Где-то в Краснобубенске... Рассказы о таможне и не только.

Андрей Рябов. ГДЕ-ТО В КРАСНОБУБЕНСКЕ… Рассказы о таможне и не только.

ГДЕ-ТО В КРАСНОБУБЕНСКЕ…

ВЗЯТОЧНИК.

Когда-то, во времена угасающего Советского Союза, наша Краснобубенская таможня представляла собой милое и тихое патриархальное учреждение. В её штате числились несколько пожилых тёток, которые раз в месяц неспешно занимались оформлением пары ящиков с запчастями, приходившими в адрес Краснобубенского имени Ленина и имени ордена Ленина завода сантехнического оборудования из дружественной Венгрии. Так же покой вышеупомянутых тёток изредка нарушало прибытие личных посылок краснобубенцам, которым посчастливилось завести родственников или знакомых за границей. Таковых в провинциальном Краснобубенске насчитывалось человек пять. Родственники их не особенно баловали, поэтому таможенницы, не обременённые работой, боролись со скукой посредством бесконечных бессмысленных бесед. Руководитель таможни, Семён Михайлович Вышебаба, подвижный мужичок лет шестидесяти, больше всего любил проводить время за чаепитием вместе с подчинёнными в единственном рабочем помещении. Правда, к этому помещению примыкал крохотный кабинетик Семёна Михайловича больше похожий на кладовку. Но Вышебаба уединялся в нём крайне редко, а посетителей у него не было вовсе. Даже, несмотря на пожелтевший от времени график приёма оных, косо висевший на растрескавшейся от старости коричневой двери.

Скорее всего, так бы и продолжалась вся это история ещё много-много счастливых лет. Семён Михайлович, достигнув совсем уж преклонного возраста, с почётом был бы отправлен на заслуженный отдых. И однажды зимним или осенним вечером заявился бы домой, в свою малогабаритную двухкомнатную квартиру, распространяя запах недорогого вина. В руках у Вышебабы тускло поблёскивала бы типовая ваза чешского стекла, да шелестел помятый поздравительный адрес от районного исполкома. Короче, здравствуй пенсия! Здравствуйте, картофельные грядки на даче, долгие прогулки по загаженному собаками и алкоголиками парку, подлёдная рыбалка с соседом Архипычем…

Ветры перестройки (а в провинции она задули много позже чем в двух столицах) всерьёз и надолго испортили здоровье Семёна Михайловича. За новыми реалиями он не поспевал, да, по правде говоря, и не хотел поспевать. Новые реалии тоже не пылали любовью к старорежимному, закосневшему в бюрократических заблуждениях Вышебабе. Пришедшее на смену Семёну Михайловичу «племя молодое незнакомое» вышибло начальника таможни на улицу с грошовой пенсией. Вслед за Вышебабой, шелестя юбками, потянулись немногие уцелевшие таможенные тётушки. Наша таможня, вместе со всем Краснобубенском, вступила в период беспредела и тотального воровства. В стареньком полусонном аэропорту внезапно сделалось оживлённо. Оживлению способствовало открытие рейсов в Стамбул и Пекин. Туда сразу же потянулись нескончаемые стаи «челноков». Кто-то должен их был оформлять в таможенном отношении, пресекать нарушения и начислять пошлину. Начался судорожный набор инспекторского состава. Личный состав таможни пополнили ушлые молодые люди, которых в принципе интересовал один вопрос — сколько денег удастся сегодня «срубить» на том или ином рейсе? Вакханалия продолжалась несколько лет, затем количество «челноков» пошло на убыль. Остались только самые стойкие. Исчезли практически все ушлые молодые люди. Кого выгнали, кто ушёл сам, а кто и получил небольшой условный срок. Старые остепенившиеся таможенники и пришедшие на смену ушлым новички прекратили бандитствовать в открытую. Лихие 90-е закончились…

Начальники на Краснобубенской таможне менялись довольно часто. Людьми они были разными, но в основном, приличными и порядочными. В середине «нулевых» к власти достаточно неожиданно прорвался Евгений Робертович Самурайский. Сам коренной краснобубенец, Евгений Робертович, тем не менее, сделал карьерку в столицах, а восвояси явился уже располневшим важным полковником таможенной службы. Внешность Евгений Робертович имел не выдающуюся — невысокого роста, с бабьим, вечно недовольным лицом. К тому же, нынешний начальник таможни начал рано лысеть. Выпадение волос началось с затылочной части, образовав небольшую аккуратную тонзуру. Втирание в голову репчатого лука, уринотерапия, прочие народные средства Евгению Робертовичу не помогли, он прекратил неравную борьбу и постепенно приобрёл характерный внешний вид странствующего монаха-францисканца.

Возглавив таможню, Евгений Робертович первым делом принялся активно искоренять коррупцию. Деятельность по искоренению оной не принесла каких-нибудь существенных результатов, зато слухи о ней дошли до регионального управления. В управлении Евгения Робертовича пару раз похвалили и поставили в пример начальникам других таможен. Самурайский, решив, что он выполнил стандартный набор необходимых действий, принялся втихаря строить в престижном пригороде для себя и своей семьи дворец в мавританском стиле. Правда, что это за стиль такой, Евгений Робертович понятия не имел. Просто ему очень нравилось красивое словосочетание. Параллельно дворцу, Евгений Робертович строил «вертикаль власти» так как он её понимал. А именно — нижестоящие «носят» вышестоящим, а те, в свою очередь, «носят» ещё более вышестоящим. И все довольны! Ну, разве что, кроме самых нижестоящих. Но кто о них будет думать! Не нравится — па-а-апрашу, на улицу! А там холодно, сыро, галопирующая безработица! На улицу никому неохота. В общем, жизнь более или менее устаканилась и текла своим чередом, как однажды…

Однажды, солнечным майским утром Евгений Робертович как обычно вошёл в свой рабочий кабинет без пяти девять. Настроение было прекрасным, и начальник таможни даже позволил себе тихонько насвистывать популярную мелодию. Портрет президента висел на стене на своём месте, для «мавританского» дворца завезли стеклопакеты, а секретарша Леночка опять надела свою самую короткую юбку! Хо-ро-шо! И тут неожиданно раздался резкий телефонный звонок. Евгений Робертович инстинктивно вздрогнул и с ненавистью уставился на бежевый телефонный аппарат, сиротливо примостившийся на углу шикарного стола из карельской берёзы. Дело в том, что все желающие дозвониться до Самурайского, должны были сперва побеседовать с Леночкой, а уж затем секретарша соединяла особо достойных с Евгением Робертовичем. И только начальник регионального управления, а иже с ним его зам по кадрам звонили ему по прямому номеру. Звонок от высокого начальства почти никогда не сулил ничего хорошего. Неписаное правило сработало и на этот раз.

— Робертыч? — Евгений Робертович услышал в трубке знакомый властный басок заместителя начальника управления по кадрам Петра Константиновича Дуплоноженко.

Самурайский выпучил глаза настолько, насколько это было возможно, вытянулся во фрунт и надел на своё кислое лицо самую радушную из имеющихся в арсенале улыбок. Он, конечно, понимал, что Дуплоноженко не может его видеть, но сила привычки взяла верх.

— Робертыч? — снова повторил Пётр Константинович. — Как там у тебя дела?

Дуплоноженко произносил отчество Самурайского с ударением на второй слог. Пётр Константинович слегка гордился своим простецким происхождением и любил объясняться «народным», как он сам считал, языком.

— Всё в порядке, Пётр Константинович! — голос Евгения Робертовича звучал чисто и звонко. Словно у пионера на утренней линейке.

— Ну и добре! — удовлетворился Дуплоноженко. — Вот шо я хотел тебе сказать…

— Очень внимательно слушаю ваши указания! — Евгений Робертович убрал с лица улыбку и перенастроился на рабочий лад.

— Молодец, шо внимательно! — похвалил Пётр Константинович. — Слухай сюды! Не мне тебе рассусоливать, какая в стране нонче первоочередная задача. Все слои нашего, понимаешь, общества не покладая рук борются со страшным злом — коррупцией. Ведь она, эта самая коррупция, то общество беззастенчиво разъедает! Коррупционеры, понимаешь, обнаглели в конец! А наша таможенная служба — это тоже слой общества! Ведь слой?

— Слой! — поспешно подтвердил Евгений Робертович. — Ещё какой слой!

— От то-то и оно! Через два месяца в управление проверка приезжает из Москвы. Как раз по вопросу противодействия коррупции. Я тут, понимаешь, отчёты полистал из разных таможен, да уразумел, шо ты у нас в этом деле — впереди планеты всей! У тебя и мероприятия регулярно проводятся и зачёты на знание антикоррупционного, понимаешь, законодательства у личного состава принимаются… У других гавриков — полная беда! Так что, опыт пора передавать коллегам. Жди на неделе гостей.

— Гостей? — Евгений Робертович дрожащей рукой ослабил узел галстука.

— Ну да ж, гостей! Направляю к тебе начальника инспекции по личному составу Равиля Галимуллина с группой. Покажешь ему всё, расскажешь. А он уже твой опыт по всей, понимаешь, области разнесёт. Но главное, Робертыч, ты уясни. Работа работой, но и результаты нужны конкретные. Так сказать, плоды! Плоды!

В подсознании Евгения Робертовича не к месту возникла фарфоровая ваза с экзотическими фруктами.

— Кстати, — Пётр Константинович сделал вид, что в последний момент вспомнил нечто важное. — Из центра разнарядка пришла на одно генеральское звание. Вот смекаю, кто ж его достоин у нас в управлении больше всего? У тебя по поводу Кухарькова какое мнение?

Кухарьков занимал должность начальника таможни в соседнем Белореченске.

— Взяточник и пьяница! — поспешно выпалил Евгений Робертович.

— Ну-ну! — Дуплоноженко задумался. — Может оно и так. Ладно, понимаешь, сейчас не до того. К проверке московской след готовиться. А вот опосля её и решим. Кто отличится — тому и пряник!

Пётр Константинович засмеялся своей шутке. Евгений Робертович поддержал его гомерическим хохотом.

— Короче, Робертыч, всё в твоих руках. Действуй! — Дуплоноженко отключился.

Самурайский оттёр пот со лба и рухнул во вращающееся кожаное кресло. Ничего себе задачка! Плоды ему, старому хрычу, подавай! Где их взять? Антикоррупционная деятельность на Краснобубенской таможне, как собственно и на любой другой, сводилась к имитации этой самой деятельности. На бумаге что угодно можно написать. Она, бумага, как известно всё стерпит. Но звание, звание… Евгений Робертович зажмурил глаза и представил, как он идёт по коридорам таможни в генеральском мундире, а все ему кланяются, кланяются… То и дело раздаются крики: «Ваше превосходительство! Не извольте сумлеваться!», «Отец родной!», «Солнце наше ясное!». Впечатлительные женщины падают в обморок, мужчины с достоинством опускаются на одно колено. Самые экзальтированные пытаются поцеловать полу кителя… Да за это можно всё отдать!

Рука Самурайского потянулась к селектору:

— Леночка! Срочно вызови ко мне Яануса, Близнецову, Хамасюка и Гагаева. Да… Костоломчева тоже позови.

Десять минут спустя кабинет начальника таможни заполнился подчинёнными. Почтительно здороваясь, они тихонько рассаживались в соответствие с давно установленной иерархией. Ближе всех к Самурайскому расположился его первый заместитель Ольгерд Юльевич Яанус. Ольгерд Юльевич, здоровенный детина лет сорока пяти, попал в Краснобубенскую таможню по переводу сравнительно недавно. До этого знаменательного события он «таможил» где-то на западных рубежах нашей Родины. На западных рубежах у Ольгерда Юльевича что-то не сложилось. Причиной тому оказалась банальная тяга к спиртному. По прибытии в Краснобубенск Яанус, во избежание повторения сюжета, подшился и неожиданно обнаружил, что у него появилась совершенно неприличная масса свободного времени. Чтобы хоть как-нибудь заполнить образовавшийся вакуум, Ольгерд Юльевич энергично занялся всевозможными преобразованиями на таможне. Так, например, он обязал всех сотрудников носить фуражки. Даже в помещении. Дабы подать пример, Ольгерд Юльевич и сам постоянно показывался на людях в форменном головном уборе. Правда, иногда Яанус забывался (последствия абстинентного синдрома), и вместо фуражки на его голове можно было лицезреть оранжевую бейсболку с надписью «Fuck me, if you want!». Помимо этого замечательного новшества Ольгерд Юльевич изобрёл с десяток новых отчётов, и отныне все подразделения таможни занимались исключительно тем, что ежемесячно полным составом готовили ворох бумаг к указанному Яанусом сроку. Выявлять контрабанду стало просто некогда. К тому же Ольгерд Юльевич, как любой зашившийся алкоголик, очень болезненно относился даже к самой осторожной критике. Если кто-нибудь из подчинённых несмело намекал на явную бредовость указаний первого заместителя, он приходил в возбуждённое состояние, отметал все возражения, а окончанием дискуссии служила фирменная фраза, наводящая на мысль о происхождении предков Ольгерда Юльевича от одного из племён североамериканских индейцев:

— Я — Яанус! Я всё сказал!..

Рядом с Яанусом с независимым видом пристроился Никита Антонович Хамасюк, заместитель начальника таможни по оперработе. Маленький толстый Хамасюк всю свою таможенную жизнь протирал штаны на бумажной работе, но однажды, посредством какой-то невообразимой «загогулины» вознёсся на должность начальника оперативно-разыскного отдела Белореченской таможни. Пока Никита Антонович судорожно пытался вникнуть в суть дела, белореченские оперативники вычислили невиданную по тем временам партию гашиша, которую таджикский гастарбайтер Расул Сайфуллаев пытался протащить через границу в местном аэропорту. Расула Сайфуллаева скрутили, гашиш изъяли, а Никита Антонович, быстро сориентировавшись, бросился на доклад в управление. Наверное, излишне говорить о том, что Хамасюк представил сие задержание как свою личную разработку. Пару месяцев спустя, Хамасюка с повышением перевели в Краснобубенск. Местных оперов он уже по-отечески учил премудростям профессии, а по вечерам запирался в кабинете с особо приближёнными, выпивал «вискарика» и с надрывом исполнял песню «Прорвёмся, решили опера!».

Напротив Никиты Антоновича восседала начальница отдела кадров Светлана Ильинична Близнецова, дама без определённого возраста. Народная поговорка утверждает, что женщины бывают либо умными, либо красивыми. В случае со Светланой Ильиничной поговорка буксовала. Создатель не посчитал нужным наградить её ни тем, ни другим. Зато у Близнецовой было одно несомненное достоинство — безграничная преданность Самурайскому. В глазах Евгения Робертовича оно перевешивало все её многочисленные недостатки.

На ушко Светлане Ильиничне что-то нашёптывал начальник пассажирского отдела Михаил Владимирович Гагаев, статный благообразный мужчина с красивой седой шевелюрой. Михаил Владимирович за свою долгую жизнь в таможенных органах переменил множество мест службы, но нигде надолго не задерживался. А всё потому, что его буквально на части разрывали непримиримые противоречия. С одной стороны Михаил Владимирович беззаветно любил деньги. При виде этих разноцветных купюр Гагаев терял чувство меры, чувство самосохранения и все остальные чувства. Подобно старой тощей крысе, зачарованно идущей на звук дудочки, Михаил Владимирович, вытянув вперёд лапки и закатив глаза, шёл на запах евро-долларов. Учитывая потерю вышеназванного чувства самосохранения, Гагаев частенько попадал в нехорошие истории, но всегда выходил сухим из воды. Его второй чертой была беззаветная, граничащая с фанатизмом, любовь к начальникам всех мастей и рангов. Михаил Владимирович, находясь под воздействием этой любви, с готовностью исполнял любые прихоти своих часто меняющихся руководителей. На такие мелочи как законность или, хотя бы, уместность распоряжения, он никогда не обращал внимания. За что и был ценим всевозможными начальниками, прощавшими ему мелкие шалости и проступки.

Подчёркнуто отдельно от всех в уголке устроился сотрудник службы собственной безопасности Алексей Алексеевич Костоломчев. Алексей Алексеевич напрямую подчинялся лишь своему боссу, сидящему в управлении, поэтому в его отношениях с Самурайским проскальзывало, скажем так, некоторое вольнодумство. Евгений Робертович Костоломчева недолюбливал. Ему всё время казалось, что тот догадывается о строительстве «мавританского дворца». Самурайский ошибался. Костоломчев не догадывался, он был отлично осведомлён о ходе строительства. Кстати, о появлении на стройке заказанных неделю назад стеклопакетов, Алексей Алексеевич узнал даже чуть раньше хозяина.

Оглядев всю свою «королевскую рать», Евгений Робертович постучал карандашиком по бюстику Наполеона, украшавшему стол:

— Я собрал вас для того, чтобы сообщить не самые приятные новости. На днях к нам из управления приезжает начальник инспекции по личному составу Равиль Маратович Галимуллин. Его цель — изучение антикоррупционной деятельности на нашей таможне. Мало того, что мы должны показать товар, так сказать, лицом. Мы должны представить конкретные результаты наших мероприятий. Какие будут предложения?

— У нас вся отчётность в порядке! — похвасталась Светлана Ильинична.

Евгений Робертович нетерпеливо затряс францисканско-монашеской головой:

— Отчётность в управлении читают. Именно поэтому они к нам и пожалуют. Конкретнее!

— Можно собраньице по-быстрому соорудить! — вылез Гагаев. — Заклеймить кого-нибудь! Вон у нас на прошлой неделе инспектор Зайцев нажрался до потери человеческого облика и бегал голый по аэропорту.

— Эка невидаль! — фыркнул Евгений Робертович. — Не то!

— Организуем траурный митинг на могиле Вышебабы! — предложила Близнецова.

— Зачем? — не понял Евгений Робертович.

— Ну, всё-таки первый начальник Краснобубенской таможни, — воодушевилась Близнецова. — Речи будем произносить. Наградим кого-нибудь почётной грамотой. Идейно-патриотическое мероприятие!

— Не то! — снова отмахнулся Самурайский. — Нужен коррупционер! Крупный, матёрый.

Его взгляд неожиданно встретился с взглядом Костоломчева. Алексей Алексеевич едва заметно ухмыльнулся.

«Точно! — подумал Евгений Робертович. — Точно он про „мавританский дворец“ догадывается, сволочь!».

— Откуда у нас матёрым коррупционерам взяться? — лицемерно вздохнул Хамасюк. — Да и потом за пару-тройку дней всё равно операцию по выявлению не подготовишь. Ведь верно, Алексей Алексеевич?

Костоломчев промолчал. На каждого из присутствующих у него компромата было выше крыши. Однако до поры до времени, а вернее сказать, до прямого указания начальства, Алексей Алексеевич держал свои соображения при себе.

— Ладно! — Самурайский прихлопнул полной ладошкой по столу. — Задачу я вам поставил. Время на раздумье — до вечера. И помните, нужны конкретные результаты! Плоды!

Перед глазами Евгения Робертовича опять возникла ваза с фруктами…

Весь день Самурайский не мог ни на чём сосредоточиться. Он отлично осознавал, что если ожидания Дуплоноженко не сбудутся, то не видать ему генеральского звания, как своих ушей. Галимуллина ещё можно умаслить. В баньке с девочками его попарить, деньжат подбросить. С этим проблем не будет. Равиль Маратович, известный во всём регионе под кличкой Пылесос, не гнушался ничем. Пылесосом его прозвали не только за желание «всосать» в себя как можно больше материальных благ, но и в связи с вполне реальной историей. Пару лет назад, будучи ещё начальником отдела инспектирования, он заявился с плановой проверкой в крошечную Нижнелебяжскую таможню. Аэропорта или морского порта в Нижнелебяжске отродясь не водилось. Местные коммерсанты, а попросту говоря барыги, за границу не ездили, предпочитая закупать товар у перекупщиков в крупных городах. Самым же успешным бизнесменом считался шашлычник Рафик Мамедов. Но и он развивал свой бизнес исключительно на внутреннем рынке, игнорируя экспорт-импорт, а, следовательно, и таможню. Исходя из всего этого, нижнелебяжские таможенники еле-еле сводили концы с концами. Проще говоря, жили на одну зарплату. Галимуллин о трудностях нижнелебяжцев слышать не желал. С первого дня своего пребывания в Нижнелебяжске, он прозрачно намекнул начальнику таможни, что если ему не «позолотят ручку», то он выставит таможне неудовлетворительную оценку. Что за этим последует — ясно! Выговоры, отставки, сокращения, лишение и без того копеечных премий. Правда, тщательно изучив деятельность таможни, Галимуллин сообразил, что наказывать нижнелебяжцев не за что. Деятельности-то практически никакой не было! Но идти на попятную Равиль Маратович не собирался. Всё-таки и у него имелись кое-какие принципы! Главный из них гласил: «Прибыл проводить проверку — не моги уехать с пустыми руками!» Несколько дней Равиль Маратович, наплевав на свои прямые обязанности, торговался с прижимистым начальником нижнелебяжских мытарей. Сошлись на недорогом бытовом подарке. Стиральную машину или холодильник нижнелебяжцы не потянули, а поэтому благодарностью Галимуллину за удовлетворительную оценку послужил пылесос «Филипс» стоимостью в пять тысяч рублей…

Требовательный стук в дверь отвлёк Евгения Робертовича от невесёлых мыслей.

— Можно? — в кабинет просунулась бедовая голова Яануса.

— Заходи! — махнул рукой Евгений Робертович.

Яанус взгромоздился на стул:

— Есть идея.

— В смысле?

— Я нашёл коррупционера.

Евгений Робертович внимательно посмотрел на своего заместителя. Нет, подумал Самурайский, он имеет в виду не меня, кого-то другого.

— Вернее, не коррупционера, а человека, который сыграет эту роль! — глуповатое лицо Яануса прямо-таки светилось от восторга.

— Излагай! — поторопил его Самурайский.

— У Гагаева есть заместитель — Гриша Заблудилов. Мы разыграем перед управленческими пантомиму — задержание взяточника. Гриша возьмёт у какого-нибудь барыги деньги, Костоломчев его разоблачит и всё! Результат — на лицо!

Евгений Робертович с сомнением посмотрел на Яануса:

— Ольгерд Юльевич, ты никак расшился?

Яанус обиженно задёргал подбородком:

— Евгений Робертович, сами посудите, присутствовать при выявлении взяточника в режиме, так сказать, онлайн… Такого ещё не бывало! Галимуллин с командой описаются от счастья! А уж Дуплоноженко оценит! Оценит, я уверен!

— Хм… — Евгений Робертович погрузился в раздумья. — А Заблудилов-то согласится?

— Куда он денется, когда разденется! — сострил Ольгерд Юльевич. — Я уже всё обмозговал…

Заблудилова, несмотря на то, что он уже давно разменял пятый десяток, никто не величал Григорием Ивановичем. И для подчинённых и для руководства он оставался Гришей или Гриней. Всё дело заключалось в том, что развитие мозга Гриши остановилось в десятилетнем возрасте на уровне безусловных и нескольких приобретённых условных рефлексов. Гриша умел считать, писать, с грехом пополам читал. Но, будучи племянником всесильного Матвея Борисовича Заблудилова, мэра Краснобубенска, Гриша мог не особенно переживать насчёт своего трудоустройства. Переживал как раз Матвей Борисович. За годы дядиного «мэрства» Гриша сменил с десяток мест. Будучи начальником местной овощебазы, Гриша довёл город до полного отсутствия овощей в магазинах. На посту вице-президента «Краснобуббанка», Гриня умудрился подписать какие-то бумаги, назначения которых он так и не понял. При этом в неизвестном направлении улетучились бюджетные средства. Поруководил он местной гимназией. Тоже недолго. Пользуясь непроходимой тупостью своего директора, завуч на паях с физруком открыли в гимназии ночной публичный дом, в котором проститутками трудились ученицы старших классов. Намаявшись с родственничком, Матвей Борисович обратил свой взор на таможню. Самурайский к мэру относился с трепетом и взял Гришу без раздумий, определив его начальником отдела таможенных процедур. Здесь Гриша затосковал окончательно. Первые два месяца ушли на то, чтобы научиться включать и выключать компьютер. Затем ещё два месяца Заблудилов добросовестно пытался выучить хотя бы наименования тех самых таможенных процедур. Задача оказалась непосильной — процедур оказалось, ни много ни мало, двенадцать. Поскольку голова у Гриши была не резиновая, то запомнить такое гигантское количество информации ему не удалось. Гриша пожаловался дяде на тяжёлые условия труда и через неделю его кинули на новую должность — заместителя начальника пассажирского отдела. Сотрудники отдела таможенных процедур вздохнули с облегчением. Облегчение испытал и сам Гриша. Не утруждая свой карликовый мозг изучением таможенных правил, Заблудилов с особым рвением отдался делу оформления «челночных» рейсов из Турции и Китая. Тут всё было понятно и прозрачно. Перед началом оформления Гриша собирал у прибывших барыг паспорта, а после придирчиво их листал. Если у него получалось найти в паспорте пятидесятидолларовую банкноту, то обладатель паспорта стремительно покидал таможенную зону вместе со своим товаром. Если таковой в паспорте не обнаруживалось, к непонятливому барыге применялись жёсткие меры. Через пару часов вдумчивого досмотра багажа даже самый несообразительный «челнок» приходил к мысли, что лучше немного раскошелиться, чем остаться ночевать в аэропорту со своим барахлом. И всё вроде бы у Гриши складывалось неплохо, но тут внезапно сняли дядю…

— Смелее, Гриня! — с усмешечкой произнесла секретарша Леночка. Ох уж эти секретарши! Всё-то они наперёд знают, обо всём догадываются! — Евгений Робертович тебя ждёт.

Заблудилов тяжко вздохнул, рванул на себя ручку массивной двери и оказался в кабинете начальника таможни. Лица Самурайского и Яануса не предвещали ничего хорошего.

— Здравствуй, Гриша, проходи, — приветствовал Заблудилова Евгений Робертович. — Не тушуйся, присаживайся. У нас к тебе дело.

— Какое? — облизал пересохшие губы Гриша.

— Важное. Очень важное. Скажи, Гриша, ты как к нашей таможне относишься?

— В каком смысле? — не понял Заблудилов.

— В том самом смысле, — перешёл на патетический тон Самурайский. — В том смысле, что таможня для тебя дом родной. Ведь дом?

— Ага, — на всякий случай согласился Заблудилов.

— Следовательно, — сделал вывод Самурайский. — Ты не откажешься помочь своей родной таможне. Совершишь, так сказать, подвиг во имя…

Евгений Робертович пощёлкал пальчиками, но не найдя нужного термина для предмета, во имя которого по его мнению должен был совершить подвиг Гриня, тяжёло налёг грудью на стол и вперил в Заблудилова пристальный взгляд. Гриша затравленно огляделся. Яанус сидел не шевелясь.

— По глазам вижу — совершишь! — поизучав бегающие Гришины глазки, констатировал Самурайский. — Так вот. На днях к нам приезжает с инспекцией из управления товарищ Галимуллин. Будет интересоваться, как у нас обстоят дела с противодействием коррупционным проявлениям. Но более всего Равиля Маратовича беспокоит вопрос: каковы конкретные результаты? Он желает их осязать. Потрогать руками. И вот здесь ты можешь оказать всей таможне гигантскую услугу.

Гриша представил, как Галимуллин трогает его руками и хихикнул.

— Молодец! — Самурайский истолковал смешок Заблудилова по-своему. — Настроение бодрое! В общем, тебе поручается важнейшее дело. Во время прилёта борта из Турции или Китая к тебе подойдёт барыга, сунет в руку деньги. Ты, естественно, возьмёшь, а тут — Костоломчев! Здравствуйте, гражданин, предъявите содержимое карманов! Что тут у вас? Ага, купюры! Пройдёмте! Мы с Галимуллиным будем в дежурке сидеть. Наблюдать всё посредством телекамер. Вот и результат! Осязай, сколько хочешь! Ну как, усвоил?

Гриша ошарашено глядел на начальника таможни.

— А как же я? — наконец вымолвил он. — Меня же того, посадят…

— Никто тебя никуда не посадит! — не слишком уверенно ответил Евгений Робертович. — С ментами мы договоримся. Помурыжат тебя пару месяцев. Там всё забудется, дело спустят на тормозах. А ещё через месяцок мы тебя назад на работу примем. Кстати, открою тебе маленькую тайну. Я жду приказа о присвоении мне генеральского звания. Сам понимаешь, генералу вряд ли в милиции откажут. Так что, не боись, всё будет тип-топ!

— Почему я?! — вдруг взвизгнул Гриша. — Пусть кто-нибудь другой деньги возьмёт! Вот хотя бы Зайцев!

Самурайский поморщился. Он предвидел, что Гриша попробует соскочить.

— Кто такой Зайцев? Рядовой инспекторишка! Жалкий алкаш! Какой смысл в его разоблачении? Нам нужно резонансное дело.

— Если резонансное, — обрадовался Гриша. — То пусть Гагаев совершит этот, как его, подвиг! Он всё-таки начальник отдела!

— Гагаев не может, — терпеливо произнёс Евгений Робертович. — Он занимает слишком высокую должность. Если выяснится, что начальник отдела — взяточник, то это может рикошетом ударить по руководству таможни, то есть по мне. Зайцев — слишком мелко, Гагаев — чересчур громко. Ты, Григорий, идеальная кандидатура.

— Я не хочу, — тихо прошептал Гриша. — Не надо.

— Надо, Гриша, надо, — хохотнул Самурайский. — Я тебе премию выпишу. Большую. Так, ну чего сидим как на похоронах? Ольгерд Юльевич, идите, утрясайте подробности с Гагаевым и Костоломчевым. Мне надо к встрече с Галимуллиным готовиться.

Оказавшись в приёмной, Заблудилов повис на руке Ольгерда Юльевича:

— Пожалуйста, ну пожалуйста… Пусть Зайцев деньги возьмёт. Или Гагаев.

— Хватит ныть! — грубо одёрнул его Ольгерд Юльевич, красуясь перед секретаршей Леночкой. — Всё решено!

— Прошу вас, может, вы сами деньги возьмёте…

Ольгерд Юльевич расправил плечи и гаркнул:

— Прекратить! Брать будешь ты! Я — Яанус! Я всё сказал!

«Яанус он! Кто бы сомневался! — с тоской подумал Гриша. — Вы бы у меня по-другому запели, если бы дядю не скинули…».

Через два дня, к прибытию Галимуллина из краевого центра, было всё готово. Баня с девочками, банкетный зал в ресторане «Центральный» и обработанный Ольгердом Юльевичем Гриша Заблудилов. Равиль Маратович от бани с банкетом дальновидно отказался, отчеты Близнецовой пролистал невнимательно и передал их для изучения прибывшим с ним инспекторам.

— Отчёты отчётами, — глубокомысленно заметил он в беседе с Самурайским. — Но где же…

— Плоды? — подсказал Евгений Робертович. — Будут. Сегодня вечером будут. Наши оперативники, под моим руководством, провели определённую работу. Нам стало известно, что сегодня при оформлении рейса из Стамбула по предварительной договорённости один из коммерсантов совершит перемещение дорогостоящих товаров без уплаты пошлины. Пособником выступает один из наших сотрудников.

— Интересно! — оживился Галимуллин. — И кто же это?

— Сами всё увидите! — скромно потупился Самурайский. — У нас камеры установлены в зале. Мониторы — в дежурке.

Вечером, когда гнусавый голос по трансляции объявил о прибытии рейса № 116 Стамбул — Краснобубенск, действующие лица предстоящей интермедии заняли свои места. Инспекторы жались по углам, стараясь выйти из зоны действия камер. Гагаев спрятался за колонной, подпирающей свод павильона прилёта. Костоломчев, позёвывая, прогуливался перед аэропортом, со скучающим видом разглядывая встречающих. Самурайский с Галимуллиным, затаив дыхание, прильнули к мониторам в дежурном помещении. Близнецова заваривала для них чай. Хамасюк тёрся рядом, преследуя единственную цель — находиться поближе к начальству. В центре зала, едва заметно покачиваясь, стоял главный персонаж — Гриша Заблудилов. Стеклянный взгляд его не выражал никаких чувств. Нижняя челюсть отвисла, из уголка рта на лацкан форменного кителя предательски протянулась тягучая струйка слюны. Причиной временного превращения Гриши в имбецила, без сомнения являлась почти полная бутылка водки, закаченная в воронку Гришиного горла сердобольным Яанусом. А как же без «ста грамм» для храбрости?

Тем временем пассажиры, прорвавшись через пограничный контроль, устремлялись к ленте транспортёра, на которой уже крутились объёмистые тюки, представляющие собой багаж краснобубенских «челноков». Прибывшие с кряхтением стаскивали свои пожитки с ленты и строились в центре зала в колонну. Возглавляла «челночное» сообщество тётка возраста имени товарища Бальзака с высветленной пергидролью дикой причёской. Широкий зад тётки обтягивали зелёные лосины с люрексом. Завершали наряд «а-ля 90-е» туфли на высоченной шпильке. Это была знаменитая Клавдия Поповец, больше известная в торговом сообществе как Мама Клава. О её прибытии в родной город после трёхдневного шоп-тура стало известно заранее, поэтому спектакль со взяткой и был назначен именно на сегодня. Мама Клава просто не могла не оправдать надежды Евгения Робертовича. Она их и оправдала. Произведя нехитрые манипуляции со своим паспортом и, вложив между страницами долларовый пропуск, Мама Клава вихляющей походкой подобралась к раскачивающемуся всё сильнее Грише.

— Господин таможенник! — Мама Клава помахала перед лицом Заблудилова паспортом. — Проверьте, пожалуйста, мои документы!

Гриша с трудом сфокусировал взгляд на гражданке Поповец и икнул.

— Берите, берите! — поощрительно ощерилась Мама Клава. Гриша не отреагировал, лишь увеличив амплитуду своего раскачивания.

— Бери! — зашипел из-за колонны Гагаев.

— Бери! — чуть не заорал прямо в экран монитора Самурайский.

Заблудилов ошалело покрутил головой, пытаясь сообразить, откуда доносятся непонятные звуки, хотел что-то сказать, но тут силы окончательно его покинули. Он протяжно вздохнул, развёл руки в стороны и камнем рухнул на гражданку Поповец. Мама Клава, приняв на себя отяжелевшее Гришино тело, пару мгновений пробалансировала в позе Пизанской башни, а затем с воплем повалилась на пол. В зале начался жуткий переполох, словно чёртик из табакерки, откуда-то выскочил перепуганный Яанус, «челноки» под шумок принялись вытаскивать своё барахло на улицу…

Этим же вечером Галимуллин принял решение свернуть инспекцию и покинуть гостеприимный Краснобубенск. Шлёпая по глубоким лужам, образовавшимся после долгого нудного дождя, он с брезгливой миной на лице слушал блеющую скороговорку Самурайского:

— Равиль Маратович! — Евгений Робертович тщетно пытался прикрыть тело Галимуллина куполом зонтика. — Зачем же такая спешка? Банька готова, девочки, ресторан…

— Ты мне ещё пылесос предложи! — сурово отчеканил Галимуллин. Отряхнув с дорогого костюма капли дождя, он бросил на Самурайского последний испепеляющий взгляд и скрылся в утробе служебного «БМВ»…

Ночью Евгений Робертович долго не смог заснуть, а когда Морфей наконец открыл ему свои объятия, в сон Самурайского бесцеремонно вторгся кошмар. Одетый в грязную фуфайку и рваную вязаную шапочку с помпоном, Евгений Робертович брёл вдоль бесконечной череды урн, периодически ловко выхватывая из их недр пустые бутылки.

Грише Заблудилову, спящему на грязном диване в дежурном помещении аэропорта, снился водопад из пива. Гриша, радостно смеясь, вставал под холодные пенные струи, жадно разевал рот и пил, пил, пил…

ДЖОКОНДА.

— Знаешь, как меня вчера в управлении поимели? Знаешь? — начальник Краснобубенской таможни Евгений Робертович Самурайский вскочил на ноги, отбросив дорогое кожаное кресло. — Знаешь?

Он судорожно изобразил тазом несколько фрикций, возбуждённо при этом приговаривая:

— Вот так меня поимели! Вот так!

Заместитель Евгения Робертовича по оперработе Никита Антонович Хамасюк сидел напротив шефа ни жив, ни мёртв.

— Чего молчишь, я тебя спрашиваю! — навис над Хамасюком Самурайский. — Три месяца! Три месяца ни одного задержания! Контрабандисты в стране перевелись? Три месяца!

«Три месяца лето, три месяца осень, три месяца зима — и вечная весна!» — некстати закрутилось в голове у Никиты Антоновича.

— Мы работаем, Евгений Робертович, — жалко проблеял он.

— Это не работа! — Самурайский плюхнулся назад в кресло. — Это чёрт те что! Короче, Никита Антонович, сроку тебе — неделя. Если через семь дней ты мне не преподнесёшь на блюдечке серьёзную контрабанду — пеняй на себя! Придётся делать оргвыводы!

Самурайский уткнулся в бумаги, давая понять, что аудиенция закончена. Никита Антонович, пятясь и мелко кланяясь, покинул кабинет начальника.

— Досталось? — с усмешкой поинтересовалась в приёмной секретарша Леночка. Хамасюк буркнул в ответ нечто нечленораздельное и рысью поспешил к своим бойцам. Заместитель начальника таможни по оперработе очень боялся итогов вышеупомянутого совещания в региональном управлении. Как оказалось, не зря. Ещё вчера вечером он получил СМС-сообщение от своего знакомца, протирающего штаны в управе. Оно гласило: «Вашего Самурайского целый час жарили во все дырки. Догадываешься за что?» Ещё бы Никита Антонович не догадывался! Совещание-то было посвящено не чему-нибудь, а вопросам усиления борьбы с контрабандой. В этом смысле в Краснобубенской таможне последние несколько месяцев наблюдался определённый застой. То ли контрабандисты сделались более изобретательными, то ли подчинённые Никиты Антоновича стали работать хуже. И если сам Хамасюк предпочитал предполагать первое, то все остальные не без оснований предполагали второе.

Ворвавшись в помещение розыскного отдела, Никита Антонович завизжал прямо с порога:

— Бездельничаете? А меня сейчас только что Самурайский из-за вас поимел! Знаете, как?

Никита Антонович хотел было повторить давешние красноречивые фрикции Евгения Робертовича, но вовремя остановился. Вид дёргающегося маленького толстяка мог вызвать у подчинённых ему оперов смех и, как следствие, падение авторитета. Падения авторитета Никита Антонович допустить не мог.

— Короче! У вас на всё про всё пять дней! Через пять дней на моём столе должна лежать информация о попытке перемещения через границу крупной партии чего-нибудь! В противном случае — придётся делать оргвыводы! Все на улицу пойдёте! В народное хозяйство!

Насладившись произведённым эффектом, Никита Антонович повернулся на каблуках и покинул расположение оперов, хлопнув дверью.

— Что это сейчас было? — поинтересовался оперуполномоченный Пензюшкин. — Ураган «Катрина»?

Сёма Пензюшкин трудился в Краснобубенской таможне уже три года. Правда, в операх числился всего второй месяц. До этого Сёма служил кинологом. Изредка он появлялся в аэропорту вместе с весёлым ушастым спаниелькой и пытался заводить профессиональные беседы с сотрудниками пассажирского отдела. Пассажирщики Пензюшкина всерьёз не воспринимали, постоянно гнали от себя, да ещё придумали ему обидную кличку «Человек-собака». После назначения на должность зама по оперработе Никиты Антоновича Хамасюка, Сёма понял, что это его шанс. Он закрутился вокруг Хамасюка, стараясь почаще попадаться ему на глаза, всячески выражал своё почтение и преданность. Тут как раз в розыскном отделе образовалась вакансия. Никита Антонович и решил попробовать Пензюшкина. Сёма сразу же загордился, купил новый пиджак, сменил, наконец, старые затёртые джинсы на недорогие, но пристойные брюки. Речь его сделалась размеренной, стала полна многозначительных недомолвок и секретностей. К тому же Сёма, сделавшись опером, любой свой спич повадился начинать фразой: «По имеющейся оперативной информации…» Дошло до того, что когда кто-то из сослуживцев на бегу поинтересовался у Сёмы, а сколько времени, то в ответ услышал:

— По имеющейся оперативной информации — без пяти двенадцать.

Рядом со столом Пензюшкина стоял стол другого опера — Ивана Коромыслова. Коромыслов среди оперативников считался старожилом. Год в отделе — не шутка! К своему статусу Иван относился с огромным пиететом. Да что там говорить! Он просто наслаждался должностью оперуполномоченного. Преодолев грань между обычным человеком и опером, Коромыслов некоторым образом оторвался от реальности. Подражая Сильвестру Сталлоне, он никогда, даже ночью не снимал солнцезащитных очков и не вынимал изо рта зубочистку. Подобно Шварценеггеру, вместо слов «до свидания» или «пока», сквозь зубы произносил «I'll be back». Представляясь девушкам, называл себя Жаном, намекая на Жан-Клода Ван Дамма. Но больше всего Коромыслов обожал Чака Норриса и сериал про его проделки «Крутой Уокер». Именно в связи этим сериалом Ивана за глаза называли не иначе как «Крутой УОпер». Коромыслову такое прозвание льстило. Откуда ему было знать, что злые языки расшифровывали «Уопер» следующим образом — умственно-отсталый опер.

— Видать Антонычу серьёзно влетело, — снова подал голос Пензюшкин. — Ну, какие мысли?

— В принципе есть идейка! — пожевал зубочистку Коромыслов. Он порылся в верхнем ящике стола и извлёк оттуда спичечный коробок. — Анаша. Подкинем какому-нибудь дикому таджику в сумку, а потом сразу же сами и найдём.

— Рискованно, — с сомнением покачал головой Пензюшкин. — В «Прибытии» камер понатыкано. Один неверный шаг… А запись с камер просматривать будут по любому. Для закрепления. К тому же Антоныч говорил про крупную партию.

— А ты, Козёл, что думаешь? — Коромыслов повернулся к третьему персонажу, доселе молча раскачивающемуся на стуле в углу.

— С оккупантами не расскавариваю! — ответил тот и демонстративно отвернулся. Того к кому столь неуважительно обратился Коромыслов, звали Альгисом Казлаускасом. Оперуполномоченный Казлаускас, несмотря на то, что по национальности являлся литовцем, отродясь в Литве не был. В Краснобубенск же он в младенческом возрасте прилетел на самолёте из Заполярного Мурманска вместе с папашкой-прапорщиком в одну из военных частей. Годам к двадцати пяти Казлаускас неожиданно возлюбил всё литовское и с презрением стал относиться ко всему русскому. В его речи даже стал заметен характерный прибалтийский акцент, хотя ранее он разговаривал без оного, то есть совершенно чисто. Толчком к таким крутым переменам послужила тайная история, передававшаяся в семье Казлаускасов от отца к сыну. Когда прапорщик Казлаускас (дослужившийся к тому времени до старшего прапорщика) решил, что его сын Альгис уже вырос и в состоянии стать хранителем семейной тайны, он достал из тайника на антресолях маленькую коробочку и начал неспешную повесть. Содержание её заключалось в следующем. Прадед Альгиса Ромуальдас Казлаускас в конце тридцатых годов двадцатого столетия жил-поживал в богатом хуторе под Шауляем в сытости и довольстве. Хозяйство у Ромуальдаса считалось зажиточным. А он и не спорил! Такого количества кур да коров не было ни у кого из соседей! Поэтому на хуторе Казлаускасов трудились полтора десятка батраков, и он подумывал нанять ещё парочку. Но тут пришли русские. Они сказали, что Литва, изнывающая под гнётом буржуазии, теперь пойдёт по социалистическому пути развития вместе со всеми остальными братскими республиками Советского Союза. Ромуальдаса русские назвали кулаком, мироедом и эксплуататором. Коров, кур — отобрали, в его доме организовали клуб, а самого Ромуальдаса вместе с женой и детьми переселили в хлев. Ромуальдасу это не понравилось. По вечерам он курил трубку на лавочке возле хлева, с тоской наблюдая, как в его бывшем доме предаются пьянству его же бывшие батраки. «Проклятые оккупанты!» — шипел он сквозь зубы, но открыто выступать побаивался. Затем настал сорок первый год и его хутор заняли немцы. В жизни Ромуальдаса мало что изменилось. Он по-прежнему обитал в хлеву, а в его доме предавались пьянству новые хозяева жизни. Семью, однако, надо было кормить, и Ромуальдас поступил в полицию. В карательных операциях он не участвовал, но, чтобы чем-то себя занять, пристрастился к самогоноварению. И такой у него неожиданно получился забористый самогон, что на него обратил внимание сам местный гауляйтер обер-лейтенант Линке. За годы продлившейся оккупации Линке приобрёл настоящую зависимость от самогона своего полицая. Однажды, очередной раз напившись зелья Ромуальдаса, он расчувствовался до такой степени, что внёс фамилию Казлаускаса в наградной список особо отличившихся в последнем бою с партизанами. Так Ромуальдас Казлаускас получил от немецкого командования Железный крест второго класса. В сорок четвёртом немчуру прогнали, а обер-лейтенанта Линке хмурые красноармейцы повесили на молодом дубе, росшем у дома Ромуальдаса. Сам Ромуальдас не стал дожидаться разбирательств и сиганул в ближайший подлесок. Примкнув к «лесным братьям», именовавшим себя борцами за свободу, Ромуальдас пробегал по лесам вплоть до амнистии, объявленной в пятьдесят пятом году. Попав под амнистию, Ромуальдас воссоединился с семьёй и вступил в колхоз, правление которого заседало в его бывшем доме. Работал он с огоньком, когда надо выступал с идейно-зрелыми речами, а после того как председателя колхоза шлёпнули бывшие соратники Ромуальдаса по борьбе, сам занял его место и наконец-то оказался в своём родном доме в давно забытом качестве хозяина. Колхоз, возглавляемый Ромуальдасом функционировал плохо, но поскольку другие колхозы оказались ещё хуже, то колхозу Ромуальдаса присвоили звание передового. Товарищу же Казлаускасу к сороковой годовщине Октябрьской революции вручили почётную грамоту, где от всего сердца благодарили его за выдающиеся успехи в деле построения нового коммунистического общества. Перед кончиной Ромуальдас рассказал историю своей жизни сыну и завещал хранить две главные награды в его жизни как семейные реликвии. Так и передавалась из поколения в поколение маленькая коробочка, в которой лежали нацистский Железный крест и почётная грамота Шауляйского обкома партии…

— Это мы, значит, оккупанты? — взвился Крутой Уопер. — Ты…

— Оставь его! — одёрнул товарища Пензюшкин. — Время уходит!

— Ладно, — пробормотал Коромыслов, бросая злобные взгляды в сторону Казлаускаса. — Ничего не попишешь, придётся топать на поклон к Рыбину…

Витя Рыбин, опер Краснобубенского УВД таможенных оперов недолюбливал. Считал их бездельниками и белоручками.

«Сидишь здесь, пыхтишь целыми днями, — с тоской глядя на внушительную стопку дел, занимающую треть стола, думал Рыбин. — А эти красавцы шарахаются себе по аэропорту, да валюту по карманам тырят!».

Дверь без стука отворилась.

— О, Витя, к тебе! — усмехнулся его напарник Кочкин и тут же сбежал по неотложным делам. В кабинете нарисовались Коромыслов с Пензюшкиным.

— Привет, Витя! — протянул Рыбину клешню Крутой Уопер. — Как вообще дела?

— Пока ты не пришёл, всё было нормально! — огрызнулся Рыбин. — Если по делу, то излагайте быстрее! Не до вас!

— Так-то ты с коллегами! — обидчиво протянул Пензюшкин.

— Что-то здесь псиной завоняло! — наморщил нос Рыбин. Пензюшкин нахохлился и умолк.

— Витя, Витя! — примирительно заблажил Коромыслов. — Мы к тебе за помощью, так сказать, как к своему…

— Чем же я, бедный ментёнок, могу помочь гениям оперативной работы? — ухмыльнулся Витя.

— Беда у нас! — пригорюнился Коромыслов. — Дали нам сроку — пять дней. Иначе — труба! Выручи, Витюша, за нами не заржавеет! Подкинь нам какого-нибудь своего «барабана», который возле иностранцев крутится или с нашими «челноками» дела имеет. Подкинь, что тебе стоит? На один разок, не больше!

— Я своими «барабанами» не делюсь! — отрезал Рыбин, но тут ему в голову пришла отличная мысль. — А, впрочем, шут с вами. Записывайте телефон…

На встречу с тайным агентом Рыбина по кличке Жмых, Коромыслов направился в одиночку.

— Понимаешь, Сёма, — втолковывал он Пензюшкину. — Вдвоём идти нельзя, можем спугнуть. А спугнём — Рыбин нам другого «барабана» нипочём не отдаст. Так что…

Человек-собака очень переживал. Он никогда раньше не видел живого «барабана».

— Не боись! — Коромыслов по-отечески хлопнул Пензюшкина по плечу. — На твой век «барабанов» хватит!

Встречу Жмых назначил в дешёвой закусочной «Буэнос-Айрес». Коромыслов предпочёл бы увидеться в самом шикарном заведении Краснобубенска «Мамин Двор», но судя по всему, агент то ли не хотел светиться, то ли был стеснён в средствах. А жаль! Крутой Уопер в мечтах представлял как он небрежно заходит в зал «Двора» и медленно обводит взглядом посетителей. Все, конечно, замирают, с восхищением глядя на подкачанную фигуру таинственного мужчины в непроницаемо чёрных очках. Играет героическая музыка, под которую Уопер медленно движется к столику в самом центре. Садится и щелчком пальцев подзывает к себе официанта.

— Коньяку сто грамм, — лениво цедит он сквозь зубы. — Самого дорогого!

В углу раздаётся шум рухнувшего тела. Это одна из многочисленных красоток, с вожделением взирающих на Уопера, падает в обморок…

— Слышь, клоун, чего застыл? Людей не видишь? Так сыми окуляры!

Замечтавшись, Коромыслов не заметил, что перегородил вход в «Буэнос-Айрес» и мешает грязному забулдыге проникнуть вовнутрь. Он уже хотел надавать пьянчуге по шее, но вовремя вспомнил о предстоящей конспиративной встрече и решил не привлекать к себе лишнего внимания.

Жмыха Коромыслов узнал сразу. «Барабан» притаился в углу. Несмотря на тёплую погоду, воротник его чёрного пальто был поднят, глаза прикрывали такие же очки, как и у оперативника. Когда Уопер расположился за столиком напротив агента, то оставалось только поставить рядом с ними табличку «Здесь проходит встреча опера и сексота».

— Хвоста не привёл? — ежеминутно озираясь по сторонам, спросил Жмых.

— Да вроде нет, — подивился Коромыслов. — А должен был?

— Что интересует? — ещё сильнее завертелся Жмых.

— А что ты знаешь?

— Я? — «барабан» нервно хихикнул. — Я знаю всё и про всех. Тебе что, Виктор Эдуардович про меня не рассказывал? Мы с Виктором Эдуардовичем такие дела крутили! О, тебе и не снилось! Виктор Эдуардович без моих советов ни к одной разработке не приступает! Жмых то, Жмых сё… По правде говоря, я не Жмых. Настоящий мой псевдоним — Супермен Бонд. Но тебе об этом знать не обязательно.

Коварный план Вити Рыбина как раз заключался в том, чтобы отучить таможенников раз и навсегда обращаться к нему с идиотскими просьбами. Агент Жмых, он же Илья Кириллович Пустяков, не первый год состоял на учёте в районном психоневрологическом диспансере. Его манией считались страсть к разоблачению мировых заговоров, громких политических убийств, а так же предсказание природных катаклизмов. Поначалу и сам Рыбин пару раз попался на удочку Ильи Кирилловича, ну а сейчас использовал его для всяких мелких поручений. Вот, например, для оказания «помощи» коллегам из таможни. Жмых, впрочем, был безобидным алкашом и иногда мог принести на хвосте какую-нибудь информашку. К ценной её, конечно, отнести было нельзя, но всё-таки… С дурной овцы, как говорится, хоть шерсти клок.

— Меня интересует контрабанда, — веско произнёс Коромыслов. — О том, что какой-нибудь Петя Дураков собирается протащить через границу пару сумок с дешёвыми кофточками или джинсами, можешь не рассказывать. Мы, опера, такой ерундой не занимаемся. Крупная партия наркоты, оружие, антиквариат…

— Антиквариат, говоришь, — задумался Жмых. — Антиквариат…

— Давай, не томи! — не выдержал Крутой Уопер.

Жмых лицемерно вздохнул и закатил глаза.

— Официант! — догадался Коромыслов. — Два пива!

— Три, — тихо подсказал агент Жмых.

— Чего? А… Три пива, официант! Ну!

— Не нукай! — Жмых, он же Супермен Бонд, расправил плечи, откинулся на спинку стула. Дождавшись, пока официант принесёт пиво, Жмых неторопливо отхлебнул из кружки, ещё раз бросил проверочный взгляд по сторонам и выдал сногсшибательную информацию:

— Завтра один пиндос будет картину вывозить.

— В смысле — американец?

— В смысле — пиндос!

— Что за картина?

— Точно не скажу, но денег стоит, у-у-у! Ты столько бабла зараз в жизни не видал!

— А ты видал?

— И я не видал, — согласился Жмых. — Но — слыхал! Такого антика в Краснобубенске раньше не водилось. Я — отвечаю!

— Откуда информашка?

— Сорока на хвосте принесла! — обиделся Жмых. — Меня Виктор Эдуардович тебе помочь попросил. Я тебе уже и звание досрочное, считай, подарил и медаль. А свои источники раскрывать мне нельзя. Это страшные люди. Будет лучше, если ты никогда о них не узнаешь. Поверь старому бродяге Бонду. Да, кстати, раз уж ты собрался уходить, закажи ещё пару кружечек…

Хотя на часах уже стукнуло десять вечера, в кабинете розыскного отдела Краснобубенской таможни горел свет. Сёма Пензюшкин нервно ходил из угла в угол. Альгис Казлаускас, коверкая русские и литовские слова, второй час пытался разучить народную литовскую песню «Ой ты мой дубочек». В песеннике было указано, что про дубочек положено петь протяжно. Казлаускас чётко следовал инструкции, в связи с чем у бедолаги Пензюшкина уже довольно давно ныли зубы.

— Да заткнёшься ты или нет! — наконец не выдержал Сёма. — Чтоб тебя твои литовские черти в ад унесли!

— С оккупантами не расскавариваю! — мимоходом отозвался Казлаускас, продолжая терзать «Дубочек».

— Чудила нерусская!

— Кто чудил-л-ла?

— Тихо, горячие литовские парни! — в кабинет эффектно вплыл Коромыслов. Ссора между Пензюшкиным и Казлаускасом затухла, не успев как следует раскочегариться.

— Ну! Ну!!! — не выдержал Человек-собака.

— В цвет! — модно, по-сериальному, отчитался Коромыслов. Зубочистка эффектно совершила путешествие от левого уголка рта к правому. — Есть тема, Сёма! Есть!..

Рейсы на вылет начинались в пять часов утра. Первым бортом, покидающим сонный Краснобубенск, значился Франкфурт. Американец с картиной вполне мог вылетать на нём. Весь состав розыскного отдела патрулировал аэропорт. Отдел, непосредственно занимающийся оформлением пассажиров, в известность было решено не ставить.

— Не доверяю я этим взяточникам! — вынес вердикт Никита Антонович Хамасюк. — Раскроемся — сорвут операцию!

Срывать операцию, как выяснилось, было некому. Из всей дежурной смены в зале «отправления» идентифицировался всего лишь один инспектор — Зайцев. Страдая тяжким похмельем, Зайцев уныло измерял неверными шагами «зелёный» коридор. На пассажиров он принципиально не обращал никакого внимания.

Между тем регистрация на Франкфурт закончилась. Далее заторопились туристы на Париж и Берлин. Никакого американца с антикварной картиной не наблюдалось.

— Смотри мне, Коромыслов! — прошипел Никита Антонович. — Не будет америкоса и тебя… не будет!

«Ну, Жмых! — занервничал Крутой Уопер. — За всё ответишь, падла!».

И тут, под звон невидимых колоколов, в павильон отправления вошёл высокий представительный мужчина средних лет. В руках мужчина держал некий предмет (метр на полтора), завёрнутый в промасленную бумагу.

— Он! — выдохнул Человек-собака. — Гадом буду, он!

Мужчина, одаривая окружающих белозубой улыбкой, проследовал на таможню. Миновав икающего Зайцева, он устремился к стойке регистрации.

— Берём! — подал команду Хамасюк.

— Всем стоять! Работает ОМОН! — зачем-то заорал Пензюшкин. Пассажиры замерли в различных позах, напоминающих детскую игру «Море волнуется…». Казлаускас схватил мужчину за руку, Коромыслов вцепился в обёрнутый бумагой предмет.

— Предъявите содержимое! — Хамасюк, расставив короткие толстые ножки, встал перед иностранцем, загородив тому путь к стойке регистрации.

— О-о! — заулыбался потенциальный контрабандист. — What's happen?

— Надо бы по-английски с ним поговорить, — решил Хамасюк. — Пензюшкин, ты язык в школе учил? А ну, попробуй!

Сёма прокашлялся и подступил к нарушителю:

— Ты… то есть вы… это… опен! — он задумался и неуверенно добавил. — Плиз!

— О! — сказал американец. — Of corse!

Он легко сбросил бумагу, и перед глазами оперов предстала… «Джоконда». Та самая «Джоконда» небезызвестного Леонардо да Винчи.

— О-па! О-па! — запричитал Коромыслов. — Я знаю, мля! Этой картине цены нет! Как бишь её? «Джоконда»!

Хамасюк обнюхал полотно:

— Действительно, «Мона Лиза»!

— Да нет, не «Мона Лиза», а «Джоконда»! — поправил его Коромыслов, а про себя подумал: «Видать Антоныч в искусстве ни бум-бум!».

— Что-то она у вас слишком широко улыбается! — заметил подошедший Зайцев.

— Ты вообще молчи! — обиделся за «свою» картину Крутой Уопер. — Ещё разберёмся, как ты её пропустил!

— Насколько я знаю, — вмешался Казлаускас. — «Джоконда» висит в Лувре.

— В Лувре? — переспросил Пензюшкин. — Где это?

— В Париже.

— В Париже? Так что, мы транснациональную ОПТ раскрыли! — восхитился Пензюшкин. — Никита Антонович, надо в Интерпол звонить!

— Я новости вчера по ящику смотрел, — снова влез Зайцев. — Там про кражу «Джоконды» ничего не было.

— Так тебе сразу всё и скажут! — сарказму Пензюшкина не было предела.

— Sorry! — вдруг запричитал забытый всеми американец. — Sorry, it is grotesque! Joke!

— Разберёмся! — процедил Коромыслов. Так говорили герои его любимого сериала.

— I need a consul! — застонал американец. Он не понимал, что происходит, но то, что эти люди его сильно не любят…

— Евгений Робертович! — орал в мобильную трубку Хамасюк. — Можете доложить в управление. Силами моих подчинённых задержана всемирно известная картина — «Джоконда». Она же, «Мона Лиза». Прошу связаться с Интерполом и выяснить, когда бесценное творение живописи похищено из парижского музея. Из какого? Из Лувра, конечно! Обнаружено мною, Хамасюком Никитой, а так же группой оперативных работников. Фамилии? Не важно! Люди не за премии работают, а за совесть! Да, америкосу вызвали консула. Сейчас притащится. Только что он скажет? Картина на лицо! То есть, на лице! Да нет, я не пьян, просто радуюсь!

— Никита Антонович! — браво доложил Пензюшкин. — За экспертом машину отправили.

— Отлично! — Хамасюком овладело деловое возбуждение. — Давайте-ка американца поспрашаем, пока он горяченький.

Вперёд вытолкнули Пензюшкина, как носителя языка.

— Э-э, мистер Слаун, — заглянув в синий паспорт американца, начал Сёма. — Вот из ёр нейм?

— Слаун, — слегка удивившись, ответил контрабандист. — Джордж Слаун.

— Гуд! — Человек-собака показал мистеру Слауну большой палец. — Хау олд ар ю?

— Fifty, — пожал плечами Слаун.

— Ты про картину, про картину его спроси! — не выдержал Хамасюк.

— Айн момент! — жестом успокоил начальника Пензюшкин. — Где, то есть вере из ю взять э картина? Ху из ваши сообщники?

— Поаккуратней, без мата, — попросил Хамасюк. — Интурист, всё-таки.

Американец беспомощно переводил взгляд с Пензюшкина на Хамасюка и обратно:

— What do you want?

— Чего он говорит? — снова не выдержал Никита Антонович. — Кто сообщники?

Пензюшкин подумал, молча пошевелил губами:

— Хитрый гад! — наконец сообщил он свою версию перевода. — Запутывает!

Тем временем регистрация на борт мистера Слауна закончилась. Он запаниковал и попытался объяснить этим русским, что он не нарушал никаких законов и просто хочет улететь на Родину.

— Нервничает, — удовлетворённо констатировал Хамасюк, наблюдая за американцем. — Это хорошо. Скоро колоться начнёт.

У входа в зал отправления послышался какой-то шум.

— Никак из консульства прибыли, — усмехнулся Зайцев. — Начистят вам сейчас задницу, ребята!

К живописной группе «Хамасюк и компания» энергично приближался розовощёкий блондин в дорогом костюме. Одновременно с ним в зал вползла согбенная старушка с палочкой. Красный вязаный берет, венчающий маленькую голову придавал старушке неуловимое сходство с грибом.

— Я есть представитель американское консульство Чарли Блэк, — отрекомендовался блондин. — В чём есть проблема?

— Проблема? — Никита Антонович эффектным жестом указал на распластанную на досмотровом столе «Джоконду». — Я бы сказал, проблемища, мистер Блэк!

Блэк быстро переговорил о чём-то с мистером Слауном. На его лице появилась торжествующая улыбка, которая очень не понравилась Хамасюку.

— Господа таможенники, — Блэк подошёл к бесценному шедевру живописи. — Это есть копия, шарж. Ненастоящий картина. Мистер Слаун купить её на улице за двадцать долларе оф зе Юнайтед Стейтс!

— Копия, говорите? А как вам это! — Коромыслов потыкал мизинчиком в угол картины. — Вот же подпись автора! Надеюсь вам известно имя Леонардо да Винчи?

— Ес, известно, — Чарли Блэк поскучнел. Настало время торжествовать Хамасюку.

— Кстати, вот наш эксперт! — он снова применил эффектный жест, указывая теперь на добравшуюся до участников событий старушку. — Знакомьтесь, Ираида Кондратьевна Глинка.

Ираида Кондратьевна работала смотрительницей Краснобубенского краеведческого музея. Не Бог весть что, однако, другого специалиста под рукой всё равно не было. Ираида Кондратьевна брезгливо осмотрела «Джоконду».

— Ну как? — Хамасюк отвёл в сторону эксперта.

— Скажу вам как краевед краеведу, — зашептала старушка. — Это не «Джоконда». То есть, конечно, «Джоконда», только не та, не настоящая.

Хамасюк почувствовал как почва уходит из под его ног.

— Посмотрите внимательнее, Ираида Кондратьевна, прошу вас. Вот ведь подпись самого Леонардо…

— Никита Антонович, вы что полагаете, что Леонардо в 16 веке подписывал свои картины на русском языке? И потом, «Джоконда», если я не ошибаюсь, написана на доске, а здесь что?

— Что? — Хамасюк уже понял, что это конец.

— Что… Картон, милостивый государь! Стоило меня беспокоить в такую рань! Да, вспомнила! Такие поделки у нас в парке перед музеем Гоша Ляхницкий малюет. Иностранцы хорошо покупают. Может «Данаю» состряпать, может «Девятый вал». И, главное, деньжищи бешеные за каждую мазню зашибает!

— Двадцать долларов? — обречённо спросил Хамасюк.

— Во-во! Я и говорю — бешеные деньжищи! — старушка осуждающе покачала головой.

— Никита Антонович, — подобрался сзади Коромыслов. — Самурайский!

Действительно, в зале, претендуя на свою порцию славы, появился начальник таможни.

— Ну, показывай, что тут у тебя за контрабанда века! — Евгений Робертович довольно потирал руки. — Кстати, только что разговаривал с начальником управления. Ипполит Аристархович в восторге. Уже отдал поручение связаться с Интерполом, с газетчиками. Сверли дырку для ордена, Никита Антонович!

— Не надо, — слабо просипел Никита Антонович. — Не надо газетчиков.

— Ну-ну, не смущайся! Скромность в данном случае неуместна!

Признав в Самурайском самого главного, к нему подскочил Чарли Блэк:

— Извинить, сэр, кто компенсировать потерю денег за билет мистер Слаун?

— Прокуратура компенсирует! — пошутил Самурайский и громко засмеялся. Его смех прозвучал в тишине одиноко. Он с удивлением уставился на притихшего Хамасюка.

— В чём дело, Никита Антонович?

— Видите ли, Евгений Робертович, — Хамасюк боялся поднять глаза на начальника. — Произошло, так сказать, недоразумение. Ошибка, в некотором роде, произошла.

— Какая ошибка? — севшим от гнева голосом протянул Самурайский. — Лучше тебе сейчас сказать, что ты меня разыгрываешь! Ипполит Аристархович в Москву доложил. Ты это понимаешь?

— Я не виноват! — вдруг завизжал Хамасюк. — Это всё Коромыслов! Коромыслов! Сволочь!

Коромыслов побелел лицом и попятился к выходу. Не заметив Казлаускаса, стоявшего посреди зала с открытым ртом, Крутой Уопер запнулся о его ногу, нелепо замахал руками, а затем обречённо рухнул спиной на забытую всеми «Джоконду» пера Гоши Ляхницкого. «Джоконда», побалансировав на досмотровом столе, медленно повалилась на пол. В пути она задела острый угол и с противным треском порвалась в районе знаменитой улыбки.

— О-о! — слегка огорчился мистер Слаун. — My painting!

— Ничего, ничего! — засуетился Самурайский. — Вам новую нарисуют!

Он сурово воззрился на Хамасюка:

— Ведь нарисуешь, Никита Антонович? Международный скандал нам ни к чему!

Хамасюк с готовностью кивнул. В своей жизни он нарисовал один-единственный рисунок. В детстве. И тот на заборе. Рисунок представлял собой неровный круг с точками-глазами и прямой линией-носом. Посвящён он был местному хулигану Жорке Молчанову, который часом раньше нанёс маленькому толстому Никитке Хамасюку ощутимые побои. Под портретом Жорки двоечник Никитка изобразил поясняющую надпись: «Жорка — пидарас».

— Ладно, — подвёл неутешительный итог Евгений Робертович. — Пойдём ко мне в кабинет, Никита Антонович. Сейчас придётся докладывать Ипполиту Аристарховичу. Мне бы хотелось, чтобы ты вместе со мной выслушал то, что он скажет по этому поводу. Думается, слова будут сплошь нецензурные. Про оргвыводы я даже заикнуться боюсь…

Никита Антонович вдруг вспомнил эффектные фрикции Евгения Робертовича.

«Вот так, вот так меня поимели!» — приговаривал тот, играя широким тазом.

Неожиданно всё ниже пояса заныло.

«Ну, блин! — подумал Никита Антонович. — Опять простатит разыгрался! Или не простатит? Или предчувствие? Что ж, авось выкручусь. Но то, что потом я сделаю с Коромысловым…».

Хамасюк, плотоядно хмыкнув, представил то, что он сделает с Коромысловым и его настроение значительно улучшилось. Он бросил последний взгляд на валявшуюся в грязи «Джоконду». Итальянская девушка, несмотря на причинённые ей увечья, продолжала таинственно улыбаться Никите Антоновичу разорванным ртом.

ДЕНЬ ЗДОРОВЬЯ.

— Как появится Близнецова — сразу ко мне! — распорядился начальник Краснобубенской таможни Евгений Робертович Самурайский, проходя утром через приёмную.

— Поняла, Евгений Робертович! — взмахнула ресничками секретарша Леночка.

Начальница отдела кадров таможни Светлана Ильинична Близнецова на два дня уезжала в краевой центр для того, чтобы принять участие в семинаре для руководящего состава кадровых служб региона. На семинаре планировалась масштабная речь самого Петра Константиновича Дуплоноженко, заместителя начальника управления по работе с кадрами. Вот о его-то выступлении Самурайский желал послушать в первую очередь. Вся остальная болтовня выживших из ума кадровиков из других таможен региона интереса не представляла.

— Евгений Робертович? — по селектору прошелестел слегка искажённый голос Леночки. — К вам Светлана Ильинична.

— Запускай! — нетерпеливо распорядился Самурайский и откинулся в своём любимом вращающемся кресле.

В кабинет, быстро переставляя короткие кривые ножки, вбежала Светлана Ильинична.

— Здравия желаю, Евгений Робертович, — изображая этакую немолодую амазонку в погонах, пропела Близнецова. — Разрешите доложить?

«А у неё действительно очень противный голос!» — с лёгкой неприязнью подумал начальник таможни. — «И прав, конечно, Яанус. Похожа Света Близнецова на крысу. Ох, как похожа!».

— Семинар оказался очень продуктивным, — бубнила в это время Светлана Ильинична. — Начальник отдела кадров Белореченской таможни Пескоструев предложил…

— Меня не интересует Пескоструев и вся его Белореченская таможня! — отрезал Евгений Робертович. Близнецова испуганно затихла. — О чём говорил Дуплоноженко?

— Дуплоноженко? Пётр Константинович посвятил часть своего доклада борьбе с коррупцией…

«Как меня достала борьба с коррупцией! — тоскливо подумал Евгений Робертович. — Хорошо, что у нас хотя бы имитация этой борьбы имеется. Спасибо Близнецовой! Хоть и крыса, да не простая помоечная! По отчётам-то у нас всё тип-топ».

Взгляд Евгения Робертовича потеплел.

— Но основной мотив доклада — это повышение внимания руководства таможенных органов к укреплению здоровья личного состава, а шире, к здоровью нации! — продолжала Близнецова. — В этой связи предложено в ближайшее время организовать на каждой таможне региона так называемые Дни здоровья. На Дне здоровья проводить спортивные состязания, весёлые конкурсы, эстафеты и так далее. Пётр Константинович взял дело под свой личный контроль.

— Ну, если Пётр Константинович лично… — Самурайский выпрямился в кресле. — Значит, времени у тебя, Светлана Ильинична, кот наплакал! Срочно — план Дня здоровья, список мероприятий, участников… Чего сидим? Время пошло!

— Так я и хотела! — заторопилась Близнецова. — Пескоструев предложил объединиться с белореченскими. У них под городом база прикормленная. Бывший пионерский лагерь имени Павлика Морозова. Удобства, конечно, не ахти, но поле футбольное есть, домики для ночёвки. Можно даже соревнование устроить! Краснобубенская таможня вызывает Белореченскую. А?

— Можно-то можно, — поразмыслил Самурайский. — Только мы должны победить! За это тоже ты будешь отвечать. Свободна!

Мозг Евгения Робертовича принялся лихорадочно скрипеть. Победа над белореченскими ему была необходима как воздух. В других областях краснобубенцы последнее время не блистали, так хотя бы здесь урвать скупую похвалу, благосклонный взгляд начальства, а там, глядишь, и до генеральского звания недалеко! Правда, о генеральском звании думать пока рановато. Особенно после истории с «Джокондой». Евгений Робертович с содроганием вспомнил тяжёлую беседу у начальника управления, самого Ипполита Аристарховича Гуся. А всё этот Хамасюк со своими дебилами! Надо же было перепутать мировой шедевр живописи с жалкой подделкой спившегося городского мазилы Ляхницкого! И ладно бы просто перепутал! Так ведь раззвонить успел по всей стране! Говорят, что когда в Москве узнали все подробности этой замечательной операции, хохотали так, что даже забыли наказать Ипполита Аристарховича. Зато Ипполит Аристархович всепрощением не страдал. Он вызвал к себе Евгения Робертовича и в течение часа смачно, со вкусом рассказывал Самурайскому всё, что он о нём думает. Причём в выражениях, самым печатным из которых было «тупой вислозадый кретин», начальник управления по понятным причинам не стеснялся. Евгений Робертович, впитав критику руководителя, не преминул поделиться ею со своим многострадальным заместителем по оперработе. Никита же Антонович в свою очередь, злобно урча, «отодрал» личный состав розыскного отдела. Решено было для пущей острастки уволить кого-нибудь из оперов. По логике, гнев Самурайского и Хамасюка следовало направить на Крутого Уопера Коромыслова. «Ценную» информацию о перемещении через границу «шедевра» в таможню притаранил именно он. Однако Хамасюк давно хотел избавиться от другого оперативника, Казлаускаса. Поэтому, ничтоже сумняшеся, обвинил во всех смертных грехах новоявленного литовского националиста. Казлаускаса настолько возмутила несправедливость грядущего наказания, что он даже лишился с таким трудом приобретённого прибалтийского акцента. Затем он пригрозил Хамасюку, в случае его увольнения, написать «телегу» в прокуратуру. В «телеге» Казлаускас пообещал выкатить обвинение Хамасюку в разжигании национальной розни. Хамасюк прокуратуры убоялся и начал приглядываться к двум своим другим операм. Но те, последовав примеру Казлаускаса, тут же туманно намекнули на возможность возникновения межнационального конфликта и с ними. Коромыслов между делом сообщил, что его дедушка — удмурт, а у Сёмы Пензюшкина обнаружились каракалпакские корни. В общем, пришлось ограничиться банальными выговорами…

— Вызывали, Евгений Робертович? — в кабинет Самурайского заглянул первый заместитель начальника таможни Ольгерд Юльевич Яанус.

— О Дне здоровья слышал? — Евгений Робертович обошёлся без приветствий.

— Разумеется! — поспешно закивал головой Ольгерд Юльевич. — Близнецова как с цепи сорвалась! Ни о чём другом говорить не может. Придумывает весёлые конкурсы.

— Конкурсы конкурсами, — голос Евгения Робертовича настраивал на серьёзный лад. — Тут дело в другом. Мы должны обязательно обставить по всем статьям этих белореченских недоумков. Вопрос — как это сделать?

— Как? — осмелился переспросить Яанус.

— Я тебя спрашиваю — как? — раздражённо запыхтел Самурайский. — Думай! И помни, твой контракт через полгода заканчивается, а нового контракта может и не быть. Усекаешь?

Ольгерд Юльевич громко сглотнул слюну. Самурайский надавил на самое больное место.

— Надеюсь, до завтрашнего утра ты изыщешь способ посрамить белореченских, — усиливал нажим Евгений Робертович. — Кстати, автобусы закажи. Не пешком же нам до Белореченска топать, в самом деле…

Ольгерд Юльевич покинул кабинет начальника таможни в разобранных чувствах. Сотрудники Белореченской таможни были известны на весь регион своими спортивными достижениями. Их главный кадровик Пескоструев, сам бывший бронзовый призёр городских соревнований по городкам среди детской возрастной группы, подбирал людей на службу исходя из их физических данных. Оттого-то все белореченские как на подбор — плечистые, румяные, кровь с молоком! Не таможенники, а сборная какого-нибудь ЖЭКа номер 13! Одно дело в шашки посостязаться или в шахматы, а тут — День здоровья! Ну, как таких бугаёв посрамить? Хотя и в шахматы, положа руку на сердце, тоже было бы трудновато…

В состоянии задумчивости, Ольгерд Юльевич и не заметил, как забрёл в павильон «Отправления» Краснобубенского аэропорта, благо он находился в ста метрах от административного здания таможни. Спешивший куда-то пассажир пребольно задел его здоровенным чемоданом. Яанус уже хотел облаять наглеца, но тут его внимание привлёк инспектор пассажирского отдела Зайцев. На лице неуверенного покачивающегося посреди зала Зайцева блуждала бессмысленная улыбка, у покрытого бурыми пятнами кителя не хватало двух пуговиц, фуражка еле держалась на затылке. Всё говорило о том, что инспектор давно и безнадёжно пьян. Ольгерд Юльевич, нехорошо скалясь, медленно направился к нарушителю производственной дисциплины. Подсознание уже рисовало в его воспалённом мозгу сладострастные картины расправы над Зайцевым, и вдруг… Счастливая мысль буквально пронзила всего Ольгерда Юльевича от пяток до макушки. Перед глазами чётко и ясно встало искомое решение проблемы. Зайцев, сам того не подозревая, был спасён…

— Хорошо, понятно! — нервически теребя раскрасневшееся ухо, бормотала Светлана Ильинична. — Перетягивание каната, волейбол… А дальше что? Перетягивание каната! Уже было. Может, вольная борьба? Нет, не подходит.

Весёлые конкурсы и комические эстафеты придумывались как-то вяло. Неудивительно. Мысли Близнецовой постоянно заполняли назойливые эротические фантазии. Размышляя о соревнованиях, она упорно воображала себе массовый конкурс на самый могучий мужской половой орган. Интереснейшей и самой занимательной Светлане Ильиничне представлялась эстафета под условным названием: «Кто быстрее разденет Свету Близнецову». Ну, а недвусмысленные сцены предполагаемого состязания «Эх раз, ещё раз, ещё много-много-много раз» просто-таки вызывали сладкую истому и повышенную потливость. Дело в том, что у Светланы Ильиничны, женщины как принято говорить, постбальзаковского возраста, к тому же не обладающей модельной внешностью, уже лет десять не было секса. Возможно, секса у неё не было даже больше десяти лет, но Близнецова давно сбилась со счёта и заморозила отсутствие отношений с мужчинами на этой круглой цифре. Однако, несмотря на застарелую половую неудовлетворённость, задание Самурайского следовало выполнить как можно быстрее. Светлана Ильинична покопалась в своей памяти и та услужливо подсказала, что в одном с Близнецовой городе живёт её бывшая одноклассница Зойка Смирнова, которая неутомимо трудится тамадой на свадьбах. А кто, как не тамада знает всё о весёлых конкурсах? Один звонок и можно докладывать начальнику. Всё-таки жаль, что не удастся протолкнуть состязание «Эх, раз, ещё раз…», но Самурайскому оно точно не понравится…

— Ну что ж, идейка не дурна! — Евгений Робертович довольно щурился. — Только здесь нужно внимательно следить за воплощением.

— Мы будем стараться! И я, и Хамасюк, и Близнецова! Не подведём, Евгений Робертович!

Ольгерд Юльевич подался вперёд всем телом и преданно ел глазами Самурайского. Только что начальник таможни одобрил его идею по поводу победы над белореченскими. Она состояла в следующем. На День здоровья закупается огромное количество спиртного. В виде дружеского подарка спиртное подсовывается слабым на алкоголь белореченцам, те нажираются и проигрывают все эстафеты с волейболами вчистую. Местный таможенный технарь Коля Блятко снимает на видеокамеру пьяные толпы белореченских вперемешку с недоуменными красивыми лицами трезвых краснобубенцев. Письменный отчёт вместе с видеокомпроматом ложится на стол Петра Константиновича Дуплоноженко и всё! Аллес! Самурайскому — почёт, начальнику Белореченской таможни Кухарькову — конец карьеры! Кухарьков, как потенциальный конкурент, был особенно ненавистен Евгению Робертовичу, поэтому мысль об унижении врага показалась ему наиболее приятной.

— Действуйте! — благословил Яануса Самурайский. — Приобретайте водку. Думаю, ящиков десять будет в самый раз!

— Лучше пятнадцать! — поддал жару Ольгерд Юльевич. — Или двадцать!

— Пусть будет двадцать! — великодушно разрешил начальник таможни.

Ольгерд Юльевич понимающе захихикал:

— Деньги прикажете в бухгалтерии получить?

— Что? — Самурайский с лёгким недоумением взглянул на своего зама. — Какие деньги?

— Э-э-э… — проблеял Ольгерд Юльевич. — Я просто так спросил… Случайно…

— Можешь идти! — отчеканил Евгений Робертович. — Не задерживаю!

— Короче, — часом позже Ольгерд Юльевич, лицемерно вздыхая, рассказывал Хамасюку. — Я его спрашиваю, откуда деньги брать на спиртное? В бухгалтерии? А он — в какой ещё, мать-перемать, бухгалтерии! За всё платит Хамасюк! Я, понятное дело, весь в удивлении! Говорю, как Хамасюк?

— Да, как Хамасюк? — эхом отозвался Никита Антонович.

— Вот я и говорю! — расчувствовался Яанус. — А он слышать не хочет! За «Джоконду» пускай ответит, кричит! Пускай, мол, свой косяк заглаживает!

— Двадцать ящиков водки! — возмутился Хамасюк. — Я всю таможню поить должен? Ну, нет! Сейчас пойду к Самурайскому! Пусть объяснится!

— Не советую, — узкий лоб Ольгерда Юльевича прорезали глубокие морщины. — Вот по-дружески не советую, Никита Антоныч! Шеф злой как собака! Не помнишь, говорит, когда у Хамасюка контракт заканчивается? Нового контракта может и не быть!

Услышав про контракт, Хамасюк моментально сдулся. Он покряхтел, бесцельно похлопал себя по карманам, звучно сморкнулся в несвежий носовой платок:

— Ольгерд Юльевич, не знаешь, где водку можно подешевле взять?..

Выезд в Белореченск запланировали на выходные. Утром в субботу перед зданием Краснобубенской таможни, поскрипывая от старости, затормозили два видавших виды «ЛиАЗА». Собравшийся к указанному времени народ засуетился, высматривая места получше. Отдельно от всех торчал надутый, словно хомяк, Никита Антонович. Он бдительно охранял двадцать ящиков со стратегическим тайным оружием против белореченских, сиречь, с водкой.

— День здоровья обещает запомниться бурным весельем! — заметил проходивший мимо инспектор Зайцев.

— Это, б… уже не День здоровья, — отозвался его коллега по пассажирскому отделу Глеб Красота. — Это День потери здоровья!

Глеб был известен в таможне высоким ростом, любовью ко всем женщинам без учёта возраста и социального статуса, а также редкой способностью высказывать свои мысли с минимальным использованием нормативной лексики.

— Давайте, проходите! — неприязненно пробурчал Никита Антонович. — Не про вашу честь!

— Да не больно-то и надо! — Зайцев помахал перед носом Хамасюка полиэтиленовым пакетом. В пакете соблазнительно зазвенело.

— Ух-ты, ё… твою мать, б… на х…! — выразил своё восхищение Красота.

— Так и я про то же! — согласился Зайцев. — Пойдём, нам Блятко места занял!

У облупившегося таможенного крыльца, бросая друг на друга недружелюбные взгляды, дежурили начальник пассажирского отдела Михаил Владимирович Гагаев и его новый заместитель Ленинид Агафонович Исикевич. Предыдущего гагаевского зама, Гришу Заблудилова, из таможни выгнали с «волчьим билетом». В приказе об увольнении красовалась следующая формулировка: «Уволить в связи с потерей человеческого облика во время проведения мероприятия государственной важности». Ленинида же Агафоновича прислали из управления. Для него сей шаг выглядел явным понижением. В чём-то там Ленинид Агафонович проштрафился. Не сильно, но достаточно для обидного перевода. Впрочем, Исикевич, несмотря на свою относительную молодость (ему ещё не стукнуло и сорока), считался опытным аппаратным бойцом. Отлично осознавая, что вернуться в управление ему может помочь только Самурайский, он с первого дня службы в Краснобубенске принялся методично искать подходы к м-м-м… пятой точке Евгения Робертовича. И здесь наш аппаратчик, к своему неудовольствию, обнаружил, что место главного подхалима на таможне давно занято Михаилом Владимировичем Гагаевым, его непосредственным начальником. Ну, что ж! Вся жизнь — борьба! Гагаев и Исикевич не на шутку сцепились за право находиться в вожделенной близости от босса. Непосредственно о работе, как всегда, никто не помышлял. Кстати, имя Ленинид, означавшее Ленинские идеалы, досталось Исикевичу от папы, неожиданно свихнувшегося в тихие застойные семидесятые на коммунистической идеологии. Сам папа, названный при появлении на свет Агафоном, в зрелом возрасте поменял имя на Марксэнглен (Маркс, Энгельс, Ленин). Дальновидный Ленинид, получая паспорт, оставил себе отчество, указанное в свидетельстве о рождении. Становиться Ленинидом Марксэнглениновичем младший Исикевич наотрез отказался. Впоследствии Исикевич свыкся и с редким именем и даже чуть-чуть негодовал, если кто-нибудь по ошибке называл его Леонидом.

— Что вы здесь прохлаждаетесь, Ленинид Агафонович? — едко проговорил Гагаев. — Шли бы в автобус. А то мест не хватит!

— Успеется! — фальшиво заулыбался Исикевич. — Воздухом подышу. А вот вы идите, Михаил Владимирович, не ждите меня.

— Видите ли, Ленинид Агафонович… — Гагаев осёкся. Входные двери распахнулись, на крыльце появился Евгений Робертович. Полнеющие телеса его были обтянуты синим спортивным костюмом «Nike», на ногах белели новенькие кроссовки. Сзади, слегка согнувшись, следовал Яанус, облачённый в старые джинсы, ветровку и любимую бейсболку с надписью «Fuck me, if you want!». Гагаев с Исикевичем, вытянув шеи и вытаращив глаза, одновременно стартовали к Евгению Робертовичу. Столкнувшись прямо перед ним, они устроили локальную давку из двух человек. Евгений Робертович, засмотревшись на борьбу нанайских мальчиков, зазевался, поставил царственную ножку мимо ступеньки, повисел мгновение в воздухе и камнем полетел вниз. В каких-то миллиметрах от асфальта его успели-таки подхватить переплетённые руки Гагаева-Исикевича. Сзади, охая, подскочил Яанус.

— Да идите вы к лешему! — отпихивая от себя всё многообразие рук подчинённых, рявкнул Самурайский. — Из-за вас чуть кости не переломал!

Гагаев с возмущением глянул на Исикевича. Ленинид Агафонович ответил орлиным взором полным негодования.

Меж тем «ЛиАЗы» набивались желающими оздоровиться сотрудниками таможни. Лишь первые пять мест в головном автобусе оставались свободными. Там и обосновались Самурайский, Яанус, Близнецова, Хамасюк и начальник грузового отдела Дорожаев. Задержавшимся у входа в салон Гагаеву и Исикевичу свободных сидений не хватило.

— В другом автобусе я видел свободные места, — пожалел их Сёма Пензюшкин.

Друзья-враги посмотрели на оперативника как на тяжелобольного человека. Лучше стоять всю дорогу рядом с шефом, чем сидеть вдали от него, в другом автобусе!

— Поехали! — пошутил Евгений, Робертович, подражая Юрию Гагарину. Окружающие угодливо засмеялись. Дольше всех дёргался в конвульсиях уцепившийся за алюминиевую скобу-держалку Исикевич. Евгений Робертович подарил ему благосклонный взгляд. Ленинид Агафонович, выпятив живот, смотрелся именинником. Этот раунд он у Гагаева выиграл!

Автобус выбрался на трассу. Тащиться до Белореченска предстояло около часа. Да до пионерлагеря имени Павлика Морозова ещё минут двадцать.

— Программа такова, — трещала Близнецова. — Сперва представление команд, общее знакомство, лёгкий фуршет. Далее — весёлые конкурсы, эстафеты, волейбол. Затем ужин. В 22.00 отбой. Воскресенье — подъём в 8.00, утренняя зарядка, лёгкий завтрак и гвоздь программы — футбольный матч.

На светлый лик Евгения Робертовича набежало тёмное облачко сомнения:

— Всё, вроде бы неплохо, но… Смущает меня фуршет с ужином и завтраком.

— Подразделениям отдан чёткий приказ, — понизил голос Яанус. — Не притрагиваться к спиртному. Разве что так, по сто граммчиков для блезиру. Чтобы усыпить бдительность белореченских.

— Эти сто граммчиков меня и пугают, — вздохнул Самурайский.

— Ответственным за спиртное назначен Хамасюк, — быстро проговорил Яанус, пряча глаза. Никита Антонович хотел возразить, но Самурайский согласно кивнул. Вопрос был закрыт.

Во втором «ЛиАЗе» Зайцев разлил водку по пластиковым одноразовым стаканчикам:

— Ну, братва, за первый километр!

Весь автобус одновременно выпил, крякнул, закусил.

— Что-то женщин, б…, мало поехало на этот грёбаный День здоровья! — посетовал Красота.

— Кто о чём, а вшивый о бане! — сказал пожилой Блятко. — Белореченских полапаешь!

— Не халтурить! — зашумел Зайцев. — Третий километр насухую едем!

— Ох, и нажрусь я, б…, сегодня! — бесшабашно крикнул Красота.

— А как же эстафеты? — хмыкнул Зайцев.

— Да пошли они все в жопу вместе со своими эстафетами! — подытожил Глеб…

Белореченские встречали гостей, выстроившись в одну длинную шеренгу, перегородившую футбольное поле. Они напоминали расстрельную команду. Сбоку, в роли взводного офицера, застыл мрачный Кухарьков.

Автобусы затормозили рядом с полем и бессильно распахнули двери. Казалось, путешествие из Краснобубенска исчерпало их последний ресурс. Первым наружу, как и положено руководителю, выбрался Евгений Робертович. Затем в дверях произошло некоторое замешательство, но борьбу вновь выиграл более молодой Исикевич. Он молодцевато спрыгнул на травку и тут же занял позицию по правую руку от Самурайского. За ним посыпались Яанус, Хамасюк, Гагаев…

— Мужчины! — раздался обиженный голос Близнецовой. — Кто-нибудь подаст руку даме?

Гагаев раздражённо оглянулся. Только сейчас все заметили, что Светлана Ильинична, в отличие от других оздоровляющихся, прибыла в пионерлагерь при полном параде и на высоченных каблуках.

Сотрудники, выбравшиеся из второго автобуса, сразу же не понравились Евгению Робертовичу.

— Пойди-ка, разберись! — шепнул он Яанусу.

— Команде Краснобубенской таможне физкульт-привет! — организованно проорали белореченские.

— Здорово, ребята! — отозвался хмельной Красота. — Б…, а где тут у вас отлить можно?

Самурайский подал знак, щёлкнув пухлыми пальчиками, и Красоту тут же закрыли своими телами Гагаев с Исикевичем.

— Здравствуйте, Иван Алексеевич! — Самурайский неохотно протянул руку Кухарькову.

— И вам не хворать! — со скрытой угрозой ответил тот. Обоим было понятно, что если бы не очередная блажь Дуплоноженко, эта встреча никогда бы не состоялась. За спиной Самурайского раздавалось злобное шипение Ольгерда Юльевича:

— Хватит бухать, сволочи! Я вам устрою! Я — Яанус! Я всё сказал!

— Ну что ж! — с купеческой улыбкой к Самурайскому подкатил главный кадровик белореченских Пескоструев. — С дороги гостюшки наши устали! Подкрепиться пора! Прошу вот сюда, в столовую!

Кухарьков, подмигнув Пескоструеву, криво ухмыльнулся.

«Как-то всё идёт не так, не правильно!» — подумалось Евгению Робертовичу. Однако краснобубенские вперемешку со своими белореченскими коллегами уже заполняли большой зал бывшей пионерской столовой. Принимающая сторона расставила столы по кругу, освободив место в центре для выступлений и конкурсов. Закуски на столах наблюдалось маловато, зато водки — предостаточно. Обнаружив несметное количество бутылок, больше всех обрадовался Хамасюк. Глядишь, решил он, белореченские со своего пойла и обопьются! А купленное на кровные можно будет отвезти назад в Краснобубенск, да спрятать в сарае на даче. Надо-о-олго хватит!

— Прошу всех налить! — постучал вилочкой о гранёный стакан Кухарьков. — На правах, так сказать, хозяина предлагаю первый тост за наших уважаемых коллег, прибывших из братского Краснобубенска. Сегодня и завтра будут конкурсы, будет спорт, будет много интересного! Итак, объявляю совместный День здоровья открытым!

Присутствующие захлопали в ладоши, задвигались столы, полилась водка. И тут случилось нечто странное. Все белореченские, подняв полные стаканы, подержали их на весу, а затем, как по команде, опустили на стол нетронутыми. Краснобубенские же, не взирая на огненные взгляды Яануса, выпили практически все до единого.

— Разрешалось же по сто граммчиков! — принялся оправдываться Зайцев. — Для блезиру!

— Между первой и второй — промежуток небольшой! — засуетился Пескоструев.

Большинство сотрудников Краснобубенской таможни, успевших нагрузиться ещё по дороге, оказались не в силах сопротивляться призывам зелёного змия в лице главного кадровика белореченских. Евгений Робертович понял, что ситуация выходит из под контроля. Он поискал глазами Близнецову. Та тоже встревожено оглядывалась на сослуживцев.

— Начинай! — одними губами произнёс Самурайский. Светлана Ильинична кивнула и, в ту же секунду, скинув лёгкий серенький плащик, выпрыгнула в центр зала во всей красе. Появление Близнецовой произвело эффект если не разорвавшейся бомбы, то пистонного хлопка — точно! На таможне давно было известно, что Светлана Ильинична имеет тайную страсть. Всё свободное время она проводила за пошивом всевозможных нарядов. Некоторые называли это сублимацией, некоторые — дурью, но факт оставался фактом. Светлана Ильинична не посещала дорогих бутиков. Не тратила время и средства на шопинг за границей. Она священнодействовала в тиши своей маленькой однокомнатной квартиры. Собственно, ничего плохого в таком занятии никто не видел. Но было одно «но». У Близнецовой, к великому сожалению, напрочь отсутствовало самое важное в данном деле, а именно чувство вкуса.

Взгляды всех присутствующих сошлись на фигурке Светланы Ильиничны. И не мудрено! На Близнецовой красовалось яркое жёлтое платье, усыпанное крупными золотыми блёстками. Тощую шею кадровички облегало фиолетовое жабо. Из-под короткого платья торчали ноги в тёмно-зелёных колготках. Довершали наряд серебряные туфли с алыми розами из папье-маше.

— А теперь — весёлые конкурсы! — визгливым голосом выкрикнула Светлана Ильинична.

Самурайский вяло похлопал. Стоявшие по бокам от него, наподобие официантов, Гагаев с Исикевичем истерично зааплодировали.

— Первый конкурс называется «Угадай, сколько чупа-чупсов в мешке?», — развивала инициативу Близнецова. — Пожалуйста, стул! Отлично! Показываю! В обычный пакет кладётся несколько чупа-чупсов, затем участник должен на ощупь определить их количество.

— Эка невидаль! — развязно протянул Зайцев. Светлана Ильинична заговорщически улыбнулась:

— Невидаль? Наверное, это действительно легко. Только прощупывать-то пакет надо не пальцами, а… — Близнецова выдержала эффектную паузу. — Другим местом!

Светлана Ильинична положили пакет с леденцами на стул и взгромоздилась на него своей костлявой задницей.

— Бред какой-то! — фыркнул Гагаев.

— А вам как? — Исикевич склонился к Самурайскому.

— По-моему, остроумно! — ответил Евгений Робертович.

— Да-да, чрезвычайно остроумно! — заторопился Гагаев. — Именно это я хотел сказать!

— Смелее! Кто первый! — подбадривала потенциальных участников Близнецова.

— Интересно, — снова наклонился к шефу Исикевич. — Кто от нас выступит?

— Да ты и иди! — Самурайский лениво смерил Ленинида Агафоновича испытующим взглядом.

— Если вы так считаете… — Исикевич опешил, но ослушаться не посмел. Поколебавшись несколько мгновений, он двинулся в центр зала. Желая повеселить Евгения Робертовича, он расставил ноги и потряс своими ягодицами, будто бы разминая их перед состязанием. Самурайский издал довольный смешок. Это воодушевило Ленинида Агафоновича. Он подскочил к стулу, уселся на него и принялся сосредоточенно ёрзать.

— Шесть! — выдал он через пару минут.

— Браво! — похвалила Светлана Ильинична, продемонстрировав зрителям шесть слегка помятых чупа-чупсов. — Кто примет вызов? Белореченцы, не тушуйтесь!

Пескоструев вытолкал вперёд здоровенную бабищу:

— Ирочка Худых! Между прочим, чемпионка Белореченска по армрестлингу!

— Ух ты, б…, класс! — не сдержал восхищения Красота.

Ирочка Худых удостоилась бури аплодисментов, которые не затихали в течение всего конкурса. В самом конкурсе звезда армрестлинга потерпела досадное поражение. Здесь сыграли свою роль чисто анатомические причины. Поскольку объём попы Ирочки минимум в четыре раза превышал объём зада Исикевича, ей было крайне нелегко нащупать малюсенькие леденцы.

— Один, — наёрзавшись, неуверенно пролепетала Ирочка. — Только большой какой-то…

— А вот и нет! — Близнецова, торжествуя, извлекла из пакета четыре сплющенных чупа-чупса. — Один-ноль в пользу Краснобубенска!

— Пожалуй, пора горло промочить! — предложил Пескоструев. — Наливайте!

Предложение вызвало одобрительный гул. На этот раз далеко не все белореченцы поставили свои стаканы назад полными. Пескоструев побежал вдоль столов. Не выдержавшим сухого закона был объявлен устный выговор.

— А сейчас — новый конкурс! — надрывалась Близнецова. — «Самый сексуальный мужчина!». Па-а-апрашу, участников от команд выйти на середину!

— Я! Я пойду! — Глеб Красота полез через стол. — Я самый, б…, сексуальный!

Белореченские вытолкнули из своих рядов тщедушного лысоватого мужичка.

— Присаживайтесь! — Близнецова указала участникам на стулья. — Победит в нашем конкурсе тот, кто удержит на коленях максимальное количество женщин!

Объявив нехитрые условия, Светлана Ильинична тут же плюхнулась на колени Красоте.

— Раз! — крикнула она, открыв счёт. Рядом с ней пристроилась Ирочка Худых. Светлана Ильинична удержалась с огромным трудом. Красота застонал. То ли от удовольствия, то ли от тяжести. На тщедушном белореченце повисли аж три тётки.

— Давай! — заорал Зайцев. — Возьми ещё пару на грудь, а то проиграешь!

— Некуда! — прохрипел Глеб. Поздно. К нему спешила новая участница, по величине форм значительно превосходящая Ирочку Худых. Вокруг каждый яростно болел за своего. Бесконтрольно пили. И белореченские и краснобубенские. Когда под Красотой сломался стул, болельщики встретили это событие оглушительным рёвом. Близнецова безуспешно пыталась выбраться из под Ирочки Худых.

— Мне кажется, народу пора освежиться! — нервно заметил Самурайский.

— На улицу, все на улицу! — тут же заверещал верный Исикевич.

Разгорячённые последним секс-конкурсом и водкой, таможенники гурьбой повалили наружу.

— Следующий конкурс — бег в мешках! — стараясь перекричать многоголосый гвалт, объявила основательно помятая Близнецова. Уж как ей удалось освободиться из плена, навсегда останется тайной! Мешки, тем временем, поднесли из автобуса.

— Где ты их взяла? — брезгливо осмотрев реквизит, спросил Яанус.

— Где надо, там и взяла! — огрызнулась Близнецова. — Не нравится — принесите другие!

Внешний вид мешков, действительно, оставлял желать лучшего. Лишь один из них, матерчатый ярко-красный, со стороны походил на мешок для конкурса. Ещё два, изготовленных из полипропилена, радовали глаз трафаретно выполненной надписью: «Мешок многофункциональный двухслойный». Два последних, из грубой дерюги, и вовсе были предназначены для транспортировки картофеля. Но разве такие мелочи могли отпугнуть разогретых краснобубенцев? Любимец женщин, он же конкурсный мачо Глеб Красота, с помощью Зайцева ретиво запрыгнул в самый приличный мешок. В один из «многофункциональных» обречённо втиснулся Исикевич. Гагаев мстительно захохотал. Вид у Ленинида Агафоновича и впрямь казался жалким. Белореченцы не остались в долгу, заполнив своими телами оставшиеся пакеты.

— Приготовиться к старту! — вновь привлекла к себе всеобщее внимание Светлана Ильинична. Проковыляв поближе к участникам (проклятые «шпильки» постоянно застревали в мягком травяном грунте), она подняла к небу указательный палец и издала губами неприличный звук. Видимо, он должен был символизировать выстрел стартового пистолета.

В лидеры моментально вырвался Красота. Совершая гигантские прыжки, он неумолимо приближался к финишу. Финиш изображал маячивший близ футбольных ворот Пескоструев. Белореченские таможенники изначально оказались в неравных условиях по сравнению с Глебом. Прыгать в мешках из-под картошки оказалось делом весьма затруднительным. Один из белореченских, основательно пьяный, завалившись в очередной раз на середине пути, не смог подняться. В пылу борьбы о нём как-то забыли. Впереди продолжал нестись к вожделенной победе Красота. Каждый прыжок сопровождался каким-нибудь забористым матерным выражением. За всю дистанцию Красота ни разу не повторился.

До финиша добрались не все. Исикевич, например, приплёлся к подножию Евгения Робертовича, удерживая свой мешок под мышкой. Справедливую победу праздновал, естественно, Красота. Близ футбольных ворот его ждал заслуженный приз. Ирочка Худых, с грацией, достойной самки мамонта, раненой в хобот неандертальцами во время групповой охоты, подскочила к Глебу и запечатлела на его горящей щеке страстный поцелуй. Краснобубенцы раскатисто приветствовали успех сослуживца. Кухарьков недовольно кривился. Самурайский же, напротив, благосклонно улыбался. Самую малость портил ему настроение Зайцев. Тот в открытую, никого не стесняясь, лакал водку, присосавшись к самому горлышку бутылки.

— О спорт, ты мир! — взмахнув рукой, словно лебедица крылом, продекламировала Светлана Ильинична. — Во-лей-бол!

На примыкавшем к футбольному волейбольном поле трепыхалась дырявая провисшая сетка. Под ней разминался Пескоструев — капитан волейбольной команды Белореченской таможни. Вид у него был вполне довольный. Ещё за несколько дней до Дня здоровья он предложил Кухарькову коварный план: закупить спиртное, опоить известных своей слабостью к горячительным напиткам краснобубенцев и взять над ними верх в состязаниях по волейболу-футболу. Неспортивно? Конечно, неспортивно! Но кто будет думать о благородстве, когда на кону похвала самого Петра Константиновича Дуплоноженко. На всякий случай пятерых инспекторов, представляющих олимпийскую гордость Белореченска, заперли на ключ в одном из домиков пионерского лагеря. Сейчас их выпустили и они хмуро кучковались недалеко от поля, с завистью поглядывая на своих более удачливых коллег, сполна познавших вкус алкоголя.

С краснобубенской волейбольной командой дело обстояло значительно хуже. Потеряв всякий страх, она с восторгом предавались пьянству в пионерской столовой. На грозные окрики Яануса никто не обращал внимания. Один лишь шкафоподобный Вова Макарский, утомившись от резких движений мельтешащего перед глазами Ольгерда Юльевича, сурово произнёс:

— Слышь, как там тебя, не мешай людям оздоравливаться! Желаешь, как обезьяна под сеткой скакать — так иди и скачи! А нас не тронь!

Яанус пронзительно, запоминая, оглядел Макарского. Он обязательно отомстит зарвавшемуся инспекторишке. Потом. В Краснобубенске. А пока нужно спасать спортивную честь таможни…

Волейбольная команда, наспех составленная Ольгердом Юльевичем, выглядела довольно убого. Но, что есть, то есть! Выбирать особенно не приходилось. В спортсмены попали парочка наименее пьяных краснобубенцев из грузового отдела, сам Ольгерд Юльевич, а так же несчастный Исикевич. Лениниду Агафоновичу предстояло в этот вечер испить горькую чашу унижения до самого дна. Единственным добровольцем оказался Глеб Красота. Вместе с ним пришлось включить в команду и Ирочку Худых, так как она ни в какую не пожелала отлепиться от своего избранника даже ради такой благородной цели как волейбольный матч.

Зрителей понаблюдать за сим зрелищем собралось немного. Собственно, всего трое. На стульях, которые приволок из ближайшего домика Гагаев, расположились Самурайский с Кухарьковым. Сам Гагаев топтался рядом, готовый по первому требованию ринуться исполнять прихоти руководства.

На подачу, снисходительно улыбаясь, пошёл один из белореченских. Мяч, пущенный им со своей половины, словно пушечное ядро понёсся в сторону краснобубенской команды. Наперерез мячу бросился Красота. Не судьба! Слишком отягощён был Глеб усталостью, выпитым и Ирочкой Худых. Снаряд, по замысловатой траектории обогнув растопыренные руки Красоты, врезался в лоб зазевавшегося Исикевича. Ленинид Агафонович икнул от удивления и рухнул словно подкошенный.

— Михаил Владимирович, — Самурайский взял на себя ответственные функции тренера. — Подмените Исикевича. Давайте, шевелитесь! Не видите, человеку плохо!

Заслышав слова начальника, Ленинид Агафонович негромко застонал. Гагаев же с готовностью выскочил на площадку.

— Так! — крикнул он. — Собрались, ребята, собрались!

Яанус неприязненно зыркнул в сторону Михаила Владимировича. Двум капитанам в команде не бывать! Ольгерд Юльевич уже хотел поставить зарвавшегося выскочку на место, но не успел. Со стороны белореченских снова летел мяч…

Организовав волейбольный матч, Светлана Ильинична решила, что настала пора позаботиться о своей личной жизни. Часто ли встретишь в одном месте такое количество не совсем трезвых мужиков? Не воспользоваться таким случаем было бы, покрайней мере, преступно! Проклиная «шпильки», она бросилась в столовую. Там творилось нечто невообразимое! Обстановка напоминала портовый шалман. Лица с трудом различались за клубами сигаретного дыма. Кто-то включил на полную громкость портативный кассетник. Из дальнего угла, перекрывая попсовую мелодию, неслось разноголосое нестройное «Прорвёмся, решили опера!» Там гуляли побратавшиеся оперативники обеих таможен. Никита Антонович Хамасюк, призванный следить за состоянием подчинённых, постыдно лежал на полу. За соседним столом начальник грузового отдела Дорожаев монотонно, ударяя себя кулаком в грудь, твердил одну фразу:

— Задача нашего подразделения — ковать деньги для таможни, для бюджета! Понимаешь?

Напротив него мирно спал, обессиленно уронив голову в тарелку с объедками, пожилой Коля Блятко. Тут же, на потёртом пластмассовом боку валялась видеокамера, с помощью которой он, Коля, должен был выполнить задание Самурайского по фиксации пьяных белореченцев. Старенький аккумулятор камеры давным-давно «сдох».

В центре зала пытались танцевать сцепившиеся в хмельном угаре пары. Светлана Ильинична хищным ищущим взглядом окинула поле предстоящей схватки. Изначально она выбрала объектом для романтической атаки Красоту. Даже план набросала. Подойти к Красоте, в притворной усталости положить голову ему на плечо и скаламбурить: «Моя ты Красота!» По мнению Близнецовой у Глеба не было никаких шансов устоять против её чар. К тому же Светлана Ильинична небезосновательно надеялась на то, что ко времени этой самой романтической атаки Красота будет изрядно пьян. А, как известно, пьяному мужчине практически все женщины представляются сексуальными моделями. Однако, план Светланы Ильиничны оказался грубо растоптан бутсами сорок второго размера, одетыми на крепкие ноги Ирочки Худых. Тем не менее, Близнецова не собиралась сдаваться. Вот, к примеру, оперок в солнцезащитных очках и с неизменной зубочисткой во рту! Как бишь его? Кажется, Коромыслов. Светлана Ильинична будто бы случайно присела на стульчик рядом с Крутым Уопером:

— Привет!

Коромыслов повернулся к Близнецовой:

— Привет…

— Чем занимаешься?

— Водку пью.

— Налей и мне рюмочку.

Коромыслов пожал плечами, небрежно плеснул из бутылки в свободный стакан и повернулся к соседу.

— Э-э-э! — обиделась Светлана Ильинична. — А компанию мне составишь?

Крутой Уопер посмотрел на Близнецову уже слегка раздражённо:

— Ну, давай…

Они выпили. Алкоголь тяжёлым костистым кулаком саданул Светлану Ильиничну в мозг.

— Повторим?

— Давай повторим, — Коромыслов снова налил.

После второй дозы Светлана Ильинична осмелела и погладила Крутого Уопера по плечу:

— А ты ничего, мускулистый!

Коромыслов, несмотря на то, что «во лбу» у него уже было граммов шестьсот, почувствовал неладное.

— Я сейчас, это… Того… До ветра сбегаю и сразу же назад.

Он поспешно вскочил, споткнулся, чертыхнувшись, о лежащего на полу Хамасюка и устремился к выходу.

«Похоже, сорвался!» — разочарованно подумала Близнецова. Что ж, кто тут следующая жертва?..

Волейбольная сборная Краснобубенской таможни «горела» со счётом 24:0. Подавать опять собирался белореченский спортсмен. Гагаев уже не пытался призвать партнёров к концентрации. Он затравленно тёрся под сеткой, избегая встречаться глазами с Евгением Робертовичем. Яанус высился посреди площадки, беспомощно расставив руки. Красота потерял интерес к игре и томно беседовал с Ирочкой Худых. Белореченский волейболист покрутил в руках мяч, постучал им о землю и вдруг, громко хакнув, с силой запустил его на половину соперника. Деморализованный Гагаев не шелохнулся. Яанус сделал шаг по направлению к рыскающему в воздухе мячу, затем остановился, отбежал назад, что-то крикнул… Мяч без помех ударился в поле.

— Тама! — привычно прокомментировал Пескоструев. — Партия, господа!

— Не беда! — с издёвкой проворковал Кухарьков, обращаясь к Самурайскому. — Завтра на футболе отыграетесь. Наверное.

Со стороны пионерской столовой донёсся протяжный дикий вопль:

— Все ка-а-азлы!!!

— Нет, не отыграемся! — вполголоса произнёс Красота…

Когда ночь накрыла своим звёздным покрывалом бывший пионерлагерь, большинство оздоровившихся уже мирно спали. Кому-то удалось добраться до немногочисленных, оставшихся от пионеров, металлических коек без белья. Большинство же собутыльников не смогли покинуть столовую. В разных позах они лежали на столах и под столами.

При свете полной Луны от домика к домику бродил призрак. Он сильно хромал. Хромота призрака (в нём с трудом можно было признать Светлану Ильиничну) объяснялась отсутствием одного из каблуков на серебряной туфельке. Как следствие, Светлана Ильинична часто падала, и её платье давно превратилось в грязную тряпку.

— Суки позорные! — бормотала Близнецова, поднимаясь после очередного падения. — Разве это мужики? Только водку жрать горазды! Нет, чтобы за девушкой поухаживать!

Светлана Ильинична захохотала и громко крикнула в пустоту:

— А девушка созрела!

Пустота ответила гулким эхом.

Близнецова была пьяна. Пьяна вдребезги. Заглядевшись на Луну, она не заметила лежащее на пути тело. Результатом рассеянности стало новое падение на сырую землю. Светлана Ильинична встала на четвереньки и подобралась поближе к храпевшему страдальцу. Его нижнюю половину скрывал мешок из под картофеля.

— М-м-м, участник весёлого конкурса! — догадалась Близнецова. — Бег в мешках! На старт, внимание, марш!

Она замолотила кулачками по спине спящего белореченца. Не дождавшись реакции, Светлана Ильинична зарыдала от обиды на весь мир. Ей ещё удалось доползти до ближайшего домика, но здесь силы окончательно её покинули. Светлана Ильинична свернулась калачиком на крыльце и потеряла сознание…

Утром Самурайский выбрался из персонального домика, сухо попрощался с Кухарьковым и, ни на кого не глядя, прошествовал к автобусу. Сзади, бросая победные взгляды на горе-волейболиста Гагаева, семенил Исикевич. Голова Ленинида Агафоновича была демонстративно замотана широким бинтом. Раньше всех в автобус пробралась Близнецова. Сердобольный водила выдал ей старый ватник, в который Светлана Ильинична и закуталась. Яанус не спешил занять своё место рядом с начальником таможни. Он постоянно находил причины, чтобы остаться на улице, подальше от Самурайского. Хотя, естественно, понимал — от тяжёлого разговора никуда не уйти. Вчера ситуация вышла таки из-под контроля и виноват в этом будет никто иной, как Ольгерд Юльевич Яанус. Часть вины Ольгерд Юльевич рассчитывал свалить на Хамасюка. Никита Антонович с тоской разглядывал пустые коробки, разбросанные недалеко от автобуса. Ещё вчера они были заполнены водкой, купленной на его деньги. Он рано лёг под стол и не мог видеть, как Зайцев, заметив, что ручеёк белореченской водки иссякает, подло выдал местонахождение хамасюковских запасов.

— Ольгерд Юльевич! — нетерпеливо позвал из салона Евгений Робертович. — Собирайте людей! Пора ехать!

«Что скажет Пётр Константинович, когда ему доложат о том, что здесь происходило?» Самурайскому сделалось тоскливо. Он бросил взгляд на мерзкую рожу Пескоструева, шныряющего между бредущими к автобусу краснобубенцами.

«А ведь доложат! Как пить дать, доложат!».

Самурайский с отвращением оглядел всклокоченную Близнецову. Её била сильная дрожь.

— Что, Светлана Ильинична, отходняк замучил? — вкрадчиво поинтересовался Евгений Робертович. — От вас я такого не ожидал!

— Отравилась чем-то, Евгений Робертович! — пролязгала зубами Близнецова.

— Ну-ну, — покивал головой Самурайский. — Придумали, как перед Дуплоноженко будем отчитываться?

— Конечно! — к Светлане Ильиничне вернулось самообладание. — День здоровья Белореченской таможней организован на низком уровне. Сорван футбольный матч. К тому же из-за некачественных продуктов допущена потрава отдельных руководящих сотрудников Краснобубенска!

Светлана Ильинична так разошлась, что даже сбросила ватник, обнажив разодранное фиолетовое жабо:

— А мужчины вообще… — тут она осеклась. Про личное, пожалуй, заикаться не стоило. К счастью, никто не обратил внимание на последнюю фразу.

У Евгения Робертовича ощутимо улучшилось настроение:

— Неплохо, неплохо! Главное не тянуть с отправкой отчёта! Наш должен лечь на стол Дуплоноженко раньше кухарьковского пасквиля!

Постепенно автобусы заполнились краснобубенцами. Все предпочитали помалкивать, только Красота отчаянно врал, расписывая свою интимную победу.

Высыпавшие из домиков белореченцы угрюмо наблюдали за отъезжающими вчерашними друзьями-соперниками. Лишь Ирочка Худых непрерывно махала рукой, время от времени смахивая платочком крупные слёзы.

ОБЩЕЕ ДЕЛО.

Начальник пассажирского отдела Михаил Владимирович Гагаев, укрывшись в своём маленьком кабинетике, занимался любимым делом. Он тщательно, по очереди очищал уши мизинчиком, а затем с интересом разглядывал то, что ему удалось добыть. Насмотревшись вдоволь на извлечённую субстанцию, Михаил Владимирович очищал уже сам мизинчик, используя край рабочего стола. Перед ним высилась внушительная стопка документов, которые ему предстояло рассмотреть. И всё в кратчайшие сроки! Однако Михаил Владимирович, памятуя о старейшем принципе бюрократа, не спешил. Документ должен вылежаться. Денёк, другой. А там, глядишь, его заменят на прямо противоположный циркуляр или вообще отменят. Так-то!

Брезгливо отодвинув от себя бумажную стопку подальше, Михаил Владимирович, блаженно урча, в очередной раз запустил мизинец в левое ухо и принялся круговыми движениями осваивать новую партию добычи. И в тот самый момент, когда его палец углубился в ушную раковину на максимально возможную глубину, дверь в кабинет со стуком распахнулась, и на пороге показался разъярённый Ленинид Агафонович Исикевич. Михаил Владимирович дёрнулся от неожиданности и достал палец из уха с некоторым опозданием.

— Михаил Владимирович! — заблажил Исикевич.

Гагаев уже успел овладеть собой.

— Стучаться полагается! — строго сказал он. — Когда входите в кабинет начальника!

— Извините! — отмахнулся Исикевич. — Прошу вас повлиять на личный состав! Иду я только что по залу «прилёта», а там наши инспекторы прямо на досмотровом столе в карты режутся! Красота, Зайцев и этот орангутанг Макарский! Я им говорю — совсем с ума посходили! Хотя бы в дежурку с картами спрятались! А Красота мне отвечает — мы бы, говорит, спрятались, но сейчас рейс сел из Доминиканы. Скоро пассажиры пойдут, надо оформлять. А чего на Доминикане оформлять? Плавки грязные да купальники! Там же одни туристы!

— Ленинид Агафонович, — веско заметил Гагаев. — Вы, как-никак, заместитель начальника отдела. Надо было отдать приказ прекратить игру!

— Я отдал! — голос Исикевича сорвался на визг. — А они меня послали!

— Куда послали? — опешил Михаил Владимирович.

— Далеко! — верещал Исикевич. — Не мешайте, говорят, игре! У нас деньги на кону стоят!

— Ай-яй-яй! — притворно возмутился Гагаев. Своих подчинённых он не любил, но Исикевича он не любил значительно больше. Любая весть об унижении Ленинида Агафоновича целебным бальзамом проливалась на его душу. — Успокойтесь! Сейчас кофеёчку выпьем и пойдём разбираться.

Гагаев знал, что Исикевич мнит себя великим ценителем и знатоком этого благородного напитка, поэтому специально для него держал в столе банку отвратительнейшей растворимой смеси, ничего общего с кофе не имеющей. Пока Ленинид Агафонович не успел придумать какой-нибудь предлог для отказа, Гагаев скоренько поставил перед ним грязноватую кружку с отломанной ручкой, щедро сыпанул в неё растворимой смеси, которую тут же залил остывшей водой из электрочайника.

— Угощайтесь! — Михаил Владимирович, приторно улыбаясь, пододвинул кружку поближе к Исикевичу. Тот с опаской взял сей сосуд двумя пальцами и понюхал содержимое.

— Пейте, пейте! — поощрительно почмокал губами Гагаев. — Очень вкусно!

— Нет, это не кофе! — Ленинид Агафонович презрительно выпятил нижнюю губу.

— Да ну! — удивился Гагаев. — А на банке написано — натуральный, понимаешь, растворимый… Мне, Ленинид Агафонович, дорогой кофе не по карману, так что…

Испугавшись обвинения в коррупции, Исикевич тут же схватил кружку и принялся лихорадочно отхлёбывать вконец остывшую бурду. Михаил Владимирович наблюдал за своим заместителем с едва скрываемым удовольствием…

Тем временем, пассажиры, прибывшие из Доминиканы, получили свой багаж и нестройной галдящей толпой устремились на выход.

— Пойду, встану на «зелёный», — проговорил инспектор Красота.

— Куда! — возмутился Вова Макарский. — А доиграть?

— Совсем ты, Вова, совесть потерял! Пассажиры-то пошли уже! — укоризненно покачал головой Красота. Ему сегодня явно не везло в карты. — Работать, б…, надо, а не в игры играть! К тому же вот-вот Исикевич Гагаева приведёт. Вони не оберёмся.

— Это да! — тоскливо согласился Макарский и составил компанию Красоте в «зелёном» коридоре. Со вздохом отложив карты, к ним присоединился Зайцев.

Прибывшие из Доминиканы струились по «зелёному» коридору, стараясь всем своим видом показать суровым таможенникам, что при них не имеется ничего запрещённого к ввозу. Хмурый Красота верил не всем и, время от времени, заставлял наиболее подозрительных засовывать свои чемоданы в рентгенаппарат.

— Чего ты у них найти хочешь? — с лёгким раздражением поинтересовался Макарский.

— А вдруг? — парировал Красота и тут же обратился к невзрачному толстяку в цветастых шортах. — Будьте так добры, поставьте чемоданчик в аппарат!

Толстяк, изобразив внезапно поразившую его глухоту, попытался проскочить мимо. Не тут-то было!

— Алё! — с Красоты моментально сошёл тонкий слой любезности. — Чемодан на ленту ставим!

Толстяк обречённо бухнул чемодан на транспортёрную ленту, которая медленно засосала его (в смысле, чемодан) вовнутрь рентгенаппарата. Красота уставился в монитор.

— Уважаемый, а что это у вас в багаже как-будто брикеты какие-то?

— Это кофе. Кофе у них там хороший продаётся, — вспотел толстяк. — Разве нельзя везти?

— Давайте отойдём, — предложил Красота. — Вот сюда, к досмотровому столику. Открывайте.

Чемодан оказался полупустым. Пара полотенец, пляжные тапочки.

— Кофе, значит? — Глеб цепко ухватил один из трёх плотно упакованных в серую бумагу брикетов, притаившихся под полотенцем. — Заяц, б…, дай-ка свой ножик! Та-а-ак, посмотрим… А что это у вас гражданин…

— Рыбаковс Алексейс, Литва, — подсказал Макарский, изучавший паспорт толстяка.

— А что это у вас гражданин Рыбаковс, — продолжал Красота. — Кофе белого цвета?

— Это не моё! — засуетился гражданин Рыбаковс. — Чемодан подменили!

— Негодяи! — посочувствовал Красота.

— Так, в чём дело! — к досмотровому столу подошёл Михаил Владимирович. Он пребывал в замечательном настроении. Выпивший целую кружку мерзкой отравы Исикевич, отпросился в сортир. После такого события Гагаев решил пожурить подчинённых за карты лишь слегка. Ну, чтобы служба мёдом не казалась.

— Да вот, — Красота помахал брикетом перед носом начальника. — Похоже кокс!

— Какой кокс? — не понял Гагаев. За свою долгую жизнь Михаил Владимирович давно привык к тому, что служба в таможне — это карьерный рост, интриги, безбрежная любовь к начальству, приятные подношения от подконтрольных лиц и написание липовых отчётов. Он давным-давно забыл о прямом предназначении сей государевой службы. — Какой кокс?

— Обычный кокс, — подсказал Зайцев. — Кокаин. Килограмма три будет. Если конечно гражданин Рыбаковс не перевозит стиральный порошок таким экстравагантным способом.

— Мне чемодан подменили! — заныл Рыбаковс. — У меня был кофе!

Михаил Владимирович, казалось, перепугался не меньше литовского толстяка. Трясущимися руками он достал из кармана мобильник.

— Ольгерд Юльевич? Это Гагаев. У нас тут в «Прибытии» кокс. Э-э-э, то есть, я хотел сказать — кокаин. В смысле не у нас… не у меня, а у…

Михаил Владимирович окончательно запутался. Он подскочил к досмотровому столу:

— Давайте, давайте, делайте что-нибудь! Не стойте столбами!

Отдав ценные указания, он снова заметался по залу. До инспекторов доносилось: «Никита Антонович? Тут это… кокаин нашли. На каком рейсе? Не знаю. Кто нашёл? Ну-у-у… под моим руководством. Да, я организовал. Понял, жду!».

Пошатываясь, к досмотровому столу приблизился Исикевич. Его лицо отливало изумрудным цветом. Рыбаковс, приметив нового персонажа, бросился к нему:

— Вот, говорят у меня в чемодане какой-то кокс! А у меня никакого кокса не было. Я кофе покупал, понимаете, кофе!

При слове «кофе» Ленинид Агафонович застонал и лёгкой рысью поскакал назад к общественному туалету.

— Где злодей? — в опустевший зал «Прибытия» ворвались запыхавшиеся оперсосы, они же сотрудники розыскного отдела.

— Вам что за дело? — неприязненно спросил Красота.

— Как — что за дело? — возмутился Коромыслов. — Мы его давно «пасём»!

— Кого его? — усмехнулся Зайцев.

— Ну, его… этого… — замялся Крутой Уопер.

Сообразительный же Пензюшкин ловко выхватил из рук зазевавшегося Макарского паспорт нарушителя и сунул его напарнику.

— Во-о-от! — удовлетворённо протянул Коромыслов, переписывая фамилию из паспорта в заранее заготовленную бумагу. — Алексейс Рыбаковс. Кстати, получите ориентировку.

— Ты же её только что накатал! — Красота опешил от такой неприкрытой наглости. — На наших, б…, глазах! Михал Владимирыч, вы видели? Совсем бездельники оборзели! На ходу подмётки рвут!

Пензюшкин с Коромысловым загадочно молчали. Причина загадочности раскрылась через минуту, когда в зале появился очередной персонаж — заместитель начальника таможни по оперработе Никита Антонович Хамасюк.

— Поздравляю! — с порога заголосил Никита Антонович. — Поздравляю, Михаил Владимирович! В результате совместной операции нами нанесён серьёзный удар по Краснобубенской наркомафии!

Хамасюк сделал ударение на слове «совместной». Гагаев кисло улыбался.

— Да что здесь происходит? — сказал Красота.

— Погоди, всё ещё только начинается! — хмыкнул Зайцев.

Подоспевшие аэропортовские менты приковывали Рыбаковса наручниками к ножке досмотрового стола.

— Произвол! Помогите! — попробовал «покачать» права Рыбаковс, но, получив резиновой дубинкой по печени, благоразумно успокоился.

Гагаев, понуждаемый счастливым Хамасюком, уже подписывал рапорт, который гласил, что исключительно благодаря оперативной информации, предоставленной Коромысловым И. Ж. и непосредственно самим Хамасюком Н. А., пассажирскому отделу удалось задержать перевозчика крупной партии кокаина. Рядом переминался с ноги на ногу расстроенный Пензюшкин. Человеку-собаке было до смерти обидно. Для его фамилии в рапорте не хватило места.

— Какая ещё, б…, информация! — подобно раненому матадором быку, заревел Красота. — Михал Владимирыч, не было никакой информации! Эти крендели через полчаса заявились!

— Ведите себя корректно! — официальным тоном заметил Хамасюк. — Мы не на базаре!

— Успокойся, Глеб, успокойся! — засуетился Гагаев. — Какая разница — мы, они? Дело-то одно, общее!

— Дело общее! — буркнул Зайцев. — Вот только премии да награды врозь!

— Б…, на х…, твою мать! — подытожил Красота.

— Оформляйте необходимые документы! — раздражённо прикрикнул Хамасюк.

А в павильон «Прибытие» со своими треногами и мохнатыми микрофонами уже вкатывались телевизионщики местного «Краснобуб ТВ».

— Гоша, давай свет! Я встану здесь. Нет, пожалуй, здесь! — знаменитая ведущая новостной программы «Жареные гвоздИ» Сивилла Шлезвиг-Гольштинская (она же Люся Заяйкина) по-хозяйски оглядываясь, обошла место создания будущего сенсационного репортажа.

Выглядела Люська (пардон, Сивилла) сногсшибательно. Леопардовый топик и джинсовая юбка, больше похожая на узкую полоску материи цвета «индиго», могли свести с ума кого угодно! Дополняли образ пятнадцатисантиметровые шпильки.

— Будем снимать! — Люська-Сивилла наконец соизволила обратить внимание на сгрудившихся около неё таможенников. — Кто старший?

— Я! — одновременно выкрикнули Гагаев с Хамасюком.

— И всё-таки? — Люська обнажила в обворожительнейшей улыбке тридцать восемь великолепных белоснежных зубов. — Мне нужен самый старший!

— Я! — решительно оттеснил Гагаева Хамасюк. — Заместитель начальника таможни по оперработе Никита Антонович Хамасюк.

— Угу, — должность Хамасюка, казалось, не произвела на теледиву должного впечатления. — Встаньте вот сюда. Поближе, поближе!

Она окинула Никиту Антоновича профессиональным взглядом.

— Кто-нибудь, причешите его!

Никита Антонович стыдливо плюнул на ладошку и принялся приглаживать непослушные вихры.

— Не надо! — остановила его Люська. — Карина, где ты там?

Полная усатая армянка из команды «Краснобуб ТВ», подскочив к Хамасюку, впилась в его волосы массажной щёткой.

— Сейчас будем снимать! — распорядилась Люська.

Услышав эти слова, Гагаев решительно встал слева от Хамасюка. Справа, придвинувшись к руководителю как можно ближе, утвердился Коромыслов.

Люська, скорчив гримаску, махнула рукой.

— Гоша, готов? Начали!

Она уставилась в камеру и затараторила:

— Здравствуйте, дорогие друзья! С вами снова программа «Жареные гвоздИ» и я, Сивилла Шлезвиг-Гольштинская. Как всегда, мы первыми рассказываем вам о самых свежих новостях из мира криминала. Сегодня я веду свой репортаж из зала «Прибытия» Краснобубенского аэропорта. Только что наши доблестные таможенники обнаружили крупную партию наркотиков, которую пытался провезти через границу вот этот, с позволения сказать, гражданин!

Камера, следуя за красивым, украшенным безукоризненным маникюром, ногтем указательного пальца ведущей, упёрлась в страдальческую физиономию гражданина Рыбаковса. Десятью минутами раньше Рыбаковс предупредил охранявших его сержантов, что если они не отстегнут его от ножки стола и не отведут в туалет, то он надудонит лужу прямо посреди аэропорта. Сержанты (а их количество, в связи с приездом телевидения, уже увеличилось до шести единиц) в ответ по разу отметились своими дубинками на различных частях тела страдальца, чем наглядно разъяснили нарушителю невозможность похода в клозет до окончания съёмки.

— Все подробности происшедшего нам поведает помощник начальника таможни по суперработе Никодим Антипович Гомосек, — меж тем продолжала Люська. Хамасюк моментально взопрел:

— Я — Никита Антонович Хамасюк!

— Не важно! — отмахнулась Люська. — Это не прямой эфир. Потом подправим.

В сторонке мстительно захохотал Красота.

— Итак! — Люська сунула микрофон в нос Никите Антоновичу. — Как же, ну как же вам удалось разрушить тщательно спланированную акцию краснобубенских наркодельцов?

Никита Антонович издал протяжный стон и наморщил небольшое лицо, в связи с чем сразу же стал похож на пожилого шарпея:

— Успех не приходит просто так. Вы понимаете, я не могу открыть все секреты. Оперативная работа — это искусство. Долгие часы в засадах, риск для жизни, противостояние мафии. Говорить об этом можно бесконечно.

— Не надо бесконечно, — поморщилась Люська. — Гоша, свет нормальный? Никанор Авгиевич, прошу, побольше острых подробностей. Зритель это любит. Какой-нибудь динамичный эпизод. Ну, например, вот этот клоун в солнцезащитных очках и с зубочисткой во рту. Да-да, тот, который так интимно к вам прижимается. Наверное, он рисковал жизнью, когда добывал информацию о прорыве через границу наркоперевозчика?

— Он? — Хамасюк с сомнением покосился на глупо ухмыляющегося Коромыслова. — В принципе, рисковал… К сожалению, поймите, секретная информация! Как говорится, без комментариев! Могу только слегка приоткрыть, так сказать, завесу тайны.

— Уж, сделайте одолжение, приоткройте! — попросила Люська.

— Когда я собрал оперативный штаб, — закатил глаза Хамасюк. — Была полночь…

Никита Антонович осёкся. Появления в зале Ольгерда Юльевича Яануса он никак не ожидал.

— Сегодня прямо присутственный день, — пробормотал Зайцев, обращаясь к Красоте. — Самурайского не хватает.

Ольгерд Юльевич бодрой походкой подобрался к съёмочной группе и без колебаний занял своё законное место перед телекамерой. При этом он ощутимо толкнул в плечо Михаила Владимировича Гагаева. Повинуясь силе инерции, Михаил Владимирович врезался в округлое плечико Хамасюка, а тот, соответственно, обрушился на Коромыслова. Результатом толкотни стало выпадение Крутого Уопера из кадра.

— Яанус, — поправив форменный галстук, представился Ольгерд Юльевич. — Первый заместитель начальника таможни.

— Угу, — кивнула Люська. Высокая, с точки зрения краснобубенских мытарей должность, опять не произвела на Шлезвиг-Гольштинскую никакого эффекта. — Вы знали об операции по обезвреживанию наркоперевозчика?

— Знал ли я? — театрально воскликнул Ольгерд Юльевич. — Знал ли я… Была полночь, когда я собрал оперативный штаб…

— Очень интересно! — Люська глянула на Хамасюка. Разгладившееся лицо Никиты Антоновича выглядело непроницаемым.

— Я не могу раскрывать все тайны оперативной разработки, — продолжал солидно вещать Яанус. — Вы должны понять… Но спешу уверить наших сограждан — сотрудники Краснобубенской таможни, выполняя указания руководства в лице… э-э-э, мня-мня… первого заместителя начальника… всегда будут стоять на страже закона. Закона с большой буквы. Спасибо за внимание!

Люська Шлезвиг-Гольштинская обернулась к оператору.

— Гоша, конец! Закругляемся. В студии доработаем, добавим героики.

Телевизионщики забегали, сворачивая шнуры и складывая треноги.

— Э-э, простите! — угодливо хихикая, Яанус приблизился к Люське. — Когда передача выйдет в эфир?

— Первый раз через три часа. Потом в вечерних новостях. Да, чуть не забыла! Какой вес обнаруженного кокаина?

— Какой вес? — рявкнул Ольгерд Юльевич, повернувшись к Хамасюку.

— Какой вес? — Хамасюк бросился к Красоте.

— Вам ли не знать? — съязвил Красота. — Вы же в оперативных штабах штаны просиживали!

— Не хамите, инспектор! — прошипел Хамасюк. — Так какой вес?

— Сто шесть килограмм, — Красота нагло улыбнулся и демонстративно засунул в рот сигарету. — Заяц, дай прикурить!

— Три килограмма триста четырнадцать грамм, — сжалился над Хамасюком Макарский.

— М-да, — понимающе промычала Люська. — Ладно, мальчики, адье!..

Весь день Никита Антонович Хамасюк провёл словно во сне. Картины прекрасного будущего, одна ярче другой, с калейдоскопической быстротой мелькали перед глазами. Вот его переводят в управление. На погоны падают полковничьи звёзды, на груди золотится правительственная награда. А вот он в лучшем ресторане Краснобубенска — «Мамином Дворе». Он дьявольски элегантен и расточителен. Рядом за столом ослепительная Сивилла Шлезвиг-Гольштинская. Она гладит его пухлую ручонку своей шикарной рукой и приговаривает:

— Мой герой! Моя гордость! Гроза наркомафии! Я слышала, колумбийские наркобароны пугают твоим именем своих детей!

Затем опять же пресса! Одна за другой выходят статьи: «Никита Хамасюк наносит очередной удар наркокартелям!», «Никита Хамасюк обещает — ни один грамм наркотиков больше не попадёт в Россию!», «Сходняк российских воров в законе постановил — пора сворачивать все дела и уезжать за границу!», «Искоренить преступность возможно, считает глава Федеральной таможенной службы РФ Никита Хамасюк».

Немного портила настроение Никите Антоновичу мысль о том, что кокаин обнаружил всё-таки не он, а никчемный инспекторишка пассажирского отдела. Однако он гнал прочь от себя тугу печаль. По бумаге, вовремя оформленной по всем правилам, главным действующим лицом небывалого для Краснобубенской таможни задержания числился именно Никита Антонович. А против бумаги не попрёшь! Бумага — это… того! Факт!

Хамасюк бесцельно бродил по своему кабинету в административном здании таможни, когда в дверь загрохотали чьи-то требовательные кулаки.

— В чём дело? — раздражённо гаркнул Никита Антонович. В этот момент он мысленно выступал с трибуны в Совете Безопасности ООН, презентуя свою эпохальную программу по уничтожению наркоторговли в масштабах планеты Земля.

— Что за вопрос! В трёх кило кокаина! — в кабинет вошли двое и по-хозяйски устроились за столом. Никита Антонович расстроился. Меньше всего ему хотелось бы видеть эту парочку. Слетелись, вороны!

А в гости к нему припожаловали оперативники из регионального управления. Старший, майор Бронислав Супяга, широко улыбаясь, разглядывал Хамасюка:

— Ну, Антоныч, давай, посвящай в подробности!

Несмотря на то, что Супяга и Хамасюк находились в одном звании, принадлежность к управлению поднимала вновь прибывшего на несравненно более высокую ступень в негласной иерархической лестнице.

— Подробности? — Никита Антонович как-то разом почуял недоброе. Интуиция его не подвела.

— Ага! — ещё шире улыбнулся Супяга. — Подробности. Подробности того, как МЫ с тобой партию кокса на границе накрыли.

Майор Супяга совсем недавно трудился в Краснобубенском УВД, где заслужил славу человека резкого и решительного. Во время пьянок в отделе он, после третьего стакана, заводил волынку о том, что не мыслит жизни без «родной ментовки» и вообще называл себя «опером от Бога». К тому же Супяга ревниво относился к своей внешности. Она должна была соответствовать его понятиям об опере без страха и упрёка. Поэтому в парикмахерской, куда майор наведывался раз в неделю, он всегда просил оформить ему затылок «как у Толи Дукалиса». Дома Супяга часами корчил рожи перед зеркалом, стараясь придать лицу максимально героическое выражение. И так коптил бы себе небо оперуполномоченный Супяга до морковкина заговенья, да пришла беда! Попался наш майор на попытке «закрышевать» небольшой магазинчик на подведомственной ему территории. В самом этом факте, казалось, не было ничего необычного. Ну, кто сейчас не «крышует»? Выяснилось другое. Зарвавшийся Супяга рискнул влезть в «карман» своего непосредственного начальника, который как раз приступил к обсуждению условий «крышевания» с директором оного магазинчика. И нет, чтобы Супяге отступить! Как-никак, начальник! Но, одуревший от ежедневных возлияний майор, упёрся лбом и, о наглость, стал требовать у начальника долю! Короче, переаттестацию Супяга не прошёл, так и не превратившись волшебным образом из милиционера в полицейского. С полгодика промаявшись без работы, он по протекции устроился в таможенные органы. Правда, для этого потребовалось перебраться из Краснобубенска в краевой центр. Выбирать не приходилось. Последние дни Супяга практически голодал. Очутившись на приличной должности в управлении, майор быстро окреп, округлился в талии и снова записался в резкие и решительные.

Рядом с Супягой топтался молодой лейтенант Эдик Пеликанов. Эдик страдал какой-то редкой формой невроза, поэтому без конца вертел шеей, оглядываясь по сторонам, шмыгал носом, ежеминутно почёсывал лоб, приглаживал волосы, подкашливал и часто моргал. Ко всему прочему он постоянно доставал из кармана мобильник, прикладывал его к уху, затем недоуменно разглядывал дисплей и клал трубку обратно в карман. Несмотря на явные дефекты, Эдик числился если не напарником Супяги, то уж его ближайшим помощником и наперсником точно. Пеликанов боготворил старшего товарища и старался подражать ему во всём. А именно: учился быть решительным и резким, а так же раз в неделю стригся под «Толю Дукалиса».

Никита Антонович с плохо скрываемой неприязнью уставился на коллег:

— Что значит «мы»? Как-то не припоминаю я твоего участия в оперативной разработке, товарищ майор!

— Так, Антоныч, память и поправить можно! — не переставая улыбаться, с лёгкой угрозой сказал Супяга.

Хамасюк напрягся. Он понятия не имел, есть ли у Супяги на него какой-нибудь компромат. Правда, проверять не хотелось.

— Какие могут быть между нами счёты, Бронислав! — Никита Антонович развёл руками.

— Вот и ладушки! — Супяга кивнул и устроился на стуле поудобнее. — Покажи материалы.

Хамасюк, вздохнув, передал тонкую серую папку управленческому оперу.

— Ага! — Супяга быстро нашёл интересующую его бумажку. — Рапорток-с!.. Так-так! Оперативная информация… бла-бла-бла… предоставлена тогда-то… бла-бла-бла… предоставлена тому-то… подпись Гагаева в наличии… замечательно. Замечательно, Антоныч! Только вот загвоздочка одна имеется! Вот тут указано, что оперативную информацию по коксу подогнали Хамасюк Н. А. и Коромыслов И. Ж. Кстати, почему «И. Ж.»? Что это у твоего Коромыслова за отчество такое дебильное? Жопович?

— Отчество у него нормальное. Иванович. Иван Иванович, — Хамасюк грузно опустился в кресло. — Техническая опечатка. Торопились, когда бумагу составляли. Не углядели.

— Техническая опечатка, — назидательно произнёс Супяга. — Это не буква «ж», а само присутствие фамилии Коромыслова на данном документе. Правильнее будет так: информация предоставлена Хамасюком Н. А. и Супягой Б. Б. Нет, даже так: Супягой Б. Б. и Хамасюком Н. А.

Хамасюк подавленно молчал. Орден, Сивилла, газетные статьи — всё исчезало в туманной дымке. Да какое там исчезало — летело в тар-тарары!

— Чего затих, Антоныч? Водички? Эдик, слетай за водичкой!

Пеликанов вскочил.

— Не надо, — Никита Антонович отверг услугу слабым жестом руки. — Рапорт уже не переделать. Ведь подпись Гагаева стоит, дата, время…

— Ой, не смеши, Антоныч! — Супяга весело переглянулся с Пеликановым. — Заново отпечатаешь. А Гагаев… Видел я его в управе. Он родную маму сдаст, только бы начальству понравиться! Так что, подпишет он тебе сто разных бумаг и с датами и без дат! И не зли меня, Антоныч! А то и твоя фамилия из бумажки исчезнет. И останусь там я один. Или с Пеликановым. Верно, Пеликан?

— Гы-ы! — осклабился Пеликанов и в очередной раз почесал лоб…

Алексейс Рыбаковс томился в следственном изоляторе в ожидании предъявления обвинения. Зайцев, Красота и Макарский, завершив суточное пребывание в аэропорту, называемое сменой, осели в пивной «Буэнос-Айрес». Супяга с Пеликановым отбыли в краевой центр. Начальник таможни Евгений Робертович Самурайский собрал расширенное утреннее совещание, которое неофициально именовалось не иначе как Большой Хурал. Помимо Яануса, Хамасюка, Близнецовой, присутствовали Гагаев, Исикевич, особист Костоломчев, а так же, слабо разбирающийся в создавшейся ситуации, начальник грузового отдела Дорожаев.

Евгений Робертович окинул пронзительным, как ему представлялось, взглядом притихший Хурал и начал:

— Видел я вчера «Жареные ГвоздИ». Наслаждался. Так что, говоришь, Никита Антонович, в засаде лежал?

Хамасюк вздрогнул:

— Понимаете, Евгений Робертович, это так, сказать, образное выражение. Применительно к данному случаю с обнаружением кокаина, нельзя было открывать секреты операции…

— А у тебя секреты имеются? — насупился Самурайский. — Мне-то хоть не заливай!

— Вот именно! — угодливо поддакнул Яанус. Лучше бы он этого не делал.

— На тебя, Ольгерд Юльевич, вообще не нарадоваться! В какую это ты полночь оперативный штаб собирал? Почему мне не доложил? Может, нужным не посчитал?

— Евгений Робертович, я… — на Яануса стало жалко смотреть.

— Ну а в засаде с Хамасюком вы, я так понимаю, вместе лежали? — продолжал распинать Ольгерда Юльевича Самурайский.

— Я бы тоже полежала… — мечтательно произнесла Светлана Ильинична Близнецова, но тут же спохватилась. — В смысле, в засаде полежала бы.

— Никита Антонович у нас вообще большой любитель где-нибудь полежать, — высказался особист Костоломчев, намекая на безобразное поведение Хамасюка во время Дня здоровья.

— А вот рапорт взять! — Самурайский потряс перед носами подчинённых листом бумаги. — Из этой писульки следует, что всю подготовительную работу перед задержанием наркотиков провели Супяга и Хамасюк. Ну, Хамасюк ладно, хотя… Супяга-то, Супяга здесь каким боком? Михаил Владимирович, тобой, между прочим, завизировано!

Гагаев понуро молчал. Час назад Хамасюк заставил его подписать новый рапорт с внесённой фамилией Супяги. Наступила неловкая пауза. Дорожаев достал носовой платок и звучно высморкался. И тут до, Яануса наконец дошло, чем же всё-таки недоволен начальник таможни.

— У меня предложение! — уверенным голосом произнёс он. — Чего мы тут всё делим! Кто, да что! Дело ведь общее! Одно на всех! Вся таможня постаралась. Следовательно, нечего выделять кого-либо специально. Разве можно что-нибудь стоящее организовать на таможне в принципе без участия Евгения Робертовича?

— Разумеется, нет! — поспешно выкрикнул со своего места Исикевич.

— Без Евгения Робертовича? Нонсенс! — тонко заметил Гагаев, досадуя про себя, что не успел подать голос первым.

— Без Евгения Робертовича всё давно бы остановилось! — высказался Дорожаев.

«Евгений Робертович — организатор и вдохновитель наших побед!» — подумал Костоломчев.

— Поэтому дальнейшие споры считаю неуместными, — воодушевлённо продолжал Яанус. — Всем ясно, надеюсь, что основная заслуга в деле обнаружения крупной партии наркотиков принадлежит начальнику таможни!

Евгений Робертович слегка смущённо улыбнулся:

— Ну, это несколько преувеличено… Впрочем, если все так считают…

— Все! — заверил Ольгерд Юльевич.

«В едином порыве!» — снова подумал Костоломчев.

— Я всегда прислушиваюсь к своим заместителям, — сказал Самурайский, никогда не интересовавшийся их мнением. — Ольгерд Юльевич, составь докладную на имя начальника управления. Пары часов тебе хватит?..

Через два часа Евгений Робертович подробнейшим образом изучал докладную на имя начальника регионального управления Ипполита Аристарховича Гуся, сочинённую исполнительным Яанусом. Особо согрели сердце Самурайского следующие фразы:

«Срочно сформированный оперативный штаб собрался ночью, за несколько часов до прибытия рейса из Доминиканы. На заседании штаба его руководитель Е. Р. Самурайский чётко определил место действия каждого сотрудника, его обязанности, способы связи, в том числе, экстренной. Информацию о гражданине Рыбаковс так же предоставил начальник таможни лично во время заседания штаба. Далее, по прибытии рейса из Доминиканы, Е. Р. Самурайский принял непосредственное участие в организации обнаружения партии кокаина и в самом обнаружении. После задержания гражданина Рыбаковс, Е. Р. Самурайский организовал выполнение всех необходимых мер процессуального характера и отправку гражданина Рыбаковс в изолятор временного содержания. В процессе работы методическую помощь оказывали сотрудники оперативного подразделения регионального управления».

Евгений Робертович сначала хотел вымарать «сотрудников регионального управления», но потом, подумав, решил их оставить. Гусю будет приятно. К тому же дело-то одно, общее! Евгений Робертович сладко потянулся и с удовлетворением поставил под сим творением свою подпись.

ГЕНЕРАЛ.

Часы показывали без пяти шесть. Пора заканчивать с работой. Евгений Робертович Самурайский отложил в сторону путаный приказ регионального управления, на котором он безуспешно пытался сосредоточиться последние минут сорок. Ну его к бесу, решил начальник таможни. Завтра разберусь на свежую голову. А не разберусь — отпишу Яанусу. Пусть помучается! Эта мысль несколько улучшила настроение Самурайского, и он уже начал потихоньку отлепляться от своего любимого вращающегося кресла, как вдруг, ожил настольный селектор.

— Евгений Робертович, звонит оперативный дежурный ФТС, — раздался испуганный писк секретарши Леночки. — Говорит, срочно.

Сфинктерная мышца Евгения Робертовича непроизвольно сократилась. Он частенько давал нагоняи оперативным дежурным таможни. С чувством лёгкого превосходства общался с оперативными дежурными управления. Но с дежурным Федеральной таможенной службы ему беседовать не приходилось. Кто его знает, что там за фрукт сидит. Как-никак, Москва!

— Соединяй! — несколько раздражённо сказал Самурайский и схватил телефонную трубку.

— Евгений Робертович? — из динамика донёсся властный голос. — Оперативный дежурный ФТС полковник Соколов.

— Слушаю вас, — на всякий случай Самурайский избрал любезно-подчинённую интонацию.

— Примерно в 19 часов у вас в аэропорту совершит вынужденную посадку самолёт из Ниццы. Москва не принимает по метеоусловиям. Краснобубенск используется в качестве запасного. Так вот, на борту находится генерал Говядло Сидор Харитонович. Его нужно встретить, как полагается. Ну, вы меня понимаете…

— Понимаю! — брякнул Самурайский.

— Отлично. Затем Сидора Харитоновича нужно ближайшим рейсом отправить в Москву.

— Как же, — Самурайский напрягся. — Как же я его отправлю, если Москва не принимает?

— Это мне не известно. Может, поездом или ещё как-нибудь. Короче, я передаю вам указание руководителя ФТС, а вы уж там у себя на месте сами разбирайтесь.

— Простите, — засуетился Евгений Робертович. — Мне фамилия Говядло не знакома…

— Назначен три недели назад, — отрывисто проговорил Соколов. — Человек с большими перспективами.

Сфинктерная мышца Самурайского вновь дала о себе знать.

— Скажите, хотя бы, как он выглядит?

Соколов задумался на мгновение:

— Обычно выглядит. Среднего роста, стрижка короткая, очки.

— А особые приметы есть?

— Если вы насчёт шрамов во всё лицо, то я таковых не заметил. Короче, передал полковник Соколов.

— Принял Самурайский, — Евгений Робертович, повесив трубку, позволил себе витиевато выругаться. И, главное, времени — кот наплакал! Но надо успеть! Не понравиться этому Говядле, всё равно, что поставить крест на собственной карьере. Видать, из новых, из выдвиженцев. Попадёшь такому под горячую руку — пиши пропало!

— Лена, — склонился над селектором Самурайский. — Вызывай Яануса, Близнецову, Гагаева. Скажи им, что у них пять минут, слышишь! Бегом ко мне! Галопом!

С трудом уложившись в указанное время, в кабинет, тяжело дыша, ввалились Яанус с Близнецовой. Гагаев мчался из аэропорта. Поэтому опоздал секунд на двадцать.

Следующие драгоценные три минуты Самурайский потратил на то, чтобы ввести подчинённых в курс дела.

— Теперь распределим обязанности, — Евгений Робертович повернулся к Близнецовой. — На тебе связь с вокзалом. Если самолёты не полетят в ближайшие три часа, придётся отправлять генерала малой скоростью. Ольгерд Юльевич, ты выезжаешь в ресторан «Центральный». Я позвоню Армену Самвеловичу, а ты проследи, чтобы всё было на высшем уровне. Знаю я этого хитрого лиса! Михаил Владимирович, договоришься с погранцами о проходе без очереди. Ну, и будешь сопровождать меня при встрече VIP-персоны. И помните! Мы можем наплевать на контрабандистов, на план по пошлине! Да на всё можем наплевать по большому счёту! Но встреча товарища Говядло — это святое! Всё, идите!

Когда кабинет опустел, Евгений Робертович набрал номер Армена Самвеловича Гуликяна, директора ресторана «Центральный».

— Здравствуйте, Армен Самвелович!

— Вай-вай, Евгений Робертович! Как я рад вас слышать!

Самурайский уловил в голосе Гуликяна фальшивые нотки, но изображать обиду было некогда.

— Армен Самвелович! Часика через полтора я подъеду к вам с одним важным человеком из Москвы. Вы уж постарайтесь там со столом. Икорки там, осетринки. Коньячку армянского. Да не такого как в прошлый раз!

— Евгений Робертович, я же уже несколько раз извинялся! Официант, гадёныш, подвёл! Всё будет по высшему разряду! Клянусь!

— Не сомневаюсь! К вам сейчас подскочит мой зам, Яанус. Согласует меню.

Отключившись, Евгений Робертович, разумеется, не мог слышать слов Армена Самвеловича. А Армен Самвелович долго скрипел зубами, ругался на своём языке и призывал на голову «этого халявщика Самурайского» всевозможные напасти. Дело в том, что года полтора назад Армен Самвелович попался в лапы краснобубенских таможенников с пустяковой «цацкой». Гражданину Гуликяну светили крупные неприятности, но он, воспользовавшись мобильной связью, через знакомых «вышел» на начальника таможни. Евгений Робертович лично прибыл в аэропорт и, остудив пыл разошедшихся инспекторов пассажирского отдела, милостиво отпустил Армена Самвеловича с миром. Армен Самвелович, как и положено южному человеку, рассыпался в цветистых выражениях признательности и предложил отблагодарить Евгения Робертовича настолько насколько это в его силах. Евгений Робертович, поломавшись для приличия, согласился отобедать в ресторане Гуликяна за счёт заведения. Хлебосольный Армен Самвелович закатил пир горой. Самурайский слопал полкило чёрной икры, выпил бутылку дорогущего коньяка, которую Армен Самвелович хотел приберечь на свадьбу сына и, величая Гуликяна братом, отбыл восвояси. Каково же было удивление Армена Самвеловича, когда, спустя неделю, Евгений Робертович заявился к нему в ресторан со всем семейством, включая 95-летнего дедушку жены. Они много ели, ещё больше пили, а вместо оплаты, Евгений Робертович несколько раз крепко обнял Армена Самвеловича и вновь назвал его братом. Потом всё стало попроще. Будничнее, что ли… В ресторане «Центральный» отмечали дни рождения, именины и поминки все родственники Самурайского, столовались комиссии из управления, а сам Евгений Робертович иногда приезжал сюда с девочками и приятелями после отдыха в сауне. Такой ерундой, как оплата счёта, Евгений Робертович себя по-прежнему не утруждал. Армен Самвелович умел считать. Сумма штрафа, грозившая ему когда-то после неприятной истории на таможне, была давно перекрыта в несколько раз…

Когда Евгений Робертович ворвался в павильон «Прибытия», по трансляции как раз объявляли посадку борта из Ниццы.

— Где Гагаев? — отрывисто спросил он у скучавшего в «зелёном» коридоре Зайцева.

— На «галерею» побежал. Вместе с Исикевичем, — ответил инспектор, усердно отворачиваясь и стараясь дышать в сторону. Несмотря на его усилия, Евгений Робертович всё-таки уловил сильный запах алкоголя.

«Ладно! — подумал он. — Некогда. Потом с этим Зайцевым разберусь».

«Галереей» в просторечии именовался узкий крытый проход между залами «Отправления» и «Прибытия», к которому в прошлом году был присобачен телетрап. Изначально предполагалось установить четыре таких телетрапа, но, по непонятным причинам, в процессе установки большая часть выделенных из федерального бюджета денег растворилась в воздухе. На один телетрап со скрипом всё же наскребли. Использовали его не часто, для особых случаев. Поэтому рядовые пассажиры продолжали месить грязь на лётном поле своими ногами или добираться до самолёта на древних автобусах, прозванных аэропортовскими старожилами «скотовозками». Белоснежный авиалайнер, следующий по маршруту Ницца — Москва и оказавшийся в Краснобубенске в связи с неблагоприятными погодными условиями в столице, безусловно, относился к таким особым случаям. Поэтому сейчас к округлому боку «Боинга» с отвратительным скрежетом неспешно выдвигался металлический рукав, призванный соединить «галерею» с самолётом. Десять минут спустя рукав-кишку стали заполнять пассажиры рейса Ницца — Москва. Вид у них был крайне недовольный. Ещё бы, вместо родной столицы оказаться в провинциальном Краснобубенске! Кому же это понравится?

Евгений Робертович занял удобную позицию там, где телетрап переходил в обшарпанный пол «галереи». Сзади начальника маячили, вытягивая шеи, Гагаев с Исикевичем. На их лицах лучились широкие улыбки, предназначенные заезжему генералу.

Первыми на «галерею», гадливо оглядываясь по сторонам, ступили две гламурные блондинки.

— Мужчина! — одна из них ткнула пальчиком, усеянным колечками от «Тиффани» и «Булгари», в Самурайского. — Мы в Краснобубенске? А это где? Далеко от вашей дыры до Москвы?

— Проходите, проходите, — досадливо поморщился Евгений Робертович. — Там дальше вам всё объяснят!

— Хам! — обиделась блондинка.

— Чего ты хотела! — фыркнула её подруга.

А за блондинками уже показался… он! Евгений Робертович моментально узнал генерала Говядло. Невысокий мужчина с короткой стрижкой, в очках с золотой оправой передвигался, как положено генералам, солидно и основательно. Его мощное тело, напоминающее квадратный сейф, обтягивал дорогой костюм. В руках мужчина держал яркий полиэтиленовый пакет из магазина беспошлинной торговли. Гагаев с Исикевичем, заскулив, словно трёхмесячные щенки, попытались выбраться из-за спины Самурайского. Их улыбки сделались настолько широкими, насколько это позволяли им лицевые мышцы и даже чуть-чуть шире.

— Здравствуйте! — бросился к генералу Евгений Робертович. — В высшей степени рады видеть вас на, так сказать, Краснобубенской земле!

Генерал недоуменно уставился на Самурайского.

— Прошу простить! — заторопился Евгений Робертович. — Забыл представиться! Самурайский. Начальник местной таможни.

Генерал продолжал молча смотреть на Самурайского. От него пахло дорогим парфюмом и не менее дорогим алкоголем.

— Прошу вас! — Евгений Робертович согнулся в поясе и протянул правую руку вперёд, указуя путь. — Пройдёмте на пограничный контроль. Нас ждут.

— Ну, пойдём, — наконец нарушил молчание генерал.

— Кстати, товарищ Говядло, — Самурайский кивнул в сторону Гагаева с Исикевичем. — Можете отдать свой пакет. Тут есть специально обученные люди.

— Ладно, — генерал протянул свой мешок Гагаеву. Михаил Владимирович тут же вцепился в него обеими руками. Рот начальника пассажирского отдела вот-вот грозил треснуть по швам от напряжения, созданного невиданной улыбкой. Так они и тронулись с места. Впереди, перебирая ногами и ежесекундно оглядываясь, семенил Евгений Робертович. На шаг позади уверенно шествовал генерал. За генералом, соблюдая необходимую субординацию, вышагивали Гагаев с Исикевичем. После короткой борьбы, не замеченной заезжей персоной, они, повинуясь инстинкту, решили нести пакет вместе. Михаил Владимирович держался за генеральскую кладь левой рукой, а Ленинид Агафонович — правой.

Пограничники пропустили важного гостя через служебный проход, в то время как остальные пассажиры томились в длиннющей очереди к кабинке неторопливого прапорщика.

— Нельзя ли открыть ещё кабинку? — обратилась к прапору из середины очереди обидчивая блондинка.

— Нельзя. Все на ужине, — равнодушно откликнулся пограничник.

— Чего ты хотела! — тут же среагировала подруга обидчивой.

Между тем, Евгений Робертович услужливо приоткрыл турникет, и генерал оказался в таможенном зале.

— Осторожно, товарищ Говядло… здесь ступенечка, товарищ Говядло… проходите сюда, товарищ Говядло, — причитал Самурайский. — Сюда, пожалуйста, сюда… Вот на этом транспортёре вскоре покажется ваш багаж. Ведь у вас же есть багаж, товарищ Говядло? Сколько? Один чемодан? Два? Не волнуйтесь, мы всё донесём до улицы! На улице нас ждёт машина. Мы поедем…

— Слышь ты, чухан! — неожиданно перекрыл словесный поток Самурайского генерал. — Ежели ты желаешь на меня шестерить и вместе вон с теми двумя фраерами корявыми таскать мои пожитки, то флаг тебе, как говорится, в зубы! Но растолкуй, почему ты меня всё время какой-то «повидлой» называешь? Обидеть норовишь?

— Обидеть? Что вы! — Евгений Робертович вдруг остолбенел. Страшная догадка пронзила его некрупный мозг. — А вы разве не Сидор Харитонович?

— Сам ты… Харитоныч! — рассвирепел генерал. — Я — Гена Сиплый! Слыхал? Мотался в Ниццу на пару дней отдохнуть. На обратном пути пришлось к вам завернуть, в Мухосранск.

— В Краснобубенск, — автоматически поправил Евгений Робертович.

— Мне по фигу! — заявил лже-генерал. — Ну так как? Ты мой чемодан потащишь или мне носильщика нанимать?

Сзади что-то тихонько тренькнуло. Это Гагаев с Исикевичем осторожно поставили пакет Гены Сиплого на пол.

— Смотрите, не разбейте, фраера! Там пойла на штуку евро! — всполошился Гена, но его уже никто не слушал.

— Немедленно! — шипел Евгений Робертович, прожигая огненным взглядом воображаемые дыры в кителях растерянных Гагаева и Исикевича. — Немедленно выявить среди пассажиров товарища генерала! Немедленно!

Подчинённые редким веером рассыпались по залу. Их тактика поиска кардинально разнилась. Гагаев приставал ко всем пассажирам, не исключая женщин, с одним вопросом:

— Вы, случайно, не товарищ генерал?

Исикевич же вставал перед очередной жертвой и начинал игриво подмигивать. Кто-то, из ожидающих свой багаж, недоуменно смотрел на Ленинида Агафоновича. Кто-то с отвращением поворачивался к нему спиной. Лишь один вертлявый юноша с подкрашенными глазами подмигнул в ответ. Ленинид Агафонович шарахнулся в сторону от юноши и уткнулся в невзрачного мужичка, одетого в серую курточку и квёлые брючата.

— Вам следовало бы быть аккуратнее! — тоном учительницы младших классов проговорил мужичок.

Исикевич уже хотел ответить в том смысле, что нечего, мол, на дороге стоять, но тут подскочил Гагаев:

— А вы, случайно, не товарищ генерал?

— Случайно, генерал, — с достоинством ответил мужичок.

— Сидор Харитонович? — лицо Михаила Владимировича непроизвольно начало расползаться вширь посредством заученной улыбки.

— Сидор Харитонович, — подтвердил обладатель дешёвой курточки.

— А мы вас просмотрели, — умилился Гагаев. — Такая незадача!

— Да у вас здесь вообще бардак! — нахмурив мохнатые брови, подметил генерал.

Ни Исикевич, ни Гагаев не придали этим словам особого значения. Уж они-то знали — генералам положено распекать подчинённых! Распекать — генеральская фишка. Генерал обязан быть грозным. Иначе, какой же он генерал? Так, майор или подполковник, в лучшем случае.

К ним уже спешил Евгений Робертович:

— Сидор Харитонович? Простите великодушно, не признали!

Говядло смягчился:

— Руководителей положено знать в лицо, — пробурчал он. — Развели тут безобразия…

— Исправимся! — прижав руку к сердцу, истово пообещал Самурайский. — Досадное недоразумение!

— Багаж подали, — совсем помягчел генерал. — Мой чемодан зелёный такой, с ручкой.

Исикевич и Гагаев наперегонки бросились к транспортёрной ленте. На ней, набросанные валом неделикатными грузчиками, топорщились всевозможные пожитки пассажиров из Ниццы.

— Ну как в таможне дела? — генерал Говядло решил, что пора вспомнить о своём статусе. — В смысле задержаний…

— Разрешите доложить? — Евгений Робертович, выпучив глаза, напустил на себя вид придурковатый и, одновременно, молодцеватый. Он чувствовал, что подобный экзерсис обязательно понравится генералу. Самурайский не ошибся. Говядло, поглядывая на Евгения Робертовича с явным одобрением, разрешил:

— Докладывайте!

— В августе этого года пресечена попытка ввоза крупной партии наркотиков. Три с лишним килограмма наркотического средства, кокаина, — Евгений Робертович уже не помнил точную цифру. — Благодаря чёткой организации, умелому руководству, моему личному участию…

Тогда, несколько месяцев назад, пришло время раздать всем сёстрам по серьгам. Евгений Робертович получил почётную грамоту и солидную денежную премию. Денежные премии достались так же Яанусу, Хамасюку, оперативникам из управления и даже Близнецовой. Логика здесь, безусловно, присутствовала. Светлана Ильинична ведала на таможне кадрами, а кокаин, между прочим, эти самые кадры и обнаружили. Небольшую вознаграждение выписали Михаилу Владимировичу Гагаеву. Пара тысяч рублей перепала Исикевичу. Когда разговор зашёл о Красоте и Зайцеве, Евгений Робертович принял соломоново решение.

— Знаешь что, — сказал он, обращаясь к Гагаеву. — Поздравь их от моего имени, пожми руки и пообещай, что я их, так и быть, не уволю за постоянное нахождение на рабочем месте в нетрезвом состоянии.

— В высшей степени справедливо! — восхитился Михаил Владимирович. — В высшей степени!..

— Таким образом, — завершил доклад Евгений Робертович. — Мною… ну, в смысле, моей таможней, был нанесён сокрушительный удар Краснобубенской наркомафии. С тех пор она, в смысле мафия, поджала хвост, раскаялась и занялась общественно полезным трудом.

— Так уж и полезным трудом? — благосклонно засмеялся генерал. — Шутишь?

— Шучу, Сидор Харитонович, шучу! — с готовностью захихикал Евгений Робертович. — Ничего от вас не скроешь!

Пассажиры разбирали свой багаж. Чертыхаясь, таможенный зал покинул Гена Сиплый. За ним потянулись гламурные блондинки. Последним на транспортёрную ленту подали зелёный чемодан необъятных размеров. На бирке иностранными буквами читалась фамилия владельца: «Govniadlo». Буржуи! Что с них возьмёшь?

— Наш! — выпалил Ленинид Агафонович и хищно вцепился в ручку чемодана. Тот оказался слишком тяжёлым. Не сдвинулся с места. Исикевич, позорно держась за ручку, побежал за чемоданом вдоль ползущей транспортёрной ленты. На помощь ему пришёл Гагаев. Вместе им удалось стащить генеральский багаж на пол.

— Пойдёмте на улицу, Сидор Харитонович, — Самурайский махнул рукой подчинённым. — Нас в ресторане ждут. Небось, проголодались с дороги? Сейчас поужинаем.

— Поужинаем? — Говядло покатал слово на языке. — Что ж, поужинать было бы недурно. Правда, одно «но»! Завтра я должен быть на совещании в Москве. У Самого! В десять ноль ноль.

У Евгения Робертовича намокла спина. «У Самого!!!» Нынешний руководитель ФТС, в отличие от предыдущего, слыл человеком суровым и скорым на расправу. Если Говядло опоздает на совещание… Евгений Робертович тут же представил себе ужасающую картину.

— А почему вы, собственно, Сидор Харитонович позволяете себе не прибыть на совещание вовремя? — интересуется Сам.

— Я бы и рад прибыть вовремя, — оправдывается Говядло. — Да есть в Краснобубенске такой кретин… Фамилия его — Самурайский. Не смог обеспечить.

— Кто-кто? Самурайский? — переспрашивает Сам. — Гнать его в шею!

И вот уже летит депеша из Москвы. Уволить Самурайского Е. Р., как не справившегося со своими прямыми обязанностями…

— Сидор Харитонович, — Евгений Робертович вытянулся по стойке «смирно». — Мною предпринимаются все возможные и невозможные меры по обеспечению вашей доставки в Москву.

— Доставки? — генерал Говядло соизволил слегка нахмуриться. — Я тебе что — бандероль?

— Нет, я не это хотел сказать! Вы меня неправильно поняли! Я в смысле, препроводить вас, то есть посадить вас…

— Посадить? — брови генерала нахмурились сильнее.

— В смысле, в поезд посадить… э-э-э, самолёты не летают-с, э-э-э, метеопрогноз неблагоприятный-с, — Евгений Робертович с перепугу перешёл на дореволюционный стиль обращения.

— А когда поезд?

— Сейчас узнаю-с! — Самурайский лихорадочно тыкал пухлым пальчиком в кнопки сотового телефона. — Светлана Ильинична? Доложи обстановку!

— Обстановка удручающая! — запищала Близнецова. — Билеты есть на поезд 23.50. В Москве будет к утру, в 8 часов. Но на него остались места только в плацкартном вагоне.

Евгений Робертович в десятый раз за сегодняшний вечер обильно пропотел. Воспользовавшись тем, что Говядло занялся придирчивым осмотром своего монструозного чемодана, наконец доставленного совместными усилиями Гагаева — Исикевича, Самурайский отскочил в сторону и жарко зашептал в трубку.

— Светлана Ильинична, ты в своём уме? Разве генерал может передвигаться в плацкартном вагоне? Срочно бери билеты в «СВ»!

— Нет «СВ»! — едва не заплакала Близнецова. — Даже купейных мест нет! Поезд проходящий, Ростов — Москва. Вот в 7.00 из Краснобубенска будет прямой на Москву. Там и «СВ» есть и купе…

— В 7.00 не устроит! — категорически отрезал Евгений Робертович. — Короче, делай что хочешь, как хочешь, но чтобы к 23.00 у меня на столе в ресторане «Центральный» лежал билет на проходящий из Ростова в «СВ»!

Не обращая внимания на слабые возражения начальницы отдела кадров, Самурайский выключил трубку и обернулся к генералу:

— Можем ехать на ужин, товарищ генерал!

— Билеты будут?

— Будут! — категорично отрапортовал Самурайский. — В 23.50 стартуете с Краснобубенского вокзала, в 8 утра прибываете в Москву.

— В 8.00? Домой заехать не успею, — расстроился Говядло. — В Москве жуткие пробки!

Как тяжко жить в Москве! Евгений Робертович всем своим видом изобразил сочувствие…

На ступеньках ресторана честную компанию встречал Яанус. Лихо вычислив из четверых прибывших генерала (Самурайского, Гагаева и Исикевича он всё-таки знал в лицо), Ольгерд Юльевич вприпрыжку к нему подскочил.

— Здравия желаю! — бодро выкрикнул Яанус и низко поклонился.

— Яанус. Мой первый зам, — скупо представил Ольгерда Юльевича Самурайский.

Говядло неопределённо кивнул. И сам Евгений Робертович для него, для генерала, был мелковатой рыбёшкой, а уж его заместитель так и вовсе — нечто вроде планктона.

— Проходите, господа! — Ольгерд Юльевич добровольно возложил на себя функции метрдотеля. — Всё готово!

Столик, выделенный Арменом Самвеловичем Гуликяном для ужина с московской знаменитостью, выгодно располагался в центре ресторанного зала. Сам Армен Самвелович с группой вышколенных официантов, напоминающих беременных пингвинов, топтался здесь же, поблизости.

— Самвелыч, сука, обнаглел! — приблизив толстые губы к уху начальника, на ходу сдавал Гуликяна Яанус. — Поставил дрянную копеечную посуду! Я ему толкую — ге-не-рал прибудет, понимаешь! А ты, халдей, тарелки ставишь, которые из пионерлагеря в девяностые украл! Самвелыч перепугался, выкатил солидный сервиз. Фарфор-марфор, то-сё! Икру, конечно, зажать хотел! Говорил, только красная есть. Но я поднажал. Всё нашлось. И икорка, и осетринка свежая, хе-хе, и коньячок!

— Коньяк проверить надо! — распорядился Самурайский. — Самвелыч меня уже один раз кинул!

— Проверим, Евгений Робертович, — Яанус бросил испытующий взгляд в сторону Гагаева и Исикевича. — Ещё как проверим!

Такому подопытному материалу позавидовал бы сам профессор Павлов. Куда там профессору с его собаками!

— Михаил Владимирович, — обратился к Гагаеву Самурайский. — Выпей рюмочку коньяку! Не побрезгуй!

Гагаев нервно открутил пробку и налил себе в стакан сто грамм.

— Пей! — плотоядно поощрил Яанус.

Гагаев, зажмурившись, заглотнул содержимое стакана. Самурайский внимательно наблюдал за выражением его лица.

— Э, слушай, Евгений Робертович! Коньяк — высший сорт! Для себя берёг! — не выдержал Армен Самвелович.

Гагаев порозовел, расплылся в дурашливой улыбке. Исикевич смотрел на него с завистью:

— Евгений Робертович, можно я тоже попробую?

— Достаточно! — отрезал Самурайский. — Пора к столу!

— Давно пора! — согласился генерал Говядло. Не дожидаясь Евгения Робертовича, он ухватил основательный кусок хлеба и густо намазал его чёрной икрой.

К генералу присоединились Самурайский с Яанусом. Гагаев и Исикевич замерли в услужливых позах рядом с официантами.

— Позвольте тост! — на правах хозяина Евгений Робертович щедро плеснул в стакан генерала опробованного Гагаевым коньяку. — За Сидора Харитоновича! За товарища Говядло! За будущее, так сказать, таможенной системы!

— Хороший тост! — похвалил Сидор Харитонович. — Грех не выпить!

Яанус вскочил и выпил стоя.

Генерал закусил свиным язычком с хреном, попробовал свежего сыра, снова наведался к вазочке с икрой.

— А вот грибки маринованные, — обратил внимание генерала Евгений Робертович. — Откушайте, не пожалеете!

— Под грибки водочку надобно, — заметил Говядло.

На столе тут же вырос запотевший графин с водкой.

Яанус бросился разливать.

— Надо бы попробовать, — как бы невзначай предложил Гагаев. — Кто знает, что там в графине?

— Прекратите, пожалуйста! — возмутился Армен Самвелович. — За кого вы меня принимаете?

— Ладно, Самвелыч! — после выпитого Евгений Робертович рассупонился и подобрел. — Неси горячее, не задерживай товарища генерала!

Гуликян сделал отмашку своим «пингвинам» и сам отпросился по нужде.

Генерала уже некоторым образом развезло. Он снял курточку и повесил её на спинку стула.

— Вот вы говорите, Ницца, — обратился он к Евгению Робертовичу.

— Я не говорил! — испугался Самурайский.

— Может и не говорили, не важно! — махнул рукой Говядло. — Но в сущности, что есть Ницца? Сборище толстосумов, пройдох, да олигархов. Честному человеку там делать нечего. Больше я в эту Ниццу ни ногой!

Сидор Харитонович, безусловно, причислял себя к честным людям.

— Путёвка дорогая? — спросил Евгений Робертович.

— Да уж не из дешёвых! — последнее слово застряло у генерала в глотке. Он подозрительно посверлил взглядом Самурайского. — Собственно, путёвка дорогая, но я копил, несколько лет копил! Во всём себе отказывал, даже иногда недоедал!

На глаз Сидора Харитоновича накатила слеза.

— Как я вас понимаю! — проникновенно сказал Евгений Робертович. — Мы с женой прошлым летом в Анапу ездили. Тоже целый год откладывали от зарплаты! А уж Ницца нам и не снилась!

Евгений Робертович лукавил. Ниццу он посетил пару лет назад, путешествуя по Франции. Кто-то рассказал ему, что в Ницце имеется масса особняков в «мавританском» стиле. Самурайский решил посмотреть сам, набраться опыта. Всю образовавшуюся у него после поездки в голове архитектурную «кашу», Евгений Робертович вывалил на молдавских строителей-гастарбайтеров. Кстати, как раз в Анапе Евгению Робертовичу побывать не довелось. Но не станет же генерал проверять, в самом деле!

— Хрен с ней, с Ниццей! — тяпнув очередную порцию алкоголя, заявил Говядло. — Знаешь, Женя… Можно я буду называть тебя Женей?

Евгений Робертович с готовностью кивнул. Ещё пару часов назад Гена Сиплый нарёк его «чуханом». А «Женя» по сравнению с «чуханом» — это, как ни крути, прогресс!

— Меня, товарищ генерал, можете звать Оликом! — влез Яанус.

Однако Сидор Харитонович не соизволил обратить на него своё драгоценное внимание.

— Понимаешь, Женя! — продолжал генерал. — Сейчас в стране очень непростая ситуация. Существует масса всевозможных проблем. Наша с тобой задача — эти проблемы решить. Для решения проблем необходима концентрация и мобилизация всех сил. Абсолютно всех. Ни одна сила не имеет права находится вне мобилизационного процесса. И в данном контексте поставленная задача расширяется до вовлечения сил, пока не входящих в мобилизационный процесс, куда? Правильно! В тот самый мобилизационный процесс. Если же та или иная сила выпадает из мобилизационного процесса, то нам следует, что? Правильно! Понять, каковы механизмы выпадения, так сказать, и где здесь рациональное зерно! Выпустить из поля зрения рациональное зерно — есть главная ошибка! Потомки нам этого не простят!

— За потомков! — поднял бокал Евгений Робертович.

— Государственная голова! — вполголоса, но так, чтобы услышал генерал, произнёс Яанус…

К выносу горячего Сидор Харитонович уже основательно набрался.

— Та-а-ак! — орал он. — Женька! Женюрка! Джейхун! Накапай-ка под горячее!

Как следует поддав, генерал сделался демократичнее и даже разок-другой чокнулся с Яанусом. Евгений Робертович тоже порядочно осовел, но всё-таки ещё помнил об отправке генерала в Москву.

— Ал-л-ё! — он набрал номер Близнецовой. — Ильинична, как дела?

— Евгений Робертович, — голос Близнецовой звучал виновато. — Ничего не получается. Нет «СВ», ну нет! Брать плацкарту?

Самурайский пожевал губами, собирая в кучку мозги.

— А бери! И давай сюда приезжай, в «Центральный»!

В плацкарту ни один здравомыслящий генерал не сядет. Но как же быть, если в «СВ» нет мест? Надо убедить генерала, что плацкарта — это и есть «СВ»! Трезвого, конечно, не убедишь, а вот пьяного… Стоило Сидору Харитоновичу отправиться на ознакомительную экскурсию в ресторанный сортир, как Самурайский придвинулся к Яанусу:

— Эй, Олик, очнись!

Яанус поднял голову с тарелки. К щеке прилипла веточка укропа.

— Очнись, говорю! — Евгений Робертович потряс Ольгерда Юльевича за плечо.

— Сейчас Близнецова приедет, билет для генерала привезёт! Билет так себе, в плацкартный вагон. А генерал должен думать, что мы ему «СВ» купили!

Яанус помотал головой:

— Плацкарта на «СВ» не похожа! Не прокатит!

— Нужно, чтобы прокатило! Если он напьётся в сосиску, то не сообразит, куда мы его грузим!

— Сегодня не сообразит, а завтра в Москве сообразит! — на помощь Яанусу пришли остатки логики.

— Завтра? — Евгений Робертович оказался в некотором замешательстве. — А завтра он решит, что забрёл в плацкарту случайно, из «СВ»! Типа, по пьяни!

Самурайский щелчком большого и среднего пальцев подозвал трущихся у стены Гагаева и Исикевича:

— Так, орлы! Живо в сортир. Что-то Сидор Харитонович задерживается!

Гагаев с Исикевичем метнулись в ресторанный туалет. У писсуаров Сидора Харитоновича они не застали.

— Надо в кабинках посмотреть! — сообразил Гагаев. Исикевич бросился выполнять. В одной из кабинок и был обнаружен Говядло. Он сидел на унитазе со спущенными штанами, голова повисла меж широко расставленных ног. Сидор Харитонович ритмично похрапывал. Гагаев, взяв генерала подмышки, рывком поднял его на ноги. Исикевич, преодолевая брезгливость, натянул на Сидора Харитоновича брюки. Говядло с трудом размежил веки:

— А-а-а, суки, по пятьсот!

— Пойдёмте, товарищ генерал, — принялся уговаривать Гагаев. — Вас ждут!

— Да! — приосанился Говядло. — Я — генерал! А ты кто такой? Куда ты меня тащишь? Всех уволю!

Когда Сидора Харитоновича выволокли в зал, у столика уже крутилась Близнецова. Она примчалась на такси. Билет на проходящий поезд Ростов — Москва лежал на заляпанной скатерти перед Евгением Робертовичем.

— О-о-о! — заметив Светлану Ильиничну, заревел генерал. — Среди нас дамы!

Он стряхнул с себя провожатых и галантно поклонился Близнецовой:

— Прошу, присаживайтесь! Официант! — Сидор Харитонович уставился на Гагаева. — Шампанского для дамы!

— Товарищ генерал! — вмешался Самурайский. — Пора в путь! Время!

Говядло, набычившись, уставился уже на Евгения Робертовича:

— Какой путь? Где я? А ты кто такой?

— В Москву, товарищ Говядло, в Москву, — Самурайский попытался накинуть курточку на плечи Сидора Харитоновича.

— В Москву? — генерал напрягся. — Зачем? Я хочу остаться здесь! Почему не несут шампанское?

Светлана Ильинична поправив причёску, уселась за стол. Никогда и никто раньше с такой настойчивостью не угощал её шампанским.

— Ваш поезд через час, — продолжал увещевать Сидора Харитоновича Самурайский. — Завтра вас ждут в ФТС!

Услышав три магические буквы, Говядло немного пришёл в себя. Воспользовавшись этим, Гагаев с Исикевичем вцепились в генерала и повлекли его на улицу. Сзади семенил Евгений Робертович. Следом с трудом переставлял ноги Яанус. Со стороны он напоминал циркового медведя.

Около сцены, на которой ресторанные лабухи, немилосердно терзая свои инструменты, пытались изобразить нечто из репертуара «Битлз», Сидор Харитонович резко затормозил каблуками ботинок.

— Эт-т-то что ещё за иностранщина! А ну, хлопцы, гряньте-ка «барыню»!

Хлопцы грянули. Говядло, широко раскинув руки, гоголем двинулся по кругу. Время от времени, он, задирая ноги, хлопал себя по пяткам и издавал нечленораздельные выкрики. По мере ускорения «барыни» генерал пошёл вприсядку. Оттанцевавшись, Сидор Харитонович выскочил в центр зала и, топнув ножкой, громко прокричал:

— Эх-ма, тратата! Ницца-дрицца, гоп-ца-ца!

Затем силы окончательно оставили генерала. Он упал на руки провожатых и позволил себя увести.

Когда все, наконец, покинули ресторан, к сидящей в одиночестве Близнецовой, бочком подобрался Армен Самвелович:

— Шампанское нести?

Светлана Ильинична придирчиво осмотрела Гуликяна:

— Неси!..

Поезд Ростов — Москва подошёл без опоздания. Сидор Харитонович по дороге к вокзалу угомонился и мирно дремал на руках Гагаева с Исикевичем. Ленинид Агафонович мысленно хвалил себя за расторопность. Пока в ресторане происходила сцена уговоров генерала, он успел под шумок скушать пару бутербродов с тарелки Сидора Харитоновича и запил их водкой из его же фужера. Михаилу Владимировичу повезло меньше. Он всё время поддерживал опадающего генерала, и ему было не до разносолов. Яанус вообще плохо соображал. Ольгерд Юльевич не понимал, почему находится на вокзале. Как ему казалось, он никуда ехать не собирался. По крайней мере, с утра.

Евгений Робертович внимательно считал вагоны.

— Затаскивайте его, быстро! — распорядился он, когда поезд остановился. — Стоянка пять минут!

— Куда мне такого пьяного в вагон? — недовольно заворчала проводница.

— Смотри в оба, мамаша! — буркнул Исикевич. — Это целый генерал!

— Ага, так я и поверила! — забубнила проводница. — Что ж я, енералов не видала? Енерал, он — о-го-го! А этот шибздик какой-то!

Но её не слушали. Переступая через чьи-то пожитки и ноги, Сидора Харитоновича из последних сил волокли по переполненному вагону.

— Какое место? — запыхавшись, спросил Гагаев.

— Кажется, вот это, — Евгений Робертович сверился с билетом. — Да это. Верхнее боковое.

Крякнув, Гагаев с Исикевичем закинули генерала на полку. Внизу кое-как пристроили огромный чемодан.

— Бельё брать будете? — сварливо поинтересовалась проводница.

— Вряд ли, — ответил Самурайский.

— Конечно, зачем енералу бельё? — ехидно заметила проводница и двинулась по своим делам.

— Уходим? — с надеждой спросил Гагаев.

— Уходим! — приказал Самурайский. Он бросил на спящего генерала последний взгляд. На полке, расположенной перпендикулярно генеральской, лежал какой-то верзила. Ступни его длинных ног, облачённых в грязные шерстяные носки, практически упирались в нос Сидору Харитоновичу. Говядло морщился во сне. Судя по всему, запашок был так себе, не ахти. Но тут уж ничего не поделаешь. Плацкарта есть плацкарта. Евгений Робертович вздохнул с облегчением и выбрался на перрон. Становилось холодно.

— А где Яанус?

— По-моему за нами всё время шёл, — неуверенно оглядываясь, ответил Исикевич.

Гагаев пожал плечами.

— Ладно, — махнул рукой Самурайский. Судьба Яануса была решена. — Не маленький. Сам до дома доберётся…

На следующее утро пробуждения всех действующих лиц были так не похожи одно на другое. Евгений Робертович проснулся в своей постели. Светлана Ильинична в постели Гуликяна. Ольгерд Юльевич Яанус проснулся на жёсткой лавке в «обезьяннике» Краснобубенского вокзала. Ну не смог Ольгерд Юльевич объяснить вчера вокзальным ментам, что он не какой-нибудь ханыга, а заместитель начальника таможни. Но, как не трудно догадаться, самым ошеломляющим оказалось пробуждение Сидора Харитоновича Говядло. Первое, что Сидор Харитонович увидел перед своими глазами, оказались человеческие ступни 45 размера, одетые в шерстяные носки. Втянув носом воздух, он понял, почему всю ночь ему снились мусорные баки. Сидор Харитонович приподнялся на локте и ошарашено огляделся. Ему вспомнился вылет из Ниццы, белокурая стюардесса… Потом какой-то туман!

— Вставай, енерал, твою дивизию! — язвительно сказала пробиравшаяся по проходу проводница. — Москва!

«Разберусь на досуге, — решил Сидор Харитонович. — Кажется, у меня сегодня какое-то мероприятие? Совещание?».

А в Краснобубенске в кабинете начальника таможни сидел, подперев похмельную голову рукой, Евгений Робертович Самурайский. Ему уже звонил начальник Краснобубенского УВД. От него Евгений Робертович узнал о ночном приключении Яануса. Впечатления на Самурайского история не произвела. Он со страхом ожидал звонка из Москвы. Но время шло, а звонка не было. К середине дня Самурайский вызвал Яануса и отчитал его за ночёвку в «обезьяннике». К вечеру он вообще повеселел. Перед уходом домой Евгений Робертович даже позволил себе рюмочку коньяку. Пронесло!..

Кстати, генерала Говядло через месяц сняли. Не пришёлся ко двору или перевели в другое ведомство. Неизвестно. Во всяком случае, о Сидоре Харитоновиче никто никогда в Краснобубенске больше не слышал…

СМОТР.

— Евгений Робертович! — лицо ворвавшейся в кабинет начальника таможни Близнецовой перекосила гримаса животного ужаса. — Катастрофа!

— Что, в Краснобубенске мужики повывелись? — грубо пошутил Самурайский. У Светланы Ильиничны катастрофы случались, чуть ли не каждый день.

— Хуже! — не уловила иронии Близнецова. — Дуплоноженко в Нижнелебяжске!!!

Последняя фраза, несмотря на свою кажущуюся невинность, оказала на измученный стрессами организм начальника таможни воздействие, сравнимое, например, с известием о прибытии в Краснобубенск делегации инопланетян из созвездия Гончих Псов. Евгений Робертович затрясся мелкой дрожью, широко разинул рот и издал типичный вопль павиана, пойманного голодными львицами:

— Почему я узнаю об этом последним!? До Нижнелебяжска сто километров! Два часа пути!

Близнецова мелко кивала повинной головой. Она как-будто признавалась в том, что столь незначительное, с точки зрения Самурайского, расстояние до Нижнелебяжска целиком и полностью является её личным упущением.

Евгений Робертович шальной пулей пометался по кабинету, снова уселся за стол, схватил телефонную трубку и… медленно опустил её на рычаг.

— Так, — немного успокоившись, произнёс начальник таможни. — Докладывай по порядку.

Светлана Ильинична перестала дёргать головой:

— Полчаса назад мне позвонили из отдела кадров Нижнелебяжской таможни. Пётр Константинович Дуплоноженко свалился на них как снег на голову! Представляете, без предупреждения!

— Неужели из управления никто не стуканул? — изумился Евгений Робертович. — Такая важная персона как Пётр Константинович…

— Может и стуканули, — перебила Близнецова. — Да мобильная связь в Нижнелебяжске плохая.

— Ну-у-у! — не поверил Самурайский. — А городские телефоны?

— Городские, конечно, работают! Но стоят-то они в кабинетах!

— Ясно, что не в сортирах!

— Вы не поняли, Евгений Робертович! Телефоны стоят в кабинетах, а людей в кабинетах нет. То есть, они там бывают, но редко. Работы у нижнелебяжских, прямо скажем, маловато. Чего им без толку штаны протирать? Вот они и занимаются, кто чем. Начальник их, Судаков Валерий Анатольевич, на зимнюю рыбалку со своим первым (и единственным) замом укатил. Мой коллега, Краюхин, в жилконтору отлучился. Представляете, у них там узбекские дворники совсем стыд потеряли…

— К чёрту дворников! — взревел Евгений Робертович. — Дальше!

Светлана Ильинична вздрогнула:

— Дальше… Ага. Так вот. Неожиданно подкатывает к таможне автомобиль. Большой, чёрный. А оттуда — сам заместитель начальника управления по работе с кадрами Пётр Константинович Дуплоноженко. И сразу в таможню. На вахте сонный охранник. Пётр Константинович его отчитал за помятый внешний вид и стал требовать Судакова с Краюхиным. А ни того, ни другого нет. Что тут началось! Паника, аврал! Пётр Константинович изволили так орать, так орать… Ну, сотрудники, какие были на местах, по щелям попрятались. Кто куда! До Судакова, правда, кое-как дозвонились. Он примчался в ватных штанах, с удочками и пьяный.

— С удочками — это что! — радуясь беде Судакова, усмехнулся Евгений Робертович. — Я слышал, у него рядом с таможней сарайчик есть, а там две свиньи. И откармливает он их за счёт местной столовой!

— В общем, — подвела итог Близнецова. — Пётр Константинович тут же принял меры. Говорят, на Судакова телега в управление полетела, Краюхин по собственному написал, а Нижнелебяжскую таможню, похоже, на расформирование…

— Давно пора! — поддержал Петра Константиновича Самурайский. — Так, а приезжал-то он зачем?

— С внезапной проверкой наличия форменной одежды! — сказала Светлана Ильинична.

— И как наличие?

— Наличие, как говорится, отсутствия! — Близнецова хихикнула. — Нижнелебяжских давно никто не пугал. Вот они и ходили на работу как махновцы. Кто в форме, кто без формы… Полный бардак!

— М-да! — глубокомысленно протянул Самурайский. — Интересно, к кому Дуплоноженко теперь собирается наведаться? Не известно?

Светлана Ильинична вдруг помертвела. На её лицо вновь наползла почти забытая гримаса животного ужаса:

— К-к-к нам…

— И ты всё это время молчала? — завизжал Евгений Робертович. — Знала и молчала?! Про каких-то дворников мне тут лепила, да про своего дружка, грозу жилконторы Краюхина? Убить тебя мало!!! Когда прибудет Пётр Константинович?

— Завтра с утра! — пискнула Близнецова.

— Уф-ф-ф! — перевёл дух Евгений Робертович. — Леночка? Срочно ко мне Лизункова!

Пал Палыч Лизунков служил на Краснобубенской таможне начальником отдела материально-технического обеспечения. По-простому — МТО. Таможенником Пал Палыч сделался всего лишь полгода назад. Ранее он заведовал какой-то автобазой на окраине города. Во время ревизии автобазы обнаружилась серьёзная, если не сказать очень серьёзная, недостача бензина, ГСМ и, что удивительно, водителей. То есть, по бумагам водители ходили, совершали рейсы, прогуливали, выступали на общих собраниях коллектива и даже исправно получали зарплату, но вот предъявить хозяину автобазы хотя бы одного из бумажных персонажей Лизунков оказался не в состоянии. Была, правда, группа испуганных гостей из Средней Азии, но те не имели водительских удостоверений, а так же, совсем не говорили по-русски. Следовательно, совершать рейсы и выступать на общих собраниях коллектива никак не могли. Хозяин, осознав всю глубину разрухи, охватившей его автобазу, предложил Пал Палычу выбор: либо по-тихому убраться на все четыре стороны, либо сесть в тюрьму. Лизунков, к чести его будет сказано, не стал долго размышлять. Выбрав первое, он оказался без работы, но ненадолго. Старые друзья помогли ему устроиться в городскую таможню, где он и пребывал в настоящий момент в добром здравии…

— Разрешите, Евгений Робертович? — в дверном проёме показалась лисья мордочка Пал Палыча. — Вызывали?

— Вызывал, — Самурайский сделал приглашающий жест рукой. — Что у нас с зимней формой одежды?

— С зимней формой одежды? — переспросил Лизунков. — А что у нас с ней?

— Перестань паясничать! — Самурайский сразу показал, что не настроен шутить. — Завтра с утра к нам будет сам Дуплоноженко. Знаешь, с какой целью? Проверять наличие и обеспеченность! По твою душу, Палыч, по твою!

— У нас всё в порядке, — не очень уверенно ответствовал Лизунков.

Самурайский уловил в его голосе нотки сомнения:

— Вот мы сейчас и проверим! Ну-ка, пойдём!

Первым начальственной проверке подвергся отдел валютного контроля. Появление на пороге отдела нахмуренного Самурайского вызвало среди его сотрудников лёгкое замешательство, ибо они занимались в тот момент чем угодно, но только, ни тем самым делом, которое было обозначено на дверной табличке. Кто-то с наслаждением пил чай, кто-то читал новый дамский журнал, а кто-то мирно беседовал о проблемах, не имеющих к валютному контролю ни малейшего отношения. Начальница отдела, Зинаида Игоревна Вахлупкина тут же вскочила с места и бросилась навстречу шефу.

— Чем обязаны, Евгений Робертович? — Вахлупкина знала, что делала. Недостаточное понимание тонкостей валютного контроля Зинаида Игоревна с лихвой компенсировала высветленной богатой шевелюрой и упругой грудью пятого размера, которая на данный момент соблазнительно выглядывала из декольте крайне узкого платья. В другой раз Самурайский с удовольствием бы полюбовался на это произведение искусства, но нынче ему было не до эстетических разносолов.

— Зинаида Игоревна! А где, собственно, ваш форменный китель?

— Китель? — Вахлупкина на минуту задумалась. — Честно говоря, не припомню. На даче где-нибудь…

— На даче? — саркастически ухмыляясь, повторил Самурайский. — А заместителя начальника управления вы завтра в платье собираетесь встречать?

— Считаете, нужно снять? — тон обольстительной Зинаиды Игоревны сделался деловым.

— Она над нами издевается! — злобно тявкнула из-за спины начальника Близнецова.

Светлана Ильинична относилась к Вахлупкиной с неприязнью. Причиной неприязни являлся размер груди Зинаиды Игоревны, ровно в пять раз превышающий размер той же части фигуры Близнецовой.

— Это вы своим внешним видом над окружающими издеваетесь, — Зинаида Игоревна с тонкой усмешкой бросила взгляд на плоскую, словно Восточно-Европейская равнина, грудь Светланы Ильиничны. — Нельзя же, в самом деле…

— Молчать! — Евгений Робертович осознал, что ещё немного, и он будет неминуемо втянут в бесконечные женские разборки. — Пал Палыч, разрули тут, а мы в аэропорт зайдём.

Аэропорт, пассажирский отдел, подумалось Самурайскому. Вот куда направится Дуплоноженко в первую очередь. Недаром он говорил: пассажирщики — лицо государства! Именно они первыми встречают иностранных гостей! По их виду будут судить о таможенных органах в целом. Евгений Робертович вспомнил кое-кого из инспекторов. Если брать в расчёт, к примеру, Зайцева и ему подобных, то впечатление у гостей города будет так себе! Хреновое, прямо скажем, будет впечатление! Впрочем, на впечатление гостей Краснобубенска Евгений Робертович плевать хотел с высокой башни. Оно, это впечатление всех иностранных туристических групп вместе взятых, интересовало его значительно меньше бесценного мнения Петра Константиновича Дуплоноженко. Само собой, до тех пор, пока Пётр Константинович занимает столь высокий пост…

В павильоне «Прибытие» царило нездоровое оживление. Сотрудники пассажирского отдела потрошили заезжих коммерсантов, начальник подразделения Гагаев отбивался от какой-то просительницы, по периметру стаей цапель вышагивали оперативники во главе с Хамасюком. Приметив Евгения Робертовича, Гагаев без церемоний отбрил свою vis-a-vis и бросился на доклад. Тут же из воздуха материализовался ранее отсутствовавший Исикевич. На начальство у Ленинида Агафоновича был первоклассный нюх.

— Евгений Робертович!.. — начал чеканить Михаил Владимирович.

— Довольно! — поморщился Самурайский. В другой раз он бы внимательно выслушал доклад Гагаева, но теперь на это не оставалось времени. — Как у тебя с обеспечением личного состава форменной одеждой?

Вопрос застал Михаила Владимировича врасплох. Если проблема не касалась интимных взаимоотношений с руководством, то она для Гагаева просто не существовала. Вот если бы Самурайский поинтересовался возможными кадровыми перестановками в управлении или последней встречей очередной большой «шишки»… А тут какая-то ничтожная форменная одежда! К слову сказать, на днях была проблема, так проблема! Звонит оперативный дежурный из управы. Часов в семь вечера. Говорит: нужно груз встретить из Хургады. Велик ли груз? Килограмм девяносто, отвечает. Груз очень важный, надо прямо с поля забрать. С поля так с поля. Михаил Владимирович поднимается на борт, прихватив с собой Макарского и Красоту в качестве грузчиков. Где, спрашивает у стюарда, у вас тут важный груз, адресованный таможенному управлению. Подать его сюда! Вон ваш груз, машет рукой стюард в конец салона, лежит рядом с туалетом. Там рядом с туалетом, изумляется Гагаев, человек лежит, а не груз! Груз, груз, уверяет стюард. И всю дорогу грузом был. Везде поваляться успел. Михаил Владимирович звонит дежурному в управу. Нет, докладывает, груза, а есть человек. Как фамилия? Сейчас паспорт посмотрим. Ага, нашёлся! Иннокентий Петрович Шаповалов. Так это он и есть груз? Понятно. Красота с Макарским Шаповалова поднимают и на своих плечах транспортируют в аэропорт, а затем на улицу. На улице поджидают жадные таксисты. Куда ехать? Бульвар Красных Кхмеров? Две тысячи. Иннокентий Петрович к тому времени на свежем воздухе чутка оклемался и, услышав озвученную сумму, пришёл в ярость. Тысячу дам, кричит, а больше — шиш! После недолгих переговоров выясняется, что у гражданина Шаповалова больше тысячи рублей реально не имеется. Красота прислоняет Иннокентия Петровича к стеночке и хочет покинуть поле боя. Шаповалов медленно оседает на грязный асфальт. Но тут прибегает Гагаев. Из управы звонят снова, интересуются, как там встретили целого заместителя начальника службы платежей? Жив ли он? Цел ли он? Короче, тяжело вздыхая, достаёт Михаил Владимирович свою тысячу рублей, присовокупляет к шаповаловской и отправляет Иннокентия Петровича домой, на бульвар Красных Кхмеров. Но на этом приключения не заканчиваются. Ещё пару часов спустя — опять звонок из управления! Потеряли дорогого Иннокентия Петровича! В аэропорту в машину сел, а до бульвара Красных Кхмеров не доехал. Исчез! Чего Гагаев только не делал! В морги звонил, полицию на ноги поднял, всех таксистов перепугал! Нашли, наконец, того бомбилу, который вёз Шаповалова. Оказалось эта сволочь пьяная, Иннокентий Петрович, по дороге раздумал ехать домой, а потребовал отвезти его в ресторан «Центральный», где он окончательно и потерял человеческое обличье…

— Завтра с проверкой Дуплоноженко приезжает, — сообщил Евгений Робертович. — К тебе в первую очередь нагрянет. Так что у тебя с зимней формой?

— В служебке свалена, — дрогнувшим голосом ответил Гагаев. — В кучу.

— Свалена? Почему свалена?

— А что с ней делать? — вмешался в беседу руководства бесстрашный Красота. — Говорили, б…, этому Лизункову, говорили, а ему хоть хрен!

— Выражайся яснее! — прервал Красоту Самурайский.

— Можно яснее, — легко согласился Красота. — Лизунков не куртки и шинели притащил, а чехлы какие-то на грузовики! Видать, со своей автобазы спёр!

Самурайский грозно воззрился на Гагаева.

— Евгений Робертович, — по-бабьи запричитал тот. — Что нам выдали, то и в наличии…

— Приказ московский о ношении формы одежды видал? — процедил Самурайский. — У тебя целая ночь. До завтра. Утром желаю видеть весь твой отдел жизнерадостным, трезвым и одетым в соответствие с этим самым приказом! Уяснил?

— Так точно! — выкрикнул Гагаев. Он знал, главное — отрапортовать! Дальше будет видно!

Дождавшись, когда Самурайский в сопровождении преданной Близнецовой покинул аэропорт, Михаил Владимирович подозвал к себе Исикевича и, мстительно улыбаясь, отдал ему невыполнимое указание:

— Ленинид Агафонович, к девяти ноль-ноль утра постройте отдел…

— У меня рабочий день закончился… — слабо запротестовал Исикевич.

— У вас ненормированный рабочий день! — отмёл все возражения Гагаев. — Повторяю, к девяти ноль-ноль постройте отдел, окультуренный в соответствие с приказом! Вопросы? Вопросов нет!

Михаил Владимирович повернулся на каблуках и покинул здание аэропорта вслед за Самурайским.

Исикевич затосковал. Иезуитское решение Гагаева выбило его из колеи. Справится Ленинид Агафонович — его успех Гагаев беззастенчиво припишет себе. Не справится — Михаил Владимирович знает, на кого свалить вину!

Исикевич с неохотой побрёл в служебное помещение. Там, в тёмной крохотной кладовке инспекторы держали форменную одежду. Вперемешку лежали зимние куртки, шинели, мятые женские юбки. На самом верху безобразной кучи нагло показывал язычок чей-то грязный сапог.

— Надо бы разобрать всё это добро, — неуверенно сказал Ленинид Агафонович, обращаясь к Зайцеву, занявшему удобную позицию на облезлой, потерявшей цвет и форму, кушетке. Появление кушетки в служебном помещении таможни датировалось, примерно, девятнадцатым веком.

— Вам надо, вы и разбирайте! — вежливо ответил Зайцев. — А мне ужинать пора.

— Как вы со мной разговариваете! — взвизгнул Исикевич.

— Нормально разговариваю, — удивился Зайцев. — Я же объяснил — мне ужинать пора! Режим! Не нарушайте мои конституционные права!

— Права… — со злостью пробурчал Исикевич. — А что это на шинелях пятна какие-то?

— Стошнило кого-нибудь, — равнодушно отозвался Зайцев.

— Прекратить! — Лениниду Агафоновичу сделалось совсем нехорошо. — Немедленно разобрать форму одежды, привести в порядок! Да, пришить погоны, погладить, отчистить эту… это… Короче, отчистить! Через час приду, проверю!

Исикевич развернулся на каблуках, как давеча Гагаев, и чётким шагом покинул служебное помещение.

— Раз надо, значит проверяй! — сказал самому себе Зайцев. Он достал из внутреннего кармана кителя плоскую бутылочку виски, отхлебнул с удовольствием.

— Куда это Исикевич поскакал, аки лошадь Пржевальского? — спросил вошедший в комнату Красота.

— К проверке форменной одежды пошёл готовиться, — ответил Зайцев. — Глеб, а у тебя нитки с иголкой есть?

Красота уставился на товарища:

— Зачем?

— Погоны пришивать.

— К ушам Исикевича?

— Неплохая идея! — одобрил Зайцев. — А ещё к шинелям.

— Чего? Б…, на х…, твою мать!

— Я примерно так и думал, — хмыкнул Зайцев. — Виски будешь?..

Ленинид Агафонович нервно прогуливался по «галерее», ежеминутно поглядывая на часы. До окончания срока, отпущенного им на выполнение приказа, оставалось 38 секунд. Как раз хватит, чтобы добраться до служебки в павильоне «Прибытие». В воспалённом мозгу Исикевича возникла картина браво марширующих инспекторов в идеально подогнанных по фигурам шинелях. Шинели были украшены ровно пришитыми погонами. На аккуратно подстриженных головах залихватски сидели одинаковые мутоновые шапки…

Действительность оказалась иной. В пустом зале за стойкой дремал Вова Макарский. В углу курили инспекторши Полуэктова и Богатикова. Не обращая внимания на появившееся в лице Исикевича начальство, они продолжали живо обсуждать сцены из личной жизни.

— А я ему и говорю, — томно отставив в сторону руку с тонкой сигаретой, низким голосом вещала высокая короткостриженная брюнетка Полуэктова. — У тебя, мальчик, денег не хватит!

— На что? На что денег не хватит? — с восхищением глядя на Полуэктову, прошептала маленькая пухлая Богатикова.

— На что? — Полуэктова поиграла ярко накрашенными глазами. — На то, чтобы содержать такую женщину как я!

Полуэктова к своим тридцати двум годам уже дважды побывала замужем, но оба раза быстро разочаровалась в своих избранниках и ныне находилась в свободном поиске.

— Послушайте! — стараясь привлечь к себе внимание, Исикевич даже повысил голос. — Я отдал приказ! Где ваши шапки?

Полуэктова, театрально вздохнув, перевела взгляд на Ленинида Агафоновича:

— Вы, по всей видимости, изъятой анаши на складе нанюхались? Какие шапки?

— Форменные. Зимние, — Исикевич готов был разрыдаться. Он понял, что его приказ никто и не думал выполнять.

— Откуда я знаю? — фыркнула Полуэктова. — Не хватало ещё такое убожество на голову надевать!

Богатикова сжалилась над Ленинидом Агафоновичем:

— Да там они все, в кладовке. Нам выдают, а мы всю форму в кладовку складываем. Никогда ничего не пропадало.

Исикевич опрометью бросился в служебное помещение. Надежда умирает последней. Но и там не было марширующих краснощёких таможенников. Только спящий на кушетке Зайцев и бодрствующий Красота.

— Я же приказал! — голос Ленинида Агафоновича сорвался. — Разобрать форму…

— Да разберём мы. Наверное, — лениво ковыряясь заточенной спичкой в зубах, сказал Красота. — И вообще, сказано завтра, значит, завтра!

— Я доложу! — мелко завибрировал Исикевич. — Всё доложу Евгению Робертовичу!

— Кто бы, б…, сомневался! — Красота грузно поднялся со стула и, задев Исикевича плечом, покинул служебку. — Захочешь погоны пришить — моя шинель третья слева!

— Да как вы смеете! — пробормотал вслед Красоте Исикевич. Губы его предательски задрожали, глаза увлажнились. Не к месту вспомнился уютный кабинетик, который Ленинид Агафонович занимал в региональном управлении аккурат до рокового перевода в Краснобубенскую таможню. Вспомнились посетители, которые заходили в кабинетик тихо-тихо. Говорили уважительно, смотрели просительно, вели себя почтительно. А в конце беседы слегка смущённо клали на краешек стола пухлый конверт. Эх… Что касается такого хама как Красота, то его Ленинид Агафонович и на порог бы к себе не пустил!

Ситуация становилась критической. Спасти Ленинида Агафоновича могло лишь одно старое правило. Оно гласило: не будь жадным, поделись ответственностью с начальством. Исикевич решительно достал мобильный телефон и набрал номер Гагаева. Тот долго не подходил, но Ленинид Агафонович проявил настойчивость.

— Слушаю! — в голосе Гагаева, естественно, сквозило раздражение.

— Михаил Владимирович! — заторопился Исикевич. — Всё плохо! Форменные шинели не имеют пришитых погон, все грязные и не по размеру. Красота с Зайцевым саботируют подготовку к смотру. Постоянно выказывают неуважение к руководящему составу, то есть, ко мне. Я напишу рапорт…

— А Евгению Робертовичу и Петру Константиновичу вы завтра рапорт будете показывать? — с угрозой поинтересовался Гагаев. — Пётр Константинович после посещения Нижнелебяжска не в радужном настроении. А вы, Ленинид Агафонович, назначены ответственным за смотр.

— Кто меня назначал ответственным? — возмутился Исикевич.

— Я! — солидно заявил Гагаев.

— Неужели! — притворно расстроился Исикевич. — А номер приказа о назначении не напомните?

Михаил Владимирович обиженно засопел. Без официального приказа Дуплоноженко не будет особо разбираться кто прав, кто виноват. Накажет всех подряд, а сильнее всего, конечно, достанется ему, Михаилу Владимировичу.

— Ладно, — сдался он. — Я завтра пораньше на работу приеду. А вы, Ленинид Агафонович, сделайте к моему приезду всё возможное и невозможное, чтобы наш отдел выглядел на завтрашнем смотре с наилучшей стороны!

— Слушаюсь! — радостно гаркнул Исикевич. — Есть сделать всё возможное и невозможное!

Он отключил телефон и со спокойной совестью отправился спать…

На следующий день в 7 часов утра в аэропорт прибыл Евгений Робертович. Начальник таможни решил лично проверить готовность пассажирского отдела. Здесь его постигло серьёзное разочарование. Она, эта самая готовность, находилась примерно на том же самом уровне, что и вчерашним вечером. То бишь, в зачаточном состоянии. Обуреваемый страхом перед Дуплоноженко и ненавистью к подчинённым, Евгений Робертович принялся в свойственной всем начальникам манере исправлять положение. А именно, начал громко и протяжно орать. На его трубный вопль, словно самки на призыв самца-оленя, собрались инспекторы, заспанный Исикевич и только что подъехавший Гагаев.

— Идиоты! — задыхаясь от возмущения, истошно вопил Евгений Робертович. — Как вы собираетесь предстать перед самим Петром Константиновичем? Всех разгоню!

— Сейчас, сейчас всё исправим, — лепетал Гагаев, злобно поглядывая на Исикевича. — Сей минут, Евгений Робертович…

— Что сейчас? Что сейчас? — продолжал «накачку» Самурайский. — У вас целая ночь была! Целая ночь! За это время можно при желании пришить погоны всем жителям Краснобубенска! Включая стариков и грудных младенцев! Где весь личный состав отдела? Вызвать всех! Больных, хромых, кривых! Всех! Чтобы в 10 нуль-нуль здесь стояла шеренга одетых, побритых инспекторов! За невыполнение приказа…

Самурайскому очень хотелось сказать «расстрел!», но он сдержался.

— Если приказ не выполните — на новый контракт можете не рассчитывать!

Гагаев схватился за сердце. За подписание контракта на новый срок службы, Михаил Владимирович, в принципе, был способен на всё. Он повернулся к Исикевичу и побелевшими губами прохрипел:

— Выполня-я-я-ять!!!!..

Тем временем в административном здании таможни уже собрались Яанус, Близнецова и Хамасюк. Они тёрлись около приёмной начальника, пугая друг друга всевозможными страшилками.

— Говорят, если Петру Константиновичу не понравиться с первого раза, то всё, каюк! — громким шепотом вещал Ольгерд Юльевич. — Пётр Константинович составляет впечатление один раз и навсегда.

— Ну, мне-то бояться нечего! — тщательно стараясь скрыть ужас, бесшабашно заявил Хамасюк. — Нам, операм, в форменной одежде ходить ни к чему! В форменной одежде оперативную работу проводить никак невозможно!

— Ты это расскажи Петру Константиновичу! — ехидно сказал Яанус. — Посмотрим, как он отреагирует!

— Даже представить боюсь! — влезла в разговор Близнецова. — Мне рассказывали, как Пётр Константинович выгнал сотрудника лишь за то, что он на Барака Обаму слегка смахивал!

— Тоже чернокожий? — изумился Яанус.

— Тоже. Мать — русская, а папашка африканец. То ли из Мозамбика, то ли из Сенегала. А начальнику таможни сказал, что они совсем сдурели. Ещё бы, мол, Челентано завели или Ким Чен Ира! Жаль. Тот сотрудник местной знаменитостью был. Даже из Москвы приезжали смотреть.

— Всё болтаете? — в приёмной появился Самурайский. — Какие соображения по встрече Петра Константиновича?

— Всем, не имеющим полного комплекта зимней формы одежды выписан отгул на полдня! — отрапортовала Близнецова.

— Значит, раздолбаям мы отгулы даём, а те, у кого всё в порядке за них пахать будут, так? — недобро прищурился Евгений Робертович.

— Иначе, может случиться…

— Знаю, знаю. Катастрофа, — нетерпеливо оборвал Близнецову Самурайский. — Всем, кому дали отгул, завтра повесим по выговору! Дальше!

— У меня тут задумка, — Светлана Ильинична придвинулась к Самурайскому поближе. — Что если мы встретим Петра Константиновича на ступенях административного здания?

— Само собой, — ответил Евгений Робертович, не понимая, куда клонит Близнецова. — Там и будем встречать!

— В прошлом году в управлении проходил конкурс художественной самодеятельности. После него осталось русское платье и кокошник. Что если я всё это надену, а в руки — хлеб-соль? — глаза Светланы Ильиничны торжествующе горели. — Встреча будет как на правительственном уровне!

— А что? Неплохая идея! — поддержал Яанус. — Только лучше хлеб-соль Вахлупкиной поручить!

— Почему это — Вахлупкиной? — обиделась Близнецова. — Моя идея, мне и воплощать. К тому же платье на вымя Вахлупкиной не налезет!

— Мне нравится! — одобрил Самурайский. — Светлана Ильинична, переодеваться. Никита Антоныч, пошли кого-нибудь из оперов в булочную. Ольгерд Юльевич, на тебе ресторан. Но только гляди, алкоголем не злоупотребляй!

— Я снова подшился, Евгений Робертович, — грустно вздохнул Яанус.

— Евгений Робертович! — ожил селектор.

— Да, Леночка?

— Звонили из Нижнелебяжска. Дуплоноженко выехал к нам.

— Собрались, собрались! — захлопал в ладоши Евгений Робертович. — По местам! Готовность номер один!

— Евгений Робертович! — селектор снова заговорил голосом секретарши. — Тут Дорожаев подошёл. Говорит, важная бумага. Без вашей резолюции никак.

— Разве может быть что-то важнее приезда Петра Константиновича? — саркастически захохотал Самурайский. — Все дела по боку! Леночка, не вздумай меня беспокоить сегодня всякой ерундой!

— Ерундой?

— Ерундой! Всё, что не относится к приезду Дуплоноженко — ерунда!

К Петру Константиновичу Дуплоноженко Самурайский испытывал целый сонм сильнейших чувств. От любви, граничащей с обожанием до священного ужаса. Точно такие же чувства Евгений Робертович питал к предшественнику Дуплоноженко Владимиру Львовичу Мякину. После того, как Владимира Львовича отправили в отставку, Евгений Робертович как-то незаметно для самого себя к нему охладел. И даже встретив Мякина пару месяцев спустя в городском парке, прошёл мимо не поздоровавшись. Наверное, Евгений Робертович мстил Владимиру Львовичу за то, что тот не оправдал его надежд. Почти месяц Самурайский ходил злым и подавленным. Лишь после назначения на высокую должность Петра Константиновича Дуплоноженко, Евгений Робертович нашёл, наконец, достойное применение своей любви и страсти…

На улице сильно похолодало. По всем прикидкам появления Дуплоноженко следовало ожидать не ранее чем через полчаса. Евгений же Робертович выгнал подчинённых на крыльцо пораньше. На всякий пожарный случай. Он нервно расхаживал вверх-вниз по ступенькам, поминутно сверяясь с золотым хронометром. Рядом мерно постукивала зубами Близнецова, натянувшая русское платье на форменную шинель. Голову её украшал красно-синий кокошник. В руках Светлана Ильинична держала грязный пластмассовый поднос, на котором лежала буханка круглого хлеба, да стояла солонка.

Тут же посредством простенького твиста боролся с морозцем Лизунков. Пал Палыча Самурайский выставил на случай, если Петру Константиновичу понадобится что-нибудь поднести. Чуть в сторонке виновато переминался с ноги на ногу Гагаев. Ему удалось согнать два десятка сотрудников пассажирского отдела в аэропорт и сейчас они лихорадочно приводили себя в божеский вид. Все хотели попасться на глаза Дуплоноженко. Выказать ему своё почтение. Вдруг, запомнит? Замолвит как-нибудь словечко? Надежда невелика, но почему бы не попробовать?..

Первым «мерседес» Петра Константиновича увидел Лизунков.

— Едут! — заполошно заорал он. — Едут!

Самурайский поспешно сбежал по ступенькам вниз, широко улыбнулся и застыл в полупоклоне. «Мерседес», шурша шипованными колёсами, величественно подкатил к крыльцу.

Первым из иномарки выскочил управленческий водила Шурик. Шурик являлся ярким представителем плеяды водил неопределённого возраста, которые вели себя в таможнях независимо, угождали без особого раболепства начальству и пользовались, по мере возможности, ошмётками благ, щедро сыплющимися на очередного временного хозяина служебного лимузина.

Услужливой рысцой он обежал по широкому радиусу блестящий капот и широко открыл переднюю дверь «мерса». Несколько мгновений спустя из салона показалась властная нога в семисотдолларовом итальянском ботинке «Карло Пазолини», а за ней последовал заместитель начальника управления Пётр Константинович Дуплоноженко.

Пасмурный февральский день как будто посветлел от засиявших улыбок. Выделялся, разумеется, Гагаев.

— Здравия желаю, дорогой Пётр Константинович! — с чувством проговорил Самурайский и сделал незаметный знак Близнецовой.

Светлана Ильинична, выставив перед собой поднос на вытянутых руках, бросилась вперёд:

— Пётр Константинович, откушайте хлеб-соль!

Дуплоноженко недоверчиво покосился на заиндевевшую буханку.

— Ты того, Робертыч! — Дуплоноженко сразу же перешёл на свой излюбленный «народный» стиль. — Не перегибай палку.

— Ни в коем разе! — Евгений Робертович завилял воображаемым хвостом. — Не перегибаю!

— Да ну! — не поверил Пётр Константинович. — А я кажу, шо перегибаешь! Вон, Близнецову в матрёшку обрядил!

— Поверьте, это от уважения! Безграничного, нет, безбрежного уважения к вам! — Самурайский порывисто приложил правую руку к сердцу.

— От уважения, говоришь? — хотя Пётр Константинович недоверчиво щурился, было заметно, что такая встреча ему по душе.

— С дорожки откушайте! — на скомороший манер провыла Светлана Ильинична.

Дуплоноженко поскрёб ногтем буханку:

— Небогато кормите!

— Так всё же готово, Пётр Константинович! — забеспокоился Евгений Робертович. — В ресторане и столик накрыт!

— А шо! — Дуплоноженко раздумчиво почесал мощный затылок. — Перекусить — это любо! В Нижнелебяжске меня совсем голодом заморили.

— Как их земля только носит! — искренне распереживался Самурайский. — Прошу в мой автомобиль!

Поддерживая под локоток заместителя начальника управления, Евгений Робертович успел шепнуть трущемуся поблизости Гагаеву:

— Своим передай — никому не расходиться! Стоять в строю! Быть каждую секунду готовыми к смотру! Головой отвечаешь! Или что там у тебя самое ценное?..

Инспекторы пассажирского отдела выстроились перед аэропортом двумя неровными шеренгами. Перед строем суетился Исикевич.

— Красота, поправь шапку! Зайцев, у тебя погон свалился!

Зайцев, в жизни не державший в руках иголку с ниткой, нашёл оригинальный выход. Он положил погоны на плечи и старался не шевелится. Издали могло показаться, что погоны намертво приторочены к шинели. Усиливающийся мороз, однако, давал о себе знать. Зайцев ёжился, подрагивал, сучил руками, в общем, всячески пытался согреться. Вследствие его телодвижений, ничем не удерживаемые погоны периодически сползали.

С момента построения прошло не меньше трёх часов. Кое-где в задней шеренге начали потихоньку выпивать. Время от времени раздавалось шумное оханье:

— Ну и горит же у меня всё внутри! Ну и горит!

Эксклюзивное авторство оханья принадлежало Лёхе Антонову. Инспектор Антонов слыл на таможне исключительно принципиальным человеком. В смысле, из принципа не выпивал на рабочем месте. В свободное время, впрочем, Лёха страстно предавался известному пороку, в связи с чем обычно являлся на службу в состоянии жесточайшего похмелья. На неоднократные предложения сослуживцев сбить похмельный синдром заветным «полтишком», Лёха с завидным постоянством отвечал твёрдым отказом.

— Я, парни, себе слово дал, раз и навсегда! — источая тяжёлый дух, твердил Антонов. — На работе — ни-ни! Работа, она того!.. Ра-бо-та!

Принципы Лёхи Антонова ежедневно входили в серьёзное противоречие с состоянием его души и тела. Поэтому каждую смену аэропорт оглашался протяжным воплем:

— Ну и горит же у меня внутри! Братцы, ну и горит!

Неудивительно, что некоторое время спустя Лёха заимел кличку «Антонов Огонь». К гангрене сие прозвище не имело никакого отношения…

— Не курить в строю! — заблажил Исикевич.

— Да ладно! — сигарету первой достала Полуэктова. — Кто мне запретит?

— Я! — гордо заявил Ленинид Агафонович.

— Солидно выступил! — похвалил Красота и тоже закурил. Над шеренгами медленно поплыли ядовитые облачка дыма.

— Прекратить! — Ленинид Агафонович побежал по рядам. — Пётр Константинович может в любой момент подойти! А вы! А вы! Стоять! Смирно! Не курить! А вы…

Размахивая руками, он подскочил к Красоте и предпринял попытку вырвать сигарету у него изо рта.

— А вы! — Исикевич осёкся. Сигарета, покрутившись в воздухе, упала на рукав шинели. Шинель тут же занялась.

Красота запрыгал на месте, стряхивая с рукава горящий пепел.

— Ну вот! — желчно проговорил он. — Дырка образовалась!

Ленинид Агафонович в ту же секунду оказался на грани помешательства. С детства наделённый богатым воображением, он моментально представил себе душераздирающую картину. Вот Дуплоноженко подходит к Красоте, приглядывается и громовым голосом вопрошает:

— А шо это за дырища на шинели? Такое, значит, лицо у таможенных органов? И хто ту шкоду наколбасил? Я спрашиваю, хто?!

Красота медленно — медленно, как в американских фильмах ужасов, поднимает руку и, дьявольски хохоча, упирает корявый, почерневший от мороза перст в хилую грудь Ленинида Агафоновича.

— Ах, вон хто тут безобразит! — недобро усмехается Дуплоноженко. — А ну, хлопцы, вздёрните-ка его от на том столбе!..

— Шинельку-то менять придётся, ваше благородие! — Красота с укором совал прожжённый рукав под нос Исикевичу. Вокруг шептались. Обидно, закинув назад аккуратно подстриженную голову, захохотала Полуэктова.

— Менять, менять, — забормотал Исикевич. — Макарский! Давай, беги к Лизункову за новой шинелью, а ещё прихвати погоны, на всякий случай. Да, шапки возьми!

— Зачем? — удивился непонятливый Макарский.

— Поменять! У Антонова на плечи упала, а у Красоты едва на затылке держится! По размеру, Витя, по размеру надо одеваться! Кстати, у тебя погон отвалился, пришей по дороге! Чего стоишь? Бегом!

Макарский развернулся и направился к административному зданию таможни. Шёл он демонстративно неторопливо…

— Коньячку рюмочку, Пётр Константинович? — Евгений Робертович призывно наклонил пузатую бутылку «Луи IV» (розничная цена — 70 000 рублей) над стопкой Дуплоноженко.

— Э, нет, хорош! — Пётр Константинович отодвинул стопку на край стола. Присутствующий здесь же Гуликян с облегчением вздохнул. Каждая порция коньяка, бесплатно заглатываемая Петром Константиновичем, стоила ему, как минимум, двух таблеток валидола.

Евгений Робертович во время завтрака первого заместителя начальника управления ни на минутку не присел. Трудился, как водится, аки пчела. Наливал, подносил, менял тарелки. Официантов не допускал. Мало ли что!

— Довольно! — Пётр Константинович тихонько рыгнул в кулачок. — След и к делу приступить!

— Что вы, Пётр Константинович! — Самурайский заволновался. — У меня всё в ажуре, ей-ей! Может, всё-таки ещё коньячку?

— Коньячку — это хорошо! — с уважением поглядывая на бутылку в руках Евгения Робертовича, согласился Дуплоноженко. — Но пора и честь знать!

Армен Самвелович Гуликян повторно подавил вздох облегчения.

— Поехали, Робертыч, глянем на твоих орлов, — Пётр Константинович позволил себе демократически улыбнуться. — Как там они соблюдают положение приказа и всё такое.

Евгений Робертович подобострастно захихикал:

— Соблюдают, Пётр Константинович, не извольте беспокоиться!..

— Так и проверим! — Дуплоноженко встал из-за стола.

У входных дверей топтался Яанус. На этот раз он добровольно возложил на себя немудрёные обязанности швейцара. Несмотря на выпячиваемую «народность», Пётр Константинович, как всякий крупный начальник, поощрял любовь и угодливость подчинённых. Ольгерд Юльевич, естественно, был хорошо осведомлён об этой маленькой слабости заместителя начальника управления.

— Поедем сразу в аэропорт! — усевшись на заднее сиденье служебного «джипа» Самурайского, распорядился Дуплоноженко. — Хто там у тебя командует? Гагаев? Пусть покажет, как он заботится о престиже страны!

Евгений Робертович схватился за мобильник:

— Михал Владимирович? У тебя всё готово? Мы с Петром Константиновичем, — раболепный поклон в сторону Дуплоноженко, — минут через двадцать будем. И смотри у меня там!..

— Смиррр-на! — заорал Михаил Владимирович Гагаев. Замёрзшие инспекторы с ворчанием подравнялись.

— Совсем задубели мы! — пожаловался Зайцев. — Сколько можно?

— Не май месяц! — поддержал Антонов.

— Мааалчать!!! — рык Гагаева повторно огласил пространство перед аэропортом. — Только попробуйте выкинуть какой-нибудь фортель в присутствие Петра Константиновича!

Фортеля никто выкидывать не собирался. Побыстрей бы уже всё закончилось! Даже капризная Полуэктова натянула немодную таможенную шапку на самые уши. Холод, который, как и голод, не тётка, давал о себе знать.

Появление служебного «джипа» вызвало в рядах краснобубенцев радостное оживление.

— Глядите, Пётр Константинович, — тут же воспользовался моментом Самурайский. — Подчинённые счастливы, когда их навещает руководство!

— Так уж и счастливы? — с хитринкой переспросил Дуплоноженко.

— Убедитесь сами! — Евгений Робертович простёр длань в сторону шеренг.

Против правды не попрёшь! Инспекторы действительно улыбались. Их мучения на февральском морозе явно подходили к концу.

— Здравствуйте, товарищи! — обратился к пассажирщикам Пётр Константинович.

— Здравия желаем, товарищ генерал! — вразнобой ответили те.

Дуплоноженко поморщился. Самурайский испепелил взглядом Гагаева. Михаил Владимирович мысленно дал себе обещание собственноручно расстрелять весь личный состав отдела. Исикевич представил, как он напишет донос в управление о неудовлетворительном, по вине Гагаева, состоянии воспитательной работы в отделе. «Да пошли вы все!» — решил Красота. «Совсем с ума начальнички посходили. Сделали из таможни какой-то стройбат!» — подумала Полуэктова. «Ну и горит же у меня всё внутри!» — скривился Антонов.

Дуплоноженко медленно зашагал вдоль первой шеренги, придирчиво оглядывая каждого инспектора. Напротив Богатиковой он остановился. Что-то смутило Петра Константиновича в её внешнем виде. И так приглядится Пётр Константинович, и эдак. Всё, вроде, в порядке, но что-то неправильно.

— А ну, товарищ женщина, распахните шинель! — распорядился Дуплоноженко.

Самурайский занервничал. Вдруг Пётр Константинович неожиданно свихнулся или опьянел с двух стопок коньяку. Не набросился бы на Богатикову! Но опасения Самурайского оказались напрасными. Дуплоноженко вовсе не собирался бросаться на инспекторшу. Богатикова нехотя распахнула шинель. Из-под короткой юбки торчали ноги в прозрачных колготках. С того места, где шинель уже не могла эти ноги скрыть, колготки были выкрашены в уставной антрацитовый цвет. Смекалистая Богатикова воспользовалась чёрным фломастером.

— Непорядок, — любуясь ногами Богатиковой, подметил Дуплоноженко. — Шо, колготы форменные не выдали? Где начальник МТО?

Самурайский вытолкнул вперёд Лизункова.

— Пётр Константинович… я… товарищ генерал… — затрепетал Пал Палыч.

— Предоставить колготы женщинам-инспекторам! — рявкнул Дуплоноженко. — Из-за одного, понимаешь, раздолбая им приходится всякие выдумки выдумывать!

— Есть! Слушаюсь! Сию секунду! — ежели, к примеру, Пётр Константинович приказал Лизункову наделать колготок из собственной кожи, то Пал Палыч, без сомнения, тут же принялся бы кромсать себя на ремешки.

В следующее мгновение Евгения Робертовича настигла очередная подлость со стороны подчинённых. Отличился Макарский. Выполняя приказ Исикевича, он давным-давно ушёл на склад получать новые шапки и шинель для Красоты. Вместо той, что оказалась попорченной сигаретой. К тому же ему было необходимо привести в порядок свой внешний вид, а именно, укрепить отвалившийся погон. Про Макарского давно забыли, а он возьми и появись, словно чёртик из табакерки!

— Это шо ещё за явление? — Пётр Константинович уставился на Макарского с осуждением. — Какой-то таможенный Дед Мороз!

Инспектор действительно выглядел колоритно. Распахнутые полы длинной шинели развевал лёгкий ветерок. В руках Макарский держал красный мешок, в котором угадывались шинель и шапки. Мешок в своё время использовался на Дне здоровья. В нём лихо преодолевал турнирную дистанцию Глеб Красота. Плечи Макарского, помимо криво присобаченных погон, украшали многочисленные белые пятна. Издали их можно было принять за снег. На самом деле засохшие разводы на шинели оставил канцелярский клей «БФ», при помощи которого находчивый инспектор за короткий срок исправил ситуацию. Проще говоря, приклеил погоны.

Самурайский смотрелся жалко. Побелевший Гагаев разевал рот, словно выброшенный на сушу налим. Лизунков мысленно прощался с работой. Он понимал, заляпанную клеем шинель ему никогда не простят.

Дуплоноженко нежданно-негаданно соблаговолил рассмеяться:

— Ладно, пущай этот Дед Мороз в строй становится!

Самурайский с облегчением хихикнул. За ним несмело гоготнул Исикевич. Через минуту от смеха корчилось всё руководство Краснобубенской таможни. Когда шутит такой большой начальник как Пётр Константинович — по-любому лопнешь со смеху! Попробуй тут, не лопни! Себе дороже…

— Ну, хватит! — остановил веселье Дуплоноженко. Мгновенно воцарилась мёртвая тишина. — Продолжим!

Пётр Константинович дважды обошёл шеренги окончательно замёрзших инспекторов.

— Шо я могу сказать, — он подошёл к пережившему, как минимум, сотни две микроинфарктов Самурайскому. — Есть недостатки, есть. Волосы на шее у многих не подбриты. Неаккуратно, понимаешь. Взрослые с виду люди, а за волосами на шее не следят. Сперва волосы на шее, потом лица брить перестанут… Так и до совершения противоправных действий недалече! Короче, Робертыч, работы в идейно-воспитательном направлении у тебя — непочатый край! Поменьше, конечно, чем у этих полудурков из Нижнелебяжска, но всё же! Пока на троечку, на троечку! Проводи меня до автомобилю. Мне в Белореченск пора.

Ни с кем не прощаясь, Пётр Константинович направился к своей машине, которую угодливый Шурик уже подогнал к аэропорту. Евгений Робертович засеменил по привычке рядом, усердно заглядывая Дуплоноженко в глаза. Он старался прочесть в них свою судьбу. Судя по тому, что он увидел в глазах Петра Константиновича, с судьбой всё было, худо-бедно, в порядке.

— Что Пётр Константинович сказал? — подскочили к Гагаеву Исикевич с Лизунковым. Каждый втайне надеялся на разнос коллеги и на похвалу себе любимому.

— Толком не разобрал, — отозвался Гагаев. — Стоял далековато. Слышал только, что Дуплоноженко ругался по поводу неподбритых волос.

— У кого? — оторопел Лизунков, инстинктивно схватившись за голову.

Гагаев нервно пожал плечами:

— У всех.

— В каких местах?

— Чёрт его знает! Во всех, говорит, местах! — тут взгляд Гагаева уткнулся в мерзкую физиономию Исикевича. Михаил Владимирович не смог отказать себе в маленьком удовольствии. — А ещё Пётр Константинович персонально вами был неудовлетворён, Ленинид Агафонович!

Довольное выражение медленно сошло с лица Исикевича.

— Уж не знаю, отчего да почему, — злорадно продолжал Гагаев. — Но только Пётр Константинович сказали-с: ох и не нравится мне ваш Исикевич, ох и не нравится!

Михаил Владимирович добился своей цели. Настроение у Исикевича на ближайшее время будет испорчено напрочь.

— Расходиться можно? — раздался недовольный голос Красоты.

Про личный состав Михаил Владимирович как-то позабыл.

— Расходитесь! — он вяло махнул рукой.

Инспекторы, на ходу разминая затёкшие члены, гурьбой бросились в спасительный аэропорт.

— Если я сейчас же не выпью, — заявил Зайцев. — Воспаление лёгких мне обеспечено!

— И я бы от граммулечки не отказалась, — смущаясь, сказала Богатикова.

— Пойдём в «Duty Free», возьмём бутылку, — предложил Красота.

— Я в доле! — сообщил Лёха Антонов.

— А как же принципы? — усмехнулся Макарский. — Ты же на работе — ни-ни!

— После таких идиотских проверок, — отмахнулся Антонов. — Про любые принципы забудешь!

— Тише! — испуганно оглянулась по сторонам Богатикова. — Услышит какой-нибудь Исикевич — враз донесёт!

— Пусть слышит! — зашумел Антонов. — Сколько ещё этот кретинизм терпеть?

— Сколько нужно — столько и будем терпеть, — произнёс Красота с тоской. — Куда нам, маленьким людям податься? Ты меньше размышляй — дольше проживёшь!

Он вздохнул, снял шапку:

— Давайте, скидывайтесь на бутылку…

МРАКОВ И ШКРЯБОВ.

Мраков и Шкрябов были друзьями. Поэтому они никогда не ссорились. Точнее, почти никогда. Оба не первый год трудились в маленькой Авиационной таможне Краснобубенска. Высокое начальство на таможню никакого внимания не обращало, что очень нравилось нашим друзьям. Начальство в основном любило инспектировать другие таможни, крупные, оформляющие огромные партии дорогостоящих грузов. Авиационная же таможня в этом плане была малоинтересной. Много ли грузов перекинешь самолётами? Места не ахти сколько, дорого. Другое дело — поезда да пароходы. А от авиационной — одни проблемы. Пассажиры нервные, в большом количестве снуют туда-сюда, ругаются, жалуются. Проблем навалом, а денег — пшик!

Руководили Краснобубенской таможней люди спокойные и незлобивые. Коллектив их уважал. Мраков со Шкрябовым относились к руководству ровно, без особого пиетета. Руководство платило им той же монетой. Особо не выделяло, но и не гнобило понапрасну. Давало к нужному сроку звания, изредка баловало какой-нибудь квартальной премией, а иногда и критиковало по-отечески. Так и катились годы похожие один на другой. И всё бы ничего, да однажды пришёл к власти в таможне некто Евгений Робертович Самурайский. Пришёл путём интриг, не гнушаясь подкупом, доносами, прочими нелицеприятными штуками. Видать на этом пути Евгений Робертович сильно поиздержался. В один не слишком прекрасный день он вызвал к себе начальника отдела, в котором трудились Мраков со Шкрябовым. Пришёл назад начальник отдела Кушаков только через час и огорошил подчинённых:

— Самурайский намекнул. Каждый месяц я должен передавать ему пять тысяч долларов. Так что, думайте.

— За что такие деньги? — удивился грузный лысоватый Мраков.

— В отделе 20 человек. Значит по 250 долларов с каждого, — быстро посчитал маленький шустрый Шкрябов.

— Я ничего платить не буду! — закатила глаза красотка Лапочкина.

— За что бабки отстёгивать-то? — снова спросил Мраков.

Кушаков протяжно вздохнул:

— Будто не понимаешь? За что начальнику «носят»? За хорошее отношение!

— Мне и плохое отношение на грудь не давит, — басом парировал Мраков.

— Ты того! — посоветовал Кушаков. — Не высовывайся! Сказано платить — плати! Захочет Самурайский, раз — и нет таможенника Вити Мракова. Ау, Витя, ты где!? А Витя спёкся! Так то!

Мраков напряжённо сопел.

— Ладно, ладно, — засуетился Шкрябов. — Пойдём, Витя, пойдём, не спорь…

Друзья знали хороший, три на пять, закуток в аэропорту. Изнутри он плотно запирался на ржавую металлическую задвижку. В закутке добрые люди поставили (а может, забыли) тяжелораненый в одну из четырёх ножек стол. Рядом со столом тихо умирал древний, потерявший цвет и форму, диван. Диван списали и хотели выбросить на свалку. Мраков не позволил свершиться преступлению. Диван знал, кто спас его от смерти и относился к Вите с уважением. Поэтому Мракову всегда было удобно сидеть на нём. Шкрябова диван терпел, но в тайне недолюбливал. А всё дело в том, что как-то ночью Шкрябов притащился в закуток с падшей женщиной. Что они только не вытворяли! В молодости диван отнёсся бы к подобным акробатическим упражнениям своих временных хозяев с лёгкой дерматиновой улыбкой, но теперь, когда большая часть долгой пятилетней жизни оставалась позади…

Шкрябов достал бутылку и пластиковые стаканчики. Молча разлил.

— Да кто такой этот Самурайский! — не выдержал Мраков. — Откуда он взялся на нашу голову!

— Из управления перевели, — ответил Шкрябов. — Все беды оттуда.

— Вот возьму и напишу президенту! — Мраков выпил. — Пусть разберётся!

— Напиши, Витя, напиши. Только сперва дай мне прочитать, я ошибки грамматические исправлю. А то неудобно, всё-таки сам президент читать будет!

— Смеёшься? — захмелевший Мраков с угрозой придвинулся к другу.

— Смеюсь, — легко согласился Шкрябов. — Что ещё остаётся делать? Не такая уж большая сумма — двести пятьдесят американских рублей. Справимся.

— Сам справляйся! — Мраков ожесточился. — У меня лишних денег нет!

— А деньги лишними вообще никогда не бывают, — Шкрябов закурил, развалился на диване. Диван обиженно застонал.

— Не дам ни копейки! — решил Мраков.

— Дурак! — пожал плечами Шкрябов. — Гибкости в тебе нет.

— Ты зато… гибкий слишком. Как этот… солитёр!

— Говори, да не заговаривайся! — обиделся Шкрябов. — Друзья так друзей не называют!

— Друзья? Ну-ка, ну-ка…

— А ты что, мне не друг?

Мраков поднялся, Шкрябов вжался в диван…

Ситуацию разрядил мелодичный голос красотки Лапочкиной:

— Мальчики! Вы здесь?

— Здесь мы, здесь! — заорал Шкрябов, прикрываясь рукой. Мраков, отвернувшись, тяжело опустился на продавленную спину своего бессловесного товарища. Диван ответил радостным всхлипом.

— Я сейчас оформляла рейс из Ташкента! — тараторила Лапочкина. — Они идут-идут, а я стою-стою! Кушаков говорил — деньги давай! Деньги этому, как его, Самурайскому!

— Набрала?

— Как тебе сказать?

— Скажи как есть.

Красотка Лапочкина протянула вперёд свои модельные руки, по какой-то роковой ошибке облачённые в зелёные рукава таможенного кителя:

— Деньги почему-то не дали. Но я так просто не сдаюсь! Вот редька, а вот корень какой-то. Узбек сказал, что он не знает название этого корня. В смысле, на русский перевести не может…

— Хрен, — тихо сказал Мраков.

— Не ругайтесь, мальчики, — пропела красотка Лапочкина.

— Никто не ругается! — деловито заметил Шкрябов. — Хрен — это овощ! Огородное растение. Землю отряхни…

— Интересно, — задумался Мраков. — А сколько может всё это стоить?

— Что — всё это? — не поняла красотка Лапочкина.

— Ну, это, — Мраков нарисовал руками в воздухе воображаемый круг. — Хрен с редькой.

— На двести пятьдесят долларов не потянет, — сообразил Шкрябов. — Да и Самурайский обидится.

— Нечего обижаться! — не согласился Мраков. — Овощи тоже в копеечку влетают. Кто виноват, что узбеки к нам ананасы не везут?

— Ананасы, редька — один хрен! — сказал Шкрябов. — На американские рубли не похожи! Нет, Витя, овощи не прокатят!

— У меня больше ничего нет! — пискнула красотка Лапочкина. На всякий случай она вывернула карманы своего кителя. Мраков оценил грациозный жест.

— А ничего больше и не надо!..

Свидетели, в число которых входили Кушаков, а так же секретарша Самурайского Леночка, долго, в красках рассказывали фантастическую историю. Инспектор Мраков, не обращая внимания на возмущённое блеяние посетителей, томящихся в очереди к начальнику таможни, по киношному толкнул ногою дверь в кабинет Евгения Робертовича, вошёл и швырнул на массивный стол из карельской берёзы два предмета. Хрен и редьку. Самурайский, опасаясь возможного теракта, отважно рухнул на пол, устланный дорогим ковром. Присутствующие, включая чучело шимпанзе, подаренное Евгению Робертовичу африканскими коллегами из Нигерии, застыли в немой сцене.

Мраков икнул и, пошатываясь, покинул приёмную…

Через три дня его уволили. За поведение, несовместимое со светлым образом российского таможенника…

Они сидели на кухне в малогабаритной квартире Шкрябова, пили. После увольнения почти все сослуживцы отвернулись от Мракова. Некоторые, на всякий случай, даже не подавали ему руки, боялись Самурайского. Мраков их не винил.

— Натворил ты делов, Витя! — говорил Шкрябов. — Ох, натворил!

Мраков тяжело вздыхал.

Шкрябов тоже опасался мстительного Евгения Робертовича, но от Мракова не отшатнулся. Всё-таки, они были друзьями.

— Диван твой на помойку выкинули, — Шкрябов разлил остатки водки по стаканам. — Сразу, как только ты ушёл…

В дверь настойчиво позвонили.

— Кого-то ждёшь? — встрепенулся Мраков.

Шкрябов пожал плечами.

На пороге стояла симпатичная девушка в облегающей кофточке и белоснежных шортах.

— Здравствуйте! — девушка широко улыбалась. — Скажите, а вы верите в Бога?

Шкрябов задумался.

— Так что? Верите ли вы в Бога? — задорно повторила девушка.

— Вы хотите услышать ответ прямо сейчас? — девушка Шкрябову понравилась. — Может, зайдёте? Мы с товарищем сидим одни. Интересно обсудить этот вопрос…

— Нет-нет, — заторопилась нечаянная посетительница. — Лучше вы к нам приходите с товарищем. Мы — свидетели Иеговы, наш дом находится…

Шкрябов захлопнул дверь.

— Кто приходил? — спросил Мраков.

— Никто, — ответил Шкрябов. — Ошиблись квартирой. Давай выпьем, Витя. За тебя.

КАК Я…

КАК Я ИСКАЛ РАБОТУ.

А вы пробовали в наше непростое кризисное время устроиться на работу? А вы? Нет, не тогда, когда вам чуть больше двадцати, вы полны сил, энтузиазма и пустых иллюзий. А тогда, когда ваши мысли обрели кажущуюся стройность, походка сделалась замедленной и подчёркнуто солидной, а вашими лучшими друзьями незаметно стали продавленный диван в большой комнате и равнодушный одноглазый телевизор. Да-да, я говорю о себе, достаточно заурядном сорокачетырёхлетнем мужчине, напрасно причисляющим себя к несуществующему в России среднему классу.

Когда-то, очень-очень много лет назад, мне посчастливилось учиться и закончить без особого блеска, но и без сокрушительных провалов (в виде многомесячных «хвостов» и досрочного отчисления) экономический факультет ЛГУ. Кому сегодня что-либо поведает эта аббревиатура? В восьмидесятые же годы прошлого столетия её знали все. Впрочем, нет, не все. Как минимум один индивидуум, старшина рядового отделения милиции Приморского района Дудаков, никогда о ней не слышал (что, заметим, наверняка не мешало ему слыть самодостаточным человеком).

Как-то раз возвращались мы после просмотра на стадионе наинуднейшего футбольного матча первенства СССР «Зенит» — «Таврия» и меня, вместе с такими же болельщиками-молокососами, загребли в «ментовку». То ли мы громко пели, то ли тихо ругались — сейчас уж и не припомню. Строгий мордатый лейтенант, окинув нас брезгливым взглядом, приказал своему подчинённому, коим оказался рыжеволосый старшина Дудаков, переписать наши персональные данные. По всей видимости, для организации в отношении нас неких поучительных репрессий.

Добравшись до моей скромной персоны, старшина погрыз дешёвую шариковую ручку и устало поинтересовался:

— Фамилия, имя, отчество.

— Сергеев Андрей Александрович.

— Адрес?

Я продиктовал название улицы и номер дома в далёком спальном районе.

— Работаешь, учишься?

— Учусь.

— Где?

— В ЛГУ.

Дудаков, высунув кончик грязно-розового языка, старательно занёс в протокол три буквы. Было заметно, что правописание не является его сильным качеством.

— Номер?

— Чего номер? — я опешил.

— Номер твоего ЛГУ! — слегка раздражаясь, пояснил мент.

— Нет никакого номера! — я продолжал недоумевать.

— Так не бывает! — раздражение Дудакова заметно усилилось. — Номер должен быть обязательно!

И тут до меня дошло. Старшина перепутал ЛГУ с ПТУ! Ленинградский Государственный университет имени А. А. Жданова с профессионально-техническим училищем. ПТУ, а проще, «путяги», действительно все имели номера. Например, в 42-ом готовили поваров.

Сдерживая смех, я посоветовал:

— Пишите «тринадцатое»!

Дудаков удовлетворённо кивнул и коряво вывел рядом с буквами «ЛГУ» цифру тринадцать. Не исключаю, что через неделю-другую в ПТУ № 13 пришла «телега» из органов, живописующая «подвиги» ученика Сергеева и требование со всей принципиальностью разобрать его поведение на комсомольском собрании таких же как он недоумков.

Но мы отвлеклись. Итак, усвоив в течение пяти весёлых студенческих лет, массу бесполезных и полезных вещей, я вышел за ворота «альма матер». К бесполезным вещам я причислял политэкономию социализма, истмат с диаматом, а также историю КПСС. К безусловно полезным относились приобретённые навыки разливать водку в подъезде по булькам, занюхивать порцию спиртного «мануфактуркой» (то бишь, рукавом пиджака или куртки), охмурять простодушных первокурсниц в общаге и чётко представлять последовательность приёма лекарств в случае лёгкого венерического заболевания.

Несмотря на хромую поступь перестройки и демократизации общества, в той жизни ещё оставалась такая отрыжка социалистической системы образования как распределение. То есть вчерашних студентов не просто тупо вышвыривали на улицу, а ещё и предоставляли им какое-никакое рабочее место. Так я оказался в шикарном заведении под названием «Ленгипролестранс». Сей проектный институт, как и прочие проектные институты на всём пространстве Советского Союза занимался какой-то лабудой, то есть не занимался ничем. В видимость работы энергично включился и я. Благо, это оказалось нетрудно. Правда, тисканье в кладовке молодых сослуживиц, пьянки на дежурствах в составе добровольной народной дружины и обязательные посещения овощебазы быстро набили оскомину. Вид затрапезных советских инженеров настойчиво отбивал охоту связывать с «Ленгипролестрансом» (или, как многие его называли — «ЛенГИБЛОлестрансом») свою жизнь. В результате, спустя пару лет, мною овладела непреодолимая тяга к перемене мест. Рабочих мест. В одна тысяча девятьсот восемьдесят девятом году перед молодым человеком, в меру прекрасным и не совсем уж безмозглым, открывались все пути-дороги. Можно было поступить в кооператоры и попробовать заняться пошивом безобразных курток ядовитой расцветки или «варить» джинсы. Можно было записаться ландскнехтом в нарождающиеся бандитские войска. Можно было, в конце концов, наплевать на охватившую меня тягу и остаться куковать в тёплом, безмятежном «Ленгипролестрансе». На семейном совете с мамой, отцом и старенькой бабулей мы рассмотрели все вышеназванные варианты. Кооперативы отпали сами собой по причине противоестественного роста обеих моих рук из места, находящегося пониже спины. «Ленгипролестранс» всем казался тупиковой ветвью развития, а про бандитско-рэкетирские мечтания папа сурово предложил даже не заикаться. Слово «таможня» возникло спонтанно. Знакомый папиного знакомого немного знал человека, занимающего в Авиационной таможне Ленинграда значительный пост. Я тут же высказал сомнение по поводу такого неопределённого знакомства. Знакомый знакомого! Тоже мне, «блат»! А без «блата» во времена развитого социализма устроиться в приличное место не было никакой возможности. Таможня же, по моему глубокому убеждению, безусловно, являлась таким приличным местом. Справедливости ради стоит отметить, что мои познания о таможне этим убеждением и ограничивались.

Несмотря на вполне оправданный скепсис в отношении собственных перспектив, через каких-нибудь десять дней я уже сидел в отделе кадров той самой Авиационной таможни и строчил заявление с просьбой о приёме на работу в качестве инспектора. Начальник отдела кадров поглядывал на меня благосклонно, с каждой минутой развеивая мои сомнения в значительности папиных связей. Покинув гостеприимный кабинет, я столкнулся в коридоре с упитанным парнем примерно моего возраста.

— Не подскажете, где здесь отдел кадров таможни?

Я махнул в сторону только что закрывшейся за моей спиной двери:

— Устраиваться на работу?

— Да, а вы?

— Я, похоже, уже. Будем знакомы, — я протянул парню руку. — Андрей.

— Веня Самусев.

— Ладно. До встречи на службе.

А через неделю главный кадровик уже представлял меня новыми сослуживцам. Днём позже в коллектив влился Самусев. Друзьями мы, правда, не стали. Веня оказался скрытным, себялюбивым и патологически злопамятным. Собственно, мне было наплевать. На таможне работало много вполне компанейских, весёлых людей, с которыми довольно быстро удалось найти общий язык. И потекло время…

День за днём, год за годом… Не отрываясь надолго душой и телом от питерского аэропорта, я пережил вместе со страной массу интригующих событий: ГКЧП, развал Союза, кучу всевозможных честных и нечестных выборов руководителей разных рангов, расстрел Белого дома, дефолт, премьер-министра по кличке Киндер-сюрприз, а так же выход на мировую арену Великого и Ужасного ВВП. Да, кстати, аэропорт, оставаясь питерским, тем не менее, сменил прописку, переехав из Ленинграда в Санкт-Петербург. Параллельно с этими катаклизмами бурно развивалась и моя жизнь. Я успел жениться, родить сына (не сам конечно, но с помощью жены), развестись, жениться во второй раз. Карьера моя продвигалась значительно успешнее личной жизни. Трудился я видимо неплохо, поэтому к середине «нулевых» годов удобно расположился на должности заместителя начальника одного из постов Авиационной таможни, а на мои погоны с шумом от открываемых бутылок шампанского упали блестящие звёзды полковника таможенной службы. Отношения с руководством были прекрасными, подчинённые меня уважали, а некоторые даже побаивались. Я наслаждался заслуженным финансовым благополучием и полагал, что из аэропорта меня могут вынести только вперёд ногами. И тут всё начало рушиться. После подковёрных интриг уволили благоволящего ко мне начальника таможни, за ним потихоньку слили всех его замов. На руководящие должности пришли редкостные орангутанги, но самое страшное, что какими-то неведомыми путями к руководству таможни прорвался тот самый Веня Самусев. За прошедшие годы он располнел, облысел и стал ещё более злопамятным. Я же, как выяснилось впоследствии, лет десять тому назад в какой-то не совсем трезвой беседе выразил сомнения в его сексуальной ориентации. То, что в итоге я оказался совсем недалёк от истины, никак не повлияло на мою судьбу. Она была предрешена. Язык мой — враг мой! Я знал это всегда, но не думал, что прав до такой степени.

Когда в две тысячи девятом году мой контракт подошёл к концу, Самусев, потирая потные ручонки, отправил в таможенное управление лживую характеристику на меня, увенчанную лицемерным выводом, что, несмотря на безусловные заслуги, заключение контракта с Андреем Сергеевым на новый срок является нецелесообразным. Дяденьки из управления, каждого из которых заботила только своя собственная побитая молью шкурка, механически проштамповали пасквиль Самусева, и полковник таможенной службы Андрей Александрович Сергеев превратился в полковника таможенной службы в отставке.

Двадцать лет, а это, на минуточку, практически полжизни, проведённые в таможне, наложили на меня совершенно неизгладимый отпечаток. Он заключался в том, что я напрочь потерял и без того эфемерную квалификацию экономиста, а также не приобрёл никакой новой. Ребята, кладущие жизни на таможенное оформление грузов, после неминуемого увольнения, находили себе новую работу довольно быстро. Их с удовольствием брали декларантами в брокерские конторы. Ну, если, конечно, они не успевали к моменту ухода купить собственную. Я же все прошедшие годы трудился на неблагодарной ниве битвы с убывающими-прибывающими авиапассажирами, туристами, челноками и командировочными. В брокерской конторе мой опыт вряд ли мог пригодиться…

Первую неделю после увольнения я пил. Мне настолько понравился этот процесс, что и последующую неделю я собирался провести точно так же. Жена, как не удивительно, придерживалась иного мнения. В один прекрасный момент, отобрав у меня бутылку коньяка, она прозрачно намекнула, что депрессия депрессией, но неплохо бы подумать о трудоустройстве. Я ответил, что думать о трудоустройстве, да и вообще думать, в ближайшее время не в состоянии. После непродолжительной дружественной беседы, я был грубо загнан в душ, а на следующий день отправлен к обшарпанному газетному ларьку, раскинувшему свои бумажные щупальца у метро. Суетливо оглядываясь, я приобрёл по пути пару банок светлого пива и притулился на покосившейся лавочке у примыкающей к ларьку пятиэтажки. Недорогие купленные мною газеты пестрели заманчивыми объявлениями о работе. Кто там только не требовался. Слесари, монтажники, сварщики… Рабочие профессии я отбросил сразу же. Дело здесь было не в неуважении к грубому физическому труду, а в уже упомянутом выше моём телесном недостатке. Так же меня не заинтересовал номинальный директор фирмы с оплатой 1000 рублей в день. Причём требовался этот персонаж максимум на неделю. Ага, подумал я, фирму открыли, фирму закрыли — получите деньги и небольшой срок. Хорошая работа для бомжей. Подиректорствовал, выпил, в тюрьму. Романтика, как говорил один незабываемый киноперсонаж. Сторожей с охранниками я тоже пропустил — не время, оставлю на крайний случай. Больше всего меня заинтересовала страница с объявлениями о работе в офисе. Так и было указано — работа в офисе. Предполагаемый доход поражал — от 30 000 до 60 000, от 85 000 до 93 000 и даже 67 360 рублей. 93 000 рублей? Наверное, врут, подумал я. Заманивают. Но тысяч пятьдесят-то заработать не проблема! Так что же это за работа? Может надо кого-то грохнуть? Тогда при чём здесь офис? Пробежав глазами пару десятков таких объявлений, я сразу отбросил те, где в соискатели вакансии приглашались Козероги или Овны. Люди, подбирающие сотрудников по знакам Зодиака, доверия не вызывали. В голове сразу возникали образы экзальтированных тёток постбальзаковского возраста, думающих не о бизнесе, а об устройстве своей личной, доселе не шибко богатой на события, жизни. Ага, вот! Подполковник в отставке приглашает в свой бизнес серьёзных, вдумчивых людей. Предпочтение — военным пенсионерам. Достойная оплата труда. Мобильный телефон и имя — Константин Георгиевич. Я отхлебнул пива, достал из кармана трубку, набрал номер.

— Константин Георгиевич? Я по объявлению…

— Очень приятно. Представьтесь, пожалуйста.

— Андрей Александрович.

— Сколько вам лет?

— Сорок четыре.

— Замечательно! — казалось, Константин Георгиевич не один год ожидал именно моего звонка. — Ваше последнее место работы?

— Авиационная таможня. Полковник таможенной службы в отставке, — чего уж скромничать.

Константин Георгиевич захлебнулся от восторга.

— Просто отлично! Сможете завтра подойти на собеседование? Часов в десять утра?

— Может, пару слов о моих непосредственных обязанностях?

Голос Константина Георгиевича поскучнел:

— Все подробности на собеседовании. При личной встрече.

Не иначе, что-нибудь типа внешней разведки, решил я. Записав адрес прямо на газете, я отключил телефон и присосался к банке с пивом…

На следующий день, несмотря на июльскую жару, я облачился в парадный костюм и выехал на своём дорогом автомобиле (остатки таможенной роскоши) по указанному адресу. Бизнес-центр на Сенной площади меня приятно поразил. Солидный дом, удачное месторасположение. Всё прямо-таки дышало успехом. Немного смущало, что грустный охранник на входе ничего не слышал ни о каком Константине Георгиевиче. Ерунда, у меня же есть его телефон!

— Вы уже приехали? — Константин Георгиевич источал радушие. — Арку видите? Заходите во двор… Слева железная дверь… Да, без табличек. Звонок видите? Звоните, вам откроют.

Точно, тайная организация. Или масонская ложа. В любом случае, тут явно пахнет деньгами. С трудом поднявшись на пятый этаж (пора бросать курить!) я попал в предбанник, заполненный небогато одетыми мрачными людьми.

— Вы к кому? — подскочила ко мне дама в мятой кофточке, на которой посредством английской булавки был пришпилен бейджик с надписью «адменистратор». Именно так — «адмЕнистратор».

— К Константину Георгиевичу.

— Заполните анкету, — дама энергично сунула мне в руки лист сероватой бумаги.

Я обратил внимание, что мрачные люди вокруг держат в руках такие же листки. В углу два таджика делали судорожные попытки перевести содержимое анкеты на понятный им фарси. Заполнение так называемой анкеты, составленной из убогих вопросов, заняло у меня минуты две. Запах денег постепенно улетучивался. Дама, вырвав из моих рук бумажку, скрылась за ближайшей дверью и через минуту появилась вновь.

— Андрей Александрович? Проходите.

Окружающие уставились на меня с нескрываемой ненавистью. Немудрено, все мы здесь конкуренты. А место, видать, одно!

Я открыл дверь. Перед моими глазами нарисовалась слабо освещённая большая комната с давно не видевшими свежей покраски стенами. По всему периметру её были установлены одинаковые коричневые столы, за которыми сидели мужчины и женщины, проводившие собеседования. Никакой оргтехники, присущей офисам фирм, в которых мне доводилось бывать ранее по различным поводам, я не заметил. Навстречу мне уже спешил невысокий седой мужчина в потёртом пиджачке цвета «маренго». Его плечи густо усыпала перхоть. На лацкане свободно болтался латунный значок в виде какого-то бегемота с крыльями.

— Андрей Александрович? Прошу присаживайтесь!

Я пристроился на колченогом стуле, предложенном работодателем. Константин Георгиевич взгромоздился напротив и углубился в чтение анкеты. Пока он изучал мои каракули, я незаметно огляделся. Вокруг за девственно пустыми столами сидели похожие на нас парочки, что-то оживлённо обсуждая. Со всех сторон до меня доносилось:

— А вы хотели бы много зарабатывать?.. Очень много… Вам не надоело зависеть от капризов начальника-самодура?.. Деятельность нашей компании одобрена самим Путиным… Международные сертификаты… Награды… Подарки… Автомобили…

Константин Георгиевич наконец оторвался от моей анкеты. Изобразив на лице дежурную улыбку метрдотеля недорогого ресторана, он начал:

— Итак, Андрей Александрович, расскажите немного о себе.

— Что именно вас интересует?

— Всё! — горячо заверил Константин Георгиевич.

Я вкратце поведал историю своей трудовой деятельности, опустив некоторые подробности.

— Скажите, — поковырявшись в ухе, задумчиво произнёс Константин Георгиевич. — Сколько вы получали на прежней работе?

Так я тебе и сказал!

— Официально — 30 тысяч.

— Вас устраивала эта сумма?

— А кто меня спрашивал?

— Неужели вам никогда не хотелось получать больше?

Он что, идиот, подумал я.

— Конечно, хотелось.

Константин Георгиевич широко развёл руки в сторону, словно приглашая меня в свои объятия.

— Наша компания, «Женьшень», дарит такую возможность. Генеральное представительство компании находится в Китае. Весь товар предоставлен нам китайским производителем. Есть огромный плюс — мы не занимаемся растаможкой, бухгалтерией, юридическими вопросами. Всё берёт на себя компания. Наша задача — продвижение на рынок товаров и услуг.

— А каких товаров?

— Широкий спектр! Витамины, БАДы, косметика.

— То есть вы предлагаете заниматься торговлей?

— Что вы! — Константин Георгиевич, оскорбился так, как будто бы я прилюдно обвинил его в содомском грехе. — Никакой торговли! Я предлагаю вам должность менеджера по подбору персонала. Оплата…

Константин Георгиевич выдержал эффектную паузу:

— Сорок тысяч. Для начала. Устроит?

— Можно попробовать.

— Дальше будет больше! — заторопился Константин Георгиевич. — Конечно, при условии выполнения определённого объёма работ. Но я убеждён, вы справитесь!

Константин Георгиевич мелко затряс головой, пробудив к жизни небольшое облачко перхоти, мягко осевшее на многострадальный пиджак.

— Для того, чтобы вы поняли конкретно смысл и алгоритм работы, вам следует посетить семинар. Как раз завтра в одиннадцать тридцать он начинается. Вам удобно будет подойти? Приготовьте тетрадку, ручку. Семинар продлится часа четыре. Потом не убегайте, я подойду к вам, отвечу на все вопросы.

Хорошо, решил я, почему бы не сходить? Если в сухом остатке предполагается «сорок тысяч для начала», то…

Назавтра, в одиннадцать — двадцать четыре, я стоял перед дверями зальчика мест на пятьдесят, расположенном в том же самом бизнес-центре. Зал был набит битком потенциальными менеджерами, я с трудом нашёл местечко. Пока я разглядывал окружавших меня неудачников, в зальчик проскользнула худая высокая девица в брючном костюмчике и лакированных туфельках на высоком каблуке. Я обратил внимание, что на одной туфельке лак слегка пообтёрся.

— Здравствуйте, уважаемые друзья, я надеюсь, будущие партнёры! Компания «Женьшень» приветствует вас! Меня зовут Аделаида Николаевна, сегодня я расскажу вам о нашей компании, о том, чем мы занимаемся. Компания зарегистрирована в Китае, но работает, естественно, по всему миру.

Аделаида Николаевна повозилась со стоящим рядом с ней на низком столике доисторическим диапозитивом. После третьей попытки он включился и на грязно-белую стенку за спиной докладчицы упал луч света, образовав неширокий экран.

— Структура нашей компании такова…

Аделаида Николаевна приложила видавшую виды бумажку с оторванным уголком туда куда надо, и на экран спроецировался чертёжик из параллелепипедов, соединённых стрелочками. Судя по технике исполнения, чертёжик рисовал потенциальный клиент психиатрической больницы в период весеннее-осеннего обострения. За чертёжиком последовали какие-то сомнительные сертификаты и лицензии, выданные «Женьшеню» организациями, названия которых ни мне, ни, как я подозревал, большинству присутствующих ничего не говорили. Протараторив скороговоркой предварительную информацию, Аделаида Николаевна, расплылась в счастливо-мечтательной улыбке:

— Наиболее успешные сотрудники нашей компании получают возможность посетить Китай и даже лично сфотографироваться с президентом компании самим господином Динь Линем. Кстати, узнаёте?

На нечёткой фотографии, образовавшейся на экране, можно было разглядеть Аделаиду Николаевну с немыслимой причёской, обнимающую за шею толстого испуганного китайца. Интерьером служил какой-то тёмный коридор. Если бы на фото не был запечатлён сам господин Динь Линь, то я бы подумал, что снимок сделан в подземном переходе метро. В течение следующего часа мы с интересом выслушали содержательный рассказ передовика «Женьшеня» о том, как раньше она жила в маленьком провинциальном городке и едва сводила концы с концами, но после появления в её жизни такой расчудесной компании, всё-то у неё заладилось. Была куплена квартира в Петербурге, загородный дом, автомобиль и т. д. и т. п. В общем, стандартный набор успешной бизнес-леди. Если бы мне дали слово, то я бы посоветовал Аделаиде Николаевне до кучи приобрести ещё и новые туфли. После Аделаиды Николаевны на авансцену выбралась маленькая измождённая женщина и, представившись Виолеттой Карловной, доверительно прошепелявила, что она так же, как и Аделаида Николаевна, является в компании «Женьшень» не последним человеком, а именно обладателем шестого Грифона. При этом Виолетта Карловна настолько насколько это было возможно, выпятила впалую грудь и продемонстрировала того самого латунного бегемота с крыльями, которого я уже видел на пиджачке Константина Георгиевича. Кстати, во время семинара, в дверь несколько раз просовывалась щедро припорошенная перхотью голова моего вчерашнего собеседника. Он отчаянно пыхтел и нервно обводил рыскающим взглядом аудиторию. Наверное, высматривал меня или какую-нибудь другую жертву. Меж тем Виолетта Карловна увлечённо демонстрировала присутствующим невзрачные пластиковые банки, время от времени потряхивая ими наподобие детских погремушек. Видимо хотела доказать, что держит в руках не муляжи, а именно сосуды с чудодейственными лекарствами, которые все должны немедленно начинать употреблять горстями. Сама она, если верить её словам, ни дня не в состоянии прожить без этих древних китайских средств, излечивающих любую хворь. Здесь Виолетта Карловна, по моему мнению, допустила непростительный пиар-промах, так как зубы, коих у неё наблюдалась чудовищная нехватка, от употребления «женьшеневских» пилюль всё же заново не отрастали. А, следовательно, волшебная сила рекламируемых лекарств имела-таки некие пределы.

Вслед за Виолеттой Карловной вниманием уже слегка одуревших от информации участников семинара завладел энергичный мужчина лет пятидесяти в очках с роговой оправой. Назвавшись Борис Борисычем, мужчина тут же хвастливо отрекомендовался обладателем восьмого Грифона.

— Восьмой Грифон, — охотно пояснил Борис Борисыч. — Одна из высших ступеней в нашей компании. Выше — Бронзовый, Серебряный и Золотой Носорог. Золотого Носорога имеет только сам господин Динь Линь и его ближайшее окружение. Чтобы достичь ступени восьмого Грифона мне пришлось напряжённо отработать в компании 6 лет. Много это или мало? С одной стороны — много, но с другой стороны на сегодняшний день я являюсь обеспеченным человеком. Так стоит ли потратить 6 лет, чтобы добиться успеха?

— Стоит! — уверенно выкрикнул кто-то с задних рядов.

— Вот! — Борис Борисыч торжествующе указал перстом в конец зала. Далее последовал уже прослушанный один раз рассказ о квартире, автомобиле и загородной резиденции. Борис Борисыч выглядел презентабельнее Виолетты Карловны, но и он оказался не без изъяна. Когда Борис Борисыч метался перед аудиторией, пытаясь широкими жестами изобразить просторы своей новенькой пятикомнатной квартиры, я с удивлением заметил, что его брюки откровенно коротковаты, а из-под них видны носки. В самих носках не было ничего удивительного, за исключением того, что они резко контрастировали друг с другом в смысле цветовой гаммы. Один носок был красным, другой ярко-зелёным. А уже минуту спустя всё стало понятно. Борис Борисыч, наконец, открыл глаза на род деятельности корпорации «Женьшень». Каждому желающему стать познавшим счастье сотрудником «Женьшеня» полагалось для начала прикупить «всякого товару» на сумму в 300 у.е. (у.е. по специальному «женьшеневскому» курсу равнялся тридцати шести рублям). Отдавшим свои кровные тут же полагался латунный бегемот с крылышками, именуемый первым Грифоном. Добавившим ещё 100 у.е., полагался уже второй Грифон, букет цветов и подарок в виде дешёвого китайского колокольчика. Получить третьего Грифона было делом значительно более сложным, но зато и подарки выкатывались не в пример круче. К уже упомянутому букету цветов прилагалось китайское панно размером с мобильный телефон. Я предположил, что на панно изображен какой-нибудь сюжет из жизни самого господина Динь Линя. Например, его незабываемая встреча с Аделайдой Николаевной. Начиная с пятого Грифона подарки просто поражали воображение. Традиционный букет цветов (пора потихоньку начинать заниматься составлением гербария) дополняла пластиковая коробочка, в которой, о чудо! находилась тоненькая золотая цепочка. Цепочка выглядела тоненькой настолько, что когда Борис Борисыч с видом победителя при Ватерлоо совал её под нос сидящим в первом ряду, я заподозрил неладное. Уж больно эта цепочка походила на обычную жёлтую нитку. Шестому Грифону полагалась цепочка потолще, но её с собой у Борис Борисыча как на грех не оказалось.

— В нашей компании все очень любят получать подарки, — сообщил Борис Борисыч.

— Хе, а кто же не любит! — поддержали с задних рядов.

— Правильно! — прогремел Борис Борисыч.

— Простите, — я решил приостановить всю эту вакханалию. — А в чём всё-таки непосредственно заключается сама работа?

— У нас очень мало времени, — отмахнулся счастливый обладатель восьмого Грифона. — А ещё так много надо рассказать! Все вопросы зададите потом вашим кураторам, с которыми проходили первичное собеседование.

Отбившись, таким образом, от меня, Борис Борисыч ещё минут тридцать живописал процесс раздачи подарков. Когда уже казалось, что его трескотня подходит к концу, случился последний акт представления. Борис Борисыч, на полуслове прервав свой увлекательный рассказ о безвозмездном даре обладателю Серебряного Носорога букета цветов с присобаченной к нему двадцатиметровой яхтой, вдруг дико завращал глазами и забился в истерических конвульсиях.

— Невероятно! Господа, какая удача!

Задремавшие было будущие Грифоны и Носороги встрепенулись. Головы в едином порыве повернулись к входной двери. На пороге стояла, широко улыбаясь (на этот раз безупречной белозубой улыбкой), немолодая полная дама в вызывающе ярком красном платье. Вокруг неё ужом крутилась Аделаида Николаевна.

— Позвольте представить! — тоном циркового шпрехшталмейстера объявил Борис Борисыч. — Элеонора Рашидовна Загидуллина. Единственный Бронзовый Носорог в Петербурге!

Носорожиха в сопровождении аплодисментов прошелестела вперёд.

— Ну как, нравится вам?

— Нравится! — подали голос сзади.

— Элечка Рашидовна — мой учитель! — влезла Аделаида Николаевна. — Я ей так благодарна, так благодарна!

— А я сегодня прилетела из Парижа, — поделилась Элеонора Рашидовна. — И сразу сюда, на семинар. Чувствую, что просто обязана с вами пообщаться, рассказать немного о себе, о нашей замечательной компании. Увидите, пройдёт совсем немного времени, и вы будете выглядеть так же успешно как… как… как я! Скажите, как я выгляжу?

— На все сто! — заорал подставной сзади.

Элеонора Рашидовна просияла. Далее мы в третий раз выслушали слегка видоизменённый рассказ о квартире с загородным домом.

— Кстати, два месяца назад, — добавила перчинки Элеонора Рашидовна. — На выездном семинаре в Эмиратах мне преподнесли в подарок автомобиль! Есть фото! Адочка, покажи господам!

Аделаида Николаевна кинулась к диапозитиву и через пару секунд на стене высветилась фотография, на которой Элеонора Рашидовна (в том же самом красном платье) лежала оплывшим брюхом на капоте едва заметного из-под неё маленького «Пежо-107». Фотка, однако, не произвела должного впечатления на аудиторию. Почувствовав это, Элеонора Рашидовна поспешила дать разъяснения:

— Машина небольшая, но ведь это подарок! Бесплатно! Кто ж откажется от бесплатного «Пежо-107»? А так в моём гараже…

И Элеонора Рашидовна принялась перечислять на каких машинах она ездила раньше, на каких передвигается сегодня. В списке преобладали «Ягуары» и «Бентли».

— Не всегда, ой не всегда было так, — закручинилась Элеонора Рашидовна. — Были и у меня трудные времена. Совсем, понимаешь, тяжёлые. Но посчастливилось встретить мне на моём жизненном пути одну добрую женщину, которая и стала моей учительницей. Послушала она мои жалобы, послушала, да и говорит: а что ж ты мать-перемать ноешь, что ж ты плачешься? Сама виновата, не хочешь жизнь свою менять! Я отвечаю — боюсь менять! А она мне — не бойся и указала путь!

— Не иначе — в «Женьшень»? — не удержался я.

— Именно в «Женьшень»! — не смутилась Элеонора Рашидовна. — Я это называю — «волшебный пендель»! Вот выучилась, теперь сама волшебные пендели раздаю! Подумайте, может и вам нужен волшебный пендель, чтобы изменить свою жизнь, стать успешным, богатым и здоровым!

Элеонора Рашидовна в последний раз одарила аудиторию блестящей улыбкой и покинула помещение в сопровождении угодливой Аделаиды Николаевны. Стоило ей испариться, как в зал ворвались полтора десятка обладателей Грифонов различных степеней. Они бросились к своим подопечным. Не остался в одиночестве и я. На соседний освободившийся стул моментально уместил свой зад Константин Георгиевич.

— Как вам семинар, Андрей Александрович?

— Честно? Я не совсем понял, каким образом я смогу получать объявленную вами зарплату? Да и вообще, мало конкретики.

Константин Георгиевич обречённо вздохнул. Настал момент внести полную ясность.

— Вы платите 300 условных единиц, а затем набираете людей, которые в свою очередь проплачивают такую же сумму. Вы получаете определённый процент от их взносов. Ваши люди привлекают других людей и получают свой процент, но и вы имеете с этого. И…

— Всё понятно, — я поднялся со своего места. — Пирамида. Когда-то мы нечто подобное проходили. Всей страной. МММ.

— Нет-нет, — жалко запротестовал Константин Георгиевич. — Здесь другая ситуация! Ведь БАДы, лекарства, господин Динь Линь…

Последние доводы я не дослушал. Уже на улице я понял, что мне немного жаль зря потраченного времени.

После пролистывания в очередной раз газет, мне стало ясно — в них не было ничего толкового. Один пустопорожний шлак. Тогда я обратился к интернету. Электронный реестр оказался значительно более разнообразным. Объявления о работе в офисе в нём практически не встречались. Модерационные службы крупных сайтов не пропускали дурацкие сетевые предложения. Буквально сразу моё внимание привлекла реклама должности руководителя обособленной группы точек мобильной связи. В работодателях числилась компания «Аргентум», офис которой располагался близ станции метро Волковская. Менеджер по персоналу Оксана Петровна, выяснив мои персональные данные и отношение к клану руководящих работников, деловито назначила встречу, убедительно попросив не опаздывать. Я хотел разразиться пространной речью о том, что пунктуальность входит в число моих основных достоинств, но Оксана Петровна уже повесила трубку.

Офис компании «Аргентум» выглядел значительно достойнее убогой комнатки «Женьшеня». На входе за круглой стойкой, напоминающей барную, восседала юная прыщавая соска, окружённая телефонами и канцелярскими принадлежностями. Её челюсть ходила ходуном, терзая жевательную резинку.

— Слушаю вас.

— Мне назначили встречу. Оксана Петровна.

Соска понимающе кивнула.

— Оксанка, к тебе!

В холл, с грацией беременного мамонта, впорхнула стокилограммовая блондинистая мадам.

— Я — Сергеев. На собеседование.

Мадам окинула меня оценивающим взглядом:

— Пройдите в комнату переговоров.

Комната переговоров, обклеенная рекламными плакатами операторов сотовой связи, так же производила приятное впечатление. По крайней мере, в ней находился работающий кондиционер.

— О'кей! — взяла быка за рога Оксана Петровна, — опыт руководящей работы имеете?

— Ещё какой! — я вальяжно развалился на стуле, изображая человека пресыщенного руководством огромных народных масс.

— То, что нужно! — Оксана Петровна продемонстрировала мне мускулистый большой палец правой руки и сделала какую-то пометку в своих бумагах. — Нам необходим сотрудник, который бы контролировал работу нескольких торговых точек. Пригляд за продавцами, менеджерами, ну вы меня понимаете? Плюс несложная отчётность, первичная бухгалтерия.

Я кивал с видом человека всю жизнь занимавшегося первичной бухгалтерией.

— Зарплата от тридцати тысяч, премии, бонусы, — продолжала Оксана Петровна. — По-моему, неплохо!

Я слегка покривился, давая понять, что «неплохо» в моём представлении — это, как минимум, раза в два больше, но на безрыбье, как известно, и рак — рыба.

— Вот и чудненько! — Оксана Петровна снова что-то пометила в своём талмудике. — Завтра, в 10.00 представлю вас генеральному, а дальше поедем по точкам.

Я пожал плечами, давая понять, что готов к любому повороту событий. Генеральному так генеральному. По точкам так по точкам.

Оксана Петровна вышла провожать меня в холл. Мимо нас туда-сюда сновали озабоченные молодцы и девицы. Кто-то размахивал воздушными шариками, кто-то кряхтел, нагруженный посудой. Из соседнего помещения доносилось монотонное:

— Раз, раз, раз… Проверка связи…

— У нас сегодня вечером корпоратив, — разъяснила Оксана Петровна. — Юбилей фирмы. Два года на рынке!

Я изобразил восхищение, хотя такой срок не показался мне на самом деле впечатляющим.

— Завтра в десять! — крикнула на прощание Оксана Петровна и упорхнула готовиться к корпоративу.

Деловитость Оксаны Петровны произвела впечатление, к тому же мне показалось, что моей кандидатурой в «Аргентуме» явно заинтересовались.

Без пятнадцати десять я предстал перед уже знакомой соской, исполняющей необременительные обязанности офис-менеджера.

— Оксана Петровна? — соска почесала узкий лобик. — А на сколько вы с ней договаривались? На десять? Ещё рано, но она должна подойти с минуты на минуту.

Прибывающие на службу сотрудники «Аргентума» имели в большинстве довольно помятый вид. Судя по всему, корпоратив удался. Я пристроился в углу на кожаном диванчике, время от времени поглядывая на часы. Оксана Петровна не пришла ни в десять, ни в половине одиннадцатого. Подождав для приличия ещё минут пятнадцать, я снова обратился к офисной соске.

— Извините, как же всё-таки быть? И где Оксана Петровна? Я переживаю, не случилось ли чего худого?

Соска одарила меня кислой улыбкой и схватилась за телефон. На том конце долго не подходили. Наконец, из динамика слабо донеслось невнятное бормотание.

— Оксанка! — прошипела соска. — Тебя человек здесь уже час дожидается! Что значит — какой? Говорит, ты ему на десять назначила!

Возникла пауза. Вероятно, Оксана Петровна, отягощённая корпоративными утехами, никак не могла сообразить, кто я такой и зачем битый час дожидаюсь её в офисе.

— Вспоминай, вспоминай! — тормошила её соска. — Мужчина вчера приходил к тебе на собеседование… На должность руководителя группы точек… Теперь он здесь… А мне чего делать?

Количество выпитого накануне Оксаной Петровной алкоголя никак не желало впускать её в обычную деловую жизнь. Наконец в её затуманенном разуме, видимо, что-то забрезжило и она отдала ЦУ офис-соске. Та облегчённо повздыхала и обернулась ко мне:

— Оксана Петровна задерживается. Э-э-э, она нездорова… Сейчас к вам подойдёт человек, Оксана Петровна его проинструктировала. Он вам всё объяснит.

Минут через двадцать ко мне вихляющей походкой подвалил низкорослый хомо сапиенс лет девятнадцати в жёваной, не знавшей стирального порошка и мыла с момента изготовления, футболке.

— Вы Андрей Анатольевич?

— Андрей Александрович, — поправил я.

— Не важно, — развязно ответил низкорослый. — Пойдёмте со мной.

Он уверенно направился на выход.

— А куда мы идём? — этот вопрос я задал уже перед турникетами метро «Волковская».

— Поедем на Площадь Восстания, — лениво отозвался низкорослый, выискивая жетон среди мелочи, высыпанной на ладонь. — Семечками торговать.

Я решил, что ослышался.

— Чем торговать?

— Семечками! — низкорослый насладился произведённым эффектом и хрипло рассмеялся. — Семечки — это сим-карты. Профессиональный жаргон.

— По мне так разницы никакой, — с нарастающим возмущением произнёс я. — Ни реальными семечками, ни сим-картами я торговать не подряжался! Я проходил собеседование на руководящую должность!

— Я понимаю, — низкорослый важно приосанился. — Но руководящую должность сразу не дают. Мы на вас посмотрим пару недель, как вы себя проявите, а там…

Ситуация выглядела несколько сюрреалистичной. Какой-то длинноволосый сопляк в грязнущей майке выделывался и кривлялся передо мной, а я должен был весь этот бред выслушивать.

— Ладно, юноша, — я прервал словесный поток яркого представителя фирмы «Аргентум». — Пошутили — будет. Счастливо вам сегодня отторговаться семечками. Оксане Петровне — пламенный привет!

Я развернулся и покинул станцию. На улице меня ждал припаркованный автомобиль. Низкорослый заметался, натыкаясь на спешащих пассажиров, прижал к уху мобильник, что-то прокукарекал… Но мне уже было всё равно.

В течение следующей недели я посетил ещё пару-тройку мест, но ничего интересного не попадалось. В одной охранной фирме запомнился закомплексованный тип с бородавкой на ухе, который на мой уместный вопрос о регламенте или инструкции, определяющей мои будущие обязанности, гнусно захихикал:

— Инструкция, конечно, есть. Е-е-есть! Но я её сразу не показываю. Люблю человека, как котёнка в воду бросить. Выплывет, не выплывет…

Я поспешил покинуть его кабинет. Кто его знает, может он любит не только людей в воду бросать, но и кровушку у них пить?

Довелось мне также побывать в одной оранжерее. Не подумайте никаких глупостей. Борцы за жизнь редких растений искали менеджера «не-поймёшь-там-по-каким-делам». Я напросился на рандеву и был принят странной женщиной, одетой в какие-то цветные лохмотья. В её волосах застряли увядшие листики. Она строго посмотрела на меня через толстые линзы очков.

— Как вы относитесь к бабочкам?

— Извините, к кому?

— К бабочкам! — женщина буквально прожгла меня взглядом. — К гусеницам, к палочникам…

— Ну, как-то не очень…

— У вас моттефобия?

— Нет у меня никакой фобии!

— Понимаете, у нас оранжерея, поэтому трепетное отношение к бабочкам — это главное условие. Их нельзя пугать, ни в коем случае, ни в коем случае…

Как-то вечером, мой мобильный запиликал — номер мне не был знаком.

— Андрей Александрович? Меня зовут Зинаида Юрьевна Красовская. Я представляю страховую компанию «Русский страховщик». Я изучила ваше резюме в интернете — вы нам подходите. Не хотите прийти на собеседование?

— Дело в том, что я ничего не смыслю в страховой деятельности.

— Ничего страшного! У нас предусмотрено бесплатное обучение.

— А зарплата?

— Обсудим на собеседовании.

Где-то я уже это слышал. С другой стороны, что я теряю?

— Диктуйте адрес.

Попасть в компанию «Русский страховщик» оказалось не слишком простым делом. Как и в случае с не доброй памяти «Женьшенем», на железной двери, спрятанной в арке, отсутствовали какие-либо логотипы «страховщика». Зато имелась другая яркая вывеска, служащая ориентиром. Она сообщала, что здесь все желающие могут получить услуги фирмы «Массаж плюс». Проникнув вовнутрь, я наткнулся на ряды тихо потрескивающих массажных кресел, заполненных постанывающими то ли от боли, то ли от удовольствия бабуленциями. Вокруг суетился тщедушный хлыщ, поправляющий бабушкам подушечки. Споткнувшись о сумки с продуктами, неосторожно выставленные одной из посетительниц массажно-кресельного салона в центр зала и, выслушав от неё всё, что она думает о моих умственных способностях, я подобрался к фанерной двери, на которой уже виднелась нужная мне вывеска «Консультационный центр». Стоило дверь приоткрыть, как ко мне тут же, наподобие австралийских кенгуру, сиганули несколько человек. На их лицах явственно читалась надежда, а на устах замер вопрос: «Вы к кому?» Среди подбежавших особенно нездоровым видом выделялся молодой человек с диким взглядом маньяка-одиночки.

— К Зинаиде Юрьевне.

Глаза окруживших меня странных людей потухли. Моментально потеряв ко мне интерес, они разбрелись по комнате и замерли за столами в выжидательных позах. Маньяк-одиночка уставился в слабо мерцающий экран ноутбука. Я огляделся. Сразу же бросилось в глаза сходство с «Женьшеневским» офисом. Я заколебался, но тут подскочила женщина в свободном цветастом наряде и заворковала мягким голосом:

— Андрей Александрович? Я — Зинаида Юрьевна. Пожалуйста, небольшую анкетку… Вот сюда, за столик, вам будет удобно… Прошу, прошу… Ручка у вас с собой? Отлично! Заполняйте, как только закончите, я сразу же к вам подойду и мы побеседуем.

После изучения вопросов анкеты, впечатление от сходства с «Женьшенем» многократно усилилось. Я хотел даже покинуть помещение раньше срока, но как выяснилось, Зинаида Юрьевна внимательно за мной наблюдала.

— Готовы? — она бросилась мне наперерез.

— Ну, в принципе… — промямлил я. Впитанная с молоком матери интеллигентность не позволила уйти не прощаясь.

Мы снова приземлились за одним из пустующих столов. Я обречённо затих, а Зинаида Юрьевна приступила к допросу.

— Андрей Александрович, давайте немного помечтаем, — Красовская поощрительно улыбнулась. — Сколько бы вы хотели зарабатывать в месяц?

Я насторожился. Не предложат ли мне торговать наркотиками под вывеской страховой компании?

— А сколько вы можете предложить?

— Всё зависит от вас, от вашей работоспособности, от вашего желания!

— Да чем больше, тем лучше!

— Тогда вы пришли по адресу! У нас предусмотрена и призовая система. Если вы сделаете определённый объём работы, то получите бонус!

— Букет цветов?

— Какой букет? — удивилась Красовская.

— Это я так, пошутил.

Зинаида Юрьевна истерично хихикнула:

— В нашей компании люди с чувством юмора очень ценятся!

Было очевидно, что она панически боится, что я соскочу с крючка.

— Андрей Александрович, у нас предусмотрены трёхдневные ознакомительные курсы, вы…

— Всё, что вы говорите, напоминает мне мой недавний поход в лохотронную фирму «Женьшень».

Красовская взвилась, выронив карандаш, который она, в процессе разговора, нервно перекладывала из одной руки в другую:

— Как верно вы заметили — лохотрон! (она зачмокала губами и возмущённо заиграла мохнатыми бровями). Но здесь же нет никакого сравнения!

— А в чём разница?

— В продукте! — Красовская явно не в первый раз боролась с подобными возражениями. — Что предлагает «Женьшень»? Сомнительные БАДы! «Русский страховщик» предлагает застраховать вашу собственную жизнь! Это благородно, выгодно! Кстати…

Зинаида Юрьевна доверительно наклонилась прямо к моему уху:

— Как только наша страна вступит в ВТО, а это вопрос практически решённый, в России будет введено обязательное страхование жизни и здоровья. На сегодняшний день застраховали свою жизнь процентов пять нашего населения. Представляете, какой рынок для работы? Какое непаханое поле?

Вот так перспектива, тоскливо подумал я. Непаханое поле желающих застраховать свою драгоценную жизнь в «Русском страховщике»! Перед глазами встали уходящие за горизонт очереди среднестатистических российских граждан, желающих приобрести вожделенные полисы. Недурно, недурно… Приободрившись, я принял эпохальное решение посетить упомянутые бесплатные трёхдневные курсы. Особенно убеждало слово «бесплатные».

Так я внедрился в коллектив «Русского страховщика». Мои новые коллеги-сослуживцы наперебой расхваливали свою фирму, повторяя вслед за Зинаидой Юрьевной заученные заклинания о благородстве, огромной выгоде и ВТО. Прослушав дилетантские лекции о пользе страхования, я включился в общий сладкоголосый хор. Правда, для этого мне пришлось выложить двадцать штук на приобретение страховок, но Зинаида Юрьевна пояснила, что эта сумма необходима для вступления в элитарный клуб сотрудников «Русского страховщика». Моё имя, вписанное в квадратик, заняло своё место в, так называемой «структуре». Опытные «страховщики» довольно быстро обучили меня несложным приёмам заманивания простодушных безработных в паутину «бизнеса». Что ж, болтать — не строить! Главным качеством здесь считался хорошо подвешенный язык, а я на свой раньше не жаловался.

Руководителем нашей «ветки», этаким оберфюрером, считалась Зинаида Юрьевна. На новоязе «Русского страховщика» её должность звучала как руководитель структуры (оберфюрер мне нравилось значительно больше!). В структуре рефлексировали несколько человек. Я, спустя немного времени, разделил их на три психофизические группы. Первую, определённую мной как «апологеты», составляли юный Женя Яичкин (тот самый маньяк-одиночка, прыгавший вокруг меня в первый день), солидный пожилой дяденька Игорь Павлович Небольсин и Олесь Брадаты. Вечно всклокоченный и заросший жёсткой щетиной Олесь, одетый при любой погоде в толстый вязаный свитер, если бы не занимался полезным делом страхования граждан, мог бы с успехом изображать в любительских постановках матёрого геолога или записного охотника до бардовских песен. Вся троица держалась плотно спаянным братством, постоянно обсуждала служебные успехи и неудачи (что случалось значительно чаще), барражировала по офису наподобие пресловутых броуновских частиц и с лёгким презрением поглядывала на новичков. Их глаза горели неугасимым сумасшедшим огнём, а любая речь начиналась с мистических слов: «Наша фирма, ах, наша фирма…». Во вторую группу входили две пожилые тётки — Алиса Феоктистовна и Анна Ивановна. Наличие небольшого, но стабильного заработка в виде пенсии по возрасту, позволяло им не особо напрягаться на ниве страхования. Свободное время они проводили в неспешных беседах о благоприобретённых за свою долгую жизнь многочисленных болезнях, проказах внуков и изменениях в составе участников программы «Дом-2». Третья группа была образована маловразумительными Василием Владимировичем Кучкиным и бывшим милиционером Саней Дроновым. Кучкин, внешне напоминающий невинно убиенного Григория Распутина, появлялся нечасто, ловко избегая дня оплаты аренды офиса. А аренду приходилось платить всем по принципу — работаешь в помещении, место занимаешь — оплати стул со столом. Ежемесячно. Саня Дронов, по слухам изгнанный из органов за взятки и потерю по пьянке человеческого достоинства, вообще не понимал, зачем он здесь находится, но, туманные обещания скорого обогащения, озвученные Красовской, удерживали его от бегства.

Про арендную плату «русские страховщики» рассказывали пойманным в сети новичкам не сразу, а примерно через месяц нахождения сотрудника на рабочем месте. Новость была неприятной, но деваться некуда, приходилось платить. Деньги собирала древняя бабулька. С мрачным видом она, раз в месяц, обходила притихших сослуживцев. Нависая над обречёнными, она протягивала перед собой сухую ладошку и, ехидно улыбаясь, тянула:

— Аре-е-енда! Пора, друзья!

Имени её никто не знал. За глаза же называли — Золотозубое Такси (помните эту песенку — «золотозубое такси, о-о-о-о, притормози, притормози…»). При виде вышедшей на тропу войны бабульки, храбрые страховщики старались спрятаться на улице или в туалете. Иногда это срабатывало. Золотозубое Такси не обладала цепкой памятью и, при удачном стечении обстоятельств, вполне можно было, не попадаясь ей на глаза, избежать ненавистной арендной платы. Отлавливать по разным укромным местам не приходилось только Яичкина («Настоящий мужчина не имеет права носить такую фамилию!» — поджав губы, частенько повторяла, считавшая себя потомственной дворянкой Алиса Феоктистовна.) Даже, несмотря на то, что Женя не являлся лицом зондеркоманды «апологетов», по стойкому фанатизму он значительно опережал своих сотоварищей. А сами «апологеты» ассоциировались с колоритным Олесем. Помимо постоянного ношения одного и того же провонявшего потом свитера, Брадаты отличался ещё и тем, что был чрезвычайно шумным типом. Во время сбора арендной платы, Золотозубое Такси без труда вычисляла Олеся по запаху, создаваемому грохоту и воплям.

Офис оккупировали ещё две или три «структуры», возглавляемые такими же бойкими дамочками-страховщицами, как и Зинаида Юрьевна. Все занимались одним важным делом. С утра до вечера, сотрудники «Русского страховщика» висели на телефонах. Те, что побогаче, подавали со своих ноутбуков бесконечные объявления в интернет. В объявлении расписывались несметные блага, которыми предположительно осыпался каждый вновь принятый кандидат. Поскольку блага оказывались вымыслом чистейшей воды, процентов девяносто трудоустраивающихся сбегали после первого же собеседования. Но пирамида, а «Русский страховщик» представлял собой классическую пирамиду, постоянно требовала новых рабов, несущих кирпичики, то есть деньги, к её основанию.

Спустя три месяца интенсивного заманивания в сети страховой компании доверчивых сограждан, я сделал пару удачных подписаний и даже стал подумывать о создании собственной структурки. Правда, финансового успеха моя деятельность не принесла. А ведь я умудрился дважды обмануть Золотозубое Такси, стандартно отсидевшись во время её похода, совместно с Саней Дроновым, в соседних кабинках общественного туалета! Проведя не менее пятидесяти забросов невода, то есть собеседований, зацепить удалось лишь двоих. Тихую скромную Людмилу Кирилловну не брали на работу в других местах из-за пресловутого возрастного ценза (ей недавно исполнилось пятьдесят три), а бывшего токаря Анатолия Николаевича Иванова я «купил» сказками о выгодах построения собственного страхового бизнеса в рамках компании. Анатолий Николаевич (или Толя Коля, как мы его тут же прозвали) имел надоевшую ему до смерти тридцатилетнюю рабочую биографию. Выяснив в процессе собеседования, что он давно хочет сменить токарный станок на что-нибудь более престижное, я ловко сыграл на его неоформившимся до конца, но сильном желании. Да так сыграл, что Толя Коля отважно вступил в «квартирную программу». Об этой превосходной программе следует рассказать поподробнее. «Квартирная программа», она же «Ваш новый дом», она же «ВНД» слыла гордостью «Русского страховщика». Смысл её заключался в следующем: соблазнённый посулами, вынимает из кармана сорок тысяч рублей единовременно, а потом, в течение пятнадцати лет (если, конечно, доживёт!), платит по десятке ежеквартально, страхуя свою бесценную жизнь. При этом счастливчику необходимо заманить ещё пятьдесят дебилов, которые также безрассудно впишутся в «ВНД». Совершив такой страховой подвиг, участник программы вправе претендовать на беспроцентную ссуду со стороны компании, которую он и будет гасить те самые пятнадцать лет. Полученная же ссуда идёт на приобретение вожделенного жилья. Толя Коля, невзирая на свой достаточно немолодой возраст, решил, что справится с предложенными условиями. Постажировавшись несколько дней под моим руководством, бывший токарь вышел в самостоятельное плавание. Однако его корабль сразу же дал течь. Редкие кандидаты разочарованно покидали поле боя после первичного собеседования. Толя Коля приуныл. Заветное число в пятьдесят участников «ВИД» уже не казалось ему столь легко преодолимым. Подумав, я предположил, что Толя Коля во время собеседования, возможно, совершает некие стилистические ошибки и предложил ему послушать, как проводят беседы другие участники структуры. Ну, с целью приобретения бесценного опыта. Первым шефство над неудачливым токарем согласился взять солидный мужчина Игорь Павлович Небольсин. Снисходительно посмеиваясь, он объяснил Толе Коле, что в деле страхования самым главным является образование и интеллект. Мне показалось, что в словах Игоря Павловича скрыта тонкая издёвка. Толя Коля же ничего не заметил или сделал вид. Небольсин жестом пригласил и меня. В моём случае Игорь Павлович отмечал недостаток практики, так как с образованием у меня, вроде бы, было всё в порядке.

За столиком, к которому направил свои плоские стопы Небольсин, сидела, нервно посасывая колпачок шариковой ручки, шикарная раскрашенная девица в короткой бордовой юбке и высоких замшевых ботфортах.

— Здравствуйте! — бархатным баритоном поприветствовал девицу Игорь Павлович. — Соблаговолите сообщить мне, как к вам обращаться?

— А? Чего? — встрепенулась девица. — Ляля… э-э, то есть, Ольга Викторовна.

— Очень, очень приятно! — Небольсин надел на себя свою самую обворожительную улыбку. — Меня зовут Игорь Палыч, а это мои коллеги Андрей Александрович и Анатолий Николаевич. Надеюсь, вы не будете возражать против их присутствия?

— Да мне по фигу! — вежливо отозвалась юная красотка.

— Замечательно! — Небольсин пробежал глазами анкету, заполненную неразборчивым почерком соискательницы. — Где изволили трудиться в последнее время, Ольга Викторовна?

— А? А-а… В этой, как её… В фирме одной.

— Понятно, — удовлетворённо кивнул Небольсин. — Выражаясь эпистолярно, я вижу, что заявленные реминисценции не соответствовали вашим представлениям о каллиграфических аллюзиях идеальной работы?

Девица выпучила глазищи на упивавшегося своим превосходством Игоря Палыча.

— Наша компания, — продолжал Небольсин. — Предоставит вам, тавтологически выражаясь, возможность квазинаучно проявить свои бальнеологические способности. Вы же обладаете бальнеологическими способностями?

— А? Чего?

— Вижу, вижу — обладаете, в концентрированном виде. Вам, я просто это чувствую, удастся сделать в нашей фирме краниологическую спектральную карьеру. Нам необходимы сотрудники, умеющие общаться. Вы ведь умеете общаться?

Девица почесала нос:

— Ну.

— Превосходно! — поддержал Небольсин. — По вашей ажитажности сразу видно — именно такой сотрудник идеально впишется в экзистенциальную структуру компании. Я не очень ассоциативно выражаюсь? (Слово «выражаться» у Игоря Павловича было в большом почёте).

— Э-э-э…

— Впрочем, — Небольсин и не думал отдавать инициативу собеседнице. — Я вам сейчас всё так, простенько обрисовал, коллаборационистически, так сказать. Посетите наши занятия. Они начинаются с понедельника. Там вам всё объяснят подробнейшим образом.

Девица кивнула и, не приходя в сознание, покинула офис «Русского страховщика».

— Эка загнул! — восторженно зашептал мне на ухо Толя Коля. — У нас в цеху, давно ещё, один работал, Гришка Либерман. Тоже всякие умные слова знал. Приставал ко всем, как, говорит, вы относитесь к империалистической клике Имре Надя?

— И чего?

— Чего-чего… Надоело мужикам как-то раз Гришку слушать — дали ему по носатой физии. Крепко дали. Он потом долго на больничном сидел, зубы вставлял. Рублей пятьсот угрохал. Это при зарплате в двести…

— Вот примерно так, господа, — вмешался в наш разговор Небольсин. — Интеллект — это в нашем случае самое, так сказать…

— Коллаборационистическое, — подсказал я.

Игорь Павлович несколько странно на меня поглядел и удалился пить чай.

— Не-е, — Толя Коля проводил завистливым взглядом удаляющуюся фигуру Небольсина. — Я так не смогу. Образования, понимаешь, не хватает. Мне бы чего попроще. Без этих мерехлюндий.

Дверь в офис распахнулась, и на пороге вырос толстый, пузатый мужчина в турецкой куртке из свиной кожи.

— Могу я видеть Евгения Олеговича? — уверенным баском поинтересовался он у Толи Коли.

Я обернулся в поисках Жени Яичкина. Тот уже спешил навстречу мелкой рысцой. Его лицо, по обыкновению, перекосила дикая ухмылка.

— Женя, мы поприсутствуем с Анатолием Николаевичем?

— Разумеется.

В структуре все зависели друг от друга. Успех, скажем, Толи Коли косвенно влиял и на заработок Жени. Поэтому Яичкин не возражал против нашей компании. К тому же, он в тайне считал себя большим мастером собеседований и наличие зрителей его безусловно вдохновляло.

Пока мужчина заполнял анкету, Женя нервно прохаживался по проходу между столами, пытаясь заглянуть ему через плечо. Не прошло и получаса как толстяк, наконец, справился с заданием. Яичкин плотоядно ощерился, вырвал анкету из рук соискателя и уселся напротив него. Перед тем как начать опрос, он вперил пристальный взгляд в толстяка. Несколько томительных минут прошли при гробовом молчании. И вот, когда толстяк уже начал терять концентрацию, Женя придвинулся к нему поближе:

— Как вас зовут?

Толстяк вздрогнул:

— Там же написано…

Женя тонко улыбнулся:

— А я прочитал. Прочитал. Геннадий Валерианович? Скажите, Геннадий Валерианович, а у вас дети есть?

— Есть, — облизал пересохшие губы толстяк. — Трое.

— Это прекрасно, — по выражению лица Яичкина никак нельзя было понять, действительно ли он восторгается плодовитостью Геннадия Валериановича или просто втирается в доверие. — Сейчас не работаете?

— Сократили, — вздохнул Геннадий Валерианович. — Месяц уже как…

Яичкин пару минут погрустил вместе с толстяком:

— А чем вы занимались на своём прежнем месте службы?

— Да так… — Геннадий Валерианович не горел желанием откровенничать. — Всё больше по снабжению…

Женю удовлетворил и такой ответ. Собственно говоря, его удовлетворил бы любой ответ. Главное для него было подобраться к своему любимому вопросу:

— Скажите, а как вы представляете себе работу своей мечты?

Толстяк закатил глаза, изображая задумчивость.

— Ну-у-у… — протянул он. — Хорошая зарплата, стабильность…

— А ещё? — не отставал Яичкин.

— Интересная должна быть. От дома недалеко, — фантазия Геннадия Валериановича начала иссякать.

— Ещё, ещё! — подбодрил Женя. — Ещё!

— Даже не знаю, — задумчивый толстяк в последний момент прервал рефлекторное движение указательного пальца правой руки к ноздре. — Начальника хотелось бы неглупого.

— Ещё! — Яичкин усилил напор.

Геннадий Валерианович занервничал и бросил непонимающий взгляд на Толю Колю. Токарь-бизнесмен поощрительно улыбнулся в ответ щербатым ртом.

— Подумайте! — настаивал Яичкин. — Я задал вам вопрос.

— Я не знаю, — сдался толстяк.

— И всё — таки, — Женя сидел прямо и, не мигая, смотрел ему в глаза. — Подумайте, помечтайте.

— Простите, — Геннадий Валерианович вытащил из кармана несвежий платок, быстро протёр им вспотевший лоб. — Вы от меня чего хотите?

— Я хочу, — металлическим голосом проговорил Яичкин. — Чтобы вы помечтали.

— Считайте, что я уже помечтал, — толстяк угодливо гоготнул.

— Отлично, — Яичкин позволил себе слегка откинуться на стуле. Видимо, хотел создать видимость непринуждённой беседы. — А теперь расскажите мне, как вы представляете себе работу вашей мечты?

— Я ведь уже рассказал, — Геннадий Валерианович вторично облизал губы.

Яичкин пропустил последнюю фразу мимо ушей.

— Так я и не услышал от вас о работе вашей мечты. Жаль… Ну, хорошо… А как вы относитесь к страхованию?

— В целом нормально, — толстяк обрадовался смене темы.

— Нормально? — Женя сардонически усмехнулся. — В каком смысле?

— В нормальном… смысле, — толстяк снова достал носовой платок.

— Что вы вообще знаете о страховании? — в голосе Яичкина зазвучали пренебрежительные нотки. — Когда вы сталкивались со страховками?

Толстяк пожевал губами, напряжённо вспоминая.

— Как же, полис обязательного медицинского страхования! — его лицо засветилось.

— Ещё, — Яичкин снова навис над мужчиной. — Ещё!

— Вроде бы, кажется, всё, — Геннадий Валерианович чувствовал себя слегка виноватым.

— Подумайте, — Женя был непреклонен. — Когда вы…

— Да не помню я! — взорвался толстяк.

— Спокойнее! — осадил его Женя. — Другой вопрос. В анкете вы подчеркнули, что для вас наиболее всего важна стабильность. Что вы понимаете под стабильностью?

— Выплата зарплаты без задержек, — обречённо прошептал толстяк.

Женя победно осклабился:

— А ещё?..

Вконец выжатый Геннадий Валерианович покинул наш офис с побуревшим лицом через полтора часа. Не меньше соискателя вымотались и мы с Толей Колей. Один Женя Яичкин выглядел свежо и бодро.

— Зуб даю! — заметил Толя Коля. — Больше мы этого Валериановича никогда не увидим. Я бы точно после такой пытки не пришёл.

— У каждого своя метода, — оскорблённо отозвался Яичкин. — Важно расшевелить человека, вызвать его на откровенный разговор.

Метода действительно у каждого была своя. Уже упомянутый Кучкин-Распутин, например, не любил собеседовать с мужчинами, женщин же пытался нахально соблазнить. Саня Дронов ударялся в воспоминания, живописуя перед соискателем свои былые, часто только что выдуманные заслуги в деле искоренения преступности. Оберфюрер Красовская проводила собеседования с позиции силы. «Не забывайте! — часто учила она свою структурку. — Вы — работодатель! Нечего пресмыкаться! К вам пришли просить работу — из этого постулата и исходите!» Анна Ивановна с Алисой Феоктистовной завлекали доверчивых тётенек в паре. Словно безжалостные паучихи, они подтягивали к себе несчастную «мошку» и планомерно обволакивали её паутиной бессмысленных старушечьих бесед про маленькую пенсию, хронический артрит и бесконечные сериалы.

Привлекала к себе всеобщее внимание одна мадам из смежной структуры. Выглядела она довольно забавно — короткая стрижка-завитушка, зелёная кофточка с жабо и узкие клетчатые брюки, обтягивающие зад впечатляющих размеров. Недаром мы с Толей Колей дали ей меткое прозвище — Женщина-Карлссон. Мадам эта металась от сослуживца к сослуживцу, добросовестно записывая на бумажные листочки их беседы целыми предложениями и даже абзацами. Когда же дело доходило до самостоятельной попытки охмуряжа, Женщина-Карлссон, быстро сбивалась с мысли, путалась в своих бессистемных записях и, наконец, навалившись на стол богатой грудью, вещала с отчаянным надрывом:

— Слышь, я те грю, я те обещаю — через месяц будешь получать сто тысяч! Гарантия! Я те грю! Отвечаю!

Однажды днём я застал Женщину-Карлссона за престранным занятием. Она высилась над сидящей за столом оберфюрером Красовской, её полные белые руки были скреплены над головой, образуя круг. При этом, Женщина-Карлссон медленно поворачивалась вокруг своей оси, покачивая необъятным задом в опасной близости от носа Зинаиды Юрьевны. В ответ на моё немое удивление, Женщина-Карлссон со вздохом пояснила:

— Что я только не делала, даже вот так перед клиентом танцевала, а он, гадёныш, бочком-бочком и сбежал!

Несмотря на обилие способов и методов, результат, к сожалению, у всех был практически одинаков. То есть, никакого результата не было. Каждый месяц «русские страховщики» платили аренду, вносили какие-то страховые взносы, скидывались на уборщицу и на дни рождения коллег, а вот «зарплату» видели редко. Да и то, сдельщина есть сдельщина! Оберфюреры во главе с Красовской предлагали не падать духом, обещали, что вот-вот на всех и на каждого в отдельности прольётся дождь из купюр всевозможного достоинства… Однако время шло, а дождь так и не проливался. Первым засуху не выдержал токарь-бизнесмен.

— Всё, Андрей Саныч, шабаш! Деньги кончились. А тут ещё эта, как её… Аре-е-енда, говорит, аре-е-енда! Пыталась с меня скрутить две тыщи! Я ей что, счётчик?

— Как же квартирная программа?

— Туфта! — отрезал Толя Коля. — Разводка! Эх, Андрей Саныч, обули нас с вами! Вот вы про «Женьшень» рассказывали, смеялись. А чем тот «Женьшень» от нашего «страховщика» отличается? Названием!

— Неправда! — влез подслушивавший наш разговор Яичкин. — Мы людям несём добро! Мы страхуем их жизни! Скажи, Олесь!

Пробегавший мимо Брадаты лишь обдал нас зловонным потооблаком. Он торопился. Недавно ему посчастливилось устроиться сторожем на график «сутки-трое». Миссия миссией, а кушать что-то всё-таки надо!

Вслед за грамотным токарем исчез Саня Дронов. Справедливости ради стоит признать, что причиной исчезновения оказалось не разочарование в страховой деятельности, а банальный запой, который в итоге привёл бывшего правоохранителя на больничную койку.

Настала пора уходить и мне. Получив у Красовской три тысячи рублей (всё, что мне удалось заработать за четыре месяца), я, без особой грусти покидал офис «Русского страховщика». Перед Зинаидой Юрьевной уже сидел мужчина моего возраста.

— А сколько бы вы хотели зарабатывать? — поощрительно улыбаясь, спрашивала его Красовская. В глазах мужчины разгорался алчный огонёк. История повторялась…

Мои метания начались с лохотрона, лохотроном и закончились. Опыт оказался неудачным. Но, как говорится, отрицательный результат — тоже результат. Ведь так? Тысячи людей повторят мой путь и впадут в отчаяние. Другие тысячи никогда не вляпаются в такие ситуации. Тут уж как повезёт. От меня ничего не зависит. А может, зависит? По крайней мере, в моих силах помочь и тем и другим. Хотя бы немного, хотя бы чуть-чуть! Нужно только открыть ноутбук и написать первую фразу: «А вы пробовали в наше непростое кризисное время устроиться на работу?».

КАК Я СУДИЛСЯ.

Всё-таки наша система судопроизводства очень странная. Хотя, скорее, не странная, а страшная. Ну не любят наши граждане обращаться в суд, не любят. А, может, боятся. Менталитет «совка», скажете вы. А вот и нет! Молодёжь, никогда не видевшая незабвенного Леонида Ильича и не носившая ярких пионерских галстуков, тоже не выстраивается в очередь с исковыми заявлениями в дрожащих от несправедливости руках. Неверие в людей, облачённых в чёрные мантии, идёт из далёкого прошлого. На память приходят бравые ребята богатые медвежьими шапками да красными кафтанами, заплечных дел мастера и малопонятное выражение «Шемякин суд». Кем был тот самый оставшийся в истории Шемяка — почти никому не известно. Зато имя пресловутого Шемяки в народной молве прочно связано с какой-то мерзостью. Или кривдой, что, в принципе одно и то же.

Таким же Фомой неверующим был и я, плоть от плоти российского обывателя. За одним, правда, исключением. Ну не смог я смириться с увольнением с работы, никак не смог! Двадцать лет, три месяца и четырнадцать дней я боролся с контрабандистами, начальством и подчинёнными на Санкт-Петербургской Авиационной таможне. Гербарий ведомственных наград, собранных мною за этот впечатляющий срок поражал любое воображение. Относительно узкая грудь не позволяла поместить их все на фронтоне моего парадного кителя. Почётные грамоты и благодарности я просто не считал. И тут, в один пасмурный дождливый день мне сообщили, что в соответствие с такой-то статьёй такого-то закона контракт на новый срок со мной не будет заключён. Причину эпохального решения никто объяснять мне не собирался — издержки контрактной системы. Знающие люди шепнули, что корень кроется в начальнике таможни Самусеве. И даже не столько в нём, сколько в его сексуальной ориентации. Нет-нет, это не то, что вы подумали! Он не приставал ко мне, а я не отказывал ему в удовлетворении его противоестественной похоти. Дело в том, что как-то во время оформления рейса в солнечный Лондон мои сослуживцы остановили жену одного крупного городского чиновника, у которой при себе имелась совершенно неприличная незадекларированная сумма в сорок тысяч евро. Засуетившиеся дознаватели попытались возбудить уголовное дело, находчивые сослуживцы уже делились друг с другом на что они потратят причитающуюся им премию… Как в плохом детективе раздался звонок, и телефонная трубка дребезжащим от волнения голосом Самусева потребовала отпустить чиновничью жену восвояси. Как назло, в тот момент мне довелось осуществлять руководство сменой. Не то, чтобы я, каменея лицом, сурово отказал продажному шефу, но попытался вяло возразить. Самусев не терпел отказов:

— Это приказ! Ты понял? Приказ!

— Ну что, пишем протокол допроса? — жарко дыша в предвкушении громкого дела, подступил ко мне инспектор Лёха Пригарин. Именно ему посчастливилось обнаружить злосчастные купюры.

— Уже никто ничего не пишет.

— То есть, как так? — Лёха опешил.

— Очень даже просто. Звонил Самусев. Искрит, будто неисправная розетка, требует сатисфакции.

— Вот же… — Лёха сдержался усилием воли.

— …петух трусливый! — я закончил фразу за товарища.

— Так я могу идти? — улыбаясь, поинтересовалась чиновничья «половина». Как известно, риторический вопрос не требует ответа, на то он и риторический.

Лёха, тяжко вздохнув, отдал уже сосчитанные «еврики». Премия уплывала за горизонт. История, однако, на этом не закончилась. На следующий день Самусев вызвал меня в свой кабинет. После недолгой нудной лекции о противодействии коррупции он напомнил мне, что все люди, пересекающие таможенную границу Российской Федерации равны перед законом, но есть те, которые равнее других. И так далее, по Оруэллу. Вряд ли Самусев когда-нибудь слышал об Оруэлле. Зато он отлично разбирался в хитросплетениях городской политики. В конце беседы он прозрачно намекнул, что до его маленьких розовых аккуратных ушей долетело слово, которым я наградил его во время неудачной попытки призвать к ответу неприкасаемую леди. Да я мог бы догадаться и сам! Помимо верного Пригарина мой неутешительный вердикт слышали, по крайней мере, ещё человек пять. Каждый из них был не прочь выслужиться перед начальством. Я их за это не винил. Как говориться, чего уж тут…

При моём увольнении Самусев допустил ряд незначительных, но всё же способных повлиять на существо дела ошибок. Ошибки бросались в глаза, кричали, размахивая фразами и запятыми, требовали немедленно их исправить…

— Ошибки? — адвокат Валерий Иосифович, пожилой представительный мужчина с гривой седых волос, посматривал на меня снисходительно. — Ошибки, конечно, есть, но… Поверьте, Андрей Александрович, в вашем случае все доводы перевешивает один, железобетонный довод потенциального ответчика. У вас закончился контракт. Так?

— Так, — обречённо подтвердил я.

Валерий Иосифович удовлетворённо кивнул.

— Контракт вы заключили добровольно, срок действия в документе обговорен. Условия контракта выполнены в полном объёме. Заключать новый контракт — прерогатива, делегированная законодательством вашему работодателю.

— Мой работодатель — государство! — я попытался возразить.

— Верно. Но представителем государства, опять же в вашем случае, является начальник таможни. Как, бишь, там его? Самусев Вениамин Игоревич? — адвокат развёл руками. — Позиция господина Самусева и является определяющей.

— Какой-то феодальный строй, получается! — возмутился я. — Что барин хочет, то и воротит! Значит, если у Самусева настроение прекрасное — подчинённым ничего не грозит, а если он не с той ноги встал или, к примеру, у него геморрой разыгрался — хана! Спасайся, кто может? Подпевал — милую, неугодных — казню?

— Ну, что-то в этом роде, — тактично подытожил Валерий Иосифович.

— Где же справедливость?

На лице адвоката читался встречный вопрос: «Вы что, вчера родились?». Вместо этого он сказал:

— Дело проигрышное на 99 процентов. Но если вам не жалко времени и денег, то попортить кровь Самусеву мы сможем. Решайте.

Я решил и через достаточно короткий срок извлёк из почтового ящика повестку, приглашающую Андрея Александровича Сергеева на судебное заседание в качестве истца. Ответчиком значилась Авиационная таможня.

Длинный мрачный коридор здания районного суда настраивал на минорный лад. Пока я разыскивал нужный кабинет, конвоиры пару раз провели мимо каких-то небритых типов в наручниках. Около одной из дверей жарко спорили девушка — секретарь суда и недоверчивая истица, ни в какую не желавшая показывать свой паспорт, а тем более отдавать его кому бы то ни было. Вокруг вообще царила суета. Двери кабинетов распахивались и оттуда вылетали, выползали, выходили мужчины, женщины разных возрастов, одетых богато и не очень, лысые и с тщательно приглаженными укладками. Их лица выражали потаённую радость, горе, надежду или вселенскую тоску. Какая-то всклокоченная бабка, стоя в уже коридоре, грозила костистым кулаком предполагаемому оппоненту:

— Я тебе ещё покажу! Ох, как я тебе ещё покажу!..

— Андрей? — я обернулся. На меня близоруко щурилась из-за страховидных очков пухлая розовощёкая брюнетка из юридического отдела Авиационной таможни. Кажется, её звали Юля. Или Галя.

— Привет, — Юля-Галя деловито разложила на лавочке свои бумаги. — Я буду представлять в суде интересы таможни.

— Скажи, э-э-э… — я замешкался.

— Екатерина. Екатерина Лосева. Неужели забыл? — несостоявшаяся Юля-Галя выглядела слегка обиженной. Можно подумать я запамятовал, как минимум, имя Аллы Пугачёвой или Мэрилина Мэнсона!

— Здравствуйте! — это подошёл Вовка Петраков, начальник отдела кадров.

— Привет! — я поздоровался с Петраковым искренне. — А ты, какими судьбами?

— Вопросами приёма и увольнения ведают кадры, — смущённо ответил Володька. — Вот Самусев меня и пригнал. Я человек подневольный, сам понимаешь…

— Да ладно, не менжуйся, — я похлопал Петракова по плечу. — Сам ещё недавно таким же был… подневольным.

— Сергеев? — наша секретарь появилась в коридоре. — Прошу, заходите!

Я зашёл в небольшой зал, одновременно с подоспевшим Валерием Иосифовичем. На возвышении сидела молодая миловидная женщина в помятой мантии. Уставившись в какую-то бумажонку, она принялась скороговоркой произносить обязательный текст о том, что слушается дело такое-то, судья такая-то (кстати, её звали Плотникова Ирина Максимовна), желаете отводы — пожалте! и т. д. и т. п. Опытный Валерий Иосифович кивал, где надо вставлял короткие междометия. Не отставала и Лосева. Вовка Петраков забился в угол, молчал.

Наконец, приступили к сути вопроса. Валерий Иосифович убедительно рассказал о неправедном акте моего увольнения, заодно коснувшись вскользь других безобразий, царящих на Авиационной таможне. Екатерина Лосева, поперхнувшись от возмущения, отбрила моего адвоката, в том смысле, что имеющиеся безобразия к делу не относятся, а законность увольнения не вызывает никаких сомнений.

— Моему подзащитному не дали возможность ознакомиться с характеристикой, причём лживой характеристикой, которую Самусев направил в таможенное управление, — напирал Валерий Иосифович.

— Нет, такую возможность ему дали, — парировала Лосева.

— Докажите, — Валерий Иосифович воспарил над ней белоголовым орланом. — Где подпись Сергеева под этим, с позволения сказать, пасквилем?

— Секунду! — вмешалась Ирина Максимовна. — А при чём здесь вообще таможенное управление? Самусев сам принимает решение?

— Сам! — пискнула Лосева.

— Тогда зачем его согласовывать?

— Управление — вышестоящий орган, — Лосева окинула победоносным взглядом аудиторию.

Плотникова поморщилась:

— Это мне и без вас известно. В соответствии с каким документом требуется согласование управления? А если управление не согласует? Тогда Самусев подписывает контракт на новый срок или что? Выражайтесь яснее!

— Это практика, сложившаяся практика… — забормотала Лосева.

— Понятно, — интонация судьи говорила о противоположном. — Скажите, ответчик, а почему Самусев не заключил контракт с Сергеевым на новый срок? Должны же быть какие-то причины, основания? Вот я гляжу, в личном деле — сплошь благодарности, премии, награды… А взыскания? Есть ли взыскания у Сергеева?

— Да, есть ли взыскания? — подала голос молчавшая доселе прокурорша. Я её только сейчас и заметил.

— Я не располагаю такой информацией, — быстро проговорила Лосева.

— Для справки, — подал голос мой адвокат. — За последние пять лет Андрей Сергеев взысканий не имел.

Ирина Максимовна посмотрела на Лосеву. Щёки Екатерины предательски алели.

— Ну не знаю, не знаю я! По-видимому, у Вениамина Игоревича были причины…

— Хм, практика, причины… На сегодня заседание объявляю закрытым, — Ирина Максимовна повернулась к секретарю. — Следует вызвать на следующее заседание представителя управления, а также господина Самусева.

Уже на улице я с надеждой обратился к Валерию Иосифовичу:

— По-моему, судья на нашей стороне, вы не находите?

— Не нахожу, — грустно улыбнулся адвокат. — Не хочу вас разочаровывать, но всё ещё переменится.

Невзирая на скепсис Валерия Иосифовича, на второе заседание (через две недели) я шёл в приподнятом настроении. Тот же длинный коридор уже не казался мне столь мрачным. Ещё издалека я заприметил у «своего» кабинета какое-то столпотворение…

Представьте себе моё удивление, когда я обнаружил сгрудившихся у небольшого окна моих недавних сослуживцев. Если Лосеву, Петракова и злобно щерившегося Самусева я ожидал увидеть, то другие личности появились как снег на голову. На скамье сидел, уставившись потухшим взглядом в одну точку, Лев Антонович Юриздицкий, бывший заместитель начальника таможни по оперативной работе. Рядом с ним вековыми дубами высились двое угрюмых мужчин в одинаковых синих куртках, из-под которых торчали белые халаты.

«Ба! Да это санитары!» — догадался я. История Льва Антоновича была на редкость занимательной. На Авиационную таможню его назначили года три назад, согнав с одной насиженной и хлебной должностишки, которую он занимал в другой таможне, морской. В незнакомом окружении Лев Антонович впал в депрессию, а затем в состояние лёгкой паники. Каким образом на новом месте можно было пополнить свой личный бюджет, Юриздицкий прямо спросить не решался. Вдруг донесут куда следует о его нездоровом интересе? В то же время денег хотелось до рези в зубах. Старые накопления подходили к концу. Лев Антонович становился всё более раздражительным и нервным, набрасывался на подчинённых по любому поводу. Все эти метаморфозы происходили с ним на фоне усиливающейся истерической борьбы с коррупцией. Лев Антонович, активно включившись в общий хор самых отъявленных борцов, носился по таможне, высоко задирая к верху редкую белёсую бородёнку, и оглашал служебные помещения мерзким карканьем: «Коррупция! Коррупция!». Честное слово, если бы Льва Антоновича можно было посадить на плечо старого одноногого пирата, его сходство с попугаем Джона Сильвера из бессмертного романа Стивенсона выглядело бы очень впечатляющим. Стоило лишь заменить «Коррупция! Коррупция!» на «Пиастры! Пиастры!». Между тем, хроническое безденежье довело Юриздицкого до последней степени отчаяния. Желание жить сытно пересилило животный ужас перед обвинением в коррупции, и Лев Антонович принялся потихоньку делать свой маленький бизнес. Будучи заместителем начальника таможни по оперативной работе, Лев Антонович имел непосредственное отношение к рассмотрению заведённых в отношении контрабандистов и просто нарушителей всех мастей уголовных и административных дел. Само собой, в его власти было назначить в отношении злодея огромный штраф или ограничиться символическим. Уголовное дело и того проще развалить из-за какой-нибудь неверно проставленной запятой. Желающих оплатить сии действия среди жуликов оказалось более чем достаточно. Однако и здесь трусоватый Лев Антонович подстраховался, свалив самую грязную работу на своего помощника Костю Чепиногу. Чепинога, к большому огорчению патрона, оказался сильно пьющим. Ежедневно надираясь до нечеловеческого состояния в своей уютной каморке, Костя становился чрезмерно болтливым. Спустя несколько месяцев, как результат, упорные слухи о его с Юриздицким невинных шалостях поползли по всей таможне. И вот как-то раз, холодным февральским вечером, Костю взяли с поличным при получении взятки в виде весьма крупной суммы российских дензнаков. При первом же допросе Чепинога, ничтоже сумняшеся, указал на Льва Антоновича, как на организатора неудавшейся комбинации. Доказать, конечно, ничего не смогли, так как Лев Антонович от всего с возмущением открестился, договорившись до того, что он вообще видит Костю в первый, максимум, во второй раз в жизни. Тем не менее, отношение к Юриздицкому в корне поменялось. В одночасье он превратился в изгоя. Самусев перестал пускать Льва Антоновича на порог своей приёмной, сослуживцы, ещё вчера искавшие с ним близкого знакомства, шарахались при его появлении в разные стороны, а в таможенном управлении Лев Антонович и вовсе сделался персоной нон-грата. Не желая верить в то, что его судьба решена, Юриздицкий бросился предпринимать судорожные попытки исправить положение. Целыми днями, напрочь позабыв о своих прямых обязанностях, Лев Антонович «висел» на телефоне, пытаясь дозвониться до всех известных ему влиятельных людей, но трубки влиятельных людей холодно отвечали ему безразличными длинными гудками. Тогда Лев Антонович, разуверившись в возможностях мобильной связи, лично, словно ищущий правду землепашец из поэмы «Ленин и ходоки», побрёл вдоль нескончаемой вереницы всевозможных кабинетов. Везде, куда его пускали, он рассказывал одну и ту же слезливую историю о своей полнейшей непричастности к громкому коррупционному скандалу, клялся, ел землю и посыпал голову заранее заготовленным пеплом. Если в кабинет пробиться не удавалось, Лев Антонович часами терпеливо дожидался его хозяина в коридоре и рассказывал свою историю на ходу, хватая чиновника за пуговицу дорогого пиджака. Чиновник, быстро вспоминая про юношеские занятия спортом, отделялся от Юриздицкого (иногда, ценой пуговицы) и по-спринтерски уходил в отрыв.

Лев Антонович сильно исхудал, опустился, перестал следить за собой. Его бородёнка, и ранее не отличавшаяся благородной окладистостью, совсем облезла, глаза горели сумасшедшим зелёным огнём. Наконец, исчерпав все возможности, Юриздицкий разразился пламенным письмом в адрес начальника управления с требованием созвать Всероссийский форум таможенников и на нём принять обращение к Президенту страны об отмене моратория на смертную казнь на один день. В этот самый день, по мнению Льва Антоновича, следовало оперативно осудить и расстрелять проклятого коррупционера Костю Чепиногу…

Когда через неделю за Львом Антоновичем приехали санитары, он долго не хотел их пускать в свою квартиру и, периодически вырываясь на балкон в одних нежно-бежевых трусах, заразительно хохотал. Собравшиеся внизу любопытные соседи с интересом читали вслух по слогам самодельный плакатик из ватмана, который Юриздицкий держал в руках. На нём разноцветными фломастерами было начертано: «Коррупция есть осознанная необходимость»…

Я улыбнулся и кивнул Юриздицкому. Лев Антонович заворочался. Санитары напряглись. На всякий случай я отошёл подальше.

Рядом с Самусевым стоял, согнувшись в почтительном полупоклоне, другой его заместитель, по связям с общественностью, Ростислав Тихонович Вакар. Чуть-чуть оторвавшись от созерцания светлого образа руководителя, Ростислав Тихонович удостоил меня быстрым испепеляющим взглядом. История Вакара чем-то походила на историю Льва Антоновича. Его должность, несмотря на громкое название, не приносила Ростиславу Тихоновичу никакого побочного дохода. Будто неприкаянный, изо дня в день, он слонялся по таможне в тщетной надежде чем-нибудь поживиться. Однажды ему довелось забрести в грузовой отдел, где в компьютерной тиши производилось оформление партий дорогостоящих грузов. Вакар, вызвав явное неудовольствие инспекторского состава, сунул нос в важные бумаги. Кто-то из инспекторов полез в карман за мобильным телефоном. Через минуту запищал уже мобильник самого Вакара. Последовал грозный окрик Самусева. Вакар, подобно побитой собаке, втянул голову в плечи и засеменил на доклад. Какой уж там у них произошёл разговор неизвестно, только после него Ростислав Тихонович обходил грузовой отдел за километр. Зато, по всей видимости, Вениамин Игоревич разрешил ему попастись в отделе пассажирском. Туда-то и помчался обнадёженный зам по связям. В момент его появления пассажирщики, без особого интереса, ковырялись в сумке, прилетевшей из Стамбула челночницы. Ростислав Тихонович с огромным энтузиазмом принял участие в досмотре. Из сумки были извлечены четыре свитера, двое джинсов, махровый халат и пяток безвкусных кофточек, усыпанных люрексом.

— Да это же коммерческая партия! — глаза Вакара округлились.

— Что вы, что вы! — запричитала тётка. — Свитерочки внукам, халат зятю в подарок, язви его…

— Кого вы пытаетесь обмануть? — Вакар грозно поиграл нахмуренными бровями. — Небось, всё на продажу! Для извлечения, понимаешь, выгоды! А вот принесите мне паспорт зятя, свидетельства о рождении внуков. Посмотрим степень родства, а там…

Вакар неопределённо повёл рукой.

— Как же мне быть? — челночница понуро глядела на Ростислава Тихоновича.

— Я уже объяснил, — Вакар упивался властью. — А пока мы задержим ваши вещи на склад, до выяснения. Товар для коммерции просто так протащить не получится!

Пассажирщикам не хотелось возиться с такой ерундой, но ослушаться целого заместителя начальника таможни они не посмели. Началось занудное заполнение вороха бумаг, предшествующих задержанию тёткиного барахла. Челночница, осознав, что её драгоценное тряпьё таки забирают, бросилась к таможенникам за помощью:

— Сынки, помогите! Тут же внучкам, зятю…

— Слышь, мамаша, — грубовато отозвался Димка Филиппов. — Наше дело солдатское. Приказали — задерживаем. Видела начальника? Ну, а чего тогда спрашиваешь?

— Сынок, где тот начальник сидит? В каком месте?

Филиппов нехотя объяснил. Тётка, не теряя времени, стартовала на выручку товара.

Минут через сорок, когда тщательно пересчитанные и упакованные в полиэтиленовый пакет свитера-кофточки перекочевали на склад, в зале «Прибытия» вновь нарисовалась давешняя челночница. Весь её внешний вид прямо излучал счастье, добытое в нелёгкой борьбе. В вытянутых руках она держала лист бумаги.

— Заявление, — прочитал Филиппов. — Прошу выдать мне мой товар, ввезённый такого-то числа в личное пользование, так как имею большую семью. В скобках — 15 человек. И резолюция Вакара: «Выпустить с учётом всех членов данной семьи».

Филиппов поскрёб затылок:

— На кой ляд только задерживали?

Тётка продолжала лучиться:

— Спасибо, сынки, спасибо! И начальник у вас хороший! Строгий, но хороший! Всего тысячу рублей взял, недорого!

С тех пор Ростислав Тихонович редкий день не требовал что-нибудь у кого-нибудь задержать. Правда, сам потом и отпускал. А чего ж, человек-то хороший! Строгий, но хороший…

Несколько в стороне от Вакара подпирал стенку ещё один персонаж. О-о-о! Это была колоритнейшая личность — Михаил Владиленович Педосин, носивший обидную кличку Пепа Пластилин. Педосин происходил из плеяды тех сотрудников, которых постоянно перемещали из одной таможни в другую. Вопиющий непрофессионализм не позволял Михаилу Владиленовичу долго задерживаться на одном месте. Но и увольнения ему всегда удавалось счастливо избежать. Такие чудеса становились возможными исключительно благодаря двум органам, развитым у Педосина значительно лучше, чем какой-нибудь пустяковый придаток под названием мозг. Речь шла, во-первых, об огромном мясистом носе, имеющим потрясающий нюх на всяческие неприятности, пертурбации в руководящем звене управления, а также легко улавливающим тончайший запах денег. Во-вторых, о влажном, мягком языке, которым Михаил Владиленович вдумчиво исследовал филейные части всех имеющих вес руководителей в том случае, если мясистый нос его подводил. Последнее, впрочем, случалось крайне редко.

На Авиационной таможне Педосин оказался после развала маленького областного поста и занял должность начальника пассажирского отдела. Предыдущего начальника Самусев выгнал за страшную провинность. Тот попытался навести хоть какой-нибудь порядок. Порядок Вениамину Игоревичу был не нужен. Нужен ему был сладкоголосый хор поющих дифирамбы и воскуряющих фимиам. Михаил Владиленович тут подошёл идеально. На работу он всегда приходил чуть раньше Самусева. Заняв пост близ дверей приёмной начальника, Михаил Владиленович, напряжённо вглядывался вдаль. Завидев важно шагающего Вениамина Игоревича, Педосин принимался бить частые поклоны. Самусев, испытывающий слабость к безыскусной лести, покровительственно хлопал Михаила Владиленовича по согбенной спине и радостно смеялся. Улучшив настроение Самусеву, Михаил Владиленович перебирался поближе к кабинету Вакара. Здесь он, восторженно гукая, аки голубь во время брачного периода, повторял свой аттракцион. Выполнив программу минимум на день, Педосин с отвращением тащился в зал «Отправления» или «Прибытия» аэропорта, где ему предстояло заниматься такой ерундой, как исполнение непосредственных обязанностей, возложенных на него служебным регламентом. Вникать в дурацкие таможенные правила Михаил Владиленович абсолютно не желал, поэтому перепоручил ежедневную рутину своему заместителю, коим по стечению обстоятельств оказался я. Получить от Михаила Владиленовича внятные распоряжения оказалось делом практически невыполнимым. По каждому мелкому вопросу он предпочитал советоваться с руководителями таможни и управления всех рангов. Также (помните про его нос?), он всегда держал в уме сегодняшний расклад сил на политическом Олимпе. А поскольку разные начальники давали разные указания, и расклад сил менялся чаще, чем курс единой европейской валюты, то Михаил Владиленович сам изменял свои же решения по несколько раз на дню. Благодаря такой гибкости позвоночника, он и получил от подчинённых прозвище Пепа Пластилин. В довершение ко всему Михаил Владиленович втайне считал себя новым Львом Толстым или на худой конец Михаилом Булгаковым. Однажды его так внезапно вызвал к себе Вакар, что он, лихорадочно перебирая необходимые для доклада бумаги, уронил пару листков на пол и не заметил, как кто-то из инспекторов подобрал их, спрятав за пазухой. Листки содержали намётки будущего бессмертного творения. В частности, запомнились следующие фразы: «Контрабандисты собрались на конспиративной квартире. Их лица были злыми, а челюсти квадратными.

— Сегодня мы совершим уголовно наказуемое деяние! — сказал Петька Хрущ. — После этого мы станем богатыми и уедем жить в Америку!

— Правильно! — поддержал Васька Кудрявый. — Давно пора совершить, наконец, уголовно наказуемое деяние!

Вдруг распахнулась дверь. На пороге стоял главарь, Яшка Перец. Его лицо было злым, а челюсть квадратной.

— Ага! — протянул он. — Собираетесь совершить уголовно наказуемое деяние? Не получится! Сегодня на смене дежурит Михаил Владиленович Педосин. Он ни за что не позволит совершить нам уголовно наказуемое деяние!

— Придётся его убрать! — сказал Петька Хрущ, почесав квадратную челюсть.

— Это не просто! — злое лицо Яшки Перца задумалось. — Он очень смелый и спортивный.

— Давайте его подкупим! — предложил Васька Кудрявый. Его злое лицо сделалось хитрым.

— Михаила Владиленовича Педосина подкупить невозможно! — твёрдо ответил Яшка Перец. Его злое лицо стало торжественным. — Нет, никогда нам не совершить наше уголовно наказуемое деяние!..».

Озаглавлен сей редкостный в своем идиотизме панегирик самому себе был соответствующим образом: «Будни таможенника Педосина».

Пепа просуществовал на Авиационной таможне месяцев пять, после чего ему нашли непыльную должность в области и он, расчехлив язык, отправился осваивать новые полушария, расположенные ниже поясницы. За эти пять месяцев Педосин успел оказать уважение всему близлежащему и близстоящему руководству, побороться с коррупцией совместно с Юриздицким, а также побороться с самим Юриздицким, которого он впоследствии неоднократно пылко обличал на совещаниях всех уровней…

Рядом с Лосевой и Пепой Пластилином нетерпеливо переступала с ноги на ногу крупная незнакомая женщина-гренадер лет сорока. Матушка-природа наделила её тело богатой грудью, а широкое лицо — усами, которые сделали бы честь если не Тарасу Бульбе, то уж Жоржу Дантесу точно.

Я слегка загордился. По-видимому, Самусев принимал меня всерьёз. Иначе, для чего было пригонять в суд столь внушительную армию придворных шаркунов? Не пожалел Вениамин Игоревич даже надорвавшегося в неравной схватке с коррупцией Юриздицкого. Интересно, а разве недееспособный человек имеет право давать показания в суде? Этот вопрос я задал прибывшему минуту назад Валерию Иосифовичу, а он, в свою очередь, тут же переадресовал его нашему главному оппоненту — Лосевой.

— Почему недееспособный? — засуетилась Лосева. — У Льва Антоновича были проблемы, но сейчас они в прошлом. Ведь так, Лев Антонович?

Юриздицкий услышал своё имя, ожил. Опрокинув скамейку, он вскочил, шумно испортил воздух и проскрипел:

— Коррупция! Коррупция! Всех посажу!

Самусев нервно огляделся по сторонам, затем сделал едва заметный знак санитарам. Те понятливо подхватили под руки забуянившего Льва Антоновича и повлекли его прочь. Лев Антонович обиженно захныкал.

— Жаль! — я лицемерно вздохнул. — Жаль! Такой ценный свидетель!

Пепа хихикнул, но поймав грозный взгляд Самусева, моментально осёкся. Ситуация накалялась. Вакар мужественно прикрыл Самусева от воображаемого врага широкой грудью. Обстановку разрядила девушка — судебный секретарь:

— По делу Сергеева. Проходите.

Вслед за мной и Валерием Иосифовичем в зал заседания просочились Лосева с незнакомой тёткой. Петраков попытался скрыться, однако, Вениамин Игоревич зло подтолкнул его в спину:

— Ты куда? Вперёд!

Уже знакомая мне судья Ирина Максимовна, отдав дань необходимым формальностям, попросила представиться нового участника процесса.

— Я — сотрудник управления, Шкурдодо Евдокия Борисовна.

— Отлично, — кивнула Ирина Максимовна. — Поясните суду позицию управления в деле об увольнении Сергеева Андрея Александровича.

— Управление, — Евдокия Борисовна вытянулась во весь свой немаленький рост, — полностью поддерживает в этом деле позицию Авиационной таможни.

— Ясно, — несколько раздражённо сказала судья. — И всё-таки, зачем увольнение работника, у которого закончился действующий контракт, начальник таможни должен согласовывать с управлением?

Шкурдодо засопела. Усики на её лице задвигались.

— Управление, — твёрдо произнесла она, — полностью поддерживает позицию Авиационной таможни.

После этого заявления Евдокия Борисовна надолго замолчала. Ирина Максимовна, побившись с ней некоторое время, обречённо обратилась к Лосевой:

— Вы хотели пригласить свидетелей? Начнём с начальника таможни.

В зал вальяжно вплыл упитанный Самусев. Ирина Максимовна потребовала представиться, назвать место работы.

— Самусев Вениамин Игоревич. Начальник Авиационной таможни.

Самусев проговорил эти слова с нескрываемым удовольствием. И то, не дворник какой-нибудь!

— Адрес?

— Улица Шкапина, дом 4, квартира…

По лицу Вениамина Игоревич за пару мгновений пробежала целая гамма чувств. Сначала чело Самусева омрачила тень лёгкого изумления. Казалось, он не понимал, почему такой важный человек прописан на такой захолустной улочке, вечно загаженной выхлопными газами тысяч автомобилей. Затем изумление уступило место незаслуженной обиде и, в конце концов, облегчению. Евгений Игоревич вспомнил, что на самом деле он живёт-поживает в симпатичном трёхэтажном особнячке, расположенном в престижном пригороде Санкт-Петербурга. Про особнячок Самусев, конечно, промолчал. Хотя в кругу близких знакомых он не раз выражал неудовольствие по поводу того, что вынужден всячески скрывать сей факт.

— Подумаешь! Разве я не в состоянии себе позволить приличный дом? — обычно негодовал Евгений Игоревич. Я с ним всегда внутренне соглашался. У него зарплата — ого-го какая! Ну, не поест человек лет десять, не попьёт! Не заплатит там за коммунальные услуги! Можно и потерпеть ради особнячка.

— Скажите, — продолжала Ирина Максимовна. — Хорошо ли вы знаете сидящего перед вами Андрея Александровича Сергеева?

— Очень хорошо, — со скрытой угрозой ответил Вениамин Игоревич.

— Ответьте, по каким основаниям вами было принято решение о незаключении контракта с Сергеевым на новый срок?

Евгений Игоревич набрал в лёгкие побольше воздуха:

— Андрей Александрович, несмотря на прошлые заслуги, в последнее время снизил требовательность к себе. Его работа вызывала постоянные нарекания. Мало того, он позволял себе вслух усомниться в законности действий руководства таможни!

Сказав эти слова, Самусев ошарашено присел, согнув колени. Одна мысль о том, что я мог выразить сомнение в законности его непогрешимых эпохальных решений, тяжёлым грузом придавила начальника таможни к полу. Такая наглость, безусловно, подлежала самому суровому наказанию.

— Разрешите вопрос, Ваша честь? — вылез Валерий Иосифович. — Вениамин Игоревич, давно ли Сергеев снизил, как вы утверждаете, требовательность к себе?

— Пожалуй, уже года три, — поискав глазами ответ на потолке, протянул Самусев. Адвокат удовлетворённо кивнул.

— Ваша честь, — он повернулся к Ирине Максимовне. — Прошу приобщить к делу характеристику на полковника таможенной службы Сергеева, подписанную начальником таможни Самусевым совсем недавно, в прошлом году. Почитаешь, так Андрея Александровича наградить хочется! Он и организатор, и мотиватор, и с личным примером всё в порядке! Кстати, имеется почётная грамота. Вручена полтора года назад. Полюбопытствуйте — за выдающийся вклад в дело защиты экономических интересов… и так далее. Так, когда же лукавил господин Самусев? Полтора года, год назад или сейчас?

Самусев с ненавистью уставился на Валерия Иосифовича. Его щёчки густо запятнала нездоровая краснота. Проигнорировав речь адвоката (ей-Богу, достойную знаменитого Плевако), Евгений Игоревич обратился к судье:

— Ваша честь, Сергеев неоднократно позволял себе оскорблять в присутствии подчинённых и… и… и мою персону лично!

Я уже с трудом сдерживал смех. Убогость аргументации слишком явно бросалась в глаза. Нелепости ситуации добавила Шкурдодо, которая внезапно поднялась с места и отчеканила:

— Управление полностью поддерживает позицию Авиационной таможни!

— Достаточно, — обессилено махнула рукой Ирина Максимовна. — Следующий!

Следующим свидетелем вызвали Вакара. Ростислав Тихонович не стал терять время на рассказы о том, где и при каких обстоятельствах я умудрился подвергнуть его грубым оскорблениям, а сразу взял быка за рога:

— После того, как Педосина перевели в другую таможню, отделом руководил Сергеев. Вплоть до своего увольнения. Так вот, за это время все показатели по административным делам и платежам резко упали!

— У нас, Ваша честь, иные данные, — Валерий Иосифович с гаденькой улыбочкой извлёк из своей папки лист бумаги. — Также прошу приобщить, тык скыть… Это отчёт таможни в управление о неуклонном росте всех показателей за последнее полугодие.

Вакар вытянул шею на максимально возможную длину, пытаясь заглянуть в содержимое документа. Ирина Максимовна потратила ровно минуту на изучение отчёта.

— Подписано Вакаром, — она продемонстрировала текст и таблицы Ростиславу Тихоновичу со своего места. — Ваша подпись?

— Подпись моя, — нашёлся Ростислав Тихонович. — Но я отправлял отчёт на основе данных Сергеева. Похоже, он ввёл меня в заблуждение.

— Не подозревал, что вас так просто ввести в заблуждение! — не удержался я.

Вакара выгнали из зала суда ещё быстрее, чем затравленного и униженного моими нападками бедолагу Самусева.

Наконец, настало время последнего свидетеля. В зал бочком прокрался Михаил Владиленович Педосин. Оказавшись перед уважаемым судом, Пепа рефлекторно засветился счастьем и отбил глубокий поясной поклон. Затем, вытянувшись во фрунт, он верноподданнически выпучил глаза.

— Что вы можете показать по делу? — устало спросила Ирина Максимовна. Очевидно, её изрядно утомили свидетели, вызванные представителем ответчика.

Пепа повёл своё повествование в элегическом ключе:

— Когда я только поступил на службу в Авиационную таможню, то первым делом представился её начальнику — Вениамину Игоревичу Самусеву. Я был поражён… Встреча с таким человеком оставила неизгладимый след в моём сердце. Его речь, осанка, высочайший профессионализм… Несколько дней, да что дней, месяцев я ходил под впечатлением! Как во сне!

«Ты до сих пор во сне!» — зло подумал я.

— Ближе к делу! — поморщилась Ирина Максимовна.

— Я как раз подхожу к сути дела, — заторопился Пепа. — Так вот, когда я услышал, что Сергеев позволяет себе неуважительные высказывания в отношении Вениамина Игоревича, то…

Педосин широко развёл руки, как бы давая понять, что у него нет слов, достойных выразить образовавшееся возмущение.

— Вы меня не слышите! — повысила голос Ирина Максимовна. — Что конкретно вы можете показать?

— Конкретно? Пожалуйста! — у Пепы в рукаве был припрятан ещё один козырь. — Сотрудники отдела жаловались мне — в разговорах с ними Сергеев использует нецензурную брань!

«Что есть, то есть! — снова подумал я. — Наших орлов порой без мата на подвиг не поднимешь!».

— Какие сотрудники? — вмешался Валерий Иосифович. — Назовите!

— Я недолго служил в Авиационной таможне, — Пепа замялся. — Все фамилии не успел запомнить.

— Так! — Ирине Максимовне надоел этот балаган. — Можете идти. Других свидетелей нет?

— Был ещё один, — промямлила Лосева. — Лев Антонович Юриздицкий. Но он не смог прийти. Ему м-м-м… сделалось плохо.

— Кто ещё желает что-нибудь добавить?

— Я, если позволите, — подняла руку Шкурдодо. Она приняла позу памятника Кутузову у Казанского собора и нараспев продекламировала:

— Управление полностью поддерживает позицию Авиационной таможни!

— Переходим к прениям, — оборвала её Ирина Максимовна.

После недолгих препирательств между Лосевой и моим адвокатом, судья удалилась в совещательную комнату.

— Если хотя бы одна зацепка в законе, — вздохнув, прошептал мне на ухо Валерий Иосифович. — Такие свидетели, с позволения сказать, со стороны ответчика — мечта для любого истца. Неужели таможней всегда руководили подобные индивидуумы?

— Разумеется, нет! — я покачал головой. — До появления юриздицких-педосиных у кормила находились вполне достойные люди. Да и эти австралопитеки где-то в глубине души, наверняка, сохранили какие-нибудь человеческие качества. Вся беда в контрактной системе. Хочешь заключить контракт на новый срок? Готовься совершать подлости, низости, ползти по трупам. Не все, конечно, такие, но ярчайшие представители золотой роты прошли сейчас перед вами. А если припомнить кое-какие факты из моей биографии, то и я, на самом деле, недалеко от них отдалился…

— Встать, суд идёт! — отважно выкрикнула девушка — секретарь. Присутствующие задвигали стульями, поднялись.

— Прошу садиться, — разрешила Ирина Максимовна. Её заключительное слово было убийственно коротким. Как и ожидалось, оно не принесло мне ничего хорошего. Не к ночи упомянутый Шемяка здесь не причём. Закон есть закон. Что тут поделаешь? Как прикажете держать людей в узде? Каждый, имеющий на руках срочный контракт, должен постоянно помнить о дамокловом мече возможного скорого увольнения. В противном случае начнётся невообразимый хаос! Любой нахал, вот так, походя, сможет беспрепятственно обсуждать приказы забронзовевшего руководителя! А самое ужасное — исчезнет страх. Человек начнёт открыто высказывать свои мысли, спорить, не соглашаться. Это вместо того-то, чтобы угодливо гнуться перед самусевыми и ежедневно участвовать в репетициях подобострастного хора лизоблюдов! Разве можно допустить такое? Ни в коем случае…

Мы с Валерием Иосифовичем вышли на улицу. Шкурдодо и Лосева что-то оживлённо обсуждали. На меня они даже не взглянули. Зачем? Отработанный материал.

— А я им всем говорила, — довольно урчала Шкурдодо. — Управление полностью поддерживает позицию Авиационной таможни!

Я попрощался с адвокатом и не спеша направился в сторону метро. Свободного времени у меня теперь — хоть отбавляй! Что ж, будем жить дальше.

КАК Я БЫЛ МЕНЕДЖЕРОМ ПО КЛИНИНГУ.

Лауреат международного литературного конкурса «Белая скрижаль — 2012».

— Ты в принципе собираешься работать? — с укором спросила жена. — Посмотри в окно. Уже весна!

Я, было, хотел поинтересоваться, какую связь моя дражайшая половина находит между обычным временем года и ежедневным хождением на службу, но почёл за лучшее промолчать. Тем более, что наступала уже вторая весна в том невесёлом отрезке моей жизни, когда я сидел без работы. Не совсем, конечно, сидел. Пообтёрся в одной псевдостраховой компании, оказавшейся банальным лохотроном. Но это так, к слову. Чтобы не злить жену, я, осторожно обойдя её по большому радиусу, подобрался к окну и уставился на улицу. Действительно, весна! На газоне, среди бесстыдно обнажившихся на месте стаявшего снега кучек закаменевшего собачьего кала, топтались несколько человек. С высоты восьмого этажа можно было разглядеть мангал и разноцветные бутылки.

— Соседи на шашлыки выбрались, — заметил я.

— Значит, в состоянии себе позволить мясо купить! — тут же съязвила жена. — А мы скоро начнём голодать!

До голодной смерти, вообще-то, было ещё очень далеко, но в словах жены имелось некое «зерно». Пора, ой пора снимать со стены порядком заржавевшее копьё и становиться охотником! Мамонты трубили в ожидании честной схватки с человеком, результатом которой непременно будет то самое хвалёное мясо…

Компания «Клининг-ПОПС» занимала несколько комнат в бизнес-центре рядом с Нарвскими воротами. Вы непременно зададите вопрос: почему именно клининг? А почему бы нет? По крайней мере, мужчине, добравшемуся до своего сорокапятилетия, особо выбирать не приходится. Почитайте, ради спортивного интереса, объявления о вакансиях. Практически в любом из них есть ограничитель возраста. Чаще всего хотят видеть субъекта не старше 35–40 лет. Создавалось стойкое убеждение, что после сорока соискатели неотвратимо тупеют, обрастают жирком и ничего не желают знать. В объявлении же «Клининг-ПОПСа» про возраст не упоминалось. Требовался подвижный (это я!), целеустремлённый (опять я!), с опытом руководящей работы (и снова я!), ответственный (просто, мой портрет!). Нельзя терять ни минуты!

Начальница отдела кадров, эффектная женщина с богатыми формами и скучающим видом, прошлась по мне профессиональным взглядом.

— Андрей Александрович? Меня зовут Наталья Вячеславовна. Проходите, садитесь.

Я уместился на краешке стула.

— Прочитала ваше резюме… — Наталья Вячеславовна помахала издали какими-то бумажками. — Сразу скажу, подавляющее количество наших сотрудников — граждане СНГ. Проще говоря, узбеки, таджики, киргизы… Вас это не смущает?

Какой-то расистский подход, подумал я.

— А почему меня должно что-то смущать?

— Не всякий в состоянии работать с таким контингентом, — тонко улыбнулась Наталья Вячеславовна. — Всё-таки, люди другой культуры… Однако мы-то с вами понимаем, бывшие наши соотечественники по СССР, хотим мы этого или не хотим, составляют в настоящее время трудовые ресурсы России.

Я понимающе ухмыльнулся. Мол, чего ж тут неясного для образованного человека!

— Работа разъездного характера, — продолжала кадровичка. — У каждого менеджера по двадцать объектов по городу, а то и больше. Без автомобиля не обойтись. Кстати, у вас есть автомобиль?

— Есть! — я поторопился обнадёжить Наталью Вячеславовну, хотя моя машина стояла в сервисе на ремонте со снятыми колёсами.

— Ну что ж… — Наталья Вячеславовна секунду поколебалась. — Пройдёмте к старшему менеджеру, Валерию Вадимовичу.

Валерий Вадимович, энергичный молодой мужик в свитере и джинсах, мельком глянув в моё резюме, сразу перешёл к конкретике:

— Имеете какое-нибудь представление о клининге?

Я имел. На память приходила школьная программа и слово «cleaning», ассоциировавшееся с чистотой.

— Главное, чтобы пол блестел, — слегка развязно ответил я. — Не так ли?

— В общих чертах, — кивнул Валерий Вадимович. — Зарплата — двадцать тысяч на испытательный срок, затем — двадцать пять.

Я прикусил губу. Деньги смешные, если не сказать больше. Хотелось встать и уйти с оскорблённым видом. Но тут я вспомнил свою супругу. «Мясо, мясо!» Мамонты затрубили громче. Всё дело в куске мяса. Подобно герою Джека Лондона, я сдался — кусок мяса победил!

— Неплохо, — это слово далось мне с огромным трудом. До выхода на преждевременную пенсию, я двадцать лет трудился на таможне. Двадцать тысяч? В своё время этих денег мне едва хватило бы на бензин!

— Неплохо, — повторил я, сжав зубы. Кажется, моё лицо даже перекосило подобие довольной улыбки.

— Вот и отлично! — подытожил Валерий Вадимович. — У нас один менеджер написал заявление об увольнении. Пока отрабатывает положенные две недели. Примете его район на севере города. Заодно постажируетесь, войдёте в курс, так сказать…

Менеджер, которому надоело пахать на «Клининг-ПОПС», с кислым видом сидел за компьютером в общей комнате (потом я узнал — её называли «менеджерской»).

— Сергеев, — я первым протянул руку.

— Шарапов, — отозвался «кислый».

— Володя? — я не удержался от стандартной остроты.

— Борис Васильевич, — Шарапов даже не улыбнулся. По всей видимости, ему уже давно приелись плоские шутки такого рода.

— Говорят, ты увольняешься?

— Увольняюсь. Нашёл работёнку почище.

— А эта?

— Эта — тоже ничего. Но человек всегда стремится к лучшему.

Боря Шарапов оказался малоразговорчивым дядькой. Поэтому мне пришлось постоянно задавать ему вопросы самому. Через несколько дней так называемой стажировки я уяснил следующее. Обязанности менеджера заключались в ежедневных объездах вверенных ему объектов. В данном случае — магазинов сети «Пятёрочка» и «Нетто», расположенных в Озерках, Мурино и на Гражданском проспекте. В каждом из магазинов трудилась уборщица. Её следовало вовремя снабдить тряпками, резиновыми перчатками и зарплатой. Будучи иностранной гражданкой (проще говоря, узбечкой или таджичкой), уборщица обязана была иметь при себе определённый комплект документов, включающий паспорт, разрешение на работу, регистрацию, миграционную карту и медицинскую книжку. Из всего этого набора лишь миграционная карта выдавалась им бесплатно в аэропорту или на вокзале. За регистрацию, медицинскую книжку, а тем более за разрешение следовало заплатить немалые деньги, а для узбеков-таджиков, так и вовсе фантастические. Денег трудовые ресурсы России платить не желали, поэтому активно пытались устроиться на работу то без разрешения, то без регистрации. За этим полагалось внимательно следить. Ничего сложного. Чистый магазин, довольный директор, идеальные документы у уборщицы. Так и хочется сказать — что ещё нужно, чтобы спокойно встретить старость! Шарапов снабдил меня телефонами вербовщиц, то есть восточных женщин, поставляющих новые кадры. А куда без них? Прибывающие в наш город толпы азиатов, желающих заработать, не пользовались интернетом. Откуда они могли узнать о том, что фирма «Клининг-ПОПС» готова предоставить им замечательные рабочие места с достойной оплатой (аж 500 рублей за смену) и посильным графиком (всего лишь каких-то 12 часов в день). В руководстве «Клининг-ПОПСа» не зверюги бездушные функционировали. Уборщице полагался один выходной в месяц. Правда, он не оплачивался. Месяца через три-четыре такой каторги узбечки сбегали. На их места полагалось искать новеньких. Теперь это тоже входило в мои обязанности.

Шарапов передал мне служебную сим-карту:

— Там денег на счету — тысячи полторы. Каждый месяц обновляют, подкидывают.

— Здорово. А зачем так много? Я не болтлив.

Шарапов вздохнул:

— Много? Да нет, в самый раз. Поймёшь потом.

В первый же день самостоятельной работы я столкнулся с определёнными трудностями. Во-первых, языковой барьер. По-узбекски я знал только одно слово — Ташкент. Узбечки, по сравнению со мной оказались настоящими полиглотами. Их русский состоял из стандартного набора. На все вопросы они покорно отвечали «да!», сопровождая это «да!» широкой улыбкой. На все просьбы, угрозы и упрёки у них был заготовлен универсальный отклик «зачем?». И, наконец, самой популярной фразой без сомнения являлась протяжно-певучая «менедже-е-ер, когда зарплата?». Киргизки, особенно юные, ограничивались уверенным «да». Во-вторых, на всех двадцати объектах я с удивлением обнаружил документальный недокомплект. В семи магазинах работницы швабры и метлы не имели разрешений на работу, в пяти — трудились с просроченными регистрациями, в остальных имелось и то и другое, но с явными признаками фальшивки. Меня обуял животный ужас. Как и все россияне, я часто видел в новостях сюжеты об облавах доблестной миграционной службы. Кадры с перепуганными нелегалами сопровождались угрожающими комментариями фэмээсников о гигантских штрафах, которые они недрогнувшей рукой выписывали недобросовестным работодателям.

— Фигня! — отмахнулся Валерий Вадимович. — Твоя задача (мы быстро перешли на «ты») — обязательное наличие уборщицы в магазине. Понимаешь, по договору, если уборщицы нет в течение пяти часов, «Пятёрка» навалит на нас крупный штраф, а то и сам договор разорвёт. Это пострашнее ФМС будет. Кстати, из-за твоего предшественника, Шарапова, мы так потеряли объект на Охте. Документы, конечно, тоже важны. Ты занимайся, устраняй недостатки. На то ты и менеджер. Не забывай с директорами магазинов поддерживать дружеские отношения. Они часто своему центральному начальству ябедничают. А это опять же — потенциальная потеря объекта. Усвоил?

Спустя неделю, я понял, почему клининговая компания уделяет так мало времени непосредственно клинингу. Совсем скоро я перестал обращать внимание на чистоту полов, полок и холодильников. Главное — это оказаться победителем в увлекательной каждодневной игре: «Найди узбечку». Уборщица могла не выйти в свой магазин по разным причинам. Она могла заболеть, устать, проспать, попасть по дороге в цепкие лапки охочих до небольших, но приятных взяток милиционеров. Да, в конце концов, просто не выйти без объяснения причин. Азия-с, однако! И хорошо, если тревожный звонок раздавался вечером предыдущего дня! Нередко, меня будил утренний перезвон:

— Менедже-е-ер? Это Гуля. Я заболель…

— А кто работать будет?

— Не знай. Я заболель…

В большинстве случаев болезнь оказывалась мнимой. Уже через день, еле ворочавшая языком по телефону Гуля или Зуля посвежевшая и отдохнувшая практически на смертном одре, бодро размахивала метёлкой под строгим присмотром директрисы очередной «Пятёрочки». Но это всё потом, а пока, в семь часов утра мне предстояло за короткое время отыскать замену. Под недовольное ворчание разбуженной жены, я вооружался записной книжкой и начиналось…

— Диля? У тебя сегодня есть работа? Не хочешь выйти на халтуру в «Пятёрку» на Гражданском? Спина болит? Ну, выздоравливай!..

— Коноатчон? Это Андрей Александрович. Как какой? Забыла? В Озерках, помнишь, неделю назад у меня работала? Твой телефон мне Ойгуль давала. Вспоминай, вспоминай! Вспомнила? Ай, молодец! За наличные в «Пятёрку» пойдёшь? Когда идти? Да прямо сейчас. Встала, причесалась и вперёд! У мужа спросишь? Ладно, перезвони…

— Севара? Нет? А кто? Инобат? А где Севара? Спит? А ты кто такая? Сестра? Слушай, сестра, деньги нужны? Пятьсот рублей. Сразу, наличными. Какая работа? Ерунда, лёгкая! Магазин убрать, полочки протереть. Нет не долго, всего 12 часов. Да перестань ты! Я договорюсь, тебя на полчаса раньше отпустят…

— Коноатчон? Ну что ты не перезваниваешь? Что твой муж сказал? Мало денег? Пятьсот рублей — мало? А сам-то он работает? Нет? Передай своему мужу — он ишак! Сам ни хрена не делает и тебе не даёт заработать…

— Шахноза? Выручай! Срочно найди мне женщину на сегодня! Да не мне лично! В магазин на Гражданском. Без разрешения на работу? Можно и без разрешения. Можно даже без головы, лишь бы руки были. Как зачем? Швабру держать!..

И вот, о радость! найдена желающая подхалтурить. Очередная вербовщица «сбрасывает» мне её телефон смской. Но на этом злоключения не заканчиваются.

— Алё, Олам? Меня зовут Андрей Александрович. Я по поводу работы. Сегодня нужно убирать магазин на Гражданском проспекте.

— Да.

— Что, да? Ты где живёшь?

— Метро Пионерский.

— «Пионерская»? Знаешь, как добраться до метро «Гражданский проспект»?

— Где?

Начинаю закипать. Очень хочется ответить в рифму.

— Метро, — медленно повторяю я. — «Гражданский проспект».

— Где?

Я понимаю тщетность своих попыток.

— Короче, Одам! Жди меня на «Пионерской» через час. Знаешь там памятник с конями? Вот около коней и стой!

Толком не позавтракав, не побрившись, я выскакиваю на улицу, сажусь в наспех отремонтированную машину и мчусь на «Пионерскую». Путь не близкий, с учётом того, что живу я в Московском районе. Однако иначе незнакомая мне Олам в жизни не доберётся до нужного магазина.

Через месяц я глядел на служебный телефон с ненавистью. Девять из десяти звонков несли в себе большие или маленькие проблемы. Я даже пробовал отключать его хотя бы на ночь, но от этого стало только хуже. После включения телефон срывался с цепи словно бешеная собака.

— Андрей Александрович? Это Анна Фёдоровна, заместитель директора. Да, из «Нетто» на Художников. Ваша Замира сегодня не вышла. А время уже девять с копейками. Сейчас директор на работу придёт. Боюсь, будет скандал…

— Андрей? Это Валерий Вадимович. Что у тебя с телефоном? Звонили только что из Озерков. Там твоя уборщица вдруг всё побросала и ушла домой. Никто ничего не понимает! Смотайся туда срочно, разберись. Да, и замену по дороге найди…

— Менедже-е-ер! Это я — Коноатчон! Милиция меня забраль. Мужу звонить? Я мужу звониль. Он пришёль — его тоже забраль…

Перевести дух не удавалось даже в выходные. Для моих подопечных суббота и воскресенье ничем не отличались от обычных рабочих будней. Я постепенно начинал звереть. Моё общение с уборщицами и директорами магазинов перестало напоминать великосветскую беседу. Не мудрено, что в «Клининг-ПОПСе» текучка как линейного персонала, так и менеджеров имела удручающие размеры. Всё чаще стал подумывать об уходе и я. Последней каплей, переполнившей чашу моего терпения, оказался телефонный звонок в пять часов утра с субботы на воскресенье. Звонила директриса «Пятёрки» из Мурино. Этот объект я ненавидел больше других. Причиной столь сильного чувства было расположение магазина. Возьмите в руки карту Санкт-Петербурга и сами всё поймёте. Где Московский район, а где Мурино! Точно так же видимо рассуждали гастарбайтеры. Какая в Мурино может быть работа? Найти уборщицу в эту дыру оказалось делом сродни героическому штурму Северного Полюса. Работавшая там у меня последние две недели Тоира Матьякубова, была опутана сладкими лживыми речами про грядущее повышение зарплаты и про три выходных в месяц. Убиралась Тоира отвратительно, дерзила магазинному персоналу, а из документов у неё имелся лишь рваный затёртый паспорт. Тем не менее, по причине отсутствия других кандидатов, я был рад и Тоире.

Так вот, ранним утром в одно из унылых ноябрьских воскресений, меня разбудило мгновенно вызывающее чесотку и подрагивание конечностей гнусное пиликанье рабочего мобильника. Директриса муринской «Пятёрки» начала без лишних предисловий:

— Андрей Александрович! У нас какие-то хулиганы ночью магазин подпалили!

«Господи! — хотелось крикнуть мне. — Ну, а я-то тут причём!».

— Пожарники огонь тушили, всё водой залили! Грязища невообразимая! Магазин, понятно, сегодня закрыт. Но мне нужна ещё одна уборщица. Хотя бы на день. Тоира как сонная муха ползает. Одна не справится.

— Где же я возьму уборщицу в пять утра? Да дело и не в этом. Бюджет не предусматривает двух человек на ваших площадях одновременно. Кто платить будет второй узбечке?

— Уж по крайности, не я! — фыркнула директриса. — Придумайте что — нибудь! Хочу заметить, что руководство нашего холдинга не очень довольно вашей компанией в принципе, а если сейчас…

Начался шантаж. Я повесил трубку. Едва дождавшись приличествующих хорошим манерам девяти ноль-ноль, я набрал номер старшего менеджера.

Валерий Вадимович долго не подходил. Наверное, рассчитывал отвязаться от меня по-лёгкому. Мол, звонка не слышал, спал, был в душе и всё такое. Но я оказался упорным малым.

— Нет! — отрезал он, выслушав мою историю. — Сперва одна попросит, потом другая… Что же это будет? Пусть оформит официальную заявку, подпишет у своего руководства — дадим ей хоть сто уборщиц! Кстати, Андрей, забудь слово «уборщица». Теперь специалист в этой профессии называется современно — оператор клининга!

— Оператор клининга? — мне сразу пришло на память грубоватое выражение. Помните? Те же яйца, только вид сбоку!

На следующий день я подал заявление по всей форме.

— Жаль! — искренне расстроился Валерий Вадимович. — Мне показалось, у тебя получалось.

— Тебе показалось, Валерий. Понимаю, мне нужно подготовить замену. На две недели можешь рассчитывать.

Пришедшая на смену мне тридцатилетняя бойкая девушка Света Аксакова, первым делом поинтересовалась:

— Название у нашей компании какое-то странное. «Клининг-ПОПС». Что в ней такого попсового?

— Практически ничего. ПОПС — это Панфилов Олег Петрович и сын. ФИО хозяина.

— И только? А ты знал этого Панфилова?

— Не довелось. Он всё время за границей отдыхал. Наверное, очень сильно устал от трудов праведных.

— А сын?

— Сына вообще никто никогда не видел. Ты не заморачивайся на названии. Пойдём, покажу тебе накладные на списание шваброчек. Не смейся, они дешёвые, ломаются частенько…

Не успел я насладиться тишиной после того как отдал Светке служебную сим-карту, как меня уже призвали на новое поприще. Компания «Энергокласс» остро нуждалась в таком специалисте как я. Уборщицами в «Энергоклассе» (ох, простите, операторами клининга) числились исключительно россиянки. Никаких иностранцев! Объект — теплоэлектростанция на юге города — фигурировал в документах как стратегический. К работе на стратегическом объекте допускались только проверенные в идеологическом смысле товарищи. Ознакомительное посещение ТЭЦ состоялось тридцать первого декабря. Моим провожатым стал энергоклассный аналог клинингпопсового Валерия Вадимовича Илья Семёнович Задунаев. Илья Семёнович был высок, худ и лыс. Ко мне он относился с некоторым почтением. Не без труда прорвавшись сквозь бдительную охрану, мы поднялись на третий этаж административного здания и очутились перед дверью бытовки. Изнутри нестройно лилась разухабистая песня:

— Ах, арлекино, арлекино! Есть одна нога на смех!

Илья Семёнович посерел лицом.

— Обнаглели! — прошипел он. — Будете свидетелем!

Я попытался отказаться, но не успел. Илья Семёнович грубо толкнул дверь ногой, и перед нашими глазами предстала чудная картина. За квадратным столом, вместо скатерти устланным старыми газетами, восседали в различных позах с десяток не вполне трезвых женщин в возрасте от пятидесяти и старше. Праздничное убранство стола составляли несколько наполовину пустых (или наполовину полных) бутылок водки, раздраконенные банки из-под шпротов и зелёного горошка, а также гранёный стакан с увядающей красной гвоздикой.

Тётки, узрев Илью Семёновича, стихли. Только одна, с закрытыми глазами, продолжала солировать:

— На-ра-ра пнейра, на-ра-ра-пна!

Но и она, не ощутив поддержки товарок, быстро смолкла.

— Что здесь происходит? — севшим от гнева голосом просипел Илья Семёнович.

— Семёныч! — пьяно заулыбалась крупная бандерша в грязном зелёном халате. — Праздник ведь! Новый год!

— Праздник? — затряс лысой головой Задунаев. — А где дворник? Где Гороховодацкий?

— Водацкий — мудацкий! — музыкально пропела недавняя солистка. — Вон на лавке храпит!

— Григорий! — заорал на ухо хмельному дворнику Илья Семёнович. — Почему лёд на входе не сколот? Мы с Андреем Александровичем чуть ноги себе только что не поломали!

Дворнику Григорию, судя по всему было глубоко наплевать на наши беды. Даже если бы Илья Семёнович сломал не только ноги, но и шею, вряд ли бы он добился сочувствия у гражданина Гороховодацкого. Потратив пару минут на попытки привести своего подчинённого в чувство и не преуспев в этом, Задунаев достал мобильный телефон.

— Та-а-ак! — приговаривал он, фиксируя на камеру неподвижное тело дворника со всех сторон. — А теперь — вот та-а-ак!

Закончив фотосессию, Илья Семёнович поделился со мной сокровенным:

— Достал уже этот Гришка! Постоянно бухой! Пора его увольнять. Теперь у нас есть доказательства!

Тем временем дворник начал проявлять признаки жизни. Закачавшись мощным торсом на узенькой лавке, он потерял равновесие и с грохотом повалился на пол.

Тётки, воспользовавшись тем, что внимание Ильи Семёновича сфокусировалось на Гороховодацком, быстро разлили и выпили. Дворник открыл один глаз.

— Ну что? — торжествующе спросил его Задунаев. — Напился на рабочем месте?

— Пошёл в жопу! — отчётливо проговорил Григорий.

Илья Семёнович бросил на меня смущённый взгляд:

— Нажрётся, сволочь, а потом несёт, сам не знает чего!

Дворник попытался подняться на ноги. В качестве опоры он вознамерился воспользоваться Ильёй Семёновичем. Тот брезгливо отпихнул лапы Григория.

— Эх, Семёныч! — со слезой в голосе обидчиво всплакнул Гороховодацкий. Наконец, он заметил меня. — Слышь, как тебя, помоги встать инвалиду!

Илья Семёнович понял, что настал момент представить меня личному составу.

— Знакомьтесь, ваш новый менеджер. Сергеев Андрей Александрович.

Тётки игриво захихикали.

— Ладно! — смилостивился Задунаев. — Прячьте бутылки. Мы с Андреем Александровичем по территории пройдёмся.

Помещения внутри ТЭЦ были убраны на «троечку». Что же касалось улицы, то есть зоны деятельности господина Гороховодацкого, то там, как говорится, конь не валялся. Повсюду высились грязные снежные сугробы, усеянные какими-то бумажками, обрывками упаковочных верёвок и прочим мусором.

— Похоже, двор не меньше недели без хозяина, — с видом профессионала заметил я.

— Если не больше! — горячо поддержал меня Илья Семёнович. — Давно пора выгнать к едрене фене Гороховодацкого. Только кто ж пойдёт на такую зарплату! Вы его, Андрей Александрович, держите в ежовых рукавицах!

Я представил себе эту картину. Нечего сказать, шикарная перспектива!

Вернувшись в здание, мы обнаружили одну из давешних уборщиц. Она монотонно тёрла сухой шваброй один и тот же участок загаженного линолеума.

— Антонина Харитоновна! — набросился на неё Задунаев. — Вы по углам, по углам пройдитесь!

Антонина Харитоновна никак не прореагировала на призыв начальства. Илья Семёнович укоризненно помотал головой и отпросился в туалет. Уборщица тут же подобралась ко мне:

— Надоел нам этот мозгоклюй до смерти! Какой он Задунаев? Задолбаев он! За-дол-ба-ев! А вы к нам как, насовсем? Или временно, пока Люська болемши?

— Какая Люська?

— Люська, менеджер наш. Она в запое уже вторую неделю…

Я пожал плечами. Касаемо Люськи, я был не в курсе.

— Ежели насовсем, — продолжала рассуждать Антонина Харитоновна. — То где же вы сидеть-то будете? У нас для менеджера одно место — в женской раздевалке. Люська тож баба, а вот вам невдобно будет. Да и нам несподручно перед мужиком кажный день заголяться. Говорили же мозгоклюю — у нас коллектив бабский, нам менеджер нужен — женчина! Один мужик на всю бригаду — Гришка. Так он пьяный всё время и пердеваться ему не надоть! И днём и ночью в одном исподнем ходит. Провонял, что твоя компостная яма!

Достаточно! Я не стал дожидаться Илью Семёновича и трусцой покинул территорию ТЭЦ. На выходе я столкнулся с Гороховодацким. С трудом удерживаясь в вертикальном положении, Григорий размашисто бил железным ломом по обледеневшим ступенькам крыльца. Несколько раз острие лома крошило льдинки в опасной близости от тупых носков валенок дворника.

— Осторожнее! Ногу продырявишь! — я счёл нужным предупредить охваченного трудовым порывом Гороховодацкого.

— Слушаюсь, ваш бродь! — Гришка лихо козырнул, приложив растопыренную пятерню к буйной головушке, плотно обтянутой шерстяным оранжевым «петушком»…

Позорно ретировавшись, я, тем не менее, не оставил попыток реализовать себя в клининге. Очередной мой опыт, компания «Чистые руки», специализировалась на бизнесцентрах.

— Объектов у вас будет немного, — начальник менеджерского отдела Даниил Викторович Цупин, тучный немолодой мужчина с глазами старого усталого сенбернара, подвёл меня к висевшей на стене карте города. — Один на «Елизаровской», другой в районе метро «Звёздная», третий… третий… Знаете, где находится улица Магнитогорская?

— Приблизительно.

— Неплохо. Прошу, сделайте объезд всех объектов. Ну, скажем, завтра. На участке уже неделю нет менеджера. А у меня руки не доходят. Хотелось бы овладеть ситуацией.

«Ситуацией? — я усмехнулся про себя. — Странно, что генеральное руководство „Чистых рук“ ещё не овладело персонально тобой. В извращённой форме!».

На следующий день я отправился искать улицу Магнитогорскую. Поиски оказались нелёгкими, но всё-таки увенчались успехом. Между унылыми приземистыми производственными то ли складами, то ли цехами, притулился неказистый четырёхэтажный дом, именуемый бизнес-центром «Калифорния». По информации Цупина, ублюдочного тёзку солнечного американского штата обслуживали два дворника. Имён он их не помнил. Подозреваю, что никогда и не знал. Хорошо, хоть номер телефона предоставил (кстати, на огрызке бумажки с телефонным номером значилось и сложное имя). А то, как бы я этих лишенцев разыскал?

— Алло! — заорал я в трубку. — Мохаммадбобур?

Трубка некоторое время восхищённо молчала. Хозяин гордого прозвания Мохаммадбобур, по всей видимости, впервые со дня своего приезда в Россию услышал как чётко и без запинки произносят его имя.

— Алло! — повторил я.

— Слушаю, слушаю! — заверещала трубка.

— Мохаммадбобур, я ваш новый менеджер. Стою перед бизнес-центром. Можете выйти на улицу? Да, да, сюда, где стоянка для машин! Давайте, жду!

Через пять минут автомобильную стоянку украсили двое. Вид их вызывал смешанные чувства. Тот, что постарше был одет в длинное, бывшее когда-то белоснежным, женское демисезонное пальто. Второй, молодой и испуганный, щеголял в шинели образца советской армии времён боёв у озера Хасан и речки Халхин-Гол. На головах у обоих красовались одинаковые зелёные солдатские кепки с длинными матерчатыми козырьками. Наушники кепок, по причине низкой температуры, были предусмотрительно опущены. Если бы армия независимого Узбекистана участвовала в Великой Отечественной войне на стороне бесноватого фюрера, то к моим дворникам вполне было бы применима знаменитая фраза, чуть видоизменённая на «узбеки под Москвой». По аналогии с фотографиями почерневших от холода немецких пленных. Вместо винтовок дворники держали в руках ржавые грабли для уборки листьев.

— Мохаммадбобур?

Обладатель женского пальто горделиво выступил вперёд:

— Можно Миша.

— Можно и Аристарх Елпидифорович, — я достал из портфеля еженедельник. — Но мне нужны ваши полные имена-фамилии. Якши?

— Якши, якши! — часто закивал дворник. Он поправил пальто, прокашлялся и с достоинством произнёс:

— Мохаммадбобур Шавкатилло Угли Джуманиязов.

Я записал:

— А приятель твой, что молчит? Немой?

— Зачем немой? — всполошился Миша-Мохаммадбобур. — Просто, по-русски не понимает. Его зовут Анваршохи Мирзоали.

— А отчество?

— Какой отчество?

— Анваршохи — имя. Так?

— Так, так.

— Мирзоали — фамилия?

— Зачем фамилия? Анваршохи — имя, Мирзоали — тоже имя. Только его папы. Отца.

Я запутался.

— Анваршохи — имя. Мирзоали — тоже имя, только его папы. По-нашему, отчество. А фамилия?

— Фамилии нет, — вздохнул Миша.

— Как нет?

— Нет. У нас так бывает.

— Ладно. Нет, так нет. Не повезло парню. А почему вы в таком виде? И грабли для листьев вам зачем? В январе месяце? Где лопаты для снега? Песок и всё такое?

— Нет песка, — Миша расстроено поиграл бровями. — И лопат нет. С прошлого года.

— То есть как это? — не поверил я. — А менеджер ваш?

— Ты наш менеджер! — с оттенком религиозного фанатизма пробормотал Миша.

— Да понятно, — отмахнулся я. — Это сейчас, а до меня кто был?

— Менеджер Василий! — осклабился Миша. — Только мы его давно не видели. Два месяца. И лопат не видели, и песка. И зарплаты. У тебя нет зарплаты?

— Два месяца без зарплаты? — ужаснулся я. — Что же вы едите?

Миша пожал плечами и показал на Анваршохи.

— Что ты имеешь в виду? — всё это мне начинало совсем не нравиться.

Анваршохи, покопавшись в карманах шинели, достал упаковку «Доширака». Я с облегчением перевёл дух. Каннибализма мне только ещё здесь не хватало!

— Мыла нет, — начал загибать пальцы Миша. — Перчаток — нет, курток зимних — нет, порошка стирального…

Он с обидой посмотрел на меня, потом на Анваршохи, потом опять на меня…

— Ничего нет, менеджер!

Следующую неделю я занимался исправлением ситуации. Лопаты для снега и песок удалось выбить из Цупина, зарплату насчитала бухгалтерия (менеджер Василий не присвоил себе ни копейки, он просто поленился составить табель). Два куска мыла пожертвовала моя жена. Забытый полк на Магнитогорской начал оживать. Мне даже довелось увидеть на чёрном от грязи лице безгласного Анваршохи благодарную улыбку. Фамилию я дать ему не смог, но хотя бы средства элементарной гигиены…

Другие объекты находились в аналогичном состоянии. Очень хотелось выяснить, чем же всё-таки в последнее время занимался менеджер Василий и его непосредственный начальник Цупин. Осуществиться моим желаниям, однако, было не суждено. Однажды, заскочив в офис «Чистых рук», я не обнаружил ни Цупина, ни кого-либо другого из персонала нашей компании. По комнатам бродили недовольные прокурорские, на лестнице курил участковый.

— Понимаешь, — он бросился ко мне. — Мне-то на фига всё это надо? Нет, ты объясни! Где я, и где ваши грёбаные «руки»!

Я аккуратно оторвал от лацкана своей куртки синюшные пальцы участкового, развернулся и потопал вниз по ступенькам.

«Бедные Миша и Анваршохи, — с сожалением подумал я. — Верные своим принципам, они ещё долго будут работать на совесть. Работать и ждать зарплаты. Но никто им её не принесёт. Никто и никогда. Ей Богу, в этом есть что-то метафизическое».

Я вспомнил, что в багажнике у меня стоит коробка, набитая деформированными кусками хозяйственного мыла. Пожалуй, надо заглянуть на Магнитогорскую…

КАК МЕНЯ ЛИШИЛИ ВОДИТЕЛЬСКИХ ПРАВ.

Пьяный человек за рулём — это плохо. Мало того, это очень плохо. Даже преступно. Кто из нас не знает эту аксиому с детства? А вот если… Если не сильно пьяный? Или вовсе не пьяный, а, так сказать, с остаточными явлениями? С похмелья, то есть? Тогда как? То-то и оно! Девяносто пять процентов российских драйверов имеют однозначный ответ. И вы его знаете не хуже меня!..

В конце восьмидесятых годов прошлого века я поступил на службу в Авиационную таможню Санкт-Петербурга. Заработная плата таможенника не выглядела впечатляющей, но, тем не менее, через вполне разумный срок я скопил некоторую сумму и стал подумывать о том, чтобы навсегда покинуть нежно пахнущее перегаром и потом метро, а также переполненные рейсовые автобусы и пересесть, наконец, на собственный автомобиль. Узнав о моём решении, сослуживцы принялись наперебой рекламировать передо мной свои старые «вёдра» в надежде на то, что я, как человек малоопытный, соблазнюсь на чьё-нибудь завлекательное предложение. Особо усердствовал Валерка Заманский. В его собственности находилась почти свежая (спущенная со стапелей «АвтоВАЗа» всего-то лет пятнадцать назад) «копейка» когда-то бывшего белым цвета с недоуменно развалившимися сиденьями, обитыми потёртым дерматином. Каждую боковину сего транспортного средства украшала серебристая наклейка с горделивой надписью «Sport».

— Спортивный вариант «ВАЗ-2101»! — самозабвенно врал Валерка. — Участвовала в ралли!

— В каком? Париж — Дакар, что ли? — в мою задачу входило придать своему голосу как можно больше скепсиса. Знающие люди (а ими оказались несчастливые конкуренты Заманского из нашей же таможни) подсказали, что такое поведение может существенно повлиять на итоговую цену.

— Почему Париж — Дакар? — оскорбился Заманский. — В ралли по дорогам Урала.

— Ладно, — я рубящим жестом ребра ладони прекратил прения. — Открой капот.

Эту фразу мне тоже подсказали местные знатоки. Дело в том, что я абсолютно не представлял себе то, что должен был под этим самым капотом увидеть. Мои предположения оправдались в полной мере. Переплетение грязных проводов и какие-то ржавые железки не произвели никакого впечатления. Ни положительного, ни удручающего. Некомпетентность, однако, нельзя было показывать ни в коем случае. Следовало играть роль до конца. Пробормотав невразумительное «мда-а-а», я брезгливо потёр пальцем сильно замасленную поверхность какой-то бандуры, располагавшейся в центре открывшегося «пейзажа». Позже я узнал, что сия штуковина и являлась двигателем. Неожиданно оказалось, что я попал в «яблочко».

— Масло она, конечно, поджирает, — нехотя признался Заманский. — Но ты не боись! У меня знакомый есть в автопарке. Так что маслом я тебя обеспечу на всю оставшуюся жизнь…

Я медлил.

— Бесплатно, — обречённо добавил Валерка.

— По рукам! — согласился я. Бесплатное масло внушительно придавило чашу весов моих сомнений в пользу Заманского.

Авто, несмотря на свою древность, бегало довольно резво. Были, понятно, недостатки в виде сломанного ручного тормоза и разнокалиберных колёс, но цена приятно грела душу. А главное — бесплатное масло! Как выяснилось, «копейка» не просто поджирала это самое масло, а безбожно его жрала на завтрак, обед и ужин. Так, что подливать сей продукт в её бездонное чрево приходилось никак не реже двух раз в неделю. Но что значили такие мелочи в сравнении с чувством счастливого автовладельца!

А какая же машина без магнитолы? Не машина, а трактор какой-то! И вот здесь возникала вполне объяснимая трудность. Установка магнитолы в автомобиль советского производства требовала определённых навыков, умения и времени. Например, существовала необходимость изготовления так называемых «салазок». «Салазки» представляли собой выточенный из подручного металла блок, помогающий свободно вставлять дорогостоящий магнитофон-радиоприёмник в специально предназначенное для этого углубление на торпеде, а при временном оставлении своего железного друга, вынимать его и уносить с собой подальше от глаз расплодившихся воришек. В те годы услугу по установке «салазок» оказывали редкие в городе автомастерские. Записываться следовало заранее. Мастера, избалованные вниманием автолюбителей, вели себя подобно одиноким фотомоделям в окружении тысяч изголодавшихся мужчин и нагло заламывали несусветные цены, никак не соответствующие качеству выполняемых работ. «Салазки» постоянно застревали, не желали «ездить» туда-сюда, периодически царапали дорогой пластик.

— Тоже мне, проблема! — Валерка Заманский, уже нацелившийся на покупку новенькой модной «девятки», рад был помочь. — Обратись к Давыдову. Он всем нашим «салазки» тачает!

Инспектор технического отдела Боб Давыдов слыл в таможне мастером на все руки. В частности, установка магнитол считалась его «коньком».

— Днём я занят, начальство кругами ходит, — выслушав мою историю, небрежно процедил Боб. — А вот вечерком подруливай ко мне домой, на Пилютова. Знаешь, где эта улица? Отлично. Инструмент у меня есть…

Ещё бы я не знал, где находится улица Лётчика Пилютова! Двадцать лет прожил в Ульянке. А Сосновая Поляна — совсем рядышком!

Боб встретил меня в старом замусоленном халате и с потухшим окурком в зубах. Сквозь клубы сигаретного дыма едва проглядывала старая мебель.

— Ничего аппарат, — он сдержанно одобрил представленную мной магнитолу малоизвестной фирмы. — Пойдёт.

Мы прошли на кухню, где Боб занялся детальным изучением инструкции на английском языке. Через некоторое время он вынес неутешительный вердикт:

— Ни хрена не понятно.

Я расстроено покачал головой.

— Ладно, не напрягайся. Чего-нибудь придумаем, — Давыдов нажал кнопку стоявшего здесь же потрёпанного кассетника. — Посиди пока, послушай музычку. Хотя, тебе такая вряд ли понравится…

Боб был старше меня лет на десять. Из динамиков с хрипом вырвалось знакомое «Let’s twist again».

— Чабби Чеккер, — машинально отметил я.

Брови Давыдова поползли вверх:

— Ты знаешь Чабби Чеккера?

— А ты, наверное, ожидал, что я наслаждаюсь «Ласковым маем»?

— Скажи ещё, что нет?

— Не смеши!

— А как насчёт «Swinging Blue Jeans»?

— Не бери на понт, Боб! Ещё про Билла Хейли спроси!

— Ты же молодой совсем, Андрюха! Как…

— Сейчас любые записи можно достать. Было бы желание. А старых роккабильщиков я давно уважаю.

Боб оживился:

— Магнитола подождёт. Кстати, у меня есть редкий диск Бо Диддли и бутылочка «Смирновской». Редко встретишь настоящего ценителя…

— Ценителя чего? «Смирновской» или Бо Диддли?

«Смирновская» Давыдова закончилась быстрее, чем восьмая песня Бо Диддли. Пришлось идти в магазин. Потом мы слушали Эдди Кокрэна и потрясающую «Донну» Ричи Вэленса. Потом я вспомнил, что обещал жене быть дома в десять часов. Старый совдеповский хронометр на стенке давыдовской кухни показывал половину двенадцатого.

— Боб, горю! Надо ехать домой! Где у тебя телефон? Вызову такси.

— Зачем тебе такси? Ты же на машине?

Внутри зашевелился червячок-предатель. Сейчас на такси до Звёздной. Завтра тащиться на работу в аэропорт, затем в Сосновую Поляну за машиной. Оттуда опять домой на Звёздную. Какое-то путешествие за три моря Афанасия Никитина. Тоска! А сейчас бы на собственной тачке по проспекту Народного Ополчения минут за двадцать домчался…

— На машине… — я поборолся сам с собой пару минут. — Нет, за руль не сяду. В таком состоянии…

— В каком состоянии! — горячо возразил Боб. — Чего мы выпили? Подумаешь, два пузыря!

— В принципе, немного, — согласился я. — Но запах-то всё одно в наличии.

— Запах! — Боб презрительно фыркнул. — У меня жевательная резинка есть. Ладно, не хочешь садиться за руль — я могу тебя отвезти. На твоей лайбе. Не дрожи, у меня права имеются. Я только недавно свою «Таврию» продал. А стаж у меня — больше чем тебе лет! Усёк?

Червячок зашевелился вновь.

«Хочет, — подумал я. — Пусть садится за руль. Его право».

Остановили нас аккурат на углу Народного Ополчения и Ленинского проспекта. Причём не гаишники, а здоровенные омоновцы. Человек пять.

— Э, ребята! — усмехнулся шкафообразный сержант. — Да вы в образе!

— Спокойно! — Боб деловито достал таможенное удостоверение и сунул его омоновцу в нос. — Мы коллеги! Тоже жандармы!

Сержант неожиданно на «жандармов» обиделся. Чудом сидевший на самом кончике затылка чёрный берет возмущённо заёрзал:

— Щас гаишники подгребут — им и будешь про жандармов песни петь!

Доблестные дэпээсники не заставили себя долго ждать. Не иначе омоновцы шепнули им по рации, мол, «рыбка» попалась жирная — два таможенника. Поспешайте, братцы, да и про нас там, глядите, не забудьте!

Гаишники выгрузили нас с Давыдовым из нашего спортивного «ВАЗ-2101» и затолкали в свой далёкий от спорта «ВАЗ-2106», в просторечии именуемый «шестёркой». Несколько минут тряской езды, и впереди замаячило отделение милиции.

— У вас что, общий рейд сегодня? — Боб, ради налаживания контактов, попытался завести разговор. Гаишники промолчали.

— Может, договоримся? — спорим, они только и ждали этой фразы.

— Двести баксов! — быстро проговорил сидящий за рулём краснорожий летёха.

— Сколько? — Боб задохнулся от возмущения. В начале девяностых двадцатого века двести долларов считались очень даже приличными деньгами. Правда, у нас в карманах не набралось бы и двухсот рублей, поэтому торг изначально представлялся беспредметным.

Летёха не стал озвучивать сумму вторично. Тем более, что мы уже подъехали к околотку.

— Куда их?

— Да вон, в «обезьянник», — лениво отозвался на вопрос гаишника дежурный.

Нас засунули в клетку. Железная дверь-решётка с отвратительным лязгом захлопнулась за нашими спинами.

— За что в «обезьянник»? — запротестовал Боб. — Разве мы — преступники? Ну, выпил я, ну бывает! Теперь, значит, чего ж, в тюрьму?

Дежурный после некоторого колебания дверь отворил. Таким образом, нам была предоставлена некоторая видимость свободы.

Всё то время, пока составлялся протокол, Боб громогласно произносил обличительно-угрожающие речи. Припомнил он и пресловутые двести долларов. Гаишный лейтенант поморщился. Дежурный понимающе ухмыльнулся. Наконец, нам вручили мятую «слепую» копию протокола, заполненную корявым почерком двоечника-недоучки, и попросили покинуть помещение. Я, с облегчением выбравшись из заблёванного предыдущими сидельцами «обезьянника», протянул руку за своими правами. Не тут-то было!

— Ваши права мы тоже изымаем! — с нескрываемым злорадством пропел летёха.

— Это ещё с каких… — я даже протрезвел.

— С таких! — мстительно ответил гаишник. — У гражданина Давыдова — за нахождение за рулём в нетрезвом состоянии, а у вас, гражданин Сергеев — за передачу управления своим транспортным средством лицу, заведомо находящемуся в состоянии алкогольного опьянения!

— Сами вы в состоянии! — озлился Боб. Парой часов ранее он «надышал» в трубочку аж на два промилле.

— Шли бы вы ребята… домой! — дружелюбно посоветовал дежурный.

Нам ничего не оставалось делать, как последовать его разумному совету. Мне всё-таки пришлось ловить такси до дома…

На следующее утро ребром встал вопрос — как вытаскивать свои права? Первым делом я вспомнил о своей знакомой Людке Валевской. Впервые мы встретились с ней год назад на пароме «Симонов», идущем из Питера в Копенгаген. Несмотря на разнополость, в маленькую каюту с четырьмя нарами, туалетом и душем нас поселили вместе. Нашими соседями оказались ещё двое предприимчивых мужиков, Серёга и Витёк. После поселения, Серёга с Витьком, негромко чертыхаясь, принялись снимать с себя спрятанные под одеждой самодельные пояса, туго набитые баночками с чёрной икрой и сигаретными блоками. По слухам всё это ценилось в Дании. Людка нагрузилась водкой. К моему большому огорчению, мой багаж не содержал ничего ценного. Не считать же таковым бутылку азербайджанского коньяка, которую я собирался распить с потенциальными попутчиками. Глядя на развалы дефицитных товаров, я оставил свою идею. Может удастся втюхать какому-нибудь простодушному датчанину коньяк? Затариться чем-то более стоящим я попросту не успел. Путёвка была «горящей», поэтому последние дни я провёл, что называется, в «мыле». Времени на то, чтобы «доставать» икру с дорогими сигаретами просто не осталось… За время путешествия по постоянно штормящему морю, мы активно опустошали корабельный бар и успели близко познакомиться. Именно тогда Валевская проговорилась о наличии доброго знакомого, имеющего неслабые связи в самой неподкупной организации нашей страны — Государственной автоинспекции. Не думал, что мне это сможет пригодиться так скоро!

— Андрюшка, привет! — Людка искренне обрадовалась моему голосу в телефонной трубке. — Сколько лет, сколько зим! Ну как ты, рассказывай! Коньячное пятно отстирал?

В Копенгагене Серёга с Витьком, не тратя время на осмотр местных достопримечательностей, тут же заметались по местным лавчонкам, наперебой предлагая икру и сигареты. Продавцы, нервно оглядываясь по сторонам, что-то бормотали на своём тарабарском языке и интенсивно мотали головами.

— И эти не берут! — с чувством сплюнул на датскую землю Витёк. — Люд, может ты попробуешь?

У Людки дела пошли лучше. В китайском ресторанчике скупили всю икру. Сигареты приобрёл русский перекупщик. Водка пришлась по вкусу владельцу невзрачной забегаловки. Он оказался поляком, а славяне всегда договорятся!

— А вот, коньячку не желаете? — с видом уличного купчины-коробейника, я извлёк из пакета коньяк.

— Не, то ж бэнзин! — поляк замахал руками.

— Полиция! — пискнула немолодая барменша. Видать, жинка хозяина.

Поляк побледнел. Через стеклянную дверь было видно, что к забегаловке медленно приближаются два высоченных полицая в чёрных мундирах и кокетливых ботинках на шнуровке. Полицаев украшали широкие белые ремни с внушительными кобурами. Головы венчали белые же каски.

— Сюда! — поляк подтолкнул меня к маленькой дверке за барной стойкой. Я не стал долго ждать. За мной следом затопали Серёга, Витёк и Людка. Выскочили мы в какой-то пустой двор. Оглянувшись назад, я потерял устойчивость и растянулся на идеально ровном копенгагенском асфальте. Рядом грохнулся пакет, а оттуда вылетела бутылка с несчастным коньяком и жалобно звякнув, разбилась прямо перед моим носом. Я едва успел зажмуриться, как меня окатили коньячно-стеклянные брызги.

— Не порезался? — надо мной склонился Витёк. — Вставай, валим отсюда!

Потом на пароме нам рассказали, что если бы полицейские прихватили нас во время совершения взаимовыгодной сделки, то последствия могли быть крайне неприятными. Хозяин, скорее всего, лишился бы лицензии, а нам выписали ощутимый штраф. В случае отсутствия денег появлялась реальная возможность поближе познакомиться с датской пенитенциарной системой…

— Людок, а я к тебе с просьбой. Меня тут гаишники прихватили. Да, отобрали права, выдали какую-то берестяную грамоту. Называется — временное удостоверение на управление транспортным средством. Помнишь, ты рассказывала о конкретном человеке? Ну, о том, что все вопросы с гайцами решает? Поможешь? Вот, спасибо! Записываю телефон.

Конкретный человек Лёха Романков, здоровенный тридцатилетний мужик с огненно-рыжей шевелюрой, не стал вдаваться в подробности:

— Брателло, всё возможно! И права вытащить и недруга завалить! Всё в твоих руках, были б деньги! Как у тебя с «капустой»?

— Скромненько…

— Скромненько — это не вариант! Умел попасть — умей выползти! Короче, с моими комиссионными выйдет по триста «зелёных» с каждого. Итого, шестьсот. Если устраивает, звони. Успех гарантирую. Да, и не ссы! Ты от Людки, поэтому всё будет по чесноку!..

— Триста «зелёных»? — Боб Давыдов задумчиво почесал непутёвую голову. — Где же я тебе столько возьму? Долларов двадцать, пожалуй, наскребу по сусекам…

— Слышь, брателло! — Лёха был категоричен. — Если я сказал — шестьсот, значит, шестьсот. Дорого? Сходи по рынку, поищи подешевле!..

— Знаешь, Андрюха! — Боб принял непростое решение. — Машины у меня нет и в ближайшие лет двести, судя по моей зарплате, не предвидится. Так что… Хрен с ними, с правами. Пусть лишают. Один год — не вся жизнь…

— Не, брателло, ты не понял, — Лёха произносил «поэл». — Дело в ментовке на вас с приятелем одно. Так что, либо ты выкупаешь все права, либо не выкупаешь ничего. Пополам тут не делится!..

Пометавшись между конкретным Лёхой и Бобом, я достал из домашнего тайника (жестяной банки с надписью «перец») шесть зелёных бумажек и в последний раз насладился их видом. С каждой купюры на меня насмешливо поглядывал толстомордый Бенджамин Франклин. Теперь ими будет любоваться Лёха и какой-нибудь пузатый гаишник. Я почувствовал, как внутри меня начала закипать лютая ненависть к этим наглым разлучникам. В смысле, к Лёхе и к неведомому гаишнику. Дойти до крайней стадии клинического фетишизма мне помешал телефонный звонок:

— Ну, чё, брателло, надумал? — прорвался сквозь какие-то помехи голос Лёхи. — Время поджимает! Решай сейчас — или да, или нет!

— Да… — голосом приговорённого к пожизненному заключению, пробормотал я.

— Лады! — помехи на том конце провода прекратились, затем начались опять. Я понял, что их источником является сам Лёха. Он активно чавкал жевательной резинкой. — Через два часа встречаемся у Парка Победы.

Спустя неделю, Лёха торжественно вручил мне права. И мои, и Давыдова. В качестве компенсации Боб, скрепя сердце, установил мне магнитолу в машину бесплатно.

Учиться надо на чужих ошибках, а не на своих. А в идеале, лучше их вообще не совершать. Но где вы видели человека, который не совершает ошибок?..

В июле одна тысяча девятьсот девяносто девятого года у моего друга и коллеги Игоря Габриадзе случился юбилей. Ему исполнялось тридцать шесть лет. Дата не совсем круглая, но для настоящего грузина каждый день рождения — юбилей. В связи с какими-то обстоятельствами, празднование не удалось перенести на субботу. Оптимальным вариантом для всех приглашённых (но не для меня) оказалась среда. Праздник прошёл весело и непринуждённо. Стол ломился от блюд, названия которых услаждали слух гурмана: лобио, чашашули, сациви. Рекой лились грузинские вина и русская водка.

Утром, пока все остальные гости, застыв в различных позах, спали за и под столом, я, наскоро побрившись тупым хозяйским лезвием, уселся за руль собственного автомобиля и помчался на работу. Езда доставляла удовольствие. К тому времени я уже избавился от спортивного «жигулёнка», пересев на более комфортабельный немецкий «Опель-Вектра». И вот, когда до аэропорта оставалось каких-нибудь пятьсот метров, моё плавное движение остановил полосатый милицейский жезл.

— Капитан Евсеев, — гаишник, вяло козырнув, сунул чувствительный нос в салон иномарки. — Давно употребляли?

— Давно! — с жаром солгал я. — Последний раз — дней десять назад!

— Угу, — не поверил капитан. — Пройдёмте в наш автомобиль. Пройдёте тест.

По пути в ментовскую «девятку» я, для приличия, повозмущался, но внутри салона сник и надул в трубочку на «остаточные».

Поскольку в машине никого кроме меня и Евсеева не было (второй капитан, напоминая проигрывающего решающий сет бадминтониста, лихорадочно метался с жезлом по проезжей части), мною сразу же была предпринята попытка подкупа.

— Командир, мне тут до работы всего-ничего осталось. Может, договоримся?

Евсеев покрутил в руках мои видавшие виды права:

— Ваши предложения?

— Сто баксов, — я, как бывалый аукционист начал с минимальной суммы.

Евсеев пренебрежительно заёрзал. Я удвоил ставки:

— Двести, командир!

— Это несерьёзно! — оскорбился Евсеев. На его широком честном лице появилось выражение обиды, которую он явно не заслуживал.

— Триста! — я развёл руками. Мол, всё что есть, всё что есть!

Капитан решил взять инициативу в свои руки и прекратил торг:

— Штука! И то, из уважения к тому, что ты тоже из правоохранительных органов.

Какое благородство! В принципе, на эту сумму я и рассчитывал.

— Договорились!

Евсеев позволил себе улыбнуться.

— Кидай бабки под сидуху, — брать деньги из рук в руки было опасно. Мало ли что!

— Кинул бы, командир, без вопросов, — я доверительно наклонился к Евсееву, обдав его винными парами. — Да, понимаешь, какая ерунда, кошелёк дома забыл…

На лице гаишника отразилась тяжёлая работа мысли. Поскольку думать ему приходилось нечасто, процесс занял определённое время. Честное слово, мне показалось, что я слышу, как скрипят его мозги!

— Хорошо, — медленно проговорил он. — А где ты живёшь?

— Здесь рядом! — я понял, что умница Евсеев заглотил наживку. — На Звёздной! Минут пять езды. Ну, семь!

Евсеев напряжённо думал ещё какое-то время. Потом пригласил своего напарника, и они поразмышляли вместе. Недаром говорят про ментов — одна голова хорошо, а полторы лучше!

— Поехали! — решился, наконец, капитан.

За руль своего «Опеля» сел я сам. Права остались у скаредного Евсеева. Поездка до моего дома действительно не составила больше семи минут. После лихорадочных поисков по ящикам столов и тумбочек, я подсчитал, что имеющиеся капиталы составили 996 долларов. К ним присовокуплялся металлический десятицентовик.

— Извини, командир, немного не хватает.

Евсеев милостиво простил недостающую сумму. После расчёта он протянул мне права:

— Не нарушайте больше, Андрей Александрович!

— Упаси Бог! — я прижал руку с правами к груди. — Разрешите следовать дальше?

— Езжай за нами! — кивнул повеселевший капитан.

— Куда? — насторожился я.

— К тебе, на работу! Сопроводим тебя в аэропорт, а то попадёшь по дороге в какую-нибудь историю!

Так мне удалось побыть несколько минут VIP-персоной. Впереди неслась, распугивая сиреной зазевавшихся водителей, патрульная машина. Дискотечная мигалка интенсивно переливалась сине-оранжевым цветом. В кильватере гаишного «лунохода» поддавал газку мой «Опель». Я опустил боковое стекло и со снисходительной усмешечкой поглядывал на порскающие в разные стороны машины простых людей. Половив на себе их завистливо-ненавидящие взгляды, я даже испытал некоторое удовольствие. Отныне я буду понимать чувства солидных пассажиров «членовозов»! Когда мы, таким образом, лихо подрулили к павильону «Отправление», уныло покуривавший у входа постовой вытянулся во «фрунт» и на всякий случай отдал честь…

Про человека, совершающего одну и ту же глупость дважды, говорят — он второй раз наступил на те же грабли. Интересно, а что говорят о том, кто повторяет глупость в третий раз? Представляю…

Часа в три ночи Мишка Раковлич расхныкался:

— Ты, Сергеев, совсем о людях не думаешь! Полсуток протокол на французского доходягу оформляли, а где благодарность? Поужинать так и не успели!

— Ничего, ты сытно пообедал! — впрочем, Мишка был прав. Днём, в районе четырёх, он остановил улыбчивого французского дедушку в «зелёном канале». Дедок успевал на свой рейс в Париж буквально, что называется, на флажке. Может, специально так подгадал, а может, нет. Кто знает? В модном дедушкином «самсонайте» однако оказалось девять старинных икон. Естественно, «невывозных». Француз долго щебетал что-то об уличных торговцах, о незнании законов «а-ля рюс» и тому подобный обычный набор убогих оправданий, типичных для контрабандистов-любителей. В соответствие с российской бюрократией по такому случаю требовалось оформить целый том всевозможных бумаг — объяснения, рапорта, протокол изъятия, акты, описи… В общем, работы — непочатый край. К тому же Мишка пару раз ошибся, и бумаги пришлось переписывать заново. Лишь глубокой ночью слабо блеющий дуайен французского корпуса нарушителей границы был вежливым пинком выставлен на улицу, а иконы, бережно обёрнутые в полиэтилен, перекочевали на таможенный склад временного хранения.

— Ладно, — смилостивился я. — Смотаемся в «Олимп» по-быстрому. Рейсов пока нет, чай, не развалится аэропорт за время нашего отсутствия.

Гордым именем «Олимп» прозывалась круглосуточная забегаловка на Пулковском шоссе. Кормили там всегда отвратительно, но по ночам качество блюд ещё более ухудшалось. Куда деваться? Выбора-то всё равно никакого не было!

По причине жестокого февральского мороза, решено было ехать на машине, хотя путь до «Олимпа» и пешком занимал десять минут. Лёнька Ростовцев продал свою «Ниву» как раз накануне и потому числился временно безлошадным. Старая «телега» Мишки Раковлича заводилась только при плюсовой температуре, так что счастливым обладателем движущегося авто, на тот момент, среди присутствующих оказался один я. На свою беду…

Мишка заказал полуфабрикатную котлету по-киевски, Лёнька — какую-то подозрительную поджарку, а я остановился на свинине под майонезом. Когда неопрятная заспанная продавщица (она же кассирша и уборщица в одном лице) вывалила перед нами содержимое заказанных блюд на пластиковые одноразовые тарелочки, мы не сразу сообразили, где чьё блюдо.

— Не похоже на курятину, — поморщившись, заметил Мишка, съев половину своего заказа.

— Конечно, не похоже! — поковырявшись в своей миске, отозвался Лёнька. — Потому, что ты уплетаешь мою поджарку!

— Уверен? — Раковлич с сомнением заглянул в Лёнькину тарелку. — Тогда что ешь ты? Андрюхину свинину?

— Трудно сказать! — Ростовцев внимательно осмотрел бурый кусок, насаженный на вилку. — По вкусу так и вовсе — треска.

— Давайте хотя бы пивка возьмём, — предложил я. — По крайней мере, отобьем неприятный привкус.

— Не спеши! — Мишка глазами показал на соседний столик. Там с аппетитом уничтожали свои порции два милиционера. Их форменные куртки были декорированы крупными буквами «ДПС». Мы подождали, пока блюстители дорожного закона дожевали своё «неизвестно что», поднялись, задвигав стульями, и торопливо покинули зал гостеприимного «Олимпа». На нашем столике тут же появилась батарея пивных бутылок. По две на брата. С пивом ужин пошёл веселее. Спустя полчаса, мы загрузились в мой «Опель» и тронулись назад в аэропорт. Дорога, подметаемая колкой позёмкой, по причине позднего времени была пустынна. Тусклые фонари освещали сами себя.

Мишка принялся лениво рассказывать о своём мимолётном служебном романе.

— «Опель» Ю535ДЛ примите вправо! Остановитесь, примите вправо!

Зеркало заднего вида заполнила гаишная машина.

— Ё-моё! — сидящий на заднем сиденье Лёнька, обернулся. — Откуда они взялись?

— Теперь уже не важно, — я притормаживал на обочине. Надо же! Около моего авто нарисовались давешние наши соседи по «Олимпу».

— Вот, козлы! — сквозь зубы прошипел Раковлич. — И где они прятались?

— Старший прапорщик Гусыня, — представился мент с одутловатым бабьим лицом. Он с трудом сдерживал торжествующую улыбку. — Ваши документы!..

Дальше всё шло по накатанной. Лёгкое негодование, демонстрация (к сожалению, бессмысленная) краснокожих удостоверений, попытка договориться… Сумма, озвученная Гусыней, выглядела вовсе неподъёмной — две тысячи долларов. Причём, немедленно. На вопрос, а почему так много, ведь раньше обходились одной тысячей, Гусыня ткнул толстым коротким пальцем в сторону своего молчаливого напарника:

— Нас же двое!

В логике старшему прапорщику нельзя было отказать. Денег, разумеется, не нашлось. Осознав это, Гусыня моментально превратился в неподкупного стража порядка и повлёк меня на медицинское освидетельствование. Допустимую норму в 0,3 промилле я превысил на одну десятую…

И вновь начались хождения по мукам! Это сейчас все столбы и стены домов увешаны объявлениями типа «Возврат прав на любой стадии!» В начале «нулевых» годов такие вопросы всё ещё решались по старинке — через родственников, знакомых, знакомых их знакомых… Если у тебя не было такого контакта — считай, права накрылись! Естественно, первой кому я позвонил, была Людка Валевская. Справедливости ради, она числилась моим единственным «контактом». Но здесь меня ожидала оглушительная неудача.

— Представляешь, Андрюха, а Лёху-то Романкова убили!

— Как убили?

— Застрелили в собственном подъезде. Пуля в сердце, пуля в голову. Говорят, «заказное». Убийца? Его, разумеется, не нашли. И не найдут никогда! Лёха не депутат какой-нибудь, не чинуша городской… Так что, губернатор не стал брать «дело» под личный контроль.

Сказать, что я был раздавлен — значит, не сказать ничего. Во-первых, действительно было жаль Лёху, а во-вторых, как ни цинично, было очень жаль свои права. Мои шансы резко уменьшились. За отпущенный законом месяц мне было необходимо что-нибудь придумать. На помощь неожиданно пришла жена. Последнее время её частенько мучили боли в спине. Основное лечение в данной ситуации — массаж. Знакомая посоветовала хорошего и недорогого массажиста. Жена сходили к нему раз-другой, ей, вроде, сделалось легче. Она поделилась своей радостью с массажистом, а тот, распушив перья, стал постоянно намекать ей на свою невероятную значимость, распространяющуюся далеко за пределы скромного массажного кабинета. Проще говоря, стал строить из себя человека, решающего вопросы. Поддавшись внезапному порыву, моя жена рассказала массажисту о проблеме с изъятыми правами. Массажист прозрачно намекнул, что за скромное вознаграждение он решит эту так называемую, ха-ха, проблему в два счёта… Встречу он назначил вечером, недалеко от своего места работы, то есть от районной поликлиники на проспекте Космонавтов.

— Ривкин Семён Борухович, — мужчина среднего возраста, одетый в короткий полушубок искусственного меха, протянул руку. На его голове расплылась бесформенная шапка-блин из побитой молью выдры.

— Андрей Александрович, — массажист совсем не тянул на «решающего вопросы». Возможно, это для конспирации. — Моя жена сообщила, что вы можете помочь…

Семён Борухович солидно кивнул. Шапка съехала ему на ухо.

— Я лично знаю подполковника Картошкина, — многозначительно проговорил Семён Борухович. — Доводилось его массировать.

Подполковник Картошкин возглавлял ГИБДД нашего района. Я уважительно поднял брови. Такое знакомство дорогого стоило.

— Сейчас Картошкин в командировке, в Москве. Не исключено, что отправился за новым назначением, — продолжал небрежно цедить Семён Борухович. — Я звонил, он будет через три дня. Вернётся, поедем к нему, побеседуем…

Я стоял, зачарованно внимая уверенному голосу жёниного массажиста. Как же мне повезло! Вот так человечище! Не то, что Лёха Романков, пусть земля ему будет пухом!

— Кстати, не желаете приобрести выпечку? — вопрос Семёна Боруховича вывел меня из сладкого оцепенения.

— Простите, что приобрести?

— Выпечку. Плюшки, слойки. Моя жена возит в соседний ларёк свежую выпечку. Могу устроить подешевле!

— Нет, спасибо, — я слегка насторожился, но потом сам себя успокоил. «Серьёзные» люди нередко бывают, как бы это сказать, эксцентричными. Миллионер десять лет экономно ездит на старенькой малолитражке, крупный чиновник годами не меняет мебель в квартире, а светская львица ходит дома в связанных ещё бабушкой старых дырявых шерстяных носках. Семён Борухович позволяет своей жене торговать плюшками на морозе. У всех свои причуды!

С трудом дождавшись окончания третьего дня, отпущенного Семёном Боруховичем Картошкину на командировку, я набрал заветный телефонный номер.

— Да, слушаю! — уверенно пророкотал в трубке голос массажиста. — Андрей Александрович? Завтра в три часа нам надо быть в отделе ГИБДД. Сможете?

Я выругался про себя. На три часа начальник таможни назначил совещание. Ума не приложу, как мне удастся с него исчезнуть?

— Конечно, смогу! — права были важнее всех совещаний вместе взятых. К тому же, такой великий человек, как Картошкин, не будет подстраиваться под меня. Ну что ж, лёд тронулся!

Изобретательно и изящно проведя эффектную комбинацию, мне удалось убедить начальника, что моё присутствие на совещании не обязательно и, даже, в какой-то мере ослабит таможенный контроль на вверенном мне участке границы. Таким образом, удалось вырваться с работы, захватить у поликлиники Семёна Боруховича и ровно к трём часам подкатить к отделу ГИБДД. Когда «серьёзный» массажист уже протянул свою натренированную руку к массивной уродливой железной двери с глазком, та неожиданно открылась изнутри, и на пороге появился высокий представительный «подпол» в длинной серой шинели и фуражке с высоким околышем. Семён Борухович отскочил в сторону, но, приглядевшись к подполковнику, многозначительно заулыбался и заиграл различными частями тела, пытаясь привлечь к себе внимание.

— Здрассссте! — Семён Борухович несколько развязно поклонился. Так приветствуют близких друзей.

— Здравствуйте… — подполковник удивлённо взглянул на Семёна Боруховича. В его водянистых глазах я не заметил промелькнувшей искры узнавания. Он быстро зашагал прочь.

— Сам! — Семён Борухович повёл округлившимися глазами во след удаляющейся шинели.

Сообразив, что «водянистый» подполковник и есть тот самый вожделенный Картошкин, я заметался перед входом в ГИБДД.

— Уходит, Семён Борухович, уходит! Что же вы стоите?

— Спокойно! — повысил голос супер — массажист и поднял правую руку, призывая меня к порядку. — Сейчас наша цель — его заместитель! Поднимаемся на второй этаж!

На второй, так на второй. Очередь к заместителю Картошкина, майору Жучку поражала воображение слабонервных. Но не таков был Семён Борухович. Окинув уныло топтавшихся затылок в затылок угрюмых людей весёлым взглядом, он саркастически поинтересовался:

— Ну, и кто последний к товарищу Жучку?

— Я! — донеслось из дальнего угла. Семён Борухович, вместо того, чтобы, обойдя страждущих, открыть дверь в кабинет Жучка лёгким пинком ноги, скромно пристроился в самом конце очереди и затих. Мне ничего не оставалось, как занять позицию рядом с ним. Время летело быстро, а очередь почти не двигалась. У каждого из просителей вопрос был сложным, важным и, прорвавшись к нужному чиновнику, люди желали изложить его обстоятельно, во всех деталях. И вот, около шести, дверь кабинета широко отворилась. Показался сам майор Жучок.

— На сегодня приём окончен, — заявил он ровным, бесцветным голосом. Очередь тут же смешалась. Люди, громко галдя, обступили майора. Каждый пытался донести до него мысль, что его проблема сродни государственной, и если она не получит своего разрешения сегодня, то последствия могут быть просто-таки катастрофическими. В общем хоре принимал участие дрожащий баритон Семёна Боруховича.

Жучок слушал просителей невнимательно.

— Повторяю. На сегодня приём окончен! — он постучал ногтем по стеклу дорогих швейцарских часов. — У меня рабочий день до шести!

Ещё немного повозмущавшись, народ начал расходиться. Семён Борухович, улучив момент, когда рядом с майором стало относительно свободно, подобрался к нему с фланга и горячо забормотал. Я расслышал слова: «Картошкин», «массаж» и «выпечка». Лицо Жучка с каждой секундой становилось всё злее и злее. Наконец он, побагровев, отпрянул от Семёна Боруховича и завизжал:

— Вы в своём уме? Не морочьте мне голову!

После этой фразы, Жучок быстро исчез за дверью, оборудованной надписью «Посторонним вход воспрещён»…

На Семёна Боруховича было жалко смотреть.

— Придётся пожаловаться на этого Жучка Картошкину! — пряча глаза, сказал он. — Какой-то наглец! Совсем не уважает людей!

— Да, — согласился я и пошёл по ступенькам вниз, на улицу. Семён Борухович суетливо семенил сзади, делая жалкие попытки заглянуть мне в глаза:

— Обязательно сегодня же позвоню Картошкину! Всё, всё поведаю в красках! Ох, и достанется же Жучку на орехи!

Я молча сел в машину. Семён Борухович затоптался рядом, ожидая приглашения.

— Андрей Александрович, так что насчёт выпечки?

Я завёлся и рванул с места. В зеркале заднего вида маячил Борухович. До меня, наконец, дошло, насколько же жалко он выглядит…

Надежда угасала с каждым днём…

Пограничник Сева Сосланян забрёл в нашу дежурку на «огонёк». Ночью выдался небольшой отрезок времени — часа полтора — свободного от прилётов и отлётов. Спать ложится бессмысленно, а чайку попить да поболтать — в самый раз.

— Чего? — поразился Сосланян. — Вернуть права не можешь? Неделя осталась? Да ты что!

Последние дни я вообще не мог говорить и думать о чём-нибудь другом, кроме своих прав. В тот момент, когда я очередной, сотый раз рассказывал сослуживцам свою историю, её и услышал Сева.

— Андрюха, не бзди! У меня знакомый в ГУВД ошивается. Кем-то там то-ли в ОСБ, то-ли в кадрах. Не суть! Он попросил его завтра в «Duty free» провести за выпивкой. Подходи, поговорим с ним.

— А он реально может решить вопрос?

— Конечно! Он, знаешь, какой важный! — загорячился Сосланян. — Тебе права в зубах принесут!

Аргумент подействовал. Я тут же живо представил себе стоящего на карачках Жучка, у которого в зубах краснели мои ненаглядные корочки. Из прорехи на форменных штанах у него торчал пушистый хвост. Радость от встречи со мной Жучок выражал интенсивным помахиванием этой необычной детали своего туалета.

Важный мент, то-ли из ОСБ, то-ли из кадров, невнимательно выслушивал меня, перебирая бутылки на полках в магазине беспошлинной торговли. Интереса к моему делу он не проявил, но отказать напористому Сосланяну не смог.

— Ладно, — сдался он где-то между стеллажом с виски и стеллажом с коньяками. — Короче, тема такая. Ты пишешь покаянное письмо, о том, что права тебе жизненно необходимы в работе, что без них твоя семья умрёт голодной смертью. Да-да, распиши всё красиво! Затем заверяешь прошение в таможне и прилагаешь ходатайство начальника.

— Какого начальника? — я судорожно сглотнул. — Таможни? А без ходатайства никак нельзя?

Ещё не хватало, чтобы о моих художествах узнало руководство! Задержан патрулём ДПС в рабочее время, в нетрезвом состоянии…

— Никак! — отрезал «важный». — Сдашь прошение в ГИБДД по месту прописки, а потом я подключусь…

Тяжело нагруженный бухлом, «важный» покинул аэропорт.

— В зубах принесут, — не очень уверенно снова сказал Сосланян.

В критической ситуации мозг начинает работать эффективнее. Мой знакомый Гена Черышев, владелец маленького частного бизнеса, согласился поставить подпись и печать своего ООО под состряпанной мною бумагой. Согласно этого документа, последний месяц я трудился в генином ООО водителем. Отсюда плавно вытекала мысль о том, что лишившись прав, я заодно лишаюсь уникальной возможности зарабатывать хлеб насущный. В тексте с некоторым надрывом упоминались мои несуществующие дети. Они плакали и просили папку принести им хлебца.

Помытарившись часа три в уже знакомом отделе ГИБДД, я оказался перед дверью майора Жучка. Несмотря на неприёмный день, я постучал. Терять мне было нечего. Жучок, пробормотав что-то недовольное, всё-таки соизволил принять моё заявление двумя пальцами.

— Не понятно, — изучив свежий документ, майор наморщил лоб. — В протоколе прапорщиком Гусыней указано, что вы служите в таможне на руководящей должности. А здесь — водитель в каком-то ООО?

— Уволиться пришлось, — лицемерно вздохнул я. — Теперь вот водилой подрабатываю.

— Головокружительная карьера! — Жучок сверлил меня недоверчивым взглядом. — Хорошо, мы рассмотрим. Что-то ещё?

— Сева! — в тот же день я позвонил Сосланяну. — Передай своему дядечке — ходатайство в ГАИ. Надо что-то предпринимать!

— Понял, Андрюха, не переживай! Помни, в зубах принесут!

Тем временем подошёл срок окончания действия временного разрешения, выписанного честным Гусыней. Я сидел дома, ожидая появления раскаявшегося Жучка или хотя бы звонка Сосланяна. Жучок не появлялся, а трубка Севы находилась вне зоны действия. Не выдержав испытания неизвестностью, я снова направился в ставший родным отдел ГИБДД.

— Сергеев? Андрей Александрович? — помятый лейтенант из окошечка на выдаче порылся в бумагах. — Есть такой. Вот, получите постановление.

— Что за постановление? — я напрягся.

— Постановление о лишении прав сроком на один год, — скучно проговорил лейтенант и сунул мне бумагу…

Я заново привыкал к метро, изучил маршруты наземного транспорта… Нет, пить за рулём нельзя! Ни капли! Сейчас, прижатый к автобусной двери толстой тёткой с необъятными хозяйственными сумками, я понимаю это лучше других. Ну, по крайней мере, лучше тех, кто снова и снова садиться в свой автомобиль после рюмки.

Да-да, я выхожу на следующей, не толкайтесь…

КАК Я ЛЕЖАЛ В БОЛЬНИЦЕ.

Болезни бывают разные. Тяжёлые, такие как грудная жаба, геморрой или хламидиоз. И незначительные, такие как насморк. Кто из нас в здравом уме побежит с насморком к врачу? Никто. В лучшем случае мы направимся в ближайшую аптеку и прикупим какие-нибудь недорогие капли, которые в последнее время усиленно рекламируются по телевизору. Даже если никакого эффекта от капель не будет, мы скорее поменяем их на другие, чем обратимся за помощью к доктору. К тому же, любой среднестатистический российский гражданин отлично знает, что попасть к специалисту, окопавшемуся в районной поликлинике, совсем не просто. Запись на приём к тому же ЛОРу — довольно трудоёмкий процесс. Как говорится, нас много, а ЛОР — один…

Май две тысячи одиннадцатого года принёс мне вместе с теплом непонятную аллергию. Что-то где-то зацвело, куда-то полетела пыльца… В общем, мой расшатанный возрастом и стрессами организм отреагировал на незаметные взгляду природные катаклизмы неожиданно бурно. Глаза предательски слезились, нос, забастовав, отказывался дышать. Вдобавок ко всему, каждые полчаса я оглашал окружающее пространство громовым чихом-дуплетом. Помучившись пару дней, я объявил аллергии беспощадную войну. Мои познания в фармакологии начали неумолимо расширяться, а лексикон обогатился новыми словами и понятиями. Спустя короткое время, я без запинки употреблял в каждодневной речи названия всевозможных лекарств: назонекс, санорин, виброцил, эриус. С видом профессионала беседовал с продавцами аптек, рассуждая о сосудорасширяющих и сосудо, соответственно, сужающих препаратах. Ничего не помогало. Выходя из дома, я судорожно хлопал себя по карманам и успокаивался только тогда, когда обнаруживал носовой платок на месте. Жена, жалевшая меня поначалу, вскоре принялась ворчать. Наконец, я прочувствовал высокий градус её раздражения. Мой очередной чих был сопровождён не сострадательным «Будь здоров!», а злым «Закрывай рот!». Пора было сдаваться эскулапам. Уныло и бесцельно потоптавшись в районной поликлинике, я вспомнил о ведомственном медицинском учреждении. Двадцать лет оттрубив в Авиационной таможне Санкт-Петербурга, заслужив гордый статус таможенного пенсионера, я получил право до самой кончины наслаждаться бесплатным медицинским обслуживанием. Согласно договору регионального управления, лечиться мне предстояло в учреждении на севере города. Путь в один конец от моего дома занимал туда не менее полутора часов, но выбора не оставалось. Вежливый голос по телефону проникся ко мне сочувствием.

— К ЛОРу? Завтра в час дня вас устроит?..

Бросив на меня проницательный взгляд, пожилая докторша сразу же отправила на рентген. Диагноз оказался неутешительным — острый двусторонний гайморит.

— Срочная госпитализация! — докторша была неумолима. — Ещё чуть-чуть и доигрался бы ты, дружок, до менингита!

Досморкался!

Больница… На память сразу приходили не самые радужные воспоминания. Лет двадцать назад я уже имел сомнительное счастье посетить одно лечебное учреждение. Исправлял кривизну носовой перегородки. Собственно, сей недостаток меня не очень беспокоил. Подумаешь, какая-то перегородка! Не язва желудка и не коронарная недостаточность. Так что, несмотря на настойчивые уговоры врачей (им бы только резать!), исправление своего кривого носа я собирался отложить на неопределённое будущее. Но тут, как назло, случился некий казус…

К концу смены в аэропорту осталось четверо. Я, Вовка Егоров, Слава Авдеенко и Лёха Савёлов. Ничего, вроде бы, не предвещало беды, но на предпоследнем рейсе из Амстердама прибыл экипаж разудалых моряков. Моряки, отболтавшись полгода в негостеприимных северных морях, долгий путь на Родину не могли не отметить жестким алкогольным возлиянием. Мы, знатные российские таможенники, ожидаемо оказались вовлечёнными в орбиту моряцкого праздника. Ах, если бы рейс из Амстердама был последним на сегодняшний день! К последнему, практически, ночному рейсу из Франкфурта, наша смена представляла жалкое зрелище. На ногах держался один Егоров. Савёлов, пуская слюни на общественный дерматиновый диван, безмятежно спал, а Авдеенко приставал ко мне с требованием немедленно продемонстрировать в действии недавно приобретённый мною газовый револьвер. Да, «газовики» тогда только входили в моду и, следуя этой капризной даме, я немедленно обзавёлся «пугачом» итальянского производства. Уже не припомню, зачем я принёс эту пукалку на работу, но факт есть факт. Когда Вовка Егоров пытался, с трудом попадая личной печатью в установленные приказом графы таможенной декларации, оформить прибывших туристов из опоздавшего Франкфурта, я вырвался из дежурки на волю и с криком: «А-а! Вас, фашистов, мы давно ждали!», произвёл несколько выстрелов в воздух. Законопослушные немцы, закрыв головы руками, немедленно легли на холодный мраморный пол «прилёта». Дальнейшее я помнил плохо. Вроде бы, меня скрутили, отобрали грозное оружие и отволокли на диван, где я составил компанию улыбающемуся во сне Савёлову.

На следующий день, предусмотрительно взлохматив грязные волосы на голове и интенсивно кашляя, я добился от районного терапевта спасительного больничного на три дня. Появляться на службе мне явно не следовало. Вечером раздался телефонный звонок.

— Сергеев, ты? — голос начальника отдела Серёги Мазаева не предвещал ничего хорошего. — Да, Михалыч, — я прикинулся бодрячком. — Прихворнул тут немного. Так что, одну смену пропущу…

— Прихворнул? — Мазаев с трудом сдерживал ярость. — Ты только выйди, только выйди, гад!

— А что случилось? — мой голос предательски задрожал.

— Не догадываешься? — Мазаев дал волю своему гневу. — Стрелок хренов! Вильгельм, понимаешь, Телль! Начальство беснуется, я уже за тебя кренделей огрёб!

— Кто донёс?

— Погранец один. Сука ещё та! Да ты его знаешь. Прапорщик Миша Гутов, ну, жирный такой!

— Чтоб он похудел! А как быть-то, Михалыч?

Мазаев вздохнул:

— Не знаю. Но лучше бы тебе исчезнуть.

— Как, исчезнуть?

— Не навсегда. На время. Боюсь, иначе тебя здесь на ремни покромсают.

Легко сказать! Куда же мне деваться? И тут я вспомнил о своей вовремя искривлённой носовой перегородке. Вот же он, выход! Уже на следующий день, я с направлением от районного врача несмело тёрся в приёмном покое больницы военно-медицинской академии.

— Давно нужно было к нам обратиться! — расплылся в плотоядной улыбке худой молодой врач в несвежем халате. Его впалые щёки украшала модная трёхдневная щетина. — Операция плёвая. Чик — и порядок!

Я подобострастно захихикал. Нельзя злить этого доктора Менгеле. А вдруг он и будет меня оперировать? Нашим доморощенным Гиппократам лишь бы резать, резать, резать! Маньяки!

«Менгеле» действительно оказался специалистом по выпрямлению носовых перегородок у обнаглевших таможенников.

— Наркоз будет местным, — хирург едва сдерживал распиравшую его радость.

— Почему же местным? — жалко проблеял я. — Разве нельзя меня того, под общим…

— Нельзя! — поморщился доктор. Кажется, я помешал его сюрреалистическим видениям. — Как ты будешь под общей анестезией кровь сглатывать? Так и захлебнуться недолго!

Я охнул. Копошившаяся в покое во время нашего разговора дородная медсестра оперативно поднесла к моему носу ватку с нашатырём.

— Не бойся, служивый! — хлопнул меня по нервно подрагивающему плечу любимый врач фюрера. — От этого ещё никто не умирал!

«Похоже, я буду первым!» — пронеслось в голове…

Описывать свои впечатления во время проведения операции я не буду. Исключительно из цензурных соображений. Особо падких на острые ощущения могу порадовать парочкой душераздирающих фраз. Как вам, например, такое — страшный хруст, отдающийся во все клеточки мозга? Или счастливый окрик «Менгеле»: «Глотай кровь, мать твою, не спи! Глотай, кому говорю!»…

В палату меня привезли незнакомые люди. Перекинули на койку. Врачиха с добрыми глазами матери измерила давление. Что-то ей очень не понравилось и мне, по её настоянию, наконец, вкатили какой-то укол. Мучения закончились. Я провалился во мрак…

Очнулся я от ужасного скрежета. Вокруг чёрным сгустком лежала непроглядная темнота. Скрежет доносился прямо из её левого предсердия. Там какой-то жестокий монстр медленно водил ржавой тупой ножовкой по осколку стекла. Весь мой слух сосредоточился на этом медленно вытягивающим жилы звуке, поэтому неожиданный шумовой удар справа застал меня врасплох. Я вздрогнул. На меня наползал предсмертный вопль бившегося в железном капкане дикого зверя. Я буквально физически ощущал его мучения. Видел несчастное существо, могучая лапа которого превратилась в кровавое месиво из раздробленных костей, шерсти, земли…

Господи, что это? Почему я здесь? Пот обильно смочил мой лоб, затёк в глаза, нещадно их разъедая. С моих обветрившихся губ уже готов был сорваться вопль ужаса…

И тут зажёгся свет.

— Мальчики, просыпайтесь! Ставим градусники! — посреди огромного помещения стояла давешняя медсестра. В её твёрдой руке была зажата потрескавшаяся стеклянная банка, из которой бесстыдно торчали многочисленные термометры. — Гулямходжаев, кому сказала, ставь градусник! Куда ты его суёшь, горе луковое! Я же тебе вчера показывала куда!

Вокруг, ворочаясь и кряхтя, просыпались пациенты военно-медицинской академии.

«Что же мне вкололи? — думал я, оглядываясь по сторонам. — Видать, наркотик какой-нибудь!» Вряд ли, конечно. Хотя не исключено. Иначе, почему на меня такое действие оказал элементарный храп товарищей по несчастью?

Огромная палата, заставленная одинаковыми кроватями с провисшими металлическими сетками, напоминала казарму. Собственно, большинство пациентов, как я узнал впоследствии, имели прямое или косвенное отношение к Вооружённым силам.

Десять суток, отпущенных мне доктором «Менгеле» на реабилитацию, пролетели незаметно. По ночам палата сотрясалась от какофонии всевозможных звуков. Днём она наполнялась спорами, неспешными беседами, жалобами, беззлобным ворчанием медсестёр. Особенно больные любили послушать рассказ молоденького ефрейтора Севки Жукова. Чуть не каждый день кто-нибудь приступал к Севке:

— А ну, боец, поведай, как там тебя оперировали?

Севка лицемерно вздыхал, мол, сколько можно! Затем поудобнее устраивался на своей койке и начинал:

— Не поверите! Едва не кончился в руках этих… убийц в белых халатах!

У Жукова во время службы в рядах Российской армии разболелась голова. Отцы — командиры на такой пустяк, естественно, не обратили внимания. Мало ли, что и у кого болит. Их головы, к примеру, раскалывались с похмелья практически каждый день! Посему, пока у ефрейтора температура тела не скакнула за сорок градусов, он официально считался симулянтом. А симулянтов, как известно, в армии не любят…

У спешно эвакуированного в городскую больницу провинциального Кингисеппа Севки Жукова обнаружили гной в лобных пазухах или что-то в этом роде. Севку доставили в Питер, где его уже ждала операционная. Набиравшая силу платная медицина ефрейтора из маленькой деревеньки Синюхи, что на Брянщине, за приличного клиента не считала.

Отсюда, всевозможные траты на такие глупости как наркоз, полагались излишними. Севке сделали какой-то маловразумительный укол в задницу (подозреваю, что это был банальный анальгин) и с помощью страховидного прибора продырявили лоб. После чего выкачали гной, а Севку пинком выгнали в общую палату.

— А что за прибор-то? — интересовались любопытные. — На что он хотя бы похож?

— На дрель и похож! — отзывался Жуков, улыбаясь. — На электрическую!

В доказательство сказанного, Севка осторожно освобождал свой лоб от узкого бинта и демонстрировал всем желающим небольшую, затянутую запёкшейся кровью дырочку над левой бровью…

Время пролетело стремительно. Тогда я был молод. Нанесённые мне раны быстро заживали. Правда, пребывание в больнице само по себе скучновато и мы развлекали себя как могли. Например, три раза в день пациенты играли в игру. «Угадай, что у тебя в миске!» На завтрак, обед и ужин местные поварята, соревнуясь друг с другом в кулинарном искусстве, преподносили нам абсолютно неизвестные блюда венерианской или марсианской кухни. Попробуй, разбери, что тебе навалили грязным половником на этот раз: бигус, гуляш или омлет! А бурда, нацеженная в кружку из большого ржавого чайника, могла оказаться и кофе, и чаем, и компотом.

Не оставляли меня в одиночестве и сослуживцы. Славик Авдеенко с Димкой Бабичевым объявились на четвёртый день после операции в строго установленные часы для посещений. В полиэтиленовом пакете, который крепко держал в руке Славка, угадывались бутылка и связка бананов. Мы долго искали укромный уголок. Притулились рядом со входом в операционную. Это место инстинктивно избегали все больные. Авдеенко разлил алкоголь. Мы, торопясь, выпили. Кстати, я не почувствовал смака. Виной тому были толстые ватные тампоны, грубо засунутые медсестрой в каждую мою ноздрю. Эти мерзкие затычки начисто лишили меня возможности ощущать какой-бы то ни было вкус.

— Как дела на работе? — будто бы невзначай спросил я.

— М-м-м! — Славка закусил добрым куском банана. — О твоих художествах давно забыли! Тут такое произошло…

Я молча ждал продолжения.

— Три дня назад накрыли при вылете в Германию дяденьку с целой банкой редкоземельного металла. Как бишь его?..

— Скандий, — подсказал Бабичев.

— Точно, скандий! — обрадовался Авдеенко. — Всего-то, сто пятьдесят грамм, а стоимость — немереная! И всё бы ничего! Контрабанда, как контрабанда. Но оказалось, что кое-кто из наших замешан.

— Скандал, — пробормотал я.

— Ещё какой! — охотно согласился Славка. — Теперь всю смену в «комитет» на Литейный вызывают. Так что о тебе прочно забыли. Подумаешь, из «газовика» пальнул!

Не было бы счастья, да несчастье помогло. Серёга Мазаев дулся на меня ещё какое-то время. Пару инспекторов тихо убрали из аэропорта. Но это уже совсем другая история…

Прошлое прошлым, а ныне я, увешанный мешками с одеждой и продуктами, переступил порог оториноларингологического отделения 124-ой больницы, расположенной на проспекте Луначарского. Ох уж эти революционные названия! Несколько месяцев назад мою жену, Ольгу, увезли посреди ночи на «скорой помощи» в чудесную больницу имени пламенного революционера Костюшко. Уставшая женщина-врач на ходу не смогла определить причину болей в спине. Может, почки, может позвоночная грыжа, а может, ещё какая-нибудь зараза! Нужна госпитализация, там разберутся. Кстати, нашли чьим именем назвать сие богоспасаемое учреждение! Польский дворянчик Тадеуш Костюшко всю свою сознательную жизнь ненавидел Россию. Правда, царскую Россию. Но ведь другой-то в XIX веке и не было! Большевички действовали по принципу — враг моего врага — мой друг. Таким образом, Костюшко оказался почитаемым борцом с проклятым царским режимом и чуть ли не первым польским социал-демократом. Удивительно, что при разгуле советского мифотворчества его не объявили дедушкой, скажем, Дзержинского. Ещё бы облагодетельствовали больницу именем другого русофоба, Гитлера. А что, недурно! Медсанчасть номер такой-то имени товарища Гитлера. Впрочем, с Гитлером я погорячился. А вот Наполеон в данном случае подошёл бы. Практически, Костюшкин современник!

Уже через четыре часа мне пришлось забрать жену домой. Благо тревога оказалась ложной — какой-то несерьёзный спазм.

— Ты не представляешь! — Ольгу била мелкая дрожь. — Приводят на этаж, выкатывают кровать в коридор. Говорят, ложитесь! Я в шоке, как небезызвестный Сергей Зверев! Спрашиваю, а как же мне лежать в коридоре? Медсестра плечиками пожимает. Как все, мол, других местов нету! А в туалет? Ну что ж, в туалет! Постучитесь к кому-нибудь в палату. Пустят. Меня, как назло, прихватило. Стучусь в ближайшую дверь, захожу. Там взвод бабулек задаёт храпака. Я к туалету крадусь, а тут одна из них не к месту просыпается. Зинаида Петровна, кричит, Олимпиада Исааковна, к бою подружки! Во-о-оры! В общем, пописать в это раз мне не удалось. Выскакиваю в коридор, прыгаю на свою койку, затихаю. Мимо таджики ходят в грязных спецовках. Народная примета — где таджики, там ремонт. Сижу, сумку с документами и деньгами к груди прижала. Неожиданно погас свет. Темно, холодно. Подбирается медсестра с капельницей. Ложитесь, гражданочка, будем вас лечить. Я ложусь на спину, заголяю левую руку. Сумку надёжно держу в правой, не отпускаю. Сестричка пыхтит, не может приноровиться. Что, спрашиваю, проблемы какие? Не вижу, куда иглу втыкать, отвечает. И то, света-то нет! Пришлось ей подсветить своим мобильником, иначе получила бы иголку, скажем, в глаз. Наконец, всё удалось, лежу, прокапываюсь. Тут появляется уборщица. Что-то бормочет себе под нос, машет шваброй. Ближе, ближе… Раз, и по треноге с капельницей ка-а-ак жахнет! Я ей кричу: вы что, мамаша, ослепли! Не видите, я здесь нахожусь на излечении! Та за словом в карман не полезла. Лежите, говорит, и лежите себе, не мешайте работать! Отбрив меня таким манером, она открыла дверь на лестницу. Проветривать собралась. Ей это удалось. Сквозняк меня чуть было с кровати не сдул. Ну, думаю, хана! Либо воспаление лёгких подхвачу, либо мочевой пузырь лопнет, либо таджики надругаются! Вижу, врач мимо топает. Я к нему. Доктор, не могу, отпустите домой! Как домой, возмущается доктор, мы вас ещё и не полечили толком. Я уже здорова, совсем здорова! Вольному воля, поразмыслив, отвечает тот. Как раз и лекарство в капельнице закончилось. Идите, говорит врач, на пост к медсестре, напишите заявление, что отказываетесь от госпитализации. Прижимая к животу сумку, бегу на пост. Дайте, прошу, листок бумаги, хочу написать отказ от госпитализации. Постовая медсестра кривится. Что вас не устраивает? Да всё! Обещали отдельную палату, а поместили куда? Не знала, что отдельные палаты у вас столь экстравагантно выглядят! Медсестра ещё больше кривится. Я вам, цедит сквозь зубы, бельё постелила, вы на нём и полежать успели. Непорядок! Послушайте, девушка, зверею я, если в белье проблема, давайте я его постираю. Только отпустите меня с Богом! Вот такая экстремальная медицина!..

Рассказ жены к счастью никак не подходил к ЛОР-отделению 124 медсанчасти. Света здесь было в избытке, в коридоре никто не томился, рабочие из Средней Азии отсутствовали, а медсёстры излучали радушие. Я скромно примостился на диванчике, ожидая своей участи. Мимо меня неспешно дефилировали странные люди — киборги. У каждого из ноздри, а то и из обеих, торчали пластмассовые трубки. «Вот, бедолаги! — подумалось мне. — Не иначе, у них какое-то очень серьёзное заболевание!».

— Сергеев? — миловидная сестричка, порывшись в бумагах, обратила на меня внимание. Я с поспешной готовностью кивнул.

— Пройдите в смотровую комнату.

Я собрал свои мешки и настороженно проследовал куда сказали. В смотровой меня уже ждали.

— Ирина Алексеевна, — представилась молоденькая врачиха. Нижняя половина её лица была предусмотрительно спрятана за марлевой повязкой. — Поставьте ваши вещички в уголок. Садитесь на стульчик. Сюда, сюда…

Стоило мне присесть, как Ирина Алексеевна сразу взяла быка за рога. Брезгливо поковырявшись в моём носу загадочными железками, она повернулась к медсестре:

— Зоя, давайте лидокаин.

А затем мне:

— Сейчас чуть-чуть пощиплет…

Брызнув мне в каждую ноздрю немного спрея, поданного Зоей, Ирина Алексеевна провела небольшой ликбез:

— Это заморозка. Через минутку сделаем проколы, поставим катетеры и в палату. Назначу вам укольчики, капельницы. Недельку придётся полежать в стационаре.

Я обречённо кивал. Больше всего меня напугало слово «проколы» и то, каким будничным тоном его произнесла докторша. Сейчас меня будут прокалывать в разных местах неведомыми гигантскими иглами или шилом, а она так спокойна! Как любой человек, я считал себя единственной и неповторимой личностью, вокруг которой вращается весь окружающий мир. Поэтому то, что для Ирины Алексеевны, по-видимому, было повседневной рутиной, для меня являлось масштабным событием, требовавшим полной концентрации и всеобщего внимания. Позже я узнал, что таких пациентов как я, у Ирины Алексеевны случалось по несколько штук в неделю…

В руках у докторши появились тонкие крючки на длинных железных ножках. Она засунула крючок мне в левую ноздрю, а рукой нежно обхватила мой затылок. Хрусть! Пока я не опомнился, Ирина Алексеевна повторила операцию с правой ноздрёй. Тут пошла работа! Появились катетеры, шприцы, пластыри… Через пять минут я, слегка обалдевший, вывалился из смотровой братом-близнецом давешних людей-киборгов. На посту меня огорошили:

— Мест в палатах пока нет, — медсестра листала какой-то журнал. Замаячила перспектива полежать в коридоре. — Поместим вас в люкс. Временно.

В люкс, так в люкс. Где наша не пропадала!

Люкс представлял собой настоящую просторную двухкомнатную квартиру. В зале стояла кожаная мебель и огромная плазма. В спальне раскинулась шикарная кровать с пультом управления. На стене висела плазма поменьше. В душевой при желании можно было проводить скромные сельские дискотеки. Довершала это великолепие небольшая кухонька с микроволновой печкой, электрочайником и компактным холодильником.

— Номер считается одноместным, — сообщила сопровождавшая меня сестра-хозяйка. — Поэтому, ключ один. Сейчас привезут после операции подселенца. Будете лежать вдвоём. Ключ как-нибудь поделите.

Не успел я подивиться внезапно свалившейся на меня роскоши, как в палату вкатили спящего дедушку. Его разместили в зале, так как я предусмотрительно занял чудо-кровать в спальне. Пока сосед, постанывая, отходил от наркоза, я переоделся в тренировочный костюм и отправился в душевую раскладывать на полочке над раковиной бритвенные принадлежности. Из небольшого зеркала на меня уставился растерянный тип из ноздрей которого торчали пластиковые трубки, для удобства приклеенные к небритым щекам полосками пластыря. Меня поразило сходство с канонической фотографией Сальвадора Дали. Только эффектно закрученные усы заменяли те самые трубки-катетеры.

Тем временем, медсестра привезла треногу с капельницей, предназначавшейся дедушке. Тот уже окончательно пришёл в себя и с нескрываемым ужасом уставился на бейджик, украшавший соблазнительную грудь медицинского работника. Выражение ужаса не покидало лица моего соседа все те полчаса, пока в его вену вливался некий раствор.

Как только процедура закончилась, он схватился за мобильник.

— Дуся! — дедуля зашептал театрально-трагическим шепотом. — Катастрофа! Да нет, со мной всё в порядке! В порядке, говорю! Тут мне только что капельницу ставили! Ка-пель-ни-цу! Ну да! У девушки на груди табличка пришпилена. Так на ней написано — «платная медсестра»! Понимаешь, платная! Видать, денег запросит! Откуда мне знать, сколько! Может много. А у меня с собой — сто рублей. Что делать?

Я поспешил успокоить разволновавшегося соседа:

— Не платная, а палатная. Должность у неё такая. Есть процедурная медсестра, есть операционная, а эта — палатная.

Дед с облегчением вздохнул.

— Вот, зрение проклятое! Чуть до инфаркта не довело! Меня Иваном Максимычем кличут.

— Андрей.

Ивану Максимычу удалили какую-то опухоль на голосовых связках.

— Вы певец?

— Фрезеровщик я бывший. Сейчас на пенсии. Дочка, дай Бог здоровья, сюда устроила. Она слыхала, здесь по городу лучшее отделение ухо-горло-носа.

Выяснилось, что дедуля тоже испытал шок при виде хором, в которые его утром поместили.

— Думал, неужто о пенсионерах, наконец, заботиться стали. Оказалось, в обычных палатах всё занято. Сколько же здесь койко-место стоит? Небось, рублей пятьсот в день?

Дверь открылась и та самая платная-палатная сестричка привезла треногу уже для меня. Она расслышала последний вопрос деда.

— Пятьсот? Девять тысяч в сутки не хотите?

Нижняя челюсть Иван Максимыча с лязгом ударилась о его же грудь:

— Да как же…

— Не бойтесь, дедушка! — усмехнулась медсестра. — На вас не распространяется! Вы же вдвоём в одноместном номере. А завтра вам ещё одного подселят. Будете на троих соображать.

— Тут и впятером не тесно! — заметил я.

Капельницы и уколы я переносил спокойно, а вот с промыванием моих носовых пазух через катетеры возникли непредвиденные сложности. Ирина Алексеевна обнаружила в лабиринтах моей носоглотки какое-то мерзкое новообразование, именуемое полипом. Этот полип активно мешал плановому течению процедур. После короткого консилиума, было принято решение сжечь гадину лазером. Даже самый брутальный мужчина в подобной ситуации превращается в испуганного ребёнка и обязательно задаёт доктору вопрос:

— Скажите, а это больно?

— Что вы! — отмахнулась Ирина Алексеевна, но, тем не менее, предложила мне подписать бумажку, в которой говорилось о том, что я добровольно соглашаюсь на пытку лазером.

На следующий день доктор зашла за мной перед обедом:

— Андрей Александрович, спускайтесь на третий этаж, в отделение урологии.

— Урологии?

— Ну да, урологии. Там находится лазерная установка.

«Надо же, какая связь!» — подумал я, почесав нос.

Поскольку Ирина Алексеевна побежала за какими-то бумагами, я решил не спеша прогуляться по больнице. Миновав несколько этажей и отделений, я порадовался, что лежу именно в ЛОР-отделении (если в данном случае вообще уместна радость), так как оно выгодно отличалось свежим ремонтом.

Табличка «Отделение урологии» располагалась над входом между двумя подозрительными дверями. На одной готическими шрифтом была изображена интимная надпись «Клизменная». На ручке двери болталась картонка с двусмысленным призывом «свободно». Другую дверь украшало таинственное слово «бельесброс», навевающее прозрачные ассоциации с шекспировским Фортинбрасом. Левее бельесброса располагалась лаборатория. Рядом, на стенке кто-то укрепил загадочную инструкцию для персонала. Называлась она потрясающе: «Методы хранения анализов». Меня, в частности, поразил один из пунктов, посвящённый хранению кала. Он звучал примерно так: «Кал является естественным органическим веществом. Поэтому, его длительное хранение требует воздействия низких температур…» Судя по всему, составитель инструкции был очень рачительным человеком. Действительно, без воздействия низких температур естественное органическое вещество может и испортиться, а это, как ни крути, непорядок!

— Андрей Александрович! — мелодичный голосок Ирины Алексеевны отвлёк меня от изучения замечательного документа. — Нам пора! Не боитесь?

— Сейчас? Конечно, нет! — заверил я доктора. Мы бодро шагали по лабиринтам урологического отделения. — Поначалу, побаивался слегка, не без этого. Но вы меня успокоили. Так что теперь я — смельчак! Ничего не страшусь!

— Напрасно, — перед нами внезапно появился новый персонаж, молодой полноватый человек, на бейджике которого значилось: «Евгений Вениаминович Лисаковский, врач-уролог».

— Что вы имеете в виду? — насторожился я.

— Шутка, — мрачно ответил Евгений Вениаминович. — Располагайтесь в креслице…

Мы находились в большом кабинете, посреди которого стояло…

— Доктор, — я нервно хихикнул. — Если не ошибаюсь, это гинекологическое кресло.

— Не гинекологическое, а урологическое, — поправил меня уролог.

— А есть разница?

Евгений Вениаминович вяло пожал плечами:

— В принципе, никакой.

Никакой, так никакой. Так, благодаря гаймориту, я впервые оказался на урологическо-гинекологическом троне. Уролог остановил меня, когда я пытался пристроить ноги на подколенники:

— Это лишнее. Будем работать с вашим носом.

Он подтащил к креслу стеллаж, заставленный какими-то аппаратами и мониторами. От одного из металлических ящиков с лампочками тянулся гибкий провод, заканчивающийся толстой двадцатисантиметровой спицей. Спицу венчала микроскопическая видеокамера. Ирина Алексеевна, хищно улыбнувшись, взяла в руки спицу и направила её в мою многострадальную ноздрю:

— Не боимся, не боимся, больно не будет…

— Всё под контролем! — ободряюще подмигнул Евгений Вениаминович.

Спица медленно, осторожно входила в мою голову, через естественное отверстие, то есть через нос. Скосив, насколько возможно, глаза, я наблюдал, как она скрывается в моей ноздре сантиметр за сантиметром. Врачи, уставившись в монитор, оживлённо переговаривались:

— Смотри, смотри, вот он, полип!

— Да где?

— Вот, фиолетовый!

— Ну-ка, крутани правее! Ага, ещё!

Моя голова инстинктивно поворачивалась вослед спице с камерой.

— Не шевелитесь! — прикрикнула Ирина Алексеевна.

Легко сказать! Я чувствовал, как этот штырь исследует глубины моего мозга. По щекам потекли непрошеные слёзы…

— Ладно, — смилостивился Евгений Вениаминович. — Хватит, Ира, мучить человека! Держи волокно.

Через волокно, уже совсем без всяких церемоний вставленного мне в нос, пустили лазер. Полип заметался от ужаса, попытался соскочить в другой канал, но Ирина Алексеевна не оставила ему шансов. Зато, появились шансы у меня.

— Ну вот, — удовлетворённо сообщила Ирина Алексеевна спустя пять минут. — Теперь у вас всё будет хорошо.

Она не ошиблась. Помеха процедурам была успешно устранена.

Между тем, в наш люкс действительно подселили очередного больного. Им оказался Николай, мужик из Ярославля. Николай приехал к родственникам в Петербург в отпуск, и здесь его накрыла промозглая питерская погода. Вместо того, чтобы любоваться красотами нашего города, Коля теперь любовался свежевыкрашенными стенами ЛОР-отделения 124-ой больницы и с тоской втягивался в привычный ритм жизни «гайморитчика». Промывка, укол, капельница, промывка, укол, отбой.

К нам зачастили посетители. Жёны, друзья. В отличие от простых смертных, встречавших своих родственников в коридоре, мы принимали гостей в зале своего люкса. Пациенты больницы нам ощутимо завидовали. Некоторые просились на экскурсию по нашим хоромам. После экскурсии зависть усиливалась.

Так миновала неделя, началась другая. Ивана Максимовича к его вящей радости выпустили на волю. Пару дней нас с Николаем не беспокоили. Но в среду утром к нам без стука ворвалась сестра-хозяйка и с нескрываемым злорадством заявила:

— Сергеев завтра на выписку. Орехов? Собирайте вещички. Будете переезжать в обычную палату.

Я с сочувствием посмотрел на Колю. Потом спохватился:

— А мне тоже — в обычную палату?

— Нет, вы здесь до завтра останетесь.

Понурившийся было Николай, встрепенулся:

— Так, а может, и я до завтра здесь останусь?

— Нечего, нечего! — сварливо отозвалась сестра-хозяйка. — По вашей персоне другие указания!

Коля, часто вздыхая, собрал пожитки:

— Андрюха, можно я вечером приду к тебе телевизор посмотреть?

— Конечно, приходи! — великодушно разрешил я.

Вот так, последние сутки в больнице стали для меня стандартными двадцатью четырьмя часами среднестатистического нездорового олигарха.

Утром Ирина Алексеевна торжественно освободила меня от пластиковых трубок. Моё лицо обрело прежний привычный вид.

— Берегите себя, не переохлаждайтесь! — напутствовала меня доктор. — А то опять к нам попадёте.

Не хотелось бы, впрочем, лежать в таких условиях — одно удовольствие. В кои-то веки повезло!

Я покинул больницу и бодро пошагал к остановке маршрутки. Июньский город встретил меня ласковым солнцем. В голову лезло старое избитое клише — сама природа радуется моему выздоровлению. Вспомнилось, что вчера, когда я ещё томился в люксе, так же ярко светило солнце и надрывались обалдевшие от тепла птицы. Так что, между выпиской из больницы и хорошей погодой не было никакой связи. Просто, наконец, наступило короткое питерское лето…