Инок и бесы.

Федорова Любовь. Инок и бесы.

Федорова Любовь.

Без претензий на что-то особенное. История реальная, была у нас, на моем предыдущем месте службы, просто очень давно я обещала переписать ее набело как рассказик, а не как болтовню в су.китчен. И вот все-таки руки дошли исполнить обещание.

ИНОК И БЕСЫ.

Смиренный инок Савватий служил на городском подворье одной дальней пустыни. Пустынь была малоизвестна и небогата, а вот подворье ей досталось удачное. Центральный храм города, бойкое место. Ну и, разумеется, жить на подоворье во всех отношениях было лучше, нежели в монастырской глухомани. Так что Савватию с послушанием повезло. Служба у Савватия была непыльная - он подвизался как храмовый сторож. Иноком он тоже считался примерным, и, хотя имелись у Савватия некоторые странности, однако, кто в этом мире без них?

И все бы на подворье шло хорошо, своим издревле заведенным и устоявшимся порядком, но вдруг однажды напало на Савватия искушение. Великим Постом не рассчитал инок своих сил. Перепостился. Другими словами говоря, обходил он как-то ночью вверенную ему в охрану территорию, и понял, что хочет есть. И не просто хочет, а ОЧЕНЬ хочет. И даже, может быть, не есть, а жрать, но смиренные иноки таких слов не произносят. Поначалу Савватий поискал еды прямо в храме. Выручить его могла бы обычная просфора. Но в алтаре освященных не оказалось. Логически поразмыслив, Савватий пришел к выводу, что где-то еще должен лежать запас неосвященных. А где? В кухне? От нее на общей связке нет ключа. В трапезной? Там идет ремонт, снята проводка, и посветить нечем: свечные огарки собрали уборщицы, а целые свечи заперты материально ответственной свечницей под замок.

Но делать нечего, надо искать. Наощупь в темноте Савватий поднялся в трапезную и начал шарить по углам. На полках не нашел, на подоконнике не нашел, в кладовке со старой мебелью не нашел, в шкафчике не нашел. Оставался древний холодильник ЗИЛ пятьдесят забытого года выпуска, который кое-как морозил, но лампочка в нем то ли изначально не была предусмотрена, то ли из ветхости уже не светилась. Вот тут-то иноку и улыбнулась удача. Ни нижней полке старенького холодильника лежал полный вожделенных просфор мешок. Савватий снял целофановый чехол, распустил завязки, сунул в мешок руку... И с громким криком: "Бесы! Бесы!" - бросился бежать. Взбесившаяся просфора из мешка пребольно хватанула инока за палец, жестоко наказав за грех тайноядения.

Рано утром пришедший на проскомидию священник застал храм в необычном состоянии. Стосвечное паникадило работало на полную мощность, равно как и все прочее освещение в соборе, включая переноски реставраторов и праздничную подсветку, заготовленную к Пасхе. Глобальная иллюминация наматывала киловатт-часы на счетчик, как из пулемета. А в ризнице на гладильной доске с ногами сидел инок Савватий, держал наготове ковшик со святой водой, а заодно уж и утюг, трясся от ужаса и никак не мог прийти в себя.

Но гораздо больший ужас и искушение постигли стряпух, чуть позже явившихся выполнять свою работу на кухню и в трапезную. Пол трапезной, лестница и все прилегающие помещения кишели живыми раками, расползшимися из брошенных растворенными холодильника и мешка. Раков этих доставили накануне из правительственного заповедника, предназначались они к престольному празднику для архиерейского стола, и из-за бегства их неминуем был большой скандал с разбором полетов в кабинете настоятеля.

На следующей неделе, отчаявшись привести инока в чувство и снова заставить его сторожить собор по ночам, Савватия отправили в пустынь, откуда он через месяц бежал в неизвестном направлении. Говорят, видели его после в другой епархии в сане иеродиакона, но точно ли это он, никто не знает. А засохших раков по сей день можно встретить в соборе. В библиотеке за книгами, в бухгалтерии за ксероксом, в алтаре за плинтусом, в теплоузле под ящиками со слесарным инструментом, и много-много где еще. Разбежалось их в ту ночь более трехсот, а поймана была едва ли сотня. И всякий, доставая из какого-нибудь укромного места ломкий от сухости панцирь неживого уже создания, поминает с тех пор смиренного инока Савватия и тайные грехи его, всем теперь известные въяве.