Дырофермеры.

Наталья Егорова. Дырофермеры.

Толстенький боровик раздвинул пожелтевшую хвою, поднял на тугой шляпке березовый лист и улитку.

– Ой, Витька, белый! Чур мой.

– А мне эти… вон которые.

– Я их раньше заметила! Ой, подберезовик!

Витька вздохнул и полез через крапиву за сыроежками. Подумаешь, сыроежки тоже вкусные, если с луком и картошкой. Пусть Ленка хоть все боровики забирает.

Сколько Витька Муха-брык себя помнил, столько они с Ленкой дружили. Ну, ссорились иногда, дрались даже, не без этого. Ленка всегда была свой парень: они и по чужим огородам за клубникой вместе охотились, и на речке вместе ныряли дно доставать, и дед-степанову комолую Буренку вместе дразнили, а потом удирали и от нее, и от деда. И с нехаевскими махаться ходили, а когда Витька в школе окно рассадил, Ленка его не выдала. Зато он ленкиным родителям ни разу не проговорился, что Ленка самокрутки в овраге покуривала.

А в этом году она как взбеленилась. То обижается, то хихикает, то дураком обзывает. С девчонками на переменах шушукается, глаза закатывает, рот ладошкой прикрывает. На речку и за грибами не дозовешься. А на днях вообще в платье вырядилась и туфли с каблуками нацепила.

– Гляди, – говорит, – Витька, нравится?

И тык-тык в туфлях этих по двору, на длинных ногах покачивается, как страус все равно. На третьем шаге каблук в грядку воткнулся, чуть не свалилась.

Витька и заржал. А чего? Когда он в кадку с головастиками плюхнулся, она тоже хохотала. И он вместе с ней – правда же смешно. А тут она ему:

– Дурак!

Витька так удивился, что машинально ответил:

– Сама дура!

– А ты, а ты… – Ленка даже кулачками затрясла от негодования, – Самый раздурачистый дурак, понял?

Разревелась и в дом убежала.

Витька ничего не понял.

Вот и сегодня: так хорошо все начиналось: пошли за грибами, нашли целую поляну лисичек, а потом Ленка вредничать начала. То один ей гриб уступи, то другой она раньше заметила. Витька уходил на другую полянку, так она следом тащилась. Целый час на пеньке венок плела, а потом начала клянчить у Витьки самый красивый моховик. Тут у него терпение лопнуло.

– Я тебе это… нанимался за двоих того… работать?

– Ну Ви-итя.

– Фиг. Вот.

Она за ручку корзинки хвататься. Ну, он ее и толкнул тогда. Попал ладонью на мягкое. Ленка как завизжит, как налетит, как заколотит обоими острыми кулачками, и за кудряшки – хвать! И ногтями по носу – вжик!

Витька оступился и полетел кубарем в овраг. А она следом кричит:

– Ну, погоди, Муха-брык! Вылези только!

– Фиг я вылезу, – пробурчал Витька, стирая кровь с расцарапанного носа. – Это самое… психованная ваще.

Собрал рассыпанные грибы и пошел вдоль по овражку. Нашел ручей, умылся. Лягушку поймал – важную, зеленую, как сопля. Сунул в корзину, закопал в грибы.

Лягушек Ленка жуть как не любила. Даже смешно: червяков-пауков не боится, мышь в руки возьмет – не пикнет, а от лягушек прямо зеленеет вся. Вот Муха-брык вылезет и лягушку ей в нос сунет, пусть не выдрючивается.

– У-у, крокодилица колючая.

Лягушка посидела-посидела и давай наружу выбираться. Витька ее в корзину, а она лапами толкается и квакчет недовольно. Все сыроежки в труху размолотила.

Муха-брык поставил корзину, стянул носок с прорехой на пятке и квакушку в него запихал. Тут сверху донеслось ленкино плаксивое:

– Витька-а-а! А-у-у-у! Вылеза-а-ай!

Сейчас будет тебе "ау", – мстительно подумал Витька, привязывая носок с лягушкой к поясу. Та выставила в прореху заднюю лапу и вяло шлепала Муху-брык по ноге. Витька повернулся… и наткнулся на взгляд чьих-то круглых черных глаз.

Зверек размером с кошку сидел на ветке. Гладкая белоснежная шерстка, смешной розовый нос, острые ушки. Щенок? Заяц? Зверек не шевелился и не моргал, только влажный блеск в глазах показывал, что он не игрушка. Лапки с гибкими, как у лемура, пальчиками цеплялись за кору.

– Ух ты, – восхитился Муха-брык. – Неизвестный этот… науке зверь, ваще!

Животных, даже экзотических, Витька не боялся. Насмотрелся: отец нынче страусов разводил, а до этого игуан, а еще раньше мохнатых черных свиней – австралийских, что ли. Так что Витька даже к бодучему козлу Тимофею подходил без страха. А Тимофей, завидев Витьку, задирал огрызочный хвост и гордо удалялся; наверное, вспоминал, как Витька ему к рогам санки привязал и по всей Гуляевке катался.

А этот беленький и без рогов вовсе. И без зубов вроде… и вообще, где у него пасть-то? Ну хоть какая никакая?

Муха-брык протянул руку и погладил зверька по голове. Тот прижал уши, как котенок. Витька осторожно взял его за шкирку и снял с ветки – рассмотреть.

На спине у зверька обнаружилось большое – с ладонь – совершенно круглое пятно. Серое и как будто текучее: словно в глубине то и дело вспыхивали разноцветные искорки и размазывались в медленные струйки. Шерсть вокруг пятна сходила на нет, так что вокруг выпукливался белый кожаный валик.

Витька озадачился.

Следом обнаружилось, что на пузе у зверька – такой же серый круг. Муха-брык готов был решить, что нашел замысловатую игрушку, но в руке висело живое – теплое и тяжелое, крутило головой, подрыгивало лапами. Чудно!

На шее у зверушки виднелись выпуклые проплешины – как большие прыщи. Ровненько, словно ошейником, тянулись цепочкой по кругу, а тот, что на холке – налился зеленым, будто туда гуаши напустили.

Витька покрутил чудо-зверя. Тот не протестовал, не царапался и кусаться не пробовал. Впрочем, кусаться ему вроде бы и нечем. Куда же он ест, интересно?

– Витька-а-а!

Тьфу, совсем про Ленку забыл.

Витька распределил поклажу – корзину повесил на локоть, зверушку сунул под мышку, лягушка трепыхается в носке на поясе – и полез наверх.

* * *

Однажды Витьке Мухе-брык попалась книжка про врача Семашко, который революционер. Про революцию Витька не очень запомнил, а вот как больной девчонке горло резали и вставляли туда носик от чайника – это его потрясло. Еще там смешная глава была про "натрицы-батрицы" – это когда Семашко крестьянам пилюли прописывал, а они их всей деревней ели, как волшебные бобы.

С тех пор Витька мечтал прославиться. Чтобы улицы его имени, книжки в строгих переплетах, чтоб в телевизоре интервью брали, и он ронял многозначительные фразы с усталой улыбкой. Чтобы тысячи спасенных, переворот в науке, гигантский шаг на пути к прогрессу…

Всего-то и надо было – что-нибудь эдакое совершить, доброе… вечное. Ну, конструкцию там сильно нужную изобрести или катастрофу предотвратить. Из горящего дома кучу народу спасти тоже неплохо. Или, на худой конец, гениальную книгу написать, вон как Достоевский.

Достоевского витькина русичка очень уважала. Называла самым гениальным писателем всех времен и народов. Муха-брык этот титул наизусть запомнил, так ему понравилось. Даже представилось, как на школе табличка висит бронзовая: "Здесь учился Витька Ломов, самый гениальный спаситель всех времен и народов". Ну или там художник, например, или врач, как Семашко, или изобретатель – Витька еще не выбрал.

Одно время он даже мечтал геройски погибнуть. Например, при испытаниях нового самолета или даже ракеты. Он так размечтался, что чуть себя до слез не довел: как будут горевать мама и папа, как Ленка повесит его портрет на стенку рядом с портретом Джонни Деппа и будет шмыгать носом. Как на школьной линейке будут рассказывать про его подвиг, а вредной физичке Марьванне будет стыдно, что она поставила ему двойку за закон Ома.

Витька бы на такое с удовольствием посмотрел.

Правда, в голове это плохо укладывалось: чтобы и погибнуть, и подсматривать. Поэтому Муха-брык решил прославиться при жизни.

Одна беда – он рассказывать не умел. А какой же ты гений, если двух слов связать не можешь. Эмоций – завались, картинки перед глазами так и прыгают, а на языке сплошной спотыкач выходит. Он и прозвище свое из-за неповоротливого языка получил.

Витька тогда специальную рогатку изобрел – для стрельбы по мухам. В Гуляевке летом мух было – не отмахаешься: набьются в комнату и гудят, как электрогенераторы. И в стекла долбятся. Бумажные липучки моментально заполнялись мушиными тушками и покачивались мохнатыми гирляндами – хоть ужастик снимай.

А из рогатки мягкой присоской шлеп-шлеп-шлеп и веником выметаешь.

Он такой радостный был: сегодня рогатка, завтра, глядишь, пылесос усовершенствует или вон поилку для страусов, а там и до всемирной славы недалеко. В школе рассказывал, пуча от старания глаза:

– Вот – придумал. Работает! Вчера проверял. Вижу – муха. Я – бумс, она – брык! Опять муха. Бац! Брык! И это… еще брык!

Рогатку Витька быстро забросил. Какой смысл мух по одной шлепать, если взамен тут же новые налетают. Дурацкая работа выходит, как у того мужика из мифов, который камень на гору закатывал.

А прозвище осталось. Витька сначала на Муху-брык обижался, даже один фингал под глаз поставил и два носа расквасил. Потом попривык: ну муха, ну брык и чего? Тоже в некотором роде слава.

Потом была дурацкая история, как Витька за страусом гонялся. Он тогда придумал на страусе ездить. А чего – на собаках ездят, на оленях ездят. На верблюдах. На козле тоже можно, если очень постараться. А страус вон здоровый какой. Высоченный – как лыжа, в дверь не пролезет. Спина широкая, садись не хочу.

Страус не захотел.

А еще говорят: голову в песок, голову в песок. Кабы он в песок, Витька бы на него в два счета забрался, а там уж разобрался бы, как им рулить. Но страус рванул через всю деревню, что твой автомобиль – только пыль столбом. Витька за ним: сбежит животина, отец голову оторвет.

Так и неслись: впереди двухметровый птиц, растопырив крылья, за ним Муха-брык с воплями. Три круга по Гуляевке дали, а потом страус домой завернул. Размялся – и к кормушке.

А Витька чуть на калитке не повис, так вымотался.

В общем, пока не добро в исторических масштабах, а сплошной анекдот выходил.

А тут зверь. Невиданный. Клево же! Может, за него вообще Нобелевскую премию дадут.

Витька из оврага выбрался, лягушку отвязал и тихонечко так к Ленке подкрался. Та сидела на кочке, шмыгала носом и заунывно тянула:

– Витька-а-а! А-у-у-у!

Муха-брык корзину поставил и зверька рядом посадил, чтоб не мешались. А потом лягушку Ленке под нос сунул; зеленая рожа из носка: "Ква!".

Ленка взвизгнула и подпрыгнула, как ужаленная. И по лягушке как даст, Витька даже пальцы разжал. Квакушка, кувыркаясь, отлетела в сторону, плюхнулась на белого зверька и – опа! В дырку на спине провалилась.

Прямо в носке.

Витька в первый момент глазам не поверил. Так не бывает – чтобы плюх, и нету. Бросился к зверьку – пусто. И вокруг ничего. Ни лягушки, ни носка. Ну, лягушка ладно, она зеленая, а носок-то у Мухи-брык приметный – с оранжевой полоской.

– Ой, какой пушистик!

Ленка подошла. И про лягушку сразу забыла, и что в овраг его сталкивала – стоило только мохнатика увидеть. Такая в последнее время стала… прямо как девчонка!

– Он это… лягушку съел.

– Съел? Он?

– Ну не знаю, это самое, она в него того… провалилась.

– Куда?

– Туда, – показал пальцем и тут же отдернул. Кто его знает, может, оно на расстоянии действует. Хотя, он же его в руках носил.

Витька приподнял зверька за шкирку. Под пузом обнаружилась только примятая трава.

– Нету.

– Может, ускакала? – спросила Ленка испуганным шепотом.

– Так это же… с носком?

– Так ты с носком мне в нос совал? Ну, Муха-брык!.. А может, вылезла и ускакала?

Витька сорвал травинку и ткнул в серую дырку. Травинка вошла, как в пустое. Витька просунул подальше и отпустил.

Раз – и всосало.

– Ай! – тихо вскрикнула Ленка.

Витька следом щепотку хвои забросил. Пропала и хвоя. И шишка, и камушек. И чудная, невесть где прилипшая к лапе зверька пестрая бумажка с иероглифами.

– Может, он так ест? – предположила Ленка. – Рта же нету.

Муха-брык задумался.

– Не пойму, это самое, на животе дырка – зачем? Не вываливается…

И ткнул в пятно на пузе веточкой. Веточка улетучилась.

– Двухсторонний, – хихикнула Ленка.

– Нифига себе, это самое, зверек. Прямо эта… крокозябра какая-то.

Крокозябра глядела черными глазами и едва заметно пульсировала зеленым прыщом на холке.

– Дырёк, – сказала Ленка. – С дырками потому что. Дырёк.

* * *

Дырька принесли витькиному отцу. Можно было, конечно, к биологине в Нехаево отправиться, но биологиня нервная и злопамятная. Витька ей в пятом классе ухо гипсовое расколошматил – наглядное пособие такое. Вспомнит, и дырька отберет на опыты.

А отец – разберется. Чай, не должно быть сложнее игуаны.

Игнат Фомич, витькин отец, был натурой увлекающейся. Это мама про него говорила подружкам: "Сам-то у меня – увлекающаяся натура", – и глаза закатывала.

Иногда родители ссорились, и мама кричала, что папа ищет легкой жизни, а из-за этого им с Витькой трудно приходится. Сам Муха-брык не считал, что ему приходится трудно, наоборот, с отцом приходилось интересно и весело, но в ссору не встревал, знал – окажешься тогда самым виноватым. И двойку по алгебре припомнят, и взорвавшуюся колбу – это когда он в химкабинете мел в кислоту кидал для реакции, и много еще чего.

Потом мама увлекалась какой-нибудь новой диетой, или начинала вышивать картину с букетом, или у них в Сельбанке снова менялся директор и новый велел все переписывать и пересчитывать – в общем, ей становилось чем заняться и без папиных животных.

Игнат Фомич свесил очки на кончик носа, потом сдвинул их на лоб, побарабанил пальцами по загорелой лысине и резюмировал:

– Чудо природы. Не белка, не лемур, не лори, ни даже звездонос какой-нибудь… Ты где его взял?

– В лесу это… нашел.

– Странно. И где же у него пасть? И анального отверстия не вижу. И вообще…

– Он туда ест, – показала Ленка пальцем. – И туда тоже.

– Ест?

– Засасывает, – уточнил Витька.

– И что он засосал?

– Ну там это… разное, – сказал Витька и спрятал голую ногу за той, которая в носке.

– Трава, листья, да?

– Ну это… ветки еще.

– Шишки? А грибы?

– Грибы не пробовали.

– Сейчас попробуем.

Витькин отец перехватил за шиворот дырька, покрутил туда-сюда, осторожно потрогал налитый зеленым прыщ.

– Такая, понимаешь, вещь в себе. Ест спиной, причем что попало. Не дырёк, а поросенок какой-то! Дыросёнок. И кричать нечем…

Во дворе резко и требовательно заорал страус. Ленка хихикнула.

– Жаль, только одного нашел. Слушай, сын, а может, там гнездо?

– Не видел я, это самое, гнезда никакого. Я это… шел просто, а он сидит.

У отца глаза засветились лампочками. Витька насторожился:

– Я его того… ну этого… для Нобелевки… сам.

– Нобелевка от нас не уйдет. Сейчас мы его в сарай определим, где игуаны были. Витек, тащи хлеб, картошку там, макароны с утра остались. Ах да, он же и несъедобное… Тогда тащи всего понемногу: бумагу там, гвозди, проволоку. И воды захвати.

Результаты экспериментов разнообразием не отличались. Дырек с одинаковым безразличием всасывал и макароны, и бумагу, и картофельную шелуху, и гвозди. Вылитая в дырку вода так же бесследно улетучивалась.

– Интересна-а, интересненька-а, – приговаривал Игнат Фомич, поглаживая лысину. – Замечательный какой экземпляр. Слушай, сын, ты все-таки поискал бы гнездо, а?

Муха-брык облазил весь лес, но больше дырьков не нашел. А вскоре и необходимость в поисках отпала, потому что дырьков стало двое.

– Прихожу, а там два! Ну, это… вчера один, а сегодня прихожу – бац! – Муха-брык размахивал руками, помогая непослушному языку. – Двое сидят! А вечером один.

Дырьки походили друг на друга, как две капли из одного стакана. Беленькие, пушистенькие, с одинаково ровными кругами-дырками, с одинаково зелеными прыщами на холке. Ворочали головами, любопытно поблескивали глазами, спокойно давались в руки, и даже Витька бы не определил, где давешний, а где новый.

– На размножение не похоже – размер одинаковый, поведение сходное. Может, один другого, м-м-м, позвал?

– Так сарай-то, это самое, закрыт!

– Сарай закрыт, да, – отец взъерошил встрепанные витькины кудряшки. – Ладно, посмотрим, как дальше пойдет. Ты их сегодня кормил?

– Нет еще. А че, надо было, это самое?

– Не знаю. Так, проводим эксперимент: этого, – он подхватил одного дырька, – сажаем сюда и кормим, а этого вон туда и на диету.

Результат эксперимента вышел неожиданным. Похоже, обоих дырьков ситуация вполне устраивала: на следующее утро в сарае их обнаружилось уже четверо. Витька взял новую общую тетрадь и старательно вывел на обложке:

"Дырьки. Работа для Ноби… (зачеркнуто) Нобелевской премии ученика 6-го класса Ломова Вити (зачеркнуто) Виктора".

Витькина мама начала запихивать в дырьков мусор из помойного ведра.

Витькин папа договорился о продаже страусов.

Через неделю дырьки уже плохо помещались в сарае. Витька втихаря подарил двоих Ленке и по одному – трем приятелям-одноклассникам. Есть дыросята не просили, но любые предметы, который в них отправляли, охотно всасывали. Молчаливые, пушистые, с глазами-пуговками и розовыми кожаными носами, они походили на слегка ожившие плюшевые игрушки.

Папа продал первую партию дырьков и отказался класть деньги в мамин Сельбанк, из-за чего родители поругались на целую неделю.

За эту неделю Игнат Фомич с Витькой сколотили еще один сарай для дыросят.

Ленка приволокла вывеску. На фанерине гуашью было крупно написано "ДЫРОФЕРМА", и всякие цветочки-бабочки пририсованы. Витька фыркнул – вывеска получилась глупая, девчоночья – но Ленка так симпатично краснела, что он снисходительно принял подарок. И даже приколотил вывеску на забор.

Словом, жизнь понеслась вскачь. После страусов, которых то корми, то пои, то на улицу убежали – лови их, дыросята радовали совершенной неприхотливостью. Вскоре папа с гордостью сообщил, что троих купили аж из Москвы.

Русичка смущенно намекнула, что на день учителя хотела бы дыросенка. А у Витьки в журнале стали изредка появляться четверки. Может, правда, не из-за дырьков, а потому что Ленка заставляла Муху-брык зубрить книжку "1000 школьных сочинений".

Физичка Марьванна как-то давай про дырьков распинаться, что дескать противоречат они законам физики. Потому как по закону если что-то где-то убавилось, в другом месте непременно прибавиться должно, а раз оно просто ф-фук! и пропало – то это не физика, а шарлатанство.

– Ну, Марьванна, – Витька говорит, – Это ж, небось, эта… ну как ее… нанотехнология, во!

И расплылся довольный, что мудреное слово вспомнил. А физичка ему бац – пару в журнал! И подпись: "за издевательство над законами физики".

Пришлось Витьке двадцать лишних задач на каникулах решать.

Биологиня учила Витьку, как дневник наблюдений за дыросятами вести. И проверяла каждую неделю. Обещала на каникулах свозить на настоящую биологическую конференцию. Про Нобелевку Витька ей не рассказывал, отберет еще, как классная у Ленки грамоту за русский язык отняла: пусть, мол, в классе повисит для истории.

А Витька для истории не хочет, а хочет для себя. Ну и для родителей немножко.

В областной газете две статьи напечатали. "Феномен популярности дырозверушек" и "Дыроводство: миф и правда". Первая была скучная, а вторая – сплошные враки, но все же Витька выловил ценную мысль.

"Дыроводство, – писал корреспондент, – может навсегда решить глобальную проблему мусора".

О как! Глобальную проблему, значит. А ведь и верно: мусор копится и копится, вон у нехаевской свалки три раза забор переносили. Скоро всю планету завалит, если не придумаем, куда деть. А вот куда – в дырька, в него сколько ни пихай, все пропадает. И плевать на законы физики, когда реальная польза есть!

Слава приближалась с каждым днем.

В начале октября Витька заметил, что у всех дырьков налился зеленым следующий "прыщ" – чуть справа от холки. Отец всполошился, снова начал экспериментировать, рассаживать дырьков по разным сараям и кормить разными предметами, но ничего не понял. Дыросята чувствовали себя прекрасно, засасывать не отказывались, а что у всех зеленый огонек переполз, так это, может, особенность физиологии. Может, растут они так.

Игнат Фомич осторожно выяснил через знакомых: выходило, что даже в Москве у дырьков второй зеленый прыщ загорелся. Чудеса.

Приезжало телевидение то ли из Нехаево (хотя, если подумать, откуда в Нехаево телевидение?), то ли из Неклюдова. Витьке славы не досталось, он в это время в школе был. Отец сказал, что обещали кассету с передачей прислать, да так и не прислали.

А потом Витька сунул в дыросёнка Муньку.

* * *

Это все Ленка придумала. Все она виновата. Как дядя Гога, пекарь, говорит: "От женшын – все зло, Витка!".

Жарко было, сонно. Сначала опять будущую премию обсуждали. Витька великодушно обещал Ленку с собой на сцену взять, когда награждать будут. Пусть постоит, чтоб все на нее в новом платье посмотрели.

Потом Витька мух сшибал и в дырька запихивал. А Ленка литературу за двоих писала, даже язык высунула, так старалась. А потом задумчиво так говорит:

– А если кого-нибудь живого туда сунуть – пропадет или нет?

– Как это?

– Н-ну… – Ленка оторвалась от тетрадки и глаза к потолку подняла. – Кошку, например. Или цыпленка. Муньку вон можно попробовать.

Мунька – ничейная была собака. Ее всей улицей кормили. Она махонькая, рыжеватая, одно ухо торчком, другое на глаз свешивается. Лапы кривые, хвост рогулькой и каждому виляет.

А сама – чуть больше варежки.

Чего Витьку дернуло?

– Щас, – говорит, – проверим.

Муньку домой зазвал, над дырьком поднял и руки разжал.

И заледенел.

Была Мунька, и нет Муньки. Чего ждал – сам, дурак, не знает. И Ленка за столом застыла, рот обеими ладошками зажала, только сипит, как проколотая шина.

– Витька… Витька…

А потом как разревется – взахлеб, с подвизгом, так, что слов не разобрать.

– Дурак! Сволочь! Муньку! Дурак! – и раз его по щеке, раз! И тетрадкой по литературе швырнула.

– Сама же говорила, – пролепетал вслед Витька, но она уже неслась по пыльной дороге, всхлипывая и распугивая соседских кур.

Ночью Витьке не спалось. Он крутился в кровати, то заматываясь в простыню, то остервенело распутываясь. Влажная подушка сбилась комом, в окно сонно бумкалась одинокая муха.

В самом деле дурак и сволочь. Экспериментатор фигов. Вспоминалась мунькина глупая мордашка, трогательно висящее ухо, мелко виляющий хвост. Вспоминалось, какое это ухо бархатистое на ощупь, и как она лапу подавала – когда просят и когда не просят.

Лучше бы он туда страусенка запихал, когда папа еще не всех увез.

Подумал и застыдился. А еще хотел мир спасать! А сам – то собачку, то страусенка… лучше б ты туда себя запихал, бестолочь.

Витька поднялся, долго пил воду, погромыхивая кружкой об ведро, потом накинул ветровку и потопал к дыросятам.

Пушистики дрыхли, посвистывая розовыми носами. Круги сливались с темнотой, отчего казалось, что в спинах у них самые настоящие дырки. Сквозные.

Витька присел на корточки, посопел, решаясь, потом зажмурился и резко сунул внутрь руку.

Рука разом прошла до локтя. Дальше Витька сам остановился.

Из пуза дырька, как и следовало ожидать, ничего не торчало: витькины пальцы шевелились в неведомом. Руку как будто покалывало чуток, а может, это просто казалось с легкого перепугу. Потом засасывать начало, осторожно так – не то, чтобы за пальцы дергало или там щупальце какое-нибудь вокруг кисти обвилось, тут бы Витька заорал, наверное. А просто вроде пылесоса на маленькой мощности.

Он осторожно продвинул руку дальше – до плеча. Никаких препятствий, только по-прежнему тихонько засасывает, будто на пробу.

Витька минут пять сидел, потом у него ноги затекли, ну он руку и вытащил. И ничего: в темноте никаких изменений. Может, мало держал? Или надо было целиком залезать? Так он целиком не поместится, как ни складывайся. Это Мунька вон пролезла…

Хотелось взвыть. Витька вцепился в кудряшки на затылке и шепотом пообещал себе никогда… ни разу больше, ни за что, никого… лучше уж сам.

Заснул он только под утро.

* * *

Рассветное солнце озарило колонны дырьков. Ужасающе неторопливо двигались они по улицам спящей Гуляевки, пыль взлетала из-под лапок пухлыми облачками. Пуговицы глаз блестели решимостью.

На главной площади Гуляевки колонны остановились. В тишине раздался негромкий треск, и над спинными дырками закурился зеленоватый дымок.

А потом дырьки разом взорвались. Разлетелись ошметки розового и белого, шрапнелью простучали по забору осколки костей. Из кровавой каши, поблескивая, выбирались бесчисленные тараканы. Черные, закованные в хитин, капающие ядом с зазубренных жвал. Поднявшись на задние ноги, они становились ростом с шестилетнего ребенка.

Бесшумные тени заскользили по улицам. Тараканы-предводители знаками показывали направление, тараканы-рядовые шмыгали в открытые окна, в неплотно прикрытые двери. То и дело раздавался изумленный вскрик, болезненный стон – и все стихало.

К полудню Гуляевка вымерла, а колонны тараканов отправились по дороге на Нехаево. И только надрывно стонало в доме на окраине:

– Витя-а!

Витька вскочил, стукнулся об стул, запутался в простыне и снова грохнулся на пол. Вот черт, приснится же такое! Тараканы разумные прямоходящие. Ну, блин!

Он с опаской выглянул за окно. Розовое со сна солнце поднималось над лесом, оголтело вопили петухи, у соседей старательно брехала собака – показывала, что несет службу.

– Витя-а, – заглянула в комнату мама. – Собирайся скорей. Про уроки забыл?

* * *

Приезжали ученые из Москвы: жаловались на невнимание к фундаментальным исследованиям и безденежье, а следом попросили дырьков – для науки. Отец обещал подумать.

– Для науки! – возмущалась Ленка, с которой Витька три дня как помирился. – Будут бедных дыросят препарировать, как собачек Павлова!

Витьке тоже дырьков жалко было. Он неделю к отцу приставал, чтобы тот нипочем с учеными не делился.

Мамина приятельница принесла журнал про телевидение – весь такой глянцевый на гламурной бумаге… или гламурный на глянцевой, Витька не очень разбирался. В журнальчике поместили большую статью про дырьков: рассказывалось, какие они милые, как за ними легко ухаживать и как нынче модно брать их с собой на тусовки и фуршеты.

Слово "фуршет" Мухе-брык понравилось, была в нем какая-то приятная глазу вычурность. Он решил, что когда прославится, обязательно будет ходить на фуршеты. С дырьком.

– Балда ты! – сказала Ленка. – Фуршет – это просто когда едят, а сесть некуда.

Гуляевка готовилась ко дню поселка. А чего: у Неклюдова день города есть? Есть. А Гуляевка чем хуже – в Неклюдове-то дырьков не разводят! И страусов в Неклюдове никогда не было.

Под этот праздник в магазине появились елочные гирлянды; по улице Ленина развесили все флаги, какие нашли, вплоть до спортивных и с рекламой жигулей. Улицы чуть не языками вылизали, как перед президентом, школу заново покрасили и дорожку к магазину заасфальтировали поверх старых колдобин. А на главной площади Гуляевки поставили высоченный памятник районному мэру. Мэр задумчиво смотрел вдаль, на химкомбинат, директором которого была мэрова жена.

Пекарь дядя Гога шутливо ужасался, что если "этот статуй" рухнет, то как раз раздавит дядигогину пекарню.

Накануне за ужином мама хваталась за сердце. Оказывается, новости по телевизору смотрела: какая-то мамашка в дырька ребенка уронила. Младенца. Ну и с концами, конечно.

Витька вспомнил про Муньку и сразу есть расхотел.

– Игна-ат, – мама сделала жалостное лицо. – Это что ж будет-то, а? А если эта на нас в суд подаст?

Отец принялся полировать ладонью лысину.

– У меня, вроде, все в инструкции прописано. Фирма, мол, не несет ответственности за неподобающее использование… ну, все как положено.

– Как положено?! – нервно вскрикнула мама. – Как положено, говоришь? Когда на тебя в суд подадут, поздно будет разбираться, что положено! Звони немедленно адвокату.

Отец долго говорил по телефону, потом они с мамой опять ругались, вернее, мама возмущалась и расстраивалась, а отец ее успокаивал. А чем кончилось, Витька не понял, он спать пошел.

Ленка прилетела в несусветную рань, стукнулась в окно.

– Витька, представляешь, что творится! – взахлеб начала она. – У мамы есть подружка, у которой муж работает вместе с дядечкой, у которого жена на химкомбинате, ну, который за речкой. Ну, в общем, они там на химкомбинате в дырьков начали отходы сбрасывать!

Витька спросонья и ляпни:

– Ну, мы ж в них тоже, это самое, мусор..

– Так они прямо из трубы! Представляешь? В наших дырьков – и эту ихнюю гадость! Прямо бочками, бочками!

Витька набычился и кулаки сжал.

– Я отцу скажу, он это… ну того…

– Чего он того? – со слезами закричала Ленка. – Ничего он не того! Дырьки ихние, они и делают, чего хотят.

Муха-брык только руками развел.

– Ну вот я когда… ну мы когда… по телевизору это… и скажу.

– Уж ты скажешь!

Витька выбрался в окно, привычно заглянул в сарай к дырькам… и остолбенел. На их белых шеях горело уже по четыре, нет, по пять прыщей-лампочек. Последняя светила уже не гуашево-зеленым, а отчетливо желтым.

А что будет, когда загорятся все?

Сразу вспомнился жутенький сон. Витька нервно сглотнул.

– Я думаю, они закуклятся и из них выведутся единорожки какие-нибудь, – сказала Ленка. – Ну, как бабочка из гусеницы.

Бабочка, гусеница… Конечно, ей-то, небось, прямоходящие тараканы не снилось!

Следующая "лампочка" загорелась через полчаса.

К одиннадцати на площади уже толпились гуляевцы. Ожидался духовой оркестр из Неклюдова и поп-группа аж из Балашихи. Обещал быть сам мэр, говорить речь под собственной статуей, еще глава по культуре, заведующая областным бюджетом, кто-то из спорткомитета и десяток мелких чиновников.

Дети из танцевального кружка мерзли в ожидании своего выхода. Девочки в официальных костюмчиках ("Черный низ, белый верх, а кто придет без парадной формы – получит двойку в четверти!") делили цветы: букет для мэра, букет для культурного главы, два для заведующей бюджетом – а то в следующем году школьную крышу чинить надо. Мелким чиновникам остались грустные флоксы и мелкие астры.

Журналистка с местного телеканала, красуясь, наговаривала какую-то чепуху в мертвый микрофон – репетировала.

Многие гуляевцы держали на руках дырьков. На их шеях горело уже больше половины прыщиков, и цвет доходил до тревожно-оранжевого. А гуляевцы будто ничего не замечали.

Витьке было не по себе.

Наконец, подъехал милицейский автомобиль, чиновничий автобус и несколько мерседесов с властью. Толпа загудела и подалась к сцене.

Вместо обещанного духового оркестра на сцену влезли третьеклассники с горнами, оставшимися от пионеров. Только вымпелы с устаревшей символикой заменили на гербы области.

Взобрался на трибуну мэр – гораздо менее стройный и величавый, чем возвышающаяся над ним статуя. Оператор вскинул камеру на плечо, журналистка торопливо поправила прическу.

– Дорогие гуляевцы! Сограждане! Сегодня мы встречаем знаменательный…

Витька, не отрываясь, смотрел на дырьков. На их белоснежных шеях оставалось лишь по одному незагоревшемуся огоньку. Предпоследний прыщ полыхал багровым.

Муху-брык трясло.

– К достижениям области на сегодняшний день можно отнести…

Он прозевал момент, когда на всех дырьках разом зажегся последний бугорок. То ли моргнул, то ли отвернулся к сцене, где как раз задудели в хрипатые горны старательные третьеклассники. Но мгновение, когда все дыросята крупно задрожали, а над спинными дырками закурился легкий зеленоватый дымок, Витька запомнил на всю жизнь.

Девчонки в пестрых сарафанах переминались на ступеньках к сцене, два горниста втихомолку подрались, милиционер оперся о крыло жигуля и закуривал, мэр благосклонно принимал цветы, а дымок над спинами дырьков густел и наливался цветом.

У Витьки кудряшки поднялись дыбом, спину облило холодом. Тараканы! Специально всех на площади собрали!

– Берегись! – заорал он не своим голосом, – Тараканы! Это… дырьки! Ну это самое же!

Витька, как никогда, злился на свое косноязычие. Гуляевцы с недоумением оглядывались, милиционер сдвинул брови и вытянул шею, угадывая в толпе источник возмущения. Муха-брык поймал встревоженный ленкин взгляд, набрал воздуха и отчаянно завопил:

– Щас всех сожрут!

Недоумение на лицах едва успело смениться возмущением, когда дырьки взорвались.

Из серых кругов на мохнатых спинах невиданным салютом выстрелили и разлетелись в стороны серо-оранжево-зеленые комки. Ошметки увесисто шлепались на головы, на плечи, плюхались на землю, расползались и подпрыгивали.

Витька остолбенел, когда прямо перед ним из серого с оранжевой полосой носка выбралась толстая зеленая лягушка.

Гуляевцы запаниковали.

Перепуганная толпа заметалась, сшибая наземь неуклюжих, наминая бока слабосильным, размазывая в кисель квакушечье войско и поскальзываясь на его останках. Дырьков швыряли наземь, но и шлепнувшись, они продолжали фонтанировать лягушками в носках.

Оглохший, обалделый, Витька застыл посреди кавардака. Его задевали плечами, пихали локтями, ему в лицо швырнули дырька, а лягушка шмякнулась прямо на голову.

Телохранители загоняли мэра в мерседес, зонтиками прикрывая его от лягушепада. Оттертая в сторону заведующая бюджетом визжала, топча распластанного в пыли дырька. Девчонки из танцевального кружка сбились в кучку на сцене, глядя на представление скорее любопытно, нежели испуганно.

Дядя Гога, свирепо вращая глазами, принимал лягушек на корпус.

Протопала, вздрагивая от шлепков лягушками, ленкина мама, волочившая за собой Ленку. Ленка обернулась к Мухе-брык и что-то прокричала, но за общими воплями было не слыхать. А потом мама дернула ее за руку, Ленка споткнулась и торопливо замельтешила следом.

Милиционер, не зная, как обуздать панику, с отчаяния включил сирену. Пронзительный вой взвился над лягушечьими фонтанами, ударил в низкие облака и упал до басовитого гула.

Ошалевшие третьеклассники продолжали дуть в горны.

И посреди всей этой гуляевской Помпеи, среди всеобщей паники и безумия Витьку разыскал Игнат Фомич. Глаза его горели чистым восторгом, в руках трепыхалась и поквакивала свернутая в гигантский кулек куртка.

– Витька! – взревел он, перекрывая вопли и сирену. – Гони за корзинами, собирай лягух – французский ресторан открывать будем!

* * *

Грамдлан третьего ранга Йо Хо хлопнул в верхние ладоши, призывая подчиненных к порядку. Совещание длилось уже третий оборот Лурйона, и присутствующие порядком устали.

– Итак, грамдланы и йоланы, что у нас осталось? Ту Йаф?

– Планета О-95, – советник машинально почесал глаз об колено. – Просят снизить цену, грагра Йо. Считаю это допустимым: они заказывают помногу и часто, и всегда оплачивают партию в срок.

Йо Хо сложил нижнюю пару рук на животе, а верхнюю – на затылке.

– Хорошо, гра Йаф, полагаюсь на ваше мнение. А что у нас с той упрямой планетой на краю галактики?

Советник развел всеми четырьмя руками.

– П-21. Они наконец-то заплатили, но смею заметить, грагра Йо, что дальнейшее сотрудничество с ними я считаю нецелесообразным. Судите сами, заказ был получен четырнадцать оборотов Кайара назад. Первый дубль автомата произвелся через пять оборотов Лурйона, все точно по инструкции. Сырье стало поступать буквально сразу. Однако, им понадобилось целых тринадцать оборотов Кайара, чтобы оплатить заказ!

– Они выдвигали дополнительные требования?

– Ни единого, грагра. Просто пересылали сырье и не платили.

– Получили ли они инструкцию?

– Безусловно, грагра Йо, на общегалактическом и на самом распространенном языке П-21. И почти сразу отправили ее обратно.

Странные существа, странная логика.

– Наконец, семь оборотов Лурйона назад начала поступать оплата – правда, в жидком виде, но радиоактивная составляющая очень качественная. Как только оплата была получена полностью, автоматы начали производство.

– А что за продукцию они запрашивали, гра Йаф.

Левое крыло советника мелко задрожало. Йо Хо первый раз видел излучаемое им недоумение.

– Местное неразумное земноводное в текстильной упаковке.

– В живом виде?

– Да, грагра. И вот что странно. Обычно такие заказы мы получаем при недостатке живой биологической массы. Но в качестве сырья мы также неоднократно получали биологическую массу, причем зачастую в живом виде: насекомые, те же земноводные, полуразумное млекопитающее!

Да. Непостижимая логика.

Йо Хо кивнул глазами и бессознательно погладил пушистого зверька с четырьмя лапами. Тот мелко завибрировал задним отростком и произвел короткий мелодичный звук. Йо Хо умилился, как всегда при взгляде на это малоногое и малоглазое.

– Мы получили даже представителя господствующей разумной расы и включили его в счет оплаты. Он передан на воспитание на С-12 – генетическая карта тамошних жителей всего на 0,2 процента отличается от П-21.

Малоглазое принялось чесать лапой за рудиментарным крылышком на голове.

– Словом, я считаю аборигенов П-21 слишком непредсказуемыми и ненадежными партнерами.

Йо Хо вздохнул и свернул хоботок.

– Хорошо, гра Йа. Закончите партию и закукливайте автоматы. И вычеркните П-21 из списка потенциальных заказчиков.

* * *

Нобелевка, а с ней всемирное признание, снова обошли Витьку стороной.

Под лягушачьим ливнем жители Гуляевки не сразу заметили, что дырьки сворачиваются в клубки, становясь похожими на лысоватых ежиков. Каждый засунул лапки в дыру на пузе, после пропихнул туда же голову и самым невообразимым образом вывернулся наизнанку, всасывая сам себя.

Серые круги еще некоторое время парили в воздухе. Если кому-нибудь пришло в голову поэкспериментировать, возможно, оказалось бы, что они по-прежнему втягивают предметы. Но гуляевцы были слишком ошарашены, а единственные, кто сохранял трезвый рассудок – Игнат Фомич и Витька – занимались сбором и сортировкой: лягушек в одну корзину, носки – в другую.

Телекомпания невероятное событие заснять не успела. Правда, камера съемку все-таки вела, но ее буквально на первой секунде повалили, и весь сюжет состоял из лениво бегущих по небу облаков и бессвязных криков.

Произошедшее оставило послевкусие неловкости. Никому не хотелось вспоминать, как они швыряли дырьков, топтали лягушек и кричали всякие глупости. Все предпочли делать вид, что никаких дырьков никогда и на свете не было, а статьи – ну, мало ли чего в этих статьях понапишут, не верить же теперь всему подряд.

Воспоминанием о тех днях в Гуляевке осталась только статуя мэра. Сваянная наспех, за три года она раскрошилась, так что вместо задумчиво-вдохновенного лица получилась монстроватая рожа, а левая рука и вовсе откололась.

Подростки густо расписали статую из баллончиков, а на обрубок дядя Гога повесил рекламу своей пекарни.

Французский ресторан в Гуляевке просуществовал два года, потом Игнат Фомич увлекся стеклодувным искусством. Стеклянные скульптуры его работы сделались так популярны (две из них до сих пор выставляются в Третьяковской галерее), что витькина мама уволилась из Сельбанка и посвятила все время вышиванию крестиком картин – милых, хотя и не выдающихся.

А что же сам Витька?

Свою добрую славу Витька все же заполучил – много лет спустя, когда изобрел многоканальный межпространственный телепортатор. Правда, к тому времени он успел избавиться от прозвища Муха-брык, обзавестись умением гладко говорить, женой Еленой Ивановной, тещей с тестем, четырьмя детьми, геморроем и гипертонией, а потому радоваться всемирной известности ему стало слегка некогда.