Гусляр навеки.

Кир Булычев. Гусляр навеки.

СРЕДСТВО ОТ ДАВЛЕНИЯ.

Космический гость жил некоторое время в крайнем доме, у Свириных. Был он покалечен, сильно страдал, но с врачами или учеными встречаться отказывался, уверял, что пользы это не принесет. Кроме того, подчиняясь своим правилам, полагал, что время для контактов с человечеством еще не наступило.

– И что случится, – отвечал он на настойчивые уговоры старика Свирина, – что случится, если я приду в город и начну всех убеждать, что я есть пришелец с иной планеты? Ни доказательств, ни внешнего вида. Мне суждена жалкая судьба Дмитрия-самозванца.

Дед Свирин смотрел на гостя с сочувствием, брал под руку, уходил с ним на берег речки, посидеть в тени под вязом и послушать рассказы о прелестях дальних планет.

К осени пришелец, так и не дождавшись вестей или помощи от собратьев, помер. Похоронили его под именем свиринского племянника. От пришельца остались какие-то склянки, порошки и ломаные схемы, как от транзисторного приемника. Он, бывало, колдовал над ними, но к чему стремился – непонятно.

Дед Свирин, единственный близкий пришельцу человек, разобрал баночки и на некоторые приклеил этикетки, чтобы не перепутать при продолжении опытов. А потом и сам в декабре, под Новый год, скончался. В доме осталась Мария, его вторая жена, грузная добрая женщина, недавно вышедшая на пенсию, ростом и осанкой схожая с императрицей Анной Иоанновной, как ее описывал историк Соловьев. А в комнате направо от сеней жила Аида – ей Свирины сдавали жилплощадь, и Аида, женщина одинокая, озлобленная неудачной личной жизнью, просиживала вечера у телевизора, часто щелкая с программы на программу, чтобы не упустить увлекательной передачи.

Мария Свирина телевизор не жаловала, предпочитала кино, хотя туда ходила редко, мучилась от жестокой гипертонии, вязала носки и шарфы, отсылала их детям от первого брака, живущим в Боровке и Касимове.

В воскресенье с утра Мария с Аидой решили устроить генеральную уборку. Надвигалась Пасха, за ней вплотную Первомай, весна пришла в Великий Гусляр, и ветки вербы, срезанные Аидой у реки, давно уже распушились.

Мария передвигалась по дому медленно, не нагибалась, – вчера докторша прописала постельный режим, грозилась забрать в больницу. Аида быстро носилась по комнатам, взмахивала тряпкой как знаменем, гремела ведрами, пергаментное лицо ее раскраснелось, пошло пятнами, серые гладкие волосы разметались космами, а нос еще более заострился и побелел.

– Мария! – кричала она из сеней. – Здесь валенки твоего старика. Рваные совсем. Выбросим или как?

Мария медленно разворачивалась, проплывала в сени, мяла обмякшие, латаные валенки, чуяла в них родной запах, капала слезами и упрашивала квартирантку:

– Может, в сундук их положим? Пригодятся.

– Куда они пригодятся? Рыбу ловить? – сердилась Аида. – Ты бы рада все барахло в доме беречь. Старик на тот свет не взял, а ты берешь. Я уж с татарином договорилась. Завтра придет, заберет, обещал хорошо за старье заплатить. Вот, гляди, тут и склянки стоят. Я их тоже выкину.

Склянки стояли на полочке, прикрытые сверху газетой.

– Это от гостя остались, – сказала Мария. – Старик с ними колдовал. Может, пригодятся.

– И все тебе пригодится! – кипятилась Аида. – Я их сейчас в мешок...

Мария собрала склянки в подол и отнесла их в комнату. Там осторожно высыпала на стол, покрытый протертой скатертью с осклабившимися мордами тигров по углам. Склянки и коробки были разные – из-под майонеза, простокваши, валерьянки и комплексного витамина. Мария расставила склянки по росту, вспомнила, как совсем еще недавно этим же делом занимался старик, как он надевал новые, в темной оправе очки, вздыхал и повторял:

– Какие знания! Какие знания утеряны. Он же все это из подручных средств составлял и очень надеялся, если за ним не прилетят, принести большую пользу людям. А теперь как?

Склянки и коробочки стояли в ряд на столе, армия эта была невзрачная, и трудно было поверить, что в таких оболочках могут скрываться чудесные неземные знания. Старик, правда, кое-что знал. Перед смертью пришелец успел открыться. Вот, к примеру, на этой баночке наклеена бумажка и написано знакомым почерком, как в кроссвордах, разгаданных стариком в «Огоньке»: «Средство от давления».

– Чего в склянках нашла? Ничего не нашла? Давай я их во двор снесу.

– Смотри. Старик мой писал. «Средство от давления».

– Мало чего он писал? Может, это для кошек или для хромых предназначено. Я бы на твоем месте выбросила, и дело с концом.

– Нет, – сказала Мария. – Может, я сама воспользуюсь. Все равно мне от врачей пользы почти никакой.

– Пользуйся, если желаешь, – сказала Аида. – Только книжку сберегательную мне оставь.

– Какую книжку? Нет у меня книжки.

– Может, и нет, но оставь, а то на какие шиши-барыши буду тебе гроб покупать?

Мария подняла медленно свое большое мягкое тело, возвысилась, как гора, над квартиранткой и сказала, хоть тихо, но с угрозой:

– Тебя, Аида, я, во всяком случае, переживу и на гроб тебе не поскуплюсь. И не тебе, божья овца, меня учить.

В последних словах скрывалось неодобрение Марии Аидиной набожностью, смирением, ибо смирение было ложным и зачастую злобным.

– Ой, чего ты говоришь, старуха! – ответила Аида, отступая к двери. – Пей свои порошки, живи, сколько тебе желается, я зла не держу на тебя. Только уволь меня от нареканий. При моем одиночестве и тихой жизни такие слова слушать неприятно.

– И выпью, – сказала Мария. – А ты мне воды принеси. На запивку. Стакан вымой сперва.

– Сделаю, сделаю, – ответила Аида.

Мария снова села на стул, дожидаясь, пока вернется квартирантка, и на душе было горько и скорбно от предчувствий и скрытого раздражения на саму себя. Мария уже знала, что сомнительное лекарство она выпьет, потому что отступать от своих слов при Аиде никак нельзя. Сегодня отступишь, а потом Аида, сильная своим смирением, сядет на шею, загребет власть в доме, а то и сам дом.

Косые лучи солнца пробивались сквозь сережки вербы, ложились узором на старую скатерть и поблескивали на боках склянок. Ломило в затылке, и хотелось прилечь.

– Вот стакан, – сказала Аида. – Я на кухне разбираться буду. Там барахла набралось – страшное дело. Для тараканов раздолье.

Мария дождалась, пока квартирантка выйдет из комнаты, сама взяла из буфета столовую ложку и насыпала ее до половины. Больше сыпать не стала – хоть и доверяла покойнику-мужу, что на банке с ядом не написал бы «средство от давления». Решила, что хватит.

Порошок был горек, вязал рот, и пришлось выпить стакан воды до дна, прежде чем смыла с языка гадкий привкус.

Потом она просидела еще с полминуты, ожидая действия порошка, но не дождалась и пошла на кухню, чтобы приглядеть за Аидой. Та под шумок могла нужные вещи выкинуть, польститься на малую корысть от завтрашнего посещения дома старьевщиком.

– Ну как? – спросила Аида, стоявшая на табуретке, лицом к полкам с посудой.

– Лучше стало, – ответила Мария. И ей в самом деле показалось, что стало лучше, появилась легкость в голове и всем теле.

– Ну и слава богу, – сказала Аида, не простившая Марии вспышку гнева.

– Ты пол вымой, – сказала Мария, – а я пыль с полок сотру.

– Куда уж тебе, – не согласилась Аида. – Ты, небось, на табуретку в последние годы не вставала.

– Ничего, встану, – сказала Мария. – Порошок на меня хорошо действует.

– Как желаете, – сказала Аида и легко спрыгнула на пол. – Тряпку возьми.

Мария забрала у нее тряпку и поглядела на табуретку с недоверием. Табуретка была хлипка и стара. Муж все собирался починить ее, но за беседами с пришельцем да за неожиданной болезнью не успел.

Мария встала на табуретку коленом, чтобы легче забраться, и Аида поддержала ее, улыбаясь одними губами.

– Ну вот, – сказала Мария, распрямляясь. – А ты говоришь.

Аида отошла на несколько шагов и ответила:

– Ой, раздавишь ты табуретку, Мария, ей-богу, раздавишь.

– Не каркай, – ответила Мария, вытянула вперед руку с тряпкой, чтобы вытереть пыль с верхней полки, но тут пошатнулась, потеряла равновесие, уцепилась за край полки, хоть знала, успела подумать, что хвататься за полку было никак нельзя.

– Ай! – закричала Аида, отпрыгивая в сторону от покатившейся табуретки. И на помощь не пришла – а это понятно было, как ей удержать женщину, втрое превосходящую ее размером?

Прошло самое страшное мгновение, и Мария раскрыла сожмуренные глаза. Удивление ее было велико, потому что она обнаружила, что висит на кончиках пальцев, а пол был довольно далеко внизу. Это же вредно, думала Мария, так можно и руки оторвать. И потому она отпустила пальцы и сжалась вся, чтобы падение было не очень болезненным.

Опять она зажмурилась, опять раскрыла глаза, и теперь положение ее потеряло всякий смысл, всякую разумность. На пол она так и не упала, а мягко реяла в воздухе над самым полом, поджав ноги.

– Изыди! – крикнула на нее Аида из-за двери. – Изыди, нечистая сила!

Аида крестилась, плевалась, а Мария тем временем распрямила ноги, чтобы встать, но встретившись с полом, ноги оттолкнули ее наверх и отбросили к потолку, к которому ее, легонько ударив, прижало, будто приклеило.

Было тихо. Лишь дышала в сенях Аида, и за окном чирикали воробьи.

– Аида! – позвала Мария. – Аидушка, добрая душа. Что же это со мной творится?

– Чур меня, – отозвалась Аида. – За милицией сейчас побегу.

– Не надо за милицией, – сказала Мария, чуть не плача, – позору с милицией не оберешься. Ты к доктору сходи. Это ведь порошки виноваты, не иначе.

Аида заглянула в дверь, и ее лицо, перекошенное страхом и тем ракурсом, под которым его рассматривала Мария, было страшным и жалким.

– Порошки, говоришь? – спросила она. – Порошки?

– Порошки. Больше я кроме чаю ничего сегодня не ела.

– А я предупреждала, – сказала Аида. – Я тебе говорила, что добра от этих порошков не будет. Не иначе, как сам сатана его образ принял и Егора Акимовича на тот свет отправил, а тебе большое наказание определил.

– Помолчала бы, – ответила Мария, которая уже пришла в себя. – Не при царской власти живешь. Сильное средство оказалось. Все давление с меня сняло, вот я в воздух и поднялась. Надо было мне, старой дуре, втрое меньше того порошка употребить. Беги за доктором.

Аида невнятно всхлипнула и убежала, лишь слышно было, как хлопнула дверь, а потом ее худая нескладная фигура мелькнула за окном.

Мария чувствовала себя хорошо. Отлично чувствовала. Только неудобно было под потолком висеть. Мария попробовала оттолкнуться от потолка, полетала немного по кухне, измазалась вся в известке и после третьей попытки уцепилась за край плиты и приняла стоячее положение.

За те десять минут, пока Аиды не было, Мария научилась медленно передвигаться по кухне и подумала даже, что зря растерялась, отпустила квартирантку, потому что средство скоро перестанет действовать, и тогда уж никакой врач не будет нужен. Только бы дотерпеть.

За дверью были голоса. Мария чуть отряхнулась от известки. Мужской голос, не медицинский, другой, спросил:

– Можно к вам, Мария Павловна?

– Заходите, – сказала Мария и подумала, что Аида все-таки побежала в милицию.

На кухню вошел молодой человек в длинном пальто и новой черной фетровой шляпе. Человек был не из милиции, а звали его отец Иоанн, и Мария его видала раза два на улице. Он был назначен в местную церковь недавно, по окончании духовной академии, и Аида часто отзывалась о нем с теплотой, как о человеке вежливом и бескорыстном.

– День добрый, – сказала ему Мария, кидая сердитые взгляды на Аиду. – А где врач?

– Врач потом, – быстро ответил священнослужитель. – Врач вам, очевидно, не понадобится. Разве вы больны чем-нибудь?

– Нет, здорова.

– Зачем же врача вызывали?

– А ваше какое дело?

– Мое дело помогать людям, – ответил отец Иоанн. – Но помогать им в болезнях духа, а не тела. И когда соседка и сожительница ваша прибежала ко мне, я счел своим долгом поспешить к вам.

– Не сожительница она мне, а квартирантка, – ответила Мария со смыслом. – Может, даже бывшая квартирантка. Что же она вам наплела?

– Я и сам, сознаюсь, не поверил, а теперь верю и того менее, – ответил батюшка, снял шляпу и обнаружил прямые приглаженные светлые волосы, расчесанные на косой пробор и собранные сзади в косичку.

– Так что же она вам сказала? – наслаждалась торжеством Мария, крепко держась за угол плиты, чтобы не улететь невзначай.

– А то сказала, что ты летаешь под потолком, – ответила с обидой Аида. – Что сатана тебя обуял.

– И вы видите, что врет она? – вежливо спросила батюшку Мария.

– Вижу, – укоризненно посмотрел на Аиду батюшка. – Вы простите меня, я хотел как лучше.

– Идите, идите, – ответила Мария. – Я вас не звала. Я доктора звала.

– До свидания, – сказал вежливо батюшка и протянул руку. Он был городской, московский, из интеллигентной семьи, и в нем еще оставалось много светских замашек.

Мария, не подумав, протянула батюшке руку и лишилась связи с землей.

В мгновение ока кухня перевернулась у нее перед глазами. Чуть коснувшись пальцами священника, Мария взмыла к потолку и больно ударилась о него затылком.

– А я что говорила! – крикнула снизу Аида. – Я и говорила, что она притворяется.

– Врача! – слабым голосом сказала Мария. – Неотложку мне вызовите.

– Это невероятно, – сказал тихо отец Иоанн. – Вы побороли силы гравитации.

– Лекарство это, – сказала Мария. – Слишком много лекарства от давления я съела. Скоро пройдет.

– Да... – сказал отец Иоанн. – Жалко будет, если пройдет. А как вы себя чувствуете?

– Сейчас спущусь, – сказала Мария. – Вы только отойдите в сторонку, чтобы не зашибить вас.

– Я вам руку дам, – сказал отец Иоанн.

– Сама. Неотложку надо вызвать.

И Мария оттолкнулась от потолка и вновь приняла позицию у плиты.

– К врачам вам обращаться опасно, – сказал Иоанн. – Представьте, что вашими способностями заинтересуется медицина. Или, что еще хуже, радиационная физика.

– Радиационная? – спросила Мария.

– Как минимум, – ответил батюшка. – Вас начнут исследовать, брать кровь на анализ, делать уколы и даже пункции. Не говоря уже о желудочном соке. И никакого морального и материального вознаграждения.

Мария цепко держалась за плиту и пыталась понять, к чему клонит поп, чего ему надо, зачем пугает медициной и радиацией, понимала, что верить ему до конца не стоит, но прислушаться надо, так как у батюшки хоть и духовное, но все-таки высшее образование. Кроме того, слова Иоанна, хоть и не всегда понятные, были внушительны и таили некий смысл.

– Когда они убедятся, что наука полностью бессильна, то отпустят вас обратно ни с чем. А может, и не отпустят.

– Почему это не отпустят?

– Да потому, что это ясно как дважды два, – ответил решительно отец Иоанн.

– Конечно, ясно, – пришла на помощь Аида. – Если ты сможешь, то и другие смогут, а там все будут летать куда хотят без билетов и пропусков.

– Частично правильно, – сказал отец Иоанн. – Вы будете тогда представлять большой интерес для иностранной разведки, которая захочет использовать вас для разведывательных полетов.

Тут Марии явственно представились иностранные шпионы, наводняющие тихий городок, шурующие по углам, подстерегающие ее в погребе, на берегу, в колодце, все в серых шляпах и черных очках...

– Вас могут украсть, – закончил Иоанн и в ужасе закрыл глаза.

– Господи, – сказала Мария. И не нашла больше слов. – Я... – повторяла она... – Я...

– С нами крестная сила, – вторила ей Аида.

– Но! – крикнул вдруг Иоанн, прервав стенания. – Но! То, что произошло с вами, не имеет отношения к науке!

Была гробовая тишина. От гласа Иоанна пресеклось дыхание Марии, замерла в ужасе Аида.

– Это чудо, явленное творцом, чтобы вернуть на путь истинный и вас персонально, и других отступивших от веры граждан!

– Ну уж, – сказала тихо Мария. – Давление у меня...

– Погодите, – прервал ее вошедший в сладостный экстаз Иоанн. – Слушайте меня! Я изложу свою гипотезу по пунктам. Пункт первый: вы – хороший, добрый, но заблудший в неведении человек, так?

Взметнувшийся перст Иоанна уперся в грудь Марии, та отшатнулась и чуть было не взлетела к потолку вместе с табуреткой.

– Так? – требовал Иоанн.

– Так! Так! – закричала от двери сообразившая, что к чему, Аида. – Она хороший человек. Только темная.

– Я и говорю. – Иоанн вскочил с табуретки, задрал рясу, сунул руки в карманы брюк, ибо это помогало ему собраться с мыслями. – Разве Мария не идеальный объект для того, чтобы через посредство ее явить благую волю? Сам отвечаю – идеальный!

Далее Иоанн говорил отчетливо, медленно, ставя точки после каждого слова:

– И. Потому. Господь. Дал. Тебе. Грешнице. Способность. Летать. Явил. – Далее скороговоркой: – Весь мир содрогнется, узнав о тебе, все газеты мира, все люди мира...

Иоанн поперхнулся и пока откашливался тонким, негрозным голосом, Мария пришла несколько в себя и спросила осторожно:

– А вот пенсия...

Мария еще не приняла никакого решения и внутренне не отказывалась от свидания с врачом, но подумала, что если ее новая способность может заключать в себе выгоды, то нужно узнать, что за это предлагает церковь.

– Пенсия! – в голосе Иоанна звучал сарказм. – Истинно верующие люди не оставят вас! Деньги... да я сейчас же посылаю в Москву телеграмму. Через два часа прилетит самолет с деньгами, которых вам хватит и на новый дом, и на новый сад... Аида, останетесь здесь. Следите за входом! Никого не впускать! Отвечаете головой и бессмертной душой. Ясно?

– Ясно, – ответила Аида голосом старослужащего капрала, затворила за Иоанном дверь, уселась напротив Марии, не спуская с нее глаз.

Уже полчаса как Мария была невесомой. Она несколько привыкла к новому своему положению, научилась держаться за предметы, и если неожиданное появление Иоанна смутило ее, речи его привели в растерянность, то уже через пять минут после его ухода Мария обрела способность трезво размышлять, и чем больше она размышляла, тем больше крепло в ней желание посоветоваться с представителями науки, по крайней мере с лечащим врачом Раисой Семеновной. Правда, деньги бы не помешали – зять собрался строить кооперативную квартиру, и дочь уже не раз спрашивала в письмах, не сможет ли Мария помочь чем-нибудь, да и не грех было бы объехать перед смертью родственников, а ехать без подарков, на иждивение, не хотелось. Но надо подумать о том, что и зятья, и дети занимают положение, и не весьма удобно им будет узнать, что их мать и теща возносится в небеса.

Аида сидела по стойке смирно, глядела строгим глазом, и было Марии очень неприятно. Мария отвернулась от нее, посмотрела в окно, на свежую весну. Да, если в ее новой способности есть смысл, то не на одном отце Иоанне свет клином сошелся.

Надо было действовать, причем пока не вернулся голубоглазый попик. Но сначала надо было обмануть Аиду и незаметно взять остатки порошка. Если он попадет к Аиде и батюшке в руки, то они и без нее отлично обойдутся, сами примутся летать по воздуху, и тогда, даже в крайнем случае, Мария от них ничего не получит и не услышит.

– Я пойду к себе, полежу, – сказала Мария. – Что-то голову ломит.

– Да что ты, – вскинулась Аида. – Ты не беспокойся. Я тебе помогу, я тебя сама на кроватку уложу, одеяльцем прикрою. Ты отдыхай.

Аида помогла Марии перебраться в комнату, но дальше дверей Мария квартирантку не пустила – послала обратно на кухню за водой, а сама кинулась к столу, пузырек сунула за пазуху и перелетела к кровати так, чтобы не промахнуться мимо стального шара на спинке.

Аида обнаружила хозяйку смиренной, лежащей поверх одеяла: рукой вцепилась в металлическую сетку, глаза закрыты и на губах неземная улыбка. Именно эта улыбка более всего смутила охранницу. Некоторая работа мысли привела ее к выводу, что Бог несправедлив, так как предложил средство от давления не ей, верной и обиженной людьми Аиде, а Марии, которая никогда благочестием не отличалась и от Бога была далека. Правда, Аида в присутствии отца Иоанна вынуждена была признать, что Мария – хороший человек, но на самом деле у нее были большие в этом сомнения.

– Где баночка-то? – спросила Аида, не скрывая неудовольствия.

– Баночка пропала, – ответила готовая к вопросу Мария. – Баночку твой Господь дал и потом взял.

– Спрятала?

– Ну как ты со мной говоришь, Аида? – елейным голосом ответила ей Мария. – Узнает батюшка Иоанн, что он тебе скажет на такие сомнения?

– Спрятала, – убежденно сказала Аида. – Спрятала, чтобы мне не досталось. А может, мне это вознесение куда больше твоего нужно.

– Не мели чепухи, – сказала Мария. – Я на двор пойду.

– И не думай. И не помышляй. Лежи и жди батюшку.

– А ты меня не гневи, – сказала Мария, чуть взлетая над одеялом.

– Баночку дашь, выпущу на двор, – сказала Аида.

– Нету никакой баночки. И не было. Видно, твой дьявол тебя попутал.

– Врешь!

Как и большинство религиозных людей, Аида отличалась трезвым, незамутненным мистическими видениями разумом. Вера ее концентрировалась вокруг очевидных, вещественных, осязаемых предметов – пышнотелого храма с высокопарной колокольней при нем, позолоченного иконостаса, уютного свечного запаха, голубых глаз и неухоженности отца Иоанна. Зрелище летающей хозяйки в первый момент ее испугало, но потом ее ум отверг вмешательство потусторонних сил и вернулся к версии с лекарством от давления.

– Отдай порошок, – упорствовала Аида, все более входя в гнев. И в ослеплении не заметила, как Мария оттолкнулась от кровати и подобно пушечному ядру пролетела со свистом мимо, загрохотала, охнула громко в сенях и звякнула французским замком.

– Стой! – бросилась за ней Аида. – Батюшка не велел. – Аида успела ухватиться за край юбки, но Мария лягнула ее, оставила в кулаке противницы клочок материи и свободно взлетела в свежий, прохладный весенний воздух.

Лягая Аиду, Мария получила дополнительный толчок, который вознес ее выше берез и крыш, и там она медленно воспарила, – во все стороны разлетались вороны и прочие птицы, которые каркали и верещали от страха. Аида уменьшилась, крики ее заглохли в птичьем гаме, она махала ручками, метаясь по двору, как флагом размахивая клоком юбки.

В небе было холодно, ветрено и боязно. Летательная сила могла окончиться в любой момент, и не успеешь достать из-за пазухи пузырек и подкрепиться. Тогда, зависнув в воздухе, Мария решилась употребить еще порошка, для страховки.

Доставать пузырек было несподручно, руки плохо слушались – нигде не было никакой опоры, страх сковывал и путал движения. И нет ничего удивительного в том, что Мария лишь успела раскрыть склянку, как та выпала у нее из руки и полетела к земле, рассыпая веером белый порошок. И скрылась в колодце одного из окраинных домиков.

Мария попыталась было спикировать вслед за пузырьком, но ничего из этого не вышло.

Коченели ноги. Где-то внизу бежала, спотыкаясь и вскрикивая, Аида, люди задирали головы, удивляясь и переговариваясь. Некоторые показывали пальцами вверх, но высота уже была значительной, и Марию можно было принять за крупную птицу.

«К поликлинике, – подумала Мария. – Скорее». Но прошло еще некоторое время, прежде чем ей удалось найти нужный воздушный поток и приноровиться летать, пользуясь руками и юбкой вместо крыльев. Потом дело пошло на лад, и через десять минут Мария уже реяла над красной железной крышей поликлиники.

С громадным трудом она спустилась до сосны, росшей у входа, а там отломала от вершины сук, с помощью которого совершила плавное приземление.

Не было даже времени привести себя в порядок. В любую минуту могли появиться преследователи. Мария обменяла сук на половинку кирпича, валявшуюся под деревом, и проследовала к двери.

Посетители, сидевшие в очереди к терапевту, с удивлением разглядывали странную женщину, с кирпичом в руке, растрепанного и взволнованного вида, которая объявила им:

– Я без очереди.

– Как же так, – сказал кто-то несмело. – Ведь мы тут уже час ждем.

Раиса Семеновна отпускала пациента, выписывала ему лекарства и, не оборачиваясь к двери, сказала:

– Я вас не вызывала. Подождите.

– Не могу ждать, – ответила Мария. – Ни минуты не могу ждать.

Пациент первым увидел Марию, испугался, подобрал рецепт и подался к двери. Мария пошла к Раисе Семеновне, стараясь наступать тверже. Села на стул.

– Что с вами? – спросила с волнением врачиха. – У вас странный вид.

– Еще бы, – согласилась Мария.

– Вы себя плохо чувствуете?

– Лучше некуда.

– Так чего же вы ко мне пришли? Я же не назначала.

– А я не пришла, – сказала Мария. – Я прилетела. По воздуху.

– Конечно, – согласилась Раиса Семеновна. – По воздуху. Вы кирпичик бы положили.

– Да не могу же! – воскликнула Свирина. – Не могу я его положить, потому что вознесусь тогда немедленно.

Тут уж Раиса Семеновна не выдержала. А не выдержав, она сказала как можно тише:

– Посидите здесь, спокойно посидите, ничего не делайте. Я сейчас.

– Нет, – отрезала Мария. – Никуда ты, голубушка, не уйдешь, пока с моей болезнью не разберешься. Я тебе покажу.

И, сунув кирпич в руку врачихе, Мария привычно вознеслась к потолку, но так, чтобы заново не измазаться известкой.

– Ну, что скажешь, доктор? – спросила она у Раисы Семеновны сверху. – Как вам это нравится?

– Ой, не нравится, – созналась врачиха.

За тридцать четыре года своей врачебной деятельности Раиса Семеновна не видела летающих людей, кроме как во сне. Она даже сняла толстые очки, превращавшие ее, в сущности, обыкновенные карие глаза в громадные темные озера. Но пациентка, хоть и потеряла точность очертаний, с потолка не спустилась.

Дело было плохо, никуда не годилось. Однако Раиса Семеновна несколько успокоилась. Она более всего опасалась душевного расстройства, буйства и резких выражений. Теперь же появление Свириной с кирпичом в руке получило разумное объяснение. А раз такое объяснение есть, то надо принимать разумные меры.

– Садитесь, – сказала Раиса Семеновна. – И рассказывайте, как все это произошло.

С улицы к окну прижались два лица. Лица передвигались, вглядывались, искали чего-то в глубине кабинета. Одно из лиц принадлежало длинноносой женщине средних лет, другое – молодому человеку в черной шляпе.

– Не спущусь, – сказала Мария, – меня преследуют.

Она проплыла под потолком в дальний угол комнаты, так, чтобы ее с улицы не было видно. Но люди за окном ее заметили и начали производить движения руками, елозить ладошками по стеклу, вызывая Марию к себе.

– Гоните их, – сказала Мария.

Раиса Семеновна послушалась и сделала суровое лицо, приказывая зрителям удалиться. Те не удалились. Тогда Раиса Семеновна догадалась сделать решительное движение к телефону, стоявшему на столике, и фигуры исчезли.

– Теперь слезайте, – сказала Раиса Семеновна.

В этот момент дверь в кабинет открылась, и старушка медсестра заглянула внутрь.

– Доктор, – сказала она. – Вы сегодня еще два вызова можете взять? У Спиридоновой грипп...

Старушка подняла взор кверху, заметила летающую женщину и ахнула.

Остановить ее никто не успел. Старушка выскочила в коридор, запричитала, побежала к регистратуре, расталкивая пациентов. А навстречу ей, еле разминувшись в дверях, спешили Аида с отцом Иоанном.

– Что там случилось? – спрашивали больные.

– Упал кто-то?

– Шкаф упал.

– Нет, там психичка на врача напала!

А по коридору, со стороны регистратуры, где лежала в обмороке медсестра, катился слух о летающей женщине. И люди, не веря этому странному слуху, стекались к входу в кабинет Раисы Семеновны, создавая там страшную давку и беспокойство.

– Мария! – сказал отец Иоанн. – Срочно следуйте за мной. Финансовые проблемы решены! Деньги летят телеграфом!

Слова Иоанна заключали в себе ложь. Телефонный разговор с Центром разочаровал священника, ибо в Центре никто не поверил в чудо – мало кто из священнослужителей способен поверить в чудо в век космических достижений. Денег не обещали. Обещали прислать комиссию. Предполагаемый приезд комиссии усугублял ситуацию. Если окажется, что чуда не было, карьера Иоанна завершена. Следовательно, Мария стала важным вещественным доказательством и ее надо было продемонстрировать народу. Победителей не судят.

– Граждане, покиньте кабинет, – сказала Раиса Семеновна. – У меня прием больных.

– Не больная она, симулирует, – резко возразила Аида. – Я за ней гонялась, чуть в небеса не улетела, только вот что осталось.

Аида показала клок юбки.

– Разве вы не видите, что налицо чудо? – спросил Иоанн у Раисы Семеновны. – Разве вы как врач можете утверждать, что люди летают?

– Надо разобраться, – сказала Раиса Семеновна. – Тропическое животное окапи было открыто учеными лишь в начале этого века. И если бы до этого кто-то сказал, что оно существует, биологи подняли бы такого человека на смех.

– А снежный человек? – спросил Иоанн. – Он существует?

– Возможно.

– А космические пришельцы?

– Науке это пока неизвестно. Пока.

– Существуют, – подала с потолка голос Мария. – Из-за них я и страдаю. От такого мой покойник-муж и получил это средство. Аида подтвердить может.

– Ничего не знаю, – ответила Аида.

– Не волнуйтесь, – сказал Аиде Иоанн. – Если даже и существуют космические пришельцы, то только в виде посланца неба, ибо оно всемогуще и может придать посланцу любой облик.

– Если так, – продолжила дискуссию Раиса Семеновна, – то и дьявол ваш также может любой образ принять. И смутить вашу бессмертную душу.

– Да какой он дьявол, – обиделась Мария. – Тихий был, спокойный, думал о принесении добра людям, но не мог по соображениям секрета.

– Это уж позвольте мне разбираться, кто дьявол, а кто добрый посланец, – сказал отец Иоанн, – это моя специальность. Всему, что произошло, есть рациональное, но не научное объяснение. Эта добрая женщина за долгую и благочестивую жизнь была удостоена чести стать избранницей Божьей. Господь дозволил ей вознестись. Лишил ее веса.

– Послушайте, молодой человек, – возмутилась Раиса Семеновна. – Вы же учились в школе, ходили в кино и так далее. Как же можно лишить человека веса?

– Тут вы меня не понимаете. Именно невозможность сделать это и указывает на промысел Божий. Провидение может управлять силами гравитации. В нарушение закона Ньютона.

Отец Иоанн раскраснелся. Вспомнилось давно забытое – уроки физики, дававшиеся с трудом, переэкзаменовка в седьмом классе и тогдашнее неисполненное желание – уйти в пожарники.

– Удивительно, как это ваш Бог нашел именно Свирину. А не, например, вас же. Или кого-нибудь из ваших прихожан.

– Захотел и явил, – ответил Иоанн, чувствуя, что берет верх в споре. – Избрал как честно заблуждающуюся, но близкую к вере.

– Она верующая, верующая, – подсказала Аида. – Только в церковь не ходит.

За окном нарастал неясный, зловещий шум.

– Пора идти! – сказал отец Иоанн. – Народ ждет. Народ предупрежден и верит. Мария, нас ждут!

Отец Иоанн взял Марию за руку и повлек ее к выходу. Сделать это ему было нетрудно, потому что Мария не могла сопротивляться за отсутствием веса. Раиса Семеновна двигалась сзади, надеясь на то, что разум восторжествует.

На улице перед больницей уже стояла толпа. В первых рядах ее преобладали бабушки в черном, далее стояли их родственники и соседи, еще далее – любопытные, и все вместе являли собой внушительное зрелище народа, пришедшего увидеть чудо.

– Ведут, – раздались голоса, – ведут. Блаженную ведут.

Иоанн подтолкнул Марию вперед, крепко держа ее за руку. Аида оттирала спиной медицинских работников, и те являли собой чуду белый торжественный фон и оттого чувствовали себя неловко.

– Граждане верующие! – провозгласил Иоанн. – Марию Свирину, праведницу, Господь наградил чудесным даром. Он явился к ней и сказал: лети! И полетела она! Вознеслась!

– Ты покажи! – крикнули из задних рядов. – Чего агитацию разводить.

– Тут есть сомневающиеся! – продолжал отец Иоанн. – Всегда в добром деле есть сомневающиеся. Но будут посрамлены они! Только истинным сынам и дочерям Божьим даются преимущества и блага. Разве непонятно?

– Так значит, если я в Бога не верю, то мне уж не летать?

– Покупайте билет и летите за деньги Аэрофлотом, – отрезал отец Иоанн. – Повторяю – лишь верующие полетят!

Отец Иоанн обратился к Марии, отпустил хватку и сказал ей:

– Лети!

Он подтолкнул ее, и от этого толчка Мария взлетела в воздух.

Народ ахнул. Даже скептики.

– Пади! – кричал Иоанн. – На колени! Немедленно!

Некоторые падали на колени, другие глядели на летающую Марию. А та с высоты, поддерживая юбку, чтобы сохранить приличие, разглядывала сборище, очень пугалась и горевала. Взор ее обратился к родному дому, так отдаленному ныне печальными событиями. Ей показалось, что она видит его крышу. И уж совсем явственно Мария разглядела тот колодец, в который упал пузырек.

У колодца, на земле, стояло пустое ведро и рядом с ним кружка. Последний из участников межрайонного слета туристов, что протекал в палатках неподалеку, отходил от ведра.

А те из туристов, что напились ранее, уже поднимались в воздух. И загорелые, насмешливые, распевающие туристские громкие песни и машущие гитарами, они летели на сближение с запуганной и усталой Марией Свириной, на пути перестраиваясь в стройную колонну.

Вскоре они достигли центра города и разглядели медленно плывущую Марию Свирину. Словно эсминцы дредноут, они окружили ее, крича: «Бабушка, нас с тобой зовут солнечные просторы», и всей стаей снизились над охваченной сомнением толпой.

А внизу восторжествовавшая Раиса Семеновна спрашивала отца Иоанна:

– Где теперь избранная Господом? Различите ли ее среди этих веселых молодых людей? Разве не ясно, что все это никакое не чудо, а обыкновенная загадка природы?

Понурившись, сопровождаемый насмешками и верной Аидой, отец Иоанн последовал к своему дому. Черные старушки шли в отдалении и ворчали. Карьера Иоанна была загублена.

Действие препарата кончилось через два дня. Мария и туристы обрели прежний вес. Но за эти два дня они все вместе успели долететь до Вологды, спускаясь на ночь в поля и разбивая оранжевые палатки среди прошлогодних стогов на свежей молодой траве.

ГУСЛЯР – НЕАПОЛЬ.

Серый рассвет застал Корнелия Удалова на поросшем кустами берегу речки Чурмени, впадающей в озеро Копенгаген. Удалов сложил на траве удочки и осмотрелся. Пусто. Никого нет.

Погода стояла мерзкая, гриппозная, сырая, и, видно, все рыбаки решили отсидеться дома. Тем лучше. Больше достанется ему.

Удалов размотал леску, наживил крючок и закинул первую удочку. От поплавка пошли по воде круги, неподалеку тяжело плеснула рыба. Настроение было хорошее, деловитое.

И тут Удалов увидел дым. Дым поднимался над лесом в полукилометре от рыболова. Видно, кто-то, приехавший еще с вечера, жег костер.

Через час, поймав небольшого подлещика, Удалов снова взглянул в сторону чужого костра. Тот все горел. Столб густого дыма вырастал до низких облаков, и там его разгонял мокрый ветер.

– Как бы он лес не поджег, – сказал Удалов тихо, чтобы не спугнуть рыбу.

Прошел еще час. Костер горел по-прежнему, столб дыма вроде бы даже подрос.

К одиннадцати часам Удалов смотал удочки, взял ведро с уловом, к сожалению, не таким богатым, как хотелось бы, и пошел в сторону дыма, хоть к шоссе идти было совсем в другую сторону. Дым его беспокоил своим постоянством.

* * *

Идти было трудно. Удилища задевали за ветви орешника, сапоги скользили по мокрой траве. Скопища лисичек и отдельно стоявшие мухоморы оживляли общую унылую картину, но Удалов шел не по грибы и этих ярких пятен почти не замечал.

Он прошел больше километра, а дым почти не приблизился. Это его очень удивило.

Река осталась далеко позади. Приходилось перескакивать с кочки на кочку, и Удалов пожалел, что не оставил удочки у воды. Пройду еще сто шагов, сказал он себе, и если не дойду, вернусь.

И тут с неба посыпался пепел.

Удалов не сразу догадался, что это – пепел. Сначала он обратил внимание на то, что дождь – грязный. Капли оставляли на руках и одежде серые следы, словно с неба капал птичий помет. Сообразив, что грязь происходит от дыма, Удалов понял, что это – лесной пожар, и лучше бы уйти подобру-поздорову, пока не поздно, а из города пускай пришлют вертолет. Он и разберется.

Удалов остановился и кинул последний взгляд на дым. Дым закрыл полнеба.

Разрываемый между любопытством и опасением, Удалов сделал еще несколько шагов вперед.

Перед ним открылась большая, болотистая, в кочках, поляна, поросшая по краям черникой. В центре ее поднимался к небу столб дыма. Но костром тут и не пахло. Это было иное явление природы.

Посреди поляны возвышался небольшой вулкан. Он не достиг еще вершин деревьев, но внешним видом напоминал громадные и страшные вулканы Явы и Камчатки. Струйки лавы стекали по его ребристым бокам, и над кратером бушевало небольшое устойчивое пламя, как будто там горел примус.

Вид вулкана не испугал Корнелия. Ему уже приходилось видеть немало чудесного. Однако сердце Удалова наполнилось уважением к всесилию природы. Он присел на ствол поваленной сосны и стал смотреть.

Раньше вулканов в Великом Гусляре и его окрестностях не наблюдали. И вообще считалось, что этот район не подвержен землетрясениям и извержениям. Но в конце концов, и там, где теперь высятся огнедышащие горы, когда-то расстилались безобидные равнины.

Удалов, наделенный живым воображением, представил себе, как вулкан растет, увеличивается до размеров Кавказских гор, погребает Великий Гусляр под слоем вулканического пепла, как убегают из города его жители, неся на руках пожитки и детей и стараясь прикрыться плащами и полотенцами, подобно несчастным на картине художника Брюллова «Гибель Помпеи». Впрочем, ему стало жалко не столько город, сколько себя, руководителя стройконторы, ибо знай он заранее о гибели Великого Гусляра, не было бы нужды перевыполнять план по асфальтированию. Но с другой стороны, Удалов понимал, что наличие вулкана на центральнороссийской низменности – замечательная возможность для науки и экономии государственных средств, потому что не надо будет направлять специалистов на отдаленную Камчатку, когда настоящий вулкан находится под боком.

Вулкан ухнул, и из него вылетел фонтан оранжевых искр. Удалов почувствовал, как в лицо ему пахнуло нутряным жаром Земли. Он приподнялся, чтобы вовремя отступить. Вулкан выкатил на вершину большой округлый камень и пустил его по откосу. Камень ухнул в болото, и вода зашипела, окутывая его паром.

Сколько хозяйственных возможностей лежит в использовании вулканического тепла, думал потрясенный зрелищем Удалов. Например, в стирке белья.

Вулкан выплюнул еще несколько каменных глыб. Оранжевое пламя крутилось над его вершиной. Скоро он достигнет верхней кромки леса, а там, гляди, его обнаружат и из города.

Нет, вулкан не был ужасен. Работал он довольно лениво, хоть и красиво. Пепел, смешанный с дождем, оседал грязью на плащ Удалова, и он подумал о тех неприятных словах, которые ему придется выслушать дома. Ксению мало волнуют вулканы и другие объективные причины.

Пламя над вулканом разгоралось, переливаясь зеленоватыми и белыми всплесками, и Удалову чудилось, что в сполохах его играют огненные ящерицы. Вот так, думал Удалов, первобытные люди смотрели на огонь и придумали чертей... В лицо дышало жаром, спереди плащ обсох.

Порой из жерла вулкана вылетали камни, но Удалову они пока не угрожали. Где-то внутри, под ногами, слышался зловещий гул, и земля едва заметно тряслась, словно крупный зверь просился на свободу.

* * *

Удалов все откладывал свое отступление. За время его отсутствия кто-нибудь другой увидит вулкан и станет первооткрывателем. Это было бы несправедливо. Лучше уж я подожду, уговаривал себя Удалов, пока из города прилетит вертолет, послежу, чтобы не загорелся лес.

Огненные сполохи крутились и мельтешили над вершиной вулкана, словно живые. И Удалов представил себе, глядя на них, что где-то в глубине раскаленной Земли живут странные огненные существа. Когда-то они были хозяевами Земли и носились, как искры, по ее расплавленной поверхности, но потом, после того как Земля остыла, были вынуждены отступить вглубь. А почему нет? Ведь жизнь так многообразна. Вот бы установить с ними контакт, поговорить, как и что, обменяться сведениями. Ведь для этих внутренних жителей Земли вулканы – окошки в мир. Они, может, и не подозревают, что снаружи существует жизнь. А может, они считают, что люди – узурпаторы, что вся Земля принадлежит вулканическим жителям по древнему праву. И они, как только им представится возможность, выскакивают изнутри на потоках лавы и жгут людей почем зря, чтобы доказать свои права.

Белые огоньки все метались и метались над вершиной вулкана. И Удалов, уже признавший их за вулканических жителей, сказал вслух:

– Это еще неизвестно, кто первый на Земле поселился. Может быть, Земля сначала была холодная, а потом только разгорелась. Есть такая теория.

Белых огневиков стало больше. Удалов насчитал их с десяток. Форму их угадать было трудно – ну какая может быть форма у языков пламени?

– Чего же вы? – спросил Удалов. – Хоть бы сигнал подали!

И тут ему показалось, что огневики подают сигнал. Они выстроились в кольцо. И тут же кольцо распалось.

Чтобы подтвердить, что понял, Удалов нарисовал пальцем в воздухе кольцо.

Тогда огневики показали ему крест.

Удалов нарисовал в воздухе крест.

Контакт налаживался. Вулкан ухал и разгорался.

Огневики, чтобы у Удалова не оставалось никаких сомнений, соорудили на мгновение равнобедренный треугольник, что никак не могло быть игрой природы, а говорило об их разуме и сообразительности.

– А дальше что? – спросил Удалов. – Прямой контакт невозможен. Я, честно говоря, не выдержу его без асбестового костюма. А в общем, хотел бы пожать вам руку по причине всеобщего братства.

Тут огневики, с помощью своих товарищей, подоспевших из раскаленных глубин вулкана, сложились в надпись «SOS». И Удалов понял.

– Спасите наши души, – сказал он. – Всемирно известный сигнал бедствия. Ну что же, ко мне многие обращались, и я никогда не отказывал.

И он уселся поудобнее, дожидаясь, что еще придумают огневики в плане общения с человечеством.

В мельтешении огневиков мелькнуло что-то темное. Темное вылетело из вулкана и приземлилось неподалеку от Удалова. Это был шар, сантиметров десять в диаметре. Сверкающий. Раскаленный. Шар шипел и крутился.

– Не взорвется? – спросил Удалов.

Но огневиков уже не было видно. Пламя над вершиной вулкана постепенно тускнело, уменьшалось, и Удалов понял, что его опасения, будто рядом с Великим Гусляром вырастет гора ростом с Казбек, необоснованны.

Вулкан смирялся. Гул и дрожание земли прекратились. Дождь принялся с новой силой. Удалов собрался с духом и подошел к шару. Шар быстро остывал. Минут через десять его уже можно было взять в руки, перекатывая с ладони на ладонь, как горячую картофелину.

Поперек шара шла черная полоска. Когда шар остыл, Удалов попытался его развинтить, полагая, что он внутри полый. Но тут над головой послышался легкий треск, и вскоре в пелене дождя образовался вертолет, прилетевший из города по тревожному сигналу.

* * *

Исследованием шара Удалов занялся дома. Он с трудом дотерпел, пока жена его Ксения, ничуть не взволнованная рассказом о настоящем вулкане в окрестностях города, но очень сердитая за испачканный пеплом плащ, улеглась спать. Удалов вышел на кухню, зажег там свет и на кухонном столе развинтил шар. Из шара выскочила, изрядно напугав Удалова, пружинка, сделанная из узкой упругой полоски какого-то металла. Пружинка развернулась и легла на кухонный стол. Вслед за ней выкатился шарик поменьше. На пружине была надпись на русском языке: «Просьба. Передать содержимое шара в кратер вулкана Везувий (Италия). Страдаем от недогрева. Есть жертвы».

Удалов перечитал послание. Потом спрятал шарик поменьше в карман накинутого поверх майки пиджака.

Да, несладко им приходится, подумал он. Наблюдается недогрев. Может быть, всего и осталось тепла две-три тысячи градусов. Удалов не смог сдержать улыбки, подумав, что огневики от такой смертельной температуры зябнут и страдают.

Ну что ж, надо людям помочь. А как помочь? Вот старались огневики, нашли Удалова, может, последнее тепло на вулкан ухлопали. А как теперь переправить шарик в Италию? Послать его почтой на имя итальянской Академии наук? Попросить их, чтобы кинули письмо итальянским вулканическим жителям от советских вулканических жителей? Но что сделают в ответ итальянские академики? Вернее всего, решат, что и в Советском Союзе есть свои сумасшедшие. По крайней мере, на их месте Удалов подумал бы именно так. Нет, ничего не остается иного, как самому съездить в Италию.

* * *

Утром Удалов, не выспавшийся после полной раздумий ночи, сказал Ксении:

– Слушай, Ксюша, как ты относишься к моей поездке за границу?

– Пил вчера? – спросила Ксения.

– Я серьезно говорю.

– И я серьезно.

Ксения Удалова планировала на воскресное утро большую стирку, и идеи Удалова, от которых дома один вред, ее раздражали.

– Например, в Италию, – сказал Удалов. – В город Рим и даже Неаполь. В город миллионеров.

– Поезжай, если сам миллионер, – ответила Ксения. – Максимке брюки купить нужно. На нем все горит.

Удалов только вздохнул. Иного он и не ждал. Но сдаваться было нельзя. И он спустился этажом ниже к своему старому другу Александру Грубину.

– Здравствуй, Саша, – сказал он Грубину, который в свободное время вырезал на рисовом зерне «Песнь о вещем Олеге». – Ты как относишься к идее жизни внутри Земли?

Грубин, не отрываясь от окуляра микроскопа, сказал коротко:

– Положительно.

Грубин относился положительно к любой жизни. Будь она внутри Земли, на Марсе или во впадинах Тихого океана.

– Вчера я рыбу ловил, – сказал Удалов, – на Чурмени. И вдруг увидел, что рядом извергается вулкан.

– Этого быть не может, потому что наш район не вулканический.

– Не спорь, – ответил твердо Удалов. – Если я говорю вулкан, значит вулкан. Его уже обнаружили. Не сегодня-завтра здесь будет экспедиция. С Камчатки вызывают.

– Действующий?

– Конечно, действующий. А то как бы я его нашел? – удивился Удалов. – Только когда я уходил, он уже погас.

– И ты мне ни слова?

– Не до тебя было. Извини, но не до тебя.

– Почему?

– Да потому, что огневики меня просили одну вещь для них сделать, а я никак не придумаю.

– Огневики?

Грубин поднялся во весь свой внушительный рост. Он казался еще выше, чем был на самом деле, по причине заметной худобы и за счет косматой шевелюры.

– Это я их так называю. Тех, кто в вулкане живет.

– В вулкане никто жить не может.

Грубин еще сопротивлялся. Здравый смысл в нем восставал против слов Удалова. Хотя ему очень хотелось бы, чтобы в вулкане кто-нибудь жил.

– Живут они в вулкане. И страшно мерзнут, – настаивал Удалов. – Что-то там с обогревом неладно. И они просили меня, чтобы я сгонял в Италию. Там возле города Неаполя стоит вулкан Везувий. Слыхал? Надо, чтобы те, из Италии, подбросили нашим угольку.

– Стой! А какие они из себя, огневики?

– Огневики? Ну как тебе сказать? Как будто белое пламя. Бегают быстро. И форму меняют.

– А может, их и не было?

И тогда Удалов достал блестящий шар.

– Это видел?

Удалов развинтил шар, и, когда оттуда выскочила пружина, Грубин вздрогнул. Удалов улыбнулся, потому что уже забыл, что и сам ночью испугался этой пружины.

– Читай, – сказал он Грубину.

Когда наконец Грубин убедился, что внутри Земли живут разумные существа, они вдвоем сели сочинять просьбу дать им как передовым труженикам за наличный расчет туристские путевки в Италию. Написав такие заявления, снабдив их соответствующими печатями, характеристиками и даже просьбами о скидке за счет профсоюза, они отправили бумаги в область и стали ждать.

Ответ пришел через три месяца. Все эти три месяца Удалов с Грубиным очень волновались, ходили в лес смотреть, не пробудился ли вулкан, но вулкан уже давно превратился в холм посреди болота, и даже странно было представить, что в его раскаленном жерле метались огневики.

Ответ был положителен для Удалова. Что касается Грубина, то ему предложили подождать еще год, так как число путевок ограничено. Так что Грубин, буквально иссыхая от горя, обратился в последний день перед отъездом к Удалову с такими словами:

– Послушай, Корнелий, – сказал он. – Я, конечно, понимаю, что путевка именная и вместо тебя мне поехать нельзя, хотя, конечно, я бы поручение огневиков выполнил лучше.

– Это почему? – удивился Удалов. – Ты их даже в глаза не видел. Тебе они, может быть, и не доверяют. Ведь меня избрали.

– Ты оказался рядом, вот и избрали, – отмахнулся Грубин, который хотел говорить совсем об ином.

– Нет, не скажи, – ответил Удалов. – Я весьма подозреваю, что они приурочили это извержение к моей рыбалке.

– Я не о том, – сказал Грубин. – Я думаю, что мы плохо выполняем долг перед наукой.

– Это почему?

– Мы с тобой обязаны сообщить о встрече с огневиками в Академию наук.

Удалов сел на чемодан, чтобы закрыть, и лукаво прищурился.

– Если бы они хотели, то и это поручили бы мне. Наверное, они считают, что рано. И я думаю, что если выполню их главное поручение достойно, продолжение последует. Они проникнутся доверием к человечеству в моем лице.

– И что?

– А ты представляешь, сколько внутри Земли полезных ископаемых? Они нам их покажут. И еще они смогут работать для людей в самых раскаленных местах.

* * *

...К тому времени, когда туристская группа достигла города Неаполя, Удалов сознательно сблизился с гидом – итальянским студентом Карло, юношей маленького роста и тонкого сложения, который учил русский язык в университете, а на каникулах подрабатывал с туристами. Восхождение на вулкан Везувий в программу поездки не входило, и гид мог пригодиться Удалову для выполнения плана.

До обеда группа в полном составе осмотрела сверху Неаполитанский залив. Над Везувием поднималась струйка дыма. Говорили о судьбе Помпеи, а Удалов видел не Везувий, а свой небольшой вулкан, над которым поднималась такая же струйка дыма. На вечер были билеты в театр на одного неаполитанского певца, а между обедом и певцом оставалось некоторое время. Удалов, охваченный страшным нетерпением оттого, что желанный Везувий был виден из окна его номера, подстерег в коридоре студента Карло и сказал ему:

– Пошли, выпьем, буржуазия.

Студент всплеснул руками и ответил:

– Нельзя. Еще день. Мы с тобой это будет сделать после театра.

– После театра само собой, – сказал Удалов. – Заходи.

И в голосе его была такая необычная твердость, что студент только поглядел на плотного русского туриста и последовал в номер.

– На, – сказал Удалов, наливая ему полный стакан из привезенной бутылки. – Пей.

– А ты?

– А я тоже выпью.

Удалов решил, что и ему не мешает выпить.

– У меня к тебе просьба, – сказал он Карло, наливая себе во второй стакан. – Сгоняем на Везувий.

– Что? – удивился Карло.

– Ты пей, пей, здесь еще осталось.

Карло послушно выпил стакан до дна, поглотал воздух открытым ртом и сказал по-итальянски что-то непонятное. Потом добавил по-русски:

– Нельзя на Везувий.

– Почему?

– Есть опасно.

– Ты внизу останешься. Я только взгляну.

– Нет, нельзя.

– Почему?

– Нет время.

– На такси поедем.

– Советский турист немного небогатый, – сказал прозорливый Карло.

– Ты знаешь, студент, что я ничего не покупал. Даже жене не везу подарка. Хочу удовлетворить мечту своей жизни, посмотреть на вулкан вблизи. Все деньги, что от такси останутся, – твои.

– О, нет, – сказал Карло, который был, в принципе, добрым парнем.

– Пей, – сказал Удалов, доливая из бутылки остатки водки.

– Не надо мне деньги, – сказал студент.

– Мир и дружба, – согласился с ним Удалов. – Поехали быстро.

Карло допил, и они поехали на такси к вулкану Везувий, и Удалов не отрываясь смотрел на счетчик и умолял его не спешить.

Такси, естественно, до вершины не доехало. Пришлось вылезти. Удалов поспешил наверх по протоптанной тропинке.

Карло шел сзади и уверял, что дальше идти опасно, но в походке Удалова была такая целеустремленность, что Карло лишь восклицал что-то про деву Марию и карабкался вслед, удивляясь, какие странные люди приезжают из Советской России.

Было знойно. Воздух был тяжелым, словно перед грозой. Не доходя до вершины шагов триста, Карло уморился и присел не камень. Может, он опасался извержения. Но Удалов на него и не глядел. Вершина была близка. Он ощупал в кармане маленький шарик.

На вершину в этот момент наплыло сизое облачко, и Удалов последние шаги перед кратером прошел на ощупь. Но страха он не испытывал, потому что очень спешил закончить дело.

Карло сидел под самым облаком, несколько беспокоился за русского и глядел на прекрасный Неаполитанский залив. Он думал о том, как полезно ходить пешком и заниматься физическим трудом. В вулкане что-то тихо урчало, и Карло решил, что извержения, слава мадонне, сегодня не будет.

Русский не возвращался.

– Эй! – крикнул Карло. – Ты есть где?

Удалов не отвечал.

В эти мгновения он сквозь просвет в сыром облаке увидел кратер и метнул туда шарик. Тяжелый шарик провалился в озерцо лавы и исчез. Удалов решил подождать, не появятся ли какие-нибудь указания.

Указаний не было. Пахло серой.

– Получили? – спросил Удалов громко, надеясь, что местные огневики его услышат.

Никакого ответа.

– Что передать нашим? – крикнул Удалов.

Но вулкан ему не ответил.

И тут Удалов понял, что итальянские огневики не понимают по-русски. Тогда он крикнул в другую сторону:

– Карло! Ты здесь?

Услышав голос из облака, далекий, но отчетливый, студент откликнулся.

– Я здесь.

– Спроси по-итальянски, не будет ли ответа. Я жду.

– Кому спроси? – удивился студент.

– Им скажи. В вулкан. Да где ты, в конце концов? Иди сюда.

Тогда студент в самом деле встревожился. Он быстро взобрался к Удалову.

– Пойдем вниз, – сказал он мягко.

– Нет, ты сначала спроси.

И студент понял, что с таким человеком на краю кратера Везувия спорить не следует. И он что-то спросил.

– Не так, – сказал ему Удалов. – Громче. Чтобы они слышали.

Карло совсем оробел, однако спросил громко по-итальянски у кратера: не будет ли ответа.

Но ответа не дождался.

Обратный путь они проделали молча. Удалов был разочарован и думал, что лучше бы купил жене модные туфли. Карло тоже молчал и клялся себе, что никогда не будет водить на вершину Везувия русских туристов...

* * *

На аэродроме в Гусляре Ксения, которая еще не знала, что муж не привез никаких подарков, встретила Корнелия тепло, с объятиями. А потом к Удалову подошел Грубин и, пожав руку, спросил тихо:

– Ну как, удалось?

– Я выполнил свой долг, – ответил Удалов.

Вечером, спасаясь от упреков Ксении, решившей, что муж пропил всю валюту с прекрасными итальянскими киноактрисами, Удалов спустился к изнывавшему от нетерпения Грубину.

– Странная она у меня женщина, – сказал он Грубину. – Ну какие могут быть киноактрисы в туристской поездке?

– Правильно, – согласился бесхитростно Грубин. – Зачем им на тебя смотреть?

– Не в этом дело, – поправил друга Удалов. – Они бы, может, и посмотрели, но мне было некогда. Я все деньги на такси прокатал, к Везувию ездил.

– Значит, все в порядке?

– Боюсь, что нет. Не получил ответа. Только зря путевку покупал. А Максимке брюки покупать надо.

Грубин выслушал грустную историю о похождениях Удалова. Тут под окном раздался голос общественника Ложкина:

– Грубин, Удалов у тебя?

– А что? – спросил Грубин.

– Товарищи собрались. В домоуправлении. Слушать будем, как наш представитель Италию посетил...

– Еще чего не хватало, – мрачно сказал другу Удалов. – Я же на Италию и не смотрел даже. Сначала волновался, как бы Везувий не пропустить, а потом расстраивался, как все вышло.

Он вздохнул и пошел читать лекцию об Италии. Хорошо еще помнил кое-что из написанного о ней в энциклопедии. Только трудно пришлось, когда стали задавать вопросы о политическом положении.

* * *

Два дня Удалов ходил мрачный, с женой не разговаривал, выступил с беседой в стройконторе, потом в школе № 1. На третий день стал привыкать к роли специалиста по итальянским проблемам. Грубин сопровождал его на все беседы и тоже уже много знал об Италии. Он пытался рассеять грусть Корнелия и в субботу заговорил о рыбалке.

Удалов сначала отказался. Но тут пришли из детского сада и с фабрики-кухни. Требовали, чтобы выступил. И Корнелий решил, что лучше уж рыбалка, чем новые доклады.

С рассветом двинулись на старые места.

И только они размотали удочки, как Корнелий выпрямился, принюхался к воздуху, прислушался к зарождавшемуся в глубине земли дрожанию и сказал тихо:

– Начинается.

Грубин поднял голову, проследил за взглядом Удалова.

За деревьями поднимался столб дыма.

– Извержение, – с торжеством сказал Грубин. Словно сам его устроил.

На этот раз вулкан поднялся в низине, у самой реки, так что добраться до него не стоило трудов.

– Что я говорил! – воскликнул Грубин. – Показывай теперь, где твои друзья.

– Да вот они, – сказал Удалов.

И в самом деле, над вершиной вулканчика в оранжевом пламени радостно суетились белые сполохи. При виде вышедшего на открытое место Удалова они, не тратя времени даром, сложились на секунду в полукольцо, напоминающее букву «с».

Потом не без труда образовали угловатую фигуру – две вертикальные палочки и над ними перекладина. Это было похоже на букву «п». Буква «а» у них вышла очень похожей на настоящую.

Удалов шевелил губами. Грубин произносил буквы вслух.

– Эс... и... б...

Огневики собрались в кучку, вздрагивали, словно вспоминали, какая еще буква им нужна.

– О, – подсказал им Грубин.

Огневики сложились в колечко.

«СПАСИБО».

– Не стоит благодарности, – тихо сказал Удалов.

Вулкан постепенно погас.

ВОСПИТАНИЕ ГАВРИЛОВА.

Гаврилов рос без отца.

Отец где-то существовал и присылал телеграммы к праздникам.

Мать боялась, что Гаврилов вырастет бездельником, и потому была к нему строга. В то же время отказывала себе во всем, чтобы ребенок был счастлив.

Бездельника из Гаврилова не получилось, но и трудиться он не любил, и в классе не был первым учеником. А любил он читать, слушать очень громкую музыку, купаться, играть в волейбол, спать после обеда, а также утром, когда надо вставать в школу.

По мнению жильцов дома № 16 по Пушкинской улице, Гаврилов был плохо воспитан и груб.

Вот с этими его качествами связана история, которую помнит старик Ложкин.

Гаврилову тогда было пятнадцать лет.

Он сидел на подоконнике и, включив на полную мощность систему, из которой несся голос певца Хампердинка, радовался июньскому солнцу.

В этот момент во двор вошел старик Ложкин, который с грустью взирал на юное поколение, представители которого не уступали ему места в автобусе и не хотели слушать его рассказов о славном трудовом прошлом. На Гаврилова Ложкин посмотрел с негодованием и крикнул ему, чтобы тот немедленно прекратил шум. Но Гаврилов не услышал.

Тогда Ложкин прошел на первый этаж к известному самоучке Александру Грубину и сказал:

– С этим надо кончать.

Так как Грубин был согласен, что с этим надо кончать, он согласился принять от Ложкина рабочее задание на изобретение.

Вечером Ложкин принес ему такое задание:

«Среди нашей молодежи еще часто встречаются случаи хулиганства, баловства, неуважительного отношения к старикам и девушкам. Существующие воспитательные меры эффекта не дают. Полагаю, что надо бороться на уровне условных рефлексов (по академику Павлову).

Требуется создать легкий, не стесняющий движений прибор, который крепится к подростку. Этот прибор должен реагировать в общественном транспорте на приближение старика или беременной женщины и заставлять подростка уступать место. Он должен улавливать неуважительные слова и выражения и производить наказание. Наконец, желательно чтобы прибор вызывал в носителе желание трудиться».

Грубин долго читал задание, размышлял, ворошил шевелюру, а потом сказал:

– Зайди через недельку.

Через неделю Грубин показал Ложкину прибор.

Он представлял собой две небольших плоских пластиковых подушки, которые крепились к телу жертвы подобно жилету. От подушек тянулись датчики.

– И будет работать? – спросил недоверчиво Ложкин.

– Питается от батарейки карманного фонарика, – сказал Грубин.

Сомнений, к кому прикрепить воспитательный прибор, не было.

– Коля, ты нам нужен! – крикнул Ложкин.

– Зачем? – откликнулся Гаврилов из окна.

– Ты примешь участие в испытаниях прибора, – сказал Грубин.

– На какую тему прибор?

– Для перевоспитания молодого поколения.

– Мне ни к чему, – сказал Гаврилов. – Меня с утра до вечера перевоспитывают. Мать, учителя и кому не лень.

– А результат? – спросил Грубин.

– К счастью, нулевой, – ответил трудный подросток.

– Значит, не хочешь? – Ложкин был огорчен. Он понимал, что силой прибор на Гаврилова не навесить.

Но Грубин знал, что отрицательные натуры склонны к коррупции.

– Мороженого хочешь? – спросил он.

Гаврилов снисходительно улыбнулся. Мороженое он уже перерос, и Грубин это понял.

– А что нужно? – спросил Грубин.

– Кассеты, – ответил Гаврилов.

– Сколько?

– Пять.

– Ты с ума сошел!

– Две.

– По рукам. Заходи ко мне, установим аппаратуру.

Когда процедура окончилась, Грубин поставил условия:

– Датчики не срывать. Прибор носишь сутки, несмотря на все неудобства. Стараешься перевоспитаться.

– Если будешь себя вести достойно, – сказал Ложкин, – никаких неудобств прибор тебе не причинит.

– Потерпим, – сказал Гаврилов. – Гонорар приличный. Следить за мной будете?

– Ненавязчиво, – сказал Грубин.

– Тогда три кассеты.

– Грабитель! – закричал Ложкин. Но пришлось согласиться.

Гаврилов сообщил, что намерен отправиться в парк на автобусе.

В автобусе он сразу бросился вперед и занял свободное место.

Тут в проходе возникла старушка с сумкой и медленно пошла вперед, поглядывая, где сесть. Когда она поравнялась с подростком, тот вдруг подскочил и замер в неудобной позе.

Бабушка сказала спасибо и села, а Коля глазами отыскал наблюдателей, и губы его сложились в обиженной гримасе. Грубин ободряюще улыбнулся подростку, а Ложкин спросил Грубина:

– По какому принципу?

– Когда бабуся приблизилась на критическое расстояние, фотоэлемент включил цепь, и Гаврилов получил легкий удар током в нижнюю часть спины.

Гаврилов уже протолкался к испытателям.

– Вы чего? – спросил он. – Издеваетесь?

– Нет, – сказал Грубин. – Воспитываем.

– За что током били?

– Место в автобусе надо старшим уступать. Не слышал?

– Не буду я воспитываться.

– И не надо. Кассет не получишь.

Гаврилов взвесил все «за» и «против». Тут как раз автобус остановился у парка, он выпрыгнул из него и побежал по аллее, возможно, надеясь, что наблюдатели его потеряют.

Но спешка его подвела. Он на бегу врезался в крепкого пожилого мужчину, открыл рот, чтобы произнести неуважительное слово, но так и замер с выражением крайнего отчаяния на лице.

– В чем дело? – спросил Ложкин Грубина.

– Уловив специфическое сокращение гортани, – разъяснил Грубин, – включилась парализующая система. Сейчас отпустит...

– Что же делается? – крикнул Гаврилов наблюдателям. – За что?

– Ты что хотел тому мужчине сказать?

– Но ведь не успел!

– Отказываешься от опыта?

– Потерплю, – махнул рукой Гаврилов, перед которым маячили три кассеты, и понуро побрел по аллее.

Навстречу шла Люся Сахарова, девочка из Колиного класса, тоненькая рыжеватая блондинка, нос и щеки которой украшали изящные веснушки.

– Коля! – воскликнула она. – Ты на меня не обиделся?

– Нет, – Коля проглотил слюну и кинул взгляд через плечо. В самом деле он был смертельно обижен.

– Меня вчера мама в кино не пустила, – сказала Люся. – Они в гости пошли, а меня с Петькой оставили.

Гаврилов Люсе не поверил, потому что из его разведданных следовало, что Люся была в кино, но с неким Матвеем Пикулой. В иной ситуации он сказал бы все, что думает об этом предательстве. Но на этот раз он лишь выдавил:

– К сожалению, я не могу принять ваших извинений, так как они не соответствуют действительности.

– Дурак, – обиделась Люся, которой очень хотелось сцены ревности.

Она застучала каблучками по дорожке, убежала, а Гаврилов грустно улыбнулся, глядя ей вслед.

Вся сцена свидетельствует о том, что Гаврилов сделал выводы воспитательного порядка.

– Что сейчас там происходит? – спросил Ложкин, выглядывая из-за куста.

– Учитывая тот факт, что Гаврилов смог овладеть собой, наша система переключилась на поощрение. Она его гладит.

Гаврилов не заметил поощрения. Он думал.

Потом, не глядя на наблюдателей, пошел домой.

В пути пришлось задержаться, так как в сквере у церкви Параскевы Пятницы пионеры сажали молодые деревца. Прибор заставил Гаврилова ринуться к пионерам и в течение часа копать ямы и носить воду, помогая им. Пионеры удивлялись, но не возражали. А Гаврилов думал.

Грубин с Ложкиным были довольны экспериментом. Они устали следить за Гавриловым и, когда тот вернулся домой, хотели прибор снять. Но к их удивлению, подросток наотрез от этого отказался.

– Уговор был, – сказал он, – до завтрашнего утра.

– Как действует! – Ложкин был поражен.

– Перевоспитываюсь, – коротко ответил Гаврилов.

Вечером он был вежлив с матерью, убрал и вымыл за собой посуду, подмел комнату, вымыл окна. Мать была убеждена, что он заболел, и еле сдерживала слезы.

А Гаврилов думал.

В тот день он впервые воочию столкнулся с принципом изобретательства. Он заключается в том, что изобретение обязательно палка о двух концах: оно рассчитано на благо, но от этого блага кто-то страдает. От новой сети страдает рыба, от новой плотины страдает рыба, от замечательной фабрики, построенной на берегу реки, страдает рыба, от волшебных удобрений, что выливаются на поля, а потом с дождевой водой попадают в озеро, страдает раба. Всегда найдется какая-нибудь рыба, которая пострадает от могучего прогресса.

Гаврилов не хотел быть рыбой. Даже за кассеты.

Ночью он разобрал прибор и тщательно исследовал его.

Ранее его не тянуло к изобретательству, потому что лично его это не касалось. Испытание, которому его подвергли соседи, дало толчок его творческой энергии.

Разумеется, сообразительному подростку ничего не стоило поменять в приборе полюса и получать поощрения за грубость или отлынивание от работы. Но Гаврилов сделал шаг вперед, потому что был талантлив.

За ночь он разобрал на детали ценный магнитофон «Сони» и телевизор «Рубин».

К утру новый вариант прибора был готов и отлично уместился в дедушкином серебряном портсигаре. И Гаврилов лег спать.

Разбудил его голос Грубина.

– Коля! – кричал Грубин со двора. – Сутки прошли. Держи деньги на кассеты. Отдавай машину.

– Сейчас приду, – отозвался Гаврилов.

Грубин и Ложкин стояли посреди двора.

Гаврилов вынес им прибор. Свой лежал у него в кармане.

– Давайте кассеты, – сказал он.

– Вот деньги. – Грубин полез в карман. Грубин держал слово.

– Не нужны ему деньги, – отчеканил Ложкин. – Деньги развращают молодежь. Пускай скажет спасибо, что мы его добру учили.

– Вы обещали, – кротко сказал Гаврилов.

– Вот сейчас твоей матери скажу, как ты взрослых шантажируешь! – возмутился Ложкин. – Да я... Да как ты...

И Ложкин замер с открытым ртом.

– Что такое? – удивился Грубин. – Что случилось?

Ложкин хлопал глазами и молчал.

– Уловив специфическое сокращение гортани, – спокойно ответил подросток, – включилась парализующая система.

– Да как же? – Грубин был потрясен. – Ведь Ложкин к прибору не подключен!

Гаврилов ничего не ответил.

В отличие от первобытной, примитивной модели Грубина, прибор Гаврилова действовал на расстоянии.

БЕРЕГИСЬ КОЛДУНА!

В наши дни никто в колдунов не верит. Создается впечатление, что они вымерли даже в литературе. Изредка мелькнет там волшебник. Но волшебник – это не колдун, а куда более воспитанный пришелец с Запада. Пока наши деды не начитались в детстве сказок братьев Гримм и Андерсена, они о волшебниках и не подозревали, а теперь вот какой-нибудь гном нам ближе и понятнее, чем простой колдун.

Этим феноменом и объясняется то, что когда колдун вышел из леса и направился к Удалову, тот даже не заподозрил дурного.

Колдун был одет неопрятно и притом претенциозно. На нем был драный тулуп, заячья шапка и хромовые сапожки со шпорами и пряжками, какие бывают на дамских сумочках.

– Ловится? – спросил колдун.

Удалов кинул взгляд на колдуна, затем снова уставился на удочку. Ловилось неплохо, хотя и стояла поздняя осень, с утра примораживало, и опавшие листья похрустывали под ногами, как вафли.

Колдун наклонился над ведром, в котором лежали, порой вздрагивая, подлещики, и сказал:

– Половину отдашь мне.

– Еще чего, – улыбнулся Удалов и подсек. На этот раз попалась плотвичка. Она прыгала по жухлой траве, стараясь нырнуть обратно в озеро.

– Поделись, – сказал колдун. – Я здесь хозяин. Со мной делиться надо.

– Какой год сюда приезжаю рыбачить, – сказал Удалов, кидая плотвичку в ведро, – хозяев не видал. У нас все равны.

– Я здесь недавно, – сказал колдун, присаживаясь на корточки и болтая пальцем в ведре. – Пришел из других мест. Мирный я, понимаешь?

Тогда-то Удалов впервые пригляделся к колдуну и остался недоволен его внешним видом.

– Вы что, – спросил он, – на маскарад собрались или из больницы сбежали?

– Как грубо, – вздохнул колдун. – Ниоткуда я не сбежал. Какую половину отдашь? Здесь у тебя шесть подлещиков, три ерша и плотвичка. Как делить?

Удалов понял, что этот человек не шутит. И, как назло, на всем озере ни одного рыбака. Хоть шаром покати. Кричи не кричи, не дозовешься. А до шоссе километра три, и все лесом.

– А вы где живете? – спросил Удалов почти вежливо.

– Под корягой, – сказал колдун. – Холодно будет, чью-нибудь пустую дачу оккупирую. Я без претензий.

– А что, своего дома нету?

Рыбалка была испорчена. Ладно, все равно домой пора. Удалов поднялся, вытащил из воды вторую удочку и начал сматывать рыболовные орудия.

– Дома своего мне не положено, потому что я колдун, вольное существо, – начал было колдун, но заметив, что Удалов уходит, возмутился. – Ты что, уйти хочешь? Перечить вздумал? А ведь мне никто не перечит. В старые времена от единого моего вида на землю падали, умоляли, чтобы я чего добровольно взял, не губил.

– Колдунов не бывает. Это суеверие.

– Кому и суеверие, а кому и грустная реальность.

– Так чего же вас бояться?

Удочки были смотаны. Удалов попрыгал, чтобы размять ноги. Холодно. Поднимается ветер. Из-за леса ползет туча – то ли дождь будет, то ли снег.

– Ясное дело, почему боялись, – сказал колдун. – Потому что порчу могу навести.

– Это в каком смысле?

Глаза колдуна Удалову не нравились. Наглые глаза, страшноватые.

– В самом прямом, – сказал колдун. – И на тебя порчу могу навести. И на корову твою, и на козу, и на домашнюю птицу.

– Нет у меня скота и домашней птицы, – сказал Удалов, поднимая ведро и забрасывая на плечо удочки. – Откуда им быть, если я живу в городе. Так что прощайте.

Удалов быстро шел по лесной тропинке, но колдун не отставал. Вился, как слепень, исчезал за деревьями, снова возникал на пути и все говорил. В ином случае Удалов поделился бы с человеком рыбой, не жадный, но тут уж дело принципа. Если тебе угрожают, сдаваться нельзя. И так много бездельников развелось.

– Значит, отказываешься? Значит, не уважаешь? – канючил колдун.

– Значит, так.

– Значит, мне надо меры принимать?

– Значит, принимай.

– Так я же на тебя порчу напущу. Последний раз предупреждаю.

– Какую же?

– Чесотку могу. И лихорадку могу.

– Противно слушать. От этого всего лекарства изобретены.

– Ну хоть двух подлещиков дай.

– И не проси.

– Стой! – колдун забежал вперед и преградил путь. – В последний раз предупредил!

– Не препятствуй. Я из-за тебя на автобус опоздаю, домой поздно приеду, завтра на службе буду невыспавшийся. Понимаешь?

– На службу ходишь? – удивился колдун. – И еще рыбку ловишь?

– А как же? – Удалов отстранил колдуна и проследовал дальше. – Как в жизни без разнообразия? Так и помереть можно. Если бы я только на службу ходил да с женой общался, без всякого хобби, наверное, помер бы с тоски. Человеку в жизни необходимо разнообразие. Без этого он не человек, а существо.

Колдун шел рядом и соглашался. Удалову даже показалось, что колдун сейчас сознается, что и у него есть тайное хобби, к примеру, собирание бабочек или жуков. Но вместо этого колдун вдруг захихикал, и было в этом хихиканье что-то тревожное.

– Понял, – сказал колдун. – Смерть тебе пришла, Корнелий Удалов. Знаю я, какую на тебя напустить порчу.

– Говори, – Удалов совсем осмелел.

– Смотри же.

Колдун выхватил клок из серой бороды, сорвал с дерева желтый лист, подобрал земли комок, стал все это мять, причитая по-старославянски, и притом приплясывать. Зрелище было неприятным и тягостным, но Удалов ждал, словно не мог оставить в лесу припадочного человека. Но ждать надоело, и Удалов махнул рукой, оставайся, мол, и пошел дальше. Вслед неслись вопли, а потом наступила тишина. Удалов решил было, что колдун отвязался, но тут же сзади раздались частые глухие шаги.

– Все! – задышал в спину колдун. – Заколдованный ты, товарищ Удалов. Не будет в твоей жизни разнообразия. Такая на тебя напущена порча. Будет твоя жизнь идти по однообразному кругу, день за днем, неделя за неделей. И будет она повторяться точь-в-точь. И не вырвешься ты из этого порочного круга до самой смерти и еще будешь меня молить, чтобы выпустил я тебя из страшного плена, но я только захохочу тебе в лицо и спрошу: «А про рыбку помнишь?».

И сгинул колдун в темнеющем воздухе. Словно слился со стволами осин. Только гнетущая влажная тяжесть опустилась на лес. Удалов помотал головой, чтобы отогнать воспоминание о колдуне, и поспешил к автобусной остановке. Там уже, стоя под козырьком и слушая, как стучат по нему мелкие капли дождя, подивился, что колдун откуда-то догадался о его фамилии. Ведь Удалов колдуну, естественно, не представлялся.

Еще в автобусе Удалов о колдуне помнил, а домой пришел – совсем забыл.

Утром Удалова растолкала жена.

– Корнелий, ты до обеда спать намерен?

Потом подошла к кровати сына Максимки и спросила:

– Максим, ты в школу опоздать хочешь?

И тут же: плюх-плюх – на сковородку яйца, жжик-жжик – нож по батону, буль-буль – молоко из бутылки, ууу-ууу-иии – чайник закипел.

Удалов поднялся с трудом, голова тяжелая, вчера перебрал свежего воздуха. С утра сегодня заседание. Опять план горит...

– Максим, – спросил он. – Ты скоро из уборной вылезешь?

В автобусе, пока ехал на службу, заметил знакомые лица. В конторе была видимость деловитости. Удалов раскланялся с кем надо, прошел к себе, сел за свой стол и с подозрением оглядел его поверхность, словно там мог таиться скорпион. Скорпиона не было. Удалов вздохнул, и начался рабочий день.

Когда Удалов вернулся домой, на плите кипел суп. Ксения стирала, а Максимка готовил уроки. За окном стояла осенняя мразь, темно, как в омуте. Стол, за которым еще летом играли в домино, поблескивал под фонарем, а с голых кустов на него сыпались ледяные брызги. Осень. Пустое время.

Незаметно прошла неделя. День за днем. В воскресенье Удалов на рыбалку не поехал, какой уж там клев, сходили в гости к Антонине, Ксениной родственнице, посидели, посмотрели телевизор, попили чаю, вернулись домой. Утром в понедельник Удалов проснулся от голоса жены:

– Корнелий, ты что, до обеда спать собрался?

Потом жена подошла к кровати Максимки и спросила:

– Максим, ты намерен в школу опоздать?

И тут же: плюх-плюх – о сковородку яйца, жжик-жжик – нож по батону, буль-буль – молоко из бутылки, ууу-ууу-иии – чайник закипел.

Удалов с трудом поднялся, голова тяжелая, а сегодня с утра совещание. А потом дела, дела.

– Максим! – крикнул он. – Ты долго будешь в уборной прохлаждаться?

Как будто перед мысленным слухом Удалова прокрутили магнитофонную пленку. Где он все это слышал?

В конторе суетились, спорили в коридоре. Удалов прошел к себе, сел и с подозрением оглядел поверхность стола, словно там мог таиться скорпион. Скорпиона не было. Удалов вздохнул и принялся готовить бумаги к совещанию.

В воскресенье Удалов хотел было съездить на рыбалку, да погода не позволила, снег с дождем. Так что после обеда он спустился к соседу, побеседовали, посмотрели телевизор.

В понедельник Удалов проснулся от странного ожидания. Лежал с закрытыми глазами и ждал. Дождался:

– Корнелий, ты до обеда спать собираешься?

– Стой! – Удалов вскочил и с размаху босыми пятками в пол. – Кто тебя научил? Других слов не знаешь?

Но жена будто не слышала. Она подошла к кровати сына и сказала:

– Максим, ты намерен в школу сегодня идти?

И тут же: плюх-плюх – о сковородку яйца...

Удалов стал совать ноги в брюки, спешил вырваться из дома. Но не получилось. Поймал себя на нервном возгласе:

– Максим, ты скоро из уборной... – осекся.

Опомнился только на улице. Куда он едет? На службу едет. Зачем?

А в конторе была суматоха. Готовились к совещанию по итогам месяца... Но стоило Удалову поглядеть на потертую поверхность своего стола, как неведомая сила подхватила его и вынесла вновь на улицу. Почему-то побежал он к рыбному магазину и, отстояв большую очередь, купил щуку, килограмма три весом. Завернул щуку в газету и с этим свертком появился на автобусной остановке.

...Сыпал мокрый снежок, таял на земле и корнях деревьев. Лес был молчалив. Внимательно прислушивался к тому, что произойдет.

– Эй, – сказал Удалов несмело.

Из-за дерева вышел колдун и сказал:

– Щуку принес? В щуке костей много.

– Откуда же в щуке костям быть? – возмутился Удалов. – Это же не лещ.

– Лещ-то лучше, – сказал колдун. Пощупал рукой висящий из газеты щучий хвост. – Мороженая?

– Но свежая, – сказал Удалов.

– А что, допекло? – колдун принял щуку, как молодой отец ребенка у роддома.

– Сил больше нет, – признался Удалов, – плюх-плюх, пшик-пшик...

– Быстро, – сказал колдун. – Всего две недели прошло.

– Я больше не могу, – сказал Удалов.

Колдун поглядел на серое небо, сказал задумчиво:

– Что-то я сегодня добрый. А казалось бы, чего тебя жалеть? Ведь заслужил наказание?

– Я вам щуку принес. Три кило двести.

– Ну ладно, подержи.

Колдун вернул щуку Удалову и принялся совершать руками пассы. На душе у Корнелия было гадко. А вдруг это шутка?

– Все, – сказал колдун, протягивая руку за рыбой. – Свободен ты, Удалов. Летом будешь мне каждого второго подлещика отдавать.

– Обязательно, – сказал Удалов, понимая уже, что его провели.

Колдун закинул щуку за плечо, как винтовку, и зашагал в кусты.

– Постойте, – сказал Удалов вслед. – А если...

Но слова его запутались в мокрых ветвях, и он понял, что в лесу никого нет.

Удалов вяло добрел до автобусной остановки. Он покачивал головой и убеждал себя, что хоть колдун – отвратительная личность, шантажист, вымогатель... Пока Удалов добрался до дому, он так измучился и постарел, что какая-то девушка попыталась уступить ему место в автобусе.

В страхе он улегся спать и со страхом ждал утра, во сне ведя бесцельные и озлобленные беседы с колдуном. И чем ближе утро, тем меньше он верил в избавление...

Но обошлось.

На следующее утро Ксения сварила манную кашу, Максимка заболел свинкой и не пошел в школу, а самому Удалову пришлось уехать в командировку в Вологду, сроком на десять дней.

УПРЯМЫЙ МАРСИЙ.

Как-то профессор Лев Христофорович Минц спустился на первый этаж к Саше Грубину за солью. Великий ученый, отдыхающий в Гусляре от тревог и стрессов большого города, и талантливый самоучка-изобретатель Грубин были холостяками с несложившейся личной жизнью. Это, а также их преданность Науке, стремление раскрыть тайны Природы сблизило столь непохожих людей. Задушевные беседы, которые они вели в свободные минуты, отличались искренностью и бескорыстием.

Пока Грубин отсыпал в кулечек соль, Минц присел на шатучий стул и прислушался к ровному, заунывному постаныванию сложной конструкции, колеса и колесики которой медленно вертелись в углу комнаты, помогая друг дружке.

– Надо бы смазать, – сказал Минц. – Скрипит твой вечный двигатель.

– Его шум меня успокаивает, – возразил Грубин. – Держите соль.

– Плов собрался сделать, – сказал Минц. – Как ни странно, я лучший в мире специалист по плову. Я позову тебя, часов в шесть.

– Спасибо, приду, – сказал Грубин. – Вот вы предупреждали меня, что вечный двигатель бесперспективен, что работать он не будет. А ведь работает. Вторую неделю. Даже без смазки.

– Это ничего не доказывает, коллега, – сказал Минц, проведя ладонью по блестящей лысине. – Есть сведения, что в Аргентине в лаборатории Айя де Торре двигатель крутится уже восемнадцатый год. Из этого следует только, что это двигатель долговременный, но никак не вечный. Может быть, лет через сто он остановится.

– Ста лет достаточно, – сказал Грубин, упрямо склонив лохматую голову. – А к славе я не стремлюсь. Главное – принцип.

– К славе тебя и не подпустят, – сказал Минц. – И правильно сделают. Наука делается на Олимпе. Ею занимаются люди, отмеченные печатью Вечности. Талантливый дилетант только нарушает поступательное движение прогресса. И наука отвергает вечные двигатели, рожденные в частных квартирах. Вечный двигатель должен создаваться в соответствующей лаборатории соответствующего Института проблем и перспектив продленного движения.

– Почему продленного? Ведь это вечный двигатель.

– Всем известно, что вечных двигателей не бывает. Поэтому если наука когда-нибудь всерьез возьмется за вечные двигатели, придется придумать для него приличное название, не скомпрометированное за последние столетия шарлатанами и самоучками.

– Значит, мое положение безнадежно?

– Да, мой дорогой. У тебя даже нет диплома о высшем образовании. Ты в положении упрямого Марсия.

– Это еще кто такой?

– Сатир. Провинциальный сатир из Фригии, который имел несчастье подобрать свирель, брошенную Афиной. И знаешь, почему?

– Откуда мне знать. Я из древних греков только Геркулеса знаю и Прометея.

– Так вот, Марсий отлично играл на свирели и решил соревноваться с Аполлоном. Ну, как если бы ты принес свою машинку на ученый совет Института проблем и перспектив продленного движения.

– Марсий проиграл?

– Жюри единогласно присудило победу действительному члену Олимпа богу Аполлону.

– Ничего страшного, – сказал Грубин. – Главное – участвовать. Победа не так важна.

– Для кого как, – вздохнул профессор, глядя на скрипучий вечный двигатель Грубина. – С Марсия живьем содрали кожу.

– За что? – Грубин буквально пошатнулся от неожиданности. – Ведь Аполлон все равно победил?

– Боюсь, что в этой победе не все было чисто. Да и сам факт соревнования на равных богам не всегда приятен. Сегодня Марсий вылезет, завтра Иванов, послезавтра Грубин... Я пошел, спасибо за соль.

Профессор поднялся и направился к двери.

– У вас тоже были неприятности? – спросил вслед ему Грубин.

– Я не изобретал вечных двигателей, – ответил Лев Христофорович, не оборачиваясь.

Грубин метнулся к двери. Спина профессора, мерно покачиваясь, удалялась к лестнице.

– Лев Христофорович! – закричал Грубин. – Вы неправы! Марсии имеют право на существование. Общественность не даст сдирать шкуры! Мы с вами тоже сделаем свое скромное дело.

Лев Христофорович обернулся, улыбнулся, но ничего не ответил.

– В конце концов, – добавил Грубин, – в Великом Гусляре тоже пульсирует творческая жизнь. И если нам труднее добиться признания, чем в областном центре, это нас только закаляет. Кстати, вы над чем сейчас работаете?

– Мальков развожу, – ответил Минц.

Черная икра.

Несмотря на относительную дешевизну продукта, консервативные гуслярцы вяло покупали эффектные баночки с изображением осетра и надписью: «Икра осетровая». Острое зрение покупателей не пропускало и вторую, мелкими буквами, надпись: «Синтетическая».

Профессор Лев Христофорович когда-то читал об успешных опытах по получению синтетической черной икры, знал, что по вкусовым качествам она практически не отличается от настоящей, по питательности почти превосходит ее и притом абсолютно безвредна. Но попробовать раньше ему икру не удавалось. Поэтому профессор оказался одним из тех гуслярцев, которые соблазнились новым продуктом.

Вечером за чаем Лев Христофорович вскрыл банку, намазал икрой бутерброд, осторожно откусил, прожевал и признал, что икра обладает вкусовыми качествами, очевидно, питательностью и безвредностью. Но чего-то в ней не хватало. Поэтому Минц отложил надкусанный бутерброд и задумался, как бы улучшить ее. Потом решил, что заниматься этим не будет, – наверняка икру создавал целый институт, люди не глупее его. И дошли в своих попытках до разумного предела.

– Нет, – сказал он вслух. – Конкурировать мы не можем... Но!

Тут он поднялся из-за стола, взял пинцетом одну икринку, положил ее на предметное стекло и отнес к микроскопу. Разглядывая икринку, препарируя ее, он продолжал рассуждать вслух – эта привычка выработалась у него за годы личного одиночества.

– Рутинеры, – бормотал он. – Тупиковые мыслители. Икру изобрели. Завтра изобретем куриное яйцо. Что за манера копировать природу и останавливаться на полпути.

На следующий день профессор Минц купил в зоомагазине небольшой аквариум, налил в него воды с добавками некоторых веществ, поставил рядом рефлектор, приспособил над аквариумом родоновую лампу и источник ультрафиолетового излучения, подключил датчики и термометры и перешел к другим делам и заботам.

Через две недели смелая идея профессора дала первые плоды.

Икринки, правда, не все, заметно прибавили в росте, и внутри их, сквозь синтетическую пленку, с которой смылась безвредная черная краска, можно было уже угадать скрученных колечком зародышей.

Еще через неделю, когда, разорвав оболочки, махонькие, с сантиметр, стрелки мальков засуетились в аквариуме, сдержанно-радостный профессор отправился к мелкому, почти пересыхающему к осени пруду в сквере за церковью Параскевы Пятницы и выплеснул туда содержимое аквариума.

Стоял светлый ветреный весенний день. Молодые листочки лишь распускались на березках, лягушечья икра виноградными гроздьями покачивалась у берега. Лягушечью икру Минц из пруда выгреб, потом, прижимая аквариум к груди, вышел на дорогу и остановил самосвал.

– Чего? – спросил мрачный шофер, высовываясь из кабины.

– Отлейте бензина, – вежливо сказал профессор. – Немного. Литра два.

– Чего?

Шофер изумленно смотрел сверху на толстого пожилого мужчину в замшевом пиджаке, обтягивающем упругий живот. Мужчина протягивал к кабине пустой аквариум и требовал бензина.

– У меня садик, – сказал лысый. – Вредители одолели. Травлю. Дайте бензинчику.

Полученный бензин (за бешеные деньги, словно это был не бензин, а духи «Красная Москва») профессор тут же вылил в прудик. Он понимал, что совершает варварский поступок, но значение эксперимента было так велико, что прудику пришлось потерпеть.

Профессор подкармливал синтетических осетрят не только бензином. Как-то местный старожил Удалов встретил Минца на окраине города, где с территории шелкоткацкой фабрики к реке Гусь текла значительная струйка мутной воды. Профессор на глазах Удалова зачерпнул из струйки полное ведро и потащил к городу.

– Вы что, Лев Христофорович! – удивился Удалов. – Это же грязь!

– И замечательно! – ответил, совсем не смутившись, профессор. – Чем хуже, тем лучше.

Вещества, залитые тихими ночами в прудик за церковью профессором Минцем, были многообразны и в основном неприятны на вид, отвратительны запахом. Люди, привыкшие ходить мимо прудика на работу, удивлялись тому, что творится с этим маленьким водоемом, и начали обходить его стороной. Лягушки тоже покинули его.

В один жаркий июньский день, когда отдаленные раскаты надвигающейся грозы покачивали замерший, душистый от сирени воздух, профессор привел к прудику своего друга Сашу Грубина. Профессор нес большой сачок и ведро, Грубин – второе ведро.

Прудик произвел на Грубина жалкое впечатление. Трава по его берегам пожухла, вода имела мутный, бурый вид, и от нее исходило ощущение безжизненности.

– Что-то происходит с природой, – сказал Саша, ставя ведро на траву. – Экологическое бедствие. И вроде бы промышленности рядом нет, а вот погибает пруд. И запах от него неприятный.

– Вы бы побывали здесь вчера вечером, – сказал, улыбаясь, профессор. – Я сюда вылил вчера литр азотной кислоты, ведро мазута и всыпал мешок асбестовой крошки.

– Зачем? – удивился Грубин. – Ведь вы же сами всегда расстраивались, что природа в опасности.

– Расстраивался – не то слово, – ответил Минц. – Для меня это трагедия.

– Тогда не понимаю.

– Поймете, – сказал Минц. Он извлек из кармана пакет, от которого исходил отвратительный гнилостный запах.

– С большим трудом достал, – сообщил он Грубину. – Не хотели давать...

– Это еще что?

– Ах, пустяки, – сказал Минц и кинул содержимое пакета в прудик.

И в то же мгновение вода в нем вскипела, словно Минц ткнул в нее раскаленным стержнем. Среднего размера рыбины, само существование которых в таком пруду было немыслимым, отчаянно дрались за несъедобную пищу. Грубин отступил на шаг.

– Давайте ведро! – крикнул Минц, подбирая с земли сачок. – Держите крепче.

Он принялся подхватывать рыб сачком и кидать их в ведро. Через три минуты ведра были полны. В них толклись, пуча глаза, молодые осетры.

– Несколько штук оставим здесь, – сказал Минц, когда операция была закончена. – Для контроля и очистки.

Пока друзья шли от прудика к реке Гусь, Лев Христофорович поделился с Грубиным сутью смелого эксперимента.

– Я жевал эту синтетическую черную икру, – рассказывал он, – и думал: до чего стандартно мыслят наши Аполлоны. Есть икра дорогая и вкусная. Они создали икру подешевле и похуже. В результате – никакого прогресса. Прогресс возможен только при парадоксальности, смелости мышления. Что свойственно мне, провинциальному Марсию. Если есть синтетическая осетровая икра, как насчет синтетических осетров?

– Бессмысленно, – сказал Грубин.

– Правильно. Бессмысленно. Если не заглядывать в ведра, которые мы с вами несем... Ладно, подумал я. Может, при моем исключительном таланте я смогу вывести из синтетической икры синтетических рыб. Но зачем?.. И тут я понял – для дела!

– Для какого? Пруды губить?

– Мысль твоя, Грубин, движется правильно, но скудно, – ответил профессор. – Не губить, а спасать! Если я выведу синтетического осетра, то он будет нуждаться именно в синтетической пище. То есть в том, что ни прудам, ни речкам, ни настоящим рыбам не нужно. Основа синтетической икры – отходы нефти. Чего-чего, а этого добра, к сожалению, в наших водоемах уже достаточно. Значит, коллега, если получится синтетический осетр, он будет жрать отходы нефти и прочее безобразие, которые мы в реки спускаем... После этой гениальной догадки все встало на свои места. Осталось подтвердить мое открытие на практике. И все, скажу тебе, подтвердилось! Я не только вывел из икринок мальков, но и вырастил их, они не только с удовольствием жрут мазут и кислоту, но я приучил их к самой отвратительной органике и неорганике, которую можно встретить в водоемах. Да, я погубил временно прудик у церкви. Но через месяц вода в нем станет хрустальной. Как хрустальной станет наша река...

Они вышли на берег. Неподалеку от мебельной фабрики и шелкоткацкого предприятия, от которых к реке тянулись полоски нечистой воды, сливаясь с редкими пятнами радужного цвета, попавшими сюда с автобазы, Грубин, потрясенный гениальностью профессора, снял ботинки, зашел в воду по колено и выпростал ведро с осетрами.

– Эй! – кричали мальчишки с моста. – Рыбаки наоборот! Кто так делает?

Грубин принял из рук Минца второе ведро и также выпустил в воду подрастающих монстров. И видно было, как проголодавшиеся рыбы бросились к мазутным пятнам, поплыли к грязным струйкам...

Когда друзья шли обратно, Грубин спросил:

– А есть-то осетров этих можно?

– Ни в коем случае! – сказал профессор. – Вот когда очистим наши реки, появятся там в изобилии настоящие осетры, тогда и наедимся с тобой вволю настоящей черной икры.

– Надо бы поделиться опытом, сообщить в Москву.

– Не поверят, – отрезал профессор. – Мне редко верят. Пускай сначала наши осетры себя покажут.

Грубин как человек куда более практичный, чем профессор, все-таки сходил на следующий день в редакцию газеты «Гуслярское знамя» и побеседовал со своим приятелем Мишей Стендалем. Тот посетил заметно очистившийся за сутки прудик у Параскевы Пятницы, поглядел, как молодые осетры жрут дизельное топливо, которое Грубин капал в воду у берега, пришел в восторг и добился у редактора, пока суд да дело, разрешения опубликовать заметку-предупреждение:

«Вниманию рыболовов-любителей!

В порядке эксперимента в реку Гусь выпущены специальные устройства для очистки воды от нефтяных и прочих отходов. Этим устройствам в практических целях придан вид осетровых рыб, которые в естественном виде в наших краях не водятся. При попадании подобного устройства в сеть или на удочку просим немедленно отпускать их обратно в воду. Употребление устройств в пищу ведет к тяжелому отравлению. Характерный признак устройств, помимо их внешнего вида, – стойкий кислотно-бензиновый запах».

Когда профессор прочел эту заметку, он сказал только:

– Наивный! Чтобы мой осетр пошел на удочку? Для него червяк – отрава!

Вскоре жители Гусляра привыкли видеть у фабрики или автобазы выросших за лето могучих рыбин. Осетрам, которые остались в прудике, пришлось тоже перекочевать в реку – уж очень накладно стало их кормить. Да и прудик давно стал им тесен.

К осени приехала из области комиссия по проверке эффективности очистки водоемов с помощью осетров. Комиссия была настроена скептически. Минц, ожидавший этого, выпилил из камышины простую свирель и, вызывая недоуменные улыбки коллег, пошел к реке, насвистывая незатейливую мелодию. Лишь Грубин догадался, что профессор изображает несчастного Марсия.

Река Гусь текла между зеленых берегов, поражая хрустальной чистотой воды. Тому способствовали не только осетры. Уже месяц, как руководители гуслярских предприятий, пораженные сказочными результатами эксперимента, перестали сбрасывать в реку нечистую воду и прочие отходы.

Директор автобазы, ранее главный враг чистоты, а ныне почетный председатель общества охраны природы, встретил комиссию у реки. Он на глазах у всех зачерпнул стаканом воды и поднял к солнцу. Искры засверкали в стакане.

– На пять процентов чище, чем в Байкале, – сказал директор автобазы. – Можете проверить лабораторно.

– Хорошо, – сказал председатель комиссии. – Отлично. А где же ваши так называемые осетры?

На лице директора отразилась растерянность, но он был правдивым человеком, поэтому честно ответил:

– Осетры вас не дождались. Уплыли.

Профессор Минц грустно засвистел на свирели.

– Значит, раньше были, а теперь уплыли? – сказал председатель комиссии.

– Позавчера последнего видели, – сказал директор автобазы. – Понятное дело.

– Непонятное.

– Им же жрать нечего! Чего им тут делать? Скоро настоящих запустим.

– Так, – сказал председатель комиссии, глядя в голубую даль. – Были и нет...

– Их надо теперь в Северной Двине искать, – сказал директор автобазы. – Мы туда уже предупреждение послали, чтобы не вылавливали.

– А с Марсия содрали шкуру, – непонятно для всех, кроме Грубина, сказал профессор Минц.

– Значит, мы ехали, теряли время... – в голосе председателя комиссии послышалась угроза. – И что увидели?

– Результаты успешного эксперимента, – сказал Минц. – Настолько успешного, что кажется, будто его и не было...

– Но вода-то чистая! – воскликнул директор автобазы.

– За это вам спасибо!

Наступила пауза. Все поняли, что надо прощаться... Что тут докажешь?

И в этот момент послышался приближающийся грохот лодочного мотора. Директор автобазы нахмурился. В Великом Гусляре недавно было принято постановление о недопустимости пользования моторами на чистой реке.

С моторки увидели людей на берегу, и лодка круто завернула к ним. Нос ее уперся в берег.

– Доктора! – закричал с лодки приезжий турист в панаме и джинсах. – Мой друг отравился!

– Чем отравился? – спросил Минц.

– Мы вчера рыбку поймали. С утра поджарили...

– Большую рыбку? – спросил Минц у туриста.

– Да так... небольшую... На удочку.

– Осетра?

– А вы откуда знаете? – турист вдруг оробел и двинулся к носу лодки, намереваясь, видно, оттолкнуться от берега.

– Длина полтора метра? – спросил сообразительный директор автобазы. – Динамитом глушили?

– Ах, разве дело в частностях! Человеку плохо!

– Чтобы не почувствовать бензино-кислотного запаха, – задумчиво сказал Минц, – следовало принять значительное количество алкоголя.

– Да мы немного...

– Так вот, уважаемая комиссия, – сказал тогда директор автобазы. – Я приглашаю вас совершить путешествие к месту стоянки этих браконьеров и ознакомиться на месте с образцом синтетического осетра, который, к сожалению, не успел далеко отплыть от родных мест. По дороге мы захватим доктора и милиционера...

– Там только голова осталась, – в растерянности пролепетал турист. – Мы ее в землю закопали.

– Головы достаточно, – оборвал его директор автобазы.

Члены комиссии колебались.

Марсий спокойно играл на свирели.

– Не надо туда всем ехать, – сказал Саша Грубин. – Не надо.

Он показал пальцем на расплывшееся бензиновое пятно за кормой лодки.

И тут все увидели, как огромная рыбина с длинным, чуть курносым рылом, широко раскрывая рот, забирает с воды бензин. Радужное пятно уменьшалось на глазах...

– Ну что? – спросил Грубин, зайдя вечером к профессору. – Не содрали шкуру?

– В следующий раз снимут, – философски ответил Минц.

Два вида телепортации.

Духовой оркестр – слабость Льва Христофоровича Минца. Духовой оркестр в Великом Гусляре отличный, он получил диплом на конкурсе в Вологде.

По субботам, когда оркестр выступает на открытой эстраде в парке, профессор Минц откладывает все дела, идет в парк и слушает музыку, которая напоминает ему времена молодости. Порой к нему присоединяется Саша Грубин или старик Ложкин, тоже поклонники солидных вальсов и танго об утомленном солнце.

В ту субботу Минцу с Грубиным не повезло. В городе была небольшая эпидемия гриппа, из-за чего оркестр временно лишился барабанщика и кларнетиста. Этих специалистов пришлось позаимствовать в джазовом ансамбле, игравшем обычно в ресторане «Великий Гусляр». Молодые люди, вторгшиеся в оркестр, нарушили консервативную традицию, они спешили, сбивали с толку тубу и литавры, отчего вальс «На сопках Маньчжурии» приобрел оттенок синкопированного легкомыслия.

Разочарованные ценители отошли от эстрады и присели на голубую скамейку неподалеку от пивного ларька. Высокие столики для пивохлебов, как неуважительно называл их старик Ложкин, отделялись от скамейки кустами сирени.

Минц и Грубин молчали, думали о науке, о смысле жизни и других проблемах, когда за кустами послышались голоса.

Басовитый, значительный голос произнес:

– Ты пей, Тюпкин, не стесняйся. Сегодня у меня большой день.

– А что, Эдуард, мысль есть или удача пришла?

– Мысль.

За кустами помолчали. Видно, тянули пиво.

– И какая? – раздалось через полминуты. Голос у Тюпкина был негромок и деликатен.

– Радикальная, – ответил Эдуард. – Задумал я переправлять материю на расстояние. Скажем, в Саратов.

– Ого, – тихо произнес Грубин.

– Я вас всегда уважал, Эдуард, – сказал Тюпкин, – но такие мысли почти невероятны.

– Нет преград для смелого полета ума, – ответил скромно Эдуард.

– И собираетесь внедрять? – спросил Тюпкин.

– Дай мне месяц, – ответил Эдуард. – Через месяц я эту проблему расколю, как грецкий орех. А пока – никому ни слова. Сам понимаешь, вокруг завистники, недоброжелатели.

– Разумеется, Эдуард, разумеется, – согласился Тюпкин.

Звякнули кружки о столик. Раздались шаги, и уже издалека донесся вопрос Тюпкина:

– А как я узнаю об успехе вашей идеи?

– Через месяц, на этом же месте, – ответил Эдуард. – В это же время. И я скажу – удалось или ошибка.

Некоторое время профессор Минц и Грубин сидели в полной растерянности. Первым пришел в себя Грубин.

– Нет, – сказал он. – Для нашего маленького городка напор гениев невероятен. Нарушение статистики. И я его не знаю.

– Я тоже не знаю, – сказал Минц. – Не слышал раньше такого голоса. Но дело не в напоре гениев. Дело в том, что передача материи на расстояние невозможна.

– Почему? – спросил Грубин.

– Потому что в ином случае я давно бы это изобрел.

Это был аргумент, спорить с которым Грубину было нелегко. Да и не хотел он спорить. Он глубоко уважал профессора Минца как человека и как мыслителя.

– Но если... – начал он неуверенно.

– Если это возможно, то я изобрету. Хотя бы для того, чтобы доказать самому себе, что как профессионал в науке я сильнее любого дилетанта. Я владею методом...

– Но допустим, у него, у Эдуарда, талант?

– Допускаю, – сдержанно сказал профессор и поспешил к дому.

В последующие дни Лев Христофорович буквально пропал. Выбежит утром в магазин за кефиром и на почту, куда на его имя поступали из Москвы редкие приборы и транзисторы, и сразу обратно, в кабинет-лабораторию. Если пройти по коридору, то услышите, как он ворчит, беседует сам с собой и с невидимыми соперниками.

Так прошло двадцать четыре дня. Все жильцы дома № 16 по улице Пушкинской давно уже знали о причине затворничества профессора – Грубин рассказал. Все с нетерпением ждали исхода заочной борьбы двух титанов – неведомого Эдуарда и любимого Льва Христофоровича. Несколько раз Грубин с Удаловым ходили к пивному ларьку в парке, проводили там вечера, но никого, схожего с Тюпкиным или Эдуардом, там не встретили. Предположили, что Эдуард тоже не покидает своей лаборатории.

На двадцать пятый день профессор вышел из кабинета, спустился во двор, где его соседи играли в домино в лучах заходящего солнца. Игроки замерли при виде Льва Христофоровича, вглядываясь в его умное усталое лицо.

– Ну и как? – нарушил тишину Удалов.

– Передача предметов на расстояние возможна, – сказал Минц. – Теоретически возможна.

– А практически?

Профессор вздохнул. Он был самолюбив.

– Еще придется поработать? – спросил Грубин.

– Придется, – сказал профессор. – Пошли ко мне.

Непонятного вида установка стояла посреди комнаты. По обе стороны вертикальной стойки, опутанной приборами и начерно прикрепленными печатными схемами, располагались две небольших платформы.

– Вот, – сказал профессор. – Вот то максимальное расстояние, на которое я могу передать материю. На сегодняшний день...

Он взял со стола бутылку кефира, поставил на одну платформу, включил ток, нажал несколько кнопок. Раздалось низкое жужжание, и бутылка исчезла с платформы, тут же возникнув на другой.

Раздались аплодисменты. Грубин и Удалов горячо поздравили профессора с принципиальным открытием.

– Сегодня метр, – сказал Удалов. – Завтра – на Луну.

– Конечно, так, – согласился Минц. – Но до Саратова нам далеко. Вы, друзья, не представляете, сколько нужно для этого энергии.

– Значит, и у Эдуарда не получится, – сказал Грубин. – Ведь в данной ситуации вы, Лев Христофорович, как Аполлон.

– А он Марсий? – Лев Христофорович кинул взгляд на пыльную свирель, лежавшую на подоконнике. – Нет, я никогда не буду снимать шкуру с человека, посвятившего себя науке. Даже если он ошибается, даже если он переоценил свои силы. Пускай дерзает и дальше.

– Я попробую? – спросил Удалов.

– Можно, – сказал профессор. – Вот этот рычаг до нулевой отметки, эту клавишу не до конца. Ясно?

Удалов подошел к телепортирующей установке, но не удержался, перевел рычаг за нулевую отметку, а клавишу выжал до отказа.

Бутылка исчезла, но на другую платформочку не выскочила. Вместо этого послышался глухой удар и возмущенный крик со двора.

Там, облитый кефиром, стоял старик Ложкин и был разгневан.

Пришлось просить прощения, а потом разрешить ему телепортировать свои часы.

– Сделаем рычаг побольше, – сказал Удалов, – уже завтра добьемся ста метров.

Он не был удивлен и не чувствовал себя виноватым. Он был участником. А добрый Саша Грубин между тем сбегал за кефиром, чтобы Минцу было что пить утром.

Напряжение росло. Приближался день, когда к пивному ларьку придет соперник. Как у него? Саратов или не Саратов? А может, провал?

С одной стороны, хотелось провала, потому что человек слаб, и патриоты из дома № 16 хотели приоритета для своего профессора. С другой стороны, врожденное чувство справедливости желало успеха неизвестному самоучке и славы городу в целом.

Ровно через месяц после того, как случайно был подслушан разговор в парке, Удалов, Грубин и Минц пошли туда вечером. Играл духовой оркестр, играл хорошо, солидно, барабан и кларнет вышли с бюллетеня. Вечер был теплым, славным, за пивом стояла очередь. Соседи подошли к крайнему столику. Возле него нашли небольшого сутулого человечка, который в одиночестве пил пиво.

– Тюпкин? – спросил Удалов.

– Я – Тюпкин, – сказал тот испуганно. – Но я ни при чем.

– Эдуард придет?

Тюпкин захлопал глазами, но ничего не ответил.

– Не беспокойтесь, – сказал Грубин. – Мы к вам претензий не имеем. Нам нужен Эдуард. И не столько он, сколько его открытие.

– Не знаю, – пискнул Тюпкин. – Не в курсе.

– Неправда, – сказал Удалов. – Вы ждете Эдуарда, потому что он назначил вам здесь свидание по поводу его мысли о передаче материи на расстояние. В частности, в Саратов. А нам любопытно узнать, удалось ли...

И вдруг маленький Тюпкин пригнулся и бросился кустами к эстраде.

Вообще-то не к лицу серьезным людям гоняться по парку за всяким Тюпкиным, но на этот раз речь шла об открытии мирового значения. Поэтому пришлось догонять.

Тюпкина настигли на берегу реки, где он пытался спрятаться под скамейку.

– Зря ты так, – сказал Удалов, извлекая человечка. – Ты сознайся и иди себе на здоровье. Мы зла не имеем.

– Имеете, – возразил Тюпкин, дрожа, словно выкупался в проруби. – Только я ни при чем. Я так с ним разговаривал. Я вообще его почти не знаю...

– Не так, не так... – поморщился Грубин. – Все по порядку.

– По порядку в милиции спрашивайте, – сказал Тюпкин. – Взяли его сегодня. Сразу после обеда.

– Как? Такого ученого? – Профессора Минца охватили гнев и жалость к коллеге. – Где его содержат? Это ошибка! Мы сейчас же освободим!

– Не освободить, – сказал Тюпкин. – Его с поличным взяли. Он как раз со своего склада материю в Саратов отправлял.

– Со склада... – Удалов нахмурился, потому что начал догадываться о том, что произошла трагикомическая ошибка.

– Откуда же еще, – сказал Тюпкин. – Он складом заведовал, материю воровал и на сторону сбывал. Плохой человек, недостойный, но с размахом.

Когда соседи возвращались к дому, оживленно обсуждая события, Грубин сказал:

– Если с этого Марсия снимут шкуру, я не возражаю. Но свою положительную роль в науке он сыграл.

– Это точно, – согласился Удалов. – Без подсказки Льву Христофоровичу на эксперимент не пойти бы.

– Почему? – вдруг обиделся профессор. – Идея витала в воздухе. Из воздуха я ее изъял и материализовал. Если бы подсознательно не думал о телепортации, сразу бы понял, что жулики разговаривают.

В этот момент с неба на мостовую упал котенок, мяукнул и бросился бежать.

– Немедленно домой! – крикнул Удалов. – Подросток Гаврилов забрался к вам в кабинет. Если его не остановить, он перетелепортирует все, что есть в комнате!

И соседи побежали домой.

Дар данайца.

Часов в пять вечера, в пятницу, в середине сентября, пошел дождь. Похолодало. Удалов возвращался домой с работы и жалел, что не взял зонтика. Но дождь был таким занудным, мелким, осенним, что пережидать его не было никакого смысла – лучше было потерпеть и добежать поскорее до Пушкинской улицы.

Когда Удалов перебегал площадь, то услышал над головой какой-то гул, поднял голову и таким образом стал первым гуслярцем, который увидел, как на город опускается Конструкция.

Космического корабля за облаками не было видно. Так и осталось неизвестным, приближался он к Великому Гусляру или обронил Конструкцию из космоса.

Удалов еле успел метнуться в сторону, к зданию музея, а Конструкция тяжело ухнула на асфальт, продавив его. В стороны побежали узкие трещины.

Удалов перевел дух и пригляделся к Конструкции.

Вид ее был неприятен. Под острыми углами из центрального столба вырастали оси и стержни, частично снабженные колесами и шариками, которые, как только Конструкция как следует встала, начали вращаться с различными скоростями. Господствующий цвет Конструкции был черным, кое-где поблескивал металл. Высотой она достигала метров пяти и производила чуть заметный, но неприятный скрежущий звук.

Удалов, забыв о дожде, раздумывал, чем бы могла оказаться Конструкция и насколько она опасна для населения, но ничего придумать не мог, потому что ничего подобного еще не видел.

Из задумчивости его вывели удивленные голоса горожан, сбегавшихся на площадь. Вскоре народу накопилось немало, и пришедший старшина милиции Перепелкин с помощью пожарных обнес центр площади канатом на столбиках, чтобы никто не приближался к Конструкции до приезда ученых.

Ученые прилетели на вертолетах тем же вечером, а к утру подоспели другие, менее оперативные, на автобусах и служебных машинах. С этого дня площадь кипела толпой специалистов самых различных областей знания, к тому же приходилось как-то защищать Конструкцию от туристов и зевак. Но несмотря на суровую охрану и принятые меры, к утру третьего дня на металле Конструкции появились две надписи. Одна говорила о личных отношениях какой-то Любы и какого-то Пети, а вторая была еще лаконичнее: «Были: Коля, Ира, Шляпиков из Сызрани». Так как ни одно сверло, ни один бур не смогли оставить на Конструкции ни единой царапины, осталось тайной, каким образом Шляпиков с друзьями и Петя запечатлели себя. Поиски Шляпикова продолжаются.

Пока ученые осматривали, обмеряли и зарисовывали Конструкцию, в доме № 16 по Пушкинской улице шли горячие дебаты, зачем и почему из космоса забросили Конструкцию и чем это грозит Земле в целом и Великому Гусляру в частности.

Романтически настроенный Удалов энергично мерял короткими шагами захламленный кабинет профессора Минца и рассуждал:

– Основное чувство в космосе – сотрудничество, дружба. Мне приходилось с некоторыми встречаться, редко кто настроен к нам отрицательно.

– Это еще не значит, – возразил известный скептик старик Ложкин.

– Должна быть цель... – задумчиво произнес профессор Минц, рассматривая фотографию Конструкции. Наяву ее уже нельзя было увидеть, потому что, спасая от туристов, ученые прикрыли ее брезентовым куполом, который раньше употреблялся для цирка шапито.

– Зачем они бросают на Землю эту отвратительную, на наш непосвященный взгляд, Конструкцию? – продолжал Удалов. – С одной только целью. Приобщить.

– Приобщить? – спросил Грубин. – Если приобщить, то к чему?

– К космическому прогрессу.

– Чепуха, – сказал профессор Минц. – Когда я приобщаю кого-то, я прилагаю к прибору объяснительную записку. На понятном языке. На что нам приобщение, если мы не знаем, к чему нас приобщают?

– Вот! – воскликнул Удалов радостно. – Именно так! Казалось бы, чепуха, а на самом деле все продумано! Представьте себе, сидят сейчас на своей планете наши продвинутые братья по разуму. И думают: доросла ли Земля до уровня космических цивилизаций? Можно ли принять ее в галактическое содружество? Ну, как им решить этот вопрос?

– Приехать и спросить, – сказал Ложкин.

– Тебя спросишь, – возразил Удалов, – а ты необъективный. Всю картину исказишь.

– Я не лжец!

– Ты путаник. Любой из нас путаник. И неосведомленный. Я вот, например, не в курсе последних успехов теоретической механики. Может, только Лев Христофорович все науки знает. Да и то... Попробуй-ка найди объективного.

– Ага, – сказал Минц. – Найти нелегко.

– И вот присылают они нам Конструкцию. Такой мы раньше не видали. И эту Конструкцию нам надо расшифровать и пустить в дело. Не знаю уж, чем она должна заниматься – может, сады сажать, может, землю копать, следят за нами и думают – справимся или не справимся? Справимся – получим все блага экономической и научной помощи и прогресса. Не справимся – антракт еще на сто лет.

Все задумались. Идея Удалова звучала соблазнительно. Был в ней смысл. Только упрямый Ложкин возразил:

– Так зачем они к нам ее спустили? Тогда бы в Москву или в Париж. Там специалисты, там общественности больше.

– А вот ты и не прав, Ложкин, – сказал Удалов. – Выбирали они по жребию. Самый обыкновенный город, самых обыкновенных людей. От того, что не в Москве, – что изменилось? Ты погляди, вся гостиница забита академиками, по три человека на койке спят.

– Я знаю, – тихо сказал профессор Минц. – Я все понял.

Он поднялся, подошел к окну, взял с подоконника самодельную свирель, сунул ее в верхний карман замшевого пиджака, обвел задумчивым взглядом соседей и разъяснил:

– Конструкцию опустили именно сюда, потому что там знают, что в этом городке живу я. И задача эта – лично для меня. Для скромного Марсия. К сожалению, все сбежавшиеся сюда Аполлоны – бессильны.

С этими словами профессор покинул комнату, а Удалов спросил:

– Кто этот Марсий?

– Бог войны, – сказал Ложкин. – Только он себя переоценивает. Они ведь академики, а он простой профессор.

– Марсий был всего-навсего сатиром и играл на свирели, – сказал Грубин. – Аполлон содрал с него за это шкуру.

– Так плохо? – расстроился Удалов. – Неужели так плохо?

Академики обмерили, освоили, исследовали Конструкцию еще несколько раз и не смогли прийти к единому мнению. Минц с ними почти не общался, хотя со многими учился на одном курсе в университете. Он думал.

Конструкция мирно поскрипывала на площади под брезентовым куполом, старик Ложкин обходил площадь стороной, потому что не верил данайцам, а Лев Христофорович незаметно для окружающих построил двадцать разного размера моделей Конструкции и бессонными ночами вертел их в руках, размышляя, куда бы их можно было определить.

И вот когда через месяц, узнав о Конструкции все, что было возможно, и не сделав никаких практических выводов, кроме того, что Конструкция является предметом неизвестного происхождения и назначения, академики собрались на последнее заседание под куполом шапито, туда вошел профессор Минц с большим чемоданом в руке. Пока академики обменивались заключительными мнениями, он сидел в стороне и крутил в пальцах свирель. Потом попросил слова.

– Уважаемые коллеги, – сказал он. – Отдавая дань вашей эрудиции и упорству, я хочу обратить ваше внимание на методологический просчет, который вы коллективно допустили. Вы априори признали Конструкцию неведомой, загадочной и не подлежащей утилизации. Я же решил, что Конструкция – ни более ни менее как испытание нашему интеллекту, нашей изобретательности, нашему разуму. Раз она сброшена к нам не случайно, следовательно, мы должны выдержать испытание. Вы уклонились от этого. Пришлось всю тяжесть мышления мне взять на себя.

После этого профессор Минц открыл чемодан, а академики сдержанно выразили свое недовольство слишком самонадеянным тоном и манерами своего провинциального коллеги.

Из чемодана Лев Христофорович извлек множество Конструкций, от трех сантиметров до полуметра размером, и разложил их на асфальте рядом с их громадным прототипом.

– Коллеги, – продолжал он. – Мне удалось обнаружить, что наши космические испытатели оказались даже хитрее, чем я подозревал с самого начала. Конструкция имеет не одно утилитарное решение, а по крайней мере двадцать.

Профессор поднял самую маленькую модель, ловко вытащил из кармана нитку с иголкой, вставил в модель и на глазах изумленных академиков в мгновение ока заштопал с помощью этого устройства разорванный занавес, у которого когда-то выстраивались униформисты.

– Это, – сказал он, – революция в швейном деле. Благодарите не меня. Благодарите наших друзей из космоса.

С этими словами он поднял другую модель.

– Показываю вам, – произнес он, – прогрессивные ножницы для стрижки овец.

Он быстро подошел к одному из академиков, обладавшему буйной шевелюрой, и провел моделью Конструкции над головой коллеги. Коллега оказался наголо обрит, чем весьма возмутился.

– Далее, – сказал Минц, отбрасывая вторую и берясь за третью модель, – мы видим машинку для прокладывания подземных трасс для трубопроводов.

Лев Христофорович опустил модель на пол, нажал на нее, и она тут же вгрызлась в асфальт, пропала с глаз, чтобы через пятнадцать секунд вынырнуть на поверхность в трех метрах от Минца.

– Далее... – сказал Минц, подхватывая четвертую модель.

Академики замолкли перед таким невероятным напором изобретательской мысли. Тишина под куполом стояла гробовая. И все услышали, как сверху приближается утробный рев. Минц замер. Академики вскочили на ноги. Старшина милиции Перепелкин вбежал под купол и закричал:

– Космический корабль неизвестной конструкции!

– Все ясно! – голос Минца перекрыл рев гравитонных двигателей. – Они увидели, как я раскусил эту загадку. Нас примут сейчас в галактическое содружество.

Все высыпали наружу, глядя, как схожий с волчком, ярко расписанный космический корабль осторожно опускается на площадь.

Минц вышел вперед. Никто не посмел остановить его в час галактического торжества. Загадочно улыбаясь, профессор крутил в пальцах простенькую свирель.

Открылся люк. Из корабля вышел инопланетянин, одетый небрежно, притом босой. Он вежливо кивнул собравшимся, огляделся и спросил:

– Где?

– Там, – сказал Минц, указывая на купол шапито.

– Ах, да! – сказал пришелец и совершил короткое движение указательным пальцем, отчего купол мгновенно испарился и возник вновь в сложенном состоянии метрах в ста от Конструкции. – Лишнее это, – продолжал пришелец. – Она не боится дождя и холода. Вечная вещь. Но в любом случае спасибо.

Пришелец наклонил голову, разглядывая Конструкцию. Потом взгляд его упал на профессора Минца, который вытащил из кармана маленькую модель Конструкции, что должна было совершить переворот в швейном деле.

– Ах, молодец, – сказал пришелец, улыбаясь. – Похоже, похоже... Копиист?

– Нет, – улыбнулся в ответ Минц. – Своего рода рационализатор.

– Ну-ну, – сказал пришелец. – Я-то думал, что заберу ее у вас. Ошибка вышла, везли на Сперлекиду, а почтари сбросили в другом секторе. Ну, думаю, заберу и поставлю где надо. А вам, оказывается, понравилась. Копии делаете, на площади под брезентом держите. Ну, спасибо!

– Мы же понимаем, – сказал Минц.

– Понимание искусства – великий дар Космоса, – согласился пришелец. – Я отдал созданию этой скульптуры два года жизни!

Минц незаметно спрятал в карман маленькую модель Конструкции. Кто-то из академиков хмыкнул. Инопланетный скульптор обвел глазами площадь и сказал:

– Правда, мыслить категориями большого пейзажа вы не научились. Это мы исправим.

Движением пальца он перенес на другой берег реки Гусь церковь Параскевы Пятницы, другим – отодвинул с площади старинное здание музея, третьим убрал гостиный двор. Теперь ничто не мешало гуслярцам со всех концов города видеть жуткую черную Конструкцию.

И улетел.

А Конструкция стоит на площади и по сей день. Мало кто любит ее в городе, но неловко как-то выбрасывать космический дар.

Зато профессор Минц выкинул в речку свою самодельную свирель.

КОВАРНЫЙ ПЛАН.

Новые веяния в спорте порой определяются капризами моды, порой истинной логикой его развития. Поглядите на старые фотографии: пловцы в полосатых купальных костюмах по колено, фигуристки в длинных платьях и шляпах – зрелище странное для нашего взора, но объяснимое. Времена меняются. Меняются нравы и моды, и не всегда к худшему. Но длина футбольных трусов на качество паса не влияет. А вот, к примеру, фибергласовый шест для прыжков или тартановая дорожка – это уже следствие прогресса, а не моды. Но вообще-то говоря, спорт – явление консервативное. Что принципиально нового появилось в нем за последние десятилетия? Стиль плавания «дельфин»? Дельтапланы? Ну еще два-три события... Так что в этом направлении творческой мысли есть где разгуляться. Скорее всего с помощью науки и техники. А что, если оглянуться в прошлое? Может, и там можно заимствовать что-нибудь полезное?

Надо сказать, что мыслители, ломающие себе голову над подобными проблемами, живут не только в столицах. Например, в городке Великий Гусляр, что затерялся в северных лесах, есть такой интересный человек Стропилов из местного отделения общества «Труд». Сам он бывший борец, силач, активист, всегда куда-то спешит и что-нибудь изобретает. Не ради славы, а ради максимального охвата физкультурой и спортом жителей Великого Гусляра.

И вот именно с ним случилась трагедия, о которой надо рассказать. И случилась в момент осуществления его заветной мечты.

Стропилову давно хотелось возродить некоторые российские традиции.

И он придумал вот что.

Еще тысячу лет назад в русских поселениях было принято собираться по праздникам большими компаниями и идти «стенка на стенку». Деревня на деревню, улица на улицу.

Такие кулачные бои были неоднократно описаны в художественной литературе.

Сначала соперничающие группы выстраивались одна против другой. Они начинали дразнить соперников, обидно шутить над их физическими недостатками и моральным уровнем. Тем временем из рядов бойцов выбегали мальчишки и затевали быстрые схватки. Затем, когда атмосфера накалялась, в дело вступали взрослые, и бой шел до тех пор, пока одна из сторон не пускалась в бегство. В таких боях бывало немало синяков, ссадин, а то и поломанных ребер. И естественно, что с развитием более цивилизованных видов спорта эти бои канули в историю.

Стропилов, одержимый желанием обогатить спорт, решил возродить древнюю традицию, но на новом уровне. Первым делом он решил назвать кулачные компании командами, что сразу придает драке спортивный характер. Затем он предложил снабдить членов команд защитными жилетами и боксерскими перчатками во избежание травм и, что самое главное, придумал название спорту: «колбокс», то есть коллективный бокс, а самих спортсменов предложил называть колбоксистами.

Первые письма, которые он рассылал на эту тему по спортивным клубам, большого впечатления не произвели. Клубы и федерации были заняты распространением бадминтона, тенниса и метания диска. Но, как известно, капля камень точит. А Стропилову нельзя отказать в определенных дипломатических данных.

Однажды, когда в городе проходила школьная эстафета и на нее приехали спортивные деятели из области, Стропилов у самого финиша, куда подбегали школьники, выстроил разделенную на две партии городскую боксерскую секцию, одетую в русскую одежду шестнадцатого века, но в боксерских перчатках. Две нестройные линии бояр, помахивая черными толстыми перчатками, пересекали площадь. По знаку Стропилова между линиями появились воспитанники городского детского сада, которые начали дразнить взрослых по написанному и заверенному в гороно сценарию. Затем, когда Стропилов махнул белым платком, молодые талантливые боксеры двинулись вперед. Бой получился нешуточным, веселым, чему способствовали длинные одежды участников и их неумение выступать в коллективе.

Сначала спортивное начальство стояло, широко открыв глаза и ничего не понимая, но по ходу боя оно увлеклось, и товарищ Плетнев из Вологды лично бросился в гущу схватки, забыв, что у него нет перчаток, и был нечаянно нокаутирован, но не обиделся.

После первого удачно проведенного боя Стропилов решил, что путь новому виду спорта открыт и скоро его включат в программу Олимпийских игр. Гуслярская боксерская секция выезжала в полном составе в поселок Пьяный Бор, где сражалась на городской площади с местными боксерами и победила по очкам. Постепенно увлечение колбоксом распространилось далеко за пределы района, и наступило время созвать в Великом Гусляре первые областные соревнования.

Соревнования должны были начаться в пятницу 6 июля.

Но они не начались.

Нет, колбоксисты из других городов и сел не игнорировали соревнований. Все они приехали. Их разместили в общежитии речного техникума. Но в назначенный час на площадь, окруженную народом, пришли лишь колбоксисты Великого Гусляра.

Они шумно разминались на площади, притопывая сафьяновыми сапожками и сдвинув лихо на затылок высокие шапки.

Их соперники не пришли.

Тогда встревоженный Стропилов послал гонцов в общежитие. Гонцы не вернулись.

Стропилов послал других, более ответственных гонцов.

Гонцы не вернулись.

Зрители возмущались и постепенно расходились с площади.

Так как у Стропилова не оставалось более гонцов, он отправил за гостями своих колбоксистов.

Ни один из них не вернулся на площадь.

Отчаявшийся Стропилов закрыл соревнования и сам пошел искать пропавших.

Чувствуя неладное, он в общежитие не вошел, а принялся кричать с улицы.

Через несколько минут из окна высунулся его заместитель Бегунков и сказал:

– Стропилов, не отвлекай.

После этого окно закрылось.

Стропилов предпринял попытку проникнуть в общежитие. Но дверь была заперта.

Тогда Стропилов, отличавшийся силой воли и тела, забрался в окно второго этажа и проник в комнату, где скопились колбоксисты.

Все они были заняты странным делом.

Каждый держал в руках шар размером с помидор. Шары казались перламутровыми – они переливались и меняли цвет. Молодые люди задумчиво крутили шары. Вид у них был отстраненный.

– Что происходит? – спросил Стропилов, пытаясь владеть собой.

Один из гостей города протянул ему лишний шар и сказал:

– Создай узор.

Стропилов пригляделся и понял, что колбоксисты решают какую-то головоломку. Надо было ухватить смысл переливчатости красок, направить по нужному пути, чтобы получился узор, необъяснимый, но несказанно приятный для взора.

Стропилов попробовал... Когда спохватился, обнаружил, что провел за этим занятием более двух часов. Осознав, сунул шар в карман и попытался привлечь внимание колбоксистов. Он соблазнял спортсменов ужином, грозил порицанием, пытался отобрать шары. Последнее было ошибкой, потому что боксеры умели сопротивляться.

С синяком под глазом, возмущенный и подавленный, Стропилов покинул общежитие, борясь с желанием вынуть из кармана шарик. Чувство долга позволило ему отказаться от этой мысли и добежать до дома № 16 по Пушкинской улице.

– Где профессор? – спросил он у жильцов дома, игравших во дворе в домино.

– Дома, – сказал начальник стройконторы Корнелий Удалов. – Что случилось?

Не ответив, Стропилов взбежал по лестнице и оказался в кабинете профессора Льва Христофоровича Минца, великого изобретателя и ученого, временно проживающего в Великом Гусляре.

Корнелий Удалов бросил домино и поднялся вслед за Стропиловым к профессору. Он был встревожен: Стропилов не такой человек, чтобы из-за пустяков носиться по городу.

Сбиваясь, запинаясь, Стропилов изложил как мог профессору Минцу свою беду.

– Поглядим, – сказал Лев Христофорович, взяв шар и подойдя поближе к свету. Соседи тоже двинулись к окну.

– Только осторожнее, – сказал Стропилов. – Не заразитесь.

Минц снисходительно усмехнулся: заразиться он не боялся.

– Значит, – сказал он, – принцип такой: создать композицию, чтобы зеленый был за красным, а синий переливался в оранжевый.

Профессор со свойственной ему проницательностью сразу ухватил принцип игры.

Руки его начали нежно и уверенно покачивать и вертеть шарик, краски внутри которого пришли в движение, завораживая зрителей. Прошло две минуты, три, пять...

– Нет, – сказал Корнелий Удалов, который глядел профессору через плечо. – Левее качай. Левее, говорю!

– Отстань, – сказал Минц.

Удалов ломал пальцы от желания участвовать в игре.

Стропилов глубоко вздохнул и насупился. Он понял, что и здесь ему помощи не дождаться.

Прошло еще полчаса. Профессор Минц уже был близок к завершению игры, но в этот момент Удалов не выдержал, вырвал у него шарик и принялся покачивать его, закрывая от прочих спиной.

Минц потряс головой, словно пытаясь избавиться от воды, попавшей в уши, потом неуверенно улыбнулся и сказал:

– Кажется, я увлекся.

– Знал бы я, – сказал Стропилов печально, – принес бы вам десяток. У них в общежитии этих шариков целая коробка.

– Но я не увлекся, – сказал Минц. – Разумный человек может устоять.

– А знаете, сколько времени прошло с тех пор, как я вам этот шарик всучил? – спросил Стропилов.

– Минута... может, две.

– Полчаса, – ответил Стропилов. Он не обвинял, не корил, он уже смирился с тем, что колбоксу не жить на свете.

Минц не сразу поверил в собственный промах. Но потом поглядел на часы и, как человек объективный, должен был признать, что не заметил, как пронеслось полчаса. И это его ужаснуло.

– Что плохо, – сказал между тем Стропилов, пытаясь отнять шарик у Удалова, – мои спортсмены не едят. Никто на обед не пошел.

Ему удалось пересилить Корнелия, и он спрятал шарик в карман.

– Эффект почти гипнотический, – сказал Минц. – Очень опасный эффект. А откуда эти шарики появились?

– Сам не представляю. Вчера их не было. Вчера мы гостей встречали, они обыкновенные были, перчатки примеряли, площадку изучали. Цветы от пионеров принимали. Все как положено.

– А утром исчезли?

– Утром исчезли. И все, кого я за ними посылал, тоже исчезли. То есть не совсем исчезли – сидят по комнатам, но для человечества они потерянные люди.

Удалов уже пришел в себя. Ему было стыдно.

– Я вам вот что скажу, товарищи, – заметил он. – Вчера по телевизору показывали первенство мира по кубику Рубика. Но шарик, скажу я вам, куда опаснее.

– И кому это нужно! – воскликнул Стропилов. – Кому это нужно!

– Вот именно, – подхватил Минц. – Об этом я и думаю. Хорошо, когда такие забавы возникают в мире капитализма. Там некоторым торговцам и магнатам выгодно, чтобы трудящиеся отвлекались от насущных проблем. Но кому это нужно в городе Великий Гусляр?

– Я сначала подумал на Мхитаряна, – сознался Стропилов.

– Это кто?

– Один человек. Он на межрайонном совещании заявил, что колбокс – его изобретение. Может, из зависти... а?

– Дайте сюда шарик.

Стропилов отдал шарик профессору. Удалов задрожал от желания отнять игрушку и убежать на чердак. И это было странно, так как Удалову уже исполнилось сорок восемь лет.

– Где же, позвольте вас спросить, – рассуждал Минц вслух, – ваш друг Мхитарян мог изготовить такой шарик? Он где обитает?

– В Потьме.

– Это крупный индустриальный центр?

– Ну что вы, Лев Христофорович!

– Я пошутил. Всем ясно, что в Потьме эти шарики не делают. Значит, будем искать дальше.

– Может, это... шпионы империализма? – спросил Удалов неуверенно.

– Конечно, колбокс – угроза серьезная, – сказал Минц. – Но вроде бы шпионов у нас в последние годы не бывало. Так, Удалов?

– Шпионов-то не бывало, – ответил Корнелий. – Но есть у меня одно подозрение.

Он подошел к открытому окну и громко, на весь двор, спросил:

– Эй, соседи, что подозрительного и необыкновенного случилось за последние дни в нашем городе?

Из различных окон выглянули головы соседей.

– Вроде ничего, – сказала Гаврилова.

– Золотых рыбок в зоомагазин привозили, – сказал Василь Васильевич, который по приказу супруги развешивал во дворе белье. – Они желания исполняли.

– Это давно, это в прошлом году, – отрезал Удалов. – Еще что было? Думайте, думайте!

– Крокодила в озере Копенгаген видели, – сказал кто-то.

– Крокодил нас сейчас не интересует.

– Вулкан на Грязнухе! – крикнул снизу Саша Грубин.

– Нет, не годится!

– Дядя Корнелий, – сказал подросток Гаврилов, выключая магнитофон. – Мне ребята говорили, что за слободой вчера утром космический корабль приземлился. Инопланетный.

– Тоже невидаль! – рассердилась мама подростка. – Корнелий же спрашивает: что необычайного? А ты – космический корабль. Да мало ли их у нас приземляется! На весь мир этим прославились.

– Вчера, говоришь? – спросил Удалов. – А пришельцы из него вылезали?

– Ребята видали. Говорят, один обыкновенный, на трех ногах, зеленый.

– Корнелий Иванович, – Минц крепко обнял Удалова. – Я преклоняюсь перед вашей логикой. Пошли немедленно.

– Куда? – не понял Стропилов.

– К космическому кораблю. Девяносто процентов за то, что шарики привезены к нам из космического пространства.

– Зачем же? – Стропилов все еще не мог понять. – Пришельцы, как известно, прилетают на Землю по поводу братской дружбы и обмена опытом. Зачем пришелец с какой-нибудь отдаленной звезды будет нам подсовывать шарики?

– А если он наивный? – спросил Удалов. – А если он думает, что он нас развлекает? Ты же знаешь, какие отсталые бывают гости из космоса...

И они все вчетвером отправились в лес за слободу, где мальчишки видели космический корабль.

Корабль стоял на полянке. Был он обыкновенный, в форме летающей тарелочки.

На стук из люка выглянул пришелец. Он был и в самом деле зеленым, худеньким, сутулым, на трех ногах. Что-то в его лице, скрытом за черными очками, было зловещее. Другими словами, он отличался от прочих, мирных, добрых, по-братски настроенных пришельцев, которые чаще всего прилетали на Землю.

– Зачем побеспокоили? – спросил пришелец недружелюбно.

– Здравствуйте, как вам у нас нравится? – сказал в ответ Удалов, считавший, что независимо от обстоятельств следует проявлять вежливость к гостям.

– Пока не нравится, – сказал пришелец. – Надеюсь, скоро будет лучше.

Наступила пауза. Пели птички, в черных очках пришельца отражались кучевые облака.

– Зачем пожаловали? – спросил Удалов. – С культурными целями или просто из любопытства?

– Просто мы не летаем, – сказал пришелец. – Готовлю завоевание Земли.

Цинизм пришельца объяснялся, видимо, тем, что он ощущал себя высшим существом, а людей – туземцами.

Стропилов осознал это и потому решил обойтись без околичностей. Он достал из кармана переливающийся шарик и спросил:

– Это вы сюда привезли?

– Мой шарик, – признался пришелец.

– Зачем? – спросил Минц.

– Знаете и без меня, – ответил пришелец. – С целью покорения Земли.

– А ведомо ли вам, – рассердился Стропилов, – что вы сорвали межрайонные соревнования по колбоксу?

– Ведомо, – сказал пришелец.

– Но если вы готовите завоевание Земли, что само по себе аморально, – сказал Лев Христофорович, – зачем же вам было направлять первый удар против спортсменов-колбоксистов?

– Проще простого, – сказал пришелец, спрыгивая на траву. – Для того чтобы подорвать боевой дух землян, мы должны в первую очередь ликвидировать их интерес к спорту, к подвижной многогранной физической деятельности. Нам нужны безвольные, малоподвижные, слабые духом и телом туземцы. В таких мы и хотим вас превратить.

– Так завоевывали бы просто, – заметил Удалов. – Честно. Мы бы сразились с вами один на один.

– Ничего не выйдет, – сказал пришелец. – Тогда вы наше вторжение наверняка отразите. А вот если в момент вторжения все жители Земли будут раскладывать кубики или вертеть в руках шарики, они просто не заметят завоевания.

– Это, простите, бесчеловечно! – воскликнул Удалов.

– Может быть, – согласился пришелец, – Но, во-первых, мы не люди, а во-вторых, если человечество так легко может поддаться на нашу провокацию, то оно недостойно быть свободным. Соревнования колбоксистов мне показались идеальным полигоном для испытания нового способа нейтрализации человечества...

– Так, – произнес Минц, почесывая кончик носа. – Следует ли из всего вышесказанного сделать вывод, что история с перламутровым шариком не первая ваша попытка оболванить человечество?

– Не первая, – ответил пришелец, и зловещая улыбка растянула его тонкие синие губы.

– Например, кубик Рубика... – подсказал Минц.

– Правильно. Во сне гипнотическим путем мы подсказали такое решение венгерскому изобретателю. К сожалению, значительная часть населения вашей планеты не захотела крутить кубик. Тогда мы нашли новый наркотик такого рода. Считайте, что завоевание уже началось. Как только я доложу о нашем успехе, тысячи кораблей привезут сюда запасы шариков, и человечество спокойно вымрет. Люди перестанут пить, есть и размножаться. Они будут с утра до вечера крутить шарики...

– Я вас убью! – сказал тогда Стропилов.

– Я защищен силовым полем, – ответил пришелец. – К тому же на мое место придут другие. Встанут новые диверсанты.

– Мы сообщим в Москву! – сказал Удалов. – Вас выгонят с Земли.

– Попробуйте, – ответил пришелец. – Я знаю ваши обычаи. Приедет комиссия ученых, которая первым делом сделает вам выговор за то, что вы стоите на пути космического братства. Я же заявлю, что прилетел по программе культурного обмена, что я намерен внедрить на Земле новый вид спорта – шарик-тумарик с целью организовать межзвездные соревнования...

– Какой же это спорт, если люди будут вымирать от него?

– Пока комиссия разберется, – цинично ответил пришелец, – она сама вся вымрет. Я ведь каждому члену комиссии в подарок дам по шарику. У меня их на корабле около тысячи. Как только я погублю город Великий Гусляр, я займусь другими населенными пунктами, а также опубликую в журналах, как сделать этот шарик самому. Нет, простите, дорогие земляне, но вы обречены.

Стропилов вскочил, размахнулся и совершил поступок, совершенно неприемлемый с точки зрения космической дружбы. Он ударил своим кулачищем по лицу пришельца.

Ударил так, что разбил в кровь костяшки пальцев о силовое поле, которое даже не прогнулось.

– Кулаками делу не поможешь, – печально сказал профессор Минц.

– Не поможешь, – согласился Удалов. – Надо поднимать общественность.

– Поднимайте, – ответил пришелец. – Я всей общественности дам по шарику – и нет общественности.

С этими словами пришелец поднялся, исчез в корабле, а через несколько секунд возник снова в люке и кинул на траву несколько переливающихся шариков.

– Берите, пользуйтесь! – сказал он, усмехаясь.

Удалов потянулся было к шарику – уж очень он соблазнительно переливался. Но Минц схватил его за руку, а Стропилов подошел к шарикам и методично, один за другим раздавил их тяжелым башмаком. Шарики с треском лопались, и находившаяся в них неприятно пахнущая жидкость быстро впитывалась в землю.

– Безобразие! – кричал из люка пришелец. – Где же ваше хваленое русское гостеприимство? Вы не имеете права!

Никто ему не ответил. Люди понуро и подавленно побрели к городу.

Общежитие речного техникума, обиталище пятой колонны, было заперто. Изнутри не доносилось ни звука. Еще недавно отважные и сильные колбоксисты таились по углам и, забыв о еде и отдыхе, крутили шарики-тумарики.

– Это хуже алкоголя и наркотиков, – сказал Удалов.

– А за руку его не схватишь, – вздохнул профессор Минц.

– Это же зараза!

– Докажи, что зараза. Игрушка. Понимаешь, нам подарили игрушку.

– Товарищи, мы не можем опускать руки. Гибнут спортсмены. Славные ребята! – воскликнул Стропилов.

– Не знаю, просто не представляю. Очевидно, это первый случай в моей жизни, которому я не нашел противоядия, – вздохнул Минц.

– Тогда последний, – сказал Удалов. – Боюсь, что вам, Лев Христофорович, нового не представится, потому что человеческая цивилизация погибнет.

– Но возможны компромиссы, – сказал профессор. – В определенном смысле этот пришелец – цивилизованное существо. Значит, можно договориться...

– Договориться можно и с крокодилом, – сказал Стропилов. – Но сначала он вас скушает.

На этом и расстались.

Удалов не стал рассказывать о страшных событиях своей супруге – пожалел ее. Если настанет тяжкая година, Ксюша все равно узнает. Он был грустен, погладил по голове сына Максимку, а когда тот, почувствовав в отце слабину, попросил купить двухколесный велосипед, тихо сказал:

– Не быть тебе, сынок, спортсменом.

Ночью Удалов не спал. Думал, искал пути. Путей не было. Даже если удастся как-то выгнать пришельца, то он перелетит в другое место и продолжит свое черное дело. Или опубликует в популярном журнале статью «Сделай сам!». Люди слабы и любопытны.

Часов в пять утра он услышал за стенкой шаги: профессор тоже не спал. Робкая надежда посетила Удалова. Может, Минц что-нибудь придумал? Тогда Великий Гусляр и человечество спасены.

В абсолютной тишине Удалов услышал, как дверь в соседнюю квартиру открывается.

Удалов быстро спустил ноги с кровати, побежал на цыпочках к двери, отворил ее и выглянул в щель. Он увидел спину профессора. Что-то заставило Удалова промолчать. Он всей кожей ощутил, что Минц не хочет, чтобы его окликали.

Удалов вернулся в комнату, сунул ноги в ботинки и как есть, в пижаме выбежал во двор. Минц уже был на улице. Он шел крадучись, что-то зловещее ощущалось в его походке. Минц пошел к лесу.

Раза два он останавливался, оглядывался, прислушивался, но Удалов успевал отпрыгнуть в глухую тень заборов.

Небо уже начало голубеть, на опушке леса запела первая птица, но под деревьями было еще совсем темно. Роса промочила пижамные штаны почти до колен, ботинки промокли и хлюпали. Удалов старался не чертыхаться, когда ударялся о торчащий корень или когда по лицу стегала еловая ветка.

Поляна, на которой находился корабль, была покрыта туманом. Минц постучался в люк корабля. Удалов замер в кустах. Трудно передать чувства, владевшие им. Всегда горько разочаровываться в людях. В друге – горько стократ.

Удары минцевского кулака далеко разносились по лесу.

Люк медленно открылся.

Заспанный пришелец, прилаживая на нос темные очки, выглянул в щель.

– Чего надо? – спросил он сварливо.

– Доброе утро, – произнес Минц заискивающим голосом. – Простите, что я побеспокоил вас так рано. Но мне не хотелось, чтобы меня увидели.

– Почему? – нагло спросил пришелец, шире приоткрывая люк и шаря глазами по поляне, видно в опасении подвоха.

– Потому, что настоящий ученый и цивилизованный человек должен уметь смиряться с неизбежным.

– Вам что, шарик дать? – спросил пришелец.

– Нет, – ответил Минц. – Я пришел вам помочь.

– Я не нуждаюсь в помощи. Я один справлюсь с вашей планетой.

– Я не сомневаюсь... – Удалову был отвратителен вид профессора Минца, трепещущего перед жалким диверсантом.

– Я не сомневаюсь, – промурлыкал Лев Христофорович. – Но есть возможность ускорить процесс покорения Земли.

«Сейчас я выйду и скажу ему: «Мерзавец! Предатель! Иуда!»« – думал Удалов. Но здравый смысл уговаривал его остаться на месте.

Чем больше он услышит сейчас, тем лучше он будет подготовлен к последующей борьбе.

– Сомневаюсь, – сказал пришелец. – Какой из тебя толк? Сегодня ты предашь свою планету, завтра меня. Чего ты желаешь в обмен на помощь?

– Благодарности, – ответил Минц. – Нет, не сегодня, потом, когда Земля будет благополучно завоевана.

– Уж очень ты скор, – сказал пришелец.

– Я вам открою еще одну тайну, – быстро сказал Минц. – Я ученый. Мне нужна тишина для того, чтобы сосредоточиться. Я ненавижу шум и быстрое движение. Утром я включаю радио и слышу: «На зарядку становись!» Я выглядываю в окно и вижу, как с дикими криками молодые люди несутся по улице и называют это хулиганство эстафетой. Главная площадь запружена народом – все спешат на так называемый футбол... И тут еще это отвратительное изобретение Стропилова – колбокс! Представляете, насколько увеличится уровень шума и суеты в моем тихом городке?

Минц говорил страстно, голос его срывался, пришелец даже снял черные очки и внимательно пригляделся к гладкому большелобому лицу профессора. А Удалов думал: «Нет, вы только подумайте, какое лицемерие! Еще вчера он доказывал мне, что движение «бегом от инфаркта» – величайшее изобретение этого века. Не он ли на той неделе призывал к созданию секции моржей, предлагая соседям с наступлением зимы купаться в проруби? И вот, поглядите, какое гнусное перерождение!».

– В чем же твое предложение, ренегат? – спросил пришелец.

– Это тайна, – сказал Минц.

– Какие могут быть тайны от благодетеля?

– Мы должны договориться о гонораре.

– Ничтожный пораженец! – захохотал пришелец.

«Правильно охарактеризовал», – подумал Удалов.

– Ну что ж... – Минц повернулся и пошел прочь от корабля.

Пришелец смотрел ему вслед, ожидая, что тот обернется. Но Минц не оборачивался. Тогда пришелец крикнул:

– Ладно уж, заходи в корабль, посекретничаем!

Удалов только прицелился, чтобы перехватить Минца, но тот с неожиданной для его возраста и комплекции резвостью кинулся обратно к кораблю и исчез внутри.

Люк захлопнулся.

Было очень холодно и мокро. В носу свербело.

Удалов раздумывал, что делать дальше. То ли бежать звать Стропилова, то ли обратиться в милицию? Но что скажешь дежурному? Что уважаемый профессор Минц продался инопланетным пришельцам, которые с помощью головоломок стараются отвратить население планеты от спорта и труда? Да и бежать сейчас в город – значит вообще упустить последний шанс. Минц может скрыться...

В этих тяжелых мыслях Удалов провел несколько минут. Может, полчаса. Он думал так напряженно, что не замечал течения времени.

Совсем рассвело. Птицы пели, и летали насекомые. Комары кусали Удалова за мокрые ноги.

Наконец он принял решение. Он надумал взять корабль штурмом.

Удалов уверенно подошел к кораблю. Остановился. Сейчас он скажет: «Выходи, подлый изменник. Ты разоблачен. Следуй за мной...» Вроде звучит убедительно. Злодеи должны будут испугаться. Правда, они могут и пристрелить разоблачителя. Но Удалов готов был даже и на это. Если его труп будет обнаружен возле корабля, милиция выполнит свой долг, и заговорщикам несдобровать.

Удалов прислушался. Внутри корабля было тихо.

Удалов поднял кулак, размахнулся, потом сообразил, что он не дикарь, потому удержался и осторожно постучал в люк костяшками пальцев.

Никакого ответа.

Удалов еще раз постучал, громче.

Никакого ответа.

Тогда Удалов бухнул кулаком по люку так, что корабль содрогнулся и котельный гул покатился по лесу.

Люк распахнулся. В люке возник Минц.

– Выходи, подлый изменник! – воскликнул Удалов. – Ты разоблачен!

– Тишшше! – Минц прижал палец к губам. – Не отвлекай.

– Следуй за мной! – сказал Удалов.

– Одну минутку, – сказал тогда Минц. – Я иду. Не шуми, весь город перебудишь.

С этими словами Минц вновь исчез в корабле и, пока Удалов раздумывал, что ему делать дальше, вытащил к люку большой металлический контейнер и высыпал из него на мокрую траву тысячи шариков.

– Топчи, – сказал он. – Я тебе сейчас помогу.

Минц спрыгнул на землю, закрыл за собой люк и принялся топтать шары, которые лопались с легким треском.

– Ты чего, – спросил Удалов, топча шары и поглядывая с опаской на закрытый люк, – не боишься?

– Чего бояться? – спросил Минц, топча шары. – Борьба есть борьба.

– Сначала нас продал, потом его продал, а потом что?

– О военной хитрости слыхал когда-нибудь? – спросил Минц.

– Что-то я не видел военной хитрости в твоем поведении, Христофорыч.

– А чего же видел?

– Трусость, низкую подлость. Желание поторговаться.

– Видишь, как хорошо я сыграл роль. Даже ты не догадался. Значит, хитрость удалась. Ну ладно, вроде все шарики потоптали. Пошли домой, ты уже носом шмыгаешь. Не хватало еще, чтобы ты простудился.

Удалов вынужден был признать, что Лев Христофорович прав.

Они пошли домой.

Встало солнце. Парило, но было еще прохладно.

– А как он хватится? – спросил Удалов, которому хотелось верить в то, что профессор не предатель.

– Надеюсь, не хватится, – сказал Минц.

– Так расскажи же!

– Все гениальное просто. Нужна наблюдательность и острый, ясный ум. Такой, как у меня.

– Короче, Христофорыч!

– Куда уж короче. В общем, я при первой же встрече обнаружил, что пришелец – существо хилое, незакаленное. Сплошной сидячий образ жизни.

– Допускаю, – сказал Удалов. – И что же?

– Чего мы больше всего боимся? – задал Минц риторический вопрос. – Каждый на этот счет имеет свою точку зрения.

– Правильно, – сказал Удалов.

– Допустим, ты боишься кошек.

– Я пауков боюсь.

– И если ты боишься пауков, ты думаешь, что все должны бояться пауков.

– Нет, я так не думаю.

– Не перебивай, я упрощаю. Я хочу сказать, что мы всегда стараемся подсознательно или сознательно навязать окружающим свои проблемы. Я подумал, почему они нам предложили головоломку, да еще не одну, а с упорством, достойным лучшего применения, все время подсовывают нам то кубики, то шарики. Не оттого ли, что сами подвержены такой болезни?

– Ты думаешь, они сами...

– Только гипотеза, мой друг, только гипотеза. Но подумай, есть враждебная агрессивная инопланетная цивилизация. Хочет она покорить Землю. Другая бы цивилизация избрала для этого каких-нибудь микробов или лучи смерти. А эта – головоломки. Моя гипотеза потребовала проверки.

– Какой?

– Экспериментальной. Я нашел оружие против пришельца, но для того чтобы его испытать, я должен был втереться к нему в доверие. А для этого мне нужно было проникнуть на корабль. В качестве кого?

– В качестве ренегата, – сказал Удалов.

– Правильно, мой друг. Как только придешь домой, немедленно переоденься.

– Дальше, Лев Христофорович!

– А дальше что? Дальше надо будить Стропилова, брать штурмом общежитие речного техникума и уничтожать те шарики, что еще находятся в руках неопытных и доверчивых спортсменов.

– Что за оружие? Скажи.

– Скажу, обязательно скажу. В свое время. Когда победим.

Тут начались первые дома города, на Удалова напал необоримый приступ насморка, и он страдал от него так, что даже в штурме речного техникума принимал лишь пассивное участие.

Минц выбрал для штурма раннее утро по двум причинам. Во-первых, город еще спал и не будет любопытных; во-вторых, большинство обессиленных спортсменов дремало, не выпуская из рук шариков.

Высадили дверь. Сломили вялое сопротивление тех, кто так и не заснул, уничтожили заразу. Потом Стропилов принялся кормить подростков глюкозой и отпаивать сливками.

Соревнования пришлось отложить на три дня, но тем не менее они прошли успешно. При большом стечении народа команды – по двадцать колбоксистов с каждой стороны – сходились, размахивая перчатками. Играли оркестры. Гуслярцы, конечно, победили.

И лишь после окончания соревнований Минц согласился открыть последнюю страницу тайны. Он пригласил Стропилова и Удалова посетить поляну с кораблем.

На поляне было тихо. Люк был закрыт.

Минц первым вошел в корабль, потом позвал друзей.

В кабине корабля пахло пылью и запустением. Пришелец сидел, уронив голову на стол. Вокруг были разбросаны игральные карты.

Минц пощупал у него пульс и сказал:

– Наш враг обессилел.

После этого он подошел к приборам, пощелкал выключателями и нажал на соответствующие кнопки. Приготовил корабль к автоматическому взлету.

Они вышли на поляну.

Корабль стал медленно подниматься в небо.

– Что это было? – спросил Удалов, хотя уже знал ответ на вопрос.

– Пасьянс моей бабушки, – сказал Минц. – Она – единственная на Земле, у кого он складывался. Бабушка потратила на это шестьдесят лет. Я, при всей моей гениальности, решить его не смог. Я предложил его пришельцу как дополнительное средство одурманивания человечества, но умолчал о том, насколько сложно решить задачу. Через три минуты после моего прихода он уже не видел ничего кроме пасьянса. И видно, болезный, не отрывался от него последующие четыре дня.

– А если он вернется? – спросил Удалов.

– Ну, во-первых, он, как только отоспится, снова примется за пасьянс. Хорошо еще, если долетит живым до своей планеты. Думаю, при желании мы могли бы теперь взять их голыми руками.

Они посмотрели в небо. Небо было чистым.

– Пускай только попробуют вернуться, – сказал мрачно Стропилов. – Я ему такую шахматную задачку подготовлю, что вся их армия не разгадает.

ВАС МНОГО – Я ОДНА...

По сути своей эта история забавна – в такие обычно и попадает Корнелий Иванович Удалов. Но для действующих лиц она смешной не показалась...

Смиряясь со своей участью, Удалов все же считал, что стыдно и обидно помирать в такой тесной и маленькой камере смертников, какой ему казалась спасательная капсула. А капсула эта уже выработала свой ресурс и намеревалась отключить системы жизнеобеспечения, о чем откровенно сообщила искалеченному Удалову. Однако тот не услышал угрозы, так как впадал в беспамятство. Потом он спохватился и попросил капсулу отложить казнь, потому что не успел завершить некоторые ценные мысли, касавшиеся жизни города Великий Гусляр. Словно додумав, он мог зафиксировать их на золотых скрижалях в память потомкам... Затем Удалов вновь потерял сознание, что неудивительно. А пока он находился в забытьи, капсула к собственному удивлению зафиксировала материальный объект, который вдруг очутился в пределах ее досягаемости. Оказалось, что он не только реален, но и снабжен сигнальной системой, которая сообщала: «Добро пожаловать. Мы поможем». Капсула сообщила Удалову, которому и дела уже не было до сигналов, что происхождение объекта неизвестно, конструкция полая, внутри положительная температура...

Из последних сил капсула долетела до объекта и отключилась. Но прежде чем ей пришлось рассыпаться, она сумела передать погибающего Удалова длинным манипуляторам встреченного объекта. Манипуляторы бережно перенесли Удалова внутрь. Капсула взорвалась безопасным, но ярким фонтаном титановых искр. Объект, который мы будем далее называть «Избушкой», продолжил свой полет.

Удалов узнавал об Избушке постепенно, по мере того как выздоравливал, хотя, как утверждала сама Избушка, бывшая разумным кораблем, шансов на выздоровление у него не было. И это было не столько последствием катастрофы, постигшей лайнер «Окружность», сколько результатом длительного путешествия в спасательной капсуле, которая рассчитана лишь на перенос человеческого тела с погибшего корабля на какой-нибудь соседний.

Придя в себя, Удалов был несколько удручен стерильной чистотой и пустотой Избушки. Серебристые, матовые стены были лишены украшений, светильники были круглыми, мебель почти отсутствовала, а если надо, то выдвигалась из стен или пола, там же пропадала за ненадобностью. Еда, хотя Удалов далеко не сразу почувствовал в ней потребность, возникала в углублениях стола, а сами углубления появлялись как раз перед обедом. Впрочем, Удалов, когда стал передвигаться, освоил лишь центральную, главную комнату Избушки, двери в остальные помещения не открывались.

– Почему? – спросил Корнелий Иванович.

– Вам туда не нужно, – ответила Избушка. Голос у нее был негромкий, увесистый и солидный – учительский, но звучал он не снаружи, а внутри удаловской головы.

– Я горжусь вами, – сказала как-то Избушка. – В моей практике еще не встречалось такого сложного, безнадежного случая. Поздравляю вас, Корнелий Иванович.

– А шрамов не останется?

– Смешной вопрос, – заметила Избушка. – Какое вам дело до шрамов, если вам давно уже пора на пенсию.

– Вы не представляете, – улыбнулся Удалов, – какой скандал мне закатит Ксения, когда увидит неучтенные шрамы.

– Ах, как это смешно! – засмеялась Избушка. – Она их считает?

– Не сами шрамы интересуют Ксению, а личность, которая их мне нанесла.

– Я могу вам дать справку, – сказала Избушка.

Они летели к Бете Кита, возле которой Удалову можно было пересесть на рейсовый корабль, идущий к Солнечной системе.

– А вы не можете свет немного прибавить? – сказал Удалов. – Живем в полумраке, даже зеркала нет.

– Такого слова в словаре не имеется, – сказала Избушка.

Разумеется, зеркала самой Избушке не нужны. Но на ней же бывают пассажиры!

– Пассажиры бывают редко, – призналась Избушка. – Нас раскидали по космическим трассам несколько лет назад, но спасать некого. Потому что почти всегда при космических крушениях никого не остается в живых. Спасти же человека и еще вернуть его в приемлемое состояние – замечательная тема для диссертации.

– Ах, вы еще и диссертации пишете! – воскликнул Удалов, которого начало тяготить пребывание в утробе. Выздоравливая, он обнаружил, что принципиальной разницы между спасательной капсулой и Избушкой нет, к тому же капсула была родная, земная, хоть и умственно неполноценная. А здесь ты сидишь в утробе вполне сознательного существа, а психология его – космически чуждая!

– Я ищу аналоги в вашей лексике, – ответила Избушка. – Для того чтобы спасти попавшего ко мне человека, я должна в совершенстве изучить его язык. Так что, пока вы были еще в бессознательном состоянии, я проникла к вам в мозг и изъяла из него всю информацию.

– А не повредила?

– Наш лозунг – не навреди. Ассоциация домов спасения еще не покалечила ни одного пациента. Впрочем, в вашем мозгу не обнаружилось ничего, достойного изучения или зависти.

– Обидно, – признался Удалов. Хотя хвала или хула Избушки его мало трогала. У них здесь совсем другие правила жизни.

Ему хотелось почитать или, по крайней мере, посмотреть телевизор. Ему желательно было попробовать нормальной пищи, картошечки, например, а не сиропов неясного вкуса или протертых медуз в башлыке из цветной капусты, которая вовсе не капуста, а гребешок пахотки восковой... Ему хотелось снять наконец липучие перчатки оттенка лягушачьего живота, которые защищали от вредных воздействий недавно восстановленную кожу.

– Хотите, я усыплю вас? – спросила Избушка. – Чтобы путешествие к родным пенатам не казалось вам таким долгим и утомительным.

– Не исключено, – отвечал Удалов. – Гуманизм ваш просто трогает до слез...

– К сожалению, не все в моих силах, – отвечала Избушка. – Ведь я в первую очередь дом, я место, куда стремится каждый человек, и лишь затем я целитель, утешитель и искатель смысла жизни.

– Тогда я посплю, пока не доберемся до Беты Кита, – согласился Удалов.

– А я тем временем завершу терапию, – сказала Избушка.

– А вам не бывает скучно? – спросил Удалов.

– Как можно скучать, если ты на работе? – удивилась Избушка. – Ведь я буду занята. Надо привести ваше тело в точное соответствие со стандартами красоты и здоровья.

И Удалов заснул. И спал, пока они не приблизились к нужной звезде...

Удалов очнулся от ощущения счастья, которое бывает, если ваше тело абсолютно здорово и молодо, и ни одна даже мелкая болезнь его еще не коснулась. Такого с Удаловым не было уже лет двадцать.

Свет в Избушке горел ярче, чем обычно. В стенах каюты образовались иллюминаторы, за которыми поблескивали звезды, а это означало, что скорость Избушки снизилась настолько, что можно пользоваться невооруженным глазом. Что Удалов и сделал, принявшись любоваться видами цивилизованных миров. Потом собрался привести себя в порядок перед посадкой, вычистить восстановленные зубы, причесаться, помыться, побриться... Ничего подобного он не сделал. Потому что в туалете, над умывальником висело зеркало. Лгал, оказывается, домик! И ясно, почему.

Удалов себя не узнал, потому что на него глазело существо... отдаленно похожее на человека, может, даже разумное, но конечно же, таких на Земле не водилось. Начнем с того, что лицо и руки Удалова были покрыты не кожей, а голубоватой чешуей, глаза были подобны стрекозиным, над голой головой возвышался роговой гребень, вместо носа была дырка, а рот был подобен отверстию в почтовом ящике. Кстати, пальцев было шесть. На правой руке. Четыре – на левой...

Наверное, можно было бы увидеть еще немало любопытного, но Удалов так завопил, так забил синим хвостом, что непрочное зеркало лопнуло и осыпалось на пол крупными льдинками.

– Что случилось? – лицемерным голосом спросила Избушка. – Вы чем-то смущены? – Удалов безуспешно пытался содрать с себя чешую.

– У меня не было выхода, – сказала Избушка.

– Почему ты не сказала! Лучше смерть, чем этот маскарад!

– Постыдитесь, спасенный! Смерть всегда хуже.

– Но за что?

– Валерьянка на столике справа от вас, – сказала Избушка, – там же стакан коньяка.

– Анестезия? – мрачно спросил Удалов.

– Как можно путать амнезию и анестезию! – упрекнул Удалова домик. – Коньяк подают для забвения.

Но Удалов все равно не мог прийти в себя, даже после приема стакана коньяка – ведь стакан-то он держал в голубой лапе, а вливал жидкость в почтовый ящик.

– За что? – тупо повторял он. – Как это могло случиться?

– Странно, что внешний вид, который настолько отличается к лучшему от вашего предыдущего облика, – сказала Избушка, – вас не устраивает. Видно, вы извращенец.

– Внешний вид? – разозлился Удалов. – Хуже, чем в зоопарке. Почему вы не могли мне оставить то, что было раньше?

– Там немного оставалось...

– Пускай немного... Но ведь осталось!

Стакан незаметно для Удалова вновь наполнился коньяком, но Корнелий Иванович отбросил выпивку в сторону и сказал:

– Голова должна быть незамутненной.

Этим он огорчил Избушку. Видно, ей было выгодней беседовать с пьяным Удаловым.

– Прошу объяснений, – сказало голубое, покрытое чешуей существо ростом по пояс нормальному человеку. – Иначе я вас по судам затаскаю. Вы проклянете тот день, компрачикосы, когда подняли руку на земного представителя! Знаете ли вы, что в случае угрозы любому землянину вся наша планета от мала до велика встает на его защиту?

– Послушайте, не горячитесь, – сказала Избушка. – Уже много лет назад правительство Варанелецкой федерации разослало в разные концы нашего сектора Галактики избушки вроде меня. В случае если кто-то из варанелецев потерпит бедствие или попадет в беду – мы ждем, мы готовы, мы всегда окажем помощь.

– Но я же не ваш... варанелец!

– Этого я не знала. И мои конструкторы этого предусмотреть не могли. Известно ли вам, уважаемый Корнелий Иванович, что в нашей Галактике насчитывается чуть больше шести тысяч различных цивилизаций? И почти все их представители устроены различно. Что нам делать?

– Что делать? – повторил вопрос Удалов. Он не знал, что делать.

– Я дом. Моя функция – защита и спасение. Я не могу никому отказать в помощи, – продолжала Избушка. – Но как я могу помочь жидкому фаримстоуну или личинке прафутеля? Как, если про эту личинку известно только, что она – фукает? Фукающий прафутель! Это же неприлично! Учтите, Удалов, я никогда в жизни не видела землянина. Я не знала, где у землянина сердце – в груди или в правом бедре.

– Ну, скажете такое! Разумеется, в груди!

– Для меня это не разумелось. Для меня было совершенным открытием, что «квас» пишется слитно, а «к вам» – раздельно... Конечно, мы могли бы отказывать в помощи чуждым существам. Но тогда мы должны отказаться от слова «гуманизм», мы должны отказаться от слова «дом», «убежище», «избушка»... И мы говорили себе: попал к нам под крышу, мы вернем тебя к жизни. Но раз вас так много, а я, Избушка, одна, то по мере лечения я превращаю вас в чудесного, красивого варанелеца! И лечу уже не уродливого землянина, а представителя высшей расы...

– А почему бы теперь меня обратно не превратить в человека?

– Я дом! Я убежище. Я тебя спасла и сделала лучше, чем прежде, но я не представляю себе, каким ты был до катастрофы. Принцип любого дома: я сделаю тебя таким, чтобы тебе было приятно и уютно находиться внутри меня.

Это заявление, хоть и несло в себе претензии на философское обобщение, Удалова не удовлетворило. Он почуял в голосе Избушки некую отстраненность, словно дому, спасшему и выходившему его, и дела не было до его дальнейшей судьбы. Хотя бы потому, что Избушка, воспитанная на фотографиях варанелецких кинозвезд, была уверена, что Удалов должен быть счастлив... Как Иван-дурак из русской сказки, прошедший кипящие воды и ставший царевичем.

– Кто поможет, кто поможет? – повторял уныло Удалов, уткнувшись чешуйчатой рожей в холодное стекло иллюминатора. А там, на подлете к межпланетному космопорту уже вспыхивали и таяли в черном небе огни реклам и бежали строчки новостей.

– Ваши врачи и помогут, – буркнула Избушка. – Мне грустно, что вы не осознали высокую абстракцию моих тезисов: настоящий дом призван не только сохранять и беречь человека, но и совершенствовать его, улучшать...

Тут Избушка качнулась, ударившись о причал. Путешествие закончилось. Удалов был тих и задумчив. Он послушно написал благодарственные слова в «Книге отзывов, жалоб и предложений» Избушки, оставил адрес районного Сбербанка на случай возникновения имущественных проблем и, закутавшись в плащ, подаренный его спасителем и мучителем, пошел на пограничный контроль.

К счастью, при виде него трехметровые рогатые пограничники вытянулись по стойке смирно и хором сказали:

– Паспорта варанелецев принципиально не проверяем...

Из чего Удалов заключил, что принадлежит отныне к могущественной, но не очень приятной расе.

Из космопорта Удалов сразу кинулся в земное посольство. Свои поймут и помогут. Посольство располагалось на тихой, запорошенной ранним снегом горбатой улице. Неба в этом районе не было видно из-за реклам. Когда он подошел к лестнице, ведущей к парадной двери, навстречу спускались два обыкновенных, милых на вид человека, из командировочных. Земляне.

При виде Удалова они замедлили шаги, а тот, забыв о собственном облике, воскликнул:

– Привет, земляки!

Его возглас прозвучал невнятно и приглушенно, потому что речевой аппарат варанелеца для наших звуков не приспособлен. Земляне замерли, а потом быстро побежали – так, чтобы между ними и чешуйчатым коротышкой оставалось не меньше двух метров.

Робот-швейцар распахнул дверь и склонился в поклоне.

– Добро пожаловать!

Внутри было прохладно и просторно. Скупо поблескивали мраморные полы и стены... Некогда это строение принадлежало местному князю Бору-Бару, который влюбился в нашу балеринку Настю и подарил особняк ей. Бору-Бару разорился и повесился, Настя решила вернуться домой, в деревню, к маме, но ей было сказано, что придется сделать дар родине – особняк. Может возникнуть вопрос, когда же это все было, если Удалов – наш с вами современник? Но ведь время движется по кривым, и от этого оно различно течет в разных местах Космоса. Таким образом оказалось, что посольство было укомплектовано торгпредами и стукачами задолго до войны Веллингтона с Наполеоном. А на некоторых других планетах, может быть, думают, что Земля еще не покинула каменный век...

Удалов, имевший некоторый опыт путешествий между звезд, знаком с этим коварным обычаем времени и потому, несмотря на то, что он живет на рубеже XXI земного века, всегда ищет на чужих планетах земляков-дипломатов. Правда, говорят, в этом таится и опасность для министерства. Ведь иногда бумагам приходится отлеживаться по сто лет, а иногда, наоборот, они оказываются безнадежно устаревшими еще до того, как их кто-нибудь умудрится прочесть или даже написать.

Удалов спросил у робота:

– Как пройти к консулу?

– К какому консулу, ваше благородие! – удивился робот. – Вас уже посол ожидает.

И на самом деле, посол бежал по коридору навстречу Удалову, застегивая на ходу синий мидовский мундир.

– Какое счастье! – воскликнул он. – Лично! К нам! Господин варанелец собственной персоной!

Удалову не понравился посол – перед кем заискивать захотел! Роняет достоинство нашей планеты. Поэтому он сказал прямо:

– Никакой я не варанелец, а жертва ихнего заговора. Под предлогом спасения моего тела они пошли на его подмену!

– Ах, не надо шутить, – ответил посол и, подхватив Удалова под мышку, повлек к себе в кабинет, где уже стол стоял, яствами накрыт.

– Да погодите вы! – сердился Удалов, чем все более ввергал посла в тревожное состояние. – Мне нужна клиника и материальная помощь.

– Ах, помощь! – посол втащил в комнату свою элегантную, схожую с анакондой супругу, которая возвышалась над Корнелием, как Пизанская башня над землянкой. – Ах, помощь!..

Из-за пазухи мундира посол вытащил пачку кредиток. Не считая, протянул Удалову и спросил:

– Устроит?

– Спасибо.

Удалов положил деньги себе в карман и спросил:

– А что вы так суетитесь? Чем эти варанелецы вам страшны?

– Ах, оставьте ваши шутки, – сказала посольская анаконда. – Вся Галактика трепещет при одном упоминании о вашем имени, самые гордые выи склоняются униженно в поклонах, когда слышат о вашем приближении. Покоренные вами миры спешат принести вам дань – невинных девушек и белых быков, сартинций и минский фарфор... Любая девушка нашей несчастной небогатой Земли рада была бы провести хотя бы десять минут у ваших ног...

– Только не это! – Удалов принялся поднимать анаконду с пола, но в этом не преуспел, потому что анаконда подниматься не желала. Он сам в результате упал, деньги высыпались из кармана, а посол ни ему, ни жене не помогал, потому что был рад тому, что между ними установились какие-то связи.

Удалову так и не удалось доказать посланцам нашей планеты, что он скромный пенсионер из Великого Гусляра. Потому что посол с послицей глядели на него, а видели перед собой представителя самой лучшей, нахальной и агрессивной цивилизации во Вселенной, которая настолько запугала ближних и дальних соседей, что все были готовы сдаться ей в плен, хотя варанелецы никого в плен не брали. Ну, хоть бы у него какой-нибудь документ был, с печатью!

Больше того, пришлось смириться с тем, что посол устроил обед. Ведь Удалов оказался первым варанелецем, посетившим земное посольство с неофициальным визитом. Неудивительно, что пригласили повара из ресторана «Только для чистых», и Удалов ел пышных крафний и соленых дрезит. Хорошо еще, что при переделке организма Избушка и пищеварительную систему сотворила как надо. Ихнюю.

По ходу обеда посол все пытался выяснить, будут нас завоевывать варанелецы или погодят. В конце концов Удалов сдался и пригрозил вскорости завоевать Землю.

– Ну вот, – взмахнула дрожащим пальчиком анаконда, – а вы притворялись каким-то Удаловым! Я сразу догадалась – ни один землянин не смог бы жрать эту отраву, которую вы уплетаете за обе щеки.

– Марфа! – возопил посол.

Но анаконда уже не слышала его.

– Я разговариваю с повелителем, – сказала она Удалову. – И это меня волнует.

После обеда анаконда пошла показывать Удалову место его отдыха.

Ему была выделена спальня для государственных персон. Анаконда пожелала разделить ложе с гостем – она ласкала его чешуйки, повизгивала и все пыталась, как и принято у анаконд, задушить Удалова в своих объятиях. Но варанелеца так просто не задушишь – шкура у них покрепче, чем у людей, так что анаконда только оцарапала себе руки о голубые щеки Удалова.

Когда, сраженная своим поражением, жена посла удалилась, а ее муж уселся писать отчет о достигнутой дипломатической победе, Удалов тихонько поднялся с кровати, сделал несколько шагов к двери и замер в ужасе.

Попался!

На него смотрело ужасное существо, хуже любой жабы или варана. К тому же голубое. И тут до Удалова дошло, что дверь попалась зеркальная и он увидел в ней самого себя. Удалов принялся смеяться, а потом стал рассуждать, в какую сторону двигаться, чтобы снова не угодить в лапы единоплеменников.

Он шел на цыпочках. Навстречу ему попалась миловидная девушка.

– Не бойтесь! – сказал негромко Удалов. – Я не кусаюсь...

Но девушка не дала ему возможности объяснить, что он стремится отыскать больницу, чтобы вернуться в первоначальный вид, потому что она негромко завопила:

– Керриу Фигер! О, Керриу Фигер!

Она протянула Удалову блокнот с гербом ООН на обложке и, открыв на чистой странице, прошептала:

– Автограф, короткий автограф и ни слова больше.

– Я не Керриу, – сказал Удалов.

– Мне лучше знать, кумир! – девушка была непреклонна. – Я собираю твои открытки!

– Ну с чего вы так решили? Я вообще не имею отношения к талантам, будучи человеком средним даже в масштабах моего родного города.

Девушка выскочила следом за Удаловым на темнеющую улицу.

– Где здесь больница? – спросил ее Удалов.

– Какая больница?

– Чтобы мне вернули свой облик.

– О, мой кумир! Твой облик – само совершенство.

– Да что вы все, с ума, что ли, посходили! Хожу как мымра синезадая, а вы мне глупости говорите!

– Я не притворяюсь, господин моего сердца, повелитель моего взора! Вы и есть – идеал моей красоты. Как я мечтала бы обладать таким прекрасным телом!

Удалов прислонился к стене дома – такого он не мог пережить. Милая российская девчушка – ладная фигурка, серые глазки, русые косы – и хочет такого!

– Клянусь тебе, – прошептал Удалов, пока встревоженная девчушка из посольства помогала ему выпрямиться, искательно заглядывая в лягушачьи глазки, – клянусь, что я подобен тебе и даже превосхожу тебя ростом. Я жертва недоразумения и, может, даже преступления. Я мечтаю об одном – вернуться в мой город, в мой дом, в мою комнату, лечь на диван и посмотреть бразильский сериал про любовь.

– Ах, оставьте! – отмахнулась от него девчушка. – Вы меня не убедили. Не может быть на свете человека, который хотел бы носить оболочку подобную моей. Фу! Какая безобразно тонкая и гладкая кожа меня покрывает!

И она показала Удалову тонкую изящную руку.

– Я бы хотел! Я бы желал поменяться!

– Но почему? Почему?

Девушка посадила Удалова на скамеечку, села рядом и поведала ему о своих бедах... Родителей она не знает, раннего детства не помнит... Ее обнаружили пятилетним ребенком в желтой кожаной сумке из укралиновой кожи возле справочного бюро товарного терминала космопорта на планете Астергази. Если вы думаете, что девочку отдали на воспитание в семью или в детский дом, то ошибаетесь – последующие годы она провела в зоопарке. Причем на клетке была надпись: «Чудовище неизвестного вида. Не кормить, не дразнить. Возможно, плюется ядом». Это и понятно – аборигены Астергази похожи на комариков с размахом крыльев в полметра.

Девчушка озверела, одичала, в самом деле начала плеваться ядом и, конечно же, не получила никакого образования. Так прошло лет десять, и тут зоопарк с Астергази отправил на Бету Кита передвижную выставку самых удивительных уродцев. И эту выставку посетила известная Удалову анаконда, жена земного посла.

– Ах, – воскликнула она, глядя на дикую девушку в клетке. – Это же человек! Как она попала в такие унизительные условия?

В тот же день между правительствами начался обмен нотами, чуть было не произошла война. Астергазийцы стояли на своем: «Чудовище, и все тут!» Земляне грозили: «Если хоть один волос упадет с головы нашей гражданки, вам несдобровать!» В результате девчушку освободили из клетки, и последующие годы она провела в посольстве, но ни ее родителей, ни места рождения найти не удалось. Так она жила, учила иностранные языки и хорошие манеры за столом, но тосковала. По непонятной причине. Никто, даже она сама, не мог понять причин ее тоски.

Она чувствовала себя чужой среди окруживших ее лаской и заботой землян, она собирала открытки с ящерицами и лягушками, а однажды ей попался старый журнал «Варанелецкие культурные новости». И, увидев портреты тамошних певцов и танцоров, девчушка просто зашлась от счастья. К удивлению и даже насмешкам всего посольства, девчушка заявила, что на самом деле она не землянка, а самая настоящая варанелецка, что ее подменили в детстве и вообще ей облик землянки отвратителен.

Но до последнего дня ни один варанелец не почтил своим визитом земное посольство, да и на планете они встречались крайне редко. Опасаясь грязи и микробов, столь свойственных низкоорганизованным мирам, они проносились над поверхностью планеты в своих аэрокарах и военных бульдолетах. И тут – родная душа! Пришел, голубчик! И отказывается от своего счастья!

Чем дальше Удалов слушал этот скорбный рассказ девчушки, тем более он проникался к ней сочувствием. Он понимал, что столкнулся с родственной душой. Что горе у них общее и даже неизвестно, кому из них хуже.

Девушка тоже поверила Удалову, и они пошли дальше по улице, в чем-то сблизившиеся и почти родные, хоть она и была вдвое выше и втрое тоньше Корнелия Ивановича. Она решила проводить нового знакомого до больницы, хотя никакой реальной надежды на излечение Удалова у них не было. Вдруг Удалов остановился.

– Стой! – воскликнул он. – Есть идея. И ее можно опробовать.

– Какая идея?

– Бери такси, поехали в космопорт.

По дороге Удалов сообщил девчушке, что Избушка, его благодетель, спаситель и мучитель, возможно еще не улетела. Она ведь говорила на прощание, что должна заправиться и получить медикаменты. А вдруг она еще здесь? Тогда с ней можно посоветоваться о судьбе несчастной девчушки...

И в самом деле Избушка стояла на летном поле. Люк был открыт. Избушка издали увидела Удалова и воскликнула на все летное поле:

– Чего вернулся, неблагодарный?

– Я привел человека, – ответил Удалов.

– Ну, давай, вводи внутрь меня и выкладывай, – сказал умный дом.

Они вошли, и девчушка сразу заявила:

– Я не человек. Я жертва, хотя не знаю, чего.

– Садитесь, – предложила Избушка. – Сейчас я чайку вам сделаю.

Удалов поморщился – знал он эти варанелецкие чаи – век бы их не пробовать! Но когда он увидел, с каким наслаждением девчушка всасывает кисловатую жидкость оттенка дряхлых водорослей, он окончательно убедился в том, что она не лжет.

Убедилась в том и Избушка.

– Рассказывай, дитя, – оказала она.

И девчушка повторила свой грустный рассказ.

Избушка перебивала девчушку наводящими вопросами, вздыхала...

Потом все они замолчали. Задумались. Удалов даже жалел, что пришел – время так дорого, а он прохлаждается в чужой шкуре. Так она прирастет к нему навсегда! А как же дом, семья, Ксения? Кому он такой нужен?

– Не знаю, – сказала Избушка, – почему ты, существо по всем данным высшего порядка, варанелецкая особь, попала в земную шкуру? Не знаю. Наверное, в этом есть происки врагов. И пускай ими занимаются компетентные органы. Но я должна сообщить вам, мои друзья, что если бы ко мне пришла девчушка с просьбой вернуть ей прежний первоначальный облик, я бы ответила отказом. Удалову я тоже уже ответила отказом. Создание нового тела – ох какое сложное дело!.. Но на ваше счастье каждый из вас хочет получить то, что есть у другого. А это облегчает мне задачу. У меня уже есть два тела, и если бы вы согласились поменяться ими, то положительное решение в пределах моей компетенции...

– Конечно! – закричала девчушка.

– Ни в коем случае! – твердо ответил Удалов, окинув взглядом девичье тело.

– Тогда пускай все остается как есть, – сказала Избушка.

Девчушка бросилась в ноги к Удалову и стала целовать его синие щиколотки.

Избушка сказала:

– Я дом! Я спаситель, целитель и модификатор. Соглашайся, Удалов, может быть, на Земле тебе все же легче будет жить в девичьем теле. Пусть это будет моим последним благодеянием.

– Лучше, – сказала девчушка, проявив завидную мудрость, – цапля в руках, чем воробей в небе.

Через шестнадцать часов из космической Избушки вышли те же два человека, что вошли в нее. Только внутри миловидной девчушки заключался Корнелий Иванович Удалов. А внутри голубого ящероподобного варанелеца – девчушка из посольства. Они попрощались у стойки космопорта. Каждый полетел в свою сторону.

Эта история имеет продолжение. Даже два. Оба драматические, но я оставляю возможность домыслить их воображению читателя.

Представьте себе, как Удалов в образе девушки входит к себе домой и говорит супруге Ксении: «А вот и я!».

И представьте себе, как космический корабль выгружает пассажирку в порту ее родной столицы, а у трапа идет сражение с применением стрелкового атомного оружия... Потому что девушка эта оказывается ни больше ни меньше как принцем Сказаль-Василием, законным претендентом на престол, которого много лет назад, превратив в земного ребеночка, тайком вывезли с планеты враги и заговорщики...

А теперь принц Сказаль-Василий с лазерной шпагой в руке ведет своих сторонников на штурм дворца...

А Удалов прячется в туалете, чтобы Ксения его (то есть ее) не пришибла скалкой.

Такова жизнь...

ТУФЛИ ИЗ КОЖИ ИГУАНОДОНА.

1. Время калечит.

– Время не только лечит, но и калечит, – произнес Корнелий Иванович Удалов, пенсионер городского значения, глядя на подломившуюся ножку массивного стола во дворе дома № 16 по Пушкинской улице города Великий Гусляр.

Более полувека на памяти Корнелия Ивановича за этим столом сражались в домино жильцы дома. Стол казался вечным, как советская власть. Он только оседал под грузом лет.

И вот ножка подломилась.

А ведь давно уже не собираются за столом любители домино. Здесь пьют пиво. А ножка подломилась. Будто в знак протеста.

Вот в такой обстановке начинается третье тысячелетие.

Шел июнь, птиц стало меньше, а воробьев больше. Постаревший Удалов стоял посреди двора и не знал, куда ему деваться.

Обеда не намечалось, потому что Ксении позвонила Ираида из Гордома, которая по совместительству заведовала культурой, и вызвала ее с какой-то целью. Удалову не сказали, какая такая цель, его забыли, как старика Фирса.

По двору шел незнакомый кот наглого вида: хвост трубой, глаз подбит. При виде Удалова произнес «мяу», причем так фамильярно, что Корнелия Ивановича даже покоробило.

– Мы с тобой водку не распивали, – строго сказал он коту.

Саша Грубин выглянул из окна на первом этаже и сказал:

– Минц мне сказал, что, по его расчетам, Земля проходит сквозь космическое облако, которое резко повышает интеллектуальный уровень всех живых существ, кроме человека.

– А почему человека не повышает?

– А мы уже на пределе, – ответил Грубин. – И не исключено, что профессор прав. Я порой чувствую, что мне уже некуда умнеть.

– Это опасно, – заметил Удалов. – Они захотят взять над нами верх. И может, даже поработить.

– Ну что ты думаешь так тревожно! – возразил Грубин. – Я не вижу ничего дурного в том, что кошки или собаки станут поумнее. С умным котом мне всегда легче договориться, чтобы он не кричал под окном.

– Умные люди не могут договориться, – сказал Удалов.

Во двор вошел молодой человек, Гаврилов, меломан без определенных занятий, несчастье его матери-одиночки. Она любила повторять: «Счастья было – одна ночка, и на всю жизнь я мать-одиночка».

Был Гаврилов навеселе.

Он нес сетку с батонами. Штук пять батонов.

За Гавриловым шагали три кошки.

Словно ждали, что он им отрежет по ломтю белого хлеба.

Завидев Удалова, Гаврилов усмехнулся мягкой физиономией и изобразил радость.

– Светлый день наступил! – заявил он.

– Насосался, – заметил Грубин.

– Попрошу без намеков, – сказал Гаврилов. – Жизнь подарила мне смысл. Сколько я тебе должен, дядя Корнелий?

Фамильярность не покоробила Удалова – вся непутевая жизнь Гаврилова прошла у него на виду.

– Около семидесяти рублей, – ответил Корнелий Иванович. Он знал цифру долга, потому что не терял надежды когда-нибудь долг получить. И старался, чтобы сумма не перевалила за сто рублей. После ста долг становится безнадежным.

– Девяносто рублей, – сказал Гаврилов. – Я проценты добавлял. А теперь держи. Подставляй свои трудовые ладони.

Растерянный невероятной щедростью Гаврилова, который никому никогда еще не отдал долга, Удалов протянул сложенные лодочкой ладони. Гаврилов забрался свободной рукой в оттопыренный карман брюк и вытащил оттуда жменю стальных рублей. Высыпал деньги в ладоши Удалову и произнес:

– Это еще не все, дядя Корнелий.

Он повторил жест. Монеты были тяжелыми, груз оттягивал руки.

– Не тяжело? – спросил Гаврилов.

От него разило дорогим виски.

Икнув, Гаврилов пошел к себе.

– Пора работать, – загадочно произнес он. – Работодатели ждут в нетерпении.

Он побрел к своим дверям, кошки – на три шага сзади.

Удалов высыпал монеты на покосившийся стол.

– Явное противоречие, – заметил Грубин. – Он же не на паперти стоял. Почему отдает не бумажками, а металлом?

Удалов принялся считать монеты, двигая их по столешнице.

– Ты заметил, что кошки зашли за ним в дверь? – спросил Грубин.

Он запустил костлявые пальцы в седеющую шевелюру. Он всегда так делает, когда думает. Говорит, что это помогает.

– Пятьдесят восемь, – сказал Удалов. – Я и на это не надеялся. У тебя пожевать чего-нибудь найдется?

– Пиво есть, – сказал Грубин. – Холодное.

– А чем закусываешь?

– Заходи, – предложил Грубин. – А где Ксения?

– Ее в Гордом попросили. Какие-то женские дела, общественность.

– Что-то она с возрастом активной стала, – заметил Грубин.

Удалов зашел к нему, сел за стол, отодвинул неработающую модель вечного двигателя – у каждого из нас есть маленькие слабости!

– Экологией интересуется, – сказал о своей жене Удалов. – Живыми существами.

– Голубей и кошек она всегда подкармливала.

– Она и сейчас подкармливает. Ксения ведь только кажется суровой. У нее суровости на меня и хватает. К остальным она добрая.

Выпили пива.

– Хорошо, что теперь стоять за ним не надо, очередей нет, – сказал Удалов.

– А мне грустно, – ответил Грубин. – Может, немцу это и приятно, а для меня любая очередь была клубом и последними известиями. Какие отношения завязывались! Какая дружба! Какие конфликты. Это как коммуналка, в ней люди сближались.

– Ага, – согласился Удалов, которому пришлось много лет прожить в коммунальной квартире. – Особенно сближались утром в очереди в туалет. Или когда конфорки на плите делили.

– Нет, с тобой каши не сваришь, – сказал Грубин. – Ты видишь в прошлом только плохое. А это неверно. Ты многое забыл. Пионерские костры, утреннюю линейку, первомайскую демонстрацию...

– Самокритику на комсомольском собрании, очередь за вонючей колбасой...

Тут подошла очередь Грубина махнуть рукой.

Наша беда в том, что воспоминания, которые должны бы быть общими – ведь вместе прожили эту жизнь, – на самом деле совершенно разные. Хоть памяти и не прикажешь, организм желает различных милостей от прошлого. Одному запомнилось дурное, потому что хорошее досталось уже в наши дни, а другой высыпал из памяти под обрыв все неприятности и видит там, позади, лишь розовую лужайку в лиловеньких цветах.

– Ты мог бы хоть в мечтах попасть на Канарские острова? – кричал Удалов.

– А я ездил в Сочи по профсоюзной путевке за тридцать процентов!

– Четыре человека в палате, гуляш на обед...

Споря, Удалов увидел, как отворилось окно комнаты Гаврилова и оттуда выскочили две кошки. Они бежали странно, рядом, как лошади в упряжке, и что-то несли между собой, сжав это пушистыми боками.

– И что могло понадобиться честным кошкам от такого бездельника? – спросил Грубин.

– Он ничего не делает бескорыстно, – заметил Удалов.

– Может, зайдем, спросим?

– Сам расскажет. Со временем. Как протратится, придет занимать, тут мы его и спросим.

– Жизнь не перестает меня удивлять, – сказал Грубин. – Казалось бы, столько прожито и столько пережито. А ты пей, у меня еще пиво есть, целый ящик.

Из открытого окна комнаты Гаврилова доносилась нежная песня о любви. Пока что Гаврилов был богат и счастлив.

Тут Удалов не выдержал.

Он через весь двор – из окна в окно – крикнул:

– Гаврилов, ты на чем разбогател?

Гаврилов высунулся из окна. Он жевал. Держал в руке батон, а сам жевал.

Ответить Удалову он не смог. Рот был занят.

Потом отвернулся от окна и принялся заталкивать в рот батон. Странное поведение для молодого человека.

Не добившись ничего от Гаврилова, Удалов решил встретить Ксению.

Не то чтобы он тосковал без жены или сильно проголодался, но он не выносил нерешенных загадок.

Размышляя, Удалов вышел за ворота.

Атмосфера была душной, тяжелой, чреватой грозовым ливнем.

На сердце было одиноко.

Поднялась пыль. Давно пора заасфальтировать Пушкинскую. В Голландии или Японии даже в последней деревне пластик на улицах, а нам перед Галактикой стыдно.

Мимо Удалова медленно и чинно проследовала в скромном «Запорожце» кубическая женщина Аня Бермудская в дорогой прическе, которая в парижских салонах именуется «Продолжай меня насиловать, шалун!».

Рядом с Аней сидел ее восьмидесятилетний поклонник Ю.К. Зритель с бокалом джин-тоника, который Аня употребляла на ходу.

Они ехали к центру. Видно, там чего-то плохо лежало.

2. Бедная Раиса Лаубазанц.

На улице Советской, которую в свое время не переименовали, а теперь уж никогда не переименуют, у входа в бутик «Шахэрезад» стояла Раиса Лаубазанц, в девичестве Райка Верижкина, с протянутой рукой.

– Граждане, – бормотала она, – подайте, кто сколько может, мне не хватает категорически двадцать две у. е. на приобретение сапог из кожи игуанодона. Большое спасибо, Ванда Казимировна, дай вам Бог любовника неутомимого, ой, спасибочки, Корнелий Иванович, от вас я такого не ожидала, а ты, Гаврилов, можешь идти со своим железным рублем сам знаешь куда; гражданин Ложкин, не приставайте к женщинам со своими лекциями, своей жене давайте советы, где валенки приобретать...

Раисе оставалось набрать всего шесть долларов, когда возле нее тормознул чернооконный десятиместный вседорожник «Альфа-шерман-студебеккер», совместное производство, на котором разъезжал Армен Лаубазанц с охраной. Под ним в Великом Гусляре – все химчистки.

– Только не проговорись Гамлету! – закричала, увидев родственника, Райка.

Армен зашипел на нее из вседорожника:

– Почему?

Армен никогда не вылезал из джипа, кушал в нем и спал, потому что не доверял никому, даже подругам.

– Ты же знаешь наше положение, – сказала Раиса.

– Надо было мне раньше сказать, – заметил Армен, – я бы тебе отстегнул.

– Не надо мне твоих грязных денег! – ответила Раиса. – У тебя проценты бесчеловечные. Не успеешь взять, на всю жизнь у тебя в кабале останешься.

– А разве моя кабала не греет?

Он давно подбирался к полногрудой жене младшего брата, но Раиса не продавалась.

Неожиданно хлынул июньский ливень, посыпался град, молнии прошили воздух, гром разорвал облака в клочья.

Армен захлопнул дверцу и умчался.

Над мокрой головой Раисы раскрылся голубой зонт.

Его держал в руке красивый черный Иван Иванов из Питера. Он служил агентом ФСБ по Вологодской области и расследовал убийство последнего игуанодона в зоопарке колумбийского города Картахена на реке Магдалина. Следы вели в Великий Гусляр, к мастерской по пошиву модельной обуви, принадлежавшей Армену Лаубазанцу.

– Спасибо, Иван Иванович, – сказала Раиса. – А то я бы простудилась.

Ливень бил по зонту так, что он прогибался, и дождевые струи рикошетом отскакивали в стену дома.

Иван Иванов был злобным и подлым человеком. Душа у него была такая темная, что цвет ее проникал сквозь кожу, и многие принимали Иванова за негра.

– Называй меня Ваней, – сказал агент.

И тут случилось непоправимое.

Из старенького «Запорожца», в который был втиснут двигатель «Мерседеса-700», вылезла похожая на бегемотика в черных кудряшках Аня Бермудская, директор сберкассы, живущая, по слухам, на зарплату. К ней даже детский сад водили на экскурсию по теме «Так жить можно».

Райка не обратила внимания на Бермудскую.

А зря.

Аня вошла в магазин, а за ней семенил ее покровитель Юлий К. Зритель.

Стоя под зонтиком Ивана Иванова, Раиса возобновила просьбы.

– Граждане, пожертвуйте мне несколько баксов. Нуждаюсь в вашей помощи. У меня муж ученый, в дерьме моченый, не может содержать молодую жену.

– Я могу принять участие, – прошептал негр Иванов.

– Обойдемся, – резко ответила Раиса.

И тут из бутика «Шахэрезад» вышла Аня Бермудская, неся в руках, без коробки, чтобы весь город мог наблюдать, пару туфель из кожи игуанодона.

Никогда вы не видели такого сказочного золотистого, чуть розоватого, переливающегося утренней дымкой цвета и подобной бархатистой фактуры. Раиса упала в обморок и, как спелая груша, угодила в жадные лапы негра Иванова.

Негр Иванов разрывался между любовью и долгом.

Любовь требовала, чтобы он тут же отнес к себе на явочную квартиру бесчувственную красавцу Райку, а долг призывал кинуть Раису как есть и бежать следом за Бермудской, чтобы конфисковать туфли из шкуры обитателя Красной книги.

– Не теряй времени, – прошептала бесчувственная Раиса, которая не скрывала своего презрения к мужчинам, самцам ублюдочным. Лишь в редчайших случаях она сама решала, кого из них допустить к своему телу, и мужчины могли утешать себя близостью с красивой молодой женщиной. – Не теряй времени, уноси меня, пока я без чувств, а Бермудскую мы с тобой достанем.

Может, она сказала эти слова, а может, произнесла их беззвучно, про себя, но Иван Иванов их почти не слышал. Он был оглушен стуком собственного сердца и пульсацией крови в ушах.

И он побежал по Советской улице, неся на руках Раису Лаубазанц.

Многие встречные наблюдатели и просто зеваки принялись звонить по сотовым Армену и Гамлету Лаубазанцам, чтобы те навели порядок, но у Армена было занято, а Гамлет не отвечал, так как оголтело изобретал нечто совершенно невероятное. Раиса предпочла остаться без сознания, решив, что пускай судьба за нее все решает. Пришла в себя она только на явочной квартире Ивана Ивановича, под портретом Майка Тайсона, и принялась шептать:

– Ты – мой бык, а я – твоя Европа, понимаешь?

Иван не понимал. В школе он почти не учился, а перешел по оргнабору в училище.

В Иване Иванове начали скрестись добрые чувства любви к этой коварной аморальной женщине. Он долго наслаждался ею и после актов любви по наущению Раисы направил стопы к Ане Бермудской, чтобы конфисковать в пользу государства туфли из кожи игуанодона, но в последний момент Аня выбросила туфли в окно, под которым как раз пел серенаду Ю.К. Зритель. Зритель скрыл туфли под лестницей в детском садике, а Иван Иванов принялся допрашивать Аню Бермудскую. Аня тоже оказалась страстной женщиной, но местонахождения туфель не выдала.

В те дни над Иваном Ивановым постепенно сгущались мрачные тучи. Сам виноват.

Его ведь уже три года готовили на роль злобного диктатора-социалиста в Одной африканской республике. Ее название еще не было рассекречено. Была разработана легенда, в которой фигурировала романтическая любовь под лестницей в Университете Лумумбы, истрачены колоссальные государственные средства на подъемные, подкупные и прочие целевые расходы. Целый институт вел досье на всех диктаторов Одной африканской страны. И вдруг выяснилось, что душа Иванова под влиянием нахлынувшей любви начинает светлеть и принимает нежный цвет, который влияет на цвет кожи. И применение ваксы для компенсации результатов не давало.

Вот что сделала с сотрудником простая гуслярская женщина Раиса Лаубазанц.

Однако в период, который мы описываем, любовь только назревала, как опасный фурункул, и даже сам Иванов об этом не подозревал.

Он искал туфли и заговоры.

3. Маленький лорд Блянский.

Ксения возвратилась домой через полчаса.

Накрапывал дождь, но она его не замечала. Вид у этой пожилой женщины был возвышенный и взволнованный, словно она шла с удачного свидания.

– Ты где гуляла? – строго спросил Удалов, который скрывался под навесом у ворот.

– Позировала, – ответила Ксения и прошла мимо мужа, как мимо фонарного столба.

– Как так «позировала»? – поразился Удалов. – Кому может быть интересна рожа твоего лица?

Он не хотел обидеть жену, но так уж вышло.

Ксения вздрогнула, как от удара кнутом, но не обернулась.

Она уже достигла двери в дом.

Корнелий метнулся за ней и закричал:

– Отвечай немедленно!.. Пожалуйста.

– А я не лицом позировала, – сказала Ксения, взявшись за ручку двери. – Я всем телом позировала. – И улыбка Джоконды проползла по ее лицу. – Всем моим обнаженным телом.

И тут же дверью – хлоп!

Чуть нос Удалову не прищемила.

А когда он пробился к себе в квартиру, Ксения не пожелала с ним объясняться.

Так что, побродив по комнатам и ничего не добившись, Удалов спустился к профессору Минцу.

К тому самому, который говорил: «Лучше быть первым парнем в Гусляре, чем третьим академиком в Москве».

Удалов его понимал.

Понимал он и величие его интеллекта, и его человеческие слабости. К примеру, он отлично знал, что Минц никогда не признает поражений.

По одной простой причине. Он их никогда не терпит.

В конце концов не мытьем, так катаньем Минц побеждает природу, человечество, неблагоприятные обстоятельства и даже, если повезет, Ксению, жену Удалова.

Но в случае с Васей Блянским Минц чуть не проиграл.

И сказал знаменательные слова:

– Если что – уйду на пенсию.

– А как же наука? – спросил Корнелий Удалов.

– Встанут новые бойцы, – туманно ответил Лев Христофорович.

Вернее всего, Минц имел в виду Гамлета Лаубазанца, который многого достиг и еще большего достигнет в будущем.

Но Минц был охвачен грустью.

Первое поражение за первые шестьдесят лет жизни!

И главное – кто выиграл? Вот именно ребенок, мальчишка, несмышленыш. Правда, Вася был не виноват, а виновата природа, которая создала уникального ребенка.

Способности Васи проявились далеко не сразу. Его жизнь была схожа с жизнью маленького лорда Фаунтлероя. Помните, который до пяти лет не сказал ни слова. А потом вдруг за обедом на хорошем английском языке произнес: «Бифштекс недосолен». Все засуетились, понесли бифштекс на кухню, выпороли повара, а потом кто-то догадался спросить мальчика: «Почему ты молчал пять лет и вдруг сегодня заговорил?» – «Раньше бифштекс был посолен правильно».

Понимаете, на что я намекаю? На то, что любая ненормальность не кажется таковой, пока себя не проявит. Вода не течет под камень, но если вы сдвинете его хоть чуть-чуть, то она сразу потечет именно под лежачий камень.

Вася Блянский рос как положено, ходить начал, как все, зубки у него прорезались, как у остальных детей нашего городка.

Мама Васи, Тамара Блянская, которая растила сына без отца, Григория Блянского, оставившего ее ради одной шлюхи из Потьмы, мерзопакостной дряни, работала экскурсоводом в музее и водила туристов по гуслярским памятникам старины, которые большевики не успели взорвать. Порой она брала мальчика с собой, так как его не с кем было оставить. Бедность, безысходность...

Мальчик хотел помочь маме, но он был несмышленышем и фактически помочь ничем не мог.

Тамара отдала Васю в садик продленного дня, но на пятидневку отдавать не стала, потому что скучала без сынишки, и ее однокомнатная квартира без сына казалась ей пустынной.

Тамара готовила скромную пищу, а Вася баловался с игрушками.

В последнее время он полюбил играть в оловянных солдатиков, которых теперь делают из пластика.

Бульончик был уже готов, Тамара накрыла стол на кухне и позвала мальчика:

– Вась!

Никакого ответа. Только слышно, как что-то пощелкивает, постукивает и даже позвякивает.

– Ну, что ты там закопался! – раздраженно воскликнула Тамарка. – Суп остывает.

На самом-то деле ее беспокоила не температура бульона, а шестнадцатая серия «Семейных трагедий» с актером Гуськовым – кумиром некоторых провинциальных женщин.

Серия начиналась через десять минут, а сына не так легко накормить, если ты спешишь.

Вновь не дождавшись ответа, Тамара прошла в комнату и увидела, что ее сынишка сидит, ничего не касаясь и даже не двигая ручками. Перед ним на полу расставлены игрушечные армии. Солдатики, как живые, движутся по полу, причем некоторые, самые отважные, выдвигаются вперед, другие отстают, норовят дезертировать и спрятаться под диваном. Отдельные части и подразделения совершают обходные маневры, другие попадают в окружение и гибнут, не сдаваясь в плен...

Но более всего Тамару взволновали выстрелы и даже взрывчики, которые раздавались на поле боя и рвали на части военнослужащих.

Тамара, женщина трезвая и земная, постояла, замерев от ужаса, минут шесть, пока не убили одного из знаменосцев, что вызвало панику во всей дивизии, и дивизия обратилась в бегство.

Мальчик встал, пошел к двери, забыв о драматическом сражении, рассеянно врезался в мамин живот и спросил:

– Обедать когда?

– Что же ты, бездельник, с игрушками делаешь? Пожар решил устроить, террорист? – строго спросила мать и хотела было шлепнуть ребенка, но спохватилась, что он вырос и шлепками его не перевоспитаешь. Пришлось достать из шкафа ремешок от синей юбки и выпороть сынишку как следует.

Мальчик не плакал, не просил пощады, потому что понимал, что растет без отца и должен слушаться маму.

Буквально на следующий день его пришлось пороть снова, потому что он набезобразничал во дворе.

Мать отпустила его поиграть в песочнице.

Там уже возилась Маруська из шестого подъезда и тихий татарский мальчик, имени которого никто не запомнил.

Маруську вы, может, знаете – вся в дедушку Ю.К. Зрителя, избалована до крайности. Унаследовала от дедушки страсть к блестящим металлическим вещам, в пять лет уже различает платину и палладий.

Дети играли, а тут у татарского мальчика пропал амулетик, маленький, блестящий, на тонкой цепочке. Произошло это потому, что цепочка невзначай порвалась, и амулетик упал в песок. Был он золотой, как кирпичик, размером с ноготь взрослого мужчины, и на нем была вырезана львиная морда.

Тонкая ручка Маруськи мелькнула как молния, и амулетик под названием пайцза, подаренный Чингисханом пращуру татарского мальчика, пропал с глаз – оказался надежно спрятан под сарафанчиком.

Татарский мальчик спохватился, но не был уверен, а только заподозрил Маруську и стал тыкать в нее пальцем и восклицать:

– Отдай, отдай, это семейная реликвия, она двери Сезама открывает!

А Маруська лишь хохотала, заливалась, как Шемаханская царица, даром ребенку пять лет!

– Отдай, – сказал Вася.

А Маруська заливалась еще сильнее.

Тогда Вася нахмурился, глядя на ребенка, и вдруг сарафанчик соскользнул с девочки и упал у ее ног, как подбитая птица. Следом за ним на песке оказались ее трусики, подобные убитой летучей мышке.

– Ах! – воскликнула Маруся.

Золотая пайцза тоже упала на песок, и татарский мальчик, как коршуненок, кинулся к реликвии.

– Ай! – завопила Маруська и побежала домой. Следом за ней из-под земли вырывались огоньки взрывов. Навстречу двигался дедушка Юлий Зритель, который зашел пообедать и вдруг видит – дитя, совершенно обнаженное, несется к дому.

Юлий подхватил ребенка на руки и спросил:

– Тебя обесчестили, дитя мое?

– Они мое золото отобрали!

– Кто тебя обесчестил?

Маруська показала на мальчиков, но татарский мальчик к этому моменту уже убежал, а вот Вася остался стоять с лопаткой в руке.

– Это он! – сказала Маруська, ловко соскочила с дедовских рук и побежала к песочнице, чтобы забрать свою одежду.

– Это ты сделал? – спросил Юлий К. Зритель.

– Она пайцзу Чингисхана украла, – ответил Вася.

– Ты срывал с девушки одежды? – Надо сказать, что Юлий К. Зритель был несколько смущен, потому что не ожидал, что насильник так молод.

– Ты как ее раздел? – спросил Зритель.

– Захотел и раздел, – сказал мальчик.

Ю.К. рассмеялся – он еще не встречал таких наглых мальчиков.

– А ну, покажи, – попросил он добродушно.

Хотя знал заранее, что сейчас мальчишка будет разоблачен и он с наслаждением возьмет его за ухо, повернет ухо между пальцами и сделает мальчишке так больно, что тот завизжит на весь двор.

– Что показать?

– Раздень.

– Кого, дяденька?

И тут Зритель увидел Райку Лаубазанц, которая в тот момент в отвратительном настроении и состоянии смятенных чувств возвращалась от негра Иванова и думала о том, что жизнь не удалась, потому что туфли из кожи игуанодона достались Ане Бермудской.

Она заметила, что у песочницы стоит лысый Зритель, виновник всех ее несчастий, потому что именно он снабжал Аньку Бермудскую неправедными бабками, клейма на ней ставить негде, и по его наводке она купила заветные туфли, хотя Раиса пошла на такие унижения, что трудно представить. Но ведь Раиса молодая и красивая, а кто эта Аня? Тумба непричесанная, попрыгунчик резиновый, и что в ней некоторые мужики находят?

А лысый Зритель смотрел на Раису взглядом городского козла и мечтал о ее теле.

– А ну, покажи, – приказал Ю.К. мальчику Васе. – А ну, покажи, как ты девочек обнажаешь, ты меня понял?

– Как не понять? – отозвался мальчик и нахмурился.

И в этот момент, прямо на ходу, легкое и недлинное платье соскочило с пышного Раискиного плеча и прислонилось к земле. А затем за платьем последовал бюстгальтер телесного цвета с блестками, кружевные трусики-невидимки и наконец колготки – последнее было совсем невероятно.

Раиска сразу догадалась, чья это грязная работа!

– Держи развратника! – завопила она по-кухонному.

И тут же осеклась, потому что ослепительно сияло солнышко, пели воробьи, бабушки гуляли с внучатами, а на фоне этого великолепия Раиса Лаубазанц стояла посреди двора абсолютно нагишом.

Ноги понесли Зрителя вперед, но Раису этот старый козел, конечно, не догнал, только успел полюбоваться ею с тыла. А Вася побежал домой, где и подвергся справедливому наказанию.

Мама выпорола Васю ремешком от синей юбки.

А потом посоветовалась с соседкой Мартой Ильиничной и повела его к доктору.

Но, конечно же, не в районную поликлинику, где отсидишь в очереди, а потом даже лекарств хороших не посоветуют, а к знакомому доктору, которого ей посоветовала Ксения Удалова, к профессору с ихнего двора, Льву Христофоровичу.

Тамара вымыла сыну уши – вдруг доктор туда заглянет, а там безобразие. Потом ногти подстригла, причесала, напугала ребенка до полусмерти, он уже чувствовал, что от доктора живыми не уходят.

В новых штанишках и начищенных ботинках Вася был похож на ребенка из хорошей семьи.

Льва Христофоровича предупредили, что приведут ребенка с редкой болезнью. Он, конечно же, не практиковал и не собирался этого делать, но соседи просят – разве откажешься посмотреть мальчишку?

Мальчик робел, мамаша краснела, потому что подозревала у своего малыша некую неприличную болезнь, с которой из нормальной поликлиники тут же отправят в какой-нибудь лепрозорий.

Конечно, Ксения Удалова была тут как тут. Всех подбадривала и устраивала счастье, хотя толком не понимала, в чем провинился мальчик.

– Сделай чего-нибудь, – велела Тамара.

Сын робел, прятал взгляд и переминался с ножки на ножку. Не знал он за собой никаких прегрешений.

– И в чем же выражаются симптомы? – спросил Минц у матери.

– Он ее раздел... и в солдатики играл.

– Точнее.

– Вася, покажи дяде доктору, – взмолилась Тамара. – Покажи, как ты в солдатики играешь.

– Но тут нет солдатиков, – разумно ответил ребенок.

– Тогда раздень тетю Ксеню.

– Нельзя, – сказал мальчик. – Такой скандал будет, ты не представляешь.

– Но ведь для доктора надо! Не стесняйся, Васенька!

Тон Тамары был таким лживым, что Ксения на всякий случай продвинулась к выходу из комнаты, а Минц быстро сказал:

– Может, сыграем в шахматы?

– Я не умею, – ответил мальчик.

– А мама с тетей Ксенией во дворе погуляют.

Такая мысль мальчику понравилась.

– Пускай погуляют, – сказал он.

Пока женщины, сопротивляясь, покидали дом Минца, тот вытащил из-под стола шахматную доску и принялся расставлять на ней фигуры.

Мальчик заинтересовался, потому что никогда раньше шахмат не видал.

– Это очень интересная игра, – сказал профессор Минц. – В нее еще в Древней Индии играли. Хочешь, расскажу тебе правила?

– А какие правила?

– Выигрывает тот, у которого фигуры остались, а у противника не осталось.

Как вы понимаете, Минц отлично играл в шахматы, на уровне кандидата в мастера, хотя нигде не учился. Мальчика он провоцировал на действия. А мальчику стало скучно.

Он фыркнул, как разозленный кот, махнул ручонкой, шахматные фигуры послушно упали и покатились с доски на пол.

– Ясно, – сказал Минц. – Суд удаляется на совещание.

– Куда-куда? – спросил мальчишка.

– Ты как это делаешь? – спросил Минц.

– Не знаю, – ответил Вася. – Так получается.

– Это очень любопытно.

– А мама меня ремешком стегает, – сказал мальчик. – Знаете, от синей юбки.

– Допускаю, – сказал Минц. – Людям трудно мириться с непонятным. А если непонятное рядом, они просто звереют.

– А мама звереет?

– Ты меня не слышал, – испугался Минц. – И я ничего подобного не произносил.

– А ты, дядя, смешной, – сказал мальчик.

– Конфету хочешь? – спросил Минц.

– Хочу.

– А коробку сможешь на расстоянии открыть?

– Нет проблем! – ответил Вася словами, услышанными с экрана телевизора.

Пока мальчик ел три конфеты, которые оставались в коробке, и радовался от убежденности в том, что здесь его бить не будут, Тамара подробно рассказывала о беде своего мальчика Ксении Удаловой, а Ю.К. Зритель метался по холостяцкой квартире, лихорадочно размышляя, как украсть мальчика и использовать его дар в корыстных целях.

Если до этого момента речь здесь шла о смешном курьезе, о мальчике, глазки которого обладали даром телепортации, то есть передвижения предметов, причем в изысканной форме – разве вы слышали где-нибудь о мальчонке, который может взором раздеть на улице женщину? – то с этого момента жизнь ребенка стала предметом интереса могучих и зловещих сил. Если вам последующие события покажутся забавными, значит, вы и сами дитя и жертва нашего общества, потерявшего ориентиры морали. И противостоять этим силам не смог даже великий профессор Минц.

Почти одновременно произошло вот что.

Зритель дозвонился до Жоры-Китайчика, который давно уже искал подходы к квартире Беневоленского-Доливо.

Раиса Лаубазанц позвонила брату мужа Армену Лаубазанцу, который мечтал взять под контроль казино «Лев Толстой».

Но более всех переполошился один цыган Мыкола, который хотел дружить с чеченцем Магометовым, который не был чеченцем, но которому было выгоднее, чтобы все вокруг считали его чеченцем и немного опасались. А цыган Мыкола, который всюду совал свой перебитый нос, видел на дворе, как ребенок изгалялся над Райкой Лаубазанц. А затем поговорил с татарским мальчиком.

Но главное – некий Иван Иванов черного цвета (к тому времени он еще не успел порозоветь, а продолжал делать черные дела) проводил внешнее наблюдение за квартирой Минца Л.X., подозреваемого в связях с так называемым Нобелевским комитетом за рубежом на предмет получения оттуда иудиных денег в сумме полумиллиона шведских крон под видом так называемой премии. Так вот, этот Иван Иванов понял, что с помощью мальчишки, которого увидел, подглядывая по долгу службы в окно к Минцу, он далеко пойдет в органах, только надо воздействовать на патриотические чувства ребенка или на чувства его матери.

Все эти силы готовы были разорвать мальчика на части, потому что каждая желала утянуть его к себе и использовать в своих корыстных интересах.

Мальчик кушал конфеты и был счастлив.

А Минц думал, как излечить мальчика, так как понимал, что иначе его судьба будет ужасна.

Профессор Минц сказал Тамаре, матери Васи Блянского:

– У мальчика не болезнь, а свойство организма. В каких-то обстоятельствах благоприятное, а в каких-то тревожное. Пока он сам особенно не понимает своих способностей и не может их контролировать. И не только в нем самом кроется опасность, но и в тех силах, которые захотят его использовать.

Миловидная, но грубоватая характером и внешностью Тамара страдала в тот день насморком, но платок забыла дома. Она старалась не шмыгать носом, хотя хотелось сморкнуться в угол неприбранного профессорского кабинета. Поэтому она не могла придать должного значения словам Льва Христофоровича. Даже его заключительным фразам.

– Многое зависит, мамаша, от вас, – произнес он. – Главное – не поддаться возможным соблазнам. Ведь вас, вероятно, будут соблазнять недобрые силы.

– Пусть попробуют, – бросила Тамара, не понимая, что силам от нее может понадобиться, кроме ее прекрасного тела.

– Чем я могу быть вам полезен? – задумчиво продолжал Минц, положив добрую мягкую ладонь на затылок доверчиво прижавшегося к нему мальчика. – Пожалуй, в моих возможностях спроектировать и с помощью моего соседа Грубина изготовить очки-фильтр. Фильтр желаний. Они не пропустят излучений из глаз Васеньки. Подумайте, хотите ли вы этого? Я бы вам настойчиво посоветовал.

– Значит, не заразный? – спросила Тамара.

Не надо представлять себе эту женщину умственно отсталой или глупой. Нет, просто она шла к доктору с конкретной внутренней задачей. Задача была выполнена, болезнь оказалась даже не болезнью.

– Будем делать очки? – спросил Минц, хотя внутренне он уже решил их изобрести, потому что, во-первых, изобретение эмоциональных очков было вызовом интеллекту ученого, а во-вторых, мальчику надо было помочь, раз его мать не могла осознать опасности, что таила для него окружающая жизнь.

Выйдя на улицу, Тамара велела мальчику идти вперед, а сама на мгновение отвернулась к стенке дома, чтобы сморкнуться. Когда она снова поглядела вперед, то увидела, что рядом с Васенькой остановился БТР, раскрашенный под тигра. Люк в нем открылся, оттуда высунулась волосатая рука и втянула внутрь мальчика прежде, чем он успел пикнуть.

Если вы подумали, что это Жора-Китайчик собрался брать квартиру Беневоленского-Доливо, то вы ошиблись. Это был цыган Мыкола, мучимый желанием угодить Магометовым. А БТР он употреблял для развозки по точкам цыганок легкого поведения, гадалок и наперсточниц из Молдавии.

Тамара не успела и подумать, кто же похитил мальчика, как мощный удар отбросил ее с тротуара и ударил о ствол осины, растущей на обочине.

Это негр Иван Иванов, сотрудник органов, кинулся вслед машине, вытаскивая на бегу гранатомет.

Внутри БТРа цыган Мыкола гладил мальчика по головке и быстро говорил:

– Ты должен мне помочь, ты обязан, романо! Скажешь чеченцу, что я твой друг!

Мальчику стало страшно, потому что в боевой машине громыхало, было душно, тесно и пахло гарью.

Но его плен продолжался недолго, потому что поперек улицы лежала баррикада, за которой залегли молодцы Жоры-Китайчика. Они открыли по БТРу беглый огонь. Очень уж был нужен Жоре молодой талант Блянского.

Сзади по БТРу пулял из гранатомета Иван Иванов.

Никто из них, кроме рыдавшей в отдалении Тамары, не понимал, какому риску они подвергают жизнь Васи.

Мальчику было страшно, он нахмурился, и люк боевой машины пехоты распахнулся на ходу.

Вася выпрыгнул из люка и побежал по улице к детскому саду. Ведь именно там он чувствовал себя в безопасности, там его кормили и устраивали ему мертвый час.

Порой гению так хочется спрятаться в толпе обыкновенных людей!

До детского сада мальчику добежать не удалось. Да и не знал он, куда бежать. Просто бежал и плакал. Если ему попадалось на пути препятствие, он его сметал взглядом, в том числе сдвинул с места грузовик, сломал забор и своротил афишную тумбу.

Следом за ним гнался вседорожник Армена Лаубазанца.

Армен кричал в матюгальник:

– Мальчик, конфетку хочешь? Мальчик, три коробки «Мишек в лесу» дам, если один небольшой сейф взломаешь! Четыре коробки! Шесть коробок!

Армену было невдомек, что мальчик не умеет считать, а конфеты «Мишки в лесу» были слишком дорогими для его мамы. Никогда их Вася не пробовал. А как нам желать того, что не пробовали?

Конечно, мальчику убежать не удалось, и охранники Армена схватили его, а затем на вседорожнике скрылись в пригороде Гусляра, в лесу, где за последние годы появился рассадник коттеджей. Коттедж – это загородная избушка, которая в нашей действительности принимает форму крепостного сооружения, имеющего генетические связи с оборонной архитектурой горной Сванетии – именно в таких коттеджах сваны испокон веков скрывались от турецких завоевателей и отстреливались из луков, пока не приходила помощь из Абхазии.

Как-то Корнелий Удалов, уже пенсионер, был приглашен прорабом на строительство такого краснокирпичного трехэтажного коттеджа и спросил у хозяина, нет ли у него особых пожеланий. «Есть, – ответил хозяин, – сделай мне подземный ход из сауны в лес».

В один из коттеджей Армен привез мальчика, чтобы дождаться ночи. Мальчику дали гамбургер, привезенный из Вологды, поставили на видике мафиозную сказку «Тайна третьей планеты» и стали готовиться к налету на казино «Лев Толстой», которое не желало признавать крышу Лаубазанца.

А тем временем город бурлил. Вернее, в нем кипели страсти. Мальчика с неэффективной помощью милиции разыскивали по всем укромным углам, но только не там, где его можно было бы найти. Сами понимаете, у милиции свои интересы, она знает, с кем ссориться.

Мать Тамара металась по улицам в растрепанном виде, только Минц не покидал своего кабинета. С помощью друзей он готовил противоядие.

На город опустился мягкий июньский вечер, напоенный запахом сирени и липового меда.

Сонного Васю люди Армена Лаубазанца вынесли из коттеджа и уложили на сиденье вседорожника.

Подъехали к зданию казино, где прежде находилась детская библиотека.

– А ну, иди, – сказал Армен, – ломай сейф. Мальчики покажут.

Был Армен самоуверен, потому что считал себя первым в городке.

Он подтолкнул мальчика к дверце, но слишком сильно, мальчику стало больно. Мальчик Вася уже знал, что если тебе делают больно, сделай еще больнее обидчику.

Он обернулся, взглянул на Армена, и тот – чудо какое-то! – вылетел через окно наружу, весь оцарапался и сильно ушибся.

А мальчик вышел на улицу и хотел было пойти домой.

И тут подъехала черная машина «Волга» из городского управления ФСБ. Иван Иванов подхватил мальчика и сказал:

– Не беспокойся, маме мы компенсируем.

– Я хочу домой, – сказал мальчик.

– Домой нельзя, – ответил черный, как ночь, но местами розовеющий Иван Иванов. – Сейчас мы с тобой полетим в Москву. Ты должен будешь взять в посольстве США новый шифр. Ты меня понимаешь?

– Я домой хочу, – сказал мальчик.

– Поехали на аэродром, – приказал Иван Иванов шоферу.

– Не могу, – ответил шофер. – Препятствие.

И, посмотрев вперед, Иван Иванов увидел, что дорогу перегородила общественность, включая профессора Минца и Тамару Блянскую.

Он приказал гудеть, чтобы общественность ушла.

У нас времена демократические, и во всем должен быть порядок. Иван Иванов не мог давить общественность. Он высунулся из машины и стал уговаривать людей, объясняя свои поступки заботой о родине.

Тем временем мальчик, которому надоела бродячая жизнь, закричал:

– Дядя Лев Христофорович! Возьмите меня! Мы будем в шахматы играть.

– Вот именно, – смело ответил Минц и пошел к черной «Волге».

И наверное, вся эта история закончилась бы благополучно, если бы не темная тень, упавшая с неба.

Оттуда, от самых облаков, медленно опустился черный-черный вертолет. Из него вышли люди в черных костюмах и черных масках. С черными-черными автоматами и гранатометами в руках. Ботинки у них были черные-черные и начищенные до блеска.

Они выстроились в два ряда, а между ними к мальчику медленно подошел высокий мужчина с задумчивым лицом и длинной бородой. Одет он был в черный-черный халат, а на голове у него была белая-белая чалма.

– Здравствуй, мальчик, – сказал он.

Остальные замолкли, потому что испугались. Даже Иван Иванов оробел.

– Здравствуй, дядя, – сказал Вася.

– Правду ли говорят, что ты глазами можешь поджечь или взорвать что угодно?

– Да, – сказал мальчик. – Когда я играю в оловянных солдатиков, то я стреляю из оловянных пушек. Ба-бах – и нет солдатика!

– Очень хорошо, – сказал бородач. – Я хочу тебя проверить. Ты не возражаешь?

– Попробуем, – сказал малыш.

– Старик, – обернулся бородач к Удалову, – что у тебя в сумке?

– Картошка, – сказал Удалов.

– Кинь сумку вон туда.

– Зачем?

– Я не люблю повторять просьбы, – сказал бородач.

И Удалов понял, что бородач не повторяет просьб, а все люди в черном наставили на Удалова черные дула черных пистолетов и автоматов.

Удалов кинул сумку с картошкой в сторону.

– Взрывай! – приказал бородач.

Мальчик послушался бородача и нахмурился.

Раздался взрыв, не очень громкий и не очень яркий, но на месте сумки осталось черное пятно.

– Хорошо, – сказал бородач. – Отлично. Если в сумке будет тротил, страна дьявола содрогнется.

– Вах! – сказали люди в черном.

– Что ты хочешь, маленький джигит? – спросил бородач.

Мальчик прищурился.

Все на улице затаили дыхание. Мальчик был не по летам разумен.

– Как тебя зовут? – спросил мальчик.

– Обычно меня называют Усама бен Ладен, – ответил бородач. – Но что в имени тебе моем?

– У меня нет отца, – сказал мальчик. – Наш папа Гриша нас бросил.

– Как нехорошо! А ну, позови своего папу, мы ему скажем, чтобы он тебя отныне не бросал.

– Но мне не нужен такой папа, – сказал мальчик. – Я хочу, чтобы ты стал моим папой.

Бородач бен Ладен начал смеяться. Он долго громко смеялся и так заразительно, что многие на улице, несмотря на ужас, тоже засмеялись.

– Зачем тебе такой папа? – спросил бен Ладен. – За мной охотятся все армии христианского мира.

– Ты настоящий мужчина, – сказал мальчик.

– Это правильно, – подтвердил бен Ладен.

– Я буду для тебя взрывать, что прикажешь, – сказал мальчик.

Бен Ладен задумался.

– Хорошо, ты будешь у нас сын бандформирования.

– Нет, – сказал мальчик, – сначала ты женишься на моей маме.

Бен Ладен взревел от негодования, а потом спохватился и спросил:

– Кто здесь мать этого джигита?

– Я. – Тамара, смущенная, грубовато красивая, сделала несмелый шаг вперед.

Бен Ладен оглядел ее и произнес:

– А что... мне нравится.

– Я не хочу! – сказала Тамара, но по знаку бен Ладена его черные люди напялили на Тамару черную одежду, накинули черную-черную чадру и отнесли в вертолет.

– Теперь ты доволен? – спросил бен Ладен и добавил: – ...сынок.

– Полетели, – сказал малыш.

И тут из толпы вышел лысый толстый пожилой мужчина с семитской фамилией Минц, о чем бен Ладен, к счастью, не знал.

– Одну минутку, – сказал Минц. – Мальчик забыл дома очки. Они помогают ему видеть.

Минц подошел к Васеньке и надел на него очки, стекла которых испускали странное сияние. Профессор как следует застегнул ремешок на затылке ребенка.

Мальчик не возражал. Он полностью доверял профессору.

– Ну, полетели, – поторопил своих людей бен Ладен. – Нас ждут большие взрывы.

Минц смело подошел к террористу и прошептал ему на ухо несколько фраз.

Сначала бен Ладен было возмутился, потом кивнул. Подхватил на руки своего нового сына и исчез в вертолете.

Вертолет взмыл в воздух. Городок Великий Гусляр в ужасе наблюдал за его полетом.

– Гражданин Иванов, – сказал Минц, – террорист бен Ладен намерен совершить посадку у станции Пьяный Бор. Свяжитесь с вашими сотрудниками и попросите их вернуть мальчика с Тамарой.

– Как? В чем дело? Объяснись! – послышались крики.

Минц улыбнулся.

– Очень просто. В этих изобретенных мною очках Васенька становится самым обыкновенным ребенком, и очки, скажу вам, не снимутся до совершеннолетия. А бен Ладену я сказал, что Вася может взрывать только картошку. И предложил ему проверить мальчика. А после проверки – пусть бен Ладен высадит свою новую жену и сына возле станции Пьяный Бор.

– И вы думаете, что он выполнит вашу просьбу?

– А почему бы и нет? Он ведь тоже сомневается...

Иван Иванов связался с постом ФСБ в Пьяном Бору. Он велел им следить за появлением черного вертолета, но ничего не предпринимать.

Через десять минут оттуда сообщили, что вертолет без опознавательных знаков опустился возле станции и оттуда выскочил мальчик в очках.

– Должна быть женщина, – сказал Иван Иванов.

– Женщины нет, – сказал сотрудник из Пьяного Бора.

И тут послышался голос мальчика:

– Мама сказала, что немножко поживет с новым мужем Беником. Но я скучать не буду. Дядя Усама дал мне чековую книжку, чтобы я меньше скучал по маме и приемному папе. А пока я поживу у дяди Минца. Мы будем играть с ним в шахматы.

– Черт побери! – воскликнул Иван Иванов. – Ведь не собьешь этот чертов вертолет, там русская гражданка на борту.

– Пускай его кто надо сбивает, – сказал Удалов.

– А ведь я мог звездочку героя получить, – тоскливо произнес Иван Иванов.

Тамара вернулась только через три месяца.

Она была довольна и в положении.

Эти три месяца стали трагикомедией профессора Минца. У него никогда не было детей. И уж тем более никогда не было извращенного вундеркинда, который научился подглядывать из-под очков.

Чего только он не переломал в доме и вокруг, кого только не настроил против профессора... Но все-таки терроризм потерял свое главное оружие.

4. Скелет в подвале.

– Я так больше не могу, – взвыл Корнелий Удалов, когда уже в третий раз Ксения таинственным образом ушла из дома как раз перед обедом. Что, опять идти к Грубину, у которого только пиво на обед, или к Минцу, который угостит тебя овсянкой из пакетика, но не от жадности, а потому что сам не обращает внимания на то, что жует и переваривает его организм?

И голодный Удалов решил проследить, что за таинственная сила увлекает из дома его ленивую жену. Неужели она на старости лет все же решила наверстать бесцельно прожитые (с точки зрения романтики) годы и завела себе любовника? Но где найдешь чистого и порядочного любовника для пожилой женщины в таком небольшом городке?

А если соседи подсмотрят?

Весь Гусляр будет хохотать!

У Корнелия был ориентир. Он знал, что посредницей в этом темном деле выступает некая Ираида из Гордома – влиятельная взяточница.

К ней в кабинет и направил Удалов свои стопы.

Перед кабинетом сидела секретарша со странным прозвищем Безделушка. Женщина грузная, в летах, цербер по призванию. Безделушка не верила, что у нее есть прозвище, так как полагала себя красавицей.

– Здравствуй, Эльвира, – сказал Удалов. – Моя жена не заходила?

– Вам к кому, гражданин? – спросила Безделушка, которая еще недели две назад на девяностолетии Ложкина уговаривала Корнелия написать воспоминания, которые в Москве произведут фурор.

– А мне, Эльвира, не к кому! – обиделся Удалов.

Он повернулся и пошел прочь.

Безделушка растерялась. Она ведь не на личной постели сидела, а за государственным столом. Разве можно задавать ей неофициальные вопросы? Нельзя.

– Постойте, гражданин! – закричала она вслед.

Удалов уже был у двери, и она крикнула еще громче:

– Да нет ее, нету! Христом Богом клянусь, за реку уехала!

И кричала она так громко, что дверь в кабинет отворилась, оттуда высунулась Ираида Тихоновна, которая, конечно же, ни за какую реку и в жизни не собиралась, и спросила:

– Что за пожар? Ты нам творческую работу срываешь.

– Да ходят тут всякие, – сказала церберша.

– Вот и не шуми.

Удалов издали, с лестницы, крикнул:

– Ираида, признавайся, где моя жена. А то я не знаю, что с тобой сделаю.

Тут только Ираида угадала, кто пришел, и певучим голоском ответила:

– А ты, Корнюша, нам не грози, грозилки выцарапаю.

Из-под ее ног вышла кошка и облизнулась.

В голове Удалова сформировалось подозрение: почему-то все тайны, связанные с Ксенией, сопровождались кошками. Мало того, что Ксения всю жизнь с ними возится – то подберет котенка, то пищу им носит, то к ветеринару заблудшего кота отвезет, то от собак защищает, – а теперь кошки вокруг так и снуют.

Интуиция подсказывала Корнелию Ивановичу, что даже если его жена спрятана в кабинете Ираиды, ему туда не пробиться. Но в этом здании должны быть другие следы Ксении.

Поэтому Удалов стал крутить головой, надеясь увидеть кошку.

Вот какая у него была интуиция.

Кошек было сразу две.

Они спускались в подвал, дверь в который была приоткрыта. Шли они деловито, так не кошки ходят, а солдаты.

Лестница в подвал была освещена слабо. Впереди показалась железная дверь, покрашенная грязной бирюзовой краской, которой обычно красят линкоры.

Кошки шагнули туда. Удалов проследовал за ними. И удивительное зрелище предстало его глазам.

Нет, не Ксения, украденная бандитами и подвергаемая пыткам.

И не сборище бомжей.

На кубическом постаменте из кирпича стоял скелет человека в естественный размер.

Правда, скелет был еще не готов, или наоборот, уже рассыпался, потому что череп существовал только наполовину – кончался переносицей.

Вокруг скелета, цветом желтого, подобно старой слоновой кости, сидели и лежали кошки различных оттенков.

Они с интересом наблюдали за тем, как известный Удалову скульптор и оформитель к праздникам Овидий Гроза (Овидий – псевдоним), человек мелкий, с бороденкой пегого цвета, которая была кусочками приклеена к щекам и подбородку, прикладывал к скелету маленькие кусочки глины или какого иного скульптурного материала, чтобы завершить произведение, покрыв скелет мышцами и кожей.

Но самое удивительное и даже зловещее заключалось в том, что его любимая жена Ксения сидела в углу подвала на табуретке, совершенно обнаженная, если не считать купального костюма, в котором она ездила в том году на Канары. И не считала это позором или ужасом.

– О! – произнес Удалов, хотя никогда раньше так не выражался.

Тут одна из кошек высоко подпрыгнула и носом вырубила выключатель; свет погас, и остальные кошки так страшно зашипели и замяукали, что Удалов кинулся со всех ног оттуда, повторяя на бегу:

– Ксюша, ты за мной следуешь? Ксюша, зачем ты это делаешь?

Но никто, кроме кошек, ему не ответил.

А на улице моросил осенний дождик, лето уже миновало.

Мимо проехал джип старшего Лаубазанца.

На перекрестке он встретился с таким же точно джипом, в котором сидел цыган Мыкола.

Лаубазанц с нелюбовью смотрел на Мыколу через бронированное стекло.

Мыкола широко улыбнулся и громко сказал:

– Джип у тебя паршивый, никуда не годный.

Удалов переводил взгляд с джипа на джип – они были одинаковые.

– Обивка у тебя синтетическая, а у меня натуральная кожа!

Мыкола помчался дальше, а Лаубазанц начал переживать и колотить кулаком изнутри по бронированному стеклу.

Рядом с Корнелием остановился человек в черных очках.

– Любые деньги, – прошептал он, – плачу любые деньги, чтобы моя возлюбленная меня не покинула.

По голосу Корнелий узнал Ю.К. Зрителя.

– Обращайся к Минцу, Юлиан, – ответил Удалов. – Я сам, боюсь, потерял свою Ксению. Не уберег.

Голова гудела, как стадион во время футбольного матча.

Может быть, посоветоваться с Минцем?

А он высмеет. Потому что есть предел человеческой фантазии. И за этим пределом находится картинка: «В подвале Гордома Ксения Удалова в обнаженном виде позирует для Грозы, который лепит скелет без головы».

А кошки?..

Ксения ждала его дома.

Как ни в чем не бывало.

– Я тебя видел! – закричал Удалов с порога. – Ты позировала.

– Разве я когда-нибудь отрицала этот факт? – спросила Ксения.

– Но ты позировала для скелета!

– А ты подглядывал. Вот не ожидала от тебя!

– И буду подглядывать!

– И подглядывай.

На этом спор и закончился.

Тайна осталась неразрешенной. Надо было задать прямой вопрос и настоять на ответе. Последнее было труднее всего. Когда-то в молодости у Корнелия была начальница, которую всегда выпускали на пресс-конференцию или встречу с недовольными избирателями. Эта женщина выслушивала с улыбкой любой вопрос, и желательно шесть вопросов сразу, а потом отвечала на тот из них, который ей нравился. Если же вы зададите ей один вопрос и выбирать не из чего, то она вообще умудрялась ответить совсем на другой вопрос, который никто не задавал. И оставалась победительницей. И вот уже несколько раз Удалов подбирался к Ксении с решительным вопросом, но ответа не получил.

– У тебя любовник! – воскликнул он наконец.

– Не говори глупостей, – ответила Ксения.

– И что же?

– А ничего.

5. Запрет для вредителей.

Примерно в это время домой возвратилась Раиса Лаубазанц.

Она была злой, как пыльная туча.

Посудите сами: туфель она не достала.

Иванов оказался никуда не годным насильником. Уж лучше бы ей достался настоящий негр.

Проблема: как убить Анну Бермудскую и завладеть ее туфлями?

Ведь перекупить не удастся. Аня заломит такую цену, что не только игуанодоны, но и мамонты сдохнут.

Ну почему некоторые люди рождаются бедными и умирают в позорной нищете?

– Это ты? – глупо спросил Гамлет. – Ты меня покормить пришла?

Бывают же такие заблуждения!

Гамлет зарос трехдневной щетиной – лица не видно. У него волосы отрастают, как сорная трава.

– Я тебя покормлю, – пригрозила Раиса, – цианистым калием. И не смейся. Может, это будет твой последний смех.

– Смешно, – ответил Гамлет. – А я тут кое-что изобрел. Думаю, в мэрии должны хорошо заплатить.

– Тебе? Заплатить? – Раиса недобро рассмеялась. – Я сегодня без туфель осталась.

– Купим завтра другие.

– Идиот! Других таких не будет. Они были из кожи игуанодона.

– Игуанодоны вымерли шестьдесят миллионов лет назад, – сказал Гамлет, который был начитан и образован.

– Один остался. Его поймали и разделали.

– Ах, чепуха! – не поверил Гамлет.

Он собрал с рабочего стола несколько небольших пластиковых табличек.

– Я решил проблему грызунов и вредителей, – сказал он. – Хочешь посмотреть?

– Нет! – сказала Раиса, но подошла к столу поближе.

При всем презрении к мужу она в глубине души понимала, что ее муж – гений, под стать самому Льву Христофоровичу Минцу, который уже объявил Гамлета своим наследником в науке. Но ей не терпелось стать богатой, жить на вилле, иметь дворецкого и домработницу, нигде не работать и ездить на «Мерсе» с шофером, который будет притом неприхотливым и послушным любовником.

– Читай вслух, – попросил Гамлет.

В отличие от классического датского принца, Гамлет Лаубазанц был брюнетом с крупным костистым носом и черными выпуклыми глазами. Датчанином его не назовешь. Но он был высок ростом и строен, а в студенческие годы играл на гитаре и умел петь. Потом увлекся Раисой и перестал петь и улыбаться, затем ушел с головой в науку и забыл о гитаре.

На табличке была нарисована мышь. Очень натурально и в масштабе один к одному.

Под мышью было написано: «Вход воспрещен».

И две маленькие скрещенные косточки.

– Это что за гадость? – спросила Раиса.

– Новое направление в науке. Мы с тобой разбогатеем.

– Кто нам заплатит?

– Ты не представляешь.

– Тогда иди и торгуй. Я буду ждать.

– Приготовь мне к приходу долму и чахохбили, – попросил Гамлет.

– Надо худеть, – ответила Раиса. – Я после обеда ничего не ем.

– А я сегодня еще не обедал.

Ответа он не дождался.

И поспешил в мэрию.

Там его знали. А Ираида Тихоновна даже питала к нему небольшие чувства.

– Хороший мальчик, – отзывалась она о Гамлете. – Он не виноват, что чернозадым родился.

Ираида Тихоновна была полной доброй женщиной, она любила кошек и даже подкармливала их семейство, что жило на помойке. Евреев она тоже критиковала за плохое отношение к Христу, хотя, как бывшая коммунистка, не смогла заставить себя поверить в Бога. Даже как руководитель отдела благоустройства три раза ходила в церковь и держала там свечку, потому что вся городская элита там стояла. Но не прониклась.

Ираида приняла Гамлета сразу. С утра было пусто и скучно.

– Ираида Тарасовна, – сказал Гамлет, который плохо запоминал некрасивые русские имена, – вы в газете жаловались и вообще умоляли покончить с мышами и прочими вредителями, которые распустились так, что многие склады опустели. Мне вот удалось решить эту проблему.

– А ты присаживайся, в ногах правды нет, и скажи мне, как у тебя вид на жительство, не истекает?

– Надо у Раисы спросить, – наивно ответил Гамлет, который доверял людям и никогда не чувствовал подвоха. Его даже на улицах редко били. Ты его колотишь, а он спрашивает: «Я вам чем-то помешал?».

– Спросим, – улыбнулась Ираида.

– Скажите, а нельзя ли заключить договор с мэрией на мое средство?

– Разве с мышами можно справиться? – удивилась Ираида. – Мыши нас с тобой переживут.

– А вы попробуйте, – сказал Гамлет. – И не будет больше грызунов на вверенных вам складах.

– То есть совсем не будет?

– Гарантирую.

Ираида Тихоновна задумалась. Кровь прилила к полным щекам и ушам.

Она заподозрила провокацию.

– А куда они денутся? – спросила она.

– Уйдут куда-нибудь.

– Ну вот, – произнесла она с облегчением. – Значит, гонишь ты мышей, пугаешь, чтобы они напали на наши детские сады и все там уничтожили. Хорош гусь! У вас на Кавказе все небось такие?

Гамлет смутился. Он не мог понять, чем ожесточил эту достойную руководящую женщину.

– Давно подозреваю, – продолжила добрая женщина, – что вы там у себя пьете кровь христианских младенцев по приказу аллаха.

– Простите, – сказал Гамлет, – я принадлежу к христианской религии.

– Так что иди, твори, выдумывай, пробуй, но только не подрывай нашу экономику.

– А можно я в порядке эксперимента у складов мои таблички повешу?

– Какие еще таблички?

Гамлет показал табличку Ираиде Тихоновне. Та прочла: «Вход воспрещен». Рядом – изображение мышки и две скрещенные косточки.

– Это и есть твое средство?

– Я его еще не испытывал в боевых условиях.

Ираида начала смеяться, потому что в самом деле ей было смешно. Она уж испугалась, что мыши не смогут навещать склады и тогда не будет оправдания исчезновению со складов дефицитных продуктов.

– А разве мыши читать умеют? – засмеялась Ираида Тихоновна.

– А им не нужно читать. Они это почувствуют.

И тут Ираида Тихоновна совсем успокоилась.

Следует сказать, что по склонности души и по должности она была чрезвычайной взяточницей, и остальные взяточники смотрели на нее с завистью и нелюбовью. Предложение Гамлета, у которого уже создалась репутация выдающегося изобретателя, ее смутило. Вчера еще можно было списать недостачу на мышей и тараканов, а если их не станет? Тогда бдительные взоры могут обратиться к несчастной вдове!

Когда же она увидела эту идиотскую табличку, на ее душу снизошло абсолютное спокойствие.

– Иди, – сказала Ираида, – устанавливай, вешай свои цидули у любого складского помещения – есть тебе на это моя полная индульгенция.

Ираида даже послала с Гамлетом своего референта Поликарпыча, существо бессловесное, поэтическое и доверчивое.

По дороге к складу они обсудила с Гамлетом особенности его метода борьбы с грызунами.

– Я размышлял следующим образом, – рассказывал Гамлет. – Ведь главное в рекламе или в любом публичном деле – удивить зрителя, заставить его задуматься.

– Но ведь мыши неграмотные.

– Ты посмотришь, что произойдет. Схема у меня проста. Мышь увидит, что над складом, в который она намеревалась войти, висит табличка, на которой она изображена рядом с костями. Она, конечно, прочесть не сможет, но встревожится, потому что сообразит: автор таблички угрожает именно ей.

– Ну, и пойдет она дальше.

– Ничего подобного. Она примет меры, чтобы разгадать надпись.

– Странно ты рассуждаешь.

– Странно – не странно, сейчас увидишь.

6. Мышиный выкуп.

Они повесили таблички на склад. По одной у входа, у окон и у дыры сзади.

Потом отошли в укромный угол у забора, откуда все видно, уселись на траву и стали ждать.

А у складов кипела работа. Приезжали и отъезжали грузовики с ящиками и кулями, заходили и выбегали работники склада. Мельтешили мелкие жулики. Но мышей не было видно.

И лишь когда люди ушли на обеденный перерыв, появились первые грызуны.

Две мышки выбрались из-под автопогрузчика и побежали к входу.

Но не вбежали в склад, а остановились, глядя на незнакомую табличку.

Они вертели головками, стараясь сообразить, что это могло означать.

Сейчас бы им задать кому-то вопрос, но на освещенной площадке, при десятках занятых людей это сделать трудно.

Гамлет и его спутник ждали.

Что предпримут мыши?

Мыши ничего не предпринимали.

И вдруг Поликарпыч услышал. Тихий голосок, совсем рядом:

– Простите, вы умеете читать?

– А как же! – ответил Поликарпыч, который неоднократно учился в школе.

– Вы не прочтете для нас вон ту табличку?

Господи, сообразил Поликарпыч. Это же мыши мысленно интересуются! Как был прав Гамлет!

Стараясь не удивляться, не шуметь и не звать на помощь Гамлета, Поликарпыч прочел вслух:

– Вход воспрещен.

– И это все?

– Это все.

– А почему? – спросил мышиный голос.

– Чтобы народное добро не транжирили.

– А как же мы будем питаться?

– В другом месте.

– Странно, – сказала мышь, – а мы думали, что люди куда больше нашего уничтожают.

– Не исключено, – ответил Поликарпыч. – Но с ними тоже будет вестись борьба.

– Табличками?

– В том числе и табличками.

– А разве люди на таблички обращают внимание?

Поликарпыч не ответил, только плечами пожал. Мышам нельзя было отказать в наблюдательности.

– Мы согласны штраф платить, – произнес мышиный голос. – Зачем нас костями пугать?

– Не я пугаю, – ответил Поликарпыч. – Я бы и на штраф согласился.

– Так вы поговорите с начальством, – попросила мышь.

И тут Поликарпыч почувствовал, что его мозг очистился от мышиного присутствия.

Он обернулся к Гамлету, но Гамлет развел руками и произнес:

– Я все слышал. Внутренним слухом.

– И что будем делать?

– Я человек деловой, – сказал Гамлет. – Я работаю не для славы, мне семью кормить надо. Знаешь, что Раиса придумала? Туфли из кожи игуанодона.

– Игуанодоны вымерли. Может, это просто ящерица игуана?

– Мне большие деньги нужны, иначе она меня оставит ради любого культуриста. Так что у меня только на Ираиду Тарасовну надежда. Договор с ней заключу.

– Не заключишь, – возразил Поликарпыч. – У меня есть задание – проверить твое средство в работе и, если оно эффективное, отобрать у тебя и уничтожить. А при необходимости и тебя ликвидировать. Ты меня уж прости, но такие у нас в мэрии нравы царят.

– Тогда ухожу я от вас, – сказал Гамлет. – Подарю мое средство кому-нибудь.

– Можно дружеский совет дам? – спросил Поликарпыч.

– От советов никогда не отказываюсь.

– Продай его мышам. Хоть что-нибудь получишь.

– Нечестно это – деньги от вредителей получать.

И тут мышь произнесла в мозгу Гамлета следующие слова:

– У нас есть дети и старики, нам тоже хочется жить в мире со всеми людьми. Мы лучше Ираиды Тихоновны, потому что берем только то, что необходимо для поддержания нашего рода. Мы не строим виллу на Кипре.

– А она строит? – не удержался Поликарпыч.

– Нам доложили, – сказала мышь.

– Соглашайся, – посоветовал Поликарпыч. – Бери зелеными.

– Даем дарами Земли, – ответила мышь. – Зеленых не держим, мы их грызем.

– И правильно, – сказал Поликарпыч. – А какие дары?

– Можем выдать крупой, включая горох.

– Не хитрите, – сказал Поликарпыч. – Некогда нам с вами прохлаждаться. Сейчас же прибиваем таблички на всех складах, и тогда вы у нас попляшете.

В головах у Гамлета и его спутника зашуршало – мыши вели совещание.

– Потерпи, – сказал Поликарпыч Гамлету. – Некуда им деваться.

– А ты уверен, что это честно? – спросил Гамлет.

– По крайней мере, гуманитарно, – ответил Поликарпыч. – У мышей тоже дети имеются.

– Есть жемчуг, – прошептал мышиный голос. – Но ограниченное количество.

– Искусственный? – спросил Поликарпыч.

Гамлет мялся рядом, мучился, как Буриданов осел.

– Китайский, – сказала мышь, – из одного ожерелья.

– Гамлет, прибивай таблички. С этим народом договориться невозможно. Так и норовят тебя облапошить.

И снова зашуршало в головах. Возобновилось совещание.

– Есть у нас заветная шкатулка, – сказала мышь. – В нее мы складываем все драгоценности, что случайно обнаружились по подполам, дырам, склепам и подземельям, а также трещинам в асфальте.

– Несите, – вздохнул Поликарпыч. – Не хотелось нам вторичное добро у вас брать, но иного не дано.

Гамлет с Поликарпычем уселись на моток электрокабеля и стали ждать.

– Чем ты эти таблички пропитываешь? – спросил Поликарпыч.

– Научная тайна, – сказал Гамлет. – Плод долгих месяцев работы.

– Но без мистики? – уточнил Поликарпыч.

– Мистики здесь нету, – ответил Гамлет. – Спросите у Минца. Он в курсе и меня консультировал.

– По логике вещей должны быть таблички и для других объектов?

Поликарпыч когда-то учился в институте, бросил, пошел в чиновники, но живость ума сохранил.

– Есть для тараканов, – сказал Гамлет, – но результаты нестабильные, потому что тараканы плохо мысли передают.

– А как же?

– У меня от табличек идет моральное излучение, – сказал Гамлет. – Думаете, почему мыши разволновались? Они ведь в коллективе неглупы, ох и неглупы.

– А еще против кого?

– Ну, против крыс, сами понимаете.

– Покажи, Гамлет, в чем разница?

Гамлет протянул руку к сумке, в которой лежали таблички, но сумки не оказалось.

– Это еще что такое?

Поликарпыч сразу догадался, в чем дело, и кинулся по следу. След был виден – сумку тащили по пыльному двору.

А вот и сумка!

Она дергалась и дрожала, разве что не стонала у стены склада, потому что некто старался втащить ее в небольшую дыру, а она не втаскивалась.

Гамлет с Поликарпычем догнали сумку и после недолгой борьбы вырвали ее из зубов стаи крыс, которые намеревались спрятать сумку с табличками в своих подземельях.

– Теперь я поверил, – произнес Поликарпыч.

– Они подслушали, – сказал Гамлет, – как мы с мышами говорили. – А может, мыши проговорились. Паника царит в мире вредителей. Что-то мыши медлят...

Но мыши не медлили. Просто им нелегко было доставить шкатулку.

Когда же Гамлет с Поликарпычем вернулись к мотку кабеля, они увидели возле него несколько мышей, которые с натугой притащили на шпагатах небольшую картонную шкатулку непритязательного вида.

– Снимайте таблички, – сказал мышиный голос.

– Погоди, – ответил Поликарпыч. – Сначала проверим.

– Без обмана, – ответила мышь. – Побрякушки, которые находятся внутри, мы и наши предки собирали много лет. И вот пригодились...

Поликарпыч открыл шкатулку и присвистнул. Она была буквально набита кольцами, серьгами, кулончиками, браслетиками и даже тонкими ожерельями. Некоторые были совсем грязные, но от всех исходило сдержанное благородное сияние золота и драгоценных камней.

– Здесь нет подделок, – сказал мышиный голос.

– Посмотрим, – ответил Поликарпыч, закрыл шкатулку и спрятал в боковой карман пиджака.

– Вы чего? – удивился Гамлет.

– Не здесь же делить, – ответил Поликарпыч.

– А где?

– Пойдем ко мне, – предложил Поликарпыч, и глаза его загорелись недобрым блеском, чего Гамлет, конечно же, не заметил.

– Зачем?

– У меня отдельная квартира, живу один, никто не заметит. К тебе ведь нельзя. Твоя Раиса если увидит, такой шум поднимет, что приедет милиция и на всякий случай у нас все отберет.

Гамлет согласился, что Поликарпыч прав. Так надежнее.

– Ты не беспокойся, – говорил Поликарпыч по дороге, – я половину возьму, а на больше не претендую. На что мне больше? Мы с тобой поровну трудились, поровну жизнью рисковали.

– Нет, я ничего, – возражал Гамлет, – я жизнью не рисковал.

Дошли до нового дома на Коминтерновской. Его еще в том году сдали, сразу строили, сразу евроремонт в нем проводили. Хороший дом получился, во весь первый этаж решетки.

– Стой здесь, – приказал Гамлету Поликарпыч. – Ни с места. Я проверю обстановку.

Он открыл подъезд спецключом, тихо закрыл за собой дверь.

Гамлет стал ждать.

Он обдумывал новое изобретение, которое денег не даст, но теоретически представляет интерес...

Потом посмотрел на часы.

Прошло сорок минут.

Может, Поликарпычу плохо стало? Или он забыл? Ведь бывает же с людьми – забывают. Гамлет проклинал свою рассеянность. Как же он забыл номер квартиры спросить? Теперь он не сможет прийти человеку на помощь.

Он еще подождал. И прежде чем уйти и спросить телефон Поликарпыча у него на службе, Гамлет нажал на кнопку «вызов».

Он угадал.

Дверь приоткрылась. В ней стоял крупного телосложения мужчина – лысый, хмурый, недобрый.

– Тебе чего? – спросил он.

– Мне к гражданину Поликарпову, – обрадовался Гамлет. – Он меня ждет.

– Ах, вот ты какой, шантажист? – спросил человек. – Мне один товарищ просил тебе сказать: его здесь нет, и он не проживает. А если ты думаешь наоборот, то лучше не соваться, потому что милиция о тебе, ваххабитская морда, уже предупреждена. Я тебя покалечу, мне ничего не будет, так как я нахожусь в пределах допустимой самообороны.

Дверь закрылась.

Гамлет понял, что проиграл.

Причем проиграл неоднократно.

Проиграл вредителям, потому что как человек чести он не имеет права пользоваться табличками от мышей.

Проиграл Поликарпычу, потому что никогда и никому не докажет, что отдал ему сказочную шкатулку со сказочными драгоценностями.

Проиграл Ираиде, потому что никогда уже она не заключит с ним никакого договора.

Проиграл собственной жене Раисе, потому что она убедится в очередной раз, какой он никчемный пустобрех. Дома жрать нечего, а он пустыми изобретениями увлекается.

И проиграл своему брату Армену, который сколько раз говорил: бросай науку, занимайся делом!

С такими печальными мыслями Гамлет пошел домой.

Но он отошел не очень далеко.

В проходном дворе от Коминтерновской к Пушкинской дорогу ему преградила большая, наглого вида крыса.

– Гамлет, – сказала она. – Положи таблички против крыс на землю. Сколько их у тебя?

– Три.

– Положи все три. Под кирпичом справа от тебя лежит выкуп. Мы не мыши, мы по мелочам не торгуемся.

Интуиция подсказала Гамлету, что крыса не лжет.

Он вынул из сумки три таблички. Потом подумал и достал все остальные – от грызунов и вредителей. Включая лис и волков.

– Берите все, я больше в это не играю.

– И правильно, – ответила крыса, – все хотят жить и кушать. Займись лучше людьми, они куда вреднее любого зверя.

Гамлет кивнул.

Несколько крыс выскочили из-под дома и утащили таблички. Слышно было, как они грызут их в подвале.

Большая крыса убежала.

Гамлет отодвинул кирпич. Под ним лежала стопка долларов. Там были разные банкноты, но большей частью стодолларовые.

– Интересно, – подумал Гамлет вслух. – И откуда они их берут?

– В казино, – ответил голос.

Гамлет пошел в пункт обмена валюты проверить, не провели ли его грызуны. Оказалось, что доллары настоящие. На десятку он купил цветов.

Раиса долго не открывала.

Гамлет решил было, что она убежала на свидание или вообще собрала чемодан.

Но тут дверь широко распахнулась.

Раиса выскочила на лестничную площадку.

Выхватила из руки Гамлета букет и звонко поцеловала его в кончик носа.

– Заходи, чего стоишь, мой герой!

В полной растерянности Гамлет вошел в квартиру.

Раиса кинулась в комнату. Там на диване валялась небольшая картонная шкатулка, а возле – кучка всевозможных драгоценностей.

– Откуда это? – воскликнул Гамлет.

– А ты не знаешь?

– Скажи, любимая!

– Мыши принесли. Я от них даже и не ожидала, а они, оказывается, у тебя дрессированные! Чего от меня таился?

– Но почему же ты решила, что от меня?

– Шутки в сторону, – рассмеялась Раиса. – Они же тебе записку оставили.

Записка была маленькой, да и вряд ли мышам было бы удобно писать на большом листе.

«Спасибо, Гамлет, – было изображено на ней мелкими буковками. – Долой несправедливость! Добро торжествует, порок наказан. Теперь мы знаем, глядя на тебя, что и среди людей встречаются порядочные мыши».

– Ну и дела, – вздохнул Гамлет. – Я был убежден, что мыши не умеют писать.

Никто ему не ответил.

Раиса сидела у зеркала и примеряла бриллиантовые серьги, которые Лидия Авскентьевна, вдова действительного тайного советника Малашевского, спрятала под половицу в день, когда в Великий Гусляр пришли большевики.

7. Поражение Поликарпыча.

В дверь позвонили.

Там стоял плохой человек, Поликарпыч, в жалком виде.

– Ты зачем у меня шкатулку забрал? – кричал он на весь подъезд. – Ты не имел права у меня в квартире шуровать!

Гамлет хотел закрыть дверь, но Поликарпыч вставил ногу в щель и не отступал.

– Я ничего не знаю, – повторил Гамлет.

– Еще как знаешь. Гони половину!

– Уйдите, пожалуйста, – сказал Гамлет. – Вы вели себя со мной несправедливо.

– Да что ты понимаешь! – закричал Поликарпыч. – Я же тебе чай поставил, побежал в ванную отмывать наши находки, а ты забрался ко мне...

– Я не забирался.

– Значит, мышей подослал. А у меня мать на одну пенсию в Саратове живет. У тебя совесть есть, дитя Кавказа?

И такие крупные слезы полились по щекам Поликарпыча, что нечто жалкое и мягкое шевельнулось в душе Гамлета.

– Ну ладно, – сказал он, – подожди здесь. Я что-нибудь вынесу.

– Я с тобой пойду, сам отберу.

– Как хочешь, только учти, что Раиса дома.

Это остановило Поликарпыча на лестничной площадке.

Гамлет зашел в комнату и присел на корточки рядом с Раисой.

– И как тебе эти бранзулетки? – спросил он.

– Не отвлекай! – прикрикнула на него Раиса. – Интеллигентный ты мой, иди чаю поставь, сосиски в холодильнике.

– Ты позволишь три-четыре колечка у тебя забрать?

– Это почему? – удивилась Раиса. – Ты что, в казино намылился?

В жизни Гамлет не заходил в казино и даже в мыслях этого не держал, но Раисе давно хотелось, вот ей и показалось, что мужу тоже хочется.

– Надо, – сказал Гамлет, – это не моя часть.

Он схватил с пола несколько колечек и браслет. Он спешил, обливаясь кровью, потому что Райка успела полоснуть его по руке острыми когтями.

Он выскочил на лестницу.

Поликарпыч стоял, прислушиваясь к голосам внутри квартиры, и трепетал, потому что понимал: если Гамлет его не пожалеет, кто его пожалеет?

Гамлет выбежал на лестницу.

В жмене у него были зажаты драгоценности.

– Держи и беги, – прошептал он.

Но вы ведь знаете, как устроен русский человек, на примере одной рыбацкой старухи?

Как только Поликарпыч увидел мерцание золота, в нем взыграла обида.

– Ты что мне суешь, что за ничтожную подачку в морду тычешь?

– Бери, услышит! – умолял его Гамлет.

– Неси еще!

– Бери и уходи! – Гамлет умолял Поликарпыча.

И тут, конечно же, на сцене появилось новое действующее лицо. А именно Раиса Лаубазанц.

Нет, не появилось, а вылетело, как пробка из шампанского.

Она врезалась в Поликарпыча в тот самый момент, когда тот решил все же для начала взять то, что дают.

Ах, как бежал Поликарпыч. С криками о милиции и гражданской совести. Как угрожал он именем Ираиды Тихоновны!

И с этими криками он выбежал из подъезда и влетел в открытую дверь вседорожника, в котором Армен приехал навестить своего брата и узнать, что еще у него плохого. Почему его жена побирается у магазина-бутика?

Что за человек – брат! Не может заработать на туфли из кожи этого самого бронтозавра?

Телохранитель выставил кулаки, и Поликарпыч свалился направо. Раиса метнула вслед Поликарпычу горшок с цветами. Горшок влетел в открытую дверь вседорожника и разбился.

Армен не почувствовал удара. Не первый удар, не последний.

– Раиса, зайди ко мне, – приказал он. – Гамлет, постоишь в дверях.

Раиса не посмела противоречить.

Влезла в джип. Внутри была каюта три на три, с диваном, столом и телевизором.

– Быстро! – приказал Армен, пока телохранители убирали осколки горшка. – Что происходит?

– Сам принес, – сказала Раиса, – а сам отдал.

Армену пришлось потратить полчаса, прежде чем он получил признания Гамлета и показания Раисы.

Поликарпыча уже не смогли догнать, хотя Армен хотел его наказать.

А потом раздумал.

Знаете, почему? Потому что решил, что Поликарпыч вел себя нормально. Хотел получить максимум.

А с Гамлетом надо было что-то делать. Нельзя так вот отдавать. Нельзя. Надо постоять за себя. Даже крысы умнее и решительнее, даже мыши сражаются в стае. Что за занятие для мужчины – наука? Наукой должны заниматься старики, инвалиды или евреи.

Один из последних в Великом Гусляре живет.

Это Лев Христофорович Минц.

Говорят, выдающийся ученый, химик-мимик.

– Поехали, – приказал Армен. – А ты, Раиса, береги дом, как крепость. И цацки чтобы по счету каждый вечер мужу сдавала, даже если он тюфяк. Но мы из него человека сделаем, понимаешь?

– Не понимаю, – сказала Раиса.

Она Армену шкатулку не показала. Отнял бы. Хоть брата он любил, но деньги любил больше.

Гамлет покорно поехал на вседорожнике к профессору Минцу, и чувство у него было двойственное. С одной стороны, он радовался скорой встрече со своим кумиром, с другой – трепетал от предчувствия профессорского гнева. Ведь наверняка Армен будет вести себя нетактично, предлагать деньги и, может, даже угрожать, что немыслимо.

Вот и дом № 16 по Пушкинской улице.

Двухэтажный, деревянный, полубарачного типа, памятник сталинской эпохи.

Армен послал охранника постучать в профессорское окно на первом этаже.

Окно само открылось, это должно было насторожить Армена, но тот привык к тому, что все двери ему подчинялись, и не обратил внимания на окно.

В окне появилась довольная физиономия профессора Минца. В ней все было гладкое – голова как мяч, без единого волоска, очки круглые и глаза круглые.

– Какие гости! – произнес профессор. – Заходите, отдыхайте.

– Слушай, старик, – сказал из глубины машины Армен, – у меня братан не в форме. Характер ему нужен, железный, как у Феликса.

– Очень любопытно, – сказал Минц. – А кто будет ваш братан?

Гамлет смущенно вылез из вседорожника и подошел к раскрытому окну.

– Гамлет, принц! – воскликнул Лев Христофорович. – Какими судьбами!

– Они мною недовольны, – признался Гамлет. – И Арменчик, и Раиса, моя супруга.

– Что же ты натворил, мой юный коллега?

– Погоди, не встревай, – произнес из глубины машины Армен. – Я моего братца Гамлетика как родного люблю. Он у меня грамотный, в институте-минституте учился.

– Я знаю об этом, – согласился Минц. – И чем же я могу быть вам полезен?

– Не человек – тряпка. Если так будет продолжаться, я у него жену отберу. И он, знаешь, что сделает? Извините, скажет. Стыдно всему семейству Лаубазанцев.

– Характер дается с рождением, – защитил Минц.

– Значит, будем менять, – сказал Армен.

– Но Гамлет – прирожденный талант.

– Меня это не колышет, – возразил Армен. – Мне нужен человек с характером.

– Надо подумать, – произнес Минц. – Должен признаться, что я люблю трудные и даже невыполнимые задачи. Приходите ко мне на той неделе.

– И не мечтай, старик, – сказал Армен. – Времени нету. Над ним даже мыши смеются, сам слышал. Пускай он будет железный джигит, жестокий, как главный налоговый инспектор, суровый, как памятник Гоголю, умный, как мама товарища Ленина. А если ты не добьешься всего этого к завтрашнему утру, я тебя не пощажу.

– Простите, Лев Христофорович, – попросил за брата Гамлет. – Я, честное слово, не имею отношения к этой выходке. Но должен признаться, что уважаю и даже люблю моего брата Армена, хотя он и занимается преступным бизнесом. Но такова наша судьба. Мы росли в бедной армянской семье, которая мыкалась в Краснодарском крае на положении незаконных беженцев. Это прошлое воспитало в нем умение противостоять судьбе-индейке.

– Добро, добро, – ответил Минц, – идите, гуляйте, молодые люди.

Он помахал им из окна, и окно само закрылось.

Гамлет постучал в стекло, стал знаками предлагать свою помощь, но Минц только отрицательно покачал головой.

– Завтра будем у него в девять часов утра, – сказал Армен, закрыв дверцу машины. – И я ему не позавидую, если он не сделает тебя железным Тамерланом.

Гамлет вернулся домой, его жена Раиса была любезна, но строга. Она показала ему четыре колечка и одну подвеску из опустевшей шкатулки и сказала:

– Вот что осталось после того, как я отдала все самые срочные долги зеленщику и булочнику. А также тете Матильде.

Слова Раисы были лживыми, и Гамлет, конечно же, понимал, что она просто припрятала драгоценности, чтобы часть из них послать родственникам в Заклепкино, а на другую часть купить долларов, такая она была жадная. Но вместо того чтобы показать свою осведомленность, Гамлет покраснел за свою нечестную жену, потому что испугался, что люди могут подслушать и лишить Раису уважения. Поэтому он поспешил сказать:

– Конечно, конечно, всегда надо платить зеленщику и булочнику и профсоюзные взносы.

Он не шутил и не издевался над женой, а только растерялся, а Раиса почуяла в его словах издевку и стала вопить:

– Какие еще такие профсоюзы!

Вдруг послышался громкий шорох, и из-под двуспального ложа показались мыши, несколько мышей. Они с трудом тащили в маленьких ротиках колечки и другие драгоценности, которые там обнаружили.

Они принялись кидать добычу к ногам Гамлета, поскольку полагали, что именно Гамлет владелец этих ценностей.

Райка не столько перепугалась, сколько рассердилась и стала кидаться на мышей, чтобы растоптать их ногами, а Гамлет защищал мышей и не пускал жену к грызунам.

Потом мыши благополучно убежали, а Гамлет с женой собрали с пола ценности, причем Райка все повторяла:

– Ума не приложу, как они туда закатились! Их же дома не было.

И Гамлет снова не стал возражать.

8. Обмен качествами.

К Минцу поехали с утра. Райка увязалась с братьями. Ей было любопытно, как этот профессор будет ставить опыты. Может быть, и ей что-нибудь перепадет.

Гамлет натянул свежую рубашку, причесался. Остальные посмеивались, а Гамлет не сомневался, потому что верил в научную силу профессора. К тому же следует признать, что в глубине души Гамлет себя не любил именно за покладистость, безволие, соглашательство. Он видел себя изнутри и со стороны одновременно, и зрелище было не из приятных.

Он понимал, что ничего с таким характером ему в жизни не добиться и в конце концов любимая Раиска от него уйдет к любому идиоту, который сумеет приказывать, давать подзатыльники и даже время от времени ее пороть.

Профессор еще завтракал, не был готов к началу опытов, но Армен, как всегда, спешил и не любил тратить своего времени даром. Так что он велел охранникам вытащить профессора из-за стола и забросить в джип. Гамлет умолял брата вести себя сдержаннее, но тот и слышать о сдержанности не желал.

– Давай, старик, – приказал он, – быстро! Где твои капли-мапли, уколы-муколы, таблетки-маблетки?

Раиса засмеялась. Ей показалось очень забавным видеть толстого лысого профессора, зажатого между охранниками.

– Только не сердитесь, пожалуйста, – умолял его Гамлет.

– А я и не сержусь, – сказал Лев Христофорович. – Горбатого могила исправит. Или жизнь.

– Без намеков, – рассердился Армен. Он не понял, чем его пугает этот профессор, но сообразил, что пугает.

Минц только улыбнулся. Тихо, загадочно, но вежливо.

– Передо мной, – сказал он, – была поставлена трудная и невыполнимая задача: в одночасье изменить характер взрослого, сформировавшегося человека. Внедрить в него качества, которые, на взгляд его близких, ему необходимы. Начнем с вопросов. Уважаемый господин Армен, какое качество в первую очередь необходимо вашему брату?

– Это самое! – сразу откликнулся Армен.

Все замерли, глядя на Армена.

– Решительность! Настоящий мужчина должен быть решительный. Сказал – тут же пошел и сделал. И ни одна сволочь тебя не отговорит, даже мама родная.

– А вы решительный? – спросил Минц.

– Каждый собака от Москвы до Еревана скажет: Армен – самый решительный человек в Вологодской области.

Минц вытащил из верхнего кармана брюк небольшой раструб, похожий на вороночки, которые вставляют в ухо человеку врачи ухо-горло-нос, чтобы поглядеть, нет ли мухи или муравья в твоей барабанной перепонке.

Вот это он и сделал с Гамлетом.

Гамлет замер и терпел.

Из другого кармана брюк Минц достал пультик, такой маленький пультик с экранчиком, как сотовый телефон, только еще меньше. И стал внимательно глядеть на него.

Иногда он приказывал молодому человеку:

– Правее, а теперь чуть левее... не так сильно! Вот-вот, именно так! Отлично!

Раиса склонилась, чтобы получше рассмотреть, что там, на экранчике, написано. Но не поняла – слишком мелко и нерусскими буквами.

– Вы приобретаете решительность, столь свойственную вашему брату Армену, – приговаривал Минц. – Ваше сознание наполняется умением принимать быстрые и окончательные решения. Вы это ощущаете?

– Простите, нет! – ответил Гамлет.

– И правильно, – согласился с ним профессор. – Вы почувствуете это завтра утром.

Что-то щелкнуло в приборчике профессора, и тот удовлетворенно произнес:

– Эксперимент удался. Переходим к следующему качеству. Что нам еще понадобилось?

– Чтобы виноватым не был, – сказала Раиса. – Не выношу, когда он все время извиняется. Что за бред такой! Пускай он ни в чем не будет себя винить!

– Как вы? – спросил Минц.

– Я всегда знаю, кто на самом деле виноват! – согласилась Раиса. На этот раз профессор Минц вставил воронку в другое ухо Гамлета, в то, которое было обращено к Раисе.

– Понимаю, – сказал Армен. – Это – как уловитель будет, да? Какие волны от меня идут, он себе ловит.

– Примерно так, – согласился Минц и принялся снова глядеть на свой приборчик.

Жужжало, но негромко, Раиса поежилась, словно в салон вседорожника залетел порыв холодного ветра.

– Все, – сказал профессор. – Зафиксировано. Теперь продолжим набор качеств, необходимых, на ваш взгляд, настоящему мужчине.

– Жестокость, – сказала Раиса. – Никого жалеть не надо. А то нюни распускает.

– И кто же у нас самый жестокий? – спросил профессор.

– Грицко, – хором ответили охранники, все шестеро.

– А что, – подтвердил самый жилистый из них, с птичьим взглядом коршуна. – Жалеть – только мучения тянуть, лучше сразу – и контрольный выстрел.

– Нормально, – сказал Армен. – Поделись с моим братцем, подскажи ему, что это такое.

– Я не хочу кошек мучить, – взмолился Гамлет.

– Этого от тебя не потребуется, – заметил Минц. – Качество натуры различно проявляется в той или иной личности. Я тебе даю эти качества в пределах нормы.

– И точно, – согласился Грицко, – а то иногда на меня найдет, я со своей жестокостью просто справиться не могу. Так и кричу: «Дайте мне этого бен Ладена! Я из него котлету по-киевски сделаю!».

На этот раз воронку пришлось держать в ухе подольше – качество проникало в Гамлета с трудом. Но в конце концов справились – внедрилось.

Все вздохнули с облегчением.

– Какие еще качества нам понадобятся? – спросил Минц с легкой улыбкой.

– Деньги надо экономить, – сказала Раиса – А то у него как что появится...

– Добро бы играл или на баб тратил, – добавил Армен. – Он может пацану дать на «Лего» или нищему подарить; один раз для детского дома целый книжный магазин купил.

– Значит, я буду жадный? – с испугом спросил Гамлет, который до того в опыт не вмешивался. Только головой вертел, когда приказывали.

– Не жадный, а бережливый, – поправила мужа Раиса. – Как я.

– Ты жаба, а не человек, – сказал Гамлет. – Такого я себе не желаю.

– А можно, чтобы немножко? – спросил Армен. – Чуть-чуть бережливый, а не так, чтобы как Райка.

– Постараемся, – усмехнулся Минц. Он все время улыбался, некоторые даже чувствовали себя неловко. Над чем он посмеивается? Может, над ними?

Минц провел еще один сеанс по поводу бережливости, и тут Армен закричал:

– Хватит! А то слишком хороший получится, люди будут нас путать!

Никто не засмеялся.

И понятно. Для такого небольшого города, как Великий Гусляр, одного Армена Лаубазанца достаточно. Даже охранникам стало страшновато, когда они своим неразвитым воображением представили, что по улицам будут в двух вседорожниках разъезжать два таких человека.

– Результат когда? – строго спросил Армен.

– Вы мне должны восемьсот долларов, – произнес Минц. – Я с вас беру только за исходные материалы и прибор.

– Ты с ума сошел, старик, – возмутился Армен. – Ничего ты не получишь, раз такой невежливый. Надо ждать, пока тебе дадут, а сам никогда не проси. Стыдно за твой почтительный возраст!

– Извините, – произнес тогда Гамлет. – Мне тут крысы дали, но, боюсь, что восьмисот не наберется.

– Давай что есть, – сказал Минц.

Когда Райка увидела, что ее муж достает из кармана пачку долларов, она буквально взвыла от бешенства и кинулась зубами к руке мужа, чтобы его остановить.

Но Минц, хоть и старый человек, так ловко выхватил доллары да так быстро выскочил из вседорожника, что Раиса осталась ни с чем и принялась сверлить своего мужа, да так и сверлила до самого дома, а Армен не вмешивался, он думу думал – как бы использовать Минца с пользой для теневого бизнеса. Но понимал, что сейчас не время для деловых предложений, потому что этот Минц оскорблен и унижен, с трудом держит себя в руках, и то только потому, что боится Арменовских киллеров. Пускай отдохнет, придет в себя. То, что Гамлет ему бабок дал, – это даже хорошо. Ученых надо прикармливать, иначе все убегут за бугор.

– А теперь, – сказал Армен, – мы поедем ко мне домой и выпьем по маленькой.

Он обернулся к Раисе и Гамлету.

Но Гамлет сказал:

– Прости, брат, голова болит... Можно я домой поеду?

– Какой ты был, такой ты и остался, – обиделся Армен, но настаивать не стал, сам тоже устал. Трудно целый город держать в руках, когда столько завистников.

Раиса сунулась было с предложением взять ее с собой и пообедать где-нибудь в ресторане, но Армен сказал:

– Лучше за мужем посмотри. Его, наверное, ломать будет.

– Может, оставишь мне Грицка? – попросила Раиса. – Боюсь, что когда Гамлетик в себя придет, начнет буйствовать.

– Знаем мы, зачем тебе Грицко нужен. Не получишь. А с завтрашнего дня, если этот еврей-профессор не обманул, он сам тебе за мужа будет.

Так что Раису с Гамлетом высадили возле их дома, и вседорожник, поднимая пыль, ускакал вдаль.

– Иди, что ли, перерожденец, – сказала Райка и подтолкнула мужа.

Он послушно пошел домой.

9. Наука торжествует.

На следующее утро первым поднялся профессор Минц. Он постучал палкой половой щетки в потолок, и вскоре со второго этажа спустился его сосед Корнелий Иванович Удалов.

– Чего так рано? – спросил Корнелий.

– Сегодня хочу посмотреть, как сработала система.

– Это которую вчера Лаубазанцы пробовали?

Удалов обычно в курсе дела, чем занимается Лев Христофорович. А уж когда речь идет о таком перспективном приборе, он понимает, что его можно использовать в деле исправления человечества, особенно если речь идет о несовершеннолетних преступниках или о неблагополучных семьях.

– Пошли, – предложил Минц, – погуляем.

– Опасаешься в одиночестве оказаться в их районе? – улыбнулся Корнелий Иванович.

– Разумеется, всяческие выбросы энергии возможны, – сказал Минц, – но, думаю, скандалов не будет. А если так, то использование моей системы будет делом сложным и деликатным.

Он больше ничего не стал разъяснять другу. Они оделись и пошли гулять по городу с таким расчетом, чтобы часам к десяти оказаться в районе дома Гамлета Лаубазанца.

Минц даже захватил сотовый телефончик, чтобы позвонить Гамлету.

А вдруг понадобится участие?

Минц мог только догадываться о том, что происходит в утренней тиши на квартире Гамлета, и, догадываясь, он рассказывал об этом Удалову, а тот слушал внимательно и верил каждому слову.

Сегодня мы знаем, что Минц в своих предположениях не ошибся...

Первым проснулся Гамлет. Но вставать не хотелось, хоть в теле ощущались бодрость и желание вмешаться в покойное течение жизни.

Он взглянул на Раису. Во сне ее лицо несло на себе выражение красивой безмятежности и доверчивости.

«Странно, – подумал Гамлет. – Я ведь знаю, что Раиса нехороший человек, и единственный выход для меня – выгнать ее из дома, расплеваться с родным братом, отправиться в Петербург, затеряться там и заняться чистой наукой. Что мне нужно? Рубашка, белье, подушка, кусок хлеба и компьютер».

Тут, правда, Гамлету пришлось прервать поток сознания, так как он вспомнил, что с его внешностью в Петербурге не так легко пройти регистрацию. Может, он нужнее в Швейцарии?

Раиса открыла глаза и потянулась.

Увидела рядом с собой Гамлета и улыбнулась ему, как не улыбалась со дня свадьбы.

– Погоди, Гамлетик, – сказала она, – я завтрак приготовлю. Ты ведь у меня гренки уважаешь с омлетом.

Гамлет беззвучно ахнул.

Раиса ланью, молодой пантерой, спрыгнула с кровати, и Гамлет залюбовался ее прекрасным сочным телом.

– Ах, – сказала она от двери, – ты меня смущаешь взглядом, буквально раздеваешь, шалунишка!

Раздевать ее и не надо было, потому что Раиса обычно спала обнаженной.

Гамлету хотелось попросить прощения за то, что он неделикатно смотрит на жену, за то, что еще не вскочил и не побежал жарить Раечке яичницу, и за то, что до сих пор не попросил у нее прощения.

Но вместо этого его язык произнес следующее:

– Раиса, кофе покрепче, мне надоело пить по утрам всякую бурду.

Это заявление привело Гамлета в ужас, хотя произнес его собственный язык. Дело в том, что бурду по утрам варил он сам, а кофе при этом экономили именно по инициативе Раисы. Готовил кофе он так: чашечку «Нестле» для Раечки и стакан напитка «Северное кофейное» для себя.

В голове у Гамлета зашуршало.

Он понял, что главный мыш залез к нему в сознание и намерен поговорить.

И вправду. Мышиный голос произнес:

– Мы тут посоветовались и решили. Будем просить вас, Гамлет Суренович, занять пустующее место мышиного короля. Нам нужен гуманный и решительный защитник интересов нашего многочисленного, свободолюбивого, но гонимого народа. Тем более что вы теперь прославитесь твердым характером, решительностью и иными королевскими качествами.

Конечно, Гамлету хотелось попросить прощения у мышей, потому что он совершенно недостоин носить такой высокий титул, но вместо этого он мысленно произнес:

– Я подумаю. Не исключено, что и приму ваше предложение. Но и вам, мои дорогие, придется кое в чем изменить свое поведение. Сократить вредительство до минимума.

– Ура! – закричал мышиный голос и исчез.

Раиса заглянула в комнату, она уже надела красивый фартук в пионах прямо на обнаженное тело, и это ей шло.

– Любимый, – произнесла она слово, которое ее язык отказывался выговорить уже два года, со дня свадьбы. – Любимый, завтрак на столе. Или ты хочешь... – тут лукавая улыбка коснулась ее полных губ, – чтобы я принесла его в постель?

И оба они засмеялись.

Потом они сели завтракать.

Гренки были изумительные, омлет нежный. Он был приготовлен любящими руками. Гамлет это понимал и глядел на жену ласково.

– Я подумала, – сказала Раиса, – что нам этой мышиной шкатулки много. Чего мы будем беречь чужие колечки? Может, продадим и купим квартиру попросторнее?

– Погоди, – отрезал Гамлет. – Не исключено, что мы с тобой покинем этот город. Мне пора двигаться дальше, расти как ученому. Ты как полагаешь?

– Я – как ты, милый, – ответила Раиса. – Хотя жаль покидать родимый край. Он нам дал все...

И тут до них донесся тонкий многоголосый стон.

– Что это? – удивилась женщина.

– Я думаю, это мыши. Они выбрали меня королем, а я хочу уехать.

– Вот видишь, – сказала Раиса. – Мыши тоже переживают.

Зазвенел телефон.

– Ах, ну кто нарушает наш покой! – воскликнула Раиса. – Мне так хотелось побыть с тобой наедине.

– Нам предстоит еще множество счастливых дней, – сказал Гамлет. – Может быть, у человека к нам дело...

Он взял трубку.

Звонил профессор Минц.

– Доброе утро, – сказал он. – Простите за беспокойство, но мне, как вашему коллеге, хотелось бы узнать, есть ли результаты.

– Честно говоря, – ответил Гамлет, – результатов пока нет, нулевые результаты. Но я был бы рад видеть вас сейчас у себя дома. И вот Раиса улыбается, ждет вас.

Раиса кивнула. Она все поняла и не возражала. Ей профессор понравился. Солидный мужчина. Если бы не такой добрый, сильный, решительный муж, она бы соблазнила лысенького стариканчика.

А Минц внизу, на улице, отключил телефон и сказал Удалову:

– Корнелий, кажется, опыт удался, и тебе сейчас предстоит узнать его результаты.

Они направились к подъезду панельной пятиэтажки. Минц протянул руку к двери в подъезд, и тут сзади раздался оглушительный визг тормозов.

Рядом замер, покачиваясь, вседорожник.

Дверца открылась, и из него выскочил на мостовую сам Армен Лаубазанц. Охранники выползали за ним, старались построить вокруг шефа живую стену, но Армен их мягко оттолкнул и спросил:

– Ну как, профессор, навестим нашего брата?

– Я вот как раз собираюсь этим заняться, – ответил профессор, внимательно глядя на Армена, ну точно как энтомолог на только что открытого жука, которого хочется занести в Красную книгу, где и без него тесно.

Минц хотел пропустить бандита вперед, но бандит на это не попался, он стал проталкивать Льва Христофоровича в подъезд и при этом, к ужасу охраны, говорил:

– Я тут... понимаешь, хотел как бы извиниться за вчерашнее поведение. Переоценил я себя, блин. Понимаешь, я тут всю ночь базарил, ни в одном глазу. И размышлял, а правильно ли я жизнь свою выстроил? А не надо ли ее переиграть, пока не поздно?

В конце концов они втиснулись в подъезд, и разговор продолжился на лестнице.

– Это у вас с утра такое настроение? – спросил Минц.

– С утра, блин. Ты меня понимаешь?

– Попрошу не тыкать! – вдруг рявкнул профессор к вящему удивлению Удалова и замерших внизу охранников. Даже Удалов не догадался, что слова Минца – часть эксперимента. Он испытывал характер Армена Лаубазанца.

– Простите, Лев Христофорович, – спохватился Армен. – Знаете, как нелегко выдавливать из себя хама! Еще Чехов, простите, этим занимался, но не знаю, удалось ли это нашему великому композитору?

– К концу жизни, – ответил Минц. – К концу жизни наш великий писатель Чехов по капле выдавил из себя раба.

Они подошли к двери в квартиру Гамлета. Но звонить не пришлось. Дверь гостеприимно распахнулась навстречу им. В дверях стояла Раиса – улыбка до ушей, за ней улыбался Гамлет.

– Какие гости! – пропела Раиса. – Как мы рады! Мы рады, Гамлетушка?

Гамлет поцеловал жену в висок, легонько приподняв, отставил ее от двери и прошептал:

– А ну-ка, лапушка, на кухню! Мечи, что есть, на стол.

Раиса довольно пискнула и исчезла.

Остальные вошли в единственную бедную комнату Гамлета. Тот мгновенно сбросил за диван белье и жестом пригласил гостей садиться.

– Впервые вижу тебя, братан, – сказал Гамлет, – вне джипа. Что случилось? Сломалась машина? Враги уехали?

– А черт с ними – с врагами! – ответил Армен. – У меня возникли серьезные сомнения по части смысла жизни. Скажи, хорошо ли угнетать и порабощать других людей, даже если они бандиты? Ведь недаром человечество поклоняется таким людям, которые себя не жалели. Месроп Маштоц, знаешь? Какие красивые буквы придумал, все людям отдал. А скажи, мой брат, ты хороший человек? А? Талантливый! Так зачем мы с Раиской над тобой издеваемся? Смеемся, понимаешь! Ведь мы пальца твоей ноги не стоим!

В голосе Армена кипели слезы, и вокруг все тоже начали плакать, исключая Гамлета. Бывают такие трогательные обращения к народу, которые лучше звучат не на лестнице панельного дома, а с церковного амвона или с трибуны Съезда народных депутатов.

– Спокойно, братец, – сказал Гамлет. – А вы все, рассаживайтесь, сейчас Раиса вас чайком побалует, она у меня хозяйственная и добрая, даром что кажется хамоватой.

– Это я только кажусь! – откликнулась Раиса из кухни. – Извините меня.

– Я подумал, – сказал брат Армен, – что слишком долго засиделся на своем посту. Хватит. Пора заняться чем-то созидательным. Может быть, чеканкой по металлу? Помнишь, брат, как я в Доме пионеров трудился?

– Ты талант, Армен, – согласился Гамлет. – Но я не буду руководить бандой. Пустое дело.

– Но ведь у тебя теперь характер есть? – спросил Армен.

– Ой, у него такой характер! – закричала из кухни Раиса. – Я его железную руку во всем чувствую. Вот он меня сейчас коснулся, когда мимо проходил, и я поняла – меня тронул герой. Настоящий мужчина.

– Настоящий мужчина, – твердым голосом произнес Гамлет, – никогда не опустится до пошлости и угнетения.

– Как я тебя понимаю, брат! – ответил Армен.

– Нам пора, – сказал Лев Христофорович.

Гамлет проводил их с Удаловым до дверей и тихо спросил:

– Не вышел ваш эксперимент? А жаль.

– А почему ты так решил? – удивился Минц.

– Как вы видите, я не стал ни жестоким, ни решительным, ни бережливым.

– Мы с тобой себя не видим, – заметил Минц. – Нас видят окружающие.

Не оборачиваясь, Гамлет тихо произнес:

– Раиса, сейчас же поставь бутылку в шкаф. Ты пить не будешь...

– Ой, я же для гостей!

– Гости за рулем.

– Прости, Гамлет, – прошептала Раиса. В комнате звякнуло – бутылку поставили на место.

Гамлет обернулся к Минцу.

– Так на чем мы остановились?

– Давайте завтра вечерком посидим, обсудим перспективы научных исследований. Не возражаете?

– Принято! – согласился Гамлет. – И все же...

– Завтра поговорим, – заметил Минц, и они с Удаловым спустились на улицу.

У опустевшего вседорожника стояли охранники. Шесть душ. В полной растерянности, как цепные псы, которых хозяин снял с цепей, но ни на кого не натравил.

– Где тут Грицко? – спросил Удалов.

– Вон там, отошел, – сказал охранник.

Грицко, самый жестокий из охранников, отошел, потому что гладил бродячего щенка, который улегся на траву, белым мохнатым пузом кверху. Он повизгивал от счастья – так нежно почесывал его Грицко.

Грицко весело подмигнул проходившим мимо друзьям.

Минц шел впереди, Удалов на полшага сзади. Он все старался решить логическую задачу, но не выходило.

Поэтому он сдался и спросил Льва Христофоровича:

– Что же произошло?

– Сдаешься?

– Сдаюсь.

– Природа не терпит пустоты, – улыбнулся Минц. – В задачке о водоемах по трубе в бассейн «Б» вливается столько же воды, сколько утекло из бассейна «А». Помнишь?

– Помню.

– Когда я настраивал мозг Гамлета на мозг донора, чтобы добыть оттуда жестокости или решительности, то, получая это качество от бандита, Гамлет тут же отдавал ему избыток своей доброты или щедрости. Он получал решительность, а отдавал Армену сомнения. Взял у Грицко жестокость, а подарил доброту. Взамен бережливости внедрил в Раису бескорыстие. Но не целиком, не полностью... В каждом осталось что-то от прежнего.

– А ты не боялся, Христофорыч, что Гамлет станет садистом или скрягой?

– Качества еще ничего не значат. Жестокость зависит от сути человека. А по сути своей Гамлет человек хороший. Ну, впитал он в себя чужую жестокость, а в его мозгу она стала разумностью, сдержанностью...

– А другие получили от Гамлета...

– Армен впервые в жизни усомнился в том, чем он занимается, а Грицко пригрел щенка. Раиса станет неплохой подругой гению. Я надеюсь...

– Погляди! – ахнул Удалов, на минуту забывший о Гамлете и его брате. – Смотри на «Мерседес»!

Они как раз проходили мимо «Мерса», принадлежавшего Ираиде Тихоновне и купленного на ее скромную зарплату. Умеет же человек экономить!

И увидели, как шустрые крысы повесили на ручку дверцы маленькую белую табличку.

На табличке был череп, скрещенные кости, портрет Ираиды, вполне узнаваемый – с паспортной фотографии – и было написано: «Вход воспрещен».

– Очень перспективное направление в борьбе с грызунами, – сказал Минц Удалову. – Гамлет показывал мне опытные образцы. Одного не понимаю: почему крысы сами занимаются развеской?

– Погоди, – остановил его рассуждения Удалов.

Из Гордома, завершив рабочий день, вышла дама с начесом на голове, в строгом деловом английском костюме.

– Ираида, – прошептал Удалов. – Страшная фигура. Скоро ее посадят или изберут в Думу.

Невзрачная на вид женщина подошла к машине.

За ней, чуть пригнувшись, семенил чиновник Поликарпыч, молодой да ранний предатель. Он на ходу наушничал.

Ираида Тихоновна отмахнулась от осведомителя и протянула руку к дверце машины, такого скромного «Мерседеса».

И тут увидела табличку.

Она очень рассердилась и попыталась табличку сорвать, но нечто невидимое остановило ее руку. Пальцы замерли в сантиметре от таблички.

Женщина стала быстро дышать и притоптывать правой ногой.

А табличка висела. Ничто ее не брало.

Поликарпыч изогнулся, принялся царапать дверцу машины, чтобы помочь начальнице. И хоть бы что!

Ираида достала из сумочки сотовый и принялась кричать в него:

– Милиция! Срочно наряд к Гордому! Нападение на мое лицо при исполнении спецзадания.

– Пошли отсюда, – сказал Минц. – А то наряд приедет, стрелять начнут, нас с тобой ранят.

Конечно же, Лев Христофорович, как всегда, шутил, но Удалов не стал спорить и поспешил домой.

10. У нас героем становится любой.

У ворот стоял Ю.К. Зритель и смотрел на Минца затравленным взором.

– Лев Христофорович, – взмолился он. – Я чувствую, что она меня покинет. Спасите.

Настроение у Минца было боевое. Ему надо было обязательно удивить мир научным подвигом, чтобы забыть об истории с мальчиком, не подвластным законам науки.

– Заходите, – сказал Минц, – и вкратце рассказывайте.

Удалов последовал за пожилым Зрителем.

– Я был убежден, – произнес Зритель, что когда оплачу ей игуанодоновые туфли, она проникнется. А знаете, что она сказала?

– Что же?

– Чтобы я не надеялся на ее милости. Что такой больной старик, как я, который мечтает о том, чтобы залезть под юбку юной красавице, не имеет права приближаться к женщине своей мечты.

– А вы приблизились? – спросил Минц.

– Я попытался. Но она, простите, женщина крепкая, плаванием занималась, на лошади катается каждое воскресенье. Она врезала мне под дых мощным коленом.

– А вы?

– Я попросил прощения, – вздохнул Зритель.

Его лысина, через которую поперек были поштучно протянуты седые волосы, покраснела и покрылась каплями пота.

– Значит, она уверена в своей красоте? – спросил Минц. И в голосе профессора прозвучало нечто подозрительное. Для тех, кто его знал. А для тех, кто не знал, ничего не прозвучало.

Задача была невыполнимой. Удалов понимал, что она невыполнима. Не давать же опытной женщине приворотное зелье!

И, как бы угадав мысли Удалова, Лев Христофорович произнес:

– Приворотное зелье в вашем случае не поможет.

– Почему? – вскинулся в надежде Ю.К. Зритель.

– Потому что это пустое суеверие.

Минц выдержал паузу и добавил:

– К тому же в вашем случае никакое зелье не сработает. Физиономия вашего лица не вызовет женской симпатии.

– А если я материально компенсирую? – спросил Зритель.

– Даже если компенсируете.

– И ничего нельзя поделать?

Тут в разговор вмешался Удалов:

– Неужели ты не понимаешь, Юлиан, что это невыполнимая задача! Нет ей решения.

– Вот именно, – задумчиво произнес Минц. – Вот именно...

Мысли его витали где-то вдали.

Ну что стоило Удалову сказать другую фразу! Но он заявил в лицо Минцу, что проблема неразрешима... Это был вызов, не принять который Минц не мог!

Наступила зловещая пауза.

Зритель переминался с ноги на ногу. Давно уже неухоженный, голодный Удалов залез в холодильник Минца и искал там съестные припасы.

По истечении двадцати минут Зритель робко спросил:

– Мне уйти?

– Ничего подобного! – ответил Минц. – Средство я выдам вам сейчас. Я давно его разработал, но не было стимула закончить. Теперь же стимул есть!

Он схватил с полки неприглядную бутылку, оттолкнув Удалова, вытащил из холодильника вторую, смешал их содержимое в миске и сунул в микровейв.

В печке зашуршало, закипело.

Запахло миндалем.

– Нормально, – сказал Минц.

Обжигаясь, он вытащил миску и поставил на стол.

– Остынет – перельем в пузырек, – сказал он. – Это средство – условно назовем его пессимизатором – воздействует на зрительный ряд объекта.

– Чего-чего? – спросил Зритель.

– Шестьсот долларов, – ответил Минц.

– Чего-чего?

– Триста сейчас, триста за вторую порцию, когда вы убедитесь в том, что средство подействовало.

– У меня с собой денег нет, – отрезал Зритель.

Он был богат именно потому, что у него никогда не было с собой денег.

– Идите, – предложил ему Минц. – Вы свободны.

– А если пятьдесят? – спросил Зритель.

Минц его не слышал.

Минц – человек, по большому счету, бескорыстный. Но в случае со Зрителем он был беспощаден. Он отлично знал, что свое громадное подпольное состояние этот немолодой жулик нажил нечестным путем. Так что пощипать его – дело святое. У Минца центрифуга шалит, электронный микроскоп молекул не различает, да и ботинки пора новые покупать.

– Семьдесят пять, – сказал Зритель.

Минц уселся за стол и сказал Удалову:

– На второй полке целая банка лечо и безалкогольное пиво.

– Пиво ты выпил, – сказал Корнелий. – Ксении опять дома нет. Это хорошо не кончится. Моего смирения не хватает.

– Это у тебя смирение? Ты ведь человек беспощадный.

– Сто пятьдесят, – произнес Зритель. Не так уж уверенно, как раньше.

– Удалов, выведи буяна. Он мне надоел.

И тогда Зритель выдохнул фразу из американского фильма:

– Принимаю ваши условия, полковник.

Он находился в расстроенном состоянии чувств, потому что сам от себя не ожидал, что сможет так дорого оценить любовь.

– А гарантии? – спросил Зритель.

– Кто может гарантировать любовь? – вздохнул Минц. – Но я надеюсь, что эффект будет положительным.

Зритель расстался с тремястами долларами, получил склянку и объяснения, пошел на квартиру, которую снимал для Ани Бермудской, а там все сделал, как велели.

Аня Бермудская вернулась поздно, глаза у нее пьяно поблескивали, и она говорила о совещании с участием товарищей из Белоруссии. Голос ее сочился томлением.

– Завтра, – сказала она, любуясь новыми туфлями, – везем белорусских гостей в лесопарк. Все глубже в лес с прекрасной незнакомкой!

– С прекрасной ли? – спросил Зритель.

Аня вздрогнула. Никогда в истории их дружбы Зрителю не приходило в голову сомневаться в ее бессмертной и несравнимой красоте.

– Ты что, сдурел, что ли? – спросила она.

– Это я так, кисочка, – оробел Ю.К. Зритель. – Проверка слуха.

Аня укоризненно покачала головой.

В ее жизни все мужчины были разложены по полочкам.

Например, где-то в Вологде существовал, но не появлялся прежний друг, нужный только, чтобы присылать открытки к праздникам. Был у нее Зритель. Зрителю было позволено восхищаться и материально способствовать. За пределами восхищения ему мало чего дозволялось. Иногда «чмок» – поцелуй на прощание. Порой робкий и страстный взгляд. Зритель был нужен, но Аня отлично понимала, что он хорош и предан, пока обращаются с ним не то чтобы презрительно, но пренебрежительно. Был у нее поклонник помоложе, друг Мыколы, гуслярский чеченец. Для романтики. «Ах, – восклицала Аня, – какой он хам! Он такой дикий. Вы не представляете, как больно он меня укусил!».

Никто не представлял.

Кроме этого, существовали молодые люди на природе. Аня любила пикники с коньяками и шашлыки в чаще над обрывом.

Молодые люди увлекали опьяневшую и хохочущую Аню в кусты, где наслаждались ее ласками, что делалось быстро, кое-как, а назавтра случайный союз не возобновлялся.

Утром Аня казалась старше своих лет и ненавидела человечество. Даже собственная красота оказывалась под сомнением. Лучшей подруге Елизавете Аня не раз говорила: «Какие они все сволочи! Как они наслаждаются моей красотой, как они обещают мне золотые горы! Но потом оказывается, что ни один не желает покинуть идиотку-жену и своих вонючих отпрысков».

Вот такая сложная персона скрывалась за неподвижным змеиным взглядом серых глаз госпожи Бермудской.

Аня пошла в ванную.

Она взглянула на себя в зеркало.

Что-то ее смутило.

Нет, в зеркале отразилась она, конечно же, она. Но это была не совсем она, хуже, чем она.

Человек в таких случаях проводит рукой по лицу. Аня так и сделала.

Лицо как лицо.

Приятное на ощупь.

Аня вгляделась в зеркало. Зеркало врало. Но врало так умело, что Аня усомнилась, ложь ли это.

Нет, такую женщину полюбить нельзя. Такую женщину можно разлюбить. И следует разлюбить.

– Юлиан! – решилась она. – Юлиан, ты ничего во мне не находишь?

Юлиан встретил ее в коридоре. Вид у него был обыкновенный. Вот уж кого не назовешь красавцем. И ничего, живет – не расстраивается, словно так и надо. Сам говорит: «Полюбите меня черненьким. Беленьким меня любая полюбит».

– Что произошло? – спросил он.

– Приглядись ко мне, – попросила несчастная женщина. – Я ли это?

– Как тебе сказать, – промямлил Зритель. – Все вроде на месте. И глаза твои, и родинка на подбородке.

– И это приятно?

– Странно, – отозвался Юлиан. – Вроде все на месте, но ты немного изменилась.

– К лучшему?

– Не сказал бы.

– Что произошло? – грозно спросила Аня Бермудская. – Как ты это допустил?

– А чего я допустил? – спросил Зритель, мысленно торжествуя.

– Не знаю! – возопила Аня. – Дай мне другое зеркало!

А сама уже бежала в прихожую, где тоже зеркало висит.

Но результат встречи с зеркалом в прихожей, а потом и с зеркальцем из сумочки был удручающе однообразен. Из зеркала на Аню смотрела она же, но весьма некрасивая и даже неприятная.

Аня впала в истерику, а Зритель ей посоветовал:

– Ты сходи к своим подругам, поглядись там, поговори, спроси совета. Они же всю правду тебе скажут!

Удар был рассчитан и жесток. Не было и не могло быть у Ани подруг, а если бы они были, то ничего кроме радости ухудшение облика Ани Бермудской им бы не доставило.

Вечером заплаканная, растрепанная и униженная Аня все же решила выйти на улицу, поглядеться в витрину универмага и в гладь воды пруда у церкви Параскевы Пятницы.

Но что там ночью увидишь!

А Зритель, видя, что изобретение Минца дает себя знать, трудился, бегал по городу, чтобы ни одного необработанного зеркала в Гусляре не осталось.

Ночью Аня изменила свое отношение к Зрителю, потому что поняла, что при такой личной трагедии во всем мире остался лишь один мужчина, способный ее верно любить и платить за ее забавы: Юлиан К. Зритель.

Через три дня умиротворенный Зритель сам пришел к профессору Минцу за второй порцией снадобья и с тремястами долларами в кармане.

– Ну как? – встретил его Минц.

Там сидели Минц с Грубиным, и для Саши Грубина Зритель поведал о своей победе над спесивой красоткой.

– Лев Христофорович мне сказал, что его средство изменяет отражательную способность зеркала при встрече с ним женского взгляда. Что, кстати, доказывает различие между женским и мужским взглядами. Мы, как учит Минц, требуем от своего отражения различных свойств. Женщина – красоты, а мужчина – ума и решительности. Вы меня понимаете? – Тут Зритель отвесил элегантный поклон в адрес Льва Христофоровича, хоть ему и мешало тугое пузо. И вел он себя, как неофит, то есть новообращенный, в храме Юноны или Цереры. – Моя возлюбленная привыкла к тому, что зеркало ей говорит: «Ты на свете всех прекрасней и милее». А тут зеркало ей сказало совсем иное: «Ты не очень привлекательна и совсем не молода». Крушение идеалов! Нельзя же заподозрить зеркало в измене? В сознательном безобразии?

– Кстати, именно эта сказка натолкнула меня на великолепное открытие, – признался Минц, а Зритель продолжал:

– Я намазал средством все зеркала дома. А потом побегал по городу и капнул на все зеркала, которые могли попасться ей на пути. В поликлинике, парикмахерской и женском туалете, что было труднее всего. Хотя я был почти убежден в том, что она туда долго не заглянет. Теперь Аня изменила отношение ко мне и стала куда добрее. О, как она ласкает меня!

Минц забрал у Зрителя деньги и выдал ему второй пузырек.

Зритель быстро убежал.

А Грубин сказал:

– Минц, ты – соратник в преступлении.

– В каком?

– Ты подумал об остальных женщинах города? Женщина, красивая, идет в парикмахерскую и видит, как она деградировала. Она смотрит в зеркало в туалете, а навстречу ей – страшная рожа!

– Ну уж не страшная! – возразил Минц. – Просто похуже, чем вчера.

– Ты испортил жизнь и настроение сотням женщин! Нет тебе прощения. И еще деньги за это берешь!

И тогда пристыженный Минц побежал по парикмахерским, чтобы собственноручно смывать пессимизатор.

Кое-где удалось, но в женский туалет его не пустили.

И говорят, что пока средство не стерлось, женщины старались в туалет не заходить. Держатель его Армен Лаубазанц чуть не убил смотрительницу, заподозрив ее в воровстве входной платы.

11. Тайна Ксении Удаловой.

Удалов вошел к себе.

Ксения стояла посреди комнаты, одетая как на торжественный вечер, посвященный годовщине Октября.

– С ума сойти, – сказала она. – Уже без десяти, а ты еще без галстука.

И тогда Удалов понял, что кто-то сошел с ума. Может быть, и лично он.

– Какой галстук?

– На торжественное открытие, – ответила Ксения.

Она протянула мужу галстук.

Снизу гуднула машина.

– Вот и Максимка приехал, – сказала Ксения. – Наш семейный праздник.

Удалов был возмущен:

– Нет сегодня никакого семейного праздника. Я с утра в календарь глядел.

– Тогда пошли, нельзя заставлять себя ждать.

– Ксения!

– Шестой десяток как Ксения!

Снизу снова загудела машина.

Удалов сдался. Он всегда сдавался Ксении в решительные минуты.

Они спустились вниз. Вышли на улицу.

У дома стояла «девятка». В ней был Максимка, недавно отселившийся с семьей от родителей, а сзади – черная гордомовская «Волга».

Странно, но вдоль тротуара сидели кошки. Они принялись мяукать.

Ласково горели кошачьи глаза.

Ксения помахала животным полной рукой.

Из своей квартиры вышел профессор Минц.

Ему тоже нашлось место в черной «Волге».

Ехать пришлось недалеко. В бывший сквер Юных пионеров за церковью Параскевы Пятницы.

Посреди сквера всегда стояла гипсовая статуя пионера и пионерки, она со знаменем, он – с горном. У пионеров давно уже осыпались руки и частично другие части тела, вместо них обнаружились черные прутья арматуры.

Сейчас пионеров не было, вместо них на квадратном постаменте стояло нечто высокое, покрытое брезентом.

Рядом возвышалась трибуна, окруженная народом.

На трибуне располагались в ряд руководители города. И лично Ираида Тихоновна. Ксению пригласили на трибуну, она стеснялась и краснела. Ираида начала свою речь. Неожиданную для Удалова, но трогательно построенную. Ведь руководители нового поколения умеют говорить без бумажки как по бумажке.

Ираида окинула взглядом внушительную толпу жителей Великого Гусляра, что пришли в сквер на торжественную церемонию.

– Нас собрала сегодня знаменательная причина, – произнесла Ираида. – Мы желаем отдать должное одному из лучших граждан нашего города, посвятившей лучшие годы своей жизни...

Ираида рассыпала по площади кругленькие прыгающие слова, связанные в цепочки фраз. Эхо неслось над головами зевак.

Вокруг площади, в листве деревьев, даже на откосе церковной крыши маячили спокойные безмятежные морды сотен и сотен кошек. «Неужели их столько в нашем городе?» – подумал Удалов.

Ксения стояла совсем близко к Ираиде.

Сейчас Ксения тоже начнет говорить. Славить какую-то передовицу производства, хотя в наши дни передовиц производства не бывает.

– Экология, – трепетала горлом Ираида, – воспроизводство, рост экономики, забота о своем ближнем, козни окружающих нас империалистов...

Удалов потерял нить Ираидиных рассуждений.

Скорей бы все кончилось.

В толпе зевак он увидел братьев Лаубазанцев. Они скромно стояли бок о бок, как отличники на лекции.

Ираида дала знак, и вперед выступил Поликарпыч.

– Нами получено послание от наших уважаемых спонсоров, – произнесла Ираида Тихоновна. – Его зачитает мой сотрудник.

Она похлопала в ладоши, на площади тоже похлопали в ладоши, а кто-то свистнул, как на рок-концерте.

– Дорогие жители Великого Гусляра, – прочитал Поликарпыч. – Мы в течение веков живем рядом с вами, питаемся из соседних мисок, помогаем вам и терпим обычные человеческие издевательства.

По площади прокатился возмущенный гул. Удалов подумал, что всем известен секрет, а муж узнает последним.

– Но среди вас, людей, есть счастливые исключения, которые не ограничиваются тем, что готовы погладить нас по голове или почесать живот, чтобы потом наподдать ногой. Такие, не побоимся сказать, святые люди рождаются на Земле для того, чтобы уменьшить сумму ее прегрешений и улучшить карму для последующих рождений.

– Во дают! Про карму знают, – сказал незнакомый юнец с запорожским оселедцем, а его подруга отвечала:

– А чего не знать? По телевизору бормочут.

– Благородство человека определяется не единственным поступком при стрессовых обстоятельствах. В конце концов, каждый под влиянием момента может закрыть амбразуру. Но настоящий подвиг – это подвиг жизни. Это ежедневный самоотверженный труд. Именно этим людям мы так обязаны.

Удалов увидел, что сквозь толпу, как маленький ледокол, к нему движется профессор Минц.

– О чем он говорит? – трагическим шепотом встретил его Корнелий Иванович.

Минц улыбнулся, а Поликарпыч продолжал:

– Мы долго думали, можем ли мы отблагодарить персону, которая сделала для нашего племени больше всех людей на Земле, для человека, которая, как помнят старожилы, уже маленькой девочкой подбирала на улице голодных котят, перевязывала нашим старикам ушибленные ножки, зашивала порванные уши.

«Это кошки! – догадался Удалов. – Это от их имени Поликарпыч речь толкает! Ведь кошки не разговаривают!».

– Шли годы, – продолжал Поликарпыч. И сам был так растроган текстом, что прослезился. – Эта особа, несмотря на личную жизнь, на учебу и работу, никогда не забывала о наших бедах и невзгодах. Ей в жизни не повезло. Ее отдали замуж за недостойного дикаря, который мог вышвырнуть из дома котенка и согнать беременную кошечку с дивана.

«Нет, – понял Удалов, – это не о Ксении. Уж чего-чего, но на такого мужа я не похож».

– Долгая жизнь этой персоны протянулась через несколько поколений домашних животных. Рождались, росли, спаривались, старели, дрались и дохли наши современники. И каждый мог быть уверен, что придет в дом № 16 по Пушкинской улице и найдет там заботу и внимание.

«А может, все-таки Ксения? – думал Удалов. – Адрес совпадает. Но ведь я не такой звероненавистник».

– И пускай не все удалось в жизни сделать Ксении Удаловой... – Голос Поликарпыча заметно дрожал. – Но слава и память о ней должны пережить века. Подпись: Кошки города Великий Гусляр. И дальше отпечатки лап числом две тысячи сорок четыре.

Под аплодисменты зрителей Поликарпыч сложил лист.

Ираида протянула Ксении большие ножницы.

Ксения стесненно замахала руками.

– Правильно, – сказала Ираида. – Мы поддержали инициативу, создали фонд, получили средства и приняли участие, нам и открывать.

Она подняла ножницы, как дуэлянт шпагу, и, спустившись с трибуны, шагнула к статуе, покрытой брезентом.

Площадь замерла в томительном ожидании.

Ираида разрезала красную ленточку, брезент медленно сполз со статуи и улегся, покрыв постамент.

По площади прокатился шум. Радости и восторга.

Скульптор Овидий Гроза, который, оказывается, таился под брезентом, чтобы удачнее сорвать его, распахнул руки, как статуя Юрия Гагарина на одноименной площади в Москве. Оркестр грянул что-то радостное из Паганини.

И в самом деле, Гроза превзошел себя и, возможно, самого Церетели.

Статуя изображала просто одетую в купальник полную женщину, отдаленно похожую на Ксению Удалову. В одной руке она держала котенка, в другой – мисочку, к которой котенок тянулся. Это была сама доброта, сама забота.

Пока гремели аплодисменты, Удалов, смущенный более, чем его жена, потому что ему теперь до конца дней придется ходить по городу мимо статуи Ксении, обернулся к Минцу.

– Кто это придумал?

– Кошки, – сказал Минц.

– Конкретнее.

– Они накопили денег, они вышли на Ираиду, они дали ей на лапу и помогли создать беспроигрышный фонд благотворительной котофилии.

– Ты знал, но молчал. Почему?

– А весь город знал, хотели сделать тебе сюрприз.

Ираида снова заговорила:

– От имени кошачьей общественности, – сказала она, – мне хотелось бы выразить благодарность гражданину Гаврилову.

Молодой Гаврилов сделал шаг вперед и поклонился.

Кошки замяукали, как ненастроенный симфонический оркестр.

– А он что? – спросил Удалов.

– У него оказалась особенная слюна, – признался Минц. – Он хлеб жевал три месяца без перерыва, за скромную плату. Из пережеванного мякиша статую и сделали. Вечный материал. Она переживет египетские пирамиды.

«Господи, а я ее подозревал...».

Удалов в сопровождении Минца пошел вокруг памятника, чтобы полюбоваться женой с тыла.

Там было пусто, потому что публика шумела перед памятником и возле трибуны, а некоторые уже начали танцевать под оркестр. И тут Удалов в ужасе замер.

Скульптор Овидий Гроза, который рядышком щипал себе бородку, угадал причину испуга пожилого лысенького толстяка.

– Я не виноват, – произнес он. – Это было их специальное желание. Как бы доказательство, что она им родня по духу. А ваша супруга не возражала, а Ираида Тихоновна лично была «за».

– В конце концов, все мы когда-то были такими, – улыбнулся профессор Минц.

Но чувства внутри Удалова сопротивлялись увиденному. На банкет Удалов идти отказался. Договорился с Максимкой, что тот потом подвезет мать домой.

Сам вышел на высокий берег реки Гусь и стал думать о смысле жизни.

Далеко, в сквере, играл оркестр.

«Ох, и давно же мы спим раздельно, – подумал Корнелий, – Ксения на кровати, а я на диване.

Современная наука на многое способна.

Надо будет сегодня ночью деликатно проверить, не появился ли в самом деле у Ксении пушистый кошачий хвост...».

ЗОЛОТЫЕ РЫБКИ СНОВА В ПРОДАЖЕ.

Умные люди говорят: никогда не возвращайся на место, где ты испытал счастье или встретил любовь. Ибо в таком случае тебя постигнет горькое разочарование.

Как-то лет двадцать назад Удалов поехал в Дальние Зубрилки на озеро Кочевое. Была у него с собой одна удочка и крючок, простите за выражение, хлипкий, как мышцы у шахматиста. И что вы думаете – клевало, словно началось великое переселение рыб или крючок был смазан рыбьим героином. За час, пока гигантская щука не откусила крючок вместе с поплавком, Удалов вытащил около шести килограммов различных рыб, включая трех подлещиков, налима, пескарей, карася в две ладони шириной и угря, а угрей в Кочевом отродясь не водилось. Мало кто из друзей в Гусляре поверил в такое везение, впрочем, Удалов и не настаивал, потому что и сам не до конца поверил своему счастью. Тут бы Удалову и почить на лаврах, но захотелось еще раз испытать удачу.

Через три недели он снова отправился на озеро Кочевое, взяв с собой три удочки, набор крючков вплоть до спецкрюка, позаимствованного у коллекционера крючков Ю.К. Зрителя и рассчитанного на крокодилов (спецзаказ, колумбийский вариант), изысканную наживку и сапоги до чресел. Занял то же самое место, напрягся и подвинул к себе поближе ведро для добычи. Он провел там целый день. Подходили местные жители и уговаривали гостя не тратить времени даром, потому что в этом месте рыба не клюет. Удалов посмеивался, но не уходил.

Ушел он, только когда стемнело, ведро оставил, забыл. Да и на что человеку пустое пластиковое ведро?

Хоть бы головастик попался!

Я привожу здесь этот пример, чтобы показать: любая принципиальная мысль отлично иллюстрируется на конкретном житейском уровне. Не столь важно, принес Удалов угря или пескаря – главное: не возвращайтесь на место счастья!

Некогда, лет тридцать назад, когда все мы были молодыми, а обуреваемые тщеславием чиновники не объявили еще Великий Гусляр родиной Снегурочки со всеми далеко идущими последствиями, в городе произошло фантастическое событие, о котором много писали и даже сняли кинофильм. В зоомагазин завезли, вернее всего по недосмотру, партию золотых рыбок. Жители Гусляра довольно быстро раскусили, что к чему, и шустро разобрали товар.

Золотые рыбки родом из Китая оказались классическими обитателями сказок и анекдотов. Они могли в умеренных пределах говорить, и каждая была способна выполнить три желания.

Неожиданное сочетание сказочных возможностей и житейских потребностей гуслярцев привело к ряду комических и трагических ситуаций. Но, к счастью, в конце концов все обошлось, потому что владельцы рыбок не обладали разнузданным воображением и их запросы находились в пределах допустимого. В те годы, должен вам сказать, жители районного центра Вологодской области за границей не бывали, американских фильмов не видали, об иностранной валюте читали только в фельетонах и верили в бессмертие советской власти. Так что их желания находили выражение в образах дозволенных и приемлемых. И чаще всего гуслярцам хотелось получить доступ к водке в больших количествах, потому что дефицит колбасы пережить было можно, а острую нехватку водки, характерную для эпохи строительства социализма в одной отдельно взятой у кого-то стране, переживали с трудом. Так что уже через полчаса после появления рыбок в Гусляре в его водопроводе вместо воды текла водка, и пока сознательные граждане не пожелали обратного, можно было набирать водку из крана ведрами, что и успели сделать самые сообразительные из жителей нашего города.

Когда рыбки, выполнив просьбы и мольбы своих временных владельцев, уплыли метать икру в Саргассово море, гуслярцы схватились за непутевые головы: что мы наделали! Мы же не то просили! Мы же остались без автомобилей и квартир, без роялей и прекрасных невест. Новое корыто – это не предел мечтаний.

Гуслярцы ощущали себя, как знатные посетители петербургского салона, спешившие на встречу с молодым и модным поэтом Мишелем Лермонтовым, который объявил заранее, что только для избранных прочтет свою новую поэму.

В назначенный час Лермонтов явился в зал, держа под мышкой тяжелый фолиант, переплетенный в кожу. Он уселся на почетное место, раскрыл фолиант, долго откашливался, а затем прочел четыре строчки:

Прощай, немытая Россия,

Страна рабов, страна господ,

И вы, мундиры голубые,

И ты, им преданный народ.

Трудно описать разочарование, охватившее слушателей.

Лермонтов в тот вечер набрал еще две дюжины неумолимых врагов.

Но в Гусляре, как и в том салоне, пришлось смириться с событиями, сделав вид, что иного и не ожидали.

Рыбки сделали свое дело, а люди этим воспользовались.

Лермонтов прочел новую поэму, хоть и коротенькую, но ведь мы были в числе тех избранных, которым он доверил первое знакомство со своим опусом.

И Великий Гусляр погрузился в ожидание.

Тем более что фильм, посвященный этому событию, на широкий экран тогда не был выпущен, потому что как раз в то время началась отчаянная и безнадежная борьба с алкоголизмом, а фильм был признан пропагандой этой пагубной привычки.

Итак, прошло тридцать лет со дня появления рыбок и пятнадцать с начала той, уже забытой, антиалкогольной кампании.

* * *

Как и в первый раз, золотые рыбки попали в Великий Гусляр по ошибке. Есть различные мнения, кому и для чего они предназначались. Эту загадку можно решить, если выяснить, каков потолок рыбьих возможностей. К примеру, может ли золотая рыбка установить мир на Ближнем Востоке или хотя бы указать местонахождение Усамы бен Ладена. И второй важный вопрос: если в Гусляр привезли целый аквариум золотых рыбок, значит, где-то существует питомник рыбок и лежит их икра.

Когда тридцать лет назад гуслярцы загадывали свои скромные желания, силы зла не успели спохватиться...

Растянутое вступление к интересной истории понадобилось мне, чтобы подготовить читателя к тому, что приключения не повторяются, и если один раз вам что-то сойдет с рук, то вторично на милость судьбы лучше не рассчитывать.

* * *

Зоомагазин в Великом Гусляре, как и много лет назад, делит небольшое помещение с канцтоварами. Но теперь куда выгоднее торговать продуктами, чем животными. Правый угол занимают полки с кошачьим и собачьим кормом, который часто показывают по телевизору, где породистые собаки хвастаются перед обыкновенными своей блестящей шерстью и гладкостью морд, потому что предпочитают катышки, подобные козьим орешкам, обыкновенной еде.

Магазин этот приватизированный, как бы принадлежит народу в лице Оксаны Косых, проживающей на Кипре, а работают в нем сестры Трофимовы, Алена и Оля, очень похожие внешне, ибо они близнецы. Отличить их чужому человеку невозможно, но мать отличает по родинке, которая у одной из них – на правой щеке, а у другой – на левой. Впрочем, есть еще одно отличие: одна из них, Лена, беременная на шестом месяце, а вторая еще девушка.

В тот июньский день, когда все началось, возле Оли в канцтоварах стоял Мирослав Галкин, ее воздыхатель. У Лены, которая на шестом месяце, воздыхателя не было, потому что он уехал в Котлас заработать денег к свадьбе. Там и сгинул.

У дверей остановилась машина «Газель», заглянул известный девушкам шофер Никодим в коже и заклепках и от двери крикнул:

– Товар принимать будем?

Мирослав, бритый, плечистый, но не заработавший еще золотой цепи, пошел помогать. Они вдвоем занесли сначала десятилитровый бидон с мотылем, а потом большой ящик, в щелях между досок которого вырисовывались стружки и поблескивало стекло. Ящик был тяжел. На нем было немало наклеек.

– Что там? – спросила Ольга.

Алена, которая была в положении, торговала авторучками и клеевыми палочками, предположила:

– Что-нибудь межпланетное?

Как вы знаете, особенность Великого Гусляра заключается в том, что он стоит на возвышенности, не видной с Земли, но совершенно очевидной при взгляде из космоса. Это и привлекает к Гусляру инопланетян, которые совершают посадки в окрестностях города и порой общаются с наиболее любопытными, на их взгляд, туземцами. А из туземцев им более других приглянулся Корнелий Удалов, он даже неоднократно бывал за пределами Солнечной системы. Поэтому неудивительно, что если в любом другом русском городе слова Лены были бы встречены хохотом и восприняты как глупая шутка, то в Гусляре никто не удивился. Только разумная Ольга спросила:

– А накладные в порядке?

– Держи, – сказал Никодим, который, кстати, был засланным с Два-икс шпионом и таился в Гусляре в ожидании сигнала к началу вторжения. Но пока сигнала не поступало, он оставался обыкновенным простым человеком и никому вреда не делал. Когда сигнал поступит, Никодим, конечно же, станет страшен, но может быть, это случится не скоро.

Накладная была в норме.

В накладной значилось:

«Двадцать три золотые рыбки. Конфискат. Поступили с Хабаровской таможни 24 мая с.г.».

Там еще многое было написано, в том числе цена за штуку, постановление санитарного карантина и даже незаметная печать ФСБ.

В общем, дело обыкновенное, товар тоже нормальный. Хоть и любопытный. Уже много лет в магазин золотых рыбок не поступало. Может, в Архангельске они и были, или в Вологде. Но Великий Гусляр – слишком малый и тонкий периферийный сосуд в системе государственного кровоснабжения. Сюда и попугаев не завозят.

– Конфискат, – сказал Никодим. – Значит, по низкой цене. Так всегда бывает.

Посмотрели в ценник. Рыбки были оценены по шестьдесят рублей с копейками. Недорого.

– А шо, – сказал Мирослав по прозвищу Слава-шкет, – если их на щи пустить, не разоримся.

И громко рассмеялся.

За его смехом не слышен был гул негодования, что донесся из ящика.

Тем временем Никодим принес молоток и клещи, не спеша и осторожно, так как был человеком обстоятельным, иначе бы его в шпионы не взяли, и отодрал доски. В груде стружек стояла колоссальная пятидесятилитровая бутыль темно-зеленого стекла. В ней поблескивали золотые искорки-рыбки.

– У тебя аквариум был, – сказала Лена. – В кладовке.

– И точно, – согласилась Ольга и послала мужиков в кладовку за аквариумом. Аквариум был велик, из него выскочили семьей обиженные пауки. Лена принесла мокрую тряпку. У нее уже появилась округлость и солидность в движениях, свойственная будущей матери, хотя при том возникла и угрюмость, характерная для девушек, которые вовсе не собирались становиться матерями в ближайшие лет пять-шесть.

Ольга протерла аквариум, а Мирослав с Никодимом натаскали воды. Никодиму пора было ехать дальше, но что-то его задержало в магазине. А он как опытный разведчик не стал спорить со своим внутренним голосом.

Наконец подготовка аквариума была закончена.

К этому времени в магазине появились кое-какие покупатели.

Пришел старик Ложкин. Он был один из немногих гуслярцев, кто тридцать лет назад, будучи уже пожилым человеком, ветераном труда, приобрел говорящую золотую рыбку. С тех пор он ждал, не привезут ли снова золотых рыбок, но ни с кем своей надеждой не делился. Засмеют или станут дежурить у магазина, чтобы его опередить. Заглянул Корнелий Удалов, ему нужен был мотыль. Он тоже не спешил. Гражданка Гаврилова подсмотрела, какая бутыль появилась в магазине – это была бутыль ее мечты, несколько ведер огурцов можно было в ней засолить. Так что вокруг стояли свидетели.

Оля зачерпывала рыбок из бутыли сачком на длинной ручке и перекладывала их в аквариум. Рыбки сами подплывали к сачку, видно, им не терпелось очутиться в нормальных условиях существования.

И все же в то время еще никто из зрителей не подозревал, что в Гусляр вновь пожаловало чудо, которое несет в себе испытание и даже кое для кого трагедию.

Чтобы предвосхитить события, я позволю себе напомнить, что состояние дел в городе, стране и на всей планете за тридцать лет кардинально изменилось. Некоторые события и явления, которые казались чрезвычайно важными, никого уже не пугали, зато некие пустяковые тридцать лет назад ситуации приобрели первостепенное значение. И еще ничего не случилось, но в воздухе произошло нагнетание напряжения. Мгновенно вымерли почти все комары, у одной женщины в тупике за речным техникумом чуть не случился выкидыш. Слава богу, обошлось, потому что беременность у нее была ложной. Тучи набежали со всех сторон: стемнело и едва не пошел град.

Вперед вышла Гаврилова и спросила:

– Бутыль сколько стоит?

– Бутыль, – ответил Никодим, – надо возвращать. Это государственное имущество.

– А если не возвращать?

Лена и Ольга одинаково развели руками.

Гаврилова обиделась.

И тогда Ложкин сказал:

– Парочку заверните.

– Сто двадцать один рубль, – сразу посчитала Ольга.

Ложкин принялся копаться в бумажнике. И все понимали, что даже если у него наберется рублей пятьдесят, он их постарается не отдавать. Он копался и говорил:

– Цена явно завышенная. Мне вчера по почте предлагали пять штук по двадцать два рубля.

Удалов купил одну рыбку, и Ольга дала ему банку.

– Корнелий Иванович, – сказал Ложкин. – Одолжи сотню до пенсии.

– Нет у меня сотни, – честно признался Удалов.

Он понес рыбку к выходу.

Он глядел на рыбку и вспоминал другую, которая исполнила ему три желания...

И неудивительно, что у выхода он спросил:

– Ты случайно не говорящая?

Хотя понимал, что вторично в ту же реку человек не войдет. Это еще Демокрит говорил в древнегреческие времена.

Рыбка поднялась к поверхности воды и негромко произнесла:

– Сперва надо меня покормить.

Другой на месте Удалова мог рухнуть в обморок или впасть в истерику, но жизненный опыт Корнелия Ивановича таков, что говорящие рыбы ему не в диковинку. Поэтому он спокойно ответил:

– Сейчас домой придем, покормлю.

Именно эти слова и услышал старик Ложкин, который шел сзади в надежде выпросить сто рублей у соседа. И он все понял.

Вы думаете, что Ложкин упал перед Удаловым на колени и стал просить в долг? Или вы полагаете, что он кинулся со всех своих старческих ног домой, чтобы выпросить денег у жены?

Да ничего подобного!

Ложкин развернулся и строевым шагом направился к магазину.

Там он вытащил сотню, запрятанную в правый носок, не обувшись, проскакал на одной ноге к прилавку и крикнул:

– Мне две штуки, пенсионерам скидка!

– У нас скидок нет, – заметил Мирослав.

И тут одна из рыбок в аквариуме поднялась к поверхности воды и сказала четко, так что на весь магазин было слышно:

– Нет смысла покупать две рыбки в одни руки. Три желания на владельца, хоть всех нас приобрети.

– В пакет ее! В пластиковый пакет! – сообразил Ложкин.

Ольга подчинилась, рыбка перекочевала в пластиковый пакет, и Ложкин строго сказал продавщице:

– Сейчас жену пришлю!

– Ничего не выйдет, – ответила ему рыбка, – хитрый ты больно.

Эти разговоры не прошли незамеченными. Рыбки сами провоцировали людей. Ведь в их интересах было поскорее разделаться с желаниями и уплыть в Саргассово море метать икру.

В мгновение ока выстроилась очередь, и начался общий галдеж. Ведь у нас так просто золотых рыбок не продают.

Конечно, золотую рыбку купил Саша Грубин, одна досталась корреспонденту «Гуслярского знамени» Михаилу Стендалю. Забежавшая на шум Ванда Казимировна тоже взяла – к счастью, Гаврилова ей очередь заняла; Лена, сестра Ольги, отлила одну рыбку с водой в стакан для карандашей. Мирослав, схватив одну, помчался на улицу сообщать кому следует, а Никодим сделал шаг в сторону и нажал себе на ноготь правого мизинца, где таился межпланетный сотовый, и вышел на резидента в системе. Тот велел взять сколько можно и постараться отравить остальных рыбок, чтобы не достались врагам.

Постепенно новость прокатилась по городу и вызвала к жизни круги по воде городского существования. Миша Стендаль как раз вышел из шумящего магазинчика, когда у дверей его, столкнувшись бамперами, тормознули джип Армена Лаубазанца и джип цыгана Мыколы, совершенно одинаковые, потому что эти бандиты соперничали даже в мелочах, хотя держали совсем разные крыши. И тут же, растолкав их, затормозила черная «Волга» Ираиды Тихоновны из Гордома. Ей кто-то уже успел сообщить. Обитатели автомобилей полагали, что золотых рыбок им вынесут из магазина на подносиках, но ничего такого не произошло, потому что там как раз шел дележ последних экземпляров.

И тогда, не выдержав ожидания, Армен Лаубазанц, Мыкола и Ираида Тихоновна, посражавшись в дверях, ворвались в магазин. Первым к прилавку, всех растолкав, пробился Армен Лаубазанц и строго приказал:

– Всех мне завернуть! Слышь, что говорю?

– А ты его не слушай, – отозвался Мыкола. – Ведро неси. Я всех беру, баксами плачу.

Это была ложь, так как Мыкола контролировал всех нищих в районе, и доходы у него были в металлических рублях.

За спиной Ираиды Тихоновны стоял старшина Пилипенко-младший.

– Где товар? – спросила Ираида.

Именно в этот момент Марта Викторовна Посольская, библиотекарша из детского дома, пробиралась к выходу, прижимая к животику банку с золотой рыбкой.

– Гражданка! – приказала Ираида. – Немедленно верните товар! Есть основания подозревать, что товар продается без сертификата качества. А ну-ка, старшина, примите меры!

Старшина Пилипенко выхватил банку из рук библиотекарши, но тут произошло колебание воздуха, и банка в руках старшины опустела, а золотая рыбка тихо сказала из сумочки Марты Викторовны:

– Бежим до ближайшего крана, смочишь носовой платок и завернешь меня, чтобы не померла, ясно?

– Ясно, – пискнула библиотекарша и побежала к водопроводной колонке.

Хуже всего пришлось Лене и Оле, потому что бандиты, а также Ираида устроили в магазине обыск, хорошо еще рыбка была спрятана в стакане для карандашей, и ее не нашли.

К тому же обиженные правители Гусляра мешали друг другу и старшине Пилипенко.

Ничего не найдя, они стали требовать от девушек список покупателей, но списка Оля дать не смогла, потому что сама не заметила в толкучке и суете, кто и что купил. Да и не хотела она признаваться, подводить людей.

Так что вскоре автомобили разлетелись от магазина и помчались по улицам – Лаубазанц, Мыкола и Ираида искали покупателей, а вдруг удастся кого-нибудь поймать.

Но не удалось.

* * *

Первым загадал желание Мирослав.

Он был человеком простым, но с запросами.

– Слушай, а ты в натуре исполняешь? – спросил этот любознательный молодой человек, отойдя в сквер и усевшись там на лавочку.

– А ты испытай, – предложила рыбка.

– А шо? Испытаю.

И Мирослав принялся думать. И очень скоро придумал, потому что у него, как и у каждого молодого человека наших дней, была мечта.

– Цепь желаю, – сказал он. – Как у Мыколы.

– А кто такой Мыкола? – спросила рыбка.

– Не проблема, – ответил Мирослав. – Я про цепь.

– Металл?

– Золото, а то как.

– А вес какой?

– От пуза, – сказал Мирослав. – В кулак.

Воображение у него было развито примитивно. Но было оно бурным.

– Длина? – Рыбка Мирославу попалась серьезная, с конкретным мышлением.

Мирослав развел руками.

Рыбка была при этом недоверчивая.

– А отпустишь? – спросила она.

– Куда тебя отпустить?

– В реку.

– А сколько желаний?

– Давай так договоримся, – сказала хитрая рыбка. – Желание будет одно, но тройное. Такой цепи ни у одного крутого не найдется.

– В натуре?

– Спрашиваешь!

– Тогда давай!

– На берегу реки.

Мирослав раскинул мозгами и решил – пока не появится цепь, в воду ее не кину.

До реки было недалеко.

Мирослав зажал рыбку в кулак и сказал:

– Давай цепь!

И тут же неумолимая сила потянула его к земле.

– Кидай! – пискнула рыбка.

Рука Мирослава разжалась, и рыбка по дуге полетела в реку, легонько и мелодично смеясь на лету.

А Мирослав уселся на берегу и больше подняться не сумел.

Золотая цепь, точно повторяющая якорную по размеру звеньев и длине, обвилась вокруг шеи молодого человека, ниспадая на живот и чресла. Мирослав попытался подняться, но его зад не смог оторваться от земли, и цепь опрокинула его на траву.

В таком положении его увидела Лика Пилигримова, могучая красавица, наездница и пловчиха брассом, существо циничное и находчивое. Ей рыбки не досталось, впрочем, она до того момента и не подозревала о существовании таких крошек.

– Это что за бутафория? – спросила женщина. – Ты что думаешь, если у тебя цепь из папье-маше или детского пластика, то тебя за крутого будут держать? Бросай выкобениваться, парень, вставай!

И со всей своей недюжинной силой Лика рванула на себя золотую цепь.

К счастью для Мирослава, цепь была настолько тяжелой, что Лика не смогла ее поднять и задушить юношу. Наоборот – она, Лика, сама взлетела в воздух и брякнулась рядом с Мирославом.

– Ты что, – ахнула она, переводя дух, – приковал ее, что ли?

И тут только Мирослав смог настолько собраться с духом, что произнес:

– Кем мне быть, пруха полезла!

На своем простом языке он поведал Лике о том, как исполнилось его желание.

Лика была женщиной неглупой, поэтому она сразу задала главный вопрос:

– А еще два желания, где они?

– Тю-тю, – сказал Мирослав, поглаживая цепь, как мать гладит по головке красивого ребеночка. – Я ее отпустил.

– Ты что, кретин, что ли?

– А шо? – Мирослав не мог понять, чем он прогневил женщину, к которой питал самые добрые чувства, то есть хотел лежать с ней на сеновале. – Я – ей, она – мне.

– А еще два желания! Господи, мне столько всего не хватает!

– А ты попроси, – сказал Мирослав. – Может, она еще не уплыла?

Лика бросилась к берегу.

– Эй, – сказала она негромко. – Рыбка, ты где?

Никакого ответа.

– Слушай, – продолжала Лика уже погромче. – Отзовись. Если тебе чего надо, я тебе обеспечу, я в этом городишке не последний человек. Говори, что тебе надо.

Молчание.

Как будто Лика с рыбой разговаривает, а та молчит, как рыба.

– Ты думаешь, я верю, что ты меня не слышишь? Никуда ты не делась. Ты своих товарок поджидаешь. Думаешь, сачканула – и с концами? Фига с два! Я тебя из-под воды достану! А ну, отзывайся – и сразу за работу!

Молчание.

Но потом раздался долгий глубокий вздох, будто вздохнула корова, а не золотая рыбка.

– Стыдно? – спросила Лика.

Недалеко от берега по воде пошли круги, появился небольшой рыбий ротик, что-то золотое сверкнуло сквозь водоросли.

– Как договаривались, – сказала рыбка.

– С кретином договаривайся, не договаривайся – сделка значения не имеет. Тебе любой психиатр скажет.

– Ну я же не могу на тебя работать, – сказала рыбка. – Мой хозяин сидит под гнетом золота.

И тут рыбка замолкла и надолго, потому что по реке промчался катерок, загрохотал, завонял, надымил.

Лика обернулась к Мирославу, который покорно сидел, опутанный золотой цепью.

– Ну, давай, мыслитель, – торопила Лика. – Загадывай для меня два желания.

– А мне? – спросил мыслитель.

– А ты уже получил в валюте, – ответила Лика.

– Я лучше сам еще загадаю.

– Я те загадаю!

– А в натуре! – Мирослав, как мог, поднялся и крикнул в сторону реки: – Эй ты, золотая, блин! Давай мне второе желание.

Лика поняла, что ее могут ограбить.

Она пантерой кинулась на Мирослава и стала сильными пальцами сжимать ему челюсть. Мирослав, конечно же, сопротивлялся, хоть и был прикован, как Прометей.

– Желаю! – вопил он. – Желаю, понимаш, желаю... – И тут его охватила тупость. Ведь человеку надо за секунду, в пылу борьбы с красивой и сильной бабой придумать такое желание, чтобы все офигели. И вот – сформулировалось! Изо рта выскочили слова: – Желаю еще одну цепь, длиннее первой. Вот!

А так как цепь возникла и шлепнулась на его голову, то Мирослав исчез под грудой золота.

Но в эту груду проникла правая рука Лики, которая твердо держала молодого человека за глотку.

– Придушу, – убедительно сказала она, – если сейчас не скажешь.

– Больно!

– Повторяй.

Голос Мирослава из-под золотых цепей доносился тускло и хрипло. Он повторял за Ликой:

– Желаю подарить гражданке Леокадии Семеновне Пилигримовой шестисотый «Мерседес» серебряного цвета, дарственная прилагается...

«Мерседес» возник из небытия, как запрошено, серебряного цвета, а Лика принялась разглядывать дарственную, потому что верила в силу официальной бумаги.

– Спасибо, – сказала она груде золота.

* * *

Николай Ложкин, бодрый ветеран восьмидесяти шести лет, ворвался домой, пробежал на кухню и вывалил рыбку в большой медный таз для варенья. Залил ее водой и стал любоваться.

Зрелище было впечатляющим: золотая рыбка в золотом тазу, освещенном через раскрытое окно золотыми лучами солнца.

– Ну прямо картина Шишкина, – сказал старик.

Его жена смотрела на рыбку с печалью, потому что была лишена эстетического чувства, к тому же обладала хорошей памятью и не ждала от рыбки ничего хорошего.

Столько лет ее муж ждал возвращения золотых рыбок в Гусляр, каждый день посещал зоомагазин, писал на бумажках списки желаний, сжигал бумажки в пепельнице, жевал пепел, чтобы никто никогда не догадался, а рыбок все не привозили. И жена Ложкина надеялась, что удастся дожить благополучно, не дождавшись новых рыбок и новых переживаний.

Наверное, ее мысли вызовут у вас недоумение. В конце концов, ничего дурного предыдущие рыбки Ложкиным не сделали. Но с тех пор изменилась не только страна, изменился старик Ложкин. Если всю жизнь он был политически активным человеком, то теперь, в глубокой старости, превратился в борца за идеалы прошлого. Программой-минимум для Ложкина стала публикация его собрания сочинений, начиная с заметок в стенгазету «По бухаринскому пути», переименованную вскоре в боевой листок «Смерть наймитам!», до характеристик на соседей и даже детских сказок с измененным классовым содержанием, которые Ложкин писал по поручению домкома.

– Желания заказывать будешь? – спросила жена.

– У меня все уже разложено по полкам, – ответил муж.

Он выпрямился, приподнял острый подбородок, седая прядь косо опустилась на лоб – некогда она именовалась чубом, – грудь вылезла вперед колесом, в глазах появилось яростное выражение. Всю жизнь Ложкин провел на переднем крае обороны социализма от многочисленных недругов, но сохранил главное – жизнь, здоровье и преданность идеалам.

– Первое желание, – произнес Ложкин, – собрание сочинений. В однотомнике.

– И зачем тебе, Коля, такая слава? – вздохнула его супруга.

– Народ должен знать своих героев, – пояснил Ложкин. – А вот про два других желания тебе знать не положено.

– Может, что по хозяйству? – спросила супруга. – У нас корыто прохудилось.

– Без намеков! – взвился Ложкин. – Как мы знаем из исторического опыта, желаний всего три, а пожеланий десятки. Не зря я всю сознательную жизнь отдал идеалам.

Он обнял медный таз и понес в комнату, там поставил на подоконник, чтобы не спускать глаз с драгоценной рыбки, которая поняла, с какой целью ее будут использовать, и молчала, рта не смела открыть.

А Ложкин принялся доставать из ящика стола и раскладывать перед собой тетради, листы, листки и бумажки, письма и квитанции, из которых и складывалась его сознательная жизнь.

Еще в детском саду Ложкина научили ябедничать. Считалось, что это главная обязанность ребенка страны Советов. И первым героем этой страны был ябеда Павлик Морозов, который так наябедничал на родного папу, что папу расстреляли без всякой пощады.

В старшей группе детского садика Коля Ложкин уже так хорошо усвоил эту истину, что когда воспитательница Клава Селезнева оставила его без компота за то, что баловался и щипал девочек, он в самый разгар мертвого часа оставил свою постельку, выбрался через дыру в заборе на улицу и добежал до редакции газеты «Гуслярское знамя». А там рассказал дяде редактору, что воспитательница тетя Клава вредитель, потому что морит голодом пролетарских детей. А когда Плохиши нападут на нашу страну, наши Мальчиши-Кибальчиши будут такие слабенькие, что не смогут дать им отпор.

В иной ситуации редактор посмеялся бы и отвел мальчика обратно в садик, но как раз за день до этого в газете был арестован главный редактор за то, что подсыпал иголки в корм скоту. Неудивительно, что молодой редактор Малюжкин догадался: мальчонка не случайно пришел именно к нему. Он понял, – это и есть Главное испытание. От того, как он его вынесет, выполнит, выдюжит, зависит его судьба и жизнь.

– Молодец, хлопчик, – сказал Малюжкин. – Так держать.

Он дал ему ириску и позвонил в органы.

Когда руководство детского садика сменили, встал вопрос, принимать ли мальчика Ложкина в пионеры сейчас или погодить до положенного возраста. Приняли, написали о том в журнале «Пионер», и так возникло движение ложкинцев под лозунгом «Скажи суровую правду!».

Когда все ложкинцы сказали друг о друге суровую правду, движение истощилось.

Потом Ложкин пошел в школу.

Ходил он туда редко, потому что искал шпионов и вредителей. Их тогда в стране развелось немало.

Репутация у Ложкина была такая боевая, что когда он приходил в школу, школа пустела. Кто не успел уйти через дверь, выбрасывались через задние окна.

Порой и улицы пустели, когда по ним проходил пионер Ложкин.

Особенно когда коммунист Эрнст Тельман прислал ему барабан и палочки.

Учиться дальше Ложкин не смог, потому что трудился на выборных должностях. Но и там он большой карьеры не сделал, так как им руководила страсть к совершенству, выражавшаяся в графоманском зуде. Каждый день он писал очередной опус – клеветническое жизнеописание того или иного своего коллеги или соседа. Ему долгое время верили, придуманные заговоры пресекали, заговорщиков карали и, может быть, покарали бы весь город, если бы в один прекрасный день Ложкин не написал совершенно обоснованный донос на самого себя, в конце которого призвал всех сотрудников правоохранительных органов заняться собственными преступлениями.

Заключать под стражу Ложкина не стали, но перевели на творческую работу. Его назначили детским писателем.

Так в Великом Гусляре появился первый сказочник.

В конце тридцатых годов Ложкин выпустил первый сборник переосмысленных в духе марксизма и современной политической обстановки народных и волшебных сказок. Тираж сборника был невелик и весь вскоре исчез, но одна из сказок затерялась в письменном столе писателя, и вот теперь, готовя к изданию собрание своих сочинений, Ложкин эту сказку обнаружил.

И перечитал.

Сказка называлась...

Подвиг красной косынки.

Мама сказала Карине Пионеровой, ученице седьмого класса, отличнице и общественнице:

– Отправляйся на шестой перегон и отнеси бабушке Лукерье Сидоровне пирожок с капустой и последний номер газеты «Гуслярское знамя» со стенографическим отчетом о чистке рядов партийной организации нашего района.

– Как только я завершу приготовление уроков, – ответила Карина, – я немедленно выполню твою просьбу, мама моя.

– Не задерживайся и возвращайся домой до темноты, – предупредила мама. – Есть сведения, что в наших краях появились вражеские диверсанты.

– Разумеется, мама моя, – ответила Карина.

– Если бабушке понадобятся лекарства или неотложная медицинская помощь, запиши все подробно и по возвращении домой предоставь мне подробный отчет, – попросила мама.

И она повязала на голову любимой дочке красную пионерскую косынку.

Повторяя мысленно мамино товарищеское напутствие, Карина пошла через колхозные поля гречихи, миновала свиноферму имени XI партсъезда и углубилась в лес.

В лесу было мрачновато, но Карина преодолела пессимистические настроения и запела пионерскую песню «По долинам и по взгорьям».

Дверь в будку стрелочницы Лукерьи Сидоровны была подозрительно приоткрыта.

На койке вместо больной бабушки лежал здоровый диверсант, умело замаскированный под стрелочницу. Но Карина сразу разгадала маскировку и начала задавать вопросы.

– Бабушка-бабушка, – спросила она, – а почему у тебя такие большие уши?

– Пирожки принесла? – спросил диверсант Ганс Мессершмидт, который проголодался, пробираясь в наш тыл.

– А почему у тебя, бабушка, – спросила пионерка, – такой большой нос?

– Чтоб вынюхивать измену и строчить на всех донос, вот зачем шпиону нос, – ответил диверсант. – Принесла ли ты мне свежий номер газеты «Гуслярское знамя» с отчетом о партийном собрании нашего района?

Диверсант, конечно же, выдал себя. Откуда ему было известно о партийном собрании?

Пионерку так просто не проведешь.

– Почему у тебя такие большие стальные зубы? – спросила она.

И тут диверсант проговорился.

– Чтобы перекусывать проволоку на границе, – прошептал он.

– Нам все ясно, – сказала девочка. – А зачем тебе, бабушка, такие большие очки?

– Это не очки, а фотоаппараты, – признался диверсант, – чтобы делать снимки секретных предприятий и оборонных заводов.

– Ты разоблачена, бабушка, – сказала пионерка Красная Косынка. – Признавайся, где у тебя пистолет – под одеялом или под подушкой?

– Ну уж нет! – зарычал диверсант. – Не жить тебе на свете, как и твоей покойной бабушке, которую мне не удалось завербовать, несмотря на то, что я предлагал ей крупные суммы денег, а также отдельную квартиру в областном центре.

– Ты замучил бабушку? – ахнула Карина.

– Это было бы слишком гуманно, – расхохотался диверсант. – Я привязал твою бабушку к рельсам на перегоне. И уже слышно мне, как стучат по рельсам колеса скорого поезда, который везет на Дальний Восток комсомольцев сталинского призыва, чтобы воевать на озере Хасан и защищать ваши дальневосточные рубежи от фашистских союзников – японских милитаристов. Бабушку разрежет пополам, а поезд сойдет с рельсов. Ха-ха-ха!

Зловещий хохот матерого преступника, бывшего белогвардейца и помещика, потряс сторожку.

– Этому не бывать! – воскликнула Красная Косынка и бросилась прочь.

Она выскочила на насыпь и побежала по шпалам навстречу скорому поезду, который шел на Восток.

Вот она уже поравнялась с бабушкой, которая была привязана к рельсам.

– Не отвязывай меня, Кариночка, – из последних сил прошептала бабушка. – Пускай я погибну, а ты маши, маши красной косынкой, зови на помощь краснокрылые самолеты и броневые машины танков. И пусть из моего старого погибшего тела вырастут алые маки и красные гвоздики.

Но тут к Карине подбежал комсомолец Миша Каганович, вырвал из ее руки красную косынку и стал махать ею, привлекая внимание машиниста. Карина же развязала бабушку и стащила ее с насыпи.

Они были спасены.

А вот Миша Каганович спастись не успел.

Его разрезало пополам колесами скорого поезда.

Погибшего комсомольца посмертно приняли в почетные пионеры первой гуслярской неполной средней школы.

Когда Миша Каганович испустил последний вздох, сзади донесся страшный вой. Это советские чекисты взяли с поличным диверсанта в бабушкиной шкуре.

Не удалась империалистическая провокация!

Карина помогла бабушке дойти до сторожки стрелочницы. Там она передала ей пирожок с капустой и свежий номер газеты «Гуслярское знамя» с отчетом о чистке партийных рядов. Бабушка сразу начала читать газету, а Кариночка поспешила домой.

Назавтра она получила «хорошо» по русскому языку.

Так поступают пионеры.

Собкор Николай Ложкин.

Вырезано из газеты «Гуслярское знамя».

От 18 октября 1938 года.

* * *

Из последующих сочинений Николая Ложкина, который прожил долгую и бессмысленную жизнь, пристрастился к игре в домино и стал получать персональную пенсию, в отечественной литературе остались письма в различные редакции, чаще всего в журнал «Знание – сила» и «Блокнот агитатора», и сообщения о различных сторонах жизни города Великий Гусляр. Случалось, его корреспонденции вызывали живейший читательский отклик.

Но это все в прошлом. А нынче Ложкин стоял посреди комнаты, положив ладонь на кипу своих произведений, и откашливался, готовясь к тому, чтобы озвучить свое первое желание. Взгляд его был прикован к маленькой золотой рыбке, которая медленно кружилась в медном тазу, ожидая его велений, как робкая девушка ожидает слов от юноши, который вот-вот намеревается сделать ей предложение руки и сердца.

– Желаю! – громко произнес Ложкин. – Желаю иметь однотомное собрание сочинений в кожаном переплете на мелованной бумаге. С золотыми буквами на переплете. Поняла?

– Чего ж непонятного? – сказала рыбка.

Раздалась нежная мелодия, и кипа бумажек исчезла со стола. Вместо нее на столе лежал аккуратный томик с золотым обрезом и золотыми буквами на корешке. Очаровательное произведение переплетного искусства.

Подобно жадному гурману, накинувшемуся на жареного рябчика, Ложкин схватил томик и принялся его листать.

По мере перелистывания он бледнел, краснел и на его лице вырисовывались бурные, обычно скрытые чувства.

Ложкину хотелось показать эту книгу жене, но сперва ее надо было подарить некоторым нужным и приятным людям.

Он кинул взгляд на стол и только тут сообразил, что больше книг нет.

– Ах, – сказал он. – Где книжки?

– Какие книжки? – спросила рыбка.

– Остальные.

– Мне была велена одна книга, – жестко возразила рыбка. – Я ее изготовила. Надеюсь, претензий нет.

– Какая одна! – возмутился Ложкин. – Мечи остальные.

– Какой тираж нужен?

– Такой тираж, чтобы в каждом книжном магазине нашего государства мой однотомник стоял. Где Толстой, там и я, где Шолохов, там и Ложкин!

– Большой тираж, – вздохнула рыбка. – Нелегкое поручение.

– Сделаешь или нет?

– Придется сделать.

– Так давай!

– Все!

– Что все?

– Сделано.

– Где книги?

– В магазинах. Как просил. Во всех книжных магазинах государства, рядом с произведениями Льва Толстого.

– А почему не вижу?

– Так они же в магазинах!

– А мои где? Где моя доля?

– Можете пойти в магазин и купить.

– Не говори глупостей. Что же, я должен собственные книги по магазинам покупать? А ну, чтобы сейчас же на столе было десять моих книг!

– Сейчас, – ответила рыбка.

Она вздохнула.

На столе появилась стопка книг в кожаных переплетах.

– Ну то-то, – утешился Ложкин. – А теперь переходим к следующим желаниям.

– Каким желаниям? – спросила рыбка.

– Моим.

– Любопытно, – сказала рыбка. – И какие же в тебе кипят желания?

– Я намерен вернуть обратно великий могучий Советский Союз не только в гимне, как уже сделано, но и в остальных апсектах.

– Аспектах, – поправила Ложкина рыбка.

– Неважно. Главное, чтобы ликвидировать эту самую демократию и порнографию на экранах телевизоров. Чтобы всех пидарасов в тюрьму упечь, чтобы воспевали, а не злобно критиковали, чтобы восславить партию, которая ведет к горизонтам, чтобы всюду колбаса была по два двадцать и никаких тебе Канарских островов, чтобы...

– Все ясно, Ложкин, – сказала рыбка. – Придется тебе подождать следующего раза.

– Не понял! – прогремел Ложкин.

– А чего тут непонятного, если ты все желания уже заказал и исполнил.

– Ничего подобного! Не жуль, а то задушу! Я у тебя только однотомное сочинение попросил, а все остальное еще впереди.

– Первое желание было – изготовить однотомник.

– Правильно.

– Второе желание – изготовить массовый тираж, чтобы твоя книжка в любом книжном магазине рядом со Львом Толстым стояла.

– Ну уж нет – это то же самое первое желание.

– Обращайтесь в суд, – сказала рыбка. – Даже в Страсбургский по правам человека. Желаний было два.

– Я тебя затаскаю по судам!

– А третьим желанием ты попросил десять книг на этом столе тебе выдать. Вот ты и получил...

– Ни в коем случае! Это было одно желание! Я тебя никуда не выпущу, пока не исполнишь! Какая мерзавка! И я знаю, в чем дело – тебя купили!

– Чего шумишь? – крикнула из кухни жена. – Опять не то пожелал?

– Враги! – откликнулся Ложкин. – Всюду враги. Обманули, ввели в заблуждение. И не удалось мне возродить нашу славную державу!

– Ну вот, а корыто худое, – сказала жена.

– В следующий раз, – откликнулся Ложкин. – Еще не вечер.

Он был историческим оптимистом.

Сунул руку в медный таз, чтобы придушить рыбку, но его опередила большая черная ворона, которая успела снизиться на подоконник, выхватить рыбку клювом и унести в небеса.

– Туда тебе и дорога, провокатор! – крикнул вслед Ложкин.

И уселся листать свой однотомник. Все-таки кое-чего мы добились. А ворона несла рыбку к себе в гнездо, и путь ее лежал через речку. И в тот момент внутренний голос подсказал ей:

– Раскрой клюв, раскрой клюв, раскрой клюв, тебе говорят!

Ворона раскрыла клюв, и рыбка, немного помятая, но здоровая, упала в воду.

* * *

Зоомагазин опустел.

Владельцы рыбок поспешили загадывать желания, а Лена с Олей остались одни. Даже Никодим уехал, а верный Мирослав скрылся с рыбкой.

– Может, Слава будет просить у рыбки моей руки? – спросила Оля.

– Глупости, – возразила Лена. – Зачем ему через рыбку это делать, когда ты ждешь не дождешься, чтобы он напрямки тебя попросил.

– Но ведь не просит, стесняется.

– А может, не хочет?

По этому обмену репликами вы можете понять, что Оля еще наивна и оптимистична, а Лена ни в жизнь, ни в мужчин не верит. Ее молодость миновала, так толком и не начавшись.

– Ты его не знаешь, – сказала Оля. – Он совсем не такой плохой, как тебе кажется.

– Мне не кажется, я знаю, – отозвалась Алена. – Он на Армена пашет. А Армен – нашего магазина крыша. Вот твой Славик и следит, чтобы мы не заработали больше, чем положено.

Это был не первый разговор на эту тему. И развивался он по стандарту.

– Прежде чем Славика обвинять, ты бы о своем Бореньке вспомнила! Сделал тебе ребеночка – и с концами! В восемнадцать будешь ты матерью-одиночкой.

Бывает же такое в жизни: Лена детей терпеть не могла, даже в детстве со сверстниками не играла в песочек. И надо же – стала жертвой нескольких ночей любви. И решила: бог с ним, с Борькой, рожу ребеночка, Борька от меня никуда не денется – женится как миленький, испугается общественного мнения. Алена никому не сказала, что подзалетела, даже от сестры скрыла. И когда уже никаких сомнений не оставалось, то сообщила радостную весть Бореньке, в которого была влюблена, как дикая кошка. Вы не поверите, но Боренька вовсе не обрадовался. И не поспешил жениться на юной возлюбленной. А сказал примерно следующее:

– Учти, денег на аборт у меня нет и не будет. Проси у своей мамаши.

Это был непереносимый удар, потому что и у самой Лены денег не было ни копейки, у нее все Боренька отнимал, чтобы прилично одеться. И у Оли не было, она только что туфли купила фирмы «Габор», а у мамы просить – проще сразу повеситься.

Лена проплакала всю ночь, а потом что сделала? Вы думаете, взяла денег в кассе магазина? Заняла их у друга детства? Ничего подобного. Она пришла к твердому выводу, что Боренька так среагировал на ее слова от свойственного мужикам чувства робости, нерешительности и стеснительности, хотя в том Бореньку обвинить было невозможно. И она стала ждать, когда Боренька придет к ней со словами: «Я все понял! Побежали в ЗАГС. Как мы назовем нашего малыша?» Через два месяца пустого ожидания, когда ни о каком аборте и речи быть не могло, Боренька уехал из Великого Гусляра. На заработки и поиски счастья.

А животик Алены принял такие очертания, что даже мама догадалась: это не избыточный вес.

Пороть Алену было поздно и негигиенично. Дом был залит мамиными слезами, которая всю жизнь пахала, как проклятая, выращивая двух дочек без отца-беглеца, и лишь сестра Оля оставалась спокойной. И знаете, почему? Оля обожает и маленьких, и больших детей. Она мечтала даже пойти после восьмого класса работать уборщицей в детский садик, но там так мало платят, что о туфлях фирмы «Габор», которые Оля тоже любила, нельзя было и подумать. Вот и работали сестрички рядом до этого знаменательного дня и опомнились в пустом магазине с одной рыбкой на двоих.

– У нас три желания, – сказала Оля. – Как будем делить? Я предлагаю по одному желанию личному, а одно общее. Не возражаешь?

– Не верю я в сказки, – ответила Алена.

– А может, тебе загадать колясочку для маленького? – спросила Оля.

Лена отрицательно покачала головой. Она была куда мудрее сестры и понимала, что загадывать колясочку – все равно что колоть паровозом орехи.

– Я подумаю, – сказала Лена, хотя в ее сознании желание уже начало материализоваться.

Вы догадываетесь?

Я тоже догадался с самого начала. Лена решила вернуть себе Бореньку. А почему бы и нет? Но она не спешила говорить об этом вслух. Надо бить наверняка.

– И я пока подумаю, – сказала Оля, но вместо того чтобы просто думать, она достала листок бумаги и принялась записывать в столбик приходящие в голову желания. Как значительные, так и пустяковые.

Столбик у нее получился примерно такой:

Чтобы Мирослав вел себя прилично и не приставал.

Дубленка.

Поступить в техникум.

Встретить такого парня, чтобы все лопнули от зависти, а он бы ей цветы покупал.

Чтобы Мирослав не матерился.

Чтобы с Ленкой было по отдельной комнате.

Чтобы у Ленки родился ребеночек и они его вместе воспитывали, без мужиков, от которых никакой пользы.

Чтобы в третьем квартале не было недостачи.

Новый стильный купальник, чтобы ничего не закрывал.

...У Ольги все возникали новые желания, но ни одно из них не было главным или страстным. Если бы все исполнить, это был бы кайф, а если выбирать, то неизвестно какое.

Но Алена была готова к первому и единственному желанию, которое свойственно будущим матерям.

– Я загадаю, хорошо? – спросила она.

– Давай, сестра, – произнесла Ольга.

И Алена, зажмурившись, произнесла. Тихо и внушительно, словно колдовала:

– Пускай Борис немедленно вернется ко мне!

Ольга только ахнуть успела.

И посреди магазина стоял Боренька, эгоистичная душонка, отец нашего ребенка, ни дна ему, ни покрышки.

Несмотря на то, что день был в полном разгаре, Боренька был одет лишь в трусы в цветочек и шлепанцы – на плечах полотенце, щеки в алой губной помаде, взгляд утомленный и обалдевший.

– Это что происходит? – спросил он грозно, вместо того чтобы броситься на шею своей возлюбленной.

– Боря, – ахнула Алена, которая глазам своим не верила. – Ты почему пришел в таком виде?

– Я пришел? – удивился Боря. – Я пришел? Я попал в ловушку! Мне это снится.

Если вы думаете, что соблазнитель Боря был героем, молодцем вроде купца Калашникова, то вы ошибаетесь. Боря был невысок ростом, склонен к полноте, но руки и ноги у него оставались тонкими и голубоватыми, несмотря на все попытки загореть.

– Что творится, где Римма? – кричал он. – Кто посмел вырвать ее из моих объятий?

– Ты дома, – сказала Алена. – Ты вернулся ко мне и своему будущему ребенку. Успокойся и иди одеваться.

– Какой дом? – возмутился Боренька. – Мой дом в Вологде, я пребываю сейчас на берегу в оздоровительном комплексе «Северное сияние».

– И рядом с тобой новая возлюбленная? – строго спросила Ольга, которая поняла, какую глупую ошибку совершила ее сестра.

– Какого черта! – Боря топнул ногой. – Как ты меня затянула в омут мещанской жизни?

– Это золотая рыбка, – призналась Алена, – как в сказке. Я ей загадала желание, чтобы ты вернулся. Я думала, что ты будешь рад...

Голос ее колебался, словно оборванная скрипичная струна. Она уже поняла, что совершила глупую ошибку.

И свидетельством тому стали ее слова:

– И аборт уже поздно делать.

– Какие рыбки? – спросил Боря. – Повторите, какие рыбки? Где они? Кто выдает желания?

Вялой рукой Алена показала ему на банку, в которую они с сестрой пересадили рыбку из карандашного стакана.

Боря резко обернулся к рыбке.

– Понятно, – сказал он плотоядным голосом. – Сколько у нас осталось желаний?

– Два, – скучно бросила Алена.

– А ну, – приказал Боря. – Прошу вас, девочки, отойти и не мешать мужчине.

– Это наши общие желания! – воскликнула Оля.

Боря уже не видел ее.

Он бормотал зачарованно:

– Сначала надо... надо квартиру и машину... нет, сначала надо виллу на Кипре. Нет, сначала надо дворец в Баварии... начнем с дворца в Баварии...

Если бы кричать сразу, может быть, рыбка не сообразила бы и выполнила его преступную волю, но пока он бормотал, пришла в себя Ольга и поняла, что нельзя терять ни секунды. Она закричала страшным голосом:

– Рыбка, у меня срочное желание! Чтобы этот тип, чтобы Борис Глебкин исчез навсегда с наших глаз, чтобы мы его никогда не видели и он бы никогда не вернулся в Гусляр. Пускай он живет... в Патагонии или на острове Пасхи, но чтобы даже не помнил наших имен...

– С удовольствием, – произнесла золотая рыбка.

На месте Бори возникло завихрение воздуха и шуршание, словно в отдаленной галактике столкнулись две звездочки.

И нет Бори. Отправился в Патагонию.

Будто не было никогда.

– Ну что ты наделала! – зарыдала Алена. – Я же никогда теперь его не увижу!

– А ты хочешь его видеть?

– Не знаю.

– Ты что, не поняла, в каком он виде и с какими желаниями?

– Я все понимаю, – прошептала Алена. – Но все же он – отец ребенка. Мне без отца этот ребенок и вовсе не нужен. Жизнь они мне на пару поломали! С обрыва, что ли, сброситься?

– Не стоит он того, чтобы бросаться, – сказала Ольга, имея в виду Бориса.

– Я знаю! – диким голосом возопила Алена. – Отдай мне последнее желание! Оля, Оленька, ты же меня любишь! Отдай мне желание!

Оля не успела ответить, как послышался голосок рыбки, которая уже близко к сердцу принимала страдания девушек.

– Если она снова будет своего Бореньку возвращать, я отказываюсь.

– Нет, – сказала сквозь слезы Алена, – не буду я его возвращать.

– Тогда скажи, чего хочешь, а я не буду спешить с исполнением, – сказала рыбка, – если твое решение разумно, я его выполню.

Ольга кивнула.

– Я хочу, чтобы я больше не была беременной, – сказала Алена. – Пускай я снова стану девушкой.

– Ой! – воскликнула Ольга. – Но ведь ребеночек уже есть!

– Вот именно, – сказала рыбка. – Я могу сделать тебя снова девушкой, но совершенно не представляю, куда денется младенец из твоего живота.

– На помойку! – крикнула Алена.

– Это жестоко, – сказала рыбка. – У меня, например, рождается около тысячи икринок, и я ни одну из них не подумаю выбросить на помойку.

– Тогда я утоплюсь.

– Не следует этого делать, – сказала рыбка.

– Я все равно утоплюсь!

– Но куда мы денем младенца?

– Ой, – вмешалась в их нервную беседу Оля, а нельзя мне этого ребеночка взять?

– Как так взять?

– Перенеси его в меня, – попросила Ольга. – Я его уже заранее люблю. Я всегда его любила, я всех маленьких детей люблю, я его рожу, я его кормить буду, я его в школу отведу, ну пожалуйста!

– Но если у тебя свои будут?

– А он что, разве будет не мой?

– В какой-то степени твой.

– Никто не догадается, – сказала Оля, – мы же с Аленой на одно лицо!

Рыбка спросила у Алены:

– А ты как к этому относишься?

– Мне до лампочки, – отозвалась Алена. – Пускай в приюте поживет.

– Приют – это мой живот, – сообщила Ольга. – Выполняйте желание!

Произошло помутнение атмосферы, шуршание звездных скоплений, возникла космическая мелодия, Алена мгновенно похудела и настолько потеряла в весе, что ей пришлось схватиться за угол прилавка, чтобы не упасть, зато ее сестра качнулась вперед и уперлась руками в стену, ибо у нее мгновенно вырос живот.

– Какое счастье, – сказала Ольга, придя в себя.

– Какое счастье, – сказала Алена, придя в себя.

Когда сестры отдышались, они понесли банку с рыбкой к реке, а по дороге рыбка их предупредила:

– Вам надо приготовиться к тому, что даже дома Ольгу теперь будут называть Аленой и наоборот.

– Я понимаю, – сказала Алена.

Она не могла сдержать жестокой улыбки. Теперь у нее на всю жизнь будет жестокая улыбка.

– И Ольге придется пережить все моральные неприятности, связанные со статусом матери-одиночки, – сказала рыбка.

– Первые шесть месяцев Алена за меня отработала, – сказала Ольга и поцеловала сестру в щеку.

Алена посмотрела на сестру и в первый, но далеко не в последний раз позавидовала ей.

Забегая далеко вперед, надо сказать, что когда через три месяца Ольга родила маленького Сережу, врачи, что обследовали ее, констатировали редчайший случай непорочного зачатия. И когда через болтливых медсестер эта новость распространилась в Гусляре, у Ольги появились поклонницы, которые полагали, что она – святая женщина. Но это уже другая история.

* * *

Если задуматься, то ситуация возникла глупая. Невероятная и даже не фантастическая, потому что любая фантастика ищет объяснений, а тут – сплошные нелепости. И когда впоследствии компетентные лица старались разобраться в накладных и понять, как могло случиться, что в торговую сеть вторично попали говорящие золотые рыбки, то выяснилось: накладные составлены непрофессионально, неразборчиво и просто неграмотно. Всегда у нас так – большое дело делаем, а простую бумажку составить не умеем.

Неудивительно, что в поступках затронутых событиями людей также прослеживались нелепости.

Возьмем Армена Лаубазанца.

Он, как голодный кот, ходил вокруг банки с рыбкой, но, будучи опытным бандитом, не спешил высказывать желания. И после часа раздумий позвонил по межгороду в село Санаин, где живет его дедушка Ашот, мудрый человек.

Армен объяснил дедушке, в чем проблема.

– Желания клубятся в моей голове, – сообщил он, – но не могу выбрать принципиальное.

– Буду думать, – ответил дедушка.

Он перезвонил внуку через двадцать минут и сказал:

– Самое важное – вернуть Арарат в Армению. Добром турки нам эту великую гору не отдадут. Значит, не зря Господь послал тебе золотую рыбку. Требуй от нее возвращения Арарата. А уж потом будем думать о семейном благополучии.

– Я хочу тогда, – заглянул в будущее Армен, – организовать экспедицию на Арарат, чтобы найти там Ноев ковчег.

– Молодец, – сказал дедушка. – Но сначала верни его в Армению.

Счастье – это уверенность в себе. Так учил Заратустра. Счастье снизошло на Армена. Он выпил квасу и сообщил рыбке:

– Мое первое желание: пусть Арарат вернется из Турции на родину.

– Слушаюсь, – проговорила золотая рыбка, махнула хвостиком и ушла в глубину банки.

В следующий момент посреди комнаты образовался склонный к полноте мужчина средних лет. Был он лыс, но над ушами колосились черные кудри. Взгляд у него был яростный, сверкающий, в одной руке он держал шампур с недоеденным шашлыком, в другой – шелковую салфетку.

– Это что за безобразие! – воскликнул мужчина. – Ты хочешь, чтобы я шашлыком подавился? Я же тебя по судам затаскаю...

И только тут человек сообразил, что его куда-то перенесло.

– Где я? – спросил он.

– А ты кто такой? – спросил Армен.

– Кто такой? Ты что, не знаешь меня? Меня весь Конотоп знает. Я Арарат Мкртчян! А ты – ничтожный похититель моего времени!

– А ты где? – упавшим голосом спросил Армен.

– Как где? На курорте Анталия, в гостинице пятизвездочной «Ататюрк», тебе что, не сказали?

– Значит, ты в Турции?

– Слушай, – Мкртчян стал нервно осматриваться. – Мне все это не нравится. Где гостиница? Где моя девушка Ксения? Кто меня похитил?

– Тебя не похитили, – сказал Армен. – Тебе хотели как лучше сделать. Тебя хотели из Турции вернуть... – Тут Армен обернулся к банке с рыбкой и зашипел: – Ты что, посмела издеваться, да? Ты зачем товарища от обеда оторвала? Какое ты право имела?

– Я точно выполнила пожелание, – сказала рыбка. – Ты просил вернуть Арарата из Турции, просил, да?

– Я гору просил! Я просил границу передвинуть, а не человека от обеда отрывать.

– Ты сказал, что имеешь в виду гору, а не конкретного человека? – спросила рыбка.

– Я сказал, что каждый нормальный человек знает! А этого самого Арарата кто знает?

– Меня мама знает, – обиделся Мкртчян, – меня Ксения знает, меня сотрудники по предприятию знают. Не обижай меня и немедленно отправь обратно! А то я милицию вызываю.

– Этот вызовет, – сказала рыбка. – Я в людях разбираюсь.

Мкртчян превышал Армена размерами и надвигался на него, как слон на зайца, намереваясь проткнуть насквозь шампуром.

Конечно, тут бы самое время позвать охрану, но охрана уехала на обед, Армен сам ее отправил, чтобы не было лишних свидетелей.

– Стой! – закричал испуганный Армен. – Все нормально! Рыбка, слушай мою команду! Немедленно верни Арарата в Турцию на то место, откуда он сюда приперся!

И в последнее мгновение Мкртчян успел протянуть Армену шампур с остывшим шашлыком. Может быть, пошутил, а может быть, в самом деле догадался, что Армен искренне переживает свою ошибку.

Было пусто и тихо.

Какой же я был идиот, что стал слушаться деда. Дед давно из ума выжил, а я, как дурак, его всерьез принял. Какой еще Арарат? А что если бы гора к нам переехала или граница подвинулась? Только один международный скандал и никакой человеческой радости. Ах, какой я идиот!

И тут зазвонил телефон.

И конечно же, звонил дедушка из Санаина, выживший из ума националист, тоскующий по былой славе армянского государства. Тот самый, который заставил молодого человека добывать из Турции Мкртчяна. Ну, сейчас я ему все объясню!

И Армен все объяснил старому деду. Все высказал и даже собственное отношение к некоторым выжившим из ума старикашкам.

И выслушав его, мудрый старик переспросил:

– Значит, ты этого туриста Арарата вновь в Турцию отослал?

– Разумеется, охота мне была по судам отдуваться!

– Грустно, – сказал дедушка.

– А мне как грустно! Два желания истратил и как был на исходной позиции, так на ней и стою.

– А кто виноват?

– Ты, дед, виноват! – не выдержал Армен. – Глупый совет дал, а теперь мне расхлебывать.

– Нет, – сказал дедушка. – Не я глупый совет дал, а ты две непростительные глупости совершил.

– Ну уж!

– Почему ты рыбке задание не конкретизировал, а? Почему ты не подумал, что она разбирается в географии, как моя третья жена? Мог же сказать, что гора такая существует?

– А кто мог предположить, что в Турции отдыхает армянин с таким дурацким именем?

– Это не дурацкое имя, это патриотическое имя. Его отец мечтал о горе, как твой отец мечтал о романтике, когда твоего брата Гамлетом назвал. Разве Гамлет – это дурацкое имя?

– Гамлет – это другое дело, – возразил Армен, но прозвучало это неубедительно.

– А про твою вторую глупую ошибку сказать? – спросил дедушка.

– Как хочешь.

– Сколько путевка в Турцию стоит?

– Пятьсот долларов, – сразу ответил Армен.

– Что тебе помешало попросить у рыбки миллион долларов, а тысячу из них отдать этому Арарату, чтобы он снова в Турцию полетел и еще в выгоде остался?

Наступила долгая пауза. Армен молчал, молчал, а потом бросил трубку.

– Эй, наивный мальчик, что ты не отвечаешь? – спросил дедушка.

В трубке зазвучали короткие гудки.

– Интересно, – сказал сам себе дедушка, – как этот идиот загубит последнее желание?

Еще не успело рассеяться помутнение воздуха, вызванное желаниями Армена Лаубазанца, как наступила пора следующего неудачного желания.

На этот раз жертвой его стал сам Никодим, инопланетный шпион, опытный человек, законченный негодяй. Вот уж от кого ошибок нельзя было ожидать.

Но именно черная инопланетная душа Никодима и вызвала к жизни последующие события.

Сперва Никодим, затолкав золотую рыбку в водонепроницаемый карман кожаной куртки и наполнив его водой из-под крана, снова вышел на связь с начальством. Там, в пункте Два-икс созвездия Кита, шло секретное совещание.

– Ну и как? Получил? Отравил? Уничтожил? – загалдели акулы космических злодейств.

– Рыбка получена, – ответил Никодим. – И готова к употреблению.

Пункт Два-икс включил все компьютеры, чтобы решить, как лучше всего использовать нежданное везение в интересах межзвездной вражды.

А Никодим стал ждать.

И думать, может, и ему что-нибудь обломится от этого счастья?

Резиденту на Земле бывает тоскливо и одиноко. Годами приходится таиться в чужом облике, вдали от семьи и друзей. И далеко не всегда материально он может компенсировать потери в бесцельно прожитых годах. И вот сейчас у Никодима (настоящего его имени вам никогда не выговорить) появилась возможность натянуть нос спецслужбам, скрыть от них дополнительные возможности...

– Сколько всего желаний? – спросил Центр.

Никодим готов был сказать – одно. И тут же испугался, что голос его выдаст. Но и лишить себя возможности короткого счастья он не желал.

– Два, – выговорил он.

– Два... – понеслось через пространство... – Два! Два! Два! Два! 0010 0010 0010...

Величайшие злобные умы Черных галактик мечтают об удушении всех свободолюбивых цивилизаций. Землю они, к сожалению, относят именно к их числу. Значит, намереваются ее истребить. Но не сразу и так, что Верховный совет галактики, который пресекает все случаи геноцида, ни о чем не должен догадаться.

Они ждут своего часа...

И вот, дождавшись, они велят Никодиму подготовиться к исполнению желания злобных сил.

А он, выслушивая приказ, думает совсем о другом.

И загадывает основное и страшное вселенское желание между делом, не задумываясь:

– Пусть отныне, – говорит он золотой рыбке, у которой от ужаса начинают осыпаться чешуйки, – жители Земли перестанут размножаться, пускай они потеряют интерес друг к другу – девушки к юношам, а мужчины к женщинам. Пускай они с удивлением будут читать о Ромео и Джульетте и хохотать над проблемами Отелло. Пускай Лейла и Меджнун, Тинатин и Тэриел станут для них пустым звуком. Пускай с сегодняшнего дня не будет больше зачато ни одного человеческого ребенка. И пускай через девять месяцев из роддома № 1 выйдет последняя мать с новорожденным младенцем. Далее – пустота.

– О, нет! – воскликнула рыбка.

Но что она может поделать! Ведь рыбка не более чем исполнитель.

– А второе мое желание заключается в том, чтобы уже рожденные дети потеряли желание учиться и способности к обучению. Чтобы человеческий род пресекся в ближайшие десятилетия, и последние представители его будут неучами, не способными сидеть у компьютера или подниматься в небо. Это будет раса ничтожеств!

– О, нет! – закричала рыбка.

Но что она могла поделать.

А Никодим даже не заметил, что он совершил, как он погубил земную цивилизацию. Он думал лишь о себе. О третьем личном пожелании:

– Пускай сюда прибудет моя супруга, – произнес Никодим, – со всеми нашими детишками. Пускай они побудут со мной хоть немного, я так о них тоскую!

Никодим искренне полагал, что он сделал так много для своей родины, что даже если там узнают о его инициативе, то строго наказывать не станут.

Беда заключалась вот в чем.

За годы работы на Земле Никодим постепенно забыл, что внешне он теперь отличается от своей жены и детей. Ведь государство пошло на невероятные расходы, чтобы превратить его физиологически в человека. Конечно, Никодим мог бы попросить рыбку придать жене человеческий облик, но ведь у него оставалось лишь одно желание. Превратишь – а как обратно превращать? Не станет же он мириться с тем, что жена станет уродливой, как все земные женщины. О нет, только не это! Достаточно того, что он сам невероятен и отвратителен для иксового глаза.

И вот легкомыслие инопланетного агента привело к тому, что земля на площади Землепроходцев вскипела, вспучилась, поднялась холмом, и наружу медленно выполз червь, вернее червиха, длиной в шестнадцать метров и диаметром в три. По всем меркам она была первой красавицей на Два-икс, и когда вышедший навстречу Никодим увидел ее, у него дыхание перехватило от эстетического благоговения. Как же он смог прожить все эти годы в окружении уродов!

Никодим побежал через всю площадь к червихе, к прекрасному инопланетному насекомому с криком:

– Наша лапонька приехала!

И все их детишки, что извивались на спине матери, подобно живым волосам горгоны Медузы, в ужасе от необычного зрелища – бегущего к ним человека – заметались и стали скручиваться в кольца.

Но мать всегда мать.

Она распахнула свою желтую пасть, в которую, хоть и с трудом, но мог бы уместиться рейсовый автобус, смела с площади оранжевым языком бегущего к ней Никодима, включая его кожаный костюм и сапоги, и проглотила резидента целиком, практически не пережевывая, как она делала обычно с пролетающими мимо стрекозами.

Никодим пролетел внутрь жены, скользнул вниз по пищеводу и окунулся непутевой головой в кипящий желудочный сок.

Вот и пришел конец агенту.

Хотя черное дело он успел совершить.

Вернее сказать, хотя он совершил по одному черному делу во всех трех желаниях.

Во-первых, лишил Землю стремления размножаться.

Во-вторых, отнял у молодых землян страсть к знаниям.

В-третьих, не только сам погиб, но и оставил после себя неутешную ядовитую вдову длиной в шестнадцать метров, которая в ярости и растерянности свивала и развивала кольца на площади и никак не могла сообразить, кто и почему ее сюда приволок.

* * *

Именно об этом шел разговор вокруг чуть покосившегося могучего стола для игры в домино во дворе дома № 16 по Пушкинской.

Сидели там Корнелий Удалов, который сберег свою золотую рыбку и не спешил реализовать ее возможности, потому что как опытный космический путешественник, межпланетный психолог и просто поживший на свете человек знал, что вскоре ему придется пожертвовать своими желаниями, чтобы спасти город от последствий чужих необдуманных порывов.

Напротив него, опершись локтем о стол, находился великий ученый профессор Минц, который также понимал, что ничего хорошего от рыбок ждать не приходится. Не созрела еще Россия для того, чтобы пользоваться золотыми рыбками.

Третьим в этой интеллигентной компании оказался недавно поселившийся в Великом Гусляре жулик, пройдоха, религиозный мракобес, но в то же время веселый озорной человек и неплохой волшебник Ходжа Эскалибур. Его только в последнее время стали принимать в порядочном обществе, и он нередко приходил в него в сопровождении юных неофиток, то есть девиц, которые презрели учебу, родительскую ласку и прочие достижения цивилизации ради того, чтобы сидеть у ног волшебника и пророка и глядеть на него бездумными телячьими глазами.

На этот раз он пришел в одиночестве.

Слишком серьезным было дело.

И никто, кроме этих трех джентльменов, не отдавал себе отчета в том, чем история с золотыми рыбками может аукнуться для города и всей нашей планеты.

Тридцать лет назад желания были локальными, потому что сама цивилизация Советского Союза была замкнутым явлением.

Теперь же все изменилось.

Распахнулись психологические ворота.

Мир стал единым.

– Ничего доброго я не жду, – сказал Минц. – Потому что народ у нас эгоистичный и каждый тянет одеяло на себя.

– И не понимает, – подхватил Удалов, – того, что мир – это сплошной сообщающийся сосуд. Где в одном месте убыло, в другом прильется. И если ты пожелал отхватить двойной дачный участок, это означает, что у твоих соседей станет меньше соток.

– Пример наивный, – сказал Минц, – но верно передает суть человеческих отношений. Тем более, если ты станешь этому захватчику объяснять, что нельзя отнимать сотки у соседа, он ответит: «Это ваши проблемы», что стало самым популярным высказыванием в мещанской среде.

– Наша обязанность быть монитором, – заметил волшебник Эскалибур. – И как только мы заметим тревожные тенденции, немедленно принимать меры.

Его черные, блестящие, выпуклые глаза сверкали при этом так зазывно и лукаво, что казалось, будто он рассуждает о веселой выпивке или танцульках. А не о судьбах нашей планеты.

Он материализовал несколько бутылок пива «Сибирская симфония», и Удалов подумал: ну зачем такому пройдохе золотые рыбки, он же сам почище их может колдовать.

– А вот и не так, – перехватил его мысли волшебник. – Я могу решать проблемы житейские, бытовые, но никого мне не сделать владычицей морскою или даже сватьей бабой Бабарихой.

– Вот именно, – подтвердил профессор Минц, занятый своими мыслями.

И тут внимание мудрецов Великого Гусляра привлекла Тася.

Тася живет через два дома, ей семнадцать лет, она не то чтобы красива, но чертовски мила, всегда лохмата, всегда курноса и губаста. Куда она идет – не столь важно, но если сказать правду, то к своей тетке, чтобы та сшила ей нечто рискованное. Если у тебя нет денег, чтобы одеваться в парижских бутиках, да, впрочем, и бутиков в Гусляре еще не завелось, то всегда остается надежда на тетушку современных взглядов.

Тася была девушкой воспитанной, и она вежливо поздоровалась с дедушками и дяденькой, которые сидели за столом и пили пиво.

Дедушки и дядя тоже с ней поздоровались.

Пройдя несколько шагов, Тася замедлила шаги и потом приостановилась.

Что-то было неладно.

Мужчины на нее неправильно смотрели.

В семнадцать лет хорошенькая девушка отлично знает, как мужчинам полагается на нее смотреть. И она, хоть, может быть, вслух возражает против таких наглых взглядов, понимает, что они – своего рода комплименты. И пока взгляды несутся к ней со стороны половозрелых мужчин, у нее еще все впереди.

А Тася, миновав мужчин за столом, вдруг поняла, что они на нее смотрят не так. Равнодушно смотрят. Как Лидия Семеновна в поликлинике на профилактике.

Она обернулась.

Никакой реакции. Флюиды до нее не долетели.

Тася пожала плечами и быстро пошла дальше, подчеркнуто раскачивая бедрами.

Никаких взглядов.

А через минуту и мужчины сообразили, что происходит нечто неладное.

– Видно, я совсем старым стал, – сказал Минц. – Гляжу на это лолитское создание, и ничто во мне не трепещет.

– Это пиво виновато, – сказал Удалов.

– Пиво ли? – произнес Ходжа Эскалибур. – Мне на возраст жаловаться рано. Еще второй тысячи лет не разменял.

– Климат, – сказал Минц. – Совершенно испортился климат.

За воротами заиграла музыка.

Они повернули головы.

У дома напротив остановилась кавалькада в составе двух иномарок и туристической пролетки. Именно в ней сидели жених с невестой.

Жених спрыгнул с пролетки.

Гости стали хлопать в ладоши.

Жених протянул руки к невесте.

– Ты что? – строго спросила невеста. – Платье помнешь.

– И то правда, – сказал жених и первым пошел в дом.

– Невесту забыл! – крикнули из толпы родственников.

– Да ладно, – отмахнулся жених. – Выпить хочется.

– Как выпить, так без меня! – возмутилась невеста, спрыгнула с пролетки и, подобрав подол, ринулась в дом.

За ней потянулись зрители и свидетели.

Минц нахмурился.

– Неладно, – сказал он. – Не нравится мне это.

Со стороны площади Землепроходцев послышался страшный рев, земля вздрогнула. Именно в этот момент самка с планеты Два-икс заглотнула своего любимого мужа.

– Разгул желаний, – произнес Ходжа Эскалибур. – Мы стоим на краю пропасти.

Во двор вошел Максимка-младший, внук Удалова.

– Вас отпустили на каникулы? – спросил дедушка.

– Отпустили, – ответил Максимка, вынул из ранца учебник «Родная речь» и принялся на ходу вырывать из него страницы. Страницы летели позади него, как стая чаек.

– Ты что делаешь? – испугался Удалов.

– Так ведь нас отпустили! – сказал Максимка.

– Это не означает, что вас не призовут в школу в будущем учебном году, – сказал дедушка.

– Черта с два! – ответил внучек. – Не видать им меня больше там, как своих ушей.

Он продолжал рвать учебник, и Удалов не выдержал, вскочил, выхватил остатки книжки у ребенка, дал ему подзатыльник. Не успел еще Максимка зареветь, как профессор Минц спросил:

– И чем ты намерен отныне заниматься?

– В спецназ пойду, – ответил ребенок. – Буду террористов мочить.

– Славный мальчик, – заметил Ходжа. – Наверное, он будет решать национальный вопрос.

– Мальчик переутомился, – сказал Удалов и потащил сорванца домой.

Переутомился крошка, ничего страшного. С другими что-то происходит, но с нашими отпрысками дурного быть не может.

По детским воплям и мужскому крику было понятно, как они взбираются по лестнице на второй этаж.

Минц отпил из горлышка.

– Не может ли поведение ребенка, – сказал он, – быть связано с преступными или легкомысленными желаниями наших сограждан?

– Я вас не понимаю, коллега, – ответил Ходжа Эскалибур.

Минц слегка поморщился. В устах Ходжи Эскалибура слово «коллега» несло несколько издевательский оттенок. Минц был естественником, трезвым профессором и скептиком. Ходжа Эскалибур, появившись в Великом Гусляре, начал создавать какую-то языческую секту, соблазнять своих юных жриц, строить трехэтажный коттедж из вишневого датского кирпича, давать объявления в городскую газету о сеансах черной и белой магии и печатать гороскопы, которые совершенно не сбывались, но в которые верил весь город. Может быть, Ходжа Эскалибур был жуликом, а может быть, ловким фокусником, а может быть, там что-то было нечисто, но он так ловко умел втереться в доверие к достойным людям, что отделаться от него было невозможно. Даже Минца он смог обаять, причем совершенно нестандартным образом. Он стал ходить на стадион «Речник» и болеть за местную футбольную команду, причем всегда оказывался на соседнем с Минцем месте. А вы не представляете себе, как сближает совместное лицезрение спортивных состязаний. Люди высокого ранга смотрят теннис или даже делают вид, что играют в теннис, а вот демократы духа всегда идут на стадион болеть за футболистов.

Кстати, с Удаловым Эскалибур сблизился еще проще, потому что, когда в том месяце Удалов приехал на озеро Копенгаген порыбачить, то увидел на своем любимом и постоянном месте черноглазого мошенника. При виде Удалова он освободил место и уселся неподалеку. И надо вам сказать, что у Удалова, как всегда, не клевало, а у Эскалибура клевало сказочно. Настолько, что Удалову захотелось поднырнуть под его поплавок и поглядеть, нет ли там, на дне, большого ведра со стерлядью, судачатами, подлещиками и иными редкими обитателями озера.

– Если желаете, – сказал Эскалибур, – могу уступить место. По-моему, мне незаслуженно везет.

Конечно же, Удалов стал отказываться, но потом дал себя уговорить и перешел на пригорок Эскалибура.

И знаете, что произошло? Удалову стало везти.

Если бы у Корнелия Ивановича и на новом месте не клевало, то никаких добрых чувств в его сердце не возникло бы. Но когда он легко вытащил налима длиной в сорок шесть сантиметров, то в его душе шевельнулось что-то хорошее. Можете ли вы поверить: не успел Корнелий Иванович насадить нового червя и забросить крючок в воду, как поплавок нырнул, словно клюнул крокодил, а ведь существует легенда, что некогда они в озере водились и даже не боялись морозов, а зимой дышали через лунки.

Но это был не крокодил.

Это был небольшой поджарый осетр. А уж эта рыба встречается в наших водоемах куда реже крокодилов.

– Удалов, ты гений рыболовства, – искренне воскликнул Эскалибур.

И Удалов предпочел ему поверить...

– Мне хотелось бы провести дополнительную проверку, – сказал Минц.

– Я бы предпочел подождать, пока обстоятельства станут яснее, – не согласился Ходжа.

– Почему? – спросил вернувшийся Удалов.

– Желания, – сказал волшебник, – в любом случае ведут к неприятностям. Не бывает безвредных желаний. Но их последствия не всегда очевидны.

– Не все желания вредные, – возразил Удалов. – Если ты желаешь хорошего для других, это ничего, кроме хорошего, не дает.

– Минц, объясните дяде Корнелию, насколько он наивен, – посоветовал волшебник.

– Мы столкнулись здесь с двумя школами мысли. Удалов представляет собой христианскую мораль. Воздаяние, самопожертвование, доброе дело и грех...

– Сейчас меня определят в кришнаиты, – улыбнулся волшебник.

– Скорее я назову вас буддистом, – сказал Минц. – Любое желание опасно, любое ведет к беде, и цель человеческого существования – достичь отсутствия желаний, то есть нирваны.

– Какой еще ванны, – обиделся Удалов, который решил, что волшебник над ним смеется. – Я хочу людям помочь.

– А людям нельзя помогать, – сказал волшебник. – Люди от этой помощи обязательно погибнут.

Удалов в отчаянии развел руками.

– Это садизм какой-то!

– Это жизнь, – возразил волшебник. – Мы можем проверить исполнение всех желаний, какие были загаданы в этом городке. И я вам гарантирую, что в конечном счете ни одно из них до добра не доведет.

– Спорю! – вскинулся Удалов. – Спорю на миллион долларов.

– Хотите их попросить у золотой рыбки? – спросил волшебник.

– Неважно!

– Важно. Потому что тогда вы становитесь в стройные ряды просителей. Не ожидал я этого от вас, Корнелий Иванович.

– Но ведь я же ради правды, и даже справедливости!

– Не спешите расставаться с чужим миллионом, – остановил его волшебник, – ведь я его у вас еще не потребовал. Я бесплатно докажу вам свою правоту.

– Сейчас? Немедленно? – спросил Минц.

– Пожалуй, спешить не стоит, – откликнулся Эскалибур. – Ведь последствия могут проявляться не сразу. Но в любом случае я могу их предсказать. Это моя специальность.

– Начинайте, – потребовал Удалов.

– Я уже окинул наш город мысленным взором и понял, что в нем исчезла любовь. Я имею в виду любовь плотскую, которая всегда ведет к поддержанию вида. Отменены все свадьбы и свидания, разорваны все фотографии, и отправились на помойку эротические издания. В городе творится нечто несусветное, хотя никто толком не сообразил, что надвигается гибель земной цивилизации. В то же время дети и подростки потеряли тягу к знаниям, вскоре полностью опустеют школы и техникумы, и репетиторы останутся без работы. Затем остановятся институты и заводы, люди начнут забывать достижения науки и техники, хотя бы потому, что они им не понадобятся.

– Чье это желание? – спросил Минц.

– Это желания неизвестного мне пока инопланетянина, который выполняет задание своего злодейского центра. Он таится среди нас и тихо посмеивается.

– Надо его немедленно найти и изобличить! – воскликнул Удалов.

– Пока он этого не захочет, ничего у вас, Корнелий Иванович, не выйдет.

– Но это же опасно!

– Еще как опасно. Из всех опасных желаний это, пожалуй, самое опасное.

– Это желание – исключение, – сказал Удалов. – Мы постараемся вывести его на чистую воду.

– Тогда пойдемте по городу, – предложил Ходжа Эскалибур. – Проведем блиц-опрос граждан. И я в каждом конкретном случае докажу вам, что исполнение желаний приведет к беде. И правы буддисты, которые учат, что чем меньше мы будем желать, тем дольше проживем на белом свете.

* * *

На первый взгляд, Великий Гусляр выглядел как обычно.

Город как город. Ездят машины, снуют торговцы, бегут купаться дети, мамаши с колясками стоят у фруктовых киосков... Владельцы золотых рыбок не спешат со своими достижениями, но если знаешь, что искать, и если у тебя развита интуиция, то сможешь отличить вчерашний город от Места исполнения желаний.

Друзья вышли на высокий берег реки Гусь.

Впереди поблескивало нечто массивное.

Вокруг происходило движение людей.

Обнаружилось, что там лежит задавленный до полусмерти золотыми цепями будущий бандит Мирослав, а возле, пользуясь его неподвижностью, трое или четверо жителей из соседних домов пытаются ножовками отпилить куски золота, чем причиняют Мирославу неудобство и даже боль.

Мародеры стали огрызаться при приближении зрителей, потому что решили, что Минц с товарищами включатся в грабеж.

– Уйди! – кричали они.

– Убьем!

– Долой!

– Спокойно, – ответил им волшебник Эскалибур.

Мародеры захохотали.

Мирослав устало плакал.

– Пойдем отсюда, – прошептал Удалов. Он давно жил в городе и был уверен, что не надо злить плохих мальчиков, потому что они могут тебя побить.

Но Эскалибур не боялся бандитов.

– Замри! – приказал он.

Бандиты замерли, как в детской игре.

– Спасибо, – прошелестел губами Мирослав.

– Сейчас мы освободим вас от цепей, – сказал волшебник.

– Век буду Бога молить, – откликнулся на это предложение молодой человек.

С помощью легких пассов волшебник освободил шею и грудь Мирослава от невероятного груза и сказал, обращаясь к Удалову:

– Как вы видите, это пример горьких последствий неверно загаданных желаний.

– Я не хотел, – ответил Мирослав. – Я думал, как красивше, понимаешь? Я хотел цепь носить.

– Бросай ее, – сказал волшебник, – иди в народ, работай, будут у тебя честно заработанные цепи.

– Не цепи, – резонно возразил Мирослав, – а цепочки.

– И что ты будешь делать? – спросил Минц.

– Вы, граждане, пока посторожите золотишко, – ответил Мирослав, – а я за тачкой сбегаю. У нас в сарае где-то стояла.

И он, прихрамывая и клоня голову набок, умчался.

– Вот видите, – произнес Ходжа Эскалибур, – последствия ужасны и необратимы.

– Разрешите сказать фаталисту, – попросил профессор Минц. – Я убежден, что в споре не правы обе стороны. За исключением нескольких особых желаний, порожденных, вернее всего, иноземным мозгом, все остальные ничего не меняют. Да, молодой человек возжелал золотую цепь особого размера. Не случись золотой рыбки, он все равно со временем купил бы или отнял у кого-то свою золотую безделушку. Рыбки – это лишь ускоритель, катализатор естественных процессов.

– Точка зрения не хуже других ложных точек зрения, – заметил волшебник. – Обратите свои взоры на Коровий спуск.

На Коровьем спуске, не справившись с управлением дорогой и быстроходной машиной, врезалась в дерево Лика, могучая красавица, ограбившая Мирослава.

Лика вылезла из автомобиля и, глядясь в зеркальце, вытирала кровь с царапины на щеке, при том грубо высказывалась, подобно современным писателям, полагающим почему-то, что некоторые мысли без помощи мата выразить невозможно. А ведь это не так. Без помощи мата нельзя выразить лишь катастрофическое отсутствие мыслей.

– Вот еще одно желание, которое привело к дурному результату. Приобретя автомобиль, эта прелестная женщина не подумала, что им еще надо научиться управлять, – сказал волшебник.

– Но не было бы желания... – начал свое возражение Удалов.

– Не было бы – завела бы нового любовника, и все точно так же повторилось бы через две недели.

У зоомагазина, куда они попали после всех приключений, наши друзья встретили старика Ложкина. По слабости зрения и от большого волнения Ложкин оттолкнул Удалова, ворвался в магазин и принялся кричать:

– Прошу, требую, настаиваю наконец на том, чтобы мне, как ветерану войны и труда, немедленно выдали новую запасную рыбку, потому что выданный мне экземпляр оказался провокатором! Вы меня слышите?

Оля с Леной, которые как раз пили чай за прилавком, стали улыбаться, и беременная Оля сказала:

– Да их в десять минут не осталось, Николай Иванович. Даже если вы партизанским отрядом в войну командовали, все равно для вас рыбки не найдется.

– Тогда закажите в области, пускай со склада пришлют.

– Прости, сосед, – спросил Удалов, – а ты все желания испробовал?

– Кто мне позволит! – взъярился Ложкин. – Провокаторы! Все было подстроено.

– Да, – вздохнул Удалов. – Даже самый главный наш революционер остался без кардинального желания. А я на него так надеялся!

Ходжа Эскалибур, пока шел обмен репликами с Ложкиным, внимательно приглядывался к сестрам.

В отличие от их собственной матери, он точно знал, у кого из них на какой щеке есть родинка.

– А ну-ка, – сказал он, – какими желаниями вы воспользовались?

– Ах, это неважно! – отмахнулась Лена.

– А мне кажется, что это пока самое важное, с чем мне пришлось здесь столкнуться, – сказал Ходжа так, что его друзья насторожились, а Ложкин, видя, что на него не обращают внимания, кинулся прочь, чтобы побывать в мэрии и поговорить с начальством. Он был искренне убежден, что начальство наверняка обеспечило себя резервом и ему, как почетному ветерану, должны запасную рыбку выдать. Ведь цель у него совершенно благородная: вернуть к жизни Советский Союз.

– И я тоже так думаю, – сказал Минц.

Ведь мать или мужа всегда можно провести, но провести чужого дядю Минца слишком сложно.

И, немножко поплакивая, девицы рассказали о том, что поменялись нерожденным младенцем.

Это сообщение прибавило остроты к спору Удалова с Эскалибуром.

– Девушки сами уладили все свои проблемы, – сказал Удалов. – Раньше был нежеланный младенец, а теперь у него будет любящая мать. И Боря улетел в Патагонию. Может быть, там его исправит тяжелый труд на ферме.

– Чепуха, – отмахнулся Эскалибур. – Когда младенец родится, обездоленная мать захочет вернуть его себе обратно, а мать приемная, разумеется, этого не захочет – она же мучилась, рожала! В семье возникнет неразрешимый конфликт... А еще хуже будет, если Ольга раскается и скажет себе: «И зачем мне этот чужой ребенок?».

На этот спор Минц ответил так:

– А ничего не изменилось и не изменится. Потому что кто из сестер даст жизнь ребенку – не столь важно. Он все равно родится. И в той же самой семье. От перемены мест слагаемых, как учит элементарная арифметика, сумма не меняется.

Как и положено в интеллигентных спорах в нашей стране, до истины никто еще ни разу не докопался, ибо суть российского спора состоит не в достижении истины, а в доказательстве своей правоты. Помните, как на заре Средневековья монах Тертуллиан произнес: «Верую, ибо нелепо»? Подобно этому, у нас сейчас говорят: «А пошел ты со своими аргументами!» Менталитет разнится, но словосочетания близки.

И тут позиции спорщиков подверглись неожиданному испытанию.

Они как раз поравнялись со скромным зданием детского дома № 1, который размещался в бывших амбарах купцов Косорыловых. Оказалось, что амбары только что отремонтированы, покрашены в нежные цвета, а крыша совсем новая и зеленая.

– Что скажешь? – воскликнул Удалов голосом победителя при Марафоне. – Это сделала рыбка, которую перехватила библиотекарша! Эта Марта себе ни копейки из желаний не возьмет. Есть женщины в русских селеньях. Их лозунг – твори добро! А ты, Эскалибур, проси прощения за то, что оклеветал русских людей.

– Ох, не уверен я в благополучном исходе этой затеи, – вздохнул волшебник.

И как в воду глядел, мерзавец!

Черная «Волга» выползла из-за угла и приостановилась у ворот детдома. За ней подъехала «Газель», и из машины высыпали человек шесть блюстителей порядка в камуфляже и черных масках. Все они ринулись в детский дом.

– Что это? – ахнул Минц, который хоть и прожил семьдесят лет в нашей державе, не всегда понимал действия властей.

Из черной «Волги» вылезла Ираида Тихоновна, за ней – верный Поликарпыч.

Удалов хотел было ринуться в дом, чтобы помочь слабым, но волшебник придержал его за локоть.

– Наше время не наступило, – проговорил он.

Ираида не видела мужчин, отделенных от нее вековым дубом, на котором Косорылов, основатель рода купцов, вешал за ноги должников из ясачного племени кожухов и почти все это племя истребил.

Люди в черных масках вытащили из детского дома пожилого сутулого мужчину в очках – директора, а также слабую хрупкую библиотекаршу.

За ними из дверей высыпали детишки – все в новых костюмчиках и крепкой красивой обуви. Возможно, это и было второе желание Марты Викторовны.

Молодцы в масках кинули работников детдома к ногам Ираиды.

– Ну как, – спросила она, – будете признаваться или пойдем по этапу?

– Я не понимаю, в чем нас обвиняют? – спросил директор.

– А ты обернись, жулик, обернись! – прогремела Ираида. – Что ты сделал с нашим детским домом?

И она широким жестом указала на отремонтированный фасад.

– А что? – пискнула Марта Викторовна. – Разве это некрасиво? Мы же пять лет у вас денег просили...

– И я вам их не дала, – ответила Ираида. – Так признавайтесь, на какие такие шиши-барыши вы провели капитальный ремонт здания?

– Но вы же знаете, – прошептала библиотекарша. – Это золотая рыбка... А на второе желание мы детишкам обновки сообразили.

– А третье? – рявкнула Ираида.

– Третье мы обдумываем.

– Пожалуй, мы проведем компьютеризацию старших классов, – предложил директор. Он уже не замечал, что стоит перед городским начальством на коленях. Он надеялся, что теперь-то недоразумение рассеется.

– Сначала вы пойдете под суд, – сказала Ираида. – Потому что у вас нет документов, финансовой отчетности и даже планов проведения работ. Вы будете о своих якобы золотых рыбках нашему народному суду очки втирать. Золотых рыбок не бывает.

– Но вы же знаете, – сказала библиотекарша, – вы сами у меня рыбку просили.

– Молчать!

– А средства уже три раза выделялись, но куда-то делись, – сказал директор.

– Клевета! Увести арестованных!

Но даже могучим молодцам это сразу не удалось, потому что воспитанники детдома преградили дорогу власти и начали кричать, плакать и даже угрожать.

Волшебник с трудом удерживал Удалова.

Ираида подняла руку, призывая к молчанию.

– Поступило предложение от моего помощника господина Поликарпова, – произнесла она. – Пускай он его озвучит. Мы ведь гуманисты!

– По предложению Ираиды Тихоновны вы немедленно передаете в ее личное пользование так называемую золотую рыбку, а мы с ней соглашаемся забыть о ваших преступлениях.

Тут дети принялись кричать, что им обещаны компьютеры и без компьютеров им не на чем играть и раскладывать пасьянс.

– Дети хотят учиться, – сказал директор.

Но к его изумлению дети закричали, что они вовсе не хотят учиться и никогда не будут больше учиться, что нет у них к этому охоты...

– Вот именно, – произнес Минц, которому такие детские крики весьма не нравились. – Дети нашей страны потеряли страсть к знаниям!

– Нет, – отрезала библиотекарша, – никакой рыбки вы не получите!

– Тогда вы отправитесь прямиком в тюрьму, которая давно по вам плачет, – заявила Ираида. – В вашем распоряжении три минуты, чтобы принять решение.

– Можно потрачу желание? – спросил Удалов. – Так хочется!

– Не жалко? – блеснул черным глазом волшебник.

– Не все вам, волшебникам, побеждать в спорах.

– Давай, – сказал Минц, у которого рыбки не было, но равнодушным к событиям он, конечно же, не оставался. – Дерзай, Корнелий!

Удалов приоткрыл клапан верхнего кармана, в котором таилась баночка с заветной рыбкой, и быстро пошептался с ней.

– Будет сделано, – ответила рыбка и захихикала. Ведь у рыбок есть элементы свободы воли и своеобразное чувство юмора.

Близко поднеся часы к глазам, Ираида уставилась на циферблат.

Она не заметила, как рядом тормознула машина на воздушной подушке. Из машины вышел стройный офицер Фельдъегерской службы, красавец мужчина, он помог встать на ноги библиотекарше и директору, отряхнул им коленки белой перчаткой и вручил директору пакет с сургучной печатью.

– Это еще что такое! – не разобравшись, рявкнула Ираида. – Да я вас!..

И осеклась, напоровшись на официальный взгляд фельдъегеря.

И фельдъегерь сказал:

– Во исполнение государственной программы заботы о сиротках, Президент Федерации выделил ассигнования на капитальный ремонт Гуслярского детского дома № 1. И лично просит вас, Ираида Тихоновна, не мешать этому благородному делу.

После этого фельдъегерь протянул Ираиде другой пакет и добавил:

– Вам же вручается повестка в суд ввиду возбуждения против вас уголовного дела по разбазариванию средств на ремонт детского дома.

Дети кричали и прыгали, потому что поняли: им купят компьютеры для детских игр.

Фельдъегерь уехал, и куда-то исчезла Ираида Тихоновна.

На что волшебник сказал:

– Ничего хорошего из этого не получится.

– Почему? – возмутился Удалов.

– Потому что Ираида Тихоновна, как и положено, фигура непотопляемая. Ей и три президента не страшны. Отбрешется, откупится, оправдается, но детскому дому этого не простит. Подберется к нему и сменит нелюбимых сотрудников.

– Ну, это мы еще посмотрим! – возразил Удалов. – Пока что ремонт есть, компьютеры будут, справедливость восторжествовала!

– Ну, что это за справедливость, – вздохнул волшебник, – если для ее торжества нужны золотые рыбки?

– А я полагаю, – завершил очередную порцию споров Минц, – что ничего от этого не изменилось. В конце концов, все равно ремонт бы сделали и компьютеры купили. А Ираида как была на своем сытном месте, так и осталась...

И они отправились дальше, завершая путешествие по городу, в котором ажиотаж по поводу золотых рыбок уже утихал.

Посреди сквера у Параскевы Пятницы бил фонтан. Только не водяной, а пивной. Кто хотел, подходил и черпал ведрами. Вокруг фонтана ходила чья-то невеста в белом платье и спрашивала, не видел ли кто Васю. А Васю не видели. Он ушел играть в футбол.

Громадный, страшного вида червь, лежавший в кустах, открывал и закрывал пасть, словно ему нечем было дышать.

– Пришелец? – предположил Удалов. – В «Бреме» такого нету.

Из пасти чудовища с трудом вывалился Никодим в кожаном костюме, попорченном желудочным соком чудовища. Он прильнул губами к морде червя.

– Ах, вот кто во всем виноват! – закричал Удалов. – Вы – инопланетянин?

– Отстаньте, – попросил Никодим, – я еще переживаю сладость свидания с супругой и детьми.

– Вы резидент? – еще строже спросил Удалов.

– Да отстаньте, туземец!

– Вы решили погубить Землю? Планету, которая дала вам хлеб и кров?

– Она все равно погибнет, – отмахнулся Никодим. – Население ее настолько примитивно и эгоистично, что ему и жить не следует. И чем скорее это случится, тем скорее я вернусь домой.

– А зачем этот червяк вас кушал? – спросил волшебник.

– Это не червяк, – откликнулся Никодим. – Это моя жена. Я ее вызвал сюда на свидание.

– Личное желание? – спросил Удалов.

– Да!

– И ваше начальство об этом предупреждено?

– Это вас не касается.

– Зато вас касается. Если вы сейчас же не отмените те безобразные желания, которые приказали выполнить золотым рыбкам, мы будем вынуждены информировать ваш Центр.

– Ха-ха-ха! – засмеялся Никодим, но не очень уверенно.

– Боюсь, что там у вас строгие правила для предателей.

– Я не предатель. Я вашу Землю лишил чувства плотской любви, я лишил подрастающее поколение стремления учиться! Я выполнил задание на все триста процентов.

– Может быть, вы нас и погубите, – заметил волшебник, – но мне кажется, что все три желания у вас истрачены. А как вы намерены возвращать домой супругу?

– Как? – растерялся Никодим.

Оказывается, даже крупные агенты могут совершать ошибки.

– И ваша жена останется здесь в качестве вещественного доказательства вашего преступления! – сказал профессор Минц.

Никодим только тряс головой и ничего не мог придумать в ответ.

А Минц продолжал:

– К тому же вреден ей воздух нашей планеты. Вам это известно?

– Это так? – обернулся Никодим к жене.

– Я задыхаюсь, – ответила она на одном из космических языков.

– Что делать? – заплакал Никодим. – Помогите мне! Я улечу и никогда больше не вернусь сюда.

– Что делать? – волшебник обернулся к Удалову.

– Но у меня только два желания осталось, – сказал Удалов.

– Решай. Твои желания или судьба планеты, – заметил Ходжа Эскалибур.

И Удалов сказал рыбке:

– Чтобы и следа от Никодима и всей его вредной деятельности на нашей планете не осталось.

Лопнул пузырь воздуха.

Исчез агент, и его семья исчезла.

А девушка в белом, которая бегала вокруг пивного фонтана, закричала:

– О, мой возлюбленный! Груди мои полны страсти! Пальцы ждут прикосновения!

С другой стороны площади, так и не переодевшись снова в черный костюм, в футбольной форме мчался с распростертыми руками ее жених Вася.

– И дети наши будут учить теорию относительности, – заметил Удалов.

Они пошли обратно, на Пушкинскую.

Когда вошли во двор, Минц спросил:

– Корнелий, а что ты будешь делать с последним своим желанием?

– Надо будет какой-нибудь пустячок завести, – улыбнулся Корнелий Иванович.

– Отдай желание Ксении, – посоветовал Минц.

– Вряд ли это приведет к добру, – заметил волшебник. – Если надо что-нибудь купить или сделать, то лучше за свои деньги, в крайнем случае меня попросишь. Но к рыбкам, умоляю, не обращайся, пойми: себе дороже.

Удалов отмахнулся от слов волшебника, но не пропустил их мимо ушей. Он и сам побаивался возможных последствий. Мало ли что пожелает Ксения – чувства ее бывают необузданны.

– Лучше потрать желание на себя, – предложил Минц. – Все равно это не изменит твоей жизни.

Удалов пожал плечами. Он не мог придумать ничего достойного.

– Может, пройтись по экологии? – спросил он. – Экология у нас паршивая.

– Экология не может быть паршивой, как не может быть паршивой история или математика. Экология – это наука, а ты имеешь в виду природу.

– Хотя и природа паршивой быть не должна, – добавил волшебник.

– Ну, я имел в виду рыб в озере Копенгаген и в речке Гусь. Совсем мало осталось. Пусть вернутся крокодилы в наши водоемы.

– Вот и представь себе, – сказал волшебник, – что появятся в озере крокодилы. И первым делом сожрут всех рыб.

– Ну, уж не всех!

– Затем примутся за рыбаков.

– Устроим там заповедник. Никаких рыбаков...

– Значит, крокодилы возьмутся за купальщиков, и когда погибнут первые дети из оздоровительного лагеря, тебя, Удалов, выловит милиция.

– А потом, – добавил Минц, – твои крокодилы выберутся на берег и начнут охотиться на грибников.

– Кончайте пугать! – Удалов уже не настаивал на крокодилах.

– Найди что-нибудь безвредное, – сказал Минц.

– Знаю! Кассету с кинофильмом «Волга-Волга». Ее давно в торговой сети нет.

– Надо подумать, – сказал волшебник. – Какой может быть вред от нарушения пространства и времени... с помощью одной кассеты.

– Масса вариантов, – сказал Минц. – Неограниченное поле для локальных возмущений.

– Придумал, – воскликнул Удалов. – Я желаю, чтобы вы, рыбки, исполнили самое ценное для себя желание и немедленно отправились метать икру в Саргассово море.

– Ты отдаешь желание нам? – послышался рыбий голос.

– Этого ведь еще никто не делал? – спросил Удалов.

– Ну, вы гений! – сказал волшебник. – Даже я до такого догадаться не смог.

– И это не принесет вреда? – хитро спросил Удалов.

– Принесет, но не нам, а вернее всего, рыбьему племени.

– Помолчите, люди, – попросила рыбка. – Мы проводим телепатическое селекторное совещание.

– Ох, чего мы сейчас увидим, – с некоторым страхом в голосе прошептал Лев Христофорович.

Удалов хлопнул себя по карману.

– Ушла, – сказал он, – вместе с баночкой.

– Значит, все они ушли.

– А что же они загадали? – спросил Минц.

– Справки получите у Нептуна, – ответил Ходжа Эскалибур.

...Они еще постояли на дворе.

Город удовлетворенно затихал.

Все желания, которые можно было выполнить, уже были выполнены. Если кто чего и не успел спросить, то уже никогда и не спросит.

Некоторые пожилые люди полагают, что Великий Гусляр, как и вся Россия, стал хуже, и народ в нем испортился, и нравы никуда не годятся.

Чепуха все это!

Тридцать лет назад водки не хватало, сейчас – долларов.

Как тридцать лет назад посещение города золотыми рыбками в его жизни ничего не изменило, так и завтра ничего не изменится. Прав, пожалуй, Лев Христофорович.

Даже новый писатель Ложкин не прославится и не разбогатеет.

А вот космического шпиона Никодима с треском уволят со службы. Не ставь личное выше служебного долга!

Но это не наши проблемы.

Главное я вам забыл сказать!

Ведь Удалов пожелал золотым рыбкам самим загадать себе желание.

Вот этого делать не следовало!

Представляете, что эти мерзавки загадали?..

На этом рукопись обрывается.

ГЕНИЙ ИЗ ГУСЛЯРА.

Таланты, независимо от названия и масштаба, не имеют никакой связи с человеческими качествами и уж тем более с умом. Мы же заблуждаемся, полагая, что если человек талантлив в перестановке с места на место шахматных фигурок, то он уже вправе судить об истории, хотя никогда ее прежде не изучал, зато отлично умеет складывать два и два в любой степени. Но мы должны верить его предположению, что Гомера не существовало, потому что в то время русский князь Навуходоносор завоевывал столицу государства ацтеков в северной Антарктиде. У меня был знакомый трубач, который так и не смог одолеть средней школы, отчего ни ему, ни школе хуже не стало.

Мой школьный товарищ как-то сказал мне доверительно: ты у нас талантливый, но не умный. Сначала я хотел обидеться, полагая, что эти явления как-то связаны между собой, как некие сосуды, и я оказался рабом неизбежности: если в сосуде ума прибавляется, то в сосуде таланта убавляется. А потом пожил еще немного и догадался, что в высказывании товарища есть лишнее противопоставление. Можно быть талантливым и умным, что случается, а можно стать умным, но бесталанным. Или талантливым и глупым (именно этого мне и хотелось).

Если продолжить мое открытие дальше, то нетрудно прийти к выводу, что гений и злодейство совместимы. Еще как! И гений в теле злодея – это явление опасное для всего человечества. Впрочем, не надо замахиваться на Ленина или Сальери. Достаточно представить себе талантливого, но бессовестного художника, который, допустим, полагает, что может скупить на корню столичную элиту и она ему даст не бесплатное право уставить город своими чугунными и бетонными чудовищами.

Всеобщая совместимость несовместимых, казалось бы, качеств дает возможность гениям, которые не наделены другими выдающимися качествами, вести незаметный образ жизни и делать свои дела или делишки совершенно незаметно для окружающего мира.

Так случилось с Алешей Куплингом, существом совершенно бесцветным и даже робким. Подобно покорителю австралийской пустыни Людвигу Лейхардту, он был близорук, страдал запущенной формой дисклексии, то есть путал трамвай с троллейбусом, правое и левое, мужчин и женщин. В школе он учился средне, потому что все время думал. Учителя в школе, как вы знаете, не приветствуют работу мысли. Им кажется, что если ребенок думает, значит, катится в моральную пропасть. О хорошем думать не будешь. То есть, опять же, в поисках несуществующих связей между явлениями они сочетали мышление с обязательным развратом. Сами не мыслили и в других не допускали.

А Леша изобретал. Не то чтобы сознательно изобретал, но мысленно ставил вещи рядом и смотрел, как они функционируют.

Порой Леша изобретал что-нибудь особенное и сам того пугался, так как у него была развита интуиция, а интуиция ему говорила: не спеши высовываться, у тебя отнимут твою игрушку. Будут думать, как на тебе заработать. Люди завистливы и жестоки.

Это ему, кстати, всегда говорила мать, женщина простая, одинокая и некрасивая, но многодетная.

Все мужики сволочи, говорила она, но бабы не лучше, потому что на каждого паршивого мужика найдется баба еще паршивее. Мужик еще на человека похож, может пропить что ни попадя, а баба экономит, в копилку прячет, ни с кем не делится. Я сама такая, вот и мучаюсь. Мужики со мной на все идут, но не до конца, не до честного гражданского брака.

Когда Леша окончил техникум, он стал работать водопроводчиком, неплохим, скажу вам, был специалистом. Потом легко перешел на починку телевизоров. И хоть изобретательская фантазия в нем била ключом, житейски он был совершенно лишен воображения. Поэтому он был очень популярен среди клиентов. Понимаете, почему? Верно. Если он знал, что цена сломавшейся детали четырнадцать копеек, то никогда не говорил клиенту неправду.

– Как же так! – удивлялся клиент. – Вчера у меня был настоящий мастер из ателье и сказал, что полетел координатор тонкой настройки и его можно достать только за тридцать два доллара.

– Ваш мастер дурак или подлец, – отвечал Леша.

Постепенно среди его коллег накапливались гроздья гнева. Они выразились в жестоком нападении на Лешу как-то поздним вечером, когда он возвращался очень довольный собой, потому что был у старухи Монаковой и не только починил ей безнадежный «Рекорд», но и сделал его цветным, так, между делом, бесплатно. Старуха осталась благодарно плакать, а Леша шел переулком Ильича, когда из-за угла выросли мастера телевизионных дел числом четыре человека и сделали из Леши распухшую котлету.

Леша лежал дней пять, не велел тетке, с которой тогда жил, вызывать врача, потому что это помешало бы ему думать. А придумал он нужную для избитых больных вещь – антигравитацию. Так что если бы ему удалось достать двуокись селена и желчь девственной зайчихи, он бы в домашних условиях этой антигравитации, конечно, добился. А так она осталась лишь в расчетах и в голове Леши.

Такое не раз случалось в Лешиной биографии.

Леша лежал, размышлял и никак не мог понять, почему ему приходят в голову такие очевидные вещи, а другим они не приходят. И потом сам догадался, что виной тому его бедность и леность. Два качества, которые, с одной стороны, не давали ему продвинуться в жизни, а с другой – побуждали к активным мыслям.

Получался замкнутый круг, или, если хотите, тупик.

Как жаль, что я не талантливый и не очень умный, рассуждал несчастный Алексей. К тому же слабый, трусливый, подслеповатый и совсем некрасивый. С этим надо что-то делать.

Он понимал, что женская любовь – это сексуальное стремление обеспечить надежного и генетически достойного отца своим будущим детям. Он мог бы воздействовать на воображение любой гуслярки, но полагал это стыдным. Она должна сама меня полюбить!

Но как полюбишь, если он и на людях не бывает, а все думает или ходит на службу. И он придумал такую штуку: надо купить автомобиль.

Сами понимаете, откуда у такого человека, который вынужден перейти из мастеров в разнорабочие, чтобы его больше не били коллеги, могут быть деньги на машину?

Пришлось Леше снова сесть и снова думать.

Мысли его крутились вокруг ржавой оболочки «Москвича», которая второй год гнила на соседнем дворе и из которой ребята вытащили уже все, что могло быть вытащено.

Потом, кое-что придумав, Леша пошел на тот двор, чтобы договориться с владельцем о продаже. И тут ему сказали, что владелец Смирнов на той неделе помер. А наследником у него числится государство.

Тут и государство подоспело. В лице сержанта Пилипенко.

– Посоветуйте, Серафим Дмитрич, – взмолился Леша, испугавшись, что добыча ускользнет из его цепких рук.

– Чего грустишь? – спросил сержант.

– Да вот, хотел машину купить.

– Зачем она тебе?

– Чтобы ездить на ней по городу.

– Не получится, – возразил Пилипенко. – Там внутри пустота, торичеллевая. Проходил в школе?

– Ничего я не проходил в школе, – осторожно пошутил Леша. – Я всегда мимо школы проходил, а зайти забывал.

Пилипенко над шуткой посмеялся. Голос у него был добродушный. Тогда Леша пошел дальше. Он спросил:

– Значит, есть надежда получить этот кусок металла?

– Почему не помочь молодому человеку, – отозвался Пилипенко.

– Просто так хотите помочь?

– Просто так у нас не бывает. А вот получать выговоры за то, что на моем участке металлолом валяется, мне надоело. Бери и увози с глаз долой.

– А справку дадите? – совсем уж осмелел Леша.

– Справка немалых денег стоит, – ответил Пилипенко, не спросив, правда, какая справка понадобилась Леше.

– Сколько?

– Сто.

– После получки.

– Да ты с ума сошел!

– Я вас на ней месяц катать буду.

Пилипенко скептически поглядел на автомобиль и произнес:

– Лучше полсотни сейчас. – Пилипенко был убежден, что машина никогда не поедет.

И еще он спросил:

– Ты ее на металл, да?

– «Мерседес» знаешь? – спросил Леша. – Моя тачка его обставит.

Они посмеялись немного, и Леша нашел сорок рублей. А справку дали о передаче автомобиля номер такой-то по доверенности гражданину такому-то на девяносто девять лет.

Леша позвал двух товарищей по техникуму, они перетащили металлолом к нему в сарай, благо дом у него был барачного типа и у каждой квартиры свой сарай. Повезло.

И Леша пошел в сарай думать.

Не думайте, что он думал без отрыва. Нет, он ходил на работу и успевал еще на свидание с учительницей Вероникой Павловной, которая раньше работала в библиотеке, но там очень мало платили. Лешу она не стеснялась и все время делала ему замечания. И внешне и внутренне она была похожа на библиотекаршу, то есть на кролика в очках. Именно эту Веронику Павловну, которая, несмотря на свои двадцать лет, категорически требовала, чтобы ее величали по отчеству, Леша обещал катать на машине, когда он ее починит.

– Ах, – ответила в лучших традициях дворянской жизни Вероника Павловна, – неужели вы думаете, что мое отношение к вам изменится в лучшую сторону, если вы станете автовладельцем, тем более что вам наверняка придется пожертвовать добрым именем.

– Я не буду ничем жертвовать, – парировал Леша. – Мне даже интересно.

– Что вам интересно? – спросила Вероника Павловна, которая была заинтересована в дружбе с Лешей, потому что понимала, что ее жизнь прошла впустую и она не сделала ничего великого и даже не посадила дерева и не родила сына. Хотя ей никто не мешал сажать деревья.

– Мне интересно побеждать, – признался Леша. – Только никому об этом не рассказывай.

– Почему? – Вероника Павловна была польщена доверием Леши, и ей хотелось поддержать беседу.

Она придержала указательным пальчиком дужку очков – такая у нее была привычка.

– Отнимут, – ответил ущербный сын одинокой матери.

Больше он ничего не сказал; они пошли в кино и стали там смотреть фильм, который уже давно продавали на кассетах. Им это было неважно, потому что их радовала сама физическая приближенность.

* * *

А Леша между тем уединялся с машиной в сарае и что-то с ней совершал, к усмешкам окружающих. Правда, окружающие машину не видели и поэтому преувеличивали ее плачевное состояние.

Сначала, где-то к концу октября, Леша признался сам себе, что никакие антикоррозийные смеси и средства ему не помогут. А если что эффективное изобрели в Японии, то нам оно не по карману.

Значит, пришлось самому изобрести восстановитель для металла.

В принципе, как потом признавался изобретатель, идея была не нова и исполнение тоже не отличалось особой сложностью. Но, к сожалению, смесь, которой покрывали ржавчину, была страшно вонючей, и хоть Леша закрывал дверь в сарай и терпел внутри, миазмы вылезали во двор, что приводило к скандалам.

Вероника не смогла с ним больше встречаться, потому что не выносила чесночной вони, а именно она и отличала восстановитель Куплинга. Назовем его так, не ошибемся.

Может, вам интересно узнать, как рассуждал Леша, изобретая восстановитель для металлов? Он попросту воспользовался памятью молекул. Любое вещество, включая металлы, помнит свою форму в тот момент, когда его изготовили.

Надо только напомнить молекулам, заставить их шевелиться.

Сами понимаете, для такой задачи духами «Ландыш» не обойдешься.

Леша и сам не ожидал такого эффекта. Когда восстановитель завершил свое действие, перед изобретателем стоял кузов автомобиля со всеми прочими металлическими частями, новенький, будто только что с завода.

Краску изготовить было еще легче; понадобилось, правда, сходить пару раз в хозяйственный магазин. Главное – добиться, чтобы краска на машине, как только она вспомнит, какого была цвета и пожелает восстановиться, имела бы из чего восстанавливаться.

Итак, еще через два дня и уже без первоначального зловония в сарае стояла совершенно новенькая, только что покрашенная машина, правда, пока без колес и, уж конечно, без электроники и других необходимых для автомобиля штучек.

К каждой штучке требовался самостоятельный подход. И вот Леша достал у строителей тачку, которую давно уже не использовали, и перевез на ней шесть старых шин со свалки.

Знаете почему?

Правильно. Здесь действует общий закон филологии, о котором вы не слышали, потому что я его только что сформулировал, отчего он не стал хуже других общепризнанных законов.

Сначала человек учит, скажем, английский язык. И он дается человеку с трудом. Второй язык выучить чуть легче, потому что хоть что-то, но останется из предыдущего.

Третий язык выучить – как семечки пощелкать.

Шестой можно освоить за обедом. И так далее...

Так и в случае с Лешей. Первый восстановитель был сложен, и изобретать его пришлось больше двух недель. Эйнштейн столько времени не потратил на специальную теорию относительности! Зато восстановитель эмалевой краски получился у Леши через четыре дня. А восстановитель для погубленных временем и дорогами автомобильных шин изобрелся сам собой, между обедом в городской столовой и рассветом. Ночь, правда, была бессонной, зато проблема, волновавшая всех автомобилистов и защитников окружающей среды, была решена. Любая шина имеет молекулярную память и помнит, какой она вышла из ворот завода. Пощекочите эту память, и шина начнет превращаться обратно в новенькую резину. Только подавай сырье! А уж сырья у нас сколько угодно.

После того как с кузовом было покончено, пришлось браться за движок и решать сложные задачи. Но ведь вы читаете этот правдивый рассказ не потому, что сами хотите придумать велосипед или даже автомашину (вы предпочли ее купить), а для рассуждения о человеческих характерах и судьбах.

Главное, что двигатель внешне выглядел как самый обычный. На самом деле в нем было много движущихся частей, там был компьютер как компьютер, который, впрочем, нельзя было назвать компьютером, потому что компьютер был Леше не по карману. Назовем его двигателем внутреннего потребления. Бензин в нем, понятное дело, участвовал – без бензина что у нас поедет? Но карбюратор был только нарисован.

Сделав машину, Леша поехал на ней по городу. Машин в Гусляре не очень много, и люди знают, кто на чем и кто на ком ездит. Не успеешь ты верблюда завести, как завтра об этом уже весь город будет судачить. А попробуй купить верблюда в Москве, никто даже вопроса не задаст, правда, на стоянке вас обдерут как липку.

Леша заехал за Вероникой Павловной, гуднул под окном, и когда она выбежала, протирая очки, на улицу, он приоткрыл дверцу с ее стороны и крикнул:

– Тачка подана!

– Ты с ума сошел! – сказала Вероника Павловна, словно бы осуждая милого друга, а на самом деле радуясь его достижению, потому что она знала, что в основном машина состоит из изобретений и придумок Леши.

– Мое доброе имя в безопасности, – сообщил Леша.

Она засмеялась, и машина поехала по разным улицам, потому что хоть Леша и привык таиться и не высовываться, но когда тебе двадцать пять лет и ты везешь по городу любимую девушку, трудно не гордиться собой.

– Тр-р-р-р-р! – затарабанил милицейский свисток.

Сержант Пилипенко остановил машину.

– Позвольте ваши документы, – сказал он водителю.

Леша достал его справку – других документов у него не было.

– Это не подойдет, – сказал сквозь усы сержант Пилипенко. – Это на право распоряжения, а мне нужно на право вождения, понимаешь?

– Но вы же справку дали!

– А если ты задавишь старушку? А если ты искалечишь собаку? А ну, давай домой, и чтобы без прав больше не выезжать!

– Я же умею, – сказал Леша. – Она мне как своя.

– Вижу, что своя! И чтобы техосмотр прошел. Справку мне принесешь.

Видя, что молодой человек достаточно расстроен и готов уже отдать машину сержанту, чтобы только не позориться на глазах у своей девушки, Пилипенко смилостивился.

– Хорошо ты ее в порядок привел, – сказал он. – Никогда бы не поверил. Много сменил?

– Практически все сменил, – признался Леша.

– А краску где достал?

– Ребята дали.

– А ты знаешь, что у твоей машины раньше под капотом ничего не оставалось?

– Я заменил.

– А где украл?

– Я не позволю оскорблять Алексея! – взвилась вдруг Вероника Павловна. – Как вы смеете! Я буду жаловаться на вас Василию Борисовичу!

Василий Борисович был завотделом в гороно, и вряд ли сержант его очень боялся, но ведь в нашей жизни порой не так важно, что ты сказал, а КАК ты это сказал.

Сержант хотел засмеяться, но сглотнул слюну и смеяться не стал. Потому что глаза Вероники Павловны, увеличенные линзами, были похожи на глаза тигрицы, готовой к прыжку.

– Значит, так, – сказал он, – чтобы были права и все прочее, а то примем меры.

Он даже козырнул на прощание, но не Леше, а его спутнице.

– Поехали, – сказала Вероника Павловна, когда сержант ушел. – Ты чего стоишь посреди дороги? Не переживай, он твоего пальца не стоит.

А Леша ответил невпопад. Он спросил:

– Какого пальца?

Вероника Павловна, сама конкретный человек, думала около минуты, какой из пальцев ее Лешеньки ей менее других жалко потерять.

– Обойдется, – сказала она наконец.

Лешенька не знал, хорошо ли поступила Вероника Павловна. Но она его защитила, не испугалась. И это было приятно. Но сделала это без разрешения и помимо воли, как всегда делала мама и делает тетка. Это настораживало, потому что Леше не хотелось попасть в новую неволю. Он жаждал свободы.

И, как назло, тетка Эльвира стояла с сумками у входа на рынок.

Ах, как хотелось Леше зажмуриться и потерять тетку из вида. Но воспитание не позволило.

– Тетя, – сказал он, – садись, подвезем.

– Ай! – воскликнула тетя, которая еще не видела машину в действии. – Это она?

Вероника Павловна решила, что это о ней, а не о машине Лешенька рассказывал нечто трогательное своей тете. Поэтому она покраснела и, опустив очи долу, ответила:

– Да, это я.

Тут тетя растерялась и только тогда заметила, что Леша не один.

– А это что еще за самозванство? – спросила она.

– Это Вероника Павловна. Моя знакомая.

«Ах, знакомая! – подумала Вероника. – Ты у меня попляшешь! Я уже готова отдаться тебе душой и телом, а ты проводишь свободное время со знакомыми женщинами легкого поведения! Я для тебя лишь одна «знакомая»!».

Ничего этого, разумеется, не было. И слово «знакомая» не было в устах Леши оскорбительным. А выводы Вероники Павловны были ошибочными и неожиданными – такое ведь субтильное существо! Все детство читала книжки под одеялом с фонариком, а с плохими детьми не водилась. И вот Леша, сам того не замечая, попался этой девушке тогда, когда она созрела для настоящей любви, даже, скажем, страсти. А значит, и для ревности.

Вероника Павловна резким и неловким движением вывалилась из машины и с трудом удержалась за край дверцы. Но сделала вид, что движение было сознательным и гордым.

– Добро пожаловать, – сказала она тете Эльвире, будто приглашала ее войти в пылающую топку и разделить участь революционера Лазо. – Садитесь, катайтесь, место свободно!

Может показаться, что случайное слово тетки – не основание для того, чтобы разорвать зарождающееся чувство. Но Вероника Павловна не имела никакого сексуального опыта, хотя знакомые девушки неоднократно говорили ей, что все мужики сволочи. А это запоминается.

Вероника Павловна, понурившись, пошла прочь, а тетка этого не заметила, потому что была женщиной бедной, жадной и эгоистичной. Из таких женщин никогда и не получаются богатые женщины, они вечно хватают через край. А тетя Эльвира всю жизнь хватала через край.

– На бензине разоришься, – заметила тетка.

– Не разорюсь.

– Знаешь, сколько он теперь стоит?

– А мне это до лампочки, – ответил Леша. Он думал, не сделать ли машине воздушную подушку, потому что дороги в Великом Гусляре по сей день остаются посредственными. Когда-то давно, именно не доходя ста верст до Великого Гусляра, татаро-монгольские орды сказали хану Батыю: «Дальше не пойдем, однако. Все ноги коням переломаем, а сами в лужах потопнем».

Лужи тогда и в самом деле были бездонными, в одной из них когда-то скрылся град Китеж со всеми обитателями. Потом лужи немного подсохли. Экология ухудшилась, и лужи измельчали – так люди говорят. Когда костромской мещанин Иван Сусанин завел в северные леса полк поляков, как раз стояла оттепель и лужи открылись ото льда. Поляки сделали плоты из деревьев и перебрались дальше, на север. Сгинули они в районе Северного полюса, который с тех пор и именуется полюсом. Там поляки шли юзом.

– А запчасти? – спросила тетка.

– Запчасти не понадобятся.

Тут Леша заметил, что Вероники Павловны в машине нет, и спросил тетку:

– А Вероника Павловна здесь сидела?

Великие люди бывают рассеянными. Но рассеянность происходит не от недостатка ума, а от его избытка. Он настолько плотно забивает мозги талантливого человека, что изгоняет впечатления от простых вещей.

– Здесь ее не сидело, – ответила тетка. – У тебя прав нет.

Тетка разрывалась. Душевно. С одной стороны, приятно, когда дома есть автомобиль: и подбросят тебя куда надо, и перед соседями гордость поднимается.

С другой стороны, тетка боялась всего, чего надо бояться и чего бояться не следует.

– Украдут, – сказала она.

– Зачем, – удивился Леша. – Она же не ценная.

– А на вид ценная. Да, впрочем, голубчик, сейчас все воруют, что непрочно стоит. Надо на нее замок поставить. Только денег нет.

– Замок, – задумчиво повторил Леша. Но оказалось, что они приехали домой и развить эту мысль ни тетке, ни ему не удалось.

Лешенька захлопнул машину и потом оглянулся. Он только теперь сообразил, что, восстанавливая автомобиль, не подумал о ключах и запорах.

И может быть, он ушел бы домой, но, оглянувшись, увидел, что неподалеку стоит и смотрит на него молодой человек из воинственного клана Лаубазанцев. В клане были разные люди, в том числе талантливый ученый Гамлет Лаубазанц и раскаявшийся глава семьи, который держал все общественные туалеты в городе. Но встречались и темные люди.

Адика Лаубазанца недавно исключили из школы, потому что он прогулял четыре месяца подряд и отказался представить справку из поликлиники или хотя бы записку от мамы. Впрочем, мама так и не догадалась, что сын уже беспризорник. Школа его больше не привлекала, но Адик Лаубазанц часто приходил в школу, потому что влюбился в Веронику Павловну, которая была некогда его учительницей-мучительницей, без жалости и снисхождения. Вероника Павловна полагала, что любое снисхождение к ученикам в конечном счете отрицательно сказывается на их академических достижениях. В последнее время Вероника Павловна обращала излишнее внимание на Лешу Куплинга, и Адику хотелось его побить. Но он еще не решил, бить или не бить, когда увидел, что Леша вывел из сарая совершенно новую машину, пусть «Москвича», но в полном порядке. Это было неправильно и несправедливо. Конечно, Адик понимал, что через какое-то время он заработает на настоящий «Мерс», но пока у него и велосипеда не было. И вдруг сосед по двору, ничтожный и тихий, совершает сразу два преступления против Адика. Во-первых, он претендует на его любимую женщину, а во-вторых, на машину, которой у Адика нет.

Вот под взглядом этого молодого человека Леша и почувствовал, что машину придется охранять.

Поэтому он сделал что-то под щитком управления, но что – нам неизвестно.

После чего он пошел домой, а Адик – к своей подруге Эсти.

И хоть мне некогда отвлекаться от основного рассказа, придется потратить несколько минут на эту персону, потому что она будет играть некую роль в дальнейших событиях. Эсти – это сокращение. В самом деле у этой девушки нет имени, а есть только прозвище, сокращенно «СТ», а развернуто – Саблезубая Тигрица. Вот именно. Причем прозвище приклеилось к ней еще в детском возрасте, когда она пришла в Великий Гусляр из леса и сообщила нашедшим и пригревшим ее людям, что она воспитана тиграми и потому за себя не отвечает. То есть сначала семейство тигров убежало из передвижного цирка и обнаружило, прижившись в здешних лесах, что у них не будет детей. Чтобы не умереть бездетными, тигры украли девочку, причем проявили определенный гуманизм – младенца они утащили из Дома ребенка, того самого места, где матери-развратницы бросают своих детей, чтобы не искать настоящего отца. Утащив из Дома ребенка в Вологде несчастную крошку, они ее выкормили тигриным молоком, а потом научили бесстрашно охотиться на кур и глухарей. Леса за Вологдой пока еще дикие, а тигры были уссурийские, которые морозов не боятся.

Вот и вся история.

Когда девочке пришла пора идти в школу, тигры поняли, что им самим, за неграмотностью, ребенка на аттестат зрелости не вытянуть и университетского образования девочке не дать. А хотелось. И порой, долгими зимними вечерами, тигры высказывали надежды на то, как выучится их дочка и станет защищать диких животных.

Девочка, как дитя природы, придя в Гусляр, честно рассказала о своем прошлом. И ей почти никто не поверил. Даже когда она стала доказывать делом свои способности. Например, лазала на деревья, совершала прыжки и зубами перекусывала глотку свирепым собакам.

Девочка прижилась в цыганском таборе, что надолго застрял на окраинах Гусляра, и стала настолько цыганкой, что люди, желающие все на свете упростить и разложить по полочкам, уверились в том, что она и первоначально была цыганкой и врунишкой. И это было заблуждением.

Эсти попала в тот же класс, что и Адик. И училась у той же Вероники Павловны. Только у Эсти было одно качество – она училась лучше всех. Оставаясь притом совершенно неукротимым и даже злобным существом. А когда ей приходилось плохо, например, перед дракой с пятью мальчишками возле клуба речников, она обещала привести своих родителей.

Ах, вы бы видели, как хохотали над ней эти глупые подростки, как тянули к ней свои наглые лапы! А нужны-то им были только ее золотые сережки и колечки.

Двоих Эсти одолела, четверо ее скрутили, и тут Адик Лаубазанц, который случайно проходил мимо, увидел, как измываются над ребенком, кинулся в драку, и ему тоже пришлось туго.

Тогда Эсти свистнула в два пальца.

А через три минуты на кое-как освещенную площадку перед клубом, откуда все посторонние отошли, чтобы не ввязываться, прыгнули два уссурийских тигра. Не больше и не меньше.

– Только не калечить! – крикнула Эсти, увидев папу и маму.

И тогда тигры стали поспешно разбрасывать подростков во все стороны, закидывать их на деревья и окунать в канаву. И кому пришлось хуже всех? Конечно же, Адику Лаубазанцу.

И было ей тогда тринадцать лет, ростом она была невелика, кудри курчавые, черные, взгляд ожесточенный. Смелый поступок Адика она запомнила на всю жизнь. И какой бы плохой он ни был, какие бы преступления и гнусности ни совершал, она всегда найдет ему оправдание и выручит, как может, из беды. Пока суть да дело, она писала за него контрольные. Но он сдуру влюбился во взрослую тетку, Веронику Павловну, и перестал ходить в школу.

Вот и вся история.

Свистеть Эсти умела бесподобно. Она могла передразнить любую птицу или даже насекомое, но могла и испугать прохожего до судорог.

Поэтому она и в других уважала умение свистеть. Как-то Вероника Павловна позвала ее на переменке, а Эсти спросила:

– Вы что, свистнуть не могли?

– Я не умею свистеть, – ответила Вероника Павловна. Никто, кроме нее, не умел так отвечать. После такого ответа хотелось одного: спрятать голову под кустом и долго плакать. Если она говорила, что не умеет свистеть, это означало, что любой свистун недостоин того, чтобы дышать чистым воздухом. Правда, на Эсти это не подействовало, и она продолжала дышать и свистеть.

В этот день Адик вышел на улицу и свистнул.

Эсти, которая играла в шахматы с профессором Минцем, сделала ему мат на шестом ходу и, не прощаясь, ушла к Адику.

– Какие дети! – сказал Минц своему другу Корнелию Удалову.

– Мало их пороли, – ответил за Удалова старик Ложкин, который сам в шахматы играл плохо, но любил, чтобы хорошие шахматисты проигрывали.

– Тебе чего? – спросила Эсти.

– Леша Куплинг тачку починил.

– Я видела, – сказала Эсти.

– Пошли, я тебя покатаю, – сказал Адик.

– Не попадешься? – спросила Эсти.

– В случае чего твоих предков позовем.

– А вот это видал?

– Чего я только не видал.

* * *

Был осенний зябкий неуютный день. Тетка Эльвира стала варить суп, вегетарианский, невкусный, смертельно надоевший. А Леша пошел к себе в комнатку подумать. Ему хотелось поговорить с Вероникой Павловной или даже ее увидеть. Но денег не только на видеофон-мобиль, а даже на простой сотовый у него, конечно, не было. Тогда Леша включил свою интуицию, и она ему подсказала, что биополе все же существует и потому телепатия практически достижима. Но как ее включить, пока он не знал.

Он лежал с закрытыми глазами, и если бы сейчас во дворе разорвалась полутонная фугасная бомба, он бы не услышал.

А на дворе Адик смело прошел к машине, которая стояла незапертая, потому что Леша забыл сделать для нее ключи.

Адик открыл ее и сел за руль.

Эсти села с другой стороны.

– Поехали кататься? – спросил Адик.

– Поехали, – ответила девушка.

Машина заурчала, зажигание схватило безупречно. Двигатель работал бесшумно, фары работали как часы. Все работало.

Они выехали на Пушкинскую.

– Как «Мерс»! – сказал Адик. – Поедем к твоим?

– По лесу она не проедет, – сказала Эсти. – Может, вернем машину?

Это не значит, что она чего-нибудь боялась, но Эсти знала, что машину сделал Леша, а к Леше неравнодушна Вероника Павловна. Эсти же была влюблена в Веронику Павловну чистой подростковой любовью.

– Сейчас мимо дядиного дома проедем, – сказал юноша, – пускай посмотрит, пускай голову поломает, где я машину достал.

– Или украл, – заметила Эсти.

Другой за такие слова досталось бы по затылку, но Эсти Адик тронуть не смел. Ее давно уже в городе никто тронуть не смел.

Адик хотел повернуть в переулок Космодемьянских, ныне улицу Косьмы и Демьяна, но руль не повернулся, и машина промчалась мимо поворота. Тогда Адик решил свернуть в следующий переулок, но машина, вместо того чтобы повернуть налево, круто взяла направо, прямо на площадь Землепроходцев.

Адик хотел уйти с той площади – слишком людное место, – но руль сам повернул так, чтобы машина наехала прямо на сержанта Пилипенко, который еле успел отскочить.

Машина замерла.

– А ну, вылезать! – по-отечески строго сказал сержант. – Воруем автомашины? Я же твоего дядю предупреждал: если кто из вашего семейства пойдет в бандиты – всех выпишу из города!

– Он только покататься, – сказала Эсти. – Христом Богом клянусь. Только меня покатать и на место поставить. Дядя Леша сам разрешил.

Тогда Пилипенко включил свой милицейский мобиль и позвонил Леше, на его обыкновенный телефон. И сказал:

– Приходи, примешь машину. Акт составим.

– Адик Лаубазанц катается? – спросил уверенно Леша.

– Плохо он кончит.

– Пускай обратно едет, – сказал Леша.

– Я тебе машину отыскал и вернул. Будем акт составлять, и штраф с его дяди возьму.

И тут нервы Адика не выдержали. Он представил себе, как его дядя сделает из него свинячью отбивную.

– Пустите, дяденька! – завопил он и выскочил из машины.

А свою подружку Эсти он забыл в машине.

Тогда сержант Пилипенко вытащил ее за шиворот и поставил у своей ноги.

– С тебя, конечно, взятки гладки, – произнес он. – Но будешь проходить у меня свидетелем.

Дело в том, что слово «взятка» недаром соскочило с языка сержанта Пилипенко-младшего, сына покойного старшины Пилипенко-старшего. Он был взяточником и надеялся недурно поживиться, припугнув семейство Лаубазанцев.

Но тут автомашина Леши сделала круг по площади и не спеша покатила к себе домой, так сказать, на конюшню. Без водителя.

Пилипенко побежал было за пустой машиной, не догнал ее и отпустил Эсти, потому что у него не осталось вещественных доказательств.

А машина, останавливаясь на красный свет, не задавив ни одного пешехода, ни разу ни с кем не столкнувшись, добралась до дома Куплинга, который уже ждал ее у подъезда.

– Добро пожаловать, глупышка, – приветствовал ее Леша.

Он забрался под щиток управления и достал оттуда фотографию сержанта Пилипенко, которую тот когда-то подарил тетке Эльвире в знак ухаживания.

Оставив машину у подъезда, Леша включил человекоискатель, и когда Адик повел ее по улицам города, она пользовалась любой возможностью, чтобы отыскать в городе сержанта Пилипенко – такое ей дал задание ее хозяин.

Вот она его и отыскала.

А потом сама вернулась домой, потому что в ней включилась другая программа – возвращения.

Леша погладил машину, и ей это было приятно.

* * *

Некоторые люди в городе видели, как Пилипенко поймал на площади малолетних хулиганов, и по Гусляру покатились дикие слухи о том, что Куплинг сделал себе машину из ворованных частей, а Лаубазанцы ее украли, потому что это их специальность.

Слухи об этом дошли до дяди Претория Лаубазанца, и он чуть было не выпорол юношу.

Но перед тем как выпороть, дотошно его допросил.

И узнал, что машина у дяди Леши странная – совсем новая, скорости не переключаются, как в «Мерседесе», движок бесшумный, сама перед милицией останавливается.

И тогда дядя Лаубазанц бить племянника не стал, а велел обеспечить постоянное наблюдение за машиной и Куплингом.

Преторий Лаубазанц был человеком мудрым и знал, что рано или поздно любой преступник расколется и чем-нибудь себя выдаст. А так как Адик с мамашей жили в одном дворе с Лешей, обеспечить наблюдение оказалось нетрудно.

Впрочем, события разворачивались так быстро, что мучиться не пришлось. Три дня Адик смотрел за тем, как машина выезжает со двора. Дальше наблюдение подхватывала Эсти.

Именно ей принадлежало странное наблюдение или даже открытие.

– Адик, – сказала она, когда друзья сидели на земле, спиной к навесу автобусной остановки, и курили. – Адик, он не заправляется.

– Как так не заправляется? – удивился Адик.

– За три дня он ни разу не подъехал к заправке. Я своим глазам сначала не поверила, а потом пошла к Кольке на заправку, и он подтвердил: ни разу Леша твой на заправку не заезжал.

– Значит, у него дома цистерна стоит?

– Скажи лучше – нефтяная скважина.

– А что? Без нефтяной скважины теперь редко кто обходится. Особенно в нашем государстве. Пошли поглядим, что у нее внутри, – сказал Адик.

Это была хорошая идея, но осуществить ее удалось только ночью.

Адику даже свистеть не пришлось. Эсти уже ждала его на улице.

Машина Куплинга стояла под фонарем, так настояла тетя Эльвира. Она обещала всю ночь выглядывать наружу. Но сама крепко спала.

Адик отвинтил крышку от бака.

Понюхал. Потом взял веточку с земли и сунул ее внутрь. Вытащил. Еще раз понюхал.

– Нет, не бензин, – сказал он.

Девочка тоже понюхала веточку, потерла ее пальцами, снова понюхала.

– У меня нюх звериный, – сказала она. – Никакого бензина. А палочка мокрая. Значит, бак полон воды.

– Вот гад! – возмутился Адик. Он теперь сильно не любил Лешу. По разным причинам. Унижение занимало среди них не последнее место.

– А чего ты сердишься? – спросила Эсти.

– На воде ездит! Это же надо!

– А разве можно на воде ездить?

– Изобретатель!

В это единое слово Адик вложил все презрение простого человека к выкрутасам интеллигента.

– Большие деньги можно зарабатывать, – озвучила Эсти мысли Адика.

– А может, это не просто вода, – произнес Адик, – а спецвода. Она только кажется водой.

– Где же он ее берет? – спросила Эсти.

– Наверное, скважину прорыл. Выкопал и качает. А никто ее от воды отличить не может. И мы в дураках, а он в Москве секрет продаст.

Эсти отрицательно покачала головой.

– Так не бывает, – сказала она.

Наверху открылось окно, и тетка Эльвира, которая вдруг проснулась от предчувствий, высунулась и завопила на весь двор:

– Ты у меня только поугоняй, поугоняй!

Пришлось бежать.

Эсти пошла в лес, она ночами порой ходила повидаться с родителями, иногда и поохотиться с ними, а Адик решил, что пора отдать свой секрет старшим. Он все же был членом семьи и понимал, что если утаишь, а потом все откроется, наказывать будут его.

Дядя Преторий Лаубазанц принимал ванну, но племянника, который сказал, что у него срочные новости, к дяде пропустили.

Дядя считал, что с подопечными надо быть строгим, но нельзя доводить детей до отчаяния. Пускай на что-нибудь надеются. Весь город знал, что Леша собрал машину из консервной банки, а это было неправильно, это нарушало порядок. У человека должна быть машина соответственно его положению и бабкам, в смысле деньгам. А Леша был бедный. Лешу надо было поставить на место.

И вы можете себе представить, какая буря поднялась в справедливой душе дяди Претория, когда Адик заявил, что машина – обманка. Никакой машины нет, а есть детская игрушка, которая ездит на воде. Ха-ха, как говорят французы!

Эти презрительные слова не означали, что дядя Преторий не заинтересовался. Еще как заинтересовался. Он всегда гордился тем, что его нюх не подводит. Почуял – значит, было что чуять. И нет ничего удивительного в том, что он на следующее утро лично явился к сараю Леши Куплинга, который там кое-что изобретал, чтобы сгонять на машине к озеру Копенгаген. Машины надо испытывать в сложных условиях.

– Значит, ездим? – спросил дядя Преторий, не поздоровавшись.

Его живот навис над Лешей, который сидел на корточках рядом с машиной, и закрыл солнце и небо.

– Ездим, – вякнул из-под дяди Леша.

Ему бы сейчас сказать, как Диоген римскому солдату: «Отойдите, вы мне солнце загораживаете». Но Лешенька из школьной программы помнил, как печально закончилось все для Архимеда.

– Слухи ходят, – сказал дядя, – что машина у тебя неполноценная.

– Неполноценная, – согласился Леша.

– Шутки с водой позволяешь.

– Разве это шутки? – ответил Леша.

– Специальная вода, говоришь?

– Кому как.

– Замена бензину?

– Это вам Адик сказал?

– Какой Адик? Какой такой Адик? Ты мне мою семью не задевай. Мой Адик в школу ходит, ученым-мученым будет, не то что мы с тобой, необразованные...

Дядя Преторий задумался, не слишком ли он нажал на необразованность Леши. И принял решение.

– О присутствующих не говорят, понимаешь?

Леша понял, что Архимеда из него не получится. Поэтому поднялся и отошел шага на два.

Как же, подумал он, этот Адик догадался, что у меня в баке вода налита? Ведь никто об этом не знал... А может, это Эсти? Эсти ему давно нравилась, то есть занимала его. Не зря ведь Миша Стендаль о ней статью написал «Взращенная свободной». Правда, центральные органы ее не заметили. Может, это и к лучшему. Если бы Эсти не понравилось, что ее изучают, могла получиться трагикомедия.

– Покатаемся? – спросил дядя Преторий.

– Я за вами заеду, – ответил Леша.

– И не обманешь?

– Вас разве обманешь?

– Ты прав, юноша. Старого Лаубазанца еще никто не обманул. Я у себя на дворе буду в шахматы играть. Старость не радость, ходы стал забывать, понимаешь?

Туша дяди Претория ушла, а Леша занялся машиной дальше. Многое еще в ней надо и хотелось улучшить и подтянуть. Жаль, что с деньгами плохо. И бедным человеком быть плохо.

Когда он выехал со двора, то увидел Веронику Павловну. Вероника Павловна шла из школы, усталая, хоть и провела всего два урока. Вероника Павловна была преподавательницей, потому что ее мама была преподавательницей, и бабушка была учительницей, а тетя Зоя воспитательницей в яслях. Но эту работу Вероника Павловна не выносила, учеников боялась, а коллег не жаловала. Да и они ей платили тем же. Все время приходилось о них думать, переживать и беспокоиться. Ведь нелюбовь тоже требует нервного напряжения, и кровь Вероники Павловны всегда была накачана адреналином, как у спринтера или домушника.

Вот и сейчас Вероника Павловна шла к Адику Лаубазанцу, чтобы поговорить с его родительницей. Растила Адика мать-одиночка Вилена Макбетовна, но ей помогали все остальные Лаубазанцы. Помощи не хватало, потому что Вилена, женщина крутозадая и вялая, все ждала, что к ней возвратится неверный и легкомысленный Хачик. А Хачик уже жил в Аргентине и преподавал там танго в ночных кабаре. Он был сказочно красив, женщины вешались ему на шею, но он не верил в бесплатную любовь. Поэтому уже построил себе небольшую гасиенду и проводил фиесту на кондиционированной веранде.

Вам может показаться, что в этой истории слишком много недействующих, но задействованных лиц. Я говорю о них больше, чем надо, а потом забуду.

Так вот, обещаю вам, что никого из них не забуду. Я не уверен, что всем найдется место на этих страницах.

Леша кратко гуднул, чтобы Вероника Павловна поняла, что это именно он. Вероника поняла это задолго до того, как он гуднул, и сердце ее странно замолотилось. С трудом она сделала вид, что ничего стоящего ее внимания не происходит. Мало ли кто ездит по нашим улицам? Честной девушке прохода нет!

– Подвезти? – спросил Леша, хотя ехал навстречу Веронике Павловне.

– Дойду сама.

– Может, скажешь, что ты на меня рассердилась? Или мне это показалось?

– Вам ничего не показалось, лицемер! – отрезала Вероника Павловна. – Я не желаю быть членом вашего гарема. Я думала... я ждала каждый день встречи с вами. Я думала, что я одна в вашем сердце, но вы сами признались в том, что я для вас не больше чем одна из знакомых, которых вы меняете, как загрязненные перчатки.

К этому времени машина остановилась и поехала задом, чтобы не отставать от Вероники Павловны.

– Я ничего не понимаю, – взмолился Леша. – Но у меня нет гарема. Вы можете проверить у меня в комнате.

– Гаремы у себя в комнате не держат, – сказала Вероника Павловна. – И не надо издеваться надо мной. Какой еще гарем в комнате!

Обиделась Вероника Павловна несусветно и принялась, окончательно разминувшись с Лешей, рассуждать, как честная девушка может отомстить такому донжуану и гаремному типу.

А когда такая целеустремленная девица, которая в унижении черпает высокое достоинство и потому должна быть унижена, стремится к мести, считай, что месть уже случилась, и ужасная.

* * *

Расстроенный Леша подъехал ко двору, в котором играл в шахматы дядя Преторий.

Он смотрел на доску, а за его спиной полукругом стояли клевреты, которые при каждом его ходе начинали цокать языками и восхищаться, что такой умный человек почтил своим присутствием их ничтожный двор. А напротив дяди Претория сидел совсем ничтожный человек Игнат Матвеевич, кандидат в мастера по шашкам, и совершал зевок за зевком. Дело в том, что он был должен дяде Преторию шестьсот долларов и не мог расплатиться иначе, как проигрывая ему по десять партий на дню. Уговор был обратный обычному. Награждался десятью долларами не выигравший, а проигравший, так что дядя Преторий был уверен, что на ближайшие дни у него будет постоянный достойный соперник, который всегда будет повержен после отчаянной борьбы.

Лешенька сказал машине:

– Подожди, дорогая.

Машина тихо ответила:

– Только недолго, дорогой.

И хоть мы с вами знаем, как работает магнитофон, впечатление было оглушительное. Сам Леша поддавался очарованию мягкого голоса. Поэтому ответил:

– Не беспокойся.

– Ах, кто к нам пожаловал, – обрадовался дядя Преторий. – Ты, оказывается, слово умеешь держать?

– Вы хотели покататься, – сказал Леша.

– Подожди, успеешь. Давай сначала в шахматы сыграем.

– А мне хотелось...

– А ну, Игнат, вали отсюда, не мешай.

Игнат встал и тихо сказал:

– Минус восемьдесят.

– Нет, семьдесят, в восьмой партии ты чуть было ничью не сделал, а ты ведь знаешь, как я этого не люблю.

Игнат был чуть горбат, податлив и азартен.

Леша смотрел на него и думал: «Неужели я тоже таким же буду? И сходство есть».

– На что играем? – спросил кто-то из клевретов, желая угодить патрону.

– Да, кстати! – Дядя Преторий был сама невинность. – Так просто даже Каспарян не играет. Он тоже деньги берет. Сколько хочешь с меня взять?

– А вы, если выиграете, машину отнимете? – спросил Леша?

– Слово нехорошее: отнимете! Я еще ни у кого ничего не отнял.

– А если я выиграю?

Толпа клевретов покатилась от хохота, поднимая тучи осенней пыли. Сухая осень выдалась в этом году.

– Если выиграешь, спрашивай что хочешь, любое желание.

– Нормально, – сказал Леша.

Он сел на еще теплый стул, оставшийся от Игната Матвеевича.

– Один из спорщиков, – произнес он, – всегда дурак, а другой подлец.

– Кто подлец? – удивился дядя Преторий.

– Это поэт Лермонтов сказал. В книге «Герой нашего времени».

– Про вас, Преторий Иваныч, – воскликнул кто-то из клевретов.

– Почему подлец? – настаивал дядя Преторий, покачиваясь на крепком стуле.

– Потому что знает, но спорит. А дурак не знает, а спорит.

– Лермонтов в шахматы играл? – догадался дядя Преторий.

– Играл.

И тут дядя Преторий хитро улыбнулся и заметил:

– Плохо играл, если Мартынов его пристрелил. Не надо было жульничать.

«Ой-ой-ой! – подумал Леша. – Придется быть осторожным!».

Не думайте, что Леша наивный и рассеянный гений. Ничего подобного. Тверже всего он усвоил жизненные уроки мамы, куда тверже, чем заветы Эйнштейна. Он отлично знал, что его заманили сюда, чтобы отобрать машину. Он даже мог угадать и воспроизвести ход мыслей своего оппонента. Одно дело – подослать Адика, который сам необразованный и учиться не желает. Другое дело – поставить машину, вызвать нужных людей, которые, конечно, не будут кричать, что машина на воде ходить не будет. Такие люди и в Христа камнями бросали, знаем мы таких недоверчивых. Настоящий большой, умный и богатый человек должен ходить, расставив локти и уши. Чтобы больно толкаться и внимательно слушать. Если два ребенка догадались, что этот Леша сделал машину, которая ходит на воде, как на бензине, если люди, с которыми он посоветовался, сообщили, что этот Леша уже ходил – и не раз – к пресловутому профессору Минцу, который в нашем городе главный ученый с мировым именем, если отбившийся от рук член семьи Гамлет Лаубазанц сказал про Лешу: «Куплинг далеко пойдет, меня обойдет, всех нас еще научит», значит, машину надо отбирать по возможности тихо, скромно, без драки и обид. Если захочет, этот Леша себе новую машину построит.

Леша все понимал, но понимал также, что такого противника, как Преторий Лаубазанц, лучше обезоружить. То есть использовать против него его же оружие. Он хочет обыграть меня в шахматы, он даже свидетелей собрал, хоть и послушных, но все же свидетелей, чтобы много людей видели, как он машину у Леши выиграет. А надо сделать так, чтобы эти свидетели увидели, как он Леше желание проиграл.

Поэтому Леша сел напротив грузного, одновременно лысого и черно-курчавого бандита и стал ждать его хода. Потому что такие люди, как Преторий, всегда берут себе белые фигуры. Они где-то прослышали, что у белых всегда преимущество, как у футболистов на своем заводском поле. Преторий пошел королевской пешкой. Просто.

Но никогда не надо недооценивать противника.

Смотри, ему уже подсовывают записочки со следующими ходами. А пишет их несчастный Игнат Матвеевич, что стоит в заднем ряду клевретов.

Конечно, Преторий Лаубазанц и его клевреты не подозревали, что у Леши, как особого изобретателя, память тоже особенная, да еще Леша ее себе улучшил, начертив мнемоническую суперсхему. Что это означает? Ничего особенного. Это принцип узелка на платке, который завязывает себе дедушка, чтобы вспомнить, что надо купить зубной порошок. Это запоминание телефона с помощью схожих цифр. Например, этот номер состоит из года рождения папы плюс номер квартиры Зойки...

Мнемоническая схема – это способ сразу находить связи между цифрами и номерами. Мозг находит им, пустым загогулинам, объяснения и связывает в систему. Данная суперсхема была нужна Леше позарез. Ведь ему теперь приходилось столько запоминать самому, что иначе бы голова лопнула. Хорошо богачам, у них есть компьютеры. Но ведь, как мы знаем, Леша Куплинг страшно бедный человек, и тетя у него бедная, и даже девушка, которая ему нравится, тоже бедная.

Как только дядя Преторий сделал свой третий ход, партия, сыгранная Лиленталем на турнире в Вологде в 1925 году, а затем неудачно повторенная Анандом в Тепловицах много лет спустя, потому что вспыльчивому Ананду захотелось обязательно завершить ее на тридцать втором ходу, легла в мозгу Леши как на ладони. И как бы Преторий ни суетился, ему не уйти от потери качества.

Качество Преторий потерял, как и предсказано, а в безнадежном уже положении Игнат Матвеевич принялся падать в обморок, но клевреты не дали ему этого сделать, потому что начали его бестолково бить, чтобы дядя Преторий сам их не побил.

– Ничья? – спросил Преторий жалким голосом.

– Ничего подобного, – ответил Леша. – Как только у меня появится желание, я немедленно позвоню.

– А разве ты у меня выиграл?

– Спросите у своих друзей.

– Они промолчат.

– Кто-нибудь проговорится. Если вы их смогли купить, то я их куплю и подавно.

Преторий смирился.

Поник, стал старше, проводил Лешу до ворот и спросил:

– А она у тебя и в самом деле на воде ходит?

– В самом деле.

– Ну, тогда до свидания, – сказал Преторий и не заметил сам, что у него в голосе звучит угроза.

Но Леша это заметил, учел и пошел со двора осторожно, оглядываясь.

Оттуда он поехал за город.

Сначала по шоссейке, потом свернул на проселок, тот самый, что вел когда-то к усадьбе помещика Гулькина, то есть адмирала Гуля, который и назвал озеро словом Копенгаген.

Когда проселок пересек заросшую мелким ельничком просеку, Леша резким движением повернул туда машину, и она начала было прыгать по пням и бурелому, что ей не нравилось.

– Больно! – сказала она.

– Знаю, что больно, – сказал Леша. – А ты попробуй полетай.

Машине нелегко было взлететь. Ничего ее к этому не влекло, кроме боли в днище, по которому молотили ветви и тыкались пни.

Так что через несколько метров машина подобрала колеса, благо Леша снабдил колеса рычагами для убирания, и полетела в полуметре над поверхностью земли.

– Молодец, – сказал Леша, – умничка.

– Знаю, – ответила машина. – Слышали. Не повторяйся.

Леша усмехнулся.

– Ох, и разбогатеем, – сказала машина.

При всех своих достоинствах машина оставалась совершенно неразумным существом и несла околесицу. На уровне среднего обывателя. Проблема обогащения волновала ее куда больше, чем ее создателя, хотя деньги ей были не нужны и даже вредны. Если Леша разбогатеет на самом деле, он, конечно же, сменит «Москвич» на «Кадиллак».

Пока же машина послушно понесла нашего героя в лес, практически без дорог, не касаясь колесами неровной земли, к озеру Копенгаген.

Леша развеселился от исполненного желания, даже принялся петь песни недалекого детства и покрикивать на машину. В тот момент ему тоже стало казаться, что он скоро разбогатеет, что жизнь не такая уж дурная и неблагодарная скотина, что среди людей встречаются приличные, что Вероника Павловна перестанет сердиться на Лешу неизвестно из-за чего. И такое настроение происходило от уверенности в своих силах. Он не заметил даже, как спугнул с лежки двух мирно дремавших уссурийских тигров, родителей Эсти, которые были убеждены, что уж на чем, на чем, но на автомобиле никто к ним в чащобу не заберется.

В изумлении тигры глядели на автомобиль на воздушном матрасе и на его пассажира, знакомого им по рассказам Эсти, юношу Куплинга.

Так как скорость автомобиля была относительно невелика, то движимые любопытством тигры последовали за автомобилем и увидели, как он остановился на берегу чистого ручья, что впадает в озеро Копенгаген.

Машина опустилась на колеса, Леша выскочил из нее на траву и сказал:

– Пришла пора подзаправиться.

Он вытащил небольшое ведро и поставил его под хрустальную ледяную струю воды.

Потом отвинтил крышку бака и осторожно залил в него воду, чем очень удивил тигров: им приходилось видеть, как заправляют машины, но всегда на это шел бензин. А тут – вода...

При этом Леша напевал, поглядывая на небо, кашлял и всякими способами привлекал к себе внимание.

Простодушным кошкам было невдомек, что на самом деле Леша не был уверен, что его действия видны окружающим животным, в первую очередь тиграм. А в его расчеты это входило. Если тигры увидят, как он заливает бак водой, они сообщат об этом Эсти, как, впрочем, и о его полете на машине над просекой.

Наконец машина была заправлена.

Леша дал газ – впрочем, точнее будет сказать: «Леша дал пар» – и полетел над просекой дальше от города, в сторону Пьяного Бора – небольшой станции на железной дороге в Вологду.

* * *

Глубокой ночью страшный тигриный рык пронесся над окраиной города Великий Гусляр. Но никто из его жителей не испугался, потому что человек ко всему привыкает – и к хорошему, и к дурному. Лишь к холоду, как утверждал великий полярник Амундсен, привыкнуть нельзя, хотя можно научиться терпеть его. Вот это был мудрец! Погиб по-глупому, кинулся на маленьком самолете к Северному полюсу в поисках пропавшего без вести итальянского дирижабля, командиром которого был адмирал Нобиле, посланный в полет самим Муссолини. В общем, разбился, пропал Амундсен, известный, в частности, тем, что открыл Южный полюс нашей планеты.

На тигриный рык откликнулась небольшого роста худенькая девочка-подросток, которая, как была в трусиках и майке с надписью «I LOVE FREEDOM», выскочила в окошко и побежала по мокрой холодной траве к лесу.

Там ее ждала приемная мать.

Она выругала девочку за то, что та бегает босиком – ты что, простудиться хочешь? – потом подставила свою широкую теплую спину и понесла ее в чащу, где была лежка. Осеннее убежище.

Мать рассказала Эсти о странном поведении автомобилиста Куплинга.

– А что это за родничок такой? – спросила Эсти.

На рассвете мама отвезла ее на себе в самую чащу.

– Как же он на машине сюда попал?

– А он по воздуху летел, – ответила мать. Тигры не очень разбираются в типах машин. Даже самые умные из них не отличат «Феррари» от «Хонды». Это их национальная трагедия.

Эсти вздохнула. Спорить с матерью было опасно, поэтому Эсти научилась терпеть, если тигры несли чепуху.

Эсти посмотрела на родник, отпила, попробовала, понюхала – вода как вода, даже не газированная. О чем она и сообщила тигрице.

Та страшно зарычала. И понятно почему. Как-то Эсти принесла им газированной воды – лимонада, думала побаловать стариков. Мать чуть не померла из-за этих пузырьков: оказывается, тигровая душа газа не принимает.

– А отсюда он куда полетел?

– В ту сторону.

– А в той стороне у нас...

– Пьяный Бор, – уверенно сказала тигрица. – Я там была. Вывеску читала.

Мамаша лукавила. Читать она, конечно, не умела. Это прерогатива разумных существ, то есть людей. Видно, затаилась под каким-нибудь вагоном и подслушала разговоры.

Хорошо еще, что ее не заметили и не подстрелили. Ведь люди и тигры – враги еще со времен каменного века.

Когда Эсти днем вернулась в город, она увидела Веронику Павловну, которая сидела в сквере у церкви Параскевы Пятницы и писала в блокнот печальные стихи.

– Вам может быть интересно, – сказала тигриная воспитанница, – что ваш Леша ездит в лес на машине и заправляет ее водой из родника.

– Из какого родника? – Вероника Павловна так подпрыгнула, что полностью себя выдала. Но Эсти и виду не подала, что знает о любви Вероники Павловны к Леше Куплингу.

– Он на просеке, у озера Копенгаген, – ответила Эсти, – вам не найти.

– Почему ты решила, что я собираюсь его искать? – возмутилась Вероника Павловна. Она и на самом деле не собиралась искать ничего, связанного с этим недостойным человеком, Лешей Куплингом.

Беда в том, что к тому времени Вероника Павловна полностью забыла о том, почему она возненавидела Лешу. И это понятно: потому что причина ненависти была ничтожна. Причина забылась, а ненависть осталась и продолжала зреть.

– Почему ты одна зашла так далеко в лес? – провела отвлекающий маневр Вероника Павловна. – Ты же знаешь, что в твоем возрасте опасно гулять одной по лесу. Мало ли кто там водится... или туда заходит.

– Я с мамой встречалась, – сказала девушка.

– Ага. – Вероника Павловна наморщила свой круглый лобик. Что она слышала о судьбе этой девочки? О ее нелегкой судьбе? Дочь леса...

Впрочем, это сейчас неважно.

Вероника теперь поняла, что ее бывший возлюбленный затеял какую-то авантюру. И ей стало страшно за него. Ведь он такой беззащитный! Его чистотой и непорочностью могут воспользоваться плохие люди...

Но другая сторона мозга Вероники пустилась в спор: «Еще чего не хватало! Беззащитный! Да он защищеннее любого тигра! Он сам его растерзает... Но при чем тут тигры? Это же родители Эсти!».

Вероника Павловна шла по Пушкинской. Она уже забыла о встрече с Эсти, настолько была эмоционально взбаламучена.

И именно в таком состоянии ее встретил дядя Преторий, который также был удручен, ибо не смог раскусить Куплинга. Он не привык к поражениям. Даже министры щелкали и лопались орешками на его крупных желтых зубах.

– Ах, моя несравненная! – пропел дядя Преторий, завидев Веронику Павловну. И все в нем дрогнуло и поплыло при виде этого создания. Остренький носик между больших кругляков очков, прикрывавших половину личика, казался ему точеным, светлые водянистые глазки, увеличенные диоптриями, виднелись ему голубыми очами, не очень густые и чуть подкрученные на бигуди волосы представлялись ему золотыми кудрями, а заячий прикус маленького рта был в его воображении зовущими устами Клеопатры.

Вероника Павловна замерла как кролик перед медведем. Она боялась больших и тяжелых мужчин, инстинктом она трепетала при мысли, что можно попасть под такого мужчину, как под троллейбус.

– Как у нас дела на ниве просвещения? – спросил дядя Преторий, лаская ее шоколадным взором.

– Спасибо.

– Как успехи моего племянника Адика?

– Кстати, я давно хотела с вами поговорить, так как его мама не очень любезна.

– Говори, ангел, говори, я буду любезный, – заверил ее Преторий Лаубазанц.

– Не сейчас, – ответила Вероника Павловна, отступая на шаг перед Преторием. – Сейчас мои мысли заняты совсем другим, и я должна уйти.

– Ни в коем случае! Я по глазам вижу, что вам плохо, что вы находитесь в переживаниях. Так поделитесь со старым больным человеком!

И тут Веронику Павловну прорвало. Искреннее желание толстого громады помочь ей открыло шлюзы ее чувств.

– Среди нас живут люди, которые недостойны этого! – воскликнула она, и слезы, брызнув из глаз, полились изнутри по стеклам очком и стали капать со стекол на щеки и на ворот.

– Вы об Алексее Куплинге? – сразу догадался проницательный Лаубазанц. – Именно он заставил скорбеть ваше чувствительное сердце?

– Как вы догадались? – ахнула Вероника Павловна.

– Такие люди встречаются нечасто, – признался дядя Преторий. – Мне о нем рассказывал племянник. Они, понимаешь, в одном дворе живут. Рассказывай, что еще натворил наш Куплинг?

– Он ездит в машине, которая работает на воде, а не на бензине. Причем катает на ней своих любовниц. Я знаю наверняка, не возражайте.

– Зачем возражать, если весь город знает, что Куплинг катает на своей машине любовниц.

– Вы об этом знаете?

– Как дважды два четыре.

– Я так и думала, – сказала Вероника Павловна поникшим голосом.

Бывает же так: она сама выдумала дикую историю о девушках, которых Леша якобы катает на машине, и, оказывается, это правда! Достойный доверия пожилой человек подтвердил эту догадку. Какой ужас!

– Это надо прекращать, – сказала она.

Дядя Преторий нежно взял ее ручку в свою мягкую потную ладонь и легонько сжал.

– Я вам сочувствую, – сказал он. – Такое чувство, такое чувство, и такая утрата! А что мы еще знаем о его машине?

– Он только что на ней в лес уехал, – поведала Вероника Павловна. – Там заправил ее водой из ручья, из родника, и полетел дальше.

– Как так «полетел»?

– Эсти, тигриная дочка, от своей матери узнала.

– Тигры не разговаривают, – заметил Лаубазанц.

– Смотря с кем.

– Они ни с кем не разговаривают.

– Но она же ее дочка.

– Приемная не считается.

– Если вы мне не верите, то давайте разойдемся. – Веронике Павловне эта сцена показалась вдруг нелепой. Ну, зачем она обсуждает своего любимого Лешеньку с этим «троллейбусом»?

– Я тебе верю, крошка, – сказал Лаубазанц. – Где этот родник? Где этот источник?

– А зачем вам? – вдруг заподозрила неладное Вероника Павловна.

– Очень просто, – ответил Лаубазанц. – Ты что, не понимаешь, как это опасно? Ты разве не понимаешь, какой может быть пожар?

– Какой пожар? Там же вода!

– Ах, вода! Обыкновенная вода! Неужели ты веришь, что обыкновенная вода может в карбюраторе нагреваться? Это спецвода, понимаешь? Это такая опасная жидкость, что уже многие леса погублены на нашей несчастной планете! А твой Леша не понимает, какой опасности он подвергается сам и подвергает своих близких. Ты белочек любишь?

– Люблю.

– Все белочки сгорят от этой так называемой воды. Мы должны немедленно поставить ограждение. Как родник называется?

И он навис над Вероникой Павловной так угрожающе близко, что она поняла: если она не вспомнит сейчас названия родника, то он ее все же задавит. Дыхания не хватало. В глазах потемнело...

– На просеке... у озера Копенгаген...

– Точнее! – рявкнул Лаубазанц.

Но голос Адика донесся из-под его локтя.

– Я знаю. Там один родник, из него потом ручей получается и течет прямо в озеро Копенгаген. По просеке.

– Тогда действуем, – сказал дядя Преторий.

И он потопал толстыми ногами к своему дому, где стоял его джип.

Специальный джип с большим сиденьем для водителя.

Раньше этот джип принадлежал одному премьеру небольшой африканской державы. Но после того как его восемьдесят жен растерзали его за неверность с французской гувернанткой, они продали джип на аукционе, и дядя Преторий полюбил свой автомобиль.

Он первым подбежал к нему и сказал:

– Скоро на воду перейдешь.

Джип зарычал. В отличие от машины Леши Куплинга, джип умел только рычать и пускать вонючие газы, которыми некогда африканский диктатор подавлял демократические демонстрации.

Негодование джипа объясняется просто: среди автомобилей существует суеверие, что со временем люди изобретут новое топливо, пить которое для порядочной машины и противно, и унизительно. Разумеется, среди таких подозреваемых на первом месте стоит водопроводная вода.

– Поехали! – приказал дядя Преторий Веронике Павловне.

– Еще чего не хватало! – откликнулась она и залезла в джип. На заднее сиденье. Там она скорчилась и думала пересидеть, но оказалось, что на полу дремлет небольшой крокодил – в наморднике, правда, и на цепочке.

– Это от мальчишек, – сказал Лаубазанц. – Лезут и лезут. В прошлом году приемник украли, представляешь?

Вероника Павловна пискнула, но ответить не смогла. Язык онемел, как будто она его отлежала.

Адик сидел рядом с дядей и указывал дорогу.

Крокодил храпел.

Вероника Павловна думала о судьбе предателей. Потому что судьба превратила ее в предательницу. Теперь эти люди убьют Лешеньку, и она останется невенчанной вдовой. Но тут она вспомнила, что Леша тоже изменник, потому что катает на своей машине неизвестных развратных девиц. И об этом знает уже весь город.

Даже всепроходящий джунглевый джип не смог добраться до родника.

Последние несколько сот метров прошли по просеке пешком.

Крокодил вырвался из машины, ему захотелось на свежий воздух, и он добежал до родника первым. Потом он старался залезть в него, но вода оказалась холодной. Крокодил бегал кругами по лужайке, а Адик прыгал через него, как ребенок через скакалку. Но никто кроме него не смеялся.

* * *

Дядя Преторий стоял на коленях над родником, с трудом склонялся вперед и зачерпывал хрустальную воду. Закидывал в раскрытый рот пригоршни воды и кривился от холода и счастья.

– Вы заплатите Леше много денег? – спросила Вероника.

– Сколько попросит. Хочет тысячу, получит тысячу...

Удивившись выражению лица девушки, дядя Преторий поправился:

– Я баксы имел в виду. Богатым человеком станет.

Из кустов за каждым движением дяди Претория наблюдали строгие узкие глаза. И когда он произнес последнюю фразу, на полянку у родника вышли три человека скромного восточного вида.

– Разрешите представиться, – сказал первый из них. – Мы представители мятежной республики Негри Симбалан, расположенной на территории Индонезии. В нашей борьбе за независимость мы испытывали недостаток дешевого топлива. И как только нам стало известно, что в городе Великий Гусляр научились ездить на воде вместо бензина, мы приехали, чтобы купить или отнять у вас этот секрет.

– Не выйдет! – рассердился дядя Преторий. – Не те времена, чтобы ездить с угрозами по моей родине. Крока, куси! – И он снял с крокодила намордник.

Крокодил кинулся на пришельцев, те вытащили автоматы и стали стрелять по крокодилу. Из него лилась кровь, но он не сдавался и рвал их зубами. Брюки – в клочья!

Не прошло и двух минут, как представители мятежной республики побежали прочь, а Адик сказал:

– Знаю я их, вьетнамцы это, на рынке у нас кроссовками торгуют. Дрянь кроссовки.

– Адик, беги за ветеринаром, – приказал дядя. – Не переживу, если животное, которое рисковало жизнью ради меня, погибнет от потери крови.

– На джипе? – с надеждой спросил Адик.

– Обойдешься, – ответил дядя.

До джипа дошли пешком. Дядя сел в машину, посмотрел на Веронику Павловну и спросил:

– А тебе что, особое приглашение?

Вероника залезла в джип, на этот раз на переднее сиденье, потому что не знала, нет ли там, сзади, еще какого-нибудь удава.

Далеко гнаться за Лешей не пришлось. Как только вылезли на дорогу, что вела к Пьяному Бору, увидели, что навстречу не спеша катит Леша Куплинг в своем блестящем «Москвиче».

В этот момент сердце Вероники Павловны чуть не разорвалось от двух противоречивых желаний. Ей захотелось предупредительно закричать: «Берегись, Леша!» И в то же время она торжествовала, потому что этот мерзавец наконец-то попался. И получит то, что заслужил. Хотя неясно было, что же он заслужил.

Но все проблемы решил за нее дядя Преторий.

Совместно со своим джипом, который понял, кого надо хватать, и развернулся поперек дороги.

Леша покорно вылез из машины.

Вероника Павловна готова была и расцеловать, и облить его слезами, и разорвать на части – такова реакция женщины на бедного человека, причем бедного не только карманом, но и духовно.

Преторий подозвал его. Сам он остался сидеть за рулем, лишь живот вывалился наружу.

– Значит, ездим, воду тратим? – спросил он ласково.

– А вы уже знаете? – спросил Леша.

– Мы все знаем.

– И что вы предлагаете?

– Как что? Совместное предприятие, – ответил добрый дядя Преторий. – Ведь если тебя придушить, унесешь с собой в могилу секрет этого топлива. Что, вода особенная, да?

– Желательно чистая, – сказал Леша.

– Тоже правильно, – согласился дядя Преторий. – И что у нас главнее – двигатель или топливо?

– Двигатель, – честно ответил изобретатель.

– А водопроводную воду можно?

– Нежелательно, – сказал Леша.

– Ты как желаешь – в долю войти или отступного получить?

– Я бедный человек, – сказал Леша. – Я готов получить наличными.

– Сколько?

– Это не телефонный разговор, – криво усмехнулся Леша.

Дядя Преторий не понял иронии и спросил:

– Где ты тут видишь телефон?

– Я не вижу телефона.

Они помолчали.

В лесу было тихо. Так тихо, что они услышали отдаленное мычание раненого крокодила, которого Адик тащил к ветеринару.

Притом никто не знал, что по кровавым следам крокодила идут два уссурийских тигра.

– Сколько? – спросил дядя Преторий, отведя Лешу в сторону.

Леша еще не видел Веронику Павловну и не подозревал, что она принимает участие. А Вероника боялась высунуться из джипа, сидела скорчившись, лишь краем глаза выглядывала в окошко.

– А сколько предложите?

Разговор принимал цикличную форму.

В Лешину задачу входило вырваться из заколдованного круга.

– Пять миллионов, – сказал он.

– Пять миллионов чего?

– Пять миллионов евро, – ответил Леша.

– Это сколько будет?

– Это будет много, – сказал Леша.

– А может, две тысячи баксов, а?

Леша пошел обратно к своей машине.

– Я тебя убью, – сказал дядя Преторий.

– И останешься с пустыми руками, как некий царь Додон. Его в темечко клюнули.

– Попрошу без этого, – рассердился дядя Преторий.

Сердился он впустую, потому что даже если бы он предложил миллиард долларов, сделка бы ему не удалась.

* * *

Из кустов вышли еще два человека, в галстуках из Парижа, в итальянской обуви и костюмах, сшитых на заказ в Панаме у того самого портного.

Никакого оружия у них не было, да и не могло быть, потому что первым делом они показали Леше ладони, как показывает хороший мальчик ладошки маме перед обедом: «Видишь, как я их чисто вымыл, с мылом».

– Рады познакомиться, – сказали они одновременно Леше. Претория они игнорировали и, судя по всему, умели обращаться с людьми разного полета.

– Вы нас не узнаете? – спросил тот, кто был в синем костюме.

– Мы из Газпрома, – сказал второй – тот, кто был в коричневом костюме.

Издали донесся жуткий предсмертный вой крокодила.

– Нам стало известно, – сказал первый, – что вы, молодой человек, решили одурачить научную общественность.

– И не исключено, что в корыстных целях, – сказал второй.

– Провести за нос!

Оба засмеялись.

Они вообще чувствовали себя легко и непринужденно, словно за их спинами в кустах таилось с полдюжины телохранителей.

Впрочем, так оно и было.

– Как всем известно, на воде без подогрева машины не ездят. Так что мы намерены вас разоблачить.

– Не надо, – сказал Леша, – пожалуйста, не надо!

– Придется, – вздохнул первый.

– Начнем с бака, – сказал второй.

Он вытащил из чемоданчика большой шприц с длинной иглой и, пока его спутник отвинчивал пробку, подготовил шприц к работе.

Затем запустил иглу шприца в бензобак и набрал в шприц жидкости. Его спутник раскрыл свой чемоданчик, и в нем оказалось множество пробирок. Первый человек из Газпрома стал брызгать из шприца по пробиркам, и вода в них принимала различный цвет. Это было даже красиво.

Остальные стояли или сидели вокруг и в основном молчали, потому что понимали серьезность дела, которым занимались представители крупнейшей нефтяной компании.

Даже дядя Преторий осознал, что открытие Леши Куплинга в первую очередь задевает интересы нефтяных и газовых монополий, что именно это открытие может начать или кончить мировую войну, вызвать или погасить волну терроризма. Его интересы оказались сразу третьестепенными, хотя он и корил себя за то, что сначала пожадничал и не дал Леше хотя бы долларов пятьсот, наивно полагая, что такой бедный человек, как Куплинг, тут же поддастся на уловку. У него даже ботинок хороших нет. И пока представители Газпрома измеряли параметры воды, он шепнул на ухо Леше:

– С меня хоть тысячу баксов мог получить, а они с тобой договор подпишут и ничего не дадут. Вот увидишь, что ничего не дадут.

Леша только пожал плечами. Он с интересом следил за действиями газовщиков.

– Вода, – произнес наконец первый газовщик.

– Течет вода обыкновенная, – засмеялся второй. – Что и требовалось доказать.

– Но ведь ездит! – завопил дядя Преторий. Казалось бы, в его интересах молчать, ждать, пока проверяльщики уедут, и взять свое. Но вот не смог, не удержался.

– А как она ездит, мы проверим, – сказал первый газовщик, тот, что был в синем костюме. – А где ключи?

Леша покорно – видно, смирился перед силой бедный человек – достал ключи зажигания и протянул газовщику.

Газовщик в коричневом костюме уселся на место водителя.

Включил зажигание.

Машина заурчала.

Потом поехала по проселочной дороге, что вела в Пьяный Бор.

Проехала метров сто, развернулась и вернулась к удрученной группе людей, что ожидали ее.

По сигналу газовщика в коричневом костюме его товарищ в синем костюме достал мобильник и набрал номер.

– Пост ГАИ на въезде в Пьяный Бор? – спросил он. – Мимо вас час назад проезжал «Москвич» желтого цвета с номерами Вологодской области. Проезжал? Куда направился? Ясно.

Газовщик сказал товарищу:

– Как мы и ожидали.

– Продолжай, – посоветовал его товарищ.

Коричневый костюм набрал другой номер.

Сначала сказали пароль:

– «Шеф-эрджент без очереди». У вас был час назад «Москвич» желтого цвета с вологодскими номерами? ...Ясно, крошка.

Он спрятал мобильник, и его товарищ за него сказал:

– Что и требовалось доказать. Купил канистру бензина.

Затем он обернулся к робко стоявшему у дороги Леше Куплингу.

– А ведь старших обманывать плохо. Денежек захотелось?

– Захотелось, – хрипло сказал Леша и сглотнул слюну.

– С этого моржа хотел взять? – Газовщик показал на дядю Претория, который пока ничего не понимал, но чутьем чуял, что его морочат.

Леша кивнул.

Газовщик открыл радиатор и стал смотреть внутрь.

– Есть! – воскликнул он через две минуты.

И заливисто захохотал.

Его товарищ тоже посмотрел туда и тоже засмеялся, затем пригласил к смотринам всех остальных.

Свидетели столпились вокруг машины, даже Адик подошел, потому что теперь, когда крокодила сожрали, ему некого было вести к ветеринару.

– Смотрите и запоминайте, больше такого фокуса вам в жизни не увидеть. Из бензобака никуда вода не поступает, а при движении по капельке выливается на дорогу. А тут вот спрятан гениально простой и специально выкованный бензиновый бак сложной формы, чтобы вписывался среди иных деталей мотора или их заменял. Из него обычный бензин поступает в двигатель. Видите?

– Разве тут догадаешься? – обиделся дядя Преторий. – Разве нормальному человеку в голову придет? Нормальный человек думает – гениальное изобретение, а оказывается жулик, да?

– Машину заберете? – обреченно спросил Леша.

– Не только не заберем, – ответил газовщик, – а пожелаем тебе дальнейших творческих успехов, но желательно на честном поприще. А вот перед тобой наши ворота открыты. Если захочешь поработать в настоящем конструкторском бюро, приходи, Алексей! Такой бак придумать, сделать двойное снабжение, так что самих нас временно ввел в заблуждение! Но любой шпион делает маленькую ошибку, и его ловят.

– А какую ошибку я сделал? – спросил Леша.

– Зачем ездил заправляться в Пьяный Бор? Мы тебя заподозрили и сразу с ними связались.

– Я слышал. – Алеша почесал затылок, а дядя Преторий громко фыркнул, выразив этим свое презрение.

– Надо было заправляться где-нибудь далеко...

– Но у меня бензиновый бак небольшой, – ответил Леша, – далеко не поедешь.

– А в общем, тебя, конечно, пороть надо, – сказал синий костюм, – но голова у тебя работает. Катай девушек на своей машине.

– Нет у меня больше девушек, – вздохнул Леша.

Остальные стали собираться.

Сначала ушли в кусты газовщики, оттуда донеслось басовитое жужжание, и над вершинами деревьев поднялся вертолет без опознавательных знаков.

Затем Адик с дядей забрались в джип, джип страшно зарычал, призывая к мести за крокодила, и они уехали. И сквозь шум мотора доносились крики дяди Лаубазанца:

– Кого обманывал! Меня обманывал! Через час весь город будет над тобой смеяться. Нет тебе пощады! Всю жизнь быть тебе нищим!

И наступила тишина.

Вероника Павловна вышла из кустов, куда она спрыгнула перед тем, как дядя Преторий, совсем забыв о своем увлечении, умчался к своим важным делам в городе.

– Спасибо, – просто сказал ей Лешенька.

– А я так боялась, так трусила, ты не представляешь!

– Но ты все сделала гениально, – похвалил ее Леша. – Этот боров так и не догадался, как ты ловко им управляла и привезла его сюда. Молодец! Порошок у тебя?

– Конечно.

– Я рисковал, – сказал Леша, – но я не мог оставить его при себе. Они могли меня обыскать.

– А меня?

– Тебя вряд ли.

– Правильно, я бы их хуже тигров исцарапала.

Тонкими пальчиками учительница достала спрятанный за лифчик пластиковый пакет.

– Зубной порошок? – спросила она.

– Пойми... – начал виновато Леша.

– Только не надо оправдываться. Самое трудное позади.

– А что было самым трудным?

– Самым трудным было ревновать тебя. Временами я начинала в самом деле верить в твои измены.

Лешенька отвинтил пробку бака с водой и засыпал туда зубной порошок.

– Прости за беспокойство, – произнес он, словно оправдывался перед возлюбленной, которой пришлось ради него пойти на такие жертвы.

Правда, Лешенька не учитывал простой и древней истины – ничего нет приятней для любящей женщины, чем идти на риск и жертвы ради любимого. Вспомните, например, Клеопатру или Надежду Крупскую. В груди Вероники Павловны бушевала радость и даже гордыня. Она смогла спасти гениального Лешеньку! Без нее он бы погиб.

– Без тебя я бы погиб, – сказал Лешенька. – Сколько бы я ни объяснял, ни оправдывался – они бы мне не поверили, они бы разломали машину, чтобы добраться до истины, они бы мне голову оторвали. Слишком большие деньги стоят за этим. А мы с тобой небогаты.

– Разве это так важно? – проворковала Вероника Павловна. – Мне сладок с тобою и рай в шалаше.

– Это Пушкин?

– Нет, это я сама сочинила, – покраснела Вероника Павловна. – Но первую строчку я забыла.

Лешенька засыпал порошок в бак с водой и сказал:

– Теперь у нас с тобой полный бак топлива. Причем такого, что стакана хватит на сто километров. На воде ездить нельзя, но превратить воду в бензин нетрудно.

– Нетрудно, если ты гений, – сказала Вероника Павловна.

– Но уже сегодня надо мной, над моей неудавшейся хитростью, над моим липовым изобретением будет хохотать весь город. Ты переживешь такое унижение?

– Я буду хохотать вместе со всеми, – ответила Вероника Павловна, – но потом ты будешь катать меня в Сочи и обратно. На стакане бензина.

– Пускай смеются, – повторил Леша. – Это был единственный выход. Коль меня осмеивают, то не подозревают в способности что-нибудь изобрести. И я в безопасности.

Они поехали в Гусляр, а по дороге Вероника Павловна думала, как жаль, что они небогаты. Как бы Лешеньке сейчас пошел кожаный пиджак. И ей тоже... Зато бензин у них бесплатный и машина как новенькая.

* * *

Чета уссурийских тигров, облизываясь, смотрела на них с пригорка.

– Ты чего-нибудь поняла? – спросил тигр у тигрицы.

– Когда высший дух решил посмеяться, он придумал людей, – ответила тигрица. – Представляешь, люди будут хохотать над Лешей, а он намерен по этому поводу радоваться.

– А почему они будут хохотать, ты поняла?

– Потому что кто-то из них дурак, – прямодушно ответила тигрица.

КСЕНИЯ БЕЗ ГОЛОВЫ.

Ксения Удалова поехала на дачу к Малютке Скуратовой, школьной подруге.

Москвичу или человеку из иного мегаполиса может показаться смешным, что гуслярцы, жители такого небольшого городка, заводят дачи.

А ведь еще лет сорок назад на баржеремонтном предприятии и в горсовете стали выделять садовые участки. В то время дачи были ничтожными, мелкими, а садовые участки давали никакие урожаи.

В наши дни все изменилось.

Садовые участки – шесть соток – украсили могучие яблони и сливы, а домики большей частью покосились. Зато ближе к Великому Гусляру новые гуслярцы построили себе ряд коттеджей. Для неосведомленных: коттедж – это трехэтажная крепость из красного кирпича с бойницами на первых двух, с соляриями на третьем, гаражом и сауной в подвалах и подземным ходом в лес.

У Малютки, женщины крупной, за что ее еще во втором классе прозвали так уменьшительно, дача была первого поколения – то есть финский домик из отходов производства. Зато поспели в большом количестве яблоки, мелкие и кислые, на базар не отвезешь – никто не купит, но друзьям и родственникам можно подарить.

Сначала ее дочка с зятем собирали-собирали – не собрали, потом жена первого мужа с детьми собирала – не собрала, вот и наступила очередь Ксении Удаловой. Потому что если не собрать, то пойдут яблоки под снег.

Ксения чувствовала себя обязанной Малютке, привезла с собой колбасы, кекса, пива в бутылках – по стоимости куда больше, чем все яблоки скуратовского сада.

Сам сбор фруктов разочаровал: яблоки были червивыми, побитыми (те, которые упали) и поклеванными птицами (которые остались).

Но потом подружки славно посидели, употребили пиво, поболтали о болезнях и внуках, провели время до самой темноты, и тут Ксения спохватилась: последний автобус до Великого Гусляра отходит в двадцать пятьдесят! Не успеешь на него – другого пути в город уже нет. Корнелий сойдет с ума, если жена пропадет на всю ночь, и не столько от ревности, сколько от страха, что ее растерзали какие-нибудь звери. Хотя со зверями вокруг Гусляра туго. Истребили.

Тут еще дождик зарядил – все-таки конец августа, начинаются осенние непогоды.

Малютка делала вид, что готова проводить Ксению до остановки, а Ксения, хоть и хотела бы идти до автобуса не одна, отказалась от проводов, потому что понимала: ей-то потом ехать в автобусе, в тепле и на свету, в коллективе пассажиров, а вот Малютке топать в десятом часу в опасном одиночестве по пустому поселку.

Поцеловались, Малютка проводила подругу до калитки, Ксения уравновесила сумки – обе были килограммов по восемь. Но русской женщине таскать сумки привычно, даже по глинистой дорожке, даже под дождем, даже два километра. Ведь яблоки, хоть и дрянь, но бесплатные, можно и на варенье пустить, и на сок, и на компот.

Ксения шла под дождем и жалела, что не взяла с собой зонтик. Но в какой руке зонтик нести? В третьей?.. Она все надеялась на попутку, однако до самой шоссейки попутки не появилось – разъехались уже дачники.

Идти было утомительно, и Ксения несколько раз останавливалась, чтобы перевести дух, тем более руки оттянула.

Половину пути она прошла. Повернула за угол – теперь оставалась одна улица, но длинная, и почти все фонари побиты. И зачем люди бьют фонари?

Сзади послышались шаги.

Это были шаги как во сне, в кошмаре. Будто чувствуешь, что кто-то тебя догоняет, чтобы задушить, и хочется верить, что это лишь твое воображение... а шаги все ближе!

Ксения пошла быстрее. Под ногами скользило, хлюпало, когда сапог попадал в лужу.

Надо бы обернуться и увидеть, что следом семенит всего лишь беззаботная старушка, но повернуть голову – выше твоих сил.

Ксения ускорила шаги, а шаги сзади, как привязанные, тоже застучали чаще. Только бы не сбиться на бег, подумала, но дыхание уже рвалось из груди так, что стало ясно: стоит побежать, и сердце разорвется.

Шаги приближались. Неотвратимо.

Ксения потеряла равновесие, схватилась за острую верхушку штакетника, и калитка на заросший участок, над которой тяжело нависали грозди спелой рябины, растворилась, приглашая Ксению спрятаться там, как яблоня из сказки.

Ксения послушалась.

Усыпанная листьями тропинка, что вела к даче, отражала свет одинокого фонаря, светившего над верандой.

Сейчас подожду здесь, сказала себе Ксения, он пройдет мимо, и я пойду себе спокойно...

Ах, как устроен человек! В нем существует не одна, нет, не одна, а по крайней мере три-четыре успокоительные системы. Надо только отыскать зацепку для успокоения. А для этого человеку дано воображение. Оно выстроит схему или нарисует картину, куда более убедительную, чем сама жизнь...

И когда, уже дойдя до чужой веранды, Ксения услышала, как скрипнула калитка (это входящий человек толкнул ее, полуоткрытую, плечом), у нее подкосились ноги. От полной неожиданности.

Не могло этого быть! Ведь самый худший вариант мы не рассматриваем – у нас есть целый ряд утешительных картин!

Он обозначился темным силуэтом. И в этом силуэте, в движениях, в постановке плеч, наклоне кепки, прижавшей голову, в хромоте, как у бродячей собаки, была такая слепая, безжалостная угроза, что Ксении захотелось одного: сжаться в комочек, уползти в кусты орешника за углом домика и проснуться только утром, под солнцем, проснуться от детских голосов и птичьего щебета.

Ксения кинулась в кусты. А преследователь не стал ломиться за ней следом. Словно бывал здесь не раз, он взял правее и пошел узкой тропинкой так, чтобы перехватить Ксению.

К счастью – а то бы умерла от страха, – Ксения не знала, что в руке у преследователя тяжелая палка.

Чуть не столкнувшись с ним, Ксения увидела слева приоткрытое окно – кажется, жильцы еще не покинули свой дом и в этот вечер, возможно, пошли в гости к соседям.

Пожилая, грузная, малоподвижная Ксения ни за что бы не смогла влезть в окно, открытое на уровне груди. Но это в обыденной жизни. А тут – нога на кирпичную завалинку, животом о подоконник и головой вниз. Так – через окно – и ввалилась в комнату, ударившись о ножку кровати.

Тут было темно, но сразу стало еще темнее: силуэт преследователя закрыл просвет окна.

На четвереньках (чтобы подняться, уже нет ни сил, ни времени) Ксения двинулась к двери в соседнюю комнату. Глаза уже совсем привыкли к темноте, и она все видела, как кошка.

Бух! Это преследователь влез в окно и направился следом за Ксенией. Он явно не спешил: знал, видно, что из следующей комнаты выхода нет. Тут Ксения вскочила на ноги и кинулась к окну, но оно оказалось заперто.

Вот он стоит в двери и лениво поводит головой, высматривая Ксению. И еще бормочет себе под нос:

– Ну где этот долбаный выключатель – что я, шарить должен?

И тут Ксения поняла: жизнь ее кончилась. По его голосу поняла: кончилась.

Вспыхнул свет (лампочка под бумажным абажуром) – такой яркий, что Ксения зажмурилась. А потом встретилась взглядом с тяжелыми тупыми глазами убийцы.

Он глядел на Ксению, но, казалось, ее не видел. Или действительно не видел. Посмотрел в угол комнаты, затем, пройдясь пару метров, за шкаф... И Ксения инстинктивно поняла: случилось чудо! И чтобы оно продержалось еще немного времени, не лопнув, как воздушный шарик, ей надо быть неподвижной и неслышной.

– Где ты, зараза?.. Куда... – он шагнул к окну и стал дергать шпингалет, – куда проскочила?

Он дошел до двери, потом одним прыжком развернулся. Ксения уже успела разглядеть его: плотная, приземистая скотина, бритая голова, низкий лоб. И глаза – будто пробуравленные, чтобы стрелять из них, как из пистолетов.

Точно разочарованный лев, упустивший антилопу, он стал шуровать по комнатам, открывал ящики комода, отодвигал кровати. Но жертвы нигде не было.

Ксения стояла почти не дыша. Она ждала. Потому что затеплилась необъяснимая надежда: он скоро уйдет. Он ее не видит.

Словно она и вправду стала невидимая.

* * *

Проклиная Ксению, будто она его жестоко обидела, и поколотив на кухне посуду, бандит наконец ушел. Всё, тишина!

Вскоре Ксения потушила свет, села на продавленный диван и стала дрожать – из нее все тепло вышло. Потом, даже не думая, что делает, взяла плед, лежавший рядом, развернула его, накрылась и, подобрав ноги в сапогах, задремала. И сколько длилось забытье, она не знала.

Потом ее как ударило! За дверью послышался шум.

Ксения присела и так оставалась, будто завороженная.

– У нас гости были, – пропел детский голос.

– Кто не запер, когда уходили? – возмутился мужской голос.

– Ты же и не запер! – ответил женский голос.

В передней комнате зажегся свет. Потом ребенок зажег свет в комнате, где на диване, как истукан, сидела Ксения.

– Смотри, мама! – крикнул ребенок. – Яблоки!

Ксения проследила за его взглядом и увидела, что одна из ее сумок с яблоками лежит посреди комнаты. Часть яблок высыпалась на пол.

– Не только гости, но и подарки, – засмеялся отец.

– Яблоки плохие, – сказала мать, – у нас лучше.

Они говорили, спорили. Они стояли в двух метрах от Ксении и нарочно ее не замечали. Словно хитрили.

Тут уж ей стало совсем неловко. Она поднялась с дивана. Диван заскрипел. Хозяева, как по команде, повернулись к нему.

– Что это? – насторожилась мать.

Ей не ответили.

Теперь Ксения выпрямилась. Сразу скрипнули половицы.

– Кто здесь? – спросил отец.

Ксения устала трепетать. Как только она заметила просвет между членами семейства, тут же кинулась вперед.

Конечно, они почувствовали движение воздуха и в удивлении обернулись. Но почему-то Ксению не увидели.

Она выбежала наружу, под дождь, в темноту. Никто ее не преследовал.

Зря, подумала, не взяла сумку! Не столько яблок жалко, как сумки, почти новой... И, переваливаясь как утка, побежала. А шагов через двадцать натолкнулась на свою вторую сумку с яблоками, совсем плохонькую.

При страшном невезении, бывает, и везет.

Ксения подняла сумку и торопливо засеменила к автобусной остановке. Сеял дождь, и она промокла как цуцик.

Последний автобус, если верить расписанию, уже ушел. Но – опять везение: как раз тут он и появился, сверкая теплыми огнями, уютный и большой. Номер 45, «Пьяный Бор – Великий Гусляр».

Автобус притормозил, но тут же снова стал набирать скорость. Ксения кинулась за ним и на бегу замолотила в дверь. Видно, водитель Ксению не заметил, однако на стук среагировал.

Она поднялась по ступенькам, втащила за собой сумку.

– Спасибо! – крикнула водителю.

В автобусе – только парочка целующихся подростков. Сначала они на Ксению и не посмотрели, но потом парень сказал:

– Ну и дела! Тетка без головы.

Ксения уселась, а парочка вновь принялась целоваться...

Такое стечение обстоятельств – дождь, темнота, почти пустой автобус – и привело к тому, что Ксения до самого дома не догадывалась, что стала невидимой. Представляете: раза три за дорогу она посмотрела на часы, часы были на невидимой руке, но Ксения их видела, а отсутствия руки не замечала. Так и доехала до Гусляра.

* * *

Невидимая Ксения спокойно дошла по ночному Гусляру до своего дома, и если ей встретились два-три обывателя, то они не удивились ее внешнему виду – начисто отсутствовала лишь голова. Но когда она подходила к своему подъезду, к нему же подходил сварливый старик Ложкин, который гулял с собачкой Пушком, беспородным истериком.

Именно эта собачонка и подняла страшный шум, когда увидела, что Ксения явилась домой без головы.

Ложкин не стал собаку одергивать, так как считал ее умной и сторожевой, а сторожить, по его понятию, означало «подавать сигналы по инстанциям».

Сам же он видел плохо, поскольку страдал редкой в наши дни болезнью – куриной слепотой.

Он решил было, что это, верно, не Ксения, а кто-то воровской специальности. Лезет, замаскировавшись.

– Ты куда! – начал кричать. – Ты чего по нашим сараям лазишь?

На шум открылось окно на втором этаже. У этого окна уже давно сидел Корнелий Иванович Удалов, супруг Ксении, который сильно переживал, куда делась благоверная.

– Чего там? – подал голос сверху. – Это ты, Ксюша?

Ответить Ксения не смогла, потому что Ложкин стал оттеснять ее от дома, защищая собственность. Собачка продолжала истерично лаять. Удалов пытался понять, что там, внизу, происходит. И тут из подъезда выскочил профессор Лев Христофорович Минц – в атласном халате, подарке магараджи Вайсуробада, которого Минц избавил от тараканов. Профессор уже давно временно поселился в Великом Гусляре, чтобы в тишине и покое ставить опыты и совершать гениальные открытия. Хотя надо сказать, что ни покоя, ни тишины он тут не нашел.

Итак, выскочив из подъезда на крики и лай, Лев Христофорович увидел Ксению Удалову без головы и кистей рук, Ложкина с собачонкой и Удалова, пытающегося спрыгнуть со второго этажа.

– Спокойно! – сразу оценил ситуацию профессор, которому приходилось наблюдать людей в самых различных обличиях. – Ксения, советую вам немедленно идти домой и ложиться спать.

– Я только сначала душ приму, – ответила Ксения, – а то простужусь. Окоченела вся.

Даже испытанному жизнью Льву Христофоровичу было нелегко слышать голос, который возникал из некой глубины – то есть там, где кончалось тело Ксении Удаловой.

– А ты, Корнелий, – приказал профессор ее мужу, – немедленно, не глядя на Ксению, спускайся ко мне, поговорить надо.

– Ну я пошла? – спросила Ксения.

– Завтра в восемь утра быть у меня! – велел Минц.

А Ложкин тем временем крикнул:

– Так дело не пойдет! Я сейчас милицию вызову.

– Не вызовешь, – спокойно возразил Минц. – Тебе спать пора: врачи прописали.

И тогда во дворе воцарился покой.

Но вскоре, уже дома, вскрикнул Корнелий Иванович: на плохо освещенной лестнице он увидел свою жену без головы. Однако усталая Ксения на то не прореагировала – мало ли из-за чего кричит ее муж! Он уж скоро пятьдесят лет кричит. И прошла в квартиру.

– Что с ней случилось? – спросил Удалов Минца. – Ей оторвало голову? Это не опасно?

– Голова на месте. Но невидимая! – прошептал профессор. – Теперь так: осторожненько, чтобы не травмировать жену, загляни в ванную, проверь, вся ли Ксения невидимая или только частями. Понял?

– Как не понять!

– Кажется, она в каком-то шоке и потому сама не понимает, в чем ее беда... Если к утру не придет в себя, будем искать пути к излечению.

– Думаешь, опасно?

– Я тебе не отвечу, друг, пока не догадаюсь, чем же вызвано это заболевание. Иди домой, загляни в ванную, а потом тихонько ложись спать и делай вид, что ничего не произошло.

И в этот момент страшный, пронзительный, подобный воплю смертельно раненной серны, крик потряс ночной Великий Гусляр. Замолк оркестр на эстраде городского парка, перестали целоваться влюбленные, взлетели стаи заснувших было ворон, заверещали, будто в икоте, сторожевые сигналки иномарок. Это Ксения Удалова, войдя к себе домой, мимоходом посмотрела в зеркало и ужаснулась: головы на привычном месте не было!

Нет, не удалось дотянуть до утра.

Удалов подхватил рыдающую жену и увлек ее в квартиру Минца, в его кабинет.

* * *

– Значит, он шел за тобой? – повторил Минц за соседкой.

– Шел и молчал.

– И если ты быстрее, то и он быстрее?

– А еще дождь ледяной, буквально ледяной.

– И что ты испытывала?

– Как что? Ужас испытывала.

– Как во сне? Как кошмар?

– Во сне – это еще детские штучки. Хуже! Я думала, что умираю. Что уже умерла, безвозвратно.

– А когда увидела...

– Он был такой... как я и боялась! Именно такой. Человек-смерть.

– И ты поняла...

– В тот момент мне некуда было бежать: ни щелочки, ни окошечка, ни дырочки – ничего. Дверь одна, а он на меня от двери идет. Свет зажег и идет.

Удалов всхлипнул – он переживал за жену. Но Минц вел себя совсем иначе:

– Великолепно! Исключительно! О таком можно только мечтать! Я всегда утверждал и пытался вколотить эту свою мысль в головы оксфордских так называемых мудрецов, что организм при достижении определенного уровня страха уходит в мир эскапизма.

– Чего-чего? – не поняла Ксения. Она была напугана, подавлена и очень хотела спать.

Минц продолжал:

– Психологически затравленный индивидуум убегает от действительности. Чтобы спастись. Он может перелететь в другую точку времени или пространства, он может, оказывается, стать невидимым. Это же открытие века! Мы с тобой, Ксения, наверное, прославимся.

– А можно мне вернуться обратно в свой прежний вид? – робко спросила Ксения.

– Зачем это тебе?

– Завтра у внука в детском садике День примирения и согласия.

– Обойдутся, – сказал Минц. – Несовместимые по важности события. И прошу тебя, Ксения, не выступать!

– Слушай, Лев, – подал голос Удалов, – а когда это пройдет?

– Пройдет, пройдет, не беспокойся. Но в наших интересах сделать так, чтобы прошло не очень скоро.

– Ой, почему? – испугалась Ксения.

– Потому, что мы должны тебя замерить, все вычислить и, главное, понять, что же такое невидимость.

– И что это такое?

– Вот это нам и нужно выяснить. А если повезет и природа подарит нам день-другой, то надо будет выделить в тебе чистое вещество. Скажем, «невидимий».

– Во мне нечистых вещей не бывает! – горячо откликнулась Ксения. И потом поинтересовалась: – А можно без анализов обойтись? Уж очень я утомилась.

– Можно, но не нужно, – ответил профессор. – Мы несем ответственность перед наукой. Сейчас сделаем анализ крови, и пойдешь баиньки.

Ксения вздохнула и позволила Льву Христофоровичу взять кровь из вены и из трех пальцев по очереди. Потом она побрела спать, а Минц, конечно же, остался у центрифуги и электронного микроскопа. И не сомкнул глаз до самого утра.

* * *

Супруги поднялись к себе в квартиру, Ксения стала раздеваться перед сном, и тут Корнелий возблагодарил судьбу за то, что остальные члены семьи уже спят. Зрелище было не для слабонервных.

Рубашка гуляла при свете ночника до тех пор, пока Ксения, со свойственным женщинам легкомыслием, не уселась на табуреточку у трюмо, чтобы перед сном помазать себя увлажняющим кремом. Уселась, глянула в зеркало, и тут пальцы ее ослабли. Она переползла к постели и на ходу тихо завыла:

– Гаси свет, гаси свет, негодяй! Прекрати издеваться над женщиной.

В темноте стало полегче. А когда зашла луна, то стало совсем хорошо. И спали они подобно небесным созданиям, пока их не разбудили утренние птицы. Тут все началось снова.

За ночь Ксения забыла о своем недостатке. Спокойно отправилась в ванную, из которой в этот момент выходил ее внук, Максимка-младший.

Внук увидел бабушкин халат в розочках, который плыл по воздуху сам по себе и напевал песню из бабушкиного детства:

Нас утро встречает прохладой,

Нас блеском встречает река.

Кудрявая, что ж ты не рада.

Веселому пенью гудка?

– Мама! – крикнул внук и зарыдал. – Бабуся голову потеряла! И ноги тоже!

– Голову твоя бабуся давно потеряла, – откликнулась из своей комнаты невестка. – Забыла, что обещала с утра в домовую кухню за кефирчиком сбегать!

Но мальчик продолжал рыдать, поэтому невестке пришлось выйти в коридор, где она и лишилась чувств. В общем, когда Ксения явилась к профессору Минцу лечиться от невидимости, в ее доме царила полная разруха.

Вся закутанная и очкастая, она являла собой зрелище устрашающее.

– Профессор! – заголосила прямо с порога. – Признавайся, я теперь обречена?

– Против каждого яда есть противоядие, – сказал Минц.

Тихонько вошел Удалов и присел на стул в углу.

– Я убежден, – продолжал Минц, подготавливая документацию, – что мы победим эту болезнь.

– Все-таки болезнь? – спросил Удалов.

– Любое ненормальное состояние организма мы зовем болезнью, хотя на самом деле тут вовсе не болезнь. Это защитная реакция. Я убежден, что в отдаленном прошлом, в конце кайнозоя, когда наши еще примитивные предки были беззащитны перед страшными хищниками, эволюция сделала человеку подарок: в момент смертельной опасности он становился невидимым!

– Так чего же он потом снова видимым стал? – спросил Корнелий. – Гулял бы себе!

– Невидимость имеет недостатки, – возразил Лев Христофорович.

– Имеет, – согласилась Ксения. Невидимость ей уже надоела, тем более что пока оставалось неясным, как ее использовать в хозяйстве.

Минц продолжал:

– Мне удалось выделить несколько молекул активного компонента. Сейчас мы поместим его в питательный раствор, и надеюсь, что через несколько дней получим достаточно вещества, чтобы начать работу над антидотом, то есть лекарством от невидимости.

– Ты с ума сошел, Лев Христофорович! – воскликнул Удалов. – На что ты обрекаешь нашу семью?

– Можно подумать, что это я запугал твою жену чуть не до смерти! – обиделся Лев Христофорович. – Если ты мне не доверяешь, то можешь отправить Ксюшу в Москву или даже в Токио.

– А помогут?

– Кто знает! Наука с этим еще не сталкивалась... Но скорее всего, вокруг этого дела, то есть Ксении, столкнутся интересы крупных финансовых и политических группировок. Ее разберут на атомы и забудут собрать обратно.

– Шантаж! – подвел итог дискуссии Удалов. – Пошли, Ксения, домой. Нет в мире правды!

Минц пожал плечами и крикнул им вслед:

– Вернетесь ко мне – куда вам еще деваться, бедные вы мои!

Но Удаловы его уже не слушали...

Когда в дом приходит горе, то семья, как мелкая человеческая ячейка, зачастую закукливается, отгораживается от внешнего мира и старается пережить беду в изоляции. Так и Удаловы. Даже Минц, считавший себя другом Удалова, не мог понять, что семья ищет спасения в самой себе. Поэтому, проводив взглядом несчастных соседей, он принялся рассуждать далее.

Возможно ли, чтобы всемогущая природа ограничилась только изобретением невидимости для своих беззащитных фаворитов? Или природа придумала что-то еще? Например: жертва, спасаясь от хищника, мгновенно перемещается в пространстве. Скажем, так: пещерный лев или саблезубый тигр кидается на человека, который прижался к стене пещеры, но вдруг жертва исчезает, и когти смыкаются в пустоте! А жертва в этот момент уже вкушает дикую редиску в двух километрах от пещеры.

Забавно? Но почему бы природе не пойти и на такой эксперимент?

Теперь стоит задуматься над тем, почему впоследствии человек утерял такие чудесные способности. Пропали ли они совсем или...

Поток плодотворных размышлений профессора был прерван стуком в дверь. Минц давно собирался починить звонок, но руки никак не доходили, потому и крикнул привычно:

– Заходите, всегда открыто!

Корреспондент «Гуслярского знамени» Михаил Стендаль, очкастый, сутулый, теперь уже поседевший, но, как всегда, рассеянный, начал с упрека:

– Лев Христофорович! Весь город шумит, а вы – молчок.

– Михаил, я тебя не понимаю! – удивился профессор.

– Страдания Ксении Удаловой – ваша работа?

– Это работа матушки-природы.

– Без шуток, Лев Христофорович! Правда ли, что Ксения Удалова стала невидимой вся или... или только частями тела?

– Спрашивай у нее.

– Она не отвечает.

– М-да, вопрос деликатный, – заметил Минц. А потом понял, что в любом случае феномен Удаловой уже не утаить. И тогда пусть выгоду извлечет Миша Стендаль, а не какие-то приезжие писаки. Эти тут же налетят!

И он доступно разъяснил сотруднику «Гуслярского знамени» теорию эволюции человека, с поправками на то, что удалось понять прошедшей ночью:

– Именно способность становиться невидимым позволила неандертальцу или кроманьонцу выжить в тех тяжелых условиях!

Но Мишу Стендаля так легко не проведешь.

– Лев Христофорович, а что же Ксения все ходит и ходит невидимой? – спросил он. – Если так будет продолжаться, то это приведет к трагедии. У нее же нервная система не выдержит. Вот у древних, кажется, было проще: исчез – появился, исчез – появился, и без проблем. А Ксения?

– Может быть... Может быть, тело нашей Ксении не приспособлено к таким превращениям?

Стендаль ушел, торопясь передать в редакцию сенсационный материал, а Минц глубоко задумался.

* * *

Минц сидел дома и думал, а Ксения, закутанная и в черных очках, сходила в магазин.

Но по городу уже поползли слухи о случившемся с ней несчастье. Люди подходили, пытались заглянуть под очки, тыкали пальцами в ее одежду. И в конце концов внимание народа Ксении надоело. Когда в очереди за детским кефиром какая-то незнакомая старуха принялась уговаривать: «Покажи личико!» – Ксения одним движением сорвала с себя черные очки, платок, развязала шарф и обернула к старухе черный провал вместо головы.

– Убивають! – завопила старуха и кинулась прочь.

В мигом собравшейся толпе сначала посмеялись, а потом стали смотреть на Ксению-без-головы с подозрением: не заразная ли она, а может, это влияние радиации?

– Ну что, нагляделись? – спросила у народа Ксения.

Корнелий Удалов, отправившийся следом за женой в магазин, подошел к Ксении, но не для того чтобы вмешиваться, а лишь подстраховывать ее. Ибо взволнованная Ксения опасна в первую очередь самой себе.

А старуха, которая убежала с криками, Удалову не понравилась. Он полагал, что всех старух в городе знает в лицо. Поэтому и пошел за ней сразу.

Тем временем к Ксении протиснулась Ванда Казимировна Савич и сказала:

– А я тебя буквально не узнала. Только потом узнала – по пальто. Я всегда считала, что сидит оно на тебе, как на корове седло. Но теперь лица нет – и проблемы с одеждой у тебя тоже нет.

– Давай не будем суетиться, Ванда, – ответила Ксения. – Завидуешь мне, так бы и сказала.

– Это почему я должна завидовать несчастному уроду? – удивилась Ванда Казимировна.

Ксения усмехнулась, обозначив на невидимом лице невидимую улыбку:

– Уроду не уроду, но теперь я в любую заграничную группу могу внедриться. В любой поезд или автобус, даже на любой самолет. Ты денежки выкладываешь, в очереди за визой мучаешься, на пограничном контроле унижаешься, а я, как тень невидимая, проскользну на любые Гавайские острова, поняла?

– Тебя определят! – возмутилась Ванда Казимировна, но как-то смущенно, потому что Ксения задела чувствительную струну в ее сердце.

С тех пор как рухнула Советская империя и наступила демократия, супруги Савичи открыли для себя иностранный мир. Они побывали в ряде круизов и съездили на автобусе по странам Бенилюкса. В наступающем году планировали Таиланд. Ванде удалось в жизни кое-чего поднакопить, но она слишком верила в незыблемость советских рублей, и когда рубли растворились в реке истории, положение Савичей пошатнулось. Теперь круизы давались ой как нелегко!

Ванда Казимировна почувствовала, что идея Ксении, рожденная в ходе их сегодняшней дискуссии, вполне плодотворна. Но теперь плоды достанутся не Савичам, а Ксении, которую раньше даже в Париж пряником нельзя было выманить!

– Поймают, разоблачат! – продолжала свое Ванда Казимировна, шагая рядом с товаркой.

А Ксения, нанеся сокрушительный удар по самолюбию Ванды, успокоилась и сказала вполне добро:

– Ты не расстраивайся. Лев Христофорович у меня анализ крови взял, хочет вывести невидимое вещество, и тогда его будут в аптеках продавать.

– Чепуха! – откликнулась Ванда. – Такого вещества быть не может.

– Почему это?

– Потому, что тогда каждый террорист, любой бен Ладен, сможет невидимость в аптеке купить, и наступит гибель всему человечеству.

– Это как?

– А так! Он в Кремль войдет, как к себе домой, дверь в кабинет президента ногой откроет.

– Ты что такое несешь? Замолчи сейчас же! – Ксения даже перепугалась, будто это она подвергла опасности жизнь президента нашей державы.

– То-то! – Ванда почувствовала, что взяла реванш. – Отказываешься от своих слов?

– Конечно, конечно!

Ксения была готова даже все покупки отдать Ванде. Ведь в ней жила неистребимая боязливость и нежелание связываться с властью. Но как отказаться от обсуждения самого события – ее невидимости? Тем более когда уже весь город об этом трезвонит.

Но трезвонил не только город.

Затрезвонил телефон в кабинете директора ЦРУ, то есть американского разведывательного управления, которое так гордится тем, что ему известно все – ну, может быть, за исключением того, что еще не успело случиться.

Незнакомая нам старуха, которую даже Удалов не знал в лицо, нырнула в глубокий овраг за речным техникумом и вытащила из кармана мобильник.

Движения ее стали резкими, уже сугубо мужскими, но осторожными. Слова же, тем более сказанные на английском языке, еле-еле долетали до слуха Корнелия Удалова. Но он был горд: все же выследил подозрительную старуху!

* * *

Как обидно устроена жизнь, подумал Удалов. Раньше, в годы молодости, мы все верили в шпионов, выслеживали их и подозревали всех вокруг. Но тогда, как теперь стало понятно, шпионы жили только в нашем воображении, а военные тайны мы берегли для того, чтобы холодные враги не догадались, как мы от них отстали.

Теперь же, продолжал размышлять Удалов, я вижу настоящего американского шпиона, и он докладывает своему начальству о настоящем секрете. Что делать? Бежать в районную милицию, раз наш отдел ФСБ до конца месяца закрыт на учет? В милиции ведь сочувствия не дождешься! В лучшем случае отыщется шустрик, который постарается внедриться в американскую сеть, чтобы и ему что-то от щедрот противника перепало.

Но Удалов был не из тех, кто капитулирует.

– Эй! – крикнул он с обрыва. – Прекратите связь!

– Экскьюз ми, – быстро проговорил шпион в трубку, – дзереиз интерфиренс. – Потом он посмотрел на Удалова и спокойно спросил: – Вы ко мне?

Удалов кивнул:

– Именно! Не вмешивайтесь в наши внутренние дела! Отстаньте наконец!

– Это не ваше внутреннее дело, – почти без акцента ответил шпион. – Это проблема всего человечества, и вы, Корнелий Семенович, отлично об этом осведомлены.

– Я – Иванович.

– Простите, компьютер ошибся.

Шпион вскарабкался на верхушку обрыва и присел рядом с Удаловым на поваленное дерево.

– Войдите в мое положение, – начал он. – Я готовлюсь к зимней сессии в Академии языка и литературы восемнадцатого века, и вдруг – вот буквально час назад – мне приказывают из Вашингтона лететь сюда. В богом забытый городишко на краю северной тайги! Зачем? Мне сообщают: там открыли невидимость. Проверь и пресеки, но, конечно, лучше бы купить. Много не обещай – русские так мало зарабатывают, что у них каждый доллар на счету... Конечно, я не поверил про невидимость, но вертолет, зафрахтованный совершенно официально, уже ждал меня у дверей общежития. Закурить не найдется?

Шпион снял маску старухи, и под ней оказалось милое интеллигентное лицо литературоведа в очках.

– Невидимость – это моя жена, – сказал Удалов.

– Сочувствую, – вздохнул шпион. – Потому что спокойная жизнь у вас кончилась. Мы работаем оперативно, но это не значит, что ваше ФСБ не спохватится и через полчаса не увезет вашу жену в концлагерь.

– Времена не те.

– Времена всегда те. Когда речь идет о безопасности государства. Я бы на вашем месте эвакуировал жену подальше.

– У меня вся надежда на профессора Минца, – честно признал Удалов. – Это мой друг.

– Как же, как же, он у меня есть в разработке. Гений вчерашних дней, опасности для мира уже не представляет.

– Это как сказать.

– У нас свежие данные.

Удалов уже был готов сказать шпиону о том, что не сегодня-завтра Минц выделит чистое вещество невидимости и заодно вернет Ксению в вещественное состояние, но тут спохватился. Все-таки чужой человек, еще сделает Ксюше какую-нибудь гадость! Понятно: какое им там, в США, дело до переживаний простого русского человека?

– И что вам еще сообщили из Вашингтона? – спросил Удалов, чтобы переменить тему беседы.

– Там встревожены. В любой момент этот секрет может попасть в руки террористов. Тревога в Вашингтоне была бы не так велика, если бы невидимость открыли в Швейцарии или Чехии, где существуют нормы морали.

– А у нас что, морали не существует?

– У отдельных лиц она есть, но лишь по отношению к близким. За пределами семьи мораль продается и покупается.

– Ну, это вы слишком! – обиделся Удалов. – Русский народ издавна известен своим бескорыстием, открытостью натуры, честностью и отзывчивостью.

Шпион смотрел на Удалова так странно, что тому расхотелось продолжать, и он замолчал. А шпион заговорил:

– Ну, Удалов, даешь! Как будто из советских времен вывалился без перемен... Я помню, как в мои юные годы, на закате Советской империи, наши таможенники обычно не досматривали вашего брата, потому что знали: русские ничего дурного провезти не посмеют. Вы гордились своей невинностью, потому что с детской колыбели до гроба были перманентно напуганы. Вы отлично умели воровать внутри страны, но вовне оказывались как бы во враждебном вакууме, под микроскопом. Вы ждали провокаций и старались остаться хрустально чистыми, чтобы вас снова удостоили права съездить за рубеж и привезти оттуда шмотки или проигрыватель. Когда же удерживающие инстанции приказали долго жить, к нам кинулся непуганый народ. А непуганый русский хуже гунна. Он может пройти по миру с саблей и при этом еще посмеет кричать, что он честный, благородный и готов отдать последнюю рубашку.

Не то чтобы Удалов внутренне возражал шпиону, но слушать такое от чужестранца неприятно. В своем кругу, среди друзей-соотечественников, Корнелий Иванович мог бы выступить куда категоричнее и суровее.

А шпион все продолжал:

– Я могу предположить, как будут развиваться события дальше. Сначала на это нежданное открытие постарается наложить лапу мелкая доморощенная мафия. Воришки, которым захочется безнаказанно лазить по квартирам. Затем появятся акулы покрупнее, а за их спинами будут маячить организации вроде моей. И тогда произойдет крушение обыденных законов жизни. Окажется, что никакой интимности в человеческих отношениях уже нет. Разве будет не любопытно поприсутствовать – за умеренное вознаграждение, конечно, – при первой брачной ночи топ-модели или какой-нибудь вашей подружки?

– Можно и запереться, – неуверенно возразил Удалов. – На задвижку.

– Кто сможет, а кто и нет. Зато выследить неверную жену станет проще простого. И возникнет могучий бизнес – бизнес подглядывания.

– Зато появятся и средства обороны, – опять возразил Удалов. – Например, спреи. Ты заподозрил неладное – сразу нажимаешь на кнопку, и под слоем краски невидимость оказывается фикцией.

– Надо еще заподозрить! – усмехнулся шпион. – А то забрызгаешь весь гостиничный номер – вовек не расплатишься!

Удалов с печалью поглядел на молодого человека в очках и произнес голосом умудренного жизнью пенсионера:

– А ведь мы с вами обсуждаем пустяки, частности. Главное – приведет ли это открытие к войне? Или наоборот, подтолкнет человечество к миру?

– С одной стороны... – промолвил шпион. Помолчал и добавил: – Но с другой...

– А я думаю так, – заговорил Удалов твердо, – в общем и целом добра ждать не приходится. Ведь любое великое изобретение, которое вроде бы должно было облагодетельствовать человечество, превращалось в бедствие, по крайней мере поначалу.

– Смотря в чьих руках, – покачал головой шпион. – Ну я пошел, надо докладывать в ЦРУ, а то еще, не дай бог, выследят меня ваши контрразведчики, и не видать мне магистерской... э, по-вашему, кандидатской диссертации.

Он раскланялся и пошел прочь.

Удалов глядел ему вслед, и было ему грустно. Все угрожает человечеству!

Тут над обрывом появились два человека в серых пальто. Один из них показал шпиону красную книжечку. Шпион принялся нервно протирать очки.

«Попался, голубчик!» – сказал про себя Удалов, поднялся и пошел в другую сторону. Ему не хотелось выступать свидетелем.

* * *

В тот момент Удалов не знал, что Лев Христофорович Минц, движимый тревожными мыслями, решился на кардинальный шаг.

Он объявил по интернету (а тем, у кого не было компьютера, – голосом через окно), что намерен провести срочное заседание Гуслярской Академии наук.

Пусть читателя не смущает существование Академии наук в скромном районном центре Вологодской области. Везде есть свои академии и академики. Везде есть свои университеты. Был бы техникум, а уж название университету мы придумаем.

Но учтите, что Великий Гусляр – не самый обыкновенный райцентр. События, которые там происходят, отзываются эхом в различных уголках Галактики, а некоторые персонажи нашей эпопеи, в первую очередь Корнелий Удалов, известны даже на Альдебарановых планетах.

А уж о профессоре Минце говорить не приходится! Он до сих пор не получил Нобелевской премии только потому, что различные нобелевские комитеты никак не могут решить, в какой из наук ему эту премию присуждать.

Однако даже такие бескорыстные и талантливые люди, как Минц, имеют слабости. И Льву Христофоровичу не хватало человеческого внимания. Раньше, то есть до распада державы, Минца регулярно звали на семинары и конференции и даже приглашали в страны народной демократии, а вот теперь напрочь о нем забыли. Правда, остались иностранные коллеги, но для них адрес Минца всегда был за семью печатями, а нынче стал вовсе неизвестен. Понятно, что в таком вакууме Минц существовать не мог.

И тогда он создал свою собственную Академию наук.

На заседания собирались крайне редко, раз в квартал, для перевыборов и довыборов. А если к тому моменту созревало какое-нибудь открытие или подрастал местный гений, всё обсуждали открыто.

Президентом Академии был сам Минц Лев Христофорович. Подрастали вице-президенты и действительные члены. Один из братьев Лаубазанцев, например.

И была у Льва Христофоровича мечта: выпестовать в Великом Гусляре новый мозговой центр, который сможет вывести Землю из опасного кризиса...

Когда Корнелий Удалов прибежал к Минцу и рассказал ему о сцене в магазине, где Ксения подверглась разоблачению, и о своем споре с американским шпионом, Минц задумчиво произнес:

– В воздухе сгущается туман опасности. И на самом деле, если я не приму меры, человечество может погибнуть.

– Ты лучше скажи, – поинтересовался Удалов, – как у тебя дела с концентратом невидимости? Смог ли ты отыскать и выделить это вещество?

– Вот именно это меня и огорчает, – ответил Минц.

– Почему же?

– Если какой-то захудалый американский агент уже рассуждает о конце света, значит, опасность близка. Американцы всегда первыми успевают к концу света.

– И что же ты им противопоставишь?

– Надо вернуть средства производства народу, как учил Карл Маркс.

– Объяснись.

– Невидимость – народу! Вот каким должен быть наш лозунг.

– Ты думаешь, народу это надо?

– Народу многое надо, невидимость в том числе.

– Миллион лет прожили без этого...

– Ты забыл, что случилось с твоей женой?

И Удалову пришлось замолчать.

Минц с помощью Удалова обзвонил, оповестил других академиков (числом девятнадцать) и велел им без опоздания явиться в помещение кружка «Юный алхимик» при аптеке номер один. Руководил кружком провизор Савич, потому и ключи хранились у него.

Минц наказал Удалову проверить, в каком состоянии его жена, а потом бежать на заседание.

Лев Христофорович обладал удивительной интуицией. Он догадался, что подходы к аптеке могут быть перекрыты, и не хотел рисковать здоровьем и жизнью Корнелия Ивановича.

Сам же Минц перебежками вышел к служебному входу в аптеку и затаился за какой-то кучей хлама.

Сумерки выдавали засаду, вернее, несколько засад.

Они, засадчики, не обращали внимания на прочих академиков – им нужен был Минц, потому что у него с собой должен быть секрет невидимости и даже, очевидно, сама жидкость. А ведь на международном криминальном рынке уже установилась цена: грамм концентрата невидимости – джип «широкий».

Академики, оживленно переговариваясь, заняли места в комнате. Минц не появлялся. Удалов, как и было договорено, подошел к окну и опустил штору.

Ответом ему был разочарованный вопль бандитов, сбежавшихся в Гусляр с разных сторон света. А Минц ползком кинулся к служебному входу и через минуту уже стоял на трибуне.

Его появление встретили сдержанными аплодисментами: гуслярские академики – народ серьезный и похвалами не разбрасываются.

– Времени у нас в обрез, – начал профессор. От его потной лысины поднималось легкое сияние. – По моим расчетам, они придут в себя и начнут штурм через две с половиной минуты.

По залу прокатилось шуршание – шуршали авторучки, мозговые извилины, блокноты и мелкая компьютерная техника.

– Как вы все знаете, – продолжил Минц, – наша соотечественница Ксения Удалова в результате сильного испуга стала невидимой. С этим диагнозом она обратилась ко мне, и я немедленно приступил к работе. Мне удалось выделить чистое вещество – агент, вызывающий невидимость в человеческом организме. Однако мало кто догадался, что невидимость – явление временное. Да и трудно представить себе иную ситуацию. Будь так, за время человеческой эволюции невидимые люди растеряли бы друг друга... Но представители бандитских, государственных и иностранных структур, которые изготовились сейчас, чтобы пойти на штурм нашего здания, не могут поверить в эфемерность невидимости... Теперь вот что. Мой концентрат будет действовать от часа до двух часов, это зависит от особенностей организма. Однако, прежде чем осаждающие убедятся в том, что их усилия тщетны, они могут наломать дров и перебить нас как кроликов. Есть лишь один выход. Передо мной девятнадцать пилюль – по числу членов нашей Академии. Каждый из вас немедленно – повторяю, немедленно! – проглатывает одну пилюлю. И становится невидимым на ближайший час. Невидимым он выйдет из этого дома...

Со звоном разлетелось стекло – кто-то с улицы кинул в него булыжником.

– ...И невидимым вернется домой. Понятно?.. А ну, быстро ко мне! Быстро принимаем пилюли! Запивать не надо! Удалов, ты – первый, чтобы пропали сомнения.

Удалов проглотил пилюлю.

Разлетелось еще одно окно. В нем появилась рожа местного авторитета.

Провизор Савич кинул пилюлю в рот и протянул еще одну своей жене Ванде... Последним был Минц. И вовремя! Потому что в разбитые окна и взломанную дверь ворвались журналисты, бандиты и разведчики.

На их глазах последний человек из тех, кто находился в зале, а именно профессор Минц, растворился в воздухе. А ворвавшиеся стали шарить по комнате, под столами и стульями и страшно ругаться, употребляя неподобающую лексику.

Тем временем невидимыми тенями, на цыпочках, избегая столкновений с противником, гуслярские академики выбрались на улицу. Им бы постоять, посудачить, тем более что в умах царило полное смятение. Ведь даже если вы настоящий академик и семи пядей во лбу, с подобной ситуацией вам еще не приходилось сталкиваться. Впереди целый час. Иди куда хочешь. Ты невидим. Придумывай любую проказу, любой розыгрыш, даже месть или преступление – все что угодно. У тебя час в запасе...

Но невидимый Минц, который стоял неподалеку от группы невидимых академиков, тихим, но настойчивым голосом сказал:

– Это было единственное спасение для вещества – ведь мы не можем отправить его в Москву, чтобы его там исследовали как положено. Я даже и не знаю, хорошо это или плохо. Ибо все исследования обычно кончаются тем, что приходят трехзвездные генералы, забирают материалы, взрывают лабораторию и начинают разработку невидимых танков... До встречи, друзья!

И тут наступило отчуждение.

У каждого внутри стали отстукивать часы – собственные часики. И каждый направился, куда его влекли ноги. Одни медленно, размышляя на ходу, другие – набирая скорость и переходя на бег.

Бежали по улицам невидимые академики.

* * *

Поставьте, уважаемый читатель, себя на место академиков. Как использовать дар?

Я убежден, что почти каждый из вас растерялся бы и даже побрел домой, как то сделал Корнелий Удалов. Его куда более беспокоила судьба Ксении, чем собственные способности.

Что возникает в человеке в тот момент, когда ему предложили свободу выбора? Желание облагодетельствовать мир или свести с ним счеты?

Обычно в человеке сосуществуют обе тенденции. Но следует отметить, что среди бандитов, агентов, резидентов и киллеров, которые окружили гуслярскую Академию, а теперь носились по улицам, еще надеясь поймать невидимок, благодетелей не встретилось. Их хозяев влекла нажива и жажда власти...

Провизор Савич, прихрамывающий грузный старик, всегда жовиальный и улыбчивый, мирно проводящий в круизах свои пенсионные годы совместно с супругой Вандой, устремил шаги к дому для престарелых, где в комнате номер 32 на первом этаже проживала Шурочка, некогда хохотушка и школьная звездочка. Жизнь у Шурочки не сложилась, она ее прокоротала в одиночестве, так и не вышла замуж, хотя люди ее поколения шептались, что ей делал предложение руки и сердца сам Семиструнов, впоследствии достигший в Москве великих высот (в чине генерал-майора он до самой смерти управлял центральным оркестром Дома железнодорожных войск). Но это все сплетни. И в этих сплетнях имя Савича не встречалось.

Савич прошел сквозь приоткрытые ворота, которые никто не охранял, миновал тополиную аллею и вошел в главный корпус.

Тут Савичу не приходилось бывать лет двадцать, но он знал, в какой комнате живет Шурочка. Благо она, здешняя старожилка, считалась ветеранкой-комсомолкой, за что ей и полагалась отдельная комната.

Комната номер тридцать два. Окно в сад. У окна Шурочка и просиживала целыми днями. Она сочиняла стихи и думала о прошлом.

Савич подозревал, что состоял частью этих воспоминаний, и сейчас, пользуясь невидимостью, хотел в этом по крайней мере убедиться.

Дверь в комнату, крашенная белой масляной краской, открылась легко и почти без скрипа, будто от дуновения сквозняка. Шурочка даже не обернулась.

Савич остановился, прижавшись спиной к скользкой поверхности голландской печки. Ему казалось, его сердце бьется так громко, что сейчас сбегутся нянечки. Но все было тихо, только где-то далеко в конце коридора загремели посудой.

Савич осмотрелся. Небольшая комнатка была обставлена скудно. Справа – комод с четырьмя выдвигающимися ящиками. Слева – деревянная кровать, рядом тумбочка. Кресло, хоть и не новое, но еще, видать, крепкое. Вот, пожалуй, и все. Если не считать небольшого стола, вроде ломберного, прислоненного к дальней стенке у окна. На нем граненый графин, в который вставлена бумажная роза.

К комоду Савич и направил свои осторожные шаги.

Он правильно рассудил, что бумаги должны быть в верхнем ящике, так как старой женщине труднее было бы доставать их снизу. Она только накрыла их полотенцами и салфетками.

Нет, ничем она их не накрыла. Видно, недавно доставала. И тот конверт, ради которого Савич и пришел сюда, лежал поверх остальных бумаг. Почти не пожелтел...

Шурочка, старушка с лицом как печеное яблочко, обернулась к нему. Савич замер. Он слышал, как грохочет сердце. Неужели она не услышит этого грохота?

Шурочка нахмурилась. Потом равнодушно возвратилась к лицезрению осеннего пейзажа.

Двумя пальцами Савич приподнял конверт. Вытащил из него листок, истертый прикосновениями. Ему не надо было разворачивать и читать его. До последнего дня на этом света Никита Савич будет знать, что там написано, до последней буквы!

Он пришел унести, украсть этот листок. Он не должен оставаться в этой богадельне, в этой нищей комнате. Ничто не должно напоминать...

– Никита, – вдруг произнесла Шурочка. И потом:

Я совсем ослепла,

Волосы как из пепла,

Душа у меня седая,

Я всех по шагам гадаю.

Она улыбнулась туманно и даже загадочно.

Савич стоял, замерев в неудобной позе, будто аист, собравшийся покинуть гнездо.

– Забирай письмо, забирай, – сказала Шурочка. – Тени прошлого собирай.

Только тут Савич сообразил, что Шурочка говорит стихами. Когда он учился в мединституте, то проходил по психиатрии, что есть такое нарушение психики. То есть больной говорит в рифму.

Неужели она и на самом деле ослепла? А он и не знал. Тогда Шурочке действительно не нужно это письмо.

Но она спросила:

И что ж ты, грешил и грешил,

А теперь нас ограбить решил?

– Я стал невидимым, – признался Савич, – поэтому и пришел. Иначе бы не решился.

Шурочка рассмеялась:

Ах, судьба у тебя такая!

Не знал, что я стала слепая.

И видна ли твоя личина,

Для меня теперь не причина.

Савичу было неприятно слышать эти странные стихи. Но письмо он взял. А потом услышал:

Погоди, прежде чем ты его разорвешь,

Может, ты его вслух прочтешь?

Савич кивнул. Он уж хотел прочесть строчки, которые помнил наизусть, но тут в полуоткрытую дверь заглянула немолодая толстая санитарка и спросила:

– Ты опять сама с собой, батьковна, лясы точишь? Поосторожнее. Так можно и рехнуться.

Савича она, конечно, не видела и, к счастью, не заметила письма, которое витало в воздухе возле комода.

Шурочка поторопила:

Читай, мой бывший дорогой.

Женился вовсе на другой.

– «Дорогая Шурочка, – начал читать Никита Савич, но осекся. – Дорогая Шурочка, – продолжил после паузы – Мои чувства к тебе остаются неизменными, и обещания я рад бы выполнить всем сердцем...».

Господи, подумал Никита, каким же я был мерзавцем! Нет, не мерзавцем, а запутавшимся несчастным юношей, который не имел жизненного опыта и пошел на поводу...

Шурочка произнесла громко, с пафосом:

Завершается наша жизнь.

Говори, не таись!

– «Мои родители категорически высказываются за мою женитьбу на Ванде, потому что они уже дали обещание. А я не могу пойти против их воли... Но свадьба лишь только формальность. Как только она произойдет, я тут же начну с тобой встречаться снова, и мы будем неразлучны. Считай, что я вынужден жизнью на временное отступление, и, пожалуйста, говори всем, что это произошло по твоей инициативе. Потому что брошенная девушка может оказаться позорным явлением в небольшом городке. И еще лучше, если о наших отношениях временно забудут».

Савич замолчал. А Шурочка посоветовала со смехом:

Пока ты возмущен и разозлен,

Прожуй записку, словно ты шпион!

Очень противным был ее смех.

– Я сам знаю! – сердито сказал Савич. – Но каждый имеет право на ошибку!

Твоим ошибкам оправданья нет,

Ведь я ждала тебя почти что сорок лет.

Выслушав это, Савич буркнул:

– Не стоит идти на преувеличения ради рифмы. – И сунул записку в карман. Он не думал как-то раньше, что эта дурочка могла заподозрить его в корысти.

– Иди, Никитушка, жаль мне, что я тебя не вижу даже.

– Помолчи! – прошептал Савич, потому что за спиной послышался голос санитарки:

– Так! У нас посетителей быть не должно... Ох, это вы?..

Савич обернулся и по глазам этой толстухи понял, что он уже не невидимка, а бывший директор аптеки.

– Вы что у нас делаете, Никита Николаевич? – узнала его санитарка.

Савич нелепо принялся охлопывать себя ладонями, проверяя, видим он или невидим. Но тут вполне разглядел собственную руку. Все! И стал проталкиваться к двери. А Шурочка вслед ему продекламировала:

Я вам не спутница и не подруга,

А просто девка из чужого круга.

Со мною ты по кустикам гулял,

А ихний папа кафедру марксизма возглавлял...

Савич бежал по коридору, и ему казалось, что из всех дверей этой юдоли скорби несутся слова: «Он вернулся, он пришел, он письмо унес!».

* * *

Совсем иной целью задался Миша Стендаль. Ничего он не намеревался красть, а наоборот – хотел дать.

Давно хотел дать, но не хватало смелости.

И если не удастся использовать такой уникальный момент, то грош ему, Стендалю, цена.

Бывает, в прошлом у человека случилась некая мелочь, будто бы и не стоящая внимания, однако врезавшаяся в память, как топор в мокрое полено – не вытащишь и трактором.

Стендаль старался не думать о Сеньке Косом и месяцами о нем не вспоминал. Но вдруг увидит его краем глаза на улице, услышит где-то его пронзительный голос – и все возвращается. В памяти.

Стендаль почти бегом пересек площадь Землепроходцев, ныне снова ставшую Базарной, и остановился перед входом в Гуслярпромстройбанк.

Редкие посетители поднимались по широкой, подвергшейся евроремонту лестнице и, миновав охранников в синих мундирах, проходили в дверь за темным стеклом.

Стендаль замер. А если его спросят, кто он и куда?.. И рассмеялся: я же невидимый!

Он смело поднялся по лестнице, в дверях столкнулся с незнакомым толстяком в блестящем плаще, какие носили разведчики в фильмах про войну, и проскользнул внутрь. И ощутил спокойствие, потому что уверился в своей невидимости.

Чтобы пройти за длинную стойку, надо было поднять доску на краю этой стойки, рядом с девицей в роговых очках, дядя которой раньше работал в Сельхозуправлении. А вот как его, того дядю, звали и как эту девицу зовут? Странно: ведь за тридцать лет работы в городской газете Стендаль худо-бедно познакомился с половиной жителей города.

Впрочем, узнал в конце концов, вспомнил! Кажется, ее Викторией зовут. Да, Виктория Королькова!.. Эта Виктория оторвала взгляд от компьютера и поглядела на Стендаля. Вернее, сквозь него. Но что-то ее смутило. Почудилось, будто кто-то замер рядом. Колыхание воздуха, запах...

– Господин! Э?.. – окликнула Виктория невидимку и растерянно улыбнулась.

«Не надо было на ланч копченую колбасу есть!» – обругал себя Стендаль, когда уже за спиной Виктории миновал стойку с дощечкой и оказался во внутренних помещениях банка.

Вот и дверь с табличкой: «Вице-президент Косых Семен Аркадьевич». Он самый.

Стендаль прижался спиной к стене, пропуская молодого человека с бритым затылком, который толкнул эту дверь картонной коробкой, прижатой к животу. Стендаль последовал за ним.

Они прошли мимо секретарши, не обратившей на них никакого внимания, и оказались в обширном кабинете Сеньки Косого.

Молодой человек бухнул картонный ящик на длинный полированный стол.

Сенька Косой, когда-то курчавый и поджарый, а теперь лысый и грузный, громко заявил:

– Вываливай!

Кроме него в комнате были еще трое – чем-то на него похожие, при галстуках и одеколонном запахе.

Бритый вывалил из ящика на стол кучу пачек. Пачки были зелеными. Доллары. Как в кино.

– Начнем считать! – приказал Сеня. – У нас двадцать минут. Чтобы найти недостачу. Пока не приехал инкассатор, иначе нам всем хана!

И началось. Пальцы шевелились так быстро и согласно, что, конечно же, Миша Стендаль не мог уследить за их движениями. Только громкое шуршание.

«Что же я? Чего смотрю! – подумал Миша. – Сейчас – вот еще несколько минут, и я стану видимым! Охрана меня пристрелит. Нужно все сделать немедленно! Одна минута! Пятьдесят девять, пятьдесят восемь, пятьдесят семь... Я его ненавижу?».

Пожилой, лысый Сеня был занят пересчетом денег.

«Нет! – решил Стендаль. – Этого я так ему не оставлю!».

Решительным движением он рванулся к вице-президенту, но по пути сшиб бритоголового сотрудника. Тот матюгнулся, сочтя виноватым своего соседа справа. А Стендаль не счел возможным ударить в лицо ничего не подозревавшего человека и крикнул:

– Иду на вы!

Все замерли. Так и застыли с долларами в лапках.

Стендаль ударил кулаком Сеньку по носу.

– Ты что! – заорал Сенька. – Больно же!

Он прижал к носу обе ладони, и на них показалась кровь. Далее она заструилась на подбородок, на манишку и к тому же запачкала сверкающую поверхность стола.

Никогда еще Стендаль не бил человека по лицу. Впрочем, еще никогда ему не приходилось быть невидимым. Но торжества он не испытывал, хотя и знал, что поступил правильно. Поэтому сказал:

– С дороги!

Звуку его голоса безропотно подчинились все.

Стендаль пошел прочь из кабинета, и затем ему повезло: он вновь обрел свой облик, когда уже проходил мимо Виктории.

Девица ахнула, потому что человек возник совсем рядом – внезапно, из воздуха. Спокойно вышел из-за стойки, пересек полупустой зал и скрылся за входной дверью.

Тут же к Виктории подбежал начальник охраны и завопил:

– Он тут проходил?

А Стендаль уже шагал через площадь...

...Сорок лет назад Сенька Косой бил кулаками Верочку из второго подъезда, а два его помощника стояли рядом и хохотали. И тогда Миша Стендаль, сжимаясь от страха, подбежал к ним и сказал:

– Сеня, не надо, а?

Верочка плакала. Сенька оттолкнул ее, оттолкнул специально так, чтобы она упала на битый кирпич. Потом повернулся к Стендалю:

– Тебе больше всех нужно? – И как следует врезал ему по лицу.

Он расквасил Мише нос, а помощнички довершили дело. Стендаль не ходил в школу два дня, а маме сказал, что сам упал. Ну а Верочка? Верочка убежала, но с тех пор обходила Стендаля стороной. Через несколько лет она сказала ему: «Я так боялась, что ты снова будешь за меня заступаться! Мне тогда не жить, и тебе не жить!».

Вот с тех самых пор Стендаль лелеял месть...

Теперь он уселся на скамейку на противоположной стороне площади и с удовольствием наблюдал, как к банку подкатила «Скорая». Через несколько минут вывели Сеньку с забинтованным лицом.

И Мише Стендалю вдруг стало грустно. Потому что да, справедливость восторжествовала, но восторжествовала лишь наполовину. Ведь никто не видел, как он, Миша Стендаль, через сорок лет отомстил гаду. Никто не видел!

* * *

Гаврилов, мужчина в расцвете лет, выскользнул из здания гуслярской Академии и, миновав бандитов и кордоны прессы, невидимо остановился под облетевшим ясенем, посаженным еще последним городским головой, который возжелал было превратить Великий Гусляр в цветущий рай заморских деревьев. Теперь Гаврилов размышлял, как ему использовать этот временный дар, и мысли его были об одном – вернее, об одной: невесте Татьяне, девушке вдвое его моложе, однако серьезной, завершившей образование в речном техникуме и желавшей, по ее словам, создать семейную ячейку. Гаврилов же, ранее претерпевший узы неудачного брака, теперь к жизни относился с опаской. Вот и не торопился с оформлением отношений, в ответ на что Татьяна не соглашалась на интимную связь.

В общем, стоя под опавшим ясенем, Гаврилов вытащил мобильник и набрал номер Татьяны.

Та откликнулась сразу.

– Как ваше заседание? – спросила она.

– Ну... уже закончилось.

– И что решили?

– Решили?.. – И тут Гаврилову пришла в голову идея. Она, эта идея, и заставила его на время замолчать.

– Ну так что? – заторопила Татьяна. – Что случилось?

– Да нет, ничего, – ответил Гаврилов, быстро соображая.

– Ты ко мне придешь?

– Ты одна?

– У меня Дарьюшка.

Ох! Дарьюшкой звалась та нежелательная подруга, которая не уставала твердить, что Татьяна заслуживает куда лучшей участи, чем сорокалетний, без перспектив и достатка, жених Гаврилов. Сама Дарьюшка уже два раза неудачно вила семейное гнездо, но вылетала из него без морального удовлетворения. И хоть она твердила, что заботится об устройстве Татьяниного счастья, однако, по сути, делала все, чтобы Татьяна осталась ее истинной подругой, то есть одинокой женщиной.

– Тогда я потом зайду, – сказал Гаврилов, узнав, что у Татьяны сейчас эта самая Дарьюшка.

Как-то нехорошо, лживо он это сказал, поэтому Татьяна заподозрила неладное.

– А как Академия заседала? Что решили с женщиной без головы?

Татьяна имела в виду Ксению.

– А, все чепуха! – как отрезал Гаврилов и повесил трубку.

Дарьюшка вопросила спокойно:

– Чем-то он недоволен?

В полной руке она держала чашку с чаем. Мизинец же был отставлен далеко в сторону, для изящества.

– Нет, – промолвила Татьяна. – Он лукавит. И дело чести догадаться, почему мужчина лукавит.

Татьяна была разумной и рассудительной не по летам. А Гаврилов тем временем спешил именно к ней.

Он взбежал на второй этаж и минуты две восстанавливал дыхание. Отдышался, достал ключ (у него был ключ от квартиры возлюбленной) и осторожно, беззвучно открыл дверь. Женские голоса, доносившиеся из комнаты, смолкли. Неужели его услышали?.. Но нет, разговор возобновился.

Так же осторожно Гаврилов вошел в комнату и остановился у притолоки.

Вот они, подружки! Справа на диване сидит белокурая, в аккуратно завитых локонах, пай-девочка. Это Танечка, голубоглазое чудо. Напротив, на единственном стуле, ее злая подружка – курносая, склонная к пышноте брюнетка. Это Дарьюшка.

Гаврилов застыл в дверях, стараясь никак не выдать себя. А женщины вновь заговорили.

– Меня смутил этот телефонный звонок, – сказала Татьяна. – Как бы ему не повредили.

– Ничего с твоим сокровищем не случится! – отмахнулась Дарьюшка. – Они, наверное, все пошли пиво хлестать. Ты же знаешь этих мужиков!

– Коля не такой, – тихо возразила Татьяна и мелко дунула на кончик локона. Локон закачался, как елочная игрушка. – Коля никогда пиво не хлещет.

– Значит, в карты режется.

– Нет! – с намеком на раздражение ответила Татьяна. – Мой Гаврилов – счастливое исключение среди мужчин.

– Еще бы! – вздохнула Дарьюшка, и это вышло у нее так противно, что Гаврилов еле удержался, чтобы не запустить в нее вазой, которая стояла на столе. – Он свою жизнь уже прожил в разврате и беспутстве, а теперь ему, конечно, хочется чего-то свеженького, нежного. Вот как ты, моя подруга. Учти, он надругается над тобой, а потом бросит.

– Как ты только смеешь, Дарья! Что ты о нем знаешь!

– А что ты знаешь? Может, он за твоей квартирой охотится?

– У него квартира получше моей. Мы уже договорились, что будем жить у его мамы.

– И ты в это поверила?

– Я верю каждому слову, каждому вздоху моего Гаврилова. Он хрустальный человек.

– Неужели ты так полюбила этого недостойного типа?

– Не смей называть его типом!

И тут уж не выдержали нервы у Гаврилова. Он набрал горлом воздуха и крикнул, вторя Татьяне:

– Не смей называть меня типом!

– Ах! – дуэтом воскликнули женщины. И увидели: в проеме двери образовался, словно из небытия, сам Гаврилов, поскольку именно в этот момент к нему вернулось его обличие.

Шок прошел, и Татьяна гневно сказала:

– Ты подслушивал! Да?

– Нет, чесслово, я только что вошел! – ответствовал Гаврилов и уже сам был готов поверить в свои слова.

– Ну тогда я пошла! – вскочила Дарьюшка.

Поднялась и Татьяна.

– Я провожу тебя, – обратилась она к подружке. А потом кивнула Гаврилову: – Ты подождешь? Я вернусь через пять минут и напою тебя чаем.

– Конечно...

Гаврилов присел на диван. Кажется, все хорошо? Ведь Татьяна, его невеста, все говорила добровольно?

А Татьяна вывела подругу на лестницу и зашептала горячо:

– Спасибо, Дашка! Ты отлично мне подыграла.

– Теперь он меня возненавидит!

– На полчаса. Мужчины непостоянны и забывчивы. Это мы, женщины, помним даже то, что следует забыть.

– Ну как же ты догадалась, что он заявится к тебе невидимкой? Нет, ты гений, Танька!

– Не надо быть гением. Слушай! Ксения Удалова разгуливает по Гусляру без головы – это раз. Гаврилов еще вчера мне проговорился, что ихний президент, то есть президент самозваной Академии, Минц, уже выделил невидимый концентрат, а наши городские бандиты носятся по городу на джипах и перестреливаются, чтобы заполучить это средство. Это два. Три: даже из Америки приехали шпионы. И четыре: тут звонит Гаврилов и начинает крутить хвостом по телефону. Это при его-то подозрительности, при его ревности! Значит, умной женщине ничего не стоит догадаться, что Гаврилов получил эту невидимость и намерен меня, его любимую, с помощью невидимости проверить на вшивость.

– И ты угадала!

– Не угадала, а вычислила. Это две большие разницы.

– И что?

– А то! Теперь он, страдалец, полюбит меня втрое больше. По крайней мере, сейчас он готов кефир из моих туфель лакать.

Женщины рассмеялись, и Татьяна поспешила наверх, к жениху.

* * *

Можно рассказать еще несколько историй из жизни местных невидимок. Некоторые истории забавны, другие скучны, но они ничего не изменили в жизни гуслярцев. Тем более что невидимость вышла кратковременной – час, не более. Негаданное счастье? Поэтому и поспешные решения вышли непродуманными. В общем, оказалось, что и не нужно было становиться невидимкой: пользы немного.

Помимо случаев, о которых поведано выше, некоторые гуслярские академики вели себя еще банальнее. А почему? Их подвела фантазия.

Супруги Синявские сразу, не сговариваясь, отправились выслеживать собственную дочку, ушедшую на свидание. Выследили. И стали видимыми как раз в тот момент, когда оказались всего в двух шагах от дочки, жарко целовавшейся с неким Николаем. Представляете состояние дочки-подростка: справа возмущенный папа, а слева возмущенная мама! И вопят они так, будто она, дочка, украла у Николая что-то драгоценное или сама ему нечто драгоценное отдала. Но ведь она ничего не украла и отдавать тоже ничего не собиралась!..

Далее. Погосян-младший увидел американского шпиона и сразу предложил себя для опытов. За наличные. Шпион повел его, держа за невидимый локоть, к оперативному вертолету, и возле него капрал Скудетски стал отсчитывать Погосяну фальшивые доллары, которые изготавливаются специально для африканских операций – в местах, где дикари различают цвета, но не знают цифр... На тридцатой пачке двадцатидолларовых купюр к Погосяну вернулся видимый облик, и американские шпионы тут же с криками стали отнимать у него доллары. Но наконец-то набежали бандиты из бригады Костолома, доллары забрали себе, шпионам накостыляли, а вертолет конфисковали. Тяжба ЦРУ с Костоломом – особая история.

Тем временем Ксения Удалова тоже пришла в себя.

Известно, что женщины быстро забывают неприятности, если у них есть другие заботы. Вот Ксения и собралась на пасеку к Трофимычу, пока он лучший мед не распродал местным богачам.

Удалов ее одну ни за что бы не отпустил, но его сморил сон: уж очень он переволновался за последние часы.

Ксения не стала беспокоить мужа. Она вышла на окраину слободы, туда, где совхозный сад и кооперативные пасеки. По осени тут все пустовало. Но Трофимыч оставался на пасеке до первых морозов, потому что ценил свежий воздух...

Когда с трехлитровой банкой в сумке она вышла от Трофимыча, уже стало темнеть. И только закрылась калитка, сзади послышались мягкие шаги и сопение.

Ксения обернулась и увидела: за ней спокойно идет большой бурый медведь. Мед!

Ксения кинулась бежать. Медведь побежал за ней. Он рычал и был явно недоволен.

Ксении кинуть бы этот чертов мед, но она не догадалась. А когда медведь ее настиг – взмыла к низким лиловым облакам. То есть освоила спонтанную левитацию.

Потом она опустилась во дворе своего дома, где из окна второго этажа на нее глядел пораженный муж, а из окна первого этажа – профессор Минц.

– Ах! – воскликнул Удалов.

– Ничего особенного! – сказал Минц, глядя, как Ксения неловко опустилась на землю, стараясь не разбить банку с медом. – Лишь только в твоей жене пробудились атавистические способности – например, обретать невидимость при встрече со смертельной опасностью, ее организм стал и дальше вспоминать, какими же еще способностями обладали его далекие предки. Если первое – невидимость, то второе – левитация.

– Это пройдет? – спросил Корнелий Иванович.

– И довольно быстро. Но мы с тобой не знаем, какие еще способности запрятаны в этой скромной оболочке.

Так сказал Минц. А Ксения покуда пребывала в трансе. Вместо того чтобы войти в дверь, она медленно взлетела ко второму этажу и решительным жестом отодвинула от открытого окна своего супруга. Потом ступила на подоконник.

И двор опустел.