…И рухнула академия.

Александр Штейнберг. Елена Мищенко. …И РУХНУЛА АКАДЕМИЯ.

ВЫПУСКНОЙ БАЛ.

Последний новогодний вечер стал, фактически, нашим выпускным балом. К этому вечеру мы готовили капустник и светогазету. Мне, как редактору светогазеты и автору капустника, пришлось попотеть. Обычно светогазета у нас делалась всем курсом. Мы собирали смешные темы и сюжеты, после чего я писал стихи. Саша Катанский, блестящий карикатурист, рисовал иллюстрации к этим стихам на лентах рулонной бумаги в квадратиках 15х15 см. Он искажал людей до невозможности, и тем не менее они оставались похожими. Эти карикатуры коллективно раскрашивались акварелью и обводились тушью. После этого газета склеивалась в один рулон, стихи корректировались по рисункам, и газету показывали через эпидиаскоп на вечерах, сопровождая текстами и музыкой.

Особенно яркие светогазеты появлялись у нас после военных лагерных сборов, – тем было хоть отбавляй. Пытались сделать стенгазету непосредственно в лагерях. Однажды мне сообщили, что меня вызывает ротный – капитан Саенко. Он узнал, что я редактор стенгазеты, и хочет со мной поговорить. Обычно он восседал за столом на свежем воздухе возле офицерской палатки. Когда я подошел к нему и спросил: «Вы меня вызывали?», он начал хохотать до истерики. Я не мог понять в чем дело. Когда он пришел в себя, то сообщил сквозь слезы:

– Такое я вижу в первый раз в жизни. Одним движением ты нарушил одновременно шесть положений устава. Ты не подошел, как положено, ты снял пилотку, после этого ты отдал честь, приставив руку к непокрытой голове, при этом ты поклонился, после всего ты вместо слов «Рядовой такой-то по вашему распоряжению…», спросил «Вы меня вызывали?» Потом ты надел пилотку, повернулся и спросил: «Что тут такого смешного?» Шесть нарядов вне очереди, но, бог с тобой – сегодня прощаю, мы думаем сделать газету.

Мы обрадовались. Сидеть рисовать карикатуры вместо того, чтобы заниматься самоокапыванием на 40-градусной жаре, – об этом мечтали многие. Тем была масса. Начали со вчерашней, наболевшей. В роте физкультурного института один солдат обнаружил червяка в борще. Рота отказалась от обеда. Зачинщиков увезли из лагеря, а на следующее утро начальник сборов полковник Агабабян произнес на общем построении блестящую речь, которую он начал так.

– Необразованные темные китайцы едят четыреста блюд из червяков, а в нашем полку нашелся солдат, который не смог съесть одного червяка и начал бунтовать. Позор!

В конце дня появился капитан Саенко и, увидев карикатуры, пришел в ужас.

– Вы что, решили изображать советских солдат в смешном виде? Не позволю!

Он наотрез отказался от этой затеи и отправил нас рисовать офицерскую книжку и карту для очередного проверяющего.

Заключительный вечер в институте прошел блестяще. Светогазета и капустник проходили на ура. А к финальной песне все вывалили из дипломантских, находившихся тут же в зале, и запели хором на мотив популярной тогда песни из «Карнавальной ночи»: «Если вы нахмурясь выйдете из дома…».

Если грустно станет в трудную минуту, Если нету друга, если вы одни, Вспомните родные стены института, Вспомните веселые студенческие дни. И улыбка, без сомненья, Вдруг коснется ваших глаз, И хорошее настроение Не покинет больше вас.

Заставили нас это петь много раз – пел весь зал. Это было фактическое прощание с нашим актовым залом. Наш знаменитый актовый! Он был очень дорог всем нам. В нем проходили все вечера, все комсомольские собрания, все битвы на архитектурном фронте, все дискуссии. Здесь защищались крупные проекты. В этом зале унижали нашу профессуру в период борьбы с космополитами, в этом зале чествовали наших корифеев. Он был очень уютным, этот зал, несмотря на фанерные перегородки, выгороженные по бокам для дипломников. Дипломники были здесь мощной силой. При пасквильных выступлениях представителей райкома из-за этих перегородок неслось улюлюканье. Во время чествований над перегородками поднимались головы дипломников и произносили здравицы. Вечера в этом зале породили многих талантливых исполнителей среди архитекторов. Это Игорь Ткачиков, обладавший великолепным голосом, закончивший параллельно консерваторию, и Евгений Лишанский – руководитель студенческого театра, получившего международные призы, это и Игорь Безгин, возглавивший впоследствии кафедру в театральном институте, и Леонид Оловянников – один из организаторов ансамбля «Гумка». Мы долго не могли покинуть актовый зал в этот вечер. Нам предстояла еще только одна встреча с ним – на защите диплома.

Несмотря на то, что наш факультет был очень маленьким (наш курс всего 28 человек), он воспитал сильных архитекторов. Многие из них заняли ведущие места в архитектуре. Мы гордились нашими соучениками и нашими предшественниками: это главные архитекторы Киева профессор Анатолий Добровольский, заслуженный архитектор Украины Игорь Иванов, профессор Валентин Ежов, а также профессор Николай Демин, заслуженные архитекторы Украины Эдуард Бильский, Юрий Паскевич, крупнейшие архитекторы Украины Авраам Милецкий, Александр Малиновский, Вадим Гопкало, народный художник Украины Людмила Мешкова, главный художник Киева Константин Сидоров и многие другие, и, кроме того, основной абстракционист-шестидесятник, талантливый художник Анатолий Суммар (он же Батя), ведущие режиссеры и мультипликаторы известной Киевской киностудии научнопопулярных фильмов. Я горжусь тем, что мне пришлось работать и общаться с этими людьми.

С дипломом мне повезло. Тема была градостроительная – планировка и застройка жилого района и три типа жилых домов, никаких особенных проблем с излишествами. «Китайцев» на покраску генпланов найти было не так сложно, а перспективы я старался делать сам. На меня работало два самых квалифицированных «китайца» – ассистент кафедры Клара Георгиевна и мой друг Юрий Паскевич.

Преддипломную практику я проходил в Киевпроекте. Мне сразу же предложили поехать на обмеры в Новгород-Северский. Экспедицией руководил Николай Вячеславович Холостенко – блестящий знаток истории архитектурных памятников. Перед этим он руководил обмерами Кирилловской церкви. В группу входила одна женщина-архитектор, которая рассказала мне такую историю. На территории Кирилловской церкви находится психиатрическая больница. Для обмера купола они забрались на кровлю. Было очень ветрено, и она уговорила Николая Вячеславовича надеть свою вязаную кофточку и шапочку. Во время перерыва они все отправились в столовую, а Холостенко остался на кровле поработать. Кто-то его заметил, принял за больного и предложил слезть. Он в ответ прокричал:

– Я не могу слезть. Мне нужно еще на крыше поработать.

Пожилой мужчина в дамской кофте и шапочке сидит на крыше, что-то пишет и собирается поработать – сомнения отпали. Вызвали пожарную машину из ближайшего депо и отправили по лестнице двух санитаров. Естественно, он оказал сопротивление.

Но силы были неравными. Его все-таки сняли. И если бы к этому времени не подоспели сотрудники – неизвестно, чем бы это все кончилось.

Так что фактически я свою преддипломную практику провел на стенах Новгород-Северского кремля. Материал для диплома у меня был уже готов.

На защите меня спросили, за счет чего я решаю архитектурный облик жилых домов. Я держался стойко. Ни слова о декоративных элементах, на которых ловили моих предшественников. Только лоджии и вертикальное озеленение – вьющаяся зелень, столь широко применяемая в Европе. Это понравилось. После этого всех спрашивали, предусмотрено ли у них вертикальное озеленение. Все дружно отвечали, что да, а один наиболее преданный дипломник прямо с этого начал доклад.

Это был тяжелый период для архитекторов. Великая и нерушимая Академия архитектуры трещала по всем швам под массовым напором чиновников во главе с главным архитектором и аграрием Советского Союза Никитой Сергеевичем.

…Это был полный мужчина с красной физиономией, маленькими глазками и большими залысинами. Он сидел за огромным двуспальным письменным столом, говорил очень уверенно, но старался смотреть не на нас, а куда-то мимо.

– Скажу вам честно, поскольку мы с вами хорошо знакомы, – разоткровенничался заместитель начальника киевской таможни. – Лица еврейской национальности покидают Украину, вывозят белье и посуду. Вот и сидит наше население без товаров.

С нами он говорил в более мягкой форме, чем с другими посетителями. За два года до этого у меня в мастерской появились люди в фуражках с зелеными околышками и сообщили, что им нужно со мной серьезно поговорить с глазу на глаз. Мне стало не по себе. Когда мы остались наедине, один из них достал из портфеля бутылку французского коньяка. Оказалось, что они пришли ко мне по рекомендации одного из чиновников Госстроя с просьбой сделать эскизный проект реконструкции своего управления на улице Рейтарской. Мне стало легче. Они и в дальнейшем расплачивались импортным коньяком, очевидно конфискованным у отъезжающих.

Я слушал замначальника и думал – есть украинцы, есть армяне, есть эстонцы, а вот евреев в бывшем Советском Союзе нет. Есть лица еврейской национальности. Какой же чиновник-юдофоб придумал этот термин? Очевидно, такой же, как тот, что изобрел таможенные постановления со списком товаров, разрешенных к вывозу. Не было процедуры более унизительной, чем отправка своих вещей за границу, в Израиль, в Германию, в Америку… Белье нельзя, посуду нельзя, обувь иномарок нельзя. Следует длиннейший список, чего нельзя. Рядом – коротенький – что можно: подушки, ношенная обувь советского производства, пальто с отпоротым воротником.

– Позвольте, но зачем же портить пальто и отрывать воротник?

– Чтобы мех не вывозили. Кстати, я вижу у вас меховые манжеты. Тоже нужно отпороть.

То же самое с книгами. Запретить к вывозу книги издания до 1947 года, а также многотомные словари, энциклопедии, справочники. Очевидно, сведения 50-летней давности, напечатанные в советских справочниках, представляют большую ценность. Шел 1992 год – год 75-летия революции.

И вот передо мной лежит маленькая книжечка, формата книжки-малышки, в невзрачном синем переплете. Эта книжечка нарушила все таможенные инструкции и пересекла вместе со мной границу. На обложке надпись: «Академия строительства и архитектуры. Справочник». Книжечка эта не привлекла внимания таможенников, потому что уже и самой академии нет. Но для архитекторов она очень интересна, ибо это был «Последний день Помпеи» в архитектуре.

23 августа 1955 года вышло постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О мерах по дальнейшей индустриализации, улучшению качества и снижению стоимости строительства». В нем, как говорилось, отмечались недостатки в строительстве. Из него явствовало, что архитекторов вообще не следовало подпускать к проектированию зданий. В соответствии с этим постановлением вся страна сначала облила грязью архитекторов, а потом стала застраиваться тоскливыми одинаковыми пятиэтажками, получившими в народе название «хрущобы».

Самое удивительное состоит в том, что отменили это постановление только в 1988 году… А пока что архитекторов Полякова, Борецкого и Рыбицкого лишили Сталинских премий за строительство высотных зданий. Полякову, известному архитектору, вообще запретили проектировать.

И вот в ноябре 1956 года архитекторы были преданы анафеме, и Академия архитектуры рухнула. На ее развалинах тут же был создан кособокий фундамент Академии строительства и архитектуры. В связи с тем, что избирать новых академиков было некому, Совет Министров УССР назначил академиков-фундаторов, которые уже могли избирать других академиков и членов-корреспондентов. Президентом новой Академии стал инженер Анатолий Николаевич Комар вместо архитектора Владимира Игнатьевича Заболотного. По этому поводу острили: «Комар сел на заболоченное место, и академия трясется в лихорадке».

Архитектуроведы лихорадочно приспосабливались к новой ситуации. На семинаре в Москве один из слушателей задал вопрос доктору архитектуры Константину Иванову:

– Каковы дальнейшие пути развития нашей советской архитектуры?

– А вы откуда приехали, молодой человек?

– Из Новосибирска.

– Ну так вот, представьте себе: кончился семинар, вы садитесь в поезд и едете с полным комфортом, попивая чаек, несколько дней. Но вот вы вышли на перрон и обнаружили, что приехали в Баку. «Что делать?» – спросите вы. А я вам отвечу: «Садитесь на поезд, езжайте назад в Москву, а оттуда в Новосибирск». Вот такими путями и будет развиваться советская архитектура.

Ответ остроумного доктора архитектуры мало кого удовлетворил.

Строители и чиновники, с легкой руки начальства, смотрели на архитекторов свысока, ругать архитекторов стало модным занятием, на них списывались все беды нашей многострадальной экономики. Профессия архитектора в те дни была нелегкой и малопрестижной. Однако нам выдали путевку в жизнь, и мы отправились в путь.

ПЕРВАЯ РАБОТА.

Основной вход в комплекс Софии Киевской был с площади Богдана Хмельницкого через колокольню. Туристические автобусы парковались прямо на площади, и стайки туристов, возглавляемые громогласными экскурсоводами, направлялись к этим воротам. По дороге экскурсовод инструктировал своих подопечных, что туалет находится сразу за колокольней налево, что на все их необходимые потребности им выделяется 15 минут. После этого они, повеселевшие, опять собирались в стайку и шествовали рассматривать знаменитую Оранту Киевскую. Второй вход был предусмотрен с противоположной стороны комплекса через знаменитую Браму Забаровского. Но, к сожалению, эта красавица – барочная брама (ворота) была замурована неизвестно кем и когда, и о ее существовании знали даже не все архитекторы. Ее периодически реставрировали, однако ворота почему-то не размуровывали и изнутри она вообще заросла травой. Да и ворота со стороны колокольни не всегда были открыты. Поэтому неорганизованные туристы, как и простые смертные, проходили в подворье через ворота со стороны улицы Владимирской, рядом с которыми размещалась шикарная доска, отпугивающая туристов: «Трест № 1». Я прошел именно через эти ворота и возле здания Хлебной Софийского собора увидел двух туристов то ли англичан, то ли американцев. Женщина пыталась прочитать надпись на доске, а он пытался найти ее в словаре. Это было название института – обычная аббревиатура более 20 букв, начинавшаяся «УКРНИИГИПРО…» и т. д. Пока я подыскивал слова из своего жидкого английского запаса, чтобы объяснить им, что найти такое слово невозможно, я услышал за своей спиной: – А чего это тут шатаются молодые архитекторы, вместо того, чтобы ловить хорошую погоду, писать этюды или сидеть на пляже? Я обернулся, это был директор института с таким длинным и труднопроизносимым названием. Я в этом заведении проходил не так давно проектную практику. – Здравствуйте, Сергей Константинович! А я решил зайти попрощаться с вашими перед отьездом на работу. – Это куда же ты собрался? – В глушь беспросветную, в город Николаев по назначению. – А ну-ка зайди ко мне в кабинет. Кабинет находился в другом здании. Единственный туалет на эти два здания располагался в Хлебной, и директор, как и все простые смертные, должен был периодически совершать это путешествие. В кабинете директора, как всегда, сидело несколько сотрудников. Он был человеком общительным и терпеть не мог одиночества. Поэтому сотрудники попадали сюда без всяких препятствий. – Садись и рассказывай (это уже ко мне), а вы пока подождите. Вопрос серьезный – у нас не хватает архитекторов, а их, оказывается, посылают куда угодно. Так в какой ты институт направляешься, и на кого ты собираешься бросить своего батьку? Они с отцом были старыми знакомыми, оба были в правлении Союза архитекторов, и он был в курсе наших домашних дел. Когда я назвал институт, он оживился: – Так это же наш филиал. Никуда ты не поедешь. Лидия Григорьевна, – прокричал он в приемную секретарше (двери в кабинет почти всегда были открыты). -Соедини-ка меня с Николаевом. Через две минуты он уже беседовал по телефону: – Петр Николаевич! Почему до сих пор нет квартального плана! Что за бардак? Вот я приеду, разгоню всех к едрени-фене. Что? Не дождетесь, когда приеду? Примете как дорогого гостя? Ловлю на слове. Да, у меня к тебе есть небольшая просьба. Тут один молодой архитектор, он назвал мою фамилию, так он получил направление к тебе. Жуткий шалопай и бездельник. Он у меня был на практике, начал кучу работ и ни хрена не довел до конца. Так я решил его маленько поучить. Ты пришли мне на него открепление, да, прямо в кадры, а я переправлю его направление к нам в мастерскую – пусть попотеет и научится доводить свою работу до конца. Да не за что. Воспитание молодых бездельников тоже наша работа. Тебе все ясно (это уже ко мне)? Так иди в кадры и оформляйся. Я туда позвоню. – Сергей Константинович! За что вы меня так ругали?. – А иначе он бы тебя не отпустил. А так он рад и доволен. Ведь юный бездельник – это ярмо на три года. С понедельника выходи во вторую мастерскую. А ты, Анатолий Васильевич, чего молчишь, не благодаришь? Ты же плакал, что у тебя архитекторов не хватает, так я его к тебе в мастерскую засуну. Так неожиданно началась моя трудовая деятельность рядом с самым домом, к полнейшему удивлению моего отца, который на это даже не рассчитывал. Началась она в понедельник. Опоздал я всего на две минуты – это время перебежки от дома до работы. Опыт показал, что чаще всего опаздывают те, кто живет рядом с работой. Меня никто не ругал. Был день получки, а в такие дни все становились намного добрее. Вход в нашу мастерскую был через приемную. Так как дверь была почти всегда открытой, я сразу оказался в курсе всех новостей в институте. Мастерская состояла из двух комнат. В первой, куда меня определили, работало восемь человек, и среди них шеф, главный инженер мастерской – Иван Николаевич и три главных инженера проектов. Такое изобилие начальства определялось очень низкими зарплатами. ГИП получал всего 1350 рублей в месяц. Моим ГИПом стала Ольга Ивановна, обесчещенная Хрущевым за павильон овцеводства на выпердосе (помните его высказывание: какой баран сделал такой павильон для баранов?). Напротив меня сидела весьма симпатичная Надежда Алексеевна – очень милая, и в то же время очень партийная дама, большая любительница послушать анекдоты и смешные истории. За моей спиной сидел Фима – конструктор. Когда он чертил, он любил рассуждать вслух: – Сюда мы засунем балку Б-5. Елку-балку, елку-балку. А она, проклятая, не лезет. Разговоривается вопрос: Ворум и почему? – Фима, потише, – слышался голос Николая Сергеевича, сидевшего возле балкона. В нашей мастерской был свой балкон. И вообще этот дом был смешанным: институт занимал второй и подвальный этажи, а в бельэтаже были квартиры. Мне тут же поведали страшную историю о том, как на втором этаже освободилось пару лет назад две комнаты, и к чему это привело. На эти комнаты претендовали сотрудники нашего института, сотрудники ГИПРОводхоза и местные жильцы этих коммунальных квартир. Как только наш директор узнал об этих комнатах, он тут же их выделил Надежде Алексеевне – моему визави, и начальнику издательского отдела – бывшему партизану. При этом он велел немедленно их захватить, так как узнал об этом первым, и занять круговую оборону. Его распоряжение было выполнено. Но на следующий день вражеские силы пошли на штурм. В двух институтах-соперниках никто не работал. Партизан заколотил дверь гвоздями изнутри с помощью молотка, заброшенного через окно. Еду ему передавали в авоськах на шестах, тоже через окна. Опытный партизан сопротивлялся до последнего. Как он потом рассказал, заколоченные гвоздями двери они открыли, приложив чудовищные усилия, так что ручка от дверей осталась у него в руках. И когда неприятель готов был уже праздновать победу, дирекция бросила в бой весь наш мужской состав, благо институт размещался в этом же здании. Силы были неравными, и враг капитулировал. С Надеждой Алексеевной дело было хуже. В квартире на посту оставался ее интеллигентный муж – профессор художественного института, поскольку у нее был выпуск проекта. Он заперся и стал ждать. Тут в дверь тихонько постучались, и на вопрос «Кто это?» был получен ответ: «Соседка. Пришла посоветоваться». Он, как человек неопытный, взял да и открыл. Действительно, вошла соседка – владелица соседней комнаты, женщина энергичная, мать двух детей, имевшая большие виды на эту комнату. – Чем могу быть полезен? – спросил интеллигентный претендент на жилплощадь. – А вот чем. – Она резким движением сбросила халат и осталась в чем мать родила. – Убирайся немедленно отсюда, иначе я подниму крик, что ты меня насилуешь, что ты пришел специально надо мной надругаться, – тут она повысила голос. – Не смей раздевать меня, – прокричала она, – не трогай мой лифчик. После первых же криков наш претендент трусливо покинул поле боя, и статус-кво удалось установить только с милицией. К моменту моего прихода мастерская работала напряженно, так как заканчивался проект жилого дома возле Бессарабки, куда должны были вселиться наши сотрудники, в том числе и счастливые обладатели с таким трудом отвоеванных комнат. Поэтому, как только я получил собственный рабочий стол с рейсшиной, Иван Николаевич, наш главный инженер, подошел ко мне и сказал: – Сейчас срочных архитектурных работ нет, поэтому загружать вас буду я. Вы можете сделать план перекрытия? – Конечно, – ответил я, хотя не был в этом уверен. Я получил «козу» (образец) и усердно принялся за работу. Работа оказалась несложной, но мне хотелось блеснуть графикой и преподнести мой первый чертеж красиво. В ту пору все чертежи калькировались копировщицами, поэтому все писали как попало. Я же старался изо всех сил, высунув язык, и все надписи выполнил изящнейшими шрифтами. Это произвело впечатление. Иван Николаевич носился с этим листом и тыкал им в лицо всем своим инженерам. На второй день он меня спросил: – А подпорную стенку вы посчитать тоже сможете? – Могу, – ответил я и испугался, так как подумал, что меня хотят переквалифицировать в инженеры. Через несколько дней, когда я уже сделал несколько конструкторских работ, я понял, чем вызвана такая ситуация. Все расчеты и проверку чертежей делал в мастерской один человек – великолепный инженер Александр Валерианович Рыков, с которым я познакомился в первый же день. У нас было много общих знакомых из среды архитекторов. Он был интеллигентнейшим человеком, сыном профессора Валериана Никитича Рыкова – известного архитектора, первого ректора Киевского художественного института, автора ипподрома, киностудии, банка. С ним было приятно беседовать во время перекуров. Он пользовался большим уважением в районной библиотеке: ему в первую очередь давали прочитывать все толстые литературные журналы, так что он был в курсе всех дел на литературном фронте. Он любил вспоминать истории из своего детства, причем эти воспоминания носили ярко выраженную кулинарную окраску. Особенно выпукло прорезались эти воспоминания после посещения диетической столовой, где он регулярно питался. – Вы знаете, Александр, со мной произошла странная история. Сегодня мне предложили в моем диетическом ресторане куру. Меня это расстроило. Я, знаете ли, с детства кур не ем. Хотя в детстве я не гнушался простой пищи. На праздники я любил забраться на кухню, где закусывала прислуга, и съесть, например, бутерброд с красной икрой. Отец заглядывал на кухню и возмущался: «Что ты ешь, Саша? Она же крашеная. Пойди к гостям в столовую и ешь нормальную икру». А перед праздниками, особенно перед Рождеством, нам присылали ящик с пробными бутылочками – мерзавчиками различных коньяков для рождественского заказа. Отец любил хороший коньяк, тщательно дегустировал, выбирал и заказывал пару ящиков. А тут вдруг вареная кура. Куру я мог есть только в одном виде – «де валяй по-киевски», и то под хороший коньяк и приготовленную так, как ее подавали в довоенном «Метрополе» – это там, где сейчас консерватория. Повар там был виртуоз. Он брал крупную куриную ногу, закатывал на ней шкурку, снимал мясо, изображал великолепную котлету, нашпигованную маслом, насаживал ее на косточку, закатывал шкурку назад и в таком виде зажаривал во фритюре. Такую куру можно было есть с удовольствием. Я уже не говорю о гарнире. А тут – кура отварная, гарнир перловая или рисовая каша. От одного этого меню охватывает безумная тоска. Когда наступил второй день моей трудовой деятельности, Александр Валерианович исчез – сказали, что заболел. Поэтому срочная работа, связанная с подпорными стенами, стояла, и меня решили приобщить к этому делу. – Вы уверены в этом, Иван Николаевич? – спросил шеф. – Он же архитектор. Такого там насчитает, что потом дом сползет на крытый рынок. – Ничего страшного. Через три дня прийдет Рыков и все проверит. Кроме того, результаты я почувствую через штаны. Во-первых, я удивился его чутью, а во-вторых, меня поразило, откуда он так точно знает, когда Александр Валерианович кончит болеть. Через три дня Рыков, действительно, появился в мастерской. Был он очень бледным, осунувшимся, с болезненными воспаленными глазами. Он сообщил, что у него опять были желудочные колики, очевидно, он никогда не сможет привыкнуть к этой диетической пище, но сейчас уже вроде получше. Судьба его сложилась весьма трагично. До войны умерла его первая жена – пианистка. Во время войны погибла его вторая жена – балерина. Третий брак – послевоенный, был случайным, он вскоре развелся и остался один. На фронте он был майором инженерных войск, наводил мосты, его очень уважали. Но фронтовых друзей он быстро растерял. Превратности судьбы наложили отпечаток на его образ жизни. После получки он, как человек организованный, отправлялся в диетическую столовую, покупал талоны на 15 дней, менял книги в библиотеке, относил белье в прачечную и в чистку, кое-что в починку. А на все оставшиеся деньги он покупал водку и запирался с ней дома обычно на три дня. После этого на четвертый день он без опоздания приходил на работу в очень болезненном состоянии и сообщал всем хорошо накатанную версию о желудочных коликах. Во все остальные дни он не пил. Учитывая очень высокую квалификацию, ему прощали эту слабость, участливо выслушивали его историю о коликах и загружали расчетами и проверкой. Но, к сожалению, иногда эти трехдневные исчезновения совпадали с весьма срочными работами. И тут начиналась паника. Я попал как раз в такой момент, и меня засадили за расчеты подпорных стен, так как дом для наших сотрудников находился на улице Дарвина на крутом склоне над Бессарабкой. Руководил всеми этими работами главный инженер нашей мастерской Иван Николаевич. Он был симпатичным пожилым человеком, но менее интеллигентным, чем Александр Валерианович, и потому высказывался иногда чересчур образно. В расчеты он старался не влезать. Он в свое время изучил расчеты по допускаемым напряжениям, и, когда перешли на новую форму по расчетным сопротивлениям, переучиваться не захотел. Когда он не соглашался с результатами вычислений, то приводил все тот же, не самый объективный аргумент: «Я это чувствую через штаны». Спорить с таким аргументом было трудно. У Ивана Николаевича были свои увлечения. Летом он после работы частенько садился на велосипед с моторчиком и отправлялся в пригороды, как он говорил, на сбор барбариса. Потом он его перерабатывал каким-то ему одному известным способом в соответствующий довольно крепкий напиток. Иногда из его угла слышалось бульканье. После этого через некоторое время Иван Николаевич выходил из угла в крайне веселом настроении и начинал разглагольствовать о значении интуитивного метода конструирования. У меня с ним сохранялись идеальные отношения. Он всюду стоял горой за меня до выхода первой большой юбилейной стенгазеты. Диапазон работы нашего института был необъятным: клубы, библиотеки, административные здания, ипподром, цирк, коровники, свинарники. Через месяц после моего вступления в должность меня вызвал директор. – Ты чем там сейчас занимаешься? – Да вот перекрытия делаю и подпорные стены считаю. – Вот, пожалуйста! А говорили, что архитекторов не хватает. Бросай сейчас же всю эту ерунду. Вот тебе чертежи Киевского цирка. Автор сейчас заболел, а строители подняли скандал. Надо сделать рабочие чертежи завершения на куполе. А тут на фасаде только намеки. Даю тебе три дня. Шеф в курсе дела. Я вернулся в мастерскую и с гордостью рассказал о полученном задании. Но в ответ я услышал только слова сочувствия. «Ты не знаешь, – говорили мне, – каково иметь дело с Жуковым. Он из тебя душу вытрясет». И они оказались правы. Несмотря на все мои старания, автор, появившийся через неделю, объявил, что все это ерунда, и что он должен все мои чертежи переделать. Я был весьма обескуражен, так как не сталкивался еще с диким самолюбием маститых архитекторов. Жуков был маститым. Поэтому он не хотел никого подпускать к своему цирку. Впоследствии он рассказывал много баек об авторском надзоре в цирке. Он тоже не отказывал себе в некоторых шалостях. Во время его посещения нашей мастерской он был слегка навеселе, и поэтому мне пришлось выслушать удивительную нотацию. – Как это ты мог взяться за проектирование завершения цирка? Цирк – это не клуб какой-нибудь. У себя в клубах и домах культуры ты можешь сажать на фронтон, что угодно. А цирк есть цирк. Здесь все очень сложно. Надо со всеми поговорить: с клоунами, эквилибристами, акробатами, даже с униформистами. Ты со слонами и верблюдами разговаривал? Нет! А я разговаривал. Ты у обезьян и морских слонов спрашивал? А я спрашивал. Да, я и у слонов, и у лошадей спрашивал, что им нужно. У всех спрашивал. Вот, например, беседую с Кио. Он мне и говорит: «Мне нужно распилить женщину на манеже на две части, а ты мне предусмотри лаз под сектором, чтобы она – эта распиленная могла по нему пробежать, а я мог ее после этого спустить под бой литавров на трапеции из-под купола». И что вы думаете, я предусмотрел такой лаз специально для его распиленной дамы. Так пришли электрики и проложили в нем высоковольтную линию. Пусть теперь попробует полазить, так ей ее пила покажется не больше щекотки. А ты говоришь, взял да и нарисовал завершение. Здесь специфику нужно знать. Тем не менее рассказывал он очень интересно, хотя и не всегда правдоподобно. Второй раз мы столкнулись с ним на творческом поприще, когда делали проекты здания сельхозминистерств. Приняли мой вариант. После этого он со мной не разговаривал. Но когда выяснилось, что ни мой, ни его вариант не построят, наши хорошие отношения восстановились. ТРУДОВЫЕ БУДНИ. После цирковых упражнений меня посадили, наконец, на архитектурные чертежи. Я потихоньку стал познавать не только наш архитектурный второй этаж, но и смежников, сидевших в других зданиях, и самые интересные службы, от которых зависела наша жизнь и зарплата – наш полуподвал. Я определил, что наши подвальные помещения были тщательно откалиброваны. В основном, там работали женщины. При этом самые полные дамы в институте были в машбюро, а самые изящные – в копировальном. Зная, что этот этаж принадлежит дамам, я был крайне удивлен, когда, спустившись вниз, услышал великолепный набор неформальной лексики. Монолог этот принадлежал тоже даме – начальнице библиотеки и архива. Она не стеснялась в выражениях. Но ее все любили, так как она обладала феноменальной памятью, знала весь свой архив наизусть и могла, не глядя, достать любую папку по любому объекту. – Какого хрена ты мне притащил чертежи россыпью, так твою… Я за тебя комплектовать буду? Тра-та-та… – Люда, потише. Испортишь молодого специалиста, – лепетал оторопевший ГИП. – Ничего, пусть привыкает. Поработает со строителями и не такому научится. У Люды я обнаружил невероятные ценности. Когда-то, сразу после войны, директором института был Таций, наш сосед снизу, пытавшийся вступить в спортивную борьбу с отцом. Он был, как я понял, большой книголюб, и излишки денег из бюджета института тратил на приобретение архитектурных изданий в комиссионных магазинах. Люда их бережно хранила, но мне, то ли из добрых побуждений, то ли почувствовав ценителя, давала их на долгое время щедрой рукой. Это были альманахи Санкт-Петербургского общества архитекторов-худож-ников, Московского общества, альбомы уникальных гравюр и экслибрисов. После посещения Люды я отправлялся с поручениями либо в копирбюро, либо в машбюро. Машинописное бюро комплектовалось из самых плотных дам, так что создавалось впечатление, что для их приема на работу был введен весовой ценз. Все они с трудом пролезали в двери. В один прекрасный день, когда начался ремонт и покрасили стены и двери, машинистки провели три дня подряд во дворе. Они стояли, согнувшись, и натирали друг другу бензином пышные бедра, пытаясь оттереть масляную краску. Злые языки утверждали, что институтская машина в эти дни не ходила в связи с отсутствием горючего. Я разрабатывал рабочие чертежи клуба из крупных блоков, которые проверял Александр Валерианович. Я был поражен, когда он вернул мне проверенные чертежи – мою двухмесячную работу, не найдя ни одной ошибки и продержав их всего один день. – Как, неужели все так идеально? – Саша, неужели вы не понимаете, что этого никто никогда нигде не построит? А если и найдется дурак, который решит построить клуб из крупных блоков, он первым делом выкинет наши чертежи, насует блоков, которые ему дадут, а все оставшиеся дыры будет закладывать кирпичом. Зачем же нам с вами терять время и здоровье на бессмысленную работу только ради того, чтобы Госстрой поставил еще одну птичку в графу «индустриализация». Замечание было резонным, и это несколько охладило мой производственный пыл. Во время этой работы я часто вспоминал нашего, всеми любимого, преподавателя конструкций Юровского. Однажды в институте я придумал девятиэтажный жилой дом из двух типов блоков. Я еле дождался утра, чтобы побежать в институт и показать ему свое блестящее открытие. Он посмотрел на меня, весьма мило улыбнулся и спокойно сказал: – Саша! Я вас очень прошу – не нужно сенсаций! Сделайте сорок типов, и я вам поставлю пятерку. Рабочий день начинался в полдевятого. Обычно, когда я приходил, моя визави Надежда Алексеевна была уже на месте. Пока я раскладывал свои чертежи и инструменты, она просила: – Саша, расскажите какой-нибудь анекдот, чтобы начать день в хорошем настроении. – Да я же не знаю, Надежда Алексеевна. – Все-то вы знаете. И если старшие просят, вы не должны отказываться. Она любила анекдоты, заразительно смеялась, но воспринимала их как-то по-своему. – Ну хорошо, Надежда Алексеевна, слушайте. – Громче. Пусть все слушают. Я хочу, чтобы у всех было хорошее настроение. – А если он неприличный? – спрашивала застенчивая Бетти. – Ничего, не треснешь, – отвечала ее начальница командирским голосом. – Давай! – Приходит человек в морг, – начинал я с веселенькой тематики. «Скажите, пожалуйста, сюда Рабиновича не привозили?» «А у него есть какие-нибудь особые приметы?» «Да, он сильно заикается». Надежда Алексеевна хохотала до упаду. – Подумайте, какой тупой человек. Нашел примету – заикается. Мало ли людей заикается. Вот тут уже начинали смеяться все, даже застенчивая Бетти. После этого Фима исполнял старую хулиганскую песенку: Милая Бетти, вы мне ответьте, Кто есть на свете милее вас… Бетти краснела, махала на него рукой, и рабочий день начинался. Из темного угла раздавался голос Ивана Николаевича: – Фима, ты бы лучше, чем к Бетти приставать, следил бы за своими чертежами. – Если вы скажете, что там что-то не так, то я скажу, что вы ошибаетесь. – Вот смотри. Лист 7. Примечание № 1. «Прежде чем выстроить здание, прочитайте все примечания». Что за дурацкие стихи. – А я их специально пишу, потому что примечаний никто не читает. Вот вы тоже в первый раз прочли, а я их пишу регулярно на всех листах. Из угла возле окна я ежедневно слушал разговоры на навозно-кормовые темы. Там сидел ГИП Николай Сергеевич, который проектировал животноводческие постройки. Его часто посещали смежники. – Это водопровод для маточной фермы, а это для внематочной. – Сколько раз, Жора, я вам говорил что только беременность может так называться, а фермы бывают маточные и откормочные. Жора носил звучную фамилию Трубецкой. Я его называл «князь Паоло». Он не знал, как на это реагировать, и отвечал: «Сам такой». Он пришел к нам из авиации. Говорят, он был хорошим летчиком. Но с проектированием у него было туго. Сначала он попал в нашу мастерскую на роль конструктора. После того как он запроектировал фундаменты под первый этаж и фундаменты под второй этаж и пытался отстоять свое необычное решение, от него постарались избавиться. Поскольку был дефицит с сантехниками, он пошел в водопроводчики. Там дело обстояло не намного лучше. Первым его самостоятельным произведением был водопровод в школе. Начался длительный и бессмысленный диспут между ним и Ольгой Ивановной: – Жора, что же вы наделали! Какая верхняя разводка? Где вы проложите трубы? – На чердаке, – твердо ответил Жора. – Но здание же бесчердачное! Посмотрите на фасад. Нету крыши. – Такого не бывает. Хоть какой-то чердак же есть! – Нету никакого. – Так сделайте, – не задумываясь, отвечал князь. Диспут заходил в тупик. Очередным его произведением стал наш клуб. – Князь Паоло, что же вы наделали? – это уже я выяснял с ним отношения. – Трубы проходят через все двери на высоте полтора метра. Как же люди ходить-то будут? – Не графья, нагнутся, – ответил Жора, включаясь в геральдическую терминологию. СВОДЫ. Когда я закончил проект клуба, ко мне подошел Иван Николаевич и предложил сделать эскизы различных общественных зданий со сводами. Он объяснил мне, что трехступенчатые блоки для сводов очень модное дело, и мы сможем сделать на этом политический капитал. Я уже был наслышан о всяких сводах, это идеи, которые периодически будоражили проектировщиков. Архитектор Волненко рассказал мне любопытную историю на эту тему. После войны, когда строили еще довольно мало, они с Михаилом Сергеевичем Туполевым (племянником того самого) предложили свод из легкобетонных блоков. Никто ничего не считал, да и посчитать его было непросто. Однако начальство подняло шум, что это и есть то самое ноу-хау. И вот под звуки фанфар построили экспериментальный образец и начали его загружать мешками с песком, дабы выяснить, сколько он выдержит. И надо же, на их беду кто-то из инструкторов ЦК сказал самому высокому партийному боссу Кириченко, что вот, мол, есть такая новинка. «Поехали», – не задумываясь приказал босс. Они поехали и приехали на полигон, когда загрузили свод до ориентировочного предела. Кириченко вылез из машины, пожал руки проектировщикам, поздравил их и… ничтоже сумняшеся пошел под свод. Волненко и Туполев потеряли дар речи. Кто-то из строителей слабо крикнул: «Куда же вы? Это опасно!» «Ничего, – ответил партийный лидер, – я доверяю нашим инженерам». Делать было нечего. Проектировщики, а вслед за ними и строители, тихо матерясь, поплелись за ним как овцы на заклание. На вопросы, которые он задавал, никто не отвечал. Все молчали, прислушиваясь к легкому потрескиванию. После этого Кириченко провозгласил: «Молодцы, дерзайте!» Посетители расселись по машинам, и кортеж отбыл. Участники рискованного эксперимента стояли молча, глядя вслед удаляющемуся кортежу. Машины подняли клубы пыли на проселочной дороге, и не успела она рассеяться, как свод рухнул. Волненко получил такой нервный стресс, что после этого больше года заикался. Теперь началась новая эпопея: своды из блоков Чернышова. Я повозился с ними три дня. На четвертый наступило прозрение, и я подошел к Ивану Николаевичу. – Я придумал новый блок, который значительно проще, чем чернышовский. Это Т-образный блок. – Не морочьте голову. Ваше дело архитектура. А тут уже многие ломали голову. А впрочем, покажите на всякий случай. Он посмотрел мои рисунки. Глаза у него загорелись. – Так, – сказал он. – Сейчас я это все подработаю, и мы начнем оформлять заявку на изобретение. Вы еще никому не показывали? – спросил он подозрительно. – Молодец. Оформим и отправим на Бережковскую набережную в Москву в Комитет по делам изобретений и открытий. На следующий день Иван Николаевич выдурил у главного инженера института ключи от его кабинета, наговорив ему о том, что мы оформляем заявку на изобретение государственной важности в строительстве. Мы с ним засели в этом кабинете на целую неделю к полнейшему неудовольствию наших коллег. Работа двигалась медленно, так как сразу же начались разногласия. Во-первых, Иван Николаевич заявил, что раздел «формула изобретения» очень ответственный, и он его напишет сам. На второй день я, к своему ужасу, увидел, что он уже написал шесть страниц. Прочитав предварительно брошюру об оформлении заявок на изобретение, я усвоил, что здесь действует формула «краткость – сестра таланта». Я доказывал это с пеной у рта, я рассказывал, что самая гениальная заявка была у Зингера на швейную машинку: «Иголка с ушком у острия», но Иван Николаевич был неумолим. – Это вам не иголка, и мы не портные. Здесь все намного серьезнее, – кричал он, и опять садился за свою диссертацию. Он решил написать все, что знает на эту тему. После этого возникла дискуссия об авторстве. Он хотел обязательно написать свою фамилию первой. Мне пришлось подчиниться. И, в конце концов, возникли проблемы с чертежами. Когда я сказал, что с копировщицей договорюсь сам, его передернуло. – На следующий день о наших блоках будут знать все. (Я и не предполагал, что общественность проявляет такой широкий интерес к нашему делу, и что распространение информации о нем примет такой эпидемический характер). Поэтому чертежи будете копировать вы. Наконец наше произведение уехало в Москву, и мы вернулись к обычной деятельности. Только Фима, с присущим ему ехидством, каждое утро интересовался, когда же мы поедем в Стокгольм получать Нобелевскую премию. Через месяц пришел ответ, что заявка зарегистрирована, а еще через месяц письмо, в котором говорилось, что авторское свидетельство не может быть выдано, так как аналогичные предложения содержатся в заявках № такой-то и № такой-то. Меня снарядили в командировку в Москву, чтобы я привез эти заявки, и я их привез. Когда мы их прочитали, мы поняли, что, слава Богу, этот Комитет поделили на отделы. В противном случае на нашу заявку на Т-образный блок нам бы прислали и самолет и швабру, так как все Т-образное в строительстве нам приписали в конкуренты. И начались бесконечные тяжбы, пока мы не опоздали с одним сроком на подачу аппеляции. Тут дело и заглохло. Потом мне объяснили до какой степени я был наивен. В тех институтах, где оформляют заявки, есть специальный отдел, который налаживает хорошие личные отношения с Комитетом, а дальше – уже дело техники. Так я впервые столкнулся с правовыми проблемами и тяжбами в творческих делах. Впоследствии я часто вспоминал фразу, сказанную мне одним знакомым юристом: «Что такое закон? Это узаконенное беззако-ние». Так было в СССР, ибо мы жили в неправовом государстве. ИСК. «А как же обстоят дела с правами в Америке?» – задавали мы с супругой себе вопрос, бродя по Маркет-стрит. Мистер Питман был, очевидно, прав – полиция нам не поможет, а лоер захочет много денег. Опыт общения с адвокатами у нас был крайне мизерным. Только однажды мы позвонили одному адвокату, который, судя по рекламе, занимался решением вопросов, связанных с творческими делами. Нам сообщили, что за первую консультацию мы должны заплатить 50 долларов и назначили время. Адвокат был русскоговорящим, так что мы думали, что легко найдем с ним общий язык. Когда мы зашли к нему в кабинет, он усадил нас и попросил, чтобы мы изложили суть вопроса. Я рассказал, что я художник, что у меня намечается солидная выставка и что нас интересует, если какие-то картины будут проданы, то кому должен выписывать чек покупатель – мне или галерейщику, и как я должен распределить с галерейщиком оплату налогов за эти работы. Он встал с кресла с таинственным видом, прошел через комнату на цыпочках и прикрыл поплотнее двери. – Давайте говорить откровенно, – сказал он шепотом, – вы хотите обмануть государство? – Совсем наоборот. Я специально пришел к вам, чтобы узнать свои права, чтобы никого не обманывать и чтобы потом ко мне не было никаких претензий. – Вы не хотите быть со мной откровенным. За что вы меня так невзлюбили? Он поморочил нам голову еще десять минут, после чего содрал договоренные 50 долларов, так ничего и не объяснив. – Спасение утопающих – дело рук самих утопающих, – решила Леночка. Надо самим изучать законы. В это время мы вышли на площадь перед City Hall. В Филадельфии существует большое количество скульптурных памятников из бронзы с тщательной барочной проработкой фигур и одежды. Создавалось впечатление, что уже все политические деятели Америки были вылеплены, отлиты и поставлены на пьедесталы. Может быть, по этой причине, на площади перед мэрией, одной из основных площадей города, главенствующее место было предоставлено двум великим памятникам: гигантской 15-метровой бельевой прищепке и четырем огромным алюминиевым буквам LOVE, стоящим на хлипкой стальной этажерке. Между ними примостилась скульптурная композиция известного мастера Жака Липшица «Народовластие», которая, несмотря на большую экспрессию спресованных тел, ни в коей мере не могла спорить с гигантским символом постирочного бизнеса. Приняв решение насчет спасения утопающих, мы обогнули знаменитую Прищепку, прошли на Уолнут-стрит в самый большой книжный магазин «Borders» и купили пару книг на тему – законодательство в артбизнесе. На следующий день мы принялись за их изучение. Само слово «Артбизнес» звучит интригующе: картины мастеров, скульптуры, антиквариат, подделки старых художников, поиски новых талантов, галереи и аукционы. В былые времена этим почтенным делом занимались «моршаны». Профессия эта была полна драматизма и романтики. Они открывали новых гениев, не брезговали работами старых мастеров, подлинность которых не вызывала уверенности. Они скупали у владельцев парижских кафе рисунки и эскизы, сделанные художниками за рюмку перно, а после их смерти продавали эти рисунки за сумасшедшие деньги. Сейчас эта профессия менее романтична, и занимаются ею галереи и галерейщики. В каждом торговом моле Филадельфии есть заведение с вывеской «Art Gаllеrу». Вы рассчитываете увидеть очередной вернисаж, картины, скульптуры, художников, сидящих в мягких креслах и обсуждающих тяготы творчества и интриги заказчиков. Не обольщайтесь. Когда вы войдете в такую галерею, то в первой комнате вы увидите обычный бакалейный прилавок. На стенах вместо картин уголочки – образцы рам. В углу стойка с пачкой репродукций. Из глубины раздается скрежет пилы, расчленяющей багет, и звон стекла. Выбирайте принт и заказывайте к нему раму. Когда отзвенит звоночек входной двери, появится хозяин в сапожницком фартуке и спросит вас по-английски с восточным акцентом: May I help you? «А где же подлинники работ, – спросите вы, – где же холсты и акварели, где скульптуры из бронзы и красного дерева? Где, наконец, инсталяции авангардистов из сломанных стиральных машин и компьютеров? Где все это, я вас спрашиваю», – как говорил разгневанный Паниковский. Мудрый хозяин-китаец извиняется и тихо выходит. Все, о чем вы спрашивали, тоже есть, но совсем в других местах. Не торопитесь, читатель, мы доберемся и до этого. С правовой стороной артбизнеса оказалось все не так просто. Забрать картины можно только через суд, а документы для подачи в суд может подготовить только профессиональный адвокат. Круг замкнулся, – мистер Питман был прав. И тут нам в голову пришла блестящая идея. Мы позвонили в Союз художников – Art Alliance (оказывается, что загнивающие капиталисты все же имеют такой институт). Нам назначили встречу с чиновником от искусства. Она нас внимательно выслушала, сообщила нам, естественно, что мистер Питман очень ловкий бизнесмен. В чем проявилась его ловкость, я так и не понял. Кроме этого мы узнали, что наш случай не такой уж редкий, и что у них есть группа адвокатов, которые бесплатно помогают потерпевшим страдальцам кисти и мастихина. У нас в лексиконе появились слова, которые мы слышали от коренных американцев и которые казались нам недоступными, «наш адвокат». На следующий день без десяти одиннадцать мы вошли в здание, где на 16-м этаже был офис «нашего адвоката». В вестибюле сидел пожилой афро-американец и тщательно записывал в книгу время прихода и ухода каждого посетителя. «Солидно, – подумал я, – совсем как в ЦК КПУ, только без пропусков». По иронии судьбы это здание находилось через два дома от хором мистера Питмана. На 16-ом этаже нас встретила «наш адвокат». Это была миловидная дама шоколадного цвета. На лице ее сияла улыбка. Это еще ни о чем не говорило, так как все административные дамы в Америке надевают на свое лицо обычно две формы. Первая – это улыбка, обозначающая крайнюю доброжелательность к собеседнику – обычно она относится к заказчикам. Вторая – это выражение крайней озабоченности, демонстрирующее большую занятость – hаrd working, это по отношению ко всем, кто может усомниться в том, что от этой дамы зависят глобальные судьбы государства. На сей раз наша собеседница оказалась, действительно, крайне доброжелательной. После изложения сути дела, она нам учинила небольшой допрос. – Сколько картин он у вас взял? Вы сами ему отвезли, или он прислал за ними кого-нибудь? Кто выносил картины из дома и грузил в машину? Картины в своей галерее он развешивал сам или с вашей помощью? Как они попали в его галерею? – Наверное его люди их принесли и повесили, – сказал я, уже немного раздражаясь, – мне казалось, что вопрос выеденного яйца не стоит. – Когда он забирал картины, он дал вам документ? – Нет. Он сказал, что вся Филадельфия знает его как честного бизнесмена. – Это очень плохо. И что, у вас нет никакой расписки? – Он по нашим многочисленным просьбам прислал нам письмо с перечнем взятых картин. Это обстоятельство ее успокоило. Естественно, она нам сообщила, что мистер Питман очень ловкий бизнесмен, и что дело очень сложное, но она попробует его распутать. – В чем же сложность, – подивился я такому повороту дела. – Человек взял у меня картины и не отдает. Он жулик, и судебный исполнитель должен призвать его к ответу. – Все не так просто, как вы думаете. В Америке очень совершенная судебная система, которая должна учесть все права истца и ответчика. То письмо, что вы получили, еще ни о чем не говорит. Договора вы с ним не заключали, и непонятно, передали ли вы ему картины для экспозиции, или для продажи, а может, вы ему их подарили, или дали их для того, чтобы он в своей галерее рекламировал вашу живопись. Все будет зависеть от того, какую версию примет в этом деле его адвокат. – А причем тут его адвокат? – Уж не думаете ли вы, что он сам будет беседовать со мной? Завтра же я направлю ему официальное письмо. Это процесс длительный и требует больших затрат. Так что вам повезло, что вашим делом занялся Art Alliance. Намек я понял, и на следующую встречу принес ей в подарок две акварели. Она была в восторге. Все случилось так, как она и предсказала. Питман ее переадресовал к своему адвокату. Тот довольно вяло включился в работу, поскольку он сообщил ей, что тоже hаrd working. Когда же вопрос, казалось бы, был почти решен, он забил новый гвоздь. Адвокат сообщил, что мистер Питман окантовал мои работы в дорогостоящие рамы, и теперь следует оценить стоимость работ и стоимость рам, без чего нельзя закончить дело. – Но я же не просил его окантовывать мои работы! – Он говорит, что мистер Питман договорился с вами о том, что выставит ваши картины в галерее, а у него все картины окантованы, и он не может делать исключений. – Так пусть заберет свои рамы назад. – Он пишет, что у него нет картин такого формата, и эти рамы ему не нужны. Наше единоборство продолжалось больше года. Наконец наступил долгожданный день, когда нам позвонила наш адвокат и сказала, что нужно приехать подписать некоторые бумаги, и она передаст дело в суд. Когда мы увидели наше дело, мы были приятно удивлены. Это были два огромных тома, состоящих исключительно из переписки сторон. На следующий день наша смуглая адвокатесса позвонила нам и сообщила, что поставила в известность мистера Питмана, что дело окончено и передается в суд. Через два часа она опять позвонила и сказала, что мои хорошо упакованные картины доставили к ней в офис. Одной картины не хватало, мистер Питман взял ее в счет изготовленных рам. Кроме того, не было эскизов площади Independence Squаrе, так как их не было в списке взятых у меня работ. Начинать из-за этого процесс не имело смысла. Так бесславно окончилась наша эпопея творческого содружества с моим первым репрезента-тивом. Пришлось отложить в долгий ящик надежду стать «богатым и знаменитым», как неоднократно обещал мне этот молодой человек. Я уже не говорю о приятных встречах с сенаторами и мэром города. Вообще, встречи с сильными мира сего редко приносят удовлетворение. Я вспоминаю историю, рассказанную мне Дабагяном в начале моей деятельности. ЦАРСТВО ПАНЬКО. Иван Лазаревич Дабагян, в то время главный архитектор Киевской области, был одним из лучших областных архитекторов. Он блестяще знал область, был человеком эрудированным и очень общительным. Когда я однажды пожаловался ему, что система утверждения и согласований проектов весьма сложная, он рассказал мне такую историю. После войны, когда начали восстановление крупных разрушенных объектов, реконструкцию Днепрогеса поручили группе специалистов под руководством известного архитектора – председателя Союза архитекторов СССР Георгия Михайловича Орлова. Проект был окончен, Георгий Михайлович собственноручно решил согласовать его с высоким начальством и прибыл в Киев. Его поселили в шикарном гостиничном номере и просили обождать, так как начальство очень занято. Это было время, когда начальство демонстрировало, что оно работает ночи напролет. Свет в ЦК КПУ, так же, как и в Кремле, горел по ночам. Что происходило за этими освещенными окнами, никто точно не знал, но стойко сохранялась легенда, что партийное руководство не дремлет. Прошла неделя, потом вторая. На телефонные звонки инструктор ЦК отвечал, что еще нужно подождать. И вот через две недели, в два часа ночи, в гостиничном номере раздался звонок. Это звонил инструктор ЦК. – У вас все материалы готовы? – Да, – ответил сонный перепуганный архитектор. – Через двадцать минут мы будем у вас, ждите в номере и готовьте подрамники. Через полчаса появились строгие сопровождающие и доставили его на машине в ЦК в актовый зал. Георгий Михайлович стал ждать, вспоминая цифры для доклада и глядя с нетерпением на дверь, противоположную входу. Каждый архитектор знает, что все здания, где есть начальство, начиная с секретарей райкомов и кончая самым высоким, имеет одну анфиладную схему: актовый зал, приемная, кабинет начальника и его же комната отдыха. В зависимости от ранга меняются только размеры помещений. В свое время отец проектировал здание ЦК ВКП(б) в Харькове. На стройку прибыл сам Косиор. Его кабинет показывал ему прораб. И когда они подошли к дверям, ведущим из кабинета в комнату отдыха, прораб услужливо сказал: «А на этих дверях мы сделали специальную ручку и поставили ее немного ниже, чем другие» (Косиор был маленького роста). На следующий день прораб был уволен. Так что шеф, как понимал Орлов, должен был войти в зал непосредственно из своей приемной. Докладывал Георгий Михайлович всегда блестяще и в успехе не сомневался. И действительно, через полчаса открылась именно эта дверь, и в зал вошел первый секретарь ЦК КПУ со своей свитой. – А ну-ка, показывайте, что вы тут нам привезли. Георгий Михайлович подошел к генплану и начал докладывать. Начальство разглядывало другие подрамники и не очень внимательно его слушало. Через пять минут его перебили. Раздался громкий возглас. – Что это вы привезли? Что это за архитектура? Да это никуда не годится! Неужели там у вас в Москве приличных архитекторов нет, которым можно поручить такую серьезную работу? Да, очень слабо. Вы слушайте, что вам говорят, не перебивайте. Мне не нужны ваши цифры. Это экспертиза разберется. Да, такого я не ожидал. Можете забирать свои подрамники. С этими мало обнадеживающими репликами начальство покинуло зал. Георгий Михайлович был опрокинут. Он сидел, понурившись и думал: «Хоть бы сказал, что ему так не понравилось. Я бы поспорил. А теперь неизвестно, что нужно исправлять. Не будешь же требовать от ЦК рецензию, чтобы отбивать ее по пунктам». В это время вошел уже знакомый инструктор. – Ну, как прошло? – Очень плохо. – В каком смысле. – Ругал, ругал, а что ему не понравилось, я так и не понял. – А как ругал, матом? – Да нет, просто так ругал, говорил, что архитектура не нравится. – Тогда поздравляю, проект утвержден. «Вот такие были критерии, – закончил Дабагян, – а ты говоришь сейчас трудно согласовывать да утверждать проект». Иван Лазаревич Дабагян был очень опытным проектировщиком. Когда мне заказали проект Украинского института картофелеводства, я несколько раз показывал ему эскизы, выслушивал его замечания и, в конце концов, включил его в авторы, как я считал, по заслугам. Через несколько дней меня встретил руководитель соседней мастерской Панько. – Это правда, что ты включил Дабагяна в авторы? – Конечно, правда. Я и его и главного технолога включил в авторы не из подхалимажа, а в расчете на их помощь. Проект очень сложный. – Подумать только, как же это мне сразу в голову не пришло? Через неделю мне позвонил Дабагян и заговорил крайне раздраженным голосом: – Что ты наделал! Кто тебя просил рассказывать Панько о нашем соавторстве? Явился сегодня Панько с приспешниками и вывалил мне на стол восемь своих проектов, и во всех он поставил меня соавтором. Он решил таким образом, что я тут же, не отходя от кассы, начну их хвалить, лелеять и утверждать без всякой экспертизы. А от него избавиться очень трудно. Фамилию я свою, конечно, вычеркнул и решил ему устроить пару таких советов, чтобы он надолго запомнил. Заслуженный архитектор Украины Юрий Сергеевич Панько – личность неординарная, большой оригинал. Закончив обследования нашего полуподвала, где размещались сопутствующие службы, я переместил свое внимание на мастерскую Панько, которая находилась в соседнем здании и обладала такой роскошью, как туалет. В его отделе была в основном молодежь, что мне крайне импонировало, и в том числе свои копировщицы – самые интересные девочки. Первые контакты с Юрием Сергеевичем у меня начались со стычки. Зал у них был большой, и после работы мы ставили стол для пинг-понга и играли дотемна. Нередко часов в 9 вечера врывался Юрий Сергеевич с криками, что его посетила новая идея, и он должен ее немедленно проверить. А надобно сказать, что чертежные столы в то время имели под доской ящик для инструментов и чертежей, который проектировщики запирали на висячий замочек. Обнаружив, что ящики его подчиненных заперты и до чертежей не добраться, Юрий Сергеевич приходил в ярость и с криком «Позапирали, понимаешь ли, скупердяи, свои ценности», начинал срывать крышки ящиков вместе с замочками. Обнаружив нужные чертежи и установив, что новая идея не проходит («черт бы побрал эту застройку вместе с этими замками»), Юрий Сергеевич спокойно удалялся, оставив, к нашему ужасу, все это побоище в самом неприглядном виде. На следующий день меня вызвал директор и говорит: – Послушай, Саша, ты же знаешь, что я к тебе хорошо отношусь. Но придется тебя наказать. Мне сказал дядя Митя (это наш завхоз), что у Панько разбит телефон, а Панько говорит, что ты там с ребятами играл в пинг-понг и в результате телефон разбился. Я вынул из кармана шарик для пинг-понга и положил ему его на стол. – А это мне еще зачем? – А затем, что этим шариком мы играем в одном конце зала, а в другом стоит телефон. Можно им что-нибудь разбить? – Да, скажем прямо, довольно трудно. А что же произошло? – Ничего особенного. Юрия Сергеевича посетила новая гениальная идея, он прибежал и попытался открыть запертый стол, на котором стоял телефон. За мою ябедническую информацию Юрий Сергеевич на меня не обиделся. Он считал, что мы квиты. Я очень хорошо относился к Юрию Сергеевичу – он был влюблен в свою работу, и, как у всякого творческого человека, у него было много странностей. О его жилище и образе жизни ходили легенды. Особенно много доставалось его соседке снизу – Зое Александровне Петровой, тоже нашему архитектору. Он ее неоднократно заливал. Зимой он спал с открытыми окнами при любой температуре, и Зоя Александровна плакалась, что перекрытие не рассчитано на такой перепад температур, и в углах появляется изморозь. Он вообще был поборником здорового образа жизни и здоровой пищи. Он всегда ходил с сеткой-авоськой, набитой газетами. – Юрий Сергеевич, – спросил я его, – зачем вам столько мятых газет? – Это не газеты. Это я заворачиваю ценные продукты. – Интересно, какие это ценные? Он развернул одну из газет. В ней оказалось пара зеленых яблок, три лимона и головка чеснока. – И это вы берете на завтрак? – Конечно, Саша. Неужели тебе не хочется иногда поесть чего-нибудь кислого-кислого, горького-горького? Я без этого не могу. Однажды Юрий Сергеевич пришел позже обычного, подошел к технику Диме – здоровому парню и тихо сказал: – Дима, ты знаешь, где я живу? – Знаю, – твердо ответил непосредственный Дима. – Вот тебе молоток и пятьдесят рублей. Зайдешь к моему соседу по балкону Тищенко. Это в соседнем парадном, ты сообразишь, перелезешь с его балкона на мой, это нетрудно, разобьешь молотком стекло. Только обмотай руку тряпкой, чтобы не порезаться. Откроешь балконную дверь, возьмешь на столе ключи и выйдешь из квартиры. Мы сегодня оба с сыном забыли ключи дома, а дверь я захлопнул. Только побыстрее, а то я не уверен, что закрутил кран, и Зоя Александровна опять будет обижаться. – А деньги зачем? – А это на стекольщика. Там рядом рынок, возьмешь стекольщика, чтобы вставил новое стекло в балконную дверь. Однажды Юрий Сергеевич в порыве благорасположения взял меня с собой в командировку на авторский надзор. Это был экспериментальный поселок нового типа, в котором он запроектировал шесть трехэтажных жилых домов. Приехали мы вчетвером: я, он, главный архитектор его мастерской Коваленко и конструктор. Днем мы смотрели жилые дома. Квартиры были отличными. Показывал нам все прораб. Когда мы вышли на улицу, Панько подозвал прораба и говорит: – А это что за козырьки над входами – здоровые и кривые уроды. Они мне покалечили всю архитектуру. – Я вас попрошу убрать их немедленно. На лице прораба я увидел ужас: – Помилуйте, – взмолился он, – они же железобетонные. – Убрать, – сказал Панько. – Я так и запишу в книгу авторского надзора. Не можете снять – сбейте отбойными молотками. Когда он отошел, я зашептал Юрию Сергеевичу: – Красивого тут, действительно, мало. Но все двери из подъездов открываются наружу по пожарным нормам, а снегу тут зимой достаточно. Если вы поубираете козырьки, никто зимой не сможет выйти из дома. – Да, пожалуй, ты прав. – И уже к уходящему прорабу. – Эй, обожди-ка минутку. Мы тут посоветовались и решили, что это будет слишком сложно. Мы ведь тоже понимаем, что значит рубить бетон. Так что подравняй козырьки, чтобы были, как по линеечке, и мы дома примем. – Спасибо вам, а то я уже тут ломаю голову, как их срубить, чтобы дом не развалить, – ответил совершенно обескураженный прораб. – Ну, пошли кушать, – сказал Юрий Сергеевич. – Тут очень хорошая и дешевая столовая. Ходили слухи, что он несколько скуповат. Кроме того, я не мог понять, почему нас не встречает начальство. Очевидно, в прошлые приезды он с ними разругался. Столовая, в которую мы пришли, была, и впрямь, очень дешевая. Первым подошел к прилавку Юрий Сергеевич. – Так. Что у вас есть? – Битки, гуляш, котлеты. – А что на гарнир? – Картошка. – Вот дайте мне три порции гарнира и три порции хлеба, – торжественно объявил Юрий Сергеевич, приведя в недоумение повариху. Номер в так называемой гостинице нам дали один на четверых, что также указывало на полное отсутствие контакта с начальством, но ради одной ночи не стоило вступать в конфликты. Вечером мы пошли в клуб смотреть кино, а Юрий Сергеевич ушел спать, заявив, что он привык рано ложиться, так как рано встает. Когда мы вернулись в гостиницу, то обнаружили Панько под одеялом. Он открыл глаза. – Ну, как кино? – Всего три раза рвалась лента. А где же ваше пальто, Юрий Сергеевич? – А я в нем сплю. Здесь всегда плохо топят, особенно к утру. – Извините, а где же ботинки? – Я их тоже не снимал. – Но как же простыня, пододеяльник? – Ничего, завтра нас уже не будет, а простыню они постирают. Честно говоря, глядя на Юрия Сергеевича, я подозревал, что он иногда спит в костюме. Несмотря на постоянный творческий энтузиазм, вид у него всегда был аховый: хорошо помятый костюм, съехавший на сторону галстук, сильно оттопыренные и оттянутые карманы, как будто он носил в них булыжники, прическа, вечно лезшая на глаза, и в руках сомнительная авоська с газетами. Это наводило на размышления о том, что он человек пьющий, хотя нам, его сотрудникам, было известно, что он вообще не пьет. Однажды он пришел на Большой совет в Госстрой, не снимая мятого пальто, сел возле дверей зала в ожидании рассмотрения своего проекта и вздремнул, свесив чуб на нос. Объявили перерыв, народ начал выходить из зала. К нему подошел новый референт и сказал: – Я вас прошу покинуть Госстрой. – Это почему же? – Потому что вы пьяны. – Я пьяный? Вы утверждаете, что я пьяница?! В таком случае, вы – вор. Смотрите, товарищи, это вор. – Да что вы себе позволяете, – зловещим шепотом прошипел референт. – Позвоните кто-нибудь дежурному милиционеру на входе. – Если я пьяница, то вы вор, – настойчиво продолжал Юрий Сергеевич. – Да и кто вы такой? Я заслуженный архитектор, проектирую дома, а вы пишете бумажки и воруете у государства деньги, – стойко продолжал Панько, вежливо называя молодого человека на «вы», несмотря на тяжкие обвинения. Вокруг уже собралась толпа. Ситуация была малоприятная. Все хорошо знали Панько, знали, что он не пьет, а референт все долдонил: «Да он же пьян». Кто-то догадался позвать Красковского – начальника управления кадрами Госстроя. Он был опытный гебист и большой мастак расхлебывать неординарные ситуации. Кроме того, он был неплохим специалистом в вопросах, связанных с выпивкой. Он взял Панько под руку и увел в свой кабинет. Инцидент был исчерпан. Сам Красковский с удовольствием посещал все юбилеи в различных институтах как представитель руководства. Он всегда произносил тосты зычным голосом и читал стихи. Но на следующий день после таких юбилеев он пребывал в весьма мрачном состоянии, ссылаясь на ухудшение здоровья по различным причинам. Однажды я был свидетелем такой тяжелой депрессии у Павла Антоновича, когда он забрел в одно из управлений. – Что с вами? – спросил начальник управления. – Да плохо себя чувствую. Наверное травматический радикулит. Вчера дома была перестановка мебели – пришлось поднять холодильник. – Наверное, холодильник был наполнен водкой, – предположил догадливый Скура-товский принюхиваясь. Красковский быстро покинул кабинет. Эти кабинеты мы посещали очень часто, особенно в период гонения на архитекторов, так как приходилось показывать чиновникам все более-менее крупные проекты. Особенно доставалось экспериментальным проектам. ЭКСПЕРИМЕНТЫ. Каждый год в ноябре выяснялось, что остаются неизрасходованные деньги на экспериментальное проектирование. Поскольку я уже выполнил несколько проектов общественных зданий, и они понравились, у начальства создалось впечатление, что я могу сделать нечто экстраординарное. Эти деньги отдавали мне с предупреждением, что я должен запроектировать что-нибудь «такое-эдакое». Наши ГАПы, которые занимались сельскими производственными зданиями, смотрели на меня с укоризной. До моего прихода эти деньги забирали они. В ту пору было страстное увлечение различными видами доения – «елочка», «карусель» и прочие новинки. Технологи ломали голову, доярки сходили с ума от нашествия новой техники, в которой слабо разбирались коровы. Наш отдел постоянно посещали технологи. Из угла, где сидел Николай Сергеевич, слышался могучий голос крупной дамы – технологички: – Кнур никогда не приходит в охоту, если его привести к свинье. Он принимает свиноматок только у себя в стойле-отсеке, – говорила она прижимая перепуганного Николая Сергеевича своим мощным торсом к косяку балконной двери. – Эти тонкости вы должны знать. Один технолог даже прижился в нашей мастерской. Человек он был пожилой и очень обстоятельный. Он не курил, но участвовал во всех перекурах, проходивших на лестничной клетке. Он был большой гурман и любил побеседовать на эту тему. – Борис Васильевич, а что такое акклиматизатор? – Это тако-то сооружение на птицеферме. От тако-то дело. О! Хотите посмотреть – поезжайте на птицефабрику. Там интересно. Можно хорошее жировое яйцо приобрести. Так-то. Или, к примеру, цыпленка. От тако-то дело. А ежели его зажаришь, да с чесночком… К нему неплохо рюмочку вермута. А запах… Извиняйте, а я пойду перекушу. Разговор мог идти на любую тему. Он подключался сразу. Например, услышав о премьере в русской драме он тут же реагировал: – Мы с женой театр очень любим. Так-то. Домой не успеешь заехать – живу я далеко. Значить, после работы заглядываем в ресторан. Шницелек, он, конешно, рюмочку водки требует. Тако-то дело. А ежели рыбки жареной – опять-таки вермут можно. Шо-то я сегодня плохо позавтракал. Извиняйте, я перекушу… И тут вдруг, на беду животноводам с их новыми веяниями насчет беспривязного содержания, появился я со своими общественными зданиями. Наш директор был архитектором, и он вознамерился производить эксперименты с клубами да кинотеатрами, с торговыми центрами да школами. Вызвал меня Сергей Константинович и говорит: – Работаешь ты уже достаточно, клуб с кинотеатром сделал, библиотеку сделал. Есть у меня деньги на экспериментальное проектирование. Создай за 2 месяца что-нибудь такое-эдакое – кинотеатр, например. Вот ты хвастал статьей в «Знания та праця» про какие-то новые кинотеатры – синерамы, циркорамы – вот и сделай. Ничего, если не построят, но чтобы в Госстрое не стыдно было показать. Я закопался с головой в эксперимент, решив заложить в нем кучу новинок: и широкоформатный экран (тогда его еще только создавали), и трансформацию пола и мебели, а главное – покрытие в виде купола Фуллера. О куполе Фуллера я знал из американских журналов, которые мне потихоньку показывала Мария Федоровна. Бакминстер Фуллер был блестящим инженером, создавшим и новый тип автомобиля, и новый тип корабля, и даже новые типы географических карт. Но самой интересной его разработкой были геодезические купола. Сначала его считали сумасшедшим, потом им заинтересовались вооруженные силы США. Когда на очередном военном параде с вертолета был сброшен тюк, который на лету с помощью зонтичной системы раскрылся и опустился на землю в виде купола, и приземлившийся вертолет въехал в готовый ангар, ему окончательно поверили. Позднее геодезические купола Фуллера появились и в нашей печати. Материалы о них публиковал заведующий кафедрой архитектурных конструкций МАРХИ Михаил Сергеевич Туполев, но в своих публикациях он почему-то забыл упомянуть имя Фуллера. Итак, я решил делать купол Фуллера, честно ссылаясь на его имя. Я рассчитал его геометрию. Для большей наглядности я решил сделать крупный макет. Заготовив из планшетов треугольники, из которых состоял купол, я взял бутылку водки и спустился в переплетную. Михаил Федосеевич уже был под шафе, так как приближался конец года, и от него зависел выпуск проектов. Опять возникла диллема: не дать водку – он вряд ли отложит другие работы и поможет мне склеить купол, дать водку – трудно прогнозировать результат. Я все-таки решился, вынул бутылку и предложил ее выпить вместе сразу после склейки макета. Он ко мне хорошо относился, я к нему тоже. – Саша, это же не моя работа, это же дело макетчиков. – Я знаю, но сделать это можем только мы с тобой. Часам к семи вечера макет купола был готов. Я его торжественно отнес в мастерскую и поставил на приготовленный подмакетник, после чего вернулся в переплетную, чтобы выполнить обещание и выслушать Мишины байки про старый Киев. Он их знал превеликое множество. На следующее утро я пришел на работу попозже и торжественным шагом вошел в мастерскую, готовый принимать поздравления, поскольку никто не верил, что заготовленные мною накануне треугольнички сойдутся в купол. Когда я подошел к столу, я был неприятно удивлен. На нем стоял пустой подмакетник. – Что за шутки! А кто взял макет купола? – Какого купола, – проворчал Фима. – Купола-шмупола. Не было здесь никакого купола. Я же говорил тебе, что ничего не получится из этого домино. Я был убит. У меня был один свидетель – Миша. Нам вроде верили, но в то же время кто-то сказал, что мы с ним что-то громко выясняли вечером за бутылкой. До конца дня я занимался поисками, но они не принесли никаких результатов. На следующий день я решил начать все сначала, но купол спрятать от завистников в кабинете главного инженера – он мне сочувствовал. Надежда Алексеевна посоветовала мне остаться попозже и побеседовать с уборщицами. Через два дня я словил уборщицу Настю, дежурившую в злополучный день. Она мне сообщила, что, действительно, видела такой красивый большой полушар, но где он – не знает. Еще она мне сказала, что вечером тут крутился дядя Митя и тоже интересовался, что это такое. Дядя Митя – наш завхоз. Он был пожилым толстым человеком. Он любил произносить речи, особенно, когда у него просили машину отвезти в Госстрой или в другое место подрамники. Он так долго рассказывал обо всех проблемах с бензином, о трудностях с запчастями, о невозможности достать новый коленвал, что вы начинали чувствовать всю несостоятельность своих претензий. Дядя Митя носил очки, как бинокли, и почти ничего не видел, но, тем не менее, был в курсе всех институтских дел. На следующий день я его разыскал и тут же пошел напролом. – Дядя Митя, где мой макет кинотеатра? Мне сказали, что два дня назад вы его рассматривали, а потом он пропал. – Какой макет? Что я мог рассматривать – я же ничего не вижу. Зачем он мне нужен? – Вот тут, на столе, стоял белый купол, выклеенный из планшетов. – Ах, вот ты о чем! Саша, ты меня удивляешь. Ты так рассуждаешь, как будто ты не работаешь в нашем институте, и тебе совершенно безразличны все наши хозяйственные дела. Ты даже не потрудился посоветоваться со мной. Дядю Митю понесло и, видно, надолго. – Где макет? – закричал я, чувствуя, что он что-то знает. – Саша, – опять начал он. – Ты даже не знаешь, сколько штрафов мы платим пожарной инспекции за проводку, за кипятильники. А теперь архитекторы завели моду делать еще самодельные абажуры. Сказал бы мне, я бы выписал тебе со склада персональную лампу. Тут до меня доехало. – Это не абажур, это макет! Где он? – А ты его точно не повесишь? – Клянусь. – Ну, смотри мне! Я тебе пока что верю. Дядя Митя повел меня на склад. Там, между геодезическими рейками и старыми подрамниками, лежал, несколько помятый, мой многострадальный макет. Но я и этому был рад. Мы с Мишей привели его в порядок. Смотрели его на совете в Госстрое только через полгода. Все хвалили, говорили, что ново, интересно, но строить не рекомендовали. Приближалась отпускная пора. Моя новая пассия – Света уехала с сестрой и подругами в Крым, в Алушту, и всячески призывала меня приехать. Наконец, я получил отпускные деньги, с легким сердцем сел в самолет и полетел в Симферополь. Света встретила меня в аэропорту. КРЫМ. В Алуште цены стабильные: койка – 1 рубль в сутки, раскладушка – 70 копеек, двое в одной койке – 1 рубль 50 коп., насчет большего количества человек в одной койке прейскурант умалчивает. Света с сестрой Галей и приятельницей Ирой были обладательницами курсовок в доме отдыха «Колхозник» и снимали комнату напротив этого сельскохозяйственнооздоровительного заведения. Перед моим приездом Света сняла мне топчан у их соседки бабы Маши. Топчан был твердым, как гранитная плита, но баба Маша приравнивала его к раскладушке, то есть брала по 70 копеек в сутки. Оформляла она своих жильцов неофициально и катастрофически боялась милиции. Ее любимое слово было «ухмыляться». Точного смысла его я так и не понял. В первый же день она поведала мне удивительную историю. – Вчерась, как вышла я из дома, гляжу, кто-то зашел во двор. А как увидела я милиционера, кричу жильцу: «Ухмыляйся, чтоб не видели». А милиционер ко мне – «Давай паспорта», а я ему: «Что мне ухмыляться – все как есть жильцы прописанные». Десятку все-таки пришлось ему дать. На следующий день, когда Света пошла получать свою курсовочную пайку в пансионат «Колхозник», где питались люди весьма далекие от сельского хозяйства, я побрел в ближайшую диетстоловую. В курортных столовых полная демократия – совсем открытая кухня. Возможно, это сделали для вентиляции. Я выстоял длинную очередь и добрался, наконец, до подносов. Повар совершал магические действия – делал из хлеба котлеты. Загоняет в мясорубку буханку, перемалывает ее и без всякого зазрения совести лепит из этого фарша котлеты. Вообще с отдыхающими здесь не сильно панькаются. Полная дама не может протиснуться между прилавком и штанкетным поручнем. Жалуется кассирше. Та немедленно парирует: «С вашей комплекцией вам есть не обязательно». Добрался, наконец, до меню. Читаю: «Суп с фиркадилками, омлет сыром». Название пугает, но голод не тетка – решил все-таки попробовать. Оказалось, ничего страшного – никакие «фиркадилки» в супе не плавали. Вообще суп оказался достаточно стерильным. Когда я случайно брызнул им на рубашку, я думал, что останется пятно. Рубашка высохла, и никаких следов этого изысканного блюда не осталось. В этот день решили пораньше лечь спать, чтобы утром отправиться на пляж. Жизнь курортного населения начинается очень рано. Пляжники встают в пять утра и, как золотоискатели, бегут к морю застолбить участок. Обычно они втыкают четыре заостренных палки, на которых набрасывается простыня со штампом какого-нибудь из курортных заведений. К 9 часам утра, когда мы прибыли, пляж был уже полностью укомплектован – негде яблоку упасть. Вслед за нами пришла женщина с маленьким мальчиком. Когда они кое-как протиснулись и обосновались вместе с нами, мальчик спросил: – Ма! А почему в море такая очередь? В дальнейшем мы со Светой шли к морю попозже, так как это уже не играло никакой роли. Мы пробирались через дом отдыха. У ворот его сидит сторож и требует пропуска. Сидит он до 5 часов вечера, потом уходит, и все могут проходить. Можно проходить и днем в любое время через калитку, расположенную рядом, – за калитку сторож не отвечает. По вечерам из дома отдыха доносилась музыка и крики. Там проводились культурно-массовые мероприятия. Массовиком-затейником была крупная дама с весьма зычным голосом. Периодически разносились звуки ее мощного контральто: – Нужен один мужчина! Мне нужен только один настоящий мужчина! Неужели среди вас не найдется ни одного настоящего мужчины? – Победили девушки! Приз, как всегда получают девушки, даже если они и не девушки! Ха-ха-ха! Похлопаем женщинам! По вечерам мы отправлялись гулять «в центр». Там стояли две бочки с молодым вином. Висел прейскурант: «200 грамм вина – 22 копейки, стакан – 28 копеек». В стакане 200 грамм. Логики никакой, но переубедить невозможно – традиция. В кафе «Уют» очередь на два часа. – Нам не нужен уют, нам бы пожрать. Иногда ходили всей компанией, с Галей и с Ирой. Ира была девушкой с не очень строгими моральными устоями, что приводило в ужас ее поклонника Игоря. Ира обычно шла сзади, изменяя ему на ходу. У нее появился еще один поклонник-кубинец. Она кокетничала с ним крайне незатейливо: «Я испанский знаю очень плохо. Я пока выучила только «да», а «нет» я еще не выучила». Ах, курортные нравы, курортные нравы! Однажды молодой человек ухватил Галю за бедра сзади. Когда мы подошли, уверял, что обознался, думал, что это мама. В Алуште ночью мы были свидетелями, как одинокий молодой человек шел по улице. Вдруг из ворот выскочили две голые женщины и смело направились к нему… Молодой человек сначала опешил, а потом помчался со страшной скоростью в сторону Судака. На третий день вечером решили гульнуть и отправились ужинать в ресторан на перевале. Он так и назывался «Перевал». Впечатление осталось тяжелое. Еда невкусная и холодная. Унитаз в уборной опутан колючей проволокой. Народу мало. Пьяный за соседним столиком все время кричал: «А я хочу есть лещ! Дайте мне есть лещ!» Игорь после третьей рюмки перестал отличать балык от шашлыка. И то и другое называл «башлык». В отношении шашлыка это было похоже на истину. Ира исчезла, кубинец – тоже. Игорь выяснял, где она. Отвечали: «В туалете». «Но туалет же не работает!» – восклицал он, и его нельзя было обвинить в отсутствии логики. Наконец, Ира с кубинцем появились, и все мы на последнем троллейбусе с песнями покатились вниз через спящие горы. На следующий день мы со Светой решили бежать. Просто сесть в автобус и ехать на восток. Там небольшие местечки с отличными пляжами, – скажем, Морское. Так и сделали. Пока мы ждали автобус, познакомились с одним москвичом. Он был высокий, плечистый, с породистым иудейским профилем. Поначалу он был крайне неприветлив. Подошел он к нам первым и мрачно сообщил: – Моя фамилия Либерман. Вы мне сразу не понравились. Я был несколько удивлен. – Чем же вызвано такое признание? – Я терпеть не могу художников, потому что сам художник, клевый художник. А у вас в руках этюдник. Держу пари, что вы ни хрена до сих пор не нарисовали. Тут он был прав на 100 процентов. В автобусе разговорились. Язык у него был весьма лаконичным. Пейзаж – клевый, автобус – не клевый, Шагал – клевый художник, Модильяни – клевый художник, Поль Клей – не клевый. – А вы где выходите? – вдруг спросил он. – В Морском. – Ну и я с вами! Надоело в одиночку скитаться. Хоть будет с кем лясы поточить. – О том, кто клевый, а кто не клевый? – не удержался я. – А хоть бы и так. В Морском было тихо и пустынно. Сдающихся коек оказалось мало. У нас проверили паспорта и поселили в разные комнаты, но мы пока не сопротивлялись. Я с Либерманом оказался в одной комнате. Пока он с хозяином выяснял кто клевый, а кто не клевый, мы со Светой отправились к морю купаться и загорать. Народу почти не было, пляж был просто пустынным. Было тихо и спокойно, но как-то уж очень скучно. На обратном пути зашли в столовую. Поразил хлеб: по консистенции – сметана, по вкусу – глина. Направлялись к месту нашего ночлега в каком-то сникшем настроении. Навстречу нам шел Либерман с чемоданом в руке. – Ребята! Я здесь больше ни минуты находиться не могу. Здесь же тоскливо, как в этнографическом музее. Как вы можете здесь жить? Вы же урбанисты, такие же как и я. Лично я немедленно уезжаю. Должен отметить, что мы совещались недолго. – Обожди нас, мы сейчас. Решили ехать в Ялту, а там дальше видно будет. В Ялте и автобусы, и троллейбусы, и теплоходы. Автобус пришел полным. Вышло два человека, но от этого внутри свободнее не стало. Либерман тут же набросился на водителя: – Шеф! Возьми в автобус! – А я тебе говорю, что у меня не поезд. Уже семь стоячих и представитель из центра. Я же не резиновый. – Шеф, подвези. Ты же клевый водитель, что тебе три человека? – А я тебе говорю, что у меня автобус, а не паровоз. – Шеф, я здесь больше ни минуты находиться не могу. Я порешу себя. Без ножа режешь. Его напор и пятерка сверху сделали свое дело. Мы оказались в автобусе. Это путешествие трудно было назвать приятным. Ехать стоя по бесконечным серпантинам – удовольствие ниже среднего. В Ялте у автобуса нас встречала женщина с криками: – Кому переночевать? Хороший дом, хороший сад. Три остановки троллейбуса и десять минут хода. Всего по рублю с человека. Собрали группу человек десять и поехали. Вышли из троллейбуса по команде энергичной дамы и пошли. После получаса ходьбы окружающее жилье кончилось. Перешли на козьи тропы. На солидной высоте, когда уже готовились к скалолазанью, с дикими криками встретил нас ее сумасшедший супруг и сразу же начал идиотский научный диспут. Либерман его просто отпихнул. Тогда он бросился ко мне. – Вот ты, – кричал он мне, – отвечай! Трубка длиной один метр, торчит сверху вниз, заткнута с одной стороны. Какое в ей давление? Отвечай немедленно. Ну? Ага! Не знаешь! А теперь слушай внимательно! Я командир старых партизан. Здесь был наш главный рубеж. Тут будет установлен памятник. И он командирским жестом указал на дачный сортир, в котором была установлена параша в память о его бывших конфликтах с прокуратурой. Паспорта у нас отобрали якобы для прописки. Нас разместили на больничных металлических койках, которые располагались прямо в саду под абрикосовыми деревьями. Голос командира старых партизан звучал до двух часов ночи. Он импровизировал на научные и партизанские темы. В заключение он сказал, показывая на маленькую собачку-дворняжку: – Ты не смотри, что она такая тихая сучка. Это шотландская овчарка, никого из дома не выпустит! Ночью мы стали обдумывать план побега, хотя все осложнялось отсутствием паспортов и забравшей их хозяйки. В половине четвертого раздался крик: – Альма! Сучка ты такая! Куда удрала? Кто людей стеречь будет? Завтра же пулю в живот. Пристрелю сучку, как есть! Я командир старых партизан. Я всех немцев перестрелял в Крыму! Стрельну раз, и тебя нет, пуля в животе! Вот сучка блудливая! Опять удрала! Опять мне вместо нее людей стеречь! Когда мы покидали утром сие гостеприимное жилище, хозяин попытался вручить мне женский паспорт, уверяя, что сразу узнал меня по фотографии, потому как командир старых партизан. В Ялтинском порту наши пути разошлись. Мы со Светой достали палубные билеты на теплоход до Херсона, а Либерман решил плыть в Сочи. До пяти часов кантовались в городе, а в пять сели на теплоход и отчалили. Спали, как и все пассажиры с палубными билетами, под звездами на палубе на чемоданах, благо погода была чудесная. А утром прибыли в Херсон. Здесь с билетами было проще. Во-первых, пароход шел до Киева три дня, проходя все шлюзы. Во-вторых, проезд на пароходе не оплачивался командированным. Мы посчитали оставшиеся ресурсы, и я решил шикануть. Мы взяли отдельную каюту со всеми удобствами на верхней палубе. Сдав чемоданы в камеру хранения, мы отправились осматривать город. Город производил тихое приятное впечатление. После всех дорожных передряг хотелось спокойствия, а посему мы направились отдохнуть в городской парк. При входе стоял киоск все с теми же «товарами курортного спроса» – шляпы, косынки, пластмассовые пальмы, «мидален» – два яблочка, одна груша, кисть винограда, сделанные из папьемаше и привязанные проволочкой к желтенькой тарелочке. Афиши в парке обещали массу развлечений: «Площадка для игры в домино и шахматы. Игра с личными домино и шахматами». «Бильярды! Игра с персональными шарами, взятыми в пункте проката.». «Вечер книги. Вечер обслуживает духовой оркестр!!!». В общественном туалете, который пришлось посетить, тоже висел большой плакат: «Соблюдайте правила пользования уборной». Правила почему-то не были приведены. В будочке продавали синее мороженое. Называлось «сливочное». Очевидно, было сделано из слив. Мы съели мороженое и, проигнорировав бильярды и рекламируемые забавы с личными домино, не дожидаясь бала книги с духовым оркестром, двинулись в порт. Дорога домой была истинным отдыхом. Три дня тихого плавания с шлюзованием, остановки у причалов в небольших городках, где можно было за копейки купить яблоки, абрикосы и вареную кукурузу, нехитрые обеды, приготовленные судовым коком. И, наконец, киевский речной вокзал – произведение Вадима Ивановича Гопкало – в свое время известного как самого молодого лауреата Сталинской премии. Впоследствии я с ним неоднократно встречался в Союзе архитекторов. Но пока я был еще молодой специалист. Меня больше привлекал знакомый Подол, на котором мы оказались, стоя в очереди в ожидании такси. Я бы мог попасть домой, просто сев на фуникулер, но нужно было проводить Свету. Подол в то время был довольно тихой частью города, и для меня это название было связано с моими предками. СИНАГОГИ. На Подоле, на Межигорской, в свое время жили мои дедушка и бабушка, которых я уже в живых не застал. Дед был отличным фотографом. Семья, как и у всех в те времена, была большой: четыре дочки и три сына. Отец был младшим. Война разметала всех по белу свету. После войны опять съехались в Киев, но не все. Кто-то не захотел возвращаться, кто-то погиб в Бабьем Яру. Один мой дядя находился в Киеве до последнего дня, до самого прихода немцев, и на все предложения уехать, отвечал: «Я не могу. Я же главный бухгалтер конторы, у меня ключи от сейфов, а все куда-то исчезли». Он так и остался, храня свои ключи, даже тогда, когда появились объявления, напечатанные на серой оберточной бумаге и расклеенные на домах и заборах в центре и на окраинах со страшным обращением ко «всем жидам города Киева». Еще накануне этого кошмарного события его встретил супруг моей другой тети – украинец Никита Осипович. Он уговаривал его не идти по этому объявлению, покинуть город, подумать, как можно скрыться, обещал попробовать помочь. Но, к сожалению, уже было слишком поздно. В Бабьем Яру погибли и родственники моей мамы. Поэтому я всегда так трепетно относился к вопросу увековечения памяти погибшим, к созданию мемориала в Бабьем Яру. Но вот уже прошло более полувека, а его все еще нет… Я, как и все мои сверстники, к вопросам религии был безразличен. Мы все знали, что в Киеве была известная синагога Бродского, знали, что в ней разместили кукольный театр, слышали, что где-то на Подоле есть маленькая синагога, которую посещают старики, и куда нам, комсомольцам, ходить не следует. Но один раз в году я приобщался к еврейским традициям. Мы всей семьей отправлялись к старшей папиной сестре на Подол. Ее муж дядя Гриша Шефтель знал и соблюдал все традиции и приглашал нас к себе на Пейсах. Это был седой красивый старик с бородой, как говорили, «а-ля Герцель». Жили они там же, на Межи-горской, всей семьей: тетя Берта, дядя Гриша и их дети Юдя и Зяма, ставший впоследствмм крупным математиком Зиновием Шефтелем. Там я впервые услышал слова «пейсах», «сейдер», «агода». За столом была маца, бокалы для вина, блюдо соленой воды, яблоки, орехи, мед, петрушка. Весь ритуал выглядел для нас весьма таинственно. После длительной речи на идиш нам предлагали наполнить бокалы. Мне налили водку. По команде мы выпили, после чего я попробовал закусить, но мне не разрешили. В следующий раз я был уже предусмотрительней. Четыре традиционных вопроса должен был задавать самый молодой. Но так как мы не знали идиш, то вопросы задавал мой отец, а отвечал на них дядя Гриша. Нам все переводили. В конце церемонии должны были звучать слова «В будущем году в Иерусалиме», но их боялись говорить, хотя за столом сидели только родственники. После окончания церемонии и застолья все расслаблялись и начинали петь песни. Песни были на идиш и на русском. Среди русских песен мне запомнились две: одна была очень грустная про Товарлея, который пошел купаться, не умея плавать, и утонул. Пошел купаться Товарлей, Товарлей. Осталась дома Доратея-тея-тея. На помощь пару пузырей, на помошь пару пузырей Берет он, плавать не умея и т. д. Вторая песня была для меня совсем загадочной: Джон Брансбойтен ляснул в морду один раз, Джон Брансбойтен ляснул в морду один раз, Джон Брансбойтен ляснул в морду один раз И уехал в Вашингтон. Что это был за Брансбойтен и почему он уехал с таким скандалом, я так и не выяснил, но при отъезде в эмиграцию я почему-то вспомнил эту песню. К религии в то время относились проще. В этих сейдерах, например, принимал активное участие Никита Осипович – православный украинец. В Америке все было по-другому. К религии относились с уважением, и посещение синагоги только поощрялось. Сначала я посетил ближайшую к нам синагогу. Впоследствии я выяснил, что есть ортодоксальные и реформистские синагоги. Нас, воспитанных вне религии, конечно больше привлекали реформистские синагоги. Очень меня удивило, когда в центре города в одной из больших синагог я прочитал на щите, где давалось расписание служб, что главный раввин этой синагоги Иван Каин. Уж слишком вызывающе звучало его имя. В один прекрасный день, через несколько месяцев после приезда в Америку, нам позвонила наш соипсе1ог и сказала, что она дала наш телефон директору очень солидного музея синагоги Keneseth Israel. Мы удивились. Что это за такая синагога, что при ней есть музей. Оказалось, что это одна из крупнейших синагог Филадельфии. Через пару дней позвонила, а потом и пришла эта милая дама Джудит Маслин. Она посмотрела мои акварельные работы, сказала, что они ей очень нравятся, что скоро она организует выставку, и спросила, над чем я сейчас работаю. Я показал ей эскизы. Ее удивлению не было предела. Для эскизов я использовал оборотную чистую сторону бумаги. Для этой цели годились рекламы, которые мы получали в большом количестве по почте. Я склеивал эти листы и рисовал. На следующий день она опять к нам приехала, вручила мне несколько листов английской акварельной бумаги, экзотические овощи для натюрмортов, а также серебрянные кубки и подсвечники. Я уже не экономил на бумаге и сделал серию натюрмортов. После этого я приступил к своей наболевшей теме – Бабий Яр. Тема была настолько драматичной, что одной композицией ее трудно было решить, и я сделал триптих. Свои работы я привез показать в синагогу. Синагога была огромной, с витражами, с трансформирующимися залами, со школой, библиотекой и музеем. Главным раввином был муж нашей покровительницы – Саймон Маслин – человек высокообразованный, писатель и философ. В этой синагоге, к сожалению, не было русских эмигрантов. Тем более я был тронут, когда пожилые евреи, родившиеся и прожившие долгую и обеспеченную жизнь в Америке, собрались вокруг моего триптиха «Бабий Яр», и у них на глазах появились слезы. Через некоторое время состоялась выставка. На нее были приглашены еще несколько художников – представителей нашей коммьюнити. Меня познакомили с appraiser – мисс Лин, которая оценила мои работы. При этом она сделала очень благородный и профессиональный шаг – она сама купила акварель, за которую назначила самую высокую цену. Открытие прошло весьма торжественно – экспозиция была вывешена на стендах. Подавались закуски и сладости, напитки и конфеты. Возле входа в залы стояло два стола с регистрацией покупки картин. Один из прихожан попробовал поторговаться и снизить цену за картину. Джудит попросила его покинуть выставку – у нее с этим было строго. На открытие выставки я пригласил своих старых знакомых по Киеву, а также и новых приятелей. В отличие от американцев, они обсуждали только сладости и закуски, не вдаваясь в подробности живописи. После выставки некоторые из них перестали со мной разговаривать. Так, кстати, происходило после каждой более или менее удачной выставки. Таков, к сожалению, менталитет многих эмигрантов. Я все больше стал понимать Сергея Довлатова, который как-то заметил, что ничто так не раздражает, как успех ближнего. После окончания выставки был собран Совет синагоги с президентом и несколькими раввинами, и они решили приобрести для синагоги триптих «Бабий Яр». Мы любили службы в этой синагоге. Их вел великолепный кантор, пел отличный хор, звучал орган и небольшой оркестр. И хотя мы не все понимали, но получали удовольствие от музыки и зрелищности происходившего. На службе, которая последовала за выставкой, раввин Маслин прочел проповедь, в которой, как мы поняли, речь шла о Холокосте и Бабьем Яре. Раввин поднял меня с места и представил всему залу как автора триптиха, висящего в фойе, который приобрела синагога. После этого нас приняли в синагогу, освободив от весьма значительного вступительного взноса. Мы возвращались домой в приподнятом настроении. Путь наш пролегал по старой магистрали Township Line, извилистой и горбатой, как крымская дорога, и я вспоминал былые времена и первую поездку в Крым в молодые годы. ЕЩЕ ОДИН ЭКСПЕРИМЕНТ. Наша поездка в Крым закончилась досрочно, и через два дня после прибытия из отпуска я погрузился с головой в работу. Кроме клубов и школ предстояла еще новая тема по экспериментальному проектированию. Животноводческие архитекторы, замученные доильными аппаратами нового типа – «елочками» и «каруселями», отказались от денег, предназначенных для экспериментальных работ, и это дело поручили мне. Я предложил разработать поселок нового типа с коммунистическим бытом. Сергей Константинович был в восторге. Я обложился книгами Хигера, Гинзбурга, Голосова, Весниных. Я знал, что дом бывших политкаторжан, построенный в 20-е годы, не выдержал испытания временем, и жизнь в этом доме с коммунистическим бытом стала мукой. Среди политкаторжан оказались, в основном бывшие эсеры, эсдеки и иже с ними, которые терпеть не могли друг друга. Столовую открыли на улицу для обслуживания всех желающих, а бывшие борцы за революционные идеи понаставили варочные плиты в коридорах, так что ни пройти, ни продыхнуть. Я утверждал, что все это не получилось, так как дом находился в условиях большого города. Я подобрал участок в живописной местности вдали от больших городов и уверил всех, что сделаю поселок, который будет новым словом в социологии. Как раз в это время мы закончили рабочие чертежи большого клуба, Александр Валерианович проверил мои листы и запил. А весь проект был собран у ГАПа Ольги Ивановны для передачи в копировку. Когда я на следующий день пришел на работу, полный энтузиазма в связи с новыми идеями, я застал всеобщую панику. Все сотрудники лазили под столами, протирая коленки, а бедная Ольга Ивановна стояла посреди мастерской, вся в слезах, и голосила: – Вот здесь он стоял, возле моего стола, полный проект, больше 200 листов. Результат девятимесячной работы. Найдите его, я прошу вас. Слезы капали на обложку – единственный лист, оставшийся от всего проекта. Когда перерыли все и пораспросили у всех, кто мог зайти в отдел, положение стало безвыходным. Предложили спросить уборщицу, но ее нужно было ждать до конца дня. По счастью оказалось, что она живет недалеко, послали к ней Бетти, но она вернулась ни с чем. Бетти сообщила, что Люба кричала, что в жизни ничего чужого не брала, клялась детьми, что никаких проектов в глаза не видела. – Я знаю, чья это работа, – причитала Ольга Ивановна. – Это в четвертой мастерской совместители делают торговый центр из блоков. Они взяли чертежи для «козы». Но как я могу это доказать? Дальнейшие поиски не принесли результатов, и до конца дня в мастерской воцарилась мертвая тишина. Ольге Ивановне надоело плакать, всем надоело ей сочувствовать. В пять все разошлись домой, остался только Фима – он занимался в заочном институте. На следующее утро обстановка была такой же мрачной. С десятиминутным опозданием появился Фима. – Шо вы все носы повесили, как на похоронах. Ольга Ивановна, если вас интересует ваш проект, то с вас причитается. Я знаю, кто его взял. Через час вы тоже можете узнать. – Кто? Фимочка, дорогой! – Куда вы так спешите, как на пожар? Уже все равно два дня пропало, так еще один час пропадет. В это время открылась дверь, и вошел Мильштейн. Мильштейн – согбенный старый еврей потерял свою семью в Бабьем Яру. Он не мог спать, и поэтому его взяли из жалости к нам в ночные сторожа. Как сторож он не представлял опасности для бандитов, но все ему сочувствовали и очень хорошо к нему относились. – Абрам Моисеевич, – спросил его Фима, – вы не видели тут такого большого рулона чертежей, который стоял в плетеной корзинке? – Большой рулон, большой рулон, чертежи… Не такой уж он большой. В синьковке мне оставляют больше. Все равно – копейки. – Позвольте, – закричала Ольга Ивановна. – Какие копейки? – 2 рубля 40 копеек. Разве это макулатура? Разве на этом заработаешь? – Абрам Моисеевич, миленький! Вы этот рулон еще не сдали? – Нет. Он, по-моему, еще стоит в моей кладовке. Я жду, пока наберется на какую-нибудь сумму. Они приезжают в пятницу. И тут у Ольги Ивановны не выдержали нервы. – Да как вы посмели взять мой проект! Я уже два дня с ума схожу. Да я на вас рапорт напишу. – Напишите, – вяло ответил Мильштейн, – вы же его поставили в корзинку для мусора. Он был прав, и это все поняли. Бормоча «копейки», он удалился. Проект был возвращен. Инцидент был исчерпан. Я ринулся в эксперимент. Вообще следует отметить, что обслуживающий персонал нам не давал соскучиться. Дверь нашей комнаты обычно была открыта в приемную, и мы слышали все, что происходило у секретаря. Особенно почему-то не приживались у нас курьеры. На эту должность принимали девочек, которые сбегали через неделю. Наконец наша секретарша сообщила директору, что нашла положительную женщину, которая не сбежит, и привела ее. Сергей Константинович спросил для порядка: – Как вас зовут? – Тася. – А как фамилия? – Зовите меня просто Тасей. – Ну а что вы умеете, Тася? – А я умею по-хранцюзьки. Сергею Константиновичу это польстило. Такой образованный курьер в приемной. Впоследствии оказалось, что все знания Таси во французском ограничивались словом «пардон», и то она точно не знала его значения. С утра в приемной начинался скандал, и мы слушали рулады ее звонкого голоса. – Тася, что же ты сделала. Ты же замочила все реестры. Теперь ничего не видно – ни подписей, ни дат. – А я эти реестры пе-пе-пе-перепепишу (она сильно заикалась). – Да нельзя реестры переписывать. – А я все-равно пе-пе-пе-перепе-пе-пе, перепе-пе-пе… – Да перестань ты спорить. – Пе-пе-пе-перепе…. Однажды в перерыв она зашла в нашу комнату и прошла на балкон. Такое бывало со многими. Поскольку у нас был балкон, многие просились к нам покурить на свежем воздухе. Но не успели мы оглянуться, как она перелезла через перила и пошла по карнизу под аккомпанемент все того же «пе-пе-пе-перепе..» Снимала ее пожарная машина, вызванная нами. Она ничуть не смутилась и сказала, что была неправа, и что больше так гулять не будет. Обстановка становилась непредсказуемой. Уволить Тасю было невозможно. Кончилось это все довольно трагически. Лидия Григорьевна – секретарша директора, придумала тонкий ход. В один прекрасный день она подозвала Тасю и сказала ей: – Ты знаешь, что ты выполняешь очень нужную и важную работу? А зарплату тебе платят мизерную, совсем не соответствующую твоей работе. – Я знаю, – скромно ответила Тася. – Я об этом все время думаю. Я уже говорила об этом с самим Александровым в кадрах, а он сказал, что я очень хороший работник, что он бы с удовольствием порекомендовал меня другому институту. – Разве это так делается? Напиши заявление об уходе по собственному желанию, пойди к директору и скажи: «Немедленно повысьте мне зарплату, иначе я уйду», и брось заявление на стол. Он испугается и добавит тебе жалование. Тася так и сделала. На следующий день появился приказ об ее отчислении. «Ты сама этого хотела», – сказала коварная Лидия Григорьевна, глядя мимо нее. Тася ничего не ответила и выскочила из приемной. Через час прибежали девочки и сказали, что Тася в туалете перерезала себе вену. Правда, как оказалось, не очень сильно, но всем стало страшно. Что тут поднялось: скорая помощь, милиция, с Лидией Григорьевной никто не разговаривал. Когда Тася через неделю вышла из больницы и пришла опять к нам, тихая и почти не заикающаяся, сердобольный Сергей Константинович обзвонил всех, кого мог, и, наконец, пристроил ее в Киевское цветоводство. После этого она приходила к нам пару раз, совершенно счастливая с криками «Нет ху-ху-ху-да без добра» и рассказывала, как она сажает и выращивает цветы. Из приемной, где она беседовала с коварной Лидией Григорьевной, на которую не держала зла, доносилось: – Я пе-пе-пе-переса-са-са-живаю тюль-тюль-тюль-паны…. У меня началась страдная пора – я взялся за свой поселок с коммунистическим бытом и сразу же, очертя голову, ринулся в скандальные концепции революционных реформаторов 20-х годов. Я отмел нереальные идеи Барща и Владимирова и выдвинул свою версию. Жилье располагалось в четырехэтажных домах с общественным блоком – столовая, кухня, гостиная, зал. Квартиры были двухкомнатными для молодежи и однокомнатными для тех, кто еще оставался холостыми. На западе поселка были круглосуточные детские учреждения, на востоке – школа-интернат, на юге – дом для престарелых, а в средней части – общественный центр. В общем – коммунистический рай. Вперед к светлому прошлому социалистов-утопистов. Проект даже появился в чешском журнале. Автор статьи – Либуша Мацкова приходила ко мне на работу, и я ей с большим энтузиазмом втолковывал свои идеи. Совет прошел весьма благополучно. Только в конце выступила Ирма Бернардовна – наш начальник проектного кабинета и сказала: – Проект очень хороший, но есть одно «но». Я бы ни за что не согласилась жить в этом поселке. Я считаю, что молодежь должна жить со стариками, а родители воспитывать детей. Очень уж похоже это все на фабрику. Сплошная возрастная технология. Я думаю, что когда автор, которого я очень уважаю, доживет до моего возраста, он согласится со мной. Я не смог ей ничего ответить. Мудрая Ирма Бернар-довна слыла у нас большим эрудитом. Она знала несколько языков и проектное дело. Она была супругой самого знаменитого в Киеве специалиста по инженерной геологии – Дранникова. По странной причуде судьбы два ведущих киевских специалиста по инженерной геологии носили фамилии Дранников и Дранишников. Проект прошел Госстрой и благополучно лег на полку. Спустя много лет я вспоминаю ее слова и думаю, как же она была права. Особенно я это ощущаю, когда прихожу в нашу синагогу. Туда приходят целыми семьями, дети учатся там же в школе, они посещают библиотеку и музей, и поэтому они более воспитаны, чем их сверстники, а старики не так чувствуют одиночество. В нашей же синагоге мы познакомились со вторым моим representative. Он сказал, что видел мои работы, что согласен мне помочь, и чтобы мы приехали к нему, захватив холсты, посвященные памятникам Филадельфии. НЕСКОЛЬКО ШТРИХОВ К ПОРТРЕТУ МАСТЕРА. Мой новый representative был довольно известным адвокатом. Он жил в Elkins Park – богатом пригороде Филадельфии. Я ехал к нему по одной из магистральных улиц – Old York Road. Как это бывает, когда едешь по незнакомым местам в малознакомой стране, я ехал осторожно, внимательно глядя на дорогу. И вдруг… я понял, что должен немедленно найти парковку и остановиться. Все мое внимание было приковано к огромной пирамиде, сияющей на солнце многочисленными гранями подобно гигантскому кристаллу. Когда я оказался внутри этого сооружения, я был потрясен еще больше. Огромное пространство уходило ввысь. Весь шатер, поддерживаемый паутиной изящного каркаса, светился мягким светом. Это была синагога Beth Shalom, построенная Фрэнк Ллойд Райтом еще полвека назад. Я очень любил творчество Райта, но об этом здании не знал ничего – в советских изданиях не очень стремились освещать строительство синагог. Ни одному из американских архитекторов не было посвящено такое количество книг и исследований, как Фрэнк Ллойд Райту. Его деятельность была бесконечно многогранна. Он был и градостроитель, и теоретик, и архитектор, автор многочисленных жилых и общественных зданий, педагог, философ. Но главное, что привлекает к его творчеству, это не стилевые особенности его архитектуры и даже не постоянное новаторство, а блестящее чувство организации пространства внешнего и внутреннего, экстерьера и интерьера, создающее настоящую архитектуру – богатую, цельную, органичную. Личную жизнь мастера тоже трудно назвать спокойной. Его буйный темперамент и крутые творческие порывы приводили к постоянным неожиданным поворотам. Жизнь Фрэнка Ллойд Райта была полна взлетов и падений, бурь и катаклизмов. В 1889 году он женился на милой девушке по имени Кэтрин, построил собственный дом в пригороде Чикаго в Оук Парке, у них родилось шестеро детей. Затем в 1909 году произошел неожиданный разрыв с семьей, и начался бурный роман с женой богатого заказчика. Пуританская Америка не могла этого ему простить. Началось общественное осуждение, появилась резкая статья в «Чикаго Трибюн». Он уезжает в Италию и Германию, где занимается в основном чтением лекций. По возвращении в Америку он строит архитектурную школу-коммуну Тейлизин, которую в 1914 году поджег сумасшедший слуга, и она сгорела дотла. Но мастер не отчаялся и построил Тейлизин-2, который тоже сгорел в 1925 году. Незадолго до этого он женится на Мириам, которая оказалась хронической наркоманкой. Опять не повезло, опять развод. Строительство Тейлизин-3. В 1928 году он женится на русской предприимчивой молодой женщине Ольге Ивановне (Olgivana, как называют ее американцы). Она была моложе его на 32 года и осталась верной подругой до последних дней жизни Мастера. Ольга Ивановна в молодости жила в Грузии, в Тифлисе и в Батуми. Там она вышла замуж, и у нее родилась дочь Светлана. После революции она с мужем и дочерью эмигрировала в Америку и поселилась в Чикаго, встретилась с шестидесятилетним Райтом, покорила его, развелась с мужем и вышла замуж за Мастера. Некоторые биографы утверждают, что идею организации артистической коммуны Тейлизин привнесла именно Ольгиванна, взяв за основу Груджиевскую школу гармоничного человека во Франции, где она одно время училась. Выход из всех этих жизненных бурь, личных конфликтов и финансовых неурядиц Мастер находил в безудержном творчестве. За 70 лет работы он создал свыше 700 зданий, не считая нескольких сот неосуществленных проектов. И во всех этих проектах он всегда ищет и, как правило, находит оригинальные, необычные решения. В течение всей жизни он оставался постоянным новатором. Он писал: «Пусть никто из вас на вступает в архитектуру ради того, чтобы зарабатывать себе на жизнь. У вас ничего не получится, если вы не любите архитектуру, как живой принцип, если вы не любите ее ради нее самой. Готовьтесь быть верным ей, как матери, другу, самому себе». Все свои бесчисленные идеи он стремился передать своим ученикам в Тейлизине, хотя и не любил, когда его называли учителем. «Я не учитель, никогда не хотел учить и не верю, что можно научить искусству». Как возникло слово Тейлизин, и что оно означало? «Друид Тейлизин был членом Круглого стола короля Артура. Он пел славу изящным искусствам, так что коммьюнити носит его имя». Там жили, учились и работали его ученики. Это был дом-комплекс-школа в штате Висконсин. Там они находились в течение семи теплых месяцев. А на пять холодных месяцев они перебирались в Тейлизин-Вест, расположенный в пустыне на плоскогорье в Аризоне. На лекциях, прочитанных в Лондоне в 1939 году, Райт рассказывал о жизни своего товарищества. Никто из учеников не отказывался ни от какой работы. Молодые люди работали на стройке и на кухне, в хозяйстве и в проектной мастерской. Они могли один день работать на тракторе, а на следующий день – каменщиками на стройке. Но каждый день они находили время для работы над проектами. Все время, не занятое проектированием и обслуживанием, они проводили на стройке. Некоторые юноши отказывались от ланча, чтобы не прерывать работу, когда они были особенно увлечены, а увлечены они были всегда. Райт получил признание довольно рано. И, несмотря на некоторые спады в творчестве в 20-е годы, он считался одним из основных создателей современной архитектуры. После смерти Райта Ольгиванна стала президентом фонда Райта, президентом архитектурной школы и проектной фирмы, находившейся в Тейлизине. Творческими вопросами занимался архитектор Вильям Питерс, Вэс, бывший при жизни Райта его правой рукой. Он женился на дочери Ольгиванны, Светлане. Ольгиванна была женщиной очень энергичной и властной. Тем не менее дела фирмы после смерти Мастера резко ухудшились. И тут произошло несчастье. Светлана, беременная дочь Ольгиванны, погибла в катастрофе вместе с сыном. Вэс был в глубокой депрессии, выход из которой он находил только в работе. Ольгиванна искала ему новую супругу. Одновременно она хотела поправить дела своей фирмы. И, наконец, ей показалось, что она нашла такую кандидатуру. Ей удалось пригласить в Тейлизин дочь Сталина Светлану Аллилуеву и женить на ней Питерса. Светлане, которая в то время была достаточно состоятельной женщиной, пришлось выплатить все долги Питерса. У них родилась дочь Ольга. Однако их брак оказался недолгим, и они расстались. Ольгиванна надеялась, что этот брак, так широко освещенный во всех средствах массовой информации, привлечет новых заказчиков. Но этого не произошло. Заказчики признавали только великого Райта. Когда в 1933 году в Милане проходило международное триеннале архитектуры, были представлены 12 персональных экспозиций ведущих архитекторов мира. Соединенные Штаты представлял только один архитектор – это был Райт. Следует отметить, что СССР представлял тоже только один архитектор – Константин Степанович Мельников. Они были очень разными, и, в то же время имели много общего во взглядах на творчество. ТРУДНАЯ СУДЬБА ТАЛАНТА. В 1965 году мне посчастливилось дважды побывать у Константина Степановича, побеседовать с ним и выслушать его неординарные суждения об архитектуре. Он принял меня в своем оригинальном доме в Кривоарбатском переулке. Очень интересно было посетить и осмотреть этот необычный и интереснейший дом. Свидание с ним мне устроил мой хороший знакомый, молодой архитектор Константин Страментов, умница и эрудит, за что и был наказан еще в институтские годы. Костин отец был крупным инженером. Он занимал ответственный пост на Украине во время пребывания Хрущева секретарем ЦК КПУ. В те времена он один осуществлял функции почти всего Госстроя. Потом он перебрался в Москву, где Костя поступил в Московский архитектурный институт. Костя получил отличное образование и свободно владел английским языком. Естественно, он стремился к общению для совершенствования языка. А вот этого ему не могли простить, обвинили в связи с американцами (надо же ему было где-то практиковаться) и исключили из института. В газете появился ядовитый пасквиль, обличающий его связь с иностранной журналисткой. Ему также не могли простить то, что во время расследования этого инцидента на вопрос: «Вы что, после института собираетесь стать профессором?», он ответил положительно. Для того чтобы продолжить образование, ему пришлось год отбывать трудовую повинность на лесосплаве в Карпатах. Он не все свое время посвящал лесосплаву, а частенько появлялся в Киеве, возбуждая любопытство знакомых крайне импозантной внешностью, очками в удивительной оправе и шапочкой-пирожком из шкурок неродившегося моржонка. Нас познакомили во время одного из его приездов в Киев. Это было очень интересное знакомство. Мы проводили долгие осенние вечера у моего друга архитектора Юрия Паскевича, который недавно женился и, оказавшись в малометражной квартире с женой и тещей, пытался создать по собственным чертежам агрегат в виде чертежного стола и станка для живописи, который бы складывался до размеров этюдника. Мы беседовали и слушали пластинки с джазовой музыкой Дейва Брубека, которые Костя привез с собой. Впоследствии, уже в Москве, он представил меня своей будущей супруге – дочери известнейшего собирателя и коллекционера Костаки – очаровательной Лиле Костаки, и мне удалось ознакомиться с частью коллекции ее отца, с работами художников, которых мы тогда просто еще не знали – Зверева, Поповой… У ее отца была обычная малометражная квартира, стены которой были сплошь увешаны живописными работами, а фанеры Поповой – ученицы Кандинского – просто стояли прислоненными к стене. У него в доме я увидел холст Пикассо с дарственной надписью, а также керамику Пикассо и уникальную негритянскую резную скульптуру. Когда Костя и Лиля поженились, они купили однокомнатную уютную квартиру на Юго-Западе. На стене висел холст Пикассо, свадебный подарок отца. Костя оказал нам ряд любезностей, которые могут сделать только москвичи со связями. В частности, он достал нам билеты на американскую выставку в Сокольниках. И вот, когда я приехал в Москву на конференцию, он любезно предложил мне устроить свидание с Мельниковым. Вернемся к дому Константина Степановича. Мы видели собственные дома зарубежных архитекторов – Райта, Нимейера, Мендельсона, а советских как-то не приводилось. Намного позже, в 1984 году, при посещении Виченцы в Италии, я побывал в доме великого зодчего Палладио. Нас привел туда без приглашения хозяев доктор Росси. Это был худенький невысокий итальянец в сильных очках. Он был стремительным и фанатичным. Доктор Росси, вместе с группой архитекторов, ворвался в гостиную на втором этаже, где как раз хозяева садились завтракать, и, не дав им опомниться, начал экскурсию. При нашем появлении аристократичные вежливые итальянцы не проявили никакого недовольства. Доктор Росси, абсолютно не смутившись, вел свой монолог, рассказывая, когда был построен дом, какая в нем планировка и т. д. На мое замечание: «Может, это неудобно», он заметил: «Незачем селиться в произведениях архитектуры, а раз уж поселились, то терпите». «И вы устраиваете экскурсии во всех домах Палладио, не считаясь с хозяевами?» «К сожалению, нет. С театром «Олимпико» у нас есть договоренность, а вот виллу «Ротонда» хозяева обнесли забором и никого не пускают». Константин Степанович жил в своем собственном доме и приглашал к себе того, кого хотел. Мне открыл дверь его сын – художник Виктор Константинович Мельников и, когда я представился, прокричал: «Папа, это к тебе». Сверху по лестнице спустился худенький пожилой человек с усиками, в белой вязаной фесочке на голове. Я представился. Он показал мне все интерьеры своего дома. В одном из помещений первого этажа очень плотно и не совсем удачно разместились его архитектурные работы. – Простите, Константин Степанович, – поинтересовался я, – а чем вызвана такая неудобная для осмотра экспозиция? – А это вызвано идеологическими шатаниями, – ответил он. – Меня попросили подготовить выставку архитектурных работ к определенному сроку, а когда я подготовил, мне позвонили и сообщили, что все-таки существует мнение, что я формалист, и руководство против этой выставки. Так она и стоит, подготовленная, в ожидании, когда мнение сильных мира сего повернется опять на 180 градусов. Мы поднялись на второй этаж в круглую мастерскую-кабинет с огромным окном. Там находился рабочий стол, была представлена его живопись. На мольберте стоял подрамник с перспективой клуба имени Русакова, выполненной углем. Он показал мне роскошный диплом Миланского триеннале, и я поинтересовался его мнением о знаменитых коллегах. О Корбюзье он отозвался резко отрицательно, сказав, что тот сделал много плохого для архитектуры, больше, чем Жолтовский. К Райту он отнесся намного мягче. Когда я заметил, что у него с Райтом много общего в понимании творчества, он ответил: – Да, но ему же не запрещали проектировать. Когда я пришел на первый съезд архитекторов в Дом Союзов, то обнаружил, что немного опоздал. Я прошел на балкон, отодвинул портьеру и увидел Алабяна, стоящего на трибуне. Сначала я не понял, о чем он говорит. Но когда я услышал: «эти формалистические выпады архитектора Мельникова…», мне стало все ясно. – Таковы превратности судьбы, – сказал я. – При первом нападении на архитекторов Алабян расправлялся с вами за клуб имени Русакова, при втором – Хрущев расправлялся с вами за тот же клуб и с Алабяном за Театр Красной Армии. Он обвинил его в тех же грехах, в которых Алабян обвинял вас. Правда, это служит слабым утешением. – Да. У меня отобрали мастерскую и запретили проектировать, а у Райта в это время только начинался творческий подьем. – А как же вы жили все эти годы без проектирования? – Я ушел в живопись. У меня осталось достаточное количество друзей в мире искусства. Я писал их портреты. Многие мои архитектурные идеи использовали все, кому не лень. Так, например, когда я был в Париже на авторском надзоре при строительстве Советского павильона на Международной выставке, префектура Парижа предложила мне разработать проект многоэтажного гаража для такси. Я был не совсем уверен, имею ли я право это делать, и обратился к нашему послу Красину. Он мне сказал, что не видит в этом ничего плохого. Если мы продаем товары на экспорт, то можем продавать и архитектурные идеи. Я сделал этот проект как здание вантовой конструкции, совместив его с мостом над Сеной. Гараж так и не построили. А недавно я увидел проект Роллей – арены в США, и понял, что мою идею реализовали другие. А вы, если не секрет, по какому вопросу приехали в Москву? – На Всесоюзное совещание по архитектурной климатологии. Я делал доклад по расчету инсоляции и естественного освещения зданий. – Ах, молодой человек, молодой человек! Вот это вы делаете напрасно. Все науки, связанные с прикладной математикой, крайне неопределенные и поверхностные, а архитектура – наука точная. Книга о творчестве Мельникова, вышедшая в серии «Мир художника», редактировалась 17 лет. В ней были переделаны и сокращены многие высказывания Мастера. Анна Годик приводит выброшенные строки: «В эти годы (1917) мы, русские, сами или нам подстроили, взорвали наш дом, и расходившиеся волны швыряли нас от голода к голоду. Было страшно за нас всех… Получив высшие знания, я оказался строителем пропасти». Насчет Триеналь ди Милано он рассказывал так: «В 1932–1933 годах я часами просиживал в кабинетах знатных коллег, напоминая им каждый раз о тяжелом голоде, безработной жизни. Позор мой вдруг резко сменился неожиданностью – я оказался из всех нас единственным достойным занять персональное место на международной выставке. Идя на почту, я держал в одной руке письмо, а в другой сумку с пустыми бутылками, набранными для продажи, чтобы отправить письмо в Милан». В Италию его так и не пустили, уехали только его работы, а он восклицал: «Как я одинок, будучи в букете знаменитостей!». Я запомнил эти афоризмы блестящего интуитивиста. Райт также начал свои лекции в Чикаго с афоризма: «Человека, одержимого идеями, всегда подозревают в ненормальности». У этих двух мастеров, действительно, было что-то общее. Это и отношение к своему дому как к образцу архитектурного творчества, это и интуитивное чутье конструктивных и технических решений. У Мельникова – это гараж для Парижа с применением конструкций, которые были реализованы только через 30 лет. У Райта – это гигантский шатер синагоги, а также много других объектов, среди которых «Империалотель» в Токио, который чуть ли не единственный уцелел во время землетрясения 1923 года. Широко известна каблограмма, полученная Райтом от мэра города Токио: «Отель стоит невредим, как памятник вашему гению, предоставляя совершенное обслуживание сотням бездомных». В этом отеле Райт применил конструктивные новшества, которые он почувствовал чисто интуитивно благодаря своему таланту. В результате здание не только не рухнуло, но в нем продолжали работать все системы. 9 апреля 1959 года закончился творческий путь Райта, и священник, отпевавший его, читал 121-й Псалом: «Господь создал его из небытия и вернул в грядущее навсегда». Жизнь архитектурных произведений Райта продолжается и после его смерти. Его проекты продолжали строиться. Начинается реконструкция знаменитой «Виллы над водопадом», которая стала Меккой для туристов. За год ее посещает 150 тысяч человек. Дело Мастера продолжает жить. Его вклад в архитектуру и человеческую культуру неизмерим. Во время интервью американскому телевидению в 1953 году он сказал: «Если демократия будет когда-нибудь иметь свободу и свою собственную культуру – архитектура будет ее основой». Жизненный путь Константина Степановича Мельникова окончился в 1974 году. Шесть дней и ночей ждали разрешения председателя Моссовета Промыслова на захоронение на Новодевичьем кладбище, но разрешения не дали. Очевидцы рассказывают, что на гражданской панихиде в Союзе архитекторов, когда внесли гроб, распорядитель подбежал к родственникам: «Ордена, медали, поскорее!». Но орденов и медалей не оказалось. Остались только архитектурные памятники и мировая известность. ХАЛТУРЫ. Лозунг Райта: «Пусть никто из вас не вступает в архитектуру, чтобы зарабатывать себе на жизнь», как нельзя более соответствовал нашему положению, ибо заработать на жизнь с помощью одной зарплаты было почти невозможно. Зарплата молодого специалиста в начале 60-х составляла 720 рублей. Мне, учитывая мое старание, дали через два месяца 810 рублей, потом 900, и, наконец, когда я стал руководителем группы, 1200 – это по курсу 1980-1990-х составляло 120 рублей. Архитекторы, в том числе и я, бегали по городу, как голодные волки, постоянно выискивая халтуру во всех смежных областях деятельности. Считалось, что нам легче найти халтуру, чем другим специалистам-проектантам, так как мы умеем рисовать. Я начал обходить издательства в поисках хлеба насущного. Начал я с Политиздата. Еще не было компьютеров, поэтому книжные шрифтовые обложки рисовались. Когда я выполнил три шрифтовые обложки, мне предложили сделать рисованную обложку. Художественный редактор напутствовал меня, объясняя, что мне, кроме белого, разрешается вводить только два цвета. «При этом ты должен знать, – говорил он, – что у нас издательство, связанное с идеологией, и поэтому у нас есть свои правила. Много пользоваться черным нельзя – это мрачно. Желтый с синим или голубым нельзя – это национализм. Синий с красным нельзя – это патриотические цвета – только для специальной литературы. Желтый с черным нельзя – это для антирелигиозной литературы. Коричневым вообще не пользуйся – это цвет фашизма. Ну, а в остальном, бери любые цвета, какие хочешь, на свое усмотрение. Я вышел в коридор и уселся на подоконник. Я перебирал в уме все возможные сочетания, тупо повторяя поговорку, по которой в школе определяли цвета спектра: «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан». Вдруг за спиной я услышал голос: – Что ты шепчешь здесь в коридоре? Нашел где молиться. Здесь это не поощряется, – это был Виктор – знакомый архитектор из Киевпроекта, который тоже халтурил. Я изложил свои сомнения. – Да это обычная история! Бери синий с сиреневым – это близко к патриотическому, но разрешено. Можешь серый с красным или синим, только в серый намешай что-нибудь, а то не пропустят. А вообще, не бери в голову. Давай лучше зайдем в Академкнигу. «Академкнига» к книгам не имела ни малейшего отношения. Это был винный магазин. Он находился на Владимирской улице, между Прорезной и Ленина, напротив издательств. Это было очень удобно, так как здесь обмывались все гонорары работниками среднего звена полиграфического фронта. Авторы посолиднее обмывали гонорары в буфете гостиницы «Театральная», которая располагалась тоже близко. Но туда надо было приносить выпивку с собой. Однако в те времена на эти шалости смотрели сквозь пальцы. Подвальчик же «Академкниги» был более пролетарским и уютным, хотя закусывать приходилось только конфеткой. Зато там собиралась интересная публика, которая в перерывах между заказами любила выйти и погутарить «за жизнь». Тут были и писатели, и спортсмены, и чемпион Советского Союза по шашкам. В связи со скромностью закуски диалоги выходили весьма бурными. Это отсюда вышла эпиграмма, написанная неизвестным мне автором: По-русски жара, по-украински спека, В подвале пьяный поэт Карпека. Читает стихи одинаковой страсти За и против Советской власти. В «Академкниге» встречались шашечные корифеи, с которыми мы часто общались, когда я увлекался этим тихим видом спорта. Мы вспоминали веселые заседания шашечного клуба, на которых его шеф зачитывал состав правления. – Алексеенко – кожно-венерологический институт. Вскакивает возмущенный Алексеенко: – Сколько раз я вас просил не расшифрововать мой кожевенный институт. За «Академкнигой», напротив оперы, размещался во дворе дом, в котором жил мой ближайший институтский приятель Толик (Батя). Он отказался делать диплом, еще больше отпустил бороду, женился и переехал к жене в этот дом. Жили они на первом этаже в коммунальной квартире. Их соседом был известный скрипач, увлекавшийся не только музыкой. Его регулярно засекала супруга с домработницей за занятиями, отнюдь не музыкальными. Когда мы спрашивали ее, уволила ли она прислугу, она приходила в ужас: – Да что вы, что вы? Где сейчас достанешь приличную работницу? Толика взял в Киевпроект в свою мастерскую Милецкий. Там он восемь часов в день занимался проектированием, а все свободное время уделял живописи. Реалистом его назвать было бы трудно. Его корифеем был Пикассо, причем периода кубизма. Когда в Киев приехал Евтушенко, его привели к Толику, ему очень понравились живописные работы, о чем он не преминул провозгласить на творческом вечере. «Живет, мол, у вас такой блестящий художник, а вы его и не знаете». Все это сослужило бедному Толику плохую службу в дальнейшем. Это произошло во время окончания «оттепели». В начале 60-х в Москве Элий Белютин организовал студию «Новая реальность». Участники этого движения искали новые пути в изобразительном искусстве, отличающиеся от надоевших официозных и консервативных. В 1962 году на Таганке состоялась выставка этой студии, которая дала некоторые надежды на развитие нового искусства. После этого в Манеже открылась выставка, посвященная 30-летию Московского отделения Союза художников. Эту выставку посетил Никита Сергеевич со своим штабом. Его к ней подготовили. Инициатором подготовки, как уверяют участники, был Серов. Но даже и он не ожидал такого эффекта. – Мне тут сказали, что у вас мазня. Что это? – вопрошал глава правительства. – Это же сумасшедшие! На встрече с интеллигенцией он произнес коронное высказывание: – Товарищи-господа, вы настоящие мужчины? Не пидерасы ли вы? Это, извините, пидерастия в искусстве, а не искусство! Так почему же пидерасам дают десять лет, а вы на свободе? Вопрос был поставлен весьма серьезно. Была создана идеологическая комиссия в составе Фурцевой, Шелепина, Кузнецова и др. В доме приемов на Ленинских горах была проведена встреча с интеллигенцией, которая проходила в том же стиле. В соседнем зале томились двести работ, арестованных в Манеже. В общем, каша заварилась весьма серьезная. И вот, когда Никита Сергеевич в Москве разносил Фалька, Неизвестного и Жутовского, киевские партийные боссы решили не ударить в грязь лицом и провести свою кампанию. Но в Киеве с «пидерасами» дело обстояло плохо. Абстракциониста нашли только одного – монументалиста Юрия Литовченко, создавшего мозаичные панно для ресторана «Метро». Один абстракционист это очень мало, пустили все силы на поиски второго. И тут вспомнили о Толике. Два «пидераса» это уже кое-что. Можно говорить – Литовченко, Суммар и прочие. И вот уже секретарь горкома Скоба подверг резкой критике наших местных абстракционистов, осудил их деятельность и требовал принять меры. На следующий день Толика вызвали в партком Киевпроекта. О бороде уже не говорили. Попросили ознакомиться с докладом Скобы и сообщили, что партийные и советские организации его осудят. – Какие организации, – поинтересовался наивный Толик. – Я не член партии, я не комсомолец, не член профсоюза, я не член кассы взаимопомощи, я даже не член общества охраны природы и охраны памятников архитектуры. – Позвольте! Но вот же сказано, что вы рисуете абстрактные картины, а это должна осудить общественность. – А кто может знать, что я рисую? Выставок я не устраивал. Я, правда, живу на первом этаже, так что могли подослать кого-то заглядывать ко мне в окно или проникнуть в мою квартиру, когда меня не было дома. Это единственный путь, потому что ни в одной выставке я не участвовал. Ситуация оказалась довольно дохлой. До них доехало, что не того подсунули. Толика отпустили, а наверх ушло донесение, что жесткие меры были приняты. Все-таки время при Хрущеве было уже более либеральное. Неизвестно к чему бы это привело, случись это всего несколько лет назад. У нас в общежитии института, когда мы были на третьем курсе, ребята организовали группу здоровья. Они бегали по утрам до занятий на зарядку в Ботанический сад, который находился напротив общежития. Называлось это «Ранняя птаха». Они даже выпускали газету с рисунками и фотографиями. Наверху висел лозунг: По почину товарища Стаха Начинается «Ранняя птаха». Стах был одним из наших студентов – инициаторов этого дела. И вот их деятельностью, уж не знаем по какому доносу, занялось КГБ. Студентам не давали учиться, делать проекты и дипломы. Их забирали прямо из института на длительные и изнурительные допросы. У них выясняли, какие лозунги в их националистической организации, с кем связан их руководитель Стах, собираются ли они производить акции против советской власти. Особенно досталось студентам, приехавшим из западных областей. И длилось это безобразное расследование полгода. За это время они подорвали здоровье, которое собирались улучшать с помощью той же «птахи», и, если бы не всенародная помощь и смерть «отца народов», вообще бы не выпутались из хвостов. Так что мы считали, что в данном случае Толик отделался легким испугом. После посещения «Академкниги» мы иногда заглядывали к нему посмотреть живопись и побеседовать «за искусство». Он был очень талантливым художником. В «Академкниге» Виктор мне предложил пойти с ним похалтурить в Украинской Советской Энциклопедии. Энциклопедии и словари шли по самым высоким расценкам. Когда я появился там (редакция размещалась на улице Ленина в старом здании), оказалось, что все самые выгодные иллюстративные работы уже забиты. Все агрегаты и машины целиком и в разрезе были уже надолго разобраны. Мне достался малодоходный отхожий промысел в отделе музыки и архитектуры. Редактором отдела искусства был Петр Басенко. Он мне и давал работу. Пошли скучные рисунки вроде абаки, авлоса, атланта, баяна, аккордеона. Шли пока первый и второй тома на А и на Б. В один прекрасный день он мне намекнул, что все их авторы не только выполняют рисунки, но и разыскивают их. После такой преамбулы он попросил нарисовать басолю. – А что это такое? – удивился я. – Есть такой народный музыкальный инструмент. – А где мне его найти? – В том то и дело, что ваш предшественник его не нашел, или не хотел искать. Но я выяснил, что в институте этнографии есть аспирант Гуменюк – вот он и занимается басолями. У него, наверное, можно на нее посмотреть. Ничего не поделаешь. Я отправился в этот институт и нашел-таки этого Гуменюка и выяснил, что никакой басоли у него нет. – Так что же вы пишете, неужели вам предложили тему диссертации о несуществующем музыкальном инструменте? – У меня есть ее фотография, – скромно промямлил он. – А ну-ка, покажите. Он достал папку и извлек из нее небольшую довольно потрепанную фотку. – Так это же виолончель! – Да, она похожа на виолончель, только на ней играют без смычка. Я спорить не стал. Взял фотку под расписку и нарисовал ее такой, как она есть. Соискатель был безмерно счастлив. Пусть простят меня этнографы, но до сих пор у меня ощущение, что такого инструмента в природе нет. Просто в тяжелые времена банд гражданской войны после очередного ограбления в обозе очередного батьки оказалась виолончель без смычка, которая попала в село, где какой-то умелец приспособился играть на ней, как на гитаре, народные песни. Поскольку у нее был басовитый голос по сравнению со скрипочками, ее назвали басоля. Но это лишь моя версия. Самый неприятный казус у меня произошел с арфой. Я тщательно отработал все золотые завитушки и тонким рейсфедером наштриховал струны. Когда я принес эту арфу к Басенко, он не поленился, вынул лупу и сел пересчитывать струны. В конце он торжественно объявил, что пяти струн не хватает. Тут уже я взвинтился: – Какую же это играет роль? Какой идиот сядет пересчитывать струны? – Это вы на меня намекаете? – Я имею в виду всех, кому это придет в голову. У вас же в тексте написано количество струн. В ответ я прослушал длинную и скучнейшую лекцию о том, что такое энциклопедия, и каким образцом точности она должна быть. Басенко был до этого директором музыкального училища и слыл своим менторством. Его музыкальное прошлое натолкнуло меня на мысль. Жалко было терять рисунок, который отобрал 2 дня. Я спустился в подвал, где находилась библиотека издательства. Там, естественно, была Большая Советская Энциклопедия. Я попросил последний том и изучил состав редколлегии. Главным редактором музыкального отдела был академик Келдыш – фигура хорошо известная всему музыкальному миру. После этого я взял первый том с арфой и пересчитал струны (зрение тогда еще позволяло это сделать). Их оказалось на 9 меньше, чем у меня. Я выпросил этот том под документ на полчаса, положил его в сумку и вернулся к придирчивому Басенко. – Вы что, так быстро переделали? – спросил он удивленно. – А я ничего и не собираюсь переделывать. Вы академику Келдышу доверяете, Юрию Всеволодовичу? – О, это самый крупный музыковед нашего времени. – Так вот, его удовлетворяет значительно меньшее количество струн на рисунке. – Не может быть! Я торжественно вытащил том из сумки, открыл арфу, Петя вытащил лупу, а я начал приговаривать под руку: – И вообще арфе три тысячи лет, она существует у разных народов и у каждого из них имеет свою модификацию, – причитал я, набравшись знаний в этом томе. – Ну что ж, тогда я, пожалуй, возьму, рисунок красивый, если, конечно, художественная редакция пропустит. – Художественной редакции наплевать, сколько на ней струн. Художественная редакция смотрит черноту и толщину линий. Вот таким образом проходило наше сотрудничество с энциклопедистами. Все эти работы были мелкими, трудоемкими и склочными. Разгулялись мы на обложках журнала «Знания та праця». Тут нам разрешили все. Шесть цветов (практически все), никаких раскладок, а главное – тематика. Мы изображали подводный мир и космические полеты, цунами и землетрясения. Работали мы вдвоем с Юрием Паскевичем. Обложки нам никогда не возвращали на доработку и всегда оплачивали по самой высокой цене. Были номера, в которых мы делали сразу по две обложки – первую и четвертую. А однажды вышел номер с двумя нашими обложками, с моей статьей и нашими же иллюстрациями. Когда я открыл журнал, то был страшно удивлен. Там было написано: «рис. на обложке 1 и 4 выполнены художником Штепой». Я позвонил в редакцию к секретарю: – В чем дело? Кто такой Штепа? Я не знаю никакого Штепы. Шиян смеется: – Правда, здорово? Как я вас объединил? И фамилия красивая, и вместо двух евреев мы имеем одного украинца – начальство это любит. Но вы не беспокойтесь – гонорар выписан на двоих. C легкой руки редакторов «Знания та праця» мы стали получать заказы и от других журналов. А в один прек-расный день – звонок. – Говорит художественный редактор газеты «Правда Украины». Нам нужна рисованная заглавная страница к новогоднему номеру. Нам вас рекомендовали, и мы знакомились с вашими работами. Рисунок черно-белый, но большой, оплата высокая. Если вы согласны, приезжайте сегодня в четыре часа (он назвал адрес). Комната 312. Ровно в 4 я прибыл в издательство. Указанного редактора я не обнаружил ни в комнате 312, ни в 311, ни в 313. Вокруг царили хаос и страшная суета. Кто-то надоумил меня искать его на втором этаже – там его видели. Мне его описали: седоватый мужчина высокого роста в сером пиджаке и черных брюках. «Да вы его узнаете – он все время бегает и кричит». На втором этаже царил бедлам, бегали многие. Я заглядывал в разные комнаты. Наконец я увидел действительно наиболее шустрого человека, подходящего по описанию. – Вы Петр Сергеевич? Вы мне звонили насчет новогодней обложки? Вот я и пришел. – Лучше было прийти пораньше, а то у нас видите, что делается – готовится номер. Впрочем, это не играет роли. У нас так всегда. Это же не журнал, где они просыпаются раз в месяц – это газета. Мне рекомендовал вас Шиян из «Знания та праця». Мы сейчас быстренько организуем чудненькое совещание. Только вот все комнаты заняты, и все кричат, как будто их режут. Мы там друг друга не услышим, – сообщил он, хотя сам кричал больше всех. – Помогите мне вынести стулья в коридор, – и уже не ко мне, – Куда я забираю стулья? Это вас не касается. Это вопрос к Кисе Воробьянинову. Ха-ха-ха! Маша, Николай, выйдите на минутку. Нужно провести небольшое совещание. Стулья были поставлены посреди коридора, так что бег сотрудников значительно снизился, а комплименты в наш адрес участились. – Этот молодой человек должен нам изобразить новогоднюю страницу. Площадь рисунка большая – три четверти полосы. Я предлагаю скомпоновать новогоднюю елку с Дедом Морозом, космонавта, запуск космического корабля. Еще что-нибудь космическое. Ну, что еще? – Кремль, – подала голос Маша. – Правильно. Это общесоюзный праздник. И что-нибудь украинское, даже киевское, но не националистическое. Рисунок должен быть готов через две недели. – Что за спешка? До Нового года два месяца. – Молодой человек, не спорьте. У нас газета. Мы все готовим заранее. Через две недели рисунок на всю газетную полосу был готов, отнесен в редакцию и полностью одобрен товарищем Петром Сергеевичем. – Это то, что нужно. Мы теперь будем вас использовать. Прошли полтора месяца в томительном ожидании. Наконец подошел Новый год. Но ни 30-го, ни 31-го декабря, ни 1 января наш рисунок не украсил газету «Правда Украины». Я решил не выяснять по телефону, а отправился прямо в редакцию. Петра Сергеевича я нашел довольно быстро по крику. – Что это за иллюстрации? Вы что, не могли найти профессионального фотографа? Тут он увидел меня. – Ах, это вы! Очень хорошо, что зашли. Паспорт есть? Идите в бухгалтерию – получите гонорар. – Позвольте, но рисунок так и не вышел. – Ах, вы об этом! Неужели вы думаете, что я заказал рисунок вам одному? А если вы будете тянуть, или попадете под машину, то у меня не выйдет новогодний номер? Дадим в следующий раз. – Но это же не раньше чем через год! – А что вы хотите, чтобы я ваших дедов Морозов давал на майские праздники? Идите, идите. Все равно наши 50 процентов больше, чем 100 в другом издательстве. Я вам позвоню перед первым мая. Сразу после Нового года нам предложили работу по изготовлению декораций к спектаклям. Это оказались самые увлекательные халтуры. Нам удалось наладить связи с домом культуры завода «Большевик». Он размещался в старом здании, построенном еще в эпоху конструктивизма. Сцена была большой и хорошо оборудованной по тому времени. В доме культуры были две драматические студии: взрослая и детская. Мы делали декорации и для тех и для других, и даже изготовляли бутафорию. Работали мы опять вдвоем. Местную администрацию наши фамилии не смущали. Мы взялись писать декорации сразу к двум спектаклям. Детский спектакль «Сказка про сказки», а взрослый – что-то современное из рабоче-крестьянской жизни. Задники были большими, а так как таких крупных помещений не оказалось, писали прямо на сцене за закрытым занавесом. В это время в зале шел фильм «Нормандия-Неман». Динамики были рядом с нами. Четыре сеанса в день как раз совпадали с часами нашей работы с 4 до 12. Если я по дороге домой начинал мурлыкать в троллейбусе «Встретились мы с Танею, Татьяною, Татьяною…», у Юры начиналась истерика. Эта песня преследовала нас даже по ночам. На складе нам выписали кисточки номер 10, предназначенные для работы над мелкими акварелями, а не для огромных декораций, и небольшие тюбики с красками. Поэтому мы сами приобрели флейцы и банки с гуашью. Режиссер спектаклей был лысым энергичным молодым человеком с галстуком-бабочкой и с приказчицкими усиками – типичный чеховский персонаж из провинциальных актеров. Он считал себя большим хохмачом. Нам он предъявлял одно, как казалось ему, крайне остроумное требование: – Рисуйте, как хотите. Главное, чтобы это были задники, а не задницы. Ха-ха! С осветителем мы познакомились за три дня до спектакля. Регуляторная была под сценой. Он высунулся из своего люка по пояс. – Шото я не очень догоняю вашу березовую рощу. Но это в прынцыпе не играет никакой роли. Я дам свет из передних и штанкетных софитов и будет то, шо надо, то, шо доктор прописал. Кстати, товариши Левитаны, тут у меня есть гениальная закуска. Я купил 100 граммов свежайшей колбасы. Закуска пропадает. Ее нельзя помимо сопровождения. Сбегай кто-нибудь из вас, да хлебца прихвати, а то боюсь, не накушаемся. Пришлось сбегать. Осветителем он оказался действительно хорошим, особенно после сопровождения. Иногда удавалось добывать халтуры прямо на работе. Однажды потребовали от нашего института представить в ЦК к очередной конференции проекты всех сельских объектов. Сроки дали мизерные. Инструкторы ЦК грозились оторвать голову. Позвал меня Сергей Константинович и говорит: – Ты же знаешь, что за архитекторы проектируют сельские здания. У них две руки и обе левые. В общем, собери своих ребят, я хорошо заплачу. Нужно врезать в цвете 40 планшетов за две недели. Собрал я бригаду из шести человек отборных бойцов, и мы врезали-таки эти планшеты. Работали у Толика – у него были две большие комнаты и никого не было дома. За пару дней до окончания нас посетило начальство, чтобы посмотреть, нет ли каких замечаний. Планшеты понравились – они были покрашены темперой, тогда она только входила в моду. До этого, как правило, красили планшеты акварелью. Самой ходовой акварелью среди архитекторов была, так называемая, «дедовская». Называлась она так потому, что ее готовил один дед в Москве кустарным способом. Он знал вкусы наших архитекторов и приготовлял акварели различных нейтральных тонов: десятки тонов бежевого, серого и кремового оттенков. Эту акварель он формовал лепешками и наклеивал на ленты ватмана. Поэтому, когда кто-то из наших архитекторов отправлялся в Москву, его обвешивали заказами. – Слушай, когда ты будешь в МАРХИ (архитектурном институте), будь добр, возьми мне две склейки Гознака 30х40 (бумага), и у деда рублей на 200 полосок с лепешками. Но время нежных акварельных подач прошло. На смену изысканным архитекторам пришли вершители судеб – грубые чиновники из Госстроя. Мы красили уже только темперой. Прибывшее из института начальство осматривало планшеты, расставленные вдоль стен и разложенные на полу. Среди нас была одна представительница слабого пола Оксана Руденко – девушка бойкая. Ее выставили вперед для общения с заказчиками. – А это что такое? – вдруг изумился Сергей Константинович. – Все точно по проекту, который вы нам дали. – Да нет, что это за огромный заголовок? – Что, буквы большие? – Нет, вы только прочитайте, что здесь написано. «Пункт искусственного наслаждения». А там было «пункт искусственного осеменения». – Подумаешь, в одном слове ошиблась. – Это-таки писала Оксана. – Нет, прочитайте до конца. – Там в штампе было сокращение «со складом конц.», ну я и расшифровала по смыслу. – Что расшифровала? Там было написано «Пункт искусственного осеменения со складом концентрированных кормов». А вы что написали: «Пункт искусственного наслаждения со складом концов». Что же это за концы такие? – А вам лучше знать, – грубовато ответила бойкая Оксана. – Сами разберитесь в вашей сексуальной технологии. Вообще, двусмысленные ошибки появлялись довольно часто. Особенно этим отличалось копировальное и машинописное бюро, так как машинистки и копировщицы не всегда разбирали почерк проектантов. Так, например, вместо «Здание Комитета защиты растений Совета Министров УССР» на обложке проекта появилась надпись, которая привела в ужас чиновников Госстроя: «Здание Комитета защиты решений Совета Министров УССР». Проект вернулся назад с гневной резолюцией госстроевского деятеля. Но самой блестящей ошибкой была надпись на чертеже, который потом долго висел у нас на почетном месте, возбуждая воображение проектировщиков до невиданных размеров. На чертеже была сделана выноска, и на ней написано «Деревянные кольсоны матерятся в стену», что следовало читать как «Деревянные консоли анкерятся в стену». На моих чертежах я встречал всякие перлы. «Бессердечная кровля с продуктами» Следовало читать «Бесчердачная кровля с продухами». Больше всего меня возмутил призыв «Все конструкции антисемитировать». Я даже побежал в копирбюро выяснить, откуда такой юдофобский лозунг. Оказалось, что это Фима своим корявым почерком написал «Все конструкции анти-септировать». Замечания по планшетам были записаны, исправлены, с концами разобрались, и, наконец, наступил день сдачи. С транспортом всегда у нас были проблемы – ни один архитектор не имел машины. Один сидел на подрамниках, а остальные бегали и ловили неуловимые такси. Наконец, подрамники загрузили в машину и стало легче на душе. Все книги серии. TAKE IT EASY или ХРОНИКИ ЛЫСОГО АРХИТЕКТОРА – 1. Книга 1. ЧЕРЕЗ АТЛАНТИКУ НА ЭСКАЛАТОРЕ. Книга 2. …И РУХНУЛА АКАДЕМИЯ. Книга 3. КАВКАЗСКАЯ ОДИССЕЯ И ГРАФ НИКОЛАЕВИЧ. Книга 4. ДОКУМЕНТЫ ЗАБЫТОЙ ПАМЯТИ. Книга 5. ОТ ЛАС-ВЕГАСА ДО НАССАУ. Книга 6. ТОКИО И ПЛАНТАЦИИ ЖЕМЧУГА. Книга 7. IF I’VE GOT TO GO – ЕСЛИ НАДО ЕХАТЬ. TAKE IT EASY или ХРОНИКИ ЛЫСОГО АРХИТЕКТОРА – 2. Книга 8. БЕСПАСПОРТНЫХ БРОДЯГ ПРОСЯТ НА КАЗНЬ. Книга 9. ПЯТЫЙ REPRESENTATIVE. Книга 10. ПОРТРЕТ НЕЗНАКОМОГО МУЖЧИНЫ. Книга 11. В ПРЕДДВЕРИИ ГЛОБАЛЬНОЙ КАТАСТРОФЫ. Книга 12. МИСТЕР БЕЙКОН И INDEPENDENCE HALL. Книга 13. РАПСОДИЯ В СТИЛЕ БЛЮЗ. Книга 14. ПОМПЕЯ ХХ ВЕКА. Книга 15. НЕ СТРЕЛЯЙТЕ В ПИАНИСТА. «TAKE IT EASY или ХРОНИКИ ЛЫСОГО АРХИТЕКТОРА» читают: Эти книги посвящены архитекторам и художникам – шестидесятникам. Удивительные приключения главного героя, его путешествия, встречи с крупнейшими архитекторами Украины, России, Франции, США, Японии. Тяготы эмиграции и жизнь русской коммьюнити Филадельфии. Личные проблемы и творческие порывы, зачастую веселые и смешные, а иногда и грустные, как сама жизнь. Книгу украшают многочисленные смешные рисунки и оптимизм авторов. После выхода первого издания поступили многочисленные одобрительные, а иногда даже восторженные отзывы. Приведем некоторые из них. Отзыв всемирно известной писательницы Дины Рубиной: «Я с большим удовольствием читаю книгу «лысого» архитектора. Написана она легко, ярко, трогательно и очень убедительно. С большой любовью к Киеву, родным, друзьям и соседям. И ирония есть, и вкус. И рисунки прекрасные… Прочитала вашу книгу! Она очень славная – хорошо читается, насыщена действием, целая галерея типажей, страшно колоритных: и друзья, и сослуживцы, и американцы (многое очень знакомо по Израилю), и чиновники. Огромный архитектурный и художественный мир. Я нашла там даже Борю Жутовского, с которым мы дружим. Словом, я получила большое удовольствие. Знание Киева, конечно, потрясающее. Причем это знание не только уроженца, но уроженца, который знает, что и кем построено. Так что книга замечательная. Сейчас она отправляется в круиз к моим друзьям… К сказанному мною ранее нужно еще добавить, что книга очень хорошо «спроектирована» – обычно книги такого жанра уныло пересказывают жизнь и впечатления по порядку, по датам. Ваша же книга составлена таким образом, что «пересыпая» главы из «той жизни в эту» и наоборот, вы добиваетесь эффекта мозаичности и объемности, к тому же неминуемое обычно сопоставление «там» и «тут» тоже приобретает обьем, который еще и украшен такими редкими, опять же, в этом жанре качествами, как замечательный юмор, острый насмешливый глаз, общая ироническая интонация…». Дина Рубина. (17декабря 2007 – 5 января 2008). Книгу «Таке it easy или хроники лысого архитектора» я прочитал на одном дыхании. И только потом я узнал, что Дина Рубина очень тепло о ней высказалась, и порадовался тому, что наши эмоции по поводу вашего литературного творчества абсолютно совпали. Книга действительно написана здорово, легко, озорно, информативно. Я вас поздравляю. Это хорошая книга. Виктор Топаллер, Телеведущий (телепередача «В Нью-Йорке с Виктором Топаллером» на канале RTVI 12 июня 2010 года). Прочел «Хроники лысого архитектора» залпом. Это было удивительное ощущение – я снова стал молодым, встретил старых друзей, которых, к сожалению, уже нет в наших рядах, вспомнил свои лихие студенческие годы, когда мы немало куролесили, за что и получали. Это удивительная книга настоящего киевлянина, человека, преданного архитектуре. Читая ее, ты грустишь и радуешься, заново переживаешь трудности и вспоминаешь все то хорошее, что связано с молодостью, творчеством. Давид Черкасский, Народный артист Украины, Режиссер, сценарист, мультипликатор. Очень хорошо, что Вы продолжили свою работу над «Хрониками лысого архитектора». Первую книгу с удовольствием читают все киевские архитекторы. Это одна из немногих реальных книг о нас с прекрасными деталями и тонким юмором. Даже пользуемся ею как руководством. Сергей Буравченко. Член-корреспондент Академии архитектуры Украины. Об авторах. Елена Аркадьевна Мищенко – профессиональный журналист, долгие годы работала на Гостелерадио Украины. С 1992 года живет в США. Окончила аспирантуру La Salle University, Philadelphia. Имеет ученую степень Магистр – Master of Art in European Culture. Александр Яковлевич Штейнберг – архитектор-художник, Академик Украинской Академии архитектуры. По его проектам было построено большое количество жилых и общественных зданий в Украине. Имеет 28 премий на конкурсах, в том числе первую премию за проект мемориала в Бабьем Яру, 1967 год. С 1992 года живет в США, работает как художник-живописец. Принял участие в 28 выставках, из них 16 персональных.