Холестерин колец.

Генри Берд. Дуглас Кенни. Холестерин колец. Пародия на "Властелина Колец" Дж.Р.Р. Толкина сочиненная Генри Р. Бердом и Дугласом К. Кенни членами-основателями клуба «Гарвардский Пасквилянт». И переведенная с их английского языка Сергеем Б. Ильиным.

«Бродя среди наречий и племен в сияньи золотом прекрасных сфер, в тиши зеленых рощ, глухих пещер, где бардами прославлен Апполон, я слышал о стране былых времен, где непреклонно властвовал Гомер. Но лишь теперь во мне звучит размер, каким «Холестерин» был вдохновлен!…» Джон Китс «Манчестерский соловей» «Эта книга… трепет… манихейское чувство вины… экзистенциальная плеонастическая… чрезмерная…». Орландо ди Бискуит «Напропалую» «Несколько более вольное прочтение закона, согласно которому собак надлежит держать на привязи, разумеется, не позволило бы этой книге попасть на прилавки. Не знаю, как вышли из положения вы, но мой экземпляр настоятельно требовал долгих вечерних прогулок с непременным облаиваньем луны и перепортил все диваны, какие только есть в моем доме.». Вильмот Клаузула. «Литературные новости Скалистых гор» «Одна из двух-трех книг…». Фрэнк Прусский «Дублинская Газетт» «Это истинная история нашего времени… ибо и мы колеблемся на грани войны, которой грозит нам наше с вами Кольцо, терзаемые угрозами со стороны драконов и иных злобных людей, и подобно Фрито и Гельфанду, сражающиеся с жестоким Врагом, который не остановится ни перед чем для достижения своих целей.». Энн Элегги «Старый флаг» «Чрезвычайно интересно почти с любой точки зрения.». Профессор Хаули Халтур

— Ну что, нравится…? — промолвила сладострастная эльфийская дева, как бы ненароком раздвигая полы халата, чтобы виднее стали ее округлые, теряющиеся в тени прелести. Горло у Фрито пересохло, несмотря на то, что голова его кружилась от страсти и пива.

Прозрачные одежды, скользя, спали с девы и она, не стыдясь своей наготы, приблизилась к зачарованному хобботу. Рукой, исполненной совершенной красоты, она провела по его волосатым ступням, и уже не владеющий собой Фрито увидел, как они корчатся от неистового, неодолимого желания.

— Ну-ка, давай мы устроим тебя поудобнее, — хрипло прошептала она, копошась в застежках его куртки и со смешком расстегивая перевязь меча.

— Ласкай меня, о, ласкай же меня, — мурлыкала дева.

Рука Фрито, как бы по собственной воле, вытянулась и коснулась нежного всхолмия ее эльфийских персей, между тем как другая, медленно обвивая ее тонкую, безупречную талию, все сильнее притискивала деву к его бочкообразной груди.

— Как я люблю волосатые ножки, — простонала она, заставляя Фрито опуститься на серебристый ковер. Ее крохотные розовые ступни скользили вверх и вниз по роскошному меху его лодыжек, а нос Фрито уже утопал в теплом эльфийском пупке.

— Но я такой маленький и волосатый, а… а ты так прекрасна, — тоненько пожаловался Фрито, неуклюже выпутываясь из своих перекрещенных подвязок.

Эльфийская дева ничего не сказала, лишь издала горловой воркующий звук и крепче прижала его к своему роскошному, как у фавна, телу.

— Ты кое-что должен сделать для меня сначала, — прошептала она в его мохнатое ухо.

— Все что хочешь, — всхлипнул томимый жгучим желанием Фрито. — Все!

Дева сомкнула очи и, вновь растворив их, уставилась в потолок.

— Кольцо, — сказала она. — Отдай мне Кольцо.

Тело Фрито напряглось.

— О нет, — вскричал он, — только не это! Все что хочешь, но … но не Кольцо!

— Отдай мне его, — сказала она нежно и настоятельно. — Отдай Кольцо!

От слез и замешательства у Фрито потемнело в глазах.

— Я не могу, — сказал он, — я не должен!

Но он уже знал, что решимость его ослабла. Рука эльфийской девы медленно, вершок за вершком, подползала к цепочке в его жилетном кармане, ближе и ближе подвигалась она к Кольцу, которое Фрито хранил столь долго и столь добросовестно…

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Хотя мы и не можем с полным чистосердечием сказать, уподобляясь профессору Т., что «история разрасталась по мере ее изложения», мы готовы признать, что эта наша история (или вернее отчаянная необходимость подзаработать на ней, продавая ее хоть с уличного лотка по ломаному грошу за экземпляр) разрасталась в прямой пропорции к зловещему уменьшению наших счетов в банке «Гарвард-Траст», что в Кембридже, штат Массачусетс. Подобное снижение тургора, которым страдал и без того уже чахлый пакет принадлежащих нам ценных бумаг, само по себе не вызывало тревоги (или смятения, как мог бы выразительно выразиться профессор Т.), однако порождаемые им опасности и возможность получить оплеуху от первого встреченного кредитора таковую вызывали и весьма. Вконец изнуренные этими мыслями, мы уединились в читальне нашего клуба, чтобы подумать на досуге о превратностях нашего существования.

Следующая осень застала нас еще в кожаных креслах, страдающими от просидней и явственно исхудавшими, но так и не придумавшими какой бы это лакомый кус швырнуть в пасть волкодаву, надежно расположившемуся у парадных дверей клуба. Именно тогда наши дрожащие руки нашли недолгий покой на потрепанном экземпляре девятнадцатого издания «Властелина Колец» доброго старого проф. Толкина. И хотя наши бесхитростные взоры застилало роение неотвязных долларовых значков, мы все же смогли углядеть, что эта книга и до сих пор распродается, как сами знаете что. Тогда-то, до коренных зубов вооружившись тезаурусами и копиями тех статей международного законодательства, что трактуют о публикации разного рода заведомо клеветнических измышлений, мы и заперлись в «Пасквилянте», в зале для игры в сквош, куда предварительно завезли любимые нами деликатесы (кукурузные хлопья «Фритос» и газировку «Доктор Перчик») в количествах, достаточных, чтобы прикончить лошадь. (Кстати сказать, для создания этой литературной прорухи, таки пришлось угробить небольшую лошадку, но это уже совсем другая история.).

Весна застала нас с подгнившими зубами и несколькими фунтами писчей бумаги, испачканной чернилами и исписанной как бы куриной лапой. Бегло перечитав наше творение, мы обнаружили, что оно представляет собой до изумления блистательную сатиру на лингвистические и мифологические построения Толкина, полную карикатур на характерное для него употребление древнескандинавских сказаний и фрикативных фонем. При всем при том, даже поверхностная оценка коммерческой ценности нашего манускрипта убедила нас, что заработать на нем хоть какие-то деньги можно, лишь используя его для растопки библиотечного камина. На следующий день, терзаемые без малого смертельным похмельем и утратой всех до единого волос, когда— и где-либо покрывавших наши тела (впрочем, это тоже совсем другая история), мы уселись за пару пишущих машинок «Смит-Корона» оборудованных дизельными двигателями с наддувом, что позволяет им развивать мощность в 345 лошадиных сил, и отгрохали опус, который вам предстоит проглотить одним махом и еще до завтрака (а в наших краях, ковбой, завтракают черт знает в какую рань.) Результат, как вы сейчас сами увидите, представляет собою книгу, читаемую с такой же легкостью, как «линейное письмо А», и обладающую примерно такими же литературными достоинствами, как приложенный к стихам Теннисона факсимильно воспроизведенный автограф Св. Симеона Столпника.

«Что же до внутреннего значения или 'идейного содержания'», о котором говорит в своем предисловии профессор Т., то тут его нет и в помине, не считая, впрочем, того, которое вы, читая книгу, способны привнести в нее сами. (Подсказка: О ком П.Т.Барнум сказал, что такие-де «рождаются раз в минуту»?) Мы надеемся, что с помощью этой книги читатель сможет приобрести углубленные представления не только по части природы литературного разбоя, но также и относительно присущих лично ему особенностей. (Еще подсказка: Какие слова выпущены из нижеследующей известной пословицы: «У — не залежится —«? Три минуты на размышление. На старт, внимание, поехали!).

«Холестерин Колец» представляет собой пародию. Это важно помнить. Перед вами попытка высмеять другую книгу, а вовсе не выдать себя за нее. Стало быть, мы просто обязаны подчеркнуть: тут все понарошку! Поэтому, если вы почти уже собрались купить эту книгу, считая, что она про Властелина Колец, самое лучшее для вас — засунуть ее обратно в ту груду макулатуры, из которой вы ее извлекли. Правда, если вы уже дочитали до этого места, то это, скорее всего, означает, что вы, — ну, что вы уже купили… о, Господи… вот горе-то… (Ну-ка, Мартышка, сколько там набежало на кассовом счетчике? Брынь!) И наконец, мы надеемся, что те из вас, кто уже прочитал замечательную трилогию проф. Толкина, не станет держать на нас зла за эту небольшую пародию. Шутки в сторону, то, что нам выпала возможность повеселиться за счет этой гениальной книги, автор которой в равной степени наделен и богатством воображения и литературным талантом, мы для себя считаем за честь. В конце концов, величайшая из услуг, какую способна оказать книга, состоит в том, чтобы доставить удовольствие, в данном случае: удовольствие, рождаемое смехом. Только не надо волноваться, если, читая то, что вы вот-вот начнете читать, вы так ни разу и не рассмеетесь: навострите ваши розовые уши и, может быть, вам удастся расслышать в воздухе серебристые переливы радостного веселья, — далеко, далеко от вас…

Это мы, дурачок. Брынь!

ПРОЛОГ — ОТНОСИТЕЛЬНО ХОББОТОВ.

Относительно книги, которую читатель держит в руках, сказать можно только одно: главным побуждением ее авторов было желание разжиться деньгами, так что перелистывая ее страницы, читатель узнает немало и об их характерах, и об их литературной порядочности. Что же до самих хобботов, то о них он не получит практически никаких сведений, поскольку всякий, у кого в голове сохранилась хотя бы малая часть шариков, охотно согласится, что подобные твари могут существовать разве в детском воображении, да и то еще следует оговориться, что речь идет о детях, которые проводят младенческие годы в плетеных корзинках, а подрастая, становятся уличными фиглярами или страховыми агентами, — если не просто людьми, зарабатывающими на жизнь кражей домашних собак. Тем не менее, если судить по тому, как хорошо расходятся интересные книги проф. Толкина, эти люди составляют довольно обширную часть населения, легко узнаваемую по своеобразным подпалинам на карманах, возникающим лишь при самопроизвольном возгорании смятых в увесистый ком купюр. На потребу таким читателям мы и собрали здесь воедино кое-какие относящиеся до хобботов клеветнические сведения откровенно расистского толка, каковые нам удалось выжать из книг проф. Толкина, для чего их пришлось разложить аккуратными стопками по полу и затем долго топтать ногами, скача и подпрыгивая. В угоду этим же читателям мы включили сюда краткий пересказ скоро выходящего в свет (так скоро, как только удастся распродать вот эту собачью чушь) описания ранних приключений Килько Сукинса, названного им «Путешествие с Гормоном в поисках Нижесредней Земли», но переименованного мудрым издателем в «Долину Троллей».

Хобботы — народ противный, но приставучий, численность его довольно резко сократилась с тех пор, как на рынке волшебных сказок обозначился спад. Туповатые и строптивые, да при том еще и занудливые, они предпочитают всему на свете простое житье в пасторальном убожестве. Техники более сложной, чем удавка, дубинка или люгер хобботы не любят, а «Переростков», или «Верзил», как мы у них называемся, они сторонились издавна. Ныне они с нами, как правило, не связываются, — исключая те редкие случаи, когда им удается сбиться в банду до сотни голов, чтобы сожрать всухомятку какого-нибудь одинокого фермера или охотника. Хобботы — народ маленький, ростом чуть меньше гномов, которые считают их тщедушными, лукавыми и непредсказуемыми, а между собой часто называют «болотной чумой». В высоту они редко достигают более чем трех футов, но тем не менее вполне способны одолеть любое существо, ростом вдвое меньшее их, — конечно, если им удается застать его врасплох. Что же до хобботов, населяющих Шныр, о которых у нас и пойдет главным образом речь, то они отличаются необычайной неряшливостью, ходят в залосненных серых с узкими лацканами костюмах, а к ним надевают тирольские шляпы и галстуки из шнурков. Обуви они не носят, передвигаются же на двух покрытых волосом затупленных приспособлениях, которые можно назвать ступнями лишь на том основании, что ими-то и кончаются у хобботов ноги. Угреватым лицам хобботов свойственно злорадное выражение, обличающее глубоко укоренившуюся в обладателе такого лица привычку звонить незнакомым людям по телефону и, выкрикнув какую-нибудь непристойность, немедленно вешать трубку; когда же хобботам случается разулыбаться, то в их манере помахивать языком, свесив оный на целый фут, обнаруживается нечто такое, отчего даже дракон с острова Комодо начинает в изумлении нервно сглатывать. Пальцы у них длинные, ловкие — такого рода пальцы, что сразу приходят на ум руки, привыкшие смыкаться вкруг шеи каких-нибудь мелких пушистых зверушек, или шарить по чужим карманам, — хобботы здорово мастерят всякие сложные и полезные штуки вроде игральных костей со свинцом внутри или мин-сюрпризов. Любят они поесть-попить, поиграть в «ножички» с каким-нибудь безмозглым четвероногим и рассказать похабный гномовский анекдот. Любят также устраивать тоскливые вечеринки и дарить дешевые подарки, — что же до прочих существ, то они относятся к хобботам точь в точь с таким же почтением и приязнью, как к дохлой выдре.

Совершенно понятно, что хобботы нам родня, место которой — на эволюционной линии, ведущей от крыс к росомахам, а от тех прямиком к итальянцам, но какова истинная степень нашего с ними родства теперь уже и не скажешь. В добрых стародавних днях корни хобботов, в тех днях, когда мир населяли красочные существа, каких ныне можно увидеть разве что выпив кварту выдержанного денатурата. Только эльфы и сохранили предания о тех временах, но ведь летописи эльфов заполнены по большей части разными байками про них самих, да еще скабрезными изображениями голых троллей и отталкивающими описаниями оргий так называемых «орков». Впрочем, хобботы определенно жили в Нижесредней Земле еще задолго до дней Фрито и Килько, в которые, подобно пожилой колбасе, внезапно заявляющей о своем присутствии, они заставили призадуматься совет Малых и Нелепых.

Случилось все это в Третью Эпоху Нижесреднеземья, в Эпоху Листового Железа, земли той поры давно уже погрузились в море, а их обитатели — в круглые цинковые коробки, в коих хранятся диснеевские мультфильмы. О землях предков хобботы времен Фрито утратили уже всякие воспоминания, отчасти потому, что уровень грамотности и умственного развития их мало чем отличается от свойственного молодому морскому ежу, отчасти же из-за присущей хобботам любви к генеалогическим штудиям, заставляющей их с неприязнью относится к мысли о том, что корни их старательно подделанных семейных древес примерно так же прочны, как у Бирнамского Леса. Тем не менее косноязычный их говор и любовь к блюдам, приготовленным на бриолиновом сале, определенно свидетельствуют, что в какой-то из периодов своего прошлого им случалось забредать на запад. В легендах их и старинных песнях, посвященных все больше сластолюбивым эльфам и мучимым течкой драконам, мимоходом упоминаются местности, лежащие вкруг Реки Анаглин, между Фанерным Бором и Картонными Горами. Кое-какие летописи, хранимые в огромных библиотеках Роздора, не говоря уже о старых номерах «Полицейской Газеты» и тому подобном добавляют этому суждению достоверности. Какая причина побудила хобботов предпринять опасный переход через горы в Идиодор, достоверно неизвестно, хотя в тех же песнях упоминается Тень, накрывшая землю, так что в ней перестала расти картошка.

Еще до того, как перейти Картонные Горы, хобботы разделились на три рода-племени: Мухоноги, Нахрапы и Боровики. Самые многочисленные из них, Мухоноги, были смуглы, косоглазы и поменьше прочих хобботов ростом; руки и ноги имели ухватистые, что твоя фомка. Жить Мухоноги предпочитали в холмах и взгорьях, потому что там легче, подкравшись сзади, оголоушить кролика или небольшого козла, а на жизнь зарабатывали, нанимаясь в телохранители к местным гномам. Нахрапы были покряжистей и поупитанней Мухоногов, а жили они на зловонных землях, лежащих промеж рукавов и прочих конечностей Реки Анаглин, выращивая фурункулы и зобы, которыми и торговали по всей реке. Волосы они имели длинные, блестящие, черные и очень любили ножи. Эти хобботы чаще прочих общались с людьми, время от времени вырезая семью-другую. Малочисленнее прочих были Боровики — относительно высокорослые и тощие, они обитали в лесах, бойко торгуя кожтоварами, сандалиями и всякими кустарными поделками. Порой они нанимались к эльфам для выполнения в их жилищах разного рода отделочных работ, но основным времяпрепровождением Боровиков было — горланить леденящие душу народные песни да прикалываться к белкам.

После перехода через горы хобботы, не теряя времени, принялись обосновываться на новых местах. Они брали себе имена покороче и втирались во все деревенские клубы, отбрасывая остатки своего древнего языка и обычаев, будто бутылки с зажигательной смесью. Происходившее в те же времена необычное переселение людей и эльфов из Идиодора в восточные земли позволяет довольно точно определить дату появления хобботов. В тот самый год, в 1623-й год Третьей Эпохи, два брата-боровика, Хамло и Драно, перешли через Реку Брендивин во главе большой толпы хобботов, переодетых странствующими кладбищенскими ворами, и вышибли из Грабьгоста тамошнего великого князя. Князь поворчал-поворчал, но поневоле смирился, а хобботы в ответ, перекрыв мосты и дороги заставами, принялись перехватывать княжьих гонцов и осыпать его письмами, полными угроз и внушений. Короче говоря, обосновались надолго.

Вот с этого момента и началась история Шныра, причем хобботы, отлично знавшие, что такое срок давности, учредили новый календарь, открыв его прямо переходом через Брендивин. Новоприобретенные земли пришлись им по душе, и они тут же вновь исчезли из истории людей и эльфов, что вызвало повсеместно такой же взрыв горя, какой порождается безвременной кончиной бешеной собаки. На всех картах Американской Ассоциации Автомобилистов Шныр помечен большим красным кружком, а немногие люди, которые в него забредали, либо навсегда пропадали без вести, либо утрачивали царя в голове на всю оставшуюся жизнь. Впрочем, если не считать этих редких визитеров, хобботы до дней Фрито и Килько были полностью предоставлены самим себе. Пока в Грабьгосте еще сохранялась какая-никакая власть Князя, хобботы номинально оставались его подданными и даже послали на последнюю в Грабьгосте битву (с Повелителем Трущоб из Буры) несколько снайперов, хотя и до сей поры неизвестно, кому в подмогу. Когда же Северному Княжеству пришел конец, хобботы вернулись к присущей им размеренной, простой жизни: к обжорству и пьянству, к песням и пляскам и к махинациям с поддельными чеками.

Как ни странно, легкая жизнь в Шныре сохранила хобботов в сути их неизменными, — они по-прежнему неистребимы, как тараканы, а иметь с ними дело не легче, чем с загнанной в угол крысой. И хотя они, как правило, сохраняют, набрасываясь на противника, полнейшее хладнокровие, а убивают только за деньги, заехать кому-нибудь ногой в промежность или наброситься всемером на одного они все еще мастера. Стрелки они первоклассные, им какую пушку не дай, они со всякой управятся, так что любая зверушка помельче и понерасторопней, имеющая глупость повернуться спиной к ораве хобботов, рискует тем, что от нее и мокрого места не останется.

Поначалу хобботы жили в норах, что и не удивительно для существ, чьи самые близкие родичи это крысы. Но уже при Килько жилища их стали строиться по большей части на поверхности, как у людей и эльфов, сохраняя однако многие особенности традиционных хобботочьих обиталищ и оставаясь неотличимыми от приютов тех разновидностей живых существ, которые норовят где-нибудь в августе забиться поглубже в стены старых домов. Жилища их имеют обыкновенно форму насыпной кучи и строятся из перегноя, ила, перемешанного с соломой дерна и прочих отбросов природы; они, как правило, дочиста выбелены регулярно посещающими их голубями. Вследствие этого, большинство хобботочьих поселений выглядят так, словно какую-то здоровенную и неаккуратную тварь — скажем, дракона — совсем недавно прихватила в этом месте медвежья болезнь.

Во всем Шныре насчитывалось самое малое около дюжины этих удивительных поселений, связуемых в одно целое системой дорог, почтовых контор и администрацией, которую сочла бы чрезмерно суровой разве что колония устриц. Шныр делится на четвертаки, алтынники и полушки, и управляется мэром, которого избирают ежегодно — в День Саженцев, устраивая дикую кутерьму у избирательных урн — а зачем, неизвестно, поскольку результаты голосования всегда подтасовываются. Выполнять его обязанности помогает мэру внушительное число полицейских, делать которым решительно нечего, — разве что выбивать лживые признания из тех, кто попадается им в лапы, а это по большей части белки. Помимо этого символического управления, никакого иного в Шныре не водится. Практически все свое время хобботы тратят на то, чтобы вырастить еду и слопать ее, а также произвести вино и его выдуть. Остальное время их рвет.

История находки Кольца.

В книге, предшествующей той брехне, которую читатель в настоящую минуту держит в руках, — в «Долине Троллей», — рассказано, как в один прекрасный день Килько Сукинс вместе с шайкой ополоумевших гномов и сомнительной репутации розенкрейцером по имени Гельфанд отправился отнимать у дракона накопленные тем облигации краткосрочных муниципальных займов и прочие ценные бумаги. Предприятие завершилось успехом, дракона, — еще довоенного василиска, воняющего, точно автобус, — удалось, покамест он стриг купоны, взять со спины; но, хотя было совершено немало никчемных и способных вызвать одно только раздражение дел, все это приключение интересовало бы нас гораздо меньше, чем интересует сейчас (если вообще такое возможно), когда бы не мелкая кража, попутно совершенная Килько единственно из потребности занять чем-нибудь руки. В Мучнистых горах на путников напала банда бродячих урков, и Килько, поспешая на помощь строившимся в боевые порядки гномам, как-то сумел заблудиться и в конце концов оказался в пещере, значительно удаленной от места сражения. Увидев перед собою туннель, отчетливо уходящий вниз, Килько, у которого на беду заложило уши, резво побежал по нему — на помощь, как он полагал, своим дружкам. Так он все бежал и бежал и не видел перед собой ничего, кроме все того же туннеля, и начал уж подумывать, что, верно, где-то он не туда повернул, как вдруг коридор, достигнув огромной каверны, кончился.

Когда глаза Килько попривыкли к слабому свету, он обнаружил, что подземный грот почти целиком заполняет широкое, имеющее форму почки озеро, по которому, с шумом загребая, шастает на стареньком надувном матрасе мерзейшего обличия фигляр по прозванью Гормон. Кормился он сырой рыбой, порой приправляя ее гарниром, от случая к случаю поступавшим из внешнего мира в виде заблудившегося путника вроде Килько, так что неожиданному появлению последнего в своей подземной сауне Гормон обрадовался так, словно к нему пожаловал не Килько, а грузовик с куриными окорочками. Впрочем, подобно всякому, в чьих жилах струится кровь прародителей-хобботов, Гормон полагал, что существо, превышающее ростом пять дюймов, а весом десять фунтов, так просто не укокошишь, тут требуется тонкий подход, и вследствие этого он, желая выгадать время, предложил Килько поиграть в загадки. Килько, которого одолела внезапная амнезия во всем, что касается гномов, которых как раз в это время рубили в лапшу неподалеку от входа в пещеру, принял его предложение.

Они загадали друг другу немало загадок насчет того, кто снимался в роли Микки Мауса или что такое криптон. В конце концов, Килько повезло. Мучительно придумывая очередную загадку, он нащупал в кармане свой короткоствольный пистолет 38-го калибра и машинально воскликнул: «Что это у меня в кармане?», а Гормон, приняв вопрос за загадку, не смог ее отгадать. Охваченный любопытством, он поплыл к Килько, повизгивая: «Дай поглядеть, дай поглядеть». Килько охотно подчинился, вытянул пистолет из кармана и разрядил его в сторону Гормона. Темнота не позволяла ему толком прицелиться, так что он всего лишь продырявил матрас, а не умевший плавать Гормон, барахтаясь в воде, протянул к Килько руки, умоляя вытащить его. Вытаскивая Гормона, Килько приметил у него на пальце интересное с виду колечко и заодно уж стащил и его. Килько, может, и прикончил бы Гормона прямо на месте, но жалость остановила его руку. «Какая жалость, — думал он, уходя назад по туннелю и слушая гневные вопли Гормона, — что я расстрелял все патроны».

Любопытно, что Килько никогда никому не описывал этих событий, уверяя, будто вытащил кольцо у свиньи из носа или подобрал в карете скорой помощи, — он-де забыл уже, как было дело. В конце концов, подозрительный от природы Гельфанд с помощью одного из своих таинственных снадобий все-таки вытянул из Килько правду, однако его уже тогда сильно насторожило одно обстоятельство, — как это Килько, бывший по натуре своей завзятым и безудержным вруном, не сумел с самого начала состряпать более впечатляющей лжи. Именно тогда, за пятьдесят лет до начала нашей истории, у Гельфанда возникли первые домыслы о том, что представляет собой Кольцо и насколько оно важно. Впрочем, домыслы эти, как и всегда, не содержали даже крупицы истины.

I. МОИ ГОСТИ — КОГО ЗАХОЧУ, ТОГО И ЗАМОЧУ.

Когда господин Килько Сукинс из Засучек брюзгливо объявил о своем намерении выставить всем хобботам, проживающим в этой части Шныра, дармовое угощение, Хобботаун отреагировал без промедления: все его грязные трущобы до единой огласились воплями «Шикарно!» и «Горячих кутят нажремся, братва!». Кое-кого из жителей городка, получивших небольшие свитки с выгравированным на них приглашением, обуяло такое нетерпение, что они, впав от жадности во временное помешательство, сожрали сами эти свитки. Впрочем, начальная истерия вскоре улеглась, а хобботы вернулись к своим повседневным рутинным занятиям, вернее сказать, впали в привычное для них коматозное состояние.

Тем не менее, по городку загуляли будоражащие слухи о прибывающих к Килько грузах, которые он якобы прятал в свои амбары: о цельных тушах всякого рогатого скота, о здоровенных бочонках с пенником, о фейерверках, о тоннах картофельной ботвы и о колоссальных бочках, набитых свиными головами. В город целыми телегами повезли кипы свежесрезанного чертополоха — популярного и очень мощного рвотного средства. Новости о предстоящем празднике добрались аж до Брендивина, и проживавшие вне Хобботауна шныряне начали сползаться в городок, словно мигрирующие пиявки, и каждый надеялся натрескаться так, чтобы в сравнении с ним и минога показалась застенчивой скромницей.

Никто в Шныре не обладал такой бездонной глоткой, как вечно поровший какую-нибудь чушь (ибо он впадал уже в старческое слабоумие) дряхлый сплетник Хам Грымжи. Полжизни Хам честно трудился, исправляя в городке должность околоточного, но уже много лет как вышел в отставку и скромно жил на доходы от налаженного им еще в прежнее время бизнеса, двумя составными частями которого были вымогательство и шантаж.

К тому вечеру, о котором у нас пойдет речь, Хам Губа-не-Дура, как его прозывали, почитай, переселился в «Заплывший Глаз», нечистую забегаловку, каковую мэр Гонимонетус не раз уже закрывал за сомнительное поведение подвизавшихся там грудастых «хобботушек», способных, как сказывали, даже тролля, если, конечно, он уже лыка не вяжет, обчистить за такое время, за которое и «Румпельштильцхен» еще не всякий успеет выговорить. В тот вечер в кабачке заседало привычное сборище опухших от пьянства олухов, включая сюда и сына Губы-не-Дуры, Срама Грымжи, как раз отмечавшего отсрочку исполнения приговора, заработанного им посредством противоественного отправления кое-каких его потребностей с неблагосклонной помощью малолетней драконихи противоположного пола.

— По-моему, как-то сумнительно все это попахивает, — говорил Губа-не-Дура, вдыхая зловонные испарения своей трубочки-носогрейки. — Я насчет того, что господин Сукинс вдруг закатывает эдакий пир, когда он за многие годы и куска заплесневелого сыра соседям не поднес.

Слушатели молча закивали, ибо так оно и было. Даже и до «странного исчезновения» Килько его нору в Засучках охраняли свирепые росомахи, да и не помнил никто, чтобы он когда-либо потратился хоть на грош во время ежегодной Благотворительной Распродажи Мифрила в пользу бездомных баньши. То обстоятельство, что и никто другой на них ни гроша не давал, не могло, разумеется, послужить оправданием прославленной скупости Килько. Денежки он держал при себе, расходуя их лишь на прокорм племянника да на игру в скабрезный скрабл, к которой питал маниакальное пристрастие.

— А этот его паренек, Фрито, — прибавил мутноглазый Нат Мухоног, — у него-то и вообще не все дома, ей-ей.

Это заявление подтвердил, среди прочих, старый Затык из Утопья. Ибо кто же не видел, как молодой Фрито бесцельно слоняется по кривым улочкам Хобботауна, сжимая в руке пучок цветов и что-то там лепеча насчет «истины и красоты», а то еще, бывало, остановится и ляпнет какую-нибудь несусветицу вроде «Cogito, ergo hobbum»?

— Малый с придурью, это точно, — сказал Губа-не-Дура,— совсем я не удивлюсь, если правду про него говорят, будто он симпатизирует гномам.

Тут наступило смущенное молчание, и громче всех молчал молодой Срам, никогда не веривший так и недоказанным обвинениям против Сукинсов, что они-де «грамотеи навроде гномов». Как указывал Срам, настоящие гномы и росточком пониже и воняют куда хуже, чем хобботы.

— Да стоит ли вообще толковать о парне, который всего-то навсего присвоил себе имя Сукинса! — махнув правой передней ногой, рассмеялся Губа-не-Дура.

— Точно, — подпел ему Ком Перистальт. — Если папашу этого Фрито не с арбалетом под венец провожали, так я, значит, обеда от ужина не отличу. Да и мамаша-то, небось, была уже непорожняя.

Собутыльники громко загоготали, вспомнив, как матушка Фрито, приходившаяся Килько сестрой, сдуру поклялась в верности какому-то малому не с того берега Брендивина (о котором было к тому же известно, что он полурослик, т.е. наполовину хоббот, наполовину опоссум). Несколько членов компании с удовольствием углубились в эту тему и посыпались грубые и не весьма замысловатые шутки касательно Сукинсов.

— Я вам больше скажу, — сказал Губа-не-Дура, — Килько и сам всегда вел себя… подозрительно, коли вы меня понимаете.

— Кое-кто поговаривает, будто так ведут себя те, кому есть, что скрывать, вот оно как о нем говорят, — донесся из угла, в котором сгустились тени, нездешний голос. Голос этот принадлежал человеку, не известному завсегдатаям «Заплывшего Глаза», чужаку, на которого они, понятное дело, до сих пор не обращали внимания по причине его неприметной внешности — черный плащ с капюшоном, черная кольчуга, черная булава, черный кинжал и совершенно нормальные красные всполохи на том месте, где полагалось находиться глазам.

— Может, и правду они говорят, — согласился Губа-не-Дура, подмигивая приятелям, чтобы те не упустили грядущей остроты, — а может, и врут.

Когда общий хохот, вызванный настоящей Хамовой шуткой, затих, лишь немногие заметили, что незнакомец сгинул, оставив после себя странноватый, отдающий скотным двором запах.

— А все равно, — упрямо сказал Срам, — праздничек выйдет на славу!

С этим собутыльники спорить не стали, ибо ничто так не мило хобботам, как возможность набивать и набивать утробу, пока не вывернет наизнанку.

Пора стояла прохладная, — ранняя осень, — пора, возвещающая о ежегодном изменении в хобботовском десерте: о переходе от съедаемого целиком арбуза к целиком съедаемой тыкве. Однако же хобботы помоложе, которых еще не расперло настолько, что им не по силам стало таскать свои туши по улицам города, собственными глазами увидели будущее украшение скорого празднества: фейерверки!

По мере того как день праздника близился, сквозь камышовые ворота Хобботауна проезжало все больше двуколок, влекомых крепкими пахотными козлами и груженных ящиками и корзинами, с начертанными на них Х-рунами Мага Гельфанда и клеймами различных эльфийских фирм.

Корзины сгружали и вскрывали у двери Килько, и хобботы лишь попискивали и взмахивали рудиментарными хвостиками, изумляясь чудесному их содержимому. Чего там только не было: целые гроздья трубок, укрепленных на треногах и способных извергать из себя здоровенные римские свечи; весящие сотни фунтов толстые, ребристые ракеты со странными маленькими кнопочками на переднем конце; вращающиеся трубчатые цилиндры с приводными поворотными ручками; увесистые «лимонки», казавшиеся детишками больше похожими на зеленые ананасы с приделанным сверху колечком. Каждая корзина была снабжена биркой, на которой оливковыми эльфийскими рунами обозначалось, что игрушки эти изготовлены в мастерских эльфов волшебником с загадочным прозванием, больше всего походившим на «Арамейские Излишки».

Килько, ухмыляясь во весь рот, понаблюдал за разгрузкой, а затем шуганул молодежь, разбежавшуюся, стоило ему посильнее наподдать одному-двум ребятенкам остро наточенным когтем, красовавшимся у него на ноге.

— Вот я вас, прохвостов, кыш! — весело крикнул он им вслед, когда они скрылись из виду. Затем рассмеялся и вернулся к себе, в хобботочью нору, чтобы поговорить с ушедшим вовнутрь гостем.

— Этого фейерверка они у меня долго не забудут, — с усмешкой произнес престарелый хоббот, обращаясь к Гельфанду, который попыхивал сигарой, устроясь в неуютном кресле безвкусного эльфийского модерна. Пол вокруг кресла усеивали костяшки для скрабла, из которых была уже составлена всякая похабель.

— Боюсь, тебе следует пересмотреть свои замыслы, — ответил Маг, пытаясь распутать колтун, образовавшийся в его грязно-серой бороде. — Нельзя же использовать физическое уничтожение, как способ сведения мелких счетов с соседями.

Килько с лукавым одобрением оглядел старинного друга. Мага облекала давно вышедшая из моды, заношенная до дыр длинная колдовская мантия, с подруба которой свешивались, грозя вот-вот оторваться, блестки и нити стекляруса. Голову его украшала высокая вытертая остроконечная шляпа с неряшливо разбросанными по ней слабо светящимися во тьме каббалистическими знаками, алхимическими символами и непотребными рисунками из тех, что оставляют на заборах гномы. В узловатых с обкусанными ногтями руках Маг вертел длинный, кривой дрючок, посеребренный и изъеденный личинками, — он служил ему одновременно и «волшебной» палочкой, и спиночесалкой. В данную минуту Гельфанд использовал его по второму из назначений, угрюмо изучая при этом драные носки того, что в те времена сходило за черные баскетбольные туфли. До середины икры.

— Здорово ты их стоптал, Гульфи, — ухмыльнулся Килько. — Похоже, кислые нынче у вас, у магов, дела, а?

Гельфанд скривился, услышав свою стародавнюю школьную кличку, но затем с достоинством разгладил мантию.

— Не моя вина, что маловеры посмеиваются над силами, коими я владею, — сказал он. — Дай срок, мои чудеса еще повергнут всех в ужас и изумление!

Он вдруг взмахнул спиночесалкой и комната погрузилась во мрак. В темноте Килько увидел, как засветилась, ярко вспыхнув, мантия Гельфанда. Спереди на ней проступили таинственные буквы, сложившиеся в эльфийскую фразу: «Лобызай меня, детка, во тьме». Столь же внезапно в уютную нору воротился свет, и надпись на груди фокусника поблекла. Килько завел глаза к потолку и пожал плечами.

— Честное слово, Гульфи, — сказал он, — подобные штучки вышли из моды вместе с голенищами на кнопочках. Не удивительно, что тебе теперь приходится зарабатывать на жизнь, мухлюя в карты при свете луны.

Гельфанд пропустил саркастические речи друга мимо ушей.

— Не смейся над силами, недоступными твоему пониманию, дерзкий мохноног, — произнес он, между тем как в ладони его появились прямо из воздуха пять тузов, — ибо тебе еще предстоит увидеть, сколь могущественны мои заклинания.

— Пока я вижу только, что эта дурацкая пружинка у тебя в рукаве совсем ослабела, — хмыкнул хоббот, наливая старому товарищу чашу пива. — Так что давай обойдемся без волшебных порошков и белых мышей. Ты лучше скажи, с чего это мне вдруг мне выпала честь принимать такого гостя? Да еще с таким аппетитом.

Прежде чем заговорить, Маг поморгал немного, фокусируя глаза, в последнее время ставшие отчего-то косить, и добившись нужного результата, мрачно уставился на Килько.

— Настало время поговорить о Кольце, — сказал он.

— О каком таком кольце? Кольце чего? — спросил Килько.

— Ты отлично знаешь, о каком Кольце речь, — сказал Гельфанд. — О том Кольце, что лежит у тебя в кармане, господин Сукинс.

— А-а-а, ты про это Кольцо, — с невинным видом произнес Килько. — Я-то, было, решил, что речь идет о колечке, которое ты оставил у меня в ванне после твоих упражнений с резиновой уточкой.

— Не время шутки шутить, — сказал Гельфанд, — ибо Зло вступило на нашу землю и опасность стоит на ее рубежах.

— Но… — начал Килько.

— Странные дела совершаются на Востоке…

— Но…

— Рок бредет по Большой Дороге…

— Но…

— И явилась вдруг собака на сене…

— Но…

— … муха в салате…

Килько торопливо прихлопнул ладонью рот Мага, призносящий ужасные слова.

— Ты хочешь сказать… хочешь сказать… — прошептал он, — Бурлаг в стакане воды?

— Мммммммфлефлюг! — подтвердил волшебник.

Подтверждались худшие опасения Килько. После праздника, подумал он, придется много чего решать.

Хотя разослано было всего две сотни приглашений, Фрито Сукинс не удивился, увидев, что за похожие на свинные корыта столы, расставленные под воздвигнутым на лугу Сукинсов просторным шатром, уселось в несколько раз больше народу. Молодые глаза его расширились, когда он обвел взглядом ненасытные хари, которые, забыв обо всем на свете, с хрустом вгрызались в подгорелое мясо, раздирая его на куски. Немного знакомых лиц приметил он в рыгающей и урчащей орде, шеренгой выстроившейся вдоль ломившихся от жратвы столов, впрочем, еще меньшее их число не утратило всякую узнаваемость, скрывшись под масками подсохшей подливы и мясного сока. Только теперь молодой хоббот понял, насколько отвечало истине любимое присловье дядюшки Килько: «Чтобы заткнуть хобботу глотку, нужна гора всякой снеди».

А все же, подумал Фрито, уворачиваясь от пролетавшего мимо обглоданного мосла, праздник вышел на славу. Пришлось загодя вырыть множество огромных ям только для того, чтобы было где разместить горы обгорелого мяса, которое гостям предстояло запихать в свои натренированные, мускулистые глотки, а сверх того дядюшка Килько выстроил хитроумный трубопровод, по которому в бездонные животы самотеком лились сотни галлонов крепкого пива. В печальной задумчивости взирал Фрито на своих соплеменников-хобботов, шумно набивающих утробы картофельной ботвой и рассовывающих «на потом» — по карманам курток и кошелям — недогрызенные куски покрытого застывшим салом мяса. Время от времени, какой-нибудь слишком рьяный обжора валился в беспамятстве наземь — к великой радости соседей, которые тут же, не упуская удачного случая, засыпали его объедками. То есть, конечно, теми объедками, которые они не могли уволочь с собой «на потом».

Куда ни поворачивался Фрито, он видел и слышал лишь скрежещущие зубы хобботов да распяленные их глотки, да урчащие и подрагивающие животы. Скрежет и чавканье почти заглушили национальный гимн Шныра, нестройно исполняемый наемными музыкантами.

Мы хобботы, мохнатый люд, Мы трескаем, пока дают, Любая тварь у нас в чести Лишь хобботов не жрем — почти. Алкает рот, урчит живот, Мы жрем, пока не разорвет. Умнет сколько хочешь, — кто бы подал, — Веселый народец смурных объедал. Припев: Жри, жри, жри, жри, Жри, жри, жри, жри! К столам собираются хобботы кучей, Им хавать и пить никогда не прискучит — С восхода луны и до солнца в окошке (Не съесть бы ошибкой тарелки и ложки). Коль есть еда, тащи сюда, Помрем за жрачкой — не беда. Вечно веселым, к чему нам взрослеть? Все к нам! Играть, блевать и петь! Припев: Жри, жри, жри, жри, Жри, жри, жри, жри!

Фрито слонялся вдоль составленных рядами столов, надеясь отыскать знакомую, коренастую фигуру Срама. «Жри, жри, жри…» бормотал он себе под нос, но почему-то странными казались ему эти слова. Отчего ему так одиноко в толпе веселых гуляк, отчего даже в родной деревне он ощущал себя случайно забредшим сюда чужаком? Фрито вглядывался в фаланги перемалывающих пищу зубов, в длинные, длиной в целый фут, раздвоенные на концах языки, свисавшие из сотен ртов, такие розовые и влажные под послеполуденным солнцем.

Тут во главе стола, где и Фрито полагалось сидеть в качестве почетного гостя, поднялась суматоха. Дядюшка Килько влез на скамью и махал руками, требуя тишины, — он вознамерился произнести послеобеденную Речь. После того, как гул от язвительных выкриков и грохот от ударяющихся одна о другую голов стал затихать, каждое пушистое, заостренное ухо и каждый остекленелый глаз обратились к Килько, дабы ничего не упустить из того, что он скажет.

— Дорогие мои хобботы, — сказал он, — дорогие мои Затыки и Перистальты, Чревниксы и Вислобрюхи, Оглоеды и Цирроузы, а также Сальценосы.

(— Пальценосы, — поправил его брюзгливый забулдыга, который, храня верность семейному имени, затиснул в ноздрю палец до четвертой фаланги включительно.).

— Надеюсь, все вы уже набили черева настолько, что вас того и гляди вырвет.

На это освященное обычаем приветствие гости традиционно ответили единогласным пуканьем и рыганьем, удостоверяя, что угощение пришлось им по вкусу.

— Как всем вам известно, я прожил в Хобботауне большую часть моей жизни, так что мнение обо всех вас я составить успел и, прежде чем покинуть вас навсегда, я хотел бы показать вам, что вы все для меня значили.

Толпа одобрительно взревела, решив, что Килько сию минуту начнет раздавать долгожданные подарки. Но то, что последовало за этими словами, поразило даже Фрито, в ошалелом обожании взиравшего на своего дядю. С Килько свалились штаны.

Воссоздание картины разразившегося следом буйства лучше доверить фантазии читателя, как бы она у него ни хромала. Впрочем, Килько, заранее договорившийся, что фейрверк начнется, едва он подаст условный знак, сумел увильнуть от разгневанных соплеменников. Послышался оглушительный рев, сверкнула ослепительная вспышка, и горящие жаждой мести хобботы, вокруг которых с грохотом и сверканием совершалась мировая катастрофа, взвыв от испуга, зарылись носами в грязь. Когда громыхание поутихло, несколько самых храбрых линчевателей приподнялись и, сощурясь от горячего ветра, вгляделись туда, где только что помещался на невысоком пригорке стол Килько. От пригорка и следа не осталось. От Килько тоже.

— Видели бы вы их рожи, — заливался Килько, обращаясь к Фрито и Гельфанду. Надежно укрывшись в своей норе, старый хоббот сотрясался от ликующего хохота. — Как они улепетывали! Как зайцы от привидения!

— Зайцы или хобботы, а все же тебе следовало быть поосторожнее, — сказал Гельфанд. — Ты мог кого-нибудь покалечить.

— Да что ты волнуешься? — ответил Килько. — Шрапнель вся в другую сторону пошла. А лучшего способа встряхнуть их перед тем, как навсегда покинуть этот городишко, все равно не придумаешь.

Килько встал и принялся напоследок пересчитывать сундуки, на каждом из которых был отчетливо выведен адрес «Дольн, Эстрагон».

— Времена повсюду наступают тяжелые, — добавил он, — так что пора им жирок-то порастрясти.

— Тяжелые? — удивился Фрито.

— Да, — ответил Гельфанд. — Зло вступило на нашу…

— Ой, ты только опять не заводись, — нетерпеливо перебил его Килько. — Расскажи Фрито все, что мне рассказал, и довольно.

— Твой грубиян-дядюшка имеет в виду, — начал Маг, — что множество знамений, виденных мною, предвещают нам всем беду — здесь, в Шныре, и повсюду.

— Знамений? — переспросил Фрито.

— Истинных и несомненных, — мрачно ответствовал Гельфанд. — Странные и ужасные чудеса видел я в прошлом году. В полях, засеянных житом, взошли ягель и африканское просо, и даже в крохотных огородах перестали расти артишоки. В декабре приключилась жара, белая ворона летала по небу, а затем наступило морковкино заговенье. Призовая голштинка разродилась двумя живыми страховыми агентами. Земля разверзлась, изрыгнув завязанные морским узлом козлиные потроха. Лик солнца померк, и с небес излились дождем раскисшие кукурузные хлопья.

— Но что же все это значит? — задыхаясь, спросил Фрито.

— А я откуда знаю? — дернул плечами Гельфанд, — Во всяком случае, сюжетец из этого можно слепить — будь здоров. Но это не все. Мои шпионы доносят, что на Востоке, в страшных Землях Фордора собираются черные силы, весь списочный состав. Орды гнусных урков и троллей умножились, и каждый день красноглазые призраки тайком проникают даже в пределы Шныра. Скоро великий ужас охватит эту землю, ибо к ней протянулась черная длань Сыроеда.

— Сыроед! — воскликнул Фрито. — Но Сыроеда давно нет в живых.

— Не верь всему, что слышишь от герольдов, — серьезно сказал Килько. — Считалось, что Сыроед безвозвратно погиб в Битве при Брильонтуре, но оказалось, что это всего лишь мечтательное заблуждение. На самом деле он и с ним вместе Девять Ноздрюлей ускользнули от истребительного отряда с помощью хитроумной уловки, — притворившись бродячей труппой цыган-канатоходцев. Они бежали через Найо-Марш и проникли на окраину Фордора, где земельные участки падали в то время в цене, как падает на землю парализованный сокол. С той поры они засели в Фордоре и накапливают силы.

Темный Карбункул Рока, коим наделен Сыроед, вскорости лопнет, наполнив своими дурными миазмами Нижесреднюю Землю. И ежели мы намереваемся уцелеть, эту болячку надлежит удалить прежде, чем Сыроед примется сам выдавливать гной.

— Да, но как это сделать? — спросил Фрито.

— Мы обязаны не подпустить его к тому единственному, что означает победу, — ответил Гельфанд. — Не дать ему наложить лапу на Великое Кольцо!

— А что это за кольцо такое? — спросил Фрито, озираясь по сторонам в поисках наиболее удобного выхода.

— Перестань озираться по сторонам в поисках наиболее удобного выхода, и я поведаю тебе об этом, — одернул перепуганного хоббота Гельфанд. — Множество лет назад, когда хобботы еще дрались с бурундуками за лесные орехи, эльфы выковали в своих чертогах Кольца Власти. Изготовленные по тайному рецепту, известному ныне лишь производителям зубной пасты, эти Кольца наделяют их обладателя немалой мощью. Всего их было двадцать: шесть для господ земли, пять для правителей моря, три для покорителей воздушных пространств и еще два, чтобы избавляться от дурного запаха изо рта. С этими Кольцами народы прошлых времен — и смертные, и эльфы — жили в великолепии и мире.

— Однако, я насчитал всего шестнадцать, — заметил Фрито. — А где же остальные четыре?

— Отозваны на фабрику, — засмеялся Килько, — брачок обнаружился. Чуть дождик, в них сразу хлоп — короткое замыкание — и натурально, пальца как не бывало, сгорает дочиста.

— Да, но Великое осталось, — продолжал свою декламацию Гельфанд, — ибо Кольцо Величия правит всеми иными, потому Сыроед и ищет его теперь пуще всех остальных. Чары его и мощь окутаны легендами, — говорят, что многую службу способно сослужить оно своему обладателю. Говорят, что, благодаря его мощи, тот, кто носит его, способен совершать невозможное — властвовать над любыми тварями, побеждать непобедимые армии, обращаться в рыбу и птицу, голыми руками гнуть сталь, одним махом перескакивать через какой угодно забор, завоевывать друзей и оказывать влияние на людей, избегать штрафов за незаконную парковку…

— И добиваться, чтобы его выбрали Королевой Красоты, — закончил перечень Килько. — Все, что душа пожелает!

— Тогда, наверное, всякий жаждет обладать Великим Кольцом, — сказал Фрито. — Всякий, кто жаждет его, жаждет проклятия! — воскликнул Гельфанд, страстно взмахнув волшебным дрючком. — Ибо так же верно, как Кольцо дает власть, оно овладевает своим владельцем! Тот, кто носит Кольцо, меняется — медленно, но всегда не в лучшую сторону. Он становится недоверчивым, он страшится утратить могущество, сердце его каменеет. Он влюбляется в свою власть и обзаводится язвой желудка. Он становится тупоумным и раздражительным, подверженным неврозам и невралгиям, болям в пояснице и частым простудам. И скоро уже никто не зовет его больше в гости.

— Сколь ужасная драгоценность это Великое Кольцо, — сказал Фрито.

— Да, и ужасное бремя для того, кто его понесет, — подхватил Гельфанд, — ибо какому-то несчастному придется оттащить его подальше от лап Сыроеда, подвергнув себя опасностям и не уклоняясь от определеной ему судьбы. Кто-то должен под злобным носом свирепого Сыроеда снести кольцо к Безднам Порока в Фордоре, имея при этом вид существа, настолько непригодного для выполнения сей задачи, что его не скоро удастся разоблачить.

Фрито содрогнулся от сочувствия к подобному горемыке.

— Похоже на то, что носитель Кольца должен быть полным и законченным остолопом, — нервно рассмеялся он.

Гельфанд взглянул на Килько, тот кивнул и небрежным движеньем руки метнул что-то маленькое и блестящее на колени Фрито. Это было колечко.

— Прими мои поздравления, — без тени усмешки вымолвил Килько. — Ты пришел на финиш последним, а это твой утешительный приз.

II. ВТРОЕМ ВЕСЕЛЕЕ, А ЧЕТВЕРТЫЙ — ЧТО КАМЕНЬ НА ШЕЕ.

— На твоем месте, — сказал Гельфанд, — я бы отправился в путь сколь возможно скорее.

Фрито задумчиво поднял глаза от чашки с брюквенным чаем.

— Ты можешь занять мое место за каких-нибудь полгроша, Гельфанд. Что-то не помню, чтобы я сам вызвался таскать это ваше Кольцо.

— У нас нет времени на досужие шутки, — ответил Маг, извлекая кролика из своей поношенной шляпы. — Килько уже несколько дней как ушел и ожидает тебя в Дольне, я тоже направляюсь туда. Там, на совете всех народов Нижесредней Земли будет решаться судьба Кольца.

В эту минуту в комнату вошел из столовой Срам, который все эти дни прибирался в норе, укладывая на хранение брошенные Килько вещи. Фрито сделал вид, что поглощен чаепитием.

— Наше вам, господин Фрито, — проскрежетал Срам, дернув себя за сальный вихор на лбу. — Вот, собираю в кучу остатнее барахло вашего дядюшки, который так таинственно сгинул и следа не оставил. Странное какое-то дельце, а?

Поняв, что никаких объяснений ему не дождаться, верный слуга, шаркая, удалился в спальню Килько. Гельфанд торопливо сунул кролика, которого звучно рвало на ковер, обратно в шляпу и возобновил беседу.

— По-твоему, ему можно доверять?

Фрито улыбнулся.

— Конечно. Срам был мне верным другом еще с тех пор, как нас отняли от груди и сунули в дисциплинарную школу.

— А про Кольцо он что-нибудь знает?

— Ничего, — сказал Фрито. — Я в этом уверен.

Гельфанд с сомнением оглядел закрытую дверь спальни.

— Оно ведь еще у тебя, не так ли?

Фрито кивнул и вытащил сооруженную из канцелярских скрепок цепочку, которой Кольцо крепилось к нагрудному карману его клетчатой спортивной рубашки.

— Будь с ним поосторожней, — посоветовал Гельфанд, — ибо сокрытые в нем странные силы способны свершать удивительные дела.

— К примеру, карман мне ржавчиной запачкать? — спросил юный хоббот, вертя колечко в коротких и толстых пальцах. Со страхом разглядывал он Кольцо — и уже не впервые за последние несколько дней. Яркий металл его покрывали странные символы и рисунки. Вдоль внутренней стороны тянулась таинственная надпись на неведомом Фрито языке.

— Никак не могу слов разобрать, — сказал Фрито.

— Понятное дело, не можешь, — сказал Гельфанд. — Слова эльфийские, на языке Фордора. Вольный перевод таков:

Это Кольцо, никакое иное, выпало эльфам сковать,

Эльфы бы продали маму родную, только бы им обладать.

Спящему в нем Владыке подвластен и слон, и комар,

Будить Владыку не стоит, у Владыки боксерский удар.

Грозная Сила таится в этом Кольце Едином,

Сила сия себе на уме — сама хочет быть Господином.

При порче или поломке в ремонт Кольцо не берем.

Нашедшего просят послать Сыроеду наложенным платежом.

— Шексперт сочинил, не иначе, — сказал Фрито, поспешно засовывая Кольцо обратно в нагрудный карман.

— Ужасное и зловещее предостережение, — сказал Гельфанд.

— Уже и сейчас слуги Сыроеда рыщут повсюду, вынюхивая, где сокрыто это Кольцо, и того гляди пронюхают. Пора отправляться в Дольн.

Старый волшебник поднялся, подошел к двери в спальню и рывком отворил ее. Сквозь проем ухом вперед выпал и гулко треснулся об пол Срам, из карманов его торчали покрытые мифрилом столовые ложки Килько.

— Вот он, твой верный товарищ, — удаляясь в спальню, промолвил Гельфанд.

Срам, неуверенно ухмыляясь, тщетно пытался запихать ложки поглубже в карманы, и по вислоухой физиономии его разливалась робкая тупость, к которой Фрито за долгие годы научился относиться с приязнью.

Не обращая на Срама внимания, Фрито в испуге воззвал к Магу.

— Но… но… мне еще многое нужно уладить. Мои вещи…

— Не беспокойся, — оветил Гельфанд, появляясь из спальни с двумя чемоданами в руках, — я уже позаботился их уложить.

Ясной, словно эльфийский камень, ночью, осыпанной колючими звездами, Фрито собрал своих спутников на выпасе за городом. Помимо Срама с ним отправлялись братья-двойняшки, Мопси и Пепси Ямкинскоки, оба очень шумные — лишиться таких в дороге было одно удовольствие. Сейчас они весело носились по выпасу. Фрито призвал их к порядку, вяло удивляясь, с какой стати Гельфанд навязал ему в компаньоны двух виляющих хвостиками идиотов, которым никто в городке не доверил бы и обгорелой спички.

— Пошли, пошли! — закричал Мопси.

— Да, пошли, — поддержал его Пепси и, поторопившись сделать первый шаг, тут же плюхнулся дурной башкой оземь, ухитрившись расквасить нос.

— Ну, ты совсем плохой! — загоготал Мопси.

— А ты вдвое хуже! — ответил с подвыванием Пепси.

Фрито возвел глаза к небу. Похоже, эпопея получится длинная.

Добившись, наконец, тишины, Фрито осмотрел свой отряд и его поклажу. Как он и опасался, все его наставления были забыты, каждый приволок с собой груду картофельного салата. Кроме Срама, впрочем, чей заплечный мешок оказался наполнен потрепанными романами и столовыми ложками Килько.

Наконец, тронулись в путь, шагая, в соответствии с указаниями Гельфанда, по мощеному желтым клинкером Шнырому Тракту в сторону Гниля, — это был самый длинный участок их пути к Дольну. Маг велел им совершать переходы лишь под покровом ночи и пообок от Тракта, держа уши поближе к земле, глаза нараспашку, а носы в чистоте, что для Пепси после постигшей его неудачи было отнюдь нелегко.

Некоторое время они шли в молчании, ибо каждый погрузился в то, что у хобботов сходит за мысли. Фрито чем больше думал о предстоящем им долгом походе, тем сильнее тревожился. Спутники его весело подпрыгивали на ходу, обмениваясь пинками и норовя обогнать один другого, а сердце Фрито сжималось от страха. Вскоре его охватили воспоминания о более счастливых временах, и он принялся мурлыкать, а там и напевать древнюю песню гномов, которую выучил еще сидя на колене у дядюшки Килько, песню, сочинитель которой жил на свете задолго до того, как Нижесреднеземье оделось мраком. Начиналась она так:

Хей-хо, хей-хо, Бездельничать легко, Хей-хо, хей-хо, хей-хо, хей-хей, Хей-хо, хей-хо…

— Отлично! Отлично! — запищал Мопси.

— Да, отлично! Особенно про «хей-хо», — прибавил Пепси.

— А как вы ее называете? — спросил Срам, который тоже знал три-четыре песни.

— Я ее называю «Хей-хо», — ответил Фрито. Но песня не развеселила его.

Скоро пошел дождь, и все они рассопливились.

Небеса на востоке понемногу обращались из черных в жемчужно-серые, когда четверка хобботов, усталых и сморкающихся так, что у них едва не отрывались головы, остановилась и разбила лагерь в кустах собачьей ракиты, отстоящих на много шагов от небезопасного Тракта, — здесь они намеревались пересидеть день, отдыхая. Утомленные путешественники растянулись на земле под ветвями и, как положено хобботам, в течение нескольких часов закусывали гномовскими булками из запасов Фрито, хобботовским пивом и обваленными в сухарях телячьими отбивными. Затем, негромко стеная от тяжести, наполнявшей их животы, все повалились наземь и тут же заснули, и каждому снились свои особые хобботочьи сны, посвященные большей частью телячьим отбивным.

Внезапно Фрито проснулся. Уже опускались сумерки, и какое-то тошное ощущение в животе подтолкнуло его со страхом оглядеть Тракт из-за ветвей. Вдали он увидел наполовину заслоненную листьями темную и смутную фигуру. Она медленно и осторожно перемещалась вдоль идущего в гору Тракта, походя на высокого черного всадника верхом на каком-то громадном, пятнистом звере. Фрито, у которого прямо за спиной садилось предательское солнце, задержал дыхание, когда зловещие красные глазища всадника принялись обшаривать окрестности. На один миг Фрито показалось, что пылающие уголья пронизали его, но вот они близруко сморгнули и двинулись дальше. Грузный скакун, показавшийся испуганному Фрито огромным, безобразно перекормленным боровом, с фырканьем принюхивался к влажной земле, стараясь учуять запах наших путешественников. Спутники Фрито тоже проснулись и в ужасе замерли. Они не могли отвести глаз от страшного следопыта. Наконец следопыт пришпорил своего скакуна, громко и основательно испортил воздух и сгинул. Хобботов он не заметил.

Хрюканье ужасного зверя давно затихло вдали, но нескоро еще решились хобботы нарушить молчание. Фрито поворотился к товарищам, попрятавшимся в мешки с провизией, и прошептал:

— Все в порядке. Уехал.

Из своего мешка выглянул далеко не уверенный в этом Срам.

— Разрази меня гром, если я не обмочился с испугу, — сообщил он и неуверенно захихикал. — Очень уж странно и страшно!

— Странно и страшно! — отозвались в унисон другие мешки.

— А еще страшнее получится, если я так и буду слышать эхо каждый раз, как открою хлебало! — и Срам по разу пнул каждый мешок, отчего мешки взвыли, но никакой готовности извергнуть свое содержимое не изъявили.

— Ишь, брюзгливый какой, — сказал один мешок.

— Брюзгливый, гад, — сказал другой.

— Хотел бы я знать, — сказал Фрито, — кем было это мерзкое создание и откуда оно взялось.

Срам опустил глаза в землю и поскреб подбородок.

— Я так себе мыслю, что это один из тех молодцов, насчет которых Губа-не-Дура просил не забыть предупредить вас, господин Фрито.

Фрито вопросительно уставился на него.

— Ну, эта, — сказал Срам, дернув себя за вихор и в виде извинения лизнув ступню Фрито, — теперь-то я, вроде, припомнил разговор со старым Губаном — как раз перед нашим уходом. Не забудь, говорил он, сказать господину Фрито, что его тут спрашивал какой-то вонючий чужак с красными гляделками. А я, значит, спрашиваю: Чужак? а он говорит: Ага, — говорит, — я-то ему ни бе, ни ме, так он озлился да как зашипит на меня, да ну усища черные теребить. «Проклятье, — говорит эта непотребная тварь, — опять упустил!» А потом погрозил мне дубинкой, влез на свою свинью, и она у него опрометью поскакала вон из Засучек, а он еще что-то такое орал навроде «Наддай, Чумазая!» А я и говорю Губану: Очень странно! Зря я вам, конешное дело, раньше про это не рассказал, господин Фрито.

— Ну ладно, — сказал Фрито, — чего теперь горевать, на это и времени нету. Я не уверен, конечно, но не удивлюсь, если между тем чужаком и этим мерзким следопытом существует какая-то связь.

Сведя брови, Фрито задумался, но, как обычно, ничего не надумал.

— Во всяком случае, — сказал он, — идти в Гниль по Тракту нам больше нельзя. Придется срезать через Злющую Пущу.

— Злющую Пущу? — хором взвыли мешки.

— Но господин Фрито, — сказал Срам, — там, бают, эта… привидения водятся!

— Может и водятся, — тихо ответил Фрито, — а только остаться здесь, это все равно что разлечься на блюдечке с голубой каемочкой.

С помощью нескольких крепких пинков Фрито и Срам торопливо вытряхнули двойняшек из мешков, и вся компания подкрепилась раскиданными вокруг огрызками телячьих отбивных, дивясь пикантному вкусу, сообщенному телятине нежданной приправой из уже облепивших объедки древесных клопов. Затем путешественники тронулись в путь, причем близнецы тонюсенько стрекотали в небезосновательной надежде сойти по ночному времени за мигрирующих тараканов. Они шагали на запад, лихорадочно цепляясь за любую возможность треснуться мордой об землю, спеша, чтобы достичь безопасной лесной сени еще до восхода солнца. Фрито подсчитал, что за два дня они прошли две лиги, — совсем неплохо для хобботов, а все-таки маловато. Чтобы назавтра достичь Гниля, придется пересечь лес за один переход.

Шли молча, только тихо поскуливал Пепси. «Опять этот дурень нос расквасил, — думал Фрито, — да и Мопси что ни шаг, то валится». Но долгая ночь кончалась, на востоке светлело, и ровный путь сменился буграми, наростами и прыщами рыхлой и ноздреватой земли, отдающей цветом как бы в телячьи мозги. Пока путники ковыляли по ней, прорость уступила место молодым деревцам, а там и взрослым — огромным, недовольного вида деревьям, иссеченным и скрюченным ветром, дурной погодой и артритом. Скоро лес поглотил путников, отрезав от дневного света, и новая ночь накрыла их, словно смрадное полотенце общей душевой.

Многие годы назад здесь стоял приятный, радостный лес, в котором весело шумели опрятно причесанные ивы-шелюги, щеголеватые ели и грациозные сосны, резвились зудливые бородавочки и малость тронутые бурундуки. Теперь же деревья состарились, пошли пятнами чихотного мха и ножной плесени, и Чистые Рощи обратились в Злющую Пущу, полную старческих причуд.

— К утру надо бы добраться до Гниля, — сказал Фрито, когда путешественники остановились, чтобы заправиться картофельным салатом. Остановились ненадолго, ибо озлобленный шелест, поднявшийся в деревьях над их головами, подсказал им, что мешкать не стоит. Они торопливо продолжили путь, старательно обходя встречающиеся там и сям заградительные насыпи из помета, наваленные незримыми снизу, но явно раздраженными чем-то обитателями смыкающихся над головами древесных ветвей.

После нескольких часов блуждания среди навозных куч хобботы без сил рухнули на землю. Фрито, давно утратившему ориентацию, казалось, что он никогда еще не видел такой земли.

— Нам бы давным-давно полагалось выйти из этого леса, — обеспокоенно сказал он. — Похоже, мы заблудились.

Срам, некоторое время подавленно созерцавший острые, словно бритва, когти у себя на ступнях, вдруг просветлел.

— Может, оно и так, господин Фрито, — сказал он, — да только особо тревожиться нечего. Тут кто-то уже проходил пару часов назад, вон их стоянка, видите? И картофельный салат они жрали, навроде нас!

Фрито внимательно изучил красноречивые свидетельства. Действительно, несколько часов назад здесь кто-то был, и этот кто-то подкреплял силы на хобботочий манер.

— Быть может, двигаясь по их следу, мы сумеем выбраться отсюда.

И путешественники, несмотря на одолевавшую их усталость, потащились дальше.

Они шли и шли, тщетно выкликая неведомых тварей, совсем недавно прошедших здесь, судя по встречавшимся на каждом шагу следам: огрызкам телячьих отбивных, потрепанным хобботовским романам, одной из столовых ложек Килько («Какое совпадение», — подумал Фрито). Однако, никаких хобботов так и не увидели. Впрочем, кое-какие иные существа путникам попадались. Однажды дорогу им перебежал кролик с дешевенькими карманными часами в передних лапах, удирающий от какой-то полоумной девчонки, потом повстречалась девчонка помельше, которую лупили по мордасам три разъяренных медведя («Лучше не встревать», — мудро решил Фрито), видели они также засиженное мухами, брошенное пряничное бунгало с табличкой «Сдается» на марципановой двери.

В конце концов, еле ползущая от усталости четверка махнула рукой на следы. Вечерний сумрак уже сгущался в угрюмом лесу, и брести дальше, не отоспавшись, у них больше не было сил. Словно одурманенные неведомым зельем, маленькие мохнатые бедолаги один за другим свернулись в ворсистые комочки и забылись сном под хранительной сенью огромного, трепещущего дерева.

Срам поначалу и не понял, что уже проснулся. Он почувствовал, как что-то мягкое и упругое стягивает с него одежду, но решил, будто ему все еще снятся низменные наслаждения, которым он совсем недавно предавался в Шныре. В конце концов, явственно различив некие чмокающие звуки и треск раздираемых одежд, Срам открыл глаза и обнаружил, что лежит совершенно голый, а конечности его и голову обвивают мясистые корни дерева. Взвыв так, что у него самого уши чуть не полопались, Срам разбудил товарищей, как и он, связанных по рукам и ногам и догола раздетых содрогающимся в корчах деревом, испускавшим к тому же отчетливое воркование. Удивительное растение явно напевало себе под нос, при этом все крепче стискивая своих пленников. Хобботы с омерзением смотрели, как губастые оранжевые цветы, мурлыкая, склоняются к остаткам салата и окунаются в них. Какие-то вздутые, будто луковицы, стручки потянулись к хобботам и с отврательным чмоканьем и чавканьем присосались к их беззащитным телам. Бедняги поняли, что их, стиснутых в гнусных объятиях дерева, вот-вот зацелуют до смерти! Собрав последние силы, они завопили, взывая о помощи.

— Помогите, помогите! — взывали они. Но никто не ответил. Пухлые оранжевые соцветья раскачивались над их беспомощными телами, извиваясь и постанывая от страсти. Один обрюзглый цветочек безжалостно приник к животу Срама и зашелся в сосущих корчах; Срам чувствовал, как его плоть втягивается в середину цветка. Затем на глазах у охваченного ужасом хоббота лепестки, издав звучное «чпок!», отпрянули, оставив на животе темный, злокачественный рубец, — след отвратного поцелуя. Срам, лишенный возможности спастись и спасти товарищей, леденея от страха, смотрел, как начавшие словно бы задыхаться лепестки изготовляются к последнему, губительному лобзанию.

Но в тот самый миг, когда красные тычинки уже опускались, чтобы свершить свое мерзкое дело, Сраму показалась, будто он слышит отзвук веселой песенки, доносящейся издалека, — да, сомнений не было, песенка звучала все громче! Дремотный и хриплый голос напевал слова, которые по понятиям Срама и словами-то не были:

Крыша вбок! Вверх дымок! Варим мескалино! Что глядишь? Кроши гашиш! Где мой метилино? К вам торчок, старичок Тимми Бензедрино!

Обезумевшие от страха путешественники, напряженно вслушивались в звучащую все громче мелодию, выводимую, казалось, пораженным свинкой существом:

Трах-бах, тьма в глазах! Синих птичек стая! Пусть в размякшей голове все мозги растают! Есть колеса, есть игла, травка и соломка. С дурью жизнь — сплошной прикол, а без дури — ломка. Старый Тимми Бензедрин — малый в лучшем виде. С пегим хайром ниже плеч, в голубом прикиде! Отведу я вас домой — вижу, вы в обломе — Вы закинетесь, а я постою на стреме! Миру, Братству и Любви мы протянем руки. Так валите же за мной, если вы не глюки!

Внезапно из густой листвы появилась живописная фигура, запеленутая в длинную мантию волос, напоминающих консистенцией изжеванный рахат-лукум. Фигура походила на человека, правда, не сильно. Ростом она была футов в шесть, но весила никак не больше тридцати пяти фунтов, даже с учетом облепившей ее грязи. Тело певуна, длинные руки которого свисали, доставая почти до земли, покрывали рисунки совершенно ошеломительных тонов — от шизоидно-красного до психопатически-лазурного. С шеи, не превосходившей толщиной трубочного черенка, свисала дюжина нитей с заговоренными бусинами, а промеж бусин болтался еще амулет с оттиснутой на нем эльфийской руной «Терминатор». Сквозь сальные клочья волос глядели на мир два огромных глаза, настолько вылезших из орбит и налившихся кровью, что они походили уже не на глаза, а на пару бейсбольных мячей, сделанных из чрезмерно постной грудинки.

— Уууууууууууууу-юй-юй! — произнесло существо, мгновенно оценив ситуацию. Затем, полуподковыляв, полуподкатившись к корням кровожадного дерева, существо плюхнулось на тощие ягодицы, вперило в дерево блеклые, похожие на блюдца глазища и принялось выпевать заклинания, показавшиеся Фрито приступом сухого кашля:

Ты, зеленый кайфолом! Че тут за бадяга? Отпусти-ка малышей, пошлая коряга! Хоть сижу я на игле, клинюсь и борзею, Ты, приятель, погляжу, и меня шизее! Не стремай своих людей, я тебе толкую, Я, конечно, за любовь — только не такую! Задохнутся малыши — видишь, как приперты! Ну прошу тебя, кончай, старый мухомор ты!

Произнеся эти слова, потасканный призрак поднял кверху паучью лапку, соорудил из двух пальцев волшебный знак «V» и изрыгнул последнее, исполненное жути заклятье:

Тим! Тим! Бензедрин! Зелье! Травка! Героин! Жги бензин! Топи камин! Доза, вылет, отходняк — Нам без этого никак!

Колоссальное растение содрогнулось, кольца его корней осыпались с несчастных жертв, точно вчерашняя вермишель, а сами жертвы с радостными воплями вскочили на ноги. Словно зачарованные, наблюдали они, как огромное зеленое страшилище скулит и в приступе злобы сосет свои пестики. Хобботы поспешно оделись, и Фрито с облегчением нащупал Кольцо, как и прежде, надежно соединенное скрепками с карманом рубашки.

— Спасибо вам, — хором пропищали хобботы, виляя хвостами, — спасибо, спасибо!

Но спаситель их ничего не ответил. Словно бы и не ведая об их присутствии, он вдруг затвердел, совершенно как дерево, и сдавленно произнес: «Гха, гха, гха!», между тем как зрачки его то распахивались, то складывались наподобие нервного зонтика. Колени бедняги согнулись, разогнулись, вновь подогнулись, и в конце концов он рухнул на покрытую мхом землю, сжавшись настолько, что превратился в ком отчаянно хлещущих по сторонам волос. Пена пошла у него изо рта, а сам он завыл:

— О Боже, уберите их от меня! Они фезде, фезде, зеленые! Аггр! Оггр! ОБожеБожеБожеБожеБожеБожеБожеБоже!

При этом он истерично молотил себя по чему ни попадя.

Фрито изумленно заморгал и схватился за Кольцо, но передумал и надевать его не стал. Срам, склонившись над распростертым по земле чудиком, ухмыльнулся и протянул ему руку.

— Прощеньица просим, — сказал он, — вы не подскажете, как нам отседова… — О, нет-нет-нет! Глядите, фон они! Фезде, фезде! Не подпускайте их ко мне!

— Кого не подпускать-то? — вежливо поинтересовался Мопси.

— Ииих! — взвизгнул пораженный ужасом незнакомец, ткнув перстом в собственную голову. Затем он вскочил на покрытые мозолями ноги, нагнул голову, ринулся прямиком к поцелуйному дереву и, с разбегу боднув его, без чувств рухнул к ногам перепуганных хобботов. Фрито, стянув с головы шляпчонку, зачерпнул из ближайшего ручейка водицы и приблизился к несчастному, но бесчувственное тело внезапно выкатило похожие на мраморные шарики зенки и завизжало пуще прежнего.

— Нет, нет, только не фоду!

Фрито в испуге отскочил, а костлявое существо кое-как привстало, опираясь на кулаки и ступни.

— Но фсе рафно спасибо, — сказал незнакомец. — Это у меня кайф так фыходит.

И протянув Фрито грязную руку, удивительный незнакомец ухмыльнулся во весь свой беззубый рот:

— Тим Бензедрин, к фашим услугам.

Фрито и все остальные чинно представились, продолжая оглядываться на поцелуйное дерево, вновь уставившееся на них всеми своими тычинками.

— Ую-юй, фы, это, его не бойтесь, — хрипло отдуваясь, сказал Тим, — обиделось, понимаешь. А фы, парни, фыходит, не здешние?

Фрито сдержанно сообщил, что они держали путь в Гниль да заблудились.

— Вы не могли бы показать нам туда дорогу?

— Ую-юй, ясное дело, — рассмеялся Тим, — раз плюнуть.

Только, это, сначала ко мне на хазу заскочим, я фас с марухой моей познакомлю. Костяникой зфать.

Хобботы согласились, ибо запасы картофельного салата у них вышли. Они подхватили мешки и, сгорая от любопытства, пошли следом за Бензедрином, которого мотало из стороны в сторону и который по временам присаживался вздремнуть на подходящий камушек или пенек, давая хобботам возможность подтянуться. Так они безо всякого смысла кружили среди деревьев, а Тим Бензедрин хрипло и весело орал новую песню:

Легка, как шорох косячка, чиста, как тина в луже. О дева с дурью в голове — чем дальше, тем все хуже! О рук нетвердых худоба! О ногти как иголки! О мутный, окосевший взгляд из-под немытой челки! О космы спутанных волос! Зрачки как два стакана! О голос, что сведет с ума чижа и таракана! О дева, нежная, как кайф, и хрупкая, как сайра. Костянка, я с тебя тащусь от фенек и до хайра!

И едва он ее допел, как вся компания вышла на поляну, лежащую на скате невысокого холма. Посреди поляны стояла ветхая хибара, напоминавшая формой резиновый сапог, из крохотной трубы ее валил плотный, тошнотворно зеленый дым.

— Ую-юй, — взвизгнул Тим, — ты смотри, а моя-то дома!

Предводительствуемые Тимом путешественники приблизились к не возбуждающей особого желания оказаться внутри нее хибарке. Единственное окошко — под самой крышей — полыхнуло белым пламенем. Стоило путешественникам переступить порог, заваленный пустыми сигаретными гильзами, обломками трубок и выгоревшими нейронами, как Тим позвал:

Встретил этих вон в лесу — славные ребята. И решил забрать с собой побалдеть на хату.

Из дымных глубин прозвучал ответ:

Ну, привел, так уж привел, с дурня мало спроса, Забивай же косячок, доставай колеса!

Поначалу Фрито увидел лишь радужные обои на стенах, свечи-вспышки да нечто, смахивавшее на кучу измызганных половых тряпок. Но тут куча заговорила снова:

Заходите же, друзья, пустим дым повыше. Будет весело у нас, как поедет крыша!

Хобботы сощурили уже заслезившиеся глаза, а куча вдруг зашебуршилсь и села, оказавшись невероятно исхудалой женщиной с глубоко запавшими глазами. Секунду она глядела на них, затем пробормотала: «Ну и ну» и, загремев крупными бусинами, в кататоническом помрачении рухнула ниц.

— Фы на Костянку не обижайтесь, — сказал Тим. — Она по фторникам фсегда с нарезки съезжает.

Хобботы, отчасти одуревшие от едучих курений и ослепительных вспышек свечей, скрестив ноги, уселись на грязнющий матрасик и вежливо поинтересовались, нет ли чего пожрать, ибо долгое путешествие довело их до того, что они и к матрасику уже стали приглядываться — не съедобен ли?

— Пожрать? — крякнул Тим, роясь в самодельной кожаной сумке. — Фы, ребята, расслабьтесь, щас чего-нибудь откопаем. Погодите-ка, о! у! Фот не знал, что они еще не кончились.

Тим неуклюже выгреб из сумки ее содержимое, ссыпал его в помятый колпак от автомобильного колеса, и поставил колпак перед гостями. Упомянутое содержимое оказалось едва ли не самыми подозрительными с виду грибами, которые Срам когда-либо видел, и он, что было довольно грубо с его стороны, так и сказал:

— Это едва ли не самые подозрительные с виду грибы, которые я когда-либо видел, — сказал он.

Тем не менее, поскольку в Нижесредней Земле мало осталось такого, чего Срам уже не успел от безделья сжевать без особого для себя ущерба, он решительно набил рот и громко зачавкал. Цвет и запах у грибов был странноватый, но вкус неплохой, разве что плесенью черезчур отдавали. После грибов хобботам предложено было отведать кругленьких конфеток с оттиснутыми на них приятными буковками. («Так и тают, — хихикнул Тим, — только не фо рту, а ф мозгу.»).

Раздувшись до критической массы, удовлетворенные хобботы отдыхали под звуки мелодии, которую Костяника наигрывала на инструменте, замечательно похожем на беременный ткацкий станок. Размякший после трапезы Срам с удовольствием принял предложенную Тимом «собстфенную особую смесь» для носогрейки. Вкус чудной, подумал Срам, но ничего, приятный.

— Через полчаса проберет, — пообещал Тим. — Побазлать пока не хочешь?

— Побазлать? — удивился Срам.

— Ну, фроде как потрепаться, — откликнулся Тим, разжигая трубку, переделанную из большого молочного сепаратора со всеми его клапанами и круглыми шкалами. — Фы сюда от облафы, что ли, дернули?

— Да можно и так сказать, — ответил осмотрительный Фрито. — Мы, видите ли, несем это, Кольцо Всевластья — ой!

Фрито спохватился, но слишком поздно, теперь уж приходилось рассказывать дальше.

— Ну, я тащусь, — сказал Тим. — Дай глянуть.

Фрито неохотно подал ему Кольцо.

— Дешефка, — сказал Тим, перекидывая Кольцо обратно к Фрито. — Старье, которое я гномам фпарифаю, и то получше будет.

— Так вы торгуете кольцами? — спросил Мопси.

— А то чем же еще, — ответил Тим. — Летом, как туристы подфалят, я тут лафочку открыфаю, сандальи там, разные талисманы фолшебные. Дурью-то надо на зиму запасаться, сами понимаете, а на какие шиши?

— Если мы не воспрепятствуем замыслам Сыроеда, — тихо сказал Фрито, — не много здесь туристов останется.Может, присоединитесь к нам?

Тим отрицательно тряхнул гривой.

— Не, друг, ты меня не тяни. Я, знаешь, сознательный протифник насилия… и ни о каких больше фойнах даже слышать не хочу. Я и сюда-то от призыфа слинял, понял? А если какой ферт начинает ко мне цепляться, так я ему гофорю: «Ну, я тащусь» и дарю ему цфеточек или там бусы, и гофорю: «Делай любофь, — гофорю я ему, — не надо фойны». Да и фообще я к строефой не пригоден.

— Совсем парень скис, — повернувшись к Мопси, хрипло прошептал Срам.

— Да не, я-то не скис, — откликнулся Тим и добавил, повертев пальцем у виска, — мозги скисли.

Дипломатично улыбавшегося Фрито внезапно скрючило от дикой боли в животе. Глаза его полезли наружу, а голова стала вдруг очень легкой. Может, баньши на меня порчу напускают, подумал он. Поворотясь к Сраму, он открыл рот, чтобы выяснить, как тот себя чувствует, и спросил:

— Аргле-грубле морбле куш?

Впрочем, можно было и не спрашивать, ибо Фрито увидел, что Сраму невесть с какой стати пришла фантазия обратиться в большого красного дракона, одетого в костюм-тройку и соломенное канотье.

— Чего вы сказали, господин Фрито? — спросил щеголеватый ящер голосом Срама.

— Флюгер фелюгер бабель кугель, — сонно ответил Фрито, дивясь, зачем это Срам поздней осенью нацепил канотье. Бросив взгляд на близнецов, он обнаружил, что те превратились в парочку одинаковых полосатых кофейников и оба уже выкипают.

— Мне что-то не по себе, — пискнул один кофейник.

— Щас блевану, — уточнил другой.

Тим, преобразовавшийся в симпатичную шестифутовую морковку, громко засмеялся и перекинулся парковочным счетчиком да еще и в кольцо свернулся. Фрито, голова которого шла кругом, ибо по мозгам его привольно гуляла огромная волна овсяной каши, беспечно следил за лужей слюны, разливавшейся по его лону. Затем что-то беззвучно взорвалось у него между ушами и он со страхом увидел, как комната принялась растягиваться и сжиматься, точно хватив псилоцибина. У Фрито начали вдруг отрастать уши, а руки превратились в бадминтонные ракетки. В полу появились дырки, из которых полезли зубастые казинаки. Два десятка красивых, в горошек, тараканов отбивали чечетку на его животе. Швейцарский сыр дважды пронесся в вальсе вкруг комнаты, после чего лишился носа. Фрито открыл рот, собираясь что-то сказать, но изо рта лишь выпорхнула стайка доджевых червей. Желчный пузырь его распевал арии, слегка приплясывая на аппендиксе. Фрито начал впадать в забытье и напоследок услышал, как шестифутовая вафельница, хихикая, произнесла:

— Это еще семечки, фот погоди, щас самый кайф ломанет!

III. НЕСВАРЕНИЕ ЖЕЛУДКА В ТРАКТИРЕ «ДОБРАЯ ЗАКУСЬ».

Когда Фрито, наконец, проснулся, стояло позднее утро, трава уже нагревалась под яркими золотыми лучами солнца. Голова у Фрито раскалывалась, а собственный рот казался ему дном птичьей клетки. Кое-как оглядевшись по сторонам (каждый сустав ныл и повиновался ему неохотно), Фрито увидел, что сам он и троица его все еще дрыхнущих компаньонов находятся на опушке Пущи, а прямо перед ними лежит четырехполосная тележная колея, ведущая к Гнилю! Что же до Тима Бензедрина, то он пропал, будто и не было его никогда. Фрито задумался, уж не праздным ли сном, порожденным неумеренным потреблением прокисшего картофельного салата, было все, что он помнил о прошлой ночи? Но тут налитые кровью глаза Фрито наткнулись на прислоненный к его заплечному мешку бумажный пакетик с приколотой к последнему кое-как нацарапанной запиской. Удивленный Фрито прочитал:

Дарогой Фритик,

Жалькоштоты так быстра вырубился вчира. Мы бес тибя клево покай-фавали. Надеюс кальцо в порядки.

Миру мир.

Тимми.

P.S. Папробуйте парни забойного зелья какое я вам оставил. Забирает пачище травки и сразу кайфкайфкайфкайф и БожеБожеБожеБожеБоже$5c%*@+=!

Фрито заглянул в грязный пакетик и увидел множество разноцветных конфеток вроде тех, какими их попотчевали накануне. «Странные штуки, — подумал Фрито, — но, может, и сгодятся на что, как знать?» И вот, наконец, после часа, примерно, ушедшего у Фрито на то, чтобы привести своих товарищей в чувство, путешественники зашагали к Гнилю, болтая дорогою о приключениях вчерашнего вечера.

Стоящий на краю не так чтобы очень обширных, но чрезвычайно топких пространств, носивших прозвание Гнилозема и населенных по преимуществу звездорылами и людьми, истомленными сильным желанием оказаться отсюда подальше, Гниль слыл самым крупным поселением в округе. Городишке случилось пережить недолгий всплеск популярности, когда геодезист — по причине внезапно напавшей икоты — проложил четырехполосный Шнырый Тракт прямо через центр этого тогда еще карликового селения. В ту недолго продлившуюся пору коренное население недурственно наживалось, нахально сбирая дань за превышение скорости (где они добывали незарегистрированные полицейские радары, никто так и не дознался) да за нарушение правил парковки, и время от времени нагло обчищая автомобили зазевавшихся проезжих. Для обслуживания туристов, чахлой струйкой притекавших из Шныра, в Гниле понастроили дешевых закусочных, шатких сувенирных лавчонок и поддельных исторических достопримечательностей. Но наползавшая с востока туча «неприятностей» положила конец этому хилому процветанию. Взамен туристов через Гниль потянулись с востока беженцы, обладатели скудного скарба и еще более скудных умственных способностей. Впрочем, связанные с ними возможности тоже грех было упускать, так что и люди, и хобботы Гниля трудились в полной гармонии, продавая с трудом изъяснявшимся на местном наречии иммигрантам — кому удостоверения личности, в которых значились более удобопроизносимые по здешним понятиям имена, а кому очень прибыльные (в перспективе) паи предприятия, которое со дня на день должно было наладить выпуск вечного двигателя. Не упускали они и случая пополнить мошну, всучив какому-нибудь несчастному, ничего не понимавшему в тутошних законах, поддельную въездную визу в Шныр.

Люди в Гниле жили сутулые, приземистые, косолапые и тупые. Из-за густых, свисавших на самые глаза волос и неказистой осанки их часто путали с неандертальцами, — распространенное заблуждение, воспринимавшееся последними с чувством глубокой обиды. Разозлить их было так же непросто, как что-либо им втолковать, и потому они мирно уживались со своими соседями хобботами, а те, со своей стороны, нарадоваться не могли, отыскав хоть кого-то, стоящего ниже их на эволюционной лестнице.

Так вот и жили они, перебиваясь на несколько фартингов, которые зарабатывали на иммигрантах да еще на дулях — произрастал в тех местах такой плод, походивший формой на поджелудочную железу и примерно настолько же аппетитный.

В Гниле насчитывалось около шести дюжин домишек, построенных большей частью из промасленной бумаги и выброшенных проезжими пробок. Они стояли неправильным кругом внутри защищавшего деревушку рва, одна только вонь от которого могла свалить дракона за сотню шагов.

Зажимая носы, путешественники пересекли скрипучий подъемный мост и прочитали вывеску на воротах:

Добро пожаловать в неповторимый древний Гниль.

Население 1004 338 96 Человек и все еще продолжает расти.

Двое заспанных привратников ожили ровно на то время, какое потребовалось им, чтобы избавить протестующего Срама от последних столовых ложек. Фрито сдал им половину оставшихся волшебных конфеток, и привратники сразу принялись задумчиво их жевать.

Хобботы поспешили удалиться прежде, чем конфетки возымели действие, и в соответствии с инструкциями Гельфанда направились к горящему оранжевым и зеленым пламенем рекламному щиту в центре городка. Под ним обнаружился сверкающий хромом и плексигласом трактир, — собственно, мигающий щит с изображением вепря стоячего, пожираемого пастью слюнявой, как раз и оказался гербом трактира. Под щитом было выведено название: «Добрая Закусь и Нумера». Пройдя через вращающуюся дверь, путешественники подозвали портье, упитанного хоббота, грудь которого украшала бирка с надписью «Здорово! Я Бигмак Мучник». Как и прочие служащие трактира, он был в костюме, изображающем молочного поросенка: накладные свиные уши, хвостик и картонный пятачок.

— Ну, здрассте-как-поживаете, — тягуче произнес портье. — Номер возьмете?

— Да, — ответил Фрито, бросая косой взгляд на своих компаньонов. — Вот заглянули в ваш город, хотим тут отпуск провести.

— Да, отпуск, — сказал Мопси, всей физиономией подмигивая Фрито.

— Провести отпуск и все, — добавил Пепси, с идиотским видом кивая головой.

— Вот тут распишитесь, ладно? — глухо произнес сквозь пятачок портье.

Фрито взял прикрепленное к столу цепью гусиное перо и написал такие имена: Онже Шпиен, Иван Засекречинов, Рудольф Абель и Има Псеудоним.

— Еще какой-нибудь багаж имеете, мистер, э-э, Шпиен, — сумки, мешки?

— Разве что под глазами, — пробормотал Фрито, направляясь к ресторану.

— Ну-ну, — усмехнулся портье, — да вы чемоданы-то здесь оставьте, я счас посыльного с кольца кликну, — то есть с крыльца, — он отнесет.

— Хорошо, — сказал Фрито, прибавляя шагу.

— Желаю повеселиться! — крикнул им вслед портье, — Если чего потребуется, звякните, там кольцо на веревочке висит, вот за него и тяните!

Отойдя настолько, чтобы портье его не услышал, встревоженный Фрито повернулся к Сраму и прошептал:

— Как по-твоему, он ни о чем не догадывается?

— Где ему, господин Фрито, — потирая брюхо, ответил Срам и добавил: — Жрать охота, сил нет.

Вчетвером они вошли в ресторан и уселись в кабинке близ ревущего в очаге пропанового пламени, на котором бесконечно поджаривался цементный хряк, пронзенный вращаемым моторчиком вертелом. Пока голодные, как волколаки, хобботы изучали меню, имевшее затейливую форму рожающей свиноматки, глухие ноты не в лад исполняемой музыки разливались по переполненной зале из висящего на стене рупора. Фрито размышлял, не взять ли ему «Хрюлетку дядюшки Свинтуса на сдобной булочке», сваренную в льняном масле высшей очистки, а оголодалый Срам между тем пожирал глазами едва одетых «свинюшек», исполнявших обязанности подавальщиц, — грудастых девок, также оборудованных поддельными хвостиками, свиными ушами и пятачками.

Одна из свинюшек бочком притрюхала к их столику, чтобы принять заказ, и Срам алчно впился взором в ее красные глазища, съехавший набок белобрысый парик и волосатые ноги.

— Ну что, олухи, заказывать чего-нибудь будете? — спросила свинюшка, опасно раскачиваясь на высоких каблуках.

— Две хрюлетки и два фирменных горячих кутенка, пожалуйста, — уважительно ответил Фрито.

— А кольца — то есть пивца — не желаете, сударь?

— Нет, спасибо, просто четыре орка-колы.

— Заметано.

Подавальщица, кренясь, вихляясь на каблуках и путаясь ногами в свисавших у нее из-под юбки длинных черных ножнах, удалилась, а Фрито принялся оглядывать зал ресторана, выискивая, нет ли кого подозрительного. Кучка хобботов, несколько чумазых мужиков да дрыхнущий у стойки пьяный тролль. Все, как обычно.

Успокоенный Фрито разрешил своим спутникам потолкаться среди местной публики, строго-настрого предупредив их, чтобы не распускали язык насчет «сами-знаете-чего». Когда подавальщица возвратилась с заказанной Фрито хрюлеткой, Срам уже обменивался в углу плоскими анекдотами с парой чащобных гномов, а близнецы развлекали компанию потасканных гремлинов пикантной пантомимой «Старый хромец и его дочурки», неизменно имевшей в Шныре бешеный успех. Под все усиливающийся веселый рев, вызываемый их скабрезными позами, Фрито задумчиво жевал лишенную вкуса хрюлетку, гадая, что станется с Великим Кольцом, когда они доберутся до Гельфанда и Дольна.

Внезапно зубы Фрито захрустели, ибо в хрюлетке обнаружилось нечто маленькое и чрезвычайно твердое. Беззвучно сквернословя, Фрито залез в раздираемый болью рот и извлек оттуда металлический цилиндрик. Отвинтив крышку цилиндрика, Фрито вытащил из него узкую полоску микропергамента, на котором с трудом различались слова: «Берегись! Ты в великой опасности. Тебя ожидает дальняя дорога. Скоро ты повстречаешь рослого смуглого Скитальца. Ты весишь ровно пятьдесят девять фунтов.».

Фрито испуганно затаил дыхание и пробежался глазами по залу, отыскивая того, кто послал ему эту записку. В конце концов, глаза его остановились на рослом смуглом Скитальце, сидевшем в темном углу перед нетронутой большой кружкой свекольного пива. Тощий, весь в сером и в закрывающей глаза черной маске. Грудь пересекают крестом патронташи с серебряными пулями, а на тощем бедре зловеще покачивается отделанная перламутром рукоять палаша. Словно почувствовав на себе взгляд Фрито, он медленно повернулся на табурете и приложил к губам палец затянутой в перчатку руки, призывая хоббота к осторожности. Затем незнакомец указал на дверь мужской уборной и растопырил ладонь: ПЯТЬ МИНУТ. Затем ткнул пальцем сначала в Фрито, а после себя в грудь. К этому времени большая часть завсегдатаев уже глазела на него и, решив, что он затеял игру в шарады, подбодряла криками: «Известная пословица?» и «Произносится как!».

Юный хоббот, сделав вид, что не заметил чужака, перечитал записку. «Опасность», говорилось в ней. Фрито задумчиво оглядел осадок из рыболовных крючков и толченого стекла, образовавшийся на дне поданного ему стакана орка-колы. Удостоверясь, что никто за ним не следит, он осторожно опорожнил стакан над стоявшим поблизости горшком с фикусом, — горшок жидкость принял, но удержать не смог, и она полилась на пол.

Подозрения Фрито усилились, он выбрался из кабинки, стараясь не зацепить слуховую трубу, что торчала среди украшавших стены кабинки декоративных пластмассовых цветочков. Никем не замеченный, он проскользнул в предназначенную для хобботов маленькую уборную, чтобы там поджидать смуглого незнакомца.

Прошло пять минут и кое-кто из обосновавшихся на толчках завсегдатаев стал с подозрением поглядывать на Фрито, прислонившегося к кафельной стенке и посвистывающего, засунув руки в карманы. Чтобы не доводить дела до распросов, Фрито повернулся к висевшему на стене торговому автомату.

— Так-так-так, — театральным шепотом произнес он. — Именно то, что я искал!

И натужно изображая беспечность, принялся скармливать машине мелочь из своего кошелька.

Когда Фрито стал уже обладателем пятнадцати птичьих манков, восьми компасов, шести миниатюрных зажигалок и четырех пакетиков неприличных резиновых штучек, кто-то принялся таинственно колотить в дверь. В конце концов, один из скрытых загородкой завсегдатаев взвыл:

— Мать-перемать, да впустите же кто-нибудь этого сукина сына!

Дверь распахнулась, явив облик смуглого незнакомца в маске, манящего Фрито за угол.

— У меня есть для вас сообщение, мистер Сукинс, — произнес незнакомец.

При звуках знакомого имени Фрито почувствовал, как хрюлетка встрепенулась и запросилась наружу.

— Но… но… моя думает, что твоя ошибается, сеньор, — неубедительно запротестовал Фрито. — Моя сильно извиняется, но только мое почтенное имя…

— Сообщение от Мага Гельфанда, — сказал незнакомец, — коли имя, коим ты нарекаешь себя, неотлично от прозвания Фрито Сукинса!

— Неотлично, — признал сбитый с толку и напуганный Фрито.

— Кольцо при тебе?

— Может, при мне, а может, и не при мне, — заупрямился Фрито, желая выиграть время.

Незнакомец схватил Фрито за узкие лацканы куртки.

— Кольцо при тебе?

— Да, а как же, — пискнул Фрито. — Как получил, с тех пор и ношу! Очень мне идет.

— Не бойся, умерь свои страхи, не падай духом и не гони лошадей, — рассмеялся этот странный мужчина. — Ибо я тебе друг.

— И у тебя имеется сообщение от Гельфанда? — задыхаясь, спросил Фрито, почувствовавший, что хрюлетка несколько успокоилась.

Рослый незнакомец расстегнул молнию на потайном кармашке висевшей у него на плече седельной сумки и передал Фрито клочок бумаги, на котором тот прочитал:

— Трое трусов, четыре пары носков, две рубашки, одна кольчуга, все как следует накрахмалить…

Нетерпеливым жестом незнакомец вырвал из лапки хоббота этот древний анекдот и заменил его сложенным вдвое пергаментом. Фрито взглянул на печати с изображением Архангела Михаила и Х-руны Гельфанда, оттиск которой на затвердевшей жевательной резинке удостоверял личность посланца.

Поспешно отодрав резинку и сунув ее в карман (на потом, для Срама), Фрито стал читать письмо, с трудом разбирая знакомые палмеровские закорючки. Письмо гласило:

Фритюша, друг!

Мы таки наступили на грабли! Вонища стоит, не продохнешь!

Сыроедовы Ноздрюли расчухали нашу маленькую хитрость и теперь землю роют, ищут «четырех хобботов, одного с розовым хвостом». Ты только не мети икру и не думай, будто кто трепанулся. Делай быстро ноги оттуда, где ты сейчас есть, да не потеряй сам-знаешь-чего. Постараюсь встретить тебя на Заварухе, а если нет, ищи меня в Дольне. Во всяком случае, вали налегке.

А насчетТоптуна не трухай, он малый свойский, тертый, отчаянный, коли ты меня понимаешь.

Вынужден закруглиться, оставил одну хреновину на бунзеновскойгорелке.

Гельфанд.

P.S. Как тебе моя новая почтовая бумага? Это я вКонторе по найму лабухов напел кой-чего, ну, мне и выдали.

Хрюлетка с булочкой вновь оживились. Стараясь не допустить их несвоевременного повторного появления на свет, Фрито прошептал:

— Значит, здесь мы в опасности. — Не надо бояться, мирный хоббот, — сказал Топтун, — ибо теперь с тобой я, Артопед из рода Артбалетов. Гельфанд должен был рассказать обо мне в письме. У меня куча имен…

— Да, господин Артбалет, конечно, — прервал его перепуганный Фрито. — Но если мы не выберемся отсюда, считайте, что мы вляпались. Я уверен, что кое-кто в этой жалкой рыгаловке тянется к моему скальпу и вовсе не для того, чтобы причесать меня покрасивее!

Вернувшись в кабинку, Фрито обнаружил трех своих хобботов, все еще пытающихся наесть морды потолще. Игнорируя незнакомца в маске, Срам улыбнулся Фрито во всю засаленную рожу.

— Я-то гадаю, куда это вы запропали, — сказал он. — Хотите кусок кутенка?

Хрюлетка Фрито радостно устремилась навстречу Срамову кутьку, но Фрито заставил ее вернуться и уселся за стол, стараясь оставить побольше места для кривоколенного Топтуна. Хобботы с вялым интересом оглядели пришельца.

— А я думал, попрошаек сюда не пускают, — сказал Срам.

Фрито поймал в воздухе гневную длань Топтуна.

— Послушайте, — быстро заговорил он, — это Топтун, друг Гельфанда и наш друг…

— И у меня куча имен… — завел свое Топтун.

— И у него куча имен, но сейчас нам следует сделать вот что… — тут Фрито почувствовал, что сзади над ним нависла огромная туша.

— Ну что, паскуды, платить собираетесь? — раздался из-под копны брысых волос и картонного пятачка скрежещущий голос.

— А, да, конечно, — ответил Фрито, — чаевые у вас здесь, э-э-э… — внезапно он ощутил, как здоровенная когтистая лапа полезла к нему в карман.

— Пустяки, птенчик, — прорычал тот же голос, — хватит с меня и колечка! Га-га-га-га-га!

Фрито пронзительно взвизгнул и увидел, как с головы фальшивой свинюшки свалился парик, обнаружив горящие красные зенки и мерзкую ухмылку Ноздрюля! Будто загипнотизированный, хоббот вперился взором в слюнявую пасть огромного призрака, отметив невольно, что каждый клык его заострен, точно бритва.

«Не хотел бы я получать счета от его дантиста», — подумал Фрито, озираясь в надежде на помощь, а между тем гигантский изверг уже поднял Фрито на воздух и обшаривал его карманы в поисках Великого Кольца.

— Ну, давай, давай, — теряя терпение, рычало чудовище. — Где оно у тебя? Еще восемь страшенных подавальщиц приблизились, разевая жуткие пасти. Со свирепой жестокостью они схватили трех побелевших от страха хобботов. Топтуна нигде не было видно, только пара дрожащих пяток со шпорами торчала из-под стола.

— Ладно, гони Кольцо, бурундук! — прошипел нечистый дух, воздымая огромную черную булаву. — Говорю тебе — уй-ю-ю-юй!

Ноздрюль взвыл от боли и, уронив Фрито, подскочил к потолку. Острый, зазубренный клинок показался из-под стола.

Следом вылез Топтун.

— О, Драконбрет! Гильторпиал! — завопил он с тирольскими переливами, взмахнул, словно безумный, мясницким ножом и с этим несуразным оружием бросился к ближайшему призраку.

— Банзай! — орал он. — Пленных не брать! Торпеды к бою!

И от души замахнувшись, Топтун на добрый ярд промазал мимо своей мишени, споткнулся о собственные ножны и кубарем покатился на пол.

Круглыми, красными глазами девятеро смотрели на бьющегося в корчах маньяка, с губ которого летели клочья пены. Зрелище, являемое Топтуном, наполнило их благоговейным страхом. На миг они застыли, словно лишившись дара речи. Затем одна из окаменевших тварей хихикнула, потом прыснула. Гоготнула другая. К ним с громким фырканьем присоединились еще две, и скоро всех девятерых сотрясал истерический, надрывающий животы хохот. Топтун, разгневанно пыхтя, поднялся на ноги, но при этом наступил на собственный плащ, дернул, и с груди его во все стороны брызнули по полу серебряные пули. Небывалое веселье охватило уже весь ресторан. Двое Ноздрюлей, беспомощно взвизгивая, повалились на пол. Другие, пошатываясь, брели кто куда, по мертвенно-бледным щекам их катились красные слезы, они хватали ртом воздух, и булавы выпадали из их обессилевших рук. Га-га-га! Топтун со свекольным от гнева лицом снова вскочил с пола. Он взмахнул мечом, и клинок слетел с рукояти. Га-га-га-га-га! Один из Ноздрюлей, держась за бока, уже катался по полу. Кое-как приладив лезвие на место, Топтун могучим замахом вонзил его в цементного хряка. ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА-ГА!

К этому времени Фрито, обнаружив, что никто не уделяет ему никакого внимания, подобрал одну из оброненных Ноздрюлями тяжеленных булав и принялся неторопливо прогуливаться по ресторану, вколачивая в пол подвернувшиеся головы. Срам, Мопси и Пепси последовали его примеру и тоже пошли по залу, награждая попадавшихся по дороге призраков пинками — кого в пах, кого в брюхо.

В конце концов продолжавший биться в припадке Артопед случайно перерубил веревку, на которой подтягивали к потолку ресторанную люстру, и последняя грохнулась прямо на валявшихся под ней в полубеспамятстве черных призраков, погрузив ресторан во мрак. Обрадованные временным затемнением хобботы, волоча за собой Топтуна, вслепую бросились к двери. Рассыпая вокруг удары они выскочили наружу и, задыхаясь, пронеслись боковыми улочками, мимо храпящих привратников, через подъемный мост и вон из селения. Фрито, пока он бежал по улицам, чувствовал, как обитатели городка провожают его самого и перепуганных его компаньонов удивленными взглядами. Надеюсь, думал Фрито, они не донесут на нас посланцам Сыроеда. И с чувством глубокой признательности он увидел, как горожане, не проявив к бегущим особого интереса, возвращаются к своим мирным вечерним занятиям, продолжая разжигать сигнальные костры и отправлять в дальний полет почтовых голубей.

Оказавшись за городом, Топтун запихал хобботов поглубже в осоку и велел им сидеть тихо и не высовываться, чтобы не попасться на глаза агентам Сыроеда, которые непременно скоро очухаются и, оседлав своих скакунов, кинутся в погоню.

Хобботы не успели еще отдышаться, как обладавший чутким ухом Артопед подкрутил регулятор громкости на своем слуховом аппарате и приник к земле.

— Умолкните и внимайте! — прошептал он. — Я слышу, как Девять Всадников скачут дорогой, выстроившись в боевой порядок.

Несколько минут погодя, мимо них уныло протрусила пара кастрированных бычков, но — следует отдать Топтуну должное — на головах их, действительно, могли со дня на день прорезаться смертоносные рога.

— Гнусные Ноздрюли наложили на мои уши колдовское заклятье, — пробормотал Топтун, с виноватым видом заменяя батарейки в слуховом аппарате, — ну да ладно, во всяком случае, покамест мы можем, ничего не страшась, двигаться дальше.

Именно в этот миг громовые удары свиных копыт страшным эхом разнеслись по дороге. Путешественники едва успели пригнуться, как мимо них промчались мстительные преследователи. Когда бренчанье доспехов стихло вдали, из кустов, гремя зубами на манер дешевых кастаньет, снова выставилась пятерка голов.

— На волосок пронесло, — вымолвил Срам. — Еще бы самую малость и остался бы я без последних штанов.

Посовещавшись, решили, пока не встало солнце, двигаться к Заварухе. Луна окуталась тяжкими тучами, когда они добрались до этого величественного горного пика, одинокого гранитного перста у южных отрогов легендарного Гарца, на который редко кому выпадало взбираться, кроме случайных бездельников.

Топтун неслышно шагал, обдуваемый прохладным ночным ветерком, лишь звякали у него на ногах оцинкованные шпоры. Близнецов словно притягивала к себе перламутровая рукоять меча, который он именовал «Крона, Дюжинами Разящая». Любопытный Мопси пристроился сбоку к тощему, так и не снявшему маски человеку, и попытался завести разговор:

— А ничего у вас ножичек, господин Артопед, правда? — спросил он.

— Угу, — ответил Топтун, прибавляя шагу.

— На серийную модель, вроде, не похож. Небось на заказ делали, так что ли, сударь?

— Угу, — ответил рослый мужчина, в раздражении чуть подрагивая ноздрями.

Мопси, стремительный, как древесная крыса, попытался выдрать оружие из ножен:

— А можно взглянуть?

Однако Топтун, не поведя и бровью, двинул Мопси грубой работы сапогом, и юный хоббот заскакал по дороге, как теннисный мячик.

— Нельзя, — отрезал Топтун, возвращая клинок на место. — Он не хотел вам нагрубить, мистер Артопед, — сказал Фрито, помогая Мопси подняться на негнущиеся ножки. Затем наступило неловкое молчание. Срам, весь боевой опыт которого, был приобретен в детстве, когда он мучил домашних кур, тем не менее принялся напевать обрывки заученной некогда песенки:

Роздором правил Барандил, И меч его врага разил, Покуда ржа меча не съела, А Сыроед докончил дело.

Тут, к удивлению хобботов, Топтун уронил большую слезу, и голос его, прерываясь, пропел в темноте:

На фарш был пущен Барандил, Роздора же и след простыл, И мы поем в тоске зеленой: Когда, когда починят Крону?

Хобботы, задохнувшись от изумления, оглядели своего спутника, словно бы в первый раз, и с потрясением признали вошедший в легенды скошенный на нет подбородок и далеко выступающие вперед зубы потомка Барандила.

— Так вы, должно быть, и есть законный король Роздора! — вскричал Фрито.

Рослый Скиталец бесстрастно взирал на них.

— Сказанное вами можно обосновать, — произнес он, — но я не хотел бы в настоящий момент делать каких-либо заявлений, ибо существует еще один, часто забываемый куплет этой печальной и скорбной песни:

Итак, таи своих тузов, Садясь за карты с Сыроедом. Ждет злая доля лопухов, Спешащих праздновать победу.

А юный Фрито, наблюдая за тем, как внезапно явившийся им Властитель в жалком облачении тащится по дороге, вновь погрузился в размышления и еще долго дивился множественным проявлениям скрытой в жизни иронии.

Тем временем, над далеким горизонтом показался краешек солнца, и первые, робкие лучи его высветили Заваруху. Еще час утомительного восхождения, и путешественники с благодарностью уселись на ее плоской гранитной вершине, а Топтун между тем рыскал вокруг в поисках каких-либо следов Гельфанда. Принюхавшись к большому серому камню, он замер и подозвал Фрито. Фрито осмотрел камень и различил кое-как процарапанные на его поверхности череп с двумя скрещенными костями, а под ними — X-руну старого Мага.

— Гельфанд недавно проследовал этим путем, — сказал Топтун, — и ежели я не ошибся, читая эти руны, он хотел сообщить нам, что место для стоянки тут самое безопасное.

Несмотря на такие уверения, Фрито, укладываясь спать, томился дурными предчувствиями. Впрочем, напомнил себе Фрито, он — король, и этим все сказано. До моста через Брендивин и дороги на Дольн оставалось рукой подать, а там Свиные Всадники их уже не ограбят. Фрито очень давно обходился без сна и потому, забившись под низкий каменный навес и свернувшись в клубок, он счастливо вздохнул. Скоро он крепко спал, убаюканный доносившимся снизу хрюканьем и лязгом доспехов.

— Очнись! Очнись! Беда! Враги! Беги! — пробудил Фрито чей-то шепот. Рука Топтуна грубо встряхнула его. Подчиняясь ей, Фрито глянул вниз по скату горы и различил девять черных фигур, воровато ползущих вверх, к укрытию путешественников.

— Похоже, ошибся я, когда читал руны, — в смущении пробормотал провожатый хобботов. — Скоро они набросятся на нас, если только мы не сумеем отвести от себя их злобу.

— Как? — спросил Пепси.

— Да, как? — присоединился к нему Догадайся-Кто.

Топтун смерил хобботов взглядом.

— Один из нас должен остаться здесь и задержать их, пока мы добежим до моста.

— Но кто же…?

— Не волнуйтесь, — быстро сказал Топтун. — Вот здесь, в боевой рукавице, я спрятал четыре жребия, три длинных и один короткий для того, кого мы бросим на поживу… э-э-э… чье имя будет вечно сиять в пантеоне героев.

— Четыре? — спросил Срам. — А как насчет тебя?

Исполненный величественного достоинства Скиталец выпрямил стан.

— Я был бы бесчестен, если б воспользовался столь явным преимуществом, — сказал он. — Ведь я же сам приготовлял эти жребии.

Успокоенные его словами хобботы потянули жребии, оказавшиеся трубочными ершиками. Короткий достался Сраму.

— Может, еще кто останется? — заныл Срам, но его сотоварищи уже перевалили за вершину пика и во все лопатки дунули вниз по склону. Фрито, как он ни пыхтел и ни отдувался, все же успел пустить слезу. Он знал, что будет скучать по Сраму.

Срам перевел глаза на другой склон и увидел, что спешившиеся Ноздрюли быстро приближаются к нему. Скорчившись за камнем, он отважно завизжал в их сторону:

— А вот я бы на вашем месте ближе не подходил! А подошел бы, так ой бы как пожалел!

Не обращая внимания на его крики, свирепые рыцари подобрались еще ближе.

— Ну, щас вы у меня точно получите! — не весьма убедительно заорал Срам.

Но всадники все приближались, и Срам струхнул окончательно. Выхватив из кармана белый платок, он помахал им над головой и затем ткнул пальцем в сторону удиравших друзей.

— Че вы на меня время-то тратите, — завопил он. — Этот, с Колечком, вон туда рванул!

Услышав снизу его вопли, Фрито сморщился и еще быстрее засучил короткими ножками. Топтун на своих длинных и тощих ходулях уже проскочил по мосту на другой берег, где начиналасьтерритория нейтральных эльфов. Фрито оглянулся. Нет, не успеть!

Притаясь под свисавшими над потоком кустами вереска, Топтун наблюдал за смертельным забегом и помогал Фрито полезными советами:

— Быстрее давай, — кричал он, — ибо злые Всадники уже у тебя за спиной! Затем он прикрыл ладонью глаза. Слитный грохот свиных копыт все громче и громче отдавался у Фрито в ушах, он слышал смертельный посвист, то рассекали воздух жуткие ноздрюльские погонялки. Из последних сил Фрито рванулся вперед, но споткнулся, проехался по земле и замер, всего несколько футов не докатив до границы. Фыркая в злобном веселье Девятеро окружили Фрито, их косоглазые скакуны всхрапывали, жаждая его крови.

— Крови жаждем! Крови! — всхрапывали они.

Охваченный ужасом, Фрито поднял глаза и увидел, как враги неторопливо обступают его, — теперь смерть стояла от него на расстоянии вытянутой руки. Вожак отряда — высокий, дородный призрак в блестящих хромированных наголенниках, испустил свирепый смешок и воздел булаву.

— Хе-хе-хе, грязный грызун! Вот теперь-то мы позабавимся!

Фрито съежился.

— Может, позабавимся, а может и нет, — сказал он, привычно блефуя в надежде выиграть время.

— Арргх! — взревел нетерпеливый Ноздрюль, которого, кстати сказать, так и звали — Аргх. — А ну, ребятки, кончай придурка! Босс сказал — отнять кольцо и пришить этого злыдня прямо на месте!

Мысли Фрито лихорадочно метались в поисках выхода. Наконец, он решил разыграть последнюю карту.

— Ну, ты не очень-то тут разоряйся, а то я те такуюбяку заделаю, какая тебе и не снилась, — сказал он, выкатывая глаза и вращая ими, словно шариками подшипника.

— Ха-ха-ха! — зареготал еще один Всадник. — Что можешь ты придумать хуже того, что мы собираемся сделать с тобой?

Злые духи пододвинулись ближе, желая услышать, как смертельный ужас клокочет у Фрито в груди.

Однако хоббот только присвистнул и сделал вид, что наигрывает на банджо. Затем он запел «Старого шутника», одновременно отплясывая кекуок, зашаркал ножками, засеменил взад-вперед, почесывая мохнатую голову, делая вид, что вытряхивает из ушей арбузные семечки — и все это в ритме исполняемого произведения.

— А умеет танцевать, — пробормотал один из Всадников.

— Ща поглядим как он подыхать умеет! — рявкнул другой, коему не терпелось вцепиться Фрито в глотку.

— Погляди, погляди, — с ленцой ответил Фрито. — Делай со мной что твоей душеньке угодно, братец Ноздрюль, об одном прошу, не бросай меня вон в тот вересковый куст!

Заслышав такие слова, Всадники (а все они были садисты), радостно захихикали.

— А-а, ну, если ты этого боишься пуще всего, — взревел полный звериной жестокости голос, — то именно так мы с тобой и поступим, маленькая ты дрянь!

Фрито почувствовал, как мозолистая черная лапа ухватила его и швырнула за Брендивин, в чахлые кустики, росшие на другом берегу. Ликуя, он поднялся на ноги и выудил из кармана Кольцо, дабы удостовериться, что оно по-прежнему крепко сидит на цепочке.

Однако уловка Фрито ненадолго обманула проницательных Всадников. Пришпорив своих роняющих слюни свиней, они тронулись к мосту, намереваясь сызнова изловить хоббота вместе с его бесценным Кольцом. Но у самого въезда на мост Черную Девятку, как с удивлением увидел Фрито, остановила некая фигура в сияющем макинтоше.

— Пошлину, будьте добры, — потребовала фигура у ошарашенных Всадников.

Еще пуще ошарашила страшных преследователей приколоченная к опоре доска, на которую им указала фигура. На доске красовалось извещение, выведенное чьей-то явно спешившей рукой:

Мостовой сбор, установленный муниципалитетом Эльфборо.

С одиноких путников ………… 1 фартинг.

С двухосных телег …………… 2 фартинга.

С Черных Всадников ………… 45 золотых монет.

— Дай нам проехать! — взревел осерчавший Ноздрюль.

— Разумеется, дам, — с приятностью пообещал контролер.

— Значит, так, вас тут один, два… ага, девять по сорок пять с носа это выходит… м-м-м, четыреста пять золотых ровно. Да, и будьте любезны наличными.

Ноздрюли принялись торопливо рыться в седельных сумках, а их вожак сердито лаялся и в отчаянии потрясал погонялкой.

— Послушайте, — наконец зарычал он, — вы нас совсем за ослов принимаете, что ли? У вас же должна быть скидка для государственных служащих, разве не так?

— Сожалею… — улыбнулся контролер.

— А как насчет Кредитной Карточки Путника? Их везде принимают!

— Сожалею, но у нас здесь мост, а не меняльная контора, — бесстрастно ответила сияющая фигура.

— А мой личный чек? Он обеспечен казной Фордора.

— Прости, друг. Нет денег — нет проезда.

Ноздрюли затряслись от гнева, но развернули скакунов, приготовляясь отъехать. Однако, прежде чем ускакать, их вожак погрозил Фрито суковатым кулаком.

— Не думай, что это конец, сопляк! Ты еще услышишь о нас! После этих слов девятеро пришпорили своих вонючих хряков и понеслись прочь, скоро скрывшись в облаке пыли и навоза. Размышляя об этом почти невозможном спасении от неминуемой смерти, Фрито гадал, как долго еще авторы намерены пробавляться подобной трухой. Впрочем, гадал не он один.

Тем временем Топтун, а с ним и хобботы подбежали к Фрито, многословно поздравляя его со столь удачным спасением. Затем все вместе потянулись к таинственной фигуре, которая также приблизилась и, узрев Топтуна, воздела приветственно руки и запела:

О НАСА, О УКЛА! О Этайон Зеру! О Эскроу Бериллий! Пандит Дж. Неру!

Топтун тоже воздел руки и ответил:

— Шанти Биллерика!

После чего они обнялись, обменялись словами дружбы и секретным рукопожатием.

Хобботы с любопытством разглядывали нового незнакомца. Он представился, назвавшись эльфом Гарфинкелем. Когда он сбросил с себя сияющее облачение, хобботы принялись с таким же любопытством разглядывать его сплошь покрытые кольцами и браслетами руки, тунику с отложным воротником и серебристые пляжные туфли.

— Расчитывал встретить вас здесь несколькими днями раньше, — признес лысеющий эльф. — Какие-нибудь неприятности в пути?

— Да уж, хватило бы на целую книгу, — пророчески ответил Фрито. — Ну что же, — сказал Гарфинкель, — нам лучше сматываться, пока не вернулись эти громилы из второсортного вестерна. Они, может, и туповаты, но в упорстве им не откажешь. — Снова-здорово, — пробормотал Фрито, приобретший в последнее время привычку бурчать себе под нос.

Эльф с сомнением оглядел хобботов:

— Вы, молодые люди, верхом-то ездить умеете?

И не дожидаясь ответа он пронзительно свистнул сквозь золотые зубы. Что-то зашуршало в высоких кустах и из них, раздраженно отдуваясь, выскочила небольшая отара раскормленных мериносов.

— По седлам, — скомандовал Гарфинкель.

Фрито, кое-как сохраняя прямую осанку, сидел на спине не сулящего доброй поездки парнокопытного, — последнего в кавалькаде, скачущей от Брендивина к Дольну. Сунув руку в карман, он нащупал Кольцо и вытащил его под слабеющий сумеречный свет. Фрито чувствовал, что порождаемые Кольцом медленные изменения, о которых преждупреждал его Килько, уже начались: его мучал запор.

IV. ПУСТЬ ОТЫСКАВШИЙ ПЛАЧЕТ.

После изнурительной трехдневной скачки, многими фарлонгами отделившей их от Черных Всадников, усталые путешественники добрались, наконец, до бугров, окружавших Дольн природной стеной, которая защищала долину от случайных мародеров, слишком бестолковых или мелковатых, чтобы суметь вскарабкаться по крутым склонам этих всхолмий и вздутий. Впрочем, крепконогие скакуны наших странников преодолели эти препятствия короткими прыжками, от которых замирало в груди сердце, и вскоре Фрито и сопровождающие его лица достигли вершины последней кочки и увидели под собой оранжевые крыши и купола эльфийских ранчо. Пришпорив запыхавшихся жвачных, они галопом помчали вниз по извилистой бревенчатой дороге, что вела к жилищу Орлона.

Стоял уже поздний и серый осенний вечер, когда баранья кавалькада во главе с Гарфинкелем, восседавшем на величавом и курчавом производителе по имени Астенит, въехала в Дольн. Дул злобный ветер, и из угрюмых туч сыпал гранитный град. Когда путешественники осадили, наконец, своих скакунов близ большого барака, на крыльцо его вышел и обратился к ним со словами привета рослый эльф, облаченный в тончайший перкаль и ослепительной белизны белье.

— Добро пожаловать в Последнее По-настоящему Безопасное Убежище к Востоку от Моря, — сказал он. — У нас постоянно работает магазин сувениров. Во всех номерах имеются удобные диваны.

Гарфинкель и рослый эльф обменялись древним приветствием их расы (показали друг другу носы) и поздоровались по-эльфийски.

— А сианон эссо декка ги гавайя, — сказал Гарфинкель, пружинисто соскакивая с барана.

— О тронутовадо сильвантин нитол приято-зритя, — ответил рослый эльф, и повернувшись к Топтуну, добавил: — Я Орлон.

— Артопед из рода Артбалетов, к вашим услугам, — сказал, неуклюже спешиваясь, Топтун.

— А эти? — спросил Орлон, указывая на четверку хобботов, мертвецки спавших на спинах также закемаривших баранов.

— Фрито со товарищи, хобботы из Шныра, — ответил Топтун.

При звуках своего имени Фрито громко загукал во сне и сверзился с барана, а из-за пазухи у него выпало и подкатилось к ногам Орлона Кольцо. Один из баранов бочком подобрался к Кольцу, лизнул его и тут же обратился в пожарный гидрант.

— Не было печали, — тяжко вздохнул Орлон и, пошатываясь, скрылся за дверью. Гарфинкель последовал за ним, а за Гарфинкелем струйкой потянулись прочие эльфы, чином пониже. Артопед с минуту постоял, прислушиваясь, затем подошел к Сраму, Мопси и Пепси и пробудил их, тыкая пальцем под ребра и нанося боковые в челюсть. Фрито, подняв Кольцо, засунул его обратно в карман.

— Так вот он, значит, какой — Дольн, — сказал Фрито, протирая глаза и с изумлением озирая удивительные эльфийские дома, сооруженные из предварительно напряженного железобатона и армированных кренделей.

— Гляньте-кось, господин Фрито, — сказал Срам, указывая на дорогу. — Эльфов-то сколько, а? Туча-тучей. Ооооо, не иначе, как я еще сплю. Хотел бы я, чтобы старик Губа-не-Дура видел меня сейчас.

— А я бы хотел поскорее сдохнуть, — прохныкал Пепси.

— И я, — присоединился Мопси.

— Пусть добрая фея, что восседает на небесах, исполнит всякое ваше желание, — сказал Срам.

— Где Гельфанд, вот что мне интересно? — с интересом промолвил Фрито.

На крыльце вновь появился Гарфинкель, сунул в зубы цинковый свисточек и извлек из него пискливую, пронзительную и фальшивую ноту, услышав которую, бараны бесцельно побрели кто куда.

— Волшебство, — вздохнул Срам.

— За мной, — сказал Гарфинкель и повел Топтуна с хобботами по узкой грязной тропинке, вившейся среди кустов родоцитронов и высоких осиновых кольев. Шагая по ней, Фрито впивал неуловимые ароматы свежескошенного сена, мешавшиеся с запахами хлорки и горчичников, а издалека до него доносился нежный, надрывающий душу звон губной арфы и обрывки эльфийской песни:

Чижик-пыжик элебетиель слюнива глитиель.

Муж обмуна волокита сизигия гнеув.

Куда, куда вы, сахарнэ Пенна Ариз Фла масс.

В конце тропы стоял домик, построенный из шлифованного рахат-лукума и окруженный клумбами, на которых густо росли бумажные цветы. Гарфинкель распахнул дверь и жестом показал: заходите. Хобботы оказались в большой комнате, целиком заполнявшей маленький дом. Вдоль стен тянулось множество кроватей, и все они выглядели так, словно на них совсем недавно отдыхали склонные к извращениям кенгуру, а по углам комнаты стояли непарные кресла и столы, облик которых свидетельствовал, что к ним приложили руку эльфийские мастера, — впрочем, и ногу тоже. Середину комнаты занимал большой стол со следами бурной игры в трехколодную канасту и с несколькими чашами, полными муляжных плодов, которые и с пятидесяти метров трудно было принять за настоящие. Плоды эти Мопси и Пепси незамедлительно съели.

— Будьте как дома, — сказал, выходя, Гарфинкель. — Плату за постой принимают в три часа.

Топтун грузно осел в кресло, и кресло с глухим треском сложилось под ним.

Не прошло и пяти минут после ухода Гарфинкеля, как в дверь постучали. Срам с недовольным видом поплелся открывать.

— Пусть лучше ты будешь едой, — бормотал он, — потому что я тебя в любом случае слопаю.

Он рывком распахнул дверь, и перед обществом предстал очередной таинственный незнакомец в длинном сером плаще с капюшоном и в толстых черных очках с фальшивым резиновым носом, весьма неубедительно свисающим с дужки. Таинственный облик этой темной фигуры дополняли картонные усы, парик из половой тряпки и широченный галстук с намалеванной на нем от руки картинкой, изображающей эльфийскую деву. В левой руке незнакомец, обутый, кстати сказать, в банные шарканцы, держал клюшку для гольфа. Во рту его чадила толстая сигара.

Срам отшатнулся, а Топтун, Мопси, Пепси и Фрито в один голос воскликнули:

— Гельфанд!

Старик, волоча ноги, вступил в комнату и, избавившись от камуфляжа, явил присутствующим знакомый облик целителя-чудотворца и карточного артиста.

— Что ж, это я, — признал Маг, сокрушенно выдергивая из волос застрявшие в них нитки. Затем Гельфанд обошел путешественников, наградив каждого крепким рукопожатием и электрическим шоком, для каковой цели он неизменно таскал с собой миниатюрное разрядное устройство, пряча его в ладони.

— Ну-ну, — повторял Гельфанд, — вот мы и опять оказались вместе.

— Я предпочел бы оказаться в толстой кишке дракона, — сказал Фрито. — Надеюсь это еще при тебе? — спросил, уставясь на Фрито, Гельфанд.

— Ты имеешь в виду Кольцо?

— Тише, — громовым голосом потребовал Гельфанд. — Не упоминай о Великом Кольце ни здесь, ни где-либо еще. Если шпионы Сыроеда дознаются, что ты, Фрито Сукинс, гражданин Шныра, владеешь Единым Кольцом, все будет потеряно. А у него везде есть шпионы. Девять Черных Всадников снова рыщут повсюду, и кое-кто уверяет даже, будто встречал на дороге Семь Смертных Грехов, Шесть Знаков «Вход Воспрещен» и Троих В Лодке, считая сюда и собаку. Даже у стен ныне имеются уши, — добавил он, указывая на две огромных ушных раковины, торчавших из-под каминной доски.

— Значит, никаких надежд не осталось? — задохнулся Фрито. — И повсюду нас подстерегает опасность?

— Кто может знать об этом? — ответил Гельфанд и всем показалось, будто некая тень прошла по его лицу.

— Я, впрочем, мог бы кой-что добавить, — добавил он, — но мне показалось, будто некая тень прошла по моему лицу.

И добавив это, он погрузился в показавшееся всем странным молчание.

Фрито заплакал, но Топтун склонился к нему и похлопал его по плечу, успокаивая.

— Не надо бояться, милый хоббот, я всегда буду с тобой, какая бы нам не досталась доля.

— И я тоже, — сказал Срам и заснул.

— И мы, — зевая, сказали Мопси и Пепси.

Но Фрито был безутешен.

Когда хобботы пробудились, оказалось, что Гельфанд с Топтуном куда-то ушли, а сквозь леденцовые окна смутно светит луна. Они уже доели занавески и начали стаскивать с ламп абажуры, но тут явился облаченный в тончайшую марлю Гарфинкель и повел их к уже знакомому хобботам бараку. Обширное это строение было ярко освещено, и летящее из него бругага разгоняло ночную тишь. При приближении хобботов, в бараке вдруг замолчали, а затем воздух пронзил печальный звук носовой флейты, напоминающий скрип мела по школьной доске.

— За что же это они свинью-то так мучают? — спросил, затыкая уши, Срам.

— Чшш, — ответил Фрито, и одинокий чистый голос запел, наполнив хобботов неясным ощущением тошноты.

О Юнисеф о чистопыр.

И тарабар и вздар.

О Меннен минхер мюриэль.

Гей дерри-дерри тум гардоль.

О Юбан нетто чудодыр?

Концен, нитоль и вазелин!

Пеан эх на-ни нембутал.

Визгливо взвыв напоследок, музыка смолкла, и с полдюжины оглушенных птиц с глухим стуком плюхнулось к ногам Фрито.

— Что это было? — спросил Фрито.

— Это был древний плач на языке Стародавних Эльфов, — со вздохом ответил Гарфинкель. — В нем повествуется о Юнисефе, о его долгих и горестных поисках чистой уборной в некой гостинице. «Что же у вас и удобств никаких тут нету? — восклицает он. — А где же ванная комната?» Но никто ему не ответил.

Так сказал им Гарфинкель и ввел хобботов в Дом Орлона. Они очутились в длинной с высокими стропилами зале, по середине которой тянулся бесконечный стол. В одном ее конце располагался огромный отделанный дубом камин, сверху свисали латунные канделябры, в которых с веселым треском горели ушного воска свечи. За столом расселось всегдашнее отребье Нижесредней Земли — эльфы, феи, марсиане, несколько лягвий, гномы, гоблины, небольшое число чисто условных людей, пригоршня кобольдов, несколько троллей в солнцезащитных очках, пара домовых, изгнанных из своих домов адептами Христианской Науки, и томимый смертельной скукой дракон.

Во главе стола восседали Орлон и Леди Лукра в одеяниях ослепительной светозарности и белизны. Мертвыми казались они, но мертвыми не были, ибо Фрито заметил, как мерцают, подобно мокрым грибам, их очи. До того обесцвечены были волосы их, что сияли, как цветы золотарника, лица же у обоих безупречностью кожи и яркостью уподоблялись луне. Вокруг них, подобно звездам, лучились цирконы, гранаты и магнетиты. Шелковые абажуры покрывали их головы, а на челе у каждого было написано много чего — и хорошего, и плохого — к примеру: «Натравите на них Чай-Кан-Ши» или «Жена женой, а ты мой птенчик». И тот, и другая спали.

Слева от Орлона сидел Гельфанд в красной феске, обличающей в нем Масона Тридцать Второго Калибра и Почетного Члена Тайного Храма, а справа — Топтун в белом (от Кардена) костюме Скитальца. Фрито указали на сиденье, расположенное в середине стола, между редкостной кривобокости гномом и эльфом, от которого несло птичьим гнездом, а Мопси и Пепси усадили за маленький столик в углу, за которым уже сидели Пасхальный Кролик и парочка фей, узких специалисток по заговариванию зубов.

Как и большинство мифических созданий, без явных средств к существованию проживающих в зачарованных лесах, эльфы питались весьма экономно, так что Фрито был несколько разочарован, обнаружив у себя на тарелке лишь горстку покрытых грязной кожурой арахисов. Впрочем, он, подобно всякому хобботу, обладал способностью съедать все, что удается протиснуть в глотку, хотя и хобботы тоже предпочитают иметь дело с блюдами, с которыми не приходится особенно бороться, ибо даже наполовину сваренная мышь способна уложить хоббота в двух раундах из трех. Едва Фрито покончил с орехами, как сидевший по правую его руку гном повернулся к нему и приветственно протянул чрезвычайно мозолистую ладонь. «Поскольку рука у него кончается этой штукой, — думал Фрито, нервно ее потрясая, — она, очевидно, должна быть ладонью».

— Гимлер, сын Героина, ваш всепокорный слуга, — произнес гном, кланяясь так, что стал виден горб на его спине. — Да будете вы всегда покупать подешевле, а продавать подороже.

— Фрито, сын Килько, к вашим услугам, — с некоторым смущением представился Фрито, лихорадочно пытаясь припомнить как велит отвечать обычай. — Да рассосется ваш геморрой безо всяких хирургов.

Гном принял его ответ с некоторым недоумением, но без недовольства.

— Так вы, стало быть, тот самый хоббот, про которого рассказывал Гельфанд, Носитель Кольца?

Фрито кивнул.

— И оно с вами?

— Хотите взглянуть? — вежливо осведомился Фрито.

— О нет, благодарю покорно, — сказал Гимлер. — У моего дяди была когда-то волшебная булавка для галстука, так он однажды чихнул на нее и, представьте, остался без носа.

Фрито нервно погладил себя по ноздре.

— Извините, что перебиваю, — произнес сидящий слева эльф, метко сплевывая прямо в левый глаз гнома, — но я невольно подслушал вашу беседу с этим Квазимодо. Вы и впрямь притащили сюда упомянутую безделушку?

— Впрямь, — ответил Фрито, борясь с внезапно напавшим чихом.

— Не угодно ли? — произнес эльф, предлагая уже неудержимо чихающему Фрито кончик Гимлеровой бороды. — Я Ловелас, из эльфов Северной Заморочки.

— Эльфийская собака, — прошипел Гимлер, выдирая бороду из рук Ловеласа.

— Гном свинячий, — парировал Ловелас.

— Игрушечник.

— Землекоп. — Потаскун.

— Прыщ корявый.

— Может, хотите, услышать какую-нибудь смешную историю, или песню? — спросил встревоженный Фрито. — Вот, знаете, был один такой бродячий дракон и вот он однажды забрел на ферму, а фермер…

— Лучше песню, — единогласно произнесли Гимлер и Ловелас.

— Ну, хорошо, — сказал Фрито, и с трудом выковыривая из памяти скверные вирши Килько, пискливо затянул:

Жил в старину эльфийский Царь.

Сатранап, могучий и гордый,

На Веселом Болоте он урков разбил.

Смирив Сыроедовы орды.

В подмогу себе он гномов призвал,

Коротышек и рудокопов,

Но те, когда грянул ужасный бой,

Предпочли отсидеться в окопах.

Припев:

Чистопыр, метрекол, лаворис и хором:

Предпочли отсидеться в окопах.

Прогневался могучий Царь,

Да так, что небо померкло.

«Ну, попадитесь вы мне, — он сказал, —

Трусливые недомерки».

Но гном, сколь ни был бы он труслив,

Еще и хитер, зараза!

И Король Желтозад, чтобы шкуру спасти,

Решился эльфов подмазать.

Припев:

Ремингтон, террикон, городуль и туз.

Решился эльфов подмазать.

«Чтоб нашу лояльность вполне оценить, —

Сказал Желтозад Сатранапу, —

Прими от нас этот гномовский меч,

Как говорится, на лапу.

Меч Чистопыр прозывается он, —

Продолжил лукавый гном, —

Прими его в дар и о прошлом забудь,

Пусть прошлое кажется сном.».

Припев:

Кадиллак, брик-а-брак, Эздель, кокаин.

Пусть прошлое кажется сном.

«Я принимаю ваш чудный дар,

Вы, гномы, парни что надо», —

Ответил Царь и принял меч,

И в лапшу изрубил Желтозада.

И с той поры народ говорит,

А также поет и пишет:

«Верь эльфу и гному лишь в степени той,

В какой он уже не дышит.».

Припев:

Оксилол, геритол, кукуруза, трикс.

В какой он уже не дышит.

Стоило Фрито закончить, как Орлон вдруг проснулся и знаком потребовал тишины.

— Столы для лото накрыты в Эльфийской Гостиной, — объявил он, и пир на этом закончился.

Фрито направлялся к столику, за которым сидели Мопси и Пепси, когда из-за росшего в горшке фикуса протянулась и схватила его за плечо костлявая рука.

— Следуй за мной, — сказал, отводя ветку, Гельфанд и повлек удивленного хоббота через зал в небольшую комнату, в которую почти невозможно было затиснуться из-за огромного, накрытого толстым стеклом стола. Орлон с Топтуном уже расположились за ним, и Фрито, усаживаясь рядом с Гельфандом с удивлением увидел, как в комнату вошли и сели подальше друг от друга его соседи по пиршеству, Гимлер и Ловелас. Сразу за ними появился крепко сколоченный человек в переливающихся всеми цветами радуги зауженных у щиколоток брюках и остроносых полуботинках. Последним вошел коротышка в крикливой рубашке, с вонючей эльфийской сигарой во рту и с доской для скрабла подмышкой.

— Килько! — воскликнул Фрито.

— А, Фрито, мальчик мой, — сказал Килько, с силой хлопая Фрито по спине, — значит, ты все-таки добрался сюда. Ну, и ладно.

Орлон протянул влажную ладонь, и Килько, порывшись в карманах, вытащил несколько смятых в комок купюр.

— Два, верно? — спросил он.

— Десять, — ответил Орлон.

— Ну да, ну да, десять, — согласился Килько и уронил купюры эльфу на ладонь.

— Каким далеким кажется теперь твой праздник, — сказал Фрито. — Что ты поделывал все это время?

— Какие у меня дела? — ответил старый хоббот. — Немножко скрабла, немножко педерастии. Я ведь теперь на покое, сам знаешь.

— Но что же все это значит? Кто такие Черные Всадники и чего им от меня надо? И какое отношение к этому имеет Кольцо?

— И большое и малое, милый хоббот, более или менее имеет, — объяснил Орлон. — Но всему свое время. Мы созвали это Великое Совещание, чтобы ответить и на твои вопросы, и на иные, но сейчас я скажу лишь, что происходит, увы, много такого, что нам совсем не с руки.

— Чего уж тень на плетень наводить, — мрачно произнес Гельфанд. — Неизреченное Ни-Ни вновь наползает на нас. Наступило время решительных действий. Фрито, Кольцо!

Фрито кивнул и звено за звеном вытащил из кармана изготовленную из канцелярских скрепок цепочку. Резким движением он швырнул роковой брелок на стол, и Кольцо чуть слышно звякнуло по стеклу.

У Орлона перехватило дыхание.

— Волшебная вещь! — воскликнул он.

— А где доказательства, что это то самое Кольцо? — спросил мужчина в остроносых полуботинках.

— Здесь множество знаков, Бромофил, прочесть которые в состоянии мудрый, — объявил Маг. — Компас, свисток, магический дешифратор — все они здесь. А вот и надпись:

Грюндик блаупункт люгер скром.

Чтопольз всхрап былуу!

Никсон фигсон назохист.

Ребузу напугалуу!

Хриплый голос Гельфанда, казалось, долетал откуда-то издали. Зловещее черное облако заполнило комнату. Фрито подавился густым маслянистым дымом.

— Это что, обязательно? — спросил Ловелас, пинком ноги выкидывая за дверь еще изрыгавшую черные клубы дымовую шашку.

— Фокус-покус — так Кольца лучше смотрятся, — величественно ответил Гельфанд.

— Но что же все это значит? — спросил Бромофил, несколько раздраженный тем, что его при описании диалога обозвали «мужчиной в остроносых полуботинках».

— Существует множество переводов, — принялся объяснять Гельфанд. — Я полагаю, что это должно означать либо «Через ленивого пса перепрыгнет лиса», либо «Хватит за мной таскаться».

Никто не произнес ни слова и в комнате повисло странное молчание.

Наконец, Бромофил встал и обратился к присутствующим со следующей речью.

— Я теперь многое понял, — сказал он. — Однажды в Минас Термите в полуночной грезе предстали передо мною семь коров и съели семь бушелей пшеницы, покончив же с нею, они взобрались на красную башню, трижды стравили и спели: «Скажи им прямо, без балды: коровы мы и тем горды». А после некто в белой хламиде и с весами в руках выступил вперед и зачитал, глядя в клочок бумаги, следующий текст:

Рост — пять одиннадцатых твоего,

Вес порядка одной седьмой,

А платить по счетам тебе предстоит.

На странице, так, шестьдесят восьмой.

— Да, это серьезно, — произнес Орлон.

— Ну ладно, — сказал Топтун, — насколько я понимаю, пора нам выложить карты на стол.

И сказав так, он принялся с шумом выкладывать на стол все, что заполняло карманы его выцветшего туристского трико. В конце концов, перед ним выросла изрядная груда довольно странных предметов — здесь был сломанный меч, золотая рука, стеклянное пресс-папье, внутри которого кружились снежинки, Святой Грааль, кусочек Истинного Креста и стеклянная же туфелька.

— Артопед из рода Артбалетов, наследник Барандила и Король Минас Термита, к вашим услугам, — несколько громче, чем следовало, сказал он.

Бромофил глянул на номер страницы и сморщился.

— Это же целую главу еще мучиться, никак не меньше, — простонал он.

— Так значит, Кольцо твое! — воскликнул Фрито и метнул его в Артопедову шляпу.

— Значит да не значит, — сказал Артопед, держась за кончик длинной цепочки, так что Кольцо раскачивалось над столом. — Поскольку оно обладает волшебной силой, оно и принадлежать должно тому, кто смыслит во всем этом мумбо-юмбо и шурум-буруме. То есть, к примеру сказать, магу.

И он аккуратно надел Кольцо на кончик волшебной палочки Гельфанда.

— В общем и целом, оно, конечно, да, то есть справедливо и воистину так, — затараторил Гельфанд. — Точнее сказать — и да, и нет. А может быть, просто «нет» в чистом виде. Дураку же понятно, что перед нами простой и ясный случай habeas corpus или даже tibia fibia, поскольку эту штукенцию хоть и изготовил Маг, — Сыроед, чтобы уж быть совсем точным, — но сами-то вещицы подобного рода изобретены все-таки эльфами, а Сыроед всего лишь работал по их, так сказать, лицензии.

Орлон подержал Кольцо на ладони так, словно оно было обозленным тарантулом.

— Нет, — веско сказал он, — не мне предъявлять права на это сокровище, ибо сказано: «Пусть отыскавший плачет».

Он смахнул невидимую слезу и набросил цепочку на щею Килько.

— Сказано также: «Пусть собаки спокойно поспят», — нашелся Килько и спустил Кольцо обратно к Фрито в карман.

— Ну, вот и договорились, — подхватил Орлон. — Пускай Фрито Сукинс держит Кольцо у себя.

— Сукинс? — переспросил Ловелас. — Вы сказали «Сукинс»?

Это любопытно. У нас по Заморочке ползает на четвереньках какой-то шут гороховый по имени Гормон, вынюхивая следы некоего мистера Сукинса. Довольно странно.

— Действительно, странно, — сказал Гимлер. — О прошлый месяц в наших горах целая орава черных великанов верхом на огромных свиньях охотилась за каким-то хобботом по имени Сукинс. Я прежде об этом как-то и не задумывался.

— И это тоже серьезно, — провозгласил Орлон. — Рано или поздно они заявятся сюда, это всего лишь вопрос времени, — он с головой накрылся шалью и сделал такой жест, будто бросает акуле в пасть нечто, способное задобрить ее. — А поскольку мы придерживаемся нейтралитета, нам ничего не останется, как…

Фрито содрогнулся.

— Кольцо и его носитель должны уйти отсюда, — согласился Гельфанд. — Но куда? И кто будет хранить у себя Кольцо?

— Эльфы, — сказал Гимлер.

— Гномы, — сказал Ловелас.

— Маги, — сказал Артопед.

— Люди Роздора, — сказал Гельфанд.

— Выходит, остается только Фордор, — сказал Орлон. — Но туда даже недоразвитый тролль не сунется.

— Что там тролль, гном и тот не полезет, — согласился Ловелас.

Фрито вдруг обнаружил, что все взоры устремлены на него.

— Но разве мы не можем просто-напросто спустить Кольцо в канализацию или заложить его, а квитанцию съесть? — спросил он.

— Увы, — торжественно молвил Гельфанд. — Это не так просто.

— Но почему?

— Я же тебе объясняю — увы, — объяснил Гельфанд.

— Что увы, то увы, — согласился Орлон.

— Но не страшись, милый хоббот, — продолжал свои речи Орлон, — ты пойдешь не один.

— Добрый старый Гимлер составит тебе компанию, — сказал Ловелас.

— И бесстрашный Ловелас, — сказал Гимлер.

— И благородный Король Артопед, — сказал Бромофил.

— И верный Бромофил, — сказал Артопед.

— И Мопси, и Пепси, и Срам, — сказал Килько.

— И Гельфанд Серозубый, — добавил Орлон.

— Ну еще бы, — сказал Гельфанд, пронзая Орлона таким взглядом, что если бы взгляд мог покалечить, старого эльфа уволокли бы отсюда в мешке.

— Быть по сему. Вы отправитесь в путь, как только знамения будут благоприятны, — сказал Орлон и заглянул в карманный гороскоп. — И если я не слишком ошибаюсь, через полчаса знамения ожидаются просто бесподобные.

Фрито застонал.

— Лучше бы мне было и не родиться, — сказал он.

— Не говори так, милый Фрито, — воскликнул Орлон. — Минута, в которую ты появился на свет, была для всех нас счастливой минутой.

— Ну что же, я так понимаю — пора нам сказать друг другу «всего хорошего», — промолвил Килько, отводя Фрито в сторонку, когда они вышли из совещательной комнаты. — Или правильнее — «до встречи»? Да нет, я думаю «всего хорошего» будет вернее.

— Всего хорошего, Килько, — сказал Фрито, подавляя рыдание. — Как бы мне хотелось, чтобы ты пошел с нами.

— Да, конечно. Но я уже слишком стар для таких приключений, — произнес старый хоббот, искусно имитируя состояние полного паралича нижних конечностей. — Как бы там ни было, а я припас для тебя кое-какие подарки.

С этими словами он извлек на свет пухлый сверток, и Фрито развернул его — без особого пыла, ибо помнил о предыдущем прощальном подарке Килько. Однако сверток содержал лишь короткий меч доброй старинной работы, да еще во множестве мест проеденный молью бронежилет и несколько зачитанных романов с заглавиями вроде «Похоть Эльфа» и «Девушка Гоблина».

— Прощай, Фрито, — сказал Килько, весьма убедительно изображая эпилептический припадок. — Теперь все в твоих руках, а я трепещу, трепещу, задыхаюсь, о! о! положи меня под свежею листвой, оооооо! Оооооооо!

— Прощай, Килько, — сказал Фрито, и в последний раз помахав рукой, вышел, чтобы присоединиться к своим спутникам. И как только он вышел, Килько легко вскочил на ноги и ушмыгнул в зал, напевая песенку:

Я размышляю под столом, Уклюкавшись до ручки, Что всякий гном — осел ослом, А эльфы все — вонючки. Я размышляю под столом, Хлебнувши алкоголя, Об урков сексе групповом Об извращенцах троллях. Я размышляю под столом, Надравшись до икоты, Какие все же все кругом Козлы и идиоты, Как несказанно хорошо Напакостить соседу — Подав на стол ночной горшок, Позвать его к обеду!

— Горестно мне, что вы так скоро уходите, — примерно двадцать минут спустя торопливо говорил Орлон, обращаясь к отряду, выстроившемуся близ вьючных баранов. — Но Тень растет, а дорога вас ожидает дальняя. Лучше выйти сразу, пока темно. У Врага везде есть глаза.

При самых этих словах с одной из ветвей ближнего дерева на них зловеще выпучились два больших, поросших толстым волосом глазных яблока, не удержались, сорвались и с громким всхлипом шлепнулись наземь.

Артопед обнажил Крону, его прежде сломанный, а ныне второпях подклеенный Меч, и взмахнул им над головой.

— Вперед, — крикнул он, — на Фордор!

— Прощайте, прощайте, — нетерпеливо сказал Орлон.

— Вперед и выше! — вскричал Бромофил, мощно дунув с свой утиный манок.

— Сайонара, — сказал Орлон. — Алоха. Аванте. Изыди.

— Кодак хаки но-доз! — воскликнул Гимлер.

— Дристан носограф! — возопил Ловелас.

— Habeas corpus, — сказал, взмахивая волшебным дрючком, Гельфанд.

— Я какать хочу, — сказал Пепси.

— И я тоже, — сказал Мопси.

— Вот щас вы у меня оба откакаетесь, — пообещал Срам, протягивая руку к здоровенному камню.

— Ладно, пошли отсюда, — сказал Фрито, и отряд неторопливо зашагал по дороге, ведущей из Дольна. Через несколько коротких часов уже несколько сотен футов отделяло их от барака, на пороге которого по-прежнему стоял Орлон с перекошенным от улыбки лицом. Когда путешественники проходили первый невысокий гребень холма, Фрито обернулся, чтобы еще раз взглянуть на Дольн. Где-то в черной дали лежал Шныр, и Фрито ощутил жгучее желание вернуться, — так, может быть, пес вспоминает порой о давно позабытой блевотине.

Пока он смотрел в ту сторону, поднялась луна, прошел метеоритный дождь, просияло полярное сияние, трижды пропел петух, грянул гром, стая гусей, построившись свастикой, пролетела над ним, и гигантская рука гигантскими серебристыми буквами вывела по небу: «Mene, mene, а тебе что за дело?». Фрито охватило ошеломительное ощущение, что он подошел к какому-то поворотному пункту, что старая глава его жизни закончилась и начинается новая.

— У-у-у, морда паршивая, — сказал он, пнув вьючного барана по почкам. Четвероногое затрусило вперед, грозя хвостом чернеющему Востоку, а из глуши окрестных лесов донесся такой звук, словно некую огромную птицу быстро, но бурно стошнило.

V. ЧУДИЩЕ НА ЧУДИЩЕ.

Много дней отряд продвигался к югу, избрав в проводники зоркий глаз Скитальца Артопеда, острое ухо хобботов да мудрую проницательность Гельфанда. В конце второй недели пути они вышли на большой перекресток и остановились, чтобы обдумать, в каком месте лучше всего пересечь Мучнистые горы.

Артопед прищурился, вглядываясь вдаль.

— Вот он, мрачный пик Карабас, — произнес он, указывая на большой камень — километровую веху, торчавшую у дороги в нескольких ярдах от них.

— Значит, пришла нам пора поворотить на восток,— сказал Гельфанд, ткнув волшебной палочкой в солнце, что, покраснев, опускалось в пришедшие с моря тучи.

Над головой их с оглушительным граем промчалась утка.

— Волки! — крикнул Пепси и напряг острое ухо, вслушиваясь в замирающий звук.

— Лучше всего остановиться здесь на ночь, — сказал Артопед, сбрасывая с плеч тяжелую котомку, которая, рухнув на землю, расшибла в лепешку мирного аспида. — Завтра будем искать перевал.

Через несколько минут отряд уже сидел прямо на перекрестке вкруг яркого огня, на котором весело румянился кролик из сценического реквизита Гельфанда.

— Хоть у настоящего костерка посидим, — говорил Срам, подбрасывая в весело потрескивающее пламя гремучую змею. — Я так понимаю, знаменитые волки господина Пепси вряд ли к нам нынче ночью полезут.

Пепси фыркнул.

— Очень нужен волку пустоброд вроде тебя, — сказал он и запустил в Срама камнем, который, всего на фут промазав мимо Срамовой головы, оглушил тем не менее пуму.

Кружа высоко-высоко над странниками, незримый для них предводитель разведотряда Черных Ворон разглядывал их в полевой бинокль и, отрывисто чертыхаясь на языке своего племени, клялся, что в жизни больше в рот не возьмет спиртного.

— Где мы сейчас и куда направляемся? — спросил Фрито.

— Мы на большом перекрестке, — ответил Маг и, вытащив из-под одежд помятый секстант принялся определять возвышения луны, ковбойской шляпы Артопеда и верхней губы Гимлера.

— Вскоре мы перейдем через горы или через реку, не помню, и окажемся в неведомых землях, — добавил он.

Артопед приблизился к Фрито.

— Не надо бояться, — сказал он и сел прямо на волка, — мы приведем тебя куда следует.

Заря следующего дня занялась ясная и яркая, что нередко случается, если нет дождя, и настроение путешественников значительно улучшилось. Скудно позавтракав молоком и медом, сплоченный отряд двинулся вслед за Артопедом и Гельфандом. Замыкающим шел Срам, подгоняя впереди себя вьючного барана, к которому он питал редкостной теплоты чувства, — нередко, впрочем, посещающие хобботов при общении с любым мохнатым животным.

— Эх, хоть бы капельку мятного соуса, — жалостно повторял Срам.

Отряд прошел множество лиг по широкому, гладко вымощеному шоссе, приближаясь к пахучему изножью Мучнистых гор, и уже под вечер добрался до первых невысоких пригорков. Здесь шоссе внезапно исчезло под грудами мусора и руинами древней городской тюрьмы. За развалинами виднелась недлинная, угольно-черная долина, круто взбиравшаяся к скалистым горным склонам. Артопед знаком приказал всем остановиться, и спутники его подтянулись поближе, разглядывая отталкивающий ландшафт.

— Боюсь, недоброе это место, — сказал Артопед, подскальзываясь на липкой черной краске, покрывающей каждый вершок земли.

— Это Черная Долина, — торжественно молвил Гельфанд. — Мы что, уже в Фордоре? — с надеждой спросил Фрито.

— Не упоминай этой черной земли в этой черной земле, — туманно ответил Гельфанд. — Нет, тут еще не Фордор, но, похоже, и этой земли уже коснулся Враг всех Людей Доброй Воли.

Пока они стояли, разглядывая страшную долину, сзади послышался вой волков, рев медведей и перебранка стервятников.

— Как тут тихо, — сказал Гимлер.

— Слишком тихо, — сказал Ловелас.

— Здесь оставаться нельзя, — сказал Артопед.

— Нельзя, — согласился Бромофил, бросая над серым пространством страницы взгляд на толстую половину книги, по-прежнему сжатую правой рукой читателя. — Нам еще эвон сколько идти.

После более чем часового подъема по крутому, усесянному каменьями склону, утомленные и измазанные черной краской путники добрались до длинной каменной полки, шедшей между крутым обрывом и прудом, поверхность которого сплошь покрывала плотная маслянистая слизь. Большая ширококрылая птица из водоплавающих на глазах у путешественников с мягким всплеском опустилась на нечистую воду и немедленно растворилась.

— Поспешим, — поспешно сказал Гельфанд, — перевал уже близко.

Сказав так, он повел отряд в обход каменного выступа, уходившего в воды пруда и заслонявшего всю остальную гору от глаз. Огибая этот выход скальной породы, полка все больше сужалась, постепенно замедляя продвижение отряда. Наконец, перед ними открылась гладкая поверхность горы, на сотни фунтов уходящая вверх . В этой скальной стене был пробит проход в какую-то пещеру, коварно прегражденный огромной деревянной дверью с кованными петлями и колоссальной дверной ручкой. Всю поверхность двери покрывала некая странная заповедь, грациозно начертанная хиромантическими рунами гномов, и столь волшебно было устройство двери, что с расстояния в сотню футов тончайшая щель между деревом и камнем оставалась совершенно невидимой.

Артопед задохнулся.

— Черная Яма, — вскричал он.

— Да, — сказал Гимлер. — Баснословный Карат Чун моего предка, Фергюса Фанабера.

— Страшная Андреа Дориа, проклятье живых грудей, — сказал Ловелас.

— А перевал-то где же? — спросил Фрито.

— Лик земли переменился с тех пор, как я последний раз бродил в этих местах, — быстро отозвался Гельфанд, — и нечто, быть может, сама Судьба, провела нас обманным путем.

Фергюсу принадлежат эти слова и тако рек он: Вот в чем моя вера, и отныне жизнь моя станет блистающим примером добродетели и совершенства, достойным того, чтобы оный леляли в Небесах как образчик для всех, у кого достанет мудрости, дабы последовать за мною. Вероучение же мое, подобно Галлии, разделяется на три части. Во-первых, мне долженствует не совать носа в чужие дела. Во-вторых, я обязан стараться во всякое время и во всяком месте поддерживать нос свой в чистоте наиболее сообразными с оной целью средствами. И в-третьих, яко же и в последних, надлежит мне всегда заботиться о том, чтобы руки мои не блудили черт знает где.

— По моему разумению, — сказал Артопед, — самое правильное это снова искать перевал. Он должен быть где-то рядом.

— Еще три сотни верст переть за здорово живешь, — с некоторой робостью сказал Гельфанд, и тут узкая полка, связывавшая их с долиной, с негромким урчанием соскользнула в пруд.

— Ну так, этот вопрос решен, — брюзгливо заметил Бромофил и крикнул: — Йо-хо-хо, иди сюда, попробуй, съешь нас!

Низкий голос отозвался издалека:

— Моя большой зверь, моя так и сделает.

— И впрямь мрачная Судьба привела нас сюда, — сказал Артопед, — или дурак-волшебник!

Гельфанд невозмутимо откликнулся:

— Нам надлежит отыскать заклинание, открывающее эту дверь, да поскорее. И так уж смеркается.

Он поднял волшебную палочку и вскричал:

Юма пало альте напо ерин ходит браэ.

Тергин корряга кремора оле.

Дверь осталась недвижима, а Фрито между тем нервно вглядывался в маслянистые пузырьки, затеявшие во множестве подниматься со дна пруда.

— Если бы я только послушался дядюшку Пука и пошел учиться на дантиста, — заскулил Пепси.

— А если бы я остался дома, я бы уже заработал кучу денег, торгуя энциклопедиями, — всхлипнул Мопси.

— А если бы у меня было фунтов десять цемента да пара мешков впридачу, — поддержал их Срам, — вы бы уже целый час гуляли по дну этого пруда.

Гельфанд, бормоча магические слова, отрешенно присел перед упрямым порталом.

— Псаммобия, — произносил он нараспев. — Битум. Мазло.

Дверь глухо ухнула, но не шелохнулась.

— Какой-то мрачный вид у нее, — сказал Артопед.

Внезапно Маг вскочил на ноги.

— Ручка! — вскричал он, и подтащив к двери вьючного барана, влез ему на спину, встал на цыпочки и обеими руками повернул огромную ручку. Ручка легко подалась и дверь, визгливо заскрипев, приотворилась.

Гельфанд поспешно протиснулся в щель, а Артопед с Бромофилом оттянули дверь еще на несколько дюймов. В этот миг в середине пруда что-то забулькало, зарыгало и над поверхностью, громко икнув, вздыбилось громадное бархатное чудище.

Маленький отряд от ужаса врос в землю. В твари было футов пятьдесят росту, отвороты она носила широкие, а из пасти ее свисали, болтаясь, причастия и украшенные официальными печатями нормы правописания.

— Ой-ей-ей! — завопил Ловелас. — Это Тезаурус!

— Калечить! — взревел монстр. — Увечить, уродовать, крушить. Смотри УЩЕРБ.

— Скорее! — закричал Гельфанд. — В пещеру!

Один за одним путешественники проскочили в узкую щель. Последним был Срам, попытавшийся пропихнуть в нее протестующего барана. После двух лихорадочных, но безуспешных попыток он поднял негодующее травоядное и швырнул его в раззявленную пасть жуткого зверя.

— Съедобный, — чавкая, сообщила гигантская тварь, — вкусный, аппетитный, легко усваиваемый. Смотри ЕДА.

— Чтоб ты подавился, — горько пожелал твари Срам, в мозгу которого на миг отчетливо нарисовалось баранье филе. Затем он, извиваясь, протиснулся сквозь щелку в пещеру и присоединился к остальному отряду. Чудище же, рыгнув так, что содрогнулась земля и воздух наполнился ароматами, какие встречаешь, наталкиваясь на давно забытый кусок сыра, с грохотом захлопнуло дверь. Эхо от удара ускакало в глубины горы, а маленький отряд очутился в совершеннейшем мраке.

Гельфанд поспешно извлек из кармана своего одеяния коробок с трутом и кремнем и, отчаянно высекая искры из стен и пола, ухитрился запалить конец волшебной палочки, — маленький язычок пламени давал примерно столько же света, сколько дохлый светляк.

— Вот так магия, — сказал Бромофил.

Маг вгляделся в темноту и, уяснив, что путь перед ними открыт лишь один, а именно вверх по лестнице, возглавил шествие во мрак.

Они уходили все дальше в гору, двигаясь коридором, который после того, как кончилась ведшая вверх от ворот длинная лестница, теперь все больше спускался вниз, бессчетное множество раз меняя направление, пока воздух не стал горячим и спертым, а путешественники не запутались окончательно. Никакого источника света, кроме мигающей и плюющейся волшебной палочки Гельфанда, у них по-прежнему не имелось, а единственными звуками, какие они слышали, были зловещие шаги за спиной, тяжкое дыхание северо-корейских солдат, лязг карет скорой помощи и прочие беспорядочные шумы, обыкновенные на темных глубинах.

В конце концов, они добрались до места, где коридор разделялся надвое, причем оба прохода вели вниз, и Гельфанд знаком велел всем остановиться. Незамедлительно до них донеслось урчание и потусторонний стрекот, внушающие мысль, что не далее чем в ярде от них расположились, чтобы по-дружески сыграть пару робберов в бридж, Четыре Всадника Апокалипсиса.

— Может, разделимся? — предложил Бромофил.

— Я лодыжку подвернул, — пожаловался Пепси.

— Ни в коем случае не издавайте ни звука, — сказал Артопед.

— А-апзчхи! — визгливо чихнул Мопси.

— Итак, вот мой план, — сказал Гельфанд.

— Этаких и пулей не остановишь, — сказал Бромофил.

— Что бы ни случилось, — сказал Артопед, — кто-то должен нести неусыпный дозор.

И вся компания, как один человек, завалилась спать.

Когда они проснулись, вокруг вновь воцарилась тишина, и все, второпопях позавтракав пирогами и пивом, приступили к решению главной проблемы — каким проходом двигаться дальше. Пока они стояли, препираясь друг с другом, из земных глубин поднялся к ним ровный рокот барабана. Дрынь, дрынь, дрынь, ба-бах, пшт.

Между тем, воздухстановился все более горячим и плотным, а земля начала подрагивать у них под ногами.

— Нельзя терять времени, — сказал, подскакивая, Гельфанд. — Необходимо быстро принять решение.

— А я говорю — направо, — сказал Артопед.

— А я — налево, — сказал Бромофил.

Тщательная проверка показала, что в левом проходе на протяжении примерно сорока футов отсутствует пол, и Гельфанд помчался направо, а прочие устремились по его стопам. Проход круто спускался вниз, являя взорам разные неаппетитные знамения, вроде побелевшего скелета минотавра, трупа Питлдаунского человека и растоптанных в лепешку кроличьих карманных часов с гравировкой: «Дорогому Белянчику от всей шараги Страны Чудес».

Вскоре спуск стал более пологим и наконец проход вывел их в большую залу с огромными металлическими рундуками по стенам. Зала смутно освещалась отблесками жаркого пламени. Стоило отряду войти в нее, как раскатыстали громче: Дрынь. Дрынь. Фах. Дрыннь. Фах. Ба-бах.

И вдруг из прохода, только что покинутого отрядом, выскочила большая банда урков и, размахивая серпами и молотами, бросилась на путешественников.

— Ялу, Ялу! — орал их вожак, угрожающе взмахивая здоровенной вязанкой хвороста.

— Бей янки! — орала вязанка.

— Оставайтесь на месте, — сказал Артопед, — я разведаю путь.

— Прикройте меня, — сказал Ловелас, — я их отвлеку.

— Охраняйте тылы, — сказал Гимлер, — я отобью проход.

— Не сдавайте форт, — сказал Гельфанд, — я возьму их в клещи.

— Держитесь, — сказал Бромофил, — я их отброшу.

— Пьонг-йанг панмун-йом! — вопил вожак урков.

Преследуемый урками отряд кинулся через залу в боковой коридор. Ворвавшись туда, Гельфанд молниеносно захлопнул дверь перед носом первого урка и быстро сотворил заклинание.

— Сезам, закройся! — произнес он, ударяя по двери волшебной палочкой, отчего дверь с громким и дымным «пфут!» исчезла, оставив Мага лицом к лицу с озадаченными урками. Гельфанд быстренько накатал пространный протокол о явке с повинной, подмахнул его, сунул в руки вожаку и рысью понесся дальше по коридору, — туда, где на другом конце узкого веревочного моста, перекинутого через еще более узкую бездну, стояла, поджидая его, вся остальная шатия.

Едва Гельфанд ступил на мост, как в коридоре вновь послышалось зловещее «дрынь, дрынь» и из него высыпала уже не большая, а огромная банда урков. В самой гуще ее возвышалась мрачная тень, слишком страшная, чтобы ее еще и описывать. В одной лапе тень держала громадный черный шар, а на груди ее ужасными рунами было выведено: «Виланова».

— Ой-ей-ей! — завопил Ловелас. — Это булдог!

Гельфанд повернулся, чтобы взглянуть на ужасную тень, и та начала, бия в мрачный шар, кругами подбираться к мосту. Маг отшатнулся и, вцепившись в веревку, воздел волшебную палочку.

— Стоять, гнусная тварь! — крикнул он.

Но булдог подбирался все ближе, и волшебник, отступив на шаг, выпрямился во весь рост и сказал:

— Пшел прочь, тонкошкурый!

Артопед взмахнул Кроной.

— Ему не удержать моста! — вскричал он и бросился вперед.

— E pluribus unum! — заревел Бромофил и устремился за ним.

— Esso extra, — произнес Ловелас и прыжками понесся следом.

— За Кайзера! За Фрэзера! — закричал Гимлер, спеша им на подмогу.

Булдог прыгнул вперел и, подняв над головой кошмарный шар, испустил торжествующий вой.

— Dulce et decorum, — сказал Бромофил, перерубая поручни моста.

— Они не пройдут, — подтвердил Артопед, перерубая опорные колья.

— Лучшее — враг хорошего, — сообщил Ловелас, перерубая трап.

— Все ближе к тебе, Господь, — пропел Гимлер, быстрым взмахом топора перерубая последний канат.

Мост с громким щелчком оборвался, стряхнув в пропасть Гельфанда и булдога. Артопед развернулся и, подавив рыдание, побежал дальше по коридору. Прочие не отставали. Свернув за угол, они внезапно вылетели под ослепительный солнечный свет и, потратив несколько коротких минут на то, чтобы обезглавить спящий караул урков, протиснулись сквозь ворота и покатили вниз по восточной лестнице.

Лестница шла вдоль кисельного потока, в волнах которого зловеще раскачивались какие-то большие и липкие разноцветные сгустки. Ловелас остановился и с чувством сплюнул.

— Это Спумони, — пояснил он, — столь любимое эльфами. Не пейте его — оно вам дырок в зубах понаделает.

Отряд быстро двинулся вдоль неглубокого русла и меньше чем через час уже вышел на западный берег реки Нессельроде, которую гномы зовут Кисельвроде. Артопед дал знак остановиться. Ступени, по которым они спустились с горы, обрывались у кромки воды, а по обеим сторонам узкого пути широкой бесплодной равниной, заполненной бореями и зефирами, дельфинами в бескозырках и уличными указателями, уходили вдаль холмы.

— Боюсь, мы попали в места, еще не нанесенные на карту, — сказал Артопед, из-под ладони вглядываясь вдаль. — Увы, нет с нами Гельфанда, чтобы наставить нас на истинный путь.

— Да, похоже, припухли, — согласился Бромофил.

— Вон в той стороне лежит Лодыриен, Земля Ушлых Эльфов, — сказал Ловелас, указывая через реку на неряшливый лес, образованный ползучими вязами и араукариями. — Я уверен, Гельфанд повел бы нас именно туда.

Бромофил окунул ногу в небыструю реку, и из нее тут же взлетела в воздух порция рыбных палочек с гарниром из жаренных в масле улиток.

— Колдовство! — завопил Гимлер. — Ведьмовство! Дьявольство! Изоляционизм! Биметаллизм!

— О да, — сказал Ловелас, — заклятие лежит на этой реке, ибо названа она именем прекрасной эльфийской девы Нессельроде, пылавшей страстью к Ментолу, Богу Десертных Напитков. Но злобная Оксидоль, Богиня Ловкости Рук и Малого Шлема, явилась ей в образе медного пятака и рассказала, что Ментол изменяет ей с Принцессой Психессой, дочерью Короля Здоровиллы. Узнав об этом, Нессельроде исполнилась гнева и страшной клятвой поклялась отбить Ментолу печенки и упросить свою маму, Синераму, Богиню Краткосрочных Ссуд, обратить Ментола в эректор. Однако Ментол прознал о замыслах Нессельроде и, явившись ей в образе холодильника, превратил ее в реку, а сам отправился на запад, торговать энциклопедиями. Еще и теперь можно слышать, как по весне река принимается негромко стенать: «Ментол, Ментол, сволочь ты этакая! Жила я себе эльфийкой, никого не трогала, и вдруг — плюх! — обратилась в реку. Вонючка ты, вот ты кто!» И ветер отвечает: «Тьфу на тебя!».

— Печальная история, — сказал Фрито. — И все это правда?

— Нет, — сказал Ловелас. — А вот еще песня про это.

И он запел:

То песнь о деве, что жила В далекие года. С власами, будто бы метла, С очами, как вода. Был полон жвачки рот ее И сплетен — голова, Подол же нижнее белье Скрывал едва-едва. Она носила пудру «в тон» И туфли — самый шик. И все ждала — ну где же он, Порядочный мужик? Однажды эльф-аристократ Повел ее на бал. Он намекнул ей, что богат И жить один устал. И дева эльфу отдалась В обшарпанном «рено», Смекнув, что этот — в самый раз И дело решено. А он в конце сказал, что ждет Давно его невеста, Что он сапожник и вот-вот Останется без места. Сказал все это, сукин сын, И дернул со всех ног. Когда б такой он был один… Спаси эльфийку бог!

— Нам следует переправиться до ночи, — сказал, дослушав пение, Артопед. — А то поговаривают, будто в этих местах свирепствуют таможенные нетопыри и сосущие кровь овиры.

С полотенцем в одной руке и мочалкой в другой Артопед ступил в мыльную воду, прочие последовали его примеру. Глубина нигде не превышала нескольких футов, так что хобботы переправились без труда.

— Действительно, странная река, — сказал Бромофил, когда вода обняла его бедра.

На другом берегу путешественников ожидала шеренга иссохших деревьев, стволы которых покрывали плакаты на Эльферанто, гласившие: «Посетите сказочный Эльф-Виллидж», «Загляните на Змеиную Ферму», «Не пропустите Мастерской Санта-Клауса», «Зачарованный Лес — наше богатство!».

— Лодыриен, Лодыриен, — вздыхал Ловелас, — дивное диво Нижесредней Земли!

Словно в ответ на его вздохи в стволе большого дерева открылась дверца, обнаружив за собой комнатушку, тесную от стоек с почтовыми открытками, громко тикающих ходиков с кукушкой и коробок леденцов из кленового сахара. Из-за торгующего тянучками автомата выскользнул сальной внешности эльф.

— Рекламный фургон, — произнес он и низко поклонился.— Меня зовут Пентель.

— Приблизься, конастога, — сказал Ловелас.

— Так-так-так, — важно откашливаясь, сказал эльф. — Что-то не вовремя вы пожаловали, туристский сезон уже кончился, разве нет?

— Да мы просто так, мимо проходили, — сказал Артопед.

— Ну, не важно, — сказал Пентель. — Тут у нас есть на что посмотреть, будьте уверены, есть. Слева от вас находится оцепенелое дерево, справа — образующая естественный мостик скала с неестественным эхом, а прямо впереди — старинный Источник Исполнения Желаний.

— Мы, знаете, только что из Дории, — продолжал Артопед.

— А теперь вот в Фордор идем.

Эльф побелел.

— Надеюсь, вам понравилось в Волшебной Стране Лодыриен, — торопливо сказал он и, вручив им пачку рекламных проспектов и стрекал для вьючных скотов, метнулся внутрь дерева, захлопнул дверь и запер ее на засов.

— Да, тревожные настали времена, — сказал Артопед.

Ловелас открыл один из проспектов и углубился в карту.

— Тут неподалеку лежит Эльф-Виллидж, — наконец, сказал он, — и если там еще не сменились хозяева, в нем должен и поныне проживать Орлонов родич, Владыка Килоперц, а с ним Госпожа Лавалье.

— Эльфы! — пробормотал Срам. — Я, конечное дело, не хочу сказать, что Сыроед прав, но и кругом неправым я бы его не назвал, коли вы понимаете, о чем я толкую.

— Заткнись, — мрачно произнес Ловелас.

Второпях позавтракав мирром и благовониями, отряд выступил по широкому пути, определенному Ловеласом с помощью карты как «Поляна Ужасов». Время от времени из каучуковых кустов выскакивали на нетвердых ногах механические драконы и гоблины, разевали пасти и всхрапывали. Но эти наскоки оставили невозмутимыми даже хобботов, и спустя несколько коротких часов путешественники вышли на опушку рощицы, состоящей из чрезвычайно оцепенелых деревьев, с чьих странно симметричных ветвей неубедительными охапками осыпались изъеденные коррозией медные листья.

Пока путешественники стояли, дивясь подобному чуду, из чердачного окна ближайшего к ним дерева высунулась голова эльфийской девы. Высунулась и воскликнула на языке древних эльфов:

— Горячий привет дальнестранникам!

— Есть кто дома вроде тебя? — спросил Ловелас, отвечая, как повелевает обычай.

Миг спустя, дверь огромного дерева отворилась, и из нее вышел низкорослый эльф.

— Килоперц и Лавалье ожидают вас наверху, — сказал он и ввел путников внутрь просторного ствола. Внутри дерево оказалось совершенно пустым и оклеенным обоями под кирпичную кладку. Винтовая лестница вела сквозь дыру в потолке на верхний этаж. Эльф сделал знак, что им следует подняться по узким ступенькам. Добравшись доверху, путешественники попали в комнату, украшенную точь в точь как нижняя, но ярко освещенную свисавшей со стропил люстрой, изготовленной из тележного колеса. В дальнем конце комнаты сидели на паре пеньков Килоперц с Лавалье, облаченные в богатый муслин.

— Добро пожаловать в Лодыриен, — медленно поднимаясь на ноги молвила Лавалье, и путешественники увидели, что она прекрасна, как юный побег карликового дуба. Голову ее осеняла роскошная копна каштановых волос, и стоило Лавалье встряхнуть ею, как целые горсти роскошных каштанов сыпались на пол, подобно дождю. Фрито вертел в пальцах Кольцо и дивился великой ее красоте. Словно завороженный, он встал, и Лавалье оборотилась к нему и увидела, что он вертит в пальцах Кольцо и дивится великой ее красоте.

— Я вижу, Фрито, — молвила она, — что ты вертишь в пальцах Кольцо и дивишься великой моей красоте?

У Фрито перехватило дыхание.

— Пусть тревога покинет твое сердце, — молвила она, торжественно ущипнув его за нос. — Мы не кусаемся.

Килоперц поднялся, поочередно обратился с приветствием к каждому из путешественников, пригласил их устраиваться поудобнее на расставленных вдоль стен одноногих табуретках с резиновыми сиденьями и попросил поведать об их приключениях.

Артопед прокашлялся.

— Дела давно минувших дней, — начал он.

— Зовите меня Измаил, — перебил его Гимлер.

— Когда Апрель обильными дождями, — встрял Ловелас.

— Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который, — завел свое Бромофил.

После недолгих споров пришлось Фрито рассказать всю историю Кольца и повесть о путешествиях Килько, поведать о Черных Призраках на свином ходу, о Совещании у Орлона, о Дории и о безвременной кончине Гельфанда.

— Уху-ху-ху, — печально промолвил Килоперц, когда Фрито закончил.

Лавалье глубоко вздохнула.

— Труден ваш путь и опасен, — молвила она.

— Да, — подтвердил Килоперц, — тяжкое бремя приняли вы на себя.

— Враг ваш силен и безжалостен, — молвила Лавалье.

— Многого вам надлежит опасаться, — промолвил Килоперц.

— Вы отправляетесь на рассвете, — молвила Лавалье.

Досыта пообедав херувимами и серафимами, усталые путешественники разошлись по комнатам, отведенным им Килоперцем и Лавалье в стоявшем поблизости маленьком дереве, но Фрито, собравшегося войти вовнутрь, Лавалье поманила за собой и вскоре привела в небольшую укромную лощину, посреди которой стояла заляпанная пометом птичья купальня с плавающей в ней кверху лапками четой воробьев.

— Яд, — пояснила Лавалье, выбрасывая оперенные трупики в кусты, — больше их ничем не отвадишь.

Вслед за тем она плюнула в воду, и оттуда с криком: «Ну, так какое твое седьмое желание?» — выпрыгнула золотая рыбка.

В ответ Лавалье склонилась к воде и прошептала: «Клаузула Вильмота», — и вода вскипела, наполнив воздух тонким ароматом мясного супа с фасолью. Затем показалось Фрито, будто поверхность воды разгладилась и на ней появилось изображение человека, что-то запихивающего себе в нос.

— Это так, рекламная пауза, — раздраженно молвила Лавалье.

Через миг вода прояснилась, и Фрито увидел сначала, как танцуют на улицах эльфы и гномы, потом какой-то пир в Минас Термите, потом веселый дебош в Шныре, потом большую бронзовую статую Сыроеда, разбиваемую на куски, чтобы понаделать из них булавок для галстуков, и наконец самого себя сидящим на груде бижутерии и улыбающимся до ушей.

— Это хорошее видение, — провозгласила Лавалье.

Фрито потер кулаками глаза и сам себя ущипнул.

— Значит все не так уж и сумрачно? — спросил он.

— Купальня Лавалье никогда не лжет, — строго ответила Владычица и, отведя Фрито к остальным путешественникам, исчезла в облаке духов «Похоть Джунглей».

Фрито напоследок еще раз ущипнул себя, шатаясь, забрался в дерево и скоро забылся глубоким сном.

Некоторое время поверхность купальни оставалась темной, затем замерцала и показала по очереди: радостную встречу «Титаника» в Нью-Йоркской гавани, выплату Францией военных долгов и прием по случаю инаугурации Гарольда Стэссена.

На востоке встала Вельвита, возлюбленная утренняя звезда эльфов и служанка рассвета, встала, приветствуя фланелевоязыкую Нокзему, и лязгая золотым помойным ведром, повелела ей пробудить крылатого рикшу Новокаина, глашатая дня. А следом за нею явилась в небе розовоокая Овальтина, дабы облобызать пушистыми устами землю к востоку от Моря. В общем, рассвело.

Отряд поднялся и, впопыхах позавтракав спирохетами и зобами, прошел, ведомый Килоперцем с Лавалье и их слугами, туда, где лежали на берегу великой реки Анаглин три бальзовых плотика.

— Настал печальный час расставания, — торжественно молвила Лавалье. — Но у меня есть для каждого из вас по небольшому подарку, который поможет вам в грядущие темные дни вспоминать о счастливом пребывании в Лодыриене.

Сказав так, она вытащила из кустов большой сундук и извлекла из него несколько чудных вещиц.

— Для Артопеда — драгоценности короны, — молвила она и поднесла удивленному королю грушу, ограненную подобно брильянту, и воробьиное яйцо размером с изумруд.

— Для Фрито — нечто волшебное, — и в руке у хоббота оказался дивный хрустальный шарик, внутри которого порхали снежинки.

За ними и все остальные члены отряда получили в дар нечто удивительное и роскошное каждый: Гимлеру досталась годовая подписка на «Эльфийскую Жизнь», Ловеласу дорожный набор для игры в Ма-джонг, Мопси баночка Клеверного Бальзама, Пепси пара салатных вилок, Бромофилу велосипед фирмы «Швайн», а Сраму канистра с репеллентом.

Путешественники быстро попрятали подарки среди прочего, уже уложенного на плоты необходимого в странствии снаряжения, включающего веревки, банки с говяжьей тушенкой, несколько тюков копры, волшебные плащи, позволяющие сливаться с любым окружением, будь то зеленая трава, зеленые деревья, зеленые скалы или зеленое небо; альбом «Драконы и василиски мира»; ящик собачьих галет и ящик польской водки.

— Прощайте, — молвила Лавалье, когда отряд кое-как разместился на плотиках. — Дальний путь начинается с первого шага. Человек — это не остров.

— Ранняя птичка червя получает, — промолвил Килоперц.

Плоты соскользнули в реку, а Килоперц с Лавалье погрузились на большого, переделанного под ладью лебедя и некоторое время плыли рядом с плотами, причем Лавалье, сидя у лебедя на носу, пела голосом, томящим душу, подобно дроби стальных барабанов, древний эльфийский плач:

Даго, Даго, Лэсси Лима ринтинтин Янки уницикл рамар ротор ют Тельстар алоха сааринен кларет Никсон камера импала десото? Гардоль масла телефон лумумба! Чаппакуа хаватампа мюриель Твою мог что хоти делай, бвана, Но ти выпить не поима! Комсат мельба рубайат нирвана Гарсиа и вега гайавата алу. О митра, митра, скора мне капута! Волдари валдера, ля ви се ля ви, Хони соут ла ваш квирит, Хони соут ла ваш квирит.

(«Ах, падают листья, увядают цветы, и все реки впадают в Республиканскую партию. О Рамар, Рамар, помчись, словно ветер, на своем одноколесном велосипеде и предупреди речных нимф и королев кокаина! Ах, кто будет теперь сбирать земляные орехи и пировать средь подстриженных ровно деревьев? Кто теперь станет ощипывать наших единорогов? Видишь, куры уже смеются? Увы, Увы!» Хор: «Мы — хор, мы со всем согласны. Согласны, согласны, согласны, согласны.»).

Когда крошечные плотики один за одним скрывались под берегом, следуя изгибу реки, Фрито в последний раз обернулся и как раз успел увидеть, как Госпожа Лавалье в принятом у древних эльфов жесте прощания, засовывает палец себе в глотку — в то место, откуда растет язык.

Бромофил устремил взоры вперед, туда, где за речными излучинами едва-едва показалось солнце.

— Ранняя птичка гастрит получает, — пробормотал он и крепко заснул.

Столь велико было очарование Лодыриена, что хотя путешественники провели в этой волшебной земле всего одну ночь, им она показалась неделей, и Фрито, плавно несомый рекой, преисполнился вдруг неясного страха, — ему стало казаться, что времени у них осталось всего ничего. Он вспомнил о полном зловещих предзнаменований сне Бромофила и, вглядевшись в спящего воина, впервые заметил пятно на его челе, как бы от высохшей крови агнца, большой меловой крест на спине и черную метку размером с дублон на щеке. На левом плече Бромофила сидел огромный, недобрый на вид стервятник — сидел, ковырял в зубах и пел дурацкую песню про каких-то трупиалов.

Вскоре после полудня русло реки начало сужаться и мелеть, а вскоре за этим путь отряду преградила громадная бобровая плотина, из нутра которой до путешественников донеслись мрачные шлепки бобровых хвостов и зловещий вой турбин.

— Я полагал, что путь на Крутобокие Острова свободен, — сказал Артопед, — но ныне вижу, что слуги Сыроеда и здесь уже поработали. Дальше нам по реке не проплыть.

Путешественники подгребли к западному берегу и, вытащив плоты, второпях позавтракали луной и грошем.

— Ох, боюсь, подгадят нам эти скоты, — сказал Бромофил, махнув рукой в сторону нависающей над ними бетонной плотины.

Словно в ответ на его слова, некая массивная фигура, нетвердо ступая, враскачку двинулась по каменному берегу в сторону путешественников. Фута, примерно, в четыре ростом, очень темнокожая, с похожим на кусок запеченного мяса хвостом, в черном берете и в скрывающих поллица темных очках.

— Ваш покорный слуга, — низко поклонившись, прошепелявила эта странная тварь.

Артопед подозрительно разглядывал негодяя.

— А ты кто такой? — спросил он наконец, и рука его пала на рукоять меча.

— Безобидный путешественник вроде вас, — ответило бурое существо, в подтверждение хлопнув оземь хвостом. — Мой конь расковался или лодка утопла, никак не могу запомнить.

Артопед облегченно вздохнул.

— Ну что же, милости просим, — сказал он. — А я уж испугался, что вы, может быть, какой-нибудь лиходей.

Странное существо снисходительно рассмеялось, показав пару передних зубов размером с плитки-кабанчики, какими выкладывают ванные комнаты.

— Это навряд ли, — сказало оно, жуя в рассеянности кусок разбухшей в воде лесины. Затем существо громко чихнуло, и темные очки его упали на землю.

Ловелас испуганно ахнул.

— Черный Бобер! — отшатнувшись, воскликнул он.

В тот же миг в ближнем лесу послышался громкий треск и на невезучий отряд обрушилась объединенная банда завывающих урков и рычащих бобров.

Артопед вскочил на ноги.

— Эвиндюр! — воскликнул он и, обнажив Крону, протянул ее рукоятью вперед ближайшему урку.

— Рахат-лукум! — возопил Гимлер, разжимая пальцы, чтобы из них упало на землю его тесло.

— Вазелин! — произнес Ловелас, поднимая руки.

— Ipso facto! — проворчал Бромофил, и расстегнул перевязь своего меча.

Пока остальные торопливо сдавались, Срам подскочил к Фрито и ухватил его за локоть.

— Пора рвать когти, бвана, — сказал он, набрасывая на голову шаль, и оба хоббота соскользнули на плот и отплыли от берега прежде, чем набегающие урки и их неуклюжие союзники успели заметить пропажу.

Вожак урков сгреб Артопеда за грудки и свирепо встряхнул.

— Которые тут хобботы? — взревел он.

Артопед повернулся туда, где только что стояли Срам и Фрито, потом туда где скорчились, стараясь быть понезаметнее, Мопси и Пепси, и наконец туда, где прикинувшись мертвыми, лежали Гимлер и Ловелас.

— Соврешь — костей не соберешь, — пригрозил урк, и Артопед против воли своей отметил прозвучавшую в голосе урка угрожающую нотку.

Он указал рукою на хобботов и двое урков прыгнули вперед и сграбастали несчастных руками, превосходившими толщиной Артопедовы ноги (обе сразу).

— Вы ошибаетесь! — заверещал Мопси. — У меня его нет!

— Не того вяжете! — взвизгнул Пепси. — Вон его берите!

И указал на Мопси.

— Ну да, не того — того самого, — кричал Мопси, маша лапкой в сторону Пепси, — я бы его где хошь признал. Рост три-пять, вес восемьдесят два, на левой руке татуировка — дракон перед случкой, два привода за недонесение и пособничество известному Кольценосцу.

Вожак урков злобно расхохотался.

— Остальным даю десять секунд, чтобы смыться, — сказал он, вертя в руках комплект гигантских кривых ножей и леденя душу пленников внезапным переходом на нормальный английский язык.

При этих словах Бромофил рванул с места, как спринтер, но перевязь меча обвила его ногу, он упал, и острый носок его же полуботинка пронзил Бромофилу грудь.

— Участь моя решена, — простонал он. — О, передайте Спартаковцам, чтобы держали торпеды сухими!

Затем он громко всхрапнул и испустил дух.

Урка покачал головой.

— Ну, уж это ты зря, — сказал он и увел свою банду, а с нею Мопси и Пепси, в окрестные леса.

Фрито и Срам, осторожно гребя, неторопливо переплыли реку и вытащили свое судно на восточный берег; а за ними, скрытое от глаз тенью плотины тихо прошлепало какое-то серенькое существо на зеленом в желтый горошек надувном матрасике.

— Из печного горшка да прямо в ночной, как сказал бы старый Губа-не-Дура, — проворчал Срам. Они выудили из груды барахла на плоту спальные мешки и полезли вверх по узкому ущелью, ведущему к следующей главе.

VI. ВСАДНИКИ РЕГОТАНА.

Три дня Артопед, Ловелас и Гимлер гнались за бандой урков, останавливаясь лишь затем, чтобы поесть, попить, поспать, сыграть несколько партий в пинокль и немного погулять, любуясь окрестными видами. Скиталец, эльф и гном неутомимо шли по следам похитителей Мопси и Пепси, порой они покрывали за один переход не менее трех сотен ярдов, прежде чем рухнуть наземь в полной апатии. Много раз Топтун сбивался со следа, что было довольно трудно, поскольку урки имеют обыкновение любовно собирать свои экскременты и складывать из них там, где они проходят, большие ароматные кучи. Кучам этим они старательно придают скульптурные, но пугающие формы — в качестве безмолвного предостережения всякому, кто помышляет бросить вызов ихмощи.

Но урковы кучи встречались все реже, свидетельствуя, что урки либо ускоряют шаг, либо испытывают недостаток в грубых кормах. Во всяком случае, след истоньшался, и рослому Скитальцу требовалось все его искусство, чтобы не упустить едва уловимых знаков, оставляемых спешащей бандой: изодранного полуботинка с отверстиями для вентиляции, колоды крапленых карт, а чуть погодя двух урков — тоже с отверстиями и тоже для вентиляции.

Земля становилась все более безрадостной и плоской, теперь вокруг виднелись лишь карликовые кустарники и чахлые сорняки. Время от времени преследователям попадалась заброшенная деревня, совершенно пустая, если не считать одной-двух бродячих собак, которыми путники пополняли свои припасы. Медленно спускались они на унылую Равнину Реготана, место жаркое, засушливое и безотрадное. Слева от них смутно рисовались в небе вершины Мучнистых гор, справа в дальней дали лежал медлительный Эманац, на юге располагались баснословные земли Реготунов — овчаров, прославленных мастерством, какое являют они в схватке с боевым мериносом.

В стародавнее время повелители баранов враждовали с Сыроедом и отважно сражались против него при Брильонтире и Ипсвиче. Ныне же поползли слухи о бандах изменников, которые, вторгаясь верхом на баранах в северные пределы Роздора, грабили, сжигали селения, убивали и насиловали.

Топтун вдруг остановился и испустил глубокий выдох уныния и скуки. Урки уходили от них все дальше и дальше. Осторожно развернул он квадратик, оставшийся от волшебного сдобного хлебца эльфов, и разломил его на четыре равные доли.

— Съесть все до крошки, ибо это последнее, что у нас есть, — произнес он, зажимая в кулаке четвертый кусочек, чтобы сгрызть его позже, когда никто не будет смотреть.

Ловелас и Гимлер жевали сосредоточенно и безмолвно. Всюду вокруг ощущали они злодейское присутствие Сарафана, злого Мага из Кирзаграда. Его зловещие чары тяжко сгущались в самом воздухе, а тайные силы его препятствовали дальнейшим поискам наших друзей. Силы, имевшие много обличий, но ныне обернувшиеся поносом.

Гимлер, который питал к Ловеласу чувства еще менее теплые, нежели в Дольне, — если такое возможно, — подавился булкой.

— Будь прокляты эльфы с их гнилою жратвой, — пробормотал он.

— И гномы, — парировал Ловелас, — с их неразвитым вкусом. В двадцатый раз эти двое обнажили оружие, горя желаньем отведать вражеской требухи, но Топтун вмешался, предотвращая смертоубийство. Он все равно уже доел свою порцию.

— Воздержитесь и смиритесь, остановитесь, угомонитесь, вложите в ножны мечи ваши, воздержитесь от ссоры вашей и остановите руки ваши, — рек он, воздевая бахромчатую рукавицу.

— Отзынь, приставучий! — проревел гном. — Щас я из этого фертика запеканку сделаю!

Однако Скиталец вытащил умиротворяющего вида нож, и драка закончилась так же быстро, как началась, ибо даже гномов и эльфов не прельщает перспектива получить перо в спину. Затем, едва лишь бойцы вложили клинки в ножны, Топтун снова возвысил свой голос.

— Воззрите! — воскликнул он, указывая на юг. — Всадники! Много! И скачут, как ветер!

— Лучше бы им скакать против ветра, — произнес, зажимая нос, Ловелас.

— Ноздри эльфов чувствительны, — сказал Топтун.

— И пятки их сверкают, как легкое пламя, — чуть слышно проворчал Гимлер.

Все трое, сощурясь, вглядывались в облако пыли на далеком горизонте. В том, что это были бараньи пастыри, не оставалось сомнений, ибо ветер служил им герольдом.

— Ты полагаешь, они дружелюбны? — спросил, трепеща, словно лист, Ловелас.

— Этого я сказать не могу, — ответил Топтун. — Если они дружелюбны, нам тревожиться не о чем, если ж они враждебны, мы спасемся от их ярости посредством военного искусства.

— Это как же? — спросил Гимлер, уже оглядевший плоскую равнину и не нашедший, куда спрятаться. — Биться будем или деру дадим?

— Ни то, ни другое, — ответил Скиталец, грузно плюхаясь наземь. — Мы прикинемся мертвыми.

Ловелас и Гимлер обменялись взглядами и покачали головами. Немного существовало на свете предметов, по которым мнения их совпадали, но Топтун был, безусловно, одним из них.

— Ну что же, — промолвил Гимлер, вытаскивая колун, — по крайней мере, двух-трех мы с собой заберем, ибо лучше уходить из этого мира с застегнутым гульфиком.

Бараньи властители приближались, уже явственно слышалось яростное воинственное блеянье их скакунов. Рослы и светловолосы были Реготуны, носители шлемов, венчаемых грозного вида шипами, и сильно похожих на зубную щетку усов. Путешественники разглядели также высокие сапоги, короткие кожаные штаны с помочами и длинные копья, похожие больше на метлы с налитым в ручки свинцом.

— О, сколь свирепо обличие их, — сказал Ловелас.

— Да, — отвечал Топтун, вглядываясь сквозь щель между пальцами, ибо он прикрыл ладонью глаза. — Горды и горячи Реготуны и пуще всего ценят они силу и обладанье землей. Но поскольку землей этой чаще всего уже обладают соседи, Реготуны отчасти непопулярны. Они хоть и не ведают грамоты, но привержены песням и танцам, и преднамеренным убийствам.

Впрочем, война — не единственное их ремесло, ибо они еще держат летние лагеря для детей соседских племен, оборудованные самыми современными кухнями и душевыми.

— Стало быть, не так уж они и плохи, мерзавцы, — с надеждой произнес Ловелас. И в тот же миг сотня клинков сверкнула, появляясь на свет из сотни ножен.

— Может, заложимся? — спросил Гимлер.

Бессильные что-либо сделать, они наблюдали, как несется на них бараний строй. Внезапно всадник, скакавший в самой его середине, всадник, чей шипастый шлем украшала вдобавок пара длинных рогов, неопределенно махнул рукой, приказывая воинам остановиться, и те натянули поводья, явив поразительное отсутствие наездничьего искусства. Двое их свалившихся с седел товарищей были насмерть затоптаны в последовавшей сутолоке и суматохе.

Когда вопли и проклятия замерли, рогатый вождь легким галопом подскакал к нашей троице на боевом мериносе редкостной стати и белизны. В хвост боевого барана были затейливо вплетены круглые резинки разнообразных цветов.

— Ну и видок у придурка — вилка вилкой, — прошептал Гимлер краешком толстогубого рта.

Вождь, оказавшийся на голову ниже всех прочих всадников, с подозрением оглядел своих пленников сквозь сидевшие в его глазницах спаренные монокли и угрожающе взмахнул боевой метлой. Только тут троица сообразила, что перед ними женщина — женщина, чей обширный нагрудник намекал на скрытые за ним обильные телеса.

— Куда ви держайт свой путь унд што ви делайт здесь, где вам не следовайт бить ин дер фюрст строка, где ви ист? — требовательно вопросила предводительница на сильно испорченном Поголовном языке.

Топтун выступил вперед, низко поклонился, пал на одно колено и дернул себя за чуб. Затем он поцеловал землю у ног Властительницы баранов. Да уж для верности и сапоги ей почистил.

— Привет и здравия тебе, о Владычица, — прошепелявил Топтун, чувствуя, что язык у него во рту едва ворочается от сапожной ваксы. — Мы путники, зашедшие в ваши земли в поисках друзей, плененных грязными урками Сыроеда и Сарафана. Быть может, вам довелось их встретить? Росту в них три фута, ножки волосатые, хвостики маленькие, одеты, скорее всего, в эльфийские плащи, а путь они держали в Фордор, дабы уничтожить опасность, представляемую Сыроедом для Нижесредней Земли.

Несколько времени предводительница овчаров молча созерцала Скитальца, а затем обернулась к отряду и поманила к себе одного из воинов.

— Эй, лекарь! Поспешайт, для тебя ист работа. У парня бред.

— О нет, Прекрасная Дама, — сказал Топтун, — те, о ком я веду речь, это хобботы, которых эльфы зовут на своем языке полуосликами. Я же — их проводник, некоторые называют меня Топтуном, хотя у меня куча имен.

— Готофф поспорить, што это ист так, — согласилась предводительница, встряхивая золотистыми локонами. — Лекарь! Где ти застревайт?

Но в конце концов объяснения Топтуна были приняты на веру и все принялись представляться друг дружке.

— Я ист Йорака, дочь Йомлета, Капитан Остенфельда унд Тан Навара. Это означайт, што ти обращайтся ко мне вежлифф или ти ист пфук унд никто тебя больтше не видел, — сказала краснолицая воительница. Внезапно лицо ее потемнело, ибо на глаза ей попался Гимлер, и она оглядела его с большим подозрением.

— Как ист твое имя, повторяй?

— Гимлер, сын Героина, Владетельный Гном Герундия и Главный Инспектор Королевских Блюд, — ответил приземистый гном.

Йорака слезла с барана, подошла к гному поближе и, сурово сомкнув уста, еще раз внимательно проинспектировала его внешность.

— Нет, не сметшно, — наконец, сказала она, — хороший карлик из тебя не получайтс.

И она повернулась к Топтуну:

— Унд ти. Артбагет, так?

— Артбалет! — сказал Топтун. — Артопед из рода Артбалетов! В мгновение ока он вырвал из ножен тускло сверкнувшую Крону и, вертя ею над головой, воскликнул:

— А это Крона, меч того, у которого куча имен, того, кого эльфы называют Люмбаго, а также Магнетитом и Дуболомом, наследника трона Роздора и истинного Артбалета, сына Араплана, Дюжинами Разящего, семя от семени Барандила, Сам-с-Усама и Кума-Королю!

— Тьфу ти, ну ти, — сказала Йорака и вновь оглянулась на ожидающего распоряжений лекаря. — Впротшем, я верить, что ви ист альзо не шпики дер Сарафана. Он хоть и вонютшка, но не польный кретин.

— Мы пришли издалека, — сказал Ловелас, — а вел нас Гельфанд Серозубый, Маг Королей и Крестный Отец Фей второго разряда.

Баранья Властительница приподняла соломенные брови, отчего оба монокля вывалились из глазниц, явив ее собеседникам жидко-голубые глаза.

— Тшшшшшшш! Это ист не тот имя, который стоит повторяйт в наш фатерлянд. Король, майн фатер, давайт этот шулик свой любимый скакун, Протуберанетц Моментальный, а тот поступайт с ним хуже трехногого тролля! Петный оветшк вернулся домой недель спустя весь в блохах унд разучился проситься на улитц унд обгадил новый ковер Короля. Когда дер Король поймайт его, один дохлый Маг станет больтше!

— В ваших словах есть печальная мудрость, — сказал Артопед, стараясь украдкой заглянуть ей под алебарду, — ибо Гельфанда нет больше с нами. Он встретил свою судьбу, пав в неравном бою с булдогом в Копях Дории. Мерзкая тварь предательски одолела Гельфанда, прибегнув к обману и низким трюкам.

— Дер поэтитшикал правосудий, — сказала Йорака, — но я буду скушать по старый притурок.

— А ныне, — продолжал Артопед, — мы ищем двух своих соотечественников, захваченных урками и уведенных неизвестно куда.

— О, — сказала воинственная леди, — ми вчера приконтшили несколько урков, но никакой хобот я там не видеть. Правда, у них в кастрюльк лешали какие-то костошки, унд я не думайт, что ваши парни имел запасные ребра.

Три товарища безмолвно попрощались с соратниками, уделив им десять секунд молчания.

— А как насчет того, чтобы немного подбросить нас на ваших фрикадельках? — спросил Гимлер.

— Гут, — сказала Йорака, — только ми собираемся в Кирзаград, поквитаться с этой сволотшью Сарафаном.

— В таком случае, вы будете сражаться против него плечом к плечу с нами, — сказал Топтун. — Но мы полагали, что бараньи властители связали свою судьбу с этим злым Магом.

— Ми никогда не работаль на этот шаба, — громко произнесла Йорака, — унд если ми совсем немношк помогали ему понатшалу, то ми всего лишь исполняли приказы, унд это ви наверное слышайт совсем не про нас, потомушт ми быть в это время в другое место. Унд кто бы там ни было, теперь он тратит весь время на поиски какой-то дуратцкий Кольтцо, который никс не стоит. Я не верить во весь этот волшебный штутшка. Магик-шмагик, вот как я про них говорить.

Всадница щелкнула каблуками, развернулась налево кругом и бросила через плечо:

— Итак, ви ехать с нами или остаться здесь унд, может быть, подыхать с голодуха?

Топтун погладил лежавший в кармане последний кусочек эльфийского сухаря и взвесил альтернативы, не забыв принять во внимание и мясистые прелести Йораки.

— Ми ехать с вами, — ответил он мечтательным тоном.

Пепси приснилось, будто он — пьяная вишня, лежащая на самом верху огромной порции пломбира с орехами и горячим шоколадным сиропом. Колыхаясь на целой горе взбитых сливок, он увидел, как над ним, роняя шматки слюны, разевается великанская пасть с остро заточенными клыками. Он хотел завопить, призывая на помощь, но рот его оказался забит отвердевшим сиропом. Пасть опускалась к нему, обдавая горячим, вонючим ветром… все ниже… все ниже…

— Подъем, уроды! — прорычал грубый голос. — Пахан желает с вами потолковать! Ха-ха-ха!

Тяжеленный башмак проехался по ребрам Пепси, и без того уж ободранным. Он открыл глаза и встретил в ночном мраке злобный взгляд свирепого урка. На этот раз бедный хоббот действительно завопил, но поскольку во рту у него был кляп, получилось какое-то испуганное бульканье. Пепси дернулся и сразу вспомнил, что он связан по рукам и ногам на манер кабана, которого собираются поджаривать над огнем.

Память, наконец, вернулась к нему во всей полноте, он вспомнил и то, как его с Мопси пленила банда урков и заставила пешком шагать на юг, в Землю Фордора, навстречу судьбе, которой они смертельно боялись. Однако путь уркам преградила сотня светловолосых всадников на боевых баранах, и теперь урки лихорадочно готовились к отражению атаки, которая, как они знали, обрушится на них с первыми лучами солнца.

Пепси получил еще один удар башмаком и услышал голос второго урка, обращавшегося к первому.

— Маклак пушкин, хоббот-жрать бабушка левак! — прохрипел этот, еще более низкий голос, обладателем которого был, как сообразил Пепси, Гуляш, вожак Сарафановых урков, сопровождавших Сыроедовых прихвостней, более крупных и лучше вооруженных.

— Горбодюк козла! — рявкнул более крупный урк и вновь поворотился к перепуганным хобботам. Гнусно ухмыляясь, он вытащил из-за пояса кривой серп и расхохотался. — Ну что, корешки, спорим, вы отдали бы руку и ногу, лишь бы выбраться отсюда?

С насмешливой свирепостью он поднял оружие над своей вырастающей прямо из плеч головой, наслаждаясь униженными протестами хобботов.

— Я, Гуляш, буду иметь удовольствие доставить вас, подземные свинки, к самому великому Сарафану, Повелителю бойцов Урюк-Хая, Мерзейшему из Мерзких, Обладателю Священного Белого Камня, а в скором будущем — Пахану всей Нижесредней Земли!

Внезапный удар мясистого кулака по загривку сбил негодяя с ног, и он кубарем покатился на землю.

— Я те покажу пахана всей Нижесредней Земли! — рявкнул другой голос, более громкий и более низкий.

Мопси и Пепси уставились на колоссального урка ростом больше семи футов, а весом — четырехсот фунтов, ну, разве что, без грамма-другого. Нависнув над поверженным урком, чудище надменно указывало на красный нос, вышитый у него на груди. Это Харч из бойцов Отто-Манки, вожак Сыроедова контингента, сбил с ног Гуляша.

— Пахан всей Нижесредней Земли, ишь ты! — повторил издевательски Харч.

Гуляш вскочил на обремененные тяжеленными башмаками ножищи и сделал в сторону Харча непристойный жест.

— Шлюхфунт титак кьеркегор! — взвивзгнул он, в ярости топча башмаками землю перед более крупным урком.

— Эрзац! — сердито взревел Харч, и выхватив четырехфутовый ножик, ловко обкарнал Гуляшовы ногти по самый локоть. Более мелкий урк побежал подбирать руку, кляня на чем свет стоит голубого полосатика, уже пристроившегося лакать кровь.

— Ну так вот, — сказал Харч, поворачиваясь к хобботам, — эти мемекалки собираются наехать на нас поутру, так что вам придется открыть мне, где вы зарыли Волшебное Кольцо, — и прямо сейчас!

Сунув лапу в большую кожаную котомку, урк вытащил полную жменю поблескивающих инструментов и в два ряда разложил их на земле перед Пепси и Мопси. В ужасе смотрели они на бич из буйволовой кожи, тиски для больших пальцев, плетку-девятихвостку, резиновый шланг, набор хирургических ножей и портативную жаровню с двумя докрасна раскаленными клеймами.

— Вы у меня канарейками запоете, я способы знаю, — усмехнулся мерзавец, помешивая угли длинным указательным пальцем. — Каждый из вас отведает по одной хреновинке вот из этого ряда и по парочке вон из того. Ха-ха-ха!

— Ха-ха-ха, — сподличал Пепси.

— Смилуйся! — пискнул Мопси.

— Да ладно вам, корешки, — сказал Харч, вытягивая из жаровни трехполосое «S» Сыроеда, — надо же малость повеселиться перед серьезной беседой.

— Не надо, прошу вас! — закричал Мопси.

— Ну, так кто из вас хочет быть первым? — рассмеялся жестокий урк.

— Он! — хором ответили хобботы, указывая один на другого.

— Хо-хо! — пророкотал урк, сгибаясь над Мопси, словно домохозяйка, выбирающая колбасу. Он поднял пылающую железяку и Мопси взвыл, почти заглушив звук удара. Однако когда он снова открыл глаза, мучитель его все еще стоял над ним со странно безразличным видом. Не сразу заметил Мопси, что у мучителя нет головы. Наконец, тело урка опало на землю, будто продырявленная надувная подушка, а над ним, торжествующе ощерясь, воздвигся Гуляш. В уцелевшей руке он держал мясницкий нож.

— Последки сладки! Мое вышло последнее слово! — ревел Гуляш, в ликовании подскакивая то на одной ноге, то на другой.

— А теперь, — зашипел он хобботам прямо в лицо, — мой господин, Сарафан, желает знать, где скрыто Кольцо!

И в подтверждение саданул ногой по башке Харча, отфутболив ее на добрых двадцать ярдов.

— Кольцо, какое такое кольцо? — затараторил Пепси. — Ты слышал что-нибудь о кольце, а, Мопси?

— У меня только одно и есть — след прививки от оспы, — ответил Мопси.

— Давай-давай, колись побыстрее! — напирал Гуляш, слегка подпаливая волосы на крупной ступне Пепси — на правой.

— Хорошо, хорошо, — всхлипнул Пепси. — Развяжи меня, я тебе карту нарисую.

Обуреваемый алчным нетерпением Гуляш согласился и ослабил путы на руках и ногах Пепси.

— Теперь принеси сюда факел, а то ничего не видно, — сказал хоббот.

— Гнаш любдуб! — воскликнул на своей пакостной тарабарщине распалившийся урк, кое-как ухватывая оставшейся рукой и факел, и клинок.

— Хочешь, давай я твой меч подержу, — предложил Пепси.

— Кныш Снарк! — невнятно согласился изверг и нетерпеливо взмахнул факелом.

— Значит так, вот это Мучнистые горы, а вот здесь Эманац, — говорил Пепси, ковыряя землю острием сверкающего клинка.

— Кришна римский-корсиков!

— …а это Большая Дорога…

— Гракли богард! — …а вот это твой желчный пузырь, прямо над потрохами!

— Грюк! — возразил урк, опадая на землю и распахиваясь, словно наволочка, сверху донизу. Пока из него с шумом сыпались внутренности, Пепси освободил Мопси, и оба, крадучись, стали пробираться сквозь боевые порядки урков, надеясь, что воины, занятые приготовлениями к битве, которой определенно предстояло разразиться с первыми лучами солнца, их не заметят. Обходя на цыпочках ораву бойцов, точивших свои жуткие ножи, хобботы слышали, как урки под дерганный ритм, отбиваемый одним из них железным шлемом на собственном затылке, наполовину поют, наполовину отрыгивают песню. Странными и режущими ухо казались кравшимся во тьме хобботам ее звуки:

От Чертогов Хезадума.

И до берегов Лютуи.

Бьемся мы за Сыроеда.

Зубом, когтем и коленом…

— Чшшшш, — прошептал Пепси, когда оба выползли на карачках в открытое поле, — старайся не издавать ни звука.

— Ладно, — прошептал Мопси.

— Это кто еще тут шепчется? — пророкотал в темноте голос, и Пепси почувствовал, как чья-то лапа с отросшими ногтями сгребла его за грудки. Не долго думая Пепси саданул в темноту когтистой ногой и дал стрекача, оставив урка-часового кататься по земле, держась за единственное на его теле место, не защищенное ни доспехами, ни армейским страховым полисом.

Хобботы пулей пронеслись мимо ошарашенных урков.

— В лес! В лес! — кричал Пепси, ныряя, чтобы увернуться от стрелы, едва не расчесавшей ему шевелюру до самой кости. Со всех сторон хобботы, мчавшие к лесу, обещавшему им безопасность, слышали крики и разнообразные сигналы к бою, ибо на их счастье именно в эту минуту раздалось свирепое «мэ-э-э-э» — то Реготуны принялись выдувать в боевые рога призыв к атаке. Нырнув под деревья, хобботы испуганными глазами наблюдали за нападением кровожадных бараньих властителей на урков, слушали как сливается воедино вырывающееся из сотни глоток воинственное блеяние. Забыв о сбежавших пленниках, урки держали оборону, а на них одна за другой накатывали шерстистые волны смерти, и боевые метлы гулко стучали по черепам, имевшим целый фут в толщину. Затем до слуха хобботов стали доноситься издали вопли и звуки ударов, а сами они, открыв рты, наблюдали за страшной резней. Урки все-таки подались назад перед превосходящими силами противника, и хорошо натасканные мериносы принялись метаться из стороны в сторону, лягаясь и кусаясь, ибо они были обучены не меньшему числу грязных трюков и подлых приемов, чем их впавшие в неистовство всадники. Хобботы увидели, как горстка урков побросала серпы и начала размахивать белым флагом. Победители, широко улыбаясь, окружили их и принялись сечь и рубить, перекидываясь, будто футбольными мячиками, урочьими головами. Хохоча, словно безумные, веселые бойцы радостно избавляли вражьи трупы от бумажников и прочей начинки. Пепси и Мопси, безуспешно борясь с тошнотой, отвратили лица от жуткой сцены.

— Хо-хо-хо! — засмеялся кто-то совсем рядом. — А эти пастушки шутить не любят.

Мопси и Пепси со страхом оглядели зеленеющие деревья. Они определенно слышали низкий, рокочущий голос, но столь же определенно никого рядом не видели.

— Але? — неуверенно спросили они.

— Не «але», а хо-хо-хо, — откликнулся голос.

Братья принялись обшаривать глазами лес в поисках источника смеха, но не смогли обнаружить его, пока не мигнули огромные зеленые глаза — только тогда Мопси и Пепси углядели прямо перед собой великана, почти заслонявшего высокие деревья. Челюсти хобботов отвисли при виде колоссальной фигуры ростом в целых одиннадцать футов, стоящей, застенчиво свесив вдоль тела руки. Великан был зелен с головы до ступней (размер пятьдесят шестой, полнота третья). Широкая, бледно-зеленая улыбка раздвинула его щеки, и чудище вновь засмеялось. Кое-как совладав с челюстями, хобботы заметили, что великан совершенно гол, если не считать сплетенной из петрушечьей зелени набедренной повязки и нескольких капустных листьев в похожих на перья волосах. В огромных лапах великан держал по пакету мороженной зеленой фасоли, а колоссальную грудь его украшал транспарант, сообщавший: «Только сегодня! На каждую коробку кукурузного пюре пять центов скидки!».

— Нет, нет, — простонал Пепси, — это… этого быть не может!

— Хо-хо-хо, а вот есть же однако, — расхохоталась огромное существо, наполовину человек, наполовину кочан капусты. — Прозываюсь я Древоблуд, Владыка Ди-Этов, а еще часто называют меня Царем Горо…

— Не говори таких слов, не надо! — выкрикнул Мопси, в ужасе зажимая волосатые уши.

— Да ты не боись, — усмехнулся приветливый овощ. — Я желаю жить с вами в мирабели.

— О нет, нет! — стонал Пепси, грызя в помрачении галстучный зажим.

— Пошли-пошли, — сказал великан. — Я вас познакомлю с моими поддаными, что проживают в лесу. Вот им редистость-то будет! Хо-хо-хо! — и зеленый морок согнулся пополам, радуясь собственному каламбуру.

— Умоляю вас, умоляю, — взмолился Пепси, — мы не вынесем этого, после всего, что нам пришлось пережить.

— Я вынужден настоять на своем, друзья мои, — сказал великан. — Народы моего царства отправляются на войну со злым Сарафаном, пожирателем клетчатки и другом черных сорняков, с каждым днем все злее угнетающих нас. Мы знаем, что и вы враждуете с ним, а потому вам придется отправиться с нами и помочь одержать победу над этим диэтоубийцей.

— Ну что же, — вздохнул Пепси, — Ну ладно. Если надо…

— …значит надо, — вздохнул Мопси.

— Да не вздыхайте вы так, — успокоил хобботов великан, вскидывая их на свой изжелта-зеленый загривок. — Быть Владыкой Ди-Этов тоже не сахарная свекла — хо! — особливо при моем-то проворстве.

Хобботы верещали и дрыгались, пытаясь вырваться из лап приставучего великана.

— Зря брыкаетесь, — урезонивал их великан, — у меня есть для вас пара персиков, пальчики оближете. На вкус — совершенные… совершенные…

— …перчики, — пробормотал Пепси.

— Хэ-хэ, — забулькал великан, — а неплохо. Жаль, не я это сказал!

— Скажете еще, — всхлипнул Мопси, — какие ваши годы.

Сидя в тенистой рощице, Артопед, Ловелас и Гимлер растирали ноющие мышцы, а Реготуны между тем поили своих слюнявых скакунов, высматривая среди них самого слабого, дабы отужинать им. Три долгих дня они скакали во всех направлениях по гладкой каменистой земле, приближаясь к страшной твердыне Сарафана Хамоватого, и отношения среди членов маленького отряда становились все более напряженными. Ловелас и Гимлер неустанно изводили друг друга. Эльф от души посмеялся над гномом, когда тот на исходе первого дня свалился со своего скакуна, и баран проволок его по земле, основательно ободрав. В отместку Гимлер исподтишка накормил Ловеласова барана сильным слабительным. В итоге весь второй день хворое животное мотало перепуганного Ловеласа, носясь то кругами, то зигзагами, за что Ловелас той же ночью отомстил гному, укоротив его мериносу заднюю правую ногу и обеспечив Гимлеру на весь следующий день бурные приступы морской болезни. Короче говоря, скучать никому не пришлось.

В добавление к этому, и Гимлеру, и Ловеласу стало казаться, что со дня встречи с Реготунами Артопед несколько тронулся, ибо он все время ерзал в седле, бормотал себе что-то под нос и то и дело оглядывался украдкой на предводительницу бараньих пастырей, неизменно отвергавшую его приставания. В последнюю ночь скачки Ловелас, проснувшись, обнаружил, что Скиталец куда-то исчез, а в ближних кустах происходит шумная потасовка. Прежде чем эльф успел стянуть с волос сетку и схватиться за оружие, Артопед возвратился — еще более меланхоличный, чем обычно — с вывихнутым запястьем и лиловым синяком под каждым глазом.

— На дерево налетел, — вот к чему свелись все его объяснения.

Впрочем, теперь Кирзаград и крепость Сарафана были уже близко и потому изнурительная скачка сменилась вечерним отдыхом.

— Оох! — болезненно взвыл Гимлер, оседая на мшистый пригорок. — Анафемский четвероногий шашлык, весь копчик мне разворотил.

— А ты скачи, вставши на голову, — язвительно посоветовал Ловелас. — Она у тебя и помягче, и ценность представляет не такую большую.

— Отцепись от меня, ты, дамский парикмахер.

— Жаба.

— Оглоед.

— Полудурок.

Звон шпор и щелканье наездницкого хлыста прервали полемику. Три товарища наблюдали за тем, как Йорака возносит к ним на пригорок свои дородные телеса. Завершив подъем и хлыстом сбив с ботфортов пыль и комки бараньего сала, она с неудовольствием покачала головой.

— А ви, двое, все обзывайт друг друга грязный клитшка?

Она оглядела их, с намеренным пренебрежением избегая округлившихся, воспаленных глаз Артопеда, и громко расхохоталась.

— У нас в дер фатерланд нихт никакой спортшик, — наставительно сказала она, обнажая в пояснение своих слов несколько кинжалов сразу.

— Ребята немного устали от долгой скачки, — успокоил Йораку измордованный Скиталец и игриво ущипнул ее за каблук, — но все равно рвутся в бой, да и мне не терпится показать, чего я стою, — перед вашими лазурными глазками.

Йорака издала такой звук, словно ее вот-вот вырвет, смачно выплюнула против ветра здоровенный кусок жевательного табака и, гневно топая, удалилась.

— Дохлый номер, — объявил Гимлер.

— Брось, не горюй, — сочувственно произнес Ловелас, обнимая Артопеда за плечи с куда более чем дружеским пылом, — все эти дамочки на один покрой. Отрава, все до единой.

Артопед, безутешно рыдая, вырвался из объятий эльфа.

— У бедный малтшик вот тут полный капут, — сказал, указывая на голову Артопеда, Гимлер.

В наступившей тьме замерцали костры Реготунов. Прямо за ближайшим холмом лежала долина Кирзаграда, ныне переименованного интриганом-волшебником в Сарафлэнд. Безутешный Скиталец слонялся среди отдыхающих воинов, почти не слыша гордой песни, которую они ревели звонко ударяя ей в такт пенящимися пивными кружками:

Ми ист бравый Реготун,

Врун, шалун, хвастун, драчун.

Ми скакаем наш баран.

В дождик, в веттер унд в туман!

Ми танцуем вальс унд полька,

Ми читать не знайт нисколько.

Ми хотим в своя страна.

Мир унд стран других казна!

Вкруг костров всадники предавались веселью, перекидываясь шутками и хохоча. Под восхищенные вопли льноволосых зрителей двое забрызганных кровью дуэлянтов ретиво рубились на саблях, в отдалении выла от восторга компания воинов, учинивших нечто непривлекательное с пойманной ими собакой.

Но картины общего веселья не дарили несчастному радости. С тяжестью на сердце он поплелся во тьму, вновь и вновь негромко шепча: «Йорака, моя Йорака». Завтра он явит всем такую отвагу, что ей придется обратить на него внимание. Он прислонился к стволу дерева и вздохнул.

— Эк ведь тебя проняло-то, а?

Топтун с криком отпрыгнул, но перед ним маячила всего лишь знакомая заостренная голова Гимлера, осторожно выглядывающего из кустов.

— Я не заметил твоего приближения, — сказал Артопед, убирая меч в ножны.

— Да я пытаюсь убраться по тихому куда-нибудь подальше от этого паскудника, — объяснил гном.

— Кого это вы назвали паскудником, сударь? — сухо поинтересовался Ловелас, высовываясь из-за ствола, за которым он до этой минуты мирно растлевал бурундука.

— Легок черт на помине… — простонал Гимлер. Втроем они уселись под развесистыми ветвями, думая о совершенном ими тяжком походе, судя по всему — совершенно бессмысленном. Что проку побеждать Сарафана, если Сыроед завладеет Кольцом Фрито? Кто тогда сможет противиться его мощи? Долгое время провели они в размышлениях.

— Не настало ли уже время появиться deux ex machina? — устало спросил Ловелас.

Внезапно послышался громкий хлопок, полыхнул яркий свет, на миг ослепивший устрашенную троицу, ядовитый запах дешевого пороха повис в воздухе, и три товарища услышали отчетливое «шлеп!», за которым последовало еще более громкое «ох!». Затем перед ними в облаке конфетти предстала сверкающая фигура в белых одеждах, отрясающая обломки сучьев и грязь с безупречно чистых клешей и модных сапог.

Над белым кителем а ля Неру с шикарным медальоном на груди виднелась опрятно подстриженная борода и темные очки в поллица. Весь этот ансамбль венчала большая белая панама с подобранным ей под тон страусовым плюмажем.

— Сарафан! — ахнул Артопед.

— Вроде того, но не в самую тютельку, — ухмыльнулся ослепительный пришелец, щелчком сбивая невидимую пылинку со сработанного хорошим портным рукава. — Ну-ка, попробуй еще разок. Грустно же, когда старые дружки никак не могут тебя признать!

— Гельфанд?! — воскликнули все трое.

— И никто иной, — сказал престарелый пижон. — А вас, похоже, удивило мое появление.

— Но как же… как ты…? — начал Ловелас.

— Мы думали, что булдог… — сказал Гимлер.

Старый маг подмигнул и поправил на груди вульгарный медальон.

— История моя и вправду длинна, и я теперь уж не тот Гельфанд Серозубый, какого вы знали прежде. Я претерпел множество изменений и, — должен добавить, — спасибо, больше не хочется.

— Ну да, виски напомадил и бороду подстриг, — прошептал наблюдательный гном.

— Я все слышу! — сказал Гельфанд приглаживая острые, словно бритва, бачки. — Не делай легкомысленных выводов из моего нынешнего обличья, ибо мощь моя стала ныне еще большей, чем была когда-то.

— Но как же ты сумел…

— Много постранствовал я с нашей последней встречи и многое видел, и многое должен тебе рассказать, — ответил Гельфанд.

— Мне бы хватило и имени твоего портного, — сказал Гимлер. — А где вообще ты разжился такими шмотками? Мне казалось, что до сезонной распродажи еще несколько месяцев.

— Есть в Лодыриене один такой магазинчик. А что, к лицу мне, как по-твоему?

— Гораздо больше, чем ты думаешь, — признал гном.

— Да, но как же ты все-таки… — снова начал Ловелас.

Маг знаком призвал их к молчанию.

— Узнайте же, что я уже не прежний Волшебник. Дух мой очистился, природа переменилась, у меня теперь новый имидж. От прежней моей личности осталось всего ничего, — шикарным жестом сорвав с головы панаму, Гельфанд низко поклонился друзьям. — Я претерпел полное преображение.

— А может, все же заложимся? — проворчал Гимлер, увидев выпавшие из панамы пять тузов.

— Но Гельфанд! — нетерпеливо воскликнул эльф. — Ты так и не поведал нам, как тебе удалось живым уйти из объятий булдога, не сгореть в огне, не утонуть в кипятке, наполняющем пропасть, избегнуть кровожадных урков и отыскать нас здесь!

Звезды разгорались все ярче в бархатном небе, между тем как эльф, гном и Топтун придвинулись к сияющему мудрецу, чтобы услышать рассказ о его чудесном, невероятном спасении.

— Ну так вот, — начал Гельфанд, — вылезаю я, значит, из пропасти…

VII. САРАФАН НАОБОРОТ ПОЛУЧАЕТСЯ «НА В ЛОБ».

Грустное пение утренних птиц пробудило Ловеласа, и он ошалело уставился на восходящее солнце. Оглядевшись, он увидел, что вся компания дрыхнет — за исключением Гельфанда, лениво игравшего в солитер на горбу спящего Гимлера.

— Ты не можешь бить короля валетом, это жульничество, — предупредил его эльф.

— Зато я могу заткнуть тебе пасть кулаком, — остроумно парировал старый фокусник. — Так что иди, займись починкой ходиков с кукушкой — или чем ты там заполняешь досуг. Не видишь, что ли, я медитирую?

Но эльф все равно взирал на Мага с любовью. Полночи они просидели, слушая рассказы Гельфанда о его удивительных странствиях и отважных деяниях. Рассказы, полные свидетельств его отваги и хитроумия, проявленных в борьбе с непоименованными врагами. Рассказы, со всей очевидностью представлявшие собою беспардонное вранье. Если Гельфанд и преобразился, то не сильно. К тому же, пока они его слушали, у Гимлера таинственным образом пропали часы.

Постепенно поднялись и все остальные, последним — Артопед, частью оттого, что он все еще ощущал себя опьяненным полуночными мечтаниями о прекрасной Реготунихе, частью же из-за того, что ему долго не удавалось пристегнуть на место отстежной седалищный клапан своих подштанников. Скиталец с большим тщанием приготовил для всего отряда скудный завтрак, состоявший из яиц, вафель, ветчины, грейпфрутов, оладий, горячей овсянки, свежевыжатого апельсинового сока и золотистых блинчиков с сыром. Еще в самом начале их странствия все согласились, что никто не умеет готовить таких блинчиков, как Артопед.

— Ну, ви ист продрыхались, наконетц? — послышался голос.

Все головы повернулись к Йораке, наряженной в лучшие ее ботфорты, шпоры и доспехи. В носу для пущего свирепства торчала куриная кость.

— Ишь ты, как она расфуфырилась, — усмехнулся Гельфанд, вставая, чтобы подздороваться с удивленной капитаншей.

— Ти! — ахнула Йорака.

— А ты кого ожидала увидеть, Беовульфа?

— Но… но ми думайт, что тебе пришел дер капут от страшный булдог, — сказала Реготуниха.

— Рассказ об этом получится долгим, — промолвил Гельфанд и набрал побольше воздуху в грудь.

— Тогда оставь его при себе, — перебила волшебника Йорака. — Нам еще драться с дер Сарафаннер. Следовайт за мной, прошу.

Отряд двинулся вслед за Йоракой на воссоединение с остальными бойцами, уже оседлавшими яростно жующих траву мериносов, которым, как и их всадникам, не терпелось ринуться в бой. Всадники радостно отсалютовали своей предводительнице, приветственно подняв стиснутые кулаки, и обменялись негромкими, но насмешливыми замечаниями по адресу Топтуна, вившегося вокруг нее, как помешавшаяся борзая.

Пришедшие также оседлали баранов. Йорака без особой охоты выделила Гельфанду самого быстрого из Реготанских мериносов, носившего имя Термофакс. И вот наконец, Всадники, горланя песню, двинулись на запад, к Кирзаграду.

Не более двух часов проскакали они, прежде чем достигнуть гребня холма, и тут Йорака гаркнула, приказывая остановиться. Под ними в глубокой долине лежали окрашенные в пастельные розовые с синим тона стены могучей твердыни Сарафана. Стены кольцом окружали город, а вкруг стен шел лавандово-зеленый ров с перекинутым через него ярко-зеленым подъемным мостом. Вымпелы отважно трепетали на утреннем ветерке, а высокие башни, казалось, цеплялись за облака.

За стенами города воины узрели немало чудес, ради созерцания коих в прошлом через его порталы сюда валом валили бесчисленные туристы. Каких только не было там игрищ и забав: в специально отведенных для этого шатрах задавались карнавалы и интермедии; кружились ведьмины кольца; плавали каботажные горлумовы катера; публика втекала в туннели троллей; оседлав грифонов, каталась на каруселях; толпилась в игорных домах, где всякий заезжий мужлан мог на час-другой расстаться со скукой, а при отстутствии должной осторожности — и с рубахой тоже, но уже навсегда. Многие годы назад, когда лик Сарафана, обращенный к миру, был еще светел, Гельфанд состоял в одном из таких домов в должности крупье при «Колесе Фортуны». Правда, очень недолго. Почему он бросил эту работу и по какой причине въезд в Сарафлэнд, как переименовал свою страну злой волшебник, был ему с той поры заказан, никто не знал. А сам Гельфанд на эту тему не распространялся.

С опасением взирал отряд на неподвижные увеселительные колеса и затянутые брезентом экспонаты. Ряды лучников и копейщиков стояли на грозных зубчатых стенах, а за спинами их кипела в огромных котлах манная каша. Маячил в небе над бастионами огромный транспарант с физиономией карикатурного персонажа, известного повсеместно благодаря свиткам комиксов и бесчисленным мягким игрушкам. Знаменитый Дурашка-Дракон, вот кто склабился прямо в лица Всадников из-под огромных букв, складывающихся в надпись: «Добро пожаловать в Сарафлэнд. По воскресеньям входная плата на аттракционы — два пенни». Повсюду замечали они безмозглую ухмылку Дурашки-Дракона. Плакаты, вымпелы, стены — все несло на себе идиотскую, вывалившую язык образину. Однако ныне это некогда всеми любимое существо являло собою символ присущей его создателю жажды власти, власти, коей следовало положить конец.

— Могучая сила этот Дурашка-Дракон, — произнес Гельфанд, не обращая внимания на поднявшиеся вокруг него стоны.

— О йа, — согласилась с ним Йорака, — у дер Сарафаннер только и ист в его башка, что шляпп с Дурашка-Дракон да майк с Дурашка-Дракон, да то с Дурашка-Дракон, да это. Один большой вонютшк, этот Сарафаннер, и только.

Гельфанд сказал, что это совершенно справедливо, и что когда они с Сарафаном еще дружили, он был не таким уж дурным малым.

— Но все оказалось притворством, прикрывавшим его истинные цели, — добавил Гельфанд, — и за это мы должны его сокрушить.

— Да, но как? — спросил Ловелас.

— Дер диверсион тактик! — воскликнула Йорака, и куриная кость у нее в носу задрожала. — Нам нужен какой-нибудь думкопф, который отвлетшет его вниманий, пока ми будем нападать с тыл.

Она замолкла и неуверенно покосилась на охваченного любовной страстью Топтуна.

— Я думайт, этот дум… э-э-э… герой мог бы тогда покоряйт сердце любой фройлен.

Уши у Топтуна встали торчком, словно у ждущего подачки боксера, он обнажил меч и вскричал:

— Крона! Я совершу этот подвиг ради твоей славы и чести, как и ради того, чтобы завоевать твое сердце, пусть даже я не вернусь из битвы.

И кое-как подтрусив на упирающемся мериносе к Йораке, он облобызал ее мозолистую руку.

— Но прежде должно тебе одарить меня чем-то таким, что я мог бы носить как твой знак, о прекрасная Йорака, дабы доблесть моя могла сравняться с твоими несравненными прелестями. О знаке прошу я тебя.

Проведя в недоумении не более секунды, Йорака кивнула рогатой главой и разомкнула сжимавший ее запястье кожаный с металлическими накладками борцовский браслет. Его вручила она Артопеду, радостно застегнувшему этот знак на своей шее.

— Зер гут, знак ти полутшил, — сказала Йорака, — а теперь — raus!

Не промолвив больше ни слова, Артопед под ободряющие клики воинов поскакал вниз по склону, направляясь к подъемному мосту. Все быстрей и быстрей несся он, пока остальные бойцы перестраивались, скрытые гребнем холма. Но едва острия бараньих копыт застучали близ внешних ворот крепости, как мост взлетел кверху, обнаружив на своем исподе знакомую чешуйчатую ухмылку и надпись: «Извините, мужики. Закрыто на зиму.» Однако разогнавшийся Топтун неудержимо летел вперед, пока не нырнул в лавандовый ров. С трудом держась на плаву, Топтун завопил от страха, ибо ров внезапно наполнился множеством острых, скрежещущих, клювастых морд. Уйма здоровенных каймановых черепах бросилась к тонущему Топтуну, а лучники, только теперь заметившие непорядок, принялись, не целясь, палить в придурка из луков.

Услышав его истошные вопли, Йорака подскакала к гребню холма и увидела, как атакуемый со всех сторон Топтун барахтается во рву. Прорычав реготанское ругательство, Йорака вихрем подскакала ко рву, прямо с барана плюхнулась в ров и, обвив мускулистой рукой тощую шею Артопеда, устремилась к берегу. Затем отряд ее с благоговейным трепетом увидел, как Йорака поднялась на ноги (всей глубины во рву оказалось два фута) и побежала прочь от опасного места, преследуемая двумя отяжелевшими от стрел и воды мериносами.

Радостное «ура!» вырвалось из глоток Реготунов, когда их предводительница, волоча за собой Скитальца, вразвалочку поднялась на вершину холма. Что-то неслышно бормоча, она принялась делать Топтуну искусственное дыхание, и Топтун закашлялся, извергнув удивительное количество зеленой воды и нескольких маленьких черепашек. Свирепые рептилии изорвали большую часть его одежд, оставив одни подштанники, на седалищном клапане которых высокородная дама обнаружила роскошно вышитую Королевскую Корону Роздора.

— Гей! — воскликнула она, обращаясь к еще не очухавшемуся Скитальцу. — У тебя на дер заднитц вышит Королевский Корон Роздора!

— А где же ей еще быть? — откликнулся Гельфанд. — Он же и есть истинный Король этой и всех прочих Роздорских земель.

— Без шутка? — спросила Йорака, чьи глаза внезапно расширились от охватившего ее вожделения. — Хммм. Может быть, в конец концов дер думкопф ист зер гут.

И ко всеобщему изумлению она принялась что-то ласково нашептывать Топтуну и даже взвалила его на плечо, помогая срыгнуть.

— У нас нет времени на придворные увеселения, — остановил ее Гельфанд. — Отвлекающий маневр не удался, враг предупрежден о наших намерениях. Мы упустили минуту, пригодную для нанесения удара, и теперь нам битвы не выиграть.

— Так чего, может тогда по домам? — спросил Ловелас. — Нет! — ответил Маг, и медальон его заблистал под солнцем, — ибо я вижу, как издали надвигается огромная армия.

— Чтоб я пропал! — сказал Гимлер. — По-моему, нам тут больше делать нечего.

Полными страха глазами они следили за тем, как некая темная масса растекается по далекому холму, надвигаясь на них с пугающей быстротой. Враг то был или друг, никто не мог разобрать. Долгие минуты смотрели они на неведомые полчища, пока на зубчатых стенах Сарафлэнда не взвыли коронеты.

— Это, должно быть, подкрепления урков идут, чтобы уничтожить нас всех! — заныл эльф. — Сыроед послал против нас огромную армию!

— Нет! — вскричал Топтун. — Это не урки, они не похожи ни на что из виденного мною прежде!

Тут уж и остальные увидели, что слова его правдивы. Шеренга за шеренгой огромные воинственные овощи бесчисленной ордой лились по направлению к Сарафлэнду, предводительствуемые монументальным созданием. Далеко разносилась их ужасная песня:

Вставайте, славные Ди-Эты,

Крошить из урков винегреты!

Вперед, вперед тропой войны,

Стручки и клубни и кочны!

Мы по врагам всей массой вдарим,

Их спассеруем и поджарим,

Ботву их превратим в ботвинью.

И кинем на съеденье свиньям!

Руби их мерзкие коренья!

Из урков делай удобренье!

— Хо-хо-хо! — грянуло вдруг над землей и испуганные бараны в замешательстве сбились в кучу, словно бараны.

Пораженные страхом воины увидели, как полки помидоров и оравы арбузов, батальоны бататов и роты редисок маршируют под военный марш, играемый на ходу оркестром из пятидесяти брюкв. За бесконечными шеренгами наступающих виднелись все новые подразделения: грозные авокадо, крепкие копья стрельчатого лука, дюжие баклажаны.

Сама земля сотрясалась от ритмичного топота корнеплодов, воздух раздирали тысячи трескучих, визгливых боевых кличей.

Гордо шагал во главе этой армии зеленый генерал, добавивший к своему скромному облачению пару эполет из молодых кукурузных початков. Вдобавок, на каждом плече у него сидело по знакомой фигурке, которые первым заметил Гельфанд.

— Чтоб я треснул! — воскликнул он. — Так это же наши недомерки!

Да, это были они. Мопси и Пепси шатко восседали на плечах Древоблуда, изо всех сил маша ручками Гельфанду и прочим.

Целые акры сельхозпродуктов, чеканя шаг, приблизились к самым стенам Сарафлэнда и перестроились в боевые порядки. Сквозь любезно одолженную Йоракой подзорную трубу Артопед увидел, как пораженные ужасом урки сначала застыли, раззявив рты, а после в панике заметались по бастионам.

— Хо-хо-хо! — громыхнул великан. — Знай, Сарафан, что пред тобою Ди-Эты. Сдавайся или мы тебя в пюре разотрем!

Поначалу крепость никак не откликнулась на предложение Древоблуда. Затем громовый голос ответил пренебрежительным фырканьем, от которого содрогнулась земля.

— Я так понимаю, — сказал великан, — что ты желаешь драки.

Ничего более не сказав, он вернулся к войскам и начал отрывисто отдавать приказания подчиненным, кои немедля их исполняли, бегая взад-вперед, выстраивая полки и приводя в боевую готовность боевые машины.

Громадные арбузы полуподошли, полуподкатились ко рву, за ними последовали гигантские картофелины, которые тяжко опершись на арбузы, осыпали бастионы смертельным градом семян, сметавшим урков со стен. Урки посыпались вниз, словно дохлые дрозофилы, а зрители, обосновавшиеся на холме, разразились бурными аплодисментами, вскоре перешедшими в овацию.

Затем колонна бататов вброд двинулась через ров, не обращая внимания на стрелы, глубоко вонзавшиеся в их мякоть. Наполовину затонув в кишащей черепахами воде, бататы извергли из себя длинные усики, которые полезли вверх по отвесным стенам, завиваясь вокруг каждого выступа. Усики эти служили штурмовыми лестницами для целых орд огурцов-десантников, мигом взобравшихся по ним наверх, чтобы сразиться с защитниками крепости. Одновременно великан выкатил громадную баллисту и нацелил ее на стену.

— Дер газовый атак! — заорала Йорака, догадавшись, в чем состоит замысел Древоблуда.

Вскоре удивленные зрители поняли, что имела в виду Реготуниха, ибо целых три отряда самоубийц из отборных луковых перьев вскарабкались на орудие и плотной кучей улеглись в его ковше. Когда великан отпустил защелку баллисты, восьмифутовые луковые стрелы по крутой дуге ушли за стены и, ударясь о землю, извергли огромное облако ядовитого тумана. В подзорные трубы зрители видели, как урки лихорадочно утирают потоки слез грязными носовыми платками. А баллисты продолжали сеять средь урков смерть, осыпая их баррикады кабачками-камикадзе, между тем как оглушительные взрывы воздушной кукурузы рушили брустверы на головы Сарафановых прихвостней.

Однако урки продолжали отчаянно защищаться, и клинки их длинных ножей сверкали, омытые богатой витаминами кровью. Стены бастионов покрывала рубленная петрушка, нарезанные кольчиками луковицы и тертая морковь. Красный томатный сок рекою тек по камням, а ров был заполнен ужасным салатом.

Видя, что решительный перелом в битве на стенах никак не наступит, высоченный зеленый командующий приказал применить новое оружие — тыкву-пепо размером с грузовичок. Выслушав приказ и откозыряв, тяжелая тыква с громом перекатила через ров по спинам своих павших товарищей. Огромный, утыканный стрелами оранжевый воин, встал перед задранным кверху подъемным мостом и, не тратя времени, начал биться об него своим колоссальным туловом. Вся стена сотряслась и дрогнула. Вновь и вновь ударялась тыква о дверь, пока отчаявшиеся защитники опрокидывали на нее чаны с дымящейся горячей овсянкой. Наполовину сваренная, но не утратившая присутствия духа, тыква отступила на несколько ярдов и, разогнавшись, с разбегу обрушилась на дверь в последний раз. Послышался титанический треск, и дверь точно взорвалась, разлетевшись в щепу. Оглушенная боевая тыква, покачиваясь, откатилась назад, содрогнулась, пожала широкими округлыми плечами и развалилась надвое. Наружу, смешиваясь с выжимками, оставшимися от ее соратников, посыпались семечки. На миг наступила полная тишина. Затем, громко завопив, все как один Ди-Эты устремились в пролом и гневной толпой ворвались в город. Следом ринулись Реготуны и наш маленький отряд, горящий жаждой отомстить за доблестную гибель тыквы.

Последние стычки, разыгравшиеся внутри стен, были кратки и кровавы. Ревущий песню Гимлер, ревя песню, размахивал топором, добивая раненных урков и отсекая руки-ноги не способным пошевелиться, беззащитным покойникам. Державшиеся в задних рядах Артопед с Ловеласом геройски указывали ему все новых мускулистых врагов, а Гельфанд, покойно устроившийся на раскрошенном бруствере, помогал гному ценными советами и душевными наставлениями. Но главными героями дня, уничтожившими остатки урков, стали Реготунская дева и ее боевые камрады. Артопед, в гуще сражения искавший глазами Йораку, наконец, обнаружил ее, — дева рубила в куски здоровенного, достающего ей почти что до пояса урка и распевала древнюю Реготанскую застольную. Артопед неуверенно помахал ей рукой, и дева, увидев его, улыбнулась, подмигнула и бросила ему какой-то круглый предмет.

— Гей! Король! Лови!

Скиталец в неуклюжем броске поймал сувенир. Им оказалась голова урка. На лице его навек застыло выражение крайней досады.

В конце концов, сражение завершилось, и друзья истомленные долгой разлукой, с радостными приветствиями устремились навстречу друг другу.

— Рады приветствовать! — кричали Мопси и Пепси.

— И мы вас также и даже сильнее, — отвечал, подавляя радостный зевок, Гельфанд.

— Здравия вам, — кланялся Ловелас, — приятно увидеться снова. Пусть никогда больше не досаждает вам перхоть.

Гимлер, выдавив подобие улыбки, также заковылял навстречу хобботам.

— Pox vobiscum. Да будете вы правильно питаться три раза в день и регулярно освобождать кишечник.

— Как случилось, — спросил Артопед, — что мы повстречались в этой чуждой земле?

— Рассказ об этом получится долгим, — сказал Пепси, извлекая листок с памятными заметками.

— Тогда оставь его при себе, — находчиво молвил Гельфанд. — Про Фрито с Кольцом вы что-нибудь новое слышали, или, может быть, видели их?

— Ничевошеньки, — сказал Мопси.

— Мы тоже, — сказал Гимлер. — Давайте позавтракаем.

— Нет, — промолвил Маг, — ибо мы дожны еще отыскать злого Сарафана.

— Холера! — сказал Гимлер. — Мы и так уже лэнч пропустили.

Вместе с Древоблудом и Йоракой отряд отправился на поиски злого волшебника. Поговаривали, что Сарафана с его мерзейшим напарником Глистуном видели в Кирзовой башне, высочайшей в Сарафлэнде, знаменитой также вращающимся рестораном, расположенным на самом верху ее дымовой трубы.

— Да там он, там, — уверял их сельдерей. — Все лифты блокировал и сидит, как на грядке.

— Хо-хо-хо! — глубокомысленно заметил Великан.

— Ладно, заткнись, — добавил Гельфанд.

Высоко над собой они увидели круглый вращающийся ресторан со светящейся надписью, гласившей «Высший шик Сарафана». Стеклянная дверь под надписью отворилась. У железного ограждения появилась чья-то фигура.

— Это он! — воскликнула Йорака.

Лицом Сарафан походил на Гельфанда, но одеяние его дивило взор. Мага обтягивало цельное гимнастическое трико, красное, словно пожарная машина, а с плеч его свисал черный сатиновый плащ. К голове были приклеены рожки, а к ягодицам присобачен хвост из колючей проволоки. В руке Сарафан держал алюминиевые вилы, а ступни его облекали парнокопытные мокасины из лакированной кожи. Увидев собравшихся внизу, он расхохотался.

— Ха-ха-ха-ха-ха!

— Сойди же вниз, — воззвал Артопед, — и получи то, что долженствует тебе получить. Отвори свою дверь и впусти нас.

— Ну нет, — усмехнулся Сарафан, — не дождетесь. Давайте-ка лучше обсудим наши дела как нормальные, разумные люди.

— Люди-шмуди! — возопила Йорака. — Ми желаем иметь твой паршивый шкур!

Злой волшебник, издевательски изобразив испуг, отшатнулся, но затем опять вернулся к ограждению. Голос его, ровный и мелодичный, сочился сладостью, как тающая ириска. Компания внизу стояла, благоговейно внимая его сахариновым словесам.

— Прокрутим пленку назад, — говорил Сарафан. — Вот я, сижу себе тихо, никого не трогаю, потому что своих скромных забот хватает, зарабатываю в поте лица моего на скромный кусок хлеба. Вдруг ни с того ни с сего во владения моей корпорации врываются объединившиеся конкуренты и пытаются вытеснить меня с рынка. Вы захватили мои ликвидные активы и уничтожили скромный штат моих торговых агентов. Это отчетливый пример бесчестной деловой практики.

— Слушай, — сказал Гельфанду великан, — а у этого парня неплохой кочан на плечах. Неудивительно, что он нарезал столько капусты.

— Ладно, заткнись, — согласился Гельфанд.

— Итак, вот вам мое предложение, — продолжал Сарафан, жестикулируя кончиком хвоста, — и хотя сам я не в восторге от этой идеи, я все же решил подбросить ее вам и посмотреть, может, найдется среди вас кто поумнее и ухватится за столь многообещающую возможность. Готов признать, что я был непрочь урвать свой кусок, но все же отнюдь не я, а этот злыдень Сыроед норовил захапать всю прибыль. Я же представляю себе дальнейшее так: мы создаем новую организацию, причем я отказываюсь от контрольного пакета в обмен на пост руководителя Дурашки-Дракона и его дочерних предприятий, а также на право ежегодного приобретения акций всех старых Колец, которые могут нам со временем подвернуться. Гарантируйте мне тридцать процентов добычи, которую мы захватим в Фордоре, и я отдам вам моего партнера Глистуна задаром. Кстати сказать, он-то и виноват в том, что обычный дележ полномочий вылился в такую свару.

Изнутри башни вылетел разгневанный вопль, а за ним — чаша с восковыми фруктами, едва не снесшая Сарафану полчерепа. На секунду оттуда же, потрясая кулачком, высунулся костлявый старичок в форме мальчишки-посыльного.

— Гррр! — брызгая слюной, проскрежетал он.

Сарафан сгреб протестующего Глистуна и небрежно швырнул его через ограждение.

— Ааааааааааааааплюх! — завопил Глистун. Тело злобного прихвостня с силой ударилось оземь.

— Никогда прежде не видел таких красных лепешек, — задумчиво проворчал Гимлер.

— Вот вам залог моей доброй воли, — ровным тоном продолжал Сарафан. — Ну что, договорились?

— Нет, не договорились, — ответил Гельфанд и пробормотал: — этот прохвост скользок, как сом, намазанный вазелином.

— Погоди, — сказал Артопед, — он же предлагает контрольный пакет.

— Нет и еще раз нет, — произнес, поправляя шляпу, Гельфанд. — Я не желаю, проснувшись в одно прекрасное утро, обнаружить, что его контрольный пакет торчит у меня между лопаток.

В этот миг мимо головы Гельфанда просвистел маленький черный предмет.

— Это становится однообразным, — высказался Гимлер.

Черный шарик ударился о мостовую и подкатился к ногам Пепси. Пепси с любопытством его оглядел, а затем поднял.

— Пока мы оставим тебя под охраной в твоей отвратительной башне, — сказал Гельфанд, — а когда у тебя выйдут все мороженные бифштексы, тобой займутся Ди-Эты.

Гельфанд обернулся и ткнул пальцем в Пепси.

— Ну-ка, брось эту гадость.

— Ой, да я ничего такого не сделал, — заныл Пепси.

— Да, ничего не сделал, — поддержал его Мопси.

— Давай сюда, — нетерпеливо сказал Гельфанд. — Съесть ты его все равно не сможешь, на что он тебе?

Юный хоббот с недовольным видом отдал ему черный шарик.

— А теперь, — сказал Гельфанд, — нам следует поторапливаться. Хоть земли Кирзаграда и Реготана отныне свободны от власти Сарафана, они останутся свободными ненадолго, если нам не удастся спасти Роздор от злой воли Сыроеда.

— А что мы должны делать? — спросил Мопси.

— Да, что? — спросил Пепси.

— Если ты на секунду закроешь рот, я тебе все расскажу, — огрызнулся Гельфанд. — Восточные армии Сыроеда угрожают чистому городу Минас Термиту. Вблизи от него лежит грязный город Курин Мозгул, и с каждым днем черное облако все пуще затмевает его чистого собрата. Нам следует соединить наши силы и защитить его, — он повернулся к Артопеду. — Тебе, Топтун, придется собрать всех подданных, какие есть у тебя в Роздоре, а с ними и всех остальных, кто готов встать на защиту бастионов Минас Термита. Йорака, ты приведешь всех всадников, без которых вы сможете обойтись, и Древоблуду также придется повести его доблестных Ди-Этов к Роздору. Остальные двинутся со мноюпрямо туда.

— Сотня слов и ни единой остроты, — сказал Гимлер. — Старый пень, видать, заболел.

Члены отряда попрощались друг с другом и с тяжестью на сердце покинули разрушенную твердыню Кирзаграда, зная, что землю эту ожидают еще пущие горести. Гельфанд, Мопси и Пепси взгромоздились на жалобно блеющих скакунов и, пришпорив их, поскакали средь вечерних теней к баснословной столице Роздора. И долго еще две юных морковки махали вслед хобботам зелеными плюмажами и, надеясь неизвестно на что, подпрыгивали на изящных хвостиках, несколько утяжеленных уже заметными припухлостями в самой серединке оных. С той поры, как Гельфанд видел их в последний раз, Мопси и Пепси не теряли времени даром.

Всю ночь и половину следующего дня Гельфанд и двое хобботов скакали, настороженно озираясь в поисках шпионов Сыроеда. Один раз Мопси увидел у себя над головою черную тень, летевшую, хлопая крыльями, на восток, и как ему показалось, услышал хриплое, мерзкое «карр». Но поскольку несколько предшествующих часов Мопси тянул трубочное зелье, ни в том ни в другом он уверен не был.

Наконец, устроили привал. Гельфанд и Мопси, сыграв на скорую руку в кости (Мопси продулся), немедленно задудели в два носа, и Пепси тоже лег и притворился, что крепко спит. Однако, когда храп его спутников стал поровнее, он выскользнул из походной палатки и принялся рыться в седельной сумке Мага. Вскоре он отыскал черный шарик, столь хитроумно спрятанный Гельфандом.

Шар был поменьше дыньки, хоть и побольше бильярдного и совершенно ровный, если не считать маленького круглого глазка, позволявшего заглянуть в его темные недра.

— Волшебный шар, исполняющий все желания! —воскликнул он. — Вот что это такое.

Хоббот закрыл глаза и пожелал получить бочонок пива и баррель телячьих котлет. Послышалось негромкое «пууф», пахнуло едким дымом, и Пепси оказался нос к носу с чудовищной, невыразимо пакостной образиной, у которой челюсти ходили ходуном от ярости и злобы.

— Говорил я тебе, чтобы ты держал свои лапы подальше от этой штуки! — визжал Маг,клеши которого гневно развевались и хлопали.

— Да я только посмотреть, — скулил Пепси. Гельфанд, злобно глядя на Пепси, вырвал шар у него из рук.

— Это не игрушка, — сурово сказал он. — Это чудесный малломир, —волшебный этот, как бишь его? ну, в общем, такая эльфийская штуковина, потерянная ими еще в Век Листового Железа.

— Что же ты мне сразу-то не сказал? — задал бессмысленный вопрос Пепси.

— С помощью малломира Древние проницали будущее и читали в сердцах человеков.

— Смотрите внимательно! — приказал Гельфанд.

Оба хоббота с интересом следили за тем, как Маг производит над шаром таинственные пассы и бормочет сверхъестественные заклинания.

Фокус-покус Loco parentis! Джекки Онассис, Дино ди Лаурентис!

Прямо на глазах у испуганных хобботов шар стал накаляться. Гельфанд продолжал бормотать над ним.

Квиквег квогог! Поддон кихот! Пеквод кантин! Пнин мескалин! Перемены Труд и мрак Кругло-толсто Сам дурак!

Внезапно шар словно взорвался изнутри искристым светом, и странное вибрирующее зудение наполнило воздух. В мерцающем сиянии Пепси услышал голос Гельфанда.

— Поведай мне, о волшебный малломир, ожидает ли Сыроеда поражение или победа? Падет ли черное облако Рока на всю Нижесреднюю Землю, или погибель ждет Сыроеда и вслед за ней вновь воссияют счастье и солнечный свет?

Изумленные Пепси и Мопси увидели, как прямо в воздухе стали возникать огненные буквы — огненные буквы, коим предстояло вот-вот возвестить исход великой борьбы с Повелителем Мрака. Дивясь и благоговея прочитали они итоговые слова: «Ответ неясен. Повторите запрос несколько позже.».

VIII. ЛОГОВО ШОБОЛЫ И ПРОЧИЕ ГОРНЫЕ КУРОРТЫ.

Фрито и Срам, задыхаясь, вскарабкались на невысокий пригорок и обозрели ландшафт, удивительно ровно, если не считать множества круто обрывавшихся вниз оврагов и резко вздымавшихся завалов, уходящий вдаль, к шлаковым карьерам, фабрикам готового платья и хлопкопрядильным предприятиям Фордора. Фрито тяжело опустился на коровий череп, а Срам извлек из котомок пакеты с готовым завтраком (крекеры с сыром).

В этот миг послышался шелест осыпающихся камушков, треск сучьев под ногами и звуки, свидетельствующие о том, что неподалеку кто-то старательно сморкается. Хобботы вскочили на ноги и увидели, как некое покрытое серенькой чешуей существо, шумно обнюхивая землю, на четвереньках подбирается к ним.

— Мать сыра земля! — возопил Фрито, отшатываясь от страховидной твари. Срам вытащил эльфийский кинжальчик и тоже отступил на шаг, сердце его, подскочившее до самого горла, там и застряло, облепленное недожеванным крекером.

Тварь взглянула на них зловеще скошенными к носу глазами и, выдавив улыбочку, устало поднялась на ноги, сложила руки за спиной и принялась насвистывать какой-то похоронный мотивчик.

Внезапно Фрито вспомнился рассказ Килько о нахождении Кольца.

— Ты, верно, Гормон! — пропищал он. — Что ты здесь делаешь?

— Да как вам сказать, — ответила тварь, очень медленно выговаривая слова. — Ничего особенного не делаю. Дай, думаю, пошарю по кустам, может, найду пару бутылок из-под шипучки, все хоть какие-то деньги, а то свояченнице нечем заплатить за ее железное легкое. Оно, конечно, после операции я уж не тот резвунчик, каким был когда-то. Да и везти мне что-то меньше стало. Странная штука жизнь, то вознесет тебя, то уронит, и ничего заранее не скажешь. Господи, ну и холодрыга. Я, видите-ли, пальто заложил, чтобы купить немного плазмы для моих домашних гусяток.

Срам отчаянно старался не позволить налившимся свинцом векам сомкнуться, но в конце концов зевнул во весь рот и грузно осел на землю.

— У-у-у, нечисть, — пробормотал он и заснул.

— Ну, так я пойду, — покивав, сказал Гормон. — Чего уж там, не ко двору я вам, понимаю.

Произнеся эти слова, он присел и принялся уписывать поджаренный ломтиками эльфийский хлеб, за который хобботы еще не успели приняться.

Фрито пошлепал себя по щекам и проделал несколько упражнений на глубокое дыхание.

— Послушай, Гормон, — сказал он.

— Да ладно, о чем говорить. Не ко двору, понимаю. И никогда никому ко двору не был. Собственная мать заперла меня, еще двухлетнего, в суточной камере хранения посреди зачарованного леса. И кто меня вырастил? — милосердные крысы, вот кто. А все же я так скажу: у всякой тучки хоть один бочок да серебряный. Вот знавал я когда-то тролля, звали его Вышинский…

Фрито покачнулся, упал и захрапел, еще не долетев до земли. Когда они со Срамом проснулись, уже стояла ночь, а Гормона и след простыл. Хобботы ощупали себя, дабы удостовериться, что все еще владеют изначальным комплектом пальцев, ног и тому подобного, и что никто по небрежности не забыл у них между ребер никаких ножевых изделий. К большому их удивлению даже заусенцы да запонки и те остались при них. Фрито нашарил Кольцо, по-прежнему надежно прикрепленное к цепочке, торопливо продел в него палец и, дунув на магический свисток, с облегчением услыхал знакомое ми бемоль.

— Чего-то я в толк не возьму, господин Фрито, — сказал, наконец, Срам, языком пересчитвая пломбы. — Он что это, голубей сюда гонять приходил или все же за чем похуже?

— А-а, здравствуйте, здравствуйте, — внезапно сказал большой камень, постепенно преобразуясь в Гормона.

— Здравствуйте, — вяло ответил Фрито. — А мы уже уходим, — быстро сообщил Срам. — Дела, знаете. Нам как раз сегодня позарез нужно заключить одну крупную сделку по поставкам оружия в Танзанию или доставкам копры с Гуама или еще чего. В общем, дела.

— Жаль, жаль, — сказал Гормон. — Это, стало быть, выходит — наше вам, старина Гормон. Что ж, Гормону не привыкать.

— Прощай, — твердо сказал Срам.

— Прости, прости. Прощанье в час разлуки несет с собою столько сладкой муки, — произнес Гормон. Он безутешно помахал большим носовым платком в горошек, а после схватил Фрито за локоть и тихо зарыдал.

Срам взялся за другую руку Фрито и потащил его прочь, но Гормон отцепляться не собирался и после минуты-другой Срам сдался и в изнеможении опустился на камень.

— У меня просто душа обмирает, когда расстаются старые друзья, — произнес Гормон, невпопад тыкая платком в корзиночку с приторным кремом, заменявшую ему лицо. — Я тут постою, посмотрю вам вслед.

— Ладно, пошли с нами, — подавленно сказал Фрито, и три маленьких фигурки, быстро шагая, начали пересекать теплокровные болота.

Вскоре они добрались до места, в котором земля, пропитанная водой, несомой шустрым зеленоватым ручьем, влажно захлюпала под ногами, и тут Гормон засеменил впереди, показывая дорогу. Через несколько сот футов дорогу эту полностью перегородило густое, зловонное болото, плотно заросшее кувшинками и обкуренными вересковыми черенками.

— Найо-Марш, — уважительно произнес Гормон, а Фрито и Срам увидели таинственно отраженные в оконцах грязной воды призрачные тела с причудливыми кинжалами в спинах, пулевыми отверстиями в головах и пузырьками с ядом в ладонях.

Маленький отряд потащился через грязные топи, отводя глаза от внушающих суеверный ужас трупов, и после часа трудной ходьбы путники, мокрые и чумазые, выбрались на сухую землю. Здесь перед ними открылась узенькая тропа, прямая, словно стрела, да, собственно, и ведущая через пустую равнину к маячившему вдали огромному наконечнику стрелы. Луна уже села, и заря окрасила небо в легкие бурые тона, когда они добрались до этой имевшей удивительную форму скалы.

Фрито и Срам сбросили заплечные мешки под маленьким каменным выступом, а Гормон присел рядом с ними, напевая.

— Считай, без пяти минут на месте, — почти весело сообщил он.

Фрито застонал.

Ближе к вечеру хобботов разбудило бряцание цимбал и резкое пение труб, наяривавших «Работу в выходной». Фрито и Срам вскочили на ноги и в пугающей близости от себя увидели огромные Ворота Фордора, пробитые в высокой горной гряде. Ворота, снабженные большим навесом с двумя утыканными прожекторами высокими башнями по бокам, стояли настежь, и бесчисленные колонны людей вливались в них. Фрито испуганно вжался в камень.

К тому времени, когда последние людские орды вошли в Фордор, наступила ночь, и Ворота с гулким лязгом закрылись. Выглянувший из-за выступа скалы Срам, тихо скользнул к Фрито, неся ему скромный ужин — ячменные хлебы и рыбу. Немедля из узкой расщелины выполз Гормон.

— Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок, — бесстыдно улыбаясь, сообщил он.

— Вот и я как раз об этом подумал, — сказал Срам, постукивая пальцами по рукояти своего меча.

Гормон напустил на себя скорбный вид.

— Я-то знаю, как это бывает, — сказал он. — Пришлось хлебнуть военного лиха. Помню, прижало нас к земле ураганным огнем японских батарей…

Срам подавился, и рука его обмякла.

— Сдох бы ты поскорее, — посоветовал он.

Фрито взял здоровенную булку с изюмом и втиснул ее Гормону в рот.

— Мммммф, мффл, ммблгл, — невнятно произнес негодяй.

И снова маленький отряд вышел во тьму и прошел множество долгих литров, двигаясь вдоль каменного кольца, что окружало Фордор со всех сторон. Они шли ровной и гладкой дорогой — то были остатки какого-то древнего мощенного линолеумом тракта, и к восходу луны Ворота Фордора остались далеко позади. Около полуночи бесчисленные тучи размером с человеческую ладонь укрыли звезды, и вскоре на несчастных путников страшным потоком обрушились с небес мокрые, злющие гончие и борзые. Но несмотря на собачью погоду, хобботы упрямо шли вперед, не отставая от Гормона, и через пятнадцать минут буря, ободрав им бока, удалилась к западу, лениво роняя последних болонок.

Остаток ночи хобботы шли под мутными звездами, коченея от стужи и от бесконечного потока зубодробительных шуток Гормона. Уже совсем поздней ночью они добрались до опушки большого леса и, сойдя с дороги, нашли себе пристанище в небольшом лесочке. Спустя мгновение, все крепко спали.

Фрито проснулся, словно его кто-то встряхнул, и увидел, что небольшой лесочек полностью окружен рослыми, мрачного обличия людьми, с головы до пят затянутыми в зеленое, наподобие английских жокеев. В руках они держали огромные зеленые луки, а голову каждого прикрывал поношенный ярко-зеленый парик. Фрито с трудом поднялся на ноги и пнул Срама.

Тут самый рослый из лучников выступил вперед и приблизился к Фрито. У этого на голове красовалась лихо заломленная круглая шапчонка с длинным зеленым пером, а на груди — большая серебряная бляха со словом «Шеф» и изображением нескольких лежащих кверху лапками голубей, из чего Фрито заключил, что он, должно быть, является начальником над этими людьми.

— Вы полностью окружены, у вас нет ни единого шанса, выходите по одному, подняв над головой руки, — строго сказал начальник.

Фрито низко поклонился.

— Иди сюда и попробуй меня взять, — ответил он, как велит обычай.

— Я Фарашут из Зеленых Коммандос, — сказал начальник.

— А я Фрито, путешествую по собственной надобности, — дрожащим голосом сообщил Фрито.

— Можно я их немножко поубиваю? — завизжал, с гарротой в руках подскакивая к Фарашуту, нерослый, приземистый человек с черным родимым пятном на носу.

— Нет, Магнавокс, нельзя, — сказал Фарашут и вновь повернулся к Фрито.— Кто вы и каковы ваши злые намерения?

— Я со своими спутниками направляюсь в Фордор, чтобы бросить в Бездны Порока Великое Кольцо, — ответил Фрито.

При этих словах лицо Фарашута потемнело, он взглянул по очереди на Гормона, на Срама, затем снова на Фрито, криво улыбнулся и, на цыпочках покинув лесочек, растворился со всеми своими людьми в окрестной чащобе. Уходя, все они весело пели:

Мы — Зеленые Командос, продувные мужики. Мы не часто лезем в драку, нам лишь пакостить с руки: Вырыть яму на дороге, вставить в задницу стилет — В это с нами не сравнится даже старый Сыроед! Гнусным хором Мы поем: «Урки, деру! Мы идем!» Подкрадемся, подберемся, обезглавим, оберем, Мы любого одолеем, навалившись впятером! Ни смекалка, ни сноровка, ни отвага не нужны, Если можно тихой сапой укокошить со спины. Из засады Бей сплеча. Урки — гады, Ча-ча-ча!

Когда зеленые мужики ушли, до темноты оставалось совсем недолго и вскоре Фрито, Срам и Гормон, неторопливо позавтракав картофельными глазками и малиновыми носами, вновь вышли на большую дорогу, быстро миновали лес и оказались на широкой заасфальтированной равнине, что примыкала к восточным стенам Фордора. К наступлению ночи их уже накрыла тень черных печных труб Курин Мозгула, страшного фабричного города, стоявшего насупротив Минас Термита. Из глуби земной доносилось тяжкое «ух-ух» сукновальных машин, производящих валенки и парадные мундиры для военной машины Сыроеда.

Сквозь бурый сумрак Гормон привел Фрито и Срама к подобию рыбоподъемника, круто уходящего вверх, в тяжкую глыбу Сола Юрока, главного утеса Фордора. Бесконечно долго — казалось, целый час — поднимались они по этой лестнице. Только через час они долезли доверху, изнуренные, давящиеся спертым воздухом, и повалились на узкий выступ у входа в большую пещеру, глядящего на черную долину внизу.

Высоко над ними пронеслась по небу огромная стая черных пеликанов, а вокруг сверкали молнии, и могилы разевались в страшной зевоте и вновь засыпали.

— Худо дело, тут уж не ошибешься, — сказал Срам.

Из пещеры тянуло злоедучим запахом лежалого пастрами и тухлых корнишонов, и слышно было, как в самой ее глубине, в некоем потаенном покое зловеще позвякивают вязальные спицы.

Фрито и Срам осторожно углубились в туннель, а Гормон, шаркая, поплелся сзади и по образине его разлилась давно не посещавшая ее улыбка.

Множество веков тому назад, когда мир был еще юн, а сердце Сыроеда не затвердело, подобно старой ватрушке, он взял в жены молодую тролльчиху. Звали ее Мазола, а по-эльфийски Бланш, и вышла она за молодого короля колдунов против воли своих родителей, твердивших, что Сыроед «совершенно лишен тролличьих качеств», и что он никогда не сможет как следует удовлетворить присущие ей особенные потребности. Но молодые люди были совсем молоды и непрактичны. Первую тысячу лет новобрачные провели в полной гармонии: они счастливо жили в приспособленной под их нужды трехкомнатной подземной тюрьме с хорошим видом из окна, и пока честолюбивый муженек изучал в вечерней школе демонологию и менеджмент, Мазола родила ему девятерых крепышей-призраков.

Затем наступил день, когда Сыроед прознал о Великом Кольце и о том, какие могучие силы таятся в нем — силы, способные помочь ему в его карьере. Забыв обо всем остальном, он, невзирая на решительные протесты жены, заставил своих сыновей бросить медицинский институт и посвятил их в Ноздрюли. Однако Первая Война Колец закончилась поражением. Сыроед и девять его Кольценосцев едва-едва смогли унести ноги. С той поры отношения между супругами начали постепенно портиться. Сыроед проводил все свое время в колдовских мастерских, а Мазола сидела дома, изрыгая злобные заклинания и смотря по малломиру все мыльные оперы подряд. Она начала прибавлять в весе. И наконец, наступил еще один день, в который Сыроед застал Мазолу и мастера по ремонту малломиров в весьма компрометирующем положении. Сыроед немедля подал на развод и добился в суде, чтобы девятерых Ноздрюлей отдали на его попечение.

Отныне Мазоле, принужденной к безвыходному сидению в тусклой утробе Сола Юрока, оставалось лишь пестовать и растравлять ненависть к бывшему мужу. Целые эоны времен она бередила и бередила свое оскорбленное самолюбие, маниакально поглощая конфеты, журналы, посвященные жизни кинозвезд, да порою случайного спелеолога. Поначалу, Сыроед исправно высылал ей ежемесячные алименты (около дюжины урков-добровольцев), но когда прошел слушок о том, что на самом деле влечет за собой приглашение на обед к его бывшей супружнице, прекратились и эти подачки. Теперь ее грызла безграничная злоба. Она рыскала по своему обиталищу, терзаемая желанием кого-нибудь убить и непрестанно проклиная память о бывшем муже и его издевательских шуточках насчет троллей. Единственным, что ныне привязывало ее к жизни, была месть — месть, которую она лелеяла, сидя в темном-претемном логове. Последней каплей стало отключение электричества.

Фрито и Срам уже спускались в утробу Сола Юрока, а Гормон тащился сзади. Во всяком случае, так они полагали. Глубже и глубже погружались хобботы в темные, полные удушливых испарений пещерные проходы, то и дело спотыкаясь о груды черепов и сгнившие сундуки с сокровищами. Незрячими глазами озирали они непроглядную тьму.

— Ну и темень же, доложу я вам, — прошептал Срам.

— Удивительная наблюдательность, — прошипел в ответ Фрито. — Ты уверен, что мы не сбились с дороги, а, Гормон?

Ответа не последовало.

— Должно быть, вперед ушел, — с надеждой сказал Фрито.

И еще долгое время они вершок за вершком наощупь пробирались по непроглядным туннелям. Фрито крепко сжимал в кулаке Кольцо. Вдруг он услышал, как что-то неслышно хлюпает впереди. Фрито замер, и поскольку Срам шел, держась за его хвост, оба хоббота повалились с лязгом, который пошел громыхать многократным эхом по беспросветным пространствам. Хлюпанье прервалось, потом стало громче. И ближе.

— Назад, — прохрипел Фрито, — надо найти другую дорогу. И как можно скорее!

Хобботы бежали от зловещего хлюпанья, сворачивая то в один проход, то в другой, но звук его все равно настигал их, и уже становилось нечем дышать от тошнотворного запаха прокислых конфет. Хобботы продолжали бежать вслепую, пока впереди, преграждая им путь к спасению, не послышался громкий гвалт.

— Осторожно, — прошептал Фрито, — это патруль урков.

Сраму не потребовалось много времени, чтобы увериться в его правоте, ибо так сквернословить и лязгать доспехами могли одни только урки. Хобботы вжались в стену, надеясь, что их не заметят.

— Чтоб я сдох, — прошипел голос во тьме, — у меня от этого места всегда мурашки по коже.

— Засохни, гнида! — прорезал тьму другой голос. — Разведка донесла, что здесь бродит хоббот с Кольцом.

— То-то и оно, — высказался третий, — и если мы его не возьмем, Сыроед разжалует нас в ночные кошмары.

— Третьего класса, — согласился четвертый.

Урки все приближались, и вот уже проходили мимо совсем переставших дышать хобботов. Но стоило Фрито подумать, что опасность миновала, как холодная, слизистая лапа вцепилась ему в грудь.

— Ребя! — в восторге завыл урк. — Пымал я его, пымал!

В мгновение ока урки, размахивая дубинками и наручниками, навалились на бедных хобботов.

— Сыроеду будет приятно полюбоваться на вас! — ухмыльнулся урк, вплотную приблизившись к Фрито и обдавая его своим неаппетитным дыханием.

В самый этот миг туннель содрогнулся от громового утробного стона, и урки в ужасе отшатнулись.

— Ах, дерьмо! — завопил один. — Это она зубы точит!

— Шобола! Шобола! — взвыл другой, исчезая во мраке.

Фрито выхватил из ножен Слепня, но кого рубить, он все равно не видел. Мозг его лихорадочно заработал, и он вдруг вспомнил волшебный снежный шар, который дала ему Лавалье. Надеясь на чудо, он вытянул вперед руку с шаром и нажал кнопочку на его донце. Мгновенно вспыхнул, затопив собой промозглую тьму, ослепительный свет карбидного прожектора, и перед хобботами распахнулась огромная зала с отделанными дешевым ситчиком и жаростойким кухонным пластиком стенами. А прямо перед ними громоздилась кошмарная туша Шоболы.

Зрелище оказалось настолько жуткое, что Срам завопил от страха. То была гигантская, бесформенная масса подрагивающей плоти. Пламенно-красные глаза ее разгорались тем ярче, чем ближе она подбиралась к уркам, волоча по каменному полу измахрившийся подол нижней сорочки с каким-то непечатным узором. Навалившись на оцепеневших от ужаса урков, она принялась раздирать их ногами в когтистых шлепанцах, а с острых клыков ее между тем падали на пол большие желтые капли куриного бульона.

— Опять за ушами не мыто! — надсаживалась Шобола, отрывая у урка конечность за конечностью и сдирая с него доспехи, будто обертку с конфетки.

— Ты ни разу никуда меня не выводил! — брызгая слюной, орала она, ухитряясь одновременно запихивть в утробу еще сотрясаемое корчами тулово.

— Я отдала тебе мои лучшие годы! — гневно завывала она, протягивая к хобботам острые красные ногти.

Фрито отступил на шаг, прижался к стене и рубанул Слепнем по алчным ногтям, но Слепень лишь немного попортил лак и только. Шобола, взъярясь пуще прежнего, завизжала. Последним, что запомнил Фрито, сжимаемый лапами ненасытной твари, был Срам, с лихорадочной торопливостью прыскающий репеллентом в бездонную глотку Шоболы.

IX. БОЛЬШОЙ КОМПОТ В МИНАС ТЕРМИТЕ.

Вечернее солнце опускалось, как за ним водится, на западе, когда Гельфанд, Мопси и Пепси осадили изнуренных баранов у ворот Минас Термита — баснословной столицы всего Роздора, Главного Оплота Запада и самого крупного в Нижесреднеземье производителя сырой нефти, детских пищалок и наждачных кругов. Город окружала Равнина Пеллагранора, земли которой были богаты навесами для сушки хмеля и амбарами, не говоря уже об обширных пашнях, овчарнях, коровниках, струистых ручьях и помавающей раскидистыми ветвями клюкве. Широкий Эманац беспорядочно орошал эти земли, год за годом наделяя неблагодарных их обитателей невиданными урожаями саламандр и малярийных комаров. Не удивительно, что город притягивал к себе множество остроголовых Южан, толстогубых Северян и распущенных Элеронов. Город был единственным местом, где они могли получить паспорт, позволяющий выбраться из Роздора.

История города восходила к Стародавним Дням, в которые Белтелефон Слабоумный неведомо с какой напасти повелел, дабы на этой плоской равнине был воздвигнут королевский горнолыжный приют невиданной красоты. К сожалению старый Король окочурился, так и не успев увидеть вырытого под приют котлована, а его гидроцефалический сын Набиско Некомпетентный характерным для оного образом запутался в чертежах старого скупердяя и заказал для строительства несколько более напряженный бетон, чем того требовал первоначальный проект. В результате был возведен Минас Термит или, как его еще называли, «Набискина Придурь».

Безо всякой на то причины город состоял из семи концентрических восходящих кругов, увенчанных двойным монументом — Белтелефона и его любимой наложницы, которую звали не то Нефритити Тучная, не то просто Филлис. Во всяком случае, конечное впечатление, производимое всей этой архитектурой, оставалось примерно такое же, как от итальянского свадебного торта. Каждое кольцо возносилось выше предшествующего, так же вела себя и квартирная плата. В низшем, седьмом кольце, проживали кряжистые городские крестьяне. Часто можно было видеть, как они старательно надраивают свои разномастные кресты и кряжи, приготовляясь к какому-то идиотскому празднеству. В шестом круге жили торговцы, в пятом воины — и так далее вплоть до первого, самого высокого яруса, где проживали Главные Заместители и дантисты. Подняться на каждый из уровней можно было только посредством эскалаторов с ветряным приводом, которые к тому же постоянно останавливали для ремонта, так что восхождение по социальной лестнице являлось в те древние времена понятием буквальным. Каждое из колец гордилось своей историей и изъявляло презрение к кольцам, находящимся ниже, каждодневно осыпая их мусором и объедками; имели также широкое хождение поговорки вроде «Твой номер семь» или «Дорогой, ты не на третьем ярусе». Каждый из ярусов был косвенно защищен выступающими вперед зубчатыми стенами с карнизами и антаблеманами, выстроенными на нечетных анжамбеманах. Каждый нечетный анжамбеман располагался под прямым углом к каждому смежному с ним проходу с односторонним движением. Нужно ли говорить, что жители города вечно опаздывали на свидания, а то и вовсе сбивались с пути.

Трое путников, неторопливо кружа по извилистым эскалаторам, продвигались к Дворцу Заместителя Бенелюкса, а попадавшиеся им навстречу граждане Роздора, смерив их очумелым взглядом, опрометью неслись к ближайшему окулисту. Да и сами хобботы не без удивления озирались, разглядывая толпу горожан, в которой попадались люди, эльфы, гномы, баньши, а также немалое число республиканцев.

— Когда в городишке проходит партийный съезд, — объяснил Гельфанд, — в нем какой только твари не встретишь.

Медленно поднявшись по последним со скрипом ползущим ступенькам, путники высадились, наконец, на первом ярусе. Увидев венчающее его величественное сооружение, потрясенный Пепси протер глаза. Средств на все эти просторные лужайки и пышные парки явно не пожалели. Роскошный мрамор блистал под ногами трех путников, звенели, подобно пересыпаемому серебру, многочисленные фонтаны. Путники ткнулись в одну из дверей, но их довольно грубо проинформировали, что дантиста нет дома, и что они-должно-быть-ищут-старого-идиота-так-это-за-углом.

За углом они обнаружили захудалый дворец, выстроенный из крепчайшего мавзолита, стены его сверкали инкрустациями из окаменелых леденцов и старых велосипедных фар. На повышенной прочности фанерной двери висела табличка, уведомляющая: «Заместитель вышел». Под ней помещалась другая: «Ушел на обед», а еще ниже третья: «Ушел на рыбалку».

— Если я верно прочитал эти знаки, — сказал Мопси, — Бенелюкса здесь нет.

— Я думаю, это уловка, — ответил Гельфанд, с силой нажимая на кнопку звонка, — ибо Заместители Правителя Минас Термита всегда старались обделывать свои дела без особой огласки. Бенелюкс Последний, сын Электролюкса Трусливого, завершает длинную череду Заместителей, насчитывающую немало бесплодных поколений. Первый Заместитель, Парафин Амбициозный, подвизался у Короля Хлоропласта на кухне, исправляя должность младшего посудомойщика, пока Короля не постигла трагическая смерть. Судя по всему, он вследствие несчастной случайности повалился спиной на целую дюжину салатных вилок. Одновременно его сын и законный наследник, Каротин, загадочным образом бежал из города, объяснив свой поступок неким плетущимся против него заговором, о чем де свидетельствуют угрожающие подметные письма, которые он постоянно находит на подносе с завтраком. В то время его поступок связали со смертью Короля и сочли подозрительным. Затем начали один за другим гибнуть от разных странных причин ближайшие королевские родственники. Одних находили удушенными кухонным полотенцем, другие умирали от пищевого отравления. Некоторые тонули в суповых котлах, а на одного напали неизвестные злодеи и забили его до смерти тушеной говяжьей ногой. По крайней мере трое по всей видимости покончили счеты с жизнью, бросившись спинами на салатные вилки, — скорее всего, то был жест благородного отчаяния, подсказанный безвременной кончиной Короля. Под конец в Минас Термите не осталось никого, кто мог бы и желал возложить на себя проклятую корону, так что должность Правителя Роздора оказалась свободной — бери не хочу. Вот тогда-то кухонный раб Парафин и проявил отвагу, решившись занять пост Роздорского Заместителя до той поры, пока законный наследник Каротина не вернется, дабы предъявить права на престол, одолеть врагов Роздора и реорганизовать почтовую службу.

В этот миг отворился дверной глазок и на пришедших уставилось круглое око.

— Ч-ч-ч-чего надо? — сердито спросил голос из-за двери.

— Мы странники, явившиеся, чтобы помочь спасенью Минас Термита. Мое имя Гельфанд Серозубый, — Маг извлек из бумажника мятый клочок бумаги и просунул его в глазок.

— Ч-ч-ч-чего это?

— Моя визитная карточка, — ответил Гельфанд.

Карточка немедленно вернулась, разодранная на двенадцать частей.

— Заместителя нет дома. В-в-в отпуске он. А бродячих торговцев мы в-в-вообще на порог не пускаем! — и глазок с негромким стуком закрылся.

Но такими простыми средствами Гельфанда отвадить было нельзя, к тому же хобботы по глазам его видели, что он рассержен столь грубым приемом. Зрачки его запрыгали вверх, вниз, в стороны, едва ли не меняясь местами, как апельсины в руках жонглера. Он вновь нажал кнопку звонка и звонил долго и громко. Опять открылся глазок и из него дохнуло чесночным духом.

— Т-т-ты опять? Сказано тебе, он д-д-душ принимает.

И глазок снова захлопнулся.

Гельфанд ничего не сказал. Он порылся в кармане своего френча а ля Мао Цзе-Дун и вытащил маленький черный шар, который Пепси поначалу принял за малломир с приделанной к нему бечевкой. Однако Гельфанд поджег бечевку, приложив ее к кончику своей сигары, и сунул шарик в прорезь для писем, после чего отбежал за угол, а хобботы последовали за ним. Там, откуда они убежали, что-то оглушительно грохнуло, и когда хобботы высунулись из-за угла, оказалось, что дверь волшебным образом исчезла.

Исполненные гордости, вступили трое странников в клубящийся дымом проем. Дорогу им преградил престарелый дворцовый страж, пытающийся выковырять копоть из слезящихся глаз.

— Можешь доложить Бенелюксу, что Маг Гельфанд ожидает аудиенции.

Нетвердый на ногу воин с негодованием поклонился и повел их по никогда не проветривавшимся коридорам.

— З-з-з-заместителю это н-н-н-не понравится, — проскрипел страж. — Он уж сколько л-л-л-лет не выходил из д-д-дворца.

— И неужели народ не встревожился? — спросил Пепси.

— А п-п-пусть его, — слюняво прошамкал страж. Он провел их через геральдический зал, чьи картонные арки и гипсовые своды на целый фут возвышались над их головами. Роскошно мимеографированные гобелены повествовали о легендарных деяниях былых Королей. Пепси особенно понравилась одна история про давно почившего Короля и козу, и Пепси так и сказал. Гельфанд отвесил ему подзатыльник. Стены вокруг сверкали вделанными в них пустыми пивными бутылками и бижутерией, а полированные алюминиевые доспехи отбрасывали ярчайшие зайчики на уложенный вручную линолеум, по которому шли визитеры.

Наконец, они приблизились к Тронной Зале, о мозаиках которой, выполненных из канцелярских кнопок, ходили легенды. Судя по виду Королевской Тронной Залы, она исполняла также обязанности Королевской Душевой. Страж испарился, а на смену ему явился столь же престарелый паж в оливковой ливрее, который ударил в обеденный гонг и проскрежетал:

— Раболепно склонитесь пред Бенелюксом, Главным Заместителем Правителя Роздора, истинным регентом Утраченного Короля, который рано или поздно вернется, если не врут.

Дряхлый паж нырнул за ширму, и рядом с ней сразу затрепетал гобелен. Из-за него в обшарпанном кресле-каталке, влекомом отдувающимися енотами, выехал ссохшийся Бенелюкс, облаченный в фрачные брюки, короткий красный камзол и пристежной галстук-бабочку. На лысеющей голове его покоилась шоферская фуражка с роскошно вышитым по ней Гербом Заместителей — довольно аляповатой картинкой, изображающей крылатого единорога с чайным подносом. Мопси повел носом — откуда-то явственно несло чесноком.

Гельфанд покашлял, ибо Заместитель откровенным образом спал.

— Доброго вам здравия и приятного отпуска, — начал он. — Я Гельфанд, Придворный Маг Коронованных Особей Нижесредней Земли, Вершитель Чудес и Дипломированный Хиропрактик.

Старый Заместитель приоткрыл один затянутый пленкой глаз и с отвращением воззрился на Мопси и Пепси.

— А это к-к-кто такие? Н-н-на двери же написано «животные не допускаются».

— Это хобботы, мой господин, наши маленькие, но верные северные союзники.

— Ладно, скажу страже, чтобы постелила им газетку в сортире, — пробормотал Заместитель и тяжело уронил на грудь морщинистое лицо.

Гельфанд еще покашлял и продолжал.

— Боюсь, что я принес печальные и мрачные вести. Грязные урки Сыроеда порезали возлюбленного сына твоего, Бромофила, и ныне Темный Властелин желает отнять твою жизнь и твое Королевство, дабы осуществить свои гнусные планы.

— Бромофил? — спросил Заместитель, опершись на локоть и с трудом разогнувшись.

— Собственный твой возлюбленный сын, — подсказал Гельфанд.

Некое воспоминание тенью мелькнуло в старых утомленных глазах.

— А, этот. Н-н-н-никогда мне не писал, разве для того, чтобы д-д-д-денег поклянчить. Совсем как и т-т-тот, второй. Да, д-д-д-дурные известия.

— И потому мы явились сюда, а за нами следует войско, которое отмстит Фордору за твои печали, — продолжал объяснять Гельфанд.

Заместитель досадливо взмахнул немощной рукой.

— Ф-ф-фордор? Н-н-н-никогда о таком не слышал. И о г-г-грошевом маге тоже. Аудиенция окончена, — сказал он.

— Не наноси оскорблений Белому Магу, — предупредил его Гельфанд, одновремемнно вытаскивая что-то из кармана, — ибо мне подвластны многие силы. На-ка, выбери карту. Любую.

Бенелюкс выбрал одну из пятидесяти двух семерок червей и разорвал ее на кусочки размерами с конфетти.

— Аудиенция окончена, — решительно повторил он.

— Старый маразматик, — бушевал Гельфанд несколько позже, в комнате, которую они сняли в трактире. Он уже час как шипел и плевался.

— Но что же мы станем делать, если он нам не поможет? — спросил Мопси. — Он же совсем чокнутый.

Гельфанд вдруг щелкнул пальцами, словно его хитроумную голову посетила некая мысль.

— Ну, конечно же! — хмыкнул он. — Всем известно, что старый болван не в себе.

— Как и его приближенные, — глубокомысленно отметил Пепси.

— Типичный псих, — задумчиво произнес Маг. — Готов поспорить, что голова его набита суицидальными психозами. Позыв к самоуничтожению. Случай из учебника.

— Самоуничтожению? — удивленно спросил Пепси. — Откуда ты знаешь?

— Интуиция, друг мой, — отрешенно ответил Гельфанд. — Интуиция и не более того.

В тот же вечер город всколыхнула весть о самоубийстве престарелого Заместителя. Бульварные газетенки опубликовали большие снимки погребального костра, в который он прыгнул, предварительно связав себя по рукам и ногам и написав прощальное обращение к подданным. Заголовки этого дня гласили: «Блажной Бенелюкс сгорел на работе», а издания, вышедшие несколько позже, сообщали, что «Маг, последним видевший Заместителя, утверждает: причиной мучений Б. был Сыроед». Поскольку вся челядь Бенелюкса также сгинула неизвестно куда, Гельфанд великодушно взял на себя организацию Официальных Похорон, объявив ближайший обеденный перерыв Часом Национального Траура по погибшему Правителю. В последующие несколько дней смятения и политической неразберихи владеющий даром убеждения Маг невозмутимо давал одну пресс-конференцию за другой. Целый час он провел, совещаясь с высшими должностными лицами и изъясняя им последнюю волю своего покойного друга, согласно которой он, Гельфанд, должен взять в свои руки бразды правления и держать их, пока не вернется домой последний оставшийся в живых сын Заместителя, Фарашут. В минуты покоя его можно было найти в дворцовой умывальне, где он старался вытравить привязавшийся к нему легкий запах чеснока и керосина.

В течение замечательно короткого времени Гельфанд сумел превратить все население сонной столицы в неустанно предающееся строевой подготовке ополчение. Обревизовав ресурсы Минас Термита, он принялся лично составлять списки на выдачу пайков, фортификационные планы и прибыльные оборонные контракты, которые сам же и подписывал. Поначалу присвоенные Гельфандом чрезвычайные полномочия вызывали шумные протесты. Но тут над городом стало сгущаться грозного вида черное облако. Оно, да еще несколько так и оставшихся необъясненными взрывов в редакциях оппозиционных газет заткнули рот «этим чертовым изоляционистам», как обозвал их Гельфанд в широко разрекламированном интервью. Вскоре затем появились дезертиры из восточных провинций и много чего порассказали об ордах урков, взявших штурмом пограничную крепость Роздора в Ослителяте. Роздор понял, что в самом скором времени Сыроедовы псы уже будут обнюхивать у города завязки кальсон.

Мопси и Пепси нетерпеливо ерзали на скамье для ожидающих приема посетителей в официальной части дворца, ноги их болтались, немного не доставая до плюшевого ковра. Конечно, новенькая форма наполняла их гордостью (Гельфанд произвел обоих в полуполковники Вооруженных Сил Роздора), но хобботы теперь редко виделись с Гельфандом, а слухи насчет урков вызывали в них нечто вроде неотвязного зуда.

— Так примет он нас или нет? — проскулил Пепси.

— Мы уж несколько часов дожидаемся! — прибавил Мопси.

Приятно округлая секретарша-эльфийка с безразличным видом поправила на позвякивающей блузке металлическое ожерелье.

— Сожалею, — в восьмой раз за это утро сказала она, — но Маг все еще занят на совещании.

На столе ее звякнул звоночек, и прежде чем она успела прикрыть переговорную трубку, хобботы услыхали голос Гельфанда:

— Ушли наконец?

Эльфийка покраснела, а хобботы рванули мимо нее в дверь Гельфандова кабинета. В кабинете они обнаружили Мага с толстой сигарой в зубах и парой пергидрольных сильфид, пристроившихся на его костлявых коленях. Маг с раздражением таращился на Пепси и Мопси.

— Вы что, не видите, я занят? — резко спросил он. — У меня совещание. Крайне важное.

И Гельфанд сделал вид будто намеревается возобновить совещание.

— Ну ты полегче, — сказал Пепси.

— Да, полегче, — со значением повторил Мопси, снимая с Гельфандова стола тарелку с черной икрой.

Гельфанд сокрушенно вздохнул и знаком велел томным сильфидам удалиться.

— Ладно, заходите, — с поддельным дружелюбием молвил он, — что я могу для вас сделать?

— Да уж сколько ты для себя сделал, для нас все равно не сделаешь, — раздвинул в ухмылке черные губы Мопси.

— Что же, пожаловаться не могу, — откликнулся Гельфанд. — Фортуна мне улыбнулась. Можете съесть мой завтрак.

Мопси, как раз прикончивший его, уже рылся в ящиках стола, отыскивая добавку.

— Нам боязно, — сказал Пепси, опускаясь в кресло, обтянутое дорогой тролличьей шкурой. — По городу расползаются слухи насчет урков и прочих мерзких исчадий, наступающих с востока. Черное облако появилось над нашими головами, а акции городского коммунального хозяйства упали на восемь с половиною пунктов.

Гельфанд выпустил изо рта толстое кольцо голубого дыма.

— Такие дела не для маленьких, — сказал он. — И кроме того, ты все это спер из моей же речи.

— Да, но черное облако? — спросил Пепси. — Подумаешь, облако. Ну запалил я несколько дымовух в Канканном Лесу. Чтобы здешние дурни резвее бегали.

— А слухи о вторжении? — спросил Мопси. — Слухи они и есть слухи, — ответил Гельфанд. — Сыроед пока на Минас Термит нападать не собирается, а когда соберется, наши ребята уже приведут к городу подкрепления.

— Значит, никакой опасности пока нет? — облегченно вздохнул Пепси.

— Можете мне в этом поверить, — сказал Гельфанд, выталкивая их из кабинета. — Магам известно многое.

Произошедшее на рассвете следующего дня неожиданное нападение на Минас Термит было для всех неожиданным. Все запланированные фортификационные сооружения оставались пока на бумаге, поскольку рабочие и материалы, заказанные и оплаченные администрацией Гельфанда, так в город и не поступили. Ночью огромные орды полностью окружили Минас Термит, и черные шатры осаждающих покрыли зеленые равнины подобно струпьям недельной давности. Черные с Красным Носом флаги Сыроеда плескались повсюду вкруг города. А когда первые лучи солнца тронули землю, черная армия обрушилась на городские стены.

Сотни одурманенных дешевым мускателем урков ринулись к воротам. За ними двигались захлебывающиеся слюнями от ненависти кочевые банды отборного хулиганья из троллей и такого же жулья из гималайских енотов. Целые бригады припадочных баньши и гоблинов визгливо выкрикивали отвратительные военные кличи. За ними маршировали клюшки для гольфа и свирепые кухонные комбайны, способные одним ударом своих ужасных мясорубок уложить дюжину отважных Роздорцев. А из-за холмов уже лезли кровожадные толпы машинисток-стенографисток вкупе со всей балетной труппой Джун Тейлор. Невыносимое по жути зрелище.

Гельфанд, Мопси и Пепси наблюдали его со стен. Хобботов трясло от страха.

— Их вон сколько, а нас вон сколько! — восклицал Пепси, трясясь от страха.

— Верное сердце вмещает десятикратную силу, — отвечал Гельфанд.

— Нас вон сколько, а их вон сколько! — восклицал, трясясь от страха, Мопси.

— Пока на кастрюлю смотришь, она не закипит, — отвечал Гельфанд. — Ты бы лучше сменил пластинку. У семи кухарок глазунья без глазу.

Хобботы, успокоенные, облачились в наголенники, латы, латные рукавицы, оплечья и обильно смазались йодом. Каждый вооружился обоюдоострым шпателем с отточенным и верным клинком. На Гельфанде же был старый водолазный костюм из крепчайшей резины. Только по ухоженной бороде, видневшейся в круглом окошке шлема, и можно было его узнать. В руке он держал древнее и верное оружие, которое эльфы называют полуавтоматическим пистолетом системы Браунинга.

Пепси краем глаза заметил тень над их головами и завизжал. Послышался шелест крыл пикирующей птицы и все трое едва успели пригнуться. Хохочущий Ноздрюль, натягивая поводья, выводил из пике своего губительного пеликана. Небо вдруг наполнили черные птицы, пилотируемые Черными Всадниками в летчицких очках. Хищные летуны метались туда-сюда, хлопая крыльями, производя аэрофотосъемку и с бреющего полета осыпая пометом больницы, сиротские приюты и церкви. Кружа над охваченным ужасом городом, пеликаны открывали зубастые пасти, отрыгивая черные пропагандистские листовки на головы его неграмотных защитников.

Однако противник донимал Роздорцев не только сверху. Наземные войска уже крушили главные ворота, сбивая людей с бастионов комьями горящей мацы и многотомниками Томаса Манна. Самый воздух дрожал, словно ожив от свиста отравленных бумерангов и собачьих галет. Из последних несколько штук вонзились в шлем Гельфанда, причинив ему почти смертельную мигрень.

Внезапно передние ряды осаждающих раздались в стороны, и хобботы удивленно вскрикнули. Чудовищный черный пекари скакал по направленью к стене. На нем восседал Предводитель Ноздрюлей, весь затянутый в черное, колоссальные фрикционные цепи свисали с его кожаной куртки. Огромный призрак слез с вепря, и подбитые железом ботинки его глубоко ушли в твердую землю. Мопси успел мельком увидеть гротескное угреватое лицо исчадия зла, его клыки и сальные баки, влажно отблескивающие под полуденным солнцем. Предводитель злобно оскалился в сторону бастионов Роздора, затем поднял к зияющей ноздре дешевенький черный свисток и высморкал одну пронзительную блеящую ноту.

Немедленно расчет упившихся сладкой микстурой от кашля гремлинов выкатил на боевую позицию здоровенную дракониху на черных роликовых коньках. Всадник похлопал ее по рогатому рылу и взобрался на чешуйчатую спину, наставив единственный налитый кровью глаз зверюги на деревянные городские ворота. Гигантская рептилия кивнула и, упруго отталкиваясь хвостом, гладко покатила к воротам. Оцепеневшие от ужаса Роздорцы увидели, как Ноздрюль зажигает контрольную горелку драконихи. Затем он вонзил в бока чудовища шпоры, и оно, раззявив пасть, изрыгнуло струю горящего пропана. Стена оделась огнем и осыпалась пеплом. Урки, перескакивая через язычки пламени, хлынули в город.

— Все пропало! — зарыдал Мопси и приготовился броситься вниз со стены.

— Не надо отчаиваться, — приказал через оконце в шлеме Гельфанд. — А ну, тащите сюда мои белые одежды, да побыстрее!

— Ага! — закричал Пепси. — Белые одежды, чтобы сотворить белую магию!

— Нет, — ответил Гельфанд, привязывая одеяние к бильярдному кию, — белые одежды, чтобы сотворить белый флаг.

Как раз в тот миг, когда Маг на манер спятившего семафора начал размахивать своими одеждами, с запада донесся звук сотен рогов, и столько же ответило на востоке. Могучий ветер сорвал с места черное облако, разметал его по небу и из-за облачных клочьев завиделся колоссальный щит с надписью: «Внимание: Курение опасно для вашего здоровья»; затем раскололись скалы и по небу, хоть и безоблачному, прокатился такой гром, словно тысяча рабочих сцены лупила по тысяче железных листов. После чего в небо взлетели голуби.

Радостные Роздорцы увидели, как со всех сторон света приближаются огромные армии с марширующими оркестрами, фейерверками и множеством разноцветных вымпелов. С севера Гимлер вел отряд в тысячу гномов, с юга приближалась знакомая рогатая туша Йораки во главе трехтысячной оравы берсерков-овчаров; с востока надвигалось целых две армии, одну составляли закаленные в боях Зеленые Коммандос Фарашута, другую четыре тысячи доостра наточивших ногти дизайнеров-интерьеристов во главе с Ловеласом. И наконец, с запада подтягивался затянутый в серое Артопед во главе отряда из четырех воинственных барсуков и злющего волчонка-бойскаута.

В мгновение ока армии сошлись у города-крепости и ударили по охваченному паникой врагу. Вскипела жестокая битва, меч и дубина народной войны пожинали обильную жатву взятых в кольцо агрессоров. Обуянные ужасом тролли бросались прочь от убийственных Реготанских копыт, но лишь затем, чтобы гномы кирками и лопатами растесали их на куски. Тела урков и баньши усеяли землю. Предводителя Ноздрюлей окружили гневные эльфы, которые выцарапывали ему глаза и вырывали волосы до тех пор, пока он не напоролся с горя на собственный меч. Черных пеликанов и их пилотов-Ноздрюлей заклевали прямо в небе чайки из частей противовоздушной обороны, а дракониху волчонок-скаут загнал в угол и до тех пор осыпал стрелами с резиновыми присосками, пока у нее не приключился тяжелый нервный срыв, и она с гулким «бум» не рухнула наземь.

Тем временем, воодушевленные Роздорцы попрыгали со стен и занялись исчадиями зла, еще остававшимися в городе. Мопси и Пепси умело орудовали шпателями, так что скоро ни один труп уже не мог похвастаться наличием носа. Гельфанд, подбираясь к троллям со спины, лупил их воздушным шлангом, да и Артопед, скорее всего, являл в том или ином месте чудеса героизма. Впрочем, когда его впоследствии распрашивали о битве, он обыкновенно рассказывал нечто невнятное.

В конце концов, всех врагов поубивали, а тех, что сумели прорваться сквозь губительное кольцо воинов, догнали и доконали боевыми метлами Реготуны. Тела урков собрали в большие кучи, и повеселевший Гельфанд распорядился, чтобы каждое обернули в подарочный целлофан и по почте отправили в Фордор. Наложенным платежом. Роздорцы принялись поливать из шлангов запятнанные кровью бастионы, а еще содрогающуюся тушу драконихи сволокли на Королевскую Кухню, где уже шла подготовка к назначенному на вечер пиршеству победителей.

Но не все было ладно в Роздоре. Пало много мужей достойных и честных: братья Хлеборад и Хребтопад и дядюшка Йораки, честный Йеморой. Понесли потери и гномы с эльфами, и скорбные завывания смешались с радостными победными воплями.

И хотя военачальники радостно собрались, чтобы поздравить друг друга, даже они не убереглись от горестных ран. Фарашут, сын Бенелюкса и брат Бромофила, потерял четыре пальца на ноге и страдал от царапины поперек живота. У прекрасной Йораки были ободраны могучие бицепсы и жестоко разбиты оба монокля. Мопси и Пепси лишились в драке по куску мочки правого уха, а Ловелас тяжко страдал от растяжения в левом мизинце. Острая макушка Гимлера слегка приплющилась от полученного им удара мясорубкой, впрочем, об исходе его схватки с кухонным комбайном свидетельствовала свежесодранная шкура, которую он теперь носил вместо макинтоша. Гельфанд, поддерживаемый чудом не получившим ни единой царапины Артопедом, старательно хромал. Белые клеши старого Мага были жестоко излохмачены, а на груди его кителя а ля Неру виднелось какое-то противное пятно; от модных сапог остались одни воспоминания. Кроме того, правую руку он нес в повязке люлькой, но поскольку чуть позже оказалось, что в повязку попадает то правая рука, то левая, эту его рану все стали воспринимать с меньшей серьезностью, нежели остальные.

Они приветствовали друг друга, обильно проливая слезы. Даже Гимлер с Ловеласом сумели ограничить проявления взаимной неприязни одним-двумя похабными жестами. Много было смеха и объятий — в последних особенно усердствовали Артопед с Йоракой. Артопед, однако, заметил обмен определенного сорта взглядами, состоявшийся, когда Овчарессу знакомили с рослым Фарашутом.

— А вот этот герой, — сказал, наконец, Артопеду Гельфанд, — никто иной как доблестный Фарашут, законный наследник последнего из Заместителей Роздора.

— Весьма приятно познакомиться, — ледяным тоном произнес Артопед, одновременно пожимая воину руку и наступая ему на раненную ногу. — А я Артопед из рода Артбалетов, истинный сын Араплана и истинный Король всего Роздора. Вы уже знакомы с прекрасной Йоракой, моей невестой и Королевой!

Ни от чьего внимания не ускользнуло, что некоторые слова этого формального приветствия Артопед намеренно выделил.

— Приветствую и поздравляю, — ответил ему шеф Зеленых Коммандос. — Пусть правление ваше и брак завершатся не раньше конца вашей жизни.

И стиснув ладонь Артопеда он раздробил ему несколько пальцев.

Оба с неприкрытой ненавистью озирали друг друга.

— Давайте все отправимся в Дом Целения, — сказал, наконец, Артопед, осмотрев свои покалеченные пальцы, — ибо у нас накопилось немало ран, которые мне предстоит исцелить.

К тому времени, когда все они достигли дворца, многое было сказано между ними. Все благодарили Гельфанда за то, что он своим флагом столь своевременно подал сигнал к атаке. Многие дивились мудрости, позволившей ему догадаться, что помощь близка, но по этому поводу Маг хранил странное молчание. Все печалились также, что Древоблуд не может в сей день разделить с ними радость победы, ибо по дороге из Кирзаграда на зеленого великана и его верных Ди-Этов коварно напали черные орды Потусторонних Кроликов Сыроеда. От могучей некогда армии не осталось ни единого стебелька. Мопси и Пепси, услышав о гибели своих плодовитых морковок, пролили обильные слезы и даже пустились с горя вприсядку.

— А теперь, — произнес Артопед, указывая израненным воинам на бетонный бункер, — удалимся вон в тот застенок… э-э-э… в Дом Целения, где мы сможем избыть все, что нам досаждает.

И он со значением уставился на Фарашута.

— Лекарь-шмекарь, ми ист в полный порядок, — возразила ему Йорака, глядя на Фарашута, словно собака на свежеподжаренный бифштекс.

— Делать что я говорю! — приказал Артопед и топнул ногой. После недолгих слабых протестов все подчинились Артопеду, не желая его обидеть. Оказавшись внутри, Артопед напялил белый халат, подцепил пластмассовый стетоскоп и заметался туда-сюда, осматривая пациентов. Фарашута он отправил в уединенную палату, подальше от прочих.

— Для Заместителя Роздора — обслуживание по высшему классу, — пояснил он.

Вскоре все уже выздоровели, не считая нового Заместителя. Артопед заявил, что состояние Фарашута того и гляди резко ухудшится, а потому необходима немедленная операция. Он сказал, что присоединится ко всем остальным попозже, на пиршестве в честь победы.

Пиршество, происходившее в главном кафетерии дворца Бенелюкса, являло собою зрелище, которое стоило видеть. Гельфанд добыл откуда-то гору деликатесов — тех самых, как вскоре выяснилось, что составляли военный паек Мага. Целые ярды гофрированной бумаги, отражая свет складных фонариков, слепили глаза гостей. Гельфанд на собственные средства нанял оркестр из двух троллей, и те услаждали обедающих серенадой, стоя на невысокой эстраде из старых корзин из-под апельсинов. Для начала все надулись дешевого виски, поданного прямо в бочонках. Затем гости — окосевшие эльфы, налимонившиеся гномы и множество в зюзю пьяных существ уже неопределимой принадлежности — с полными подносами перебрались к банкетному столу и принялись трескать так, словно это была их последняя трапеза.

— Дураки-дураки, а соображают, — поводя вокруг мутными глазами, сказал Гельфанд стоявшему слева от него Ловеласу.

Маг, облаченный в сверкающие новые клеши, а с ним пьяненькие хобботы, Ловелас, Гимлер и Йорака тяжело опустились на установленные во главе стола почетные складные стулья. Только отсутствие Фарашута с Артопедом одно и не позволяло открыть торжественное заседание.

— Куда они подевались, как по-твоему? — в конце концов поинтересовался Мопси, перекрикивая лязг подносов и пластмассовых графинов.

Ответ на свой вопрос или по крайней мере на половину вопроса он получил, когда вращающаяся дверь банкетного зала резко распахнулась и на пороге объявилась заляпанная кровью взлохмаченная фигура.

— Топтун! — воскликнул Пепси.

Сотни голов повернулись, оторвавшись от пиршества. На пороге стоял так и не снявший фартука Артопед, от маски и до сапог покрытый запекшейся кровью. Одна рука его была неряшливо забинтована, а под глазом неприятно светился свежий фонарь.

— Ф тшем дело? — спросила Йорака. — Где ист красафтшик Фарашуттер?

— Увы, — вздохнул Скиталец, — Фарашут покинул сей мир. Я старался, как мог, исцелить его раны, но тщетно. Они были слишком многочисленны и глубоки.

— Да как ше это? — запричитала Реготуниха. — Он ше был совсем здоровенький, когда ми уходить!

— Общий износ организма плюс контузии, — еще раз вздохнул Артопед, — да плюс осложнения. У бедняги были жестоко повреждены кутикулы. Ни единого шанса на спасение.

— А я бы поклялся, что никаких повреждений, кроме шишки на голове, у него не было, — прикрывшись рукавом, прошептал Ловелас.

— О да, — ответил Артопед, пронзая эльфа испепеляющим взором, — так оно и было на взгляд того, кто несведущ в искусстве целения. Но именно эта шишка, эта роковая шишка, она-то его и сгубила. То была не шишка, но вздутие, порожденное водами, наводнившими мозг. А это девяносто процентов летального исхода. Мне оставалось только одно — немедленная ампутация. Печально, весьма печально.

Артопед с нахмуренным от многих забот челом прошествовал к предназначенному для него складному стулу. Словно по какому-то заранее обговоренному знаку, несколько продувной внешности домовых внезапно вскочили на ноги и завопили:

— Заместитель умер! Да здравствует Артопед Артбалетский, Король Роздора!

Артопед в знак скромной признательности своим новым подданым коснулся краешка шляпы, а Йорака, поняв, наконец, куда ветер дует, дюжими руками обвила королевскую шею и очень убедительно взвизгнула от восторга. Прочие гости, будучи либо напуганными, либо пьяными в драбадан, в тысячу глоток заорали приветствие.

Но тут в дальнем углу залы вдруг послышался визгливый, пронзительный голос.

— Нет! Нет! — проверещал он.

Артопед обвел взглядом стол и хмельная толпа примолкла. В самом конце стола поднялся приземистый, весь в зеленом мужчина с черным родимым пятном на носу. То был Магнавокс, друг покойного Фарашута.

— Говори, — приказал Артопед, надеясь, что говорить он не станет.

— А вот если ты пжжелаешь стать истинным Каралем Роздора, — засвиристел пьяным голосом Магнавокс, — так ты сначала исполни проротчества и покруши всех наших врагов. Вот что ты должен сделать, пржде чем стать Каралем. Это дело ты должен сделать.

— Интересно было бы посмотреть, — усмехнулся Гимлер.

Артопед обеспокоенно заморгал.

— Врагов? Но мы тут все боевые камрады…

— Пссс! — урезонил его Гельфанд. — А Сыроед? А Фордор? А Ноздрюли? А эта хреновина (сам-знаешь-что)?

Топтун нервно покусал нижнюю губу и задумался.

— Ну ладно. Выходит, что нам приличествует пойти на Сыроеда походом и вызвать его на битву, я это так понимаю.

У Гельфанда, не поверившего своим ушам, отвисла челюсть, но прежде чем он успел окоротить Топтуна, на стол уже вскочила Йорака.

— Король сказать! Ми выступайт на Сыроеда и выпускайт ему кишка!

Протестующий вопль Гельфанда потонул в поднявшемся по всему залу одобрительном пьяном реве.

На следующее утро армии Роздора, обремененные длинными копьями, острыми мечами и без малого смертельным похмельем, выступили на восток. Тысячи воинов вел за собой Артопед, кулем сидевший в дамском седле, держась за подбитый глаз. Гельфанд, Гимлер и прочие ехали рядом, молясь про себя, чтобы кончина их была безболезненной, быстрой и случилась, по возможности, с кем-нибудь другим.

Многие часы армия продвигалась вперед, боевые мериносы жалобно блеяли, сгибаясь под тяжким бременем, и воины тоже блеяли, придерживая на головах пузыри с тающим льдом. Чем ближе становились Черные Ворота Фордора, тем больше ужасов войны видели воины по сторонам от дороги: перевернутые телеги, ограбленные и сожженные деревни и города, обезображенные черными усами красотки на афишах.

С потемневшим лицом озирал Артопед руины, оставшиеся от некогда прекрасной земли.

— Взгляните на эти руины, оставшиеся от некогда прекрасной земли, — вскричал он, наконец, от крика едва не свалившись с барана. — Сколько сора придется нам вымести, когда мы вернемся!

— Да если нам удастся вернуться, — сказал Гимлер, — я здесь зубной щеткой все подмету.

Король более или менее выпрямился.

— Не надо бояться, ибо армия наша сильна и отважна.

— Единственная наша надежда в том, что она не протрезвеет ко времени, когда мы доберемся до места, — пробурчал Гимлер.

Слова гнома оказались пророческими, ибо марширующая армия начала проявлять признаки нерешительности, а отряд Реготунов, посланный Топтуном, чтобы поторопить отставших, так и не вернулся назад.

В конце концов, Артопед решил положить конец проявлениям нерадивости и симулянства, пристыдив своих начавших колебаться воинов. Приказав еще не сбежавшим герольдам трубить в рог, он сказал:

— Народы Запада! Битва у Черных Ворот Сыроеда будет битвой немногих с многими, но души этих немногих чисты, а у этих многих души преисполнены грязи. Тем не менее, те из вас, кто желает, корчась от страха, бежать с поля битвы, пусть сделают это сейчас и тем ускорят наше продвижение к цели. Те, кто поскачет дальше с Королем Роздора, будут вечно жить в легендах и песнях! Остальные могут идти по домам.

Говорят, что пыль, поднявшаяся по окончании этой речи, не оседала многие дни.

— То есть просто на волос проскочили, — сказал Срам, которого все еще колотила крупная дрожь, после того как они несколько дней назад еле-еле спаслись от Шоболы. Фрито слабо кивнул, он так и не смог собрать воедино свои впечатления от случившегося.

Перед ними простирались бескрайние солончаки Фордора, уходящие к подножию гигантской кротовины — то был Бардакл, высокогорная штаб-квартира Сыроеда. Широкую равнину усеивали бараки, плац-парады и гаражи. Тысячи урков лихорадочно метались по ней, роя окопы и вновь их засыпая, отдраивая огромными щетками пыльную землю. В дальней дали виднелась Бездна Порока, или Черная Дыра, изрыгающая в небо Фордора сажу, оставшуюся от многовековой подписки «Национального Географического Журнала». А прямо перед хобботами, у подножья обрыва виднелось озерцо густого черного мазута, шумно пускающее пузыри и по временам тяжко рыгающее.

Долгое время Фрито стоял, глядя сквозь пальцы на далекий, курящийся вулкан.

— Это ж сколько еще километров переть до ихней Черной Дыры, — сказал он наконец, вертя в пальцах Кольцо.

— Ваша правда, бвана, — откликнулся Срам.

— А вот эта мазутная яма, — сказал Фрито, — она определенно на дырку похожа.

— Круглая, — согласился Срам. — Открытая. Глубокая.

— Темная, — добавил Фрито. — Черная, — поправил Срам.

Фрито снял с шеи Кольцо и стал задумчиво крутить его в воздухе, держа за кончик цепочки.

— Вы бы поосторожнее, господин Фрито, — сказал Срам.

— Будь спок, — ответил Фрито, подбрасывая Кольцо и ловко ловя его у себя за спиной.

— Уж шибко оно рискованно, — сказал Срам и, подобрав большой камень, метнул его в середину мазутной ямы — камень с влажным «бултых» утонул.

— Жаль, нет у нас никакого груза, чтобы он держал Кольцо на дне, — сказал Фрито, раскручивая цепочку над головой. — А то ведь всякое может случиться.

— Щас гляну, может чего и найдется, — откликнулся Срам, тщетно роясь у себя в рюкзаке в поисках чего-нибудь потяжелее.

— Тяжелое нужно, чтобы утопло, — бормотал он при этом.

— Приветик, — сказал у них за спиной комок серой грязи.

— Сто лет не виделись.

— Гормон, старая кляча! — радостно застонал Срам и уронил к ногам Гормона монетку.

— Тесен мир, — сказал Фрито, и зажав Кольцо в кулаке, хлопнул им удивленную тварь по спине.

— Ты только глянь, кто там летит! — воскликнул Фрито, ткнув пальцем в пустынное небо. — Это же Ника Самофракийская!

Гормон задрал голову — посмотреть, а Фрито захлестнул цепочку вокруг его шеи.

— Ух ты! — воскликнул Срам. — Настоящий пятак 1927 года, и голова индейца как новенькая!

И он опустился на четвереньки прямо у ног Гормона.

— И-и-и раз! — сказал Фрито.

— Мама! — сказал Гормон.

— Бултых! — сказала мазутная яма.

Фрито глубоко вздохнул, и хобботы на прощание сделали ручкой Кольцу и его балласту. Затем они побежали прочь от ямы, а за спинами их из черных глубин доносилось все более грозное бульканье, и земля ощутимо затряслась под ногами. Раскололись скалы и прямо перед хобботами разверзлась земля, заставив их серьезно задуматься. Вдали начали осыпаться черные башни, Фрито со Срамом увидели, как затряслось, потрескалось и обратилось в груду стали и штукатурки здание правления Сыроеда в Бардакле.

— Некрепко теперича строят, не то что в прежние времена, — заметил Срам, уворачиваясь от пролетающего холодильника.

Трещины быстро окружили хобботов, дальше бежать было некуда. Казалось, земля корчится, и утробные стоны несутся из самых ее кишок, надумавших, наконец, опростаться после миллионнолетнего оцепенения. Поверхность земли вдруг перекосило под безумным углом, и хобботы стали соскальзывать в овраг, полный битых бутылок и использованных бритвенных лезвий.

— Чао! — Срам помахал Фрито рукой.

— Так все удачно складывалось! — всхлипнул Фрито.

В этот миг что-то ярко полыхнуло над их головами, и они увидели в небе гигантского орла, ширококрылого и раскрашенного в тошнотворно розовый цвет. Надпись у него на боку, выполненная из литого золота, гласила: «Авиакомпания Deus ex Machina».

Фрито завопил, а гигантская птица пала на хобботов и стараясь побыстрей прошмыгнуть мимо тлеющих во мраке глаз.

— Зовусь Гуано, — представился Орел, взмывая вверх, подальше от рассыпающейся земли. — Занимайте свободные места.

— Но как же… — начал Фрито.

— Не время объясняться, приятель, — оборвала его птица.

— Надо еще сообразить, куда лететь из этой дыры.

Мощные крылья вознесли их на головокружительную высоту, и Фрито со страхом окинул взором землю, корчившуюся внизу. Черные реки Фордора извивались, точно кольчатые черви, огромные ледники, как фигуристы, скользили по ободранным равнинам, горы играли в чехарду.

Как раз перед тем, как Гуано, разворачиваясь, лег на крыло, Фрито показалось, что он мельком увидел колоссальную темную фигуру, цветом и формой похожую на первый блин, — она улепетывала через горы, волоча за собой чемодан, полный непарных носков.

Славная армия, выстроившаяся перед Черными Воротами, уже не насчитывала прежних тысяч бойцов. Говоря точнее, она насчитывала семерых, да и это число могло бы быть меньшим, если бы семеро мериносов не исхитрились удрать, бросив своих ездоков на произвол судьбы. Артопед со всеми предосторожностями оглядел Черные Ворота Фордора. Высокие, во много раз выше человеческого роста, они были покрашены в яркую красную краску. На обеих половинках значилось «ВЫХОД».

— Они появятся вон оттуда, — объяснил Артопед. — Пора развернуть боевое знамя.

Запасливый Гельфанд с готовностью вытащил любимый бильярдный кий и привязал к нему белую простыню.

— Но это не наше знамя, — сказал Артопед.

— А может, заложимся? — сказал Гимлер.

— Лучше Сыроед, чем всем на тот свет, — сказал Гельфанд, торопливо перековывая свой меч на орало.

Внезапно глаза Артопеда полезли на лоб.

— Воззрите! — вскричал он.

На черных башнях взвились черные флаги, и Ворота раззявились, подобно сердитой пасти, воззжелавшей стравить злую блевотину. Из пасти струей полилась армия, подобной которой никогда еще не было видано на свете. Впереди неслись оголтелые урки, размахивая велосипедными цепями и колесными монтировками, за ними следовали слабоумные и пучеглазые эльфийские подменыши, душевнобольные зомби и ошалелые от чумки вервольфы. По пятам за этой нечистью маршировали восемь дюжин грифонов в тяжелых доспехах, отбивали гусиный шаг три тысячи мумий и громыхали на моторных бобслеях отвратительные снежные бабы; а с флангов их подпирали шесть рот пускающих слюни вурдалаков, восемьдесят поджарых вампиров (все в белых фраках) и Призрак Оперы. Небо над их головами застилали жестокие черные пеликаны, комнатные мухи размером с гараж на два автомобиля и Страшная Птица Рух. Все больше и больше недругов различных родов и видов вываливалось из Ворот: тут были и шестиногие диплодоки, и Чудище озера Лох-Несс, и Кинг-Конг, и Годзилла, и Тварь из Черной Лагуны, и Миллионоочитый Зверь, и всякого рода субфилюмы гигантских насекомых, и Нечто, и Это, и Она, и Они и Фиолетовый Шар. Ужасный шум, поднимаемый ими, пробудил бы и мертвых, если бы мертвые уже не шагали в задних рядах.

— Воззрите, — вновь предупредил соратников Артопед, — враг приближается.

Гельфанд железной рукой вцепился в свой кий, а прочие сгрудились вкруг него — последняя, мелко вздрагивающая, но еще живая картина перед кошмарной резней.

— Ну тшего, попрошаемся, — сказала Йорака с треском сдавливая Артопеда в последнем объятии.

— Прощайте, — просипел Артопед. — Мы падем как герои.

— Быть может, — всхлипнул Мопси, — мы еще встретимся в каком-нибудь мире получше.

— Долго такого искать не придется, — согласился, подписывая завещание, Пепси.

— До скорого, козявочка, — попрощался с Гимлером Ловелас.

— Еще свидимся, сука, — ответил гном.

— Воззрите! — вскричал Артопед, поднимаясь с колен.

— Еще раз скажет «воззрите», я его сам удавлю, — проворчал Гимлер.

Но все взоры уже устремились туда, куда указывал дрожащий мизинец Короля-Скитальца. Яркий красновато-коричневый туман затягивал небо, и могучий порыв ветра донес ясное «блям», издаваемое некоторыми Кольцами, когда с их помощью вызывают призрака. Черные шеренги содрогнулись на марше, замерли, задергались. Внезапно вверху послышались предсмертные вопли, и черные пеликаны посыпались с неба вместе с Черными Всадниками, отчаянно рвущими кольца своих парашютов. Урковы орды взвизгнули, побросали монтировки, и сверкая пятками, понеслись к открытым воротам. Но едва только урки со своими чешуйчатыми союзниками кинулись к укрытиям, как все они, словно по волшебству, обратились в чесночные столбы. Страшная армия сгинула, и все что осталось от нее — это несколько белых мышей да раскисшая тыква.

— Нет больше Сыроедова воинства! — воскликнул Артопед, на лету сообразив что к чему.

В этот миг темная тень пронеслась по равнине. Задрав головы, воины увидели огромного розового орла: покружив над полем битвы, он расчитал поправку на ветер и умело приземлился на три точки, неся на борту двух изможденных, но все еще узнаваемых пассажиров.

— Фрито! Срам! — воскликнули семеро.

— Гельфанд! Артопед! Мопси! Пепси! Ловелас! Гимлер! Йорака! — воскликнули хобботы.

— Вы давайте, кончайте, — проворчал Гуано, Повелитель Ветров. — Я и так уже из расписания выбился.

Все прежние члены отряда и Йорака с ними радостно вскарабкались на широкую спину орла, уже скучая по Минас Термиту. Громадная птица покатила по равнине, стряхивая с хвостового оперения куски льда, и неграциозно взлетела.

— Пристегните ремни, — предупредил пассажиров Гуано, оглянувшись через крыло на Артопеда, — и в случае чего пользуйтесь бумажными пакетами. Они там для того и лежат, паренек.

Воссоединившиеся странники вознеслись высоко в небо и поймали струйное течение прозападной ориентации, в нескольких кратких словах доставившее их к Минас Термиту.

— Недурной хвостовой ветерок сегодня, — заметил Гуано.

Перегруженный орел сложил крылья и грохнулся у самых ворот Града Семи Колец.

Вся компания, усталая, но довольная сошла с птицы под радостные подхалимские клики огромной толпы, со слезами на глазах осыпавшей их бандерольками от сигар и рисовыми хлопьями. Артопед не обращал внимания на звучавшие здравицы, поскольку все еще пользовался бумажным пакетом. Тем не менее, стайка эльфийских дев приблизилась к увлеченному этим занятием Скитальцу с роскошной цельноалюминиевой короной, обильно украшенной стеклянными детскими шариками.

— Это же корона! — вскричал Фрито. — Корона Елисея!

Затем эльфийские лапочки возложили Королевский Котелок на главу Топтуна и облачили его в мерцающие блестками одежды Истинного Короля Роздора. Артопед открыл было рот, но Корона соскользнула ему едва не до самой шеи, попутно запечатав рот и не позволив Артопеду произнести тронную речь. Радостные толпы сочли это добрым предзнаменованием и разошлись по домам. Артопед повернулся к Фрито и безмолвно улыбнулся ему. В ответ на его немую благодарность Фрито отвесил низкий поклон, но чело его затуманилось, ибо некая новая мысль не давала ему покоя.

— Ты уничтожил Великое Кольцо и отныне на тебе почиет благодарность всей Нижесредней Земли, — промолвил Гельфанд, поощрительно похлопав Фрито по бумажнику, — в награду за твой героизм я обещаю исполнить любое твое желание. Правда, всего одно. Спрашивай чего хочешь.

Фрито привстал на цыпочки и что-то прошептал доброму старому Магу на ухо.

— Вниз по улице и налево, — кивнув, сказал Гельфанд, — мимо не пройдешь.

Вот так и было уничтожено Великое Кольцо, и мощь Сыроеда сокрушена навсегда. Вскоре Артопед Артбалетский и Йорака вступили в законный брак, и старый Маг предсказал, что в недалеком будущем восьмеро чад в моноклях и шлемах уже начнут крушить дворцовую мебель. Обрадованный пророчеством Король произвел Гельфанда в Маги Без Портфеля и отправил его управлять вновь отвоеванными землями Фордора, назначив ему богатое содержание — пожизненное, при условии что он носа больше не сунет в Роздор. Гному Гимлеру Артопед пожаловал право беспошлинного вывоза металлолома, в который превратилась военная техника Сыроеда; Ловеласу — право переименовать Курин Мозгул в Кольцеград и концессию на продажу сувениров у Бездны Порока; а четверку хобботов наградил Королевским Рукопожатием и четырьмя билетами до Шныра на борту Гуано. Что же до Сыроеда, то о нем практически ничего не было слышно, хотя Артопед и обещал ему полную амнистию и руководящий пост в оборонных лабораториях Роздора. Мало что было слышно и о булдоге с Шоболой — впрочем, местные сплетники уверяли, будто не минет и пары столетий, как дело у них дойдет до свадебных колоколов.

X. ДАЛЬШЕ БУДЕТ ТОЛЬКО ХУЖЕ.

Прошло совсем немного времени после свадьбы Артопеда, а Фрито, так и не снявший продранного эльфийского плаща, уже устало тащился по знакомой скотопрогонной дороге, приближаясь к Засучкам. Долетел он быстро и без приключений, если не считать нескольких падений в воздушные ямы и столкновений со стадами перелетных фламинго.

В Хобботауне грязь развезло — по колено. Груды отбросов, на которые никто не предъявлял каких-либо прав, усеивали раскисшие улицы, но чумазые хобботятки все равно ухитрялись доползать до древесных стволов, чтобы налепить на них жвачку. Мусор, оставшийся после праздника Килько, так никто и не потрудился убрать. Фрито почувствовал даже странное удовольствие от того, что столь мало перемен случилось здесь за время его отсутствия.

— Уезжал куда? — каркнул знакомый голос.

— Да, — ответил Фрито, плюнув Губе-не-Дуре в рожу, ибо таково было традиционное хобботочье приветствие. — Вот, возвращаюсь домой с Великой Войны. Я там уничтожил Кольцо Всевластья и победил Сыроеда, злого правителя далекого Фордора.

— Ври больше, — ощерился Губа-не-Дура, старательно отыскивая что-то в ноздре. — Интересно, где это ты такой рванью разжился?

Фрито добрел до своей норы и кое-как пробился к двери через завалы старых газет и молочных бутылок. Оказавшись внутри, он заглянул в холодильник, ничего в нем не обнаружил и вернулся к себе в логово, чтобы разжечь огонь. Затем он швырнул в угол эльфийский плащ и со счастливым вздохом упал в мягкое кресло. Он многое повидал и теперь возвратился домой.

Именно в эту минуту кто-то легонько стукнул в дверь.

— А чтоб вас, — пробормотал Фрито, вырванный из мира приятных грез. — Кто там?

Ответом послужил новый стук, более настойчивый.

— Ладно, ладно, иду, — Фрито подошел к двери и открыл ее.

У крыльца стояла златая ладья, порождение холодных туманов, сотворенных сотней огнетушителей, а в ладье, наигрывая на лирах, сидели друг на друге двадцать три нимфы в ажурных штанах. Помимо них здесь же толпилась дюжина поддатых ирландских гномов в матросках и бахромчатых тореадорских брючках. А прямо перед Фрито возвышался двенадцатифутовый выходец с того света, затянутый в красный сатин, обутый в украшенные самоцветами ботфорты и восседающий на разжиревшем голубоватой масти единороге. Вокруг потустороннего существа порхали крылатые лягушки, карманного размера Валькирии и летучие кадуцеи. Рослая фигура протянула Фрито шестипалую лапу с блестящим идентификационным браслетом, по поверхности коего так и кишели таинственные предзнаменования.

— Насколько я понимаю, — торжественно произнес незнакомец, — это вы тут подвиги совершаете?

Фрито ахнул дверью перед носом озадаченного привидения, закрыл ее на засов, потом еще на щеколду, запер, а ключ для верности проглотил. Покончив с этим, он отправился прямиком к уютному очагу и плюхнулся в кресло. Он сидел у огня и думал о грядущих годах упоительной скуки. Скраблом, что ли, заняться?