– Чего вы на меня так смотрите, если любите мужа? И почему я должен верить, что вы меня не обманываете?

– Вы не должны верить и не верьте, – со вздохом ответила Лилиан. – Все равно я обману вас. И не единожды на дню. С этим уж ничего не поделаешь… А к Густаву не ревнуйте. Нас связывают совсем другие узы. Оба мы были мистическими натурами. Ему нравилось, когда я играла на губной гармонике. Отчего вы так побледнели?

– Да? Не обращайте внимания!.. Ну что ж, благодарю, теперь мне все ясно. Прошу прощения, я вынужден обратиться к сэру Максвеллу. Может, он выручит меня каким-нибудь из своих снадобий…

Мистер Тео встал и нетвердой походкой удалился. Верно говорил Барр: душа у этой женщины черная, как Африка! А уж сколько в ней коварства! Она подобна искусно заложенной мине – не знаешь, когда и где взорвется, но разит наповал.

Был тихий, спокойный вечер, однако знакомый с обычаями на корабле лишь под большой заклад поручился бы, что эта тишь да гладь продержится на борту хотя бы до утра.

Сэр Максвелл увлекательнейшим образом втолковывал футбольному судье о связи Земли и Солнца, соединенных силой притяжения, заставляющей планеты двигаться по орбите с определенной скоростью. По мнению футбольного судьи, их взаимосвязь должна осуществляться в умелых передачах, и хорошо, если нужная скорость сохраняется и во втором тайме. Не понимая, о чем говорит другой, оба с глубокомысленным видом кивали.

– Дамы и господа! – с улыбкой витринного манекена обратился к публике капитан Вильсон. – Сегодня мы установили на палубе репродуктор, так что вскоре можно будет послушать Лондон.

Офелия Пепита стояла у поручней бок о бок с Сократом (он же просто Крат) Швахтой.

– Какой прекрасный вечер! – восхищалась артистка. – Зрелище звездного неба всегда приводит меня в восторг и прямо-таки электризует.

– Кстати об электричестве, – оживился палач. – Здесь как раз два стула, отчего бы нам не присесть?

Они сели.

– Говорят, – нарушила молчание Офелия, – если долго смотреть на какую-нибудь звезду, то высшие силы исполнят твое желание.

– Они обязаны, – подтвердил исполнитель приговоров. – Закон предписывает выполнять последнее желание – конечно, если оно выполнимо. Но тут, естественно, учитывается, какого рода эта просьба: касается ли она радостей жизни или очищения души.

– Давайте выберем себе звезду… – шепотом предложила Офелия и, помолчав, добавила: – Я уже выбрала.

Руки их нечаянно соприкоснулись. Прижавшись к двери одной из кают, за парочкой мрачно наблюдал Джимми От-Уха-До-Уха.

Из репродуктора грянули звуки джазовой музыки.

Погода выдалась влажная. Пробившись сквозь завесу тумана, временами светила луна, и морская поверхность играла диковинными бликами, словно в глубине водной толщи был неизвестный источник света. Звуки джаза смолкли, и диктор предложил послушать полуночный бой курантов Вестминстерского аббатства.

Разбившись на группки, пассажиры негромко переговаривались между собой.

Эту мирную идиллию нарушил вопль господина Вагнера, подобный крику обезумевшего попугая.

– Взгляните только!.. Дал бы честное слово, да где его взять! Ведь это мой затонувший корабль, не будь я Вагнер, хотя и жаль отказываться от столь славного имени!

На палубе поднялось оживление.

Матросы, привстав на цыпочки, тянули шеи, чтобы разглядеть невероятное чудо… Вдали, на краю горизонта, проступали неясные контуры пароходика с белыми полосами вдоль корпуса…

– Капитан! – закричал мистер Тео Вильсону. – Отчего вы не даете указание радисту связаться с судном?

– Я уже дал. Но судно на запрос не отвечает.

– О чем спор, друзья мои? – как всегда, громко вмешался господин Вагнер. – Мне ли не узнать свой собственный корабль! Он это, кроме него некому! Вмятина на боку, труба покорежена!

– Немедленно заткнулся, старый пьяница! – вне себя вскричал Тео. – Иначе своими руками швырну вас за борт в море!

– Тоже мне фокус! Попробуйте перебросить меня за борт на сушу! Смотрите, смотрите, сейчас его при луне хорошо видно! Мой корабль, он самый! Ай да озорник, ай да проказник! То затонет, то снова вынырнет! – Сложив ладони рупором, он оглушительно заорал: – Эй, Грязнуля Фред! Привет, старый приятель!

От этих его слов мороз продирал по коже. Пароходик несомненно походил на затонувшего «Господина Вагнера». Вот он скрылся в дымке тумана, вот вынырнул снова… Луна ярко осветила его, и в серебристом, призрачном свете можно было разглядеть белую полоску букв на корпусе…

Гробовое молчание внезапно было нарушено, повергнув присутствующих в очередной шок. Гулко, раскатисто зазвучал бой курантов Вестминстерского аббатства. Отбивающие полночь размеренные, четкие удары отдавались в голове, будоража и без того напряженные нервы.

Лишился дара речи мистер Тео, молчали насмерть перепуганные матросы, не сводя глаз с бултыхающегося в волнах суденышка. И над этим призрачным зрелищем плыл погребальный звон колокола.

«Стенли» стал добычей грозы морей – паники.

Глава двадцать восьмая.

Наутро команда отказалась плыть дальше. Матросы в один голос утверждали, что увиденный ими вдали пароходик – «Господин Вагнер», и потребовали, чтобы Синебородый выложил всю правду как на духу.

Господин Вагнер расположился на полу палубы, опершись спиной о поручни, поскольку вот уже полчаса желающих поднять его не находилось. Привязанный ниткой к петлице вагнеровского пиджака птенец робко пробовал крылья. Когда ему удавалось взлететь на поля котелка, он принимался радостно щебетать, тычась клювом в свечку. Подросшую птаху, которая при ближайшем рассмотрении оказалась воробьем, окрестили Арнольдом.

– Зачем вы притащили сюда эту несчастную птицу? – спросил с укоризной слесарь Боргес. – Ведь здесь ему не сыскать себе пары!

– Я и сам вижу, – хмуро признался господин Вагнер. – Этот дурачок положил глаз на жену футбольного судьи.

– Скажите-ка нам, – решительно вмешался в разговор мистер Тео. – Почему вы с такой уверенностью утверждали ночью, что из-за горизонта появилось ваше судно?

За спиной у него угрожающе столпились матросы.

Господин Вагнер с готовностью ответил на вопрос, правда, предварительно сунул в карман Арнольда и натянул нитяные перчатки.

– Стало быть, желаете узнать, отчего Грязнуля Фред предугадал собственную гибель? А заодно объясню вам, какая радость для человека проявлять доброту души и применительно к своим материальным возможностям поддерживать ближних в их бедственном положении… – выспренним тоном произнес господин Вагнер. – Я имею в виду бездомных пташек. – Он учтиво приподнял шляпу, в чем тотчас же раскаялся, поскольку оттуда вывалился кусок маринованной рыбы. – Эти припасы, естественно, хранятся для птичьего пропитания, – мигом нашелся он. – В общем, дело было так. Я был тогда в Порт-Саиде, где мы с Грязнулей Фредом и основали банк… с весьма скромным фондовым капиталом, поскольку в рулетке наличные не главное, игроки приносят их сами. И тут произошло неприятное интермеццо – в опере, чтоб вы знали, это называют увертюрой. В гавань прибыло судно под названием «Бригитта» с заразной хворью… точнее говоря, с чумой. Однако в Порт-Саиде подобный импортный товар не приветствуется. Короче говоря, как увертюра эта началась, народ в ужасе разбежался кто куда, и для успокоения почтеннейшей публики было объявлено, что «Бригитту» сожгут в открытом море. Но желающих взяться за эту работенку не нашлось, только я да мой давний приятель Грязнуля Фред. Вышли мы с ним в море, и тут Фред мне и говорит, жалко, мол, жечь вполне исправный корабль из-за какой-то дурацкой чумы. Да у меня у самого, говорю, сердце кровью обливается… В общем, собрали мы весь имеющийся на судне дощатый хлам, облили бензином, подожгли и побросали в воду. Аккурат в этот момент буря поднялась, горящие доски по волнам раскидало, а мы с Фредом основали корабельную компанию Вагнера. Потом спустились в трюм, выгребли всех покойников – тех, которые от чумы перекинулись, и за борт их отправили… Эй, куда же вы? К чему эти детские страхи? Уверяю вас, «Бригитта» разгуливает по ночам вовсе не из-за чумных покойников! Ну а если даже и из-за них, то чего вы сами-то шарахаетесь от нормального судна, как чумовые?

У мистера Тео руки чесались пристрелить господина Вагнера как бешеную собаку, а тот сидел с невинно кротким видом. Воробей Арнольд топтался у него на груди, взирая на хлебную крошку, которую хозяин держал у него над головой: господину Вагнеру взбрело на ум выдрессировать питомца и обучить его служить.

К полудню вдали показался архипелаг Тонга.

Аборигены встретили пришельцев с подобострастием. Вождь племени поспешил им навстречу, низко кланяясь.

– Что вам известно об ученом-путешественнике? – поинтересовался сэр Максвелл.

О, про ученых-путешественников им много чего известно! Невысокий такой, коренастенький? Как же, как же, знают такого. Он здесь побывал.

Что-о?! Тео и Джимми в смятении переглянулись. Ведь Барра здесь не было! Что же все это значит?

– Ученый господин наведывался сюда два года назад, в начале лета.

– Что вам о нем известно?

– Он оставил записку, где сообщал, куда собирается плыть дальше.

«Двигаюсь дальше, чтобы с попутным течением добраться до Самби-Сумби. Припасы мои на исходе, но попытаюсь сделать все возможное и невозможное. Густав Барр».

– О да! – язвительно воскликнул сэр Максвелл. – Если бы Густава Барра не существовало, его следовало бы придумать!

Путешественники обшарили остров. Вождь проводил их к пещере.

– Вот здесь они располагались на привал, – пояснил он.

«Кто это – они?» – недоумевал Тео.

– Взгляните-ка! Да это же его диплом!

К стене пещеры был прикреплен диплом почетного академика на имя Густава Барра.

По возвращении на корабль мистер Тео поспешил прямиком к себе в каюту и выложил потрясенному Барру сенсационные факты. Ученый впал в прострацию.

– Мошенничество чистой воды! – задыхаясь, прошептал он. – Диплом в золотой рамке висит у меня дома! А записка написана не моим почерком. И на этих островах Тонга ноги моей отродясь не бывало. Там нет ничего интересного!

– Если вы способны так рассуждать, значит, вы ничего не смыслите в географии! Ладно, не отчаивайтесь! Покажу эту записку вашей жене, и она признает подделку.

О, святая простота! Ждать спасения от женщины! Наивность мужчин вряд ли изменилась с каменного века. Лишь этим обстоятельством можно объяснить надежду, с какой мистер Тео поспешил на палубу. Здесь он и встретил Лилиан: комкая в руках батистовый платочек, юная дама дрожала от волнения. Голос ее звучал хрипловато, словно сел от слез.

– Покажите, – выговорила она с трепетом. – Покажите скорей!

«Угораздило же меня в нее влюбиться! – подумал Тео. – Но ведь чертовски хороша!».

Он протянул записку Лилиан. Даже не разглядев толком, она воскликнула:

– Это его почерк! Каждая буковка здесь мне знакома. О Густав, Густав, зачем ты так поступил со мною?! – Неутешная вдова разрыдалась.

Мистер Тео был сражен этим предательским ударом в спину. Сигара, небрежно зажатая у него в зубах, чуть не выпала изо рта. «Господи! Ты свидетель всех издевательств, что я терплю от этой бестии! Да по сравнению с ней все ведьмы, изготовительницы приворотного зелья, которых в Средневековье сжигали на площадях, – безвинные страдалицы!..».

Джимми От-Уха-До-Уха вынужден был сделать несколько глубоких вдохов, чтобы предотвратить приступ дурноты. Побледневший Вильсон стоял молча, среди матросов слышался ропот, а дамочка допытывалась у безмолвного океана, зачем Густав так поступил с ней. Вопрос, зачем она так поступает с ними, прозвучал бы в данный момент куда более уместно, однако сию эгоистичную особу это ничуть не волновало.

– Вы уверены, мадам?

– Чтобы я да не узнала почерк моего мужа? За кого вы меня принимаете?

Нет, выносить подобное невмоготу! Выволочь из гардероба злосчастного муженька, швырнуть к ее ногам, а потом ее саму швырнуть за борт. А дальше будь что будет, хоть электрический стул!..

Вот какие мысли одолевали мистера Тео, пока он стоял в бездействии, а пепел с потухшей сигары сыпался на лацкан пиджака. Не исключено, что подобные искушения одолевают и змею, извивающуюся в танце перед заклинателем.

И тут вдруг забрезжила спасительная надежда. Как знать, может, еще не все потеряно? На палубе появился Зевс-громовержец в отставке, повелитель молний Закона, краса и гордость экспедиции, Сократ Швахта, или просто Крат… Вид у него – залюбуешься: коричневый фланелевый костюм, клетчатое кепи, в углу рта короткая трубка – ни дать ни взять виртуоз-сыщик из нашумевшего фильма.

– Пардон, пардон, – повторяет ангел-избавитель в облачении английского сыщика. – Не хочу вмешиваться в интимные дела членов экспедиции, поскольку спорт не моя стихия, а молодежь пусть сама в своих чувствах разбирается. Но из медицинской литературы известно, что женщины в тревожном, истерическом состоянии, под воздействием сбоя в деятельности желез внутренней секреции, становятся жертвами своих заветных желаний и принимают собственные болезненные предположения (или, по выражению Пастера, maxima fantaz-magoria) за действительность. Позвольте мне, изучившему почерк Густава Барра по многочисленным факсимильным воспроизведениям, – в моем домашнем собрании хранится немало его писем, – высказать свое беспристрастное суждение.

Глаза мистера Тео блеснули.

– Что за ерунда! – возмутилась дама. – Почерк мужа я ни с каким другим не спутаю.

– Извините! – вмешался мистер Тео. – В таких вопросах решать должен эксперт.

Эксперт по электрическим стульям взял в руки записку, долго изучал ее, затем кивнул:

– Никаких сомнений нет, это почерк Густава Барра.

Сократ Швахта неспешно прошествовал к поручням, поднес к глазам свою подзорную трубу и предался любимому занятию – обозрению окрестностей. За все время путешествия мистера Тео не охватывала столь сильная ярость, как на сей раз. А Джимми От-Уха-До-Уха, испепеляя взглядом разряженного в пух и прах палача, тешил душу сладострастной мечтой. Ему виделось, как на закате дня он стоит у поручней, приговаривая «любит, не любит», неторопливо отрывает по кусочку от исполнителя приговоров и скармливает кишащим в воде акулам.

Мистер Тео спустился к себе в каюту.

– А ну, выходите!

Барр хотел было вылезть из шкафа, но застрял, так как за ворот одежды сзади зацепилась вешалка.

– Сдерните ее!

– С большим удовольствием я бы вздернул. Но не вешалку, а вас!

– Зачем же возиться самому? Надо было прихватить с собой палача!

– Не беспокойтесь, это я предусмотрел заранее. Наша экспедиция снаряжена всем необходимым. Однако что вы скажете по поводу публичного, к тому же громогласного заявления вашей благоверной: «Густав, Густав, зачем ты так со мной поступил?!».

– Господи! А как я с ней поступил? – всполошился Густав Барр. – Ведь вы сами знаете, что я торговал пылесосами в Сан-Франциско.

– Дернула же меня нелегкая связаться с вами! Ваша супружница утверждает, будто бы во все путешествия вы брали с собой и свой диплом!

– Это утверждение перевернуто с ног на голову и призрачно, как фата моргана в пустыне.

– Мираж по крайней мере может быть унесен смерчем!

– Бывали случаи, когда смерчем уносило и живого человека, – с долей оптимизма произнес ученый, и видно было, что эта мысль его занимает.

Раздался стук в дверь, и Густав Барр поспешно юркнул в шкаф. Вошел Джимми. На нем лица не было.

– У нас большая беда! Команда требует немедленно поворачивать обратно. Они не обязаны служить под началом сумасшедшего. Это они про вас так…

– Что-о?!

Оказывается, произошло следующее.

Неожиданно заявился слесарь Боргес, а с ним Офелия Пепита.

– Господа, – обратился к присутствующим водопроводчик, – я должен сообщить вам неприятную весть. Наш любимый господин, мистер Тео, повредился умом, что, впрочем, при его образе жизни нетрудно было предвидеть. Мы прогуливались с госпожой артисткой и, проходя мимо каюты мистера Тео, слышали, как он разговаривает сам с собой. Надо пойти к нему и связать его.

– Чушь собачья! – возмущенно вскричал Джимми От-Уха-До-Уха.

– Если ответственный за экспедицию сошел с ума, следует немедленно ложиться на обратный курс! – с готовностью ухватился за предлог капитан Вильсон.

Матросы загалдели. В этот момент на палубе появился мистер Тео, предупрежденный Джимми. Но прежде чем он успел заговорить, все голоса заглушила потенциальная вдова Густава Барра:

– Ах, до чего же вы все заблуждаетесь! Мы с мистером Тео братья по духу и условились: находясь внизу, у себя в каюте, он обратится ко мне, а я сосредоточусь и мысленно услышу его слова. Вот я и услышала! Благодарю тебя за сообщение, мой духовный брат!

– Пожалуйста… – сердито буркнул мистер Тео, вынужденный ухватиться за подсказку, как за спасательный круг. – Не стоит благодарности.

Всем – даже Вильсону – пришлось довольствоваться этим объяснением. Лишь Боргес удивленно сказал, обращаясь к Офелии:

– Чудной народ эти спириты!.. Дамочка наверху напрягается, чтобы услышать, как брат по духу орет на нее из каюты: «Дернула же меня нелегкая связаться с вами!..».

Неотвратимый рок натянул незримые тросы, и «Стенли», сопровождаемый дурными предчувствиями всех участников экспедиции, двинулся к завершающему этапу путешествия.

Глава двадцать девятая.

После этого роями взметнулись всевозможные невероятные слухи об экспедиционном судне под названием «Стенли отдыхает». Паскудник Аурел направлялся к островам Пасхи, когда судьба свела его с этим кораблем. Он своими глазами видел на палубе матросов и гражданских лиц, а кроме того вроде бы ничего такого уж особенного не заметил. Паскудник признавался, что он бы и сам не поверил, вздумай утверждать это кто-нибудь другой. Впрочем, ему тоже не поверили.

Внезапно эфир огласили сигналы бедствия, повергнувшие в шок каждого, кто их слышал: «SOS… SOS… «Стенли отдыхает»… мыс Фарер… Соленые огурцы кончились!.. Запасы соды иссякли… Мучаемся изжогой! SOS… SOS!».

Затем последовало сообщение с эсминца «Слава»: когда в поле видимости возник «Стенли», с ним немедленно наладили связь. С корабля просигналили в ответ – флажками: «Ах ты, паршивец! Да если твой папаша, почтенный крейсер, узнает, что ты пристаешь с разговорами к приличным судам, он со стыда мигом провалится сквозь землю… то бишь под воду. Внимание: во время уик-энда, в загородном доме и в городской квартире, дома и в пути вам скрасит жизнь стиральная машина «Индезит». Вы отдыхаете, она работает!».

Снабдив путников сим добрым напутствием, «Стенли» скрылся из виду.

Капитан Бриджес, который после амнистии занялся поставками селитры на грузовом судне «Люкс» и держал курс на Яву, а сам невесть как забрел в полярные широты, тоже имел несчастье столкнуться со «Стенли». У руля стояла Офелия Пепита в купальнике и дырявом черном котелке. Но что самое невероятное – вокруг котелка порхал воробей! Когда суда сблизились, глазам моряков «Люкса» предстало и вовсе фантасмагорическое зрелище: на палубе собралась изысканная компания дам в вечерних туалетах и мужчин во фраках; в весьма приподнятом настроении они оживленно махали встречным путникам. На капитанском мостике какой-то мрачный субъект с козлиной бородкой и в тоге римского сенатора дирижировал оркестром. Вытянувшись по стойке «смирно», пассажиры «Стенли» приветствовали близящийся «Люкс» маршем «Вставай, шотландец, родина зовет!». Будучи человеком не робкого десятка, капитан Бриджес крикнул в ответ: что, мол, там у них происходит.

Платяной шкаф, вскарабкавшись на самый верх пароходной трубы, учтиво извинился за то, что вмешивается в беседу, и попросил Бриджеса прислать карету скорой психиатрической помощи, если таковая встретится ему в пути. Затем вперед выступил господин в спортивных штанах и фраке, похожий на циркового шталмейстера, и, сложив ладони рупором, прокричал:

– Все пассажиры заражены проказой! Меня зовут Швахта Аристотель или Аристофан… а может, Гомер… либо Крат – лишнее вычеркнуть! Сегодня после обеда я прооперировал А. Винтера, но сейчас чувствую себя хорошо. А теперь, почтеннейшая публика, мы исполним для вас любимый шлягер нашего ансамбля «Не плачь, мамаша, пройдут года…».

Пение сопровождалось оглушительным грохотом и звоном посуды из камбуза. Грузовое судно «Люкс» на всех парах умчалось прочь от корабля безумцев.

Из района островов Тонга поступило еще одно сообщение. Однажды ночью, в непогоду, в опасной близости от берега на предельной скорости промчалось неопознанное судно с готовым взорваться котлом. С палубы доносились крики о помощи, но, прежде чем успели организовать спасателей, корабль скрылся в тумане.

Кретин Гарри, капитан весом под два центнера, клялся и божился, что тринадцатого, в пятницу, между тремя и четырьмя ночи, он собственными глазами видел, как «Стенли» движется по небу, от Млечного Пути к Южному Кресту.

А затем слухи о «Стенли» смолкли. То ли его поглотил океан, то ли призвали к себе небеса?… Кто знает…

Когда экспедиция направлялась к Самби-Сумби, столице островов Самби, казалось, участникам ее удастся избежать давно преследующего их рока. Небо нельзя было назвать безоблачным, однако то тут, то там проглядывали звезды, что дало повод Офелии подойти к какому-то мужчине, одиноко тоскующему на темной палубе.

– Сколько же звезд на небе!.. – проникновенно шепнула артистка.

– Почем мне знать, сколько их там! Надо спрашивать того, кто занимается небесной бухгалтерией! – раздраженно ответил господин Вагнер, и ему вторил птичий щебет.

– Ах, это вы, господин Вагнер?… Я ведь вас хорошо помню по «Вышибалам мозгов». Четыре года назад вы отлучились на минутку и остались должны мне доллар. Но я не за тем пустилась в экспедицию, чтобы взыскать с вас должок, – начала было светскую беседу Офелия Пепита и удивленно вгляделась в темноту. – Что это у вас чмокает?

– Не чмокает, а чирикает, – внес ясность господин Вагнер. – Воробей по кличке Арнольд, свивший гнездо у меня в кармане, счел нужным вставить замечание. Способный парень, знаете ли. Уже вполне сносно исполняет свадебный марш Мендельсона и траурную мелодию из «Лоэнгрина». Над судьбой героя оперы и правда обрыдаешься: ему ужасно хотелось жить, а пришлось отдать концы.

– М-да, странные дела творятся у вас в кармане, – задумчиво произнесла Офелия и, подхватив под мышки, подняла господина Вагнера, который, подобно тающему снеговику, плавно сполз на пол возле каюты футбольного судьи. – Уж не пьяны ли вы?

– Я бы попросил без намеков! – возмутился господин Вагнер и, словно отталкивая от себя гнусное подозрение, выкинул вперед руки. Резкий жест возымел последствия: господин Вагнер провалился в окно каюты по самые плечи и бесцеремонно разъединил прозектора и супругу футбольного судьи – уютно устроившись, парочка шушукалась в потемках. Сам разлучник тотчас же погрузился в сон, а руки его болтались в опасной близости от физиономий собеседников. Доктор Рюгер предостерегающе коснулся его ладони кончиком сигары, и господин Вагнер вскрикнул от боли, но сразу же утешился, поняв, что счастливым образом разжился куревом.

– Отличная каюта! – сообщил он Офелии. – Здесь трогательно заботятся о ближнем.

Палач заказал ужин в каюту, чтобы лечь пораньше, остальные же пассажиры наслаждались мирным отдыхом – кто в постели, кто в шкафу, как придется.

Мадам Барр и мистер Тео увлеченно беседовали.

– Будь я с вами знаком раньше, ни за что не пустился бы в эту авантюру, – сказал мистер Тео.

– Почему?

– Не стал бы искать Густава Барра.

– Во всем вы сами виноваты. Я прибыла в Сан-Франциско инкогнито и там узнала, что вы намеренно отплыли, не дожидаясь меня. И все же я последовала за экспедицией. Одна из моих приятельниц, общаясь с вашим секретарем, выдала себя за жену Барра. Она же и распустила слух о моей гибели.

– А при чем здесь этот толстяк, А. Винтер?

– Мы столкнулись с ним на судне ночью. Словно два призрака слонялись мы возле камбуза. Кстати, Винтер многим обязан мне, вернее, моей обезьянке. Дебби сбежала от меня и спряталась в трюме. Там она и подглядела сцену, когда А. Винтера заперли в сейфе. Когда трюм опустел, обезьянка принялась забавляться с ключом, подражая подсмотренным ею действиям людей, и случайно открыла дверцу. Таким образом Винтер очутился на свободе.

– Понятно!.. Вероятно, аналогичным образом Густав Барр оказался заперт в тумбе для документов. Жаль, что его выпустили!..

На какое-то время воцарилось молчание.

– Спокойной ночи! – проговорила наконец Лилиан. – Может, дадите что-нибудь почитать? Я очень плохо сплю.

– Я тоже. Открыли бы секрет: где вы скрывались все это время?

Тео уставился в пространство перед собой. Вот уже несколько дней он пребывал в подавленном настроении. Его мучили несвойственные ему горькие раздумья: чего мы хотим, к чему стремимся? Чего ради вынашиваем замыслы, рвемся к победе, страдаем и радуемся? Во что верим? Во имя чего вся эта суета и показуха?

Футбольный судья и ювелир, которые к тому времени успели помириться, вели беседу за бокалом коньяка.

– Тут ведь вот в чем загвоздка, – втолковывал собеседнику судья. – Не так-то просто решить, назначать одиннадцатиметровый штрафной или нет. Конечно, если игрок коснулся мяча рукой, – ситуация однозначная. Но сколько раз приходится ломать голову!.. Ведь судить-то мне! Жаль, что вы как человек искусства далеки от футбола!..

– Не скажите! – покачал головой ювелир. – Именно мы, люди искусства, не чураемся грубых развлечений. К примеру, основоположник нашего ремесла, великий Бенвенуто Челлини, не брезговал помахать кинжалом.

– Ну так вот… Тот матч, о котором идет речь, завершился грандиозным скандалом. Собственно, благодаря упомянутому штрафному удару я и познакомился со своей благоверной. Пятнадцать тысяч зрителей готовы были меня разорвать – пришлось бежать без оглядки. Окно ее спальни было распахнуто, и я забрался туда, не раздумывая. Жена, бедняжка, и по сию пору пребывает в неведении, а я, когда в темноте объяснялся ей в любви, про себя молился: только бы она не оказалась престарелой матроной в седых букольках и на костылях! Представляете: прошу руки и не знаю даже, как ее зовут! Полагаю, это единственный случай за всю историю судейства – жениться в результате штрафного удара. А ведь девицу я и пальцем не тронул, хотя и не сказать, что это было бы нарушением правил, поскольку Эрнестине в ту пору уже сравнялось двадцать.

– Я же говорю: футбол – опасный вид спорта.

Собеседники чокнулись. По палубе – предвестником затаившихся несчастий – пронесся легкий порыв ветра.

– Что вам приходит в голову, когда вы думаете о звездах? – поинтересовалась Офелия, как только господин Вагнер проснулся.

– Без нужды мне в голову ничего не приходит! – парировал тот. – Но с этим вопросом следовало бы разобраться. Скажем, в каком ранге небосвод при этаком-то количестве звезд, да еще и на действительной службе?! У него и полоски золотые через все плечо – когда с него камень свалится… этот… как его? Подскажите, как называется отель в Гонолулу, где из-за туристов не протолкаться?

– «Метеор», что ли?

– Правильно! Так вот, когда такой камень падает с неба, к звезде пририсовывается золотая полоска. Чем не орден Венеры?

– И это все, что вы думаете про звезды?

– Ах, да! Спасибо, что напомнили. Давным-давно папаша мой восторгался одним певцом – Титто Руффо, вроде бы так его звали. Этот, говорил, далеко пойдет. Видать, и впрямь далеко ушагал, что-то про него ничего не слышно. А может, спился, с певцами это сплошь и рядом случается.

– Разве вы певец?

– Я? Нет, я любитель. Кстати, вам приходилось иметь дело с оперой?

– Нет, но брату моему удаляли слепую кишку.

– С чего же она у него ослепла? Ну и семейка у вас!.. Послушайте, уж не путаете ли вы операцию с «Нюрнбергскими мейстерзингерами»? Это две большие разницы! Знаете ли вы, например, что такое «Сельская честь»?

– Еще бы не знать! Если вам вдруг вздумается вернуть тот доллар, что вы мне задолжали, любому станет ясно: с честью у вас все в порядке!

Господин Вагнер с нежностью погладил Офелию по головке.

– Господи, девочка моя, да вы еще совсем ребенок! Строить такие нелепые предположения… Чтобы я и вдруг вернул доллар – слушать смешно! Не поговорить ли нам лучше о музыке, коль скоро среди нас особа с романтическим именем Офелия? Ведь именно так звали дочку одного короля, про которого сочинил оперу некий Шекспир. В Офелию эту влюбился датский тенор, очень нервный юноша… Впрочем, как тут не занервничать, если призрак родного папаши наложил на него заклятие: всякий раз, едва молодым захочется поцеловаться, тотчас вступает оркестр, а они изволь петь.

– Какая печальная история!.. – вздохнула Офелия и сделала шаг к господину Вагнеру, в результате чего тот опрокинулся навзничь.

– И вообще, – продолжил господин Вагнер, лежа на полу, – звездное небо напоминает мне ювелирный магазин. Стоишь у витрины перед закрытием лавки, когда тебе все равно ничего не вынести оттуда – в точности, как другим людям после закрытия магазина. Вот ежели помру случаем, тогда проверю, уж не держат ли в небесах эти звезды под стеклом вроде комплекта столового серебра на двенадцать персон. Не лезть же среди ночи со стеклорезом в руках, чтобы прихватить на память звездочку из Млечного Пути или большой, красиво ограненный метрополь!

– Не «Метрополь».

– Ну, значит «Континенталь»! Не все ли равно, ежели нет такого падающего отеля, который можно было бы увести с Млечного Пути? Такова се ля ви: сколько ни мечтай, ни раскатывай губы, а в натуре всему цена – те гроши, что отсчитает тебе барыга Пинкертон за краденый номерной знак автомобиля.

Господин Вагнер вздохнул и, пытаясь сесть поудобнее, оперся было на левую руку. Но там, где по его предположению, находились каюты, шли поручни, и наш философ чуть не свалился за борт.

– Сплошные дыры! – в сердцах воскликнул он. – Чуть было не провалился! И все из-за ваших дурацких звезд…

– Ошибаетесь, – возразила Офелия. – Звезды вовсе не дурацкие, они определяют нашу судьбу. Я, например, себе звезду выбрала… – Она кокетливо потупилась.

– Вот как? Тогда не смею вас больше задерживать! – Господин Вагнер церемонно приподнял котелок и сделал попытку удалиться. Ступив шаг-другой, он споткнулся, рухнул на палубу, запел было очередную арию, но в этот миг его сморил сон.

Тео поцеловал ручку Лилиан и удалился в каюту, где, к своему неудовольствию, обнаружил, что ученый самовольно вылез из шкафа.

– Прошу прощения, я немного выдвинул шкаф… – стал оправдываться Густав Барр. – Нельзя ли…

Бам! В каюту, со свойственной ей стремительностью, ворвалась Лилиан: ведь Тео обещал дать книгу, почитать на сон грядущий.

Муж и жена наконец встретились! Мистер Тео приготовился услышать бессвязные возгласы, рыдания, всхлипы… Ничуть не бывало!

Застигнутый врасплох Густав Барр кивнул несколько смущенно, однако же не выказал никаких особых эмоций.

– Пардон, – не моргнув глазом, произнесла Лилиан и ретировалась.

У Тео подкосились ноги.

– Вы уж меня простите! – В голосе Барра звучало искреннее сожаление. – Надеюсь, я не очень испортил вам обедню.

– Помилуйте! – вскричал Тео. – Ведь это же ваша жена!

– Она мне такая же жена, как я турецкий султан. Дамочка приятная, слов нет, но я вижу ее впервые в жизни. Что с вами?!

Глава тридцатая.

И разразилась гроза! Узнав подробности, Густав Барр стал рвать на себе волосы, а мистер Тео пытался ему в этом помочь.

– Я требую сдать ее в полицию! – кричал путешественник.

– Слушаюсь! Приглашу на борт постового с первого же кораллового рифа! – вопил в ответ Тео. – Но с какой стати? Откуда мне знать, жена она вам или нет?

– Я бы попросил без оскорблений!

Мистер Тео в ярости затолкал Густава Барра в шкаф, захлопнул дверцу, после чего развернул шкаф и придвинул к стенке. Теперь ученый оказался в положении мнимоумершего, похороненного стоя.

Опустошенный, без единой мысли в голове Тео рухнул в постель. Боль впивалась в виски, словно раскаленная спица. Сон пришел как избавление…

Впоследствии врач-невропатолог опрашивал участников экспедиции, что кому снилось той ночью. Должно быть, нечто гнетущее было в самой атмосфере, или же на людей действовали тропики, но ясно одно: в предчувствии надвигающейся драмы путешественников всех до единого мучили кошмары, от которых пробуждаешься в липком поту.

Сэру Максвеллу, например, приснилось, будто бы он на пару с Коперником явился в полицейское управление выправить заграничный паспорт, и тут выясняется, что Земля вовсе не круглая, а квадратная, планеты движутся не по траектории эллипса, а ромба, все ромбы сходятся в одной точке, где во весь рост стоит Офелия Пепита и играет на гитаре.

Футбольный судья во сне после решающего гола в матче на мировое первенство вознамерился было дать двойной свисток, но на втором звуке его заело. Он в панике дует в свисток, а толку никакого, и все на стадионе уверены, что он не засчитал гол. Судья силится растолковать, что гол засчитан, просто свисток сломался, но не успевает и слова вымолвить, как разъяренная толпа рвет его на части и каждый норовит ухватить себе хоть крохотный кусочек на память.

Ну а Тео? Его сон – кошмар кошмарней некуда. На Трафальгар-сквер он сталкивается с каннибалом Эдемом, который сообщает ему по секрету, что паштетом из Густава Барра намазаны сандвичи, каковые и были съедены на очередном банкете, и теперь, к сожалению, он вынужден увезти вместо Барра самого мистера Тео. Должна же экспедиция обнаружить хоть какого-нибудь пропащего человека, поскольку нельзя дезавуировать Королевское географическое общество, председатель которого леди Офелия Пепита заявила, что наука – в отличие от Джимми – требует верности, и сей факт достойная леди готова доказать компетентной комиссии в условиях Крайнего Севера. Означенная комиссия вот-вот отправится в путь на суперсовременном вездеходе, оборудованном по последнему слову медицинской техники, потому как вообще-то это передвижной лазарет для транспортировки больных чумой. Тео тщательно прячут за плюшевой обивкой кресла, только забывают сообщить, что это, собственно говоря, электрический стул. Громоподобный глас откуда-то из космической дали не без издевки просит мистера Тео не беспокоиться, потому что на сей раз резиновые манжеты вполне исправны.

Все тело его пронзают разряды тока и сотрясает предсмертная судорога, несчастный прощается с жизнью и… просыпается.

Джимми От-Уха-До-Уха трясет его за плечи.

– Вставайте, сударь! – произносит он непослушными губами.

– Что случилось?

– В миле отсюда «Господин Вагнер»… Движется по направлению к нам.

Глава тридцать первая.

Порывом ветра из рук Тео вырвало дверцу каюты, и она с размаху грохнулась о стену. В лицо ударили потоки дождя – поистине адская ночь!

С палубы доносились восклицания, выкрики…

– Синебородого собираются спровадить за борт! – пояснил Джимми, стараясь пересилить вой ветра.

Господина Вагнера действительно пробудили ото сна под этим предлогом, и он, естественно, таковое намерение не одобрил. Пожалуй, не станем откладывать в долгий ящик, а прямо здесь и сейчас кратко перескажем и сон, пригрезившийся господину Вагнеру в ту бурную ночь.

Ему снилось, будто бы вся команда подхватилась в едином порыве отправить за борт величайшего знатока классических опер и азартных игр. Впрочем, это был вовсе не сон.

Однако Колючка Ванек, Енэ Кривая Рожа и Вихлястый Скелет вырвали безвинную жертву из рук разъяренных матросов. (В чем впоследствии горько раскаялись.).

Господина Вагнера вытаскивают на палубу… Разгорается спор… А господин Вагнер, шею которого тем временем сдавливает один из злоумышленников, в ожидании собственной участи снова проваливается в забытье.

Вопрос решается не в пользу жертвы, и кто-то хватает господина Вагнера за руку, которой совсем недавно коснулась горящая сигара прозектора. В течение секунды, пока боль не разбудила пострадавшего, ему пригрезилось следующее.

Вроде бы он помер, но это никого не огорчает, и перед ним зарешеченные ворота с надписью:

ВНИМАНИЕ! ТОТ СВЕТ! (НЕ ПУТАТЬ С ЭТИМ!).

«Оставь надежду всяк сюда входящий!».

(Цитата из оперы, сочиненной неким Данте.).

Прежде чем войти, вытри ноги и сотри из памяти все амбиции! Велосипеды оставляют у входа без боязни: у нас не воруют – нет смысла!

Спасибо, предупредили!.. Ворота открывает седобородый привратник. Для солидности вновь прибывший представляется как Вагнер Альпийский. Страж захлопывает ворота, новый обитатель падает наземь, но затем поднимается без посторонней помощи. «Закрыл? Ну и фиг с тобой!» – думает он и запускает руку в карман, где в уютном гнездышке взрастают птенцы диковинной породы пернатых из семейства «отмычек». С их помощью любой замок не препятствие. «Не вешай мне лапшу на уши! – обрушивается на него привратник. – Выдавать себя за Альпийского, когда на самом деле ты Птичкин-Отмычкин! Грех не использовать профессионала по назначению. Отныне быть тебе ключником при сих вратах!» На котелке господина Вагнера ослепительным сиянием вспыхивают мощные лампы накаливания, и он со связкой ключей и в изысканных фланелевых шлепанцах удаляется к новому месту жительства. Душа его ликует, да оно и понятно: Заслуги швейцара платные, за каждый вход-выход извольте расплачиваться конвертируемой валютой!.. А пока господин Вагнер после обеда почивал вечным сном, кто-то вывесил на воротах новую табличку с таким текстом:

ВНИМАНИЮ ПОСЕТИТЕЛЕЙ ТОГО СВЕТА!

После десяти вечера для старых знакомых господина Вагнера вход бесплатный. Собратья по отсидке получают скидку!

Ну, знаете ли, наглость, какой тот свет не видал! Абсолютно незнакомые субъекты во фраках – вылитые графья, не отличить! – в строгих костюмах и с кейсами прут на тот свет как к себе домой, уверяя, будто бы знают его как облупленного и достоверности ради вопят на подходе: «Ну, что новенького, господин Вагнер?» Он, натурально, огрызается на всех, мол, новостей не напасешься, и вообще, его явно с кем-то путают, но эти бестолочи знай себе перемигиваются да пересмеиваются, «ах, какой чудак!» говорят. Господин Вагнер возмущается: он, дескать, не потерпит никакого панибратства, но этим все резоны побоку. Спер, говорят, ключи, а теперь от старых друзей отказываешься, лишь бы задарма ворота не отпирать! И что самое досадное – выручки никакой! За целую ночь всего лишь одну монету заработал, да и ту от друга детства: тот предпочел внести входную плату, лишь бы не признаваться в знакомстве с господином Вагнером. И без зазрения совести вложил в протянутую ладонь привратника раскаленный метрополь… или как он там по-научному называется… Вот откуда они берутся, ожоги эти! Словом, такой сон приснился господину Вагнеру за те считанные мгновенья, пока кто-то стискивал его ладонь, обожженную сигарой доктора Рюгера.

– Этот окаянный мерзавец всех нас заразит чумой!

– Сжальтесь, бессердечные! У меня под котелком живая птаха, а вы нас – в воду!

Потребовалось энергичное вмешательство Джимми От-Уха-До-Уха и мистера Тео, чтобы выручить господина Вагнера из бедственного положения.

По поверхности океана равномерно вздымаются волны. Сквозь густые, рваные облака время от времени пробивается свет луны, серебря пенные гребешки…

– Вот он!

Вдали, у горизонта, барахтается в волнах утлое суденышко, то взмывая на вершину вала, то проваливаясь в бездну, дым из трубы стелется траурной вуалью, и на борту, подсвеченные луной, виднеются белые буквы: «Что новенького, господин Вагнер?».

– Господи, спаси и помилуй! – шепчет кто-то из матросов, а остальные обнажают головы.

Чумной корабль!

Луна скрылась в гуще облаков, и сделалось темно, как на сцене, когда при смене декораций гасят свет. Пароходик бежит по волнам, словно охваченный паническим страхом, а тени умерших от чумы неутомимо преследуют его…

– Эй, капитан! Поворачивай обратно!

Тео застыл статуей – ноги точно вросли в палубу, руки скрещены на груди, лишь сигара перемахивает из одного уголка рта в другой.

– Каждого, кто посмеет без разрешения подойти к спасательным шлюпкам, пристрелю на месте!

Недовольные матросы принялись обсуждать, как им быть в сложившейся ситуации. В дверь каюты Джимми постучали. На пороге возник его лордство: белокурые волосы взъерошены, выражение лица испуганное.

– Послушайте! – негромким голосом обратился он к первому офицеру. – Пускай мистер Тео сворачивает экспедицию! Ответственность я беру на себя.

– Это уж соблаговолите сообщить лично ему, сэр!

Лорд Гамильтон удалился. Снова раздался стук: Ливингстон стучал в дверцу шкафа. Естественно, изнутри. И просовывал снизу послание. Нашел время для дружеской переписки!

Джимми раздраженно схватил листок. Бывший швейцар «Пациоци» писал следующее:

«Кто заходил к вам только что? Опишите, как он выглядит! Лица его я не видел».

Ну и наглец! Рисуй ему портреты!.. Что я, придворный художник?!

«Заглянул на огонек принц Уэльский. Он туговат на одно ухо, но это незаметно, поскольку он отрастил бороду до пупа. Ежели намерены продолжать со мной переписку, предупреждаю: в следующий заход врежу так, что мало не покажется. Все условия для этого благоприятные, потому как остаюсь. с вами тот-на-тот Сен-Джеймс, дон От-Уха-До-Уха».

В каюту влетел Тео, возбужденный сверх всякой меры.

– Налейте чего-нибудь выпить! – сердито буркнул он. – Если лорд желает, быть по сему! Ложимся на обратный курс. Ваше здоровье!

Но едва он успел поднести к губам бокал, как в дверцу шкафа постучали, и снизу просунулось очередное послание:

«Мистер Тео! Даю честное слово, что этот ваш принц Уэльский разгуливает в моих штанах. Ливингстон».

Несколько минут спустя мистер Тео заявился к лорду.

– Все в порядке? Поворачиваем назад? – обрадовался тот.

– О да! Повернем незамедлительно. Как только взгляну на ваши документы! – отрезал Тео.

Аристократы растерянно переглянулись.

– Но позвольте…

– Руки вверх! – Револьвер мистера Тео был нацелен на самозванцев. – Маски сорваны! Вы ведь сын швейцара Ливингстона, не так ли?

«Лорд» побледнел и… бум!

На голову миллионера сзади обрушился удар резиновой дубинкой. Без памяти рухнул он на пол каюты, а из-за раздвижной перегородки появился Вильсон.

– Мы приняли его за простака и чуть было не погорели на этом.

– Но как он догадался, кто я?

Откуда было знать мнимому лорду, что его папаша, подглядывавший из шкафа в замочную скважину, разглядел брюки во всех деталях, включая и дырку, пробитую скоросшивателем?

На палубе между тем опять вспыхнули беспорядки.

– До островов Тонга можно добраться и на шлюпках!

– Отсюда рано или поздно дьявол утащит нас в преисподнюю! – галдели матросы.

– Совсем сдурели? – пытался урезонить их Джимми. – Любому здравомыслящему ясно, что, если дьявол вздумает кого утащить, он и на островах Тонга вас достанет.

Появилась взволнованная Лилиан и увлекла Джимми в сторонку.

– Вильсон желает во что бы то ни стало повернуть обратно.

– Где мистер Тео?

– Не знаю. А вы случайно… не на стороне Вильсона?

– Катись он на все четыре стороны, ваш Вильсон!

По винтовой лестнице Джимми торопливо спустился в машинное отделение: здесь можно было бы помешать планам Вильсона. Едва он успел спуститься, как в переговорной трубе раздалась команда.

– Стой! – прокричал Джимми механику, который невозмутимо попыхивал трубкой.

– Не психуй! – остудил его пыл механик. – Если уж до сих пор без тебя обходились, то и теперь не пропадем!

– Грязнуля Фред!.. – в ужасе ахнул Джимми, и ноги у него подкосились.

Глава тридцать вторая.

– Эй, механик! – послышалось из переговорной трубы. – Чего вы ждете?

– Хватит вякать, щенок! – огрызнулся Фред. – А то ведь не поленюсь подняться и разок-другой угощу тебя лопатой!

– Дядюшка Фред… – выдохнул Джимми. – Выходит, вы живы?

– Да. Решил потянуть еще малость.

Тут появился и доктор А. Винтер. Он подбрасывал уголь в топку, и его гладкая, как у породистой свиньи, кожа лоснилась от пота.

– Поживей пошевеливайся, лодырь эдакий! – прикрикнул на него Капитан Фред.

Джимми стоял в полной растерянности.

– Шел бы ты отсюда, – посоветовал ему Грязнуля Фред. – Там, наверху, от тебя больше проку.

С палубы и впрямь доносился топот ног, крики. Джимми помчался туда со всех ног. Что опять стряслось?

Разогнавшись до скорости торпеды, нацеленный в борт роскошного корабля, на него прямиком несся… чумной пароход!

Свирепый ветер швырял в лицо потоки дождя, и сорвавшуюся с тормозов команду, казалось, уже ничто не могло сдержать.

И тут настал черед Джимми отличиться и проявить мужество под стать героям народного эпоса. Хотя в душе он и сам был близок к панике, однако понимал, что первому офицеру не пристало порочить честь своего высокого звания. Впервые в жизни он осознал смысл такого понятия, как долг. Джимми выхватил револьвер.

– Прочь от шлюпок! Стреляю!

Завязалась борьба – короткая, но ожесточенная.

Хлопнули выстрелы. Один из матросов рухнул на палубу, остальные попятились…

Джимми неутомимо работал кулаками, но силы были слишком неравны. Кончилось тем, что сверху в него запустили чем-то тяжелым и угодили прямо в голову. Отважный боец распластался на палубе.

Матросы перекликались хриплыми голосами, стараясь перекричать вой ветра. Им удалось завладеть шлюпками, и теперь они боролись с волнами, пытаясь спастись, бежать со злополучного судна. Однако зачинщики бунта – Колючка Ванек и Щедрый Ротшильд – остались на борту.

А это что? Пошатываясь от слабости, Джимми добрел до шкафа и только хотел было на него опереться, как этот неотесанный предмет обстановки вдруг раздраженно рявкнул:

– Еще чего вздумал? И без тебя тяжко! – Шкаф зашагал прочь, а Джимми рухнул как подкошенный. Это уж слишком!

Когда мистер Тео пришел в себя, голова его покоилась на коленях у Лилиан, которая прикладывала мокрый платок к шишке у него на затылке.

– Что… происходит… на корабле? – поинтересовался он.

– Бунт. Так что постарайтесь собраться с силами.

– Вам дурно? – встревожился он, видя, с каким трудом Лилиан переводит дыхание.

– Я вытащила вас из чужой каюты, а весите вы немало… Ой!

Мистер Тео не удержался и поцеловал ее. Несмотря на бушевавший вокруг ад, молодые люди некоторое время предавались сему приятному занятию. Виданное ли дело подобное безумие?

Виданное. Я сам видел, своими собственными глазами.

Должен заметить, состояние отрешенности, даже можно сказать, невменяемости является характерным симптомом безмерного эгоизма, именуемого любовью. Двое людей абстрагируются во времени и пространстве от всего окружения, чтобы, скажем, при пожаре, на крыше полыхающего дома, воспользоваться моментом, пока до них не добрались пожарники, и слиться в поцелуе.

Послышалось несколько выстрелов. Мистер Тео поспешил на палубу. Кругом темнота, разрываемая лишь вспышками выстрелов. Кто-то вскрикнул, видимо задетый пулей…

– А ну, тихо! – раздался грозный возглас: исполнитель приговоров, высунувшись из окна своей каюты, возмущенно ударил кулаком по подоконнику.

– Согласен с вами на все сто! – откликнулся из темноты незримый господин Вагнер. – Шум-гам каждой ночью. Твердой руки не хватает… Мой приятель Стровачек нашел бы на них управу: одному врезал, другому вмазал – остальные мигом замолкли бы… Спи, Арнольд, не трепыхайся, моя крошка! Я с тобой.

«Плавучий дурдом!» – мелькнуло в голове у Тео. Ползком, по-пластунски, он двинулся к радиорубке, при этом кто-то, невидимый в темноте, выпустил в его сторону целую очередь.

Из радиорубки доносился мужской голос: там явно что-то диктовали радисту… А вот раздалось чириканье – значит, и господин Вагнер поблизости!

– Алло, алло! – говорил радист. – Вас вызывает «Стенли отдыхает»! Прошу передать в редакцию следующее: «На всех парах идем к цели. А. Винтер».

Кровь бросилась мистеру Тео в голову. Выходит, этот бумагомаратель все-таки мужчина?! Тео распахнул дверь в рубку… Господин Вагнер держался за собственные штаны и спал, привалясь к стене.

– Благодарю! – сказала Лилиан радисту и в этот момент заметила Тео. Лицо ее побелело, губы задрожали…

Миллионер издал язвительный смешок, но у него тоже в лице не было ни кровинки.

– Да, А. Винтер – это я! – с вызовом бросила Лилиан. – Вы первым начали этот поединок!

– Ваша взяла! – хрипло произнес Тео. – При таких средствах борьбы вам заранее обеспечена победа над любым джентльменом!

– Наглец!

– Довольно, мадам! Ваши дела меня не интересуют! Радист, передайте сигнал бедствия…

– Руки вверх! – В руках у женщины блеснул револьвер.

Вслед за этим нежная дамочка испустила вопль ужаса и хлопнулась в обморок. Лилиан проиграла, не учтя простейшей логики: господин Вагнер, которому (бог весть почему) была дорога его жизнь, машинально поднял руки вверх и перестал поддерживать штаны.

По распоряжению Тео радист послал сигнал бедствия, а Вагнер, посрамленный хуже некуда, продолжал спать крепким сном с поднятыми руками.

Участники экспедиции разделились на независимые и, даже более того, враждебные группы. С кормы вели огонь Рыжий Васич и его дружки, из носовой части отстреливались Вильсон и его сторонники. Автономное положение занимал Сократ Швахта (или просто Крат), воин-одиночка, который отсиживался в своей каюте и время от времени палил наобум из окошка. Подобное развлечение вошло на корабле в привычку…

Нейтральный отряд образовали сэр Максвелл, иногда украдкой выглядывавший из бочки, и французский физик Брюсье, который до сих пор не появлялся на страницах нашего романа (да и впредь не появится), поскольку с первых минут путешествия оказался прикован к койке морской болезнью. Упоминать о нем теперь было бы поздно, да и неуместно.

Межпалубное пространство захватили мистер Тео, футбольный судья, слесарь-водопроводчик и ювелир. Время от времени то тут, то там появлялся узкий, длинный шкаф – на своих двоих, – и по нему сразу же открывали пальбу со всех сторон.

Густав Барр вознамерился выдавить верх шкафа, где его держали в заточении, однако вместо этого от шкафа отделился низ, и ноги пленника оказались на свободе. А что еще оставалось великому ученому, о котором в пылу сражения все позабыли?

Днем позже на сцене появился и его тучный синий сородич, то бишь Ливингстон, чтобы своей экстравагантной внешностью усугубить всеобщую неразбериху.

Тем временем прозектор и Офелия Пепита, ставшие за штурвал, худо-бедно направляли ход корабля, вследствие чего вихляющий из стороны в сторону «Стенли» со сдвинутой набекрень трубой напоминал подгулявшего завсегдатая кабака.

Господин Вагнер провел эти трудные часы, лежа на столе в операционной, то распевая оперные арии, то погружаясь в сон. В результате Сократ Швахта чуть было не прооперировал его, приняв за пациента. Хотя на самом деле пациентом оказался А. Винтер, покрытый угольной пылью до корней волос; у новоявленного кочегара разболелась нога, и он обратился к врачу.

– У меня застарелая экзема, – сообщил он господину Вагнеру, застав его в операционной. – Извольте взглянуть, уважаемый коллега.

– Палач вам коллега, – ответствовал господин Вагнер. – Ждите, он скоро придет! – С чем и захрапел.

Вжик! Пуля врезалась в дощатую перегородку. Вжик! Вжик! А. Винтер забился под стул, диву даваясь, как господин Вагнер умудряется крепко спать в таком аду. Вскоре и правда появился Швахта.

– По-моему, вам не выжить! – с ходу констатировал он. – Есть у вас семья, родственники? Желаете что-нибудь им передать?

– Помилуйте, но это всего лишь старый рубец! Нельзя ли его прижечь током?

– О чем разговор?! – взбодрился Сократ (он же просто Крат), и глаза у него вспыхнули. Припомнив добрые старые времена, он схватился за свои резиновые манжеты. Включил ток… раздалось потрескивание, посыпались искры… Услада слуха! Блаженно жмурясь, палач млел от наслаждения. Вжик! Еще одна пуля пробила стенку. А. Винтер в ужасе икнул…

– Спасибо! – с чувством произнес он наконец. – Воображаю, как вам были благодарны ваши пациенты!

– Да уж! – с гордостью подтвердил Швахта. – После лечения током ни один не жаловался.

Вжик! Вжик! Вжик!

– Ну, знаете ли! – возмущенно сел на столе господин Вагнер. – Клянусь честью, такого безобразия сроду не видал! Приходят беседовать в операционную, будто в шкаф какой! Ля-ля-ля да ля-ля-ля – попробуй усни!..

И тут разразилась очередная напасть: выяснилось, что ночью кто-то продырявил бачки с питьевой водой. Воды нет! Парламентеры от каждой враждебной группировки решили поделить запас спиртного, поскольку больше пить было нечего.

В 12.10 каждому выделили по литру на нос.

К часу пополудни на борту врагов не осталось! Мистер Тео, Вильсон и Рыжий Васич, усевшись на палубе плечом к плечу, с чувством распевали сентиментальные песенки под губную гармонику и гитару.

Повторяю: в полдень распределили литровые порции, а к пяти вечера господин Вагнер уже протрезвел!

В четверть шестого он с тоскливым видом обошел корабль, заново представившись каждому из присутствующих.

– Честь имею: Манфред Затурек, – тихо говорил он.

Не будь господин Вагнер героической личностью, я бы дерзнул сравнить его со Спящей Красавицей, пробудившейся от векового сна. Испуганно взирал он на неведомые морские просторы, и его синяя борода горестно подрагивала.

Господин Вагнер слонялся из угла в угол, не находя себе места, пока наконец не наткнулся в кают-компании на газету. Ага, интересно, как развиваются боевые действия на русско-японском фронте? Вроде бы готовилась какая-то операция у Чемульпо… Затем, от нечего делать, господин Вагнер решил написать письмо жене. Путешествие проходит благополучно, и выставка – конечная цель пути – наверняка окажется интересной. Летающие аппараты – это же просто фантастика! Кстати, всю ночь ему чудились динамомашины, которые порхали в воздухе, помахивая крылышками. Такие дикие сны не иначе как с веронала, от этого лекарства он всегда спит беспокойно. Нельзя наедаться на ночь. А главное, зачем человеку летать, если природой этого не дано. Чего только не наизобретали: радио, телефон, телеграф, фотоаппарат, самокат, самокрутка, самописка… Какого лешего не хватает? Quo vadis, камо грядеши, куда прешь, человече?

«Пора остановиться, Эдит, поверь мне! Если развитие техники будет продолжаться такими темпами, человек сравняется с Богом. А это до добра не доведет. Представляешь, мне снилась какая-то необыкновенная коробочка – чуть тронешь ее, и тотчас музыка играет и пение раздается, хочешь из Лондона, хочешь из Мюнхена. Таскал эту коробочку какой-то придурок и показывал неграм да китайцам, а у самого к котелку горящая свечка пришпандорена. Смотришь в коробочку, и в глазах рябит – будто кино показывают, и картинки как живые: поют, разговаривают, а ты весь плаваешь в поту и не можешь проснуться. Никогда больше не стану на ночь принимать веронал с ветчиной! Трудные времена пошли, дорогая, – писал господин Вагнер. – А ведь в нашем возрасте год засчитывается за два! Хорошо бы стать тридцатью – сорока годами старше и не просиживать часами у приемников, с ужасом ожидая, что еще в мире стряслось, как там все прошло у Чемульпо и чем кончилось восстание боксеров? Теперь вот поговаривают, будто бы в Москве (это очень большой русский город) какой-то Бенин, Левин или Ленин… бунт поднял… Впрочем, может, во мне всего лишь говорит дурное настроение, оттого что я хлебнул глоток. Сама знаешь, у нас в семье бытовал предрассудок (дурь собачья!), будто бы кто глоток хлебнет, тот уж нипочем не остановится и алкоголиком заделается. Помнится, всем нам стыдно было, когда папа подвыпивши напевал в парадном. Жарко у нас сегодня, вот я и приложился слегка. Но чтобы напевать при этом… по-моему, я не пел. Надеюсь, ты тоже не поешь. Полу я еще не видел, судя по всему, наш пароход запаздывает»…

Господин Вагнер строчил свое послание, остальные пели и веселились, и Тео пришла блестящая мысль: всем облачиться в вечерние туалеты!

Стояла жара, усиливающая соленые испарения, всем хотелось пить… Лжелорд, бог весть откуда, раздобыл гарпун и с искаженным лицом принялся гоняться за Офелией. Та, взвизгивая и хохоча, с гитарой в руках, убегала от преследователя, у каждого поворота показывала ему нос или дразнила задорным куплетом. И наконец спаслась, нырнув в сейф. Гамильтон пнул его ногой, но сейф лишь расхохотался в ответ.

Его лордство притащил инструменты и давай сверлить дырки и орудовать над замком.

– Эй, ты! – всполошился сейф. – Что ты задумал?

– Заткнись, крашеный ящик, не то изведу на опилки! Офелия, вернись, я все прощу!

Дверца сейфа распахнулась. Гамильтон распростер объятия, готовясь заключить в них Офелию, и с ужасом обнаружил, что обнимает швейцара из «Пациоци».

– Сын мой! – воскликнул тот, отшвырнув гитару. Трогательный момент – встреча отца с сыном.

– Здравствуй, папа… – пролепетал сынок. – Ты подоспел как нельзя кстати. Я так и не нашел подходящего штопальщика.

– И ближайший специалист обнаружился на Южном полюсе?

Но потом отец все же прижал к сердцу блудного сына, всплакнул и разразился упреками, хотя в сущности жалеть ему было не о чем: за время путешествия он повидал немало интересного, поскольку в сейфе завалялось множество иллюстрированных журналов.

Тео и Вильсон угощались спиртным у буфетной стойки.

– Скажи, старина… – поинтересовался Тео. – Какие виды у тебя были… на это судно?

– Видишь ли… прошу прощения, твое здоровье!.. Когда строился этот корабль, инженера подкупили, и он спроектировал двойную обшивку и двойное дно, этот тайник был битком забит оружием. Потом, когда ты запер в сейф этого толстяка А. Винтера, он подслушал мои переговоры о продаже оружия. В тайнике прятался и Винтер, и журналистка. А Джимми От-Уха-До-Уха и его дружки прознали от дамочки про оружие. И эти негодяи в сговоре с разбойниками Рыжего Васича втайне, глубокой ночью побросали оружие за борт!.. Тогда-то и начались разборки между парнями Васича и моими людьми. Потерь хватило и с той, и с другой стороны!

Чайки выписывали кривые над темной поверхностью моря. У Тео першило в горле, но он не пил. Нельзя расслабляться! Офелия Пепита пела, плясала, пила и смеялась, как запущенный на максимальное число оборотов эльф Пэк из «Сна в летнюю ночь».

Глаза на толстой физиономии Ливингстона заплыли от пьянства и стали похожи на серпики луны в последней четверти. Он извлек откуда-то свою форменную фуражку швейцара, да так и сидел в ней – одутловатый, с серым лицом и остекленелым взглядом.

Тео тенью скользил вдоль ряда кают. Надо что-то предпринять! Куда несется этот проклятый Богом корабль?

От жажды подкатывала дурнота. Из матросского кубрика просачивался свет. Тео разглядел Вихлястого Скелета, который вполне мог сойти за проповедника, и еще каких-то двух, совершенно незнакомых типов.

– Эта журналистка здорово придумала.

– Да, котелок у нее варит!.. Но главное – обезвредить Джимми От-Уха-До-Уха, – сказал один из незнакомцев.

Бедный капитан двух рангов!..

Хитрая бестия эта Лилиан!

Коренастый субъект зевнул и направился к двери, за которой притаился Тео. Ладно, за что боролись, на то и напоролись!.. Тео схватил табуретку и уложил коренастого наповал. Получил свое и Вихлястый Скелет: с окровавленной башкой свалился навзничь. Вцепившись друг другу в глотку, Тео и долговязый тип катались но полу. Наконец и третий злоумышленник застыл недвижно.

Тео связал всю троицу и ногами затолкал в тайник на дне. Ну, кто там у нас еще остался?… Тяжело дыша, Тео крался вдоль стены. У двери одной из кают он остановился. Изнутри доносился возбужденный голос футбольного судьи:

– Что вы обо мне знаете? Да ровным счетом ничего! Мне хотелось прославиться, и я даже сделал одно изобретение. А как футбольный судья я всегда придерживался принципа: «Корректность! Беспристрастность! Строгое соблюдение правил!».

В этот момент появился Сократ Швахта:

– До прибытия полиции никому не покидать корабль! Все морские проливы перекрыты. Как только причалим в Цюрихе, все будут подвергнуты личному досмотру! Пропала исключительно ценная вещь – подзорная труба!

Рыжий Васич крался за Тео по пятам, пока его самого не огрели по башке стулом. На голову Филиппа Язык-Без-Костей тоже свалилось нечто тяжелое. В результате оба угодили в тайник в трюме.

Тео поравнялся с кладовкой для инструментов.

Оттуда доносились голоса. Он приник ухом к двери. Лилиан!

– Значит, ваш отец… работал в цирке?

– Да… Дедушка много рассказывал мне про них… – со слезой в голосе говорил А. Винтер. – Звездой номера была мама – эквилибристка. Папа научился группировать свое тело и становился легким для подъема. Так что матушка держала бамбуковый шест, на верху которого балансировал отец.

Тео постучал в иллюминатор.

– Пожалуйста… уходите отсюда, – испуганно проговорила Лилиан при виде Тео.

– Мило с вашей стороны беспокоиться о моей безопасности.

– Тео… – дрожащим голосом произнесла дамочка и вышла ему навстречу.

– Я связал их, – с насмешкой начал свою обвинительную речь юноша, – и спровадил в трюм.

Внезапно Лилиан с силой толкнула Тео в грудь, так что он влетел в кладовку, и мигом заперла дверь.

Со злости Тео готов был биться головой об стенку…

Тем временем на палубе началась паника. Кому-то из пассажиров втемяшилось вдруг, что на корабле иссякли запасы провианта: ведь они все пьют и пьют не закусывая. Сократ Швахта обратился к своим спутникам с призывом сохранять спокойствие, но провалился в бочку для сбора дождевой воды, откуда его пришлось извлекать. Не стоит отчаиваться, твердил он, морякам известен проверенный способ против голодной смерти – матросский пир: по жребию съесть кого-нибудь из спутников, да и все дела!

В ответ раздались вопли и причитания. Максвелл обратился к присутствующим с просьбой предварительно забальзамировать тело, если выбор падет на него. Если же его сочтут недостаточно аппетитным, на бальзамировании он, естественно, не настаивает. Футбольный судья, вскочив на стол, старался перекричать шум.

– Господа! – взывал он к пассажирам. – Я жертвую лучшей своей половиной! Что вы делаете, кретин?! Больно же! (Восклицание относилось к лакею Сигорскому, который в нетерпении посыпал солью руку судьи и впился в нее зубами.) – Будучи человеком долга, я уступаю вам свою жену!

– Судью на мы-ло! Нет, на котлеты!

– Коль скоро дошло до неминуемой гибели одного из нас, предлагаю выпить за помин его души! – предложил Максвелл и залпом опрокинул в себя полбутылки рома, отчего мигом свалился замертво.

– Караул, помогите! – раздались откуда-то крики Офелии Пепиты.

Все дружно бросились ей на помощь и застали такую картину: артистка, придавив коленями поверженного навзничь водопроводчика, лупит его сковородкой по голове.

– Помогите! – кричала она. – В одиночку мне его не прикончить! Попросите у кочегаров лопату.

Пришлось бежать за лопатой.

– Чем шляться по экспедициям, не лучше ли было бы посидеть в кофейне с какой-нибудь дамочкой, пусть и не блещущей научными познаниями! – разглагольствовал сэр Максвелл. – Пора подавать сигнал бедствия! – Достопочтенный профессор ухватился за свисавший с мачты канат и с довольной ухмылкой принялся раскачиваться. Проходившему мимо Ливингстону в швейцарской фуражке Максвелл сунул мелкую монетку.

– Один билет до Пикадилли! Сдачи не надо. А впрочем, давайте… сигнал бедствия! Ах, не по вашей части? Не делайте из пустяка вопрос престижа! – И тотчас сорвал аплодисменты за удачный трюк: походя вмазал жене футбольного судьи. – Швейцара для того и нанимают, чтобы вовремя оповещал кого следует!.. А престиж – дело десятое… Лучше забыть о нем начисто… Я сквозь мощнейший телескоп наблюдал ту удивительную, бескрайнюю вселенную, которая воцаряется в голове человека, насмотревшегося на звездное небо. И то правда, почтенные старцы, коллеги мои академики, кого волнует бескрайность далеких световых лет?… Вы лучше мне скажите, что будет здесь с крайними делами близких, лишенных света лет?… Похитить у смерти одну-единственную световую минуту здесь, на Земле, – that is the question, вот в чем вопрос, пользуясь формулировкой Шекспира… Я признаю только одного великого астронома, профессора Офелию Пепиту, которая… каждый вечер стремится подобрать ключ к нашим сердцам и к тому же играет на гитаре… My old Ophelia… славная старушка Офелия… Мне-то самому более-менее шестьдесят стукнуло. Скорее более, чем менее, ну да все равно! Сколько стукнуло, того и стукнуло… – пробормотал профессор и, лихо съехав со столба, уселся у его подножия в позе индийского мудреца. – В чем истина Архимеда? Дайте мне в этой безграничной пустоте… фиксированный женский взгляд, и я переверну себя в этот мир. Ведь что есть этот мир?… Лента движущихся картин… и жизнь это вам не алгебра, а звуковой фильм.

– Ваша правда! Хочешь жить, умей вертеться… – подхватил слесарь-водопроводчик.

– Вот и вертимся, вертимся! – согласно кивнул Максвелл.

Подхваченный мощным валом корабль ухнул в бездну, чтобы сразу же вслед за тем взлететь до высот Мон-Блана. И, представьте себе, на горном пике профессор узрел прекрасную Адриенн, которую не видел два десятка лет. «Мой компас показывает, что вы возвращаетесь из Тибета, где овладели тайной вечной молодости, а я за это время так постарел»… – с грустью констатировал Максвелл. Девушка лишь пренебрежительно отмахнулась. Глаза ее сверкали, ледяное дыхание гор колыхало оборки голубой блузки, роскошные белокурые косы покоились на груди… Красавица звонко смеялась – так звенят сосульки ледника под лучами жгучего солнца.

Откуда ни возьмись, вдруг появился далай-лама, для неузнаваемости прикрывшийся маской, но Максвелл его сразу же опознал и со смехом представил девушке: «Славный парень! Я его знаю испокон веку, да и как не знать – мы на пару отбывали заключение в этнографическом отделе Британского музея! А теперь он выбился в шишки на ровном месте – вернее, на вершине горных хребтов, и, видишь ли, своих не узнает!» И тут вдруг досточтимый ученый услышал странные звуки: как будто бы в животе урчит, но не так, как положено, а гитарными аккордами. Далай-лама неодобрительно покачал головой, и Максвелл застыл в ужасе, осознав, что это Офелия Пепита играет на гитаре у него в желудке!

На палубе тем временем разыгрывался очередной акт трагедии оголодалых путешественников. Последняя хлебная корка была съедена, и они вот уже который час варили кожаный ремень водопроводчика. Какое там, кожа не хотела мягчеть! Сократ Швахта с кривой ухмылкой наблюдал за их бесплодными попытками. Здесь может спасти положение только матросский пир. На этот случай он заранее раздал анкетные листки, позаимствованные в каюте капитана. Их требовалось заполнить: имя и фамилия родителей, постоянное место жительства, род занятий, а внизу, в разделе «Примечания», каждый должен был указать, что, если ему выпадет жребий быть съеденным, он официально подтверждает – никто его не вынуждал, более того, съедение произошло по собственному желанию.

– Пожалуйте ужинать! – пригласила компанию к столу жена футбольного судьи.

– Кто же в такой момент думает о еде? – обдал ее презрением Сигорский.

Футбольный судья вытащил бумажку и мрачно поинтересовался:

– Кто из вас Сократ Швахта?

– Никаких подтасовок! Там должно быть указано ваше имя. Мужайтесь, вам предстоит быть съеденным!

Послышались выкрики:

– Судью с поля! Судью на мыло! Нет, мыло несъедобно!

– Кто упомянул мыло? – кипятился судья.

– Снова тащим жребий! – гаркнул палач и развернул бумажку: – Сократ Швах… Что за свинство!

Оказалось, что на всех листках для жеребьевки стоит имя палача. Вновь поднялся переполох.

Примерно в то же время Лилиан освободила заключенных в трюме пленников, взяв с них обещание не вымещать злобу на Тео. Сама она тоже решила присмотреть укромное местечко, чтобы отсидеться до поры до времени. Но едва она сунулась в кладовку, где хранилась картошка, как чья-то безжалостная рука стиснула ей горло.

– Тео! – вскрикнула Лилиан. – Тео, на помощь!

– Это я и есть! – прошептал в ответ злоумышленник, который действительно оказался мистером Тео: его выпустила на свободу вездесущая Офелия.

К чему приукрашивать факты? Я вынужден признаться, что этот измученный, вконец издерганный молодой человек… ударил даму! Схватка происходила в темноте, противники дрались молча, отчаянно, а затем, устав валтузить друг друга, поцеловались…

После передышки сражение вспыхнуло с новой силой.

А на палубе тем временем делили ужин – гороховое пюре. За единственную мозговую косточку разгорелась нешуточная борьба, в которой победила Офелия Пепита. Сдобрив добычу солью и перцем, она постучала косточкой о край тарелки и крайне удивилась, когда изнутри посыпались осколки стекла. Палач с рыданиями рухнул на стол…

Мозговая косточка обернулась… подзорной трубой, откуда один за другим сыпались виды Милана, Рима, Токио.

– Это была моя сокровенная тайна! – вымолвил бледный, как смерть, палач. – Мой рецепт созерцания мира в розовом свете. Будь тут хоть дождь, туман или морская болезнь, а глянешь в трубу, и глаз радуется: какие города, пейзажи, какие красотки!.. Взамен пустых иллюзий – полноценные диапозитивы!

– Боже правый! – пробормотал футбольный судья. – Каких только ужасов не насмотришься в море.

– Это жестоко – лишить человека единственной радости в жизни! – не унимался исполнитель приговоров. – И незачем колотить трубой об тарелку! Там остались только Афины, но ведь их на хлеб не намажешь. Вы меня разоблачили, но пусть бросит камень тот, кто исхитрится отвесить поклон, не расквасив носа! Вольно смеяться над неудачником, которому дали фамилию Швахта, потому что так звали мясника, у лавки которого меня подобрали в карнавальную ночь. Кратом я заделался, когда некий брадобрей взял меня в подмастерья, а Сократом меня прозвал полоумный учитель гимназии… Швахта Крат Сократ – мало не покажется, а я к тому же еще и Ахмед, так как в восемнадцать лет объездил всю Центральную Америку, играя заглавную роль в оперетте, и тюрбан мне был очень даже к лицу… Ну как тут после всех злоключений не податься в палачи?

К концу этого горестного повествования расчувствовавшиеся слушатели спали все до единого, да и у самого рассказчика глаза слипались. Что, впрочем, не помешало ему извлечь из нагрудного кармана Сигорского сигару и закурить.

Время перевалило за полночь. Все пассажиры спали. В том числе Тео и Лилиан; противники устало привалились друг к другу, даже во сне не ослабляя хватки…

Небосвод, подобно куполу мирового собора, простирался над океанскими водами, поверхность которых бороздил лишь «Стенли», пошатываясь из стороны в сторону. Да оно и неудивительно: ведь за штурвалом стояла Офелия Пепита и при этом… досматривала десятый сон.

На рассвете вблизи вновь появилась «Бригитта», и пираты под предводительством Доктора захватили корабль.

«Мы прибыли в Триест, дорогая, – писал господин Вагнер супруге. – Начинается таможенный досмотр».

Глава тридцать третья.

Мистер Тео проснулся у себя в каюте с жуткой головной болью. Он сел в постели и увидел на двери предостерегающую надпись:

СИДЕТЬ В КАЮТЕ И НЕ ТРЕПЫХАТЬСЯ!

ИНАЧЕ – КРАНТЫ!

Пароход причалил к Самби-Сумби.

К мистеру Тео приблизился шкаф и почтительно обратился с просьбой:

– Соблаговолите отпереть дверцу! Не стягивать же мне этот гроб через голову, как ночную рубашку!

– А ну, марш на место!

Шкаф, как побитый пес, поплелся к стенке. Снаружи донесся голос Артура Максвелла.

– Вперед, друзья мои! Заверяю вас – мы возвратимся на борт с Густавом Барром!

Шкаф издал смешок, похожий на скрежет металла, и мистер Тео в сердцах посулил смазать его машинным маслом, если он не умолкнет.

У причала для встречи экспедиции выстроились: правитель архипелага Самби, небольшой отряд туземных гвардейцев, правительственный письмоводитель с явными признаками базедовой болезни и знаменитый художник в плавках.

В каюту мистера Тео неожиданно заявился Вихлястый Скелет, по виду проповедник, а по сути пират.

– Не возражаете, если к вам зайдет посетительница? Если мой совет для вас что-нибудь да значит, я бы не рекомендовал с ней связываться. Это подлинная мадам Барр. Медный Граф от вашего имени встретил ее на вокзале в Сан-Франциско и доставил на борт «Господина Вагнера».

– Вам удалось заманить ее на эту ржавую посудину?! – изумился Тео.

– Я бы попросил без оскорблений! – сурово одернул его Вихлястый Скелет. – У дамы не может быть никаких претензий к пароходу. И если уж на то пошло, то пароход мне нравится больше, чем дама.

Вихлястый Скелет удалился, уступив поле действия вдове томящегося в шкафу путешественника. Законная мадам Барр! Эта не ворковала грудным голосом, как горлица, зато время от времени испускала короткие всхрипы, сотрясаясь при этом всем телом. Старая, некрасивая до безобразия, с жиденьким, остреньким пучочком.

– Рада познакомиться, – сообщила гостья и всхрипнула. У Тео от изумления подскочили брови. – Только вчера выяснилось, что я спутала вас с вашим младшим братом. Хрр!

– Выпейте воды! Вот, пожалуйста… Что это с вами такое?

– Застарелый симптом, не обращайте внимания! Другой мистер Тео тоже рыжий. Он рассказал, что вы ведете праведную жизнь и намерены заняться миссионерской деятельностью в джунглях. Хрр!.. У вас всегда лицо дергается?

– Боюсь, отныне это станет для меня застарелым симптомом…

Тео готов был рвать и метать. Ну что тут скажешь? Что Медный Граф никакой ему не брат и не сват? Но ведь не выкладывать же этой тетке всю подноготную!

– Вас всего два брата в семье? – поинтересовалась мадам Барр.

– Нет. На палубе обретается наш старший брат, его зовут Васич… Надеюсь, нам удастся разыскать вашего супруга.

– Мой бедный Густав!.. К сожалению, за последнее время он несколько подрастерял живость ума… Что там? Вы держите в шкафу кур?

– Как придется… Теперь вот мышь завелась! Ну не беда, сейчас мы ее утихомирим!

– Не слишком ли много воды вы туда льете? Как бы бедняжка не захлебнулась!

– Неважно. Как только выйдем в открытое море, прикажу выбросить за борт эту рухлядь. Она… хм… отработала свое. Вы хорошо жили с мужем? – спросил Тео, чтобы хоть как-то поддержать разговор.

– Я была счастлива с Густавом, хотя и не питала особых иллюзий. Видите ли, до восемнадцати лет Густав Барр был известен под именем Теодора Пружица. Он служил приказчиком у моего отца в лавке колониальных товаров… По-моему, у вас в шкафу не мышь, а крыса. Боже мой, сколько воды вы туда плеснули! Это не повредит животному?… Короче говоря, мой будущий муж совершил… хрр!.. ошибку: уехал из города, прихватив из кассы наличность. Несколько лет спустя мы случайно встретились с Пружицем и…

– Могу я попросить вас о любезности? Пожалуйста, не произносите вслух это имя! Оно действует мне на нервы.

– Хорошо, постараюсь… Каким образом год за небрежное обращение с чужой собственностью обернулся взаимной клятвой хранить друг другу верность до гроба, я затрудняюсь объяснить. Мне еще с детских лет импонировало… хрр!.. небрежное обращение мужа с изюмом. Когда Пру… Молчу, молчу! Какой же вы нервный, однако! Когда Густаву хотелось меня побаловать…

Отвязаться от словоохотливой вдовы удалось с трудом. Когда после ее ухода Тео отпер дверцу шкафа, профессор стоял там бледный, как полотно.

– Ну, вот что, Дружиц, Мружиц или как вас там зовут! Мало того, что в качестве приказчика вы небрежно обращались с изюмом и чужой кассой, но и как муж вы попросту растранжирили себя! Стыдитесь, господин Гружиц! Вы пытались избежать заслуженной кары!

– Ах, сударь! Разве за растрату дают пожизненный срок?

– Но это еще не все ваши грехи. Сия почтенная дама никогда не обладала кожей белее, чем снега Арктики, не соперничала красотой с коралловыми рифами, а темпераментом с Огненной Землей, у нее не было глаз ясных, как небо над Испанией, а ее поцелуи не обдавали зноем Африки!

– Согласен. Но что я должен был сказать? Что мое знакомство с колониями ограничивалось торговлей колониальными товарами, а во время первого моего путешествия я не был ни искателем, ни исследователем – просто за мной гнались по пятам мастера сыска и полицейские следователи?

– Непростительный грех с вашей стороны, господин Вруницкий! Скажи вы прямо, что ваша жена – худосочная особа, засидевшаяся в девичестве, к браку с которой вас вынудила горькая необходимость, все сложилось бы по-другому. Тогда мне удалось бы избежать столкновения с женщиной, действительно темпераментной, как Огненная Земля, и с душой темной, как чернокожая Африка! А кроме того, переменчивой, как море у мыса Доброй Надежды, и обманчивой, как мираж в пустыне.

– Сожалею, если невольно ввел вас в заблуждение.

За ввод в заблуждение вывода из шкафа не полагается. Тем более что снаружи послышались шум, восклицания, чьи-то твердые шаги, и в каюту ворвался чемпион научных открытий.

– Сударь! – От волнения Максвелл с трудом дышал. – Я принес вам радостную весть: мы нашли Густава Барра! В данный момент он находится здесь, на борту, под надежной охраной! Дайте кусок картона или плотной бумаги – подложить под шкаф, чтобы не шатался!

Под шкаф, который и впрямь шатался из стороны в сторону, подсунули сложенный лист плотной бумаги, но от этого голова у Тео не перестала идти кругом. В полной оторопи он взирал на энтузиастов, принесших «добрую» весть.

– Сударь! – вмешался футбольный судья. – Подписываюсь под словами сэра Максвелла. Наука не бессильна! Наука – что навесной мяч, пущенный подъемом стопы в левый верхний угол ворот!

– Верно, так оно и есть! – восторженно подтвердил Максвелл, не понявший ни слова из всей этой тирады.

Глашатаи удалились.

Что тут можно было возразить?… Что наука порой бывает бессильна. Могла ли пикнуть Земля, когда предшественники Максвелла констатировали, что она имеет форму тарелки? И что ей оставалось бы делать, вздумай кто-то доказать путем расчетов, что рядом с ней в космосе плавают нож и вилка? А в фокусе планеты находится вареник со сливой?

Густав Барр сознает свой долг и остаток лет проведет в этом шкафу. Ведь стоит ему выйти хоть на мгновение, и реальный мир рухнет. Что, если вдруг окажется, что каждое тело теряет в весе, сколько пожелает, а сумма углов равнобедренного треугольника равна среднемесячному прожиточному минимуму? На следующий же день все певческие общества были бы распущены, все служащие опоздали бы в присутствие, а человечество как таковое упилось бы до зеленых чертиков.

Из шкафа раздался робкий стук, в ответ на что Тео прошипел:

– Если вы еще хоть раз посмеете подать признаки жизни, я – в интересах человечества – сожгу вас, как вдову индуса!

На самом деле случилось вот что. К берегу пристала шлюпка, где было четверо: сэр Артур Максвелл, Медный Граф (вместо Тео) и Лилиан (в роли госпожи Барр, ради чего плутовка не поленилась освоить губную гармонику); Джимми От-Уха-До-Уха вызвался подменить Доктор.

Правителя растрогала «супруга великого ученого».

– Умоляю, помогите мне, господин правитель! – ломала руки лжесупруга. – Боюсь, что муж не захочет возвращаться домой. Он ведь очень болен, бедняга… Да и рассудком уже не тот, что прежде.

– Насколько мне известно, в горах, среди диких племен обретается некий европеец, который называет себя Барром.

– О, если бы нам удалось увезти его отсюда!.. Тогда мне не пришлось бы оставаться здесь с ним на веки вечные, – низким, вкрадчивым голосом произнесла дама и извлекла из губной гармоники несколько тактов. После чего правитель незамедлительно объявил, что ей ни в коем случае не придется оставаться здесь, поскольку он считает своим моральным долгом возвратить хворого человека любящей семье.

В горах, среди туземцев действительно обнаружился обитавший в хижине «Густав Барр»: приземистый, седовласый и с моноклем в глазу. Он занимался тем, что вел долгие переговоры с вождями племен, курил первосортные сигары, а на ночь облачался в свой самый нарядный полосатый костюм, в котором почему-то ложился в постель. Простодушные аборигены не могли взять в толк этакое чудачество. А тут и вовсе начались чудеса: на берег сошел человек с волосами цвета заходящего солнца и с лицом в золотистых пятнышках, – туземцы тотчас нарекли его Пятнистым Закатом. Сопровождение тоже оказалось достойным: Косматая Рожа – длинный, как столб, белолицый с нервно подрагивающей козлиной бороденкой – и Белая Головка (имелся в виду Доктор); этот привез с собой обширный запас оплеух и колотушек и не скупясь одаривал ими любопытствующих аборигенов, снующих вокруг багажа путешественников. Среди прибывших была и женщина.

– Тебя как зовут? – поинтересовался у вождя племени Пятнистый Закат.

– Мое боевое прозвище Рыба Враль, но это ложь.

– Мы ищем одного ученого… – И Пятнистый Закат передал вождю наказ правителя вернуть чужестранца скорбящим родственникам.

Тем временем подоспел и сам «профессор». Он разгуливал, попыхивая сигарой, и ни о чем не подозревал. При его появлении дамочка, которую он сроду в глаза не видел, издала трубный глас, переполошивший всех аборигенов: они решили, что прибыл заморский корабль, и высыпали на берег. А дамочка бросилась на шею перепуганному ученому.

– Приветствую вас от имени Географического общества, – сказал путник, похожий на телеграфный столб, и почтительно снял шляпу.

Ученый сознавал, что его ответ должен прозвучать в духе литературных канонов. Представим читателю образчик, неизменно встречающийся в беллетризованных жизнеописаниях при изложении кульминационных сцен. У героя «спонтанно» вырываются слова, вынашиваемые годами, пока он ждет своего первооткрывателя. Каждому любителю биографического жанра знакомы подобные пассажи: «Когда невероятное наконец ценой неслыханных усилий обернулось явью, великий ученый торжественно и вместе с тем избегая ненужного пафоса произнес»… Далее следует несколько искусно подобранных безыскусных слов.

Но даже Андре Моруа, непревзойденному мастеру романизированных биографий, не додуматься до естественной простоты ответа, каким Густав Барр удостоил приветственную делегацию.

– Что за чушь собачья?! – раздраженно воскликнул он. – Даму эту я знать не знаю! И вообще, здесь я прекрасно себя чувствую!

– Ты говоришь неправду, господин, хотя из нас двоих Враль здесь я! У тебя болит голова, и с мозгами не в порядке, тебя надо долго-долго лечить!

И на сей раз Враль не соврал: он собственноручно так крепко вдарил Куэбру по башке, что без длительного лечения здесь было не обойтись.

Как известно, наука непогрешима, но человек – увы! – грешен и по делам рук своих получает воздаяние. Оглушенного ударом Куэбру крепко обхватила жалобно причитающая женщина, что дало возможность ее спутникам сделать «профессору» укол в руку. Куэбра заорал не своим голосом и схватился за револьвер, но несколько пар заботливо обхвативших его рук и одна из них, с особой любовью державшая его за глотку, помешали бандиту сопротивляться, покуда инъекция не подействовала.

Таким образом, операция прошла блистательно, и опаснейший гангстер был доставлен на корабль без нарушения прав экстерриториальности. Теперь мы можем открыть читателю, что в этом и заключалась задача экспедиции – цель, казавшаяся недостижимой. Изъять Куэбру с неприкосновенной территории чужого государства. Ведь вздумай поборники справедливости действовать официально, и простодушному португальскому правителю не совладать бы с ними, даже с помощью всех своих вооруженных сил – четверки стражников.

Однако… научная цель экспедиции увенчалась успехом! Во всех газетах статьи на первых полосах, фотографии!.. Ба, да это же наш давний знакомец Густав Барр собственной персоной, и при нем законная супруга! Не Лилиан, а пожилая тетка с пучочком на затылке… Подменили их, что ли? Вот именно!

Густава Барра выпустили из шкафа и поставили перед выбором: обвинение в мошенничестве или празднование научной победы. Подчинись принуждению, великий ученый предпочел мировую славу. Максвеллу тоже предоставили выбор – сделаться всеобщим посмешищем или выступить кандидатом на Нобелевскую премию, и этот гениальный человек скрепя сердце смирился с нобелевским лауреатством. Не его вина, что больше шансов было у физика Брюсье – того самого, что маялся морской болезнью и потому выпал из внимания мировой общественности. Иначе быть бы ему в числе лауреатов, поскольку братец его, ловкий оператор ведущего агентства новостей, постоянно держал Брюсье под прицелом камеры. Физик не сходил с экранов, улыбался, помахивал цилиндром, так что вскоре его стало не отличить от кивающего головой льва, эмблемы фирмы «Метро-Голдвин филмз».

А у островов Тонга под покровом ночи двумя шлюпками доставили на борт прежнюю команду, шепнув матросам на ушко, что либо те присоединяются к участвующим в поиске пропавшего ученого, либо идут под трибунал как бунтовщики. Моряки предпочли первое. К тому времени как они заняли свои места на борту «Стенли», чумной «Господин Вагнер» с гангстером Куэброй под надежной охраной был уже далеко. Но едва он скрылся за горизонтом, матросы принялись убирать камуфляж: сняли ржавую обшивку с корпуса, покосившуюся трубу, прогнившую дощатую обшивку…

И когда быстроходный крейсер «Роджер» горделиво подошел к причалу Сан-Франциско, никому и в голову бы не пришло, что еще совсем недавно он бороздил океанские воды под видом утлого суденышка с дурацким названием «Что новенького, господин Вагнер?».

Пристань залита светом, на трибунах изысканное общество, сплошь знаменитости, толпы зевак готовы прорвать ограждение, надрываются репродукторы, гудят клаксоны автомобилей, ревут сирены… И диктор взволнованно повторяет: «Внимание, внимание!.. Показался "Стенли отдыхает"!».

Мистер Тео не сошел с корабля, сказавшись больным. Лилиан тоже не ступила на берег и отказалась от комментариев, зато Офелия Пепита пожинала лавры: принимала букеты цветов, позировала фотографам и корреспондентам кинохроники и улыбалась, улыбалась без устали!.. Автомобильная кавалькада черепашьим шагом двигалась к городу, и со всех сторон раздавались приветственные возгласы в адрес великого ученого. Славили всех без разбора: достойных славы, бесславия и даже бесчестья.

А команда «Господина Вагнера», вернее «Роджера», в том числе Грязнуля Фред, Петере, Рыжий Васич и Доктор двинулись на окраину города к харчевне «Не сверни шею!». Дорогой вспыхнула ссора, потому как выяснилось, что Фред опять смухлевал: на топливо, вишь ли, были потрачены денежки, а на «Роджере» до сих пор полно непочатых канистр со «Стенли»!

– Осточертели вы мне! Сыт по горло! – Грязнуля Фред сдвинул на затылок фуражку, повернулся и пошел прочь от неблагодарных дружков.

Слабый свет фонаря на углу на миг выхватил из тьмы сутуловатую фигуру в свитере, наброшенной на плечи куртке, с засунутыми в карманы необъятных штанов руками. Капитан Фред шагал не спеша, вразвалку, и вскоре скрылся в призрачном мраке глухих окраинных переулков, чтобы потом вынырнуть где-нибудь в Кейптауне или Мальмё. Все таким же угрюмым и мрачным, со своим дьявольски хитрым, изворотливым умом, с загадочной жизненной трагедией, битый, но непобиваемый, этакий рыцарь без страха и упрека, легендарный герой преступного мира…

– Клянусь честью, этот Стровачек всегда передергивает при сдаче! Кстати, вы не знакомы с Грязнулей Фредом? О-о, это прославленный атаман пиратов. В Порт-Саиде мы с ним на пару сожгли судно – просто так, назло всем… Ну что ж, по случаю столь прекрасного вечера давай простимся, Арнольд! Не забывай папу!

Господин Вагнер приветственно приподнял шляпу; оттуда весело выпорхнул воробей и выписал прощальный круг над головой хозяина, вновь впавшего в блаженное состояние беспробудного пьянства.

– Не опозорь родителя! – напутствовал господин Вагнер обретшую свободу птаху. – И не заносись высоко, скромному воробью негоже мечтать о поднебесье! О Господи! – испуганно ахнул он. – Этот воришка прихватил с собой на память отмычку!

Однако даже эта потеря не огорчила господина Вагнера. Он бодро шагал по улицам в своем залихватски нахлобученном котелке с пришпиленной свечой и с полными карманами увядших цветов, а поравнявшись с залитой огнями ратушей, подивился:

– Ах-ах, какая иллюминация! Видать, сегодня праздник! Придется исполнить по этому случаю нечто бравурное!

И затянул во всю глотку марш Мендельсона.

Пока в парадном зале ратуши гремели пышные тосты, Офелия Пепита прохлаждалась на балконе в обществе А. Винтера.

– Какой прекрасный вечер! Знаете, что пришло мне в голову?

– По-моему, – сказал А. Винтер, – стоило бы выбрать себе звездочку, как мы делали в детстве…

«Украл мой текст!» – с досадой подумала Офелия.

– Нет уж, не буду выбирать себе звезду! – отрезала она.

– Хорошо детям: они-то всему верят, – робко продолжил А. Винтер. – Помнится, дедушка с бабушкой под Рождество клали мне в башмак сладости. А что кладут в башмаки взрослым людям?

– Известно что: колодки! – огрызнулась Офелия.

Это слово повергло беднягу Винтера в дрожь.

– К-колодки?… Теперь очередь за Ганнибалом, лапшой-макаронами и киноактерами!

– Ну, ладно уж! – сжалилась над ним артистка. – Давайте выберем звезду.

– Давайте! – воспрял духом А. Винтер. – Вам какая больше по душе?

– Мне? – отозвалась Офелия и решила скаламбурить. – Моя любимая звезда – Чарли Чаплин! В нем столько блеска и…

Когда она обернулась к собеседнику, того и след простыл. Позабыв про пальто и шляпу, А. Винтер бежал без оглядки.

Глава тридцать четвертая.

СКОРБНОЕ ИЗВЕЩЕНИЕ.

Участники экспедиции по спасению Густава Барра (Man for man – Все во имя человека) с искренним прискорбием извещают, что молодой человек примерно лет двадцати пяти, известный в широких кругах как Джимми От-Уха-До-Уха и не известный под гражданским именем, родившийся в до сих пор не установленном месте, скончался при невыясненных обстоятельствах. Своим мужеством и преданностью, а также современной просвещенностью он самоотверженно служил делу экспедиции.

ПАМЯТЬ О НЕМ НАВЕЧНО СОХРАНИТСЯ В НАШИХ СЕРДЦАХ!

18. III.193… Сан-Франциско.

От имени членов экспедиции председатель ассоциации Брюсье, обладатель медали, учрежденной в память спасения Густава Барра, член Академии наук и прочая, и прочая.

ИЗВЕЩЕНИЕ.

Для кого скорбное, для кого не очень. К сведению тех, с кем успел (или не успел) свести счеты.

ДЖИММИ ОТ-УХА-ДО-УХА,

Сообщаем: ему крышка! Капут! Сингапурский клуб отребьев дна и подонков с прискорбием извещает, что означенного Джимми, члена обществ «Спелые яблочки» (которые не валятся вам на голову) и «Нож или Бритва», а также секретаря объединения контрабандистов «Границы для того и существуют, чтобы их нарушать», считаем списанным со счетов. Память о нем кое-кто, кого Джимми недолюбливал, будут хранить вечно. Рекомендуется вывесить это извещение во всех притонах мира на видном месте, чтобы приятели его не разыскивали, должники спали спокойно, а кредиторы скорбели. Верная его памяти невеста, Офелия Пепита, оплакивает усопшего каждый вечер с восьми часов в «Вышибалах мозгов» (где приличная публика развлекается танцами). О мертвых либо хорошо, либо плохо! Друзья Джимми От-Уха-До-Уха

ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ!

Мы, Его Величество кронпринц Сан-Антонио, правитель Островов Благоденствия, всемилостивейше отдаем дань памяти нашему верноподданному, а ныне покойному ДЖИММИ ОТ-УХА-ДО-УХА, выказавшему искреннюю привязанность к своему правителю и явившему многочисленные доказательства своей преданности. В награду за это ему был вручен орден Верности и присвоено гражданство, а также на основании особой статьи Соглашения с органами полиции о выдаче преступников было решено считать нашего вышеозначенного верноподданного исключением из правил. Все объявления в розыск, касающиеся данного лица, нами не принимались во внимание; переплетенные в два роскошных альбома, они хранятся в нашем архиве. Благодаря некоторым своим редкостным человеческим качествам он снискал нашу высочайшую милость.

Мир праху его!

Альмира, 19.III.193… От имени Его Величества управитель канцелярии Сангенаро ди Костадо, гидальго Гомперец

Письмо Джимми От-Уха-До-Уха.

Его Величеству кронпринцу Сан-Антонио.

Уважаемый господин Король, дорогое Ваше Величество мадам Королева и ее милость все добрейшая королевская матушка! Очень был рад Вашей королевской скорби и печали, какую Вы благоволили высказать, и от имени покойного выражаю Вам самую что ни на есть глубокую благодарность. Грустно, конечно, когда перекинешься, зато потом какая радость, ежели выясняется, что все это не по правде. Возвращаешься с того света и видишь: здесь все как прежде – те же доки, гавани, склады, те же кабаки и драки, ничего не изменилось. Вот ведь чудное дело: всем известно, что Джимми От-Уха-До-Уха был, да помер, а им хоть бы хны! Ходят по улицам, шумят, галдят, как вчера. Алиска Киска, которая пансионом и забегаловкой «Оторви да выбрось» заправляет, лупцует шофера, будто со вчерашнего дня и не переставала. И Вихлястый Скелет по-прежнему врет, как сивый мерин, а по улицам автомобили носятся взад-вперед беспрестанно, и трамваи трезвонят – оглохнуть можно, а самое досадное – солнце знай себе светит, будто жизнь твоя вовсе не закатилась. Не знаю, Ваше Величество, понятно ли вам, куда я гну? У меня ведь сроду в мыслях не было, чтобы как помру, то на улицах пускай движение остановится, а солнце погаснет, вроде как свет выключили. По мне, так пущай и океан плещется, и Вихлястый Скелет врет с три короба (правду говорить его только полицейским удавалось заставить, да и то угрозами и всяческими ухищрениями). С чего бы мне желать, чтобы враз стих весь шум-гам, а Алиска Киска шофера колошматить перестала? И все ж таки… Учат, учат нас, дураков, и все без толку. Одно утешение, что и с умниками обстоит не лучше. Они насчет этого дела тоже без понятия. Сколько я всяких похорон насмотрелся – шик, блеск, народищу не протолкаешься. Сам-то я этого, по правде сказать, терпеть ненавижу: тут тебе люди плачут, убиваются, а ты беспременно нарвешься на шпика, который тебя знает как облупленного. И с ходу тебе приглашение делает – в участок к ним заглянуть, причем безотлагательно. Чего, спрашивается, я в участке забыл? Одни кражи у них на уме. Видать, не зря про некоторых говорят: что, мол, на уме, то и на языке. Ну а теперь про главное. Откуда слух такой взялся про мою погибель. Я не раз уже говорил Вашему Величеству, что где заварушка какая, то, значит, без Грязнули Фреда дело не обошлось – тип он уж больно грязный, вот и кликуху ему подходящую дали. Этот самый Фред, можно сказать, и порешил меня. Ему убить – что плюнуть. А дело было так: на палубе началась потасовка и каждый лупил каждого почем зря. Не хвалясь скажу, что я держался насмерть. Помните небось, Ваше Величество, как Вы с благоверной Вашей, ихним Величеством, в карету сели, четверкой запряженную, а как погнали, верные Ваши подданные и давай вам вдогонку деньжата на удачу сыпать. Вы себе в карете мчитесь, а следом монеты летят, сыплются… Вот и здесь такая же картина: я стою, к поручням прислонился, а удары все сыплются да сыплются, покамест не запустили мне в башку сигнальный фонарь, ну, тут я и с катушек долой, вырубился; как говорится, стая гусей и свинью завалит. Правда, в расход меня пускать не стали. Перенесли на «Бригитту» и заперли там. Но с корабля-то я пропал, вот и пошел слух, будто Джимми От-Уха-До-Уха кончился. А нам уже пора назад поворачивать. Все внимание обращено на нас, радио на весь свет про икспедицию нашу раструбило! Тео, парень что надо, меня тоже расхвалил на все лады. Плыву это я к знакомым берегам и прямо как в натуре представляю: схожу это я с трапа, весь разряженный с головы до пят, в шикарном мундире, в кожаных крагах и в белой фуражке. Фуражка моя – краше не бывает, жаль, Вы не видели, Ваше Величество! Два скрещенных гаечных ключа означают что-то вроде: «Остерегайся поезда!» В общем, какое-то серьезное предупреждение, только я позабыл, какое именно. Вашему Величеству хорошо известно, что я человек скромный, не бог весть что об себе понимаю, но ведь поневоле напыжишься, как вообразишь: вышагиваешь ты по главной площади, а там всякие важные господа столпились, «ура» кричат и четыре блестящие цисте… как их?., цилиндеры двумя пальцами приподымают. Да, еще забыл сказать, что «Бригитта» «Роджером» оказалась! Это ей только вид такой придали, будто она старая посудина. Нечего удивляться, что в случае надобности она мчалась – не угонишься! Когда икспедиция прибыла на Цуиджи, с Эдемом, вождем людоедским, удалось столковаться, и он наплел всяких небылиц, чтобы, значит, на Тонгу нас спровадить. Тамошнего вождя тоже обработали: подучили, что сказать парням с «Вагнера». После этого им уж ничего не стоило утащить Куэбру, который там выдавал себя за профессора. Заперли его в трюме, а он давай галдеть. Матросы его долго утихомиривали, но теперь он уже оклемался. Да уж, у Капитана Фреда ума палата, с этим не поспоришь! Все одно – рано или поздно я до него доберусь, и тогда пускай на хорошую жизнь не рассчитывает. И вообще ни на какую! Достал он меня дальше некуда: чуть какое дельце обделать замыслишь, он тут как тут и давай воду мутить. А уж ежели вспомню, как он водичку с сиропом глушил, и вовсе сам не свой делаюсь. Но за ту подлянку, какую он мне сейчас устроил, я с ним поквитаюсь, нашим с Вами троном клянусь! Вот ведь что удумал, вы только послушайте, Ваше Величество! Подплываем мы к Сан-Франциско. Я готовлюсь, краги свои начищаю, бляху на фуражке надраиваю – на ней ключи гаечные крест-накрест, понимай так, что курить, мол, воспрещается. А может, наоборот. Главное – смотрится красиво. Во Фриско сгрузили меня на берег, и тут наши дорожки разошлись, потому как у парней свои дела, а мне надо было поспешить к Тео – праздник-то на вечер назначен. Чтобы никто не прознал, что я добирался отдельно от икспедиции, меня на берег в сундуке снесли. Съежился я там в три погибели, а сверху на сундук Грязнуля Фред уселся. «Помнишь, – говорит, – сынок, тот давний случай? Я сидел в таком же точно сундуке и просил меня выпустить. А ты заместо того сверху еще всякой поклажи навалил!» (Вроде бы и впрямь приключился однажды такой случай.) «Стоит ли, – говорю, – дядюшка Фредди, забивать себе голову всякими пустяками?» «А я, – отвечает он, – памятливый!» Что правда, то правда, уж этот на забывчивость не пожалуется. Тут я и стал репу чесать. Вечером весь свет-сброд соберется на меня поглядеть, как я пройдусь по главной площади в крагах начищенных и в фуражке с предупреждающим знаком типа: «Не зная броду, не суйся в воду». А этот аспид надо мной измывается! «Мстить, – говорит, – не в моих привычках, но делать мне здесь больше нечего, так что я пошел. Привет, гуд бай!». Прошу его по-хорошему открыть сундук, а он мне в ответ: я, мол, тебе не столяр и не слесарь. И прочь потопал. Это бы еще не беда, гаечные ключи я не только на фуражке ношу. Отодрал я сбоку доску, вылезаю, а мне уже смотрины таможенники устроили, налоговые инспекторы разные и прочие приятные личности вокруг стоят. Ну этих-то я видал в белых тапках, Тео меня вызволит раньше, чем торжество начнется. Тео – парень свой в доску, нипочем в беде не бросит. Ан только я пошевельнулся, смотрю – на меня со всех сторон пушки наставлены. Чем, думаю, я им не угодил? На сундук глянул и мигом сообразил, что к чему. Снаружи крупными буквами выведено:

С ПАРОХОДА «БРИГИТТА».

ОСТОРОЖНО: ЧУМНАЯ ЗАРАЗА!

ПОДЛЕЖИТ СОЖЖЕНИЮ!

Тот участок порта, где мы с сундуком находились, оцепили, все подряд как есть карболкой залили, а я угодил в карантин. Заместо праздника скоротал вечерок с парочкой кандидатов в покойники и только по радио из процедурной комнаты слушал, как народ на главной площади веселится. Кабы не эта сволочь Грязнуля Фред, красоваться бы и мне там во всем великолепии! Кстати, вспомнил, Что означают скрещенные инструменты на фуражке:

НИКТО НЕ ЗАСТРАХОВАН ОТ НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ!

На этом кончаю свои строки, с чем и под-писуюсь. Все же нет худа без добра: объявили тебя покойником, а ты опять живее всех живых. Или, как говорят у нас, правителей: «Король помер! Ну и на здоровьечко!» Прошу прощения, что долго не сообщал о себе, но с покойника какой спрос!.. А я только что откопался. Остаюсь Вашего Величества собрат по трону. бывший (а может, и будущий) управитель дон Сен-Джеймс От-Уха-До-Уха.

Глава тридцать пятая.

Мистер Тео не принимал участия в торжествах. Мрачный, подавленный, уединился он у себя дома. Однако днем уединение его нарушил телефонный звонок.

– Алло, брат по духу! – проворковал знакомый голос. – Нет ли у вас желания встретиться за чашкой чая с некой шпионкой и предательницей?

– К сожалению, не имею чести знать вас!

– Эту честь вы будете иметь. Через полчаса жду вас у Оперы! – Лилиан повесила трубку.

Ну и нахалка! Он ни за что не пойдет, проучит ее…

На свидание Тео явился раньше назначенного срока. В ожидании юной дамы он нацепил на себя маску отстраненной строгости, но все его попытки сохранить лицо пошли прахом. Лилиан подхватила его под руку и порывисто увлекла за собой, так что с головы у него слетела шляпа, а изо рта выпала сигара… Ну что за взбалмошная девчонка!

Каких еще слов вы от меня ждете? Ведь участь нашего героя читателю была ясна так же, как и мне. Лилиан притащила его на какую-то незнакомую виллу, где их встретил некий морской офицер.

– Знакомьтесь: капитан третьего ранга Мильтон Винтер, мой старший брат! – И выпорхнула из комнаты.

Позвольте, но здесь какая-то ошибка!.. Ведь человек, облаченный в мундир морского офицера, это же… Медный Граф!

– Рад был с вами познакомиться, мистер Линкольн.

– Вы… вы… – Тео не находил слов.

– Я только что вернулся из отпуска. Отлеживался во Флориде после тяжелого гриппа, – сказал он с улыбкой.

Затем гостя пригласили к столу и во время беседы проинформировали о том, что страна нуждается в свежих, молодых кадрах, способных развивать отечественное судостроение. Желательно, чтобы мистер Тео завтра нанес визит государственному секретарю.

– Кстати, я завтра тоже у него буду, – заметил капитан третьего ранга. – Должен поблагодарить за высокую награду.

– Вы столь героически боролись с инфлюэнцей, что удостоились награды? – съязвил Тео.

Офицер вспыхнул до корней своих рыжих волос и ничего не ответил.

Палач и швейцар открыли на паях магазин по продаже экспедиционного снаряжения, дав ему название «Тебе в дорогу, романтик!». Им было что порассказать о тяготах и опасностях путешествия, и отчет свой они завершали горькой улыбкой и сетованиями, смысл которых сводился к следующему: простым людям, мелким сошкам, кто с риском для жизни смело противостоял всем напастям, не перепадает на долю и малой толики славы. Так, разве что пара тысчонок зелеными.

– Всюду деньги, всюду деньги… – с усмешкой жаловался знакомым Барух Т. Ливингстон. – Олигархи думают, будто в деньгах счастье…

– О да! – кивнул Сократ Швахта. – Именно так они думают. И ведь, к сожалению, правы!

На свадьбу Тео нахлынули тысячные толпы. Здесь собрались все, чье имя хоть что-то значило в Сан-Франциско. Изысканное торжество было омрачено лишь одним инцидентом. Когда молодая пара прибыла к церкви для венчания и мистер Тео взмахнул цилиндром, приветствуя собравшихся, из толпы вдруг раздался зычный голос:

– Нет, вы только взгляните на этого рыжего обормота! Да я же его знаю лучше, чем самого себя! Еще бы не знать, ведь мы с ним в одной камере сидели! Славный парень, честью клянусь!..