Ларек «Пузырек».

Сергей ПРОКОПЬЕВ. ЛАРЕК «ПУЗЫРЕК».

ЛАРЁК «ПУЗЫРЁК». Сатирическая повесть.

Не зевай, ребята, пока демократы!

ЮБИЛЕЙ.

Рыбка плавает по дну, Не поймаешь ни одну! Если хошь ее поймать, Выпей грамм сто двадцать пять.

Скажи мне кто полтора года назад, что буду владельцем киоска, в глаза бы ему наплевал. Такое сморозить! Я — ведущий инженер по ракетной технике… Но от тюрьмы и от прилавка не зарекайся. Сегодня, 12 июня 1994 года, у моего торгово-ларечного предприятия «Пузырек» — юбилей. Ровно год назад мы с женой робко отворили окошечко первого киоска, и смурной дядя, опалив меня амброй крутого перегара, сделал почин: «Водовки!».

С той бутылки ведется летосчисление «Пузырька».

Для кого-то год — раз плюнуть срок. Я эти двенадцать месяцев как на линии огня провел, когда того и гляди, шарахнет не в лоб, так по лбу. И шарахало, только раскошеливайся. При такой шарахнутой жизни год очень даже круглой датой показался.

Юбилейные торжества перенесли на природу. Солнце, воздух, котлован… В эпоху лопат и телег такие райские места прудами именовали, во времена землеройной техники решили, что котлован звучит достойнее для бульдозера. Нам-то за скатертью-самобранкой без разницы, как обозвать. Выпили по первой за процветание нашего безнадежного дела, запела душа. Хорошо среди друзей, есть кому сказать: налей! По второй налили, а как же: зеленый змий супостат, голову отрубишь — три выростат! Упорхнули заботы… Так бы и лежал на травке в небо глядючи… Вокруг ивы, трава-мурава, водная гладь… От нее продавец ночной Егор кричит: «Карася поймал!» Егор сильнее чая ничего в рот не берет, наши тосты празднует с удочкой. А я-то думал: в этой луже ничего, кроме дафний, не водится. Да не зря говорят: у того клюет, кто вина не пьет. Ладного Егор карася выволок, царь-рыба для такого котлована.

Мигом юбилей вместе с застольем у меня из головы вон. Что вы хотите, если рыбак-хроник. Как увидел карася, все симптомы обострения налицо. В руках зуд, пальцы дрожат и обильное слюновыделение на червяка плевать. У современной медицины один рецепт от данной хвори — удочка. Схватил лечебную снасть и побежал подальше от юбилейных пьяниц. Егор метрах в тридцати стоит. Сейчас, думаю, покажу тебе, как профессионалы таскают.

Егор не сдается, выдергивает парчатку — сразу двух. Не прошло пяти минут, еще одну тащит. Мой поплавок умер, как и не жил. Стрекоза села и уснула, будто поплавок — не чувствительный элемент рыбацкой системы, а пень. У Егора ни грамма совести, одну за другой таскает. Занервничал я туда-сюда по берегу. Червяков начал менять ни разу не кусанных. Поплавок вверх-вниз по леске гоняю, глубину обитания карасиных косяков ищу…

Рядом с Егором подружка его встала. Таких рыбаков близко к воде подпускать нельзя. Удочку через голову забрасывает. Все кусты перецепляет, пока в котлован попадет. Свист вокруг, грохот. Поплавком по воде бухает. От такого ботанья весь карась должен на грунт лечь. Смотреть противно. Отошел подальше, эта вертихвостка верещит как нащекоченная — парчатку поймала.

Народ устал от обеда. Хватит, кричат, водку пить, надо плавки намочить! Полезли купаться.

Советов мне с другого берега полную сетку насовали.

— Никитич, плюй на червя гуще!

— Штаны сними, Егор видишь в плавках ловит, а тебя карась за рыбнадзора держит!

Я, и вправду, зарыбачился. Солнце жарит, извилины плавятся, а я все еще в штанах парюсь. Сбросил, тут же Надя-разводная от хохота из лодки-резинки вывалилась.

— Никитич, — заливается, — бросай рыбалку к лешему, не то будешь виноват в смертельном исходе моей жизни.

Я-то, сама наивность, посчитал, на нее хохотунчик напал по причине картины моих синюшных ног.

Купил как-то брюки. Итальянские написано, без синтетики. Тело вольно дышит, на лето — в самый раз. А они оказались как в том анекдоте.

Мужчина прибегает к доктору. Лица на бедолаге нет. Трясущимися руками штаны снимает.

— Доктор, — умоляет, — спасите! Левое яичко синеет!

— Будем резать, — успокоил доктор, — не то дальше пойдет. И не боись последствий: девушек будешь без загвоздки любить.

Отхватил намеченное, облегчил душу пациента. Он через неделю снова бледнее мела:

— Доктор, что делать — правое посинело?!

— Резать! — говорит доктор. — И не трясись — для девушек правое тоже не главная ценность.

Вскорости мужчина опять с бедой в кабинет.

— Все, — рухнул без штанов на кушетку, — главная, — плачет, — ценность синяя, и нога начинает…

Доктор провел по синеве тампоном и как затопает ногами:

— Че ты меня ерундой отвлекаешь!? У тебя трусы красят!

Попади я с моими брюками к тому доктору, он бы меня сразу по пояс обезножил. Сколько ни ношу, ни стираю — как снимать, так в ванну лезть, красятся, хоть плачь.

С синюшными ногами стою на берегу, а Надя-разводная заливается. В этот момент у меня дерг-дерг поплавок, и солидно так повело. Делаю в ответ моментальную подсечку… Там малявка, рта на крючок не хватило — за брюхо поймал.

Коллектив мой на всю округу завопил «ура!» и с криками «качай шефа!» бросился плыть в мою сторону.

— Назад! — кричу. — Клев начался!

Дальше хохотали вместе. Егор, оказывается, привез втихаря мороженых карасей и гнал кинофильм ловли.

ЭПОХА РАЗВОДОВ.

Не разведешь — не проживешь.

Устроил мне коллектив развод в честь юбилея. Сделал из начальника комедию с удочкой наперевес. На одном конце крючок, а напротив разместился разведенный дурачок. Развод имеется в виду не тот, когда супружеская лодка вдребезги разлетается о житейский риф. В наше время развод, когда тебя держат за простачка и при помощи ловкости рук, языка и психологии оставляют с носом.

Карасиный развод, конечно, дружеский шарж, от него в кармане «Пузырька» не обмельчает ни в материальном, ни в моральном плане. А сколько хочешь случается, когда разные всякие убытки терпим.

Надя-разводная добавочное имя почему получила? Потому, что неоднократно была объегоренной за прилавком. Это на котловане веселилась до слез, за неделю до этого белугой ревела.

Утром только приняла смену, как гриб после дождя, мужчина без особых примет с дипломатом вырос и с ходу предлагает товар на продажу — микросхемы. Такой, нахваливает, исключительной дефицитности товар, с руками-ногами специалисты разберут. По три тысячи, говорит, за штуку ставь, с каждой — тысяча рублей тебе.

Надежде хочется и жим-жим. Микросхемщик напирает на сомнения: возьми на пробу десяток. Пойдет — хорошо, а нет — разойдемся при своих. У Надежды глаза загорелись, взяла десяток.

Через пят минут мужичок за сигаретами подходит. Как увидел микротовар, в присядку на месте запрыгал. Он второй месяц пятки мозолит, рыщет эти детали, а они лежат и ни мур-мур. Давай, говорит, дочка, скорей сорок штук, побегу наверстывать упущенные заработки. Надя себя дурой обозвала — побоялась больше взять. И приглашает мужичка после обеда еще зайти. Он клянется, «обязательно приду», только чтобы никому не продала.

Не успел его след остыть, как тип, что без примет и с дипломатом, появился. Надя давай его упрашивать на дополнительные тридцать штук. Микросхемщик готов всей душой навстречу, но он скоропостижно уезжает. Если деньги вперед, нет проблем, иначе — надо ждать месяц. Кого ждать? Быстрее товар на кон, бери 60 тысяч и езжай на здоровье.

Раскланялся микросхемщик с Надей, ушел, оставив продавщицу в сладких грезах — каждый день бы так подрабатывать!

Вечером мед грез сменился горечью разочарований, а потом праведным гневом. Мужичок, помирающий без микросхем, не появился. И микродетали оказались на поверку не чем иным, как конденсаторами, что на рубль ведро.

Надя в слезы. Вороной себя обзывает. Хотя кого тут винить: не мы такие, жизнь такая.

Раньше была у нас страна советов, а теперь страна разводов. Не государство, а фармазон Остап Бендер, с вечным свербежом в заднице, как объегорить доверчивых граждан. Телек включишь, там как пить видать кого-нибудь да облапошивают: колхозников или пенсионеров, шахтеров или медиков, а то всеобщий развод: либерализация приватизации или приватизация демократизации c выплатой дивидендов в виде «хрен вам, расходитесь по домам».

«Чтоб тебе жить в эпоху перемен!» — говорили мудрые китайцы.

«Чтоб тебе жить в эпоху разводов», — чешем затылки мы.

Напротив моего «Пузырька» завод-громадина, вокруг него походом неделю ходить можно. Директор всю жизнь головой о трибуны бился — для него, мол, рабочий — сын, дочь, брат и мама родная. Ради трудяги в лепешку насмерть расшибется. И вот этот заслуженный-перезаслуженный, Герой соцтруда и лауреат госпремии, разводит завод — только щепки свистят. Будто его бациллами загребущими опрыскали за рубежом, откуда не вылазит, как ворота раскрыли. И раньше самодур был, но заказы выбивал, жилье строил. И куда оно ухнуло соцгеройство и госпремиальное мышление? В мутной воде гонит на сторону боевой металл: самолетный алюминий как обрезки, ракетный титан как опилки, сталь нераспечатанную как утиль, при этом пяткой в грудь себя бьет, что выводит завод из пике. По пути рабочих, как балласт, пачками за борт сокращает. И пень-то за шестьдесят, но гребет под себя, аж неудобно за него…

НА ВЕТРАХ ПЕРЕМЕН.

Лиха беда начало, А потом как масть пойдет.

Кстати, зовут меня Виктор Никитич, фамилия Бондаренко. Честное слово, скажи мне кто два года назад, буду киосками руководить, обматерил бы. Такое ляпнуть! Ведущий инженер ведущего в области ракетно-космической техники НИИ и вдруг торгаш. Да никогда! Да ни за что!..

Только от сумы и от ларька не зарекайся! Особенно когда задувают ветры великих перемен и от них в головах великих госдеятелей пролетают сквозняки лозунгов. Одним из первых перестроечных кличей был «изыскать внутренние резервы за счет сокращения малопродуктивных штатов».

Кто в НИИ попадает под этот топор? Конечно, уборщицы. Сократили их в нашей конторе. Тети Маши и тети Даши ушли, вытирая халатами слезы, одни ведра и тряпки остались. Лозунг выполнили, а полам все равно, есть технички в штатном расписании или оно уже прогрессивно сокращено, — пачкаются полы. За пару недель обросла контора грязью, как конюшня, что Геракл чистил. В НИИ доктора наук есть, кандидаты тех же наук есть, Гераклов нет. Встал вопрос, кому мыть? Помараковали, морща репу, и — как-никак мужи ученые — решили трудную задачку: мыть по очереди. Разбили с привлечением компьютера полы на участки, составили графики, прикрепили ответственных.

Загвоздка вышла с туалетами. Народ в один голос ответил: нет! Наотрез отказался. Раньше в конфликтных ситуациях поропщут бывало да и смирятся с судьбой, а тут — ни в какую. Начальство, говорят, упразднило уборщиц, пусть само и елозит тряпкой места общественного пользования. Самое интересное — эти места не отличались особой загрязненностью, не какие-нибудь вокзальные. Контора интеллигентная, а интеллигентность она во всем проявляется. Однако интеллигенция техническая встала на дыбы — не будем мыть! В верхах конторских решили: туалеты моют начальники секторов.

Я начальником не был, но в это реформаторское время как раз исполнял обязанности приболевшего шефа. Поэтому на волне протеста пошел грудью на баррикады — не буду мыть туалеты! С начальником отдела мы всегда жили нормально, а тут задерганный половой проблемой: сверху давят «решай», снизу кричат — «мы не ассенизаторы», — рубанул в ответ на мой протест: ну и до свидания! На следующий день остыл, да тут я закусил удила — ухожу и горите вы синим огнем вместе с туалетами. Разорвал пуповину, шестнадцать лет связывающую с космической техникой. Но не сразу с «Пузырьком» нырнул в рыночную пучину торговли.

И не нырнул бы, кабы не подтолкнули…

В доларечные времена дома завел порядок: в пятницу, хоть булыжники с неба падай, вечером моем пол и стираемся. Любил в субботу проснуться без этих заморочек в распорядке дня.

Полощу я простыни, и вдруг жена говорит:

— А не хватит ли тебе по шарашкам мотаться?

Расплевавшись с НИИ, пошел я по рукам производственных кооперативов. Не зря говорят, трудно первый раз уволиться, а потом запросто… Вошел во вкус, чуть что не по нраву: заявление на стол и будьте здоровы, живите богато, но без меня. Поискал инженерного счастья на стороне. Да все как-то мимо. Мимо кассы и мимо души. Не прижились производственные начинания на развесистых ветвях новых экономических реформ. По газетам вроде как нужны, а на деле не то что палки ставят, колеса отвинчивают.

C простыней в руках подумал: супруга ненаглядная пожалела меня, дескать, намытарился, два года не в своей тарелке, возвращайся в НИИ, не майся дурью. В НИИ меня усиленно приглашали.

Жена сказала:

— Давай киоск купим?

У меня простыня из рук выпала.

— Это что, спекулировать? — застыл я полоротым.

— Нет! Зарабатывать на жизнь! — отрезала. — Разуй глаза! — ткнула пальцем в окно. — Посмотри!

По ее словам, все вокруг, не теряя драгоценного времени, что-то покупали, продавали, в умных руках крутилось шмутье, питье, лекарство, обрастая хорошим наваром для проворных рук, и только мы бесцельно коптили оставшиеся до кладбищенского бугорка годы.

И это говорила моя жена, которая всю жизнь отчитывала маму-тещу за ее неистребимое стремление лишний огурец или другую огородину снести на базар. «Не позорь меня! — взывала к совести, — я учитель, а ты на базар с котомками!».

— Мы уже отдали дань обществу, давай поработаем на себя! — агитировала супруга, пока я бултыхал в воде простыни. — И вообще, не нравится киоск, бегай и дальше по шарашкам, а я начну мотаться за вещами в Москву. Ты этого хочешь?

Чтобы моя жена, на которую руку во сне положишь, она задыхается, таскала сундучные сумки? Этого я не хотел. Тем не менее попытался было увильнуть за спасительное, мол, надо обмозговать, посоветоваться со знатоками. Не вышел маневр. Все уже было за моей спиной обдумано, обсоветовано, обмозговано.

Киоск продавал сосед через стенку Леха Бессмертный или Леха Вечно Живой. Говорун и большой собачник. Вселившись в дом, впервые встретил его с двумя псами — эрдельтерьер и королевский пудель рвались с поводков.

— Обе твои? — удивился.

— Нет! Ты что? — замотал головой Леха. — Вот моя красавица, — указал на эрдельку! — А этот дуропляс — моей жены!

По утрам Леха вместе с его женой крепко спят. Возмущенные такой наглостью псы поднимают скулеж. Моя супруга — слышимость чересстенная у нас превосходная — начинает вторить псам, я просыпаюсь от хора друзей человека, шарахаю кулаком в стену:

— Леха! Подъем!

В другой жизни Леха Вечно Живой был технологом, сейчас открывает магазин и готов нам продать киоск в рассрочку, а также ссудить деньжат под проценты для старта. Жена вывалила на меня Лехины и свои планы. Прижатый к бортику убийственной логикой, я не придумал ничего умнее, как взять бутылку «Столичной» и пойти к Лехе.

— Давно пора делом заняться, — сказал Леха после первой рюмки.

— Слыхал песню «Не зевай, ребята, пока демократы»? Вот и не зевай!

После четвертой рюмки Леха повез меня на остановку, где стоял киоск.

— Не пуп города, — пояснял в такси, — но и не задворки. Народ с утра до ночи табунится. А чем больше народу, тем навар круче.

Я думал, Леха рекламу гонит, а он, как выяснилось позже, не трекал языком.

Во-первых, киоск стоял на узловой трамвайно-троллейбусно-автобусной остановке. Со всеми вытекающими отсюда посадками-пересадками. Одних автобусов 18 маршрутов останавливается. Во-вторых, парк за спиной, там каждая лужайка шепчет: возьми пузырек, выпей! В-третьих, три завода по соседству. В-четвертых, стадион под боком. В-пятых, птичий рынок через дорогу. По воскресеньям клеточные орнитологи, аквариумные ихтиологи, домашние кинологи да кошатники наезжают. Тьма народу колготится каждый день. Кому жвачку, кому сигареты. Одному шампанское на вечер. Другому быстрей похмельный синдром загасить. Третий наоборот — трезвый, как бабушка, самому противно.

Ночь не спал после разговора с Лехой.

— А, была не была! — сказал в итоге жене. — Дед говорил, в нашем роду приказчик был, авось от него пару торговых генов и мне досталось.

МИТЯ-СЕКС И ПЕТРО ИВАНЫЧ.

Дело вести — Не языком мести.

Первым посетителем с черного хода был Петро Иваныч, участковый.

С порога спел:

Эх, ек мотарек! Мы поставили ларек! Пиво в ем и водка в ем! Круто нонче заживем!

Был он под пятьдесят, с похмелья. Штаны форменные давно забыли жар утюга.

Петро Иваныч сразу сказал, что об рубли не пачкается. Выпить, как ни просите, не откажется при наличии аппетита. В тот раз таковой имелся.

— Вчера день чекиста отмечал, — пояснил Петро Иваныч, — и получилось: стаканчики граненые упали со стола, я рядом растянулся, такие вот дела!

Я, было, засомневался, какой такой день чекиста среди лета? Но все правильно: у Петро Иваныча этот праздник случался каждый месяц десятого числа — в день получки.

Я открыл бутылку.

— Подожди, — остановил Петро Иваныч, плеснул из бутылки на столик, поджег. Жидкость горела ровным, синим пламенем.

— По рисочку налей, — разрешил Петро Иваныч, оценив пламя.

Опрокинув рюмаху, сказал:

— Я, ребята, человек небольшой, с одной стороны. А с другой — не хвастаясь скажу: сотрудник органов такой, что палец в рот не клади, мигом отпечаток сниму. Так что предлагаю дружить.

Участковый распрощался, за ним с визитом знакомства хозяин соседнего киоска заявился. В черной майке, в наколках до плеч.

— Митя-рцд, — представился он, — два раза от звонка до звонка срок тянул. — И без переходов покатил бочку. — Я, секс твою за ногу, хозяин остановки, а ты без спроса торговлю развернул. Спалю, секс твою наперекосяк!

Митя был рецидивистом, но почти не матерился, вместо чего обильно унавоживал лексикон «сексом».

— Двадцать процентов с оборота мне будешь отстегивать! — заявил Митя-секс.

Я порядком труханул от такого соседства. И промямлил, мол, все равно кому платить, хотя «крыша» вроде как есть у меня. Я, правда, к тому конфликтному моменту ее не видел. Леха Вечно Живой предупредил, что «Пузырек» взят под опеку, когда надо — мафия появится.

— Какая крыша? — продолжал топорщить пальцы Митя-секс. — А ты знаешь, что это такое?

Митя поднес к моему лицу кулак. На фалангах было вытатуировано «MORT».

— Смерть, — перевел я.

— Во, секс! — обрадовался Митя-секс. — Ты в языках волокешь! А я видак взял, там инструкция не по-нашему куда нажимать. Ни хрена, секс им под кожу, не разберу! Сейчас привезу, расшифруешь мне.

Митя исчез, а мы сидели с женой и не знали, сразу бросать ларечную затею или подождать чуток.

Секс-сосед появился через час. Мы с женой переводили ему, куда нажимать, а он, купив у нас ликер, усиленно угощал «переводчиков».

Митя-секс был нашим постоянным покупателем. Я долго удивлялся его торговле. Ассортимент скудный, часто падал в многообразии до одной водки. А Митя-секс ходил с преуспевающим видом, и беспрерывно у него в киоске тусовались гости, а продавцы бегали к нам за питьем. Причем никогда Митя не брал в долг.

Глаза на Митин бизнес открыл Петро Иванович участковый.

— Это, Витя, самая выгодная торговля, когда она наоборот. За товаром по городу не рыскать, не трястись, что шоколад поплывет, а пиво скиснет… Потому что у него не киоск, а стиральная машина — деньги чьи-то отмывает. И еще Петро Иваныч по-отечески предупредил: водку Митину не пить. От нее за весту левизной прет.

КРЫША.

Выше крыши не прыгнешь.

«Крыша» — термин, можно сказать, официальный. В нем присутствуют все черты делового языка: лаконизм, однозначность, отсутствие ненужной эмоциональности. «Крутая крыша», «наехала крыша», «разбирайся с моей крышей» — и все предельно ясно. В названии того же общественного института рэкетом нет универсальности несмотря на то, что это термин милицейских протоколов. То же управление внутренних дел, будучи чьей-то «крышей», никогда этот род своей деятельности рэкетом не обзовет. Чересчур термин протоколом попахивает. Мафия — те же штаны, только пуговицей на Запад, откуда наши газетчики пополняют свой опереточный лексикон. Бандиты — вот определение, которое наиболее в точку. Себя они во всяком разе именуют бандитами. Я в глаза назвать свою «крышу» бандитами не решаюсь.

Как-то после ливня спросил еще одного соседа по ларьку, владельца торгово-ларечной фирмы «Феникс» Стаса Подопригору:

— У тебя крыша не течет?

— Моя «крыша», — скаламбурил Стас, — течет постоянно и всегда в обратную от меня сторону.

Поток в сторону моей «крыши» начался через две недели после открытия предприятия. Подъехал скромный «Форд», из него водила вылез, здоровяк такой, что танку башку запросто открутит, а следом, вылез… вот уж, где не чаешь, там встречаешь.

— Степан, — представился кудреватый блондин.

По младости лет он меня, слава Богу, не помнил. Это был младший представитель бесчисленного семейства Грошевых. В поселке, где я вырос, Грошевых на своей шкуре знала каждая собака. Со старшим, по прозвищу Гаврош, я учился в пятом классе. Прозвище никаким боком не соответствовало действительности. Чтобы наш Гаврош под пулями полез собирать патроны для революции? Никогда! Зато в карманы к героям, пока они отстреливались на баррикадах, полез бы, не задумываясь. В школе Гаврош аккуратно тырил мелочь в гардеробе. И всегда имел стабильную тягу к плохолежащим предметам. Впервые по крупному сыпанулся, забравшись ночью в книжный магазин. Что уж он там искал? В нашем книжном днем-то ничего путного нельзя было найти.

Участковый Петро Иванович, опростав как-то стакан «по рисочку», сообщил, что руководит Степаном из Москвы какой-то его брательник. Может быть, Гаврош? «Та мелочишка по карманам, что в люди вывела меня».

Степан ввел меня в курс сотрудничества. Деньги даю только ему. Это правило нарушается постоянно. Под предлогом «дай взаймы», а это значит с концами, или «Степан просил», или коротко «ДАЙ!» ощутимо щиплет вся бригада. В плане товара, объяснил Степан, бутылку одну-другую… в пределах разумного (но не обозначил пределы) давать всем. Позже вокруг бригады появилось человек пять друзей Степана.

— Ты уж не мелочись, — говорил Степан, — не обижай корешей моих. Ну, придешь ты к ним в гости, разве они тебя не угостят?

Я к ним никак не выберусь, они у меня из гостей не вылезают.

— От наездов других бандитов мы тебя защитим, — заверил Степан, — работай спокойно. И чтобы все продавцы нас знали.

С того разговора потек ручеек в сторону моей «крыши».

СТАС.

Благими намерениями заасфальтирована дорога под откос.

Про крышу есть песенка:

Ты пишешь мне, что крыша прохудилась, С дырявой крышей очень плохо жить! Но мы с Серегой поправим это дело, Ведь крышу можно матом обложить!

К сожалению, нет у меня таких друзей, свою «крышу» могу только под одеялом обложить.

Стас Подопригора под водочку поведал однажды, как пытался убить двух зайцев, один из коих «крыша». Если из идеализма, практицизма и неукротимой энергии сделать коктейль — получится Стас. Ларечное дело развернул — позавидуешь. Многому от него научился. Но время от времени Стас решительно бросает:

— Спалю свои ларьки к чертям собачьим! В сторожа пойду!

Охота на двух зайцев у Стаса началась с покупки машины. Купил «Жигули» и на собственных внутренностях ужаснулся городским дорогам. «Это как по шпалам ездить!» — схватился за голову. Из окна автобуса чувствовал дорожную проблему, но всю ее буерачную глубину понял за рулем. В инициативной голове созрел оригинальный план по созданию источника финансирования для ремонта дорог. Деньги, в буквальном смысле, лежали по обочинам.

Стас прорвался к мэру города, представился руководителем ларечного предприятия и, бережно относясь к времени государственного человека, сразу схватил быка за рога:

— Если трезвыми глазами вчитаться в финансовые отчеты моей торговой точки, вывод получается один — предприятие повернутых: «Нам денег не надо — работу давай! Нам хлеба не надо — опять же давай!» Работая с утра до вечера без выходных и отпусков, я по бумагам получаю минимальный в стране оклад. Мои продавцы по ведомостям такие же альтруисты за идею рынка: «Работа трудна! Работа томит! За нее никаких копеек! Но мы работаем, будто делаем величайшую эпопею!» И бухгалтеру ничего не надо, дай только цифирки посчитать, чем и сыт вместо колбасы с мясом. Товар в киоск с неба падает. По бумагам в штате водитель не числится. Такое интересное кино гоним в отчетах. И все вокруг такие же кинщики. В том числе и проверяющие в курсе, что дурных за ради процесса поторговать нет. Но…

Мэр щипал усы, крупно вращал бровями, не перебивал. Изложив вводную часть проекта, Стас перешел к главному:

— Реально процентов тридцать дохода я плачу государству. До сорока — «крыше». У вас власть, уберите «крыши», избавьте нас от паразитов! Прорва денег высвободится! Если пустить ее на дороги, хватит с головой, еще и на тротуары останется. Сейчас у нас как в песне: «Много в море капель! Много в небе звезд! Здесь, куда ни плюнешь, — водочный киоск!» Я к вам две остановки пешком прогулялся и насчитал 28 ларьков и 15 частных магазинов. Это сколько дорожных денег на одной короткой дистанции?!

Стас рассказывал, а сам представлял, как по улицам города идут шеренги машин, сдирают старое покрытие и тут же укладывают идеально новое, по которому будешь катиться пасхальным яичком.

— Так перекуем «крыши» на дороги! — пламенно закончил Стас.

Мэр, навращавшись бровями, посадил Стаса голой задницей на старый асфальт:

— Вы, молодой человек, витаете в черных облаках, — сказал, как пригвоздил. — У нас в городе нет организованного рэкета! Бывают досадные недоразумения, которые тут же пресекаются милицейскими органами. И если вы столкнулись с криминальным явлением, заявите в РОВД, там разберутся.

И поставил точку приема вставанием.

Не удалось Стасу «крышами» покрыть колдобистые дороги.

ЛЕВАЯ НА МАРШЕ.

Кто там шагает правой? Левой! Левой! Левой!

На Стаса нередко после второй-третьей рюмки нисходит философское настроение.

— Берем, Никитич, грех на душу, спаиваем народ. А разве для этого мама родила?

Трудовой путь в ларечники пролег у Стаса через политехнический институт, инженерство на заводе, преподавание в строительном техникуме и через родившуюся на волнах перемен проектную организацию «Крыло», которая взяла на грудь обязательство заполнить небо России дирижаблями. Заводной Стас клюнул на эту приманку. Душа просила большого дела. Шуму в городе от «Крыла» было до небес, казалось, вот-вот эскадрильи цеппелинов заполонят небо и поплывут под облаками, захватывая по пути мировой рынок воздухоплавания. Зря граждане выворачивали шеи, таращились во все глаза, кроме облаков ничего вверху не плавало. «Мы пахали, как папа Карло, — говорит Стас, — а все оказалось разводом». Через полтора года «Крыло» распласталось на финансовом нуле. «Ждите, — начальство говорит, — будут деньги». И месяц «ждите» и полгода… А как тут думать про конструкции дирижаблей, если желудок по мозгам бьет: есть хочу! Этот внутренний орган вчерашнего добра не помнит, ему, что ни день — новое подавай.

Стас через суд расплевался с «Крылом» и на вырученные деньги открыл свое дело. Но иногда кается:

— Спаиваем народ, благо бы качественным товаром.

Прав Стас, левой водки хватает. Хорошо, если из гидролизного спирта. В связи с конверсией военной промышленности ее обязательный производственный атрибут — гидролизный спирт — оказался не у дел. А так как у нас одновременно с расцветом конверсии президент молодого демгосударства воззвал в отчаянии: люди добрые, помогите! не могу напоить народ! И сложил с себя монополию на водку. Добрые люди плач демгосударя услышали, кинулись помогать. На конспиративных квартирах и в засекреченных сараях гидролизный спирт, по рабоченародному — гидрашка, начал переодеваться в «Московскую», «Столичную» и даже менять гражданство на «ROYAL» и «RASPUTIN». Могу засвидетельствовать, опираясь на собственный опыт: бывая на космодромах, выпил гидрашки не один стакан, продукт вполне съедобный, хотя медицинский спирт вкуснее. Но со временем мощный поток гидрашки начал иссякать. В бутылки полезла всякая нечисть.

Петро Иваныч, с какой иностранной этикеткой не наливай ему водку, обязательно сделает анализ на чистоту перед употреблением. Плеснет с чайную ложку и подожжет. Синий огонек — наливай «по рисочку», а нет — извините. Как-то «Белый орел», что из Америки, подожгли, копоть, как от резины, пошла.

— Пусть они своего «орелика» сами кушают! — сказал Петро Иваныч и, выпив «по рисочку» хорошо горящей водки, рассказал случай из жизни своего знакомого.

АНГЕЛЬСКОЕ СПАСЕНИЕ.

Судьба — индюшка, А жизнь — полушка.

Валентин Бантев жил на участке, который Петро Иванович курировал. В ранешное время был Валентин завзятым дружинником, помогал Петро Иванычу в наведении порядка, но не это главное, главное, что Валентин всю жизнь мечтал о своей машине. По собственному признанию, в институте бывало так размечтается — живот вспотеет. Утром в общаге в окно выглянет, прогноз погоды узнать, а у дома напротив «Волга» стоит. Алая, как паруса Ассоль. «Эх! Такую бы!..» — подумает и… живот мокрый. Потом высохнет и ничего, жить можно. А все равно на третьем курсе на всякий случай сдал на права. Только после института все реже и реже потел живот. Но вдруг в 91-ом теща купила автомобиль.

Она вовремя созрела — не те времена деньги на книжке держать. А тесть — боевой ветеран войны: ордена, медали, ранения с контузией. Сам тесть, конечно, только в атаках под пулями боевой, в мирное время с его храбростью утюг не купишь. Теща, размахивая мужниными заслугами, землю в учреждениях рыла. И успела последнюю ветеранскую машину вырвать. После нее прикрыли эту лавочку — участникам фронтов льготные авто давать, новая власть всех уравняла перед личными средствами передвижения.

Вырвала теща «Жигули». У Валентина живот на радостях взмок…

«Не дам ему доверенность, — сказала теща жене Валентина. — С машиной под задницей в два счета скурвится. Превратит ее в бабовоз».

Живот высох не солоно нахлебавшись.

Самое интересное, из тестя водитель, как из Валентина клоун на манеже. Машина два года гнила без движения.

А потом Валентин отрубил: идите вы со своей дачей!..

С дачей теща пролетела. Пока созревала: брать не брать? — участки стали нарезать, где Макар телят не пас. Достался такой, что автобусом, электричкой и пешком три километра.

«Машина будет ржаветь, а я на перекладных корячиться!? — ругался Валентин. — Лучше с дивана телек погляжу!».

И теща сдалась. Зять на даче был главной рабсилой.

Наконец-то Валентин обрел алые паруса в виде зеленых «Жигулей».

И как-то сразу с Оксаной шуры-муры. Накаркала теща. Махнула Оксана с обочины рукой, Валентин с готовностью остановился, и познакомились, пока подвозил.

Оксана была не из тех женщин, которым любого мужчину подавай, лишь бы в брюках. Большая, стройная и серьезная. Валентин уже было даже разочаровался в попутчице, но в один момент она вдруг так посмотрела, что водитель чуть на встречную полосу не вылетел с индикаторно взмокшим животом. Черти в серых глазищах водились. И какие черти!.. Валентин стал цепко напрашиваться в гости, но дальше телефона дело не продвинулось. Загадочно обронила шесть цифр. Через час Валентин позвонил, мило побеседовали, потом Оксана пригласила в гости: «Вечером в пятницу».

Живот взмок в ночь с четверга на пятницу и не просыхал до утра. Проснулся Валентин в праздничном настрое. Хотелось мыться, бриться и зубы чистить. Надел белоснежные, в обтяжку, ни разу не ношенные трусы и не менее белые носки.

В обеденный перерыв по дороге домой решил запастись горячительным на вечер. Тормознул у одного киоска и бросил на заднее сиденье две бутылки водки и одну шампанского.

После обеда прилег сил на вечер набраться — и сразу взмок живот от жарко нарисованных картин скорого свидания. Но вдруг высох, а Валентин вскочил, как ужаленный, — под окном взревел родной мотор. Валентин прилип к стеклу — алых парусов на месте не было.

— Угнали! — схватился за сердце.

И побежал на улицу ловить ветер в поле. Вернулся, позвонил в милицию:

— Срочно ловите! Только что отъехали!

Теща повела себя странно. Не раскричалась: говорила, ездий на работу на автобусе! Не развопилась: надо было в гараж ставить! Не раскудахталась: надолго собаке блин! Наоборот, начала успокаивать зятя:

— Брось ты убиваться из-за этой кучи железа!

Валентин не слушался. В панике обзвонил всех знакомых, чтоб искали. Сам оббежал соседние улицы.

Теща бегала следом, пытаясь напоить зятя каплями, накормить таблетками, подбодрить словом:

— Зато страховку получим.

— Что на нее сейчас купишь? — хватался за голову Валентин.

Накрылись медным тазиком алые паруса. Эх, раззява! Валентин клял ворюг, Оксану, тещу — не могла в окно посторожить.

Ночь прошла в кошмарах, а утром машина нашлась. Петро Иваныч и нашел с напарником в нерабочее время, собирая грибочки по случаю выходного. Целехонькая, без единой царапины стояла машина в березнячке. И угонщиков милиционеры взяли. Они и не сопротивлялись. Как выпили под кустиком Валентиновой водочки, так и успокоились, до шампанского руки не дошли. И ноги тоже.

С того случая Валентин, по его собственным словам, верующим стал. Во всяком разе твердо знает — ангел-хранитель у него есть. Во-первых, от смерти уберег. Хватанули бы они с Оксаной водочки в интимной обстановке и оба… ага. Взламывают двери, а они лежат рядышком с комнатной температурой обнаженных тел. «Отчего умер?»— «Да с любовницей на брудершафт постельный не той водки выпил», — говорили бы на похоронах. Спас ангел от позора. Во-вторых, «Жигули» нашлись. Это по горячке теща сладко пела: не убивайся! Поостыв, заныла бы на всю оставшуюся жизнь: профунькал машину! И здесь ангел выручил. В-третьих, уберег от прелюбодейства.

Хотя на нейтрализацию этого греха можно было не тратить ангельских сил.

Поучительный случай. Потому что подпольной водки в нашем деле хватает. Конечно, смертельно-подпольная — это исключительный факт. А так, даже импортная часто левит. И зарубежные братья могут туфту подсунуть, и наши в их бутылки льют. А уж от чумового отечественного самопала никто из ларечников не застрахован. Оптовики тебе среди других ящиков подсунут гаражного разлива и не заметишь. Все чин по чину, сертификат дадут, пей на здоровье, да если бы они в каждую бутылку его засовывали.

На меня тут однажды налоговая стала наезжать. То кассовый аппарат сломан, то продавец чек еле видно отбил. Никого не трогают, меня заковыряли. Одна проверка за другой… Все оказалось проще простого. Тот же Петро Иваныч и разузнал. На стадионе, что у нас под боком, сауна не для всех. Полюбил в нее мэр, с которым Стас хотел дороги на крышные деньги строить, заезжать. Как говорится, пойдем в баню, заодно и помоемся. Не знаю, в тот раз мылись они или нет, но водки не хватило, гонца черт дернул в моем киоске отовариться. Мэр на следующий день пластом лежал. Может, и не от водки, от пара угарного. Не разобравшись, дал команду принять в отношении моего киоска меры. Сколько раз ко мне вязались, штрафовали почем зря… К счастью, мэр сам погорел, развели его соперники, другого назначили. И от меня после этого отстала налоговая.

ДЕНЬ РАЗВОДОВ.

На то и бараны, Чтобы стричь.

С разводом в прилавочной практике раньше или позже сталкивается каждый продавец. Надя-разводная в «Пузырьке» абсолютный рекордсмен. Раза четыре попадалась. Тем не менее, в лицо ей никто по данному поводу не смеется. Брось в меня камнем — и сам дураком будешь. Надя, не отходя от кассы, припомнит личные достижения каждого. Как я ни учу продавцов на чужих ошибках, все равно свои цепляют. С обратной стороны прилавка такие ухорезы водятся! Задурят, запудрят… Финансовые потери от разводов на продавцов не возлагаю, списываю. Митя-секс обзывает долбаком. Но я развод приравниваю к стихийному бедствию.

Однажды это бедствие всю остановку накрыло, будто в городе конгресс разводящих проходил с показательными выступлениями.

Почин сделала Надя. Вообще-то на Надю мне грех жаловаться. Как говорили раньше: работает с огоньком, имеет высокие производственные показатели. В самые дохлые дни выручка выше, чем у других. Уговорный Надя продавец. Из тех, к кому сунешься за куревом, а уйдешь до бровей в товаре. Однако на лице ее спецы, видимо, читают: к разводу всегда готова!

В то утро прихожу, она летает по киоску.

— Виктор Никитич, — вся прямо светится, — я вам лекарство купила!

Какое, не могу взять в толк, лекарство? Стас мэру на госуши лапшу не вешал, говоря, что мы работаем без выходных и проходных. Халявным хлеб наш не назовешь. Во всяком случае, жена моя надеялась на значительно лучшую жизнь. Кровушку ларечный бизнес портит — только держись. Но я пока стрессы никаким лекарством, кроме как от сорока болезней — на каждый градус по хвори — не снимаю. Стаканчик другой жидкого антистрессина приму и все хоккей — без задних ног сплю.

— Что за лекарство? — спрашиваю Надю.

— Дефицитное, — отвечает, — ваша знакомая принесла. В очках такая, челка крашеная. Лидой назвалась из аптеки.

Врать не буду, регулярно принимаю лекарство от сорока недугов, только не в беспамятных количествах. Никакой Лиды от аптеки не знаю.

— Она сказала: вот достала кое-как Виктору Никитичу лекарство, две упаковки.

— Взяла? — спрашиваю, хотя уже понимаю, что к чему.

— Одну упаковку, — извиняется Надя. — Денег на кассе двадцать тысяч было, упаковка двадцать пять стоит.

Пять Надя из своего кошелька добавила.

— Вторую упаковку, — говорю, — потом занесет?

— Ну! — радостно говорит Надя.

— Лида-фармацевт, — объясняю, — может, не родня тому микросхемщику, да состоят они в одном профсоюзе, а лекарство дефицитное фирма «Развод» варит. Хотя во флаконе с виду что-то витаминное перекатывалось.

Надя в слезы, я — в няньки.

Не успел одну успокоить, Митя-секс в раздерганных чувствах влетает.

— Убью! — кричит. — Прямо секс среди белого дня! Убью!

Какой-то виртуоз не побоялся Митиной рцд-физиономии, под ля-ля сунул десять тысяч. А когда сквозь землю провалился со сдачей и пачкой сигарет, Митя развернул денежку и на дыбы с матерками! Кто бы мог подумать? — купюра склеена из двух половинок. Одна достоинством в десять тысяч, другая — в тысячу. Фокус-покус: одиннадцать тысяч ловкостью рук превращаются в двадцать. Разгадай Митя сразу цирковой секрет, он бы наделал фокуснику шрамов по всей окружности физиономии…

— Воспользовался, скотина, что я с бодуна! — жаловался на мякине разведенный Митя.

Пошел я Стаса предупреждать и опоздал. Его продавца на 47 тысяч нагрели.

Недавно говорили: копейка рубль бережет. Да не сберегла! Сама приказала долго жить, и рубль лег рядом в братскую могилу. На него двух спичек не купишь. Сегодня — сотня миллион бережет. Да пока сотенный миллион пересчитаешь — пальцы мозолями обрастут. То ли дело пятидесятитысячные купюры. Но есть одно «но». Фальшсотен встречать в своей практике не приходилось, а пятидесятитысячных кустарных сколько хочешь. Множительная техника до чего дошла — водяные значки берет. Смотришь на свет — нормальные деньги, на самом деле — дерибас. По первости сам прокололся, отоварил на фальшивку. Если быть точным: не такие они совершенные неофициальные деньги. Когда не торопясь их смотреть, сразу видно: рисунок не той четкости, бумага на ощупь не ГОСТовского хруста, нет красных волосинок, ксерокс пока их не берет. В спокойной обстановке без спектрального анализа ловится левак. По этой причине от разводящего спокойной обстановки не дождешься. Как начнет забивать баки продавцу: какая жвачка мятнее? какие сигареты ментольнее? какая водка слаще? Путь к кошельку покупателя лежит через вежливость — закон ларечного бизнеса. Ты-то блюдешь закон, а за это получаешь купюру домашнего разлива.

На такую продавец Стаса попалась.

— Не бери в голову, — успокаивал Стас, — мелочь это в сравнении с госразводом. — Меня больше другое беспокоит, подозрительно давно сверху ничего не было.

Не успел он докончить накаркивающую мысль, Митя-секс заревел на всю остановку:

— Секс твою наперекосяк! Лучше бы я умер маленьким!

Че это, думаю, Митя дуреет без наркоза.

— Убил бы! — кулаками трясет. — Позавчера машину продал, два миллиона старыми дали, а сегодня им кранты!

Одним словом, пока мы обсуждали результаты разводов, Москва объявила денежную реформу.

У меня захолодело внутри: сколько их старых в чулке? Сорвался считать, а дома лазарет с истерикой. Жена соседку валерьянкой отпаивает. Не знаю, за что хвататься, соседку откачивать или свои деньги выручать. Хоть и не столько, как у соседки, получилось, но ведь мои. А соседка руки себе заламывает. Брат у нее с шилом пониже спины. На юге поработал — жарко, на севере — лета, говорит, мало, на востоке, дальнем, понравилось. Неделю назад заявляется на два часа, чаи, говорит, гонять некогда, дает сестре 15 тысяч долларов, купи, говорит, хатенку с высокими потолками — и улетел.

Сестра обрадовалась без ума как: брательник на якорь в родном городе встает, быстро квартиру нашла. Да такую классную… У самой кухня в три спичечных коробка квадратных, а там на кухне вальсы бальные с кастрюлями кружить можно. По коридору стада слонов впору на водопой гонять. Комнаты одна другой больше — и все веселые. Две кладовки, первая как ангар, во второй с семьей жить можно. Но владелец данных хором патриот, доллары не любит. Черт, говорит, знает эти не наши, вдруг липовые. Наши ему подавай. Соседка полжизни на валютной операции, меняя не наши на наши, потеряла, так как до этого доллары только по телеку лицезрела. Обменяла их на рубли, а тут государство тоже обмен затеяло: с Лениным купюры — геть из обращения, на их место новые. А кто много старых накопил, тому их прощают. Кинулась соседка считать и в обморок кувырк — пять миллионов отмененных у нее. Позвонила дрожащими ручонками продавцу квартиры, надеясь старые рубли всучить. Да дураков уже нет. Передумал, говорит продавец, доллары давай. С этими нашими, мол, то Степа, то не Степа.

Удружил братик сестричке. Она совсем зачастила с обмороками: хлоп да хлоп. Надо «скорую» вызывать, а телефонистка перебивает: с вами будет Владивосток говорить. Братик звонит. Узнал, в чем дело, начал успокаивать. Не бери, требует, близко к сердцу, деньги — дело наживное, на днях еще привезу, держи квартиру, если понравилась. Он в газете работает. Им за строчки в рублях гонорарят, а что между закладывают — за то в валюте. Он, выходит, шибко писучий щелкопер!

Я так быстро наживать деньгу не научился, схватил свои пропадающие восемьсот пятьдесят тысяч и поехал с сумкой водки по знакомым из НИИ, чтобы в сберкассе обменяли. Вернулся домой пьянее водки, но без денег.

В те дни со старой купюрой многие на стенки лезли. Но самый забавный курьез произошел со свояченицами Петро Иваныча.

СЯО ФАНЬ ДЗЫ.

Солнце встает над рекой Хуанхэ, Китайцы на работу идут… Горсточку риса зажав в кулаке, Песню про Мао поют!

Лида, первая свояченица участкового, проснулась в то июльское утро 93-го в чудненьком настроении. Три дня назад с сестрой Таткой, другой свояченицей Петро Иваныча, нагруженные до бровей сумками вернулись из Китая. А вчера, ну просто на сверхчудненьком условии, сдали весь товар вдруг подвернувшемуся купцу из Норильска.

Еще совсем недавно каждое божье утро тащилась на завод за нищий оклад, теперь квартира начинена миллионами, как огурец семенами. Даже зашифрованный план тайников имеется на случай забывчивости.

Повторю, настроение у Лиды было распрекрасное. Впереди неделя без забот, хлопот, товаров…

Лида ткнула пальцем в радио. Что там в мире творится? По чем доллар идет?

В мире творилось такое, что Лида винтом пошла по квартире с планом тайников. Объявили каюк прошлогодним рублям. Свежие, нынешние года выпуска, имей сколько угодно, а те, что с 61-го по 92-ой год штамповали, — два дня ходят, потом всего 35 тысяч каждому обменять дают. Если сверх того насундучил, толку от сбережений, как от козла молока. Можно пускать купюры с Лениным на новогодние гирлянды.

Из укромных углов, шкафов, тумбочек полетели на палас разноцветные бумажки. Каждый раз, когда попадались с Лениным, Лида плевалась.

«Ленин жил! Ленин жив! Ленин будет жить!» — пришли на ум строки из пионерского далека.

«Дожился! — плюнула в радио. — Чтоб вам всем ни дна ни покрышки!» Одним словом, разволновалась свояченица, шутка ли — считала 11 миллионов упраздненных денег.

«А у Татки сколько?» — побежала к телефону.

— Маоцзэдуна! Вэй! — раздался в трубке лающий голос сестры. — Сяо фань дзы!

— У тебя что, крыша поехала? — спросила Лида.

— Да-да! — заплакал на другом конце Вася, муж сестры. — Как узнала про отмену денег, так понесла околесицу на китайском. Борщ палочками ест!.. Представляешь!..

— Хунвэйбина дзиу дзиу! — раздалось на другом конце.

«Сука норильская знал про обмен, — подумала Лида. — Одними старыми рассчитался».

Лида помчалась к сестре.

Та в защитного цвета шортах, без лифчика, с красным флажком и детским ружьем ходила строевым шагом по квартире.

— Цзяофаня! — ткнула в Лиду ружьем. — Ни хао!

— Врача вызывал? — спросила Лида Васю.

— Какого врача?! — заблажил Вася. — Ее в психушку упекут, а у нас 28 лимонов старых денег. Что я буду делать?

Лида упала на телефон и через подругу нашла психиатра.

— Маоцзэдуна! — закричала на доктора Татка. — Сяо фань дзы!

— Ага! — не стал возражать доктор.

Лида с ужасом заметила, у сестры лицо стало сковородочно плоским, нос расползся, глаза сузились. В сумме получилось: «Моя сестра красависа: носа нет — одна лиса!».

— Может, какое дефицитное лекарство надо? — спросила Лида доктора. — Я достану.

— Для выхода из китайского состояния нужен шок, — сказал доктор.

— Шао линь! — вдруг подпрыгнула Татка и в прыжке саданула доктора пяткой в грудь.

Доктор упал в шоке.

Лида побрызгала его из чайника.

— Извините, — сказала очнувшемуся.

— Мы привычные, — поднялся доктор. — С вас десять тысяч.

«Не слабо», — подумала Лида и дала старой купюрой.

— Эти не надо, — отказался доктор.

— Сяо фань дзы! — закричала Татка. — Шао линь!

Но доктор вовремя выскочил за дверь.

Лида заходила по комнате в поисках шоковой терапии на выбивание из Татки иероглифов.

А если холодной водой окатить из-за угла? Татка с детства визжит от холодной. Посуду моет кипятком, от которого у Лиды руки волдырятся.

К обеду, намаршировавшись китайским макаром, Татка заснула в кресле.

Прижав к животу таз с шоковой водой, Лида подкралась к больной. Непосвященный в водную процедуру Вася отупело следил за странными маневрами свояченицы, забоявшись: не наследственная шиза косит сестер? Лечебный таз уже поднимался над больной, когда та разлепила щелочки глаз и с криком «шао линь!» в прыжке двумя ногами выбила емкость из рук сестры.

Таз по свистящей траектории пролетел через комнату и опрокинулся на голову Васе.

— Маоцзэдуна! — заорал Вася, воинственно расправив мокрую грудь. — Шаолиня!

«Еще один», — подумала Лида. И не расстроилась. Васю она не любила. Татка вечно крутится, как на пожаре, а он только колбасу на закуску порезать. И вида никакого. Недоросток белобрысый. Лида давно мечтала найти сестре что-нибудь поприличнее.

Пока супружеская пара слаженно переходила на китайскую мову, Лида придумала шокировать сестру ружьем. А че? Взять и разрядить оба ствола в аквариум, который объемом на целую бочку. Шуму будет, грому… И рыбки у Татки ценные. От ружейного шока никакая китайская стена не устоит.

Двустволка двенадцатого калибра висела в кладовке. Лида зарядила ее и решительно шагнула в китайскую зону.

— Не стреляй в Таню! — на чистейшем русском закричал Вася и бросился грудью на стволы.

После этого героического броска свояченица зауважала зятя.

Лида в последний момент успела дернуть ружье вверх. От хрустальной люстры остался мышиный хвостик провода, со шкафа бесследно исчезла фарфоровая ваза литров на двадцать.

— Хунвэйбина! — затопала ногами Татка.

Вася на трясущихся четвереньках пополз за валерьянкой.

В этот трагический момент ожил телефон. Звонил валютный жучок Лева. Он предлагал обмен старых рублей на новые с гонораром 30 долларов в собственный карман за каждый обменянный миллион.

— Будешь на этих условиях? — спросила Лида Васю.

— Он что? — вдруг закричала Татка. — За дурочек нас держит? Думает, я базар не знаю?

Татка выхватила трубку из рук сестры и громко заторговалась с Левой.

И чем дольше она говорила, тем больше глаза приобретали европейский разрез, нос — родную картофелеобразность.

Лида с радующимся сердцем смотрела на сестру и думала: «В Африку за товаром ее не возьму. Еще превратится в негритянку с кольцом в носу».

ХОДЯ.

Поезд едет, рельсы гнутся.

Китайские мотивы сыграли злую, даже роковую шутку с самим Петро Иванычем. Посудите сами: «по рисочку» не принял, зайдя на следующий день в киоск.

— Уволят, — сокрушался бедолага.

Залетел Петро Иваныч в международном масштабе. Подвела слабость к пострелять в выпившем состоянии, гусарско-ковбойская жилка, чуть что — обнажать ствол. Мол, ша, парнишки, я вооружен и могу стрельнуть. И приводит без предупреждения угрозу к исполнению. По ковбойской причине он еще до китайского случая чуть не попал впросак по служебной линии.

Очередной день чекиста, то бишь получку, обмывал в ресторане с темпераментным названием «Джигит». Перед его входом у коновязи не стояли иноходцы-карагезы. Преданных скакунов джигиты обменяли на фартуки и поварские колпаки, кинжалы — на кухонные ножи, предлагая сибирякам оригинальные блюда кавказской кухни: шашлык из свинины, люля-кебаб — из говядины, харчо — непонятно из чего. Петро Иваныч, неприхотливый к кулинарным изыскам, в рассидочку употребил полкило водки, и вздумалось ему лакирнуть принятое соточкой коньяка. Джигит принес что-то по вкусу близко у коньяка не стоявшее. Даже не чача. Самогоняка закрашенная. Такая, как в песне Петро Иваныча:

Самогонку пьем — не лезет! Это что за кутерьма? Дядя Вася-самогонщик Натолкал туда назьма. Мол, с куриного помета Мой продукт бывает злей! Дяде Васю бьем по морде: Сам продукт куриный пей!

Петро Иваныч, отведав разводного коньяку, сразу ствол не обнажил, но возмутился:

— Ты что за пойло мне, воину МВД, принес?

— Шистый дагестанский коняк! — оскорбился джигит. — Пят звезд.

Не поленился, пустую бутылку принес.

— Смотри оба глаза, что написано!

— На моем сарае «Маша + Саша» написано, а там дрова! — хлопнул ладонью по столу Петро Иваныч.

— Ты зачэм бочка лэзэшь? — засверкал глазами джигит. — Нэ понимаешь коняк пит, нэ ходы приличный рэсторан, сыды свой хата, водка хлестай!

— Я из УВД! — представился Петро Иваныч. — Закрою вашу богадельню к чертям свинячим!

— А я из красный уголок! — не поверил джигит.

— Ты из красного чума! — сказал Петро Иваныч и пошел в туалет, горло прополоскать после высокогорного коньяка.

В общественном заведении его с нетерпением ждал уже знакомый джигит и два незнакомых. Они так и не поверили, что Петро Иваныч не баран чихнул, а воин МВД. Одет он был по гражданке.

— Ми тебя, дарагой, — говорят с улыбочкой, — будем мал-мал ум за разум учит!

И как горные орлы начали окружать клиента.

— Это я вас буду «ум за разум учит», как на воина МВД руку поднимать! — сказал Петро Иваныч и обнажил табельный ствол.

И чтобы сразу развеять сомнения насчет правдишности вооружения, выстрелил в дверь кабинки. Из нее вывалился гражданин, глаза по чайнику, штаны на коленях, руки задраны вверх. «Извините», — прикрыл интимное место и боком-боком спутанно засеменил к выходу. Горные орлы быстро смикитили, что шутки шутками, а пару пуль в желудке дело невеселое.

— Стоять! — скомандовал Петро Иваныч.

Напрасно повышал голос, педагогический порыв у джигитов испарился. А бежать от пистолета в направлении куда глаза глядят — не позволяло пространство туалета. Джигиты замерли как вкопанные.

— Кругом! — командует дальше Петро Иваныч.

Ставит джигитов руки на стену, ноги на ширине плеч. И закрепляет позу выстрелом над головами. Мол, это вам не горные кручи, а сибирские равнины.

На прощанье потребовал подпирать стену, пока каждый тысячу баранов не насчитает.

Утром Петро Иваныч проснулся в холодном поту: могут погнать из рядов МВД. Побежал к джигитам улаживать инцидент. Но те и в качестве потерпевших не захотели связываться с начальством Петро Иваныча.

В отличие от джигитов, китайцы связались.

Роковые события развивались следующим образом. Знакомый следователь уговорил Петро Иваныча по легкому срубить тысяч пятьсот. Поезд Москва — Пекин, прозванный в народе Ходя, возил из Китая китайцев с ширпотребом. В поезде товары были дешевле и дорожали по мере удаления от железной дороги. В этом и был сермяжный смысл международного бизнеса. По плану коммерческой операции Петро Иваныч и следователь садились в Ходю и, пока тот постукивал колесами, отоваривались, а через час выходили на следующей станции, сделав Ходе ручкой. В поезде они купили шесть кожаных курток. «В два раза дороже продадим», — обещал опытный бизнесмен-следователь. Взяли по паре спортивных костюмов «Reebok», где фирменную надпись точнее было делать иероглифами. В завершении операции следователь у проводника взял три пары джинсов.

С этой самой сделки и начался детектив. У следователя сработал профессиональный инстинкт. Он разорвал одну упаковку, вторую, в третьей нашел, что искал: вместо пары джинсов — половина. Может быть, даже произошла ошибка, проводник не хотел следователю продавать эту располовиненную пару. Он ее приготовил сунуть через окно тем, кто штурмовал Ходю на станциях. Но так было хорошо упаковано, что китаец сам перепутал. Однако признать ошибку категорически не захотел.

— Моя твоя цесно целий давала. Твоя моя хытрый!

Ах, ты желтолицый собрат по разуму. Как все вывернул. Его моя цесно продавал, а моя его развел.

Петро Иваныч со следователем начали разъяснять, че нас за дураков держать?

— Моя твоя не понимай, цего хоцись! Моя целий давал! — талдычит узкоглазый брат.

— Нас цесный китайца! — тут же рядом крутился второй проводник.

Крутился-крутился «цесный китайца» и пропал, прихватив сумку наших милицейских бизнесменов.

Во-о-о-н чешет в конце вагона. Петро Иваныч сорвался в погоню.

— Стой! — кричит. — Стрелять буду!

Петро Иваныч на этот раз был в форме, но его погоны собрата по разуму не испугали. Рвет когти во все китайские лопатки. Петро Иваныч налегке и за своим добром, начал настигать. В вагон-ресторан залетели, тут бы и накрыл убегающего догоняющий, да перед последним стена из четырех ходиных проводников выросла. Мол, нету хода пароходу. Петро Иваныч не выдержал такого унижения воина МВД. А он перед операцией для храбрости принял у нас «по рисочку». Не успели китайцы глазом моргнуть, и, хотя моргание у них имеет очень малый ход, Петро Иваныч за это время обнажил ствол. Как в западных фильмах, из-под мышки выхватил пистолет. На родной земле мне китайскую стенку ставить?! И сделал над ней предупредительный выстрел:

— С дороги!

Попал в окно.

Грохот и звон разбитого стекла заставили широколицых братьев по Азии уважать воина МВД. Китайцы попадали на пол, расползаясь под столы.

Петро Иваныч помчался дальше за сумкой. Добежал до конца поезда, повернул обратно, заглядывая в каждое купе. Все китайцы были на одно лицо, и ни у одного не было в руках пропажи Петро Иваныча.

На следующей станции нашего коммерсанта поджидал наряд ОМОНа.

Своего посла Китай из России не отозвал, а Петро Иваныч погорел на ниве международного предпринимательства.

Одно время даже просился к нам управляющим, да наша «крыша» не разрешила.

ЛОХИ.

Слесарю — слесарево.

Город занимает круговую оборону, интенсивно зарешечивается. Танковый завод ввиду перехода на мирную продукцию перековывает броню на решетки: граждане в связи с переадресацией внешней угрозы на внутренний рынок старательно защищают окна. В тюрьме решетки, чтобы клиенты не вылезли, на домах, чтобы аналогичные клиенты не залезли.

В пятиэтажке напротив моего дома Володя живет. Этакий шкаф бровастый, из славного племени созерцателей. Стоит весеннему солнцу растопить зимние снега, Володя раскрывает окно (балкона у него нет), ложится грудью на подоконник и остается в такой позе до холодов. Как ни выгляну — Володя на посту.

— Эй, — крикну, — что там в мире делается?

— Вон, — скажет, — воробьи свару затеяли. Этот хулиган ободранный опять раздухарился.

Володя всех воробьев, собак, голубей и кошек в лицо знает.

И вдруг на окнах у Володи решетки серебрятся, а он с видом «сижу за решеткой в темнице сырой», схватился за одну и трясет с остервенением — телеантенны на крыше дугой гнутся.

Мы тоже упорядочили ажурной сталью пространство между нами и покупателем. Как шутил ночной продавец Макс, являясь на службу: «В камеру на смену прибыл!» И хотя решетка у нас не в тюремную клеточку, я бы даже сказал, с уклоном в барокко — завитушки, финтифлюшки, а все одно — решетка. Но что делать, когда береженого Бог бережет. У Стаса в два ночи шарахнули по витрине, забрали половину бутылок и продавца просквозило.

Хотя против лома решетка, всяко-разно, не прием.

Однажды Макс в три часа ночи открыл на стук окошечко и вместо лица увидел дуло, а вместо просьбы: «Водки!» — услышал:

— Ну-ка, лох, выручку быстро сюда!

Макс был лучшим ночным продавцом. На работу приходил с чемоданчиком, в котором размещалась цветомузыкальная установка. Витрина у Макса цветасто сверкала, полыхала и подмигивала. Не зря Макс на радиофаке учился. Народу что? Развлечений подавай. Летят, как бабочки на свет, к киоску Макса. Но в отличие от бабочек — с деньгами.

А поначалу Макс не захотел у нас работать. Как-то подходит парень с коробкой мороженого и просит взять на реализацию.

— По сколько брал, — упрашивает, — по столько и отдам.

Объяснил ему, что мороженое — не наш продукт и предложил работу продавца. Парень мне понравился, и была вакансия. От моего предложения он отказался. А позже поведал, как пытался заниматься сладким бизнесом.

Получил Макс стипендию — двадцать тысяч — и в нем проснулся предприниматель.

«Деньги должны работать, а не в чулке преть», — жуя мороженое, вспомнил Макс наставления одноклассника Генки Трошкина, который, отучась полтора года в политехе, сделал институту ручкой: «С верхним образованием только время терять», — и пошел делать коммерческие деньги. Преющих богатств у Макса не было. Не до жиру, куртяшку бы какую да штанцы купить.

«Как стипу заставить работать? — подумал зарождающийся бизнесмен. — Запустить в дело, а потом… купить штанцы».

Откусил здоровый кусок мороженого, горло обожгло холодом, а голову блестящей идеей: он ест мороженое по 140 рублей, в центре такое же по 250, если для скорости пустить по 240… Молниеносно подсчитал: сто порций дают десять тысяч чистого навара. Это как сдуру полстипендии найти. Идешь по улице, а половина валяется… Только и времени уйдет — нагнуться.

Охваченный базарным азартом, заторопился Макс, пока другие не подобрали… Купил прямо с ящиком сто морожин и поехал на самую центральную улицу.

Почин сделала девчушка-соплюшка лет восьми от роду. Сунула Максу три «стольника», Макс дал пятьдесят сдачи, с десяткой было хуже — обшарил все карманы — нет.

— Подожди, — попросил.

— А, не надо! — щедро сказала соплюшка.

— Как «не надо»? — оскорбился Макс.

Но девчушка уже упорхнула.

Подошел затрюханный мужичок, тупо посмотрел на мороженое, облизнувшись, соврал:

— Врачи, заразы, запретили!

И направился врать лоточнице с пирожками.

Женщина, в очках и в спешке, выпалила:

— Два!

Сунула товар в пакет, спохватившись, спросила:

— Вкусное?

Не дожидаясь ответа, нырнула в подземный переход.

Парень в сильно кожаной куртке и вызывающе мохеровом шарфе, голова презервативно обтянута шапочкой «минингиткой», никуда не спешил. По-хозяйски взял мороженое, лизнул, брезгливо скривился:

— Дерьмо, — и метко швырнул низкооцененный продукт в далеко стоящую урну.

— Я здесь слежу за общественным порядком, — вытер пальцы о штаны, — с тебя десять тысяч или крути педали, пока в лоб не дали!

Макс «крутнул педали» на менее центральную улицу.

Но цену не сбавил.

У трансагентства за каких-то пять минут набежало семьсот рублей чистой прибыли. Макс, гипнотизируя прохожих, повторял про себя: «Мороженое! Налетай-разбирай! Налетай-разбирай!».

Два верзилистых парня в инкубаторски одинаковых пуховиках и шароварного покроя брюках, один с бородой, второй с босым подбородком, весело налетели из-за угла.

— О, юный финансовый воротила! Бог в помощь! — поприветствовал бородатый пуховик.

— Боги сказали, чтоб вы нам помогали! — нейтрально ответил Макс.

— Завсегда помогаем, — сказал бритый пуховик. — Тебе новую цену принесли: двести шестьдесят рублей ноль-ноль пупеек.

— Мне и двести сорок хватит, — отказался от помощи Макс.

— Тебе с головой хватит, — согласился бородатый, — да и нам за помощь надо отстегнуть.

— И лучше крупными, — уточнил безбородый. — Идет?

— Не идет, — свернул торговлю Макс.

— Тебе жить, — не обиделись пуховики. — Но больше здесь не мозолься, не то малеха мочить будем.

Зарождающийся Рокфеллер под тяжестью сладкой ноши прозрел: кожаные охранники от сверхприбылей и пуховые помощники ценообразования так просто подобрать полстипендии не дадут. Рынки сбыта надо искать в подполье. Юный бизнесмен поднапряг предпринимательскую часть извилин и наметил завтра вместо института крутнуться по школам родного района. Поди там эти жандармы от свободной торговли не сидят в засадах.

Дома невмоготу как мороженого захотелось, но Макс укротил барские замашки. Сладкий товар бережно поставил на балкон.

Проснулся от странных тук-тукающих звуков за окном… «Синички долбят мороженое!» — слетел с кровати Макс. Рванул балконную дверь, и в ногах поплохело. Ящик со сладким товаром потерял строгость линий, забрюхатил на все четыре стороны и взмок. Будто кто-то посидел на нем, а потом водичкой полил. Но никто не сидел, не лил — просто сибирская зима взяла сторону рэкета и шарахнула по ящику оттепелью. Мол, не хочешь платить — продавай на разлив.

Макс открыл размякший ящик, начерпал трехлитровый бидон. «Хоть наемся досыта», — подумал с тоской.

Завтракал мороженым, обедал им же, от ужина отказался. К вечеру в носу хлюпало, в горле хрюкало, в животе пал иней, а на голове хоть блины пеки.

Весь иссопливевший пришел к нам. Стипендия растаяла, на что-то надо было жить.

Как и всех продавцов, учил я Макса за бутылку не умирать, подвигов у прилавка с бросками под танки не делать.

На грозное:

— Ну-ка, лох, выручку быстро сюда!

Макс собрал деньги и медленно левой подает. Дуло исчезло, навстречу деньгам потянулась жадная лапища. Но Максу хотелось под танки. Я и не знал, что на прилавке у него всегда стоял, четко направленный, прикрытый пачками сигарет, газовый баллончик. Руку правую протяни… Он протянул и дал очередь…

Дальше Макс не помнит, сам хватанул газа. Очнулся на полу в тошнотворном состоянии, с выручкой.

Стас посоветовал в милицию не заявлять:

— Проходили, — безнадежно махнул рукой, — Могут самого крайним сделать. Будешь потом время терять доказывать, что ты не двугорбый. И бандитам я бы не говорил на твоем месте.

Максу я выдал компенсацию за треволнения и взял с него слово в будущем героической самодеятельностью не заниматься.

Такой возможности Максу больше не предоставили.

В его следующую смену дуло, появившись, не исчезало, пока 200 тысяч не покинули киоск. После чего под прикрытием того же ствола в окошечко пролезла ручища и начала выгребать все до чего дотягивалась: видеокассеты, бутылки… Одних кассет забрали на двести пятьдесят тысяч.

«Крыша» появилась утром уже откуда-то наинформированная.

— Странно, — недоверчиво качал головой Степан, — ты сам попробуй одной рукой натаскать столько.

Я пробовал, не получалось.

— Будем разбираться, — пообещал Степан.

А я пошел посоветоваться с Петро Иванычем. Его насторожил факт: откуда бандиты так быстро все узнали, если я их еще не успел оповестить. И добавил:

— Твой Степа дуру гонит! Есть такие загребалы, через окошечко полкиоска очищают.

Вечером «крыша» сняла меня с ужина. Ко мне домой «крыша» приезжает всегда без предупреждения и, когда они предлагают «проехаться», у меня на языке вертится брякнуть: с родными прощаться или как?

По дороге сообщили результаты следствия:

— Разводит тебя твой продавец. У него дома нашли пять бутылок водки, три шампанского, четыре видеокассеты, хотя видака нет.

Что-то вякать против следствия было бесполезно.

Привезли меня в большой подвал, где во времена моей студенческой молодости был турклуб. Здесь мы готовились к походам, здесь счастливыми щенятами пели: «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!» Теперь в подвале стояли качковые тренажеры, сидел избитый Макс. Вокруг него бандиты, в основном блатнячок сопливый.

— Не колется пока, — сказал один из них Степану.

Тот отвел меня в угол, где на стене была нарисована снежная вершина, оставшаяся от другой жизни.

— Если он тебе нужен, — кивнул в сторону Макса Степан, — плати четыре лимона. Иначе здоровье у него отнимем и сдадим в милицию…

Достал я кошелек.

— Классно он тебя сделал! Ох, классно! — говорил на следующий день Стас. — Они нас лохами кличут. Лохи мы и есть! Были, есть и будем! Как хотел великий Ленин!

ПРОИЗВОДСТВЕННЫЙ РОМАН.

Любовь не вздохи на скамейке…

Кого только нет у нас среди продавцов! Дипломатов нет. Летчиков нет. Хирург торрокальный был. Коля Брагин. Можно сказать, распределился к нам. Заканчивая институт, попросился на постоянную работу:

— Возьмете?

Почему не взять умного человека. Макса «крыша» потребовала уволить, открылась вакансия.

Работала у нас в ту пору Лида Потехина, когда-то учитель физики и всегда чистюля до мозга костей. Пылинки на витрине в ее смену не найдешь. Белоснежную тряпочку из рук не выпускала.

Что Коля-хирург, что Лида-физик работали без претензий, подвела весна.

В пересменку подает Лида список прохождения товаров, я на обратной стороне обнаруживаю:

У меня поехала крыша —

Я несу несусветную чушь!

Но хочу тебя, Лидочка, слышишь!

И обидеть тебя не хочу!

И подпись: «Николай».

С «Я помню чудное мгновение» не сравнить по гениальности. Тем не менее, даже самый вредный критик не будет отрицать — оба произведения не что иное, как признание в любви. У Коли, может, платонизма поменьше. Да оно бы и ладно, так имелось осложняющее поэзию обстоятельство — Лида была замужем. Хотя Коля-хирург тоже. Кстати, муж у Лиды виртуоз. Как-то я обронил при нем: хорошо бы иметь свою печать санэпидстанции. Он на следующий день приносит.

— Где, — спрашиваю, — приватизировал?

— Нигде, — говорит, — сам вырезал, как выпускник кружка «Знай и умей».

Тут бегаешь штампульки дурацкие по кабинетам собираешь, он их играючи делает.

И вот его разводят. Сразу по прочтению стиха, хотелось думать — развод поэтический. Так сказать, гипотетически-филологический.

Ан, нет.

Прихожу утром на остановку, у одного моего киоска, как после артналета, ни одного целого стекла. Витрина всяким тряпьем закрыта: одеялом, полушубком, ящичным картоном.

Селезенка екнула — ограбили! Второй раз екнула — а продавец?

После Макса я куста боялся…

Коля-хирург выходит, весь живой и виноватый.

— Виктор Никитич, — начинает лепетать, — извините, стекла сегодня же вставлю.

— И ничего не рассказывает, поросенок, что ночью заявился муж Лиды и устроил взятие Бастилии.

Драма началась вечером. В одиннадцать часов Коля, нарушая закон «Пузырька» — не оставлять киоск без присмотра, — закрыл свой и побежал к возлюбленной на чашку чая. Пока муж в отъезде. Он возьми и анекдотично заявись раньше срока. Квартира у них в двух уровнях. На первом этаже две комнаты, наверху зал и кухня. Муж постучал в дверь, Лида Колю спрятала за шкафом. Стой, мол, ниже травы, тише воды. А сама мужа от гнезда любви уводит на второй этаж и укладывает бай-бай под предлогом: внизу жара, дышать нечем.

Коля, боясь задохнуться от жары, поспешил с эвакуацией. Ему бы подождать чуток, когда супруг-соперник крепче уснет. Да сердце болит за производство, киоск бесхозно брошен. В темноте в прихожей оделся-обулся и тихохонько принялся замки открывать. Крутит-крутит, ничего не получается. Откуда Коле знать, что один вправо открывается, а другой влево. Ну и заблудился в двух замках. Крутит, дверь дергает, трусливым потом обливается. Шаг до спасения остался и…

Муж возню услышал, обдало жаром: воры лезут! Поднялся и, прихватив по дороге газовый ключ, бесшумно начал перемещаться в сторону лестницы. А Лида опрометчиво заснула, переволновалась женщина. Намеченная жертва возится с замками, охотник идет на возню и не знает, что сам намечен в качестве трофея. У них кот сиамский, вторую такую зверюгу поискать надо, хищник комнатный. Шнурки жрет, на людей цепным псом кидается. Кромешная тьма, муж с ключом в руке крадется к лестнице, а котяра на шкафу распластался, ждет, когда жертва переместится в зону броска. И как прыгнет когтями на голову. Ситуация. Особенно в восприятии мужа. Нервы напряжены до предела: черт знает, сколько ворья внизу? Сунешься, а они тебя самого… И вдруг на тебя кто-то прыгает.

Муж заблажил, а Коля наконец-то открыл замки, выскочил на свободу. Пронесло. Если бы еще шапку не оставил. Явившись переполненный чувствами на свидание, швырнул, не глядя, головной убор, он и завалился за вешалку. Собираясь в темноте восвояси, Коля шапку не нашарил. Муж компрометирующее вещественное доказательство и при свете не увидел бы, не начни искать, что унес грабитель. Шапка у Коли — лохмаче не делают. Раз с такой столкнешься, не забудешь. Муж часто посещал наше предприятие, посему сталкивался неоднократно. Сразу понял, кто вор и что похитил. В гневе побежал в «Пузырек».

— Я тебе рога обломаю! — кричал, круша киоск.

Хотя рогатым был сам.

И еще угрожал:

— Ты у меня узнаешь сейчас на всю жизнь, что Земля имеет форму чемодана!

Закончился этот развод без потерь. Коля-хирург пересидел бурю за стенами киоска и, вставив стекла, ушел от нас, так и оставшись на прежних позициях в отношении формы Земли. Лида-физик тоже покинула «Пузырек». И тоже при своих интересах, развод любовный не повлек за собой развода семейного. Муж великодушно простил женскую слабость.

А что же, как не слабость? Любой развод от слабости пляшет. Лопоухость, ротозейство, жадность — все у спецов этого дела идет в ход. Посему, живи и помни: уши по плечам не развешивать! Клювом не щелкать! На халявные деньги губу не раскатывать! А главное — не быть лохом! Хотя лох — это не слабость… Как-то Митя-секс ругается: чуть, говорит, под лоховоз не попал. Это что, спрашиваю, за зверь будет — лоховоз? Оказывается, автобус или любой другой общественный транспорт. Лохи перемещаются по городу исключительно давясь в автобусах, толкаясь в троллейбусах и с чьей-то мамой штурмуя трамваи. Но я-то не давлюсь с чьей-то матерью и не толкаюсь с ее же помощью, своя машина под задницей. И все равно я — лох. Настоящий, классический. Судьба… Та, что определила меня когда-то в инженеры. Знай, дескать, лох, свой шесток. Из этого тоже не следует категоричный вывод — все инженеры лохи. Работал я с Гришей Мазиным…

Кстати, отчебучили мы с ним однажды номерок с картинками. Летели вместе в командировку в Капустин Яр. Тогда о нем даже супруге сказать не моги, государственный секрет, это сейчас никому не интересно, что космодром там. В аэропорту нас с порога обрадовали: задержка рейса. Вот напугали! Командировка только началась, на раздел цен в ресторанном меню не глядим, берем, что душа желает, а в аэропортовском ресторане рябина на коньяке была. Нарябинились мы… не заметили, как до Куйбышева долетели, который сейчас Самара. Там опять задержка, Волгоград не принимает, и неизвестно, когда откроется. Не шибко мы расстроились, Волгоград закрыт, зато у ресторана двери настежь, водка посольская в меню и пиво. А у нас в те времена один пивзавод на ремонт закрывается, другой никак запуститься не может, переходный период лет в десять, на пиво дефицит хронический. Дорвались мы, и вдруг объявляют: желающие улететь через час в Ахтубинск могут приобрести билеты в третьей кассе. Мы очень желаем. Я впервые летел, а Гриша все знает. Там, говорит, от Капъяра один палец по карте, час на автобусе — и мы на месте опохмеляемся в гостинице «Уют». Допиваем для похмельного синдрома пиво-водку, берем билеты и летим. В Ахтубинске на автовокзале глаза сломали у расписания: не можем найти Капъяра и все тут. Да что он сквозь землю провалился что ли? Или до того засекретились, написать боятся? Милиционер-казах мимо проходит.

— Товарищ сержант, — спрашиваем, — откуда автобус до Капустиного Яра отходит?

Он на нас смотрит, как баран на новые ворота. Милиция и та не знает никакого Капъяра, и автовокзал в Актюбинске один.

Вот тебе, бабушка, и юркнул в щель! Оказывается, находимся не в Ахтубинске Астраханской, а в Актюбинске Казахстанском. Похохотали над собой и опять, уже экономя деньги, просчитались, сели в поезд, который через тот же Куйбышев два дня тащился до похмельной гостиницы «Уют».

Чуданули… Финансовый отчет о командировке с таким перерасходом транспортных средств шли подписывать к директору НИИ с мандражом в коленях. Но Гриша точно выбрал момент с хорошим настроением у шефа, тот хохотал над нашими залетами, в приемной подумали: у шефа крыша набекрень съезжает. Мужик Гриша был ничего и инженер неплохой, да не лох! Нет! Вдруг заделался освобожденным профсоюзным деятелем, а в годы компании за трезвый образ жизни стал председателем общества борьбы за трезвость. Лекции читал, что водка — яд! пейте соки! Свадьбы безалкогольные устраивал, когда муха под потолком зажужжит и гости, как по команде, вскинутся наблюдать за ее перелетом из одного угла в другой. Похихикивали мы над Гришей, а он плевал на нас, методично переходя из армии лохов в отряд избранных. Сейчас Гриша — водочный оптовик-монополист. Спиртное в его фирме беру. И только гляди, чтоб левое не всучили. А еще один мой бывший коллега по инженерной ниве разводит нас, лопоухих, на приватизации. При коммунистах усиленно в авангард общества, в партию, рвался, морду в курилке воротил, когда при нем анекдоты про Брежнева рассказывали, и вдруг стал на каждом углу пяткой в грудь бить: я — с детства демократ! Как под себя перестал ходить, на горшок сел, так и демократ! Долой партаппараты! и комуняк долой!

Сейчас в демаппарате большим разводящим стал.

Нелохи гонят нам дурочку в любой области. Развести лоха — для них смысл жизни. «Крыша» доит меня со всех сторон. И все равно свербит у них, что водятся у меня деньжата. Так и норовят в какое-нибудь «выгодное» совместное дело втащить. В ресторан повезут, икру, водчонку вкусную закажут и давай лапшовую картину рисовать: какое они выгодное мероприятие задумали. С умной мордой слушаю и жду, когда скажут, сколько с меня миллионов для старта. Потому как вся пьеса играется для этого. Слушаю, а язык чешется брякнуть: готов в любую партию встрять, но без вступительных взносов. Да не скажу, лох я, и носить этот аркан всю жизнь. И что бы они ни говорили по телеку, в газетах или за столом, как бы ни клялись — их неисправимая цель — развести меня. Поэтому каждое утро начинаю с молитвы: не развешивай уши по плечам! не раскатывай губу на халяву! не щелкай клювом! Тогда не попадешься. Может быть.

Наш Дима-водитель попался на эротическом любопытстве.

— Зато опыту набрался-я-я-я! — говорил по приобретению оного.

МАССАЖ БЕЗ ПОДВИГОВ.

О, женщина, ты чудо из чудес!

Мужику женатому что? Да ничего, за ворота выскочил и холостой. Диме и выбегать не надо, он везде вольный казак. Потому что семейный аркан шею не трет. А жених Дима первостатейный. Только что конопатый с ног до головы, зато квартира однокомнатная в полном распоряжении.

Свах Дима отшивает: отвяньте! идеал ищу! Ничего он не ищет, любит, когда сам себе хозяин. Взбрело — пошел направо, взбрело — налево… На нудеж свах: не мальчик по столовым-то желудок портить, — Дима хохочет сердобольным в глаза. Он сам у плиты шурует — пальчики оближешь. Это до армии, у мамы под крылышком думал, борщ стряпать — высшая кастрюльная математика. После армии рискнул и с первого раза плечи на кухне расправил, любую женщину по первым-вторым переплюнет.

Жил Дима, не тужил по законной лебедушке. Залетных хватало. В мужском смысле функционировал без отклонений. Всякие-разные к нему залетали: блондинки и рыжие, хохотушки и сосредоточенные, худенькие и у которых всего через край. Разные-всякие, только с профессионалками не случалось.

Как-то раз включил Дима телевизор, а в нем предлагают услуги оздоровительных массажисток с вызовом на дом.

«Че эт они такое массируют, — сильно заинтересовался Дима, — если непременно привлекательные и обязательно не старше двадцати пяти?».

Навряд ли поясницу, решил Дима, хотя поясница у него тоже была слабым местом.

Так, для смеха — а сколько стоит? — взял и позвонил. И челюсть отвисла! Не от смеха. Ну, двадцать, ну, тридцать тысяч Дима еще мог предположить, но шестьдесят за одну ночь! Борзота! За такие деньги он три дня баранку туда-сюда до вечера крутит.

«Во, дерут!» — возмутился Дима и выбросил бумажку с телефоном. С глаз долой, из сердца вон. С глаз-то вон, да в голову цифры намертво влетели. Закодированный ими, Дима прожил пару дней и, получив нашу «пузырьковую» получку, резко отделил 60 тысяч. А что? «Выпей, кума, тут, на том свете не нальют!» Если в райских кущах стопарь не поднесут, то в отношении женского пола там и подавно никакого массажа. Здесь свое надо брать! Здесь!

«Ты приходи ко мне на пляж! И со мною рядом ляжь!» — спел Дима. После чего накрутил массажный номер и, стараясь говорить голосом, каким вызывается сантехник, произнес:

— Нужен массаж на девять вечера.

— Заказ принят, — ответил оздоровительный диспетчер.

Готовился к процедуре Дима основательно. Противень мяса по-французски заделал в духовке, купил два коньяка и шампанское, ночь-то, иех! длин-н-н-ая!..

Скорей бы только наступала!.. Интересно ведь что и как!..

Наконец, в прихожей грянул звонок.

— Ты приходи ко мне на пляж! — откликнулся на зов Дима и на крыльях вожделения устремился к двери.

За которой круто стояли два незнакомца.

Не успел Дима рот раскрыть: кто? зачем? и по какому поводу? — навстречу пробасило:

— Массажистку заказывали?

Вопрошающий был этакий бычара, плечи во! и лоб не уже! Если на бульдозер пойдет — еще неизвестно кто кого перебодает! Второй хоть и помене, да тоже не из хилого десятка. Боровичок-броневичок, правую руку то сожмет в кулак, то растопырит пальцы. И как сожмет — оружие пролетариата, булыжник, выходит! не дай Бог в голову такой прилетит.

— Заказывали? — переспросил бычара.

Из-за крутых плеч парней выглядывала очень недурственная девица. Не будь у ее тела хранителей, Дима секунды бы не сомневался в надобности оздоровительной процедуры, а так… что-то расхотелось. Но сказать «не заказывал» не посмел.

Бычара по-деловому оглядел квартиру.

— Мы на кухне посидим, — сказал, — телек посмотрим. Сейчас хоккей, наши с Москвой, зарубон ожидается-я-я!

— С этой работой, — проворчал боровичок-броневичок, — некогда живьем игру поглядеть.

Дима закрыл дверь в комнату и остался с массажисткой наедине.

— Не робей! — подбодрил из-за двери бычара.

Но Диму на подвиги не тянуло.

— Ты че делать-то умеешь? — без огонька поинтересовался у оздоровительницы.

— А все! — сказала та и положила руки на пояс цветастого джемпера.

— Раздеваться?

— Массаж на спине-пояснице соорудишь? — спросил Дима.

— Сколько хочешь! — телефонная девица оставила джемпер в покое и с шутками-прибаутками взялась обрабатывать конопатую Димину спину. «Рельсы, — весело говорит, — рельсы…» А сама вдоль позвоночника как проложит кулаками «рельсы». Раз, да другой, да третий. Запылала спина. «Шпалы, — приговаривает, — шпалы». И по ребрам «шпалу» за «шпалой», «шпалу» за «шпалой» густо прокладывает. «Ехал поезд запоздалый. А за ним слон…» Ух! Эх! Ух! Эх! Ух! Эх! Тяжело зашагал слон, всей массой в кровать Диму вдавливает. «А за ним слоненок…» Топ-топ, топ-топ… Кайф, а не процедура! Вкуснее «Жигулевского». «Может, специально старается, чтобы от главной обязанности увильнуть? — лениво подумал Дима сквозь дрему. — Ну и пусть! Успеется». Убаюкал массаж. Даже сон привиделся — звезда эротического кинематографа. Такая со всех сторон звезда. Груди во! И попа во! Ноги — ух! Росли для двух — одной достались. Целиком в обнаженном виде… Диму тут же потянуло на подвиги. С героической тягой проснулся.

— Ты приходи ко мне на пляж! — пропел со сна и решительно прервал массаж командой. — Можно раздеваться!

— Запросто, — сказала девица и потянула с себя джемпер.

В дверь застучали.

— Слушай, — раздался голос бычары, — че телек-то хреново кажет?

— Антенну покрути! — недовольно ответил Дима. Он и забыл про охранников массажного тела.

Вспомнив, поскучнел.

— Потри еще поясницу, — прервал раздевание.

Массажистка уселась ему на ноги. Восхитительная тяжесть ее бедер начала индуцировать в Диме героические настроения.

— Ты приходи ко мне на пляж!.. — снова бодро запел.

— Раздеваться? — спросила оздоровительница.

— Гол! — заорал бычара за стеной. — Гол!

— Мужик, — опять затарабанили в дверь, — наши шайбу ввалили, продай выпить.

— Нету! — огрызнулся Дима.

— Придется в киоск бежать! — сказал боровичок-броневичок.

Хлопнула входная дверь.

— Шею помассируй, — попросил Дима, — чуть просквозит, заколодит так, что как волк хожу.

Пальцы оздоровительницы запорхали по плечам, шее. То сильные, горячие, то вдруг нежные. Под массажную музыку Дима повернулся на спину, умелые руки побежали по груди, животу…

— Ты приходи ко мне на пляж! — взмыл под небеса пациент…

На кресло решительно полетели джемпер, лосины и остальной девичий туалет.

Дима забыл все на свете в профессиональных объятиях.

— Сеанс окончен! — вдруг раздалось за спиной. — Продлевать будешь?

— Как окончен? — повернулся из объятий к закрытой двери Дима. — На всю ночь же!

— На час! Продлевать будешь?

— Что значит на час? — завозмущался Дима и вспомнил, массажный диспетчер говорил: ваше время до десяти. Дима-то считал — до десяти утра. Еще подумал, надо будет завтраком девушку накормить.

— Продлевать будешь?

Девица, глядя в потолок, ожидала результатов торга.

— Да! — закричал Дима, — На пять минут!

«Успею», — подумал.

— Не на переговорном пункте! — рявкнуло из-за двери. — Меньше часа не положено!

— Тогда все, — сказал Дима. Денег было в обрез на пять минут.

Массажистка выскользнула из объятий и оделась быстрее, чем солдат по тревоге.

«Во выучка! — подумал Дима. — Что значит, время — деньги!».

Он отсчитал хранителям массажного тела 60 тысяч денег.

— Может, с учетом инфляции? — шутканул.

— С учетом потенции, — заржал боровичок-броневичок.

«Тогда сдачу давай!» — подумал Дима, но промолчал.

«Ты приходи ко мне на пляж!» — закрыл за оздоровителями дверь и сел на телефон вызванивать знакомую непрофессионалку! Че мясу-то по-французски пропадать?

На собственный день рождения Дима устроил нам мальчишник и рассказал эту историю на десерт, предложив желающим телефончик массажистки и свою квартиру на время сеанса. Желающие нашлись только на квартиру.

СИДИТ ВАСЯ НА СКАМЕЙКЕ.

Не в деньгах счастье! А в их количестве!

Стас пустил-таки красного петуха. Хотя не сознался в происхождении жаркой птицы. Она уже отлетела, оставив после себя головешки и бесполезные огрызки от двух киосков, когда Стас официально прибыл к останкам своего предприятия по имени «Феникс», однако, глядя на пожарище, не проявил энтузиазма возрождения.

— Не сбылась мечта идиота! — обречено пнул смятую жаром в грязный комок бутылку.

В Стасовых мечтах не сверкали золотые горы в Швейцарии, он мечтал перебраться из одноклеточной квартиры в приличное жилье.

Всю семейную жизнь мечтал об этом. И когда работал на заводе, и когда в строительном техникуме, и когда в дирижаблевом «Крыле». Везде только обещали. А сейчас и обещать некому.

— Соберу тити-мити, — говорил в последнее время Стас, — куплю хату и расплююсь с коммерцией. Хватит пойлом торговать.

Титей-митей не хватало. Стас загорелся сделать финансовый скачок. Как тот Ваня из фольклора: «Сидит Ваня на скамейке, носом долбит три копейки. Хочет сделать три рубля. Вот такая тру-ля-ля!».

Дурак дураком Ваня, а и не совсем. Правильно оценил экономическую ситуацию: в период инфляционного жора сидеть на деньгах себе дороже. Тем более если жажда мучит обрастить состояние процентами.

Один из путей обрастания — это кредитование сбережений. Желающие всегда есть. И процент согласны платить жирнее, чем в банке. Просто, удобно и навар, если не бояться неплатежей. Чума этого явления шагает по городам и весям от Москвы до самых до окраин. Никто нигде ни с кем не хочет рассчитываться. Нечем, мол, и вся недолга. Государство нулижды нуль заводам, те нулижды плюс нуль друг другу. Крестьяне на земле сеют и пашут за голимый шиш, шахтеры под землей ковыряются за тот же барыш. В книгу рекордов надо записывать от Москвы до самых до околиц. Прямо комедия из театра для повернутых.

За неплатежи крестного папаню «Пузырька» — Леху Вечно Живого избили замком. Леха одному кредитору две тысячи долларов не отдавал. Тот ходил-ходил за своей валютой, Леха ему то пятое, то завтра будут, тянет резину за нос. Не выдержал кредитор, у Лехи на столе замок лежал, да не какой-нибудь от почтового ящика, увесистый из породы амбарных, таким костыли в шпалы забивать с одного удара. Леха тоже деятель, при долгах стол надо в чистоте держать. Поздно вечером встречаю Леху, он псарню выгуливает, а лицо сплошной фонарь, китайские щелочки вместо глаз. Обороняясь от замка, даже свой газовый пистолет не успел выхватить.

Однажды у него гости гуляли, такие умные, что взялись Леху учить жить. Леха, не долго думая, обнажил газовый ствол и айда в учителей палить очередями. Дорогие гости расползались, как травленые тараканы. Синяки замковые были у Лехи всего лишь неплатежные цветочки. Ягодки не заставили себя долго ждать, быстро созрели. Не успели старые фонари поблекнуть — обновленные засияли, и узлы Леха из квартиры тащит.

— Че, — спрашиваю, — виллу приобрел?

— Ага, — говорит, — с видом на помойку.

Он, кроме тех долларов, был еще должен сорок миллионов бандитскому банку. Лехино предприятие провисло, отдавать нечем. Банку наплевать на гуманизм. Пришли к Лехе трое, поработали с ним пару часов и выбили хату в счет долга.

Не стал я Леху Вечно Живого расстраивать расспросами: куда он собак своих девал? А жена его с детьми к матери в деревню перебралась. Леха в общаге устроился.

Так что кредитование — палка о двух концах. Хорошо, если ты бандит, а если нет, можно и пролететь.

Имеется другой способ приумножить богатство.

Человек всегда мечтает найти золотую жилу, копаясь в огороде, или запнуться на улице о горшок с бриллиантами. Не было ни шиша, да сразу до шиша. Спрос к скороспелому богатству имеет вековые традиции. А где спрос, там предложения обязательно не заржавеют. Сегодня ими рынок завален, хоть телевизор не включай. Банки, акционерные общества, компании обещают клиентам из трех копеек без долбежки сделать хорошие деньги. Не сказать, что совсем без долбежки. Долбит реклама в поисках Вань.

Для финансового прыжка к новой квартире Стас выбрал акционерное общество «МММ».

Чудо, которое пытался сотворить носом Ваня на скамейке, свершило «МММ». За полгода цена акций подскочила в сто раз. Это почти тот самый горшок с золотом в огороде, окучивая картошку, найти. К примеру, имеете вы состояние в сто тысяч. В январе на эту сумму, если что и купить можно было, то пару башмаков, Вы в январе от башмаков решительно отказываетесь, вкладываете сбережения в акции АО «МММ». В июле их продаете, и, в результате операции с ценными бумагами, у вас на руках оказывается ворох денег, который тянет на автомобиль. Пусть не на «Мерседес», зато на добрые «Жигули».

«МММ» особенно усердствовало в рекламе именно в эти полгода. Все средства информации доставали население, призывая Вань и других граждан в акционеры. Телевизор, радио включишь — тебе по мозгам, где иммунитет к рекламе зарыт, со всего маху — ЭМ! И ты очумело по карманам зашарил. Для закрепления агитационного эффекта еще раз в ту же точку от души — ЭМ!! И ты уже туго соображаешь, как под наркозом, лезешь в чулок со сбережениями. Чтобы не очухался в чулке, в третий раз, как обухом, — ЭМ!!! После чего можно открывать счет: за сколько до пункта продажи акций добежишь.

В мае Стас не выдержал, рванул со всех ног с десятью миллионами. За три месяца запланировал наварить денюжки жирными процентами и оказаться на пороге новой квартиры. Которую тут же подобрал и залог внес. За недельку до назначенного срока окончательной купли, сон приснился — будто коттедж приобрел. Обалденный особняк в три этажа, камин в гостиной, во дворе бассейн с морской водой. «Почему решил, что с морской?» — подумалось Стасу. И тут же сомнения рассеялись: медуза в добрый таз показалась в бассейне. От ее гнусного вида Стас разом проснулся с мыслью: не к добру такая слизь. Сгреб эмэмэмные акции и поскакал превращать в наличку. На день раньше медуза бы приснилась. Перед носом у Стаса абсолютно ликвидные акции стали абсолютно непринимаемыми. Через пару дней прием открылся, сдавай, пожалуйста, но цена упала в сто раз. «Выдолбленные» три рубля упали до изначальных трех копеек.

Митя-секс тоже попался на два миллиона.

— Секс им под кожу! — возмущался. — Куда смотрит государство? Грабеж разводят у него под носом, они ни уха ни рыла!

Телевидение и радио Митю услышали, давай во все лопатки ругать «МММ», дескать, махинаторы, фармазоны и кровопийцы простого люда. Я послушал этих вякалок и понял, мужи с правительственного насеста захотели подсуетиться в качестве «крыши» для «МММ», такие миллиарды мимо их личных счетов без запинки плывут, на что «М» в кубе заартачилось. Ах, вы такие сякие в копалку! — сказали бандиты правительственные, не хотите по-честному, получите развод. И набуровили нарушение налогов, лицензий. Проявили государственную бдительность. А в каких окопах вы, страдатели за народное счастье, раньше-то, зажмурив глаза, заткнув уши, сидели? Ведь не вчера, три года назад заэмэмэмило на всю страну!

Как бы там ни было, погорел Стас. И с акциями, и на остановке. В последнем случае, мне кажется, не все чисто. Дня за два до пожара вдруг отказался от ночной торговли. А загорелись киоски, по словам моих продавцов, как по команде. Не исключаю, Стас-умелец смастерил дистанционный поджигатель, чтобы сгорело дотла — и идите вы все к лешему, начинаю жизнь с чистого листочка.

Не успел рассеяться дым пожарища и развеяться ларечный пепел, бандиты Стаса привезли новенький киоск. Не горюй, говорят погорельцу, «крыша» завсегда друзьям поможет. У Стаса челюсть отвисла, «крыша» подумала — от радости. Давай, говорит, кредит дадим.

— Что вы! Что вы! — не захотел затягивать петлю Стас.

— Не сбылась мечта лоха! — пришел ко мне, проводив «крышу». — Слабо я рассчитал бандитский фактор. Завтра второй киоск обещают. Неужели всю жизнь в ларьке сидеть?

И вдруг, нарушая свой категорический полугодовой принцип трезвости, предложил:

— А давай, Витя, вмажем «по рисочку»!

Накушались мы в тот день… Лили водку на стол, жгли и, не обращая внимания на цвет пламени, пили, пили, пили. А на закуску горланили вокруг костра:

Мы мирные лохи, Но наш бронепоезд Стоит на запасном пути!

И воинственно ударяли по рукам завтра искать запасный путь.

Завтра, на скорую руку опохмелившись, поехали за товаром: Стасу в новые ларьки, а мне — в старые.

Июль-октябрь 1994.

СВАДЬБА. Застольная повесть из недавнего прошлого.

Глава первая. С НЕБА ЗВЁЗДОЧКА УПАЛА.

Познакомились мы с Татьянкой в заводской столовой между первым и вторым, когда я соль попросил. Познакомились в городе, свадьбу играли в селе, у ее родителей. Дворца бракосочетаний в деревне нет, зато сельсовет — на все руки мастер. На регистрацию народу набежало… Все не вошли, остальные в окна заглядывают. Интересно. Это не городской ЗАГС, где все по секундомеру: раз-два — расписались, три-четыре — окольцевались, пять-шесть — поцеловались и кругом-бегом: освободите место, другим тоже надо в семейные объятия.

Сельсовет без затертого Мендельсона, но от души.

Председатель сельсовета, длинный такой дядечка, командует:

— Задние не напирай, передние очистить круг!

А передние уже шампанским целятся вспрыснуть момент.

— Брызгалки отставить! — строжится председатель. — Я еще, — говорит, — посмотрю, расписывать кота в мешке или погодить!..

— Какого кота? — возмущаются гости. — Не тяни резину — там водка киснет!

Председателю — пусть она хоть зачерствеет.

— Мне, — говорит, — за молодых потом краснеть не резон! Внести, — требует, — тест! Я их сейчас на всхожесть проверю.

Откуда ни возьмись — пилу-двуручку, бревно и козлы вносят.

— О-о-о! — веселятся гости. — Председатель решил пилораму открыть!

— Семейная жизнь не медовый месяц, — останавливает смешки председатель, — одними поцелуями сыт по горло не будешь. Пусть молодые покажут, откуда у них руки растут.

И подает нам пилу. Я, естественно, без понятия — есть у Татьянки тям в отношении дрова пилить или нет?

Шепчу:

— Не дави, не тяни, сам буду… Только ручку держи.

Сразу послушалась. Как дерганет… Платье у нее — парашют с рюшками да воланами. Эх, платье мое — четыре волана, хочу дома я ночую! Хочу у Ивана! С первого захода Татьянка запилила по рюшке.

Гостям только и надо похохотать. Советчики со всех сторон.

— Вы лучше вдоль пилите!

— Ремонт платья за счет сельсовета!

— У председателя губа не дура чужими руками дрова пилить!

— Замерзнет этой зимой председатель!

Освободили мы пилу из платья, но запил сделать не можем. Исцарапали бревно вдоль и поперек… У Татьянки не тест в голове, а как бы рюшку не отпилить.

— В брачную ночь тоже будете — один в лес, другой по дрова? — резвится народ над чужим горем.

— Нет, они будут — один в лес, другой — под кровать!

— Ты бы еще, председатель, заставил их кур щупать!

Вдруг свидетельница два шага вперед, ни одного назад:

— Дайте, — просит, — я вместо невесты попилю!

— Ночью тоже вместо будешь? — интересуются мужики.

— Я, — говорит свидетельница, — подругу хошь где заменю: в огне, в воде и в брачной постели!

Все: ха-ха-ха!

— Невеста на подмену согласна? — спрашивает председатель.

— Сейчас, — закивала головой Татьянка, — разбежалась! Дружба дружбой, а жених на двоих не делится!

И бросает пилу.

— Ну-ка, — поворачивается к председателю, — снимай пиджак!

— Ты че, девка? — растерялся председатель.

— Снимай-снимай! — требует Татьянка. — Власть переменилась!

— Слово невесты — закон! — говорит Миша-подженишник, по-научному — шафер.

— Сейчас она пиджак на жилетку распилит, — предполагают гости.

Татьянка пиджак на себя надела вместо халата, он ей и вправду до колен, рукава закатала, пуговицы застегнула. Платье парашютное вместе с рюшками-хрюшками под прикрытием оказалось, оглядываться не надо. Пилу взяла, и мы с ней такой класс показали — только опилки в гостей полетели!

На «раз» бревно развалили.

Свадьба ладошки от восхищения отбила.

— Горько! — торопыги кричат.

— Вперед батьки «горько» не бывает! — тормознула меня с поцелуями Татьянка. — После подарков горчит!

— Молодец, девка! — председатель похвалил. — Тест выдержала на пять с музыкой!

И включает магнитофон. А там:

С неба звездочка упала На кривую линию! Меня милый перевел На свою фамилию!

Перевел я Татьянку на свою фамилию. Председатель командует:

— Вынести тест!

— Стоять! — Татьянка тормозит. — Мы что — зря мордовались? Чурбаки отдай, не греши!

Слово невесты — закон.

Вышли с дровами на крыльцо, а там стрельба началась из всех ружей. Палят в честь нашей свадьбы. Деревня, что там говорить! Но приятно.

Глава вторая. ЕСЛИ МЫ НАПЬЁМСЯ В ДЫМ.

Под салют вошли в тещин двор. Это чей такой дом? Чья это усадьба? Колокольчики звенят, у Тани с Лешей свадьба! Теща с тестем на крыльце встречают. Хлеб-соль. Бабушка с иконой. Нам под ноги шубу мехом вверх бросили, чтобы мягко было принимать благословение.

Поцеловали мы хлеб, нам по рюмке водки. Хрустальные рюмочки, лучики на гранях… Согласно инструкции — пить нельзя. Пригубили, остатки за спину. Я Мише-подженишнику в глаз попал. Не стой под краном. Свидетельница вовремя увернулась. Пригубили, выплеснули и разом с Татьянкой рюмки об пол. В соль на счастье разлетелись!

Слава Богу, все формальности выполнили. Дорогие гости, переходим к застольной части.

Столы накрыты!.. Ел бы и плакал! Нафаршированные гречкой поросята! языки в сметане! судак заливной! свиные ушки! маринованные маслята! чернослив с орехами — мое любимое блюдо! И, конечно, кислятинка всевозможная: огурчики, помидорчики!.. Слюна у гостей кипит, сердце желудочным соком обливается, ждет команды: наливай-поехали!

Свадьбой заправляет тамада. Кроме официального говорильщика, дя Афанасий, тещин брат, вставляется. Как выдаст залепушку — все лежат. Сам сорок четвертого размера, что в ширину, что в длину дробный, но всем говорит: я изнутри могучий! Особенно язык могучий. В него вся мощь ушла.

За столы садимся, дя Афанасий как закричит теще пожарным голосом:

— Убери от невесты этот салат!!!

С такой физиономией кричит, ну, прямо — яд на столе.

— Убери, — требует, — к чертовой матери этот салат! Без внуков останешься!

Теща, на что знает родственника, и то испугалась.

— Что такое?! — всполошилась.

Гости тоже остолбенели, рты пораскрывали на радость мухам.

— Это противозачаточный салат! — дя Афанасий бьет себя в грудь. — На себе испытал!

Все довольны! Все смеются!

— Болтун ты! — теща говорит.

— Болтун не вывелся! — дя Афанасий в ответ.

Тамада постучал вилкой по бутылке, закатил речь:

— Сегодня мы собрались тра-та-та-та… Прошу поднять бокалы за новую семью!

Подняли, дя Афанасий тут как тут:

— Будет счастье молодым, если мы напьемся в дым!

В дым никто не против на счастье…

Гуляем!.. Тамада раздал дипломы на вступление в должности свекра, свекрови, тестя. Тещу особо отмечает: тра-та-та-та… по постановлению Верховного Совета звание тещи приравнивается к званию Героя Советского Союза! Выпьем за молодую тещу, которую саму можно под венец!

Конечно, выпьем! Трезвый на свадьбе — шпион!

Закусываем, дя Афанасий опять подсуетился, бравенько прокричал:

Ох, теща моя, Чтоб ты провалилась! Твоя дочь в брачную ночь Плохо шевелилась!

— Совести у тебя, Афанасий, ни грамма! — теща ворчит.

— Совесть есть, да не всегда ею пользуюсь!

Всем весело… Гуляем… Моя мама украдкой слезы вытирает. Теща тоже нет-нет да поднесет платочек к глазам… Не за горами бабушками станут.

Нам с Татьянкой в этом плане советы со всех сторон:

— На каждую ночку сына и дочку!

— Дети цветы жизни! Даешь бабушкам по букету!

— Детей бить нельзя — только в качестве самообороны!

Под эти наставления подносят нам таз, в нем гора нашинкованной капусты.

— Ну-ка, — тамада говорит, — кто первый у молодых родится: мальчик или девочка? Пусть жених с невестой поищут!

Наперегонки с Татьянкой сунули руки в капусту. Как первоклассники, попались на мякинку.

— Мальчик должен быть! — ищу я по дну тазу.

— Нет, девочка! — Татьянка шурует. Даже перчатки не сняла.

Дя Афанасий рукой на нас махнул:

— Кольца, — говорит, — надели, а умом не созрели! Кто это в капусте детей ищет? Кто?!

Лопухнулись мы. Зато гости довольны.

— Молодым, — хохочут, — теорию еще, откуда дети берутся, учить надо!

Глава третья. С ЗАНЕСЕНИЕМ В ПРОТОКОЛ.

Тамада опять стучит вилкой по бутылке. Куранты бьют ответственную минуту. Дорогие гости, не прячьте головы за пазуху, а деньги в карманах! Дружно соберем молодым на орехи!

Выходит Татьянкина крестная с подносом.

— Сейчас начнется рытье могил! — Татьянка мне шепчет.

— Ага, — поддакиваю, хотя сам думаю: при чем здесь рытье, когда подарки вручать будут?

Первыми родители положили на поднос сберкнижки. Потом родственники взялись поздравлять.

Выходит Татьянкин дядя:

— Дорогие, — говорит, — Таня и Леша, поздравляю вас и дарю…

Сам молча рисует углем на белоснежной от известки стене: рожки, ножки, голову, кудряшки — в сумме получается баран в натуральную величину.

Я подумал — у дяди не все дома, а гости кричат:

— Ура! Горько!

Пока мы с удовольствием удовлетворяли просьбу, Татьянкина тетя начала рисовать на другой стене прямоугольник, а в нем крупными буквами вывела: «ПАЛАС».

Хороший подарок, но что дальше?

Дальше пошла писать деревня в лице невестиной родни. А родни у нее — за день в окошко не перекидаешь.

«ПЫЛЕСОС ОТ ТЁТИ ПАШИ».

«САМОВАР САПОГОВЫЙ ОТ МАШИ И ВОВЫ».

«СТО РУБЛЕЙ НА ПОКУПКУ КОРАБЛЕЙ».

Резвятся углем вдоль стен, поперек и по диагонали.

«ОДЕЯЛО ИЗ…» Рядом каракатица нарисована.

— Из каракатицы? — тамада интересуется.

— Из верблюда!

— Если это верблюд, — тамада головой качает, — значит, я — трактор!

А гости поздравляют подарками дальше.

«ХРЮ-ХРЮ МОЛОЧНЫЙ».

«ТАНЯ + ЛЁША + СЕРВИЗ ОТ БРАТА ГОШИ».

«ВЕДРО МЁДА ЭТОГО ГОДА».

Исполосатили стены — места живого нет.

«НАБОР ПУСТЫШЕК ДЛЯ ПЕРВОЙ ДЮЖИНЫ ДЕТИШЕК».

— Ничего, — говорят, — молодая забелит!

Параллельно надписям гора денег на подносе растет.

— На самом деле, — на ушко спрашиваю Татьянку, — тебе эту живопись забеливать?

Оказывается, ей и не когда-нибудь, а непременно до завтрашнего утра. То есть — в самую брачную ночь!

— Брачная ночь, — говорю, — святое дело! Отдай — не греши!

Но хорошая хозяйка все должна успеть.

Вот уж действительно «рытье»… Традиции — лохмаче не придумаешь! В нашем селе такого варварства нет.

Один потолок чистым остался.

Да, думаю, Татьянке в брачную ночь глаз сомкнуть некогда будет.

— А ты мне помогать должен! — Татьянка говорит.

Тут дя Афанасий встает и начинает доставать откуда-то из-за пазухи деньги. Одну купюру, вторую, третью… Потом из-под стола молоток вытаскивает.

— Деньжата, — говорит, — дарю детишкам на молочишко, а Леше — персонально молоток! Клади под подушку — наследник родится.

Молоток как игрушечка, сам в руки просится.

— Желаю, — говорит дя Афанасий, — внести подарок в протокол.

Ставит табуретку на стул и лезет писать на потолке.

— Ну, дя Афанасий, — Татьянка грозится. — Припомню вам потолок!

— Не говори под руку! — сказал дя Афанасий с верхотуры, написал «МО…» и полетел в противоположную от потолка сторону.

Поймали его, но все же на чью-то вилку напоролся вскользь.

— Налейте, — за бок схватился, — пятнадцать капель, рану изнутри продезинфицировать от столбняка.

Поднесли ему фужер капель, нам с Татьянкой поднос с деньгами. Но тоже не в карманы распихивать — в банку трехлитровую полагается ссыпать. Утрамбовали мы под горлышко. Татьянка машинкой для закатывания законсервировала урожай. Получился трехлитровый банк под крышкой.

Неплохо «на орехи» собрали.

Если бы еще в настенный протокол не заносили…

Глава четвертая. ТИШЕ, ВАСЯ, ЖУЙ ОПИЛКИ.

Забанкованные деньги бабушка на хранение унесла. В стеклянном банке они процентами не обрастут, но мы вовсе не собирались трястись над сосудом. Запланировали после свадьбы под мышку его и к морю, где персики и шампанское…

На свадьбе шампанского два ящика было. Татьянка подняла фужер и как заверещит, запрыгает пощикоточно. Вася-сосед вылезает из-под стола с туфлей невесты в зубах, синяк под глазом от каблука наливается.

Словил фонарь, пока перепонку туфли отстегивал.

Выкуп с Миши-подженишника заломил — полный туфель денег или пусть невеста неполноценная сидит.

Собрался круто компенсировать испорченную под столом фотографию. Я на одной свадьбе столкнулся с таким поворотом событий. Полвечера тюха-свидетель ходил среди гостей с протянутой туфлей: подайте, кто сколько может, невеста голая сидит! Гостям оно большая радость внеплановые убытки нести, кровные раскошеливать.

Неужели, думаю, Вася подгадит нашу свадьбу в самом начале.

Дя Афанасий со своим языком выручил.

— Деньги, — говорит, — навоз! Сегодня нуль, а завтра — воз!

Татьянка, молодец, сразу отрезала, что у нее туфель — не мусорная яма, всякий навоз туда пихать. И тамада поддерживает: слово невесты — закон! Меняй, Вася, пластинку с требованиями.

Вася недоволен, хотел по-легкому сорвать деньжат. И повеселюся, мол, на свадьбе и навар. А ему шлагбаум перед носом. Гуляй, Вася, жуй опилки, я начальник лесопилки.

Он не нытьем, так карканьем решил навредить.

— Пусть, — меняет Вася пластинку, — свидетель выпьет полный туфель водки!

Туфель у Татьянки — не «лодочка»-маломерка. Тридцать девятый размер, граммов триста войдет без напряжения. Для Миши-подженишника это верный аут на четвереньках. Он и без того зла в рюмках после тостов не оставлял, сушил до дна.

Но Миша вдруг говорит:

— Два туфля могу выпить, правый и левый!

Ничего себе, думаю, заносит Мишаню. Дергаю его за рукав: попридержи коней, водку туфлями хлестать! Свадьба только началась, у тебя куча обязанностей, а ты под стол, напившись, лезешь, друг называется.

— Спокойно, — Мишаня говорит, — два туфля осушу, если ты, Вася, выпьешь стакан шампанского, не прикасаясь руками!

К стакану, само собой. И к содержимому тоже.

Цирковой номер. Берет Мишаня граненый стакан, наполняет шампанским: пей, Вася, не стыдись!

Васе и сказать нечего. Туфель крепко держит, не дай Бог, выхватят добычу, синяком озабоченно красуется.

— Лакать надо! — советуют болельщики.

— Через тряпочку сосать!

— Через трубочку!

Весь фокус — без тряпок и трубок пьется. Один на один со стаканом.

— Если сам без рук выпьешь, — Вася ухмыляется, — тогда отдам туфель.

Мишаня только этого и ждал. Стакан перед собой поставил, руки, как арестант, за голову — ручки, дескать, вот они, — зубами край стакана сжал, оторвал его от стола и, медленно поднимая, выпил до капли содержимое.

Никогда не замечал в Мишане таких способностей. Как выяснилось позже, он сам впервые так пил: ва-банк шел. Когда выпил, как закричит:

— Горько!

С обутой невестой не грех поцеловаться.

Дя Афанасий решил повторить фокус в облегченном варианте — с рюмкой. Правда, наполнил ее водкой. Чтобы тут же на себя вылить.

— Ничего, — говорит, — для моей раны снаружи тоже полезно. Это не соль все-таки.

Глава пятая. ДАВАЙ, МИЛКА, ПОТАНЦУЕМ.

Дальше еще кучерявее. Поднялись мы подышать свежим воздухом. Сокол с места — ворона на место. Возвращаемся, наши смягченные подушечками стулья заняты, Татьянкины двоюродные братья-парубки уселись. И довольные, как слон после купания.

— Ну-ка, — говорю, — ребятки-трулялятки, ослобоните места согласно купленным билетам!

Им что в лоб, что по лбу. Рот до ушей от счастья! Не просто, оказываются, сидят — за выкуп. Проворонили свидетели трон.

— Что, — спрашивает Миша-подженишник, — теперь из стула пить?

— Все бы ты горлом рассчитывался! — тамада говорит. — Пора ногами поработать на пару со свидетельницей!

Просит их цыганочку сплясать.

Мишаня — это мы запростака! — пиджак снял, рукава рубашки закатал. Эх, вышли плясать, расступитесь, дали! Вы такого молодца сроду не видали!

Раздайся круг, сольный номер идет!

Оказалось, слишком запросто хотел Мишаня посадить нас обратно в президиум. Да у тамады нашармачка не проедешь. Ставит посреди круга стул и назначает Мишане со свидетельницей за коллективное ротозейство сплясать на нем. Хоть с выходом из-за печки, хоть без выхода, но на стуле. Да не по отдельности, а в одной упряжке. Трактор, трактор-сосипатыч и коробка скоростей! Давай, милка, потанцуем для развития костей!

Танцплощадка такая, что на ней не разбежишься кренделя писать. Да еще с дамой. Везде ее ноги, руки и другие выступающие части. Попробуй среди них ударь чечетку или вприсядку пройдись.

Мишаня, стараясь не упасть, начал было что-то изображать, но свидетельница его быстро охолонила.

— Ты что, — говорит, — по моим ногам как по бульвару?! Разуйся!

Разулся Мишаня, да все равно нет цыганского огня, чтобы искры на головы окружающих из пяток и стула.

Баянист наяривает по клавиатуре туда и обратно, чертит мехами синусоиды…

Мишане обидно на себя глядеть, умеет он цыганочку делать… Да еще как умеет! Свидетельнице тоже в пляске палец в рот не клади — отобьет каблуками. Но нет на стуле простора, чтобы развернуться, заткнуть тамаду-выдумщика за пояс. Топчутся как слепые котята…

— Это тебе не безручные стаканы опрокидывать! — Вася-сосед синяком ухмыляется!

Но Мишаня вдруг кричит свидетельнице: «Подвинься, я лягу!» — падает на стул на колени и давай руками по себе плясать. Нашел выход. Поверхность собственного тела больше площади сиденья и свидетельница не путается. По груди, животу, бедрам, коленям, затылку, пяткам в бешеном темпе себя охлапывает, весь ходуном — то вперед согнется, то назад откинется — ходит. Такие пассажи вытворяет, у всех слюнки текут. Свидетельница над ним ручную чечетку бьет, задиком, плечами танцевально вихляет… Дают, не сходя со стула, цыганского дрозда. На полу такое не каждый сумеет.

Тамаде только и осталось руками развести и кышнуть непрошеных гостей из президиума.

Заняли мы свои места, а дя Афанасий захотел посидеть на танцевальном стуле.

— Что-то, — жалуется, — рана в боку заныла, похоже, осколок вилки остался.

Цыганские переплясы стул выдержал, дя Афанасия с осколком нет — рассыпался.

— Не свадьба, — поднялся с пола дя Афанасий, — а увечья сплошные. В боку травма от холодного оружия, еще и ум зашиб. Налейте, — просит, — пятнадцать капель для дезинфекции шизофрении.

Глава шестая. СИДИТ ЗАЯЦ НА ЗАБОРЕ.

Ради здоровья не грех и выпить. Но тамада строго следит: начинают гости стаканами за галстук плескать, мигом объявляет культурное мероприятие.

— Ну-ка, — говорит, — чья сторона больше частушек знает?

И вызывает к себе двух женщин со стороны невесты и двух мужчин от жениха.

Мячиками выскочили Татка и Натка, две кубышечки лет по двадцать пять каждой. Трахнули каблуками, лампочки заподмигивали:

Оха-ха! Оха-ха! Чья же буду я сноха? Кто же будет мой жених? Повоюю я у них!

Такие точняком повоюют без поражения.

На Татке юбка цветными волнами ходит. Натка в джинсах наступает на мою команду, в которую, что самое интересное, первым вошел мой начальник цеха Сметана. На самом деле он — Князев, Сметаной за глаза зовут, потому что белобрысый с ног до головы. Я его больше для приличия приглашал, когда отгулы подписывал, он с женой приехал, и, не лом проглотивши сидел, мол, я начальник и этим все сказано, веселился, невзирая на должность. Смело спел против Татки и Натки:

Начинаю припевать — Жарено, варено! То ли дома ночевать, То ли у Матрены?

Натка, по бокам и сзади выпирающая из джинсов, подхватила любовную тему, не опускаясь до березок и свиданий при луне на речке:

Я любила тебя, гад, Четыре года в аккурат! А ты меня полмесяца И то решил повеситься!

На подмогу Сметане в борьбе с этими оторвяжками вышел Паша Груздь, мой двоюродный брат. Паша — это два метра красоты, не считая сутулости. Он любовную бочку катить не стал: с кем тут состязаться? Спел на головы моторных девок:

Сидит заяц на заборе В алюминевых трусах! А кому какое дело, Что ширинка на болтах?!

Татку такое пренебрежение задело за живое. Не переставая колотить каблуками, выпалила в Пашку:

Пойду в сад, в самый зад, Наломаю хрену! Натолкаю Пашке в рот За его измену!

Сметана не стерпел, ввязался в любовную полемику:

На горе стоит избушка, Красной глиной мазана! Там живет моя зазноба, За ногу привязана!

И получил за это от девок:

Я любила Вовку, Да уважала Вовку! А теперь Вовку На мясозаготовку!

Если учесть, что Сметану Владимиром Николаевичем зовут, то вышло в самую точку. Натка еще и язык показала, что, мол, получил сильный пол от слабопрекрасного! Паше все равно. С тем же видом — кто это мне в пуп дышит? — продолжает заячью тематику:

Сидит заяц на заборе, Курит жареный сапог! Воробей сидит на крыше, Подпоясан молотком!

Дя Афанасий встрял вернуть соревнование на любовные рельсы, свадьба как-никак, вякнул вне конкурса:

Шел я лесом, камышом, Видел бабу нагишом!

— Спасибо за подсказку! — крикнула Натка и отбарабанила:

Эх, топну ногой! Да притопну другой! Не люблю милого в одеже, А люблю, когда нагой!

На что Сметана моментально отреагировал:

Эх, топни нога! Да притопни друга! Не люблю милую в одеже, А люблю, когда нага!

Народ про капли в пол-литровых пузырьках забыл, приплясывает, подпевает: оп-па! оп-па! зеленая ограда! потеряла я тебя! этому и рада! Сильнее за девок болеют, Татьянкиной родни больше. А девки стараются:

Полюбила я его, А он, девочки, связист! У него насчет любви Провода повисли вниз!

В ответ на плясовые наскоки Сметана пристукивал каблуками, Паша даже не шевелился, сыпал свою заячью программу, как с трибуны. Лишь «провода» отвислые задели за живое, не стерпел, запустил в девок:

У моей милашки ляжки Сорок восемь десятин, Без порток в одной рубашке Обрабатывал один!

Минут двадцать они бодались. Девки прут по всему фронту, огонь под пятками:

И пол доски! И потолок доски! Почему ребята злые? Они недоноски!

Мои мужички с улыбочками отбрыкиваются:

Я хотел нынче жениться! Так и думал — поженюсь. Увидал у девок в речке — До сих пор еще боюсь!

Вдруг наступление захлебнулось. Татка с Наткой бэ, мэ, а пороха больше нет. Как по речке, по реке плывет корова в пиджаке! Рукава бумажные, у нас дела неважные! Неважные дела у Татки с Наткой — закончились частушки. Резервом главного командования Татьянка моя выскочила на помощь:

Меня милый провожал, К стеночке притиснул, А в кармане был трояк, Он его и свистнул!

Спела, рукой махнула, вот мы какие! Обручальное кольцо, символ супружеской верности, с пальца слетело и покатилось под стол. Гости растерялись, один тамада, будто и это запланировал, тут же объявляет следующий номер культурной программы: кто найдет кольцо, в награду получит поцелуй невесты и бутылку шампанского на закуску! Все, как тараканы от света, кинулись под столы. Писк! Визг! «Не наступайте на голову, она и так пустая!» «Сойди с руки, не казенная!».

Дя Афанасий первым нашел золотую пропажу.

— Невесту, — говорит, — я поцелую в щечку, а шампанское мне врачи строго-настрого не велят. Вилочная рана, говорят, будет в боку гноиться! Одну водку разрешают помаленьку. Но часто. Не откажите пятнадцать капель согласно рецепту!

Глава седьмая. БРАЧНАЯ НОЧЬ ПОД ПОТОЛКОМ.

Порезвились гости, да нагрянула пора убираться со двора. На боковую отдыхать пошли. У нас «САМОВАР САПОГОВЫЙ ОТ МАШИ И ВОВЫ», другие протокольные надписи кричат со стен, спать не дают. Невеста белоснежное платье с воланами и рюшками не на пеньюар интимный — на робу маляра-штукатура сменила. С сестрой на побелку рукава закатали.

Дя Афанасий тоже бессонницей мается. Помогает нам с тестем пространство от столов освобождать.

— Леша, — спрашивает меня, — что такое два удара — восемь дырок? — И сам отвечает. — Вилка! Дайте ножик, дайте вилку я зарежу мою милку!

Вдруг Миша-подженишник нарисовался, не сотрешь. Я думал, он давно со свидетельницей заборы по селу подпирает, ничего подобного — заходит, как пугало огородное. На голове панама в горошек, рубаха линялая на пупе узлом, гамаши, что пожарная машина красные… Только часы на руке свои. Полюбила я его, а он деревенский! При плаще и при часах, но в рейтузах женских!

— Мишаня, — говорю, — ты вроде водку туфлями не пил, зачем тогда перепутал день с ночью? Ряженые завтра будут. Рано ворон пугать. Они спят, и ты иди поспи!

— Свистеть приказа не было! — топает ногой Мишаня. — На дворе брачная ночь, не могу друга в беде бросить! Давай, — требует, — кисть, белить буду!

Как тут не подумаешь: успел-таки под занавес, после сладкого стола, набраться. Пол в общаге помыть толком не может, поперек плашек всегда тряпкой елозит, и то не заставишь, вдруг — зачесалось белить.

— Это не коровник, — объясняю, — белить. Дело ответственное. Вся свадьба работу невесты утром принимать будет. Иди, — отправляю его, — отдыхай, завтра день тяжелый: дурнина ожидается.

Мишаня прочел мои мысли.

— Я тебе, — говорит, — сейчас докажу, какой я пьяный!

И приседает на одной ноге «пистолетиком»: раз-два, раз-два… Потом у стенки делает стойку на руках — пятки к небу, как раз ткнулись в «ВЕДРО МЁДА ЭТОГО ГОДА», — и отжимается от пола вверх ногами.

Похоже, трезвый.

Нас однажды с Мишаней после дискотеки менты замели. Были мы на взводе, но слегка. Привезли в вытрезвитель, командуют: руки вытянуть вперед! закрыть глаза! приседай! Мишаня говорит: «Удивили! Это вы попробуйте сделать, как я». И давай им «пистолетик» и отжимание вверх ногами демонстрировать. «Подумаешь!» — один работник вытрезвителя скривился. Прямо в сапогах повторил стойку: руки на ширине плеч, ноги вверх, каблуки к стенке. И начал отжиматься. Как только руки в локтях согнул, сразу лицом в пол впился. А пол бетонный…

Продержали нас тогда до утра.

— Мишаня, — прошу его, — это не вытрезвитель, а свадьба! Иди, не путайся под ногами выполнять народные обряды!

Мишаня бровью не ведет, упрямо забирает кисть у Татьянкиной сестры, а меня посылает взбивать подушки.

Белильщик Мишаня оказался такой, что лучше Татьянки и ее сестры вместе взятых. Любовь к спорту заставила. В школе Мишаня гимнастикой занимался. Тренера они на руках носили, и он в ответ их любил, когда не курили. Курцов отучал от никотина трудом. Как кого из секции заловит с сигаретой — на тебе ведро с известкой и кисть, иди бели раздевалку в спортзале. Да не просто корова хвостом машет, чтоб обязательно без полос. Мишаня, раскрыв рот, любил тренера, но и курить обожал с детских лет. Школу закончил с первым разрядом по гимнастике, и дома мать доверяла ему самые ответственные потолки.

Мишаня с Татьянкой как взялись в четыре руки белить…

У нас есть фотография — Татьянкина сестра делала, — стоим: Мишаня в панаме и гамашах, невеста в заляпанном халате, веревочкой подпоясана, я хоть и поприличнее одет, но тоже без галстука. Счастливые стоим — только что закончили с побелкой. Пусть теперь кто-нибудь попробует вякнуть, что молодая хозяйка неумеха!

Глава восьмая и последняя. КРУТИТСЯ ТОЧИЛО.

На второй день ни один мужик не заметил свежевыбеленных стен. Как уперлись в столы, глаза выше бутылок не поднимают. Можно понять — больше часа у ворот гостей промурыжили. Там без обрядов шагу не шагни: пока молодых свидетели не приведут, гости в дом заходить не моги. А молодых тоже: раз-раз за руку взял да привел — не получается. Место брачного ночлега держится в совершенном секрете. От свидетелей в том числе. А мы, так получилось, как разведчики запрятались. Положили нас через два дома от тещи, у Татьянкиной тети. В доме духота, мы под утро потихоньку перебрались на сеновал. В самом углу, за горой сена, на свежем воздухе разоспались. Мишаня, разыскивая нас, поднялся, с лестницы посмотрел.

— Здесь, — объявил, — нет их.

А Татьянка на ухо мне шепчет:

— Пусть подождут-побегают. Стены разукрасили, не пожалели меня…

По всей родне нас искали, пока мы сами не вышли из подполья. Гости без ума обрадовались, а им опять вместо опохмелки красный свет — прохода нет. Дя Афанасий перед тещиной калиткой сидит. На голове милицейская фуражка, в одной руке бутылка водки, в другой — рюмашка, у ног — банка трехлитровая пустая. Сидит и поет:

Кто ходи в гости по утрам, Тот поступает мудро! То здесь сто грамм! То там сто грамм! На то оно и утро!

Хотя сам сто грамм не дает. Не лает, не кусает, не наливает. Рубль нужен. Бросай в банку и проходи. Хочешь стопарик похмельный завалить — десятку бросай. Нет денег — не беда. Нищий вариант тоже учтен. На калитке сковорода висит метр в диаметре и закопченная… Чернее сажи! Жалко рубль в фонд молодых — целуй сковороду. Можно не в засос, но чмокнуть должен. Гости заждались до такой степени, готовы дя Афанасия в лысину целовать…

Есть фотография, где он не лает, не кусает, в дом не пускает. Такой весь сугубо официальный сидит…

Раз в год с супругой обязательно свадебные фотографии достаем. И всегда интересно посмотреть. Все молоденькие… Мы с Татьянкой тест пилим… Детей в капусте ищем… Стеклянный банк Татьянка консервирует… Смотрим, смеемся, вспоминаем, и, честное слово, каждый раз именины делаются на сердце… Есть фотография, где Миша-подженишник дает на стуле цыганского дрозда на фоне протокольных стен… Кстати, мужики так и не заметили свежую побелку, пока им женщины об этом не сказали.

— И вправду, — удивились мужики. И тут же предложили. — Так выпьем за молодую хозяйку!

Нашли повод, но под аппетитную руку вскакивает дя Афанасий. Серьезный, как пол-литра.

— Стойте! — наливает себе водки и кланяется всем. — Дорогие товарищи, спасибо за компанию! До свидания!

Как на вокзале, только чемоданов нет, а так — вот-вот поезд отойдет.

— Ты куда? — теща спрашивает.

— Никуда, — отвечает, — но сейчас выпью на старую закваску и перестану вас узнавать, а компания на редкость душевная подобралась. Хочу попрощаться, пока в своем уме и добром здравии…

Есть еще уникальная фотография: Татьянка выливает ведро воды на Васю-соседа. У того ошарашенные с синяком глаза… Хотя, как всегда, сам нарвался. На второй день гости опохмелились и захотелось им водицы студеной. Идти на колодец должна молодая хозяйка с ведрами на коромысле. И капли по дороге не пролей, а сами толкаются со всех сторон под руку. Особенно Вася старался навредить. Два раза Татьянка возвращалась к колодцу наполнять ведра по новой, а на третий подловила момент и окатила Васю. Иван Купала — обливай кого попало! А фотограф вовремя щелкнул.

На второй день вообще дурнина была редкостная. Пашу Груздя нарядили невестой. Бюст натолкали: полсвадьбы на таком рассядется. Фата из драного тюля, платье — только к скотине ходить. Глаза, брови, щеки, губы разукрасили… Есть фотография: невеста с женихом целуются. Жених — в солдатском обмундировании Татка-кубышечка, что Паше в пуп дышит. Исправляя высотное неравенство, невеста-скромница (Паша) упала перед женихом-недомерком (Таткой) на колени и тянет намалеванные губищи целоваться в ответ на призыв «горько!» Вокруг ряженые: один с метлой, другой с пионерским барабаном… Натка-частушечница цыганкой нарядилась, в руках грелка, в которой водка… Вася-сосед в мотоциклетном шлеме с тачкой, тещу с тестем и других гостей за вознаграждение катать по селу. А кто не хочет платить, тех в лужу…

Да что там говорить, славно погуляли! А ведь мы с Татьянкой было высунулись: не надо свадьбы, лучше деньгами возьмем! Дешевле, мол, и без хлопот. Родители нас мигом задвинули, лишили права голоса. И правильно сделали. Разлетелись бы деньги, а так есть что вспомнить, порадоваться, людям рассказать. Что называется: оп-па! оп-па! крутится точило! пропивали молодых весело, красиво!

А если красиво «пропили», то и живется потом легче молодым, честное слово!

1990.

РАССКАЗЫ.

ЧЕРЕЗ ДВЕ НОЧИ НА ТРЕТЬЮ.

Жизнь у меня такая пошла, что две ночи дома за бесплатно на кровати c женой сплю, а третью — на диване за деньги. За деньги в ТОО «Засада» сплю. Название боевое, а там комната, кухня, ванная, туалет и кладовка. «Засада» купи-продажная фирма. Моя задача между купи и продай сохранить товар. Платят хорошо, в два раза больше, чем днем в КБ за инженера-конструктора 1-ой категории.

Народ в «Засаде» как на подбор из десантников. Директор поперек себя здоровее, но детство в портках через край играет. У них забава, как подопьют — кирпичи себе об лбы бить. Кирпич за края берется и ба-бах! — собирай осколки. За водкой меня посылают: «Антоныч, — заказывают, — возьми три пузыря и пару кирпичей на обратной дороге». Я думал, кирпичи слабые. Попробовал разок на себе этот фокус и чуть жизнь самоубийством не прикончил. А кирпичу хоть бы хны. Вокруг «Засады» кирпича целого не осталось. Черте знает куда бегать приходится.

Так что безмятежно в «Засаде» не поспишь. В последнее дежурство из-за их дури столько страху натерпелся. Целый бой провел. Ночь выдалась только ведьмам куролесить. Темнотища… без прибора ночного видения хоть глаз коли. А в «Засаду» как раз товар привезли — оргтехнику. Дремать надо чутко. Дома сплю, жена под боком, здесь — тулка-двустволка храбрость придает. И только я храбро заснул, собака где-то на верхнем этаже как завоет: у-у-у! Мороз мурашками по коже побежал. Не успел он до финиша дойти, опять: у-у-у! — минуты две без перерыва. Потом тихо стало, как в могиле. Покрутился я с боку на бок в дискомфортной атмосфере, заснул. И снова вой! Точно, думаю, к покойнику надрывается. У них на это дело нюх. Пронеси, думаю, Господи, а в этот момент в коридоре, ближе к кухне, мелкий такой кашель: кхе-кхе… Ночь, тишина, двери на замках и вдруг «кхе-кхе…» Меня сразу в голову пробило: по мне псина воет. Тоска змеей сердце обвила. Но я тут же себя в руки взял и ружье тоже. Нет, думаю, это мы еще посмотрим, кому вой гробовой плитой аукнется. Лежу на спине, дышать боюсь. Ружье в сторону двери целю. Темнота еще гуще, хоть ножом режь, а из нее опять: кхе-кхе… Мысли как на пожаре скачут: кто? откуда? Двери двойные металлические! Четыре замка! На окнах решетки! Муха может и пролетит, но человек… А там явно не муха кашляет.

Тут меня осенило: подкоп. За товаром пришли. А кхекает потому что горло в подкопе село. Нет, лучше дома на девятом этаже спать, никто не подкопается.

Настроение, что там говорить, унылое, а барбос масла в огонь добавляет — затянул арию из кладбищенской оперы. Хотя мне это даже на руку, под прикрытием воя сполз с дивана на пол, залег. Патроны во внутреннем кармане грудь греют и рукой нащупал ведро битого кирпича — «Засада» после разгрузки товара расслаблялась. Холодное и горячее оружие к бою готово, а в коридоре опять ехидно закхекало, будто заманивает, ходи, мол, на наш сторона, будем тебе чик-чик делать.

Мне, сами понимаете, не до хи-хи. Там похоронно воет, здесь погребально кхекает. Еще неизвестно сколько их из земли повылазило? Надоело лежать в неизвестности, ждать парализованно, чем кхеканье под вытье закончится, начал я перемещаться к линии фронта.

На пороге прикинул — кашляет из кладовки. Туда, значит, подкоп вывели. Когда-то в кладовке дверь была, да на днях, пока я бегал за водкой с кирпичами, засадовцы от нетерпения начали дверь калганами на крепость тестировать. А лбы-то кирпичами натренированы. Раздолбали дверь в щепки, занавеска сейчас вместо двери висит. Из-за этой самой занавески кашель и происходит. Прицелился в него… К слову сказать, первым стрелять не собирался. Телефон подвел. У нас аппарат с крупнокалиберным грохотом, для глухонемых делался. Как долбанет из темноты. А мой инстинкт самосохранения не железный — даванул я на курок. Коридор крохотный — как из пушки по ушам шарахнуло, а в нос шибанул резкий запах. Баллончиком травят! — подумал я и в сторону запаха из второго ствола засадил, а потом прыгнул к выключателю.

Картина после моей картечи открылась героическая. Занавеска в клочья, на полу кладовки стекло, жижа и над всем этим раззором ядреный вонизм. Не баллончиковый. При свете я сразу узнал бражку. Ее невинную расстрелял по роковой ошибке из двух стволов.

Откуда было знать, что засадовцы решили к дню рождения директора соригинальничать. Водка, видите ли, им надоела, надумали поднести начальнику к тридцатилетнему юбилею двадцатилитровую бутыль медовухи. Играя и резвяся, она кхекала от удовольствия и сделала подкоп в моем воспаленном собачьим воем воображении.

Засадовцы чуть не выгнали меня за расстрел подарка. Еле-еле упросил оставить. Ладно, говорят, работай. И назначили штраф в размере поддона кирпичей, чтобы не бегать в день рождения…

Придется идти на стройку воровать. А что делать? Без ночных заработков мне днем житья от жены не будет. Это ведь такое существо, к хорошему быстро привыкает.

ПЕТРОВИЧ.

Валентина жиманула на кнопку вызова лифта, а в ответ тишина. Ни тебе нужного шума, ни привычного скрипа. Валентина замахнулась треснуть кулаком по дверям ненадежного лифта — тащись теперь на своих двоих с шестого на первый — и в последний момент отдернула руку, отложила наказание.

— Петрович, миленький, — донеслось снизу, — вставай родненький, пойдем со мной!

Умоляла кого-то Клавдия из 199-ой квартиры, мужа которой звали Алексей, а по отчеству Георгиевич.

— Петрович, радость моя, пошли!

Валентина замерла на месте, развесив уши по плечам. Муж у Клавдии неделями торчал в Москве, а она, выходит, уже мужичка к себе тащит.

— Петрович, ты ведь тяжелый, а мне после операции надрываться врачи запретили.

«Хе-хе! — плотоядно подумала Валентина. — Надо Лешке доложить. А то больно Клавка в последнее время нос начала задирать, в упор не замечает в своих дубленках и шубах».

Муж у Клавдии директорствовал в акционерном по купи-продажным операциям обществе, а Валентина была контролером на еле дышащем госпредприятии.

— Ну, пошли, Петрович, ты ведь писить хочешь!

«А я хочу кожаное пальто!» — осенило Валентину.

С ее слезным заработком мечтать о таком наряде можно только под одеялом, чтобы никто от смеха не умер. Валентина даже дышать стала реже, дабы не спугнуть выгодных любовников.

— Петрович, здесь писить нельзя. Пойдем скорее.

«С капюшоном брать или без?» — прикидывала в засаде фасон обновы Валентина. Она твердо решила расколоть Клавдию, совершить с ней сделку: ты мне пальто — я тебе молчание перед Лешкой.

— Ая-я-яй-я-яй! Разве так можно делать, Петрович? Зачем ты написил! Пошли скорей домой, пока никто не увидел.

— Скоты! — расконспирировала себя истошным криком Валентина. Это было выше ее сил, забыв про кожаное пальто, она посыпалась вниз по лестнице натыкать носом в место преступления Клавку и ее хахаля. Мало того, что наркоманы и алкаши превратили подъезд в отхожее место, еще и ухажеры Клавкины будут гадить безнаказанно!

— Я подотру, сейчас подотру! — испуганно запричитала Клавдия.

Петрович тоже смотрел виновато. Симпатяга ротвейлер он, в отличии от алкашей и наркоманов, имел совесть и ему было стыдно за содеянную лужу.

— Петрович пешком по лестнице не ходит, а лифт не работает, — лепетала Клавдия, — ему всего пять месяцев, дите…

«Вот чудило! — зло думала Валентина, спускаясь по лестнице. — Ей бы, дуре, мужичка завести, пока Лешка по командировкам мотается, она собаку придумала…».

УМНОЖЕНИЕ СТРАСТЕЙ.

У Федора Ивановича Шаброва было две пламенные страсти: бани и женщины. И третья, производная, — помножить горячую первую на обжигающую вторую. Эффект от арифметического действия был крутой. Как-то в банно-любовный жар с топором ворвался свекор бабенки, с которой Федор Иванович делил деревенский пар. Быть бы Федору Ивановичу несортово порубленному среди тазов и мочалок, не вонзись топор при убийственном замахе в низкий потолок. Что позволило банному гурману пусть не сухим, но живым выскочить из передряги. В другой раз в порыве страсти Федор Иванович был прижат напористой подружкой к боку железной печи. Раненым вепрем, круша на своем пути лавки, ведра и корыта, носился наш герой по предбаннику, следом обнаженной сестрой милосердия бегала обмишурившаяся в дозировке чувств деваха, причитая: «Феденька, родименький, дай мылом смажу…».

Пламенные страсти не являлись профессией Федора Ивановича. На хлеб зарабатывал ракетостроением. Мотался по заводам-смежникам, полигонам и военным частям. Ну, а на досуге парился с москвичками и ленинградками, пермячками и много с кем еще.

Женился Федор Иванович четыре раза. «Как Хэмингуэй!» — гордился он. Первая жена была цирковой гимнасткой. Гибкая как хорошо запаренный веник, но париться не уважала до ехидной иронии: «В баню ходят, кому чесаться лень». Со второй парился бы до гробовой доски, кабы не теща. Нет, в бане она Федору Ивановичу даром была не нужна. И вообще не нужна. «Если переступишь, — однажды мелом разъяренный зять провел жирную границу перед входной дверью квартиры, в которой жил с женой, — пеняй на себя!» Теща переступила. Федор Иванович забрал банную шапочку и хлопнул дверью. Третья поболее Федора Ивановича любила хлестаться на полке.

И не только с мужем. Честно поделив имущество — три десятка веников, — расстались.

«Бог свел, Бог развел,» — не делал Федор Иванович трагедий из неудач на семейном фронте.

«Так всю жизнь и прокукарекаешь!» — осуждал двоюродный брат.

«Не надо грязи!» — весело защищался Федор Иванович.

Да от сумы и от тюрьмы не зайчись. Всю жизнь прилично оплачиваемый Федор Иванович в период закладывания демократических реформ под социалистическую экономику опустился в бане до общего отделения. Полетело под откос ракетостроение. Побежали инженеры-ракетчики кто куда. А Федору Ивановичу куда? Всю жизнь был специалистом по общим вопросам. Что-то подписать, что-то протолкнуть. Должность имел не нищую — ведущий конструктор, да вести уже никуда не мог… И возраст — 52 годика… Покатилось солнышко под горку. Вместо пышущей жаром красотки, грубое мужичье в парной, вместо шампанского со льда — разбулдыженное пиво.

Покукарекаешь тут пожалуй в свое удовольствие.

Вывела из экономического тупика все та же баня. Федор Иванович томился у кассы в ожидании куда-то ушагавшей кассирши, когда из номера напротив вышла в ярком «адидасе» стройно-приятная женщина. Она попросила у банщицы веник и не успела огорчиться отсутствием оного, как Федор Иванович, обольстительно улыбаясь, предложил даме свой:

— Все бы вам отдал, — как роскошный букет вручил Федор Иванович веник, — только часы оставил!

— Почему? — приняла дар Регина, так звали женщину.

— Подарок друга, — сказал Федор Иванович и махнул отчаянно рукой. — Впрочем и часы отдам, если впридачу меня в парную возьмете.

— Пойдемте, если без глупостей, — неожиданно для себя весело позвала Регина.

В то время как Федор Иванович рабочие будни отдавал на создание ракетного щита родины, Регина была победно действующим мастером спорта по фехтованию, а когда молодые мушкетерши стали оттеснять клинком от наград, начала зарабатывать на жизнь в спортшколе. И все бы ничего, да конверсия, перековывая ракеты на сковородки, рапиру тоже начала сокращать как стратегическое вооружение. Пришлось менять ее на бездонную сумку челнока. И здесь Регина стала мастером, мотаясь по пакистанам, таиландам и турциям. Хлеб был тяжелым, но с маслом, машиной и мебелью. Мужика бы еще путнего, с кем разделить маленькие радости жизни. А Федору Ивановичу не с кем было располовинить большие невзгоды. Под шум березового веника сошлись в парной два одиночества.

И стало Федору Ивановичу наплевать на агонию оборонки.

— Опять ты закукарекал! — качал головой двоюродный брат.

— Не надо грязи! — счастливо отвечал Федор Иванович.

…За стенами номера мороз заворачивал за тридцать, в парной уши заворачивались от обратных градусов. Федор Иванович с прикрытыми глазами млел, лежа на животе, а по его широкой спине нежно, ласково, упруго похаживал березовый веник. Вот он погнал-погнал жар на поясницу, потом обрушился на нее хлесткой благодатью. Кайф! Лежать и плакать! Зашлепал-зашлепал по спине и богатырским округлостям со следами рокового ожога… Сердце экстазно екало: Ох! Хорошо! Ух! Классно! Стонать и плакать! Федор Иванович перевалился на спину. Веник воздушно накрыл лицо. В нос ударил запах последождевой июльской рощи. Дышать и плакать! Но веник уже зеленым бесом заплясал на волосатой эстраде могучей груди, а потом принялся безжалостно хлестать мускулистые столбы ног…

Громом среди ясного неба в кайфоловную атмосферу влетела Регина и буром пошла на парильщицу, деваху с крепкими руками-ногами и остальным телом.

— Падла! — неинтеллигентно закричала Регина. — Я тебе покажу кузькину мать!

И начала показывать кожаной сумочкой-чемоданчиком. Не рапира, а все равно больно румяной парильщице. На ней не было нутриевой шубы, как на Регине. Один веник в руках. Пусть даже вовремя, после Троицы и до Ильина дня срубленный, все одно трудно с таким дуэльным оружием выступать против остроугольной сумочки, находящейся в руках профессиональной фехтовальщицы. Ложный выпад, веник инстинктивно дернулся вверх, прикрывая красиво выпуклую грудь, в это время на не менее красиво выпуклом бедре, некрасиво вспыхнул синяк. Но и Регина пропустила удар веником в голову. Опростоволосился мастер в буквальном смысле — песцовая шапка полетела на пол.

— Сучка! — ответила Регина словом.

Федору Ивановичу было лестно, что за него бьются две молодые женщины: Регине сорок четыре, девахе и того на 15 лет меньше. Но ведь не до членовредительства… Вон парильщица схватилась за ушибленную грудь…

— Стоять! — закричал Федор Иванович и бросился разнимать рыцарский турнир за его любвеобильное сердце.

И получил под глаз сумкой, а в глаз веником. Двое дерутся — у третьего чуб трещит.

Веник, уставший от жары и назойливой сумки, начал облетать сухим листопадом, превращаясь в жесткий голик, который все удачнее противостоял фехтовальной сумке. Шуба, чудная для 30-ти морозно-уличных градусов, раза в два увеличивала сто парных. Пот ручьями лился в глаза Регине. Смахивать его парильщица не давала. Почувствовав перегрев соперницы, она перешла в наступление с верхней полки.

И тогда Федор Иванович ринулся разливать мушкетеров в юбке и без. Схватил таз, до краев с кипятком, и швырнул содержимое на раскаленные камни. Каменка ударила горячим ураганом в поединок и в Федора Ивановича. Последний первым выскочил из парной. Следом, жадно хватая ртом воздух, выпрыгнула Регина. Парильщицу бросило к стене так, что иззанозило всю румяную тыловую часть…

… Регина вела машину в нервно-паралитическом ритме. Колом в землю тормозила на поворотах, собакой с цепи срывалась на зеленый, самоубийственно проходила повороты.

— Кобель! — со злой слезой бросала на заднее сиденье в Федора Ивановича. — Кобель!

— Я ее как парильщицу нанял! — отмывался Федор Иванович.

— А почему она голая? — резонно спросила Регина.

— По-твоему в парной в фуфайке работают? — не менее резонно парировал Федор Иванович.

— Кобель! — гнула свое жена.

— Хватит! — вдруг понесло Федора Ивановича в сторону собственного достоинства. — Хватит! Я участвовал в 115 пусках ракет! Ядовитого гептилу наглотался больше, чем ты кислорода. Сколько наших мужиков уже гикнулось! Может мне жить осталось с гулькин хвост, а ты не вылазишь из заграницы. Меня от тоски уже стенки загрызли! Да пропади пропадом такая жизнь!

Дома, пугая Регину, схватил чемодан. И напугал. Упала на колени. Заголосила на свою судьбу распроклятую, как все шло наперекосяк в Китае, откуда влетела в парную, как пила кровь красноярская таможня, как сожгли на взлетке товар в знак протеста…

— Брось ты из-за денег убиваться, — успокаивал Федор Иванович. — Дело наживное.

— Конечно, — ревела Регина. — Только не уходи! Не уходи!

Как можно бросить женщину в таком растрепанном состоянии? Федор Иванович остался, твердо поклявшись париться только с Региной.

ПРЕДВЫБОРНЫЕ ХЛОПОТЫ.

С ножом в руках Еловка готовилась к выборам президента.

Колоть свинью Дерюгин пригласил дружка, Саню Петракова. «Запростака!» — сказал Саня. И нецензурно присвистнул, когда увидел с кем предстоит сразиться.

— Ну и вырастил ты слона! — сказал Саня.

— Дак давай для храбрости, — щелкнул по горлу Дерюгин.

Они выпили по полстакана и пошли в атаку. Решительно завалили на бок свиноматку. Петраков держал за задние ноги. Дерюгин замахнулся и ударил ножом под сердце. Да руке «для храбрости» не хватило. Дрогнула рука. Свинья завизжала, задергалась. Петраков попытался своим весом пригвоздить животину к земле, чтоб не рыпалась. Веса не хватило. Саня получил удар копытом по скуле. После чего свиноматка вскочила на ноги и ринулась в огород.

— Скотина! — обиженно крикнул ей вослед ушибленный Петраков.

Дерюгин запрыгнул в дом и вылетел оттуда с ружьем. Хавронья, не разбирая дороги, свинячим галопом шла по грядкам. Перепахивала их, как взбесившийся трактор.

— Стоять! — приказал Дерюгин и выстрелил. Метко, но дробь такой слонихе была до лампочки. Обсыпанная брусничинами крови, свинья ни на йоту не снизила скорость пахоты огорода.

Дерюгин попытался снова поймать ее на мушку.

— Огонь! — кричал ему под руку Саня. По причине ранения копытом в скулу он залил травму вовнутрь остатками водки, что принимали «для храбрости», и взял на себя роль наводчика двуствольного орудия…

Еловка готовилась к выборам президента.

Размазывая крупные слезы по щекам, бабка Марьиха пришла к соседу Свистунову.

— Петя, — упала ему в ноги, — зареж мою Майку. Я тебя мясом отблагодарю.

— Мне своего девать некуда! Всю живность подчистую порешил! — сказал Петя и пошел за кувалдой.

С коровами Петя расправлялся ударом в лоб.

— Ой, Господи! — скрылась Марьиха в дому, дабы не присутствовать при кончине любимой Майки. Майка непонимающе смотрела на Свистунова, готовящегося к роковому удару. Он размахнулся и вдруг кувалда за спиной враз отяжелела.

На ней повисла бабка Марьиха:

— Не бей! — кричала она.

— Как скажешь, — пожал плечами Петя. — Но с тебя стакан неустойки.

Приняв в себя неустойку, Петя с кувалдой на плече побрел восвояси.

Через два дома от него Леха Веселов, в генах которого бурлила казацкая удаль предков, сверкая шашкою на солнце, лихо рубал головы гусей.

— Га-га-гад! — заполошно бегали по двору обреченные птицы.

— Я вам дам «гад»! — бегал за ними Леха.

— Идиот! — ловила обезглавленных птиц Лехина жена.

Леха не обращал на женщину внимания. Дедовская шашка, которая когда-то лихо рубала белополяков, не затупилась в многолетнем бездействии. Белые головы с красными клювами летели направо и налево.

Непросыхающий от пьянки раздолбай Кирюхин ходил по деревне, подзуживая мужиков:

— Баб режьте! Баб! Их обязательно в гарем будут гуртовать!

Еловка готовилась к выборам президента.

То и дело в деревню наезжали агитаторы.

— Если будете голосовать за коммунистов, — говорили агитаторы, — они после победы у вас все отберут и в колхоз силком загонят.

— А че у нас отбирать-то? — веселился Веселов.

— Коров, свиней, гусей! — поясняли агитаторы.

— Оно ведь точно, — соглашался в прошлом скотник Петраков. — От молочного стада одни доярки остались.

— И в свинарнике окромя дерьма только сквозняки.

— А в пруду пиявки с пустыми бутылками.

— Лично я за Зюганова буду голосовать! — не слушался агитаторов Кирюхин. — Давно пора баб обобществить под одно одеяло! А то закозырялись, на косой козе не подъедешь с любовью! А в колхозном гареме не покрутишь динамо задом!

Еловка помараковала и начала решительную подготовку к выборам.

В дерюгинском огороде стоял визг недорезанной свиньи, бухало ружье.

— В глаз бей! В глаз! — кричал Саня-наводчик, падая в картошку от выстрелов.

У ворот бабки Марьихи ходил Петя Свистунов с кувалдой. Он уже три раза получал по стакану неустойки и хотелось еще.

— Бабка Марьиха! — кричал он. — В конце концов будем кончать твою Майку или как?

Бабка Марьиха, обняв кормилицу-поилицу, ревела навзрыд.

Леха Веселов с шашкой наголо несся вдоль деревни за гусем-вожаком, который, перелетев через забор, бежал к колхозному пруду.

— Я тебе покажу колхоз! — кричал Леха. — Изрублю в лоскутья!

Еловка готовилась к выборам президента…

ОТДЕЛЕНИЕ КРЫМА.

— Летит самолет, хохол достает из торбы шмат сала и режет ломтями. А сало!.. Он кабанчика по спецтехнологии откармливал, сало по-дедовскому рецепту солил, в землю для доводки закапывал. Получилось такое, что не зевай — язык откусишь. А духовитое! Весь салон слюновыделением захлебывается!.. Зверский аромат сквозь обшивку в кабину пилотов проник. Подлетает к хохлу стюардесса: «Угостите, — говорит, — командира салом». — «Вин его исты нэ будэ», — отвечает хохол. И дальше наворачивает за обе щеки. Через десять минут стюардесса снова бежит:"Командир очень просит, хотя бы кусочек». — «Я же тоби казав — вин его исты нэ будэ!» — «Почему?» — «Бо я ему его нэ дам».

Умел Александр Петрович Торопов анекдоты рассказывать. Стюардессу, жеманницу с вертлявой попкой не в бровь, а в глаз изобразил, пассажира с хомячными щеками, как «вин ист сало» тоже метко показал. Обычно слушатели хохотали до икоты. Этот слушатель лишь нехотя улыбнулся. Александр Петрович начал еще один анекдот про хохлов, он их знал прорву. За что поливал себя много позже погаными словами. Это ведь надо — кусок райской земли со всеми пляжами, пристанями, кораблями и главное — заводским санаторием профунькать. Хрущев в 50-е годы с пьяных глаз отчебучил: на тебе, ридна Украина, с лысого плеча малэнький презент — полуостров Крым. Александр Петрович через 25 лет своими руками закрепил подарок. И был-то, в отличии от Никиты, трезвый, как высоковольтная мачта.

Как он любил в Крыму отдыхать! Сколько сил положил на постройку заводского санатория в Судаке…

Но все по порядку. Александр Петрович в то время работал на родном авиационном заводе председателем профкома. Завод давно ракеты делал, авиационным для отвода шпионских глаз назывался. По территории ночами бутафорские самолеты с места на место перетаскивали, забивая баки американским спутникам, дескать, моя хата с краю, про ракеты ничего не знаю.

Как-то с аналогичного «авиационного» приехала делегация. Среди ракетчиков в погонах в 60-е годы обрела крылья фраза: Королев работает на ТАСС, Янгель — на нас, а Челомей — на унитаз. На них Янгель работал в Днепропетровске, в КБ «Южное». Наш «авиационный» стал в кавычках, перейдя на производство ракет Янгеля. С КБ «Южное» и заводом при нем — «Южмашем « — был в тесных контактах.

Приехала с «Южмаша» на «авиационный» Александра Петровича делегация. Днем плотно работали, вечером развлекательная программа — банкет. Александру Петровичу ни раньше ни позже пить нельзя. У него открылись неполадки в уролого-половой сфере.

— Жить будешь, — сказал знакомый уролог, — но лучше бы у тебя, Петрович, триппер был.

— Типун тебе на зык, Августиныч! — вскочил со стула Александр Петрович.

— Триппер я бы тебе в момент вылечил, — похихикал на испуг пациента врач, — уретрит такая увертистая зараза…

И категорически запретил даже думать о вине-водке-пиве во время лечения.

— Будешь таблетки водкой запивать — вовек не вылечу.

В период запрета делегация из Днепра, так на их жаргоне назывался Днепропетровск, приехала. В заводской гостинице банкет устроили. Никого не интересует, что нельзя принимать за галстучек. Председателю профкома развлекать гостей по штату положено.

Один незнакомый днепровец тоже не пил ни капли. «Поди аналогичную заразу подцепил,» — посочувствовал Александр Петрович и пригласил гостя в бильярдную, «погонять шары».

Попутно начал развлекал анекдотами.

— Вы идете по улице и вдруг труп, как узнать — хохол он или нет? Не в курсе? Надо помазать губы салом, хохол враз оживет.

Днепровец играл «на троечку». Можно было не напрягаться, спокойно рассказывать анекдоты.

— Едут в купе негр и хохол. Негр достал банан. «Що цэ такэ?» — спросил хохол. — «Банан» — «Дай попробуваты». Негр дал. Достает ананас. «А що цэ такэ?» — «Ананас» . — «Дай попробуваты». Дал. Зарубал хохол ананас и достает сало. «А это что такое?» — спросил негр. — «Сало», — нехотя отвечает хохол. — «Дай попробовать!» — «А шо его пробоваты, сало як сало».

И на этот анекдот гость не смеется. Никак не мог Александр Петрович достать днепровца. «Вечно эти хохлы нос дерут! Они цивилизация, а мы лапти сибирские!».

Крепко заело Александра Петровича. До этого игравший с гостем снисходительно, он решил разделать его как бог черепаху. Даже руки по-садистки зачесались. Как раз один шар, после неудачного удара днепровца, ножки в лузу свесил. За счет этого подарка можно было несколько шаров положить. Накатывать легонько один за другим…

— Подставы больше не бью! — глумливо сказал Александр Петрович.

Но не убрал подставу к борту, шар, свесивший ножки, решил издевательски выбить. Сам не ам и другим не дам. Да не просто выбить, а вкатить его «своячком» в среднюю лузу. Ух, как хотелось щелкнуть гонористого хохла по носу!

Задачка была не из легких. Попробуй ударь метко: кругом борта, сетка, луза. Да сибиряки тоже не лыком шиты, берестой подпоясаны. Исхитрился Александр Петрович, из неудобнейшей позы ударил, в меру легонько, в меру резко, шар, идеально по «толщине» задев другой, закатился в среднюю лузу.

Знатно Александр Петрович несмешливому хохлу нос утер..

Тот, после кацапской выходки, тоже зверски насупился на игру. Дрался за каждый шар, откуда, что взялось? Нос в нос пошли. Шар в шар. Александр Петрович вырвется вперед, днепровец достанет. Опять Александр Петрович исхитрится вогнать шар, тут же соперник обнулит преимущество. Первую партию хозяин площадки играючи 8-3 сделал, в принципиальной дошли до 7-7. Два шара осталось на зеленом поле."Ах ты хохол упрямый!» — злился Александр Петрович безрезультатно пытаясь склонить чашу бильярдных весов в свою пользу. Днепровцу тоже не удавалось вколотить победную точку. Шары колотились от борта, с треском бились друг об друга… В лузы не шли. После одного из неточных ударов днепровца замерли в разных концах на прямой, делящей стол надвое.

— Как там по-хохляцки «штанишки» будут? — не без ехидства спросил Александр Петрович, прицеливаясь для удара. — Шаровары?

— Трусищи! — зло ответил днепровец.

— «Трусищи?» Очень хорошо! — сказал Александр Петрович и ударил. Блестяще ударил, выполнив те самые «штаны», когда один шар влетает в правую дальнюю лузу, а другой — в левую.

ПОБЕДА!!!

— Еще сгоняем? — великодушно предложил Александр Петрович.

Соперник отказался.

— Приглашаю в следующий раз сыграть на вашей территории, но в нашем санатории — в Крыму. Мы как раз отправили в Судак шикарный бильярд.

— Будь моя воля, — сказал днепровец, — ни за что бы вам не дал в Крыму строить здравницу. Вам что — тайги мало?

На следующий день Александр Петрович узнал, он обыграл парторга смежников, Леонида Кучму. Позже тот стал директором «Южмаша».

А много позже, во время выборов президента Украины, на заводе все болели за Кучму. Вот бы он выиграл! Дескать, наш человек, производственник. Не чета Кравчуку. Кучма, говорили, если сразу и не присоединит Украину к России, то Крым обязательно вернет. А уж заводской санаторий — в первую очередь отдаст.

На эти мечты Александр Петрович тяжело вздыхал и ругал себя последними словами: зачем не проинтуичил — рассказывал Кучме анекдоты про хохлов? Зачем не поддался в бильярд? Из-за этой дурости не видать теперь любимого санатория как своих ушей. Одна тайга с болотом осталась.

ЛОМОВОЙ ПРИЁМ.

Завод мой подышал-подышал на ладан и закрылся. А я потыркался-потыркался по организациям и заскучал со своей маской-фантомаской — сварщики пока не требуются. Свояк говорит: давай по блату кондуктором устрою или контролером. Я подумал-подумал и говорю: любить так королеву, вытряхивать, так сразу штраф. Пошел в контролеры.

А зайцев сейчас как при деде Мазае. Одна половина достоверениями длинные уши прикрывает, вторая — на шармачка оровит проскочить. По шармачковым ушастикам я и специализируюсь.

С переменным успехом.

Как-то мужичка прижал к поручню, он слезу пустил: память, мол, дырявая — деньги дома забыл. Хорошо, говорю, пойдем домой, дыры штрафом затыкать. Мужичок на судьбу-злодейку дорогой жалуется, денег, мол, на хлеб не хватает, не то что на билет. Ладно, думаю, посмотрим на месте: хватает или простить. Он на месте с порога как закричит: «Сынок! У меня деньги вымогают!» На что выходит сынок-тяжеловес, берет меня за шкварник и вниз головой с лестницы запускает. Пришел я в себя через три этажа, смотрю — кабели сварочного аппарата перед носом вверх ползут. «Еге, — думаю ушибленной о ступеньки головой, — сейчас я этому зайцу козу заделаю!» По кабелям нашел сварного, дал ему на пузырь, взял держак с маской и намертво железную дверь зайцу приварил. Потом на звонок упал.

— Кто? — спрашивают из-за свежеприваренной двери.

— Контролер, — говорю, — за штрафом пришел.

И язык в глазок показываю. Оттуда рык:

— Сейчас я тебе ноги повыдергиваю!

— Лучше, — говорю, — деда Мазая с автогеном вызывай.

И пошел вниз, они руками-ногами по дверям загрохотали, меня догонять. Да не выходит выйти наружу, потому как варю я насмерть.

Было раз дело — с китайскими челноками столкнулся. На себя билеты они взяли, а на багаж — нет. За багаж, спрашиваю, Мао будет платить? «Моя твоя, — талдычат, — мал-мал сапсем ни бум-бум». «Мал-мал», а у самих баул такой, что страшно смотреть, шире китайской стены, по которой на тройке можно гонять. Я им на пальцах маячу: платите штраф! Они опять: «Сапсем русский ни бум-бум».

Бамбуки, говорю, вы стоеросовые! На «бамбуков» они руками иероглифы зачертили в воздухе, мол, не оскорбляй! Но штраф платить все равно «ни бум-бум». Пришлось дать урок русского языка с привлечением водителя. Ну-ка, прошу его, на пять секунд дверь приоткрой. Он открыл, я хватаю иностранный баул и за борт. Мои китайские зайцы заметались грудью и азиатским торсом об тут же закрывшуюся дверь. Бьются и на глазах умнеют. Забумбучили наконец родимые, что мне от них надо. Тем паче в их баул уже бомж вцепился, сдвинуть пытается. Заплатили они штраф и айда бомжа отцеплять. Мы в это время дальше поехали.

А сегодня один соплячок говорит:

— Отсохни, дядя, у меня удостоверение.

— Предъяви! — прошу.

— Сам предъявляй! — гонорится.

Я предъявляю. Он опять волынку тянет:

— Да ладно, не веришь че ли?

— Доверяй, — говорю, — да, может, у тебя устаревшего образца.

— Не надо пылить! — обижается. — У меня железный документ!

И вынимает пистолет.

— Пойдет? — спрашивает.

— Конечно! — отвечаю.

А что тут скажешь: против лома нет приема.

В связи с этим выхожу к автобусному руководству с предложением, чтобы выдали автомат для повышения эффективности контроля и ускорения выполнения штрафплана. Прикиньте, захожу в автобус с «калашником»-ускорителем на шее и вежливо прошу: билеты, удостоверения и проездные. И ко мне сразу от всех зайцев, китайцев и даже братвы с пистолетным проездным уважение. Потому что против лома нет приема, есть один прием — да и тот лом.

АМИНЬ С АБЗАЦЕМ.

Полгода, девочки, бегала я работу искала, наконец, забатрачилась в коммерческую фирму. Три директора: Аминь, Абзац, а третий пашет за них.

Аминь верующий. Всех святых знает, с Владыкой перезванивается, на нужды церкви щедро жертвует, а нам, как нищим на паперти, платит.

Абзац выдвиженец братвы. Из десяти слов у него девять по матери, печатное одно и то «абзац». Когда бы Аминь к себе ни вызвал, к бабке не ходи, — для начала проведет душеспасительную беседу. Абзац, не успеешь порог его кабинета переступить, материть начинает, хотя тоже с религиозным уклоном: в Христа, бога и апостолов полощет. Потом как гаркнет: «Абзац!» Значит, свободен, дежурное вливание окончено.

Как-то Аминь заходит в нашу комнатенку.

— Некрещеные, — спрашивает, — есть?

«Все, — думаю, — абзац! Уволит».

Перед этим как раз обсуждали данную тему, черт за язык дернул, проболталась.

— Некрещеным в нашем коллективе не место! — отрубил Аминь.

— Заявление писать? — спрашиваю.

— Грех о ближнем плохо думать! — отчитал Аминь. — А все почему — да потому, что ты нехристь! Надо срочно принять таинство крещения.

Дал денег на таинство и направил в церковь к своему духовнику, отцу Василию.

У отца Василия в тот день целый отряд крестился: от грудничков до старичков. И кумовей со зрителями толпа, как на свадьбе. Отец Василий, протяжный такой верзила, лет тридцати, под левым глазом густо затонированный синяк проглядывает. И смурной батюшка, не подступись. Резко процедуру начал.

— Мужчины, — говорит, — покиньте помещение!

Мужчины завозмущались:

— Мы тоже платили за крещение!

— Успеете, — отец Василий урезонил. — Столько лет без креста жили, еще минут десять потерпите.

Без мужчин прочитал нам молитву, просветил, что после родов женщина нечистая, ей 40 дней церковь посещать нельзя и потребовал в переводе на твердую валюту два с половиной доллара. Вроде как штраф. На эту статью Аминь матпомощь не выделял, пришлось из личных сбережений раскошелиться.

— Кто аборт делал? — вопрошает отец Василий после сбора денег. — Шаг вперед.

Шагнула я дрожащими ногами. Не шагни, думаю, Аминь правду разнюхает, выгонит.

Отец Василий шагнувшим внушение произвел, дескать, аборт делать — это грех. Надо с умом предохраняться от нежелательной беременности. На этот случай имеются протовозачаточные средства. Не церковь, а центр планирования семьи и репродукции. За абортный грех с шагнувших еще в том же размере слупил. Занервничала я, девочки, вдруг начнет дифференцировать, кто больше одного раза с абортом грешил, а я уже неплатежеспособная.

Нет, Бог миловал, отец Василий велел кликнуть мужчин и начал крещение. Сам по-прежнему туча тучей ходит.

Увидел видеокамеру.

— Не гневите Бога! — наложил категорический запрет. — Это вам не Голливуд, а я не Шварценегер.

Однако ничто не вечно под куполом церкви. В процессе крещения начал батюшка оттаивать к светской жизни. Он ведь что, нет-нет да занырнет, как бы по технологии обряда, за кулисы, в ризницу, или как там у них называется. И с каждым заходом щечки розовеют, глаза теплеют, даже синяк здоровьем наливается.

— Где, — спрашивает после одного из нырков, — видеокамера? Зря вы, — говорит, — думаете, что я злыдень-терминатор. Тут однажды покрутился с фотоаппаратом один, а потом в газете снимок напечатали: я держу младенца женского полу над купелью и подпись: «Секс в космосе». При чем здесь, спрашивается, космос и тем паче — секс? И вообще, — говорит, — телевидение и газеты смотреть грех. Там бес.

Но снимать на видео разрешил. Даже подсказывать начал — какой ракурс, откуда лучше взять. Прямо режиссер в рясе. Но строго-настрого наказал: его в фас не «брать». Только в профиль с правой стороны. Мое, говорит, увечье ваше кино не украсит.

— А знаете где, — спрашивает, — поврежденье получил?

Оказывается, не сходя с рабочего места. Купель на него упала.

Та купель, надо заметить, отцу Василию по колено. По любому получается — она самоходно-летающая. Порхает по церкви, как у Гоголя в «Вии» гроб. Или отец Василий на полу пребывал во время падения оной? Одним словом, загадка религии. Отец Василий, то и дело посещая закулисное пространство крестильни, начал путать имена и события.

Наставляя нас на стезю праведности, изрек:

— Это прелюбодеяние, если, к примеру, у Петра, при созерцании каждой длинноногой девицы в короткой юбке, желания непотребные возникают в голове и другом месте. Надо, Петр, господином себе быть.

Петр никак не почитает батюшкино наставление. А кому там почитать? Петру три месяца от роду. Если и есть непотребные желания, так только под себя нагрешить. Вот его смазливому крестному, судя по масляным глазкам, в самый раз попрелюбодеять с длинноногими… Но крестного звали Федор.

Кстати, отец Василий к концу крещения сам был не прочь приударить за симпатичной юбкой. Совершая козе-девице миропомазание, сделался галантным, аки светский лев. Разрешите, говорит, за вами поухаживать. Отставив мизинчик, снял с нее очки, миропомазал лоб. Разрешите, говорит, обратно поухаживать. Надел очки.

Хороший у Аминя духовный отец. Душевный.

Отчиталась я на работе о приеме таинства крещения и таинства миропомазания, мол, призвал на меня отец Василий Божие благословение, теперь не хуже вас православная. И тут же вляпалась на этой почве.

Сижу обедаю, Абзац заходит.

— Ты че, — кричит, — тыт-ты-ры-ты-тыт в бога и черта мясо жрешь, когда пост кругом?

Я от испуга — возьмет и выгонит — ножкой курицы подавилась.

— Извините, — хриплю сквозь ножку, — больше ни в жизнь мясо в рот не возьму.

Не выгнал, но Аминю наябедничал. Аминь призвал меня и других сотрудниц на время поста аппетит на скоромное и другие телесные утехи завязать узлом. О Боге, потребовал, надо думать и работе.

— А кто, — говорит, — пойдет в церковь на всенощную — получит дорогой подарок.

Глаза у женщин загорелись на дорогой презент. В моем финансовом состоянии французская тушь баснословный подарок. А для Аминя она раз плюнуть, у него на шее золотая цепь в шею толщиной и крест нательный размером с надгробный. Что же тогда в его понимании дорогой подарок? Может, стиралку «Индезит» выдаст за церковное рвение? Наша фирма недавно получила десяток по бартеру. Песня, а не аппарат. Сунул белье, кнопку нажал и плюй от счастья в потолок. Одна глажка остается, которая у меня давно автоматическая. При разделении после свадьбы домашнего труда, глажка досталась мужу.

— Что же он подарит? — гадали сотрудницы.

Я про стиралку молчок, зачем конкуренты?

Зря наступала на язык, соперницы еще до старта сошли с призовой дистанции. Ревнивые мужья — знаем мы эти всенощные бдения! — не пустили.

Скажу откровенно, девочки, во время литургии сбивалась на грешные мысли. Про стиралку грешила. Вдруг размечтаюсь под божественный хор, как она впишется в мою ванную… Да и тяжело с непривычки стоять ночь подряд. Ноги отстегиваются, в сон кидает. А подумаешь о дорогом подарке — откуда силы на стояние берутся.

Честно от звонка до звонка отбдила всенощную. На следующий день с раскатившейся губой поскакала на фирму. Аминь по случаю окончания поста закатил для коллективного разговения обед. Скоромное было блеск и шик: икра, балык, карбонат, шашлыки из ресторана. Слюна вожжой, но Аминь завел на полчаса рассказ, как он у Владыки разговелся. Потом спрашивает:

— Кто был на всенощной?

У меня сердце галопом поскакало в сторону «Индезита».

— Я, — отвечаю.

— Молодец, — говорит, — держи дорогой подарок.

И вытаскивает из кармана… нет, не инструкцию по стиралке — восковую свечку.

— Это свеча, — говорит, — из святых мест, из Иерусалима!

— Все, абзац! — закричал Абзац. — Давайте жрать!

Все накинулись на скоромное, а у меня, девочки, аппетит как ножом обрезало. Сижу, как дура, со свечой, и не знаю, то ли плакать от такого абзаца, то ли хохотать от такого аминя?

НЕ СМЫЛИТСЯ.

Константин Павлович Диваков нервным шагом наматывал круги на клумбу, что запущенно росла у проходной завода, где работала жена.

Седина в голову — бес в ребро. У Константина Павловича с сединой бес из ребра вышел. Устал. Говорят, если мужчина лысеет со лба, значит, умный, если с затылка — спит на чужих подушках, когда оголяется по всему фронту, — спит на чужих подушках, но с умом.

Константин Павлович был от бровей до плеч лысый и небезосновательно. Тем не менее, к жене с ревностью не вязался. Был в ней уверен на двести процентов. Зато над дружком подсмеивался: что ты дергаешься, к каждому столбу ревнуешь свою? Подумаешь, согрешит разок-другой. Не мыло — не смылится.

Но вдруг улетучился мыльный либерализм.

Возможно, по причине нервного потрясения переклинило мозги. Отправили их производственное объединение в безразмерный административный отпуск. Константин Павлович на хлеб зарабатывать умнее ничего не нашел, как у турков на стройке. Бетонные работы. Механизация ломовая — носилки да лопата. И нанялся, что продался. Без перекуров и выходных, с утра и до позднего вечера спина в мыле.

Работаешь как лошадь, а заработки — воробью по колено. Константин Павлович решил потерпеть пару недель, чтобы сыну брюки спроворить, но на десятый день сорвался. Заговорил с напарником о житье-бытье, а тут откуда ни возьмись турок-прораб налетел.

Шибздик, щелчком перешибешь, но орет, как большой: «Выгоню, русский лень».

Константин Павлович мужчина не мелкого десятка, взял этого потомка янычар за грудки и поднял над землей:

— Ты на кого орешь, нерусь паршивая?!

Турок придушенно пучил глаза, болтал ногами и сразу убежал, как только был отпущен на землю. Константин Павлович плюнул ему во след и сделал стройке ручкой.

Сделать-то сделал, а когда пошел восвояси, ой как плоховатисто-хреноватисто на душе стало. Полтора месяца до турецкой каторги в безработном состоянии оббивал пороги учреждений с протянутой рукой — возьмите на работу. А дома, в перерывах постылых хождений, варкой борщей отрабатывал финансовую несостоятельность… Осточертело у плиты стоять, хоть волком вой…

И опять тем же концом по больному месту…

Вернувшись со стройки, захотел поплакаться жене в жилетку. Жилетка была на месте, жена отсутствовала. Хотя давно пора быть дома как штык. И будто молния в голову ударила — измена!

Может, от турка заразился, когда за грудки схватил? Они на востоке поголовно сдвинутые на верности жен. Чуть что: «Зар-р-рэжу!».

В восемь вечера Константин Павлович не выдержал неизвестности — галопом почесал к заводу жены, где начал нарезать орбиты вокруг клумбы.

Оно ведь — чем хуже живем, тем больше пьем. Отдел у жены сократился наполовину, работы с гулькин нос, деньги дают только к выборам президента, а у них теплая компашка сочинилась. Через день выпивончики. Остаются вечером в отделе и закладывают. Именины у кого-нибудь или праздник из серии «День советской балалайки». И какая-то патология у жены открылась — после второй рюмки на брудершафт со всеми пить.

«Я с бетоном пуп развязываю, она брудершафтами закусывает,» — думал Константин Павлович, наматывая на клумбу тысячный круг.

И все уши прожужжала про Леню, что перешел к ним из другого отдела. Стихи он пишет, романсы под гитару поет.

«Не мыло — не смылится,» — вдруг пришло в голову.

«Тьфу», — зло плюнул Константин Павлович в клумбу и побежал дальше, чтобы через мгновение прыгнуть назад. Вкупе с народной мудростью выплюнул в заросли мост, проложенный на месте отсутствующих передних зубов.

«Два месяца турецкой каторги!» — мгновенно оценил потерю и зашарил по дну клумбы руками. Бутылка, окурок, тряпка…

Зубов среди мусора не было.

Как зверь лесной, на четвереньках, метался Константин Павлович по клумбовым дебрям. Жестебанка, пачка из-под сигарет, подкова.

«На счастье», — подумал Константин Павлович и сразу нащупал в траве зубы. Даже с челюстью. Собачьей. «Тьфу!» — брезгливо отбросил чужое добро и тут же нашел выплюнутое свое.

«Ура!» — поднялся с четверенек. И сразу упал на живот. От проходной в сторону клумбы шла компания. Вдруг в ней супруга?

Компания поравнялась с клумбой. Что-то упало Константину Павловичу на затылок и, по причине безволосатости головы, скатилось за шиворот. Константин Павлович подскочил как ужаленный и, выворачивая руки за спину, полез под рубашку. Жалил окурок, посланный компанией в клумбу. Ожоги от него были не из смертельных, да, борясь с пожаром, что разгорался на спине, Константин Павлович выпустил из рук мост.

«Да чтоб ты!..» — заругался на жену. И снова зашарил у ног. Темнота к тому времени сгустилась, хоть глаз коли. Что Константин Павлович и сделал, уколов правое око былинкой. Машинально потер пальцем поврежденный орган чувств и снова недобро пожелал жене: «Да чтоб ты!..».

Было от чего — вытер из глаза в заросли до кучи с зубами контактную линзу.

«Три недели турецкой каторги», — подсчитал урон.

Тем временем из проходной вывалилась еще одна веселая компания. Была ли там жена — определить не было никакой возможности. Мало того, что в плане зрения стал «пусто-один», вдобавок, правый глаз, который оказался «пусто», был ведущим, без него левый даже в линзе не давал четкой картины.

Напрягая остатки зрения, Константин Павлович перебегал от дерева к дереву. В один момент, когда компания шумно остановилась у водочного ларька, показалось — высмотрел жену. Для уточнения результатов наблюдения начал подкрадываться ближе, и… зацепился брючиной за проволоку. Раздался треск…

— Да чтоб ты… шмылилась! — громко заругался в сердцах.

— Ты кому? — вынырнула из-за спины жена.

— Вашей клумбе! — ощерился Константин Павлович. — Видишь — жубы в ней пошеял. Опять к туркам в рабштво идти!

— И так красивый! — не расстроилась супруга. — Мне туфли нужны…

— Еще и линжу потерял! — плаксиво добавил Константин Павлович.

— И пальто мое демисезонное ни в какие ворота… А тут сокращением грозят…

И понял Константин Павлович: дорого ему это «смылится — не смылится» обойдется! Ой дорого!..

БЛИНЫ С ИКРОЙ.

На первое собрание акционеров родного металлургического комбината Иван Попелышко не пошел. «С моим огроменным в десять акций пакетом, что там робить — курей смешить?».

А робить-то было что. Банкет по окончанию собрания руководство закатило такой сверхшикарный, что мужики полгода вспоминали: водка «Смирнов», блины с икрой, коньяк и пельмени с лосятиной.

У Ивана сердце желудочным соком обливалось от досады. Наследующее собрание побежал вприскочку.

Сергей Кобзев на собрании скрывался от медленного яда жены.

В ночь после собрания он уезжал на рыбалку. Жена всю жизнь тихой ненавистью непереваривала крючки, поплавки, блесна и мужа при них. День накануне отъезда на лов превращала в каторгу. Не кричала, посуду об голову мужа не била, но придирками выматывала душу в лоскутья. И надо было терпеть изо всех сил: взорвешься — получишь шлагбаум перед носом любимого мероприятия. Серега подозревал, она даже на погоду влияла. Как рыбалка, так зимой заметелит вьюга, а летом — волна или машина ломается.

«Отсижусь на собрании», — сбежал Серега во дворец культуры.

Иван Попелышко узнал от электрика, что дискотеку уже готовят для банкета, и со спокойной душой пошел в зал заседаний.

Собрание катило по накатанной дорожке часа три. Отчетный доклад генерального директора комбината и руководителя акционерного общества господина Бомбасова, выступление зама по экономике и т.д. и т.п. Кто-то слушал, кто-то дремал, Серега Кобзев решал — на какое озеро лучше ехать.

Взбаламутил болото зам. директора по кадрам, господин Лопасев. Взбаламутил, аж пузыри пошли.

— Не пора ли нам посмотреть правде в глаза? — начал он. — Так ли уж все ладненько на комбинате, как мы тут слышали?..

И пошла писать деревня об устаревшем оборудовании, на котором без модернизации далеко не уедешь, о свертывании программы строительства жилья, о закрытии детских садиков.

«А ведь точно чешет!» — думали одни.

«В наше время из четырех директоров-производственников пятерых можно обливать этими помоями, — думали другие. — Правительственная вшивобратия по рукам и ногам душит своего производителя, чтоб забугорному не мешал. Какие тут садики? Свинье не до поросят, когда ее дерут в хвост и в гриву».

— Товарищ Бомбасов, — складно говорил Лопасев, — в новых условиях хозяйствования не может руководить должным образом.

— Не понял, чем мужик бабу донял? — сказал себе под нос господин Бомбасов.

А так как под носом у него стоял включенный микрофон, интимный вопрос получил огласку на весь зал. Многие акционеры под ним подписались, раскрыв от удивления рты на выступление господина Лопасева.

— А чем он ее донял? — спросил у соседа Иван Попелышко.

— Сексом, — отмахнулся сосед.

Бомбасов был, конечно, еще тот гусь, жизнью крученый, тертый и толченый. В былинные времена умел вырвать из глотки Москвы деньги на жилье, расширение комбината. Сам, конечно, тоже не в бараке прозябал. Что уж там говорить, себя не забывал. Но и сказать, что в два горла хапал, нельзя. И, чего не отнять, умел работать. В свои 58 лет о пенсии не думал. «Старый ногайский конь борозды реформ не испортит!» — похохатывал он.

— Предлагаю, — бросил в разворошенное болото последний камень Лопасев, — директором акционерного общества выбрать Андрея Петровича Шпака.

Зал загудел.

«Пошла вода в хату!» — подумал Серега Кобзев.

— Ты-то что язык проглотил? — толкнул в бок Шпака Бомбасов.

Они сидели в президиуме бок о бок.

Шпак был на 20 лет моложе Бомбасова. Из молодых, да пробивных. Долго верховодил комсомольской организацией комбината. Однажды в кабинете директора присел в кресло генерального, пока тот был в туалете. И мгновенно расперло в богатыря-начальника. Чуть было не начал хватать телефонные трубки, бить кулаком по селектору, вызывать, песочить, накручивать хвоста и растирать в порошок…

«Дождетесь, козлы, — поклялся, — сяду на это место!» После отмены комсомола Шпак с благословения Бомбасова организовал коммерческую фирму. Ворочал большими деньгами и потихонечку в компании таких же молодых и прожорливых скупал акции комбината, приближаясь к заветному креслу.

— Ты что язык проглотил? — толкнул его в бок Бомбасов.

— Сейчас скажу.

Шпак взошел на трибуну и честно сказал, что не может ответить отказом, если общество поручит ему возглавить комбинат.

«Вот тебе и блин с икрой на постном масле,» — подумал Иван Попелышко. Казалось до блинов со «Смирновым» осталось раз плюнуть — выбрать старого директора на новый срок. И вдруг вместо банкета объявился новый кандидат.

Зал разломился на два лагеря. Трибуна раскалилась добела от пламенных речей. Одни Бомбасова смешивали с навозом, другие садили на божничку. Шпак обещал сделать из комбината общественно-показательное европейского уровня производство с райской жизнью для акционеров.

Однако голосов ему не хватало для реформ к райской жизни.

Как и Бомбасову не хватало, которого команда Шпака оттерла от микрофонов. Пока еще гендиректор побежал на балкон.

— Расходитесь! — кричал на головы акционерам. — Дальнейшее переголосование незаконно.

Акционеры начали расходиться. Навстречу в зал вошли автоматчики.

— Прошу вас, друзья, остаться! — вежливо попросил Шпак.

Акционеры остались. То ли из-за вежливости Шпака? То ли по причине суровых автоматчиков из охраны его фирмы.

— Гвоздарев! — кричал с балкона Бомбасов директору дворца. — Гаси свет! Выключай микрофоны!

— Гаси свет, кидай гранату! — прокомментировал Попелышко.

Гвоздарев заметался, как голый в баню. Кто знает, под кем завтра ходить? Свет выключил, микрофоны оставил.

— Гвоздарев! Свет! — скомандовал в темноту Шпак.

— Включите свет, дышать не видно! — веселился Попелышко.

Гвоздарев включил свет и выключил микрофоны.

— Собрание неправомочно! Я ухожу! — крикнул с балкона Бомбасов и ушел.

Гвоздарев включил микрофоны. Он хотел одного — домой.

— Друзья! — обратился к залу Шпак. — Мы не можем оставить комбинат без руководителя, потерпите, машина пошла за господином Яновским, уважаемым акционером.

— Жена дома прибьет! — крикнул с места Кобзев.

— Кому надо, товарищ Гвоздарев выдаст справки с печатями.

«Чтоб ему ни дна ни покрышки!» — думал о Яновском Попелышко. Он с утра ничего не ел, готовил емкости к банкету. Не помнящий старого добра желудок, не получив нового, жрал себя со страшной силой.

Месяц назад Яновский железно обещал своим тяжеловесным пакетом акций поддержать Шпака.

«Андрюша, — сказал на лесной полянке, перезаряжая ружье, — свалим мы этого старпера за милую душу!».

А сам накануне собрания влетел в аварию и переломал руки-ноги.

Когда собрание забурлило через край, Шпак подозвал начальника охраны, выдал пачку долларов и приказал: «Любыми средствами вырви Яновского из больницы! Но довези живым!» Переломанный Яновский лежал за 180 километров от собрания — в другой области.

Входы и выходы дворца культуры были перекрыты. В кабинете его директора выстроилась очередь к телефону.

— Почему вру! — кричал в трубку один акционер. — На собрании я!

— Скажи, что у нее и заночуешь, — подсказывал другой.

Бестелефонным акционерам директор дворца выдавал справки с печатями о местопребывании данной ночью, дабы охолонить пламенных ревнивцев от повторения подвигов Отелло и леди Макбет Мценского уезда.

— Мне бы штучки три с открытым числом, — подмигнул Гвоздареву Попелышко.

— Месяца на два, — тут же поддержали инициативу из очереди.

Серега Кобзев в очереди за справкой не стоял. Ему нужна рыбалка, а не клочок бумаги. Друзья заедут за ним домой в три ночи, а было уже двенадцать. И охрана торчала у каждой дырки на волю. Но кто ищет — обязательно найдет приключения на свою задницу. На втором этаже, в апартаментах президиума, в туалете, нашлась неохраняемая форточка. Кобзев за сценой, среди пыльных декораций, отыскал метров восемь капроновой веревки, завязал один конец за трубу в туалете и, как альпинист, спустился из собрания на землю.

«Свобода нас примет радостно у входа». Принял охранник, ткнув стволом автомата в бок.

— Руки на стену! — прорычал.

— Земляк, — попросил Кобзев, — будь человеком.

И честно рассказал о рыбалке, друзьях, жене.

Охранник оказался человеком.

— Хрен с тобой! — отпустил. — Рви. Но извини, братан, очередь поверх чердака дам.

Поехал Кобзев на озеро. Карась, надо сказать, исключительно зверски хватал в тот раз. Только успевай закидывать да снимать «лаптей» с крючка. Одна беда — у Кобзева или от пуль, что прошли впритык «чердака», или жена-подлюка наворожила, живот расстроился, как из пушки. А ловили с лодки… До берега метров сто… Так что большую часть клева в кустах просидел…

Посланники Шпака вырвали Яновского из лап эскулапов, щедро подмазав их долларами. Загипсованного по рукам и ногам Яновского в пять утра внесли на сцену и положили на стол президиума, перед микрофоном.

— Я за Шпака, — еле слышно сказал уважаемый акционер. — Сдох нуть спокойно не дадите.

— Если больной шутит, значит будет жить, — весело сказал Шпак. И пригласил всех в дискотеку поужинать, а заодно и позавтракать по случаю избрания нового директора…

Иван Попелышко не принял приглашения. В процессе нудного ожидания переломного момента от переломанного акционера забрел в спортзал и присел на маты. Потом прилег…

— Ни одна падла не разбудила! — ругался позже Иван. — Только техничка в девятом часу!

«Смирнова» к тому времени акционеры, конечно же, прикончили подчистую. Как, впрочем, и все остальное.

А блинов с икрой в тот раз вообще не подавали.

НОВЫЙ НЕРУССКИЙ.

Я теперь тоже не баран чихнул. Я теперь новый нерусский, так как мать у меня татарка, отец — украинец, а сам я на пиво, сигареты и сто грамм из семьи — ни грамма. Зарабатываю бизнесом. Специализация — добыча и реализация металла.

Предпринимательствую без отрыва от производства. Да и как разорвать пуповину с заводом, когда металлодобывающая промышленность на территории находится, где я и промышляю по всем углам. Это раньше на заводской свалке горы добра высились до небес. Тащи — не хочу! Да кто же знал, что этот хлам может понадобиться? Жили, про завтра не думали. Зато сейчас на свалке гвоздя ржавого не осталось, а по территории стая шакалов-металлоискателей рыщет, где бы ухватить меди кусок, титана пруток, латуни шматок.

Тот же титан взять. Я еще когда старым нерусским был, читал, что в Японии за 10 титановых лопат компьютер дают. Компьютер мне, как зайцу подфарники, но нет бы эту огородно-ракетную валюту сундучить на всякий случай, я лопаты, таская с завода, родным-знакомым направо-налево раздавал. Девиз: «Тащи с завода каждый гвоздь — ты здесь хозяин, а не гость!» — претворял на всякую ерунду. Один раз чуть из-за пустяка жизни не лишился. Подвернулся кусок поролона. В кулацком хозяйстве все сгодится. Обмотался, как простыней, сверху полушубок надел. Иду — и вдруг сердце начало отказываться работать в обмотанных условиях. До проходной еще метров триста, а я уже готов боты отбросить, прямо скоропостижная клиническая смерть начинается. Поролоном, оказывается, только врагов пытать: душит, как удав. Начал я удавку рвать с груди и остального тела, жить-то охота. Сорвал, выбросил. Но потом, отдышавшись, думаю: э, нет, фиг вам, дорогие товарищи, зря умирал что ли? В цехе, что рядом с проходной, опять обмотался, и как раз хватило времени выскочить за вертушку до начала отбрасывания бот.

А будь я тогда умнее, намотал бы на себя, как на катушку, бухту медной проволоки, она в отличие от поролона даже пользу радикулиту приносит. Мы тут с Витьком Учаевым обмотались…

Витька я когда-то на станке работать уму-разуму учил. Теперь он меня взялся наставлять жить в рыночных условиях. Как-то заскучал: денег, говорит, нэма! Я начал советы давать металлом заняться.

— Нет, Игнатич, — говорит он, — орел падаль не ест. Шакалить по территории не буду! Я пойду шершеляфамным путем.

И пошел кадрить Вальку-кладовщицу со склада металлов. Да так шустро у него на этом пути покатило, через неделю приволок бухту медной проволоки.

— Половина, — говорит, — тебе, Игнатич, пользуйся моей добротой, только помоги обмотаться.

Обматываем мы друг друга, а Витек меня подначивает:

— Игнатич, ты бы Валькину напарницу Лидку на себя взял в плане шершеляфамства. У них на складе и титан, и кобальт, и никель, и латунь.

Удружил Витек, нечего сказать. Лидка мало того, что страшнее атомной войны и косая на все глаза, она первая на заводе скандалистка.

— Спасибо, — говорю, — но Лидку в голодный год за таз пельменей не соглашусь кадрить.

— Жалко, — хихикает Витек, — мы бы такой прииск открыли без отрыва от производства и шершеляфамов.

Обмотали мы друг друга от бедра до подмышек проволокой. Сверху на этот панцирь пальто. Получилось, хоть сейчас в ОМОН: пуля не возьмет, нож не пробьет, кулак сломается. Еще бы через проходную пройти.

Я прошел. Физиономию тяпкой — и вперед. А пунктов по приему металла у завода целых два открыли, хошь направо иди, хошь налево шагай, везде с распростертыми объятиями обслужат. Я шагнул налево, где размотали меня и деньги выдали.

Обмотанный Витек со мной не пошел, вначале зачесалось ему к дружку в инструментальный заскочить. Заскакивает, а у дружка сабантуй — спирт пьют. Витек сто грамм заглотил неразбавленного и быстрее из графина запивать огонь, а в графине тоже неразбавленный… После такого сабантуя Витька на проходной с «факелом» задержали: «Иди сюда, голубь спиртокрылый!» Повели в караулку объяснительную писать и обнаружили, что, кроме «факела», Витек проволокой, как ротор, обмотан. Можно вращать вокруг оси для выработки электричества. Но ось еле на ногах держится. Выгнали Витька с завода.

Не получился у него прииск на складе. Погорел орел-добытчик не за понюх табаку. Оставил меня одного по территории рыскать, где залежи металла скудеют с каждым днем, так как шакалы-старатели вырабатывают его из всех углов.

В связи с этим думаю думку о проложенной Витьком шершеляфамной дорожке. Вальку-кладовщицу после Витька-красавца бесполезно охмурять. А Лидка, конечно, страхолюдина… Зато на титане сидит… Но скандальная!.. Зато медь-латунь под рукой… Но ведь косая во все стороны… Ну и что? Если разобраться с позиции нового нерусского, она первая заводская красавица, так как — хозяйка медной горы. А в бизнесе все прекрасно, если навар есть.

А уж у нас с ней навар будет! Ух, какой крутой наварчик!!

ТУДЫМО-СЮДЫМО.

За окном электрички была весна, а в электричке — Клавдия Никитична Борзенкова. У нее в сумке имелась самогонка, а в голове — мысли. Не очень чтобы очень развеселые, но и не грустные по причине того, что Клавдия Никитична третий месяц гвардии рядовой армии безработных. Безотказной пчелкой двадцать пять лет трудилась рядовым технологом на благо ракетной техники, а тут сокращение. На первый-второй рассчитайсь! И каждый второй из списков долой! Дуб, мочало начинаем жизнь сначала! Легко сказать «сначала». Это в песне: «В сорок пять — баба ягодка опять!» В жизни предпенсионные ягодки на ярмарке рабочих мест не идут нарасхват. Без блата не суйся ненищее место найти. Заревела Клавдия Никитична… Да нет худа без добра — свекровь обезножела. «Ты, Клавдя, ревмя не реви! — сказала она с кровати, — а принимай самогонную эстафету! Я уже, видать, свое отогнала!».

В последние годы зарабатывала свекровь живую копейку самогонным способом. Надо сказать, интеллигентно зарабатывала. Ханурики красноглазые, трясунчики похмельные не точились под ее дверями. Свекровь вела подсудное дело по мудрому принципу, где гоню — не продаю! Наварит литров десять, разольет в полиэтиленовые бутылки — не бьются, не брякают и легкие — поставит в сумку на колесиках и покатила в деревню. Что продаст, что обменяет. Больше обменивала, с деньгами в деревне хоть караул кричи. Не доходили до деревни желанные бумажки.

Утерла Клавдия Никитична слезы безработного, засунула в дальний угол угрызения совести: раз пошла такая пьянка, чем мы хуже других предпринимателей, — и раскочегарила самогонный агрегат.

Потому-то за окном электрички весна мелькает, а в голове у Клавдии Никитичны деловые мысли: неплохо бы сегодня свининкой разжиться и сметаной. В прошлый раз бабка Семениха заказала восемь литров самогонки на поминки. А сметана у Семенихи — на хлеб мажь и пальцы береги, чтобы не откусить вместе с этой вкуснятиной.

Семениха была не в духе. За ночь пять цыплят околело. Столько денег вбухала, а попались дохлотики. Витаминами потчует, лампой противозаразной освещает, электричество днем жжет, и все одно — падеж.

Вон еще один заскучал, видать, не жилец…

— Каждый и всякий, — вздыхает Семениха, — старается, тудымо-сюдымо, тебя облапошить. И у тебя, девонька, самогонка слабая. Экономишь на градусе.

Клавдия Никитична чуть не задохнулась от нанесенной обиды. Уж меньше 45 градусов никогда не гонит.

— Что значит слабая?! — возвысила голос в защиту изделия.

— Ты, девонька, не кипятись! — окончательно отвернулась от болезных цыплят Семениха. — Не кипятись! Петруха Мурашко на прошлой неделе у меня пахал огород, так я ему, паразиту, тудымо-сюдымо, литр скормила, он со двора на своих ногах ушел. Рази это самогонка?

— Вашего Петруху, поди, колом по голове не свалишь? При чем здесь градус?

— Э, нет, девонька, не гоношись! — остановила хозяйка гостью, вскочившую с лавки уходить. — Послушай, какую самогонку другие варят.

И рассказала Семениха историю из жизни родной Сосновки.

— До меня Петруха у деда Емельяна пахал. Колхоз-то наш, как социализм упразднили, развалился. Петруха на развале трактор ухватил. На нем и перебивается от случая к случаю. Через это произошел у него случай от самогонки деда Емельяна. Петруха, тудымо-сюдымо, в сенцы-то после угощения вышел, а там вся ориентировка пропала. Направо надо идти, он налево свернул и прямиком в кладовку угодил. А там на полу перина порванная валялась. Петруха в нее со всего маху споткнулся. И уснул довольнешенький. Ночью, тудымо-сюдымо, как водится, закипело по нужде. Петруха опять ориентировку не нашел. К деду в избу заваливается. И хоть в голову нужда бьет, все равно чувствует — что-то не то в нужнике. «Очко-то куда дели?» — сам себя спрашивает. Дед Емельян спросонья думал про карты речь. «Я, — говорит, — тильки в дурачка гуляю». «А, занято, — сказал Петруха. — Извиняйте!» — и в сени выпятился. Где и засоображал, что не дома находится. Нуждишка прояснила мозги.

— Но сказано — хорошая самогонка! — продолжила Семениха рассказ, поправив платок. — Петруха ничего лучше не удумал, как по нужде восвояси бежать. На другой конец деревни. Прямо, прости меня, Господи, состязание открыл, кто быстрее будет: ноги резвые или пузырь кипящий. Петруха, конечно, стремится, чтобы ноги выиграли. А навстречу догоняшкам-перегоняшкам Колька Солодовников бредет. Он раньше скотником был, а как колхоз вместе со скотом аннулировали, свояк Кольку устроил сторожем в школу. Тоже, тудымо-сюдымо, работничек. Среди ночи вспомнил про дежурство. Потом говорил: лучше бы не вспоминал, чуть Богу душу не отдал. Потому что бредет, позевывая, на пост, а навстречу по воздуху привидение белое. Петруха в пуху-то извазжакался, полперины на себя намотал и таким чудом посередь ночи летит. Колька, глядючи на видение-явление, решил, что это Александр Николаевич, агроном, с кладбища пожаловал в родную деревню. Он аккурат за неделю до того скоропалительно от инфаркта скончался. Колька перед смертью у него бутылку занял, отдать не успел. «По мою душу скупердяй пришел!» — подумал Колька и от разыгравшейся фантазии дал стрекача. Присоединился, тудымо-сюдымо, к состязанию с пузырем. Но у деда Емельяна самогонка была крепчее, чем у Солодовникова. Петруха Кольку настигает. А тот видит — дело худо, поворачивается, рвет пиджачок на груди и кричит: «Ты че, зараза, хочешь?» «По маленькому, — Петруха объясняет на ходу, — очень хочу!» И успел-таки в результате состязания раньше пузыря на финиш прибежать. Дверь в нужнике сорвал с петель, а успел.

— Вот это самогон! — закончила Семениха. — А твоего мы с Королихой на Пасху по стакану высуслили и сидим, как две дуры старые, песен петь не хочется, хоть чай от скуки заваривай. Пришлось еще принять.

Клавдия Никитична опять обиженно засобиралась за порог.

— Ты че эт, девонька, тудымо-сюдымо, губешку надула? — шлепнула себя по колену Семениха. — Мне че — сметану в помойное ведро выбрасывать? Я ее сроду не ем. Доставай, девонька, самогон, через неделю мне деда поминать? А потом Троица…

Клавдия Никитична достала бутылки, Семениха им навстречу с полки — стаканчики.

— Дихлофос для дури в бутылки не прыскаешь? — строго спросила.

— Я не буду, мне ехать! — замахала руками на угощение Клавдия Никитична.

— Значит, прыскаешь гадость! — Семениха решительно поставила на стол уже было пригубленный стаканчик…

Вскоре бабоньки, обнявшись, пели: «А в степи глухой замерзал ямщик!» Душевно пели. Со слезой. Жалко им было бесталанного ямщика, жену его, по ходу песни превращавшуюся во вдову, жалко было цыплят-доходяг и себя, тудымо-сюдымо, тоже маненько жаль.