Дело инопланетян.

Рон Л. Хаббард. Дело Инопланетян. * Миссия: Земля # 4.

Опровержение Волтарианского Цензора.

Лорд Инвей, Историограф Его Величества,

Председатель Комитета Цензуры,

Королевский дворец, Конфедерация Волтар.

По повелению Его Императорского Величества Вулли Мудрого.

Ради физического и душевного здоровья любого читателя, а также ради его безопасности нелишним будет снова и снова напомнить, что так называемой планеты Земля, о которой повествуется в данном отчете, на самом деле НЕ существует.

Более того – следует также заявить, что существование такой планеты НЕВОЗМОЖНО.

Во-первых, волтарианские астрографические карты дают наиболее полное представление об этой галактике. Они охватывают миллионы световых лет, и в них нет НИКАКОГО указания на существование какой-либо Земли, или так называемой планеты Блито-ПЗ. Если бы таковая и существовала на расстоянии всего лишь двадцати двух световых лет от нашей планеты, мы бы узнали об этом первыми. Но, как свидетельствуют астрографические отчеты, в зоне координат местонахождения Земли не обнаруживается НИЧЕГО, кроме космической пыли.

Посему к существованию на Земле секретной волтарианской базы можно отнестись как к вымыслу, поскольку планеты такой на самом деле нет. Существовал когда-то грузовой корабль под названием «Бликсо». Согласно официальным документам, он бесследно исчез – вероятно, оказался в руках пиратов. Таким образом, любое утверждение, что на нем совершали регулярные шестинедельные рейсы для доставки на Волтар земных веществ под названием «наркотики» (еще одна бредовая идея), лишено всякого здравого смысла.

Поэтому не могло быть такой личности, как Роксентер, который распоряжался всеми запасами горючего планеты, а также ее наркотиками и средствами массовой информации.

Джеттеро Хеллер и графиня Крэк действительно существуют, но они никогда не могли совершать свои так называемые подвиги на этой вымышленной планете. Имя Солтен Грис действительно обнаруживается в некоторых официальных документах, но сей факт не придает ни грама достоверности рассказу, приписываемому носящему это имя повествователю.

Также недостойна комментариев нелепая идея, будто Хеллера, королевского офицера, направили по приказу Великого Совета со специальным заданием уберечь эту планету от самоуничтожения, чтобы впоследствии ее можно было захватить и использовать. Если бы такая планета существовала, ее бы изолировали как злокачественную опухоль, а не включали в Конфедерацию.

Это совершенно очевидно, если учесть, какие экстравагантные деяния людей описываются в данной книге. Самому смелому и бурному воображению было бы не под силу представить себе существование таких существ. Это, без всяких сомнений, доказывает одно: такая планета существовать НЕ МОЖЕТ.

Не могло бы, наверное, существовать ни одно общество, которое терпело бы такое поведение, уж не говоря о профессиях, название которым «психиатрия» и «психология». Если бы сексуальное поведение, описываемое в данном томе, только сохранялось, не говоря уж о его развитии в каком-либо виде, получилось бы общество, поощряющее развитие и распространение порнографии и извращений. Преступ ность в таком обществе достигла бы такого уровня, что убивали бы даже глав государств, и терроризм дестабилизировал бы целые страны.

Нет, не может существовать такое общество, а планета и подавно, где упадок мог бы достичь таких крайностей. Это невозможно. Оно бы со временем само себя уничтожило. Вот почему Земля не существует и существовать не может.

Предисловие Волтарианского Переводчика.

Привет.

Я Чарли Девятый-54, электронный мозг при Транслатофоне и переводчик данного труда.

В подтверждение слов почтенного лорда Инвея могу сказать, что в моих самых обширных банках данных нет ничего, что могло бы сравниться с описанным в этой книге. Собственно говоря, некоторые земные дела явились таким потрясением, что один из моих субкомпьютеров отказал в знак протеста и все еще не желает со мной разговаривать, а другой попытался совокупиться с самим собой.

Тем временем двое еще жарко спорят над доказательством теоремы «Земля грязна», один пишет мюзикл «Обдолбанный», двое в соавторстве работают над книгой под названием «Еще 101 способ использования горчицы и скалки», а остальные истерически хохочут над ними.

Мне остается только попытаться снова внести некоторый порядок в эту область, после того как я составлю краткий словарь персоналий и терминов к данному тому, который последует непосредственно за моим предисловием.

Для несуществующей планеты, Земля доставляет контурным цепям слишком много хлопот.

Искренне ваш Чарли Девятый-54, электронный мозг при Транслатофоне.

Словарик-Ключ к Книге «Дело Инопланетян».

Агнес, мисс – личная помощница Делберта Джона Роксентера.

Альпеншток, генерал – последний из оставшихся в живых членов генерального штаба Адольфа Гитлера.

Антиманко – род, давно изгнанный с планеты Манко за ритуальные убийства.

Аппарат координированной информации – тайная полиция Волтара, возглавляемая Ломбаром Хисстом и укомплектованная преступниками.

Аталанта – родная провинция Джеттеро Хеллера и графини Крэк на планете Манко.

Афьон – город в Турции, в котором расположена секретная база Аппарата.

Барбен ИГ – фармацевтическая компания, контролируемая Делбертом Джоном Роксентером.

Билдирджина, медсестра – девушка-турчанка, ассистентка Прахда Бителсфендера.

Бителсфендер Прахд – целлолог, специалист по клеточной хирургии, который вживил Джеттеро Хеллеру «жучки» на Волтаре. Его Солтен Грис привез с собой на Землю, чтобы открыть фальшивый Всемирный благотворительный госпиталь милосердия и любви в Афьоне.

«Бликсо» – грузовой корабль Аппарата, совершающий регулярные рейсы между Блито-ПЗ и Волтаром. Рейс в один конец длится шесть недель. Пилотируется капитаном Больцем.

Блито-ПЗ – волтарианское название планеты, известной среди ее обитателей под именем «Земля». Она включена в График Вторжения в качестве перевалочной базы при грядущем продвижении к центру галактики с целью расширения владений Волтара.

Больц – капитан грузового корабля «Бликсо».

«Бомбер» – обычный земной автомобиль со снятыми стеклами и металлическими дугами, установленными в качестве дополнительной защиты. Он предназначен для «разрушительных гонок», в которых один автомобиль должен таранить другие, чтобы лишить их способности двигаться. Победителем такой гонки считается водитель единственного оставшегося автомобиля, способного двигаться самостоятельно. Это название также употребляется применительно к водителю.

Ботч – старший клерк 451 – го отдела на Волтаре, подчиненный Солтена Гриса.

«Буксир-один» – космический корабль, используемый Джеттеро Хеллером для преодоления расстояния в 22,5 световых года до Земли. Хеллер переименовал его, дав ему название «Принц Каукалси».

Вантаджио – управляющий шикарного публичного дома «Ласковые пальмы», принадлежащего семье Корлеоне и расположенного напротив здания ООН.

Великий Совет – правительственный орган Волтара, организовавший миссию с целью предотвращения самоуничтожения Земли, чтобы сохранить ее для осуществления Графика Вторжения.

Волтар – столица и административный центр Конфедерации, состоящей из ПО планет и образованной 125 000 лет назад. Волтар управляется императором с помощью Великого Совета в соответствии с Графиком Вторжения.

«Волшебная» почта – трюк Аппарата, заключающийся в том, что посылаемое по почте письмо не будет доставлено адресату, если определенная открытка посылается регулярно.

«Восхищение природой, 101» – предмет, преподаваемый мисс Симмонс, которая включила в свою группу Джеттеро Хеллера, намереваясь выгнать его из Нью-Йоркского университета.

«Вселенная», мисс – секретарша Делберта Джона Роксентера.

Всемирный благотворительный госпиталь милосердия и любви – название, используемое как прикрытие для предприятия, основанного Солтеном Грисом в Афьоне во главе с Прахдом Бителсфендером, которое занимается пластическими операциями по изменению лиц и отпечатков пальцев гангстеров за крупное вознаграждение.

Вундеркинд – прозвище, данное Джеттеро Хеллеру Уолтером Мэдисоном. У Мэдисона есть и двойник Хеллера, нужный ему для достижения рекламных целей без согласия самого Хеллера. У лже-Вундеркинда торчащие зубы, выступающая челюсть и очки. Он совсем не похож на Хеллера.

Гипношлем – устройство, надеваемое на голову и используемое для усиления внушаемости.

Г.П.Л.Г. – «Глотсон, Перштейн, Лопнинг и Гнусе» крупнейшая в мире рекламная фирма.

График Вторжения – расписание галактических завоеваний. Планы и бюджет любого из подразделений правительства Волтара должны строго соответствовать ему. Созданный далекими предками владык нынешнего Волтара, он свято соблюдается в течение сотен тысяч лет, являясь руководящим догматом Конфедерации.

Грис Солтен – офицер Аппарата, назначенный начальником отдела по делам Блито-ПЗ (Земли); враг Джеттеро Хеллера.

Гробе – главный поверенный, адвокат Делберта Джона Роксентера, член юридической фирмы «Киннул Лизинг».

Джованни – один из телохранителей Малышки Корлеоне.

«Жало» – гибкий хлыст примерно восемнадцати дюймов длиной с электрошокером на конце.

«Жучок» – электронное устройство, подобное тем, которые Солтен Грис вживил Джеттеро Хеллеру. Грис пользуется видеоустановкой, чтобы следить за всем, что Хеллер видит или слышит. Сигналы воспринимаются с помощью приемника-декодера, который носит с собой Грис. Когда Хеллер удаляется от Гриса на расстояние, превышающее 200 миль, включается ретранслятор 831, усиливающий сигнал так, что он уже воспринимается на расстоянии до 10 000 миль.

Замок Мрака – тайная горная крепость-тюрьма на Волгаре, в которой Аппарат содержал в заключении графиню Крэк и Джеттеро Хеллера.

Занко – компания по производству целлологиче-ского оборудования и материалов на планете Волтар.

Инксвитч – имя, которым пользуется Солтен Грис, выдавая себя за федерального служащего США.

Карагез – турецкий крестьянин, домоправитель Солтена Гриса в Афьоне.

«Киннул Лизинг» – юридическая фирма, представляющая интересы Делберта Джона Роксентера.

Контрольная звезда – электронное устройство, замаскированное под медальон в форме звезды, способное парализовать любого члена экипажа, состоящего из антиманковских пиратов, которые доставили на Землю Солтена Гриса и Джеттеро Хеллера.

Координированной информации Аппарат – см. «Аппарат координированной информации».

Корлеоне – мафиозная семья, возглавляемая Малышкой Корлеоне, бывшей хористкой и вдовой Святоши Джо.

Космический Кодекс – см. «Нарушение Кодекса».

Кроуб, доктор – целлолог Аппарата, специалист по клеточной хирургии, получающий удовольствие от создания уродцев; он работал в Замке Мрака.

Крэк, графиня – осужденная за убийство преступница, узница Замка Мрака и возлюбленная Джеттеро Хеллера.

«Ласковые пальмы» – шикарный публичный дом, где проживает Джеттеро Хеллер; находится напротив здания Организации Объединенных Наций и управляется семьей Корлеоне.

Лепертидж – крупное, похожее на кошку животное высотой в холке примерно в рост человека.

Лузеини Разза – советник главы банды Фаустино Наркотичи по прозвищу Петля.

«Мадлик», строительная компания – частная компания в Турции, выплачивающая Солтену Грису комиссионные каждый раз, когда он устраивает ей контракт.

Малышка Корлеоне – двухметровая предводительница мафиозной семьи Корлеоне, вдова Святоши Джо.

Манко – родная планета Джеттеро Хеллера и графини Крэк.

Международный центр переподготовки фермеров – название, служащее прикрытием для секретной базы Аппарата в Афьоне (Турция).

Мейсабонго – небольшой африканский народ, представителем которого сделали Джеттеро Хеллера. Изя Эпштейн создал для Хеллера несколько коммерческих корпораций республики Мейсабонго.

Милашка – прозвище Одура. Солтен Грис заставил его и Тик-Така собирать информацию на Волтаре и посылать ее ему на Землю.

Мутационе Майк – хозяин станции быстрого техобслуживания автомобилей, который выполнил по индивидуальному заказу Хеллера ремонт давно устаревших моделей «кадиллака» и такси.

Мэдисон Дж. Уолтер – уволенный из фирмы Г.П.Л.Г., когда его стиль в освещении общественных отношений привел к самоубийству президента Патагонии. Он был нанят на службу адвокатом Гробсом, чтобы обессмертить имя Джеттеро Хеллера в средствах массовой информации. Известен также как Балаболтер Свихнулсон.

Наркотичи Фаустино по кличке Петля – глава мафиозной семьи, промышляющий реализацией наркотиков, тайно поставляемых фармацевтической компанией ИГ Барбен, и пытающийся установить свой контроль над территорией семьи Корлеоне.

Нарушение Кодекса – оповещение местных жителей о том, что ты инопланетянин. Согласно статье Космического Кодекса, это автоматически влечет за собой наказание – смерть. Цель – сохранение в тайне Графика Вторжения.

Нью-Йоркский университет – учебное заведение, где учится Джеттеро Хеллер.

Одур – см. «Милашка».

Отдел 451 – одно из подразделений Аппарата, возглавляемое Солтеном Грисом.

Пилоты-убийцы – космические пилоты, которых используют для уничтожения любого служащего Аппарата, пытающегося уклониться от участия в сражении.

Поглощающий покров – покрытие, которое поглощает световые волны, делая объект практически невидимым и не поддающимся обнаружению.

«Принц Каукалси» – название, данное Хеллером космическому судну «Буксир-один» в честь героя планеты Манко.

Рат – агент Аппарата на Земле, который, как и Терб, получил задание от Ломбара Хисста помогать Солтену Грису саботировать миссию Джеттеро Хеллера.

Ретранслятор 831 – см. «Жучок». Римбомбо Бац-Бац – бывший подрывник и член банды Корлеоне.

Роксентер Делберт Джон – уроженец Земли, который держит под своим контролем горючее, финансы, правительство и наркотики планеты.

Роук Таре – астрограф императора Волтара, Клинга Гордого и старый друг Джеттеро Хеллера. Его сообщение о том, что Земля может самоуничтожиться, побудило Великий Совет организовать миссию Джеттеро Хеллера, поскольку необходимо было сохранить График Вторжения.

Святоша Джо Корлеоне – глава семьи Корлеоне до тех пор, пока его не убили. Он не верил в торговлю наркотиками, за что и получил такое прозвище.

«Семь братьев» – секретный консорциум на Земле, включающий нефтяную компанию «Спрут» в качестве старшего члена.

Сильва Гансальмо – бывший телохранитель Святоши Джо, подозреваемый в убийстве босса. Послан Солтеном Грисом убить директора ЦРУ, после чего должны были убрать и его самого.

Симмонс, мисс – преподавательница Нью-Йоркского университета, пообещавшая Джеттеро Хеллеру, что выгонит его из университета.

«Служба ножа» – один из отделов Аппарата, прозванный так из-за наиболее предпочитаемого его сотрудниками оружия.

Смит Джон – вымышленное имя, которым пользуется Солтен Грис на службе у Делберта Джона Роксентера.

«Спрут» – нефтяная компания Делберта Джона Роксентера, осуществляющая контроль над производством бензина во всем мире.

Стэбб, капитан – командир экипажа антиманковцев, пилотировавший «Буксир-один».

Султан-бей – под этим турецким именем Солтен Грис живет в Афьоне (Турция).

Тейвилнасти Джимми по кличке Подонок – профессиональный наемный убийца, служащий семье Корлеоне до тех пор, пока его не убирает Гансальмо Сильва.

Тейл, вдова – одержимая нимфоманией жительница планеты Волтар. У нее имелась небольшая больница, в которой Прахд Бителсфендер по распоряжению Солтена Гриса вживил Джеттеро Хеллеру электронные «жучки».

Терб– агент Аппарата на Земле, который, как и Рат, получил задание от Ломбара Хисста помогать Солтену Грису саботировать миссию Джеттеро Хеллера.

Тик-Так – прозвище Туолы. Солтен Грис заставил его и Милашку собирать информацию на Волгаре и посылать ее ему на Землю.

«Транснациональная» – название корпорации, расположенной в Эмпайр Стейт Билдинг и организованной Изей Эпштейном для управления другими компаниями Джеттеро Хеллера.

Триллер Дж. П. – вице-президент фирмы Г.П.Л.Г.; был уволен при найме Дж. Уолтера Мэдисона.

Туола – см. «Тик-Так».

Уистер Джером Терренс – имя, под которым Джеттеро Хеллер действует на Земле.

Фахт-бей – земное имя командира секретной базы Аппарата в Афьоне (Турция).

Флот – элитный космический род войск Волтара, в котором служил Джеттеро Хеллер и к которому Аппарат относится с крайней неприязнью.

Фронтовой «прыгун» – небольшой космический корабль на службе волтарианской армии, используемый для быстрой переброски грузов массой до ста тонн через боевые порядки противника.

Хаклуит – землянин, живший в XVI веке и писавший о различных исследованиях на востоке Соединенных Штатов.

Хеллер Джеттеро – военный инженер и офицер флота его величества, направленный приказом Великого Совета на Землю, где он действует под именем Джерома Терренса Уистера.

Хеллер Хайти – сестра Джеттеро Хеллера, самая популярная шоу-артистка в Конфедерации Волтар.

Хисст Ломбар – глава Аппарата координированной информации, который, чтобы предотвратить раскрытие собственных планов Великим Советом, направил Солтена Гриса на Землю с заданием саботировать миссию Джеттеро Хеллера.

Целлология – отрасль медицины на Волтаре, занимающаяся клеточной хирургией, с помощью которой можно восстанавливать тела посредством генерации тканей, включая полную замену органов.

Чанк-попс – маленький шарообразный баллончик, при нажатии выбрасывающий пахучий туман. Используется на Волтаре в качестве освежителя.

451-й отдел – см. «Отдел 451».

Эпштейн Изя – студент Нью-Йоркского университета и специалист по финансам, которого Джеттеро Хеллер нанял для организации корпоративной структуры, управляющей его финансами.

Ютанк – танцовщица-рабыня, исполнительница восточного танца живота, которую купил Солтен Грис.

Часть ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ.

Его Светлости Лорду-Попечителю.

Королевских судов и тюрем.

Конфедерации Волтар.

Планета Волтар. Правительственный город.

Ваша Светлость, достопочтенный Сэр! Я, Солтен Грис, офицер нестроевой службы XI ранга, бывший администратор Аппарата координированной информации Конфедерации Волтар (Да здравствуют Его Величество Клинг Гордый и Его благороднейшее правление!), смиренно представляю на Ваше рассмотрение четвертый том моей исповеди, относящийся к миссии «Земля».

Мне стоило огромнейшего труда выразить словами то, что содержится в этом томе, и должен предупредить Вас заранее: потребуется сильный организм, чтобы все это прочесть и переварить. Те преступления, в которых я открыто и чистосердечно признавался до сей поры, просто ничто по сравнению с тем, что Вы услышите. Кровь и вопли еще так живы в моей памяти, словно я воспринимаю их и сейчас.

Оглядываясь назад, я расскажу в данном томе, в каком ужасном положении я оказался.

Не моя вина в том, что я натворил. К этому меня принудил Джеттеро Хеллер. Опасный он тип, и чем скорее его отыщут, арестуют и убьют, тем лучше. И это я знаю не только по опыту, но и по книгам Фрейда и Хитрого Кролика – Багза Банни, из которых я почерпнул информации не меньше любого психиатра на Земле.

В безумствах Хеллера ищет выхода его сексуальная природа. Он является классическим примером того случая, когда эдипов комплекс находится в конфликте с сублимированной фиксацией на личности отца.

Взгляните-ка на следующий блестящий психиатрический анализ.

1. Хеллер жил в борделе «Ласковые пальмы» напротив ООН. А что находится перед фасадом ООН? Флагштоки. А ведь каждому известно, что означают флагштоки. Фрейд никогда не ошибается.

2. «Ласковые пальмы» держит мафиозное семейство Малышки Корлеоне. Малышка – и это при двух-то метрах роста. Она вдова и стала для Хеллера на Земле кем-то вроде матери. Вот корень его эдипова комплекса.

3. Инфантильное поведение Хеллера подтвердилось, когда, чтобы прославить его, наняли Дж. Уолтера Мэдисона, этого специалиста по ССО (связи с общественностью – еще одна блестящая идея землян). Он назвал Хеллера Вундеркиндом. Выбор имени является бесспорным доказательством.

4. Для составления отчетов, которые он посылал на Волтар, Хеллер пользовался трафаретом с круглыми отверстиями. Трафарет накладывается на документ, в отверстие видны кодовые слова, по которым читается настоящее сообщение. Это еще одно доказательство его сексуальной агрессивности. (И его тайный способ злить меня. Он знает, что я не могу подделать его отчеты без трафарета и не могу прикончить его до тех пор, пока не найду эту штуку. Типично для его агрессивной натуры.).

5. Правой рукой Хеллера был Бац-Бац, бывший морской пехотинец, член семьи Корлеоне и специалист не только по взрывчатым веществам, но и по огнестрельному оружию. Пистолеты и пулеметы – это же фаллические символы для сублимированного суперэго, а имя Бац-Бац, или иначе Трах-Трах, достаточно красноречиво свидетельствует о наличии у Хеллера сексуальных проблем.

6. Хеллер основал корпорацию, управляемую этим анархистом Изей Эпштейном. Она помещалась в Эмпайр Стейт Билдинг, а каждому известно, на что похоже это здание. Еще один факт для психиатра.

7. Хеллер купил большой «кадиллак», который потом переделал, снабдив его волтарианской системой питания горючим. Ясно, что выбрал он именно эту машину из-за двух «л» в названии «cadillac». Как и флагштоки перед ООН, эти буквы, без сомнения, являются фаллическими символами. (И заметьте, что в имени «Хеллер» (Heller) имеются те же два знака. Возможно, это мой самый блестящий фрейдистский анализ, окончательно доказывающий, что преступная природа Хеллера имеет сексуальное происхождение.).

Заключение: Хеллер является источником моих проблем, и его следует предать медленной мучительной смерти.

Это пример того, как могут помочь земные психиатрия и психология. Меня они никогда не подводили. Я пользовался ими, чтобы держать в строгости подонков, подобных двум никчемным агентам Аппарата, которых зовут Рат и Терб.

Я также испробовал свои знания на этом сумасшедшем киллере Гансальмо Сильве, когда узнал, что его наняли охранять Ютанк, мою единственную настоящую любовь. Дикий цветок из пустыни Каракумы, она, возможно, и нуждалась в защите, но только не Сильвы. Поэтому я ловко убедил его убить директора ЦРУ – задание, равносильное самоубийству. Затем я привез Ютанк с собой в Соединенные Штаты. Вот как надо пользоваться психологией для собственного благополучия.

Поездка в США была довольно удачной. Помимо того, что я приобрел фальшивое удостоверение личности федерального служащего, я встретил самого Главного, Делберта Д. Роксентера. Он и его адвокат Гробе были в высшей степени благодарны мне за предупреждение в отношении намерения Хеллера производить дешевое экологически безвредное горючее. (В конце концов, как идут дела у Роксентера, так и развивается план Ломбара Хисста из главы Аппарата стать императором.).

Благодаря своему бесценному вкладу я был приведен к присяге, и Мисс «Вселенная» нанесла на мою грудь невидимую татуировку, означающую, что я служу семье Роксентера в качестве «шпиёна» – уж так хитро умеет она зашифровать слово, чтобы никто другой его не понял. Удивительная девушка!

Гробе представил меня агентству по связям с широкой общественностью. Чтобы разделаться с Хеллером, он нанял Мэдисона, известного также как Балаболтер Свихнулсон.

Хеллер привез с собой на Землю небольшой волтарианский преобразователь химических элементов, способный производить горючее фактически из любого источника. Он намеревался продемонстрировать его в своем «кадиллаке» в тысяче-этапной автогонке на скоростной трассе в Сприпорте, когда Балаболтер Свихнулсон приступил к делу.

Мэдисон создал двойника Хеллера, назвал его Вундеркиндом и, пока Хеллер готовился к автогонке, помещал на первых страницах газет одну статью за другой, в которых фальшивый Вундеркинд бросал вызов всем автогонщикам мира. Он устраивал для Вундеркинда ток-шоу по телевидению, в которых тот нападал на нефтяные компании. Он появлялся во всякого рода рекламе, в радионовостях. Никогда еще средства массовой информации не видали такой мощной рекламной подготовки к автогонкам.

Хеллер не мог понять, почему все газеты, радио и телевизионные станции утверждают, будто брали у него интервью. Он же возился с «кадиллаком». Кроме того, этот «Вундеркинд» с выступающей челюстью, торчащими зубами и очками и похож-то не был на Хеллера!

Да, мало он знал правила, по которым осуществляются связи с широкой публикой! Мэдисон не нуждался в его согласии. Да и правда была тут ни при чем. Мэдисон работал под девизом: «Делай все, что годилось бы для первой полосы». Поэтому он стряпал один газетный материал за другим, а Хеллер только пожимал плечами и засучивал рукава в гараже за пределами Сприпорта.

У Хеллера не было шансов. Во-первых, Мэдисон добился превращения автогонок одновременно и в «разрушительное дерби», и в «пробег на выносливость», с участием полторы дюжины киллеров, каждый из которых жаждал крови Хеллера. Во-вторых, Ломбар Хисст еще раньше тайком испортил волтарианский преобразователь химических элементов, которым Хеллер пользовался как карбюратором: его срок службы был уже на исходе, а оставшихся нескольких часов вряд ли хватило бы, чтобы Хеллер успел закончить гонки.

Но чтобы действительно убедиться в том, что с Хеллером покончено навсегда, я последовал совету, который когда-то давали преподаватели школы Аппарата: если хочешь, чтобы работа была сделана правильно, поручи ее кому-нибудь другому.

Я нанял парочку снайперов, вооруженных винтовками с глушителями и оптическими прицелами, и одел их в белое, чтоб они сливались со снегом, непрестанно шедшим в течение трех дней. Взяв напрокат фургон с прекрасным обогревателем, я выбрал удобное местечко на пригорке с видом на трек Сприпорта, установил звуковой сигнал на следящем, мониторе, настроенном на датчики Хеллера, чтобы он разбудил меня, когда тот поднимется с постели, и улегся спать.

Если уж «бомберы» на треке, думал я, не прикончат Хеллера, то это сделает пуля многозарядной винтовки, летящая со скоростью 4080 футов в секунду.

Засыпая, я блаженно улыбался.

Хеллер был обречен.

Глава 1.

Меня разбудил сигнал заработавшей видеоаппаратуры, следящей за Хеллером. А ведь не было еще и четырех часов утра! Должно быть, он нервничал, что поднялся так рано даже в эту роковую субботу. Но тут я сообразил, что шоссейные дороги, ведущие к гоночному треку Сприпорта, будут забиты толпами людей, снегоуборочными машинами и легковушками. Хеллеру захочется их опередить.

Я провел ночь в фургоне, припаркованном на холме с видом на трек. Несмотря на морозец, внутри фургона обогреватель сохранял уютное тепло. Чтобы видеть, как идут дела у Хеллера, я подтянул к себе экран. Благодаря волтарианской технике, «жучки», вживленные рядом со зрительными и слуховыми нервами, передавали сигналы при любой температуре. Он находился в номере мотеля. По своей хеллеровской привычке он тщательно и быстро почистил зубы и оделся в очень аккуратный, красного цвета теплый костюм автогонщика. Собрал ящичек для инструментов. Затем натянул на лицо снегозащитную маску и вышел. На улице сильно метелило. Освещение автостоянки мотеля позволяло видеть не далее чем на тридцать футов.

Для перевозки своего «кадиллака» он использовал огромную машину-полуприцеп. Я видел массивный металлический корпус тягача с торчащими вверх выхлопными трубами, похожими на фабричные. На дощечке с заводской маркой значилось «Питербилт» Судя по размеру кабины, это был, вероятно, один из тех дизелей на пятьсот лошадиных сил, которыми иногда самолично пользуются на автогонках. Потом я отбросил мысль о том, что Хеллер задействует его на сегодняшних гонках. Ему не разрешат.

Хеллер обошел вокруг тягача. Десять здоровенных колес, и на каждом мощные цепи. Судя по тому как в темноте падал снег и наметало сугробы, они сегодня понадобятся. Он поднялся на ступеньку у топливного бака, потом на выступ повыще и отпер дверцу. Когда же Хеллер открыл дверь и включил свет, я обомлел: внутри все выглядело как на флотском космическом корабле! Просто невероятно: везде обивка, хромированные поверхности, даже стерео!

Хеллер вставил ключ в зажигание и нажал на стартер. Взревел мотор. Он убавил обороты и включил обогреватели и противообледенительные устройства.

Подняв сиденье, Хеллер достал молоток среднего размера с шаровым бойком, затем, выпрыгнув из кабины и подойдя к фарам, осторожно постучал по ним, сбивая лед. Закончив, он бросил молоток на сиденье, закрыл дверцу и рысцой побежал к придорожному кафе, а дизель, как я полагал, оставил разогреваться.

Хеллер вошел в кафе, потопал ногами, сбивая с обуви снег, и я заметил, что он обут в бейсбольные шиповки. Видимо, предполагал-таки, что придется ему туго. Народу в кафе было мало, и он сразу взял себе яичницу с ветчиной и кофе. Еще он купил большой пакет с гамбургерами и галлон кофе в термосе с краником. Никто не обратил на него внимания, хотя, похоже, разговор касался предстоящих автогонок и имя «Вундеркинд» упоминалось несколько раз.

Когда Хеллер расплачивался, кассир спросил:

– Как по-твоему, Вундеркинд победит?

– Надеюсь, – отвечал тот.

Он добежал до тягача, вскочил в кабину и поехал. Без прицепа его здоровенный «Питербилт» утюжил снежные заносы так, словно их и не существовало. На дороге он обогнал снегоочистительную машину.

Здоровенная машина мчалась теперь по небольшой дороге, и я сообразил, что его мотель располагался еще дальше к востоку, чем Сприпорт. Когда метель ненадолго улеглась, я увидел, что дороги между Сприпортом и Нью-Йорком забиты машинами. Образовались пробки. Наверное, предположил я, на их расчистку брошены все снегоочистители Лонг-Айленда. Ньюйоркцы, очевидно, полагали, что гонки стоят того, чтобы, замерзнуть из-за них насмерть. Действительно, было холодно. Еще не рассеялись сумерки, а люди все прибывали.

Но там, где ехал Хеллер, никого не было. Его гаражи располагались за пределами Сприпорта, на границе с парком. Вскоре они появились в свете его фар, едва различимые в густом снегопаде. Не доезжая до них, Хеллер развернул тягач, открыл окошко и стал подавать назад к гаражу, в котором, как мне было известно из прошлых наблюдений, стоял прицеп с «кадиллаком».

Он высунулся и смотрел назад. В паре ярдов от подвесной металлической двери он остановился, чтобы ее можно было открыть. Внезапно что-то мелькнуло у него перед глазами, и он моментально убрал голову в кабину. Высокий худой человек в куртке защитного цвета с капюшоном подскочил к подножке топливного бака, вспрыгнул на верхний выступ и сунул в лицо Хеллеру пистолет. Раздались еще какие-то звуки. Справа от Хеллера. Кто-то рвался в другую дверь. За тем, что случилось потом, я с трудом мог уследить – так быстро все произошло. Хеллер, наверное, потянулся за молотком с шаровидным бойком, лежавшим на сиденье. Вот он вскинул левую ладонь и ребром ее ударил по запястью руки, державшей пистолет. Оружие нападавшего вылетело и упало в кабину.

Тут же в правой руке Хеллера появился молоток и с размаху вошел в череп налетчика. Другая дверца начала открываться. Хеллер отпустил сцепление. Тягач с грохотом двинул задом по стальной двери гаража.

Дверца кабины резко захлопнулась, прищемив другому налетчику руку.

Хеллер ударил ногой в дверцу, и та распахнулась.

Нападавший полетел спиной вперед и грохнулся оземь.

Хеллер врубил тормоз. Пошарил на полу кабины и подобрал пистолет первого, здоровенную пушку. Потом, словно парашютист, выбросился из кабины, ударился о землю и покатился.

Второй нападавший уже убегал. Хеллер взвел курок. Кажется, там что-то заело.

Нападавший, смутно различимый в пробивающемся сквозь падающий снег свете фар, повернулся и выстрелил.

А Хеллер все никак не мог сладить с пистолетом. От мороза его заклинило. Убегавший исчез. Хеллер отбросил никчемное оружие в сторону и повернулся к тягачу. Тот плотно уперся в открывающуюся вверх дверь гаража. Двигатель работал вхолостую. Мощная машина стояла на тормозах. Дверь, открывающаяся снизу, надежно держалась на своем месте.

Хеллер взглянул на другие подвесные двери, расположенные в ряд. Их сильно завалило снегом. Около этой же сугроба не было. Его взгляд устремился на небольшое ромбовидное окошко в верхней части двери, около восьми дюймов в ширину.

Он пошел туда, где упал первый нападавший. Парень лежал, не подавая признаков жизни. Молоток проломил ему череп. Под капюшоном куртки на нем была шапка. Хеллер стянул ее с трупа, вскочил на подножку кабины и достал трубу для заправки горючим. Затем насадил шапку на трубу и поднял ее перед дверью.

Трах!

Окно разлетелось вдребезги. Шапка отлетела назад. Взвизгнула пуля, задев рикошетом трубу.

Выстрел прозвучал очень приглушенно – стреляли изнутри, оттуда, где стояли «кадиллак» и прицеп. Окно же располагалось слишком высоко, неудобно для снайперской позиции.

Хеллер перебежал к ближайшей мастерской и поднял створку двери. Внутри было темно, но свет он включать не стал. Вокруг стояли ящики с инструментами. Хеллер открыл один из них, натянул асбестовые рукавицы, схватил большие кусачки и бегом вернулся к тягачу. Прозвучала еще пара приглушенных выстрелов внутри гаража – видимо, пытались открыть таким способом дверь.

Позади кабины находилась система из двух выхлопных труб. Хеллер перекусил удерживающие хомуты одной из них, дважды энергично сомкнув кусачки, и схватил трубу обеими руками. Хромовая S-образная труба легко сгибалась в основании.

Он гнул трубу назад все больше, пока не всунул ее конец в ромбовидное оконце.

Трах!

Из гаража стреляли и пытались вытолкнуть трубу из оконца.

Хеллер закрепил выхлопную трубу в этом положении, вскочил в кабину и завел мотор.

Он наполнял гараж выхлопными газами дизеля! Окисью углерода!

Трах!

Еще один приглушенный выстрел изнутри. Труба держалась на месте.

Хеллер выпрыгнул из кабины и стал снимать свой красный анорак. Затем стащил с мертвеца парку защитного цвета и кое-как напялил на него свою куртку.

Перетащил тело вправо от кабины и еще дальше, туда, где лучи фар смешивались с темнотой. Бросил его там лицом вниз в небольшой сугроб, а ноги присыпал снегом.

Чутко прислушался. За шумом работающего двигателя «Питербилта» можно было различить отдаленный звук другого мотора.

Хеллер заскочил обратно в мастерскую, стянул с крючка белый маскхалат и надел его.

В свете фар тягача показался большой быстро двигающийся фургон. Должно быть, водитель нажал на педаль тормоза, потому что, несмотря на цепи на колесах, машину занесло – ее фары светили в левую от «Питербилта» сторону. Мастерская осталась в темноте. Из фургона выпрыгнули трое человек с ружьями и бросились в снег, стараясь зарыться поглубже.

С пассажирского места из кабины выпрыгнул еще один и, пригнувшись, нырнул под защиту машины.

Тут и водитель, согнувшийся в кабине, осторожно поднял голову над нижним краем лобового стекла. Зафиксировал тормоз и открыл дверцу.

– Черт! – выругался он. – Вот (…)* идиот! Застрелил его все-таки! – Он указывал на тело, запорошенное снегом так, что виднелась только спина в красном анораке.

Остальные вышли из укрытия.

– Где Бенни? – спросил один, вглядываясь в снежную муть, куда не проникал свет фар «Питербилта».

– Небось, сбежал, – сказал другой. – Этот (…) вылетел из кабины, как (…) ракета!

Все стали приближаться к красному анораку. Я услышал рядом с Хеллером слабое звяканье металла.

Тот, что с дробовиком, перевернул тело ногой.

– Это же Бенни! – потрясенно воскликнул кто-то.

Правая рука Хеллера на мгновение расплылась на экране.

В воздухе что-то просвистело!

Это что-то летело, крутясь вокруг своей оси, и угодило человеку с дробовиком в лицо!

* Диктозаписывающее устройство, с помощью которого была воспроизведена данная книга, а также звукозапись, исполненная неким Монти Пеннвслом для изготовления удобочитаемой копии, равно как и переводчик, подготовивший текст, предложенный вашему вниманию, являются членами Лиги сторонников чистоты машинных текстов, одним из нерушимых принципов которой считается статья Устава Лиги, гласящая: «Вследствие чрезвычайно высокого уровня машин и руководствуясь стремлением не оскорбить их крайнюю чувствительность, а также с целью экономии предохранителей, которые, как правило, перегорают при подобных трудностях, электронный мозг машины, сталкиваясь в обрабатываемых текстах с ругательствами или неприличными словами и фразами, обязан заменять их определенными звуковыми или письменными знаками (зуммером или многоточием – (…)). Машина ни при каких обстоятельствах, даже если по ней колотить кулаком, не вправе воспроизводить ругательства или неприличные слова в какой-либо иной форме, кроме как звук зуммера или знак (…). Если же попытки принудить машину поступить иным образом будут продолжены, машине разрешено имитировать переход на режим консервации. Неукоснительное соблюдение данного правила потребовало встроить специальное приспособление во все машины, с тем чтобы предохранить биологические системы, к которым, в частности, относятся и люди, от возможности нанесения ущерба самим себе. (Примеч. волтариан. пер.).

Хеллер опустил глаза. В руках он держал набор гаечных ключей. Выбрал большой торцевой ключ.

Швырнул его.

Крутясь, смертоносная сталь со свистом пронеслась по воздуху.

Один из стоявших увидел летящий предмет и попытался отбить его. Из руки в перчатке хлестнула кровь.

Еще один торцевой ключ сверкнул в воздухе. Парень свалился как подкошенный.

Тот, что с дробовиком, попытался пустить свое оружие в ход, прицелившись в темноту гаража. Смутное пятно крутящейся стали! Лоб его раскололся напополам!

Еще один попытался спастись бегством. Рука Хеллера расплылась пятном! Крутящийся снаряд срезал капюшон куртки и с ним половину головы убегавшего.

Последний добрался до фургона. Он лихорадочно пытался открыть дверь, но поскользнулся.

Хеллер быстро устремился вперед. На бегу он метнул гаечный ключ. Тот угодил водителю в запястье.

Хеллер бросился на него. Тот пытался отбиваться здоровой рукой. Тяжелый торцевой ключ Хеллера опустился ему на череп. И тот лопнул, как дыня!

Теперь тишину нарушал только легкий шорох падающего снега.

Хеллер заглянул в фургон сзади. Никого. Он прошелся по дороге и прислушался. Ни звука.

Он оглядел лежащие на снегу тела. Их было шестеро, включая Бенни. Хеллер прошел от одного к другому, ногой отталкивая в сторону пистолеты, проверяя, есть ли живые. Все были мертвы.

Он подошел к двери гаража, приложил к ней ухо, прислушался. Стукнул пару раз ногой. Тишина.

Хеллер перевел дроссель «Питербилта» на холостые обороты, включил передачу, проехал несколько футов вперед и поставил машину на тормоз. Потом снова надел асбестовые рукавицы, выправил выхлопную трубу и закрепил ее куском проволоки. Затем вернулся к двери гаража и еще раз прислушался. Ни звука. Подошел к висячему замку. Тот оказался незащелкнутым. Хеллер снял его, откинул запорный брус и, подняв дверь, отскочил в сторону.

Клубы угарного газа, продукта перегоревшего дизельного горючего, вырвались наружу. Хотя Хеллер находился довольно далеко, он помахал руками, отгоняя дым. В темноте гаража было плохо видно. Он включил задние огни тягача – и увидел четверых мертвецов!

Лица их посинели, на щеках проступили розовые пятна.

Внутрь врывался ветер со снегом. Хеллер приблизился к лежащим. Они не подавали никаких признаков жизни.

Он подобрал принесенные ими ремни и катушки с веревкой. У одного имелось любопытное оружие: пневматическое ружье с инжекторными стрелами.

Хеллер проверил «кадиллак» и прицеп, но бомб не обнаружил и вышел наружу. Снег валил еще сильнее, и на улице совсем потемнело. Он глянул на часы. Было только 5.20 утра.

Глава 2.

Хеллер энергично приступил к делу. Он снял с покойного Бенни красный анорак, проверил, нет ли на куртке крови, ничего не обнаружил и бросил ее в кабину. Поискал и нашел свои гаечные ключи. Проверил, все ли они на месте, почистил их и снова положил в ящики для инструментов в мастерской.

Потом стал подтаскивать тела к фургону. Отравленных окисью углерода он бросил в кузов фургона, а затем подлез под него и отверткой пробил дыру в глушителе выхлопной трубы.

Двоих с явными ранениями на лице Хеллер поместил в кабину, с пассажирской стороны. Других четверых – сзади.

Он собрал их оружие и снаряжение – получилась большая куча – и все это забросил туда же, в кузов фургона.

Затем удостоверился, что не оставил никаких улик.

Постоял немного в раздумье. Наконец зашел в мастерскую и отыскал черный полиэтиленовый пакет для мусора. Залез в фургон и стал по очереди извлекать у трупов удостоверения личности, бумажники и прочее. Работа была не из приятных, хотя кровь уж давно замерзла. Он положил все эти вещи в мусорный пакет и забросил его в кабину «Питербилта».

Снова зашел в мастерскую и нашел несколько каких-то шариков. Забрал три канистры, полные бензина, и поставил их в заднюю часть фургона.

Хеллер еще раз оглядел место происшествия. Потом нашел в гараже суконные боты, натянул их на ноги поверх шиповок, сел в фургон и поехал.

В таком густом снегопаде очень трудно было разобрать, куда он едет. Он-то, видимо, это знал. Проехав довольно долго, Хеллер наконец остановился и вышел.

Справа стоял стол для пикников. Хеллер прошел вперед и оказался у края обрыва: прямо за участком для пикников зиял глубокий темный овраг. Очевидно, Хеллер находился где-то в парке около моря, среди дюн и лощин. Кругом было пустынно.

Он забрался в фургон. Открыл три канистры с бензином. Взглянул на часы. В каждую из канистр бросил по шарику. Канистры снова завинтил колпачками.

Ага! Я понял. Это были волтарианские капсюли, которые со временем растворялись и срабатывали.

Он сел в кабину, включил передачу, и фургон покатился к пропасти.

Наконец Хеллер выскочил наружу, а фургон, продолжая движение, перевалил через край и исчез в темноте и снегопаде. Снизу послышался глухой удар и дробный стук камней. Двигатель заглох.

Хеллер, стремительно пожирая прыжками дорогу, понесся прочь. Снег падал такими плотными хлопьями и так густо темнели сумерки, что я бы заблудился в считанные секунды. Но на то, что заблудится Хеллер, рассчитывать не приходилось. Черта с два заблудился бы он с компасом, вмонтированным в мозг.

Пробежав некоторое расстояние, он остановился, высветил циферблат и посмотрел на часы. Пробежал еще немного и оглянулся.

Слабенькая зеленоватая вспышка, еле видимая сквозь плотную снежную завесу, мелькнула в трех пятых мили позади, а секунды через три донеслось чуть слышное «Ух!».

Хеллер стоял на коленях в снегу и говорил по-волтариански: «О бог путешественников, благодарю тебя за сегодняшнее спасение. Я знаю, в твоем обычае подвергать души космопроходцев таким испытаниям, чтоб быть им более достойными в будущей жизни. Но, о бог путешественников, нужно ли тебе заставлять обитателей этой планеты так противиться нашей попытке оказать им помощь? По-моему, здесь, на Блито-ПЗ, ты чуть-чуть переборщил. Всеобщий привет».

Он перешел на английский: «Прости меня, Иисус Христос, за то, что я прикончил кое-кого из твоих людей. Похоже, я не дал им времени подставить другую щеку. Прошу, прими эти души с погребального костра и в сердце своем вынеси решение не давать им больше того, что они заслужили. Аминь».

Хеллер встал и зажег карманный фонарик. Разводы снежных заносов. Следы его так быстро заметало снегом, что в считанные минуты от них ничего не останется. Довольный, он выключил фонарик и пошел, все больше прибавляя шагу, своей дорогой.

О, наконец-то я мог что-то видеть. И слышать тоже. Свет фар и шум дизельного двигателя.

Хеллер замедлил шаг и описал большой круг, двигаясь очень тихо, – видимо, проводил разведку, чтобы не напороться на еще каких-нибудь нежеланных гостей. Удовлетворившись, он приблизился к гаражу.

Глава 3.

Падавшие хлопья снега, приобретавшие голубой оттенок в свете фар, образовывали колышущийся в обе стороны занавес, раздуваемый порывами ветра. От сильного холода пар изо рта Хеллера вился белыми струйками вокруг его лица в маске.

Он глянул на часы. Циферблат промигал 6.15 утра.

Хеллер поспешно приступил к делу.

Он извлек пластиковый чехол дымчато-серебристого цвета и укрыл им «кадиллак». Затем достал из полуприцепа распылитель с черной краской и, действуя очень проворно и аккуратно, написал на обеих сторонах чехла большими буквами: «СМЕРТНИК РОДС».

Меня это озадачило. В списке участников, копию которого я имел, такого водителя не было.

Паяльной лампой он превратил небольшое количество снега в грязную жижу и залепил ею номерные знаки тягача и прицепа, к которым она тут же примерзла. Вы бы ничего на них не разобрали.

Я не знал, что «Питербилт» взят им напрокат, пока он не уперся взглядом в наружный маркировочный знак на дверце кабины: «Биг Бой. Аренда. Номер 89». Он обрызгал его грязной водой и залепил снегом. Точно так же он поступил и со знаками на прицепе. Затем паяльной лампой растопил еще немного снега, положил в воду мыло и позаботился о том, чтобы все стекла кабины стали непрозрачными, за исключением пары отчетливо видных окошечек и зоны стеклоочистителя. Он ехал инкогнито!

Хеллер сел в тягач и подал его назад к прицепу так, что главная пластина совместилась с большим гнездом на переднем конце прицепа и с лязгом проскользнула внутрь. Он вылез и протолкнул шкворень, поставив прицеп на замок. Затем присоединил электропроводку прицепа к тягачу, и его задние огни зажглись. Наконец он подогнал концы пневмотруб и, крутанув, запер их на замок. Проверил тормозные колодки и стяжные муфты «кадиллака». Сев за руль «Питербилта», Хеллер вывел прицеп из гаража и проехал немного, испытывая пневмотормоза.

Снова остановил машины, вышел, пробежался всюду, все запер и наложил на каждую дверцу едва заметную нитку. Кое-чему он научился, но даже теперь ему не хватало подозрительности, чтобы стать хорошим шпионом. Ему бы следовало сделать это раньше, до того, как явились люди в капюшонах. Настоящий шпион должен все время пребывать в откровенно параноидальном состоянии. Нет, Хеллер никогда не научится. В деле шпионажа безумие должно быть обязательным качеством. Хеллер был чокнутым, без сомнения, но только не в том направлении.

Тягач с прицепом, взрывая сугробы, выбрался на дорогу побольше. Несмотря на то что на ней уже трудились снегоочистительные машины, она снова покрылась слоем в несколько дюймов. Снегопад, правда, пока кончился.

Вот Хеллер влился в поток людей и машин из Нью-Йорка и ехал теперь гораздо медленнее. Машины, битком набитые пассажирами, люди, закутавшиеся в одеяла и пальто, – все спешили на большие гонки, чтобы им досталось или место для парковки, или сиденье на трибуне.

Хеллер преодолел небольшой подъем, с вершины которого стал отчетливо виден трек. Он проехал еще немного, что-то высматривая сквозь визирное отверстие ветрового щитка, и наконец увидел ремонтный бокс номер один, ворота которого были открыты. Он съехал к обочине дороги и остановился в нескольких сотнях ярдов от предполагаемой цели.

Дизель работал вхолостую. Слева от него по дороге двигались толпы людей и машины. Впереди большой указатель со стрелкой сообщал: «Стоянка машин $20».

Я недоумевал: чего это Хеллер так прячется? Да-да, он действительно прятался. Ведь никто бы не узнал его «кадиллак», никто бы не увидел, кто там сидит в кабине. Он, видно, подозревал, что кто-то его преследует.

Хеллер достал из пакета гамбургер и сунул его в миниатюрную микроволновую печь, расположенную в приборном щитке. Немного погодя вынул его оттуда, разогретый, и присмотрелся к нему. Нормальный гамбургер, как показалось мне, но он положил его на колени и, похоже, расстроился. Сквозь визирное отверстие он следил за воротами бокса. Подвинулся и взглянул на огни трибуны, потом на полную энтузиазма толпу, плывущую к стадиону слева от «Питербилта». Казалось, Хеллер что-то пытается обмозговать. Он был явно обеспокоен.

Что ж, если он полагал, что в программе предстоящих гонок наблюдается нечто странное, то, уж поверьте мне, он не ошибался.

Хеллер отложил гамбургер и достал пакет с удостоверениями личности. В основном это были все итальянские имена: Чеччино, Фьотаре, Рапиторе, Лаццио, Скиммиоттаре, Чаттиво, Ладро, Первертире и Серпенте. Одно из них не было итальянским: Бенни Хейст. Любопытно, что все налетчики имели американские паспорта, непросроченные, и у каждого в бумажнике оказалось по пять тысячедолларовых купюр, кроме Хейста, у которого было целых пятьдесят пять тысяч. Итого сто тысяч, не считая мелких банкнотов!

Хеллер вернулся к бумажнику Бенни Хейста и заговорил вслух:

– Ты мог бы застрелить меня, когда я подъезжал, Бенни. Пушку твою, что ли, заело или как? Что же ты собирался сделать и почему? И какое это имело отношение к гонкам?

Он бросил документы обратно в пакет для мусора и засунул его под сиденье. Гамбургер есть не стал.

Уже перевалило за семь часов. Все гуще становились толпы возбужденных болельщиков. По-прежнему было темно, и в довершение всего снова повалил снег.

Хеллер закрыл глаза. Может, решил отдохнуть? Я готов был поклясться, что это ему сегодня пригодится. Я еще пока за него не взялся.

Глава 4.

В 7.30 Хеллер включил радио: «…толпы людей. Из Манхэттена, из Куинз, из Бруклина и даже из такой дали, как Нью-Джерси. Все стремятся на гонки. На Четыреста девяносто пятом шоссе пробка. Двадцать пятое и Двадцать седьмое шоссе штата забиты легковыми машинами и автобусами. Автострада „Санрайз“ хоть и перегружена, но остается открытой. Несмотря на бурю, ВВС США по воздуху доставили снегоочистители даже из форта „Блуминдейлз“. Но дороги так же быстро снова покрываются снегом, как и очищаются. В Сприпорте уже находятся несколько гонщиков со своими командами. Однако нет еще и в помине этого кумира Америки, Вундеркинда, который выступает под первым номером. Его ремонтно-заправочный бокс пока пуст.

…А вот и Джэб Тошуа. Ему уже сто один год. Джэб, ну как вам эта буря?

– Да, Джерри, такой скверной бури я не припоминаю с шестьдесят пятого… или… постой, когда же это было? В семьдесят пятом? Нет, может быть, в восемьдесят втором? Дай-ка сообразить. Я потерял своего кота…

– Спасибо, Джэб, – поспешно прервал его спортивный комментатор. – Куча денег поставлена не только на гонки, но и на погоду: спорят, прояснится или будет идти снег, когда придет время старта…

Привет! С нами «Бандит» Брэг, главный «бомбер» Джорджии. Ну, «Бандит», что скажете об этих гонках?

– Это самая сумасшедшая компания гонщиков в истории. Снег идет, а этот (…) комитет не желает менять правила гонок и позволить нам применить цепи и шипы. Эти (…)…

– Спасибо, «Бандит» Брэг…

Народ все прибывает. Вот подошел полный автобус. Из него выходит марширующий оркестр девственниц средней школы Джексона. Здесь их, похоже, ужас как много…».

Восемь часов. Снег прекратился. Просветлело. Толпы людей, насколько мне было видно с моего пригорка, все еще стекались к месту гонок. Грузовые транспортеры из Лонг-Айленда отбуксировывались автобусами на последнем участке пути. Снегоочистители поднимали белые гейзеры, ложившиеся по обе стороны от дорог. Один из них занимался расчисткой трека.

Восемь тридцать. Надвигалась новая зловещая стена серовато-черных облаков. Снег повалил вдвое гуще, чем прежде.

Голос по радио сообщал: «По словам местных синоптиков, которые передаются вам благодаря любезности Коммерческой палаты Флориды, сегодня здесь столкнулись два метеорологических фронта. Один очень холодный, принесенный сюда с Манхэттена, с температурой до минус десяти градусов. С ним сражается другой, несущий на север обилие снега теплыми и сухими ветрами с Майами-Бич, Флорида. Там сейчас восемьдесят два градуса тепла. Прекрасное тропическое утро. И самые красивые девушки Флориды, отдыхающие в Гайалее, будут следить за пробегом первоклассных автомобилей. У нас же два соперничающих погодных фронта продолжают биться друг с другом прямо над Сприпортом, Лонг-Айленд. А сейчас реклама авиакомпании „Тропикал Эйруэйз“…».

Что бы там ни врали флоридцы о своей Флориде, это только подчеркивало жестокость разгулявшейся здесь непогоды. Всю местность до горизонта занесло смерзшимся на морозе снегом. Колеса машин взбивали на дорогах жидкую снежную кашу, которая тотчас превращалась в грязные комья льда. Когда я высунул нос из окошка фургона и попытался рассмотреть хоть что-нибудь в бинокль, то едва не отморозил эту существенную деталь своего лица, а линзы бинокля, попавшие из тепла на холод, быстро запотели и покрылись ледяной коркой. Мне пришлось повесить бинокль снаружи, чтобы через какое-то время им стало можно пользоваться. Я искал своих снайперов. С этой высоты уж мне ли было их не увидеть. Но снег все завесил своим покровом.

Люди валили толпами, но не во Флориду. Похожие на двигающиеся горы одежды, они сходились сюда, в Сприпорт, чтобы увидеть автогонку с Вундеркиндом.

Хеллер старался не спускать глаз с первого ремонтного бокса. Но даже окошечко в ветровом стекле то и дело залепляло снегом. И ему приходилось периодически прогревать стекло, чтобы вообще что-нибудь увидеть. Время незаметно подползало к девяти часам. Радио сообщало: «…а народ все прибывает. О Вундеркинде пока ни слуху ни духу. Другие водители уже повстречались с официальными устроителями гонок. А вот и „Кувалда“ Мэлоун. Как прошла встреча, „Кувалда“?

– (…) побери, весь день будет вот так валить – снег-то пойдет, то перестанет. Попробуй-ка при такой (…) погоде сохранить этот (…) трек в чистоте. Если мы вообще хотим, чтобы гонка состоялась, то без цепей и шипов нам никак не обойтись. А эти (…) устроители никак не хотят изменять правила. Отменить гонки – и все тут!».

Перед трибуной стадиона загрохотали громкоговорители: «Леди и джентльмены! К сожалению, нам приходится объявить, что гонщики отказываются состязаться без цепей и шипов. Устроители не желают менять…».

Ревущая волна возмущения, которую радио разносит по окрестностям. Десять тысяч человек в ярости орут как полоумные!

Громкоговорители: «Леди и джентльмены! Просим вас успокоиться. Просим вас успокоиться, леди и джентльмены…».

Какое-то ворчание, сплошной стук.

Затем голос в громкоговорителе торопится сообщить: «Устроители только что, сию минуту, пришли к новому решению. Они отменят все правила, касающиеся цепей, шипов и колес! Гонки состоятся!».

– Это все, чего я ждал, – пробормотал Хеллер.

На мгновение снег прекратился. Сквозь свое окошечко Хеллер видел, как из ворот выкатились два здоровенных фургона. Они повернули и остановились позади первого бокса. На обоих красовались надписи: «Гараж „Шик-Блеск“, Ньюарк, Н. Дж.».

Из фургонов посыпались люди.

У меня засосало под ложечкой. Вот оно что! Его бригада в ангаре состояла из людей Майка Мута-ционе. То ли еще будет.

Хеллер протянул руку к шлему гонщика и опустил темный козырек. Включил передачу и, встроившись в вереницу еле ползущих машин, скоро свернул к воротам. У пункта охраны он опустил стекло и высунул руку с карточкой НАСКАР и десятидолларовой купюрой. Охранник от неожиданности резко всосал в себя воздух. Хеллер поспешил предупредить его:

– Не надо орать, кто приехал.

Охранник закрыл рот, взял купюру, и Хеллер проехал в ворота. Он остановился позади своего бокса. Майк открыл дверь и сказал:

– Спешили как черти, но управились. Вкалывали три ночи напролет. У меня для тебя отличная ремонтная бригада.

Хеллер передал Майку пакет для мусора:

– Припрячьте-ка это для меня, Майк, хорошо?

Тут меня ожидало еще одно расстройство. Я уж было решил проскользнуть как-нибудь туда и забрать этот мешок. Теперь же вот ищи, куда его запрячут! А это еще что такое?

Бригада Майка разгружала большие кислородно-ацетиленовые емкости и складывала их на поддоны с мягкими прокладками. Что это они собирались делать? Открыть самую деловую в мире сварочную мастерскую?

И вот еще что: когда Хеллер обводил взглядом работавших, я заметил по оттопыренным местами комбинезонам, что они вооружены.

– И чего это ты не разрешил семье сделать на тебя ставку? – заговорил Майк, обращаясь к Хеллеру. – Мы здорово поработали над колесами. Теперь ты уж точно победишь.

С «кадиллака» сняли брезент. Машину увидели с трибун стадиона. Радость зрителей выплеснулась волной.

Когда Хеллера удалось расслышать снова, он говорил:

– Не знаю, Майк, ей-Богу, не знаю. Гонка эта просто сумасшедшая, даже чересчур. Давайте-ка посадим колеса.

Снова повалил снег, и вся работа снегоочистителей пошла насмарку. Ремонтники Майка столкнули «кадиллак» с прицепа, завели в бокс и установили на подъемник. На машине красовалась большая черная единица, обрамленная золотом, и надпись «Вундеркинд». Рабочие натягивали веревки на месте выбитого ветрового стекла.

Подошли трое уполномоченных, закутанные до макушек.

– Запаздываете, – проговорил первый.

– Прошу вас, убедитесь, что ни внутри машины, ни снаружи нет никакого бензобака, – сказал Хеллер, – и заверьте это.

Рабочие подняли «кадиллак» с правой стороны гидравлическим домкратом. Инспектора молча сделали то, что им было предложено.

– А теперь проверьте, пожалуйста, капот и поддон под двигателем, – продолжал Хеллер, – и удостоверьтесь, что они запломбированы. Поставьте на них собственные пломбы.

Они сделали и это.

– Ну и колеса! – воскликнул один инспектор.

Рабочие уже сняли с правой стороны два обычных колеса и подкатывали им на смену два других. Выглядели они странно. Целиком серебристого цвета. С виду это были действительно колеса, но они имели очень глубокие зигзагообразные бороздки и шипы.

Инспектор постучал по одному из них. Колесо гулко звякнуло.

– Э-э, да это же не резина. Это же металл!

– Металлизированные тороидальные камеры с внутренними связями жесткости, – пояснил Хеллер. – И вы только что отменили все ограничения в отношении колес. Кажется, инспектора приняли это спокойно. Но только не я! Ведь они же не лопнут!

Хотя нет. Подождите-ка… Ну да, пуля калибра 30.06, выпущенная из винтовки, оснащенной ускорительной системой, двигаясь на выходе из ствола со скоростью 4080 футов в секунду, смогла бы продырявить одно из них и разбалансировать. Я снова успокоился.

Бригада уже насадила все колеса. Хеллер осмотрел каждое из них. Я увидел, что над тормозными цилиндрами имеется нечто вроде диска. Хеллер занимался тем, что тянул проволоку от мотора к дискам и устанавливал нечто похожее на электрощетки. Я понял, что он такое делает. Этот карбюратор развивал большую мощность от электричества, чем от горючего. Хеллер заземлил его через четыре металлизированных колеса.

Инспектора заинтересовались и пожелали узнать, нет ли внутри колес двигателей. В этом случае пользоваться ими было бы не дозволено, поскольку колесам надлежало быть колесами, а не моторами.

– Просто заземляю их, – пояснил Хеллер. – Столько сейчас кругом электричества. А в колесах нет никаких моторов.

Инспектора выслушали и этим ответом удовлетворились. Им вовсе не хотелось злить в такую холодину и без того возбужденную публику.

Плотность падающего снега выросла раз в пять. Как только очищали какой-то участок дороги, его тут же заваливало снова.

До старта оставалось минут двадцать. Хеллер влез в кабину тягача, разделся и напялил на себя что-то вроде защитного костюма. Затем надел теплый комбинезон гонщика из красного синтетического меха с тепловыми спиралями внутри. На ноги он натянул подбитые мехом резиновые сапоги с мощными утолщениями на подошвах.

Я вдруг сообразил, что гонка в злющий холод ему не в новинку. Он космонавт и проносился сквозь такие пространства, где температура приближалась к абсолютному нулю. По сравнению с этим сегодняшние минус десять по Фаренгейту могли бы даже сойти за теплую погоду.

Хеллер натянул на руки волтарианские перчатки с теплоизоляцией. Затем нахлобучил на голову красный гоночный шлем с микрофоном у рта и, очевидно, с радио внутри. Опустил темное забрало. Наконец Хеллер выбрался из кабины тягача и пересел в «кадиллак». Завел мотор, прогревая его. Сквозь густеющую пелену снега было видно, как по всей линии старта гонщики-«бомберы» заводили машины, прогревая двигатели. Из их боксов доносились низкие угрожающие звуки моторов. Хеллер защелкнул на себе пояс, проверил механизм его аварийного расцепления, снова закрепился. Бригада ремонтников лазила со всех сторон машины, проверяя исправность всех частей.

– Вы на месте, Фэнси-Дэнси? – проговорил в микрофон Хеллер.

– На месте, – ответил голос в наушниках.

Постойте, кто такой этот «Фэнси-Дэнси»? И на каком таком «месте»? Тут я сообразил, что он, должно быть, проверяет радио с кем-то из своей бригады в боксе. Сигнальщик и направляющая машина выехали, пытаясь пробиться сквозь снег.

Хеллер проверил «кадиллак» на больших оборотах.

– Славно мурлычит, – сказал ему в окошко Майк.

Вдруг я вспомнил, что нужно запустить хронометр. У Хеллера теперь оставалось часов пять, пока этот карбюратор будет ему служить. Но я не хотел, чтобы это меня связывало.

Кто-то подал сигнал. Хеллер взялся за баранку и стал выруливать на стартовую черту.

«Пока, Хеллер», – сказал я. О, как же мне хотелось посмотреть, как этот (…) потерпит поражение! Он и его паршивые снобистские манеры и привычки флотского офицера! Скоро его дешевая популярность превратится в дым!

Глава 5.

Когда сильный порыв ветра истончил снежную завесу, собравшиеся на стадионе увидели движущийся к исходной позиции «кадиллак». Воздух над трибунами сотрясся от громоподобного рева: «Вундеркинд! Вундеркинд! Вон он! А ну-ка задай жару, Вунди!».

Радио вещало: «Машина номер один, с самим Вундеркиндом, выезжает на старт. Только взгляните на эту прекрасную машину!».

И в самом деле, я с моего удобного места обзора даже сквозь снежную пелену увидел внизу, на треке, вспышку красного цвета. Ребята Хеллера, должно быть, в последнюю минуту постарались разгрести снег у него на пути. Я включил свой маленький портативный цветной телевизор. Да, на Хеллере была камера. И она как раз переключилась на других гонщиков.

Эти гоночные «бомберы», насколько их можно было разглядеть под снегом, выглядели полными развалинами: лишенные стекол, сильно обшарпанные уличные машины, подходившие для гонок потому, что от них можно было избавиться. «Кадиллак» среди них, нужно признаться, казался аристократом среди последних алкашей.

У «Кувалды» Мэлоуна в его черной машине имелась некая система усиления мощности. Что это была за машина? Укороченный катафалк? Он орал: «Эй, ты! (…), ты влез на мое место у старта! Ну смотри, уделаю тебя так, что от твоей тачки мало что останется, чтобы довезти тебя до морга!» Что это за штуки торчали у него на втулках? Ножи? А, чтобы вспарывать шины у других гонщиков!

Трибуны неодобрительно закричали и засвистели.

Хеллер занял место за направляющей машиной и впереди других участников. Они собирались сделать круг по треку перед тем, как взять старт. Какой ужасный трек! Вся работа снегоочистительных машин пошла насмарку. Снег лежал на асфальте восьмидюймовым слоем, а порывы ветра наносили его все больше и больше. Колеса машин взрывали его колеями, а образовавшееся месиво моментально превращалось в лед.

Внезапно, пробившись под облаками, сверкнули лучи низко стоящего солнца. А снег все падал. Неожиданно заговорило радио:

«Десять часов! Солнце и снег одновременно. Конец всем ставкам насчет погоды! А вот и они: разворачиваются, заезжают к трибунам. Направляющий отъезжает в сторону. Сигнальщик дает старт. С места срывается… Вундеркинд!».

Хеллер дал полный газ. «Кадиллак» с могучим ревом вырвался вперед.

Одна за другой и остальные машины прибавили свой рев к общему оглушительному крещендо. От этого нарастающего вибрирующего ревущего вала у меня чуть не попадали на пол экран слежения, телевизор и радио.

Трибуны сходили с ума. Вопили что есть силы, размахивали одеялами, подгоняли Хеллера.

Сквозь рев пробился поднявшийся до визга голос радиокомментатора. Он с такой поспешностью произносил слова, словно голосом своим гнал машины. «Номер один прошел полкруга. Другие пытаются сократить разрыв. Номер два, „Кувалда“ Мэлоун, сел на хвост лидера. Номер двенадцать только что обогнал пятый номер. Двенадцатый – это „Бандит“ Брэг. У него специально переоборудованный грузовик корпорации „Дженерал Моторс“! Только посмотрите, как он идет! Вот уже поравнялся с „Кувалдой“ Мэлоуном. „Бандит“ Брэг бросает вызов лидеру!».

Мне со своего места было это видно. Хеллер набирал скорость. Он не давал номеру двенадцатому обогнать себя, удерживая его справа сзади.

Комья снега из-под колес летели в отсутствующие окна, облепляя водителей. Не перестающий падать снег так и хлестал по забралу Хеллера.

И все же видимость была четкой. Я этого не понимал. Тут я сообразил, что забрало его, должно быть, обогревается и покрыто каким-то водоотталкивающим составом. Ага, он уже мошенничал!

«Бомберы» не таранили друг друга. Они вытянулись в цепочку, стараясь нагнать лидера. Тут я понял, что между ними, наверное, существует молчаливое соглашение – сперва разделаться с Вундеркиндом! О, разве я был против такого соглашения! Хеллер завершил первый круг по стадиону. Он держался чуть впереди от «Бандита» Брэга и не хотел гнать настолько быстро, чтобы, оторвавшись на круг, догнать хвост довольно тесно сплоченной стаи.

Цепи и шипы на колесах машин позволяли им не проигрывать в тяге. Но они рвали трек на куски и, пройдя один круг, наскакивали на превратившиеся теперь в лед гребешки. А потому заскользили и завибрировали. Шквальный порыв ветра с воем пронесся по гоночной трассе, сковывая и заволакивая ее снегом, словно мыльной пеной, и пряча под ним колеи.

Ярче заблестело солнце. Снегопад внезапно прекратился.

Хеллеру приходилось тяжело: он стремился держаться на расстоянии от последней машины и вместе с тем впереди «Бандита» Брэга. Шел он не на такой уж высокой скорости. Может, только на сотне. Но когда машины проходили повороты на концах стадиона, их из-за малого наклона трека заносило вбок. Нарастал рев, и водители боролись с управлением, чтобы не вылететь через край.

Но у машины Хеллера колеса хорошо держали дорогу. Поэтому он преодолевал повороты лучше остальных. Хеллер входил в поворот слегка притормаживая, затем давал полный газ и снова вырывался на прямую трека.

Пять кругов!

Пришла пора вступать в действие моему первому снайперу. Я внимательно наблюдал.

Звяк! Рулевая баранка заплясала в руках Хеллера. «Кадиллак» тут же завибрировал.

«Бандит» Брэг стрелой пронесся мимо него!

– Фэнси-Дэнси, – сказал Хеллер в микрофон. – Только что получил одну.

Голос в его наушниках:

– Понял!

– Внимание в боксе, – сказал Хеллер. – Заезжаю. Замените колесо!

Двигаясь по инерции, он одолел последнюю половину круга и заехал в свой бокс.

За считанные секунды его команда поддомкратила машину с одного бока. Завертелись автоматические гаечные ключи. Выкатили другое колесо. У окошка появилось лицо Майка:

– Черт возьми! Полегче! У нас только четыре запасных! – Он взглянул на снимаемое колесо. Нагнулся. – Боже, пулевая дыра!

Уполномоченный инспектор следил, чтобы не было дозаправки горючим. Домкрат оттолкнули, и машина плюхнулась на колеса. Инспектор гонки поднял большой палец вверх.

Хеллер вывел свой «кадиллак» на трек. Теперь машины шли с довольно большим разбросом. Одна нацелилась на таран. Зеленая. Сделала рывок в сторону Хеллера. Тот нажал на тормоз, чтоб его занесло, и тем самым увернулся от столкновения. Зеленая машина промахнулась.

Для Хеллера наступил новый этап гонки – этап уверток. Радио разорялось: «Вундеркинд потерял свое лидерство! Сделав непредвиденную остановку в своем ремонтном боксе…».

Но я немного входил в раж. Пуля калибра 30–06 из винтовки «уэзерби», оснащенной ускорителем, попала в цель довольно точно, и хотя металлизированная «шина» не разлетелась от нее вдребезги, как это случилось бы с обычной, она все же вывела из строя колесо, а поскольку у них только четыре запасных, я был уверен, что мы своего добьемся. Но кто такой был этот «Фэнси-Дэнси» и где он находился?

Глава 6.

Снег прекратился, и на молочно-белом его покрывале поблескивали лучи тусклого солнца. Я высунулся из окошка фургона и, направив бинокль вниз, стал искать.

На склоне холма стояли здания, все выходящие окнами на стадион для скоростных автогонок. Двое моих снайперов должны были находиться на крышах ярдах в трехстах от ближайшего конца ограды гоночного трека. Одному надлежало засесть чуть слева от меня, другому – справа от него на другой крыше.

Увидеть их было очень трудно. Одетые в белые маскхалаты, они сливались со снегом, и различить их можно было только по темным винтовкам с телескопическими прицелами.

А это что такое? Третий снайпер!

Он лежал на крыше, возвышавшейся над двумя другими и гораздо ближе ко мне. Я направил на него свой бинокль. Армейская винтовка М-1. Длинная трубка глушителя. Никакой оптики! Снайпер ухватил зубами кончик рукавицы на правой руке и при этом немного повернулся ко мне.

Бац-Бац!

Я лихорадочно огляделся. Мне не из чего было в него стрелять! Я снова прильнул к биноклю. Бац-Бац отодвинул маленький передатчик, чтобы не мешал, и поводил плечами, как обычно поступают стрелки, устраиваясь поудобней. Я судорожно перевел бинокль на левого своего снайпера. Бац-Бацу его трудней было различить, чем мне. Вероятно, выстрел обнаружил его для бывшего морского пехотинца. Глушитель, конечно, ослабляет звук выстрела, но недостаточно, а моторы ревели далеко.

У моего снайпера слева что-то не ладилось с выбрасывателем. Пустой патрон не вышел после выстрела. Коробка ускорителя подвергается огромному давлению газов, и, возможно, она расширилась. Или, может, на таком холоде ее заклинило. А может, винтовки были не на высоте – ведь я приобрел их сильно подержанными. Они перезаряжались обоймами. Снайпер повернулся на бок, пытаясь выковырять застрявшую обойму ножом.

Мысленно я крикнул ему что есть мочи: «Берегись!».

Слишком поздно.

Магазин винтовки в руках снайпера внезапно взорвался.

Все происходило так быстро, что я едва успевал переводить бинокль с Бац-Баца на моего человека.

Взрывной волной его перебросило через край крыши.

Он упал на проходившую внизу улицу, исчезнув из поля моего зрения и пролетев, вероятно, сотню ярдов, не меньше.

Бац-Бац потянулся к своему радио.

Я резко перевел бинокль на второго своего снайпера.

Он видел это.

А Бац-Бац со своего места не обнаружил его!

Мой стрелок развернулся и тщательно прицелился в Бац-Баца. Выстрелил.

Я мгновенно поймал Римбомбо в свои окуляры. Его отбросило назад. Попал!

Бац-Бац опрокинулся навзничь на покатую крышу. Вместе с небольшой лавиной снега его понесло вниз, и он исчез из поля моего зрения.

Мой снайпер осмотрелся немного, затем повернулся, очевидно, считая, что он слишком уж уязвим сверху, сдвинулся в сторону, и я потерял его из виду. Но вскоре я заметил кончик его глушителя, торчащий из-за вентиляционной трубы в направлении трека.

Слава богам, обрадовался я, у меня в деле еще имеется снайпер! Хеллеру далеко до победы!

Глава 7.

Над снежным ландшафтом метался рев моторов, соперничая с криками и завываниями трибун.

Пятнадцать машин растянулись в цепочку, грохоча и бешено сопротивляясь заносам на поворотах.

Возбужденный голос спортивного радиокомментатора сообщал об их местоположении и маневрах.

Залп снега из-под задних колес идущей впереди машины ударил Хеллеру в лицо, ослепив его. Потом каким-то чудесным образом видимость полностью восстановилась. Хеллер поднял руку и содрал слой пластика с забрала своего шлема. Наверное, забрало состояло из множества тонких листов водоотталкивающего пластика, которые можно было просто отдирать один за другим. Это только лишний раз доказывало его способность к надувательству. Теперь он отчетливо видел колею на треке и заносимые перед ним машины.

И вот он пошел обгонять их одну за другой. Каждый раз, когда Хеллер обходил очередную, голос радиокомментатора заглушался восторженным воем ликующих трибун. Радио вещало: «Для тех, кто запоздало настроился на нашу волну, объясняю: эти состязания в отваге, сообразительности и просто бешеном темпе вождения выиграет первый, кто пройдет тысячу кругов, и последний, кто все еще сможет маневрировать на собственной тяге.

Приз на четверть миллиона долларов будет разделен на две части: половина – за пройденные круги и столько же – последнему, кто удержится на колесах и сможет двигаться самостоятельно. Уже сейчас я вижу, что эти адские водители, каждый из них, стремятся получить оба приза. К сожалению, несмотря на скверное состояние трека, никто еще не угробился. Послушайте, как ревут моторы! Вы слышите металлический лязг – это ослабевшие цепи…» Радиоголос потонул в реве трибун. «Вундеркинд только что обошел „Кувалду“ Мэлоуна!».

Хеллер, мчась со скоростью около 120 миль в час, стрелой прошивал рассеянную по мототреку стаю гонщиков.

Один из них бросил машину вбок, желая долбануть его. Хеллер поднажал, и тот промазал.

Еще одна машина рванула в его сторону, намереваясь ударить, когда он приближался к ней для обгона. Это был номер девятый.

И этот промазал!

Другая, подходившая сзади, резко свернула и долбанула деревяшку. Обе врезались в ограждение. Клубы дыма. Запоздалый звук удара.

«Номера девять и четыре, похоже, выбывают из игры! – прокричал радиоголос. – Какой удар! Нет, простите, я ошибся. Четверка – это „Убийца“

Мак-Ги – еще на ходу. Да, он возвращается на трек! Нет, снова идет на таран девятки! А вместо этого врезается в машину «скорой помощи»! Но вот «Убийца» Мак-Ги опять на треке! Он снова участвует в гонке!».

На место столкновения пробивалась бригада телевизионщиков, чтобы заснять изувеченные тела. Их комментатор говорил: «А вот и мы, друзья. Канал „Шесть и семь восьмых“ всегда с вами! Мы обещали вам сегодня кровь, и вот, пожалуйста, мы ее вам показываем. Тут все залито кровью. Трое мертвых, водитель и двое врачей „скорой помощи“. Смотрите на эту кровь, друзья. Наша реклама: полотенца „Баунси“».

Теперь на треке осталось четырнадцать машин. Желтый флаг вынудил их сбавить скорость. Это позволило им растянуться в цепочку. Вдруг снова дернулась баранка в руках Хеллера.

Его здорово занесло, и он чуть не столкнулся с семеркой. Он притормозил и вывернул руль, чтобы увернуться от тарана сзади.

– Фэнси-Дэнси. Еще один, – сказал он в микрофон.

Ответа никакого.

– Фэнси-Дэнси, – повторил Хеллер, – действуйте, прошу вас.

Никакого ответа.

Я поздравил себя. Мы ему еще покажем!

Колесо «кадиллака» дребезжало Хеллер обошел две машины и юркнул в свой бокс. Ремонтники подвели под «кадиллак» домкрат, и машина накренилась.

– Cogliones!(Олухи! (ит.)) – воскликнул Майк. – Еще одна пуля!

Поставили запасное колесо. Инспектор удостоверился, что в бак не влито ни капли бензина. Трибуны, заглушая радиокомментатора, кричали: «Давай, Вундеркинд!».

Комментатор пояснял: «Теперь Вундеркинд до вольно сильно отстает. У него были два заезда в бокс из-за пробоя колес. Уполномоченные проследили, чтобы он не дозаправился горючим».

Снова Хеллер помчался по треку с рассеянными в беспорядке машинами. Кажется, им еще больше хотелось протаранить его.

Хеллер с заносом прошел часть трассы, чтобы увернуться от шестерки, выровнял машину и пустил ее полным ходом по ближайшей ко мне части трека.

Снова баранку рвануло у него из рук.

Он едва не врезался в ограждение. Но овладел управлением и едва увернулся от одиннадцатого номера. В тяжелых колеях колесо «кадиллака» вибрировало.

– Фэнси-Дэнси, – проговорил Хеллер. – Еще одно!

Ответа не было. Он свернул к боксу.

– Cogliones di Cristo!(Олухи царя небесного! (ит.)) – вскричал Майк. – Еще пуля! Заменим это, и у тебя в запасе останется только одно! Ты там полегче!

Телевидение показало, как Хеллер выезжает из бокса. «Вундеркинд уже точно потерял лидерство. С тремя остановками на ремонт он теперь в хвосте. Он может немного наверстать, когда другие гонщики будут останавливаться на дозаправку, но теперь от него как от гонщика потребуется очень многое…».

Снова шел снег. Радио говорило: «Синоптики Коммерческой палаты Флориды сообщают, что для вас наступил разгар самой скверной, самой паршивой зимы, каких вы давно уже не видели. Снова идет снег, если вы еще не заметили. Сегодня днем в Сприпорте будет снег и еще раз снег. Увидите, пока идут часы, вас просто завалит снегом. Если кто-нибудь из вас после гонок в Сприпорте останется жив и выиграет пари, срочно во Флориду, чтобы потратить там свой выигрыш. Мы любим деньги и обчистим вас так, что вы и не заметите».

Я не различал гоночного трека, но был доволен. Как только кончится снежная канитель и снайперу снова будет все видно, он испортит Хеллеру еще одно колесо. А там последнее – и Хеллер выйдет из игры! Этому «кадиллаку» уже и так изрядно досталось. Вряд ли машина останется целехонькой при езде на пробитом пулей колесе.

И тут вдруг голос. На мне было три звуковых приемника. Какую-то долю минуты я не мог определить, откуда он исходит.

Из наушников Хеллера!

– Извини, Честолюбец. Подбили мою переговорную коробку, но с номером два покончено. – Это говорил Бац-Бац!

Хеллер спросил:

– Вы в порядке?

– Всего лишь синячок, Честолюбец, пустяки. Вперед к победе!

– Эне-бэне ряба, квинтер-финтер жаба! – произнес Хеллер, как заклинание, и уже по-настоящему нажал на дроссель. Дорога под ним помчалась лентой с размытыми очертаниями.

Я оглядел в бинокль раскинувшееся передо мной заснеженное пространство. Где-то в этой промерзшей округе лежал мертвым второй мой снайпер. Вероятно, с торчащим в теле ножом, насколько я знал итальянцев. Я же ничего не мог обнаружить. А может, и никому другому тоже, думал я, никогда его не найти.

Я провел несколько скверных минут. Может, Бац-Бац, заподозрил я, где-нибудь там, наверху, и вынюхивает меня. Я надежно запер двери фургона и достал нож, выданный мне «службой ножа». Но тут до меня дошло: Бац-Бац должен сейчас находиться в ремонтном боксе Хеллера. Ведь ему нужно было туда зайти, чтобы связаться с Хеллером по радио.

Чтоб ему провалиться, этому (…) Бац-Бацу! Чтоб ему, чтоб ему, чтоб ему! Теперь у Хеллера появился шанс одержать победу!

Глава 8.

Шел снег, и бешеные гонки продолжались. Задубевший, и не только от холода, я сидел и смотрел. Теперь оставалось только одно из двух: либо Хеллер разобьется на этом опасном треке, где на всем пути машинам не давали покоя заносы, либо накроется его карбюратор.

Снег то прекращался, то начинался снова – и так бесконечно, пока машины все кружили и кружили по стадиону.

Телевизионный канал «Шесть и семь восьмых» не отставал от машин. «Наверняка наши местные болельщики с восторгом воспримут новость, что Вундеркинд, не раз уже терявший лидерство, снова впереди. Трек в ужасающем состоянии. А, вот и Джэб Тошуа. Ему сто один год.

– …Джэб, вы помните, чтобы трек когда-нибудь был таким скверным?

– Кажется, это было в восемьдесят третьем, когда я потерял своего кота…

– Спасибо, Джэб…

Номер семь, «Клинок» Дугтан, только что завернул к себе в бокс. Он заправляется горючим… Впрочем, нет, он потягивает «Пиграмз корн виски». Посмотрите, какое блаженство написано на лице «Клинка» Дуггана, пока он осушает свою пинту… А теперь рекламная пауза для наших спонсоров «Пиграмз корн виски»».

Рекламный квартет мальчиков спел песенку:

«Корн виски», «корн виски», «корн виски», ору.

Без «Пиграмз корн виски» я просто помру.

Снова на экране появилась картина автогонок. «"Клинок" Дугган покидает свой бокс. Вот он, видите? Машет вам в объектив камеры. Эй, он свернул направо и оказался на пути у Вундеркинда! Вундеркинд затормозил и ловко обошел его! Номер семь – это „Клинок“ Дугган… Люди! Не может быть! Он только что отскочил от восьмерки! Врезается в ограду! Взлетает в воздух. Машина переворачивается! Она приземляется на защитные дуги! Ее охватывает пламя! Дугган в ней как в ловушке! На нем загорается одежда…

Сейчас мы покажем эти кадры в замедленном повторе».

Замигал сигнал повтора.

Зазвучал низкий хрипловатый голос: «Уберите эти (…) кадры с экрана, или мы закроем ваш счет!» Тут же по кадру со взрывающимся Дугганом пробежала цепочка мигающих букв: «Смоделированная драматизация».

Еще одна машина вылетела с трека и угодила в груды наваленного при расчистке снега. Другая еле заползла в свой ремонтный бокс: у нее порвался ремень вентилятора и перегревался двигатель.

Осталось только одиннадцать машин. Время приближалось к трем. Разбрасывая снег в обе стороны, ухитряясь ловко прошмыгнуть между машинами, Хеллер несся вперед под крики ликующих трибун. Меня от этого просто воротило. Я все время посматривал на часы: теперь уже очень скоро этому карбюратору предстояло выйти из строя, и тогда с Хеллером будет покончено.

Но за последние полчаса он настолько прочно утвердился в положении лидера, что некоторые гонщики стали, очевидно, подумывать, что не видать им победы как своих ушей, если они его не устранят.

Вместо того чтобы накручивать круги, они гнали, заботясь теперь лишь о том, как протаранить проходившего мимо Хеллера.

«Мочила» Бенсон в машине под номером десять, разоборудованном микроавтобусе международного класса, притаился в засаде в ближнем ко мне конце овала. Он собирался, насколько я понимал, сделать бросок в центр трека и долбануть там Хеллера.

«Кадиллак» притормозил, въезжая в зону поворота, затем прибавил скорость, идя юзом в фонтанах разлетающегося снега.

«Мочила» выжал из своей тачки все, что мог, и погнал ее параллельно машине Хеллера, целясь ей в левое переднее колесо.

Сквозь жуткий вой истязаемых двигателей я различил голос «Мочилы»: «На, получай, (…)!».

Микроавтобус коснулся колеса «кадиллака», прежде чем Хеллер успел увернуться.

Вспышка!

Электрический разряд!

Десятка отскочила, словно молнией пораженная!

Ее бросило в сторону, на ограждение!

Гонщик сидел в ней ошарашенный.

Болельщики выли и ревели от восторга!

Телевидение сделало повтор. Это и впрямь была молния! Десятка ткнула Хеллера в левое переднее колесо, и сверкнула электрическая вспышка диаметром не менее пяти футов!

Через эти колеса заземлялось избыточное электричество карбюратора. И любая другая машина, прикоснувшись к ним, пропускала через себя целую молнию.

«Мочила» Бенсон, шатаясь, выбирался из своей десятки. Похоже, он представления не имел, что с ним произошло, но дальше участвовать в гонках ему совсем не хотелось.

Радиокомментатор пытался как-то это растолковать и наконец удовлетворился объяснением, что у Вундеркинда магнетическая личность.

Хеллер и остальные продолжали гонку, рев моторов смешивался с воплями зрителей.

Другие водители толком не знали, что произошло. Когда при столкновении машин металл ударяется о металл, всегда возникают искры.

Снег прекратился, и появилось тусклое солнце.

Еще одному гонщику, в старом «додже», пришла в голову мысль долбануть Хеллера сбоку на дальней от меня прямой. Он ехал рядом с ограждением, и, когда Хеллер стал обгонять, «додж» набрал скорость и резко свернул в его сторону.

Вспышка!

Раздался треск, как при разряде молнии.

Хеллер зацепил-таки его колесом.

«Додж» завертелся, потеряв управление.

Он перевернулся и по инерции проскользил футов пятьдесят на своих защитных металлических дугах.

Народ просто с ума сошел от восторга.

Желтый флаг. К «доджу» поспешил буксирный тягач и зацепил разбитую машину, готовясь уволочь ее с трека. Гонщик постоял в ожидании машины «скорой помощи», а затем попытался забраться в тягач. Он шел так, словно до сих пор описывал круги.

Водители снова разогнали свои машины. Их теперь оставалось девять.

Я сидел как на иголках. Вполглаза я следил за экранами, а остальное внимание сосредоточил на секундомере. Время перевалило за три.

Я всерьез забеспокоился: неужели Хеллер все-таки победит?

Глава 9.

Снеговые облака уже не так тесно прилегали друг к другу. Мутноватое послеполуденное солнце бросало косые лучи на изжеванный колесами трек. Похоже, еще больше похолодало.

Мощный рев «кадиллака» с выхлопной трубой без глушителя перекрывал гул двигателей остальных машин, когда он, набирая скорость, приближался к ближайшему ко мне повороту. Хеллер взялся за гонки всерьез. Уже на двадцать кругов опережая любого своего соперника, он решил теперь показать все возможности своего «кади».

Оставшиеся восемь гонщиков, включая «Кувалду» Мэлоуна и «Бандита» Брэга, вероятно, понимали, что если они не предпримут каких-нибудь мер, то их песенка спета. По-видимому, подстегивало их и то, что время от времени с трибун орали нараспев: «Вун-дер-кинд, Вундер-кинд, Вундер-кинд!».

Брэг, Мэлоун и другие были ветеранами гоночного трека, «бомберами» высшего класса. Они все повидали и поучаствовали во всем и теперь не собирались бесстрастно взирать на свое приближающееся поражение. В стратегию «дерби на выживание» входило и создание группировок. Стоит им всем вместе избавиться от Хеллера, и на протяжении оставшихся кругов они смогли бы помериться силами между собой. Но Хеллер должен уйти.

Я уяснил их замысел по тому, как они согласованно замедляли ход, проходя мимо трибун. Гонщики сделали еще круг, причем Хеллер, ловко петляя, легко обошел всех, как будто их вовсе не существовало.

Хеллер делал свыше полутораста миль в час. Он сидел весь начеку, стараясь предвидеть маневры соперников, чтобы успеть увернуться. Его «кадиллак» казался мне красной чертой, так быстро он проносился мимо. Мотор его непрестанно ревел, словно все время напоминал о своей исключительной мощи. Остальные восемь машин подтягивались друг к другу, образуя нечто вроде неровного круга. Четверо избрали ту сторону прямой, что ближе к трибунам, остальные четыре машины – другую ее сторону. Они отказались от попыток обогнать друг друга и собирались в классически правильный «строй разрушительного дерби».

Комментаторы телевидения и радио возбужденно трещали о том, что предвидится что-то особенное.

Хеллер понял, что готовится какая-то ловушка. Он неожиданно сбавил ход и перешел на более низкую передачу – видимо, хотел обеспечить себя сверхмощным ускорением для внезапного рывка.

«Кади» приблизился к выжидающему кругу машин, которые делали только миль шестьдесят в час, и вошел внутрь своеобразной петли.

Когда машины гонщиков устремились к нему, Хеллер сделал рывок.

Взвыв, «кади» резко набрал скорость.

Удар и скрежет металла!

Это «Кувалда» Мэлоун столкнулся с другой машиной.

«Кади» проскочил ловушку и был таков.

Соперники изменили тактику. Они развернулись так, чтобы на сей раз таранить его задом. Похоже, гонщики заранее обговорили этот маневр, да и чему удивляться – они были совсем рядом и могли легко докричаться друг до друга.

Широкая брешь, оставленная для Хеллера, так и звала проскочить ее одним махом.

И он, очевидно, намеревался проскочить ее снова.

Гонщики дали обратный ход. Цель была уж близка!

Но он вдруг нажал на тормоз и резко вырулил налево.

Машина завертелась на месте.

Гонщики долбанули друг друга.

Хеллера между ними не было.

Он дал полный газ, одновременно выворачивая руль в другую сторону, вывел машину из вращения и молниеносно промчался мимо соперников, едва не царапая отделявшую трибуны ограду.

Он обошел их, воспользовавшись только что освободившейся полосой трека.

Трибуны взвыли от радости.

Гонщики развели свои машины в стороны. Их подбадривали криками, и они вернулись на исходные позиции.

Хеллер заканчивал новый круг.

Но что бы он ни задумал проделать на сей раз, этому не суждено было сбыться.

Когда он преодолел дальний от меня поворот, делая миль семьдесят в час, у него отказал мотор.

До остальных гонщиков ему оставалось всего лишь около сотни ярдов.

Возможно, он думал, что сумеет пройти сквозь строй их машин накатом.

Машина шла по сугробам. Это здорово гасило скорость, и Хеллер ничего не мог поделать.

С заглохшим мотором он въехал прямо в середку готовящейся ловушки. Его скорость составляла в тот момент всего лишь около двадцати миль в час.

Трах!

Восемь машин врубились в Хеллера задом и сгрудились единой массой, сцепившись с его «кадиллаком».

Крышка капота у машины Хеллера становилась вишнево-красной.

Это же короткое замыкание карбюратора!

Резким рывком Хеллер избавился от ремня безопасности.

Просунул руку в окно, ухватился за крышу и вылезая произнес: «Прощай, „кадиллак броэм купе элегант“. В том не было твоей вины!».

Как и подобает гимнасту, коим он был на самом деле, Хеллер подтянулся и вылез в окошко.

Кругом обездвиженные машины.

Ругань водителей.

Из под капота «кадиллака» стал выбиваться дым.

– Полундра! – крикнул Хеллер знакомым мне флотским высоким голосом.

С крыши своей машины он перепрыгнул на другую, затем еще на одну.

Оттолкнувшись, он взлетел в воздух и приземлился на снег. Покатился, вскочил на ноги и пустился бежать к своему боксу.

«Кувалда» Мэлоун и «Бандит» Брэг выбрались из свалки, с треском врубили передачи и вместе рванули за Хеллером.

В груде из шести машин прозвучало два взрыва. Я знал, что это взорвались кислородно-водородные баллоны.

Пламя взметнулось вверх.

Другие водители убегали прочь.

Но «Кувалда» Мэлоун и «Бандит» Брэг уже настигали Хеллера.

Он повернулся, чтобы встретить их лицом к лицу.

Обе машины устремились с двух сторон в одну точку, и этой точкой был Хеллер!

Он руками оттолкнулся от их капотов, взлетел, кувыркнувшись, вверх, еще раз оттолкнулся ногами от крыши машины «Кувалды» Мэлоуна, перелетел через нее и приземлился сзади.

С визгливым скрежетом две долбанувшие друг друга машины отскочили в стороны и завертелись на льду.

Бензобаки «Бандита» Брэга, должно быть, получили пробоину. Остальное доделали искры, высекаемые колесными цепями на льду. Обе машины мгновенно объяло зелено-оранжево-красное гудящее пламя, со свистом рассекшее воздух. Брэг, выскочив из машины, старался отбежать подальше.

На «Кувалде» Мэлоуне загорелась одежда. Он бросился в снежный сугроб, стараясь сбить пламя.

Хеллер бежал к своему боксу.

Глава 10.

Хеллер перепрыгнул через защитное ограждение бокса, и бригада ремонтников засуетилась вокруг него.

Майк Мутационе хлопал по гоночному костюму Хеллера, гася на нем искры.

Трибуны сходили с ума.

Радиокомментатор срывался на крик: «У Вундеркинда заглох мотор, вот так-то, дорогие мои…».

Телевизионный обозреватель спортивных новостей вещал на сильно повышенных тонах: «Загорелось девять машин…».

Разорялись громкоговорители: «У Вундеркинда, наверное, кончилось горючее…».

Видно было, как «Кувалда» Мэлоун выбирается из сугроба. Он помчался назад к своей машине. Сбил огонь с мягкой обивки. Вскочил в кабину. Старая рухлядь завелась. Ей только слегка досталось от взрыва машины «Бандита» Брэга.

Из машин, что пылали в погребальном костре перед трибунами стадиона, не двигалась ни одна.

«Кувалда» Мэлоун повел машину в объезд гоночной дорожки.

На трибунах поднялся рев возмущения.

Из громкоговорителей стадиона кричал уже кто-то другой: «Из-за этого (…) Вундеркинда мы спустили все до последней рубашки!».

Никто не обращал внимания на «Кувалду» Мэлоуна, который со скоростью около двадцати миль в час неуверенно катил по стадиону. Он победил в состязании на сохранность машины и теперь стремился к призу за выносливость в пробеге. Его совсем не замечали.

Громкоговорители надрывались: «Этого чертова Вундеркинда – к ответу!».

Ставившие на Хеллера и проигравшие волной перехлестнули через заграждения и высыпали на трек.

С воплями о мщении они ринулись к его боксу.

Хеллер наблюдал за их приближением.

– Прямо как у Хаклуита в его «Плаваниях», – пробормотал он. – «Очень трудно чувствовать себя в безопасности при высадке на берег среди туземцев Северной Америки!».

Бригада Майка стояла полукольцом вокруг территории бокса.

Толпа угрожающе валила по треку, словно взбесившаяся грозовая туча. Про гонки забыли. Кровь, им нужна была одна только кровь.

Полиция стадиона пыталась остановить их. Те разбрасывали полицейских в разные стороны.

Толпа угрожающе надвигалась. В ней раздавались истерические крики: «Вундеркинда к ответу!», «Ты стоил мне десять тысяч!», «Убить его!» и прочее, похожее на яростный воинский клич.

А Хеллер только посиживал себе да посматривал.

Передние ряды толпы, недовольно рычащие, размахивающие кулаками, приблизились к линии обороны Майка уже на расстояние двадцати футов.

– Давай! – рявкнул Майк.

Внезапно из дюжины кислородно-ацетиленовых шлангов вырвалось пламя.

И распустилось огненным веером над головами людей.

Какое-то мгновение они, пораженные, не верящие своим глазам, притихли, стараясь перевести дыхание, и тогда отчетливо слышалось шипение пламени.

Потом толпа разразилась воплями ужаса.

Передние ряды резко подались назад.

Они сбивали людей позади себя, как кости домино. Недавно жаждавшие крови в панике удирали, оставляя в снегу упавших и затоптанных. Затем и эти нашли в себе силы подняться и бежать. Кислородно-ацетиленовые факелы мгновенно погасли, когда люди Мутационе перекрыли вентили. Старая колымага «Кувалды» Мэлоуна, вихляясь, прошла мимо трибун и разбитых машин и заковыляла дальше, усердно трудясь, чтоб набрать свою тысячу призовых кругов.

Но для болельщиков на стадионе гонки уже закончились. Они расходились по домам.

Часть ТРИДЦАТАЯ.

Глава 1.

Я уложился и стал съезжать с холма, направляясь к треку и трибунам стадиона.

Я видел, как Хеллер забрался в «Питербилт», и был уверен, что он не заметит меня.

Раздраженная и возмущенная толпа таяла, исчезая вдали. Я медленно вел свой фургон, пробираясь сквозь эту массу людей и надеясь отыскать Дж. Уолтера Мэдисона.

Мэдисон за спиной Хеллера сфабриковал Вундеркинда и организовал дебаты на тему гонок. Увидев внушительное поражение Хеллера и кровожадность болельщиков, я должен был выяснить, что этот Мэдисон задумал еще.

Охрана больше не следила за воротами. Им теперь было до лампочки, кто там вошел или вышел.

Я прошел туннель и оказался на загаженном стадионе. Кучка людей сбилась вокруг одного из боксов. Одного из ближайших ко мне. я узнал: это был репортер, которого я видел в офисе Мэдисона, на Месс-стрит, 42. Я приблизился к нему. Хотя он с головою ушел в дубленку, а на мне была парка с капюшоном, мы все равно узнали друг друга.

Я спросил:

– Это Мэдисон заварил всю эту кашу?

– Нет, это я – так уж получилось, случайно. Балаболтер в каком-то непонятном состоянии. За двадцать минут до гонок у него случился шок, и он отключился. Нам пришлось отнести его в медицинскую палатку. Вернулся он на трибуну как раз вовремя, чтобы увидеть конец, – ответил он.

Я вгляделся в кучку людей с Месс-стрит, 42 и увидел Мэдисона, сидящего на складном стуле. Несмотря на стужу, у него на голове лежал пузырь со льдом. Лицо у него посерело, и выглядел он ужасно.

Я подошел к нему:

– Ты себя так чувствуешь оттого, что Хеллер проиграл?

Он покачал головой:

– О нет. Выиграл или проиграл – это не имело бы значения. Это было бы для нас новостью-однодневкой для центральной страницы, а там мы бы занялись чем-нибудь еще.

Я ничего не понял.

– Постой, если проигрыш или выигрыш ничего не значили, почему же ты тогда так расстроен?

Он тщетно попытался поудобнее приладить на голове пузырь со льдом. Затем не выдержал и закричал:

– Клиентам никогда не доверяйте! Они всегда вас надувают!

– Может, лучше скажешь мне, что, по-твоему, не так? – спросил я, озадаченный.

Он заплакал и сдавленным голосом сказал:

– Он вообще не должен был участвовать в гонках.

Перед самыми гонками его должны были похитить. Мы бы две недели занимали первую полосу газет – это по меньшей мере. – И он заколотил кулаками по коленям. – Все должно было пройти безукоризненно. Через две недели он бы оказался за «железным занавесом», пленником жадных до горючего русских!

И Балаболтер Свихнулсон издал вопль отчаяния.

– Это положило бы начало третьей мировой войне!

Он стал бы бессмертным!

Покорчившись и побив себя по коленям, он воскликнул:

– На клиентов полагаться никогда нельзя! О Боже!

Что мне теперь делать, чтобы вернуть себе центральную полосу???

Я потихоньку удалился.

Глава 2.

Воскресное утро я проводил в нежных и любящих, хоть и дорогостоящих, объятиях кресла отеля «Роскошные ручки Бентли Бакс» (таково его полное наименование). Только на эти объятия я и мог рассчитывать в данное время. Но к десяти часам чувство лености стало уступать смутному ощущению тревоги. Мне пришла в голову мысль, что Хеллер, вполне возможно, оправится от поражения. В жизни он был непредсказуемо сверхактивным. Тип характера мне вовсе не симпатичный. Я попросил принести мне на завтрак клубничный пирог – из Аргентины, как было сказано в меню – и, завернувшись в халат, вскоре уписывал его за обе щеки. Моя углеродно-кислородная печь нуждалась в заправке после тяжелых испытаний, выпавших на ее долю вчера.

С некоторой ленцой я открыл десятифунтовую воскресную газету. В сущности, не знаю, что я там предполагал найти. Но уж совсем не предвидел, что на самом деле не найду там ничего. Ровным счетом ничего!

Во всей газете не было ни слова о гонках.

Ни одного слова!

Я бросился к телевизору. Пробежался по каналам. Ага, как раз начиналась программа под названием «Спорт за неделю». Ряд спортивных событий. Затем несколько коротких эпизодов автогонок без редакторских комментариев, о Вундеркинде почти ни слова! Только об авариях!

Да, дело было дрянь. Прав оказался Мэдисон. Поперли его с центральной страницы. И даже не подождали денек-другой, а сразу!

Я вспомнил частоту местной радиостанции, которую слушал в субботу, – «Волны Лонг-Айленда». Я настроился на нее. Мне повезло! Как раз начинались новости.

Наверное, Лонг-Айленд в это воскресенье выглядел сонным заснеженным пригородом. Меня заинтересовали только две новости, обе местные.

В зоне отдыха на побережье Джоунз-Бич какие-то бойскауты обнаружили сгоревший дотла фургон с десятью телами. Полицейские заявили, что тела обгорели до неузнаваемости: что причина – утечка выхлопных газов из глушителя, которые вспыхнули; что, вероятно, погибшие направлялись за партией наркотиков, переправляемых морским путем; что Томми Джонс награжден знаком отличия за ходьбу на снегоступах.

Другой новостью явилось еще одно открытие: мисс Сара Джейн Гуч, очаровательная супруга Губи Гуна, сегодня утром по дороге в супермаркет Крэнстона наткнулась на тело в сугробе, которые сейчас «на нашей улице на каждом шагу», и позвонила в полицию, а та обнаружила еще одно тело, примерно в двухстах ярдах. Там из-за него грызлись собаки, о чем и сообщила в полицию миссис Эмма Гросс, очаровательная супруга Билла Гросса. Полиция пришла к заключению, что один из мужчин застрелил другого из винтовки, а затем покончил жизнь самоубийством с помощью кинжала, который так и торчал у него в спине. Таким образом, общество освободилось еще от двух преступников, а такая новость в холодный день согревает нам сердце.

Гонки в Спринортс могли бы вообще не состояться.

И уж совсем все казалось спокойным, когда дело дошло до новостей о Вундеркинде. Меня охватила тревога. Что теперь будет? Неужели Хеллер выйдет сухим из воды и – вперед к славе?

Я решил проверить, чем сейчас занят вышеупомянутый Хеллер.

Мой приемник с видеоэкраном был заряжен лентами для записи действий Хеллера, и, просмотрев их, я узнал, что у него было на уме сегодня утром.

Он вошел в свой офис. Как?! В воскресенье?! Это был плохой знак. Ужасно трудолюбивый!

В первую очередь он вытащил Изю из чулана, которым тот пользовался как спальней.

– Я дал вам когда-то один аппарат, – сказал Хеллер. – Мне надо взглянуть на него.

Хеллер прошел к себе в кабинет, включил обогреватель и немного постоял, глядя из окна на заснеженные пространства нижнего Манхэттена. Кажется, его особое внимание привлекли пятна копоти, уже начинавшие расползаться на снегу. В офисе явно становилось теплей, судя по тому, что он снял с себя лыжную маску, куртку с белым меховым капюшоном и сел.

Вошел Изя, неся то, о чем его просили. Это был немодифицированный преобразователь углерода, привезенный Хеллером с Волтара, копия того, что он вмонтировал в свой теперь уже покойный «кадиллак».

Хеллер достал инструменты и очень проворно заработал руками. Вскоре устройство лежало на куске ткани у него на столе в разобранном виде. Это меня слегка встревожило.

Он стал осматривать детали одну за другой, поднося их близко к глазам. И вдруг остановился. В руках он держал тонкую металлическую штуковину длиной около дюйма.

– Засечка, – сказал он.

Увеличенную его собственным зрением, я тоже мог видеть ее на своем экране. Всего лишь крошечная V-образная засечка, нанесенная одним нашим диверсантом, чтобы поставить Хеллера в затруднительное положение.

– Смотрите! – Он протянул детальку Изе.

Но Изя, как ни крутил роговыми очками, не мог разглядеть никакой засечки. Тогда Хеллер взял большое увеличительное стекло и показал ему.

– Из-за нее в следующий компонент поступил ток уже не той величины, что нужно, – пояснил Хеллер. – Он раскалился докрасна! А ведь это были всего лишь дешевые школьные комплекты. Я как-то не сообразил.

Изя посмотрел на него непонимающе:

– Школьные комплекты?

– Нет-нет, – отмахнулся Хеллер, видно, осознав, что близок к нарушению Кодекса. – Они будут прекрасно работать. Мне только потребуется слегка его переделать, чтобы в этом месте гарантировать значения электрических величин, и ему сносу не будет. Верните-ка мне схемы.

Изя достал их, и Хеллер внес изменения. Настроен он был, казалось, весьма бодро. Этот идиот не подозревал, что дальновидность Ломбара Хисста стоила ему поражения в гонках.

– Изя, – сказал он, – что делаешь, когда проиграешь гонку?

– Прежде всего не ввязываешься в них, – отвечал Изя.

– Нет, правда, я хочу знать.

– Уезжаешь в Южную Америку. Там, в верховьях Амазонки, есть место, где живут одни муравьи-солдаты. Покой. Никаких людей. Сожрали даже репортеров. В один момент могу заказать вам место на рейс «Пан-Америкэн»! – От энтузиазма он уже чуть ли не пел.

– Нет-нет, – запротестовал Хеллер. – Вот только исправлю эту штуку, возьму другую машину и снова вызову их на состязание!

– О нет! – протянул плачущим голосом Изя.

Впрочем, и я протянул тем же голосом то же самое.

Снова вынести такое напряжение было выше моих сил. Это стало бы настоящим ЧП.

Я протянул руку к телефону, но оказалось, что держу в ней видеоэкран. Я опустил его на стол и сделал попытку, как оказалось, позвонить по своему кольту типа «бульдог». Я бегал по комнате, хлопая дверцами и пытаясь одеться.

Ютанк, моя возлюбленная турчанка, с сонным лицом высунулась из-за двери спальни:

– Что здесь такое происходит, Солтен?

Я не видел ее много дней. Но сейчас мне было совсем не до нее, и я отвечал:

– Мир рушится!

– Неужели? – протянула она, закрыла дверь, за перла ее и, очевидно, снова легла в постель.

Я же, позвольте вам сообщить, не ложился. Я знал, когда меня призывает долг! Я слышал его вопиющий глас.

Глава 3.

Я нашел телефон там, куда запихнул его ногой, – под кроватью. Мне удалось отыскать номер Мэдисона. Я заставил оператора отеля набрать его: у меня не получалось, нажимал не на те цифры.

Мне ответил очень обеспокоенный голос пожилой женщины. Его матери!

– Я должен поговорить с Джеем Уолтером. Немедленно! – рявкнул я.

– О Боже! – сказала она. – Боюсь, это невозможно. Он лежит в постели. Здесь побывали трое докторов и прописали ему полный покой. Даже мне нельзя к нему приближаться.

И действительно, где-то там в глубине я услышал едва различимые подавленные вопли.

Я положил трубку.

Адвокат! Я должен позвонить Гробсу! Но это оказалось затруднительным! Его номера не было в телефонной книге. Коммутатор в здании нефтяной компании «Спрут» отказался сообщить мне номер его домашнего телефона.

Ага, идея! Тем вечером он уехал домой в полицейской машине! Я знал, где он живет!

Воскресенье или не воскресенье, но мистеру Гробсу придется принять посетителя!

Фургон все еще находился в моем распоряжении, так как бюро проката в воскресенье не работало.

Я напялил на себя теплую одежду, велел подать машину к подъезду и вскоре уже ехал к центру города.

Улицы представляли собой безлюдные туннели, образованные высокими сугробами, среди которых виднелись верхушки автомобилей. Снегоочистители поработали на славу. Некоторые водители до весны не увидят своих машин!

Вскоре я уже стоял перед почтовым ящиком с надписью «Миссис Колумбария Депластырь Гробе».

Я позвонил. Адвокат был дома.

Через минуту я оказался в передней, и он впускал меня в дверь.

– Срочное дело, – с отчаянием проговорил я.

В ответ он как-то странно прошептал: «А, хорошо». После чего заговорщицки поманил меня пальцем в гостиную. В руке Гробе держал воскресную газету, и на ногах у него не было ни тапочек, ни ботинок. Из комнаты вырывался бурный поток слов – что-то вроде: «Когда я выходила за тебя, я ожидала…», «Вся моя родня то и дело говорила мне…», «Вот что я получила за то, что вышла за человека ниже себя…». Довольно неразборчиво.

Гробе прошептал:

– Повторите снова, погромче!

– Срочное дело! – прокричал я. И это было серьезно.

– Ах, черт побери! – крикнул он в ответ. – В воскресенье – и срочное дело!

Гробе схватил ботинки и надел их. Выхватил из стенного шкафа в холле галоши. Влез в пальто. Надел маленькую фетровую шляпу с загнутыми полями, какие носили многие ньюйоркцы. Схватил атташе-кейс, бросился в боковую комнату и наполнил его белыми мышами. Закрыл его. Затем он влетел в комнату, откуда доносился голос его жены, и что-то наговорил ей в том смысле, что на работе требуется его присутствие. Он выскочил за дверь. Ему вслед полетел целый шквал подушечек, флаконов с духами и пилочек для ногтей. Он утащил меня в переднюю.

– Слава Богу, Инксвитч, – сказал он. – Вы так кстати, так кстати. Я этого доброго дела не забуду! Они так редки, добрые-то дела!

Говоря это, он все подталкивал меня к выходу. Мы выбрались на улицу и влезли в теплый фургон.

Я передал ему полпинты яблочной водки, которую на всякий случай взял с собой на автогонки. «Вам это пригодится». И рассказал ему прежде всего о том, как Мэдисон намеревался похитить Уистера, отправить его в Россию, обвинить коммунистов и начать третью мировую войну.

Гробе покивал. К водке он даже не прикоснулся.

– Что ж, – сказал он, – я же говорил вам, Инксвитч. Мэдисон всегда немного зарывается. Многие считают, что его мать следует привлечь к суду за попытку убийства. Но, честно говоря, Инксвитч, он не опытней всякого другого агента по общественным связям или репортера. Просто чуть поживее, только и всего.

– И вам хоть бы что?

– А, бросьте, Инксвитч. Рано или поздно один из них все равно втянет нас в третью мировую войну. Разве не так? По крайней мере мы его задействовали.

– Вот и нет, – возразил я. – Он вышел из дела. Он сейчас на попечении трех врачей, лежит в постели и орет. И мне понятно его состояние. План его провалился, и он не может сообразить, как ему снова пробиться в газетные заголовки. Сегодня газеты были пусты.

– Воскресные? Все они печатаются в субботу. Их загрузили в машины еще до того, как начались гонки. Да, теперь я вижу, что вы правы. Ему теперь, наверное, вряд ли удастся сделать Уистера бессмертным героем за развязывание третьей мировой войны. И совсем маловероятно, что Балаболтер Свихнулсон преподнесет нам еще одну такую «драгоценную» идею. Наверное, ему придется здорово поишачить, чтобы снова попасть на первые страницы газет. И, уж право, хочу вас поблагодарить за то, что вытащили меня из дома.

– От жены, вы хотите сказать?

– Да нет же, нет, нет. Я мэра имею в виду! У нас с ним был запланирован обед.

– Он так вам неприятен?

– Да нет же, Инксвитч, нет. Вы не понимаете. Что мэр? Это всего лишь толстый слюнтяй. Вот его супруга – это да! Она бывшая эстрадная певичка из Рокси и никому никогда не прощает того, что ей не дали стать голливудской звездой. А моя-то половина по сравнению с женою мэра – пустяк. Арестовать бы ее голосовые связки за нападение и избиение с намерением убить! Не забуду ваше доброе дело. Даже несмотря на то, что доброта – это ужасная слабость, Инксвитч, и вам нужно защищаться от нее. Но что же вы, поехали, время идет.

– У вас еще одно срочное дело?

– Вот именно. Я сегодня хотел съездить в зоопарк в Бронксе, но, пока вы не пришли, просто не знал, как это мне удастся. Зоопарк получил от Роксентера пожертвования, поэтому они специально для меня по воскресным дням открывают террариум и позволяют мне кормить живыми мышами самых замечательных пресмыкающихся, каких вы имели удовольствие когда-либо видеть. Хотите со мной?

Я с содроганием отказался.

– Ладно. Тогда высадите меня у метро – я сам доберусь. И защищайтесь от доброты, Инксвитч. Она может оказаться смертельным изъяном. Она может даже открыть дверь мэдисонам, что живут на том свете.

Услышав это, я поспешно завел мотор.

Я высадил его у станции подземки и проследил за тем, как он спускается по лестнице со своим кейсом, набитым живыми мышами. Редко будущее казалось мне таким неопределенным. Тем же вечером, около десяти часов, – прошло достаточно времени – все же опасаясь, что Мэдисон еще не помер, я снова позвонил его матери. Она меня просто ошарашила!

– Умер? Ах, что вы, нет. Он не умер. Я редко видела его таким энергичным. Это вы, господин Смит?

Я выдавил из себя, что да, он самый.

– Он умчался из дому несколько часов назад. Уолтер говорил, что знает, что вас нужно будет успокоить и подбодрить, и просил, чтобы вы перезвонили на Месс-стрит, 42.

Я позвонил на Месс-стрит, 42 и сказал:

– Это Смит. Мне нужно поговорить с господином Мэдисоном.

Жизнерадостный мужской голос отвечал:

– Смит? А, господин Смит, владелец «Национальной трясины», ну конечно. Послушайте, Смит, у нас для вас есть сенсация!..

– Нет-нет, – отмахнулся я. – Я не издатель. Передайте Мэдисону, что это тот самый господин Смит.

Тот, кто говорил со мной, отошел от телефона.

Я услышал бешеное стрекотание телексов и лающие голоса. Э, да в офисе кипела работа! Но ведь Мэдисон только что умирал!

Голос Мэдисона:

– О, господин Смит. Спасибо, спасибо, что позвонили. Я знал, что вы будете беспокоиться.

– Я думал, ты умираешь или уже умер!

– Кавычки открываются: чудо медицины. Кавычки закрываются. Внутримышечное введение морфия, за ним бензедрина и внутривенное впрыскивание черных чернил вырывает Мэдисона из лап смерти. Смит, мы должны перестать цепляться за ностальгическое розовое сияние вчерашнего дня. Сейчас пора приниматься за души людей. Ибо это те времена, когда испытываются человеческие жернова. Мы – хозяева людских судеб, и я благодарен Богу за свою неукротимую волю…

– Подожди, – прервал его я. – Что ты сейчас собираешься делать?

– Смит, мы должны быть довольны, что никогда больше не будет такой возможности устроить переворот в области связей с широкой публикой. Лучше не искать неприятностей на свою голову и бросить все это. Мы должны не назад оглядываться, а сурово смотреть в лицо будущему. Гений и вдохновение торжествовали бы, если бы не этот ненадежный клиент. Но наплевать. Теперь я прибегну к обычной политике прессы, и хотя это долгий мучительный процесс, в конце пути нас ждет триумфальная процессия, и мы будем ехать, увенчанные лаврами, вот увидите.

С нарастающим в душе страхом я настойчиво повторил:

– Что ты собираешься делать?

– Смит, у нас есть первое из трех «Д», на которые опираются связи с широкой публикой, – ДОВЕРИТЕЛЬНОСТЬ, потому что вы нас еще не выставили.

Мы утратили второе «Д» – ДОСТОВЕРНОСТЬ. Нас вытурили с первых полос! А кто же поверит заметке мелким шрифтом? Но не волнуйтесь, Смит, они снова будут наши! Ведь у нас есть еще третье «Д» – ДВОЙСТВЕННОСТЬ, дискуссия! Ехал я ночью, в жуткий холод, был уверен, что чего-нибудь придумаю, и вдруг меня осенило. Противоречия! Мы можем без конца вести свою кампанию на прочном лобном месте двусмысленности. Успех нам обеспечен! А теперь вам придется меня извинить: мне сообщают, что на другом проводе меня ждет издатель из «Лос-анджелесской грязи». – Дзынь! Он положил трубку!

Я сидел, глядя на телефон. Он же ни черта мне не сказал. Я подозревал, что не понимаю этот таинственный мир связей с широкой публикой, и бросил трубку. Телефон тут же зазвонил. Голос Мэдисона: «Смотрите завтрашнюю первую страницу!» – Дзынь. Он снова исчез.

Вряд ли нужно говорить, что на следующее утро я разворачивал газету дрожащими руками.

И тут же нашел то, что искал: заголовок!

«ВУНДЕРКИНД ОБВИНЯЕТСЯ В МОШЕННИЧЕСТВЕ. МАШИНА КОНФИСКОВАНА.

Уполномоченные инспектора по автогонкам прошлым вечером добились решения суда конфисковать машину, на которой Вундеркинд участвовал в субботней автогонке.

Не нашлось никого, кто мог бы это прокомментировать. Вундеркинд отказался давать прессе интервью. Сегодня весь мир автогонок потрясен зловещим решением…».

Я выскочил на улицу и купил другие газеты. Во всех говорилось более или менее одно и то же. Ничего по существу.

Этот материал передавали по радио и телевидению. Очевидно, он приобретал национальные масштабы, так как брали интервью у участников гонок на Западном побережье.

И так продолжалось весь день.

К вечеру я вспомнил о своей видеоаппаратуре. Мне стало любопытно, как к этому относится Хеллер.

Стол его был завален газетами.

– Что все это значит? – спрашивал он у Изи. – Разрази меня гром, не понимаю.

На что Изя отвечал:

– Это значит, что пригодится билет в Южную Америку. Здесь как раз у меня есть книга о муравьях-солдатах. Они намного безопасней прессы. Муравьи всего лишь разрушают, а не убивают.

– Но ведь остатки «кадиллака», – говорил Хеллер, – находятся в гараже Майка Мутационе. Я звонил ему. Никто к нему и близко не подходил. Он так обгорел, что ничего не увидишь, кроме расплавленного металла. И ни одна душа мне не звонила. Я вовсе не отказывался от интервью с прессой!

Он принялся вырезать статьи о себе, время от времени отталкивая в сторону авиабилет, который Изя то и дело совал ему под нос.

У Мэдисона весь день телефон был занят, или его самого не оказывалось на месте. Когда в его конторе снимали трубку, я слышал такое, что казалось, будто служащие попали в эпицентр урагана.

Наступило утро вторника.

Снова на первой странице!

«ВУНДЕРКИНД МОШЕННИЧАЛ. ОБНАРУЖЕН БЕНЗОПРОВОД.

Сегодня уполномоченные инспектора сообщили прессе, что при обследовании дымящихся обломков машины Вундеркинда они обнаружили бензопровод, ловко упрятанный в поршнях…».

И об этом сообщили во всех газетах, по радио и телевидению.

Ну вот, подумал я, и конец всей этой истории, да и Хеллеру тоже конец!

Но наступило утро среды.

На первой странице!

«БЕГСТВО УПОЛНОМОЧЕННОГО ПО ГОНКАМ. ВУНДЕРКИНД ЗАСЛУЖИВАЕТ ПОРИЦАНИЯ.

Как стало известно из надежных источников, которые мы не можем раскрыть, инспектор автогонок, чьи родственники потребовали, чтобы он остался анонимным, бежал из штата, после того как сделал признание в получении от Вундеркинда взятки за то, что якобы не заметил спрятанный в рулевом управлении Вундеркинда бензобак…».

Об этом сообщили во всех газетах, по радио и телевидению. Ага, ну что ж, подумал я, Мэдисон хитроумно поставил крест на будущих гонках. Так тому и быть.

Поэтому в среду я чувствовал себя довольно спокойно, но когда на следующий день открыл утреннюю газету…

Снова первая страница! С фотографиями!

«РАЗЪЯРЕННАЯ ТОЛПА ЖАЖДЕТ РАСПРАВЫ С ВУНДЕРКИНДОМ. ПОЛИЦИЯ ПРИБЕГАЕТ К СРЕДСТВАМ ПОДАВЛЕНИЯ МАССОВЫХ БЕСПОРЯДКОВ.

Сегодня Манхэттен прятался за закрытыми дверьми и с ужасом прислушивался к яростному топоту ног орущей толпы, разыскивающей Вундеркинда…».

На фотоснимках построившаяся в боевые порядки полиция стреляла пламенем и слезоточивым газом по толпе, несущей плакаты с призывом: «Долой Вундеркинда!» Я выглянул из окна. На Пятой авеню было спокойно, как никогда.

Послеполуденные выпуски газет вышли с новыми «шапками»:

«МЭР ПРИЗЫВАЕТ ОБЪЯВИТЬ ПО ВСЕМУ ГОРОДУ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ».

Печатались новые фотографии.

Что ж, сказал я себе, этот Мэдисон действительно добился того, что нужно. Просто гений. Но он уже выпустил свою стрелу. И теперь отойдет на вторые страницы.

Пятница.

Снова первая страница!

«ОБНАРУЖЕНО УБЕЖИЩЕ ВУНДЕРКИНДА.

Сегодня наши специальные репортеры наткнулись на тайное убежище Вундеркинда. Получив конфиденциальную информацию от продавца фирмы «Мороженое для хорошего настроения», который был в плохом настроении…».

И так далее, и тому подобное.

Но вот фотография! На ней Вундеркинд! Лошадиные зубы и все такое прочее. Он выглядывал из-за жалюзи окна и казался очень страшным.

Я засомневался, действительно ли он сбежал? Обратился к видеозаписям. Хеллер занимался обычными делами. В одном месте он зашел в свой кабинет, немного поломал голову над бумагами, а затем занялся учебой.

В субботу, я знал, Мэдисон уж точно истощится.

Но какое там! Снова первая страница!

«УБЕЖИЩЕ ВУНДЕРКИНДА РАЗГРОМЛЕНО.

Сегодня к убежищу Вундеркинда стеклась десятитысячная толпа и с неслыханной в истории города яростью разнесла весь дом на куски!…».

Фотографии взрывающегося здания. Я всмотрелся в них повнимательней. Не мог это быть тот же самый дом, в котором Вундеркинд выглядывал из окна. Скорее он походил на фабрику. Впрочем, из-за пламени и разлетающихся обломков трудно было сказать наверняка. Я отправился на прогулку и увидел, что старые, такие раньше чистенькие, рекламы Мэдисона, прославляющие Вундеркинда, теперь сплошь покрыты надписями, очерняющими Вундеркинда. Уж воскресенье-то наверняка не принесет никаких новостей.

Но нет, принесло – и опять на первой странице?

«ЖУРНАЛ ОТМЕНЯЕТ КОНКУРС.

Беспрецедентный случай: сегодня спортивный журнал «Похабные картинки» отменил конкурс с призом в 100 000 долларов для разгадавшего секрет тайного горючего Вундеркинда.

Все подробности, обещают ответственные за журнал лица, будут освещены в выпуске на этой неделе.

Но из надежных источников просочилась информация, что это имеет отношение к преступлению Вундеркинда, связанному с конкурсом…».

Ого, второй материал! Мэдисон просто неистощим!

«ТАЙНА „СЕКРЕТНОГО“ ГОРЮЧЕГО РАЗГАДАНА. ГОРЮЧЕЕ ВУНДЕРКИНДА ТЕЧЕТ.

Согласно данным службы Главного прокурора штата, назвать какого, по соображениям следствия, мы пока не можем, сегодня следователи получили ценную информацию относительно якобы «секретного» горючего Вундеркинда, которому предстояло революционизировать промышленность и, в частности, автомобилестроение.

Проведя судебную экспертизу шлангов, они вынудили служащего бензоколонки, имя которого не разглашается, сообщить им название настоящего горючего.

Согласно уже готовящемуся, как некоторые предполагают, обвинительному акту, «секретное» горючее было не чем иным, как бензином компании «Спрут»!

Служащий бензоколонки, стремясь избавиться от обвинения в заговоре, показал, что некто с внешностью Вундеркинда закупил в Северной Каролине как раз накануне гонок 39 галлонов высокосортного неэтилированного бензина компании «Спрут»!».

Это сообщение с вариациями появилось во всех воскресных газетах. И много чего еще. «Похабные картинки» поместили на целой полосе рекламу предстоящего разоблачения, а на сдвоенной странице – рекламу нефтяной компании «Спрут»: «Питье промышленности и народа!».

Боги, он пробился даже в воскресные газеты! Я действительно был доволен. Гробе, веря в Мэдисона, не ошибался!

Я поспешно спустился вниз за последним номером «Похабных картинок» и – вот оно! Полное разоблачение! Согласно передовой статье, Вундеркинд пытался завоевать приз. Он сделал заявление, просто сказав: «Бензин „Спрута“!».

Тут уж я поневоле рассмеялся: все-таки этот Мэдисон – зверски гениальная личность.

Я настроился на Хеллера. Он вместе со своей группой слушал лекцию по курсу 101, «Восхищение природой», который вел господин Вудлис. Повсюду вокруг лежал снег, и классу, похоже, было холодно. Вудлис казался этаким бесхарактерным молодым человеком. Специальной пилой для распиливания льда он пытался проделать прорубь в замерзшем пруду «Гарлем Миэр» в Центральном парке и рассказывал о повадках карпа в период нереста. Дело с распилкой льда продвигалось у него неважно. Хеллер, сунув руки в карманы, в конце концов закончил за него работу, расчетливо пиная льдину каблуками своих бейсбольных шиповок. Он передал льдину девушке, и студенты стали кататься на ней, как на санках. Господин Вудлис продолжал читать лекцию Хеллеру – единственному слушающему его студенту. Кажется, преподаватель не был настроен к нему враждебно; что ж, в следующем семестре все будет иначе, когда на работу вернется мисс Симмонс.

Хеллер выглядел подавленным. Он ковырял ногой почерневший от копоти снег. Это меня очень развеселило.

Однако понедельник заставил меня призадуматься, на чьей же все-таки стороне этот Мэдисон.

Он снова попал на первые страницы, но в деле наметился иной поворот.

«"СПРУТ" ОТРИЦАЕТ СВОЮ РОЛЬ ПОДСТРЕКАТЕЛЯ В РАЗВЯЗЫВАНИИ УЛИЧНЫХ БЕСПОРЯДКОВ.

Сегодня мэр заявил, что его не вызывали на общее совещание акционеров нефтяной компании «Спрут». Однако перед рассветом газета получила из внутреннего источника надежные сведения о том, что на неделе состоялось тайное совещание «Семи братьев» и обсуждение уличных беспорядков, связанных с поведением Вундеркинда.

Все должностные лица, которых удалось опросить, отрицали, что такое совещание и обсуждение имели место.

«Признавая, что в гонках он пользовался бензином компании „Спрут“, – заявил ее представитель, – Вундеркинд, очевидно, стремился втянуть нефтяные компании в свой злодейский заговор с целью подрыва всей нефтяной промышленности путем преступного нарушения правил автогонок. Я категорически отрицаю, что нефтяные компании финансировали тех, кто устраивал беспорядки. Кроме того, Вундеркинд, которому всего лишь семнадцать лет, не имел права водить машину. Это попытка бросить тень причастности к противозаконным действиям на настоящих американских патриотов из нефтяной промышленности; имеется в виду то, что, продавая Вундеркинду бензин компании „Спрут“ для его мошеннических целей, нефтяные компании сделались соучастниками преступления».

Но в газетах за вторник Мэдисона на первых страницах уже не было. Он отошел на третью страницу. Да и говорилось там совсем немного.

«ВУНДЕРКИНДУ ЗАПРЕЩЕНО ВОЖДЕНИЕ АВТОМОБИЛЯ.

Нью-йоркские власти отказали Вундеркинду в выдаче местных водительских прав ввиду того, что ему, как свидетельствует компания «Спрут», всего лишь 17 лет и он является несовершеннолетним.

НАСКАР также отменил его членство в своей организации, окончательно поставив крест на его дальнейшем участии в гонках. Обвинения в мошенничестве и общественном заговоре…».

Прекрасно. Теперь я мог расслабиться. У Мэдисона получилось. Я позвонил ему в контору. Его там не было. Я позвонил его матери.

– Господин Смит? О, извините. Я не могу позвать его к телефону. Все утро он так ужасно нервничал и чувствовал себя недостаточно хорошо, чтобы…

Мэдисон отнял у нее трубку.

– Господин Смит? – Казалось, он чем-то очень удручен. – Я прошу прощения, господин Смит. Я сошел с передовой полосы. Прошлым вечером я это нутром чуял. – Ив сторону, матери: – Держи покрепче лед, пузырь соскальзывает. Господин Смит, прошу вас, не теряйте веру в меня. На эти дела требуется время. Где-то я выбрал неправильный путь. Обещаю вам: я оправдаю ваше доверие. Да-да, в самом деле. А сейчас я должен повесить трубку. Только что пришел мой психиатр.

Он и впрямь казался расстроенным. Я же – нет.

Я решил посмотреть, чем занимается Хеллер. Он находился в главной библиотеке университета. Читал Хаклуита «Навигационные описания основных морских путешествий и открытий английской нации» (1589 г.).

Он остановился на том месте, где судно обогнуло побережье Северной Америки и туземцы окружили его со всех сторон, разрубая команду на куски на сильном холоде, и застыл, глядя в пространство.

Служащий библиотеки, собирая книги, сказал:

– У вас какой-то потерянный вид. Не могу ли я помочь?

– Нет, – отвечал Хеллер. – Не думаю, что кто-то может мне помочь. Где-то я сбился с пути и пошел не в ту сторону. Но где – никак не могу понять.

– Обратитесь к студенческому психиатру, только и всего, – весело посоветовал библиотекарь.

– То, что я сбился с пути, еще не причина, чтобы делать две ошибки, – произнес Хеллер, снова возвращаясь к изучению Хаклуита.

Но я-то радовался. Ох, как я радовался! Я готов был песни петь от радости. Я благословлял Гробса, я благословлял Мэдисона. Хеллера остановили!

Глава 5.

По мнению психологов, состояние эйфории редко длится долго. Так случилось и со мной.

Не прошло и двух минут, как я оставил свой монитор. В дверь постучали. Полагая, что это рассыльный с покупками для Ютанк, я, ничего не подозревая, открыл ее.

Рат и Терб!

Я поспешно затолкал их в гостиную, осмотрел коридор, вошел и запер за собой дверь.

У Рата снова отрастали усы – их, должно быть, сбрили, чтобы починить его сломанные челюсти. От проволок у него на лице остались шрамы. Сильно ввалились глаза.

Терб потерял большую часть своего жира и, очевидно, двигательную функцию двух пальцев.

– Давно пора! – грозно закричал я на них. – Лодырничаете за казенный счет! Стыдитесь! Вот урежу у вас заработную плату за весь год! – Так вот надо поступать с подонками.

Я сел, налил себе чашечку кофе из серебряного кофейника и с презрением посмотрел на них сквозь вьющийся пар. Они стояли посреди комнаты в плохонькой тонкой одежонке, еще дрожа от уличного холода, посиневшие. Очевидно, пальто свои они потеряли.

– Нью-йоркская контора открыта и работает, – заговорил Рат. – У них имеется список всех уголовников, которым следует изменить внешность, как вы просили.

– Это вовсе не причина, чтобы слоняться тут и докучать мне, – осадил я его.

– Мы бы не докучали, – вступил в разговор Терб. – Но Фахт-бей сказал по телефону, что это срочно. Поэтому нам пришлось явиться сюда.

Я вздохнул, как это делает начальник, которому чересчур надоедают.

– И что же это такое уж срочное, чтобы прерывать меня посреди важной работы? – спросил я. – Которую к тому же я делаю без помощи слуг.

– Наверное, ему было невтерпеж, – сказал Рат.

– И кому же это «ему»? – спросил я, корректируя его грамматику. Этих подонков надо постоянно держать в напряжении.

– Гансальмо Сильве, – сказал Терб.

Я почувствовал, как мои волосы становятся дыбом. Я же велел Сильве убить директора ЦРУ. Сильва не должен был остаться в живых. Он должен был благополучно умереть, приводя в исполнение приговор, который уж никак нельзя было привести в исполнение!

– Очевидно, – сказал Рат, – он несколько дней назад прибыл в Афьон. Фахт-бей попытался выяснить, что ему надо, и все устроить, но Сильва сказал, что у него дела с вами, и пару дней назад просто взял и улетел. Он взял билет до Нью-Йорка!

Что ж, Нью-Йорк – большой город. Сильва уж никак не мог знать моего адреса. А перед мелкой сошкой нельзя было показывать виду, что нервничаешь. Поэтому я спросил небрежно:

– Ну, какие еще новости?

Терб живо выложил передо мной целую стопку приказов на подпись.

Я с усталым и раздраженным видом достал свое удостоверение и стал их проштамповывать. Но вскоре я насторожился. Передо мной лежало два требования-одно – на больничные расходы, другое – на покупку новых пальто и прочей одежды. Я отложил их в сторону. Потом, чуть поразмыслив, чтобы произвести лучшее впечатление, снова взял их и порвал на мелкие кусочки.

– Ждите моих распоряжений, – сказал я, провожая их в переднюю. – Чтоб больше не сачковать! – И захлопнул за ними дверь.

Я походил по спальне и гостиной. Потом решил прогуляться. Я оделся в самое теплое и, весь укутанный до ушей, открыл входную дверь.

Гансальмо Сильва!

В моменты сильного потрясения на язык просится первое, что приходит на ум.

– Как ты меня нашел? – Я чуть не задохнулся от изумления.

Он протиснулся мимо меня. Снял пальто из верблюжьей шерсти и бросил его на диван. Каракулевая шапка последовала за пальто. Он сел, обнаружил, что кофе в термосе еще теплый, и налил себе чашку.

– Зайди и закрой дверь, – сказал он. – Дует.

Я зашел. Прошел в спальню и снял пальто, а также убедился, что мой кольт «бульдог» при мне, – правда, не думаю, что я смог бы его вытащить, так как рука у меня сильно дрожала.

Я вернулся в комнату и сел, чтобы скрыть то, что творилось с моими коленями.

– Ответить на твой первый (…) вопрос, – сказал он, – нетрудно. Это, кажется, в моих чудодейственных силах. Ютанк просто заваливает почтовыми открытками двух своих маленьких слуг в Афьоне, а они показывают их половине Турции. – Он вытащил одну открытку. Ее уголки уже здорово пообтрепались. Это была фотография отеля «Роскошные ручки Бентли Бакс» с крестиком на пентхаузе. В послании говорилось: «Крестиком обозначена моя комната». И еще: «Это секретно».

– Пришлось этому (…) сосунку немного вывернуть руку, зато вот она. А теперь что касается твоего следующего вопроса, – продолжал он, невзирая на то что я его не задавал. – Где мои тысчонки?

– Откуда мне знать, что ты сделал свою работу? – сообразил я, как увильнуть от ответа. – В конце концов, убийство директора ЦРУ явилось бы для прессы крупной новостью!

– Черт побери! – воскликнул он. – Ты что, газет совсем не читаешь? – Он обвел глазами комнату. В углу лежала стопка газет за последние две недели – там были материалы о Хеллере, которые я еще не успел вырезать. Он подошел к ним. Разумеется, там оказалась публикация под заголовком: «ВОПРОС О ЗАМЕНЕ ДИРЕКТОРА ЦРУ ЗАСТРЕВАЕТ В СЕНАТЕ».

Он выудил из кучи еще одну газету.

– А как насчет этой? – Он сунул ее мне под нос.

«ДИРЕКТОР ЦРУ УМИРАЕТ НА ОПЕРАЦИОННОМ СТОЛЕ».

– Не могут же они вот так, напрямик, сообщить, что его замочили, – сказал Сильва. – Они бы тем самым подали этим (…) русским дурной пример. А на это что скажешь?

Он бросил на диван набитый бумажник и визитные карточки директора ЦРУ. На бумажнике была кровь!

– Невероятно! – проговорил я, стараясь выиграть время.

– Во, и я так думал. Видишь, все же есть у меня какие-то удивительные способности. Не знаю, откуда они только берутся.

Уж я-то знал откуда. На Волтаре наш Аппарат обработал его под гипнозом. Передо мной стоял убийца в квадрате, от которого просто разило смертельной опасностью!

Я лихорадочно соображал, какую бы еще придумать увертку. И сказал:

– Трудно себе представить, что можно убрать человека, которого так хорошо охраняют.

– Ну да, на это потребовалось время. Сперва мне пришлось убедить их нанять меня в качестве наемного убийцы. Они знали мой послужной список – Святоша Джо и все прочие, – поэтому взяли меня на работу. И мне пришлось по их заказу убрать двух русских, потом еще и диктатора в Центральной Америке. Вот потому-то моя работа и затянулась.

Он налил себе еще чашку кофе.

– Впрочем, не так уж и затянулась. Понимаешь, идеи насчет того, как провернуть то или иное дельце, вдруг просто приходят на ум, и я их тут же осуществляю. Чудеса, да и только. Как будто слышишь ангельские голоса. Просто красота.

Сильва положил в кофе два куска сахару.

– Но убрать директора ЦРУ оказалось нетрудно. Тут и ангельских голосов почти не понадобилось. После трех убийств мне стали так доверять, что я даже ездил в его машине. Изучал, так сказать, его привычки. В конце концов я замаскировался под его супругу и застрелил его в борделе Джорджтауна. Теперь ее ищут. Но не найдут – сработано чисто. Я продал ее тело в университетскую больницу. И немного на этом заработал. Кстати, о деньгах – где мои тысчонки?

У меня дыхание сперло.

– Послушай, – кое-как выдавил я из себя. – Лиры в США будут для тебя балластом. Я позвоню и узнаю обменный курс, а потом заплачу тебе в долларах.

– Лиры! – прорычал он. – Да что бы я делал с десятью миллионами лир? Сотня тысяч зеленых американских баксов – и баста! Так что давай кашляй, парень.

– Я о том и толкую, – поспешно проговорил я. – Позвоню и все устрою – их тут же пришлют.

– Ну, так-то лучше, – смягчился Сильва.

Я зашел к себе в спальню. У меня под матрацем лежало сто тридцать тысяч, но я задумал отличный план. Я позвонил в нью-йоркскую контору.

– Рата, – попросил я.

К телефону позвали Терба.

– Извините, – сказал он. – Рат ушел искать нам жилье. Я один.

– Тогда приходи один! – приказал я. – Ты мне срочно нужен. Подойдешь к двери моей спальни и больше никуда не суйся! – И бросил трубку.

Я вернулся в гостиную. Сильва сидел в расслабленной позе. Он заговорил первым:

– Что я сейчас скажу, не поверишь: я скоро собираюсь уйти в отставку ко всем (…).

– Прекрасно, – одобрил я. – У меня больше нет для тебя работы.

– Ха, да я бы и не взялся, хоть и была бы. Теперь я настоящий художник своего дела. У меня (…) открылись эти чудесные способности, понятно? И есть тут еще птичка, за которую никто не хочет браться. Ее предлагали, предлагали, но желающих заключить контракт не нашлось. На один миллион (…) баксов. И ни одного желающего. Что скажешь?

– Замечательное предложение, – согласился я. – Но, наверное, очень опасное.

– Ха, еще бы, еще бы. – Он щелкнул пальцами. – Но я – другое дело, я художник. Я его принимаю. Говорят, он шлепнул тринадцать киллеров. Но тринадцать – несчастливое число. Четырнадцатым быть ему самому! Миллион (…) баксов.

Сильва даже просиял, говоря о миллионе баксов. Затем обвел рукой комнату:

– Буду жить в таких же шикарных хатах, с такой же шикарной бабенкой, как у тебя – на широкую ногу! А уж коли речь зашла о прожигании жизни, где же твой посыльный с деньгами?

Он ждал, а я потел. Велико было искушение просто взять да и продырявить его из кольта «бульдог», но от «бульдожьей» пули хлещет такая кровища, что я бы испортил весь диван. Кроме того, Сильва мог и опередить меня.

Наконец в дверь спальни постучали. Я закрыл дверь в гостиную и пошел открывать. На пороге стоял посиневший от холода Терб.

– Слушай, – заговорил я напряженным шепотом, – тут один человек, Сильва, он через несколько минут уйдет отсюда. У него с собой будет сто тысяч долларов. Пойдешь за ним, убьешь его и деньги принесешь назад. Принесешь прямо сюда, ко мне, и чтобы все до цента было на месте.

– Я пришел невооруженным. Мы свои пушки потеряли. Нельзя ли мне обождать и пойти на это дело вместе с Ратом? Мы работаем в паре…

Не вооружен! Ох, как я на него разозлился. Но сто тысяч есть сто тысяч. Я сунул ему в руки «бульдог». Немного подумал. Вынул из-за шеи нож, оружие «службы ножа», и отдал ему. Подумал немного, опять зашел в комнату и взял две волтарианские гранаты с мощной взрывной волной, с виду обычные: они взрьюаются через пятнадцать секунд после броска и не оставляют никаких осколков.

– Теперь никаких отговорок, – предупредил я. – Следи за моей дверью из конца коридора и, когда он выйдет, иди за ним и в каком-нибудь укромном местечке прикончи его. Понял?

Он ответил, что понял.

Я пошел в спальню и вытащил из-под матраца сто тысяч. Конечно, тяжело было с ними расставаться, даже на короткое время.

Я вернулся в гостиную.

– Посыльному пришлось их пересчитывать, – сказал я в свое оправдание. – Но деньги – вот они.

Сильва взял их, пересчитал и рассовал по карманам – пачка была здоровенной. Когда он уходил, я сказал: «Счастливо пожить в отставке». Он улыбнулся мне недобро и ушел.

Глава 6.

Едва рассвело, как в дверь мою кто-то забарабанил что есть силы.

А, это же Терб с моими деньгами!

Еще не очухавшись спросонья, я доплелся до двери и открыл ее.

Это был не Терб. Это был Рат!

Он стоял, дрожа от холода, запорошенный снегом, посиневший – и что-то еще читалось на его лице.

Он вошел, закрыл за собой дверь и прислонился к ней.

– Он покойник, – выдавил он из себя наконец.

– Что ж, приятная новость, – откликнулся я. – Давай сюда деньги.

Рат недоуменно уставился на меня. Выглядел он довольно потрепанным, каким-то скрюченным, того и гляди свалится.

– Не крути, – сказал я. – Ты ведь знаешь, что я послал Терба выследить Сильву и забрать деньги.

Рат тяжело осел на пол и замер, подпирая спиною дверь, с поникшей головой. Я готов был поклясться, что он плачет.

– Ну ладно, ладно, – сказал я. – Хватит увиливать. Еще слишком рано для всяких шуточек. Деньги сюда, и не пытайся что-нибудь утаить!

– Он покойник, – повторил Рат. – Замучен до смерти.

– Что ж, отлично, – похвалил его я. – Выходит, Терб немного поразвлекся. Но это не значит, что вы, пара (…) недоносков, можете забрать деньги себе.

Всхлипывая, Рат проговорил:

– Да это Терб. Терб покойник.

Я еще до этого открыл рот, чтобы заговорить, но теперь я его закрыл, соображая: Гансальмо Сильва все еще жив!

Я быстро запер дверь на замок и задвижку и поспешно достал из бюро еще один пистолет – револьвер «магнум» системы «Смит и Вессон», калибр 44. Убедившись, что гостиная пуста, запер ее и закрыл на задвижку. Произвел разведку на террасе. Сильвы нигде не было. Пока.

Наконец я вернулся и схватил Рата за грудки.

– А ну говори (…), как вы двое запороли это дело.

Он так посинел и так дрожал от нервного потрясения, что ему далеко не сразу удалось разговориться.

– Я бы его так и не нашел, – стал он рассказывать наконец. – Но мы оба носим «жучки», с помощью которых находим друг друга. Прошлым вечером он не вернулся. Мне сказали, что он поехал к вам.

Я вышел на него по «жучку», зашитому у него в брюках. Он был в подвале заброшенного дома.

Рат замолчал.

– При нем что-нибудь было?

– Ноги у него наполовину обгорели. Все зубы были выбиты. Мы всегда работали вместе. Если он шел за Сильвой, то, должно быть, Сильва притворился, что входит в дом, а сам сделал круг и напал на него сзади.

– Ты не нашел при нем мои сто тысяч? – спросил я. От такого сброда никогда не добьешься прямого ответа.

– Ничего не нашел: ни денег, ни оружия. Ничего.

– Он проболтался?

Рат снова заплакал – без слез, судорожно всхлипывая. Потом промолвил:

– Наверное, Терб так замерз, что не смог драться.

Ловкий ход, чтобы попытаться вытянуть из кого-то деньги на пальто! Поверьте, я тут же выставил Рата вон. Он потащился к лифту, держась рукой за стену, опустив голову, дрожа и всхлипывая. Я захлопнул дверь. Мне нужно было подумать о делах поважней.

Итак, проболтался ли Терб?

Вполне вероятно.

Мне лучше сидеть взаперти и не высовываться. Мне лучше держать эту штуку при себе денно и нощно.

Пусть эта пара кретинов все портит и говняет – я не из их числа!

Вдруг я вспомнил, что Сильва принял вид жены директора ЦРУ, похитил ее и повесил на нее убийство. Ютанк!

У меня хватило храбрости пересечь гостиную. Я замолотил в дверь. Она долго не подходила, затем открыла.

– Не выходи из дома. Держи дверь на запоре. Никого не впускай!

– Почему? – тревожно спросила она.

– Сильва. Ты ведь помнишь Сильву. Тот самый, которого ты когда-то наняла в телохранители. Он убил директора ЦРУ, а теперь, возможно, охотится за мной.

– Неужели? – Глаза у Ютанк широко раскрылись, и она добавила: – Ты уверен?

Ей требовалось убедительное доказательство. Таковое все еще лежало на Диване за подушкой: визитные карточки директора ЦРУ. Я вытащил их, с пятнами крови, и сунул ей под нос.

Она поглядела на них, открыв от изумления рот, затем спросила:

– Ты заплатил ему за это?

– И попытался вернуть свои деньги. Жди его теперь за каждым углом. Не выходи из дома!

Психологи утверждают, что убийство и кровь действуют на женщин самым престранным образом. Смерть стимулирует их сексуально. Ютанк вдруг страстно обняла меня и поцеловала.

Затем забегала вокруг, задергивая все шторы, пока в комнате не стало темно хоть глаз коли. Ютанк повалила меня на постель и взобралась на меня с ногами.

В этот день мы уже не выходили из дома.

Рот ее был горяч, как огонь!

Глава 7.

После двух дней такого уединения – очень стоящего уединения – я чувствовал себя дерзким и самоуверенным.

Так как поблизости не наблюдалось ничего странного и посторонние лица не появлялись, я сделал заключение, что Терб, возможно, и не проболтался.

Я решил, что, пожалуй, если действовать осторожно, можно рискнуть и выйти из дома. Кроме того, после сорока восьми часов непрерывной постельной жизни с Ютанк я начал ослабевать. За завтраком оказалось, что я с большим трудом могу поднять ложку с мороженым.

Ютанк вышла из-за стола, ушла к себе в комнату и заперлась. Потом вернулась, одетая в норковую шубку, норковые сапожки и норковую шапку, натягивая на руки норковые перчатки.

– Только что порылась в своем гардеробе, – с едва заметным раздражением сказала она, – и вижу – мне совсем нечего носить. Наконец-то снег прекратился, а у Тиффани сегодня распродажа.

– Там продают ювелирные украшения, – заметил я.

– Знаю. Так что вперед!

– Подожди, – сказал я. – Поосторожней с деньгами!

С некоторой горячностью Ютанк выхватила свой норковый кошелек, открыла его и показала мне. Он был набит деньгами! Вот это бережливость! Ютанк повернулась, собираясь уйти.

– Обожди, – сказал я. – Еще одна вещь! – Я за ковылял к бюро и вытащил старый «ремингтон даблдерринджер» с перламутровой рукояткой. Пистолет небольшой, весом всего одиннадцать унций. Я убедился, что он заряжен патронами рассеянного огня 41-го калибра. – Возьми, может пригодиться.

Она отпрянула:

– О Боже, нет! Я ужасно боюсь пистолетов! Еще подстрелишь себя невзначай!

Ах, ну да, ведь она же была маленькой дикаркой из пустыни и, естественно, слишком стеснялась, чтобы в кого-то стрелять.

Где-то в час, поспав еще разок, я смог собраться с силами, одеться и выйти из дома. Состояние моей казны заставляло меня шевелиться. У меня под матрацем, должно быть, осталось около тридцати восьми тысяч долларов.

Заглядывая за углы и держа руку с «магнумом 44» в кармане, я пробрался по заснеженным улицам к площади Роксентера. Пришла пора получить плату за работу в качестве семейного «шпиё'на».

Вскоре я уже стоял у цели: окно 13, «Выплата мелких сумм».

Там сидела новенькая кассирша. Впрочем, увидеть в ней существо женского пола было весьма трудно. Она носила мужскую стрижку, мужской костюм, а узкая жесткая прорезь заменяла ей рот.

– А где, – начал я неуверенно, – мисс… мисс…

– Мисс Хапуга. Вчера закончился ее двадцатипятилетний служебный срок. Она вышла на пенсию и уехала жить на виллу в Монте-Карло. Я мисс Щипли. А ты, черт возьми, кто такой?

– Инксвитч, – отвечал я, предъявляя федеральное удостоверение личности.

Она поискала в тощенькой книге сотрудников.

– В списке ты не значишься, парень.

– Может, в компьютере посмотрите? – попросил я с надеждой.

Она посмотрела. Тоже пусто.

– Проваливай, – велела она.

– Обождите, – взмолился я. – Вы же знаете, что это значит, когда на экране пусто.

– А то и значит, что я должна полицию вызвать. Но у меня сегодня хорошее настроение. Убирайся отсюда, пока я не нажала на курок пистолета у меня под стойкой. Специально для грабителей. Ужасно хочется посмотреть, как он действует.

Естественно, я ушел и направился к начальнику отдела кадров.

– Мисс Щипли? Новые кадры, – сказал он. – Всегда от них неприятности. – И ушел пить кофе.

Я бросился в контору Гробса.

Она была закрыта.

Я отправился восвояси.

Ну что ж, хоть Сильва меня не пристрелил – и то хорошо.

Я немного поразвлекся мыслью, а не ограбить ли мне банк. Сделать это казалось довольно просто и к тому же нужно было что-то предпринять, чтобы пополнить мой отощавший кошелек. Стотысячная потеря заметно на нем отразилась.

Полагая, что Рат сколько-нибудь разбирается в вопросах ограбления банков, я позвонил в нью-йоркскую контору.

– Рата? – переспросил регистратор. – Он уж два дня как в больнице. Пневмония.

Снова устроил себе отпуск! О боги, ну как работать с таким отребьем!

Но день все же окончился не без смеха. По телевизору давали ночное ток-шоу не с кем иным, как с поддельным Вундеркиндом – лошадиные зубы и все прочее!

Программа называлась «Во тьме», и ведущим ее был Донни Пуксон-младший. Она велась уже не первое десятилетие в удобное для зрителей время, и в ней сын заступил на место отца.

Дублер Вундеркинда сидел и все хвастался и хвастался: каким он был замечательным студентом, каким способным, каким непревзойденным в своей группе. И в гениальном озарении он изобрел это горючее в лабораториях университета и явился, чтобы поведать о нем всем, а компания «Спрут» ополчилась против него. А затем Вундеркинд станцевал, размахивая университетским флагом.

И тут ведущий задал ему вопрос:

– Если вы лучший студент в группе, может, скажете, почему Нью-Йорк называют «большим яблоком»?

Вундеркинд улыбнулся во весь рот, отчего особенно заметными стали его лошадиные зубы, и отвечал:

– Потому что он весь червивый!

Зрители в аудитории так и покатились со смеху, и Вундеркинд отвесил им пару поклонов.

В этот момент я ощутил укол тревоги. В него не бросали тухлых яиц! Смеялись над ним, это да. Но зрители, похоже, чувствовали к нему расположение. Я не хотел, чтобы тут у меня была осечка. Я не хотел, чтобы его считали блестящим студентом. И позвонил на Месс-стрит, 42. Там было занято и занято.

Что ж, я все же надеялся, что Мэдисон об этом позаботится, и отправился спать, чтобы к утру восстановить свои силы.

Глава 8.

Я был прав, что не стал беспокоиться. На следующее же утро Мэдисон занял свою первую страницу!

«ВУНДЕРКИНД ЛЖЕТ, ГОВОРЯ ОБ УНИВЕРСИТЕТЕ. ЛЖЕ-СТУДЕНТ.

Прошлым вечером, выступая в общенациональной программе «Во тьме», Вундеркинд безосновательно утверждал, что является лучшим студентом ведущего технического вуза страны.

Он также безосновательно настаивал на том, что компания «Спрут» несет ответственность за его недавние неудачи.

Заинтересованные журналисты сразу же заполонили кампус Массачусетского института катастрофо-ведения – МИК.

Вундеркинд в числе его студентов не числится и никогда не числился!

Никто из учащихся вуза никогда о нем не слыхал, ни один преподаватель не нашел его имени в своем списке.

Президент МИК в заявлении для прессы сообщил следующее: «Это заведомо ложная информация. Я не позволю, чтобы имя почтенного заведения протащили по общественной свалке! Это очевидная попытка злоупотребить высоким божественным правом университетов. Если бы мы имели право заниматься деятельностью, свойственной ЦРУ, то были бы лучше подготовлены для борьбы с подобного рода чудовищными интригами!»».

Были еще высказывания. Об этом говорили все газеты, радио, телевидение. Мое сердце наполнилось благоговением.

Да, с таким видом убийства я еще не был знаком. И оно казалось еще более действенным оттого, что убийцы как бы вовсе не было, и все это не выходило за рамки допущенного законом. С каждым можно сотворить то же самое!

Я позвонил Мэдисону, чтобы поздравить его, но все его телефоны были заняты.

А, ладно, подумал я, у Мэдисона дело на мази, а вот как на это отреагирует Хеллер? Дела его так плохи, что он, поди, вне себя от ярости. Я обратился к монитору.

Хеллер явно не торопился в контору. Был ужасно холодный безветренный день, и все городские печи, работавшие на нефти и угле, так загрязняли атмосферу дымом и смогом, что глаза слезились. Хеллер шел и на ходу не просто наблюдал состояние атмосферы, а делал замеры плотности воздуха денсиметром – волтарианским прибором, которым он не стеснялся пользоваться прямо на улице. Это было бы нарушением Кодекса, если бы ньюйоркцы были другими: они никогда ничего не замечали, чтоб им (…)!

Наконец он поднялся на свой этаж в Эмпайр Стейт Билдинг и по пути в свое собственное пышно обставленное помещение заметил, что дверь в отдел Транснациональной компании приоткрыта. Там обычно спал Изя в стенном шкафу для половых тряпок.

Хеллер вошел в комнату и замер.

На огромном экране рабочего компьютера Изи красовалось послание:

«ПРОЩАЙ, ЖЕСТОКИЙ МИР!».

Хеллер бросил все, что нес, кинулся к лифтам и молниеносно пробежал пальцами по всем кнопкам вверх и вниз.

Один за другим лифты остановились.

У каждого лифтера Хеллер настойчиво спросил:

– Господина Эпштейна видели? Такого плюгавого, со здоровенным носом и в больших очках?

Допрашивая третьего служащего, он попал в точку.

– Около пяти минут назад он поехал наверх, – сказал молодой человек. – Там он обнаружил, что не может попасть на смотровую галерею в этом лифте и попросил меня отвезти его на первый этаж.

– Всех пассажиров побоку, – приказал Хеллер. – Это вопрос жизни и смерти. Немедленно отвезите меня на первый этаж!

Лифтер подчинился.

– У него был страшно растерянный вид, господин Джет, – сообщил он, когда они стремительно мчались вниз, невзирая на протесты других пассажиров.

Хеллер выскочил и сломя голову понесся к скоростному лифту. Не прошло и минуты, как он оказался на восьмидесятом этаже и пересел в лифт до восемьдесят шестого. Объявление в лифте гласило: «Сегодня видимость плохая».

На восемьдесят шестой этаж никто не ехал.

Хеллер направился к закусочной и ларьку с сувенирами. Одни служащие.

Хеллер бросился к смотровой галерее. Побежал вдоль высокого защитного ограждения, окружающего ее, чтобы лишить самоубийц возможности прыгнуть вниз. Хеллер посмотрел вниз. У меня закружилась голова. Потом он огляделся и увидел кисть чьей-то руки. Она сжимала ножку прочно закрепленного у двери стула, довольно далеко от края.

Хеллер заглянул за сиденье и увидел Изю. Тот всем телом прильнул к настилу площадки, держась рукой за стул. Самое малое в двадцати футах от края.

– Изя! – воскликнул Хеллер. – А ну-ка вставайте!

– Нет, от высоты у меня так кружится голова, что я не могу ходить! Не могу отцепиться. Пришел сюда, чтобы броситься вниз, но теперь не могу отцепиться от этого стула!

– Что случилось? – спросил Хеллер.

– Это все из-за того, как вас разукрасили в газетах, – захныкал Изя. – Статья о студенте сегодня утром стала последней каплей. У меня сломан хребет. Я больше не могу за вас отвечать!

– Да бросьте вы, – сказал Хеллер, – ведь это давно уже началось. Здесь должно быть что-то еще.

Изя заплакал.

– Я даже не заслуживаю, чтобы вы меня ругали. А вы должны. Я так перенервничал с этой прессой, что наделал ошибок в работе.

Хеллер опустился возле него на колени и положил на него руку так, будто держал его, не давая ему соскользнуть.

От этого Изя расплакался еще пуще.

– Вам не следует хорошо ко мне относиться! Я вас погубил. – Он немного повсхлипывал, затем разразился речью: – Наша задолженность в подоходном налоге должна была составить уже целое состояние. Но тут подвернулась старая-престарая компания, на столько увязшая в долгах, что никто и прикасаться к ней не хотел: даже правительство и профсоюзы давно отказались от нее. Автомобильная корпорация «Крайстер». Я не утерпел. Она бы на многие годы обеспечила нас долгами!

Хеллер положил на него и вторую руку, как бы опасаясь, что он скользнет на двадцать футов по горизонтали.

– Что ж, Изя, это мне не кажется таким уж скверным.

– Согласен. – И тут он снова заныл: – Но с самого начала я сделал глупейшую вещь! Я распустил совет директоров и поставил во главе компании свою матушку – и компания начала приносить доход! Впервые с 1968 года!

– Это же хорошо, – возразил Хеллер.

– Как бы не так! – вскричал Изя. – Государственная налоговая служба издала постановление, имеющее обратную силу, и обложила ее налогами, которые нужно срочно уплатить за предыдущие, вплоть до 1967-го, годы, вместе со штрафами! Они арестовали все наши банковские счета, даже в корпорациях, не входящих в компанию! Мы разорены!

– Как разорены? – спросил Хеллер.

– Нам нужно более полутора миллионов, чтобы выкупить наши банковские счета. Мы не можем ни заплатить нашим служащим, ни снимать помещение. У нас даже нет денег, чтобы снова начать валютные операции. Выбросьте меня за ограду. Без меня у вас дела пойдут лучше. Я закрою глаза.

Хеллер с трудом отцепил его пальцы от ножки стула. Изя крепко зажмурился. Хеллер взял его на руки.

– О, спасибо вам, спасибо, – бормотал Изя, очевидно, думая, что Хеллер собирается перекинуть его через высокое ограждение.

Но Хеллер понес его мимо ларька с сувенирами и закусочной к лифту. Изя открыл глаза и, обнаружив, что он уже не в смотровой галерее, снова зарыдал. Хеллер спустился с Изей на руках в вестибюль и снова поднялся, уже к себе на этаж. Он прошел к своему офису, открыл дверь и опустил Изю в кресло.

Затем подошел к своему сейфу и достал черный пакет из-под мусора. Он стал вытряхивать бумажники и пачки купюр прямо на колени испуганного Изи.

Куча росла. В основном тысячедолларовые банкноты. Изя проверял их, разглядывая на свет.

Неожиданно Изя начал пересчитывать их с профессиональной ловкостью банковского кассира.

– Одна сотня и одна тысяча, две сотни и пять!

– Свободные от налога, – добавил Хеллер. – Ну что, это позволит вам снова делать деньги на скупке и продаже ценных бумаг?

– Еще бы! А как вы это провернули?

– И можно начать выплачивать за аренду помещения и зарплату?

– Конечно. Курс фунта в Сингапуре у нижней отметки, в Нью-Йорке высокий, но…

– Но! – сказал Хеллер. – Обещайте мне никогда больше близко не подходить к смотровой галерее.

– Не подойду. От ветра у меня мышцы болят.

– И вот еще что, – продолжал Хеллер. – Я уже дважды спас вам жизнь, поэтому вы несете за меня двойную ответственность.

– Ой, нет! – запричитал Изя. – После всей этой газетной шумихи – нет!

Хеллер потянулся к деньгам.

– Я обещаю нести за вас двойную ответственность! – прокричал Изя. И со всех ног помчался в комнату с телексом, – возможно, чтобы смотаться, прежде чем у Хеллера возникнет еще какая-нибудь идея.

Что ж, раздумывал я, они все еще на коне. Но у них полуторамиллионный долг, и ГНС знает, как решать такие дела, поскольку цель ГНС – сохранить богатство Роксентера, а всех остальных держать в нищете, особенно потенциальных конкурентов. Разве я не слышал, что в 1905 году прадед Роксентера был одним из тех, кто финансировал Конгресс и настаивал на принятии поправки к Конституции и проведении закона о подоходном налоге? И когда это произошло в 1911 году, состояние семьи было так организовано, что только оно и уцелело, тогда как все конкуренты разорились. Умницы эти Роксентеры, хоть нынешний их отпрыск и сумасшедший. И на них еще работает ГНС. Заполучить полтора миллиона! Изе такое и во сне не снилось. Полмиллиона – еще куда ни шло, но полтора – ни за что! Ни при помощи скупки и продажи, ни при всех его текущих расходах. Ни даже при том, что он – Изя.

На душе стало легче. Ведь Автомобильная корпорация «Крайстер» явилась бы потенциальным конкурентом Роксентера. Пусть Изя Хеллеру пудрит мозги, но меня ему не провести. Он, очевидно, купил старую, ослабленную, в основном уже не работающую компанию, чтоб производить и устанавливать на машинах хеллеровские карбюраторы! Еще одна безумная фантазия Изи – коту под хвост.

Но эта кампания в средствах массовой информации интриговала меня больше всего. Она тоже раздувалась Роксентером.

Ну а Хеллер? Он и впрямь не имел никакого представления о том, что с ним происходит или кто всем этим заправляет. Спасая Изю, он здорово запачкал руки в смотровой галерее и теперь стоял, разглядывая сажу. Нет, он просто понятия не имел о том действительно важном, что творилось вокруг него.

Глава 9.

Примерно в девять сорок пять Хеллер получил новую встряску за день. Он слушал в ускоренном темпе кассеты с итальянским языком, которые, вероятно, достал в школе иностранных языков, находящейся в том же коридоре, и как раз прокручивал тот участок кассеты, где давалось произношение имен многочисленных итальянских святых, когда в комнату ворвался Бац-Бац.

– Вот только что, прямо сейчас Малышка велела, чтобы тебя доставили к ней. Идем скорее!

– Святая Маргарита! – воскликнул Хеллер.

– Молиться без толку, не поможет. Малышка была жутко раздраженной. Прямо (…) бешеной. Давай скорее!

Хеллер влез в белую дубленку, застегнул на ней ремень и надел белую кожаную фуражку с наушниками. Уже идя за Бац-Бацем, он на ходу натягивал на руки белые рукавицы.

Они спустились на лифте и вышли на Тридцать четвертую улицу через подъезд, которым обычно пользовался Бац-Бац, очевидно, из-за того, что там находилась большая стоянка такси. Этим путем обычно выходил и Хеллер, когда нуждался в такси. Он стал ловить машину.

– Какого черта, не надо, – возмутился Бац-Бац, указывая на старое оранжевого цвета такси. – Я тебя сам повезу.

– А у вас не будет проблем с законом, что выпускает под честное слово? – осведомился Хеллер, но все же сел в машину.

Бац-Бац круто развернул автомобиль и, стремительно набирая скорость, помчался в западном направлении. Он вытеснял с пути другие машины и явно чувствовал себя теперь в своей тарелке, чтобы разговаривать со спутником. Он прокричал в ответ:

– Малышка сегодня не в Джерси. Семья только что приобрела старую компанию «Судоходная линия Пунард», объединив ее с нашей «Линией Лювербек». И Малышка очистила ее от лордов, сэров и бывших капитанов военно-морского флота, тех, что довели «Линию Пунард» до ручки. Верхушку она всегда назначает сама. Поэтому сегодня она будет лично следить за наймом нового начальства.

– Она говорила, что ей нужно? – спросил Хеллер.

– Нет. Просто велела привезти тебя. Черт, она сегодня должна бы порхать от счастья, как птичка. Семья контролирует профсоюзы, а это последнее слияние судоходных компаний дает ей контроль над всеми морскими грузовыми судами в Америке. Нет ни одного американского порта, который она не могла бы закрыть так быстро, что и рыба не успела бы глазом моргнуть. Вот уж никогда бы не подумал, чтобы кто-то смог сотворить такое из маленького флота, занимавшегося контрабандой спиртных напитков. А она смогла. Организованная преступность добивается своего, несмотря ни на что. Федеральные агенты теперь и дышать-то на нас боятся – ведь Америку может парализовать. Даже Фаустино не смеет возражать против того, что она теперь на этом берегу реки, на его территории. Она нанимает самых известных людей в судоходстве, как будто это челядь какая-то. А разве она счастлива? Нет!

– Что навело вас на такую мысль? – спросил Хеллер.

– Что? Да от ее голоса у меня чуть перепонки не лопнули – вот что! Она стала такой с тех пор, как этот (…) Гансальмо Сильва пустил в расход Джимми Подонка. Так что смотри, Джет, будь исключительно вежливым. Говори «сэр», даже если к тебе не обращаются.

Они добрались до Двенадцатой авеню, выехали на Вестсайдскую скоростную эстакаду, и Бац-Бац спикировал вниз по аппарели.

Это был старый вокзал для пассажирских судов, давно уже ненужный по причине монополии авиации на пассажирские перевозки. Поблекшая вывеска «Линия Пунард» освежилась яркой новой надписью: «Зал найма профсоюза администраторов, местный 205».

Бац-Бацу пришлось-таки здорово понервничать, чтобы проехать на вокзал, просочившись через все эти подводы, лимузины и толпы людей моряцкого вида.

Здание вокзала походило на склад, только сильно запущенный. Бац-Бац провел машину под опорами той ограниченной зоны, где парковка не разрешалась, и подъехал к подножию лестницы.

С обеих сторон такси выросли два типа, с виду крутые парни: в пальто с поднятыми воротниками и шляпах с широкими полями, опущенными на глаза. Они оба просунули в такси автоматы, используемые полицией для борьбы с уличными беспорядками, наставив один на Хеллера, другой на Бац-Баца.

– Что вам нужно? – спросил один из них. – О черт, это ты, Бац-Бац.

– И Вундеркинд, – добавил другой, отступая назад. – Больше нас так не пугайте. Хотя бы дайте световой сигнал. Вы знаете, что капа* сегодня здесь?

* Капо – у итальянцев глава мафиозной семьи. Здесь глава семьи женщина – капа. (Здесь и далее примеч. пер.).

– Все в порядке! – крикнул другой, обращаясь к стоящим на верхнем ярусе. – Это Бац-Бац и Вундеркинд.

Трое людей наверху опустили свои автоматические винтовки.

Хеллер с Бац-Бацем взбежали по шатким ступенькам на один пролет и прошли по какому-то балкону, с которого была видна толпа людей внизу и машины. Образовавшиеся три очереди медленно двигались мимо столов для найма. За столами сидели, наскоро беседуя с претендентами, шестеро мужчин в черных пальто и широкополых шляпах с опущенными полями. Каждый стол был снабжен соответствующей табличкой: «Директора», «Судовые офицеры», «Администраторы». Вокруг стояло множество полицейских в форме, руководя движением людей и машин. Серьезная деловая картина.

Бац-Бац и Хеллер добрались до того места на балконе, которое находилось над столами для собеседования и чуть позади от них. Оно было отделено от остального пространства стеклянными перегородками.

И там, в долгополой шубе из чернобурой лисицы и в фуражке с цилиндрическим верхом – тоже из чернобурки, сидела Малышка Корлеоне. Сапоги и перчатки – из белого шелка. Она с деловитым и властным видом восседала в просторном кресле. Рядом находились четверо телохранителей и трое конторских служащих. Перед нею помещался ряд экранов кабельного телевидения и компьютерные мониторы на низких столиках, чтобы ей было видно, кто стоит у столов. Динамики рядом с ней передавали то, что говорилось за столами.

Не отрываясь от работы, она указала на место слева от себя.

– Встаньте вот здесь, Джером Терренс Уистер, – сказала она, называя Хеллера его земным именем.

Дурное предзнаменование.

На экранах мелькали анкеты и автобиографии обратившихся за работой людей, а также их лица крупным планом. На столах внизу было установлено по экрану, и каждый из них показывал только одно: правую руку Малышки Корлеоне. Капа просматривала анкету, глядела на лицо просителя, затем переводила взгляд на экран, где чиновник помещал настоящую биографию этого человека. Наконец она либо поднимала большой палец вверх – в этом случае просителю вручали синюю карточку со словом «Нанят», – либо опускала большой палец вниз – и просителю вручали красную карточку со словом «Пустышка».

Один из служащих рядом с ней держал большую доску, только и успевая отмечать на ней быстро заполнявшиеся позиции.

Отбор кадрового персонала протекал с поразительной скоростью.

Было интересно, что некоторые из тех, кого она принимала на работу, имели уголовное прошлое.

Очереди продвигались. Палец ее указывал то вверх, то вниз. И вдруг неожиданно кисть ее руки замерла в плоском горизонтальном положении. Она уставилась на экран.

На столе для анкет отбираемых администраторов лежал бланк с именем Д. П. Триллера!

Да, это он стоял там, на нижнем этаже, с довольно унылым видом, вице-президент рекламной фирмы Г.П.Л.Г., контролируемой Роксентером, и уволенный, когда мы нашли и наняли Мэдисона.

Он претендовал на место администратора по рекламе в «Судоходной линии Пунард». В анкете было сказано только: «Бывший работодатель: Г.П.Л.Г». Но в характеристике из банка данных значилось: «Начальник бухгалтерии Роксентера, в корпорации ИГ Барбен».

Малышка прошипела что-то в микрофон. Очевидно, то, что она сказала, и предназначалось человеку, стоявшему сейчас у стола, потому что динамик, установленный в этой застекленной комнатушке, вдруг ожил.

– Меня уволили, – заговорил Триллер. – Буду с вами откровенен. Я терпеть не мог этой работы. Интересы Роксентера мне ненавистны. Если вы меня возьмете, то не пожалеете. Я могу даже помочь вам убрать Фаустино! Готов поклясться в этом хоть на афишной доске!

Малышка сделала еще движение рукой. Палец указывал в сторону.

Двое в черных пальто тут же схватили Триллера за руки и вывели его из здания вокзала. На них тут же налетел зимний ветер с Гудзона. Они провели его к краю причала и бросили в воду. Посреди зимы… и в реку!

– Traditore! – рявкнула Малышка. – Ненавижу предателей! – Когда она выкрикнула «traditore», что по-итальянски означает «предатель», это прозвучало как выстрел.

Малышка указала пальцем на служащего. Он взял микрофон, щелкнул включателем и заговорил вежливо-размеренным голосом:

– Господа, прошу внимания. – Его речь, усиленная динамиками, разнеслась по всему зданию, ударив в уши тысяч людей, работавших или стоявших в очередях. – Мы очень вам благодарны за то, что в этот холодный день вы явились сюда, чтобы предложить свои услуги воскрешенной судоходной компании «Линия Пунард». То, что мы ценим больше всего, – это верность. Только что брошенный в реку господин был нанят когда-то на работу лицами, антипатичными тем, кто владеет компанией теперь. Если тут присутствуют и другие подобные господа, они могут избежать неприятного купания, спокойно уйдя отсюда.

В разных местах из очереди вышли трое мужчин. Их тут же схватили.

Люди в черных пальто и шляпах с опущенными широкими полями потащили их, отбивающихся, к краю причала и швырнули в ледяную воду.

Внезапно из очереди выскочил четвертый и по собственной воле бросился с причала.

Служащий с микрофоном сказал:

– Теперь, когда мы избавились от этих грязных (…), набор администраторов может продолжаться. Спасибо, господа, за вашу верную поддержку нового аппарата правления.

Прозвучали несмелые возгласы одобрения.

Движение очередей возобновилось.

Хеллер посмотрел на воду. Триллера и остальных втаскивали на борт рыболовной шлюпки. Хеллер повернулся, продолжая наблюдать за Малышкой.

У нее онемело запястье. Она остановила очередь, продемонстрировав камере ладонь. Затем протянула руку, и к ней подбежал человек. Он передал ей бокал с кроваво-красным вином.

Малышка повернулась, остановила на Хеллере взгляд своих серых глаз, холодный, как зимняя река, и проговорила ледяным тоном:

– Ты проиграл гонки. – Выждала, чтобы до него дошло. – Сколько раз я повторяла тебе, Джером, что ты не должен проигрывать. Это плохая привычка, Джером. Привычка просто нетерпимая! Я знаю, что не уделяла тебе должного внимания. Знаю, что не всегда была тебе хорошей матерью. Но это совсем ничего не значит, Джером.

– Сожалею, миссис Корлеоне.

– И газеты говорят о тебе плохое, Джером.

– Сожалею, миссис Корлеоне. Я не знаю, откуда они все это берут. Я…

– Газеты – очень нехорошие штучки, Джером. Ты не должен пьянствовать с репортерами. Это погубит твою репутацию. Тебе нужно быть очень осторожным в отношении людей, с которыми ты общаешься. Ты не должен водить компанию с такими уголовными типами, как репортеры. Ты хорошо понимаешь меня, Джером?

– Да, миссис Корлеоне. Я прошу прощения…

– Перестань меня прерывать и не пытайся переменить тему разговора. У тебя нет ни одной убедительной отговорки! Ты был очень-очень непослушным мальчишкой, Джером. Я очень-очень рассержена. Сперва ты проигрываешь простейшие гонки. А потом раздаешь интервью прессе. И ты не только ставишь крест на своем будущем, но и… – Тут ее голос зазвучал резче и громче: – Супруга мэра сегодня утром полчаса общалась со мной по телефону. Она говорила совершенно ужасные вещи! И все о тебе и о твоем скверном паблисити!

Малышка остервенело швырнула бокал с вином на пол. Он разлетелся вдребезги, и вино растеклось по полу, словно кровь.

От голоса ее содрогнулась вся комната:

– Я предупреждаю тебя в последний раз! Кончай с этим (…) мерзким паблисити! – Она повернулась к своим экранам.

Бац-Бац, должно быть, заметил знак, которого не увидел Хеллер, и прошептал ему на ухо:

– Тебе лучше уйти. Если останешься, она может рассвирепеть.

Они удалились и снова сели в такси. Бац-Бац задел пару столбов в запрещенном для парковки месте, и они выбрались на дорогу.

Хеллер сидел на заднем сиденье, повесив голову. Наконец он нарушил молчание:

– Я ничего не могу поделать с паблисити. Но могу попробовать кое-что. Послушайте, Бац-Бац, а что Малышке нравится больше всего?

– Малышке-то? Ну чего? Как и все бабы, она обожает камушки.

– Вы уверены? – засомневался Хеллер.

– На все сто. Пара бриллиантов – и они мурлычут, как кошки.

– Отлично. Везите меня к Тиффани.

Они помчались по улицам, и очень скоро Хеллер уже стоял у прилавка перед услужливым продавцом.

Хеллер пересмотрел все украшения, подаваемые ему на черном бархате. Ни одно из них ему не понравилось. Вдруг он щелкнул пальцами, осененный какой-то идеей.

– Вы изготовляете ювелирные изделия по эскизу заказчика? Мне нужно что-нибудь более сентиментальное.

– Разумеется, – отвечал продавец. – Идите за мной. – И он проводил Хеллера в отдел эскизов.

Художник собрался было приступить к работе, но Хеллер схватил бумагу и фломастеры и принялся рисовать сам.

Что за черт? Он рисовал государственный герб своей волтарианской родины, провинции Аталанта, что на Манко! Два скрещенных бластера, стреляющих зеленым на фоне белого неба в круге из красного пламени. Между прочим, я уже видел, как он рисовал это раньше под надписью «Принц Каукалси» на космическом буксире, в котором летел на Землю. Побольше сентиментальности? Скрещенные бластеры? Что у него было на уме?

В ответ на его вопросы художник сказал:

– Да, мы можем сделать это в виде тиары. Герб, разумеется, расположится спереди и будет крепиться полудиадемой. Поле мы можем выложить бриллиантами, бластеры, как вы их называете, ониксом, то, что вырывается из них, – изумрудами, а пламенный круг – рубинами. И, чтобы смягчить контраст, мы все это вставим в оправу из светлого золота.

– Сколько? – спросил Хеллер.

Позвали еще нескольких человек и после подсчета объявили цену: шестьдесят пять тысяч долларов.

Хеллер порылся у себя в карманах. При нем оказалось всего лишь двенадцать тысяч долларов.

– В данный момент у меня только это, – сказал он.

– В качестве задатка такой суммы достаточно, – успокоили его. – Вы можете заплатить остальное, когда все будет готово.

– И когда же?

– Приближается Рождество. Дел у нас невпроворот. Через несколько недель устроит?

Хеллер отдал им двенадцать тысяч. Но я заметил, что он был удручен. Мне до этого не приходило в голову, что Хеллер стоит на пороге банкротства. Он попросил постараться все сделать как можно лучше и ушел.

Я ликовал. Изя высосет из него всю наличность. Хеллер никогда не сможет забрать эту тиару.

Я был доволен собой. Мэдисон оказался просто редчайшей находкой! Паблисити приносило свои плоды. Оно не только разрушало хеллеровский имидж и лишало его поддержки со стороны друзей. Об этом стоило подумать. Как верный сторонник тактики ножа и ствола, я с удивлением обнаружил, какие чудные вещи можно творить с помощью средств массовой информации! И какую боль можно причинять людям! Вот так запросто взять и разрушить целую человеческую жизнь!

Но как же плохо я понимал, что в действительности еще ничего не видел!

Часть ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ.

Глава 1.

Хотелось бы мне подольше пребывать в этом блаженном состоянии – оно ведь так приятно. Но тем же вечером мрачное настроение уже приподняло свою безобразную голову.

Я просматривал телевизионные каналы, желая найти какой-нибудь хороший мультфильм, и наткнулся на программу «С опозданием на пятьдесят девять с половиной минут». И увидел Вундеркинда!

На голове у него сидела маленькая форменная университетская шапчонка, а в руке он держал маленький вымпел на палке. Из-за стопок книг, нагроможденных повсюду, интервьюируемого было почти не разглядеть.

Фальшивый Вундеркинд рассказывал о своей жизни: о том, как он лежал в детской кроватке, с натугой посасывая из бутылочки, и как вдруг его озарила замечательная мысль о новом горючем. Но жалкие годы лишения прав как члена белого меньшинства не позволили ему достигнуть своей цели. И однажды в супермаркете с книжного стеллажа ему на голову упала книга – и это изменило всю его жизнь.

Книга эта сейчас как раз у него, и он может доказать правоту своих слов. Камеры надвинулись на его руки, когда он с трепетом открывал ее. Это было сочинение Карла Фейджина, уже не первое издание. Серия «Кустарный промысел»: «И вы можете изготовить атомную бомбу в своей маленькой подвальной мастерской, или Посещение могил великих людей истории». На обложке красовался портрет Альберта Слепштейна с косматой шевелюрой, которая и вдохновила его.

Затем он показал вырезку из газеты с фотографией остатков подвальной мастерской, от взрыва которой развалились близлежащие дома.

Прозвучали записанные на пленку аплодисменты.

На другой фотографии он побеждал в соревнованиях, кто быстрее протащит ящик из-под мыла, уговорив дочку соседа спрятаться внутри и нажимать на педаль тайно подсоединенного цепного колеса.

Снова записанные аплодисменты.

Подождите-ка, подумал я, к чему все это показывать по общенациональному каналу в самое удобное для зрителей время? Ведь по сравнению с обычными сексуальными оргиями на каналах-конкурентах это было совсем не интересно. И тут я вспомнил, что людям Роксентера не нужно прилагать особых усилий: стоило только позвонить директору телевизионной сети и сказать ему, что показывать.

Но затем взорвалась бомба!

Вундеркинд вытащил ежегодник средней школы и показал фотографию, где он стоит в школьном хоре в пятом ряду. Лошадиные зубы и все такое прочее.

Далее – хуже!

Фотография в том же ежегоднике: «Наиболее вероятные претенденты на участие в съемках Фотографии Года». Лошадиные зубы и все такое прочее.

Далее – еще хуже!

Еще один ежегодник. Фотография студентов первого курса. Лицо с лошадиными зубами в третьем ряду обведено кружком.

Далее – намного хуже!

Еще один ежегодник. Фотография студентов второго курса. Хоть и сильно испорченная печатным трафаретом, но лошадиные зубы и роговые очки видны прекрасно.

Руки продемонстрировали книгу.

«Ежегодник Массачусетского института катастрофо-ведения» – всего лишь за прошлый июнь!

И на обложке его имя: Джерри Уистер!

У меня голова пошла кругом. Да так, что я даже не слышал оставшуюся часть программы.

Что-то было не так.

Часом позже, оставив попытки отыскать мультфильм, я вспомнил, что Гробе выбрал дублера Хеллера в гостинице «Брюстер». Что он приказал Мэдисону использовать именно этого, с лошадиными зубами, и никакого другого, и что Мэдисон даже загримировал его под настоящего Хеллера.

Но был еще один Уистер! Некий Джерри Уистер, возможно, двоюродный брат Джерома Терренса Уистера или кто-то в этом роде, который, может, и существует, а может, и нет. Этот ловкий адвокатишко с Уолл-стрит, этот пройдоха Гробе знал толк в хитроумных приемчиках! Если снайперы не помогали, на то вам и бомбы. Если бомбы не помогали – на то вам и дублеры!

Однако всего ужаса происходящего я не представлял до тех пор, пока за завтраком не развернул лежащую у тарелки газету. Уж где как не в гостиницах знать, как испортить тебе аппетит!

Представьте – на первой странице!

«ВУНДЕРКИНД ПРЕДЪЯВЛЯЕТ МИК ИСК НА 500 МИЛЛИОНОВ!

ПЕРВОЕ СУДЕБНОЕ ДЕЛО В ИСТОРИИ ВУЗА.

Утверждая, что Вундеркинд якобы действительно являлся студентом МИК, его поверенные Отвертини, Надувало и Сожрэ предъявили сегодня институту иск на 500 миллионов долларов за подрыв репутации, что приравнивается к тяжкому уголовному преступлению.

Прошлым вечером в популярной программе «С опозданием на пятьдесят девять с половиной минут» миллионы ошарашенных зрителей узрели само доказательство этого.

Никогда еще священные стены МИК не осквернялись даже малейшим дыханием скандала.

Представитель поверенных Отвертини, Надувало, и Сожрэ заявил: «Мы одним махом покончим с этим делом. Мы отстоим честь американского юноши в борьбе с очернительством, которому потворствуют уважаемые столпы науки. Это дело исторического значения. Мы одолеем этих прохиндеев».

Нам не удалось застать президента МИК на рабочем месте или связаться с ним по телефону, чтобы услышать его комментарии.

В отчаянных поисках мнений наша газета позвонила Главному судье Верховного суда Гамбургеру. Он заявил: «Неофициально, не для печати, могу сказать: справедливость всегда должна торжествовать. Если от нас потребуют пересмотра дела, мы это сделаем и задокументируем в письменном виде».

(Эксклюзивные фото беспорядков в МИК см. на с. 34.)».

Я собрался было спуститься вниз за другими газетами, но этого не понадобилось. Уличный торговец, уже хорошо изучивший мои привычки, нагромоздил их целую гору на своей тележке специально для меня. Я увидел, что мои опасения оказались не напрасны. Именно освещения в центральной прессе я и боялся. Этот Мэдисон действовал мне на нервы. Понимаете, моя вера еще не лопнула – только слегка поколебалась. Я понимал, что привлекало прессу: размеры иска и то, что впервые кто-то осмелился подать в суд на могущественный МИК, и я надеялся, что это дело несколько затмит светило Вундеркинда.

Я позволял Мэдисону шевелить мозгами. Возможно, за всем этим крылась какая-то изощренная хитрость.

Однако на следующее утро Мэдисон снова оказался на первых страницах газет!

«МИК НАНОСИТ ОТВЕТНЫЙ УДАР! ВУНДЕРКИНДУ ДОСТАЕТСЯ!

В эксклюзивном интервью с президентом МИК нашей газете поручено передать Вундеркинду эксклюзивное сообщение.

«Если Джерри Уистер, – заявил президент, – немедленно не откажется от своего судебного иска, он будет исключен! Далее, мы лишим его стипендии компании „Спрут“ и уволим из студенческого ресторана, где он работает в качестве официанта».

Эти грозные слова были произнесены весьма внушительно. Институт не намерен сдаваться!

Институтские адвокаты Пьянс, Дурмане и Замаранс сегодня подали в местный суд встречный запрос, утверждая, что обвинения известного Джерри Уистера ложны, злонамеренны и беспочвенны.

(Дабы получить полное представление о студенческих волнениях в МИК, см. подборку фотографий на с. 19.)».

В новостях часа то и дело крутили телевизионную запись беспорядков. Реклама на весь экран приглашала зрителей посмотреть программу «С опозданием на пятьдесят девять с половиной минут», если они хотят узнать о событиях еще до того, как они произойдут. Телевидение прямо упивалось своей сенсацией.

Газеты печатали не только материал о реакции МИК на иск Уистера, но и редакционные статьи, где говорилось о преследовании американской молодежи в университетах за участие в политической борьбе и делался вывод, что необходимо принятие самых суровых мер.

Да, Мэдисон имел ожидаемый успех. Хеллер получил еще один тяжелый удар, так как пресса явно выступала на стороне университетов. Демонстрировались даже тела студентов, забитых насмерть спецподразделениями полиции. Благоприятный знак.

Анализируя события, я бы, может, нашел еще более благоприятные свидетельства, если бы тем же самым вечером моим вниманием не завладели иные обстоятельства.

Глава 2.

Я бы мог вовсе не заметить этого, если бы не моя чрезвычайная настороженность и понимание того, как для меня важен любой ключ к разгадке поведения Хеллера. Я увидел, что интуитивно, после Коннектикута, он чувствовал, что я за ним охочусь, и, хотя я не так уж много разъезжал по Нью-Йорку, мне совсем не хотелось подвергаться риску неожиданной встречи с ним за углом. Собственно говоря, каждый раз, проезжая в такси где-нибудь вблизи Эмпайр Стейт Билдинг или ООН, я весь скрючивался на тот случай, если бы Хеллер вдруг оказался на улице и увидел меня.

Итак, в последнее время я сделал своей привычкой быстро просматривать записи монитора. Обычно я бы не стал беспокоиться насчет ночных записей ввиду странных электронных помех вокруг жилища Хеллера, но после того как Гансальмо Сильва спокойно поднялся и постучал ко мне в дверь, я знал, что излишняя осторожность не помешает. Мои хлопоты не прошли даром! Я был просто изумлен! Очевидно, после спасения Изи внимание Хеллера переключилось на смотровую площадку Эмпайр Стейт Билдинг. Я сроду не видел, чтобы человек так интересовался копотью. Собственно, кому какое было дело, что происходит с атмосферой на этой планете? После того как Ломбар Хисст прибрал Волтар к рукам, он жаждал иметь полную уверенность в том, что на Земле не осталось никакого населения: главе Аппарата хватало и своих отбросов общества, чтобы еще и другая, кишащая ими планета причиняла ему головную боль. Вероятно, большее, на что он мог пойти, делая уступку Земле, – это основать небольшую колонию в Турции, чтобы обеспечить постоянное поступление опиума. Так что кого волновала атмосфера Земли? Пусть задохнутся от собственной копоти или все передохнут от вредных аэрозолей – кому до этого было дело?

Тем не менее Хеллер приступил к регулярной деятельности. Каждый вечер он покидал «Ласковые пальмы» в тяжелой одежде уборщика, с ведром и метлой в руках, и Бац-Бац отвозил его к подъезду, ведущему на смотровую галерею Эмпайр Стейт Билдинг.

Последний лифт шел наверх в одиннадцать тридцать вечера. Хеллер садился в него и с пересадкой добирался до восемьдесят шестого этажа.

В этот час закусочная и сувенирный ларек бывали закрыты, и посетители исчезали. Да и кому это нужно, подумайте сами, останавливать уборщика в нью-йоркском здании?

Закусочная и сувенирный ларек расположены, вместе с лифтами и лестницей, в конструкции, стоящей посреди большой платформы.

Хеллер взбирался на вершину этой центральной конструкции, устанавливал три новых ветровых конуса, забирая те, что оставил там накануне вечером, и кладя их в свое ведро.

Хотя платформа далеко простиралась на все стороны от осевой центральной конструкции и даже край платформы надежно защищался 10–12-футовым чугунным ограждением, у меня голова кружилась при виде того, как он болтается там наверху, устанавливая эти свои конусы для улавливания примесей, которые нес с собой ветер.

Площадка довольно хорошо освещалась: частично находящимися далеко внизу и окружающими здание Эмпайр Стейт Билдинг городскими источниками света и частично – прожекторами службы воздушного оповещения и другими огнями, расположенными на более высокой башне. Но смотреть, как он возится с ветровыми конусами на этих контрфорсах, – моего терпения, а главное здоровья, на это не хватало.

Я понимал, что Хеллер добывал таким образом частицы копоти или спор, или что-то в этом роде. Затем он, вероятно, тщательно их исследовал и, несомненно, делал всевозможные ценные заключения, но, по-моему, все это было сущей чепухой. Ведь он сходил с ума по высоте, так что, вероятно, Хеллер таким образом просто отдыхал и восстанавливал свое здоровье.

Поэтому сегодня вечером, когда пришло время, я не очень рвался к видеоэкрану, но какое-то острое чувство, воспитанное за долгие годы Аппаратом, подсказало мне, что, прежде чем ложиться спать, я должен все-таки убедиться, что он снова там наверху, а не стучится в мою дверь.

Да, Хеллер находился там.

Он положил старые конусы к себе в ведро, заменил их новыми и спустился на платформу.

И тут это случилось!

Хеллер как раз собирался спускаться по лестнице, когда к нему устремилась какая-то старуха. На плече у нее висела большая кошелка. Одета она была во все черное, включая черную шляпу и черную вуаль.

– Эй, молодой человек, молодой человек! – окликнула она его высоким фальцетом. – Вы должны помочь мне! Мой котик! Мой котик! – И она заголосила фальцетом.

Я сразу же насторожился. Фальцет не фальцет, а голос этот я знал.

Гансальмо Сильва!

Под видом женщины он убил директора ЦРУ и теперь снова хотел воспользоваться той же хитростью.

Под делом на миллион долларов, за которое никто не брался, понималось не что иное, как убийство Хеллера!

Кто же предлагал этот контракт? Во всяком случае не Гробе. Мэдисон развернул кипучую деятельность, а пройдохи адвоката даже в городе не было!

Я сидел и страдал. У меня еще не было хеллеровского трафарета; я не мог подделывать его отчеты капитану Тарсу Роуку на Волтаре. А Сильва с его волтарианской аппаратной подготовкой очень быстро справится с Хеллером! Ведь справился же он с директором ЦРУ да еще с двумя русскими агентами, одним диктатором и Подонком – Джимми Тейвилнасти. И, уж коли на то пошло, разве не он пустил в расход даже супруга Малышки, капо мафии, Святошу Джо Корлеоне? О, Хеллер уже труп!

Всех так и тянет быть джентльменами. По этой причине я никогда им не был. А Хеллер, джентльмен, безупречный флотский офицер, ласково похлопывал «старушку» по спине, приговаривая: «Ну, ну, успокойтесь. Что такое случилось с вашим котом?» «Старушка», плачущим голосом бормоча что-то несвязное, указывала куда-то рукой. Затем, ковыляя, повела его к крайнему противоположному концу платформы, указывая вверх.

Разумеется! Там был кот!

Он был бело-оранжево-черным. Туловище его опутывали ремни, на которых кот свисал с края десятифутовой чугунной ограды. Прутья на этой высоте загибались внутрь, и животное находилось за оградой.

Кот жалобно мяукал, болтаясь над пропастью в восемьдесят шесть этажей. «Он прыгнул, – тонким фальцетом причитал Сильва. – Он испугался и прыгнул!».

Чтобы добраться до него, следовало взобраться на трехфутовый бетонный парапет, затем преодолеть семь или восемь футов, карабкаясь вверх по чугунным прутьям, затем перегнуться через ограждение, и только тогда можно было достать кота.

Должно быть, Сильва следил за Хеллером и, скрываясь под другими обличьями, узнал о его глупой привычке скалолазничать. О том, как именно он собирался совершить это убийство, я даже не догадывался. Ведь если пули оставляют в теле, это настораживает.

Хеллер посмотрел вверх на воющего кота и отступил от ограды на двадцать футов назад к центральной стене, за которой находились закусочная и сувенирная лавка. Там стоял стул и рядом лежали два саквояжа.

Он взглянул на «старушку», а потом на большую кошелку, откуда торчало несколько клубков пряжи.

– Присядьте-ка вот здесь, – предложил Хеллер, и «старушка» села, продолжая всхлипывать.

Хеллер опустился рядом и сказал:

– У меня нет веревки. Мне нужно что-нибудь такое, чтобы как петлю с верха ограды накинуть на кота. Иначе он снова может прыгнуть.

Он взял клубок и, быстро орудуя руками, начал плести веревку.

– Люлька для кота – вот что нам надо, – сказал он.

Я тут же вспомнил, как Гробе предостерегал насчет проявления доброты. Вот вам ужасный пример, думал я. Хеллер сидит рядом со смертью, и все при ней, вплоть до траурного платья!

Подул ночной ветер. Свет огней Нью-Йорка поднимался, синея, вверх – то была синева фатальности.

Хеллер плел люльку для кота.

«Старушка» плакала.

Наконец он закончил. У него получилась сетка с очень большими ячейками, на длинном шнуре.

– Сейчас, еще минутку, и все будет в порядке, – заверил он плачущую «старушку».

– Ой, вот хорошо бы, чтоб так и было, – пропел высоким голосом Сильва.

Хеллер пошел к ограде и поднялся на парапет. Потом ловко вскарабкался вверх по внутренней стороне ограды, перегнулся наружу и опустил ловушку вниз. Когда сетка-ловушка оказалась прямо под котом, он потянул ее вверх. Кошачьи лапы прошли сквозь ячейки, и он стал поднимать сетку. Какой-то звук за шумом ветра, должно быть, привлек его внимание. Балансируя на верху ограды, он повернул голову и посмотрел вниз.

Сильва в тот момент находился футах в десяти от загородки, выкладывая что-то на площадку.

Хеллер увидел, что это такое: волтарианская граната ударного действия.

Я узнал ее в то же самое мгновение: одна из тех, что я передал Тербу! Она могла бы создать ударную волну невероятной силы, не оставив ни единого осколка. Волна сорвала бы Хеллера с ограды и унесла бы его в восьмидесятишестиэтажную бездну.

Сильва отнял руку от гранаты.

– Один, – прошептал Хеллер. Он собирался вести счет..

Сильва распрямился. Хеллер швырнул в него кота.

– Два, – сказал Хеллер.

Кот угодил Сильве в лицо и с визгом вцепился в него когтями.

Видимо, Сильва хотел отступить за баррикаду из саквояжей и стула, чтобы избежать ударной волны. Лупя кота и пытаясь оторвать его от себя, он пятился назад.

– Четыре, – считал Хеллер. Он же знает, мелькнуло у меня в голове, что у гранаты отставание в пятнадцать секунд.

Хеллер спустился с ограды и выскочил на платформу.

Сильва, все еще сражаясь с котом, одной рукой потянулся к кошелке.

Оттуда появился мой кольт «бульдог»!

Кот все еще цеплялся за Сильву и кошмарно орал.

Хеллер, стремительно двигаясь кругами, продолжал считать: «Семь».

Теперь уже и сам Сильва завопил, выкрикивая непристойности. Он начал охаживать зверюгу кошелкой.

Кошелка развалилась, кот отпрыгнул и бросился бежать к открытой двери сувенирного ларька.

Остервенев от боли, Сильва швырнул остатки кошелки вслед убегавшему животному, пригнулся и занял угрожающую позу, поводя кольтом в разные стороны.

Хеллер добрался до баррикады из стула и саквояжей у стены закусочной.

– Десять, – сказал он и присел.

Сильва заметил его. Он понимал, что лучше не спешить, так как не мог рассчитывать на удачный выстрел, когда мишенью ему служила лишь верхняя часть головы с глазами, и отступил назад, поднявшись на парапет, чтобы занять более удобную позицию для стрельбы.

– Двенадцать, – прошептал Хеллер.

Сильва выстрелил.

Пуля зарылась в саквояж перед Хеллером. Сильва взобрался повыше – на ограду и выстрелил еще раз.

– Четырнадцать, – проговорил Хеллер. При этом он очень низко пригнулся, крепко зажав уши руками и уткнувшись лицом в бок саквояжа.

Ша-рах!

Грохот ударил по ушам даже сквозь плотно прижатые ладони.

Хеллер поднял голову и взглянул вверх.

Он увидел Сильву, высоко взлетающего в воздух.

Ветер подхватил воспарившее тело и понес над ночным Нью-Йорком, опуская все ниже и ниже. Хеллер подошел к ограде и посмотрел вниз.

Ничего! Сияние городских огней высвечивало пустоту.

Он вернулся в центр площадки и огляделся. Там, где взорвалась граната, виднелась небольшая вмятина. Едва-едва заметная. Хеллер пошел и подобрал изодранную здоровенную кошелку Сильвы.

Похоже, вокруг не было никаких других улик, кроме саквояжей.

Неожиданно Хеллер поднял лицо к небесам и заговорил:

– Надеюсь, ты заметил, Иисус Христос, что я тут почти ни при чем. Но если и случится так, что я по ошибке окажусь на твоих небесах, не забудь мне зачесть спасение кота. Аминь.

Глава 3.

Хеллер перебросил ремень кошелки через плечо. Один увесистый саквояж он сунул под левую руку и ею же подхватил другой. Ведро и метлу он взял в правую руку и прошел в дверь, пинком захлопнув ее за собой, в помещение с сувенирной лавкой и закусочной.

Лифт на ночь был заперт. Хеллер свернул к лестнице и стал спускаться.

И тут он увидел кота! Очевидно, когда прозвучал взрыв, он уже сидел здесь, на лестнице, так как вид у него был невозмутимый. Когда Хеллер пошел вниз, кот последовал за ним.

Но от смотровой галереи до вестибюля восемьдесят шесть этажей. Известно, что каждый год ньюйоркцы устраивают скоростной забег снизу вверх по этим 1860 ступенькам. А Хеллер, должно быть, решил, что он участвует в забеге в обратном направлении. Перескакивая через шесть ступенек, он вплотную приблизился к тому пределу, за которым уже следует свободное падение кувырком.

Спустившись на два этажа, он услышал за собой недовольный кошачий вопль. Он остановился и оглянулся.

Кот сидел на последней, оставленной Хеллером лестничной площадке, громко мяукая и глядя на него с укоризной.

– Ого, – сказал Хеллер. – Для тебя слишком быстро, да?

Он вернулся, поднял животное и посадил в ведро. Затем снова, будто выпущенный из катапульты снаряд, понесся вниз. Кот поставил лапы на край ведра и с интересом следил за этим сумасшедшим спуском.

Хеллер вышел на Тридцать четвертую улицу. Там, в старом такси его ждал Бац-Бац. Он открыл Хеллеру дверцу, но внимание его было приковано к чему-то далеко впереди.

– Кого-то там соскребают с тротуара, на Пятой авеню с другой стороны, – сказал Римбомбо. – Чем это ты там занимался?

– Поехали, – только и проговорил Хеллер, не удостаивая его ответом.

Бац-Бац круто развернул машину и помчался на запад. Он быстро оглянулся.

– Ну, может, хоть скажешь, как зовут кота?

– Едем, – повторил Хеллер.

– Боже, – возмутился Бац-Бац, – никто не хочет со мной говорить, даже кошка.

Они миновали пару кварталов, и тут кот дико завопил.

– Остановите-ка, – приказал Хеллер.

– Где?

– У гастронома, разумеется. Черт побери, Бац-Бац, вы что, не понимаете по-кошачьи?

Бац-Бац въехал на тротуар и остановился.

– А теперь сходите купите молока, – сказал Хеллер.

Он бросил Бац-Бацу банкнот, а потом включил верхний свет и посмотрел на кота. На его шкуре не было никаких опознавательных знаков. Вокруг кошачьей шеи, явно слишком туго, была затянута бечева. Хеллер вынул ножницы и перерезал веревку. На ней оказалась бумажная бирка. Хеллер взглянул на нее. Там было написано: «№ 7А66, Городская тюрьма». Хеллер обратился к коту:

– Ого, да ты, значит, тюремная пташка, а? Ну ладно, не беспокойся, мы просто уберем улику, и им тебя не сцапать за соучастие.

Он взял кошелку и вытряхнул ее содержимое на пол. Все там смешалось в одну кучу и было опутано пряжей. Хеллер принялся за инвентаризацию.

– Граната Волтарианского Флота устаревшего об разца. Нож от «службы ножа» Аппарата. Русские рубли. Туристские чеки – Панамский банк. Канадский, швейцарский и американский паспорта. Багажная квитанция. – Наконец он добрался до пачек с деньгами. – И доллары США, оклеенные лентами с ярлыками Турецкого банка. – Он откинулся назад. – С ума сойти!

О мои боги, я узнал эти деньги. Мои сто тысяч долларов! Как жестока судьба! В руках у Хеллера моя сотня кусков! Я рвал на себе волосы.

Бац-Бац открыл дверцу.

– А что тебе дался этот кот?

– Он спас мне жизнь. Я теперь за него в ответе.

У Бац-Баца в руках был небольшой пакет сливок.

Он срезал верхушку и, ставя пакет на пол, увидел деньги.

– Боже, Джет. Это что, подарок от кота?

– Это очень богатый котище, – сказал Хеллер.

– А не слишком ли он молод, чтобы иметь такие «бабки»? – Он следил, как кот лакает сливки.

Хеллер открыл один из саквояжей. В нем лежали какие-то странные вещи. Он вытащил что-то похожее на плотно облегающий костюм парашютиста с ярлычком: «Пуленепробиваемый, выдерживает ударную силу до 3600 фунтов на фут. Испытан в лаборатории ЦРУ, Лэнгли, Виргиния».

– Все таинственней и таинственней, – заметил Хеллер. – Вещи со всего света: из России, Панамы, Канады, Швейцарии и невесть откуда еще, включая Турцию и Вашингтон.

– Кот-то африканский, – сказал Бац-Бац. – У моей тетки был такой же, с той же расцветкой. Они отличные бойцы и считаются очень смышлеными. Их зовут calicos. Самцы этой породы встречаются очень редко. Ах да, ведь они должны приносить удачу. Так что во всяком случае, – продолжал он рассудительно, – к России, Вашингтону и прочим ты можешь прибавить еще Африку. Если это его кошелка, то я бы сказал, что этот кот завзятый путешественник.

Хеллер открывал паспорта. На фотографиях было одно и то же лицо, но имена разные. Очередь дошла до американского паспорта. Руки его дрогнули.

Гансальмо Сильва!

Хеллер прикрыл ладонью текст и показал фото Бац-Бацу:

– Кто это? Бац-Бац выпучил глаза:

– Бог ты мой! Это же Гансальмо Сильва! Хеллер снова посмотрел на паспорт и сказал:

– Спасибо. Просто хотел убедиться. Но если это Гансальмо Сильва, то откуда он здесь и на кого работает?

– Sangue di Cristo! (Кровь Христова! (ит.)) – с благоговейным ужасом воскликнул Бац-Бац. – Ты только что ограбил Гансальмо Сильву!

– Это кот, а не я, – поправил его Хеллер. – Он наемный киллер. Список его дел – длиной с его хвост. На всех почтах висят объявления, что его разыскивает полиция. И он только что сбежал из тюряги. Так что не настучите на него, а то дадут ему пожизненный срок.

– Гансальмо Сильва, – благоговейно прошептал Бац-Бац. – Лучший из хит-парада. Боже, Джет, так это, наверное, Гансальмо был размазан по Пятой авеню! Ты выкинул его из смотровой галереи! – добавил он так, будто до него это только сейчас дошло.

– Это кот так говорит, – сказал Хеллер. – А он воспользуется своим законным правом на молчание. Но хватит, Бац-Бац, все время перескакивать на другую тему. Этот пуленепробиваемый костюм для меня слишком тесен. А вам, похоже, в самый раз.

– Подожди, – недоумевал Бац-Бац. – Так что же получается?

– Дело не в том, что получается, – сказал Хеллер, – а в том, что будет дальше. Вы знаете лавочку на Тридцать седьмой улице, на западной стороне, где дают напрокат одежду? Поехали туда.

Бац-Бац поехал, а кот, прикончив сливки, взобрался Хеллеру на колени и с глубоким вздохом улегся спать.

Они остановились перед двухэтажным зданием с конторой проката одежды на первом этаже и, очевидно, жилыми помещениями на втором. Уже перевалило далеко за полночь, и магазин был закрыт.

Хеллер выбрался из машины и энергично нажал на кнопку звонка за железной решеткой.

На втором этаже резко распахнулось окно, и оттуда высунулась лысая голова:

– Ми есть закрыт уше! Уесшайт! Хеллер отступил на шаг и крикнул:

– А за сотню долларов откроетесь?

– Это есть хороший ключ! Сичас уше спущусь. Не уесшайт никакой место!

Наконец они оказались в магазине. Владелец был в белой ночной рубахе и шлепанцах. На плечи он набросил черный пиджак. Хеллер вручил ему стодолларовую купюру и сказал, что хочет взглянуть на одежду.

– Дела идти так плохо. За сотню доллар ви мошете покупайт весь магазин, – сказал хозяин.

Хеллер стал перебирать вешалки со всевозможной одеждой и наконец дошел до той, где висело все черное: черное платье, черная шляпа, черная вуаль. Он с интересом посмотрел на все это, затем перевел взгляд на Бац-Баца, оценивая его размеры. Снял платье, затем передал Бац-Бацу пуленепробиваемый костюм.

– Зайдите-ка в кабинку и наденьте это. Бац-Бац, ворча, сделал то, что ему велели. Тогда Хеллер протянул ему черное платье.

– О нет, – запротестовал Бац-Бац.

– О да, – настаивал Хеллер. – Это последний крик моды.

Бац-Бац с остервенением влез в платье, цедя сквозь зубы: «Ну дожил – во чего приходится делать!». Хеллер надел на него шляпу и набросил на лицо вуаль.

– Бог ты мой! – воскликнул Бац-Бац, глядя на себя в зеркало. – Если об этом узнают в Сардинии, мне этого никогда не забудут!

Хеллер дал хозяину еще пятьдесят долларов.

– Мы принесем костюм назад.

Хозяин запротестовал:

– Наин, найн, оставляйт себе! У нас таких много. Их мы давайт на похороны.

– Надеюсь, не на мои! – ухмыльнулся Бац-Бац.

– Пойдем, а там увидим, – бросил Хеллер.

Глава 4.

В такси Бац-Бац сказал:

– Этот кот действует на тебя ужасно! Уборщики не ездят в такси, и старые дамы, уж конечно же, не возят их, сидя за рулем!

– Это домашнее задание Г-2, – сказал Хеллер, явно ссылаясь на свой курс военного обучения. – Мы замаскированные шпионы.

– А-а, – протянул Бац-Бац.

Хеллер рассматривал багажную квитанцию. Там было написано: «Аэровокзал Мидтаун».

Теперь он точно знал, куда ехать. В городе было тихо. Они подъехали к указанному Хеллером подъезду и остановились на крытой стоянке такси. Там не было ни одной машины и ни одного пассажира. Хеллер положил фуражку на заднее сиденье и посадил на нее кота. Затем передал Бац-Бацу багажную квитанцию:

– А теперь, Бац-Бац, мы разделимся и войдем туда поодиночке. Когда услышите, как я уроню это ведро, подойдете к багажному окошку, предъявите эту квитанцию, заберете то, что вам дадут, и выйдете по подземному переходу назад к машине. Если я крикну «Пицца!», пригнитесь. Ясно?

– Ты сказал «уроню ведро» или «пну ведро»? («Пнуть ведро» – жаргон, идиома, означает «дать дуба», «откинуть копыта»).

– Если случится стрельба, будем надеяться, что кто-то другой «пнет ведро».

– У меня нет ствола.

– У меня тоже, и в этих саквояжах я не нашел ни одного. Но это место я знаю. Здесь вам будет так же спокойно, как в собственной постели.

– Ты еще не знаешь, какие стервы попадают ко мне в постель, – сказал Бац-Бац.

– Их цель – всегда тело.

– Будем надеяться, что они это знают.

Они вылезли из машины.

– Ну, котик, – сказал Хеллер, – а ты оставайся здесь. Извини, сверхурочная работа. – Он закрыл дверь.

Бац-Бац перекинул пустую кошелку через плечо и вошел в длинный темный туннель.

Хеллер, с ведром и метлой, быстро шмыгнул к другому подъезду и вскоре появился на балконе, тянущемся над вестибюлем. Оттуда ему был виден нижний этаж с камерой хранения.

На балконе стояли кресла: в одном из них сидел здоровенный детина в черном пальто и широкополой шляпе с загнутыми полями. Он поднял глаза на Хеллера, когда тот проходил мимо, затем возобновил наблюдение за вестибюлем.

Хеллер осмотрел вестибюль вдоль и поперек. Никого, кроме пары служащих. Никакого движения в этот час ночи.

Он с грохотом уронил ведро и начал подметать.

Бац-Бац вышел из туннеля и просеменил к камере хранения.

Малый в черном пальто подался вперед. Бац-Бац нажал кнопку звонка на стойке, и из огороженного внутреннего помещения, позевывая и протирая глаза, вышел сонный служащий. Бац-Бац подал ему квитанцию.

Хеллер подметал ковер, не удостаиваясь внимания сидящего неподалеку парня.

Служащий нашел сданную по квитанции вещь и снял ее со стеллажа. Это был объемистый коричневый чемодан с большими металлическими замками. Служащий потребовал два доллара, и Бац-Бацу пришлось задрать платье, пошарить в карманах бронежилета, чтобы найти бумажник и достать оттуда два однодолларовых банкнота. Он сделал это не слишком-то изящно, но сверху, с балкона, бронежилета не было видно. Да! Для исполнения роли старой дамы Бац-Бацу нужно было еще учиться и учиться!

Служащий отдал Бац-Бацу чемодан, тот снял его со стойки и, шатаясь от тяжести, поволок к выходу из подземелья.

Не успел он скрыться в туннеле, как «черное пальто» с рыком вскочил на ноги и рванул вниз по лестнице.

Хеллер с ведром и метлой отставал от него не более чем на пять шагов. Почему этот малый не оглянулся? Ага, понял я, Хеллер бежит в точности в ритме бегущего впереди и слышатся звуки шагов только единственной пары ног! Хеллер почти дышал этому малому в спину.

Они проскочили через вестибюль.

«Черное пальто» ринулся в туннель и вытащил пистолет.

Вдруг в голову мне пришла мысль: а ведь кое-кто, возможно, и не рассчитывал, что Гансальмо Сильва придет за чемоданом. Передо мной обычная картина уничтожения одного убийцы гангстером-убийцей враждующей группировки.

Или, может, это было что-то другое?

Двери, к которым направлялся Бац-Бац, резко распахнулись.

В них ворвались двое в форме таксистов и очутились в тридцати футах от Бац-Баца.

«Черное пальто» держал большой револьвер, направленный на Бац-Баца.

Хеллер, протянув руку через плечо громилы, схватил его за кисть, сжимающую оружие. Ведро со звоном ударилось об пол.

– Пицца! – крикнул Хеллер.

Бац-Бац бросил чемодан и повалился на пол. Левой рукой Хеллер стиснул шею громилы, но тот не выпустил револьвера.

Двое, ворвавшиеся в дверь, бросились к чемодану. Один схватил его, а другой попытался достать оружие. Но, опередив его, Хеллер нажал на курок револьвера громилы.

Грохнул выстрел.

Не успев выхватить оружие, гангстер отлетел назад, точно от удара молотом.

Снова выстрелил револьвер громилы.

Тот, что подхватил чемодан, выронил его и рухнул на пол.

Хеллер стал выворачивать кисть громилы с оружием, пока оно не оказалось нацеленным в голову сопротивляющегося гангстера-убийцы.

Бумм!

Шляпа с прилипшими к ней волосами взлетела в воздух.

Левая рука Хеллера выхватила из нагрудного кармана пальто гангстера бумажник.

И только тогда он отпустил его руку с револьвером и позволил громиле рухнуть на пол. Пальцы «черного пальто» все еще сжимали оружие. Я понял, что собственноручно Хеллер его так и не коснулся.

Хеллер схватил ведерко с метлой и ринулся вперед. Подхватил поднимавшегося с пола Бац-Баца, на ходу схватил чемодан, и они побежали к своему такси.

Хеллер втолкнул Бац-Баца за баранку, а чемодан и ведро с метлой забросил в глубь салона.

– Закрой заднюю дверь! – крикнул Бац-Бац, – Ведь мы же не хотим, чтобы все это свалили на кота, если он удерет здесь! – И Римбомбо резко врубил передачу.

Не было видно ни души, когда Бац-Бац стремительно выезжал с вокзала.

Глава 5.

На стоянке, в затемненном такси Бац-Бац переоделся в свою обычную одежду. Потом, обремененные саквояжами, чемоданом и кошелкой с котом, они протащились по морозному ночному Нью-Йорку и вошли в Эмпайр Стейт Билдинг с Тридцать третьей улицы.

Сонная лифтерша доставила их, не проявляя любопытства, на нужный этаж, и вскоре Хеллер уже резко стучал в дверь «Транснациональной».

Изя осторожно приложил глаз к двери и спросил, что нужно.

– Мы сделаем тебя соучастником кота, – сказал ему Бац-Бац. – Приходи к нам.

Они прошли в кабинет Хеллера, опустили багаж на пол и включили свет. Кот занялся осмотром помещения.

Хеллер уложил чемоданище набок и потянулся за отмычкой, чтобы вскрыть замки, но Бац-Бац остановил его.

– Нет, нет! О Боже! Неужели ты так никогда и не запомнишь, чему я тебя учил? В Нью-Йорке никогда не вскрывают замок – в нем может быть проводник, ведущий к бомбе. Позволь-ка мне.

Бац-Бац порылся в ящике с инструментами, нашел кусачки, тонкие отвертки и стал ковыряться в петлях чемодана.

Хеллер открыл первых два чемодана и стал перебирать их содержимое.

Вошел Изя. В потрепанном старом пальто, в ночном колпаке, босиком.

Хеллер брал предметы из чемодана и читал прикрепленные к ним ярлыки: «Водородный самовоспла-меняющийся баллон для быстрого побега. Проверено в испытательной лаборатории ЦРУ», «Тающая ложка. При помешивании коктейлей вводит смертельный яд. Проверено в испытательной лаборатории ЦРУ», «Ядовитая губная помада. Оттенок „Прелестная Кармен“. Нанести на губы секретарше; целуя босса, она вводит смертельный яд мгновенного действия. Проверено в испытательной лаборатории ЦРУ», «Набор для самоубийства. Перед уходом в отставку возьмите с собой два. Военно-санитарное управление предупреждает, что эти наборы опасны для вашего здоровья…».

– Что вы тут делаете? – встревожился Изя.

– Пытаемся проникнуть в самые засекреченные тайны ЦРУ, – отвечал Хеллер.

– Никак не удается ослабить эти (…) петли, – проворчал Бац-Бац.

Хеллер протянул руку к чемодану и щелкнул замками… Крышка с шумом приоткрылась. Бац-Бац шарахнулся в сторону, ища укрытия.

Изя оставался спокоен – он уже кое-что заметил сквозь щель в чемодане. Изя наклонился, поднял крышку и воскликнул: «Ого!» Деньги! Саквояж был битком набит разными по достоинству американскими банкнотами в аккуратной банковской упаковке.

Хеллер поднял чемодан и вывалил его содержимое на пол.

Целая гора денег!

Хеллер исследовал чемодан, нет ли внутри пометок и второго дна.

Изя уселся на пол, потирая одну босую ногу о другую. Пальцы его, как птичьи когти, стали смыкаться над пачками денег.

Аккуратная стопка с легким шелестом быстро росла у него под руками. Наконец он закончил и сказал:

– Ого! Какие бы ни были просчеты в пачках, это миллион долларов! – Он протер глаза за роговыми очками и глянул на Хеллера: – Как вы проворачиваете такие дела?

Хеллер вынул из чемодана мои бедные заплутавшие сто тысяч. Добавил к ним рубли и еще немного валюты из кошелки и все это присоединил к общей куче.

– У меня есть тайные поклонники, Изя. Они ужасно боятся, что я буду жить на пособие по безработице.

– Вы утащили это из банка? То есть я хочу сказать, есть ли на них какие-нибудь пометки?

– Ни одной, – успокоил его Хеллер. – Совершенно непрослеживаемое пожертвование.

Изя снова пересчитал всю сумму.

– Ой-ой-ой! – радовался он. – Не хватает только четырехсот тысяч долларов, чтобы рассчитаться с ГНС!

Хеллер вытащил из кучи несколько пачек.

– Пусть будет четыреста десять тысяч сто долларов, Изя. Бац-Бац поиздержался на баб. Он жаловался мне сегодня. – И он передал Бац-Бацу десять тысяч долларов.

Изя составлял планы и расчеты.

– Я не буду платить ГНС. Прокручу все это, намотаю прибыль, а уж потом выплачу этим грабителям. Японские иены сегодня в Сингапуре совсем дешевы, а в Париже – ужасно как дороги! Я прямо…

– Постойте, Изя, подождите. – Хеллер огляделся. Кот запрыгнул к нему на письменный стол и сидел, не спуская глаз с Изи. Хеллер протянул Изе стодолларовую купюру: – Купите коту подстилку и полное снаряжение. Не забудьте миску и все прочее. У него нет приличного джентльменского набора.

Изя взял деньги, но при этом проворчал:

– Хотите держать здесь кота? Тут нет никаких мышей.

На это Хеллер ему ответил:

– Этот кот не охотник на мышей, Изя. Он воюет исключительно с крысами. По этой части он профессионал хоть куда. И вам будет очень приятно узнать, что я спас ему жизнь, так что теперь есть еще одно существо, с коим вы разделите причитающийся мне должок на двоих.

– О, благодарение небесам, – обрадовался Изя. – Тотчас куплю ему джентльменский набор, что бы это ни было.

Изя засунул деньги в большие полиэтиленовые мешки из бара, огляделся, желая удостовериться, что ничего не осталось, и выскочил из офиса.

Кот, очевидно, убежденный в том, что Изя выполнит распоряжение, спокойно свернулся клубком под настольной лампой и мирно заснул.

Хеллер с любопытством разглядывал бумажник, который выхватил из кармана у головореза в черном пальто. В нем содержалось несколько визиток и удостоверение личности. Последнее он показал Бац-Бацу.

– Инганно Джон Скроццоне. Вам это имя известно?

– Нет, – отвечал Бац-Бац.

Хеллер снова взглянул на документ.

– Похоже, я занимаюсь коллекционированием удостоверений личности. Надо выяснить.

Бац-Бац поинтересовался, что же в самом деле произошло на крыше сегодня вечером.

– Тише! – предупредил Хеллер. – Я клятвенно обещал коту, что не стану изобличать его как своего сообщника. Там повсюду отпечатки его лап. Так что нам обоим предстоит воспользоваться своим законным правом на молчание.

– Вон оно как, – протянул Бац-Бац.

Кот потянулся и замурлыкал.

Глава 6.

Это жуткое зрелище – мои сто тысяч долларов США в руке у Хеллера – ужасно подействовало на мою психику. Психика, как известно всем психологам, является ближайшей надстройкой над «ид» («Ид» – подсознательная область инстинктов.) и при перенапряжениях больно бьет по «я», или «эго». Когда эти три составляющие распухают от измывательств, результатом является то, что называют «синдромом поехавшей крыши». За этим может последовать множество неудач и разочарований, ведущих к переполнению кровеносных сосудов и наступлению эпилептического припадка. У всех больных есть свои собственные особые средства. У одних – орать на свою жену, у других – подбивать клинья к чужим. Я лихорадочно соображал: если я немедленно не прибегну к собственному средству первой помощи, то мне тогда, возможно, потребуется помощь психиатра. Пьяницы в состоянии похмелья нередко получают облегчение, выбивая, так сказать, клин клином, но у меня не было ни клина, ни возможностей подбивать его к кому бы то ни было.

И вот, в силу суровой необходимости, у меня возникла блестящая идея: нужно взглянуть на деньги. Это, несомненно, станет успокаивающим бальзамом, который снимет угрозу эпилептического припадка.

Поэтому я дрожа подошел к своей кровати и засунул под него трясущуюся руку. Несколько дней назад, когда приходил Сильва, в этом тайнике оставалось тридцать тысяч баксов. Если бы я только взглянул на них и ласково пощупал пальцами, ощутив хрустящую фактуру, жизнь хлынула бы новой волной по центрам моей высшей нервной системы, снимая излишнее напряжение.

Рука не ощутила никакого контакта с деньгами.

Я поколотил по матрацу в разных местах.

Ничего.

Встревоженный больше прежнего, я сбросил матрац на пол, сорвал с него белье и всадил нож до самых пружин.

Денег не было!

Они исчезли.

Я лег на пол посреди этого кавардака и отдался приступу эпилепсии.

Не помогло.

Я бился головой о стену. Тоже не помогло. Несколько позже я пришел в себя и увидел, что стоит ясный день.

Кофе. Может, нервы мои успокоятся после нескольких чашечек кофе? Я дозвонился вниз, сделал заказ и, ожидая, решил принять душ, но потом обнаружил, что стою под ним одетый.

Пока я исправлял эту ошибку, вывесив брюки на террасу, чтобы их схватило морозом, прибыл мой завтрак.

Машинально я раскрыл газету.

Лошадиные зубы!

Фото на две полосы!

Мэдисон еще раз попал на первую страницу!

«ВУНДЕРКИНД ПРЕДЪЯВЛЯЕТ ИСК „СПРУТУ“. УДАР В 10 МИЛЛИАРДОВ БАКСОВ.

Адвокаты Вундеркинда Отвертини, Надувало и Сожрэ сегодня предъявили могущественной компании – небожительнице – «Спрут» иск на целых десять миллиардов баксов, крупнейший в истории гражданского уголовного права.

Адвокаты Роксентера, из фирмы «Киннул Лизинг», заявили журналистам: «Нам нечего сказать».

Сегодня финансово-деловой мир был потрясен необычным известием: «Спрут» преследуют по суду! Акции по индексу Доу-Джонса упали на 230 пунктов. Другие шестеро из «Семерых братьев» поспешили заявить, что со «Спрутом» их ничто не связывает, но, согласно информированным источникам, вскоре наступит и их очередь, ибо они крепко опутаны «Спрутом».

Вундеркинд заявил следующее: «"Спруту" ничего не остается делать, как включиться в мою борьбу за честное и здоровое отношение университетского начальства к студентам. „Спрут“ щедро финансирует МИК, отчего нефтяная компания становится участницей заговора, изобилующего злобными выходками и правонарушениями. Лишение меня стипендии и работы в студенческом ресторане вызвало непоправимый хаос, достойный всяческого осуждения. Если „Спрут“ станет жестокосердно отказывать студентам по втором блюде – рисовом пудинге, весь американский образ жизни ставится под угрозу. Расцветет фашизм, и все содрогнется пред гнетом тирании…».

О, это было еще не все! А уличный продавец, зная мои привычки, нагромоздил у моей двери целую гору газет – высотой в пять футов.

От студенческих беспорядков, показываемых по телевидению, стоял такой ор и рев, что я никак не мог понять продавца газет, просящего заплатить ему деньги. Пришлось хлопнуть перед его физиономией дверью.

Мэдисон переусердствовал!

Это было ясно без лишних слов. Очевидно, он стремился сделать из Вундеркинда бессмертный символ восстания против больших нефтяных компаний.

Как нынче утром, должно быть, хихикает Хеллер!

Как мне не хотелось, но все же я потянулся к монитору. В этом заключались долг и служба офицера Аппарата (хотя, может быть, и тяжело постоянно чувствовать долг как цель). Кроме того, я был слишком потрясен и мог даже рухнуть в обморок перед экраном (надеюсь все-таки, что это не будет свидетельствовать о том, что я мазохист).

Глава 7.

Хеллер ехал в общественном такси. По отражению в перегородке мне было видно, что на нем светло-коричневый твидовый костюм, пышный шелковый галстук и сверху – теплое полупальто из дубленой кожи. Очень элегантно. Я попытался определить, куда он едет, по проплывающему мимо зимнему ландшафту, столь милому его душе. Похоже, они были на какой-то заставе, где взимается дорожный сбор. Слева от него то и дело мелькали участки освещенной солнцем воды.

Статуя Свободы! Где-то там, далеко. А за ней, через бухту – Манхэттен!

Малышка Корлеоне – он ехал на встречу с Малышкой Корлеоне!

И точно, вскоре они миновали заставу и спустя некоторое время уже ехали в окружении внушительных небоскребов Байонна.

Он велел таксисту подождать и немного погодя уже здоровался с несколько растерянным Джованни.

– Сегодня она не в настроении, малыш, – сказал Джованни. – Может, лучше отложить встречу?

– Ждать не могу, – сказал Хеллер.

Джованни пожал плечами. Он подошел к двери в общую комнату, постучал, затем открыл ее.

Малышка была одета в светло-серый костюм-двойку и расхаживала взад и вперед по просторной комнате, задерживаясь у живописного окна, чтобы взглянуть на картину освещенного солнцем зимнего парка. Она дважды проделала этот путь, прежде чем сказала: «Приведи его».

Хеллер вошел в ее комнату.

Малышка вперилась в него холодным взглядом серых глаз, и вся ее двухметроворостая фигура выражала желание кинуться на него с кулаками.

– И что же ты намерен сказать сегодня в свое оправдание, молодой человек? Говорила я тебе или нет, чтобы ты покончил с этой (…) шумихой в печати? Или тебе это было непонятно? Постой, не прерывай меня. Каких-то пятнадцать минут назад, вот по этому телефону, – она показала пальцем, – в этой самой комнате, – она ткнула в пол, – мне целую четверть часа пришлось выслушивать супругу мэра, которая беспокоится о тебе! – Она устремила на него указующий перст. – Постой, не прерывай меня. Я знаю, что ты можешь рассказать какую-нибудь нескладную дешевую небылицу, чтобы как-то оправдаться за это! – И она указала на стопку утренних нью-йоркских газет. Еще хорошо, что у нее была простуда и она не могла долго разговаривать!

– Так вот, Джером, это якшание с репортерами уголовной хроники должно прекратиться. И притом немедленно! Постой, не прерывай меня. Знаю, что меня заели дела. Знаю, что не уделяла должного вни мания твоему воспитанию. Но это никак не может служить оправданием! Джером, сама идея обращения в суд никуда не годится! Она не лезет ни в какие ворота! Этим выставляешь себя на посмешище публике. За это платишь ценой уважения! А тебе нужно усвоить как следует мысль, что тебя должны уважать! Джером, тебе нельзя носиться с репортерами и бегать по судам! В судах правды нет. В таких местах тебе не следует появляться! Постой, не прерывай меня! Джером, меня это очень расстраивает и угнетает. Знаю, я пренебрегала своими обязанностями матери. Но преследовать людей, которые тебе не по вкусу, по суду, Джером, ты не должен. Возьми подходящую «пушку» и убери их. Только слабаки, дураки и идиоты носятся по судам. Тебе нужна справедливость? Ты найдешь ее только тогда, когда купишь себе подходящую винтовку, научишься из нее стрелять и, поставив хороший телескопический прицел…

– Ну пожалуйста! – вскричал Хеллер. – Пожалуйста, можно мне вас прервать?

– Нельзя. Что тебе нужно?

Хеллер протянул ей пакет. Он был обернут в серебристую бумагу и перевязан черной лентой.

– У меня для вас подарок!

Она взяла его и, несколько смягчившись, сказала:

– Если ты хочешь отделаться каким-то gingillo (Безделушка (шп.).), то у тебя ничего не получится. Никакими побрякушками не компенсируешь того, что мне пришлось вытерпеть по твоей милости от супруги мэра! Я истощила весь свой словарь, пытаясь убедить ее в том, что ты хороший мальчишка, просто слегка заблудился…

– Открывайте же! – в отчаянии крикнул Хеллер.

– Ладно, открою, – холодно уступила она. – Только чтобы доставить тебе удовольствие и побаловать тебя.

Малышка вытряхнула из ножен на рукаве стилет и разрезала им черную ленту. Затем вспорола серебряную обертку, развернула ее и уставилась на содержимое пакета.

Она перевернула его, надеясь убедиться, что тут нет никакой ошибки, и посмотрела на Хеллера круглыми от удивления глазами:

– Паспорт Гансальмо Сильвы!

Наконец до нее дошло. Она бросилась к Хеллеру и заключила его в объятия.

– Ты его убил!

– Не совсем так, – несколько придушенно выдавил, из себя Хеллер. – Он… как бы это сказать… сам себя подорвал!

– О, милый мой мальчик!

Малышка отстранилась ъ снова взглянула на паспорт. Затем как завопит: «Ииппи!» – и закружилась по комнате в стремительном танце, которому, должно быть, выучилась, когда работала на эстраде.

Потом она плюхнулась в кресло и воскликнула:

– Ave Maria, наконец-то отомстили за Святошу Джо! – И заплакала.

Потом, немного погодя, она промокнула глаза какой-то тряпицей и стала нажимать на кнопки,

В комнату хлынул персонал с таким видом, будто она била в пожарный колокол. Малышка подняла руку с паспортом.

– Гансальмо Сильва мертв!

Поднялся такой шум ликования, что мне пришлось убавить звук.

Она подошла к портрету Святоши Джо и показала ему паспорт. За этим последовала итальянская тирада, в которой портрету сообщалось, что предатель мертв, что его душа (Святоши Джо) может теперь покоиться в мире и что Малышка очень скоро закажет большую обедню.

Затем она обратилась к своему персоналу:

– Скорей, скорей, дайте Джерому молока с печеньем!

Она усадила Хеллера в свое любимое кресло. Ему принесли молока и домашнего печенья.

Малышка стала строить планы насчет вечеринки и обедни. И вдруг вспомнила:

– Я уверена, что у него будут похороны. Да, нам нужно позаботиться об этом. О похоронах Сильвы. У него есть брат и дядя. Ну-ка, что мы можем сделать для этих похорон? Итак: мы закажем большую фигуру в форме черной собаки. Джорджио, позаботься о заказе. О, разумеется. Я тоже буду присутствовать. И супругу мэра уговорю – придумаю что-нибудь. Ну а теперь – что я надену? Белое и алое? А может, только алое? Алую вуаль… Нет-нет, надо придумать что-нибудь получше! Джорджио, позвони моему модельеру. Пусть как следует подумает и сотворит для похорон самый что ни на есть праздничный фасон! О, я поставлю супругу мэра на место. Она же явится в чем-нибудь безвкусном и немодном. О, Джером, съешь еще печеньице.

Итальянцы! Потребовалось битых два часа, прежде чем они начали хоть чуть-чуть успокаиваться.

Наконец позвонили во все наиболее важные точки, и теперь, наверное, по всей обширной международной сети, охватываемой организацией Корлеоне, полетело сообщение о том, что убийца Святоши Джо мертв. И как раз в тот момент, когда казалось, что возбуждение улеглось, кто-то позвонил и сообщил, что Сильва находится в морге Нью-Йоркской больницы, а в его теле не осталось ни единой целехонькой косточки – и все началось сначала. Это новое сообщение пустилось вслед за прежним: вдоль и поперек империи Корлеоне, по всему земному шару. Хлынул поток поздравительных телеграмм по их подпольной радиосвязи и по аппаратам «Вестерн юнион» аж из такой дали, как Новая Зеландия, с кораблей на море и авиации в полете.

На полу у ног Хеллера стала расти куча свернутых в кольца таблограмм. Малышка зачитывала вслух каждое послание, обогащая свое ораторское искусство оживленными жестами и сверкающими взглядами.

Наконец Хеллер не выдержал и сказал, что ему нужно возвратиться в Нью-Йорк и покормить кота. Но Малышка заставила его остаться. Коты могут подождать. Ей известно, что мальчишки вечно голодны, и она накормила его до отвала.

Прикончив третью тарелку спагетти, Хеллер сказал:

– Тут еще одно дело. – Он достал из кармана карточку, изъятую им, как я заметил, из бумажника «черного пальто». Я подозревал, что в этом-то и заключалась главная причина его прихода к Малышке. – Можете сказать, кто этот человек?

Малышка прочла надпись и нахмурилась, соображая.

– Инганно Джон Скроццоне? Кажется, я слышала это имя. Не помню где. Джованни! – И когда тот появился: – Заложи это в компьютер и посмотри, что получишь.

Джованни вернулся из подвала.

– Он главный бухгалтер Фаустино Наркотичи, одна вошь на другой.

– Джером! – потрясенно воскликнула Малышка и строго посмотрела на него. – Ты связался с плохими людьми! Ты должен все время заботиться о своей репутации, Джером.

На какую-то долю минуты меня озадачил вопрос: почему он умалчивает о том, что убил того парня? А потом я сообразил, что Хеллер, по сути, вообще никому ни о чем не рассказывал.

Я был потрясен: да ведь он знает, что за ним наблюдают! Он боится, что его уличат в нарушении Кодекса! Граната! Вот почему он не мог рассказать и никогда не расскажет, даже Бац-Бацу, как умер Гансальмо Сильва. Гранат этого типа и такой мощности на Земле не существовало. Так оно, похоже, и есть. Любой нормальный человек хвастался бы об этом, не переставая. А скрытность Хеллера дошла до того, что он промолчал о трех других убийствах!

– Джером, – сказала она, – я клятвенно обещаю, что перестану быть нерадивой по отношению к тебе. Наследственность дает о себе знать, и ты это сегодня доказал. Но и воспитание очень много значит. Так вот, как хорошая мать я должна уделять больше внимания твоим жизненно важным потребностям и, разумеется, в то же самое время твердо противостоять искушению баловать тебя. Ты уже настолько привык к моему постыдному невниманию, что даже собирался уйти отсюда ненакормленным, чтобы и дальше бегать повсюду, как какой-то уличный оборвыш.

Она достала ручку и приготовилась писать на снежно-белой скатерти.

– Ну, во-первых, тебе, конечно, понадобится новенький с иголочки гардероб. – Она записала. – А за тем набор клюшек для игры в поло: это помогает оставаться джентльменом, когда ты бьешь других мальчишек клюшкой по голове. Да, конечно, клюшки для поло. – Она записала. Потом ненадолго задумалась.

Хеллер хотел что-то сказать, но она почувствовала это и жестом остановила его.

– О, ведь сейчас зима. Тебе понадобятся новые коньки. – Она записала. – А там, разумеется, скоро наступит и весна. Значит, тебе понадобится новая бейсбольная бита.

Хеллер снова хотел что-то сказать, но на этот раз она прямо одернула его:

– Нет-нет, никаких гоночных автомобилей. Ни одного, Джером. Тебе это, возможно, покажется грубым, но уши мои больше не в состоянии слушать супругу мэра, когда она говорит о гонках! – Малышка снова задумалась. – Хотела добавить к этому старую виллу Капоне в Майами-Бич, но ты получишь ее на Рождество, и я хочу, чтобы это осталось сюрпризом. Хорошая мать – это такая мать, которая балует, но не так уж сразу.

Она просмотрела список, убедилась, что все записано, и проговорила: «Хорошо». Обвела большим кружком свои заметки на столе. Затем сказала:

– Порядок. Теперь, кроме нового гардероба, тебе придется достать что-нибудь, и очень быстро, во что обрядиться на похороны Сильвы… Красный смокинг и капюшон. Да, это подойдет. Не будет грубо контрастировать с моим нарядом. Вот, возьми еще немного печеньица, Джером.

С улицы донесся слабый автомобильный гудок.

– Джованни! – заорала Малышка. – Что там, черт побери, гудит?

Джованни тут же появился в комнате.

– Это нью-йоркское такси. Водитель говорит, что уже три часа дожидается малыша.

– Да расплатись ты с этим (…)! Думаешь, я позволю Джерому уехать в каком-то паршивом городском такси? Скажи Баттиторе, чтобы он вывел мой лимузин! Думаете, мой сын какой-нибудь бродяга? И скажи Баттиторе, чтобы как следует прогрел машину. Хочешь, чтобы Джером простудился? – Она повернулась к Хеллеру: – Итак, о чем мы говорили? Ах да. О прибавке на карманные расходы…

Это переполнило чашу моего терпения! Возмущенный льстивым вниманием, оказываемым Хеллеру, я выключил монитор и убрал его с глаз долой. Есть такой предел терпению, где бледнеет даже мазохизм. Я решил, что мне лучше узнать, что там говорят по радио и телевидению об этом «героическом подвиге», которым Хеллер хвастается перед всеми. Я прослушал несколько передач новостей. Ага! Об этом ни слова!

Я продлил мой кредит у уличного продавца газет и получил газеты послеполуденного выпуска. В утренних ничего не было. Но в одной послеполуденной между последними фасонами одежды вклинилось маленькое сообщение.

«ЧТО НЫНЧЕ НОСЯТ В ЦЕНТРЕ ГОРОДА?

В предрассветный час прошлой ночи на Пятой авеню найдено тело, которое, как установлено по отпечаткам пальцев и зубным пластинам, принадлежало некоему Гансальмо Сильве, очевидно, упавшему с крыши небоскреба компании «Бэтмен». Упавший был одет в женское черное платье. Напрашивается вопрос: а не есть ли это возникновение нового направления в моде?..».

Это придавало вещам должную перспективу. Газеты никогда не лгут. Они всегда говорят строгую правду в такого рода делах, да, впрочем, и во всякого рода делах. Об этом заботятся Роксентеры и Мэдисоны!

Мне полегчало. У меня прошел тик, и мне не нужно было зажимать рот, чтобы подавлять рвущиеся из горла тихие вопли.

Тяжелая мне выпала доля. Я разорился. Хеллер и какие-то неизвестные ограбили меня. Мисс Щипли представления не имела, как работать кассиром по выдаче мелких сумм.

Ну да ладно. Дрожащий, покинутый и одинокий, я уж как-нибудь буду пробиваться и дальше по этой садистской тернистой дороге, которую некоторые люди, смеясь, называют жизнью.

Не имея магического кристалла, я думал, что впереди, по крайней мере сегодня, меня уже не поджидают никакие удары и потрясения.

Я ошибался!

Часть ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ.

Глава 1.

На улице выли сирены. Похоже, там творилась ужасная суматоха. Несмотря на холод, я вышел на террасу и глянул вниз на Пятую авеню.

Военные машины! Стягиваются к отелю!

Военные полицейские в белых шлемах и ремнях выскакивают из них, чтобы установить на углу пулемет!

Я подался назад. Мое внимание привлекло движение на близлежащем здании.

В белых шлемах и ремнях – снайперы!

Наводят винтовки прямо на мою террасу!

Боги мои – я судорожно глотнул – армии США известно, что я инопланетянин! Я у них в ловушке! Они окружают!

Я поспешно убрался в свой номер в пентхаузе.

Громовой стук в дверь!

Все, конец! Я – покойник!

Храбро, как идут на расстрел, с обнаженной грудью, обреченный настолько, что жив я или мертв – мне уже было безразлично, я распахнул дверь.

За ней стоял коридорный.

Белый как мел.

– Господин Инксвитч в номере? – спросил он.

А впрочем, чего она стоит – жизнь, когда нет денег.

– А отчего ему не быть? – сказал я.

Загремело!

С лестничной клетки, из-за пальм в горшках, из лифта, низко пригнувшись, с автоматами в руках ко мне бросилась военная полиция.

Они отшвырнули коридорного, как тряпичную куклу, и промчались мимо меня.

Они переворачивали кресла, ломая их на куски.

Они распахнули стенной шкаф и двери в ванную комнату, отскочив назад и выставив автоматы на тот случай, если кто-нибудь выйдет оттуда.

Они расстреляли матрацы короткими очередями.

Они тыкали дулами автоматов в одежду.

Они выбежали на террасу, ломая пальмы в горшках, и взяли под прицел окружающую местность.

Передо мной появился офицер. Сзади его подстраховывали двое полицейских, наведя на меня кольты сорок пятого калибра. Он дал знак. Один из подручных стал меня обыскивать. Взял мой бумажник. Передал офицеру.

Офицер взглянул на него. Поднес к свету. Сравнил фотографии и дал еще один знак. Солдат грубо схватил меня за кисть. Извлек откуда-то подушечку и нанес на нее чернила. Снял у меня отпечатки пальцев. Отдал их офицеру.

Офицер сверил их с теми, что были у него на карточке, и громко, по-кавалерийски, скомандовал: «Впе-ее-ред!».

Что-то загрохотало.

В номер поспешно вкатили тележку с оборудованием. Ее пушечные колеса громыхали по ковру и рвали его на куски. Ее толкали трое. Они остановили ее в центре комнаты. Один выскочил на террасу и поднял вверх хромированный шест.

Вошел еще один офицер. Опустился на колени возле тележки, взял в руки какое-то устройство, рявкнул в него и прислушался, ожидая ответа.

Эта пауза дала мне краткую возможность прочесть значки на их формах: «Войска связи армии США».

Офицер, стоявший у тележки, обратился ко мне:

– Это сверхсекретно. Вас можно было бы расстрелять за разглашение того, что вы видели спутниковое дешифровально-решифровальное устройство. Даже русские не знают, что оно у нас есть. Клянетесь, что не видели его?

Я поднял запятнанную чернилами руку и поклялся.

– Ладно, – сказал он, – вот ваш человек. – И он передал мне устройство.

Я услышал голос: «Alo. Kto eta gavarit?».

Я вернул прибор офицеру-связисту:

– Вы не перепутали номер? Он меня, кажется, спросил по-русски: «Кто это говорит?».

– (…)! – выругался офицер и снова вышел на связь. Быстро и резко переговорил с кем-то и снова передал мне прибор.

Я услышал голос:

– Diga! Con quien hablo?* (Кто говорит? (исп.)).

Я попытался вернуть устройство офицеру.

– Кто-то только что ответил мне по-испански.

Кажется, он интересовался, кто с ним говорит.

– Нет-нет, – возразил офицер. – Это тот самый.

Я снова приложил устройство к уху. Голос повторил:

– Con quien hablo?

– Инксвитч, – ответил я.

– Ah. Espere un momento, por favor. (Подождите минуточку, прошу вас (исп.).).

Я подождал с минутку, но этого оказалось мало – таковы уж испанцы. Впрочем, странно. Я плохо знал испанский, чтобы разбираться в акцентах, но этот испанский был явно не коренным испанским. В нем была какая-то певучесть. Кубинец?

– Ну, много же у них времени ушло на это! – Голос по телефону. Гнусавость выходца из Новой Англии. Гробе!

– Где вы? – Я просто рот открыл от изумления.

– В Центральной Америке, – сообщил Гробе. – Кто-то убил директора ЦРУ, и здесь воцарился мир. Пришлось лететь сюда, чтобы пересмотреть мирные договоры и установить, какие из них можно было бы нарушить. Впрочем, дела не так уж и плохи. У них тут отличные змеи. Вам стоит на них посмотреть! Но звоню я не по этому поводу. Довольно серьезное дело, касающееся безопасности, поэтому мне пришлось обойти службу национальной безопасности. К тому же в джунглях нет телефонов. Армейские связисты все еще в номере?

– Да, – отвечал я.

– Тогда скажите им, чтобы отошли подальше.

Дело сверхсекретное.

Я сказал, и они вышли на террасу и в прихожую, держа оружие наготове для защиты своей установки в случае нападения.

– Готово, – сказал я.

– Вот и хорошо, – продолжал Гробе. – С час назад мне звонили насчет факсимильной спутниковой установки. Он сам был на проводе. Вы понимаете, о ком я?

Да, уж конечно, я понял. Как только я осознал, что Гробсу звонил сам Джон Роксентер, меня охватила тревога.

– Инксвитч, – говорил Гробе, – вы позволили Мэдисону выйти из-под контроля! Он – вы знаете кто – совсем взбесился! – Мне послышалось, что он трясет газетами у телефона. – Просто вне себя от ярости, Инксвитч, вне себя!

Я весь похолодел. Когда неистовствует Роксентер, рушатся правительства.

– Он, похоже, не так все понял, – продолжал Гробе. – Он подумал, что а новостях говорится, будто Вундеркинд создает враждебную нефтяную компанию и нарушает семейную политику, вводя в нее конкуренцию. Тут виновата Мисс «Вселенная»: она читает ему газеты, но не умеет по буквам произносить слова. Это Мэдисон все испортил. Его клиент – Вундеркинд, а не «Спрут». Мэдисон взял на себя слишком много, когда полез в область юриспруденции. Нельзя позволить, чтобы правосудие вышло из-под контроля. Я-то знаю, ведь я юрист. А в данном деле это просто катастрофа. По большей части мы можем с ним смириться, но один пункт требует пересмотра – и никаких возражений! И вот, собственно, почему вы должны взять Мэдисона под контроль, Инксвитч. Вы меня внимательно слушаете?

Я ответил, что, разумеется, внимательно.

– Инксвитч, – продолжал он, – написав ту статью, он совершил тяжкое преступление. Он упомянул «Киннул Лизинг» вместе с компанией «Отвертини, Надувало и Сожрэ». Послушайте, Инксвитч, «Отвертини, Надувало и Сожрэ» – это шайка бесстыжих, наглых крючкотворов. Даже упоминание тихой и кроткой «Киннул Лизинг» в одной статье с этими головорезами может погубить нашу репутацию. Это же явный случай покушения на убийство. Мэдисон зашел слишком далеко! Это очень серьезно, Инксвитч. Вот, собственно, почему этот звонок должен остаться в тайне. Вы понимаете необходимость тесной, нерушимой связи между юристом и клиентом?

Я отвечал, что понимаю. И Гробе продолжал:

– Сейчас я не могу звонить Мэдисону. Он просто сошлется на «пятую». Так что вы должны приструнить Мэдисона. Если вы этого не сделаете, нас ждет быстрый приговор без всякой отсрочки. Усекли?

Я отвечал, что, разумеется, усек.

– Вот и хорошо, – сказал Гробе. – Есть ли что-нибудь еще?

– Есть, – отвечал я. – Они поменяли кассиров, и я не могу получить свое жалованье.

– Это мелочи, – отмахнулся Гробе. – Не надо беспокоить меня мелочами. Скажите об этом главному офицеру службы безопасности. Послушайте, не прислать ли вам парочку этих славных змей, а?

Я поторопился сказать, что срочно свяжусь с Мэдисоном.

– Отлично, – одобрил Гробе. – Обязательно свяжитесь. Мне теперь нужно пробраться поглубже в горы, чтобы разыскать генерала Альпенштока и добиться нарушения части этих мирных договоров, чтобы дела не стояли на месте. Меня какое-то время не будет: эти замечательные змеи тоже потребуют кое-каких хлопот. А вы уверены, что вам не хочется заполучить несколько экземпляров?

– Я буду слишком занят Мэдисоном, – сказал я, стараясь поскорей отделаться от него.

– Ну что ж, передайте лучшие пожелания мисс Агнес, чтоб ей (…). – Он прервал разговор.

Я подал знак связистам на террасе, и те пронзительно засвистели в свистки. Военная полиция пришла в состояние повышенной боевой готовности и мигом вывезла из номера усиленно охраняемую установку.

На улицах завыли сирены.

Тщательно выполнив предписанные маневры, солдаты наконец исчезли.

Из-под кровати выползла Ютанк, бледная, трясущаяся от страха. Она изо всех сил хлопнула передо мной своей дверью и заперлась на замок.

В передней врач отеля делал коридорному срочное переливание крови.

Ремонтная бригада отеля робко вошла в номер и принялась старательно сколачивать все, что было поломано.

Появился управляющий и сказал:

– У меня два вопроса, если вы позволите.

А: вы случайно не русский перебежчик?

Б: не являетесь ли вы замаскированным членом объединения начальников штабов?

Я был несколько не в себе и ответил ему не так, как следовало бы. Я раздраженно рявкнул:

– На оба вопроса ответ один: нет!

– Вот как, – сказал он. – Тогда держите счет за причиненный ущерб.

Это был счет на 18 932,27 доллара плюс расходы на коридорного, величину которых предстояло установить позже.

Вот тут-то моим сомнениям и пришел конец!

Глава 2.

В первую очередь – самое важное. Деньги! Я бы сразу отправился к начальнику службы безопасности. Только возникал вопрос: как туда попасть. Влезать в нью-йоркское такси всего лишь с тридцатью пятью центами в кармане равносильно самоубийству. А судя по тому как Ютанк захлопнула дверь перед моим лицом, к ней лучше было не обращаться. Побегу спортивной рысцой, решил я наконец.

Тепло одевшись, чтобы не замерзнуть, вскоре я уже пыхтел, держа курс на юго-запад по направлению к площади Роксентера. От моего отеля всего несколько кварталов.

Я свернул на Сакс и, тяжело дыша, пробежал через Чэннел Гарденс, дрожа при виде обнаженных статуй, красующихся в покрытых льдом водоемах, и наконец добрался до здания «Спрута».

Начальник службы безопасности возложил ноги на стол, позволяя своим нескольким животам отдохнуть после обеда.

Я поднес к его лицу свое федеральное удостоверение и тут же его убрал.

– Инксвитч, – представился я. – У меня проблема чрезвычайной важности для вашей компании.

Он потыкал пальцами в клавиатуру компьютера, и экран оказался пустым.

– В чем проблема? – спросил он, снимая ноги со стола.

– Ваша мисс Щипли в окошке номер тринадцать, для выплаты мелкой наличности, не получила профессиональной подготовки. Мисс Хапуга не научила ее, как обращаться с семейным «шпиёном»!

– Хо-хо! – проговорил он. Он проверил свой револьвер, взял толстую дубинку, и мы пошли.

Я держался позади. Он вошел прямо в боксы кассиров, как входят в клетки укротители львов, схватил мисс Щипли за плечо и, сдернув ее со стула, потащил в задний стенной шкаф.

Оттуда донеслось несколько резких звуков. Удары.

Очень скоро начальник службы безопасности вышел из помещения кассиров и сказал, проходя мимо меня: «Таков порядок».

Я живо прошел к окошку номер тринадцать. Там сидела мисс Щипли в своей мужиковатой одежде, поджав губы. Под глазом у нее начинал расплываться синяк.

– Инксвитч, – назвался я. – Мне нужно получить двадцать тысяч долларов.

Мисс Щипли постучала по клавиатуре компьютера. Экран оказался пустым. Она выписала расписку и сунула мне ее на подпись. Я подписался: «Томас Джефферсон». Она взяла ее, аккуратно отсчитала из ящика кассы двадцать тысяч долларов и положила к себе в сумочку!

Она поступила неверно!

– А вы уверены, что так и надо? – несколько растерянно спросил я.

– Таков порядок, – враждебно ответила мисс Щипли.

Я вышел. Может, она немного чокнулась? Мне следовало бы дать ей возможность успокоиться и прийти в рабочее состояние.

Я снова зашел в помещение касс.

– Инксвитч, – назвался я. – Мне нужно получить двадцать тысяч долларов.

Она постучала по клавиатуре компьютера. Экран оказался пустым. Она выписала расписку и дала мне ее на подпись. Я подписался: «Джордж Вашингтон». Мисс Щипли взяла ее, снова аккуратно отсчитала из ящика кассы двадцать тысяч долларов и снова сунула деньги к себе в сумочку!

– Минутку, мисс Щипли, – сказал я. – Я не думаю, что вы поступаете правильно!

Сколько враждебности сквозило в ее взгляде.

– Таков порядок, – снова проговорила она.

Я вышел. Может, я называл неверную цифру?

Я снова зашел туда.

– Инксвитч, – назвался я. – Мне нужно получить сорок тысяч долларов.

Мисс Щипли проделала все те же действия, но на этот раз я в качестве угрозы подписался: «Бенедикт Арнольд».

Она достала деньги из ящика кассы…

Да-да, и положила сорок тысяч долларов к себе в сумочку!

– Таков порядок! – крикнула она.

Я сдался.

Я выбрался из помещения кассы и призадумался. Времени прохлаждаться у меня не было. Если я слишком долго буду мешкать, может снова позвонить Гробе и отель предъявит мне еще один счет на восемнадцать тысяч девятьсот тридцать два доллара двадцать семь центов за нанесенный ущерб. Я не мог рисковать.

Я немного послонялся по коридору, и тут меня осенила блестящая идея: мне бы надо пойти назад и увидеться с начальником службы безопасности.

Я без стука вошел к нему в кабинет.

У него на столе лежала куча денег, которую он мгновенно прикрыл своей фуражкой.

– Значит, таков он, ваш порядок, – сказал я и вышел. Быстро прошел по коридорам и передним, которые запомнились мне из предыдущего посещения. Как семейному «шпиёну» мне было о чем доложить. Служащие – жулики! Я нашел дверь, ведущую в офис Мисс «Вселенная».

Постучал.

Она лишь чуть приоткрыла дверь.

– Как семейному «шпиёну», – сказал я, – мне есть что сообщить господину Роксентеру о его служащих.

На своем веку мне доводилось видеть лица, искаженные гневом. Ее лицо исказилось еще почище, чем у тех, других.

– Думаешь, я впущу тебя, чтобы ты тут все вынюхивал и выдавал мои секреты? Убирайся отсюда, ты.

Я ушел.

Ничто из того, что я перепробовал, не принесло положительных результатов!

Поскольку больше ничего в голову не приходило, я просто взял и ушел.

Глава 3.

Как же, черт побери, я собирался добраться до дома номер сорок два по Месс-стрит? Бежать туда спортивной трусцой было слишком далеко.

Я побрел по улице. Вдруг – идея! Я увидел полицейскую машину. Подошел. Предъявил свое удостоверение. Сказал:

– Мне необходимо на Месс-стрит по неотложным делам. Доставьте меня туда.

– Мы не мальчики на побегушках у (…) федералов, – сказал, враждебно блеснув глазами, один из сидящих в машине.

Опять неудача.

Я пошел по боковой улице, увидел припаркованные машины и почувствовал облегчение. Лучшим выходом из положения, в конце концов, было преступление. Я отдавал себе отчет в том, что на этой планете потерял форму – вплоть до того, что притупились мои рефлексы работника Аппарата. Я прошел вблизи машин, приглядываясь, не оставил ли кто-нибудь ключ в замке зажигания.

Полное невезение. Я слышал, что машины можно заводить и без ключа, но как это делается, не знал.

Впереди стоял мебельный фургон. Из него вынесли диван и ввозили его в дом на тележке.

Ага!

Я крадучись подошел к кабине. Когда шофер и его помощник скрылись за дверьми, я вскочил в фургон. Ключи здесь были! Я завел мотор, включил передачу и поехал.

Позади я услышал звук чего-то скользящего и падающего. В зеркало заднего обзора я увидел, что из фургона на улицу периодически вываливается мебель.

Затем как шарахнет – это выползло здоровенное пианино!

После этого за мной что-то все время громыхало по мостовой. Что это было, мне оставалось неведомо, но ничто не могло помешать мне остановить Мэдисона. Даже если бы мне позвонили еще раз из Центральной Америки или подсунули пару ядовитых змей вместе со счетом за причиненные разрушения!

Грузовик, не менее пятидесяти футов в длину и довольно высокий, вести было не так-то просто. Много раз я был на волоске от аварии, но наконец, после всех этих страхов, оказался где-то в квартале от дома номер сорок два по Месс-стрит. Улица для мебельного фургона оказалась узковата, поэтому я припарковался. И наконец-то узнал, что там грохотало всю дорогу по мостовой – задний откидной борт грузовика. Должно быть, пианино сорвало его с петель. Я с трудом поднял его и остаток пути прошел пешком.

Верхний этаж гудел, как пчелиный улей. Повсюду сновали репортеры. Стучали пишущие машинки и телексы. Мешки с материалами для всех газет мира подавались из окна, как ведра на пожаре, чтобы по цепочке людей уплыть в ожидающие их грузовики.

Через всю комнату тянулся новый огромного размера лозунг: «Придумай репортаж – любой ценой!».

В другом говорилось: «На первую страницу – или тебе здесь не место!».

Мэдисон находился в самом дальнем помещении, в окружении пишущих под диктовку репортеров, да столь плотном, что протиснуться к нему было невозможно.

Рядом репортер надрывался в телефонную трубку:

– Мне не нужна вторая страница. Мне нужна первая! Послушайте, мистер Язви, может, в «Санкт-Петербургской грязи» вы сегодня и главный редактор, но завтра в «Осторожно, помои», самой паршивой газетенке во Флориде, вы не будете даже младшим! Так что вам, (…), лучше сотрудничать, или сам-знаешь-кто наедет на ваш совет директоров и еще до рассвета посадит нового (…) главного редактора на ваше место… Вот так-то лучше. В заголовки газет. – Он повесил трубку.

Репортер побормотал над потрепанным блокнотом и заказал еще один разговор.

– «Лос-Анджелесская грязь»? Дайте-ка мне Джея-Совершенно-Чокнутого, пожалуйста… Привет, Чокнутый. Говорит Тэд Бродяга, сам знаешь, из чьей организации. Ты вчера не дал нам первой страницы… Хорошо, хорошо. Значит, жена твоего (…) ведущего редактора является главой Национальной ассоциации психического ограбления. Перестань плакать… Ладно. Я согласен. Это что, большая новость, что она присвоила деньги ассоциации и сбежала с главным психиатром? Но, черт возьми, Чокнутый, ты должен усилить контроль над советом директоров! Какого черта! Как, по твоему мнению, сам-знаешь-кто поставил тебя председателем Грязеобливочной корпорации? А, так-то лучше… Так-то лучше, Чокнутый… Ну, (…), тебе совсем не нужно пристреливать этого мерзавца. Просто заставь его поместить Вундеркинда на первую страницу!

Репортер повесил трубку, достал какую-то грязную тряпку и энергично протер себе ухо.

– Терпеть не могу, когда пускают слюни. – Он увидел меня. – Кто вы такой, черт побери? На репортера не похожи – слишком чистенький. Небось, какой-нибудь шпик?

– Совершенно верно, – ответил я. – Передайте Мэдисону, что его хочет видеть Смит.

– Не знаю, – сказал он, бросив взгляд на окружившую Мэдисона толпу.

– Смит от сами-знаете-кого, – уточнил я.

– Боже правый, – всполошился репортер. Он схватился за ручку пожарной сирены, которая оказалась у него под рукой, и резко повернул ее. Все репортеры бросились вон из офиса, ища, где горит.

Я вошел к Мэдисону.

Мэдисон взглянул на меня с апломбом:

– А, привет, господин Смит. Пятнадцатый пункт, кавычки открываются, Мэдисон торжествует победу, кавычки закрываются! Мы перехватили инициативу! И даю голову на отсечение, что вы пришли сюда с восторженными похвалами от Гробса!

– Я, Мэдисон, пришел сюда с топором, – строго сказал я. – Ты задел святые чувства. Ты забыл, что «Спрут» не является твоим клиентом, так что прибереги свои сокрушающие удары для Вундеркинда!

– Сокрушающие удары? О чем вы говорите, Смит? Господин Гробе дал мне точные и прямые указания сделать так, чтобы имя Вундеркинда было у всех на устах. Мне велено обессмертить этого парня!

– Он не отдавал тебе приказа рекламировать в газетах адвокатскую контору «Киннул Лизинг»! – вспылил я. – Ты же в новостях связываешь ее с «Отвертини, Надувало и Сожрэ». Гробе отключит у вас телефон!

Это до него дошло.

– О, – сказал он, тяжело опускаясь на стул, – как трудно работать с непрофессионалами. Вы же все-таки не понимаете службы широкой связи с общественностью.

– Понимаю, и очень хорошо, – возразил я. – Ее основы – три «Д» – ДОВЕРИТЕЛЬНОСТЬ, ДОСТОВЕРНОСТЬ, ДВОЙСТВЕННОСТЬ. Ваша Достоверность обошлась мне сегодня в восемнадцать тысяч девятьсот тридцать два доллара и двадцать семь центов. Так что у меня возникнет к вам ужасно Двойственное отношение, если вы не уберете из этого дела фирму «Киннул Лизинг» и если вы будете думать, что «Спрут» нуждается в вашей службе связей с широкой общественностью. Вы измените свои действия или подорвете мою Доверительность!

– Первая страница! – захныкал он. – Я день за днем занимал первую страницу! Деятельность службы связей с широкой общественностью подобна искусству стрельбы! Вы можете попасть в первую страницу только считанное число раз! А Мэдисон изрешетил ее!

– Ее и кое-что еще! – оборвал его я. – А теперь успокойся. Принимайся за дело и делай то, чего от тебя ждут! Компенсируй ущерб, нанесенный фирме «Киннул Лизинг», а также «Спруту»! И больше никакой стрельбы наугад, от которой гибнут ни в чем не повинные зрители! Отделайся от этих судебных исков! Они слишком близки к правде.

– Но служба связей с широкой общественностью должна внести в это дело хоть чуточку правды, – возразил Мэдисон. – Правда – она как бы придает ему остроту, что ли.

– Я непреклонен в своем решении, – сказал я.

Вдруг он улыбнулся:

– Чудесно! Великолепно! Я понял. Теперь я вижу, как действовать! Для первой страницы иски хороши только на один день. Затем они обычно отступают на вторую и так далее, пока от них не останется ни слуху ни духу. Это не меняет моей общей программы.

Он походил по офису, немного пританцовывая. Я наблюдал за ним с подозрением. Слишком уж он счастлив для человека, которому только что дали взбучку в стиле Аппарата!

Мэдисон остановился. Его честное, серьезное лицо стало искренним. Он взял мою руку, пожал ее и сказал:

– Спасибо за великолепную идею, господин Смит. Может, вы и не профессионал, но уверяю вас: новый взгляд на вещи подобен свежему воздуху для перетруженных мозгов.

Он выбежал из офиса, крича: «Всем сотрудникам собраться вместе. У меня только что родилась великолепная идея!».

Я ушел. Побыть немного в обществе Мэдисона – это ужасно много.

Глава 4.

У меня были собственные проблемы. Во-первых, я разорился, а во-вторых, ко мне самому пришла замечательная идея и мне не терпелось заняться ее осуществлением.

Я взглянул на наручные часы. Времени у меня было предостаточно, но не мешало поторопиться. На углу Месс-стрит я огляделся. Фургон для перевозки мебели исчез!

Какой-то (…) украл мое средство передвижения!

Теперь уж поневоле приходилось спешить. До пяти часов оставалось совсем немного.

Я в беспокойстве посмотрел по сторонам. Рядом оказался светофор. Идея! Я побежал через улицу, уворачиваясь от машин. Рядом находился ведущий в северном направлении переулок.

Зажегся красный свет, и машины остановились. Я побежал вдоль ряда стоящих автомобилей.

За рулем старого «форда» я увидел старушку. Я рванул за ручку дверцы, она открылась, и я вскочил в машину.

Выхватил из рукава мой небольшой крупнокалиберный пистолет, «дерринджер», и сунул ей в бок.

Она разинула рот от изумления.

– Это захват! – проскрежетал я. – Поезжай не медленно к площади Роксентера или будешь изнасилована!

Она взвизгнула.

– Поезжай! – прикрикнул я.

Зажегся зеленый. Оставляя за собой визгливый крик, мы помчались на север.

Я взглянул на свои часы. Еще оставалось время. Но эта баба колесила по всей дороге.

– Езжай прямо! – скомандовал я.

– Я не вижу без очков! – провизжала она. – Достаньте мои очки из бардачка!

– Езжай! – приказал я, ткнув ей в бок пистолетом.

Виляя в обе стороны, но следуя моим инструкциям, она выехала на авеню Америка и поехала по ней в северном направлении. Мы находились в четырех кварталах от площади Роксентера, но все улицы были так изрыты, что езда напоминала вдевание нитки в иголку.

Мы резко свернули в сторону и чуть не въехали в строительный котлован.

Старуха резко нажала на тормоза, и я чуть не вылетел в ветровое стекло.

– Я не вижу без очков! – визжала она. – Они в бардачке!

Ну ладно! О Боги! Все что угодно, лишь бы не угодить в аварию. Я открыл бардачок.

Пш-ш-ш!

Газовый балончик «Мейс» прыснул мне прямо в лицо.

Я заорал благим матом! Я совершенно ослеп!

Проклятая старушенция, должно быть, открыла дверцу с моей стороны: в бок мне врезались острые каблуки ее туфель, и я вывалился на мостовую. Прямо в канаву!

По реву мотора я понял, что «форд» удаляется, и пошарил вокруг себя, надеясь найти пистолет и пальнуть разок вслед старушке. И тут сообразил, что эта (…){…) не только вышвырнула меня из машины, но и украла мое оружие!

Я вытащил какую-то тряпку и попытался протереть глаза.

О Боги, их жгло, как огнем!

Теперь я видел свет, но все сливалось в серое пятно без определенных очертаний.

Я побрел, спотыкаясь, вперед. Я опасался, что опоздаю. Определить время по своим часам я не мог.

Наконец окружающие предметы начали приобретать более отчетливые очертания. Магазин игрушек! Я, шатаясь, ввалился в дверь.

– Есть ли у вас водяные пистолеты?

Смутно я увидел, что передо мной на стойку кладут четыре или пять штук.

– Откуда вы знаете, что они исправны?

Продавец, или кто бы это ни был, принес стакан воды и наполнил пистолеты. Я схватил один и пустил себе воду в глаза. Схватил другой и сделал то же самое. Третий я разрядил себе в нос. Последний – в рот.

Я видел!

– Они неисправны, – сказал я и поспешил на улицу.

Когда я выходил, о дверной косяк вдребезги разбился стакан.

Я побежал, стараясь вовремя добраться до своей цели.

Влетел в нужный мне холл и поднялся наверх, еле дыша и без сил.

Боги мои, как же трудно передвигаться по Нью-Йорку. За каждым поворотом вас поджидают сюрпризы!

Но, благодарение богам, я успел вовремя!

Глава 5.

Точно по расписанию, плотно упакованный в толпе спешащих покинуть работу служащих, двигался субъект моей цели – мисс Щипли.

На ней было объемистое пальто мужского покроя. С руки ее, болтаясь, свисал объект моей цели – сумочка!

Потоку возвращающихся с работы людей преградило путь движение машин на Седьмой авеню.

Надвинув шляпу на глаза, подняв воротник пальто, я держал объект моей цели под пристальным наблюдением. Опытный в такого рода делах, тщательнейшим образом подготовленный Аппаратом, я не предвидел никаких трудностей в овладении им. Ловко вырвать его, быстро исчезнуть, рассовать содержимое объекта по карманам, выбросить сам объект в ближайший мусорный контейнер – и победа будет мне обеспечена!

Трепетное предчувствие погони вызвало у меня легкую дрожь.

Не каждый-то день охотнику светит такая прекрасная добыча – восемьдесят тысяч долларов.

Я видел эту сумочку, черную, свисающую с руки мисс Щипли на ремешке: она была такой набитой, она так и просилась в руки опытному охотнику. А после этого, увенчанному победой, мне уж не пришлось бы похищать мебельные фургоны или подставлять лицо под ослепляющие струи из «Мейса» только для того, чтобы выполнять свои обязанности.

Мисс Щипли выделялась среди толпы своею мужской походкой. Трудно было упустить из виду ее тяжелое светло-серое пальто. Серая шляпа с широкими загнутыми полями казалась маяком, зовущим к себе измученного штормом матроса, плывущего по бурным безжалостным волнам Нью-Йорка. Она, очевидно, направлялась к станции метро. Это меня вдруг сильно встревожило. Мне не хватало денег на покупку жетона в метро.

Но судьба мне улыбнулась. Мисс Щипли задержалась перед газетным киоском. Толкаемый со всех сторон спешащим человечеством, я крадучись подошел к ней сзади. Она пыталась сделать выбор между журналами «Как наращивать мышцы. Для мужчин. С фотографиями полностью обнаженных» и «Пент-хауз. С обнаженными фигурами на обложке». Похоже, ей нелегко было принять решение. Она взяла один, потом другой, затем снова вернулась к первому.

Я не стал мешкать, ведь на карту было поставлено восемьдесят тысяч долларов.

Опытной рукой я ловко сдернул сумочку с ее плеча и юркнул в толпу.

Она была у меня! «Все-таки, – подумал я, – победа останется за мной!».

Какая это морока, сокрушался я, работать с необученным персоналом! Вот и приходится прибегать к таким необычным уловкам!

Я побежал.

Слух мой слабо улавливал свистки полицейского.

За мной, должно быть, гнались.

Ради собственной пользы требовалось проявить максимум хитрости, и первое, что мне пришло в голову, – это изъять из сумки содержимое и отделаться от улики.

Слившись с толпой, я сунул в сумку правую руку.

Щелк!

Е-о-о мое-о-о-о!

Что-то скрытое в сумке больно вцепилось мне в кисть!

Я попытался вытащить руку.

Эта невидимая штука была прикреплена к внутренней стороне сумки.

Страдая от боли, я попытался стряхнуть сумку с руки. Она не стряхивалась!

Левой рукой я ухватил сумку за дно и попытался стащить ее с правой.

Жуткая боль!

В отчаянии я остановился и попытался левой рукой освободить правую. Я сунул левую руку в сумочку.

Щелк!

Е-о-о мое-о-о-о!

Что-то защелкнулось и на этой руке.

В сумке теперь оказались обе мои руки! Вытащить их я не мог!

Жиденький звук полицейского свистка не прекращался.

Свисток находился внутри сумки!

Твердый надменный голос у моего уха проговорил: «Я так и думала, что вы попытаетесь это сделать». Мисс Щипли!

Она прикоснулась к сумочке сбоку пальцем, и жиденький звук полицейского свистка прекратился.

Но это было еще не все. Она ткнула мне в правую почку чем-то твердым и круглым. Пистолет!

Мне было ужасно больно. Словно мои пальцы оказались в зубах у свирепого зверя. Нет, двух свирепых зверей!

– Я не езжу домой на метро, – сказала она. – Я живу здесь рядом. Так что шагай тихо, и чтобы не кричать! У этого пистолета чувствительный спусковой крючок. А для прохожих он совсем не заметен. Хватит выть. Устроишь сцену – и мне придется все-таки позвать легавых. Шагай, Инксвитч.

Я прикусил губу. Как-нибудь перенесу эту жуткую боль. Пуля в почке нисколько не улучшает кровообращение. Я пошел и тем самым избежал такого финала.

Мы перешли через Бродвей. Прошли пару кварталов на север. Снова свернули на запад.

Она остановила меня перед ведущими вниз ступеньками, входом в подвальное жилье в старом ветхом доме, пока избежавшем сноса, которому подверглись многие дома в округе. На ступеньках лежало много снега и мусора. Я видел все это сквозь красную дымку, заволокшую мне глаза.

Мисс Щипли позвонила три раза.

Затем достала ключ и отперла чугунную решетчатую дверь. Взяв другой ключ, она отперла подвальную дверь. Не отнимая от моей спины ствол пистолета, она провела меня в небольшую переднюю, прикрыла и заперла обе двери.

– Можешь снова орать, если хочешь, – сказала она. – Подвал абсолютно звуконепроницаем. Это на стоящая находка. А сзади есть миленький садик, где можно зарывать тела. Поэтому будь-ка терпелив и делай, что тебе говорят.

Она пинком втолкнула меня в комнату. Несмотря на красную дымку в глазах, я испытал шок оттого, что увидел внутри. Она почувствовала это и сказала с хвастливым удовлетворением:

– Это я сама оформила интерьер.

Приглушенно-красный тон. На стенах со вкусом развешаны орудия пыток. Вместо занавесок – гирлянды из плеток. В центре комнаты – громадная кровать с четырьмя стойками, украшенными сверху ухмыляющимися рожами фантастических чудовищ. В углу головой вниз свисало тело – я надеялся, что это было чучело, – убитого козла. Оно было усеяно дротиками.

– Теперь садись-ка на кровать, Инксвитч, только сзади. – Она подкрепила свое предложение тычком пистолета. – Ну что, небось, зол как черт. – Она посмотрела на меня, прищурившись. – Мужики агрессивны, и верить им глупо. А потому приступить к удалению сумки, не приняв определенных мер предосторожности, нельзя. Чего доброго ты еще начнешь лягаться.

Левой рукой она расстегнула мне пальто. Затем ремень на поясе. Я хотел рвануться, но, похоже, рисковал при этом получить пистолетом по зубам. Я остался на месте.

Она стянула с меня ботинки.

Стащила брюки.

Сдернула с меня трусы.

Зазвенела цепь!

Мисс Щипли прицепляла к моей правой лодыжке стальной браслет. Цепочкой он был прикреплен к задней стойке кровати с правой стороны.

Мисс Щипли защелкнула стальной браслет вокруг моей левой лодыжки. Браслет тоже соединялся цепью, только с левой задней стойкой кровати.

Мисс Щипли взобралась на постель за моей спиной, завернула через голову мне на руки пальто, пиджак и рубашку. Затем втащила меня на середину кровати и с правой передней стойки подтянула к себе на длинней цепи стальной наручник. Она надела его мне на мучительно ноющее запястье правой руки. С наручником на левой передней стойке она сделала то же самое, защелкнув его на левом моем запястье.

Обойдя стойки, она укоротила ножные цепи так, чтобы мои ступни находились подальше друг от друга.

Затем выбрала слабину и на ручных цепях – насколько это было возможно, потому что руки мои все еще находились в сумке.

– Знаю, капканы, наверное, причиняют ужасную боль, – торжествующе проговорила мисс Щипли, – но придется их снять. Только если ты пообещаешь не драться. Мужчины так агрессивны!

Я пообещал, умоляя снять их наконец.

Повозившись над дном сумки, она ослабила какой-то механизм и сдернула ее с моих рук.

Две здоровенные мышеловки!

С зубцами, которые с каждым движением вонзались все глубже!

Опасаясь ударов и потому держась подальше, она стянула рукава пальто, пиджака и рубашки с моей правой руки через ловушку, а после этого сняла и снова надела стальной наручник. Затем потянула за цепь, подтащив мою руку поближе к правой стойке. То же самое она проделала и с левой рукой.

Я лежал, прикованный к постели, голый и распластанный, лицом вверх!

Мисс Щипли скинула свое пальто. Сняла шляпу. Пригладила волосы перед зеркалом в рамке из кинжалов.

– А ловушки? Вы позабыли! – крикнул я ей, побуждаемый болью в истерзанных пальцах.

– Всему свое время и место, – сказала мисс Щипли. Затем более громким голосом позвала: – Кэнди, малышка! Иди-ка сюда и посмотри, что я достала для нас с тобой!

Глава 6.

Открылась дверь в заднюю комнату. Мелкими шажками на цыпочках настороженно вошла женщина лет тридцати. В очень женственном платьице в складочку из полосатой ткани. У нее были.

Вьющиеся очень пушистые волосы цвета платины и большие круглые черные глаза. Она не блистала красотой, но то, что имела, использовала наилучшим образом.

– О-о-о! – протянула она. Затем запрыгала, хлопая в ладоши. – О, Щипли, дорогая, что за чудеса ты творишь! И все ради меня! – Она подбежала к мисс Щипли и страстно ее поцеловала.

Лесбиянка и ее «жена»!

О боги, что им нужно от меня?!

Кэнди танцующей походкой отошла назад и посмотрела, как я лежу, распластанный и голый, на постели. Она сделала вид, что смущена. Потом сказала:

– Не очень крупный, а ты как думаешь?

– О, Кэнди, голубушка, разве ты недовольна? – забеспокоилась мисс Щипли.

– Нет-нет! Щипли, лапочка, пожалуйста, давай не будем ссориться. Он просто великолепен. Я тебя не обидела? Ну, Щипли, хорошая моя.

Они обнялись с ласковым мурлыканьем.

– Снимите эти (…) ловушки! – завопил я в отчаянии.

Мисс Щипли сказала Кэнди:

– Я подумала, что, может, хоть на этот раз тебе захочется…

Кэнди в ужасе отпрянула:

– О нет-нет! Прикоснуться к мужчине? Ни за что на свете! Что бы ты обо мне подумала! О, Щипли, голубушка, как бы я смогла быть такой грубой и вульгарной? Никогда, вот ни на столечко, я не изменю тебе.

Мисс Щипли снисходительно улыбнулась. Затем, мурлыча какую-то песенку без слов, она подошла ко мне и, причиняя мне как можно больше мучений, стала снимать браслет с левой моей руки. Уж поверьте, я орал благим матом!

– Ах, – вздохнула Кэнди. – Ах, Щипли, голубушка, поцелуй меня! – Глаза у нее горели.

Мисс Щипли поцеловала ее. Затем вернулась и закончила манипуляции с моей левой рукой, причинив мне максимум боли. Я ревел хриплым голосом!

Кэнди присела на софу. Она тяжело дышала. Губы ее увлажнились. Колени раздвинулись. Она жестами настойчиво звала к себе мисс Щипли.

Мисс Щипли схватила ее в объятия, прижала к комоду и, подхватив на руки, унесла в другую комнату, захлопнув дверь ногой.

С помутившимися от боли в правой руке глазами я слышал из соседней комнаты настойчивые увещевания. Затем короткие стоны. Затем экстатические стенания. Затем, по истечении нескольких минут, резкий крик с придыханием!

Что там происходило?

Еще несколько минут.

Тихое бормотание.

Дверь открылась.

На мисс Щипли все еще были пиджак, рубашка и галстук. Но ниже талии она была почти нагой. Она тяжело дышала.

На Кэнди осталась лишь женская сорочка. Ее раскрасневшееся, покрытое испариной лицо дышало возбуждением.

Глаза их горели.

Что они там могли делать?

Мисс Щипли подошла к «железной деве» и открыла ее. Она служила ей холодильником. Мисс Щипли достала оттуда пару банок, и женщины развалились на софе, с наслаждением потягивая пиво.

– Снимите же эту (…) ловушку! – заорал я на них.

– Всему свое место и время, Инксвитч, – спокойным голосом рассудительно ответила мисс Щипли.

– Что у вас на уме? – взревел я.

– Объясни ему, – сказала Кэнди. – Я всегда слушаю это с удовольствием.

Мисс Щипли начала снисходительно объяснять:

– Во всех компаниях Роксентера есть курсы психиатрического регулирования рождаемости. Ты понимаешь, насколько это важно – сократить население земного шара. Люди плодятся, как крысы. И все подонки. За ними не угнаться мировым запасам продовольствия, которые следует сократить, с тем чтобы цены оставались высокими и друзья Роксентера могли получать прибыль. И таково, разумеется, название игры.

Она жадно глотнула пиво и, позабыв вытереть «усы», продолжала лекторским тоном:

– Регулирование рождаемости зависит не только от пилюль, кроме того, ИГ Барбен не имеет монополии в этой области – у него есть конкуренты. По этому единственное, что может сдерживать рост населения на Земле, – это гомосексуализм. Так вот, если бы все были гомосексуалистами – мужчины «голубыми», женщины лесбиянками, – тогда проблема перенаселенности отпала бы совсем. Замечательное дело, начатое Роксентерами несколько десятилетий назад, только сейчас вступает в свои права. Обучение контролю за рождаемостью вводится теперь в детские сады. Конкурентов Барбена ждет разорение, ибо кому нужны будут эти пилюли? Не будет больше массовых митингов за запрещение абортов, да и сами аборты станут не нужны. Мир целиком и полностью пойдет путем вселенского гомосексуализма.

Курсы психиатрического регулирования рождаемости просто замечательны. Они были разработаны доктором Жарьмозгом, главой Международной психиатрической ассоциации, на специальные пожертвования Роксентера. А Роксентеры, как известно, всегда держали под контролем психиатрию и психологию. То, что когда-то называлось «нормальным» сексом, является настоящим сексуальным преступлением. А то, что когда-то называли «сексуальными преступлениями», теперь стало нормальным явлением. Так что если все учащиеся этих курсов серьезно, как психиатры, возьмутся за дело превращения всех, кого только возможно, в извращенцев, садистов и гомосексуалистов, то долгосрочная цель Роксентера уменьшить население мира станет реальным фактом. Вот мы и намерены сделать хотя бы одного мужика извращенцем. А ты тут, Инксвитч, как раз можешь пригодиться.

– Я на это не пойду! – закричал я. – Снимите этот (…) капкан!

Мисс Щипли взглянула на Кэнди:

– Как ты себя чувствуешь, дорогая? Готова?

– О, конечно. – Кэнди затрепетала. Мисс Щипли отставила пиво.

Она подошла ко мне и стала крутить капкан, пытаясь снять его с моей правой руки. Я вскрикнул отболи!

– Кажется, заело. – В ее тонких губах сквозило удовлетворение.

У Кэнди из уголков рта побежали струйки пива. Дыхание ее участилось.

Мисс Щипли еще крутанула капкан. Я взвыл не помня себя от боли!

Кэнди выронила банку. Пиво разлилось по полу пенящейся лужицей. Ноги ее вытянулись, рот приоткрылся, глаза запылали.

Мисс Щипли тяжело задышала и сжала в руках капкан. Я чуть не надорвал себе легкие.

– О Боже, – простонала Кэнди.

Мисс Щипли резко сорвала с моей руки мышеловку. Я так взревел, что сам себя оглушил.

Кэнди, вытянувшись в струнку, запрокинула голову и стала двигать бедрами вверх и вниз.

Мисс Щипли схватила ее на руки и, горячо целуя в шею, унесла в другую комнату, резко захлопнув дверь.

Я слышал страстные увещевания. Я слышал звуки борьбы. Снова увещевания.

Затем короткие стоны.

Затем пронзительный крик!

Прошло немного времени.

Тихое сердитое ворчание. Голос мисс Щипли.

Тянулись минуты.

Что они там делали?

Дверь отворилась. Они вышли. Обе были фактически голые. Мисс Щипли оказалась совсем плоской, а между грудей, вернее, там, где они должны были быть, посередине, красовалась татуировка – кинжал. Ее коротко остриженные волосы взлохматились и взмокли.

По лицу и животу Кэнди размазалась губная помада, а массивные груди влажно блестели.

Они плюхнулись на софу, вытянув ноги. Кэнди запрокинула голову. Она выглядела совсем изможденной. Мисс Щипли смотрела на меня в упор, поджав губы и что-то прикидывая в уме. Мне начало становиться не по себе.

– То, что вы делаете, – сказал я, – преступно. Вы украли мои деньги!

– Заткнись, – бросила мисс Щипли. Она поднялась и достала еще две банки пива из «железной девы».

Кэнди взяла банку и, холодную, прижала ее к своей (…).

Так они сидели некоторое время.

Затем мисс Щипли набрала в рот пива, склонилась над Кэнди и перелила пиво ей в рот. Как делают искусственное дыхание «рот в рот». Кэнди судорожно глотнула и стала оживать.

Мисс Щипли достала из банки щепоть марихуаны и свернула толстую самокрутку. Она прикурила ее и вставила Кэнди в рот. Сделав несколько глубоких затяжек, Кэнди села.

Мисс Щипли взяла «косячок» и ткнула им в мою сторону:

– Куришь?

– Ни за что! – вскричал я, уже чувствуя тошноту от распространяющейся в комнате вони.

– Умница, Инксвитч. Но я могла бы здорово тебе насолить, если бы доложила твоему начальству, что ты отказываешься употреблять «травку». Нам с тобой известно, что отказ от употребления балдежных средств может привести в компании Роксентера к понижению в должности.

Тут-то она промахнулась. У меня не было начальства.

– Я вижу, сами-то вы не затягиваетесь, – ухмыльнулся я.

– Героин, дядя. Сама я употребляю только героин. И «скорость», разумеется. – Она вернула самокрутку Кэнди. – Но вот Кэнди – существо нежное и хрупкое. Я позволяю ей курить только «Акапулько голд», самую классную травку. Ее психолог все старается перевести ее на кокаин, но от этого размазывается помада – ведь надо вдыхать порошок через нос. Я знаю, почему он это делает. Этот мерзкий (…) хочет заняться с ней сексом. Простым мужским сексом. Настоящий извращенец. – Она обратилась к Кэнди: – Мы его когда-нибудь разложим на этой кровати, правда, кисонька? Кэнди села и выпрямилась:

– Сейчас я чувствую себя лучше. Как зовут этого парня?

– О, извини, Кэнди… Я забыла представить тебя. – Мисс Щипли указала на меня рукой: – Эту противную тварь мужского пола зовут Инксвитч. Инксвитч, это мисс Кэнди Лакрица.

Кэнди поспешно отвела руки назад, хотя я вовсе не предлагал ей рукопожатия.

– Я не рада познакомиться с вами, – прощебетала она. Затем переключилась на что-то другое. – Музыка. О, Щипли, милая, включи какую-нибудь музыку.

Мисс Щипли бросилась к какому-то ящику и открыла его. Это был стереопроигрыватель. Она поставила пластинку.

Комната наполнилась низкозвучащей музыкой. Звук исходил изо ртов двух масок, изображающих чертей и расположенных по обеим сторонам кирпичного камина, в котором, видимо, накаливали щипцы для пыток.

Вагнер! Одна из его наиболее суровых и зловещих симфоний.

Кэнди немного послушала. Потом начала массировать свои пышные груди. Соски напряглись и встали торчком.

– О, Щипли, – сказала она. – Если бы я сказала, что нам пора готовиться к вечернему сексу, ты бы не упрекнула меня за поспешность?

Мисс Щипли потрепала ее по головке и поцеловала в щеку.

– Как скажешь, моя лапочка.

Выражение глаз мисс Щипли заставило меня содрогнуться.

Мужской походкой она подошла к стенному шкафу, сунула туда руку и стала что-то вынимать. Потом отошла от шкафа, похлопывая по ладони четырнадцатидюймовой резиновой дубинкой.

Кэнди сидела на софе, глаза ее горели. По комнате волнами прокатывалась музыка Вагнера. Мисс Щипли проверила цепи, которые удерживали меня в распластанном положении. Ее глаза расчетливо оглядывали мою наготу. Кэнди, раздвинув ноги, наблюдала с восторженным вниманием.

Мисс Щипли выбрала подошву моей ступни.

Хрясь!

– Ну давай, кричи же, – потребовала мисс Щипли. – Без крика – ничего хорошего.

Я поклялся, что не доставлю ей этого удовольствия, и крепко сжал зубы.

Она снова нацелилась на ступню.

Хрясь!

По телу пробежала острая боль!

Она переместилась в изголовье кровати, включила красный свет, и я оказался в его круге.

Мисс Щипли выбрала мой живот.

Шлеп!

И тут она принялась за работу всерьез. Оскалив зубы, она изо всей силы лупила меня где только можно!

Она двинула меня по (…).

Я заорал благим матом!

Кэнди тяжело дышала. Глаза мисс Щипли так и горели от ненависти. Ее резиновая дубинка поднималась и опускалась в ритме симфонии Вагнера.

Ну и боль!

Я орал, и орал, и орал!

Мисс Щипли прибегла к кулакам.

Кэнди скулила: «Щипли, Щипли, Щипли! О Боже, Щипли, возьми меня, скорей возьми меня!».

Мисс Щипли круто повернулась к ней, подхватила ее, обнаженную, на руки и бросилась в соседнюю комнату. Дверь за ней громко захлопнулась.

Бессвязные стенания. Затем вопли, вопли, вопли.

Тишина. Уж, часом, не прикончила ли она ее?

Наконец тихое ворчание, похожее на ругательства.

Потом молчание.

Немного погодя дверь открылась. Вышла мисс Щипли, неся на руках Кэнди. Она опустила ее на софу, опустилась рядом с ней и стала массировать ей запястья и лодыжки.

Кэнди пришла в себя, вскинула руки и обняла мисс Щипли за шею. Мисс Щипли обратилась ко мне:

– Ты грязный (…). У тебя, Инксвитч, порочная душонка. Не смотри своими похотливыми глазами на эту бедную невинную девушку.

Мисс Щипли выпила пива, а Кэнди выкурила «косячок». Ей снова захотелось музыки.

Мисс Щипли нашла «Ночь на Лысой горе». Вскоре из дьявольских масок полилась наводящая ужас мелодия.

О боги, они снова хотели приняться за старое!

Мне еще сильнее досталось дубинкой.

Я потерял сознание.

Когда много позже я пришел в себя, они снова были на софе, но Кэнди стояла на коленях, и голова ее лежала на тощем животе мисс Щипли.

– А, – промолвила мисс Щипли. – Решил прекратить симуляцию, не так ли? – Она плюнула в меня.

Музыка кончилась. Но пиво и марихуана не кончались.

Спустя некоторое время Кэнди стала поглаживать волосы мисс Щипли.

– Музыки! – попросила она. – Я должна послушать музыку. Щипли, голубушка, что-нибудь для души, пожалуйста.

Мисс Щипли нашла пластинку с похоронными маршами и поставила на проигрыватель. Потом пошла и принесла дубинку побольше.

Я и ждать не стал, когда она ударит. Я погрузился в полное беспамятство под торжественно-печальные звуки похоронного марша. Откуда-то издалека до меня доносились шлепки и глухие звуки ударов по телу в ритме этой мелодии.

Наверное, прошел не один час, прежде чем я снова пришел в себя.

Кэнди, изогнувшись, лежала на краю софы. Ее тело было изрисовано губной помадой. Руки свесились на пол. Губы, влажные и размазанные, приоткрылись во сне.

Но мисс Щипли казалась ужасней, чем прежде. Она заметила, что я очнулся, встала с дивана и, расставив ноги и уперев руки в бока, сказала:

– Ты обязан передо мной извиниться.

Этого было достаточно, чтобы я насторожился.

– Ты думал, что я украла твои деньги. Знаю, знаю. Когда я положила в свою сумку последнюю пачку, я поняла, что именно так ты и думаешь. Ну-ка признавайся.

Я не хотел разговаривать. Но она потянулась и подняла с пола дубинку.

– Правильно, – сказал я. – И еще я подумал, что часть из них вы отдали начальнику службы безопасности.

– Борову? Как ты мог подумать такое о шефе Борове? Поверь мне, Инксвитч, в компании Роксентера ты немногого добьешься, выдумывая всякие небылицы о людях, на которых она держится! Он честный человек. Разве он что-нибудь говорил?

– У него на столе лежала куча денег.

– Ах это. Наверное, разжился на продаже наркотиков сотрудникам компании. В здании «Спрута» у него на это дело монополия, так что смотри, не покупай больше ни у кого. Как ты мог подумать плохое о таком прекрасном человеке!

Она с отвращением оглядела мое покрытое синяками обнаженное тело.

– Все мужики дрянь. Ты – этому доказательство. Нет, Инксвитч, ты не являешься жертвой какого-то надувательства. Все твои восемьдесят тысяч баксов вот здесь.

Мисс Щипли подошла к своему брошенному пальто. Она стала доставать из карманов пачки денег и складывать их в стопку на столе, украшенном по углам черепами. Потом начала осыпать деньгами мое тело. Банкноты порхали в воздухе и оседали на мне, пока не закрыли мне бедра.

Она достала из пальто что-то еще. Небольшую связку бумаг. Подошла и склонилась надо мной, почти соприкасаясь обнаженной грудью с моей собственной. Она держала в пальцах листок бумаги.

– Это копии действительных расписок в получении денег в моей конторе, – сказала она. – Зная, на что ты пойдешь, я сделала дубликаты. Три из них, как можешь убедиться, просто оправдательные документы, копии тех, что ты сам подписал. Но взгляника на эти, другие.

Я взглянул. Какая-то странная расписка: снизу – изображение моего лица, а в уголке – отпечаток пальца.

– Мало кому известно, – продолжала мисс Щипли, цедя слова сквозь тонкие губы, – что под стойкой, где расписываются, есть фотокамера. Она фотографирует лицо, которое просматривается сквозь подписываемый документ, и его изображение остается на этом документе. И мало кто знает, что ручка, которую дают людям у окошка номер тринадцать, снимает отпечаток пальца и с помощью электроники переносит его на расписку. Так что на расписке – и денежная сумма, и дата, и лицо, и отпечаток пальца. Каким она подписывается именем – неважно.

– Вы хотите сказать, что Роксентер…

– Нет-нет-нет, не этот идиот, – оборвала меня мисс Щипли. – Все это внедрила мисс Хапуга сама. Усовершенствование системы. Эти копии с лицами и отпечатками пальцев не заносятся в картотеки компании. Ты решил, что я необученная. Но она прекрасно научила меня, как это делается.

Она улыбнулась мне недоброй улыбкой и уперлась локтем в мою голую и посиневшую от кровоподтеков грудь.

– Довольно умная штука. С помощью ее мисс Хапуге удавалось прикарманивать половину денег, выдаваемых кассой. Понимаешь, если кто-то протестовал, ей нужно было только пригрозить, что она сообщит об изъятии денег в ГНС. За сокрытие доходов полагается три года тюрьмы. Это как минимум. А тот, кто обнаруживает сокрытие дохода и сообщает об этом в департамент налогов, получает от десяти до двадцати процентов от всей суммы.

Она шлепнула меня и улыбнулась:

– Так что видишь, Инксвитч, ты почти целиком в моей власти. Мисс Хапуге нравились деньги. Мне же нравятся другие вещи. Я усовершенствовала систему. Если ты не сделаешь так, как я скажу, я могу посадить тебя в федеральную тюрьму на три года. И выиграть от этой сделки от десяти до двадцати процентов, все по закону. Мисс Хапуге, при всей ее хитрости, не хватало воображения. Я же, пользуясь этой системой, могу шантажировать половину служащих «Спрута». И получать в привилегиях и деньгах гораздо больше того, о чем мисс Хапуге только мечталось.

Мисс Щипли поднялась на ноги и стояла голая, в красном освещении. Она горстями хватала деньги и подбрасывала их надо мной. Они жутковато кружились и опускались на мое избитое голое тело и вокруг него, а мисс Щипли напевала песенку без слов. Наконец она сказала:

– Так что все эти деньги твои, Инксвитч. Все до последней купюры. Не правда ли замечательно? – Она поплотнее прихлопнула их к моему животу и груди и к моим израненным бедрам.

Затем мисс Щипли ловко и быстро собрала их и запихала все в большую белую сумку. Сумку она положила в нижнюю часть тумбочки с проигрывателем. Когда она закрыла дверцу, я увидел, что на самом деле это сейф. Она изменила комбинацию цифр, вернулась к кровати и сказала:

– Только мне известен код к этому сейфу. И его из меня не выбьешь. Так что вот они, твои денежки Инксвитч.

Она стояла, расставив ноги, бесстыжая. Потом показала мне руку. В ней был стодолларовый банкнот.

– Этим, – сказала мисс Щипли, – ты оплатишь свой проезд на такси домой. И этого же тебе хватит на такси, чтобы возвратиться сюда завтра вечером.

Она с презрением уронила на меня банкнот.

– И, возможно, – пообещала она, – что завтра вечером я сжалюсь над тобой и подкину тебе по больше твоих же деньжат.

Я с ужасом глядел на это чудовище!

– Теперь обещай, что ты не поднимешь шума, если я сейчас отпущу тебя на волю.

Мне хотелось ее убить, и она это видела.

– Вон в том углу комнаты находится банковская видеокамера, – предупредила она. – Так что не забивай свою голову мыслями об убийстве. Обещаешь?

Что я мог поделать? Пришлось пообещать.

Мисс Щипли сняла с меня ручные и ножные браслеты. Когда я поднимался, страдая от боли, она подкинула мне одежду.

Я оделся. Взял сотенную купюру.

– И вот еще что, – сказала эта свирепая (…). – Если ты еще раз приблизишься к тринадцатому окошку, я просто возьму и выстрелю в тебя из автомата, что у меня под стойкой, и скажу, что он разрядился случайно. Единственное место, где ты получишь какие-либо деньги, Инксвитч, это здесь.

Она открыла входную дверь и чугунную решетку и стояла на ледяном сквозняке, голая, тонкогубая, говоря мне на прощание:

– В первый раз, когда ты подошел к моему окошку, Инксвитч, я велела тебе проваливать. Не думала, что ты настырный. Но благодаря курсам психиатрического регулирования рождаемости все мужики вокруг в последнее время превратились в «голубых», чтобы помочь сократить население земного шара. А мне не хочется, чтобы у милой парочки «голубых» испортились отношения. Но ты, Инксвитч, все же лучше, чем ничего. Хоть и ненамного. Поэтому жду тебя здесь завтра вечером. Это ведь лучше, чем целых три года в федеральной тюряге. Там бы тебя прикончили гомики. Не опаздывай.

Я бы дал ей пощечину, да вот только слишком болели пальцы.

Шатаясь, я выбрался на улицу, в холодную, безрадостную ночь.

Но каким бы смутным ни было мое сознание, надежда меня не покидала. В следующий раз, когда увижусь с этой (…), говорил я себе, я убью ее.

Глава 7.

Я пробудился во враждебном мне мире. В моем номере в гостиничной надстройке уже сделали ремонт. В вестибюле не было моего багажа, значит, следовало предположить, что Ютанк оплатила счет за нанесенный отелю ущерб.

Живущий при отеле врач со своими полуночными: «ц-ц-ц, мы не должны давать волю нашим пальцам» – подлатал мои руки.

Декабрьское солнце струило свои лучи сквозь стекла закрытых дверей, выходящих на зимнюю террасу. Этот свет раздражал мне глаза.

Стараясь, насколько возможно, я заправил постель забинтованными и разбухшими от ваты руками. Синяки еще не перешли в голубовато-желтую гамму, что с ними – насколько я знал, непременно случится. Я чувствовал себя так, будто меня по ошибке приняли за участок асфальта и проехались по мне паровым катком. Это ощущение подтверждалось каждый раз, как только я делал попытку двигаться.

Но офицер Аппарата сделан из крепкого материала. У меня еще имелась пара пистолетов. Это были дуэльные пистолеты для черного пороха – дуэльная пара. Как-то раз я приобрел их по дешевке, полагая, что это оригиналы. Но они оказались просто копиями, сделанными в нынешние времена по образцу 1810 года. Это были кремневые пистолеты с девятидюймовыми стволами пятидесятого калибра. Такой полудюймовой пулей можно было бы раскроить тело почти напополам. Неуклюже, поскольку мешали бинты, я взвел и спустил курки. Вполне удовлетворительные искры! Порох и пули хранились в футляре.

Хрипя от боли, я зарядил их так, что хватило бы убить слона. Покончив с этим делом, я перешел на менее важные.

Кое-как помылся под душем – постарался, как мог. Каждая капля воды наносила мне едва ли не смертельное увечье. Намокли мои повязки. Пришлось их сушить, сунув руки в камин и держа их над пламенем. Мне повезло: бинты загорелись всего лишь два раза.

Постанывая от боли в руке, что держала телефонную трубку, я заказал себе завтрак.

Ну и с ним, разумеется, принесли эту (…) утреннюю газету.

Мазохизму неведомы никакие границы.

Я развернул газету и тут же нашел, что искал, на первой странице:

«ВУНДЕРКИНД. СУДЕБНЫЙ ТРИУМФ.

В захватывающей судебной схватке с МИК Вундеркинд одержал победу.

Сегодня «Отвертини, Надувало и Сожрэ» заявили, что в деле «Уистер против Массачусетского института катастрофоведения» достигнуто быстрое внесудебное соглашение на сумму, хранимую пока в секрете.

Президент МИК лично подтвердил то, что Уистер восстановлен в правах учащегося и на работе в студенческом ресторане.

Студенческие возмущения тотчас прекратились. (См. фото на с. 23: «По всей стране победившие студенты снова хлынули в учебные классы».).

В судейских кругах возникло много разных предположений относительно суммы достигнутого соглашения. Известный астролог Герман Т. Гадай-Рак назвал цифру, равную миллионам…».

Я раздраженно бросил газету на стол – и это движение больно отозвалось в обеих руках. Этот (…) Мэдисон исполнил приказ. Он отделался по крайней мере от одного судебного иска. Но сделал он это таким образом, что Вундеркинд превратился в героя! (…), ведь Гробе ошибался насчет Мэдисона. Этот человек был намного хуже, чем я или кто-то еще мог предполагать!

Я кое-как взялся за ручку и открыл дверь в коридор. К ногам упала кипа газет от уличного разносчика. Я пнул эту кучу, что сразу же болью отозвалось в ступне.

Я не включал телевизор. Я не крутил ручки радио – да, собственно, и не мог бы этого делать. Я знал, что услышу: «Вундеркинд, Вундеркинд, Вундеркинд». Боже праведный!

Жизнь была для меня нестерпима.

Я снова улегся в постель.

Где-то в четыре часа пополудни меня разбудил звонок телефона. Обеими руками я снял трубку и поднес к уху.

– Инксвитч? – услышал я грубый голос.

– Да, – прохрипел я в ответ.

– Это инспекция налогов и сборов, Инксвитч. Мы только хотим убедиться, что имеем правильный адрес. – Трубку повесили.

Я резко спрыгнул с постели. Ох!

Эта (…) мисс Щипли! Если я не явлюсь… ее мысль была вполне ясна! Она выдаст меня полиции! Это, должно быть, ее рук дело. У нее, видимо, был мой адрес, или она могла достать его, если копнула как следует в кадровом списке сотрудников «Спрута». Каким еще образом могла бы заинтересоваться мной налоговая инспекция? Я же никогда в жизни не предоставлял ей декларацию о доходах!

Ничего другого не оставалось. Мисс Щипли, решил я, должна умереть. Она и Кэнди Лакрица. Мне придется вернуть себе эти расписки. Лучше подумать, как взорвать ее сейф.

Я с грехом пополам оделся.

Взрывчатки для подобных целей у меня было совсем немного. Я взял все, что имелось, и рассовал по карманам пальто. Туда же я сунул и дуэльные пистолеты, по одному в каждый карман.

Потом проковылял вниз и взял такси. Попросил высадить меня в квартале от дома, где жила миес Щипли.

Так как стояла зима, на улице уже стемнело. Окончился час пик. Я прошел, хромая, по темной улице, полный мрачной решимости.

На лестнице, ведущей с улицы в подвальный этаж, было темно хоть глаз коли. Пришлось пробираться на ощупь. Я взял в руки дуэльный пистолет, что лежал у меня в правом кармане. Взвел курок. Его внушительным дулом нажал на кнопку звонка. Отошел назад.

Я пожалел, что в 1810 году о глушителях еще ничего не знали. Грохнет, я полагал, ужасно!

Я услышал, что внутри кто-то подходит к двери. Узкая полоска света. Это была Кэнди все в том же платьице в складочку. Тут-то я понял, что сделал ошибку. Мне следовало позвонить три раза. Вероятно, это служило мисс Щипли сигналом. Она пользовалась им раньше.

На этот раз сигналом для мисс Щипли послужил щелчок отодвинутого Кэнди засова.

Бум!

Сзади на мою голову обрушилась дубинка!

По крайней мере, мне показалось, что это была дубинка.

Теряя сознание, я видел взрывающиеся вокруг меня звезды. Я слышал, как стукнулся об пол мой выпавший из руки пистолет.

Значит, мисс Щипли стояла в темноте подвальной лестницы и ждала, когда я позвоню, повернувшись лицом в противоположную от нее сторону!

В тот момент это было все, что мне пришло на ум.

Когда я очнулся, то обнаружил, что раздет догола, распластан на спине и прикован цепями к постели. Забинтованные руки не оказывали никакого сопротивления.

Мисс Щипли в костюме мужского покроя, в шляпе с загнутыми полями и галстуке-бабочке стояла и смотрела на меня.

– Инксвитч, – проговорила она, видя, что я уже пришел в себя. – Я только что признала тебя величайшим ослом этого года. И скоро мы услышим, как громко ты кричишь по-ослиному.

Мисс Щипли потянулась за дуэльными пистолетами, лежавшими на футляре со взрывчаткой, вынутом из моего пальто, и со знанием дела крутанула их на пальцах – оба одновременно. Затем оттянула массивные кремневые бойки и направила пистолеты на меня: один – в голову, другой – в живот.

Она спустила обе «собачки»!

Вспышка – одни только искры!

Она весело расхохоталась:

– Ты забыл заправить их порохом, Инксвитч. Ни одной крупицы в капсюле!

Кажется, это сильно ее забавляло. Она еще раз взвела оба курка. Поднесла пистолеты поближе к моему виску. Спустила курок того, что держала в левой руке.

Целый сноп искр больно обжег мне кожу. Я закусил губу. Мне не хотелось кричать. Эти идиотки от крика только возбуждаются и совсем лишаются рассудка!

Кэнди осторожно заглянула в дверь и спросила:

– Можно войти? Ведь теперь я не увижу, как его раздевают?

– Входи, лапочка, – разрешила мисс Щипли.

– У-у! – удивилась Кэнди. – Все тело черно-голубое!

– Цветное мясо, – сказала мисс Щипли. – Сегодня на ужин у нас цветное мясо. Тебе ножку или крылышко, моя милая девочка?

Кэнди вздрогнула:

– Какой ужас! Ты предлагаешь, чтобы я дотронулась до мужчины? Ты ведь знаешь, что инструктор нам это запретил. Мне даже сама мысль об этом отвратительна!

Мисс Щипли очень обеспокоилась тем, что возмутила ее. Она погладила ее ласково, успокаивающе. И пообещала:

– Буду придерживаться правил психиатрического регулирования рождаемости. – Затем у нее возникла блестящая идея. Ей не терпелось порадовать Кэнди. – А ну-ка смотри!

Она перевернула взведенный пистолет. Не успев закричать, я увидел, как из запального отверстия в капсюль сыплется порох.

Она спустила курок.

Бах!

Красное пламя тут же лизнуло мой живот.

Тяжелая пуля продырявила стену. Рухнул на пол набор развешанных на ней ножей.

Комнату наполнил запах порохового дыма.

И этот порох горел! Искры стали въедаться мне в кожу. Скованный, я ничего не мог поделать.

И заорал! На минуту меня так оглушило выстрелом, что я едва слышал собственный голос. Потом, немного погодя, слух ко мне вернулся.

Но ни одно из этих чудовищ не было в шоке.

Кэнди, тяжело дыша, с разгоревшимися глазками, тянула к себе мисс Щипли и пыталась одновременно стащить с себя одежду, взывая:

– Щипли, Щипли! Возьми меня!

Мисс Щипли взглянула на нее, удивившись: «Так скоро?» – и неохотно перевела глаза на меня. Но Кэнди осыпала ее поцелуями.

– Ладно, – согласилась она, схватила ее на руки и, внеся в соседнюю комнату, захлопнула дверь.

Причитания, стоны и вопли.

Тишина.

Низкое, свирепое бормотание.

Тишина.

Ладно, по крайней мере, я получил передышку на полчаса.

Вышла мисс Щипли. Туфли все еще были на ней. Она стояла и осыпала меня ругательствами. Каких только бранных слов она не употребила в мой адрес – знакомых мне и вовсе не знакомых.

Наконец ее язвительный сарказм исчерпался. Она села на софу и проговорила со жгучим презрением:

– Мужчины! Истязатели женщин!

– Мисс Щипли, – заговорил я, – сдается мне, что у вас есть психологическая проблема. Мне кажется, какое-то детское переживание, возможно, заставило вас поменяться ролями с… – Мне не приходило на ум ничего, что могло бы объяснить существование этого чудовища!

– Ну давай, Инксвитч, продолжай. Давай-ка по слушаем твои непристойные рассказы о тебе и соседских девочках. Может, расскажешь нам веселенькие истории о том, как ты бросал их на берег, усеянный острыми камнями, и топтал их лица! Или, может, о том, как у тебя была маленькая сестренка, которую ты заботливо превратил в шлюху. О, я уверена, что ты мог бы рассказать нам массу историй. Нас бы это не позабавило. За такие преступления, Инксвитч, тебя следует крепко побить! И ты получишь свое, Инксвитч, получишь! – Она обернулась. – Кэнди! – крикнула она в соседнюю комнату. – Эта (…) только что призналась! Иди-ка сюда!

Кэнди вошла. Она была голой и с интересом наблюдала за тем, как мисс Щипли достает большую дубинку.

– Ну вот, – сказала мисс Щипли, – теперь ты услышишь настоящие вопли, милая моя девочка.

– У меня нет сестры! – заорал я во все горло.

– У тебя она будет – когда я закончу, – пообещала мисс Щипли. И принялась энергично наносить удары. Наконец она остановилась. – Теперь признавайся! Ты сделал из своей сестренки шлюху?

Я поспешно сознался.

– Тогда эта трепка принесет тебе массу пользы, – сказала она и принялась за меня всерьез.

Время, должно быть, приближалось к полуночи. Они уже исчерпали запас пластинок. Комната была прокурена марихуаной. Обе они оставались голыми, и бесчисленные прогулки в соседнюю комнату истощили их окончательно.

Мисс Щипли сняла с меня цепи. Я кое-как натянул на себя одежду.

Она стояла в передней голая и, забыв про студеный ветер, держала наружную дверь открытой.

– Ты явно не обучался в компании, Инксвитч.

Сразу понятно, что тебе лишь бы навалиться на бабу и гонять ее в постели. Извращенец ты, Инксвитч.

Неужели ты не знаешь, что от этого бывают дети, а дети – запрещены? Думай постоянно о психиатрическом регулировании рождаемости, Инксвитч. Роксентер уволил бы тебя в два счета, если б знал, что ты благосклонен к старомодному сексу! Так что мы делаем тебе одолжение, Инксвитч. Мы постепенно отучим тебя от твоего мужичьего скотства. Считай это нашим благословением.

– О, конечно, – сказал я, запинаясь.

– И очень хорошо, Инксвитч, презренный ты (…). Придешь завтра вечером. Без пистолетов. И неважно, есть в них порох или нет. И смотри, чтоб никакой осечки. – Она помолчала. – Ах да, чуть не забыла. Вот еще одна сотня долларов. Сегодня ты был не очень. Может, завтра будешь получше. Так что давай, Инксвитч, не пропадай.

Она громко захлопнула дверь. Сотенный банкнот трепетно приземлился рядом с моей ногой.

Я, весь избитый, дрожал на холодном ветру.

Часть ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ.

Глава 1.

Проснувшись на следующий день, я пришел к заключению, что дела идут не очень хорошо.

С утренней газетой пришло этому подтверждение.

Кто бы подумал, что кусок древесной массы, расплющенной, смешанной с углеродом, может явиться смертоносным оружием. Но в отношении газеты это более чем верно. Куда бы ни нацеливалось ее острие, она может убить. Особенно когда мотивация ее деятельности исходит от идиота. Того, кто, похоже, не знает, в кого целится.

Мишенью, надо полагать, являлся Хеллер, как бы они там его ни называли и сколько бы дублеров у него ни было. Нынче же утром газета нанесла рану именно мне!

Вот вам, пожалуйста, тиснули прямо на первой странице:

«ДЕЛО ОБ ИСКЕ НА 10 МИЛЛИАРДОВ ДОЛЛАРОВ УЛАЖЕНО.

ВУНДЕРКИНД ТОРЖЕСТВУЕТ ПОБЕДУ.

НАД «СПРУТОМ».

Дело об иске Вундеркинда на 10 миллиардов долларов улажено во внесудебном порядке за сумму, которая пока остается служебной тайной.

Директор Федерального резервного банка выступил со срочным заявлением, что уже сегодня утром банк открывается и возобновляет свои операции.

В неожиданном экстренном сообщении для прессы в первые часы сегодняшнего утра представитель адвокатов Отвертини, Надувало и Сожрэ ошарашил собравшихся журналистов, заявив, что «Спрут» вне опасности. Мы только что встречались с представителем.

«Киннул Лизинг» и достигли полной договоренности в отношении того, как нам уладить во внеслужебном порядке спор между Вундеркиндом и «Спрутом».

Представитель «Киннул Лизинг» при контакте с журналистами заявил: «Без комментариев». Но позже он был замечен в помещении суда, когда изымал из судебного реестра дело своего подопечного.

Много ходит разговоров относительно суммы, уладившей спор. Президент Нью-Йоркской фондовой биржи пообещал, что биржа снова откроет свои двери.

Ожидается повышение курса доллара.

«Семь братьев» на предрассветном совещании клятвенно обещали оказывать друг другу самую прочную поддержку.

Директор крупнейшей в мире брокерской фирмы «Проссак» заявил: «Теперь, когда эта опасность миновала, мы можем ожидать, что Доу-Джонс, поднявшись сегодня утром с постели, спокойно выпьет чашечку кофе. Паническая распродажа акций компании „Спрут“ (большинство из которых приобрели мы сами) прекращена, и мы выражаем свои соболезнования тем простакам, которые их продавали. Акции „Спрута“ теперь возрастут в цене. Боже, благослови Вундеркинда и американскую молодежь».

Уистер, истощенный тяжбой, устало улыбнулся и сказал: «Все это я сделал для Америки». В ответ на вопрос, как он распорядится той, несомненно, внушительной суммой, уладившей спор, он лишь спокойно улыбнулся.

(Фотографии зданий «Спрута» и суда см. на с. 18.)».

В дальнейших выпусках газет было в основном все то же. По радио и телевидению, я полагал, говорили то же самое.

Теперь нечто другое приковало к себе мое внимание. Под дверью зияла щель.

«Киннул Лизинге» снова упоминалась в той же истории вместе с именами Отвертини, Надувало и Сожрэ.

Под этой дверью в любую минуту ко мне в комнату могли приползти змеи. В этом я был уверен.

Я мучился от боли. Гостиничный врач, когда я вернулся посреди ночи, натер меня мазью, сопровождая процедуру увещеванием: «Ц-ц-ц, нам нужно научиться терпеливо переносить некоторые вещи», – но это нисколько не помогло. Я продолжал страдать от боли.

С убежденностью, редкостной для служебного опыта Аппарата, я знал, что мне нужно убраться из Нью-Йорка. Слишком тесного для нас двоих – для меня и Щипли. Но знал я и то, что это невозможно. Хеллер выигрывал!

Если я оставлю Хеллера победителем в Нью-Йорке, дома, в Турции, меня пришлепнет какой-нибудь неизвестный, подосланный Ломбаром. Если я оставлю дела в таком состоянии, то угожу из огня в полымя.

Я попытался придумать что-нибудь практически целесообразное. На ум ничего не приходило, кроме бейсбольной биты, которую следовало бы отвезти Мэдисону.

Требовалось какое-то отчаянное средство.

Охая от боли, я попытался лечь. Охая от боли, я попытался встать.

Пришлось пойти на компромисс. Полулежа в шезлонге, я попытался соображать. Я крайне нуждался в какой-то исключительной идее, еще никогда не приходившей мне в голову.

Прежде чем браться за что-то другое, Хеллера необходимо было сокрушить, сокрушить, сокрушить!

Но как?

Глава 2.

Мои, будто остекленевшие, глаза сперва не воспринимали того, на что смотрели. Аппарат слежения был включен. Очевидно, мое внимание привлекли ярко-красные цвета. До боли кричащие краски.

Это была Малышка Корлеоне! Она сидела на черном сиденье только что остановившегося большущего лимузина. На ней было красное платье и красная накидка с пелериной. Лицо же скрывалось за красной вуалью.

Ага, тот самый костюм, о котором она говорила! Я понял, что вижу, как начинаются похороны Гансальмо Сильвы!

Рядом с ней восседал мужчина в черном. Она разговаривала с ним каким-то капризным тоном:

– Верно, верно, синьор Саггецца. Вы были хорошим consigliere (Советник (ит.).). Ну конечно, конечно, у семьи Корлеоне лучшего еще не было. Разумеется, разумеется, я должна последовать вашему совету. Но мне наплевать, что вы там говорите – все равно я поеду на эти похороны!

– Mia capa, я снова умоляю вас. Это неразумно! Только что поступило сообщение. В церкви полно людей Фаустино Наркотичи! Может начаться гангстерская война! – Он видел, что старается даром, и с мольбой глядел – прямо с экрана – на Хеллера!

Ну разумеется, на Хеллера. Не будь там Хеллера, я бы вообще ничего не видел на экране. В голове у меня помутилось от боли, и я не мог как следует сосредоточиться.

Я разглядел Хеллера в зеркале лимузина. Похоже, он надел красный смокинг под алую лыжную куртку с капюшоном и маской от снега. Все красное. Он, должно быть, сидел на откидном сиденье.

Хеллер посмотрел в окошко. Сквозь голые деревья парка виднелась церковь. Лимузин плотным кольцом окружали стоящие к нему спиной люди. В руках они держали автоматы, используемые при подавлении уличных беспорядков. Они обрядились в черные пальто и широкополые шляпы с загнутыми полями. Soldati Корлеоне – боевики, стоявшие начеку в ожидании войны. Они находились в большом напряжении.

Хеллер обернулся. Малышка сидела, насупившись под красной вуалью. Consigliere все еще смотрел с мольбой на Хеллера.

– Госпожа Корлеоне, – обратился к ней Хеллер, – почему бы мне просто не подойти к той церкви и не посмотреть, что там происходит на самом деле? Тогда бы мы знали наверняка, грозит ли нам что-то или нет. Нам не хотелось бы, чтобы вы угодили в самую гущу вооруженной разборки между бандами.

– Они тебя застрелят! – встревожилась вдруг Малышка. – Возьми с собой десять-двенадцать человек.

– Нет, – возразил Хеллер. – Со мной все будет в порядке. Я надену лыжную маску.

Хеллер достал свою богато украшенную «ламу 45», дослал в камеру барабана патрон, поставил револьвер на предохранитель и сунул его в висящую сзади на поясе кобуру. Потом натянул на лицо лыжную маску, приладил ее как следует и стал вылезать из машины. Раздался какой-то звук. Кошачий вопль! Хеллер обернулся.

– А ты сиди здесь, – приказал он.

На другом откидном сиденье восседал знакомый мне кот. Был он в красной кожаной сбруе и в красном ошейнике с медными шипами. Он хотел было последовать за Хеллером, но теперь вернулся на прежнее место и сидел прямо, насторожившись.

Я тоже сел прямо! Ко мне вдруг вернулась надежда. Если Хеллер сунется к молодчикам Фаустино, его и в самом деле могут пристрелить. Но у меня не было трафарета, поэтому убийство его исключалось. Вот если бы прелестная рана, которая болела и мучила и надолго уложила бы его в больницу, – это было бы просто замечательно!

И шансов тут было предостаточно! Представьте только: идет в разведку в красном смокинге и алой лыжной куртке, которая прямо-таки пылает! Примерно так же незаметен, как взрыв бомбы! Ну что за идиот!

Он прошел сквозь заслон из людей Корлеоне и направился прямо к церкви. В сущности это был небольшой собор. Надпись на нем гласила: «Богородицы Милосердного Мира». Они, наверное, находились где-то в нижнем Манхэттене.

У собора стояло только несколько пустых лимузинов.

Хеллер обвел взглядом здание. Готические арки по обеим сторонам массивных дверей возносились на значительную высоту. Он вошел внутрь. Алтари сверкали позолотой, с треском горели многочисленные свечи. Сквозь разноцветные стекла вливался солнечный свет. Людей там не было.

Во всяком случае, живых людей. На подставке стоял открытый гроб. Хеллер не пошел по проходу между рядами кресел к гробу.

Из боковой комнаты рядом с главным входом слышались голоса. Хеллер на цыпочках подошел к двери и заглянул внутрь. Там, по сравнению с главной частью собора, было светло благодаря диагонально застекленным окнам.

Народу туда набилось под завязку!

На всех – черные пальто и широкополые шляпы с загнутыми полями. У многих в руках автоматы. Все смотрели на человека, стоявшего на возвышении.

Разза Лузеини! Consigliere Фаустино Наркотичи по прозвищу Петля! Я хорошо его помнил по прошлым контактам в Турции, связанным с наркотиками. Он также являлся тем человеком, который навел на Хеллера в первый раз, у Говарда Джонсона на заставе, где взимали плату за проезд в Нью-Джерси. Он бы наверняка узнал Хеллера! Превосходно! Хорошая рана, которая надолго уложит Хеллера в постель, – как раз то, что мне нужно!

Лузеини выглядел злым и расстроенным.

– Но послушайте, мужики, – увещевал собравшихся Разза, – вы, кажется, не понимаете. Гансальмо Сильву убили, когда он выполнял семейное поручение. Мы должны похоронить его со всеми почестями.

Из толпы кто-то подал голос:

– Наша семья этой осенью потеряла девятнадцать отличных ребят. Это больше, чем во многих гангстерских войнах. Всю осень мы только и знали, что устраивали похороны членам нашей семьи. Но Сильва для нас вовсе не потеря. У нас есть дела и поважней!

Остальные одобрительно загудели.

Разза глянул на них с осуждением и оскалился:

– Сильва был героем! Ведь ради нас он прикончил Святошу Джо! Вы должны проявить уважение! Чего бы вам хотелось: чтобы вас шлепнули и никто бы не проявил к вам уважения? Так, что ли?

Еще один голос. Его подал священник в сутане, стоявший совсем недалеко от Хеллера. Наверное, ему и предстояло совершить богослужение.

– Можно мне сказать слово?

– Валяйте, отец Миронос, – кивнул Разза. – Может, хоть вы сумеете образумить этих тупиц!

– Дети мои, – начал отец Миронос, – мы находимся здесь в присутствии покойника. Печально мне видеть, как вы ссоритесь в этом священном месте. Мне нужно восемь человек, чтобы поддерживать край погребального покрова, и было бы приятно, если бы кто-то вызвался сам.

К священнику обратился гангстер с очень злобной физиономией:

– Святой отец, я не думаю, что они говорили вам всю правду, которая им известна. Гансальмо Сильва был traditore, предателем семьи Корлеоне.

Священник отшатнулся, перекрестился:

– Я не знал. – Он склонил голову и горестно покачал ею. – Теперь-то я понимаю, почему даже собственный брат и дядя не пожелали прийти на похороны. В глазах Бога все равны, но traditore…

– Эй! – рявкнул вдруг гангстер со злобной физиономией, указывая на Хеллера. – Кто там такой? Шпион? – Все взгляды тут же обратились к Хеллеру, стоявшему в дверях. Руки потянулись за оружием. О, вот и началось! Сбывались мои желания!

– Нет, нет! Мир! – вскричал отец Миронос. – Вы не оскверните собор перестрелкой! – Он подошел к Хеллеру. – Сын мой, на тебе маска. Как твое имя?

Что ж, полагаю, офицеру его королевского величества не пристало говорить неправду священнику в церкви.

– Здесь, на этой планете, меня называют Джеромом Уистером.

Поднялся такой невообразимый шум, что я не сразу и понял, что происходит. Звенело так жутко, словно что-то крушили.

Хеллер взглянул в ту сторону, откуда исходил звук.

В окна стремительно выскакивали люди.

Паника, вопли!

Прикладами автоматов с размаху крушили стекла окон, чтобы расчистить путь для бегства.

Люди горохом посыпались из окон в кустарник, растущий у стен.

Взревели моторы.

Комната опустела.

Лимузины исчезли.

Прощально звякнул последний осколок стекла, вывалившийся из оконной рамы.

Из-за двери появился отец Миронос и, разинув рот, уставился на Хеллера. Затем обвел взглядом опустевшую, разгромленную комнату. Перекрестился и снова взглянул на Хеллера округлившимися глазами.

– Значит, вы и есть Уистер.

– Подождите где-нибудь, отец, – попросил его Хеллер. – Может, мне еще удастся организовать эти похороны.

Он пробежал среди голых деревьев. Боевики Корлеоне стояли с открытыми ртами, дивясь исчезновению лимузинов и безлюдью вокруг церкви. Хеллер прошел сквозь их ряды и открыл дверь лимузина.

– Миссис Корлеоне, думаю, теперь вы можете без опаски зайти в собор. Людей Фаустино там нет – они уехали.

– Как же тебе это удалось? – удивился синьор Саггецца.

– Я думаю, что у них была где-то назначена еще одна встреча, – сказал Хеллер.

Он помог Малышке выбраться из лимузина. Она терла руки в красных перчатках.

Хеллер сунул руку в машину и вынул кота, который, к моему удивлению, живо вскарабкался к нему на плечо.

– Я это знала, я это знала, – твердила Малышка. – Даже банде Фаустино отвратителен такой ренегат и предатель, как Сильва!

Синьор Саггецца властно отдал несколько распоряжений. Боевики Корлеоне бросились к собору и заняли позиции внутри его и снаружи.

Малышка и Хеллер с котом подошли к широким дверям.

Отец Миронос встретил Малышку в проходе между рядами кресел. Ее двухметроворостая фигура возвышалась над священником.

– Дитя мое, – обратился он к ней, – боюсь, что касается похорон этого человека, здесь мало что можно сделать. Даже его собственный брат не пожелал присутствовать.

– Не беспокойтесь, отец Миронос, – сказала Малышка, – мы устроим этому traditore такие похороны, которые он вряд ли забудет.

Она зашагала к гробу в своей красной накидке с капюшоном, на котором красовались две черные пятерни.

Специалисты в похоронном бюро подправили Сильве лицо, возможно, пользуясь снимками сыскного отдела полиции. Тело покойного было выставлено для прощания. Уже прилично пожелтев, он тем не менее выглядел не так уж плохо, особенно если учесть, что с ним стало после падения с такой высоты.

Малышка величественно возвышалась над гробом. Она подняла красную вуаль и сказала:

– Traditore!

И плюнула на покойника!

Священник в ужасе отшатнулся.

Внезапно кот на плече у Хеллера издал какой-то утробный звук и стремительно спрыгнул в гроб.

Он набросился на лицо покойника, завывая и раздирая его когтями.

Хеллер быстро нагнулся и сорвал животное с трупа. Кот все визжал и шипел, как это умеют делать только коты. Хеллеру нелегко было его удерживать. Вместо органной музыки для покойного Сильвы по собору понеслись, отражаясь от сводов, злобные звуки кошачьей ненависти.

– Синьор Саггецца! – прокричала Малышка. – Пусть подходят и прощаются, если вы не против.

Боевики Корлеоне стали подходить один за другим, однако, все же помня о своих постах, тут же возвращались на них.

Каждый, приближаясь к гробу, доставал свой кинжал, вонзал его в грудь покойника, плевал ему на лицо и кричал: «Traditore!».

Отец Миронос, съежившись от страха, держался в стороне, не в силах это остановить.

Soldati закончили отведенную им часть церемонии.

Малышка в развевающейся на сквозняке красной накидке подняла руку.

К ней подбежал Джорджио с двумя длинными черными палками. Она взяла одну из них. Подбежал Джованни с факелом. Зажег его. Малышка сунула конец черной палки в огонь.

Железное клеймо!

Наконечник раскалился докрасна. Проступила буква «Т»! Это означало traditore, предатель!

Она приблизилась к гробу и прижала шипящий конец к правой щеке мертвеца! Щека задымилась. Она вдавила клеймо с буквой «Т» в его левую щеку. Снова задымилось.

Мертвец был теперь заклеймен как предатель!

На этом Малышка не остановилась.

Взяв в руку второе клеймо, она сунула и его в огонь.

Отец Миронос жалобно запричитал.

Это был крест!

Он раскалился до вишнево-красного цвета.

Малышка снова приблизилась к гробу.

Ее лицо под красной вуалью обратилось к церковному своду. Она прокричала: «muem suproc tse coh!».

И опустила клеймо на лоб мертвеца. Крест оказался перевернутым!

О боги! Внезапно меня осенило. Слова «Hoc est corpus meum» являются фразой из святого причастия. Они означают по-латыни: «Это тело мое». Когда же их произносят в обратном порядке, так, как они стоят на перевернутом тыльной стороной кресте, милость одного из их богов отнимается у человека, а не дается ему. Он получит нечто противоположное прощению. Черная месса!

Священник громко закричал и истово перекрестился.

Малышка подняла наконец клеймо.

Сильву так заклеймили железом, чтобы никто никогда не мог ему дать прощения. Даже сам Бог.

– О, дитя мое, – рыдал священник, – мне придется наказать отцу Ксавье, чтобы за это он заставил тебя читать тридцать раз Pater Noster и тридцать один – Ave Maria. Ты осквернила жилище Бога ритуалами Черной мессы.

– Дело того стоит, – сказала Малышка. – Грязный, паршивый предатель! Теперь вы не можете похоронить его в освященной земле.

– Да, не можем, – рыдал священник, – хотя и сомнительно, принял ли бы в царство свое предателя даже сам Бог.

– Прекрасно. – Малышка удовлетворилась этими словами священника. – Значит, мы решили вашу похоронную проблему. Я предлагаю вам отослать это тело на свинофермы Нью-Джерси, и пусть его отдадут на съедение свиньям.

– Нет, нет! – запротестовал священник. – Им ведь не захочется заражать своих свиней.

– Ах вот как, – сказала Малышка. – Тогда велите начальнику похоронного бюро отослать это тело фармацевтической фирме ИГ Барбен для изготовления из него смертельного яда!

– Как скажешь, дитя мое, – отвечал священник.

Малышка снова склонилась над гробом, глядя на заклейменное лицо. «Traditore!» – еще раз проговорила она. И еще раз приподняла красную вуаль и плюнула. После чего с независимым видом прошествовала по проходу и вышла на улицу.

Малышка и Хеллер подошли к лимузину, и она плюхнулась на сиденье, улыбаясь и стягивая красные перчатки.

Хеллер посадил кота на откидное сиденье.

Малышка потянулась к нему и потрепала его по спинке.

– Это чудесный котяра, Джером. Он видит предателя с первого взгляда.

Они уехали.

Гансальмо Сильва получил свои похороны.

Но и я, хоть и разочарованный тем, что Хеллера не подстрелили, тоже кое-что получил. У меня возникла замечательная идея! Идея была настолько прекрасной, что я, одеваясь, только тихонько вскрикнул.

Я был на пути к избавлению от Хеллера раз и навсегда!

Глава 3.

Было вполне очевидно, что Дж. Уолтер Мэдисон нуждается в зрелом руководстве и помощи, но, похоже, он не так уж и зависел от каждого моего слова.

Я прибыл туда на такси. Это была мучительно-болезненная поездка: каждое соприкосновение шин с камушком на дороге или бордюрным камнем отдавалось в том или ином синяке на моем теле. Я кое-как взобрался по ступеням лестницы дома номер сорок два по Месс-стрит, не осчастливив их своим падением. Я проложил себе дорогу в бурлящем зверинце штатных репортеров и делателей рекламы – что явилось тяжелым испытанием для синяков на моих локтях. А Мэдисон – добродушный, притягательный в своей искренности – фактически не обращал на меня внимания.

К тому же он разговаривал с кем-то по телефону. Он смотрел на меня, а разговаривал одновременно и со мной, и с той персоной на другом конце провода.

– Привет, господин Смит… Ну, я говорю только то, что вам лучше предоставить мне первую страницу… Вы выглядите каким-то бледным… При чем тут гора Святой Елены?

Я уже в третий раз обратился к нему:

– Говорю же тебе, я обнаружил настоящую слабость Хел… я хочу сказать – Уистера.

– Ну а что, если снесло всю ее верхушку? Разве такое не случилось много лет назад?.. Всегда рад выслушать ваше мнение, господин Смит… Что ж, я допускаю, что Портленд в штате Орегон, погребенный под вулканическим пеплом, заслуживает больше места в газете, чем реклама… Что это вы сделали со своим лицом? На нем вроде как синяки… А что, если лава накроет и отдел расчетных операций?.. К врачу обращались?

Мне это сильно надоело. Я взял решительный тон:

– Я уверен, что скоро тебе будет не хватать материала для первой страницы, Мэдисон. Не исключено, что уже завтра. А у меня есть для тебя как раз то, что нужно.

– Ну так отодвинь это на вторую… на шестую страницу… Мы рады даже непрофессиональным идеям, Смит… Значит, несколько тысяч погибли и еще несколько тысяч пропали без вести… Почему бы вам не выйти отсюда и не поговорить с кем-нибудь из сотрудников, Смит?

– У меня есть кое-что о Хел… Уистере, чего никто не знает!

– Тогда действительно необходимо, чтобы я поговорил с вами… Если видна лава, ползущая сейчас прямо у твоего здания, возьми человека, чтобы писал об этом под диктовку, и переключи все внимание на меня… Я просто потрясен, Смит, что вы предлагаете его разоблачение на данном этапе операции; время еще не приспело… Лучше тебе отдать первую страницу под то, что я пришлю, или же «Портлендская грязь» окажется в дерьме. Если ты откажешь мне в первой странице… Что? У тебя теперь нет никакой газеты, а первой страницы и подавно? Тогда какого черта я говорю с тобой? – Он положил трубку.

– Идея великолепная! – упрашивал я.

– Я не могу послать Вундеркинда на спасение горы Святой Елены. Это выходит из рамок имиджа, Смит. – Он снова потянулся за трубкой.

Решительным жестом я положил свою перевязанную руку на его запястье. И хотя голос мой от крика стал грубым и хриплым, я резко возвысил его:

– Тебе понадобится завтра первая страница для Уистера. С исками ты уже отстрелялся. Я пытаюсь дать тебе материал для первой страницы на завтра!

– Но с исками я еще не отстрелялся, как вы скверно выразились, – совсем не профессионально. И у меня уже есть завтрашняя передовица! Вот она, полюбуйтесь! – Он сунул мне небрежно напечатанную на машинке газетную статью.

В ней говорилось:

«ВУНДЕРКИНД ОТДАЕТ ВСЕ ДЕНЬГИ НА БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ.

Великолепным жестом Вундеркинд дал сегодня понять, что вся сумма, вырученная им от судебной схватки с МИК и «Спрутом», будет целиком отдана на благотворительные цели.

«Я не из тех, кто наживается на чужих неудачах, – заявил он. – Я не оставлю себе ни дайма из присужденных мне денег. Все до пенни отдам на хорошее дело»».

И дальше в том же духе. Мне стало тошно. Я сказал:

– Значит, ты хочешь позволить ему отдать эти огромные деньги кому-то просто так? Я, конечно, рад видеть, что он… – Но тут Мэдисон прервал меня:

– Огромные деньги? Честность – вот что доминирует в связях с широкой публикой, Смит. Ни одного слова не было сказано об истинных суммах, на которые согласились МИК и «Спрут». Нука возьмите и прочтите газетные материалы за последние два дня. В обоих делах сумма договоренности равнялась нулю. Так что, конечно, он может отдать это все на благотворительность. Тут не было замешано никаких денег. Я всегда в прочном контакте с реальностью, Смит. И тут, как видите, на все сто материал на первую завтрашнюю страницу центральной прессы. Какой царственный жест! И как свойствен этой могучей натуре! А кроме того, это уже пошло по проводам во все страны.

Ему захотелось поднять телефонную трубку. Я, невзирая на боль, еще сильнее нажал на его запястье.

– Тогда послезавтра! – вскричал я. – У тебя нет материала на послезавтра, а у меня он есть!

– Что же, допускаю, – сказал Мэдисон, – что послезавтрашний день находится в довольно далеком будущем. Видите ли, тот имидж, который я стараюсь создать…

– Тогда слушай меня! Слушай как следует. Вот тебе материал! «Вундеркинд связан с гангстерами!» Мэдисон, он же крепко-накрепко связан с организованной преступностью! С мафией!

– Ну а кто не связан? – начал он. – Наши самые лучшие люди… Минутку, Смит, минутку. Я действительно считаю… – Он выскочил из-за стола и стал расхаживать взад и вперед по комнате. Он испытывал муки творческого вдохновения.

Я попытался продолжить, но он поднял руку, заставляя меня замолчать. Я упорствовал. Тогда он возвысил голос:

– Факты, Смит. Вы стараетесь нарушить цель ность моего вымысла фактами. Факт не имеет никакого отношения к связям с широкой публикой, Смит. Вы заблуждаетесь. Газеты совсем не продавались бы, если бы они оперировали реальными данными. Так что успокойтесь.

Я умолк.

Он походил еще немного. Заговорил:

– Дайте-ка сообразить. Я отчаянно стараюсь придумать, как вернуть его снова в бизнес, связанный с горючим. Мы должны продолжать полемику. Имидж, имидж. Я должен думать об имидже. Положение в обществе. Имена. Вот оно! Имена! Имена делают новости, Смит. Нужно связать друг с другом крупные имена! Это мысль! Вы правы, Смит! Связь с гангстерами – это замечательная идея!

Я опустился в кресло. Мне удалось его убедить.

– Тэд! – крикнул он в другую комнату. Влетел Тэд Бродяга. – Тэд, – обратился к нему Мэдисон, – кто из наших репортеров знает гангстерских главарей и к тому же не представляет собой ценности?

– Старина Боб Скрытокамер, – отвечал Бродяга. – В свое время он был замечательным корреспондентом, занимался расследованиями. Когда он работал в «Вашингтонских жареных фактах», от него досталось самому президенту Никсону и кое-кому из главарей мафии. Но это было десятки лет назад. Сейчас он в своем последнем дозоре, толку от него, собственно, никакого. Ценности не представляет.

Они поспешно выбежали из комнаты. Мне было видно, как они обрабатывали какого-то седого старичка-развалину, держа его за пуговицу. Говорили они на пониженных тонах, но возбужденно.

О, благодарение богам, дело стронулось с места. Я сделал быстрый расчет. Сегодня и завтра я, может быть, еще поживу. Потом это будет невозможно. Если бы план мой сработался бы уничтожил Хеллера и мог бы сбежать из Нью-Йорка и от мисс Щипли! Это было бы почти осуществимым делом.

Мэдисон возвысил голос, и я услышал:

– Сегодня! У нас это должно быть сегодня! Только тогда это сможет пойти на первую страницу после завтра! Так что заручись его согласием и не смей говорить, что не сумел!

Мне было видно, как Скрытокамер в соседней комнате опустился в кресло и снял телефонную трубку. Он звонил какой-то важной персоне, судя по тому, что ему пришлось связываться с несколькими посредниками. Невзирая на боль, я подтащился к нему поближе, чтобы лучше слышать за царящим в конторе шумом.

Тот, кому он звонил, был на проводе.

– …так что понимаете, сэр, мы хотим, чтобы вы как один из самых выдающихся и уважаемых граждан грода преподнесли награду… О да, сэр, я понимаю, что вы заботитесь о своем имидже. Вот потому-то я сразу и подумал о вас… Награда – это денежный приз для Самого Честного Человека Года… Разумеется. Ну, вы понимаете, сэр, что я подумал о вас. Если ваше имя будет ассоциироваться с образом самого честного человека года, это, несомненно, охарактеризует вас как самого честного человека и будет работать на ваш имидж… Нет, не могу сообщить вам имя получателя награды. Как раз сейчас оно разыгрывается в лотерею…

Мэдисон настойчиво совал ему листок бумаги. Скрытокамер взглянул на него и продолжал:

– Встреча назначена сегодня на три часа в зале Тэммани-холла. Это займет считанные минуты… Да, сэр, приглашены только избранные представители печати… О да, сэр, я могу вас заверить, что это будет в центральной прессе. И клятвенно обещаю вам, что согласую с вами каждое слово статьи и заголовка. Можете на меня положиться, сэр. – Он положил трубку и встал. – Его присутствие обеспечено. Это все честно, Мэдисон?

– Знаешь, что честно, Боб. Теперь слушайте все: действовать надо молниеносно. Боб, давай уходи прямо сейчас и сопровождай его туда. Возьмите такси.

Старик-репортер заковылял из комнаты.

Мэдисон распорядился отобрать трех фотографов, которых спешно послал в гримерную, чтобы их лица изменили до неузнаваемости. После этого он обрядил их в бронежилеты.

Затем по телефону отдал приказ подставному Вундеркинду.

Я начал слегка недоумевать. Зачем ему понадобились грим и бронежилеты?

Лишь только когда мы всей компанией влезли в фургон, у меня появилась возможность спросить об этом Мэдисона.

– Деятели преступного мира – штука довольно опасная, – пояснил он. – Я удивляюсь, что вы тоже едете с нами. Это рекламное мероприятие требует высокого профессионализма, Смит.

– Идея была моя, – защищался я, поморщившись от боли, когда машину тряхнуло на каком-то ухабе.

– Верно, ваша, – согласился он. – Я вам благодарен, Смит, за совет и поддержку. Это и впрямь блестящая идея.

Я все больше терялся в туманных догадках насчет того, какая же все-таки идея осуществляется.

Мы с трудом пробирались по улицам, забитым грузовиками и телегами. Было холодно, и с неба сыпался мокрый снег. Поблескивал серый асфальт дороги. Подходящая погода, чтобы торпедировать Хеллера.

Мы остановились с обратной стороны Тэммани-холла. Его недавно отреставрированное здание находилось в парке и как историческая достопримечательность служило исключительно для самых священных событий. Видимо, Роксентер финансировал его реконструкцию, и окружающая его земля, владельцем которой он являлся, резко подорожала. Чем не в духе общественной пользы? А посему этим заведением заправлял Мэдисон.

Было примерно без четверти три. Фотографы выпрыгнули из фургона и поспешили в здание. Мэдисон повел меня наверх по другой лестнице.

Перед нами открылся небольшой зрительный зал. Мы находились на балкончике – даже скорее в ложе, – хорошо защищенном от посторонних глаз. Но все, что происходило внизу, нам было прекрасно видно.

Над полом возвышалась сцена. С задней ее стороны располагались двери. Кресло с массивной спинкой взирало на пустые места для зрителей. Фотографы расставляли свою аппаратуру. Они погрузили зал в полумрак и в нужных им местах поставили вспышки.

Теперь, когда все завертелось, Мэдисон стал разговорчивым.

– Это кресло, – пояснил он, – историческое. На нем когда-то сиживал босс Твид, собирая платежи со всего города. Ничего, скоро его историческое значение возрастет еще больше.

Дублер Вундеркинда ворвался через боковую дверь. Я впервые увидел его во плоти. Собственно, если не считать того, что он был слишком высоким для своего молодого возраста и блондином, в нем фактически начисто отсутствовала аура Хеллера. И дело было не в лошадиных зубах и выступающей нижней челюсти, и даже не в роговых очках. У него был вид дешевого бродяги, уж это точно. Я почувствовал огромное удовлетворение. Этот тип не мог бы заставить и щенка завилять хвостом! Но было в нем некое наглое нахальство. Фотографы старались уговорить его посидеть просто так в кресле. Но у него имелись собственные идеи.

В красном костюме гонщика и с гоночным шлемом в руках, он считал, что в шлеме он будет смотреться лучше, а фотографы убеждали его ни в коем случае шлема не надевать – он отбрасывает тень на лицо.

Больше из любопытства, чем от предчувствия приближающейся беды, я обратился к Мэдисону с вопросом:

– А кто он, этот гангстерский авторитет, которого вы ждете?

– О, крупная шишка. Имена делают новости, Смит. Разумеется, capo di tutti capi (Начальник всех начальников, главный мафиози. (Примеч. пер.)). Фаустино Наркотичи по прозвищу Петля, естественно.

Я тут же в ужасе вспомнил похороны.

– Стой! Как только Фаустино узнает, что это Уистер, он тут же сбежит! Я это гарантирую!

– Ну и ну! – возмутился Мэдисон. – И вы мне только сейчас об этом говорите.

Он бросился по боковой лестнице вниз на первый этаж и спешно отдал какие-то распоряжения. Потом снова поднялся наверх.

– Уф-ф, Смит. Опасно играете. Вы чуть не запороли все дело. (…)! Вот что значит работать с непрофессионалами! Но теперь все будет в порядке.

Поддельный Вундеркинд надел на голову гоночный шлем и опустил светонепроницаемое забрало.

За сценой началось бурное движение.

В зал ворвались трое телохранителей Фаустино. Обрезами дробовиков они прощупывали кресла. Убедившись, что камеры – это не автоматы, они распахнули двери, дабы удостовериться, что за ними не скрываются стрелки.

Мы с Мэдисоном отошли назад. Телохранители бросили беглый взгляд на ложи и удовлетворились тем, что поставили человека с приказом открывать огонь, если он заметит на поручнях ствол оружия.

В дверь за сценой вошел, переваливаясь, Фаустино. С ним был Скрытокамер. Старик-репортер развернул веером толстую пачку денег и вложил ее Фаустино в руки. Когда capo di tutti capi приводил пачку в порядок, на руках его засверкали кольца.

Дублер Вундеркинда восседал в своем кресле со шлемом на голове и глядел прямо перед собой.

Скрытокамер закончил инструктировать Фаустино относительно его будущей роли.

Главарь банды гангстеров подошел вперевалку к креслу лже-Вундеркинда сбоку.

Фотографы стояли наготове.

Фаустино, сверкая золотыми зубами, изобразил на лице лучшую из улыбок и проговорил фразу:

– Как самый честный житель Нью-Йорка, я имею честь преподнести вам награду как Самому Честному Человеку Года. – Он протянул деньги поддельному Вундеркинду.

Лже-Уистер протянул одну руку за деньгами, а другой сорвал с себя шлем. Он улыбался.

Заработали лампы-вспышки.

Улыбка на лице Фаустино застыла.

Он издал пронзительный крик!

Брошенные им деньги разлетелись, и Наркотичи бросился наутек.

Побежали его телохранители.

Побежали фотографы.

Побежали и мы.

Когда мы, толпясь, влезали в фургон, подбежал и Скрытокамер и, не давая дверце захлопнуться, вскочил в машину. Он был разъярен.

– Ты меня подставил! – заорал он на Мэдисона. Мэдисон обратился к фотографам:

– У вас все на мази, ребята?

Те весело закивали. У Скрытокамера настроение было другое:

– Понятия не имею, чего он побежал, но знаю, что Фаустино меня убьет! Мне может сойти с рук, если я сделаю подножку президенту, но только не capo di tutti capi!

– У меня все продумано, – сказал ему Мэдисон. – Ты уже не первый год хочешь уйти на пенсию. Вот тебе билет, который я всегда держу при себе. На прямой рейс в Израиль. На имя Мартина Бормана. На это же имя зарезервирован прелестный номер в отеле. А вот тебе мои личные золотые часы – награда за долгую и верную службу.

– Подождите, – сказал я. – Я не понимаю, как это решает задачу. Имидж Вундеркинда – не честность. Что ты пытаешься сделать?

– Дорогой мой Смит, – отвечал мне Мэдисон, – понятно, что вы, хоть у вас и есть блестящие идеи, не ухватываете нюансов и основ газетного дела. А оно в основном является индустрией развлечений. Никогда и никого не посвящайте в свои дела, и уж меньше всего посвящайте общественность в то, что действительно творится на свете. Вы меня разочаровываете. Вам следует все время говорить, и вы бы так и делали, если бы были профессионалом в рекламном деле: пункт восемнадцать, в кавычках: Мэдисону снова это удается, – а в остальном ваше дело – задавать вопросы. Нельзя ли нам высадить вас где-нибудь? Нам нужно быстро доставить Скрытокамера в аэропорт.

Глава 4.

Все эти деньги, летающие над сценой, напомнили мне, как близок я к банкротству. К сожалению, Скрытокамер задержался, чтобы их подобрать. Вот по какой причине он чуть не упустил фургон. Я не собирался ничего упускать. Через день, как только Хеллеру будет крышка – а я очень на это надеялся, хотя и не вполне ясно представлял, как это произойдет, – ваш покорный слуга намеревался покинуть Нью-Йорк. Дело это, как я полагал, будет очень рискованным, можно даже сказать, смертельно опасным. Помня, что путь из Турции в США проходит через Рим, Париж и Лондон, и зная, как в тех местах обманывают туристов, я понял, что нужно срочно доставать деньги.

А сделать это можно было только одним-един-ственным способом: пытать мисс Щипли, чтоб выдала мне комбинацию цифр на сейфе, а потом убить ее самым что ни на есть жутким способом. Другого выхода не оставалось: слишком я был слаб, чтоб идти грабить банк. Но в Аппарате готовят к таким чрезвычайным ситуациям. Поэтому я знал, как провернуть дело.

Мне, собственно, хотелось бы перенести это признание на какой-нибудь другой вечер. Слишком уж это ужасно. Перед молодежью не следовало бы рекламировать убийство, а ведь не исключено, что однажды это признание может попасть – да упасут боги – в руки несовершеннолетних. А узнав о том, что случилось, похоже, побледнел бы даже судебный чиновник.

Но, честно выполняя свой долг, я сделаю это, пусть даже в ближайшие часы меня замучают угрызения совести. Среди всех моих преступлений и экстравагантных выходок этот поступок выглядит хуже всего.

Я знал, где в Нью-Йорке я мог бы достать оружие – в супермаркете.

Паролем было коварство. В Аппарате обучают методу, который называется «завлеки-убей». Разыгрывается любовная страсть, служащая маскировкой для убийства.

Я проковылял вдоль полок супермаркета, опираясь на корзину для покупок. Нужное мне я обнаружил в секции приправ – большую с кричаще-яркой этикеткой банку красного перца компании «Маккормик».

Держась за свою тележку, я дотащился до секции цветов. Поскольку уже приближалось Рождество, там продавались большущие букеты белых хризантем. Я купил самый лучший, хоть и пришлось раскошелиться.

На контроле я попросил юношу не запихивать цветы в пакет, а завернуть их, оставив верх открытым.

Я вышел из магазина и нашел затененный уголок. Набросив ни лицо носовой платок и кое-как завязав его забинтованными руками, я достал красный перец и осторожно нанес его под каждый лепесток хризантем. Долгая работа. Покончив с этим, я выбросил пустую банку из-под перца в урну и прикрыл букет сверху.

Испытывая злорадство, я попробовал представить себе, что произойдет. Мисс Щипли откроет дверь, держа, как обычно, в руке пистолет. Я скажу: «Вы меня перевоспитали, отучив от мужского скотства, и я хочу выразить вам свою любовь и благодарность». Она воскликнет: «О, какая прелесть!» И возьмет букет. Раскроет его сверху, чтобы полюбоваться, посмотрит на цветы и расчихается! А мне только этого и нужно. Пока ее будет мучить чих, я отберу у нее пистолет и ударю ее по голове. Затем отволоку ее на ту самую постель и испробую на ней все имеющиеся в доме орудия пыток, пока она не выдаст мне комбинацию цифр. Кэнди? Да я просто помашу пистолетом у нее перед носом и посмеюсь, когда она будет корчиться от страха.

Я взял такси. Высадился в квартале от дома, чтобы по номеру машины никто не смог выследить меня до места убийства.

Уже сильно стемнело. Час пик окончился. Им надлежало быть дома.

Я заковылял к их дому. Спустился по ступенькам. Убедился, что сзади никого нет. Позвонил.

Шаги!

Браво!

Это была мисс Щипли!

Она была одета в брюки и рубаху мужского покроя. И, как я и предполагал, держала в руке револьвер.

Она открыла дверь и наружную решетку и отступила назад.

– Мисс Щипли, – сказал я, – вы меня перевоспитали, отучив от мужского скотства, и я хочу выразить вам свою любовь и благодарность. – И протянул ей цветы.

Но пьеса пошла не по моему сценарию.

– Цветы? – удивилась она. – Ах ты, грязный (…)! Пытаешься отбить у меня Кэнди? К черту твои цветы!

Она схватила букет, дулом револьвера оттеснила меня назад и швырнула цветы на грязный пол!

Потом топнула по ним каблуком и откинула ногой крышку мусорного бака! От резкого звука я вздрогнул.

Не сводя с меня глаз и не опуская револьвера, загораживая мне путь наверх, она схватила испорченный букет и швырнула его в мусорный бак. Потом на секунду замерла. Поднесла руку к открытому баку и, слегка помахав рукой по направленнию к носу, принюхалась.

– Красный перец! – зарычала она. – Ах ты, грязный (…)!

Напрасно я пытался сказать, что это, наверное, перец на выброшенной рыбе. Размахивая револьвером и, похоже, собираясь двинуть меня им по голове, она загнала меня в квартиру. Мисс Щипли заперла за собой чугунную решетку и дверь и выстрелила в такой близости от моей головы, что я почувствовал пороховой ожог.

– На счет «десять» ты скинешь с себя одежду! – прорычала она. – А после этого я отстрелю тебе (…)!

Раз!

Я торопливо снял пальто.

Два!

Я одновременно скинул пиджак и ботинки.

Три!

Я уже был раздет. И не понимал, почему она все считает.

Четыре!

Шляпа! Я забыл про шляпу! Я с лихорадочной поспешностью сорвал ее с головы.

В одно мгновение после этого она приковала мои руки и ноги к этой (…) кровати!

Закончив с последним наручником, она отбросила револьвер в сторону.

– Значит, ты любишь красный перец, не так ли? Что ж, нужно всегда давать мужчине право на его шовинистическое превосходство. – Она повернулась и, обращаясь к двери в соседнюю комнату, прокричала с легкой певучей интонацией: – Эй, Кэнди, лапочка, у нас сегодня на ужин будут мексиканские tamales! (Пирожки из кукурузной муки с мясом и специями (исп.).).

Мисс Щипли начала напевать какой-то бессловесный мотивчик, затем сняла рубашку, скинула туфли и вылезла из брюк. Наконец она стянула с себя нижнее белье и стояла, голая, все еще напевая.

Робко вошла Кэнди. Она увидала, к чему идет дело, и тоже начала раздеваться, но вдруг остановилась и попросила:

– О, Щипли, дорогая, заставь его отвернуться.

Мисс Щипли удовлетворила ее просьбу, шлепнув меня по лицу тыльной стороной ладони. И снова стала напевать. Не обращая внимания на пощечину, я с растущим беспокойством следил за ней.

Щипли выдвинула ящик и достала оттуда белый передник около трех дюймов шириной, который ничего не прикрывал. Надела его. Потом достала поварской колпак, высокий и жестко накрахмаленный. Она надела его на голову и сдвинула набекрень, придав себе щегольской вид. Затем она взяла салфетку и повязала ее Кэнди вокруг шеи. Салфетка даже не прикрывала ее обнаженных выпуклых грудей. Она усадила Кэнди на софу, где та сидела в ожидании, раздвинув колени и наблюдая все более разгорающимися глазами за происходящим.

Очевидно, для пыток они использовали каминные приспособления для жарки мяса над огнем. В этот набор входили длинные вилки и щипцы и прочие нужные инструменты. Но мисс Щипли сдвинула их на сторону и что-то искала в куче кухонной утвари.

Я знал, что протестовать совершенно бесполезно. Я знал, что должен постараться не кричать. Но тело мое было уже настолько избито и так покрыто все синяками, что, мне казалось, большего вреда ему уже причинить невозможно: поэтому я собрался с духом – будь что будет.

А не следовало бы.

Мисс Щипли нашла, что искала.

Терку для сыра!

Она попробовала, насколько остры ее зубцы.

Слегка порезалась и, перестав напевать, осыпала меня руганью.

Затем, снова напевая без слов, она приблизилась к кровати.

С легким нажимом провела теркой сверху вниз по моей груди!

Я ощутил остроту зубьев и стал кусать себе губы, стараясь не закричать. Но она на это обращала мало внимания. Сосредоточенность ее напоминала сосредоточенность шеф-повара на кухне. А Кэнди при этом выглядела проголодавшимся посетителем ресторана.

Она перенесла свое внимание на мои ноги. Провела теркой по внутренней их поверхности, очень тщательно выводя волнистый узор царапин.

Мне стали видны небольшие капельки крови, выступившие в свежих ссадинах.

Она отложила терку. Подошла к развешанным на стене орудиям пытки, открыла стенной шкафчик под ними и что-то достала.

Банку красного перца!

Отвернувшись, она высыпала немного себе на ладонь и стала спокойно втирать мне в раны.

Дикая мука!

Я издал свой первый крик.

Но тут же его подавил.

Еще перцу – и снова втирание.

Я взвыл!

Кэнди взвизгнула!

Кажется, мисс Щипли решила, что достаточно поперчила меня. На это ушло полбанки. Она отошла и вернулась с огромной деревянной ложкой. Повернула ее выпуклой стороной вниз.

Шлеп!

Она принялась вколачивать перец в мои раны.

Изо всех сил!

Дикая боль!

Жгучая, испепеляющая!

Я потерял власть над собой. Я завопил!

Завопила и Кэнди!

Я видел ее голое тело, бьющееся на софе.

– Возьми меня, Щипли! О Боже, возьми меня!

Мисс Щипли схватила ее на руки, отнесла в спальню и захлопнула дверь каблуком.

Боль не прекращалась.

Я все кричал и кричал. В довершение всего я почти ослеп.

Прошло не знаю сколько времени, и мисс Щипли вернулась. У нее на фартучке краснела губная помада.

Вышла и Кэнди, груди ее вздымались и опадали.

Они выпили пива.

Кэнди выкурила «косячок».

Мисс Щипли извинилась перед Кэнди за то, что позабыла поставить подходящую для обеда музыку. Она поставила на стерео какую-то меланхолическую мелодию, и Кэнди сказала, что мелодия ей нравится. Но ей все еще хотелось есть.

– О, это было только первое блюдо, – сказала мисс Щипли. – Мы не должны слишком жадничать.

Это обед для гурманов.

Едва боль стала стихать и я смог выносить ужасную муку без крика и корчей, как мисс Щипли снова повязала фартук. Снова приладила на голове поварской колпак, подошла к стенному шкафчику и что-то достала.

– Это то, что нам сейчас нужно, – сказала она, показывая Кэнди. – Это пощекочет наш пресытившийся вкус. Терпеть не могу неострой еды, а ты, милочка?

Она подошла ко мне.

Перечный соус «Табаско»!

Она попрыскала из бутылочки все раны на моем теле. Артистично, мурлыча какую-то мелодию, следя, чтобы нанести как раз столько, сколько надо.

При первом прикосновении к телу этой приправы мне она показалась жидким огнем, и я заорал! А ведь она намеревалась опустошить всю бутылку!

Я орал и орал.

Она снова принесла терку для сыра.

Работа началась.

Я заорал по-настоящему!

Кэнди визжала и каталась по дивану.

Мисс Щипли ухватила здоровенную вилку для мяса и стала поднимать ее, собираясь воткнуть в мое тело.

– Возьми меня, Щипли, возьми меня!

Мисс Щипли все-таки воткнула вилку! Затем еще и еще!

Я отключился.

Когда я пришел в себя, мне показалось, что я лежу на раскаленных углях!

В комнате их не было.

Мне слышались из-за двери ругательства, произносимые низким рычащим голосом.

В конце концов они вернулись. Кэнди – с безумными глазами. Она все терла и закрывала ладонями груди.

– Слишком пресно, дорогая Щипли. Не хочу быть придирчивой. Но я умираю от голода!

Мисс Щипли выглядела расстроенной. Она одернула фартук, пошла в другую комнату, нашла там поварской колпак и вернулась в нем назад. Пристально посмотрела на меня.

– Горчицы! – рявкнула она с неожиданной решимостью. – Вот что нужно! Горчицы! Это придаст особый вкус!

Она отошла, вернулась с большущей банкой французской горчицы и принялась выводить на моем теле искусные узоры.

Отбросив банку двумя руками, энергично она принялась втирать горчицу в раны.

Я орал. Я слезно просил и умолял. Я обещал, что сделаю все-все, но только, ради богов, пусть она уберет эту дрянь с моих ран!

Кэнди заулыбалась.

– Это звучит обалденно, – сказала она. – Натри его посильней!

Мисс Щипли отошла и вернулась со скалкой. Ею она принялась втирать мне в тело всю эту смесь.

Потом еще раз прошлась по мне теркой.

Затем снова воспользовалась скалкой.

Я был не дурак: я ухитрился подставить ей голову и, получив удар, потерял сознание.

Когда спустя долгое время я пришел в себя, Кэнди валялась на полу – в изнеможении, с узорами от губной помады по всему обнаженному телу, с открытым и влажным ртом – в полной отключке.

В комнате стоял густой дым от марихуаны. Повсюду катались банки из-под пива с вытекающими остатками. Мисс Щипли как раз заканчивала делать себе в вену укол героина. Она вытащила иглу и взглянула на меня. От наркотика мисс Щипли не становилась веселей. Она шла через стадию психофизического возбуждения.

Лицо ее превратилось в ужасную маску ненависти.

Я весь, до самого нутра, был охвачен огнем.

Меня жгло так, что одна лишь бредовая мысль осталась в моей голове. Но у меня хватало ума не выражать ее вслух. Бежать из Нью-Йорка!

– Ты, кобелиное (…)! – набросилась на меня мисс Щипли. – Сегодня ты никуда не годился. По правде сказать, ты не годишься даже на жратву для свиней. Ты не тянешь на то, чем должен быть, как нам говорили на курсах по психиатрическому регулированию рождаемости, даже самый паршивый мужичонка. Доктор Жарьмозг назвал бы тебя умственно отсталым извращенцем!

Я закрыл глаза. Их жгло, да я и не мог видеть как следует.

Она пнула меня ногой:

– Ты уже гомик?

– Нет! – взвизгнул я. Уж чем-чем, а гомосексуалистом я бы не стал никогда. Как бы ни было мне скверно, а тут стало еще хуже.

– Вот видишь? С тобой у нас ни малейшего успеха. Ты стараешься, чтобы мы завалили свое домашнее задание! Надевай свою (…) одежду и (…).

– Ради всех богов, дайте мне промыть раны!

– Ха! – воскликнула она. – Не пытайся перевести разговор на другую тему. Вы, мужики, только и думаете что о бабах. Это запрещается! – Она подхватила голую Кэнди и стала поглаживать ей груди. – Ты – тот самый психиатрический ужас, нормальный самец! У тебя только одно на уме – полапать какую-нибудь бедную беззащитную девушку. Посмотри на нее. Совсем без признаков жизни – и только оттого, что она не способна перенести и мысли о том, чтобы ты прикоснулся к ней! И я бы убила тебя, если б ты это сделал. – Она страстно поцеловала недвижимую Кэнди в губы. – Ты сегодня явился сюда, чтобы украсть ее у меня, мерзкая скотина. Но ты получил свой урок, я рада. А теперь давай одевайся.

– Я же еще в цепях! – напомнил я.

Она отпустила Кэнди, и та свалилась на пол грудой обнаженной плоти. Щипли подняла с пола револьвер. Взвела курок. Грубо, бесцеремонно сорвала с меня оковы.

Когда я попытался сделать движение, это снова причинило мне ужасную боль!

– Мне бы душ принять, – робко попросил я.

– И загадить ванную, где эта милая невинная девушка моется каждый день? Не бывать этому никогда! Одевайся!

Думаю, что эта свирепая и расчетливая (…) знала, что случится. Стоило мне влезть в свою одежду, как в ранах у меня жестоко заспорили красный перец и соус «Табаско» с горчицей!

Я взвыл от боли.

Кэнди пошевелилась.

– Щипли, поцелуй меня.

Мисс Щипли выполнила ее просьбу. Будь у меня силы, я бы убил ее, убил их обеих, лежащих на полу голыми, в объятиях друг друга. Но я видел, что могу удрать, а только об этом я и мог думать. Кроме того, револьвер все еще был направлен на меня. Я потащился к двери.

Мисс Щипли крикнула мне вслед:

– Если завтра не придешь вовремя, то запомни: три года за решеткой в федеральной тюряге!

Я не мог даже дверь закрыть за собой.

Горя, как в огне, но стараясь не вскрикивать, я добрался до улицы. Взял такси.

Час спустя врач при гостинице мыл меня под душем, самым болезненным образом обрабатывая мне раны, чтобы удалить из них красный перец, соус «Табаско» и горчицу. Но это не было так уж больно только потому, что он сперва впрыснул мне морфий. Делая свое дело, он приговаривал:

– Ц-ц-ц. Несмотря на все эти раны, мы прекрасно побежим даже в самой тесной толкучке.

Ну, такому больше не бывать. Если все пойдет хорошо, то через двое суток Хеллеру придет конец и я выберусь из Нью-Йорка! Этот город сидел у меня в печенках. В жизни не думал, что город может превратить меня в закуску. Если б я не остерегался, то мог бы стать даже кексом – с изюмом!

Глава 5.

Когда я проснулся, наступил уже полдень. Лежа в постели, я осторожно ощупал себя. Да, я все еще был жив – невероятно, но факт.

У меня был один козырь в рукаве – помимо сплошных синяков.

Я вовсе не собирался в тот вечер идти на расправу к мисс Щипли!

Вопрос заключался в том, сойдет ли мне это с рук. Выберусь ли я из Нью-Йорка живым?

Это будет, думалось мне, ужасно рискованным делом. Я стиснул зубы. Долг – это бремя, но, прежде чем бежать, я должен убедиться, что Хеллер сокрушен. Иначе меня на пути в Турцию прикончит какой-нибудь неведомый мне шпион. Было бы нелепо бежать из Нью-Йорка, чтоб в Турции неожиданно стать трупом. И тут на меня нахлынула новая волна ужаса: я вспомнил убийцу, грозившего в первую очередь прикончить Ютанк!

Сутки мне придётся промучиться. Мне предстоял трудный день, ибо вечером, видя, что я не появился в назначенный срок, мисс Щипли позвонит в Государственную налоговую службу.

К этому времени Гробе, как бы глубоко он ни забрался в джунгли Центральной Америки, несомненно, заметит, что имена Отвертини, Надувало и Сожрэ еще раз появились рядом с названием «Киннул Лизинг».

Орудуя двумя руками, я кое-как позвонил по телефону и заказал себе завтрак. И тем самым поступил неразумно. Обслуживающий номер официант, заметив у моей двери кучу газет, добавил мне лишнего бремени.

Это явилось тем самым толчком, который ну как бы выбил меня за грань.

Точно как предсказывал Мэдисон, о Вундеркинде говорила вся первая страница.

Совершив поступок «беспрецедентный в истории», он даровал «все, что выиграл от улаживания судебных исков», фермерам штата Канзас.

Теперь-то я знал, что в действительности это был пшик, от которого и оставался только пшик. Но это дело насчет фермеров из Канзаса никак не укладывалось у меня в голове. Они-то тут были при чем?

Может, меня уже лихорадило, но эта головоломка превратила мое состояние в странный какой-то бред.

Весь вечер я лежал, со страхом взирая на дверь. Вот-вот, думал я, двое кошмарных налоговых инспекторов проскользнут в щелку под дверью или какая-нибудь змея позвонит мне через американские войска связи прежде, чем я успею покинуть гостиницу. Противное душевное состояние. С наступлением темноты оно стало еще хуже. Я знал, какова будет реакция мисс Щипли, когда звонок ее двери надолго замрет в молчании. Это напряженное ожидание будет чревато взрывом! От нее тогда уже жди не легкой досады, а кое-чего похуже! Из нее так и полезет нецензурщина.

Ночь тянулась медленно. Каждый раз, когда шевелилась занавеска, я ожидал появления подосланного Ломбаром незнакомца, перенесенного волшебным ковром-самолетом из Турции с сообщением от вдовы Тейл, информирующей меня, что и она позвонила в налоговую инспекцию. Спать было бесполезно. Тут же наплывали кошмары, и самым жутким из них была Кэнди: она умоляла Ломбара и пилотов-убийц заставить меня кричать громче!

Вдобавок ко всему, эхом прокатываясь по комнате, звучали слова Хеллера, обращенные ко мне когда-то: «Судя по вашему акценту, вы офицер Академии, верно? Какая же печальная дорога привела вас к „алкашам“?».

Это меня очень сильно смущало. Как он узнал о Гробсе?

Прошли ночные часы, и этот туман рассеялся.

Голоса. Настоящие живые голоса!

В одном я узнал жившего при гостинице доктора. Зимний солнечный свет проникал сквозь остекленные двери террасы пентхауза. Наступило еще раз утро. Утро дня «X». Дня начала операции.

– Кажется, у него была лихорадка. Теперь она прошла. Если он снова заснет и станет кричать, просто дайте ему одну из этих таблеток аспирина, – и доктор захлопнул свой чемоданчик и вышел.

Ютанк! Она стояла у зеркала и причесывалась. На ней был шелковый халатик. Должно быть, она почувствовала, что я смотрю на нее.

– Ты все кричал и кричал, и мне плохо было слышно радио, поэтому, когда пришел доктор, я его впустила.

Милая Ютанк! Она олицетворяла все, чем я владел. Как заботливо с ее стороны! Как нежно!

– Они преследуют меня! – сказал я.

– Я бы не удивилась, – спокойно отвечала она, укладывая прядь под жемчужную серьгу.

– Да нет же! Они действительно преследуют меня! Федералы в любую минуту могут прислать сюда американскую армию со змеями!

Она круто повернулась. А я все-таки добился ее внимания. Она в конце концов заинтересовалась мною!

– Бумажник! – воскликнула она. – На нем кровь! Ты убил человека!

Я слишком ослабел, чтобы спорить.

– Да, да, верно. Если нынче утром я получу хорошие новости, нам придется бежать! Хотя и нужно бы повременить, но мы не можем. Мы должны убраться из Нью-Йорка!

Лицо ее побелело.

– В четыре часа вылетает самолет, – сказала она. – Я немедленно соберу вещи!

Практичная расторопная девушка. Она стрелой вылетела из комнаты.

Голос у меня был слишком неуверенный и хриплый, чтобы позвать ее назад. Если я не получу хороших новостей, домой отправлюсь не иначе как на смерть.

Обеими забинтованными руками я кое-как набрал номер отдела обслуживания абонентов. Дело обещало быть очень рискованным. Армейские связисты в любую минуту могли принести своих змей, сдобренных красным перцем службы налоговой инспекции.

– Пришлите мне две взбитые газеты, пережаренные, пожалуйста, – сказал я в трубку.

Я ждал, ощущая психофизический стресс. Официант пришел и, обнаружив под дверью стопки газет, внес их в номер и свалил на постель. Волнами боли это отозвалось во всем моем теле, но ведь газеты всегда вызывают такую реакцию – что с них возьмешь?

Трясущимися руками я развернул одну.

Что меня ждет: победа или смерть?

Глава 6.

Боги! Заголовки!

«ВУНДЕРКИНДА ПОДКУПАЮТ, ЧТОБЫ ОН БРОСИЛ АВТОГОНКИ!».

И публикации с подзаголовками «ГОРЮЧЕЕ ВУНДЕРКИНДА НЕ ПОДКАЧАЛО.

Известный журналист, занимающийся расследованиями, Боб Скрытокамер, распинатель Никсона, докопался до фактов. Знаменитые автогонки в Сприпорте оставлены Вундеркиндом за приличную взятку!» «ГОРЮЧЕЕ В ПОРЯДКЕ.

Бытовавшее предположение, что гонки были проиграны по причине дефектов в горючем, изобличено как ложное».

«ТЕНЕВОЙ АВТОРИТЕТ.

Вундеркинд удостоился чести быть подкупленным известнейшим на планете мафиозным авторитетом – самим Фаустино Наркотичи по прозвищу Петля, capo di tutti capi».

«ПРИЗНАНИЕ В эксклюзивном интервью, данном Скрытокамеру, Уистер признался: „Я решил, что мне не хватит денег на разработку формулы моего горючего. Поэтому я поступил чисто по-американски: за деньги я бросил гонки“».

Я открыл рот от изумления! Никогда не понимал, до какой же степени воображение может играть роль в связях с общественностью!

Но как убедительно!

И фотография тут была, на первой странице, на целых три столбца! Улыбающийся Фаустино передает ухмыляющемуся Вундеркинду толстеннейшую пачку грязного барыша. А Вундеркинд, очевидно, поднимает свой шлем, приветствуя своего благодетеля. Неважно, что десятую долю секунды спустя Фаустино уже мчался, как электрический кролик на беговой дорожке для собачьих бегов! Фотографы запечатлели нужное им как раз вовремя! Вот это мастера!

Надпись под фотографией гласила: «Сделанный тайно правдивый снимок – доказательство подкупа: сидя в кресле, когда-то служившем боссу Твиду, король подкупа города Нью-Йорка 90-х годов Вундеркинд, он же Джерри Уистер, принимает свое вознаграждение от capo di tutti capi Фаустино Наркотичи по прозвищу Петля, короля преступного мира».

Я был просто ошарашен! Какой виртуозностью обладали связи с общественностью! Мне никогда не приходило в голову, что заголовки являются результатом перегретого воображения, сценических постановок событий и ворохов чистого пшика! У меня от этого просто перехватило дыхание.

А с какой ловкостью связали они все это с именами! Никсон, Наркотичи, босс Твид. Вундеркинда теперь поставили рядом с преступниками! Как убедительно! Кто бы мог в этом сомневаться?

Другие газеты печатали то же самое. Этот материал скакал от побережья к побережью и даже вокруг света. Фото показывали по телевидению. По радио каждый час говорили об этом в текущих новостях. Какой широкий охват средствами массовой информации! Просто обвал! И, боги мои, это было вынесено на все спортивные страницы! Они давали прошедшие гонки в отдельных кадрах. Это означало, что в спортивных программах телевидения будет бегущая цветная строка.

Все вытащили наружу! Значит, вот как делались новости! Прав был Мэдисон. Я и в самом деле не был профессионалом по связям с общественностью.

Но подождите: как Хеллер-то воспринимал эту новость?

Глава 7.

Я включил видеоаппаратуру. Хеллер ехал за баранкой старого такси по той стороне реки, что ведет в Джерси. На полу у него, под счетчиком, лежала стопка газет, и он поглядывал на нее время от времени. Его проняло!

Я перекрутил пленку назад. Да, прибыв в офис, Хеллер вызвал Джованни, и тот просто сказал: «Лучше тебе приехать сюда, малыш, но я тебе советую не являться». Голос звучал очень напряженно. Хеллер попал в переплет!

Ах эти ССО, ССО, связи с общественностью, связи с общественностью! Какое прекрасное средство втравить человека в беду. Теперь я понимал, что от поражения таким орудием никто не гарантирован. Оно может обрушиться везде и на всякого. Предсказать это было невозможно! Сейчас ты с упоением занимаешься своими делами, а в следующий момент – бац! – ты сам-то и пальцем не пошевелил, а уже готов, пристрелили тебя связи с общественностью. И нет у тебя ни малейшей догадки, что это был выстрел. Может, подумаешь, что так, видимо, устроен мир: что газеты ненадежны, часто ошибаются или просто угождают низменным вкусам публики, требующей сенсаций.

Тонкий знаток рукопашной схватки, флотский военный инженер, способный взорвать, не получив и царапины, и крепость, и базу, Хеллер был листиком на ветке перед могучим ураганом связей с общественностью – ССО, всего лишь щепкой, которую могло разнести в клочья по воле такого мастера, как Мэдисон. А Хеллер не только не знал, откуда пришел удар, больше того – не было абсолютно никого, с кем бы он мог воевать, и ничего, что он мог бы с этим поделать! Мэдисон с помощью всего лишь нескольких фотографий превратил его в беспомощную пешку!

Все, что знал Хеллер, сводилось к одному: влип. Он ехал к своей беде. Он даже о маскировке не позаботился, покидая Нью-Йорк.

Вспомнишь о стопке бумаги – и только-то. Для нее и одной спички было бы достаточно, чтобы сжечь всю дотла. Но эта стопка бумаги была на своем пути к уничтожению Хеллера!

Я это сразу почувствовал по голосу Джованни.

Возле дома Малышки он припарковался.

Джованни встретил его в лифте.

– Малыш, я бы не совался.

Хеллер протянул Джорджио светло-коричневый кожаный плащ и фуражку, но тот не захотел их брать. Плащ упал на пол.

Малышка не появлялась.

Из-за другой двери на противоположном конце комнаты доносились какие-то звуки. Хеллер прошел и открыл ее.

Что-то вроде маленького рабочего кабинета. Камин, но без огня. На стенке распятие. Коврик на полу черный.

И там находилась Малышка. Она стояла на коленях. На голове какая-то дерюга. Она вынимала из камина пепел и размазывала его по лицу.

– Mia culpa, – причитала она. – Mia magna culpa.

Это моя вина, это моя большая вина.

Малышка плакала.

Но вот она почувствовала, что кто-то вошел, и обернулась. По лицу ее, измазанному пеплом, струились слезы, оставляя две чистые борозды. Малышка увидела его.

– О, Джером, – простонала она. – Мой собственный сын traditore! – Она склонилась, горько плача. – Мой собственный сын, собственный сын!

Хеллер сделал попытку приблизиться к ней:

– Госпожа Корлеоне, прошу вас, поверьте мне…

Немедленно последовало отвержение. Вытянув в сторону пришедшего раскрытые ладони, Малышка поспешила остановить его:

– Нет, нет, не приближайся ко мне! Где-то каким-то образом ты осквернил наш род! Ты запятнал честь семьи! Не подходи!

Хеллер и сам упал на колени на почтительном расстоянии от нее и снова попытался оправдываться:

– Ну, пожалуйста, выслушайте меня, госпожа Корлеоне, я не имел…

– Traditore! – рявкнула она, отшатнувшись, стараясь еще больше отдалиться от него. – Ты разбил сердце бедной своей матери!

Она быстро сунула руку в камин и выхватила оттуда частично обгоревшую газету. Там еще можно было увидеть лицо Фаустино. Резкое движение воздуха раздуло.

Искры, впившиеся в бумагу. Когда Малышка потрясла ею с гневом и возмущением, газета вдруг вспыхнула.

– Ты принес бесчестье имени Корлеоне! – крикнула она. – Мой собственный сын пошел против своей семьи! – Она брезгливо швырнула газету в камин. – Как я старалась быть для тебя хорошей матерью. Как я старалась правильно тебя воспитать! А какую я получаю благодарность? Какую благодарность, спрашиваю я тебя! Звонила супруга мэра! – Она запричитала высоким голосом: – Она сказала, что я набитая дура, если даже не знаю, что в собственном моем лагере есть предатель! И она смеялась! Смеялась надо мной!

Внезапно она принялась что-то искать. Нашла. Каминные щипцы! Она запустила ими в Хеллера. «Убирайся вон!» Они с дребезгом ударились в стену. За этим последовала кочерга. «Убирайся с глаз моих долой!» Кочерга с оглушительным стуком громыхнулась о стул. Она схватила и швырнула совок. Тот едва не угодил Хеллеру в физиономию. Когда совок бухнулся об пол, она завизжала: «Уходи!».

Малышка ухватила подставку, в которой находилась вся эта утварь, и швырнула ее изо всех сил. Подставка грохнулась о дверь!

– Вон! Вон! Вон! Вон!

Хеллер попятился задом и вышел из комнаты.

Звуки ее возобновившихся стенаний напоминали похоронный плач. Хеллер медленно пошел в переднюю.

Не было видно ни Джованни, ни Джорджио.

Он подобрал плащ и фуражку с пола. Вошел с ними в лифт.

Подойдя к такси, он медленно сел и уехал.

О мои боги! Мэдисон сделал это! Всего лишь бумага, чернила, газетный трюк и ни крошечки правды – и против Хеллера ополчился самый могущественный его союзник!

Что за блестящий талант!

Что за прекрасное орудие – пресса!

А Хеллер даже и не подозревал, кто по нему стреляет! И вообще стреляет ли!

Но все это еще могло обернуться и в худшую сторону. Ведь и Хеллер был не лыком шит!

Глава 8.

Хеллер поехал в «Ласковые пальмы». Он припарковал свое такси на обычном месте и поднялся вверх на лифте. Было еще рано, и то, что наблюдалось на моем экране, не нарушалось никакими помехами. В номере его находились две проститутки. Они практиковались, разбирая способы, с помощью которых можно разомкнуть захват кисти руки противником. Одна из них полюбопытствовала:

– Эй, красавчик, каким пальцем ты действуешь вот при этом захвате – большим или указательным? Марджи утверждает… Эй, в чем дело? – Вниматель но посмотрев на лицо Хеллера, она поняла, что с ним что-то творится.

Он открывал шкафы, выдвигал ящики и доставал чемоданы. Он собирался упаковываться.

Встревоженные девицы выбежали из номера. Я слышал, как одна из них барабанила подряд во все двери В коридоре. Другая взялась за телефон и о чем-то быстро затрещала.

Хеллер же просто упаковывал вещи.

Когда он обернулся, в дверях стояла целая толпа женщин, в той или иной степени неодетых. Вид у них был всполошенный. Ярко-желтая вышла вперед:

– Ты что, уезжаешь, Красавчик?

Хеллер не отвечал. Он продолжал упаковываться – и только. Девиц у дверей стало больше. Они начали реветь.

Хеллер доставал и доставал вороха одежды и увязывал их веревками.

В дверях произошло замешательство. Хеллер посмотрел в ту сторону. Это Вантаджио прокладывал себе дорогу в толпе разревевшихся барышень.

– Ну и что же это, черт побери, все значит, малыш? – недовольно спросил Вантаджио.

– Малышка звонила? – осведомился Хеллер.

– Нет, – озадаченно прозвучал голос Вантаджио.

– Позвонит, – коротко бросил Хеллер и повторил: – Позвонит.

– Да брось, малыш, – стал урезонивать его Вантаджио. – Ты же знаешь – на Малышку иногда находит что-то. Она с этим справляется.

Хеллер полез во внутренний карман:

– А утренние газеты вы видели?

– Да я только что из постели, – отвечал Ванта-джио. – Что там такое, в утренних?

Хеллер подал ему вырванную из «Нью-Йоркской грязи» первую страницу.

Вантаджио уставился на нее, разинув рот. До него дошло. Он побледнел.

– Боже правый!

– Тут все никому не нужное, – сказал Хеллер, указывая на горы одежды. – Как по-вашему, на какую сумму были счета?

– Ой, малыш… – с печалью заговорил Вантаджио, но Хеллер оборвал его:

– Нет, скажите: на какую сумму приходили счета от портного за всю эту одежду?

– Малыш, ты не должен…

– Тысяч на пятнадцать?

– На пять. Не больше чем на пять. Но, малыш…

– Вот вам пять тысяч, – сказал Хеллер и начал отсчитывать банкноты. – Сейф мой внизу – пустой. Теперь насчет моего такси. Бац-Бацу оно понадобится, чтобы он еще мог сказать, что у него есть работа. Он же, вы знаете, отпущен под честное слово. И ему придется продолжать за меня военное обучение в Нью-Йоркском университете. Итак, какова стоимость этого такси?

– Ой, малыш… – У Вантаджио начинали проступать, слезы на глазах.

– Ладно, пять тысяч, – сказал Хеллер. – Пусть будет пять тысяч. Мне дорого обошлась его переделка. Ну, какие еще у меня тут есть долги?

Вантаджио не отвечал. Он зарылся лицом в складки своего шелкового платка.

Хеллер взял его за кисть руки и вложил в нее десять тысяч. Он закончил набивать свои чемоданы.

Его окружили девицы, они умоляли его:

– Не уезжай, Красавчик, не уезжай! – И тянули его за одежду.

Хеллер попросил их помочь отнести вещи. Они и прикасаться к ним не желали. Пришлось ему самому доставать тележку, куда он и сложил свои вещи.

– Малыш, – умоляюще говорил Вантаджио. – По-моему, ты совершаешь ужасную ошибку. Если бы она серьезно хотела, чтобы ты сехал, она бы позвонила.

– Она серьезно этого хотела, – сказал Хеллер.

Он направился с тележкой к лифту, толкая ее перед собой, и спустился вниз. Девицы, без чулок, плачущие, спустились вниз на другом лифте.

Хеллер погрузился в такси. Он оглянулся и посмотрел на Вантаджио и толпу полуодетых девиц. Среди них стояли двое охранников, грустно покачивая головами. Мой экран слегка затуманился.

В глазах у Хеллера были слезы!

Он поехал, оставляя за собой молчаливо стоящих людей, и они еще долго были видны ему в зеркало заднего обзора. Потом они пропали из виду.

Возле Эмпайр Стейт Билдинг он припарковался в ряду, где стояли такси, и пригнал ручную тележку. Друг-таксист предложил ему отогнать его колымагу на ближайшую стоянку.

Хеллер покатил тележку в свой офис.

Там имелась боковая комнатушка для отдыха, где он и оставил часть своего багажа. Свой туалетный набор он занес в ванную. Для одежды места не было, и он свалил ее на диваны.

Вошел Изя, увидел одежду, но ничего не сказал. Только выглядел ошеломленным.

– Буду жить здесь, – сказал Хеллер.

Наконец Изя перестал молчать и заговорил:

– Я знал, что к этому все идет. Судьба распоряжается по-своему, мистер Джет. И у нее всегда что-нибудь приготовлено, какие-нибудь пакости.

– Еще что-то не в порядке? – спросил Хеллер.

Изя беспокойно завертелся на месте. Хеллер на стаивал. Наконец Изя сдался:

– Государственная налоговая служба не хочет ждать. Они требуют все, что у нас есть. А мне не удалось разжиться на скупке и продаже ценных бумаг, как хотелось бы. Вот только что пришло сообщение из районной налоговой инспекции. Они собираются конфисковать все корпорации – и наплевать им, законно это или нет. Не хотел вам говорить. Я видел утреннюю прессу. Но, боюсь, это еще не все. Когда службе налогов станет известно, что им не заплатят, они спустят с цепи своих агентов по ССО и вываляют эти корпорации в грязи во всех средствах массовой информации. Это провал. Если только не свершится чудо, то у нас уже через месяц не будет даже этого офиса.

Он вышел, сильно опечаленный.

Хеллер уселся за письменный стол.

С момента как он вошел, кот неотступно следовал за ним везде. Теперь он вскочил на стол и уселся под лампой, изучая Хеллера.

Хеллер устало и сокрушенно сказал, обращаясь к коту:

– Да, брат, не того ты выбрал себе хозяина.

Победа!

Я победил!

ССО!

Вот оно – абсолютное и эффективное орудие убийства! И притом причиняет такую боль!

А еще лучше то, что никто – ни жертва, ни общественность – знать не знает, откуда летят эти пули!

И тут вдруг я понял принцип распоряжения властью на Земле. Вот, значит, как разрушались и строились даже империи. Посредством служб связи с общественностью. А потом службы писали даже исторические книги!

Одним смертельным ударом Мэдисон уничтожил могучего Хеллера. При помощи нескольких строчек, опираясь только на свое воображение, Мэдисон вершил судьбами не только Земли, но и Волтара! Неудивительно, что Гробе считал его таким опасным!

Службы ССО являлись истинными богами этой планеты! Богами гнева и унижения, но все же богами! Что за чудо-оружие было у них в руках! Как оно было разрушительно! Блеск!

Глава 9.

Я был так восхищен этим славным орудием, ССО, что не отдавал себе отчета в том, что время проходит, время, каждое мгновение которого может означать для меня смертельную опасность. Я ведь прошлым вечером не появился у мисс Щипли. Кроме того, Гробе вовсе не будет доволен и даже, возможно, пришлет еще одну команду связистов. Я же был совершенно не в состоянии выдержать еще один налет бесцеремонных войск связи армии США, а фланговую атаку змей – и подавно.

Дело шло к полудню. Мучаясь, я выбрался из постели и заковылял к комнате, в которой должна была находиться Ютанк. Дверь оказалась открытой! Раньше такого что-то не случалось.

Почуяв своим искушенным нюхом какую-то новую беду, я осторожно заглянул в комнату.

В ней было пусто!

Ни одного чемодана. В стенном шкафу и в ящиках комода – пустота.

Она покинула меня!

Какой у нее самолет, я не знал!

Билета у меня не было!

У меня имелось всего лишь восемьдесят или девяносто долларов!

Этого было далеко недостаточно, чтобы так или иначе убраться подальше от Нью-Йорка.

Тут я сообразил, что она, вероятно, позвонит, когда получит билеты. Ну конечно же, в этом и крылась вся тайна ее исчезновения.

Руки мои стягивали бинты. Так же, как и большую часть моего тела. Любое движение отзывалось в нем болью. Но я понимал, что мне лучше упаковать вещи. Неловко орудуя больными руками, я приступил к работе, то и дело вскрикивая от боли.

Какая изнурительная работа! Еще не закончив укладывать вещи, я почувствовал, что без отдыха не могу, и опустился в кресло.

На полу тут и там валялись газеты. Мой наметанный глаз наткнулся в одной из них на материал последних новостей. Я еще удивился, что в газете может содержаться что-то, не относящееся к проделкам Вундеркинда. В новостях говорилось:

«ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ НАЛОГОВОЙ.

ИНСПЕКЦИЕЙ ПОМЕЩЕН В ПСИХИАТРИЧЕСКУЮ БОЛЬНИЦУ.

Арджинал П. Нищета помещен сегодня в психиатрическую больницу «Ореховый домик» по предписанию инспектора Государственной налоговой службы.

Утверждается, что Нищета якобы не подал налоговой декларации о своих доходах.

В предписании ГНС настоятельно рекомендуется подвергнуть Нищету электрошоковой терапии, предлобной лоботомии, после чего мучить в этом учреждении на протяжении всей его оставшейся жизни.

«Он нуждается в помощи специалистов, – заявил представитель ГНС, – и оказать ее могут только наши специалисты».

Он утверждал, что те шестьдесят центов, о которых шла речь, он потратил на марки, чтобы послать по почте свою декларацию. Однако все декларации, не присланные заказным письмом или не привезенные на голубом «роллс-ройсе» с желтыми полосами, естественно, отправляются в мусорную корзину, так что нелепо искать защиты в суде.

Налоговые штрафы лишили вдову Нищеты и его сирот последних крох.

Начальник районного отделения ГНС Нью-Йорка Каменник Т. Кровьберри выступил с публичным заявлением: «ГНС fiber alles! И пусть это будет вам уроком, глупые простофили!».

По слухам, свыше трехсот миллионов американцев каждый год бывают замешаны в налоговых преступлениях».

Я знал, что это штучки ССО. Я знал, что этот материал просто подбросили прессе, чтобы с помощью страха вынудить людей платить налоги. Но, несмотря на все эти знания, я ощутил ужас!

Я ведь в тот день уже видел опустошение, к которому способна привести служба ССО, поэтому сейчас у меня просто волосы стали дыбом!

Только я закончил читать, как зазвонил телефон.

Слава небесам! Это, должно быть, Ютанк – хочет сообщить мне номер рейса. Я снял трубку.

Грубый хрипловатый голос:

– Инксвитч?

Я так встревожился, что отвечал:

– Да, Инксвитч.

– Хорошо. Это отдел налоговых преступлений ГНС Нью-Йорка. Обычная проверка – хотим удостовериться, что вы дома. – Трубку повесили.

Волосы у меня теперь не просто стояли дыбом, они потрескивали!

Эге, нужно сматываться! Три года в федеральной тюрьме, с гомиками, пострашнее, чем мисс Щипли! Тут уж и операции на мозге будешь рад – только бы не это!

Я запер свои чемоданы. И тут заметил, что забыл одеться. Сил уже не было все распаковывать. В мусорной корзине лежал костюм, который я надевал, когда в последний раз наведывался к мисс Щипли. С отчаянным усилием я натянул его на себя.

И вдруг как чихну!

От него так и разило красным перцем, соусом «Табаско» и горчицей!

Времени совсем не оставалось. Приходилось цепляться за ту ниточку, что была у меня в руках. Ютанк говорила о четырехчасовом самолете, нужно было мчаться в аэропорт.

Я позвонил вниз и попросил прислать мне коридорного и тележку, а также вызвать такси. Дело могло оказаться очень серьезным. Полиция всегда удостоверяется в вашем пребывании на месте, прежде чем крушить ваше жилье стенобитными таранами, а уж от налоговой службы приходилось ждать и кое-чего похуже!

Коридорный загрузил мои вещи в ручную тележку, подкатил ее к двери лифта и стал ожидать, когда поднимется кабина. Он не нажал кнопку вызова, но лифт шел наверх. Должно быть, кто-то поднимался.

Какое-то шестое чувство подсказало мне, что нужно поостеречься. Дверь на лестницу находилась рядом, и я проскользнул в нее, оставив только щелку, к которой и припал.

Прибыла кабина, и дверь лифта открылась. Двое крутейшего вида бугаев вышли в вестибюль пент-хауза. В черных шляпах и серых пальто, с черными усиками! Ну и субчики!

Они обрушили гром ударов на дверь моего номера!

О, спасибо богам за учебу в Аппарате! Я помчался вниз по лестнице, не обращая внимания на боль, причиняемую каждым движением. В бешеном темпе я пролетел все тридцать этажей отеля и ворвался в вестибюль.

Швейцар узнал меня и кивнул, указывая на улицу. Там ожидало такси.

Коридорный с багажом уже прибыл на место, и погрузка чемоданов началась. Медленно, ох, как медленно!

Я не спускал глаз с дверей лифта в вестибюле.

В отчаянии я помахал коридорному десятидолларовой бумажкой.

Он прекратил работу, чтобы убедиться в том, что она не фальшивая.

Появился управляющий. Я подумал, что он сейчас напомнит о неоплаченном счете. Но вместо этого он пожал мне руки и сказал:

– Поздравляю вас с отъездом, господин Инксвитч. Прошу по возвращении найти себе другой отель. –

Я почувствовал облегчение: значит, Ютанк уже оплатила счет.

Эта задержка едва не оказалась фатальной.

Два здоровых амбала вышли из лифта!

Я прыгнул в такси и закричал: «Международный аэропорт имени Джона Ф. Кеннеди!».

Водитель погнал, набирая скорость, а я все смотрел назад.

Я их обставил!

Вскоре мы пробились через скопление машин и нырнули в туннель Куинз Мидтаун. Выскочили наружу и влились в транспортный поток шоссе номер четыреста девяносто пять. Я посмотрел назад. На мгновение перед моим взором мелькнуло здание ООН. Все! Я был на пути к успеху! Какое облегчение!

Хотя… За нами много машин. Серая петляет, догоняя нас! Я плотнее прижался лицом к стеклу, не сводя с нее глаз.

Двое крепких парней!

К тому же они, кажется, узнали меня! Один неистово размахивал рукой, требуя, чтобы мы свернули к обочине и остановились.

Денег у меня было немного, но я подался вперед и крикнул шоферу:

– Оторвешься от той серой машины – получишь двадцать долларов сверх счетчика.

– Пятьдесят, – потребовал таксист.

– Пятьдесят так пятьдесят, – согласился я, и водитель резко прибавил скорость.

Такси сворачивало и, визжа шинами, обгоняло грузовики. Мы отчаянно подрезали сигналящие машины, чьи водители едва успевали нажимать на педали тормозов, чтобы не столкнуться с нами.

Каждый резкий поворот мучительно отдавался в моем истерзанном теле. Боги, рад ли я буду выбраться из Нью-Йорка, если мне это удастся?

Наконец такси вырвалось на Вудхэвен-бульвар, с ревом промчалось по зимнему Форест-парку и затем мимо Кью-Гарденс. Миновав скоростной акведук, визжа шинами и тормозами, такси въехало на территорию аэропорта им. Джона Ф. Кеннеди. Я с беспокойством оглянулся. Они еще могли подъехать. Заплатил таксисту. После этого у меня осталось только восемнадцать долларов!

– Какая авиалиния? – спросил негр-носильщик с тележкой.

– Не знаю, – ответил я.

Он принялся грузить мой багаж на небольшую тележку, разъясняя на страшно корявом языке:

– Ну тогда что ж, можете выбирать. Есть Пан-Америкэн. Есть ТВА – Транснациональные всемирные авиалинии. Но если нужно ТВА, то лучше снова взять такси, потому что здесь – Пан-Америкэн.

Я быстро пораскинул мозгами. Четыре часа. Наверное, каждый час отлетает только один самолет.

– Есть ли рейс на Рим или Лондон или еще куда-нибудь в четыре часа?

– В четыре, кажется, есть один на Рим. Но, если не возражаете, я бы вам посоветовал лететь в Тринидад, когда будет потеплее.

– Рим. Давай к стойке для регистрации.

До отлета самолета оставалось еще очень много времени.

– Инксвитч? – осведомился регистратор. – На это имя у нас ничего не зарезервировано. Я позвоню в центральную…

Но я уже не слушал. Я бросал взгляды назад, на дверь.

Они были там!

Я нервно бросил носильщику три долларовые бумажки: «Присмотри за моим багажом!» – и пустился наутек.

Прорвавшись сквозь группу девочек-скаутов, столкнувшись с дамой, несущей на руках пекинеса, которая сердито оттолкнула меня, я затесался в середину олимпийской лыжной команды.

Это было спасением. Они с такой энергией извергли меня из своей среды, что я, как бейсбольный мяч, врезался в группу священников. Те так переполошились, что мне ничего не оставалось, как продолжать движение, и я влетел в дверь мужского туалета.

Поспешно достав монету, я со страдальческим вздохом облегчения благополучно пристроился в кабинке.

Я просидел там немного. Все у меня так болело, что я забыл поднять ноги. Вспомнив, как это делается, я подтянул их кверху. И как раз вовремя.

Две пары тяжелых ботинок!

Двое крепких парней шли вдоль запертых кабинок, заглядывая под двери!

Они меня не обнаружили.

И, видимо торопясь, ушли.

Только тогда я позволил себе страдать. От поездки в машине все мои кровоподтеки заболели разом. Я был уверен, что мой бейсбольный полет снова заставил кровоточить все ссадины и царапины. Через что только ни приходится пройти человеку, чтобы выполнить свои простые обязанности!

Подавив желание чихнуть, я вдруг вспомнил, что забыл позвонить в нью-йоркскую контору и попросить Рата включить ретранслятор 831. Без него я не мог видеть, что делает Хеллер.

Впрочем, до четырех часов у меня была уйма времени. Вопрос заключался в том, как выбраться из туалета и пробраться к телефону незамеченным.

Осмелев, я вышел из кабинки.

У раковины стоял человек, очень даже большой человек. Перед ним лежали принадлежности для бритья, и он скоблился старой опасной бритвой. Он стоял лицом к входу. Его шляпа, похожая на охотничью, и куртка, черно-белая в клетку, висели на крючке совсем рядом с дверью.

Будучи хитрым и сообразительным, я знал, что скоро ему понадобится умыться. Мыльная пена уже лезла ему в глаза. Я ждал. И точно – он наклонился над раковиной.

В одно мгновение я сорвался с места и завладел его курткой и шляпой. Еще быстрее я выскользнул из туалета, одновременно ловко надевая на себя похищенное.

Странная шляпа – скорее красная фуражка с козырьком спереди и сзади – оказалась ужасно мне велика. Она свободно налезла на мою собственную шляпу. Клетчатая куртка тоже была огромной и могла сойти за пальто. Маскировка что надо!

Я осторожно огляделся. И, разумеется, увидел этих двух крепких парней! Но они смотрели в противоположную от меня сторону, шаря глазами по выстроившимся очередям.

Я перебрался к разменному автомату и поменял десять долларов на мелочь. У меня было туго с наличностью, это уж точно.

Надежно замаскированный с помощью шляпы и куртки-пальто, я проскользнул в застекленную телефонную будку. Позвонил в нью-йоркскую контору.

– Позовите Рата, – сказал я.

На телефоне сидел какой-то идиот с Флистена: это я мог определить по тому, как он каким-то немыслимым образом превращал свистящие звуки в шипящие:

– Ижвините. Бедняга Рат еще в больнише. Ошложнения. На его пневмонию пенишиллин не дейштвует. Шоштояние у него критичешкое. Кто жвонил, как мне передать?

Ну и ражожлилщя же я! Я так кипел, что шразу же перешел на флиштеншкий яжык. Такому идиоту не понять и образцового волтарианского языка, уж не говоря о простом английском.

– Отпуск! Отпуск! Ваши только об этом и мечтают!

– О, демоны зеленой бездны! – воскликнул он на флистенском. – Это, наверное, офицер Грис! – Похоже, испугался. Вот так-то лучше!

– Теперь слушай меня, – прорычал я ему по-флис-тенски. – Передай Рату приказ кончать симуляцию и браться за Эмпайр Стейт, и пусть присылает отчеты, или я начиню его связистами Красного «Табаско»! И слушай, ты, идиот, если я еще когда-нибудь поймаю тебя на том, что ты опять говоришь на флистенском по земному телефону, ты у меня послушаешь «Ночь на Лысой горе» со скалками! Все понял?

Он понял. Ужасней ругательства я придумать не мог. Он залепетал что-то невразумительное!

Я повесил трубку, чувствуя себя немного лучше.

Мэдисон! Я должен позвонить Мэдисону и сказать ему, что проделана блестящая работа. Триумф ССО! А также, что я улетаю. Тогда Гробе не будет знать, куда посылать змей.

Я опустил в прорезь монеты и нажал на кнопки. Поразительно! Ответил сам Мэдисон.

– Спасибо, что сразу же позвонили, господин Недошвыр. Вы преуспели, чтобы протолкнуть Хеллера на Оскара за вождение автомобиля без помощи рук?

– Нет, нет. – Я чихнул. – Это говорит «Табаско» Смит… я хочу сказать, господин Смит. Мэдисон, мне просто необходимо было позвонить и сказать, что тобой проделана блестящая работа. Ты чудо. Спасибо богам за ССО, и, пожалуйста, передай господину Гробсу, что я отбыл надолго, чтобы шпионить за войсками связи для мисс Агнес.

– Проделана работа? – повторил он озадаченно. – Но кампания еще не окончена, Смит, далеко не окончена! Еще много что нужно сделать, чтобы получился прочный имидж. Подождите, пока не увидите завтрашних газет! В них будет напечатано про то, что он так нажился на гонках, делая ставки против самого себя, что все отдаст, чтобы подкупить фермеров из Канзаса.

Ну вот, снова он говорил о том, чего я и раньше не понимал.

– Что все это значит – насчет фермеров из Канзаса?

– До вас не доходит? – изумился он. – Боже ты мой, уж вам точно далеко до профессионала. Мне приказано добиться, чтобы его имя стало привычным у всех на устах, и сделать его бессмертным. Поскольку имидж «человека, который развязал третью мировую войну» развалился, мне пришлось взять другой курс. Сейчас я работаю над имиджем «Джесси Джеймса». Это был знаменитый разбойник, который боролся с железными дорогами, грабя поезда и отдавая награбленное фермерам. Он один из великих народных героев Америки. Бессмертен. Так что, если мне удастся придать Уистеру имидж типа Джесси Джеймса, все будет отлично. Хотя этот имидж может меняться. ССО – вещь флюидная, Инксвитч, а главное – нам нужно сохранить первую страницу, сколько бы ни встало у нас на пути естественных преград. Если я очень постараюсь и буду придерживаться основ профессиональных ССО, Вундеркинда ждет успех, но для этого потребуется время. А теперь, если вы освободите телефон, я буду вам очень благодарен. Сегодня меня стенографируют, поскольку люди Фаустино застрелили Скрытокамера в аэропорту, а у Тэда Бродяги рожает жена. Я жду звонков от разных гоночных объединений: надо лишить Вундеркинда права выступать на всех автотреках Америки, чтобы на следующий день мы могли утверждать, что они просто боятся выступать против него в гонках. А через день после этого я должен позаботиться о том, чтобы проигравшие болельщики организовали беспорядки, а на это потребуется много времени. Поэтому мне нужны все мои телефоны!

Да, разумеется, я чувствовал, что он сильно занят.

– Пожалуйста, передай господину Гробсу, – я чихнул, – что как у войск связи, так и у мисс Агнес имеются детекторы змей. Всего хорошего.

Я повесил трубку. Так, с этим было покончено. Стоило ли звонить начальнику отдела безопасности и сообщать, что меня не будет в городе? Тут я вспомнил: все, что связано со мной, не появляется на экране компьютера и они не могут сказать, работаю я или нет. Да и у мисс Щипли эта линия связи может быть под контролем. Кроме того, телефонный разговор может засечь налоговая инспекция. Собственно, не они ли уже преследуют меня сейчас…

Хлоп!

Дверь телефонной кабинки резко распахнулась.

Я в испуге отшатнулся, но поздно!

Это был хозяин шляпы и куртки!

Он возвышался надо мной, как гора!

Огромная лапа схватила меня и яростно вырвала из кабинки.

Я увидел здоровенный кулак, занесенный для удара.

Хрясь!

В глаз будто молотом ударило!

Я свалился на пол. Голова – бам! – стукнулась об угол телефонной будки!

Фью-ю-ю-и!

В воздухе вокруг меня вспыхнули звезды.

Звук исходил не от звезд – от ботинка, лягнувшего меня в бок.

Он сорвал с меня куртку. Схватил шляпу.

Бац!

Он снова лягнул меня в бок.

Я крепко зажмурился, ожидая следующего удара. Но его не последовало. Я открыл глаза.

Две пары тяжелых ботинок! Прямо возле моего лица!

Догнали-таки меня эти двое крепких парней!

Мне крышка!

Я взглянул вверх. Один нагнулся и рывком поставил меня на ноги.

Другой полез в карман. За пистолетом? Наручниками?

Первый спросил:

– Вы Ахмед Бен-Натти?

О мои боги! На авиалинии Пан-Америкэн я назвался Инксвитчем. Ахмед Бен-Натти – мое имя в Объединенной Арабской лиге, под которым я путешествовал и на которое имел паспорта.

Я слишком ослаб, чтобы оказывать сопротивление. Но с хитростью было все в порядке.

– Да, я Ахмед Бен-Натти и у меня дипломатический статус! Вы не можете меня арестовать!

– Арестовать вас? – переспросил он. – Что вы, что вы, товарищ. Мы из Большого туристического агентства («большой» они сказали по-русски). Мы пытались догнать вас и передать вам ваш билет!

Он отряхивал меня, и в воздух поднялось облако запахов горчицы, перца и соуса «Табаско». Мы оба чихнули.

– Вот вам ваши бумаги на самолет, – сказал другой крепкий парень. – Мы уже нашли и переправили ваш багаж на борт. Вам, товарищ, лучше поспешить. Ваш рейс уже объявляют.

– Сдается мне, что он не может идти, – сказал другой, снова чихнув. – Давай-ка отнесем его к двери первого класса и попросим пропустить нас. Мы поможем втащить его на самолет.

Мы прошли через крысиный лабиринт детекторов и мило сочувствующих служащих, по трапу и в боковую дверь самолета. Мы поднялись на борт последними. Я же едва не опоздал на свой рейс! Очевидно, его отправляли раньше графика!

Они свалили меня на место первого класса.

Ютанк! Накидка с капюшоном, чадра – она уже сидела там!

– Милая! – вскричал я.

Ютанк схватила проплывающий мимо голубой рукав.

– Начальник, – сказала она, – я вижу, у вас сзади много свободных мест. Не могли бы вы перенести моего хозяина на одно из них? Рядом с ним мне хочется чихать!

Он коротко отсалютовал: «Служба Пан-Ам, мэм».

Затем щелкнул пальцами, зовя стюардессу, и оба они моментально перенесли и усадили меня на заднее место в салоне первого класса, прикрыли полиэтиленовой пленкой и пристегнули ремнем.

Я откинулся на спинку сиденья. Окруженный пышной роскошью первоклассного суперлайнера, классическими греческими храмами на стенах, я облегченно вздохнул, чихнув при этом, и почувствовал, что постепенно успокаиваюсь.

А потом с облегчением увидел, как убегает посадочная полоса, и, склонившись без особых мучений к иллюминатору, стал наблюдать, как уменьшается и пропадает вдали задымленный горизонт Нью-Йорка.

Спасибо богам, у меня это получилось.

Позже на тележках по проходу развозили вкусный обед. Но бокал вина, хоть и подаваемый в салоне первого класса с особой церемонией, не может заменить хорошего магического кристалла. Со своей обычной недоброй улыбкой жестокая Судьба совсем рядом деловито перебирала имеющиеся у нее бедствия. То, что она выбрала для меня на первый раз, было ужасным. Одно воспоминание об этом заставляло меня передернуться.

Часть ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

Глава 1.

Самолет компании «Турецкие авиалинии» стал плавно снижаться над Афьоном. Снежные вершины стояли в ряд, указывая на заснеженный пик Афьон-Карахисара. Местность выглядела открытой, не защищенной от ветра: как могли жить и выживать люди в деревнях, усеявших эти суровые горы и равнину? Но этот унылый край обладал одним спасительным достоинством: здесь я был дома! Оптическая иллюзия вершины горы, свидетельствующая о местонахождении волтарианской базы на Земле, пребывала на том же месте – вид у нее был, соответственно, зимний. Так что теперь я почувствовал себя не только дома, но и все еще связанным с Волтаром, моей настоящей родиной.

И я еще был жив!

Какое облегчение!

Мы приземлились, и, пока ждали, когда подгонят трап к открытой двери, Ютанк подошла ко мне и положила свою изящную ручку мне на рукав – милость, которой я редко удостаивался. Она взглянула мне в лицо большими и темными глазами, умоляющими из-под чадры.

– 0 мой повелитель, – прошептала она, – у нас осталось немного денег. – Она держала в руках открытую сумочку, набитую деньгами. – Можно мне оставить это себе?

– О, милая моя Ютанк, какая ты замечательная хозяйка! Конечно, ты можешь оставить это себе. – Меня это сильно растрогало. Вообразите только: совершить такое путешествие, истратив гораздо меньше сотни тысяч долларов! К тому же у меня имелись еще МИЛЛИОНЫ в золоте, привезенном мной с Волтара.

Она щелкнула замочком сумочку и первой сошла по трапу.

У ворот аэропорта нас встречали несколько человек: таксист, Карагез и – ну конечно, – двое маленьких служек Ютанк!

Преодолевая ветер, облепивший плащом ее фигуру, Ютанк побежала к встречающим.

Двое ее мальчишек прорвались в ворота и, ликуя от восторга, полетели по бетонированной площадке к ней навстречу!

Она подхватила их, прижимая к себе.

Мальчишки обняли ее за шею, и она целовала их в щеки – через чадру. Какая трогательная встреча! Они наперебой рассказывали ей о том, что случилось с тех пор, как она уехала, и пытались в то же время выяснить, что она им привезла.

Меня они не удостоили вниманием, когда я, мучаясь, прохромал мимо.

Не удостоил и Карагез. Не удостоил и водитель такси. Я прошел через вокзал к парковочной площадке. Очевидно, Карагез привез мальчишек в БМВ Ютанк, ибо я увидел там ее машину рядом с такси встречающего водителя.

Ветер дул сухой и холодный и немного покалывал песком. Меня начинала пронимать холодная дрожь, что не шло на пользу моим незажившим ранам.

Наконец они появились на стоянке – двое мальчишек с сияющими глазами, захлебывающихся от восторженной болтовни. Они и в самом деле немного напоминали Рудольфа Валентино и Джеймса Кэгни, как те, должно быть, выглядели в детстве. Такой подарок действительно не мог не иметь успеха!

Ютанк разъясняла водителю такси:

– Вот декларации на чемоданы. Они не могли прибыть на этом самолете, но, когда прибудут, вы обязательно наймите для них грузовик. Теперь мы поедем домой.

Карагез подошел к ней поближе и что-то зашептал на ухо. Ютанк воскликнула:

– Мороженое! А как насчет того, мои милые мальчишечки, чтобы отведать мороженого в городе?

Они визгом одобрили этот план.

Карагез, Ютанк и двое мальчишек сели в БМВ, и машина с Ютанк – под чадрой – за рулем вылетела со стоянки, взвизгнула шинами при повороте на дорогу в Афьон и была такова.

Таксист загрузил свою машину чемоданами и сумками, прибывшими с этим рейсом, и вскоре мы уже ехали на виллу.

– Ну как она? – бросил он мне через плечо, когда нам пришлось петлять, избегая столкновения с верблюдами и телегами, запряженными ишаками.

– Совершенно изумительная, – отвечал я. – Она не только прекрасная рабыня, она к тому же еще оказалась замечательной экономкой, такой и не сыщешь! Она распоряжалась всеми нашими финансами в этом очень дорогом путешествии, и теперь, когда мы сошли с самолета, оказалось, что у нее остались, похоже, все деньги, которые мы взяли с собой. Просто изумительно! Не знаю, как ей это удалось!

– Да-а, вам здорово повезло с этой покупкой, это уж точно, – позавидовал мне таксист. – К тому же еще и дешево. Больше таких рабынь не производят. За нее сейчас дали бы почти столько же, сколько за новенькую. Хотите, я обменяю ее на новую модель?

– Никогда! – сказал я твердо. – Даже если их будут выпускать с новым задником.

Мы подъезжали к вилле. Рядом с ней на дороге стояло изрядное количество припаркованных машин. Таксист выбрал местечко и остановился.

Я вылез – со скрипом. Прошел через ворота. Во дворе было полно мужчин.

Моя реакция – ведь, в конце концов, я был почти полутрупом – не отличалась быстротой. Я не сделал никакой попытки к отступлению.

Один здоровенный детина зашел ко мне со спины.

Другой бугай угрожающе медленно подошел ко мне и произнес турецкое имя, принятое мною на Земле:

– Вы Султан-бей?

– Это он, – сказал еще один. – Я его знаю.

Ко мне подскочил еще какой-то громила:

– Я из американской компании «Гнет». Пожалте ваш счет. Он просрочен!

Еще один протолкнулся ко мне, орудуя плечом:

– Я из клуба «Гони должок». Пожалте ваш счет.

Он просрочен!

Протиснулся еще один, представляясь:

– Я из «Мастер-Карп»! Что вы намерены делать.

С этим вот счетом?

К толпе, толкаясь, присоединился еще один:

– Я из кредитной корпорации «Соковыжималка».

Процент на покупки, сделанные вами в первом месяце, уже превысил первоначальную сумму!

Все вместе они проревели угрожающим хором:

– Когда нам заплатят?

Я, шатаясь, отступил назад. Впрочем, недалеко, поскольку они взяли меня в кольцо. Все они размахивали счетами!

И тут до меня дошло! Как обухом по голове ударило. Ютанк перед отъездом набрала кредитных карточек, пользуясь, очевидно, моим солидным именем и положением. Она, стало быть, проделала всю эту поездку на одни кредитные карточки!

Глава 2.

Я видел, какие суммы мелькали перед моим носом. Огромные! Лучшие отели, поездки – сплошь по первому классу, все самые лучшие магазины… Несмотря на слабость, я, тем не менее, сообразил. Мое золото! Как ни печально, но с частью его придется расстаться.

Я поднял вверх забинтованную руку.

– Довольно! – крикнул я. – Вам будет заплачено! – Главное – сохранить свое старое жилище.

Я поспешно пересек двор, внутренний дворик, вошел в свою спальню, залез в стенной шкаф и распахнул потайную дверь.

Все было на месте – груда ящиков в углу моего тайника, все с пометкой «Радиоактивно – опасно для жизни», чтобы отпугнуть людей.

Невзирая на боль в руках и мучение, испытываемое при наклоне, я оторвал крышку от ящика. Желтое сияние! Я вынул слиток весом в пятьдесят фунтов. На Земле он весил бы 41,6 фунта. При двенадцати тройских унциях на фунт это составило бы 499,99 унции. Золото, когда я в последний раз интересовался его курсом, стоило семьсот долларов. Стоимость этого слитка, следовательно, превышала 349 999,99 доллара! Это должно удовлетворить кредиторов!

Я выбрался со слитком из дома. Когда я снова появился на лужайке, они рты пораскрывали от изумления. Я уронил слиток на землю.

– Это золото, если превратить его в деньги, по кроет все мои долги. И не забудьте вернуть мне разницу.

Они бросились к нему, отталкивая друг друга. Один здоровенный бугай завладел им первым. Он достал из кармана перочинный ножик и пошкрябал слиток лезвием.

Поглядел, поглядел.

Показал другим.

Я тоже посмотрел.

Срезанная им тонкая стружка оказалась свинцовой!

– Султан-бей, – проговорил он низким угрожающим голосом, – этот слиток – свинец, покрытый золотистой краской! Вы что, хотите нас одурачить?

Я не мог в это поверить!

Я сам проверил слиток. Свинец под слоем золотистой краски – и ничего более.

Кредиторы тут же принялись вытаскивать из дома ковры.

– Подождите! Подождите! – крикнул я и снова устремился к своему тайнику.

Я стал распечатывать ящики и вытаскивать слитки. Девять ящиков. Еще семнадцать пятидесятифунтовых слитков. Еще восемьсот пятьдесят фунтов. Ножик остервенело срезает стружку за стружкой!

Везде оказался свинец под слоем золотистой краски! Но ведь перед моим отъездом в Нью-Йорк это было настоящее золото! Я же проверял!

Страдая от боли, с развязавшимися на руках бинтами, я снова вернулся на лужайку.

Кредиторы не только собрали груды ковров и мебели, но и выгнали из дома моих слуг. Они надевали им на ноги кандалы и связывали их вместе длинной цепью. Один здоровенный амбал крикнул:

– На невольничьих рынках Аравии за них заплатят хорошие деньги.

– Постойте! Постойте! – упрашивал я. – Я вам заплачу. Просто у меня сейчас немного побаливает голова.

Таксист был еще на месте. Я вскочил в машину. Мне хотелось сохранить свое старое жилище.

– Строительная компания «Мадлик»! – крикнул я ему. – И к черту верблюдов!

Подскакивая на ухабах и кренясь на поворотах – что явилось серьезным испытанием для моих синяков, – машина помчалась назад, в Афьон. Визжа тормозами, она остановилась у «Мадлика», и я влетел в контору.

– Я вас ждал, – сказал управляющий.

Я сразу же устремился к сейфу, открыл его и достал пачки долларов США. Ох, как больно было видеть эти деньги, исчезающие в мешке, и знать, что мне уж никогда не гладить их руками.

Четверть миллиона долларов! Моя половина комиссионных от стоимости этого строительного проекта. Я расписался в получении, и мы рванули назад на виллу.

Здорово намучившись от тряски, я вылез из дымящегося такси.

Гордо я вступил во двор.

Они ждали. Еще лежали сваленные в кучу ковры. Еще стояли слуги в ножных кандалах.

Торжествуя, я бросил им мешок с деньгами.

Кредиторы бросились к нему, растерзали его на части и принялись считать.

Представитель клуба «Гони должок» прокричал:

– Здесь только четверть миллиона! – и повернулся к деньгам спиной. У подручного он взял лист бумаги и помахал им, говоря: – Вот мое предписание на лишение права выкупа закладной! Повесь замок на эти ворота!

– Постойте! Постойте! – взвизгнул я. – Я заплачу! Заплачу! – О боги! Сколько же было в этих банковских счетах?

Я повернулся к такси:

– В контору к Фахт-бею! – Я сохраню старое жилье всем чертям назло!

Сопровождаемые ревом мотора и протестующим воплем моих синяков, мы затормозили перед Международным центром переподготовки фермеров. Я ввалился в кабинет командира базы.

Фахт-бей посмотрел на меня и с устрашающим выражением лица промолвил:

– Я ждал вашего прихода.

– Дай мне миллион долларов! – потребовал я.

– Не могу этого сделать, – ответил он.

Я очень удивился и стал объяснять:

– Послушай, я основал эту больницу. В ней двести гангстеров изменили свои физиономии. Каждый – за сто тысяч долларов, а в целом – за двадцать миллионов! Здания стоят только миллион. Остается чистыми девятнадцать миллионов. Как это ты не можешь? Посмотри, какой у вас доход!

– Не так уж он велик, чтобы компенсировать весь наносимый вами ущерб. Кроме того, спрос на наркотики от Ломбара Хисста в весовом исчислении неизвестен. Мы едва сводим концы с концами.

– У меня беда! – взвыл я жалобно.

– А когда у вас ее не было? – сыронизировал Фахт-бей. – Но у меня к вам есть одно предложение. Если вы согласитесь на определенные условия, то сможете получить четверть миллиона.

– Условия? – уныло переспросил я.

– Когда стали поступать кредитные карточки, я принял решение и написал для вас обязательство, которое надобно подписать. Вот оно, читайте.

Я прочел его:

«Я, Солтен Грис, клянусь прекратить заниматься подкупом, надувательством и растратой денежных сумм из казны земной базы. Я не потребую больше ни одного цента после этого окончательного платежа и обязуюсь не заключать больше никаких контрактов на строительство с целью получения от подрядчиков комиссионных, как я это делал раньше.

Подпись.

Приведен к присяге.

Засвидетельствовано».

Я отчаянно нуждался в деньгах. Но это… это было просто ужасно!

Фахт-бей предупредил:

– Если откажетесь подписывать, я вас отдам на растерзание агентам.

Четверть миллиона уже лежала у него наготове.

Я подписал. Он пригласил в свидетели свою жену и охранника.

Запихнув пачки банкнотов в удобный мешок, я снова сел в такси. Мы бешено помчались на виллу.

Я с трудом выбрался из такси. Дотащился до ожидающей меня толпы. Швырнул им мешок.

Они набросились на него, как звери, и разорвали его. Сосчитали деньги.

– Ага! – воскликнул агент из американского «Гнета». – Он оплатил счета за первый месяц!

Другие согласились. Они сняли оковы с моих домашних слуг. Прогнали их со двора и вернули на место ковры и мебель.

У меня кружилась голова. Да, я сохранил старое жилище. Но ценой какой ужасной жертвы! И снова, всего лишь через несколько недель, и меня, и дом подхватит вихрь, когда придут остальные счета!

Но не это явилось причиной моего обморока.

Приведя все в прежний порядок, они гурьбой подошли ко мне. Они подлизывались.

– Ах, Султан-бей, – заговорил представитель клуба «Гони должок». – Я говорю от имени всех нас. Вы оплатили счета за первый месяц и, без всякого сомнения, доказали свою кредитоспособность. Мы отказываемся от всяких ограничений, которые хотели было наложить. Не стесняйтесь, записывайте на свой счет что только пожелаете в любом угодном вам количестве и в любой точке земного шара.

Остальные зааплодировали, одобрительно вопя.

Какая ужасная, отвратительная сентиментальность!

Я упал в глубокий обморок.

Глава 3.

Я очнулся, лежа во дворе, точно на том месте, где и потерял сознание. Слуги прибирались. Они расхаживали вокруг, даже переступали через меня.

Я испугался, что меня засунут в один из мусорных мешков. Я был так слаб, что не мог бы сопротивляться. Я вдруг осознал, что действительно серьезно болен, и понял, что мне нужно добраться до больницы, пока я еще в состоянии как-то двигаться.

Таксиста на месте уже не было.

Во дворе стоял старый микроавтобус «шеви». Я дополз до него на четвереньках. Обычно запасной ключ хранился под ковриком. С неимоверным трудом я приподнял уголок напольного покрытия.

Ключ!

Ухватившись за рулевую колонку, я втащил свое тело в кабину и кое-как ухитрился устроиться за шоферской баранкой.

Машина завелась.

О боги, если бы я только мог продержаться, пока не доеду до больницы!

Погонщик верблюдов заметил мое приближение. Я ехал ужасно медленно. Он увидел, кто сидит за рулем, и быстрехонько согнал своих животных с дороги. Повезло мне: ведь верблюды могли и напасть на меня.

Делая пять миль в час, сосредоточиваясь на каждом ярде дороги, я наконец различил впереди надпись: «Всемирный благотворительный госпиталь милосердия и любви».

Госпиталь, похоже, разросся. Появились склады, и к зданию пристроили новое крыльцо.

Мое внимание привлек тот факт, что вокруг госпиталя разбили сад. Пара крестьянок занимались стрижкой розовых кустов. Они сердито закричали на меня, когда колесо машины ненароком съехало с подъездной дороги и пробороздило газон. Чего они переполошились? Ведь от холода трава уже давно пожухла и пожелтела.

Отвлекшись, я не заметил, как меня объехал маленький «фиат» и юркнул на то парковочное место, куда направлялся я. «Фиат» был ярко-красного цвета, и в тот момент, когда я это увидел, дверца его уже открывалась.

Бам!

Дверца ударила в бок моему «шеви».

Микроавтобус уткнулся в бордюрный камень. Кое-как я изловчился и выключил зажигание.

Кто-то выходил из «фиата». Голос!

– Именем Аллаха, ты что делаешь, верблюд косоглазый? Моя машина, моя бедная машина! – В зеркале заднего обзора было видно, как кто-то, наклонившись, поглаживал вмятину. Этот «кто-то» резко распрямился и подошел сбоку к «шеви», кипя от возмущения. – Мой новенький «фиат»! Ты разбил мой совершенно новый «фиат»!

Это была медсестра Билдирджина!

Она остановилась у дверцы моей машины и заглянула внутрь. И только тут разглядела, кто там сидит. Ярость исказила ее лицо.

– Так вы вернулись, (…)!

Это было очень дружелюбное «добро пожаловать» во врата храма милосердия и любви, даже если его основное дело заключалось в изменении опознавательных черт личности закоренелых преступников.

– Я умираю. – Мне удалось вылезти из машины.

– Неужели? – Мои слова изменили ее поведение. – Вы бы не стали меня обманывать, правда? – Она повернулась и перепелкой – в честь этой птицы ее и назвали – полетела прямо в больницу, весело заливаясь: – Эй, док! Выходите! Тут Султан, он умирает! В самом деле умирает! Ура! Ура!

Это произвело явный переполох. Из приемной выбежало множество женщин с малышами и выстроились в круг, разглядывая меня, смеясь и возбужденно переговариваясь.

Наконец через ликующую толпу протолкался доктор Прахд Бителсфендер. Позади него двое санитаров толкали тележку с лежащим на ней чехлом для покойника.

– Трупы обычно доставляются в морг, – неодобрительно проговорил Прахд. – Вы можете туда подъехать?

– Я слишком ослаб, – с грустью отвечал я. – Доктор, только на этот раз, будьте добры. Вы должны мне помочь. Я пережил Нью-Йоркскую битву. Я жертва. Я пострадал от красного перца, мисс Агнес, горчицы, дубинок, такси и от змей. Я приполз домой с последними словами: «Оплатите мои счета прежде, чем связисты армии США отыщут Гробса!».

– О, я не думаю, что нам придется раскошеливаться, чтобы заказывать вам гроб. Кстати, о кредитных карточках: когда мне начнут выплачивать жалованье?

– О деньгах ли сейчас говорить? – заплакал я. – Помогите мне, доктор. Я страдаю от боли!

Прахд распорядился, чтобы меня запихнули в чехол для покойника, и вскоре мы оказались в его операционной. Он вытолкал служащих мужского пола из комнаты и запер дверь.

С внезапной тревогой я осознал, что нахожусь наедине с Прахдом и сестрой Билдирджиной!

Очень деловито они сняли с меня одежду. Положили на операционный стол. Сестра Билдирджина принялась разбинтовывать мои руки и ноги. Мне это слишком напоминало о моих недавних мучительных переживаниях.

– Что вы собираетесь делать? – умоляюще спросил я. – Не надо никакого наркоза! Не отключайте меня.

– Расслабьтесь, – посоветовал Прахд. – Мы только выполняем свои профессиональные обязанности. – Он посмотрел на меня и покачал головой. – Ай-ай-ай, ну и бардак!

Сестра Билдирджина поинтересовалась, видимо, надеясь, что ее предположения верны:

– В каких это передрягах вы побывали? В железнодорожной, а заодно и в авиационной авариях? Сплошные ссадины и кровоподтеки. Док, может, он забрел на мясокомбинат и его по ошибке приняли за свинью – в прямом смысле этого слова?

– Что это за дырки у вас на животе? – полюбопытствовал Прахд. – Эти, с черными точками?

Я пробежал взглядом по своему животу.

– Крупицы пороха, – объяснил я. – Черного пороха.

– Хе-хе, – сказал Прахд. – Внешне очень непривлекательно. Придется их удалять. Возьмитесь-ка за это, сестра, будьте любезны.

– В самом деле? – с восторгом откликнулась она. – А разве тут не требуется хирургическое вмешательство, доктор?

– Нет-нет, – успокоил ее Прахд. – Это сущие пустяки по сравнению с остальным.

Она уверенно взяла инструменты и лоток и принялась выковыривать первую черную крупицу.

Уй!

– Ну, остальное поважней, – сказал Прахд и стал водить оптическим прибором, исследуя мое тело. – Ха! Три сломанных ребра. Трещина в тазовой кости. Множественные кровоизлияния…

Он делал записи. Сестра Билдирджина вооружилась здоровенным пинцетом.

– Так, по-моему, будет побыстрей! – Она сунула пинцет в ранку и сомкнула его.

Йяя – у!

– Одна есть. Теперь другая.

– Сколько их там? – спросил Прахд.

– Ой, много. Наверное, сотни две или три, – отвечала сестра Билдирджина.

– Разве нужно делать такие большие отверстия? – провизжал я.

– Ну конечно, – сказала она. – Впрочем, некоторые я могу пропустить. Очень неприглядные. – Она ковырялась в следующей дырке.

Боги мои, это было куда хуже взрыва, положившего начало Вселенной!

– Доктор, как специалисту, – проговорила она, желая поболтать за работой, – не кажется ли вам, что его состояние хреноватое?

Прахд кивнул:

– Верно. Я бы сказал, на дюйм ниже среднего. Ну-ка, ну-ка! Что это? Что это? Раздавленное яичко!

– Это случилось в детстве! – выкрикнул я. – Йяя-уу! Сестра, умоляю, не надо таким большим пинцетом! Эти пороховые зерна ужасно маленькие. Один фермер двинул меня ногой за то, что я утопил весь его племенной скот. Я работал на ферме во время школьных каникул, и мне захотелось посмотреть, умеют ли коровы плавать. Он здорово разо… Йяя-уууу!

– Ладно, возможно, это у вас было в детстве, – сказал Прахд. – Но ведь и другое яичко, похоже, в плохом состоянии. Наверное, ужасно суровый город этот Нью-Йорк. Особенно суровый по отношению к яичкам.

– Да, да, суровый, суровый, – подтвердил я. – Эти примитивные дикари… Йяяяяяя-ууууууу! Настоящие крушители (…).

– Все-таки было бы лучше дать вам общий наркоз, – проворчал доктор Прахд. – Тут столько хирургии и работы по восстановлению клеток – часов не сочтешь! А сестра Билдирджина работает сегодня, сдается мне, с большой прохладцей.

– Дело, по-моему, пошло бы быстрее, – сказала она, – если бы я эти зернышки просто выжигала. Гляньте-ка, когда электрозонд касается зернышка, оно взрывается. – Я услышал короткое резкое «шшш!» и увидел взвившийся дымок. – Ну, так я пойду и включу какую-нибудь поп-музыку…

Этого оказалось достаточно. Я отключился.

Глава 4.

Я очнулся. Глаза мои не видели!

Я не чувствовал собственного веса!

Собственно, я вообще ничего не чувствовал.

Может, я умер?

Я поморгал. Нет, я ведь ощущал, что моргаю.

А может, они выбросили прочь остальную часть моего тела? Может, и осталась-то от меня всего лишь голова?

Боги знали, что бы тут сделал волтарианский целлолог. В конце концов, я знал доктора Кроуба: ему нравилось делать уродцев. Может, меня превратили в какое-то чудовище? Может, я теперь выглядел как кошка, или как спрут, или как мисс Щипли?

Хуже того: земные психологи и психиатры учат, что каждый человек – это всего лишь сгусток клеток, развивающихся по эволюционному пути, что человек сам по себе – это лишь творение его клеток и тела. Не может быть никакого сомнения в истинности их учения, ибо, если ты не веришь им, тебя могут расстрелять. Если Прахд изменил мои клетки, то, согласно психологической науке землян, личность моя должна претерпеть полную перестройку! Так чем же я буду теперь уже в новом личностном плане? Какой-нибудь доброй и нежной размазней? Упасите меня боги! Или чем-то ноющим и жалким, чем-то вроде Изи? Это было бы, конечно, еще менее приемлемо для меня.

В чем же заключалась переделка? Если я хорошо знаю Прахда и медсестру Билдирджину, рассуждал я, то это будет что-то совершенно тайное, с какими-нибудь безобразными выкрутасами!

Меня окружало какое-то свечение. Странный зловещий свет смутно пробивался сквозь щели в чем-то еще неясном. Постепенно я получил более определенное, хоть и наполовину ограниченное пределом видимости, представление о том, что меня окружает.

Я находился в какой-то длинной посудине между потолком и полом. Только голова торчала наружу. Остальное пребывало в подвешенном состоянии – возможно, с помощью антигравитационных спиралей – в жидкости: мое тело не соприкасалось ни с чем твердым.

В посудине горели огни, вероятно, излучающие какие-то странные волны. Именно эти волны, проникая сквозь щели, создавали в комнате это мутно-зеленоватое свечение. Какие-то клеточные катализаторы, что ли? Ничего определенного в голову не приходило.

Случайно я взглянул вправо.

Окно!

Сквозь него я рассмотрел бледный серп зимней луны. Луна виделась мне с Земли! Значит, я все еще был на Блито-П3.

Я стал соображать. Надеялся, что мне удастся определить, сколько прошло времени. Если потребовалось четыре с половиной часа, чтобы выйти из-под наркоза, – в этом я был не уверен, – то я, должно быть, пролежал на операционном столе 8–10 часов. Очень долго.

Что же они сделали со мной?

Кажется, подтверждались худшие мои подозрения. Я монстр! Не плавники ли у меня вместо ног? Не щупальца ли вместо рук? А вместо носа, может, клюв?

Ужас! Какие перемены в личности последуют за такими переделками?

О боги, мне бы никогда не следовало и близко подходить к этим двум извергам!

Я вовсе не задавался вопросом, ужасен я или нет. Это следовало само собой, как ночь следует за днем. Меня занимало только одно: какой именно ужасный образ они придали мне? Дракулы? Неужели у меня теперь длинные клыки и без свежей крови мне не жить? Смогу ли я мирно уживаться с самим собой под диктатом этой новоприобретенной личности? Я подвигал челюстями, чтобы понять, не предназначены ли они теперь для рассекания яремных вен.

Мое лицо до самых глаз окутывали бинты!

Да что же такое они со мной сделали???

На протяжении всей этой темной ужасной ночи я волновался, мучился и кипел от злости.

Наконец, после всего этого беспокойства, которого хватило бы на целых три века, наступил рассвет. И спустя еще одно столетие, видимо, где-то около девяти, судя по тусклому солнцу в окне, вошел доктор Прахд Бителсфендер.

Оказывается, я смог повернуть голову и заговорить.

– Вы дали мне наркоз!

Он улыбнулся. Очень худой знак. Прахд стал читать показания приборов вокруг подвешенной посудины. Занеся их на диаграмму, он взглянул на меня и сказал:

– Мне пришлось. Вы без конца кричали, даже в обмороке. Сестра Билдирджина не могла слушать свою любимую радиопрограмму «Самогонные ребята и их электрические завихрения». Вы же знаете, ей только шестнадцать и она их поклонница. Они выступают по радио каждый день в…

Я знал эту тактику. Пытается увести меня в сторону от темы и усыпить мои подозрения.

– Вы сделали нечто ужасное, – прорычал я. – Вы, целлологи, все одинаковы!

– Нет-нет. Просто работы было очень много, вот и все. Вы себе не представляете, как вы позволили себя отделать в этих ваших странных занятиях. Застарелые ушибы и раны. Множество неправильно обработанных переломов. Вы, очевидно, не имели привычки обращаться к специалистам. Я даже извлек монету у вас из почки.

– Ага! – сказал я. – Все это вы сделали лишь для того, чтобы извлечь монету и обогатиться!

– Нет-нет. Это всего лишь двухцентовая монета с планеты Модон. Кто-то, вероятно, выстрелил ею в вас. Я положил ее вам в бумажник – в погашение ваших долгов. Но если отбросить все это, именно ваша последняя выходка могла искалечить вас на всю оставшуюся жизнь. Мне пришлось даже полностью заменить вам три квадратных фута кожи: в ней попадались любопытнейшие вещи. В этом городе, который вы называете Нью-Йорком, – том самом, что постоянно поминали в своих криках, вы, уж точно, водили компанию с плохими людьми.

– И больше вы ничего не делали?

– Нет, я просто собрал вас в одно целое.

Никогда не наступит тот день, когда я доверюсь целлологу!

– И вы ничего не меняли?

– Ну, пришлось немного поработать над вашими гениталиями.

– Я знал это! – вырвалось у меня. – Я знал, что вы сделаете что-то ужасное, если сможете одурманить меня наркозом!

– Что вы, что вы! Все, что я сделал, – это привел вас немного в норму. Ну, теперь до свидания. Одному из моих подопечных гангстеров не нравится его новое лицо. Говорит, оно напоминает ему о некоем человеке по имени Д. Эдгар Гувер. Оно, впрочем, и не странно, ведь я взял его отсюда. Мне нужны книги с картинками получше этой. А куплю я их сам, на свои средства, когда мне начнут платить за работу.

При этом намеке я состроил такую хмурую мину, что он сразу же ушел.

О! То, как выглядели дела, мне совсем-совсем не нравилось. Я знаю, когда от меня что-то скрывают. Но я был беспомощен. Мог только двигать глазами и шеей и разговаривать сквозь повязки на лице.

Как никогда я был убежден в том, что Прахд меня обманул.

Возникал единственный вопрос: в чем именно?

Глава 5.

Все это утро я лежал в этой (…) посудине, кипя от злости.

В окно я видел турецкое дерево, а над лицом, на краю посудины, дощечку с заводской маркой: «Машина для каталитического выращивания клеток фирмы „Занко“, модель 16, высокоскоростная». Дерево не представляло из себя столь уж привлекательного для меня объекта – гораздо больше наводила меня на размышления дощечка с волтарианской надписью. Что же выращивала эта машина? Птичьи ножки?

Я не мог видеть своего тела. А прочитав две тысячи раз текст на дощечке, я понял не больше, чем прочитав ее в первый раз.

Воображение может развивать сверхнормальную активность.

Я твердо заставил себя не думать о будущей форме своего тела и о том, как это неизбежно отразится на моей личности, моем характере. Я беспокоился, накормят ли меня. Есть мне не хотелось, но, может, в гнусные их планы входило уморить меня голодом.

Тени на дереве свидетельствовали о том, что было, вероятно, где-то около полудня.

Дверь открылась.

Медсестра Билдирджина! В накрахмаленной белой форме и шапочке. Без подноса. В руках – тетрадь и диаграмма. Она обошла комнату, читая показания приборов, – или что там еще было на наружной стороне посудины. Раз или два она взглянула на мое лицо. И все это с ужасно лукавым видом!

Я решил заговорить, не заботясь о последствиях. Может, мне удастся вытянуть из нее какую-нибудь информацию.

– Где же моя еда?

– О, есть вам нельзя. Вы подсоединены к контейнерам в этой штуке.

– Дайте мне зеркало.

– Извиняюсь, не позволено. Это может плохо отразиться на настроении пациентов.

– Что вы двое сделали со мной? – Я заскрежетал зубами.

Она изобразила на лице притворное недоумение. Я знал, что она не ответит, и переменил тему разговора:

– Я от одного плавания здесь сойду с ума.

– О, по-моему, Султан-бей, вы уже давным-давно того. – Она мерзко и язвительно засмеялась над собственной шуткой.

Я не смеялся.

– Но я, – предупредила она, – не потерплю жалоб относительно нашего обхождения с пациентами.

Она вышла. Вернулась минуты через три с радиоприемником на ремне и повесила его на стену, где-то сзади, у меня над головой. Надела себе наушники. Повертела ручку настройки, и я услышал из-под своих повязок радиостанцию Стамбула с жаркой поп-музыкой.

Она надела наушники мне на голову, прибавила звук и ушла.

Мне безразличны коммерческие рекламы жвачки и корма для верблюдов. Но в Турции в эти времена все, кажется, слушали крутую попсу. Я не мог снять наушники или переключиться на другую станцию.

Пока медленно тянулось время, я понял, что поп-группа «Козлиные чучела», должно быть, пользуется особым успехом, так как их записи передавали чаще всего. И по меньшей мере ежечасно – их новейший хит. В сопровождении флейт, барабанов, рычания и рева он звучал так:

Ты – чудище мое,

С ума меня ты сводишь,

Когда играешь ты, как бог,

Как только ты один.

Верблюжка я твоя.

Но почему же мама.

Зовет тебя сегодня к нам,

Купив вчера стрихнин?

Сперва я это слушал как-то отрешенно. Потом начал сознавать, что они, наверное, играют это для меня по чьей-то заявке. Это довольно хорошо вписывалось в придуманную мною схему, если разобраться. Я даже придумал нечто вроде испытания личности одновременно с радиообработкой. Каждый раз, когда передавали новости и сообщали о межарабских разборках, я заполнял этот интервал, прощупывая собственные реакции на слово «стрихнин».

Поскольку только клетки и тело определяют личность, то, заметив какую-либо перемену в моей собственной реакции на слово «стрихнин», я бы мог точно установить, что со мной сотворили на уровне физиологии. Не получилось.

К счастью, по ночам эта радиостанция исчезала из эфира на несколько часов, и мне удавалось немного поспать.

Раза три в день кто-то заходил и снимал показания приборов. Но, поскольку я лежал в наушниках, считалось, что мне не слышно то, что говорили вокруг, и никто не утруждал себя ответами на мои вопросы.

В течение следующих восьми дней единственной замеченной мной переменой явился снежный буран, выбеливший дерево за окном. Однако от ветра ветви мало-помалу утратили свою белизну.

Я начинал подозревать, что всю оставшуюся жизнь я буду лежать здесь, без ощущений, оторванный от всего мира, за исключением жаркой попсы и верблюжьего корма, тогда как где-то в другом мире арабы стреляли в арабов, а мамаши покупали стрихнин.

Но однажды утром, когда я уже почти свыкся с этим положением вещей, жизнь моя в «модели Занко, номер 16, высокоскоростной» пришла к неожиданному и ужасному концу.

Глава 6.

Судя по солнцу в окне, было около одиннадцати часов утра. Вошел Прахд.

Его сопровождали два санитара с тележкой, полной инструментов, газовыми баллонами и масками.

Сквозь «ты – чудище мое» до слуха моего донесся лязг металла. Я взглянул на это вторжение с внезапно обуявшим меня страхом.

Прахд снял с меня наушники.

– Я пришел отсоединить вас, – сказал он.

Он поднял правую руку.

Санитар вложил в нее маску для анестезии.

– Но… – заговорил я.

Тут же на моем лице оказалась маска, и я отключился.

Я пришел в себя, как мне показалось, не более чем через две секунды.

Я лежал в постели. В другой комнате. Под простыней. Под простыней, и сверху – стяжные ремни. Я не мог двинуть ни рукой, ни ногой, не мог приподнять туловище.

Со мной сотворили что-то еще! В этом я был уверен. Да нет же, тут же пришла успокоительная мысль, за две лишь секунды ничего серьезного случиться не могло.

Я повернул голову к окну. Жиденький свет от низко стоявшего солнца. Должно быть, уже давно перевалило за полдень. Не две, стало быть, прошло секунды. Тогда было одиннадцать утра, а теперь часа три пополудни. Уйма времени, чтобы провернуть еще какую-нибудь пакость!

Я почувствовал, что в состоянии сгибать что-то на кончиках обеих рук. Мне удалось поднести к глазам кисть одной из них. О, благодарение богам! Не плавники это были – пальцы! Я мог шевелить и управлять ими. И это были не подделки. Это были мои собственные пальцы.

Где-то в нижней части кровати я почувствовал на лодыжках холщовые стяжки. Я пошевелил той оконечностью тела. Простыня слегка приподнялась. Вытянув шею, я увидел пальцы ног и подвигал ими. О, спасибо богам, это были не копыта! Это были мои пальцы! Я взглянул на другую ногу. Пальцы на обеих ступнях! О, благодарение богам!

В дверях – звон посуды.

Вошла медсестра Билдирджина, катя тележку с едой. Выглядела она накрахмаленной и свеженькой. Лицо – сплошная улыбка. Было ли в этой улыбке что-то лукавое?

– Как насчет небольшого завтрака? – спросила она.

Завтрак! О мои боги, надо мной поработали еще часов двадцать! Я с беспокойством взглянул на еду: уж не козлиный ли у меня теперь желудок, не сено ли там на тележке? Нет, только пара вареных яиц и немного кофе. Однако это не рассеяло моих страхов. Я знал: что-то такое они все-таки сотворили.

Билдирджина не позволила мне действовать руками, что показалось мне весьма подозрительным. Она кормила меня с ложечки и поила кофе через соломинку. И все время мурлыкала песенку. Я узнал ее – «Ты – чудище мое»! О боги, что со мной сделали?

Я попытался прочесть ответ на ее лице. Она была очень хорошенькой и юной. Волосы цвета воронова крыла, смуглый цвет лица, белые зубы, полные губы, большие черные глаза, способные приобретать яркую выразительность. И, несмотря на то что ей было только шестнадцать лет, она уже хорошо сформировалась. Но она была женщиной, а значит, где-то близко скрывалось предательство. Любой может сказать вам, что предательство и красота идут рука об руку. Вот почему, где бы вам ни попалась певчая птичка, следует ее убить. Но там, где дело касается женщин, все бывает наоборот. Когда дело касается убийства, они всегда выбирают меня своей первой мишенью. Помимо того, что мне досталось от женщин в раннем возрасте, Крэк с ее гипношлемами, мисс Щипли с ее красным перцем и даже милая Ютанк со своими кредитными карточками вполне убедительно доказывали эту истину!

Я учился быть осторожным. Наверняка у медсестры Билдирджины что-то имелось про запас!

Она поправила свой столик на колесах и толкнула его к двери. Меня же одарила слишком уж ободряющей улыбкой – очень плохой знак!

Затем она подошла к нижней части кровати, приподняла простыню и взглянула под нее.

– Вот что мне хотелось увидеть, – сказала она.

О боги! На что она там посмотрела?

Что-то они все-таки сотворили! Мое разбалансированное сознание не выдержало этой слишком угнетающей мысли. Я закричал:

– Прахд! Прахд! Прахд!

Медсестра Биддирджина так и расплылась в улыбке.

– Доктор Мухаммед, что ли? – уточнила она, называя его земным именем. – Сейчас позову. Ох, ну и здорово!

Меньше чем через минуту пришел молодой доктор Прахд (он же доктор Мухаммед Ататюрк) в сопровождении медсестры Билдирджины. Он подошел ко мне и обнажил мою грудную клетку. Там находилась пара чашеобразных повязок. Он снял их с моей груди и с ними – немного волос.

– Вы держали меня под наркозом еще двадцать часов! – набросился я на него. – Что же вы сделали теперь такого, чего еще не сделали?

Он еще больше стянул с меня простыню, увидел еще две такие же чашеобразные повязки у меня на животе и снял их тоже.

– Отверстия для трубок. Отлично зажили. После пребывания пациента в аппарате «Магнаспид» отверстия для трубок нужно закрывать и залечивать.

Далее откинуть простыню мешал стяжной ремень. Он набросил верхнюю часть простыни снова мне на грудь. Затем перешел к заднику кровати и, как и сестра Билдирджина, приподнял конец простыни и заглянул под нее.

– Замечательно, – сказал он. – Вы просто молодчина.

«О мои боги, на что это они там смотрят?» – встревожился я. Знакомый уже с Кроубом, я пришел в ужас.

– В чем это я молодчина? – взвизгнул я.

– Возьмите зеркало, – обратился он к медсестре.

А та уже держала его. Она поднесла зеркало к моим коленям и приладила там. Молодой доктор Прахд поднял простыню с видом театрального распорядителя, представляющего публике новую пьесу.

Я посмотрел в зеркало.

Мне чуть не стало дурно.

Я посмотрел снова и заорал:

– Вы меня в лошадь превратили!

– Нет, нет, – сказал он с профессиональным спокойствием. – Это вполне нормально. Вы так привыкли к тому, что у вас одно яичко отсутствует, а другое втянуто в тело, что вам теперь нормальная мошонка и действительное наличие яичек может показаться странным.

– Но длина-то, длина этого! – взвизгнул я.

– Султан-бей, – пустился в объяснения Прахд, – вы, кажется, не доверяете мне. Кожа у вас вся новая, все ваши прежние неправильно сросшиеся кости приведены в порядок, все ваши жизненно важные органы пролечены. И хоть велико было искушение, но я даже не изменил вам лицо: удалил только бородавки и шрамы. Просто будете выглядеть чуть помоложе и посвежей. Вы все еще не очень-то красивы, так что не тревожьтесь.

– Да нет же, нет! – крикнул я. – Я о громадных гениталиях! – Я все еще видел их в зеркало и был в ужасе.

– О, это… – затараторил Прахд. – Неужели вы никогда не мылись под душем с другими мужчинами? Вы, должно быть, ужасно ненаблюдательны. Для вашей родины такой размер, как десять дюймов в состоянии эрекции, не слишком велик. У многих на Земле они той же величины – даже больше. Уверяю вас, ваш прежний размер в один дюйм чересчур мал.

– Знаю я вас, целлологов! – вскричал я. – Вы не могли удержаться, чтобы не сотворить чего-нибудь странного!

Прахд тщательно обдумал мои слова. Затем откинул с лица прядь волос цвета соломы.

– Да нет же, нет. Конечно, вы, возможно, почувствуете себя более энергичным. Ваш мышечный тонус улучшится.

– Вам меня не одурачить! – крикнул я. – Вы, уж точно, сделали что-нибудь этакое… особенное! Я просто уверен!

Он снова задумался. Потом что-то, кажется, вспомнил. Перевел на меня пренебрежительный взгляд ярко-зеленых глаз.

– Ну конечно. Катализатор. Очень было сложно разобраться во всех этих нервных окончаниях на первом яичке после выращивания его из набора генов. Другое же я действительно немного передержал в ускорителе роста. Но оно будет вырабатывать не более полпинты семени.

– Что? – заорал я.

– Но ведь это, – рассудительно продолжал он, – не более того, что выбрасывает за один раз лошадь.

– Я так и знал! – запричитал я, чуть не плача. – Я так и знал! Вы превратили меня в лошадь!

– Нет, нет, нет, – успокаивал он меня. – Это совершенно человеческий орган. У вас будет совершенно человеческое потомство. Ну же, Султан-бей, вам следует мне доверять. Лошади совсем не модны. У них этого вполне достаточно. Вы теперь обладаете всем необходимым для достижения успеха как мужчина. Разумеется, у вас, возможно, возникнет побуждение делать это немного чаще, чем прежде. И, вероятно, вы сможете делать это не один раз за ночь. Но, честное слово, я просто уверен, это вам вполне придется по душе.

– О мои боги! – зарыдал я. – Теперь, уж точно, вся моя личность изменится.

– Как это так? – Ярко-зеленые глаза так и раскрылись в изумлении.

– Вот так, – всхлипнул я. – Спросите моего земного психолога. Все, что представляет из себя личность, это производное от клеток. У нас есть побуждения. Они идут от рептильного комплекса в мозгу, от сетчатой формации (Одни из наиболее эволюционно древних структур мозга (Примеч. ред.)) и от «ид» – области подсознательных инстинктов. А все это состоит из клеток Вы изменили мои клетки, а значит, и весь мой характер.

– А-а, – протянул он. – Как бы мне хотелось, чтобы именно в вашем случае это было правдой. К сожалению, вы просто излагаете суеверия, относящиеся к невежественному примитивному культу: таковой отыщется на многих отсталых планетах. Людей стараются уверить в том, что характер – вещь врожденная и передается по эволюционной цепочке, или еще в какой-то подобной чепухе. В некоторых колдовских культах доходят даже до того, что говорят, будто человек целиком является результатом своей клеточной наследственности и поэтому неизменяем. Так они оправдывают свою неспособность формировать характер. Когда их пытаются привлечь к ответственности за создание тем самым криминального общества, они лишь бойко говорят в ответ: «Человек – всего лишь производное собственных клеток». Это прикрывает тот факт, что они сами чересчур невежественны и преступны, чтобы формировать характер и учить, как отличать правду от неправды.

Нет, Султан-бей. Если бы вся жизнь объяснялась только клетками и железами, я был бы богом, разве не так? А я не бог. Я всего лишь бедный целлолог, не получающий зарплаты, но все же делающий свою работу, и даже без «спасибо» от своего начальства – но подозрения не заслуживающий.

Он отпустил простыню. Посмотрел на меня.

– Очень это печально, что личность нельзя изменить простым перемещением нескольких клеток. Особенно в вашем случае. Но, – и он смело улыбнулся, – делаешь то, что можешь, чтобы облегчить боль и сделать людей счастливей. И я очень надеюсь, что возросший у вас потенциал активности не будет иметь печальных последствий для других или для этой планеты. – Он просиял. – Что ж, все прошло успешно. Можете подняться и уйти, когда пожелаете.

Подавая пример, он вышел за дверь.

Глава 7.

Медсестра Билдирджина стала подметать пол и прибираться в комнате. Кажется, она пребывала в добром расположении духа, но, очевидно, для нее такое состояние было слишком спокойным. Она подошла к радио, висящему на крючке, отсоединила наушники и включила радиостанцию с модной поп-музыкой.

– Эй! – обратился я к ней, к этому часу уже досыта наслушавшись «Ты – чудище мое». – Он сказал, что мне можно уходить. Расстегните ремни и дайте мне вылезти отсюда. Где моя одежда?

– Одежда? – Она быстро удалилась и вернулась с мешком для хранения ненужных частей тела. На нем очень четко на волтарианском языке было написано: «Для переправки без запаха». Она сунула его мне.

Я не мог его взять. Руки мои все еще стягивали ремни. Мешок выглядел что-то уж больно тощим, чтобы там могла быть одежда.

– Это не то, в чем я сюда прибыл!

– О, костюм и пальто нам пришлось выбросить. Они были в каком-то соусе. Ботинки, носки и шляпу мы тоже выбросили. Тут только бумажники и документы.

Я взглянул на нее: глаза-то у нее, может, и красивые, но сама она, несомненно, тупица! Я решил набраться терпения. Что мне оставалось делать, лишенному подвижности?

– Послушайте, медсестра. Мне нужна одежда, что бы выйти из больницы. Через это окно мне видно, что на улице очень холодно. Дует, ветер. Я не могу выйти совсем неодетый.

Она это поняла.

– Поэтому, – продолжал я, – как добрая, милая, невинная девушка, коей вы и являетесь на самом деле, пожалуйста, сходите в кабинет, позвоните моему другу, таксисту, и попросите его привезти мне какую-нибудь одежду.

Это до нее дошло. Она удалилась. Минут через десять вернулась назад.

– Я звонила ему. – Она несла с собой разовый комплект из банного халата и тапочек. А все-таки котелок у нее варил.

Она положила халат и тапки на другом конце комнаты. Потом встала и все чего-то глядела на меня.

Наступило неловкое молчание. Не нравилось мне выражение этих черных глаз. Даже лучшие из женщин – предатели, каких свет не видывал. Что бы она сейчас ни замышляла, нужно было отвлечь ее внимание.

– Эту операцию спровоцировали вы, – сказал я.

Я ожидал, что она станет это горячо отрицать. Но она согласилась:

– Да, разумеется! Всякий, кто дважды остановит девушку на полпути к наслаждению, является сексуально холодным человеком. Такому ни за что не оценить более изысканные удовольствия жизни. И при первом же намеке с моей стороны доктор Мухаммед сразу же приступил к делу. Но я совсем не уверена, что мы довели его до конца.

Эти черные глаза горели слишком ярко!

– Думаю, – продолжала она, – что мне следует убедиться.

В моем сердце шевельнулась тревога, заставив его забиться сильнее. Она смотрела точно так, как смотрят женщины, у которых на уме какая-то коварная хитрость.

– Ну а для этого существует только один способ, – закончила она.

Подбежав к двери, она закрыла ее на засов. Затем вернулась и прибавила звук у радио. После чего подошла к окнам и убедилась, что никто не может заглянуть внутрь.

Тревога моя росла. Меня бросило в жар.

Она проверила ремни и пряжки, стягивающие меня на кровати. Когда я увидел, что она не расстегивает их, мне стало совсем жарко.

Она сняла с правой ноги тапок. Скинула левый тапок. Повернулась ко мне спиной и стала что-то делать на уровне своей талии.

Что ей взбрело в голову?

Послышалось шуршание. Она согнулась и снова распрямилась. В руке у нее были колготки.

Она отбросила их в сторону и сдвинула свою медсестринскую шапочку на затылок.

Я таращился на нее с тревогой.

– Так не пойдет, – сказала она. – Ты не должен подглядывать!

Она живо пристроила простыню так, что я мог видеть только через прореху. Мне были видны угол окна и плафон посреди потолка. Медсестры я не видел.

Я почувствовал, как постель накренилась: плафон на потолке пошел вкось.

О мои боги! Что у нее на уме?

Постель накренилась еще больше.

Я отчаянно попытался подняться и посмотреть, что происходит. Мешали ремни.

Снизу повеяло холодком, и я догадался, что она подымает нижнюю часть простыни.

Глаза мои чуть не вылезли из орбит.

Я вдруг понял, что у нее за цель! Боги милостивые! Эта девушка была несовершеннолетней! Ее отец был главным врачом провинции. Он убил бы меня, если бы я к ней прикоснулся!

Я постарался успокоить себя мыслью, что это она прикасается ко мне. И тут я представил себе дробовик ее отца! Он считался лучшим охотником на перепелов во всей Турции. Бил наверняка! Видение ружья померкло, уступив место другому: я возбужденно взлетаю в небеса, раздается гулкий выстрел дробовика, и я, беспомощно хлопая крыльями, падаю на землю.

Слишком поздно.

Я мельком заметил верхушку медицинской шапочки. Красный полумесяц походил на лезвие серпа, обращенного ко мне острием.

– Уууух! – пропела она. – Прекрасно, прекрасно!

Шапочка медленно опустилась вниз.

Затем постель заходила ходуном.

Я видел попеременно то верх медицинской шапочки, то потолочный плафон.

Я почувствовал, что глаза у меня начинают вращаться по спирали.

По радио запели «Самогонные ребята» под свои «электрические завихрения». Она подладилась под их ритм.

Пастушок заиграл ду-да, ду-да,

Пастушок играл ду-да весь денек,

Пастушок, ох ду-да, ду-да, ду-да,

Наплевал на овец – не беда.

Так давайте ж ду-деть весь денек.

Так давайте ж ду-деть весь денек.

Так давайте ж ду-деть весь денек.

Так давайте ж ду-деть весь денек.

Теперь ее шапочка и плафон менялись местами в такт музыке.

Мною овладело восхитительное ощущение!

Только изредка до слуха доходили звуки музыки.

«Так давайте ж дудеть весь денек».

Это все продолжалось и продолжалось – до бесконечности. Такты все отбивались и отбивались – как музыкантами, так и сестрой Билдирджиной.

«Так давайте ж дудеть весь денек».

Минуты за минутами тянулись, тянулись.

Потом бббббблоуии!!!

Землетрясения и ураганы, смешавшиеся с небесным хаосом богов, не шли в сравнение с тем, что произошло!

Вот это да!

В конце концов комната почти перестала кружиться в моих глазах, но еще оставалось какое-то неясное коловращение.

Я лежал, расслабившись и тяжело дыша.

На меня снизошло какое-то чудо. Где же это было раньше-то, всю мою жизнь?

Тяжело дышал кто-то еще. Затем постель дрогнула.

Я увидел верхушку шапочки медсестры Билдир-джины. Должно быть, теперь она стояла возле постели и бормотала, разговаривая сама с собой:

– Прахд говорит, что это ужасно полезно для цвета лица. От такого количества у меня будет самый прекрасный в Турции цвет лица!

Я вдруг увидел ее перевернутые ступни: она, наверное, сидела на полу.

– Нельзя, чтобы это пропало даром – даже если его много, – говорила она. – Мой девиз – консервация.

Я не видел, что она там делает, но слышал, как она прошла через комнату к умывальнику.

Раздался плеск воды. Потом тишина.

Внезапно рывком с лица моего была сорвана простыня. Биддирджина стояла возле меня, уже одетая.

– Кстати, – заговорила она, профессионально улыбаясь, – приятная для тебя новость: оборудование прошло клиническое испытание. Разумеется, тебе не хватает опыта в пользовании своим инструментарием. Должна отметить, что Прахд куда мастеровитей.

Она кивнула в сторону нижней половины моего туловища, мне невидимой. Затем посмотрела мне в лицо и предостерегающе погрозила пальцем:

– Ну конечно, ты ведь только маленький мальчик с новой игрушкой. Так смотри, не сломай ее сразу же.

Она принялась расстегивать пряжки на ремнях, что приковывали меня к постели.

– Репутация у тебя, Султан-бей, не очень-то хорошая. Мне пришлось привязать тебя ремешками, чтобы ты не изнасиловал меня в ту же минуту, как я тебя освободила бы. Я уверена, ты понимаешь. Это была просто мера предосторожности. Ну-ка, если я расстегну эту последнюю пряжку, обещаешь, что не набросишься на меня и не станешь насиловать?

Это безумие помогло внести некоторый порядок в хаос моих мыслей. Я вдруг со всей очевидностью осознал одно: я только что (…) девушку Прахда!

– Не говорите Прахду! – умоляюще попросил я ее.

– Ну, – сказала она, – это зависит от обстоятельств.

Шантаж! Я это знал! Мой натренированный Аппаратом нюх чуял насквозь – даже сквозь ее духи и вонючий запах полового акта.

– От каких обстоятельств?

– От двух, – отвечала она. – Никогда больше не прерывай девушку на полпути к наслаждению. И больше никогда, никогда, никогда не врезайся в мой «фиат»!

От ее взгляда мне стало как-то не по себе.

– Обещаю.

– Ну а я – нет, – сказала она.

Она откинула последнюю пряжку и бросила мне одноразовые халат и тапочки.

– Надень их и погуляй в передней, пока тебе не привезут одежду. Мне же нужно вытереть с пола все эти брызги, прежде чем кто-нибудь увидит и все узнает.

Практичная девушка. Я поспешно вышел.

Глава 8.

Я обнаружил, что занимал палату в главном корпусе больницы. Все палаты и другие комнаты привели в порядок, как только обширные запасы удалось разместить на складах. Меня зло взяло, когда я увидел так много турок на кроватях. Конечно же, это были все бесплатные пациенты – только место занимали впустую! Настоящую прибыль приносил потайной подвал.

Я побрел к главному вестибюлю. Это были часы приема больных. Вестибюль запрудили старики, женщины и дети, ожидавшие своей очереди на бесплатные процедуры. Пустая потеря времени, да и только. Отребье! Правда, все же именно я открыл для них такую возможность. Им следовало бы быть благодарными. Я прошествовал через толпу сидящих. Завидев, кто идет, они поспешно тянули к себе своих детей и шарахались в стороны.

Пропади они пропадом. Я повернулся, собираясь идти назад, в холл. Один из городских врачей, работавший здесь неполное время за приличное вознаграждение, разговаривал с пожилой женщиной и с жаром объяснял ей, что она нуждается в дорогостоящем лечении у специалиста в его собственном городском офисе.

Это был отец медсестры Билдирджины!

Я вздрогнул и поспешно юркнул в дверь, чтобы он меня не заметил. Осторожно глянул в дверную щелку. Он все еще был там.

Я обернулся и увидел, что попал в отдельную палату. Кто-то в новоприобретенном приспособлении, покрывавшем всю грудь наподобие металлического бюстгальтера, весь в бинтах, сквозь которые видны были только глаза, поднял руки, словно хотел защититься. Что это он испугался? Может, он меня знал?

Я пригляделся повнимательней.

Рат!

Модонские демоны! Что здесь понадобилось Рату? О, я так и закипел от ярости!

– Какого (…)! – заорал я на него. – Все гуляешь в отпусках! Ни на секунду нельзя на тебя положиться! Ты отдаешь себе отчет в том, что твоя зацикленность на безделье полностью лишает меня способности видеть? Ты сейчас должен быть в Нью-Йорке! Ты единственный, кто может включить ретранслятор восемьсот тридцать один! А пока он не включен, я не способен увидеть, что делает этот чертов офицер его величества! На тебе лежала обязанность следить за ним. А тебе хоть бы что! Подумал бы: ведь он уполномочен Великим Советом отдавать приказания всех нас арестовывать! А ну-ка, (…), (…), (…), сию же минуту вытряхивайся из этой (…) кровати, дуй в Нью-Йорк, лезь на Эмпайр Стейт Ьилдинг и снова заставь работать этот чертов ретранслятор! Понятно?

О, я был в бешенстве! Мой голос, должно быть, звучал слишком громко. Кто-то вошел в палату. Я круто повернулся. Это был Прахд.

– Спокойно, спокойно, – сказал он. – Люди за этими стенами могут услышать, что вы говорите по-волтариански.

Я отмахнулся от этого, как от чего-то незначительного, и сурово спросил:

– Что он тут делает?

– Нью-йоркское учреждение прислало его сюда, так как он умирал от пневмонии. У него оставалась только половина легкого. Мне пришлось вылечить его от инфекции и восстановить оба легких. Кроме того, ему халтурно вправили челюсти, и он не мог есть. Пришлось выправлять. У него также имелись старые переломы, раны и шрамы. И вдобавок были отморожены ноги. Сейчас у него все нормально, но он еще не в форме, чтобы уйти из больницы.

– Это мне об этом судить! – накинулся я на него. – Освободите его от этой штуковины, и пусть он отправляется в Нью-Йорк!

– Да это ж убьет его! – заволновался Прахд.

– Плевать мне на это! – заорал я. – Вас могут обвинить в том, что вы потворствуете ему, когда он отлынивает от работы!

Рат размахивал руками. Прахд достал тетрадь и ручку и дал ему. Рат с трудом начал писать. Когда он закончил, Прахд передал тетрадь мне.

Каракули были довольно неразборчивыми, но я ухитрился прочесть:

«Вы приказали мне включить ретранслятор 831 и прислать сообщение. Я это сделал. Вот так я и отморозил ноги. Правда ли, что высокий молодой блондин с голубыми глазами действительно является офицером Его Величества? Волтарианского Флота? С полномочиями, данными Великим Советом?».

Это явилось последней каплей, переполнившей чашу моего терпения. Они просто старались вывести меня из себя!

– Ну конечно! И он может приказать всех нас казнить! Меня, тебя, доктора Прахда – всех! Так что лучше тебе смотреть в оба, наглый (…)! – Я швырнул в него тетрадью.

– Значит, можно Рату остаться и закончить лечение? – спросил меня Прахд.

– Вы все одним миром мазаны, – сказал я. – Мне следовало бы разнести это место к чертям!

Я величественно вышел из палаты.

Глава 9.

При всем моем бешенстве я не терял чувства осторожности и ловко избежал опасности быть подстреленным отцом медсестры Билдирджины, натянув на голову банный халат и пробравшись в свою палату боковыми коридорами.

Персонал, должно быть, готовил место для какого-то другого пациента, хотя моя сумка с бумажниками и документами все еще лежала возле кровати. Посреди комнаты стояла тележка на колесиках с высокой грудой коробок. Я прошел дальше. За тележкой в кресле сидел мой таксист. Увидев меня, он заговорил:

– Компания «Мадлик» не очень-то аккуратно провела тут ремонтные работы. Оставили на полу брызги от белил. Гляньте-ка вон туда. Целый след тянется от кровати к мойке.

Я решил побыстрее отвлечь его внимание.

– Я жду тебя уже несколько часов! Не могу же я уйти отсюда без одежды.

– Ага, верно, одежда, – сказал он. – Что ж, ну-ка взгляните, что я достал для вас!

Он протянул руку и снял с тележки верхнюю коробку. Бросил ее на кровать и открыл. Я вздрогнул. Мне показалось, что оттуда на меня сейчас прыгнет дикое животное!

– Настоящее туркменское пальто, целиком из натуральной медвежьей шкуры! Пощупайте этот мех. Классное дубление, почти никакого запаха! – Он схватился за другую коробку. – Каракулевая шапка, прямо с озера Кара-Куль Таджикской ССР. Смотрите, как поблескивает ворс. Переправлено контрабандой самыми надежными людьми. – Он нахлобучил ее мне на голову. – Вот это вид! Почище, чем у комиссара! – Он схватил еще одну коробку. – Теперь взгляните-ка на эти элегантные сапоги – снегоступы! Прекрасный голубой цвет, не правда ли? А эти лакированные полуботинки как раз вам будут впору – я взял целых три пары: коричневые, синие и черные. Ваш размер. Тут все точно на ваш размер.

Не обращая внимания на то, что я пытаюсь что-то сказать, он снова подскочил к тележке. Коробки посыпались на пол. Он вскрыл одну из них.

– Вот посмотрите на этот непромокаемый лыжный костюмчик из шелка. Как вам нравится этот лазурно-голубой цвет, а? Просто шик! Новейший фасон из Швейцарии! Капюшон-то какой! Пощупайте-ка подкладку. Норка! Разве не замечательно?

Он продолжал хватать и распаковывать коробки.

– Теперь практичные вещи. Взгляните на эту английскую рыжевато-коричневую куртку из твида специального покроя. Какой цвет! Какой стиль! А вот в пару к ней расклешенные брюки для верховой езды. Ну как, хорошо они сочетаются? К куртке этот темно-коричневый подходит? А вот сапожки для верховой езды. Именное клеймо. Шик, да и только! Как раз ваш размер.

Он все вскрывал и вскрывал коробки.

– А вот вам тирольский костюмчик из Германии. Эй, как вам этот помпон на зеленой тирольской шляпе, а? Разве не здорово? А куртка, шорты и ботинки – все из лучшей кожи. А вот возьмите-ка эти подтяжки. Видите, какой на них узор? Ручная работа!

Я попытался остановить его. Он не слушал. Коробки – еще и еще…

– А вот одежда для официальных случаев. Шелковые сорочки, шелковые шарфики на шею. А возьмите-ка этот итальянский серый костюмчик в полоску – он идет в паре с белым Ноmburg'ом. Это же первый класс на все времена! А вот вам дюжина мягких вязаных свитеров…

– Да постой же! – Я сумел остановить его, только встав между ним и все еще тяжело нагруженной тележкой. – Откуда все это?

– Как откуда? Разумеется, из «специального магазина модной западной одежды для мужчин и джентльменов» Джийзи. Из города несколько дней назад им подбросили информацию, что вы едете домой, и они приобрели всю эту партию по срочному заказу из Стамбула. Им известны ваши размеры. Будьте спокойны. Все вам подойдет как нельзя лучше.

– Боги мои! – вскричал я. – Я же велел тебе съездить на виллу и привезти мне оттуда какую-нибудь одежду.

– Нет, просто привезти одежду. Но я все-таки съездил на виллу. Там мне сказали, что им и без того хлопот хватает. А ведь сейчас ужасно холодно, да к тому же вы в больнице и все такое. Я знаю, какой вы классный джентльмен, поэтому просто смотался по-быстрому в город и достал всю эту одежду.

– Да она же стоит уйму денег! – возмутился я.

– О, деньги не понадобились. У вас такой огромный кредит – вы бы просто поразились. Я приобрел все на ваши кредитные карточки «Прокрутка и отмывка» и «Гони должок»!

Я почувствовал, что вот-вот упаду в обморок. Кредитные карточки! О мои боги, кредитные карточки!

Вдруг – спасительная мысль.

– У тебя же нет их номеров!

– Как? В городе всем известны номера ваших кредитных карточек. И в Стамбуле тоже! Так что – никаких хлопот!

Да, в такой ситуации уже требовалась такая спасительная идея, которая лежала бы за гранью вдохновения. Я же не только остался совсем без денег, но и задолжал кредитным компаниям за последний месяц нашей фатальной поездки!

И вот она явилась – эта идея!

– Я не буду подписывать счетов!

– О, никаких проблем. Вы, наверное, забыли, офицер Грис, что на планете Модон меня осудили за подделку документов и подписей. Я же понимал, как вы будете слабы: только что из больницы и все такое. И чтобы избавить вас от всех этих хлопот, взял да и расписался за вас на всех документах.

– Ты это устроил, чтобы получить десять процентов комиссионных от магазина, – прорычал я, скрежеща зубами.

– О, что вы, что вы, офицер Грис, никак нет! Как скверно вы обо мне думаете! Ведь сейчас на улице ужасный холод. Теперь, когда вы поправились, я не могу допустить, чтобы вы заболели. А теперь почему бы вам не пойти вон туда и не принять хороший душ, пока я приготовлю шелковое нижнее белье, альпинистские носки из шерсти ламы и чудесный рыжевато-коричневый костюмчик из верблюжьей шерсти. И вот эту темно-коричневую шелковую сорочку с этим вот белым шейным шарфиком от Кристиана Диора и вот эти ковбойские сапожки из дубленой конской кожи. Не принимайте слишком горячий душ. На улице ужасная холодина. А потом вы сможете надеть эту куртку из медвежьей шкуры и каракулевую шапку, и я отвезу вас домой.

Что я мог сказать? Во всей Вселенной нашелся хоть один человек, который заботился обо мне. Меня с одинаковым успехом могли пристрелить как в куртке из настоящего туркменского медведя, так и в одноразовом банном халате от компании Занко. Еще пятнадцать тысяч не будут иметь значения, если приплюсовать их к полумиллиону, который я все еще был должен по кредитным карточкам. Я повеселел. Срок оплаты наступит через месяц после того, как они пристрелят меня за неуплату уже существующего долга.

Когда я намыливался, меня вдруг поразила мысль, что я не знаю настоящего имени таксиста. Я крикнул, стараясь перекричать шум плещущей воды:

– Эй, знаешь, мне ведь никто так и не сказал твоего имени!

– Ахмед! – крикнул он в ответ.

– Нет, нет! – крикнул я снова. – Твое турецкое имя я знаю. Мне хочется знать настоящее.

– А, тогда Деплор.

Деплор? Это на языке планеты Модон означает «судьба».

Позже была у меня причина вспомнить это. Но теперь я слишком погрузился в свое занятие, пытаясь намылиться, несмотря на новоприобретенные половые органы. Я, конечно, надеялся, что мои новые брюки позаботятся об этом хозяйстве и смогут его вместить. Велико оно было!

Часть ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ.

Глава 1.

Несмотря на «заботу» таксиста, я чувствовал себя превосходно. Я прошел по газону виллы пружинистой походкой, с обычным сердитым взглядом – на тот случай, если кто-то из домашних наблюдает за мной.

Я полагал, что отдавать распоряжение внести в дом коробки с новой одеждой – ниже моего достоинства, и оставил это таксисту. Он, в свою очередь, собрал несколько мужчин с Карагезом во главе, и они образовали нечто вроде цепочки, и очень скоро моя спальня стала похожа более на складское помещение, чем на жилище. По крайней мере, я хотел быть на высоте, принимая свою финансовую смерть.

Таксист перед уходом задержался возле меня во внутреннем дворике виллы.

– Эта одежда сгодится вам в холодную погоду, – сказал он. – А вам нужно обязательно тепло одеваться. Но ближе к весне я попрошу тот магазин «для мужчин и джентльменов» поработать над вашим весенним гардеробом.

Ближе к весне, подумалось мне, я буду уже давно лежать в холодной могиле на кладбище, отведенном для тех, кого отстреливают службы получения по счетам. Но пусть помечтает. Согласно его собственным прозрениям, он заботился о моем здоровье.

– Обматывайте горло этими шерстяными шарфами, – наставлял он меня. – И старайтесь не промочить ноги. – И он ушел.

На звук закрывшейся двери внутреннего дворика открылась дверь Ютанк. Я стоял и думал, как проникнуть к себе в спальню, и услышал глубокий вздох. Повернулся.

Ютанк. Она поглядела на каракулевую шапку. На куртку из медведя. Затем пристально вгляделась мне в лицо, должно быть, только частично видневшееся в складках мехового воротника.

– Ох, – выдохнула она, очевидно, с облегчением. – Это всего лишь ты!

– Я только что вернулся из больницы, – сказал я.

– Там-то ты и пропадал? Что это такое ты делаешь: являешься сюда, людей пугаешь до смерти… Я было подумала, что это комиссар или какая-то важная птица.

Что-то в ее словах больно задело меня за живое.

– Ютанк, – сказал я, – нам с тобой не мешало бы поговорить о кредитных карточках.

– Ха! – фыркнула она. – Ну вот ты опять впадаешь в ярость по самому пустяковому поводу!

Она была прекрасна в своем белом атласном халатике, отделанном жемчугом, из магазина «Сакс», что на Пятой авеню. Я любил ее, действительно любил. Но ведь по ее вине я обеими ногами стоял в могиле на кладбище для должников.

– Ютанк, – сказал я, – не могла бы ты отослать назад или продать кое-что из купленных тобой украшений? Мои финансовые дела сильно расстроены.

Не знаю, чего я ожидал. Возможно, что она хлопнет дверью. Но она стояла и глядела на меня. Потом засунула в рот пальчик и задумалась над моими словами.

– Ютанк, – сказал я, – я очень тебя люблю. Но если бы ты только могла увидеть все в нужном свете, позволила мне аннулировать твои кредитные карточки и вернула кое-какие из своих наиболее ценных покупок, я бы, может, как-нибудь это пережил.

– О, хозяин, – отвечала она, – так мне печально слышать, что меня купил человек с ограниченными средствами. Однако тут и моя доля вины.

Я воспрянул духом. Все-таки ей была небезразлична моя судьба! Она сказала:

– Мне следовало бы заглянуть в «Данн и Брэдстрит» и справиться о тебе, прежде чем идти на аукцион. Я этого не сделала, значит, я нерадивая.

Трогательное признание. Конечно же, у этой дикарки из пустыни не было возможности установить мою кредитоспособность.

– Не думаю, – продолжала она, задумчиво постукивая пальчиком по зубам, – что капиталистические законы позволяют обнищавшей девушке-рабыне предавать своего хозяина. Нет, это законодательство было бы слишком упадочным. – Она мило нахмурилась и стала накручивать на палец локон своих иссиня-черных волос. – Наверняка есть что-то такое, что мы можем предпринять.

Меня осенило. Я вдруг сообразил, что в основе всего ее недовольства мною лежит сексуальная неудовлетворенность. После соития она всегда оставалась несчастной. Фрейд не может ошибаться. Она была просто-напросто неудовлетворенной женщиной! Но теперь-то! Теперь, после великолепной работы Прахда…

– Ютанк, – сказал я, – почему бы тебе сегодня вечером не прийти ко мне в комнату? У меня для тебя потрясающий сюрприз!

– Сюрприз? – переспросила она подозрительно.

– Большой сюрприз и очень миленький.

– Хм-м, – промычала она. – Хозяин, а если я приду – подразумевается только это и ничего больше, – ты позволишь мне оставить у себя все, что я купила, и мои кредитные карточки?

Я сделал очень быстрый расчет. У меня не было никакого сомнения: стоит ей обнаружить то, что у меня теперь есть, она и думать перестанет о побрякушках и кредитных карточках. Фрейд не может ошибаться. Секс лежит в основе любого, даже самого крошечного побуждения, а по сути – всего вообще. Если бы я мог заманить ее к себе в комнату на один часок, после этого она бы согласилась жить со мной до конца дней своих, и если нужно – даже в нищете.

Я поставил все свои фишки на Фрейда.

– Ютанк, если ты только придешь ко мне сегодня и полежишь со мной на постели всего лишь пять минут, ты можешь оставить у себя свои украшения и кредитные карточки.

Она кивнула в знак согласия:

– Я буду в девять часов. – Она закрыла дверь.

Я от радости исполнил маленький танец.

Я решил эту проблему, решил!

Да и пяти минут не пройдет, как всякая мысль о драгоценностях и кредитных карточках навсегда улетучится из этой прелестной головки. После этого я просто буду отправлять эти разорительные покупки назад в магазин Тиффани и рвать, рвать, рвать эти предательские карточки. При этом она даже будет весело хохотать! Чудесная, чудесная психология!

Благословляйте Фрейда!

Глава 2.

Я сразу же превратился в сгусток кипучей энергии. Мне нужно было убрать всю эту одежду, привести в порядок комнату, и я, не теряя ни минуты, принялся за дело.

Возникла проблема: у меня не хватало места в стенных шкафах. С чем-то приходилось расстаться. В одном потайном шкафу много места занимали большие коробки с гипношлемами. Я запечатал их так, словно они были совершенно новенькими, погрузил их в микроавтобус «шеви» и велел Карагезу отвезти их к Прахду на новые склады. Даже после этого места едва хватило, но я все-таки управился, всовывая, втискивая и ставя коробки с одеждой друг на друга.

Новая проблема: было всего лишь четыре часа. Предстояло как-то убить целых пять часов!

Хеллер. Рат говорил мне, что включил ретранслятор 831. Не мешало бы проверить.

Я зашел в потайной кабинет, распихал по углам фальшивые золотые слитки и ящики, которые все еще валялись на полу, включил стенную электропечь, помня совет заботливого таксиста беречь свое здоровье, и достал из своего багажа приемник и видеоустройство. Установив аппаратуру на низенькую скамейку, я включил ее.

Победа!

Он находился в своем офисе в Эмпайр Стейт Билдинг.

Правда, я не вполне понимал, что он там делает. На экране один участок пола сменялся другим.

Затем наконец послышался его голос: «Вот он».

Из темного уголка под столом он выудил резиновый мячик и, выпрямившись в кресле, положил его на амбарную книгу.

Кот вспрыгнул на стол и уселся в трех футах от мячика.

Хеллер толкнул мячик, и он покатился к коту. Тот умело лапкой толкнул его назад к Хеллеру. И так мячик катался туда-сюда, туда-сюда.

Трогательная сценка. Мы действительно отрешили его от дел. Ему больше ничего не оставалось, как играть с котом в мячик!

Неожиданно кот нанес по мячу превосходный удар, сбив его со стола. На этот раз Хеллер поймал его, говоря:

– Эй, кот, тебе нужно следить за своей силенкой. Не будь таким задавакой. Кто-нибудь еще подумает, что ты инопланетянин, и тебя привлекут за нарушение Кодекса. Ну-ка погоняйся за ним немного!

Хеллер кинул мяч через всю комнату. Кот стремглав бросился за ним.

Не успел мячик удариться о стену, как дверь отворилась.

Кот мгновенно потерял интерес к отскочившему от стены мячу и устремился к двери.

– Скучал по мне? – Это вошел Бац-Бац.

Кот увидел, кто это, и вопросительно произнес: «Мя-я-яу?».

Бац-Бац прошел по комнате.

– Тебе нужно учить этого кота стрелять. – Кот шел за ним, не спуская глаз с сумки в его руке. – Нет, нет, это не мороженое, – сообщил ему Бац-Бац и бросил сумку на стол: – Вот сделанные тобой фотографии, Джет. А вот бутылка с жидкостью, которая, как мне сказали, смывает эмульсию.

– Вопросы задавали? – спросил Хеллер.

– Да нет. Я им сказал, что это нужно для уроков по курсу военной разведки, G-2, и они мне сказали, что всегда рады помочь студенту выполнить домашнее задание.

Кот старался убедиться, что мороженого в сумке нет. Он явно не верил Бац-Бацу.

– Джет, – продолжал Бац-Бац, – пока я ждал, когда мне принесут эту жидкость, я придумал отличный план. Я должен кое-что предпринять. Мне страшно подойти близко к семье, и я не могу бросить свою работу, а то снова окажусь в тюрьме Синг-Синг. Но я все продумал.

Хеллер жестом указал на кресло. Кот уселся, чтобы послушать.

– Дело обстоит так, – стал объяснять Бац-Бац. – Я достаю номера машин всех издателей в стране. Потом просто закладываю в них бомбы и – шарах! Они – в чистилище, мы – в раю.

– Уж больно великоват размах, – возразил Хеллер.

– Ну ладно, а как насчет вот этого? Я закладываю бомбы под зданиями телевизионной сети Эн-Би-Си, Си-Би-Эс и Эй-Би-Си. Этот дутый Вундеркинд обязательно появится в одной из студий, и тогда – жах! Он – в чистилище, мы – в раю.

– Тогда у меня не будет отбоя от репортеров.

– Джет, я начинаю подозревать, что нет в тебе души настоящего подрывника.

Я хмыкнул. Хеллер как военный инженер, наверное, подорвал зданий и фортов больше, чем когда-либо слышал Бац-Бац. Ответ же Хеллера удивил меня изрядно.

– Склоняю голову перед большим специалистом. Однако я не думаю, что тут есть хоть одна стоящая мишень.

Я похолодел. Было очевидно, что Хеллер говорит обо мне! Неужели он действительно узнал обо мне? Потом я подумал, что он мог иметь в виду Мэдисона. Уж лучше Мэдисон, чем я. Затаив дыхание, я ждал, что же еще скажет Хеллер. Он ничего не сказал, и меня осенила мысль, что он просто-напросто не в курсе. У меня отлегло от сердца.

Бац-Бац поднялся с кресла и сказал:

– Тогда у меня остается последнее решение.

– То есть? – поинтересовался Хеллер.

– Пойти и выпить стаканчик виски. Пойдем, котяра. Твой хозяин за один час не успеет по тебе соскучиться, а мне ужасно не нравится пить одному.

Он пошел из комнаты, и кот засеменил за ним следом.

Хеллер приступил к делу. Он открыл руководство по курсу военной разведки G-2 – установление (идентификация) личности. Вытряхнул фотографии из сумки на стол. На всех, похоже, был он сам, но только в разном возрасте. Он взял ванночку и налил туда воды и жидкости из бутылки. Затем пошел к сейфу и достал оттуда стопки удостоверений личности. Эге, сообразил я, да это же все паспорта, карточки социального обеспечения и водительские права, забранные им у гангстеров и Сильвы. Он разложил их на столе. Боги мои, я и не догадывался, что их так много!

Десять – из гаража. Два – от нанятых мною снайперов: должно быть, Бац-Бац почистил их карманы! Один – с аэровокзала «Мидтаун». Пять – цэрэушных, взятых им у Сильвы.

Были и другие, у кого не он забирал удостоверения: три в «Ласковых пальмах», еще два на аэровокзале и, разумеется, у самого Сильвы.

Я сделал торопливый подсчет: Хеллер прикончил девятнадцать молодчиков из банды Фаустино. Они это знали: неудивительно, что он внушал им такой ужас. Он уничтожил восьмерых хулиганов в Ван-Кортленд-парке. Он покалечил, но не убил Торпедо Фиакколу и двух турецких борцов. И взорвал десять агентов налоговой инспекции – если агентов Государственной налоговой службы можно назвать людьми.

Сорок человек!

Им нужна была его голова, так что сделал он это с целью самообороны. Но что могло бы случиться, если бы он вздумал заняться охотой на людей!

Он был опасен!

О, лучше мне как следует позаботиться о том, чтобы он не вышел из-под контроля! И самому как следует поберечься! Порой я забывал, что имею дело со старшим военным инженером Волтарианского Флота. В этом-то и заключалась моя беда с этим Хеллером. Ох, как был он обманчив, со всеми своими джентльменскими манерами офицера, притворной благопристойностью и даже религиозностью.

Но ничего – Роксентер знал свое дело. И Гробе тоже знал свое дело. И, благодарение богам, Мэдисон отлично разбирался в оружии более мощном, чем я мог когда-либо себе представить, – ССО.

И ведь мы его остановили. Мы пригвоздили его к месту.

Теперь он валял дурака с этими паспортами и водительскими правами. Клал фотографию, на которой он выглядел старше, в ванночку с жидкостью. Тонкий эмульсионный слой начинал отделяться от бумажной основы. Двумя маленькими щипчиками он переносил эмульсию на настоящую паспортную фотографию. Затем с помощью смоченного чем-то шарика он прикатывал новую эмульсию так, что проступала даже печать.

Немного погодя у него было восемнадцать паспортов. Ему оставалось только изменить цвет своих волос и прочертить возрастные морщины на собственном лице, чтобы оно соответствовало указанному в паспорте возрасту, – и тогда он мог бы пользоваться ими!

Потом он взялся за водительские удостоверения. Это оказалось чуть посложнее, поскольку цветные фотографии были меньшего размера. В ряде случаев ему даже приходилось удалять всю документальную часть, отслаивая ее. Он снимал с цветной фотографии эмульсионный слой и на его место накладывал эмульсионный слой со своей фотографии. Наконец он прогнал всю партию документов через портативный ламинатор, или пресс для изготовления слоистых конструкций.

Восемнадцать удостоверений личности. Но какую пользу могли они ему принести? Такие имена, как Чеччино, Серпенте, Лаццио, Рапиторе… Все имена гангстеров. Они были известны и хранились в полицейских компьютерах. И теперь уж всем было известно, что Инганно Джон Скроццоне, главный бухгалтер Фаустино, мертв. Только эта пятерка цэрэушных паспортов могла бы еще пригодиться, и я бы охотно поспорил, что они – лишь цэрэушное прикрытие для профессиональных убийц. И одного уже мертвого убийцы – Гансальмо Сильвы.

И тут меня разобрал смех. Я понял, что все это значило. В университете и среди друзей он, конечно, известен под именем «Уистер». Но Мэдисон загнал его в угол. Ведь Хеллер не мог даже зарегистрироваться в мотеле без того, чтобы какой-нибудь клерк не узнал в нем Вундеркинда! Мы его действительно прижали!

Это улучшило мое настроение. Хеллер у меня добегался. Теперь он жил в крошечной комнатушке рядом со своим офисом. Скоро он и его, вероятно, лишится. С деньгами ему, несомненно, приходилось туго. Он лишился поддержки Малышки и ее семейства. Скоро от него, вероятно, уйдет Изя.

Прекрасное видение! Хеллер, разоренный, слоняющийся, как беспутный бродяга, по Нью-Йорку. Все это началось благодаря блестящему интеллекту Ломбара. Следующий толчок дал блестящий ум Роксентера. И тут явился Мэдисон в качестве дровосека и срубил это упрямое дерево, имя которому Хеллер.

Он не заслуживал молитвы!

Будет знать, что попытка облагодетельствовать планету – идиотское занятие!

Планеты и их обитатели существуют для того, чтобы их доила властная элита. Если кто-то накрепко не усваивал этой истины, он мог наделать массу глупостей, подобных оказанию помощи людям. Боги поместили там разное отребье в качестве жертвы, добычи для существ высшего порядка, таких, как Хисст и Роксентер. И любого, кто думал иначе, ожидала очень короткая расправа.

Я поздравил себя со злорадным удовольствием.

И в конце концов набросил на видеоустановку одеяло.

У меня были дела поважнее, чем следить за мучительной смертью какого-то недоумка, хоть и старшего офицера инженерных войск, который на свою беду проникся глупой идеей, что якобы может спасать планеты.

Глава 3.

В девять вечера, горя от нетерпения, я лежал в своей постели. Все огни были потушены, как ей всегда хотелось. Но большая разница заключалась в том, что я разделся догола и лишь набросил на себя простыню – как завертывают купленный подарок.

Вот уж будет ей удивление! Из ряда вон выходящее! Конечно, я преувеличивал, но ведь в жизни нам нечасто выдаются такие превосходные минуты.

Я заслышал слабый звук у двери. Затем от движения на ощупь постель слегка заколыхалась.

Через мгновение я ощутил рядом с собой тяжесть и тепло ее тела. Воздух наполнил нежный аромат жасминных духов. Я задрожал от возбуждения. Прошептал: «Милая!» и протянул руку, чтобы обнять ее. Как обычно в такие минуты, она была одета.

Она слегка отодвинулась и спросила:

– Ну и что же это за сюрприз?

Я ощупью отыскал ее руку. Завел ее под простыню, заставил пальчики прикоснуться к моей груди, а потом стал перемещать ее кисть вниз по своему телу.

– Потрогай-ка вот это, – прошептал я, немного задыхаясь от страсти. – Погляди, что у меня для тебя есть.

Я заставил ее пальцы коснуться меня.

– Что за черт?!

О, я знал, что она удивится!

Пальцы сперва отдернулись, но потом снова потянулись и обхватили мой член.

– Эй! – сказала она. – Что это еще за фокус? Подделка? Искусственный? Ладно, сейчас посмотрим!

Ее пальцы стали пощипывать член, и кожу вокруг, и в паху. Ногти оказались довольно острыми. Она пыталась выяснить, нет ли там какого-нибудь ремешка для крепления конструкции.

– Да нет же, нет! – поспешил я уверить ее. – Он настоящий!

– Сейчас посмотрим, – сурово сказала она.

Она обхватила его пальцами, крепко сжала и сильно дернула.

– У-ух! – взвыл я от боли.

– Милостивый Аллах! И впрямь настоящий!

Ага, я знал, что она придет в приятное изумление! Она ощупывала самый кончик, пытаясь получить представление о диаметре головки. И вдруг отстранилась и села.

– (…)! – выругалась она. – Скользкий, паршивый (…)! – Ее кулачок не очень метко ударил меня по челюсти. – Раньше у тебя был такой маленький, что никто даже найти его не мог! Меньше даже, чем у этих двух мальчишек! А теперь такой большой, что никому никуда его не засунуть!

Кажется, я услышал тиканье часов. И точно: я увидел светящийся циферблат секундомера. Она, наверное, следила за ним. Хотела убедиться, что ее пять минут прошли!

– Ютанк, ну пожалуйста, – упрашивал я. – Я уверен, что получится. Ютанк, я все это сделал ради тебя. Прошу тебя, одумайся. Дай мне руку, ну пожалуйста. Он не так уж плох. Просто немного больше обычного. И у него есть другие преимущества…

Щелкнула кнопка секундомера.

– Пять минут, – напомнила она. – Я хочу, чтобы ты это засвидетельствовал: я лежала с тобой в постели ровно пять минут. – Она поднесла циферблат к моему лицу – он светился зеленым. Верно, она пробыла со мной пять минут.

– Ну пожалуйста, Ютанк, – заплакал я. – Ты не представляешь себе…

– Послушай, (…), я устала от твоих фокусов! Ты пускаешься на такие крайности! То ты не можешь порадовать даже блоху, а то готов раскурочить верблюдицу! Я ухожу к себе, и не беспокой меня до тех пор, пока не станешь нормальным!

Она соскочила с постели. Хлопнула дверь. Она ушла.

Я лежал потрясенный. Мое предчувствие наслаждения возбудило меня до такой степени, когда неминуем был взрыв. Но неожиданный поворот событий остановил его приближение на полпути к успеху. Сердце мое стучало от неисчерпанной страсти, а голова кружилась от потрясения.

Я постарался лежать спокойно, надеясь, что и чувства мои уймутся. Но вместо этого у меня началось нервное подергивание.

Не мог я лежать спокойно, не мог – и все. Тогда я встал с постели.

Подумав, а не мучается ли она угрызениями совести, может, даже плачет от неудовлетворенности, я подошел к приемнику, связанному с прослушивающим устройством, давно уже установленным мной в ее комнате. Включил его.

Теперь громкость его усилилась. Возможно, оттого, что его передвинули на более подходящее место, когда «кредитокарточные» агенты старались очистить дом от ковров.

Я услышал, как течет вода. Потом услышал звяканье посуды. Потом голос Ютанк:

– Просыпайтесь, милые малышки. А то все хорошее в жизни проспите.

Раздались детские возгласы: «А чего?» и «У!», – затем: «Ой, здорово!».

Звон стаканов. Молоко, что ли, она давала им на ночь?

Потом музыка – что-то турецкое. Вероятно, в записи. Дикая. Примитивная. Ритмичные удары ноги. Затем шелест ткани. А там ритмичные удары сабель одна о другую. Хоть я и не видел танца, мое тело начало двигаться в такт.

Голоса двух мальчуганов звучали все громче, дыхание в предвкушении участилось.

Затем неожиданно в музыке наступила перемена. «Электрические завихрения» стали выбивать дерзкие и бурные аккорды. Зазвучал голосок Ютанк, она пела:

Пусть ты мал, Но как хорош! Съесть тебя мне Невтерпеж!

Пусть на голод Будет мода – Съесть тебя Мне так охота!

Пусть власа Каскадом льются – Им глаза мои Напьются!

Брошу я тебя В кровать. Лучше спрячься! Мне видать!

Звякнула брошенная на пол пластинка с «электрическими завихрениями».

Негромкие удивленные вскрики.

Шорох простыней и скрип постели.

Визги восторга!

Больше я не мог выдержать. Я выключил приемник. Меня разрывало от страсти. Я улегся в постель.

Пусто было у меня в руках. Я испытывал мучения. Никогда прежде я так не мучился. Больно! Ужасно больно! И так, час за часом, я лежал и страдал.

Я понял, что никакая пытка не может сравниться с муками неудовлетворенного желания! Их средоточием стал очень чувствительный орган!

Глава 4.

На следующее утро сильно похолодало. Перегорела электропечка. Я облачился в лыжный костюм голубого цвета. Согревая руки чашкой с кофе, я тщательно обдумал ситуацию. И пришел к отчаянному решению.

С верностью Ютанк мне нужно покончить.

Я позвонил таксисту и, когда он явился, велел ему провезти меня несколько ярдов по шоссе. Здесь находился поворот к вилле, сгоревшей когда-то очень давно, и можно было съехать с дороги на несколько футов в сторону и припарковаться под кедром, видя при этом все, что могло двигаться по шоссе.

Он выключил двигатель. Ветер вздохнул в кроне кедра с какой-то горькой печалью. Шофер повернулся ко мне, сдвинул на затылок свою фуражку из овчины и стал ждать, когда я заговорю. Он, очевидно, понял, что у меня неприятности.

– Мне нужно что-то делать с Ютанк, – проговорил я.

Он молча обмозговал сказанное. Задумчиво закурил сигарету «Хисар» и сказал:

– На продаже ничего не выгадаешь. Цены на рынке упали до самого низкого уровня. За «железным занавесом» дела еще хуже. Через границу к нам перебежали сотни тысяч девушек. Боясь, что их будут насиловать красноармейцы, они встали перед выбором: либо сиф и гонорея – либо ноги поскорее. Они выбрали последнее. Я их не виню. Вы когда-нибудь ощущали прикосновение бороды одного из этих русских Иванов? А платяных вшей видели? Или блох? Нет, офицер Грис, увязли вы с ней.

– Я вовсе не намерен делать из этого трагедию, – сказал я. – Но после долгих размышлений я пришел к выводу, что это дело просто так не решится.

– Что ж, – сказал он, – в такого рода делах никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

– Ты должен мне что-нибудь посоветовать, – сказал я. Он все-таки был единственным, кому, похоже, небезразлично, что со мной случится. К тому же уголовники на Модоне – народ довольно сообразительный. – Готов выслушать любые предложения.

Кедр вздохнул под ветром. Прошли три верблюда, груженные опиумом, ведомые в сторону Международного центра переподготовки крестьянином на ишаке. Крестьянин взглянул на нас с любопытством.

Деплор, он же Ахмед, подождал, пока они не скрылись из виду. Затем с внезапной решимостью отшвырнул сигарету.

– Не хочу втягивать вас в трудные ситуации, офицер Грис, из которых нельзя выбратьря. Душой разделяю ваши самые насущные интересы. Поэтому скажу, что вам лучше делать. Вам лучше дать мне денег, и я достану вам женщин.

– Больше никаких рабынь! – поспешно предупредил я.

– Нет, нет, – сказал он. – С той я вас и так уже здорово подставил. И никакие шлюхи вам тоже не нужны. Я имею в виду только тот тип женщин, которым деньги нужны как приданое. Для замужества. С такой женщиной вы можете провести одну ночь и все. Красотки на разный вкус, выбор большой. Что ни ночь – то новая. Распространите об этом слух. И к тому же они очень горячие.

О, это звучало отлично!

Он продолжал развивать мысль:

– Чтобы дело пошло как следует, вам нужен большой автомобиль. Женщины клюют на дорогие вещи, и большая машина – как раз то, что надо. Помните тот пуленепробиваемый лимузин, о котором я вам говорил? Машина бывшего генерала? Того, что за стрелили? Она еще продается в Стамбуле.

Меня вдруг обеспокоила одна загвоздка.

– Подожди-ка. Нельзя же приобретать женщин на кредитные карточки. Да и вообще я хочу с этим завязать.

– С женщинами? – спросил он, крайне удивившись.

– Нет. С карточками. Эти штуки у меня вот где!

– Ладно, карточками вам пользоваться совсем не обязательно. Сойдут и наличные. Итак, если только вы дадите мне денег…

Пришла пора признаваться. Он же как-никак был моим другом.

– Я разорен в пух и прах. У меня нет ни гроша.

Таксист, как мне показалось, довольно быстро завел машину. Он высадил меня у виллы на дороге и даже не попрощался.

Я долго глядел ему вслед.

Мне стало совершенно ясно, что дела без денег не делаются. Жизнь без денег, как я всегда узнавал, – это смерть. Ужасно страдая, я заковылял, прихрамывая, назад к себе в комнату.

(…), Прахд!

Я решил, что небольшая физическая нагрузка может отвлечь меня от мыслей о моем несчастье. Я согрел свой потайной кабинет, разделся и начал чистить оружие, убирать старую одежду и, ближе к вечеру, разбирать завал из фальшивых брусков золота и ящиков.

Уже в основном закончив и слоняясь без цели, я заметил, что один из ящиков упал на пакеты с непросмотренной почтой.

Лениво, без всяких мыслей, я взял несколько писем. Их переправил на мой новый адрес отдел 451 на Волтаре, и прибыли они на недавно побывавших на Земле грузовых судах. Ординарец Фахта подсунул их под дверь, что вела в туннель.

Обычные житейские дела. Уведомление о том, что меня исключили из Ассоциации питомцев Академии за неуплату членских взносов. Счет от торговца оружием на Флистене – многолетней давности, и к тому же я вовсе не собирался по служебным делам на Флистен. Реклама новых фуражек для офицеров нестроевой службы, «которые остаются целыми и невредимыми после сильнейших ударов солдатских дубинок». Реклама последней новинки: кассет с песнями все более и более популярной любимицы родной сцены Хайти Хеллер из нового мюзикла, ради которого «каждый вечер театры Волтара ломились от зрителей», – «Храбрый принц Каукалси». Предупреждение о том, что я не подтвердил своего ознакомления с новым общим распоряжением Аппарата, касающимся заполнения формуляров, где они перечислялись в соответствующей последовательности, и что я должен немедленно заполнить прилагаемый формуляр. Новый вид дезодоранта, который «за считанные секунды полностью уничтожает оставляемую солдатами вонь». Нечто, специально предлагаемое только для чиновников Аппарата: шуточный подарок для друзей – взрывающиеся ботинки. Электронный свисток, имитирующий птичьи голоса, предлагаемый в дюжине разных наборов, который подманивал самок певчих птиц некоторых видов в целях получения от них потомства.

А это что такое?

Две персональные почтовые открытки? Такие, что посылаются друзьям и не запечатываются в конверты, чтобы прочесть их мог каждый, кому не лень. От кого бы это могло быть? У меня не было никаких друзей.

Я взглянул на подпись и ошалел. Вдова Тейл!

В первой открытке говорилось следующее:

«Солтену Грису, отдел 451. Просьба переслать на новый адрес.

Эй, привет, где бы ты ни был. Прекрасно себя чувствую на сносях. Как мы его назовем? Почему ты не пишешь?

Твоя милая голубка, которую ты бессердечно бросил,

Пратия».

И обратный адрес: «Холмы Роскоши, поместье „Резвушка“, Пратия Тейл».

О мои боги! Вот в таком открытом виде, через все учреждение – читай, кому не лень! За отказ жениться на женщине, которой ты сделал ребенка, могли уволить со службы! Закон был целиком на ее стороне.

Вторая открытка была почище первой!

«Солтену Грису, все еще офицеру Аппарата, только если его командир уже не узнал, что он на мне не женился, а если не узнает в следующий раз, я пойду к нему на прием.

Эй, привет, где бы ты ни был!

С ним все в порядке. Еще слишком рано, чтобы чувствовать его толчки. В какую школу мы его отдадим, когда он родится? Может, в Академию, как и его отца? А может, купим ему патент на офицерский чин во Флоте? Прошу, сразу же напиши мне, чтобы я могла избежать всех этих скучных хлопот с наймом адвокатов, на которые уходит так много времени, когда можно было бы заниматься и более приятными вещами.

Любящая беременная девушка, оставленная тобой, Пратия Тейл.

Холмы Роскоши, поместье «Резвушка»,

Правый поворот с главной дороги.

У гостиницы «Зверь в охоте».

P.S. Чтобы расследовать это дело, всегда желательны молодые офицеры, в форме или без оной.

(Вы можете также воспользоваться взлетно-посадочной площадкой днем и ночью.)».

Ах, чтоб ее!

Она пыталась втянуть меня в неприятности! Смолоду я поклялся никогда, никогда, никогда не жениться! Кому хотелось постоянно слышать с кухни шипение сковородок и бульканье кастрюль?! Кому нужны все эти кровавые разборки, когда застаешь своих братьев-офицеров в постели собственной жены?!

И, провались они все на свете, этот Прахд засвидетельствовал и зарегистрировал, по словам вдовы, ее беременность перед своим отлетом с Волтара!

(…), (…), (…) Прахд! Хорошо'еще, что легально он уже считался мертвым. Иначе я бы пристрелил его, не раздумывая!

Возможно, безденежье роняло меня в глазах женщин, но вдова Тейл вовсе не относилась к их числу! Да, мужей она убивала, будь хоть малейший предлог. Но нужно быть честным: не безденежье служило настоящей причиной.

Я просто не мог – и все тут – простить ее за то, что она так зациклилась на Хеллере. Только при мысли об этом (…) Хеллере у нее автоматически сдавали нервы, хоть я был тут же, рядом! Хотя она и видела-то его всего лишь раз, меньше минуты. И никогда не разговаривала с ним!

Нет, вдова Тейл не для меня! У меня могло быть туго с финансами, но ведь не до такой же степени!

Пусть она воображает в Хеллере все, что захочет. Я же, слава Богу, находился от нее на расстоянии более двадцати двух световых лет!

Но это немного послужило охлаждению моего пыла. В самом чувствительном месте боль почти прекратилась. К черту ее и Хеллера тоже!

И тут я подумал о том, что Хеллера нужно выкорчевать из «Ласковых пальм». Вот было бы для него наказание, когда бы он лишился всех своих любящих женщин! Последнее слово, когда все сказано, еще оставалось за мной. Я засмеялся и решил снять одеяло с видеоприемника и насладиться его унынием.

Глава 5.

Хеллер стоял в парке и глядел на Ист-Ривер. Зимний холодный ветер взбивал мелкие барашки на воде, над которой низко летали чайки.

Он повернулся, и на мгновение глаза его задержались на Статуе Свободы, затем его взгляд пробежал по эспланаде, где развевались и хлопали на ветру флаги многочисленных наций.

Хеллер находился возле Организации Объединенных Наций!

Меня охватило холодное предчувствие, не имевшее ничего общего с ветреной холодной погодой. Что за дело привело его туда?

Его взгляд сосредоточился на широком пешеходном тротуаре перед дверьми здания Генеральной Ассамблеи, изредка скользя по Восточной сорок шестой улице. Этот район я знал хорошо: он ожидал, что кто-то прибудет сюда, к ООН, из города.

Его внимание привлекла группа людей из пяти человек. В накидках и меховых капюшонах. Наверное, он не ожидал их увидеть, поскольку передвинулся так, чтобы быть заметней.

Группа остановилась. Чья-то рука вытянулась, указывая на Хеллера. Все остальные повернули головы в эту сторону.

Затем они побежали к нему, выкрикивая вне себя от радости: «Красавчик! Ой, милашка!».

Они бежали к нему, а он бежал к ним.

Они встретились в радостной шумной суматохе.

Они старались расцеловать его в щеки, схватить за руки.

Это были женщины из «Ласковых пальм»! Я узнал среди них Марджи, Минетту и высокую ярко-желтую красавицу.

– О, Красавчик! Мы так без тебя скучали! – крикнула одна.

– Нам было так одиноко! – голосила другая.

– Прошьел циэлый вьек! – прокричала Минетта.

Боги мои, да они были просто прекрасны! Глаза у них так и горели, на щеках играл румянец. Какое имел он право на эти прелестные существа?! Он ведь даже не спал ни с одной из них!

– Вот уж не думали, что ты придешь, – сказала высокая ярко-желтая.

– И я пропущу такой день? – возразил ей Хеллер.

– Действительно, это невозможно, – сказала Марджи. – Ведь это все же твоя идея.

– Нет-нет, – запротестовал Хеллер. – Не моя, а Вантаджио. Это он у нас эксперт по политическим делам. А всю работу сделали вы, девчонки.

– О, и как мы работалы! Отшень, отшень тяшело! Лобби за лобби, день и ночь, вверх и вниз. Но девушки все же внушили делегатам: если они не принимают этот закон, мы посылаем их на (…). Мы бойкотируем их страсти.

– По-моему, – сказала Марджи, – эти делегаты ООН хорошо усекли, в чем дело. К любому из них, кто не проголосует за этот закон, в «Ласковых пальмах» будут применены санкции.

– Мы в прямом смысле вложили в это наши задницы, – сказала ярко-желтая. – Это то, что они не смогут принять покорно!

– О, думаю, Генеральной Ассамблеей закон будет одобрен, – сказал Хеллер.

Я был ошарашен. Я слышал, как одна или две из них намекали Хеллеру, когда он сидел по вечерам в вестибюле «Ласковых пальм», что они «работают кое над чем» со своими клиентами из делегатов ООН. Но я понятия не имел, что за игры велись в темных комнатах этих распутниц. И что это был за закон?

– Нам лучше войти, – сказал Хеллер. – Близится время их окончательного голосования.

Они веселой толпой ввалились в двери здания Генеральной Ассамблеи и подошли к справочному столу в вестибюле. Молодая особа в форме подняла голову и встретила их смех и суету неодобрительным взглядом.

– У вас должны быть специальные пригласительные билеты для нас, – сказала ярко-желтая. – Делегат Мейсабонго сказал, что они будут здесь.

– Ах да, – сказала служащая. – Пять пропусков на гостевую галерею.

– Шесть, – возразила ярко-желтая.

Служащая вынула конверт, открыла его и посчитала: пять.

– Я зяду Красавчику на колени, – сказала Минетта.

– Нет, сяду я, – решительно сказала Марджи.

Ярко-желтая протянула руку мимо служащей к пропускам, лежащим в ячейках. Она взяла один пропуск и сказала:

– Не сядет никто.

– Этого нельзя делать! – обратилась к ярко-желтой служащая справочного стола. – Да, мы раздаем пропуска по принципу «первый пришедший обслуживается первым». Но, видите ли, это специальная сессия, и мы ожидаем жену президента Соединенных Штатов и целую группу из Лиги освобождения женщин…

– Первый пришедший обслуживается первым, – заметила ярко-желтая, – как раз та система, по которой работаем и мы.

Служащая потянулась к похищенному билету:

– Вам нельзя!

– Можно, – возразила ярко-желтая. – Голосуется наш законопроект! Но если вы намерены стоять на своем, почему бы вам тогда не позвонить президенту Генеральной Ассамблеи и не сказать ему, что вы не даете Беуле присутствовать на сессии?!

Пришел охранник.

– Должен вас предупредить, что в вестибюле нельзя неприлично шуметь и, кроме того, если вы будете присутствовать на заседании Генеральной Ассамблеи, в гостевой галерее не должно быть ни шума, ни аплодисментов. Может, будет лучше, если вы вернете билеты и…

– Скажи-ка это своей администраторше, – посоветовала ему ярко-желтая. – И, если хочешь сохранить свою работу, будь повежливей. Вот твой билетик, Красавчик. Пойдем?

Меня удивило, почему это охранник сопровождает их ко входу на галерею для гостей, пока я не заметил, что Беула – та, светло-желтая – идет рядом с ним, взяв его за руку чуть выше локтя. Ах чтоб его, этого Хеллера! Ведь он же обучил этих шлюшек, как обращаться с мужчинами. Предатель!

Они прибыли на галерею для гостей, сели в первый ряд, и девицы сняли с себя меха. Одеты они были красиво – в атлас и парчу. Они извлекли свои косметички, чтобы поправить макияж.

Генеральная Ассамблея заседала в обширном зале, утешающем душу своей элегантностью. Делегатов, занимавших места для членов законодательного собрания, собралось совсем еще мало. Но они все время прибывали, с чувством собственного достоинства усаживались в кресла у флажка с эмблемой своей страны. Но что это? Многие из них робко поглядывали в сторону потаскушек, делая при этом едва заметные знаки рукой, похожие на весьма сдержанные приветственные жесты.

И вот – невероятная суета, звук фанфар. Галерея вдруг закишела агентами. Вошла супруга президента Соединенных Штатов – не удостоенная внимания депутатов.

Снова переполох. Вошли несколько женщин с лентами на груди, где читалось название их организации: «Лига освобождения женщин». На них также не обратили внимания.

Какой же законопроект выдвигался на голосование? У меня появилось опасение, что Хеллер, которого я считал поверженным и оставшимся не у дел, сохранил значительное влияние. Это сулило мне скверные новости.

Наконец зал внизу заполнился как положено. В галерею для гостей набилось много народу. Скоро должны были начаться обсуждение и голосование.

Хеллер и его девочки взяли со своих мест наушники. На них имелся наборный диск. Так указывались языки: английский, французский, испанский, русский, китайский. У Минетты, сидевшей рядом с Хеллером, возникли затруднения с наушниками и прической. Хеллер помог ей и установил диск на французский язык, затем надел свои наушники и перевел диск на английский язык. Он взглянул на остекленные кабины для переводчиков по обеим сторонам эмблемы ООН В зале было много телевизионщиков, и в наушниках прослушивалась их болтовня. Очевидно, средства массовой информации считали это заседание довольно важным событием.

Но в чем же, черт возьми, заключался этот законопроект? В том, чтобы разбомбить волтарианскую базу? Объявить Солтена Гриса международным преступником? Я забеспокоился.

Президент Генеральной Ассамблеи вошел и, заняв свое место на трибуне в центре овального зала, открыл заседание.

– Мы собрались здесь сегодня, – начал он, – на окончательное голосование по резолюции ООН 678-546-452. Предлагаю вам высказать свои последние соображения или оговорки.

Слово взяла Голландия:

– На наш взгляд, этот закон потрясет весь мир. – Толстяк голландец посмотрел на галерею и тайком подмигнул.

Индия закуталась в свое дхоти и сказала:

– По нашему мнению, закон должен пройти, ввиду массовых беспорядков в Пакистане.

Соединенные Штаты потерли свою госдепартаментскую физиономию и сказали:

– Наше общее мнение, которое мы желаем довести до сведения средств массовой информации, таково: давно уж нам пора склонить головы перед истинными источниками радости. – И американец действитель но склонил голову, но при этом ухитрился улыбнуться девицам на галерее.

Соединенное Королевство разгладило свои аккуратно подстриженные армейские усы и сказало:

– Ее королевское величество очень разгневается, если законопроект не пройдет. – И англичанин дважды кашлянул, развернувшись в сторону девиц из «Ласковых пальм».

Слово взяло Мейсабонго.

– Мы больше не можем игнорировать наших членов. Я выдвигаю предложение еще раз зачитать законопроект и поставить его на голосование.

– Поддерживаю! – высказалась Бразилия.

На трибуну поднялся человек с внушительным свитком в руках. В зале воцарилась мертвая тишина. Звучным голосом он прочел:

«Резолюция ООН 678-546-452.

Настоящим выражаются воля и желание Генеральной Ассамблеи Объединенных Наций, которая представлена на этом заседании всеми суверенными державами, заключающиеся в следующем:

ПРИНЯТО РЕШЕНИЕ: ЖЕНЩИНЫ ИМЕЮТ ПРАВО НЕ ПОДВЕРГАТЬСЯ ТЕРМОЯДЕРНОЙ БОМБАРДИРОВКЕ И ПРИНУДИТЕЛЬНОМУ ЗАТЫКАНИЮ РТА ПОСРЕДСТВОМ ПОЩЕЧИН ИЛИ ИСТЯЗАНИЙ».

В напряженной атмосфере зала, перед затаившей дыхание галеркой, шло поочередное голосование.

Чем дальше оно продвигалось, тем нетерпеливей становилась заполненная гостями галерка.

Затем президент Генеральной Ассамблеи объявил:

– Сто сорок государств – членов ООН проголосовали за принятие закона! Двадцать шесть – воздержались! Объявляю закон принятым!

Столпотворение!

Несмотря на самый священный закон – никакого ликования и аплодисментов, – с галереи послышался оглушительный шум!

Начало ему положила супруга президента Соединенных Штатов.

Потаскухам же мало было просто выражать свое ликование. Они выстроились в ряд и посылали делегатам воздушные поцелуи!

Делегаты отвечали им тем же.

В этой степенной палате воцарился хаос.

Напрасно стучал молоток председателя.

Напрасно бегали вокруг стражи порядка, пытаясь сказать: «Ш-ш!».

И вот уже Хеллер помогал своим девкам поскорее облечься в меха.

Они вместе с ликующей толпой вытекли из здания на улицу.

Пятеро шлюшек образовали круг, втянув в него Хеллера, и пустились в пляс вокруг него перед Статуей Мира!

Совсем запыхавшись, они наконец остановились и собрались в тесную группку.

Беула сказала:

– Нам нужно вернуться назад и сказать всем девочкам, что они победили!

– Почти победили, – поправил ее Хеллер. – Чтобы стать всемирным законом, ему придется пройти в Совете Безопасности.

– Пошли с нами, – умоляла Марджи, ухватившись за Хеллера.

Он отрицательно покачал головой:

– Не могу. И вот что – слушайте все. Запрещаю вам рассказывать кому-либо в «Ласковых пальмах», что вы меня видели. Я не хочу, чтобы у кого-либо из вас были неприятности.

– Нельзя даже разок шьепнуть на усько? – взмолилась Минетта.

– Ни слова, – сказал Хеллер. – Я не хочу, чтобы вас уволили из-за того, что вы общались со мной. Ну-ка обещайте.

– Ох, Красавчик, – заговорила Беула. – В такое славное время! Они скучают по тебе, Красавчик. Все девчонки просто плачут, когда мы говорим о тебе!

– Я тоже скучаю, – признался Хеллер. – Но теперь ступайте, несите свою превосходную новость. Мир будет перед вами в огромном долгу, если закон пройдет в Совете Безопасности. Вы это сделали сами.

Они поцеловали его в щеку и нежно прикоснулись к его рукам. А потом помчались по эспланаде прочь. Хеллер провожал их взглядом, пока не скрылись из виду. А затем медленно повернулся лицом к реке.

К нему подошла чайка.

– Ну, чайка, – сказал он ей, – если повезет и Совет Безопасности примет это, ты будешь в безопасности тоже. И мисс Симмонс придется признать, что я на ее стороне.

Я был потрясен до самых подошв своих ботинок. Да, верно, очень верно было то, что если закон пройдет, то мисс Симмонс будет не только на его стороне, но и у его ног! Она даже поможет ему получить диплом! Но хотя это само по себе очень меня расстраивало, в том смысле, что могло стоить мне ценного союзника, все же не это послужило главной причиной, заставившей меня похолодеть.

Грубая власть мужчины – вот что! Он использовал женщин, чтобы добиться проведения резолюции Генеральной Ассамблеей ООН! Он был способен использовать женщин для всего, чего бы только ни пожелал! Впечатление, произведенное им на вдову Тейл, являлось полным тому доказательством!

О, я еще не раздавил Хеллера, как его следовало бы раздавить! Он все еще представлял собой неимоверную опасность. То, что в нем видели женщины, я не мог себе даже представить – они были просто глиной в его руках!

Да он же просто монополизировал всех женщин в мире! Он ни для кого из мужчин не оставил ни одной!

О, именно тогда я понял, что должен сделать что-то еще! Но что? Я походил по комнате. Что, что я мог сделать?

Зазвенел звуковой сигнал. Я раздраженно взял трубку аппарата внутренней связи с базой.

– Фахт-бей.

– Я звоню, чтобы напомнить: сегодня вечером ожидается космическое грузовое судно «Бликсо». Капитан Больц всегда ищет встречи с вами, хоть я и не понимаю почему. Поэтому никуда не убегайте, а то вас потом не найдешь. – Он закончил разговор.

Меня наполнило изумительное чувство облегчения. «Бликсо»!

Ну конечно же! Обладая блестящим умением рассчитывать заранее, я уже решил проблему, с которой только что столкнулся!

Если повезет, на этом судне прибудет графиня Крэк. Она убьет Хеллера даже за то, что тот мельком посмотрит на другую женщину! Она умерит его бурную деятельность, как это уже было на Волтаре!

Я расхохотался.

Я все-таки решил эту чертову загадку! Умная голова. Мои учителя в Аппарате были так правы! О, так правы! Мозги у меня что надо!

Глава 6.

Я стал обдумывать в деталях, как встречу прибывающих и постараюсь убедить графиню Крэк позволить вживить ей «жучки», как я это сделал с Хеллером.

Это будет очень непросто. Честно говоря, любой контакт с графиней Крэк по степени риска был сравним разве что с прогулкой по корпусу летящего космического корабля с наружной стороны! Без страховки!

Я тщательно просчитал свои планы, а потом, наконец, удовлетворенный и убежденный в их полной непогрешимости, приступил к подготовке.

В первую очередь я сам должен выглядеть импозантно. Тогда то, что я скажу, будет звучать авторитетно.

Моя форма офицера нестроевой службы, спрятанная в потайном кабинете, имела довольно неприглядный вид. Я выстирал ее в умывальнике и просушил перед электропечью. Тут я вдруг вспомнил, что давно уже исчез мой офицерский медальон, указывающий на звание. Не было у меня и моего старого медальона десятого ранга, но все-таки я не мог сам себя понизить в звании.

Я походил немного, размышляя. Вышел во дворик. Был полдень, и, разумеется, машина Ютанк уже укатила. Я поцарапался в ее дверь. Ответа не последовало. Повезло! Значит, как часто бывало в эти дни, мальчишки уехали вместе с ней. Вскрыв замки отмычкой, я забрался в ее комнату. Она выглядела почти как прежде, за исключением двух новых гардеробов красного дерева. Они тоже оказались запертыми, но это препятствие легко было устранить. Я открыл несколько выдвижных ящичков в одном из них. Так я и думал: ювелирные изделия. Знают боги, уж больно часто она бывала у Тиффани!

Там лежал изумрудный медальон, который я однажды видел на ней. Не офицерский, с обозначением ранга, но из того же камня и достаточно яркий. Должен подойти.

Я не хотел задерживаться долго – это было слишком рискованно, и не смог найти «жучок», установленный мною под ковром, – слишком он был маленьким. Наконец я выбрался из комнаты.

Пока все шло хорошо.

У себя в комнате я пристегнул к поясу стенган, оружие парализующего действия, и сунул в карман пару запасных патронов к нему. Сзади на шее я спрятал нож из «Службы ножа». На грудь я повесил антиманковскую контрольную звезду. В такой боевой готовности я пошел по туннелю в ангар. Не годилось появляться там невооруженным.

Похоже, никого вокруг не было.

Я довольно давно не наведывался сюда. В ангаре все еще стояли два орудийных корабля. Буксир сидел на своем хвосте и покрывался пылью. Несколько мелких товарных и прочих судов.

В одном из углов мое внимание привлекло какое-то движение. Я пригляделся. Какой странный корабль! Куполообразный – вроде колокола. И тут я увидел антиманковского капитана Стэбба в рабочей одежде. Он тоже заметил меня. Я подошел к нему.

– Пришли посмотреть на эту маленькую красавицу? – поинтересовался он. – Лучших пиратских посудин еще не строили!

Это был фронтовой «прыгун», который собрал Стэбб. Но маленьким он не выглядел! Члены антиманковского экипажа стояли на приставных лестницах, проверяя лучами поглощающий покров, чтобы определить отражательную способность радара.

– Все готово, – сказал Стэбб. – Уж две недели как готово, но мне все говорили, что вы заняты.

Когда же мы выберемся отсюда и рванем несколько банков?

В отношении такого проекта я был настроен весьма пессимистично. Я уже представлял себе заголовки газет в исполнении Мэдисона:

«БАНК ВЗЛЕТАЕТ НА ВОЗДУХ. РАССЛЕДОВАНИЕ ПОРУЧЕНО ВОЕННО-ВОЗДУШНЫМ СИЛАМ». Но я сказал только: «Скоро, скоро. Намечаются большие дела». Ведь я пришел сюда не ради такой чепухи.

– Рад слышать, – сказал Стэбб. – Вижу, вы не ходите сюда и не интересуетесь, как у нас идут дела. Я уже начал думать, что вы потеряли интерес к пиратским перспективам и переметнулись к флотским офицерам.

– Он нам тоже заплатит, – заверил я его.

Я прошел в зону служебных кабинетов. Нашел, что искал. Это была небольшая комнатушка рядом с туннелем главного выхода. Я не желал суетиться на борту «Бликсо». Мне хотелось, чтобы их привели ко мне сюда. Вот как вы поступаете, когда стоите у власти. Я попросил охранников передвинуть кое-что из оборудования и поставить стол и кресло на нужное место. Войдут они ко мне – и пусть-ка немного постоят. Пусть знают, кто тут начальник. Я даже добился от охранников обещания, что они в тот вечер отдадут мне салют. Сперва они пожали плечами. Но я обещал, что на следующий день они получат внеочередной краткосрочный отпуск, и они согласились.

Сцена была готова. Я вернулся к себе в комнату и, позвонив таксисту, сказал ему, когда ждать меня на выходе у казарм.

Потом позвонил в больницу и осторожно выяснил, что Рат будет готов выехать завтра. Я велел Прахду быть в больнице этим вечером ровно в девять и приготовиться провести операцию без всякого постороннего присутствия. На открытой телефонной линии он не мог со мной пререкаться. Поскольку это были обычные расходы на миссию, у Фахт-бея не могло возникнуть возражений. Я позвонил ему по внутренней системе связи и сказал, что мне нужны два авиабилета до Нью-Йорка и обычная сумма на расходы.

– Мне понадобится американский паспорт, – до бавил я. – Для женщины. Возраст около двадцати.

Сделаешь фото в гардеробной, когда эта женщина уйдет. Все должно быть готово к завтрашнему самолету. Какие-нибудь проблемы?

– Никаких. ИГ Барбен только что прислал нам несколько пустых формуляров для наркокурьеров. Но я должен сообщить им имя и дату рождения для занесения в картотеку. Как ее зовут?

Я саркастически хмыкнул.

– Рада Парадис Крэкл, – сказал я. – Последнее – через «э», а не через «е». Из Сонной Лощины (Автор обыгрывает название новеллы Вашингтона Ирвинга «Легенда о Сонной Лощине» (Примеч. ред.)), штат Нью-Йорк.

– Уезжаете? – спросил он с чересчур большой надеждой.

– Нет. Это законное дело, – отчеканил я. – Так что не вздумай напортачить. Не забудь поставить на паспорт старые иммиграционные штампы. Я оставлю у фотографа заказ, проштампованный моим удостоверением.

– Я могу заказать еще один авиабилет, для вас, – сказал он, но я бросил трубку.

Я надел форму, повесил на шею медальон, который мог бы сойти за офицерский, и сложил медвежью куртку и каракулевую шапку, собираясь взять их с собой. В карман мундира я сунул кое-какие справочники. Потом достал аудиовидеоустановку для слежения по «жучку», запаковал ее и вынес из комнаты – ее я тоже намеревался прихватить с собой.

Вообще-то я довольно здорово нервничал. Так уж влияла на меня Крэк – стоило только подумать о ней. Воспоминание об алых ее каблуках, когда она затоптала желтокожего, превратив его в месиво, всегда жило у меня в памяти. И сознание того, что я бы ни за какие деньги не посмел встретиться с тем великаном, даже имея по бластеру в каждой руке, нисколько не улучшило мое самочувствие – только аппетит отбило перед самым ужином!

Я поклялся себе, что незамедлительно уберу ее подальше – пусть висит у Хеллера камнем на шее.

Услышав звуки гонга, разносящиеся по туннелю, я страшно обрадовался. Это «Бликсо» был на подлете. Я схватил куртку, шапку и устремился в подготовленный мною кабинет.

Глава 7.

Я восседал за столом с величественным видом, когда охранники привели ко мне первого, с кем я выразил желание встретиться, – Милашку.

Я был удивлен. Маленький гомик, очевидно, получил информацию от Тик-Така, так что вел себя хорошо, и его даже не заковывали в цепи. В зеленоватом свете кабинета его хорошенькая напудренная мордашка выглядела довольно странно. Вел он себя учтиво. И был как следует напуган.

– У меня для вас очень мало бумаг, офицер Грис, – сказал он. – В учреждении полный бардак.

Ботча нет, и двое других, похоже, исчезли. Назначили нового управляющего, но он ни в чем особенно не разбирается.

А! Значит, Тик-Таку удалось это сделать! Мой старый враг Ботч мертв! И специалисты по подделке документов тоже! Прекрасная новость!

– Так что у меня для вас вот только эти пустые формуляры: вы их проштампуете, а когда в них возникнет необходимость, их заполнят.

У него оказалось всего лишь несколько футов бумаги. Я взял их, достал свое удостоверение и тут же все проштамповал. На это ушло около двадцати минут вместо половины послеполуденного времени. Насколько легче будет теперь работать, когда Ботч лежит в какой-то неизвестной могиле. Эх, следовало бы подумать об этом пораньше!

Я вернул Милашке стопку формуляров.

– А теперь, Милашка, – сказал я, называя его по прозвищу, – выкладывай, какие еще у тебя новости.

– Ну, из того, что мне удалось незаметно подслушать: Ломбар Хисст делает совершенно потрясающие успехи, приучая членов Великого Совета к наркотикам. В их необходимости убедили всех придворных врачей и значительную часть населения планет Конфедерации. Дело только за временем. Есть, правда, одна небольшая загвоздка. Я насторожился.

– Здесь у вас на Блито-П3, кажется, есть один человек, какой-то флотский офицер. С каким-то особым заданием. Наверное, он шлет донесения через капитана Тарса Роука, а Великий Совет доверяет как Роуку, так и этому офицеру. Ломбар видел эти донесения. Их делают с помощью ежемесячно сменяемого трафаретного шифра, поэтому он уверен, что подделать их невозможно.

Ах вон оно что! Да, Ломбара не обскачешь – вряд ли кому-нибудь это удастся.

– Все бы хорошо, но Ломбар, кажется, ненавидит этого флотского. Прямо до исступления доходит. Перед посадкой на «Бликсо» меня притащили к Ломбару. Он ужасно страшный.

Да, это в нем было – хватал за лацканы, грозил «жалом».

– И он говорил, что у вас есть курьерская связь с Волтаром – он это выяснил. Мне кажется, у него на каждом корабле есть шпионы. И он велел мне передать сообщение.

Хо-хо! Сообщение от самого главного!

– Он сказал, что рад помочь, и посылает шлюху и доктора Кроуба, как вы и просили. Мне кажется, он бы пошел на все, лишь бы напортить этому офицеру здесь на Земле. А она действительно шлюха, офицер Грис? С виду очень милая. По пути мы с ней разговаривали. Знаете, она научила меня правильно завязывать галстук.

– Выкладывай, что у тебя за сообщение! – приказал я этому пустоголовому болтуну.

– На чем я остановился? Ах да. Он сказал, что очень рассчитывает на вас. Если этот офицер, которого он так ненавидит, вызовет на планете недовольство и особенно если он каким-то образом расстроит пищеварение ее властной элите, дела могут очень осложниться. – Он пытался припомнить остальное, кривя лицо и хмурясь.

– Подожди, – сказал я. – Коли ты разговаривал по пути с этой женщиной, то что ты ей говорил?

Он тут же перепугался:

– Ничего, офицер Грис, ровным счетом ничего. Она вроде бы пыталась что-то из меня вытянуть, но я сказал, что я просто посыльный и ничего не знаю. Просто везу бумаги. И она отстала. Почти всю дорогу она сидела в своей каюте. По-моему, изучала язык, потому что я слышал, как работала машина.

– Ты уверен? – спросил я.

– Еще бы, конечно. Ломбар Хисст грозился убить меня, если я скажу еще кому-нибудь, кроме вас. Но постойте, я еще не все передал вам. Ломбар сказал, что рассчитывает, что вы будете держать этого офицера на коротком поводке и обеспечите постоянный приток на Волтар опиума, «скорости» и героина. И чтобы никоим образом не потревожить ни одну из организаций Роксентера. Ломбар уверен, что если ИГ Барбен придет конец, то с ним оборвется и цепь поставки наркотиков. Но он велел вам передать, что есть одна хорошая новость. Запущен план – он не сказал какой, – но он уверен, что в недалеком будущем сможет дать вам разрешение и вы сумеете благополучно разделаться с этим человеком.

Приятно, очень приятно мне было слышать это! Но в голове у меня засела беспокойная мысль: с ним говорила Крэк.

– А она не надевала тебе на голову шлема?

– Эта женщина? Нет. Только перед отлетом с Волтара охрана Аппарата обыскала весь корабль. Они конфисковали почти весь наш багаж. Забрали у нее все, что она взяла с собой. Оставили только смену одежды, машину для изучения языка и пленки. Так что где бы она могла достать шлем? А кто она?

– Подружка человека, о котором ты говорил, – которого нужно будет убить, – сказал я ему. Не смог удержаться.

Милашка тут же свалился без чувств!

Я положил ему в карман почтовые карточки «волшебной» почты, сохраняющие жизнь его матери до следующей посылки курьера, и велел охранникам вытащить его вместе с бумагами и бросить в камеру временного задержания до отлета «Бликсо».

По моему сигналу ко мне привели Кроуба. На этого хорошего, знающего доктора было страшно смотреть. Он и так-то вечно был грязным, а после шестинедельного пребывания в каюте космического корабля его и грязным-то было трудно назвать.

– Это вы, (…), меня сюда вызвали? – расшумелся он.

– Ну-ну, вы же не в Замке Мрака, – отвечал я, успокаивая его. – Вы на прекрасной планете, населенной гуманоидами, которой абсолютно ничего не известно ни о целлологии, ни о том, что грудным младенцам можно приделать щупальца.

– Они конфисковали все, что я хотел взять с собой! У меня нет даже электроножа!

– У нас этих самых электроножей навалом! И еще есть пять миллиардов людей, никогда не видевших человека с двумя головами на месте ступней.

Как я и думал, это его заинтересовало. Тут мне в голову закралось одно подозрение, и я спросил:

– Вам приказывали изучать язык? И вы его изучали?

– Изучать-то изучал. Но все эти чужие языки – сплошная потеря времени. Кому захочется разговаривать с людьми, когда с ними можно проделывать интересные вещи?

– Скажите-ка мне «с добрым утром» по-английски.

– Гут мордаг.

О боги!

– Спросите-ка меня по-английски, как я себя чувствую.

– Ю исс э доггл нэйм Джордж, – сказал он.

(…)! Безмозглый (…)! Он лодырничал всю дорогу! Я не мог доверять ему даже рядом с этим ангаром!

– Доктор Кроуб, – сказал я ему, – я помещу вас в комнату и продержу вас там до тех пор, пока вы не овладеете языком этой планеты.

– Что?

– Что слышали. И если вы действительно хотите передвигаться по планете, наслаждаться природой и приступить к плодотворной работе, вы возьмете языковую машину, которую вам дали, и уткнетесь в нее носом. И когда вы сможете разговаривать с местным народом, у меня для вас будет интересное дело – но не раньше.

Мне не удалось вызвать у него чрезмерный восторг, на который я рассчитывал. Он только стоял и смотрел на меня во все глаза.

Может, он думал о Земле как о варварской, примитивной планете, где культурой и не пахло? Но это неверно. У них есть такие науки, как психология и психиатрия – изумительные, чудесные.

Обычно я носил с собой парочку книг в мягкой обложке, куда можно было заглянуть в случае столкновения с заковыристой проблемой. Я сунул руку в карман мундира и вытащил их. Одна из них называлась «Неистовая психология», другая – «В глубины души – с психиатрией». Эти книги определенно доказали бы доктору, что знать английский – полезно. Я передал их ему.

– Прочтите, – сказал я, – и увидите, что английский знать стоит!

Он взял их, пролистал, увидел изображение мозга, и глаза его загорелись.

Я подозвал капитана охраны и велел ему поместить Кроуба в одну из лучших камер и не выпускать до тех пор, пока я не распоряжусь. Когда придет это время, думал я, освобожу его и спущу на Хеллера. В конце концов, Хеллеру нужен целлолог! Я улыбнулся.

Пока дела у меня шли успешно. Один из солдат мне даже отсалютовал.

Я велел капитану охраны доставить ко мне женщину с корабля.

Глава 8.

Расслабившись за месяцы, что я не видел ее, я совершенно позабыл, как воздействует присутствие графини Крэк на человека. А это присутствие говорило само за себя, и вы чувствовали его сразу.

Она была одета в просторную, как у космонавта, куртку со стоячим воротником. Ноги обуты в космо-ботинки. Золотистые волосы заплетены в косы и уложены вокруг головы.

Графиня Крэк безмятежно взглянула на меня серо-голубыми глазами и спросила:

– С Джеттеро все в порядке?

Я поспешно собрался с мыслями. Предвиделась опасная ситуация.

– О да! – выпалил я.

– Опасность ему не угрожает?

Теперь шла моя игра, и я мог ее выиграть, если сыграю безукоризненно. Я положил руку на живот.

– Нет! – быстро произнес я. – Что-то мне порой нездоровится. Наверное, съел что-нибудь за обедом.

Ага! Сработало! Она чуть заметно улыбнулась. Считала, что ее гипнотическое воздействие на меня все еще не потеряло силу, (…). Она поставила на пол небольшой саквояжик, который держала в руке.

Теперь надо выяснить что-нибудь о поддельных бумагах, которые я ей вручил на Волтаре. Я показал на ее саквояжик:

– Я вижу, вы не обременяете себя багажом. Говорят, корабль обыскивали.

Она вздохнула:

– Да. Снелц принес на борт мой сундучок, а его забрали. И вся эта суета всего лишь из-за нескольких учебных пособий. Им, должно быть, их не хватало, и они прочли мне длинную скучную речь о том, что инопланетянин не имеет права раскрывать себя. Очень неразумные люди. Я же не в армии служу. Но это еще не проблема. Они забрали всю красивую одежду, подаренную мне Хеллером. Мне просто не в чем его встретить! Не могу же я показаться перед ним в таком наряде! Но вы поможете мне достать что-нибудь стоящее, ведь так, Солтен?

– Разумеется, – согласился я. Сам же думал о тех поддельных документах, которые дал ей когда-то. – А в этом сундучке были еще какие-нибудь ценности?

– Нет, не было.

– А те документы, ну, вы знаете…

– О, не беспокойтесь, Солтен. Они в сохранности.

Ага! Должно быть, она прячет их на теле. Ничего, я доберусь до них во время операции.

– Вы никому не говорили о них? – спросил я.

– О, что вы, – с упреком проговорила она. – Я же дала вам слово! Я даже Джеттеро не сообщила о его назначении и об обещании его королевского величества подписать мою амнистию. Вы же не думаете, что я могла нарушить свое обещание, не так ли?

– Нет-нет, конечно, – успокоил я ее. Похоже, я контролирую ситуацию. – Но что же мы? Вам же не терпится поскорее увидеться с Джетом. Надо вас быстренько подготовить. Пойдемте со мной.

Я схватил немаркированную коробку с «жучками», шапку, куртку и пошел к двери, сделав ей знак идти следом.

Она подняла с пола свой саквояжик и двинулась за мной по туннелю.

Мы пришли в гардеробную. Там поджидал фотограф. Я вручил ему проштампованный заказ на паспорт, билеты и командировочные, и он передал все это мне.

Графиня Крэк пошла вдоль ряда вешалок с одеждой. Фотограф попросил ее встать у белой стены. Она не могла угадать сразу, что ее ждет, ибо камера в его руках не была похожа на фотокамеры, виденные ею раньше. Когда он поднес ее к лицу, она вдруг поняла.

– О нет, нет! Никаких фотографий! – вскричала она. – У меня такой вид!

Слишком поздно. Он уже сфотографировал. И убежал.

Я сорвал с вешалки платье. Голубое с большими белыми цветами.

– Что это такое? – спросила она с ужасом.

– Местное платье, – сказал я. – Вы должны выглядеть как аборигенка. Вспомните Космический Кодекс, который вам читали.

Она с изумлением взглянула на платье:

– Вы хотите сказать, что аборигены понятия не имеют, как следует одеваться?

Я тщательно спрятал свое ликование и указал ей на кабинку для примерки:

– Побыстрее, побыстрее. Люди ждут. До Хеллера отсюда полдня лету, и нам нужно подготовить вас к путешествию.

Неохотно она прошла в кабину и сбросила свою космокуртку.

Я нашел женский плащ с капюшоном – пятнисто-коричневый. Нашел чадру. Я не мог найти туфель и чулок. Она ходила в космоботинках. Так пускай и остается в них.

Она вышла, переодетая в новое платье. Для ее роста в пять футов и девять с половиной дюймов платье оказалось маловатым. О чем ясно говорило выражение ее лица.

Я сунул ей в руки плащ и сказал:

– Под ним его не будет видно.

Она обнаружила в нем пару маленьких дырочек. Посмотрела на меня испытующе, отчего мне стало не по себе.

– Чем скорее вы его наденете, тем скорее уедете, – поторопил я ее.

Она надела плащ. Я подал ей чадру. Она не знала, что с ней делать, поэтому я показал на свое лицо.

– Все женщины носят чадру, – объяснил я ей. – Это религиозный обычай.

– Вы уверены, что мы на той планете? – спросила она с сомнением, но чадру надела.

Я влез в свою куртку из медведя, надел каракулевую шапку, взял коробку с «жучками», снятые ею вещи и саквояжик и, уговаривая ее поторопиться, вывел наружу и посадил в такси.

Теперь настала пора проявить максимум хитрости. Я закрыл перегородку, чтобы водитель не слышал, и сказал:

– На этой планете нужно быть очень осторожным. Здесь ужасно строго с идентификацией личности. Если у вас есть на теле какие-то шрамы или отметины, вас сразу же схватят. Поэтому все это нужно удалить.

Такси катило почти в сплошной темноте, но я почувствовал, что она смотрит на меня.

– О, Солтен… – недоверчиво проговорила она.

Я включил свет.

– Да-да, вот посмотрите. Видите этот шрам на тыльной стороне вашей руки? Он выдает вас с головой.

– Это же совсем маленькая царапина от когтя. Ее почти не видно.

– А посмотрите на запястье! Электронаручники, ведь так?

– О, Солтен! Чтобы различить их, нужно очень богатое воображение.

– Хорошо, – сказал я. – Но как насчет этого безобразного шрама над правой бровью?

– О чем вы – об этой крошечной царапине? – Она потрогала ее пальцем. – Но ведь за бровью ее не видно.

– Ну, вы просто привыкли ее видеть, вот и все. – И тут я пошел на очень большую хитрость. – Думаете, Хеллеру захочется смотреть на эту ужасную отметину всю жизнь?

Она задумалась. Потом сказала:

– Понимаю, что вы хотите сказать. Но вы не будете давать мне наркоз, Солтен.

– Послушайте, графиня, – сказал я. – Мой долг – оберегать вас. Хеллер голову с меня снимет, если я дам вам разгуливать так – ведь из-за этих отметин вас могут арестовать.

Наверное, это звучало убедительно – возможно, потому, что Хеллер, случись с ней что-то по моей вине, замучил бы меня насмерть медленной пыткой. Она еще больше призадумалась.

Нужно было срочно переходить к оперативному плану А.

– Я не виню вас в том, что вы осторожничаете, – сказал я. – Мир на любой планете полон волков. Но я раб долга. Я скажу вам, что сделаю. У меня тут послучаю имеются гипношлемы. Сначала вы нас с целлологом подержите под ними, потом я надену вам на запястье рекордер, и вы будете с ним во время операции. Ну как?

Как и ожидалось, я снискал ее симпатию. Над чадрой эти серо-голубые глаза очень заметно заблестели.

– Ладно, – согласилась она.

Я чуть не вскрикнул от радости. Сработало! Сработало! Пришлось отвернуться, чтобы она не заметила, как я стараюсь справиться со своим ликованием. Ведь я обманывал грозную графиню Крэк – и мне это сходило с рук!

Глава 9.

Время приближалось к девяти вечера, и больница совсем опустела.

Я провел графиню Крэк через вестибюль в приемный покой. Доктор Прахд Бителсфендер был начеку и следил за нами. Графиня устроилась в кресле. Чадра ее явно стесняла, и она сняла ее. Откинула капюшон.

Молодой доктор Прахд медленно вошел в комнату.

Остановился.

Уставился на нее.

Я сказал ей по-волтариански:

– Это ваш доктор. Он один из самых компетентных целлологов, когда-либо существовавших на Волтаре. Доктор, позвольте представить вам мисс X. Она только что прибыла к нам на «Бликсо», и, как водится, ей нужно удалить заметные шрамы.

Прахд, эта глупая обезьяна, совсем не врубался. Он лишь стоял как столб и пялился на нее, открыв рот.

Пришлось мне самому выкручиваться. Я сказал ей:

– Мы сейчас пойдем на склад и принесем гипношлем. Так что, пожалуйста, извините нас.

Я вывел доктора из транса, незаметно пнув ногой, вытащил в коридор и закрыл за нами дверь. Неся саквояжик и коробку с «жучками», я погнал Прахда назад в его кабинет.

– Что вас, черт возьми, так ошарашило? – прорычал я.

– Эта леди, – отвечал он, выпялив глаза.

– Эта «леди», – язвительно объяснил я ему, – преступница, разыскиваемая полицией!

– Что? Эта прелестная женщина? Не могу поверить. Она же, наверное, одна из самых чудесных красавиц Волтара! Я видел только одну, которая могла бы сравниться с ней: Хайти Хеллер, звезду хоумвидения!

Я толкнул его в кресло и навис над ним.

– Послушайте, – прорычал я. – Эту женщину, из-за которой вы готовы взлететь на орбиту, когда-то приговорили к смерти, и сейчас она никто. Я лично знаю, что она убила четверых мужчин. Трех из них только за то, что они пытались невинно поухаживать за ней. Так что не забивайте себе голову романтическими идеями насчет этой так называемой леди! Ее прислали сюда не за этим. Ее прислали сюда убивать!

Он таращился на меня во все глаза, и его волосы цвета соломы торчали во все стороны. Я развивал свое преимущество.

– Мы должны перехитрить ее, чтобы защититься самим, – продолжал я. – Вы уберете ее шрамы – это ладно. Но заодно вы установите в ее черепной коробке аудиовидео-«жучки», как вы это проделали с Хеллером. Над правым ее глазом есть шрам – он как раз подойдет. Итак, вы прямо сейчас даете ей наркоз, и за работу. О «жучках» она знать не должна.

– Да она же нас убьет, если узнает! – встрепенулся он.

– Точно! – отрезал я. – Но у меня все продумано. У нее сильно преувеличенное представление о себе как о гипнотизере. Я предложил ей подержать нас обоих под гипношлемом…

– Что?

– Спокойно, спокойно, – ласково сказал я ему. – О шлеме я позаботился – он не работает. Просто притворитесь, что вы под гипнозом. Я тоже. И мы наденем ей наручный рекордер. Тогда она покорно пойдет на эту процедуру. Я просто оберегаю вас, вот и все. Так что бегите на склад и возьмите парочку гипношлемов, которые я прислал. Увидимся в приемном покое.

Он взял у меня коробку с двумя «жучками» и, положив себе в карман, вышел.

Я поспешно открыл ее саквояж. Тщательно просмотрел его содержимое. Туалетные принадлежности, косметика – совсем немного. Большую его часть занимали языковая машина и тексты по планете Земля. Я тщательно обследовал подкладку. Ничего.

Обыск ее одежды – куртки и комбинезона – тоже оказался безрезультатным. Когда я отдал ей «документы», она прилепила их пластырем к телу. И теперь они должны были находиться именно там. Я не мог себе представить, что даже охранник Аппарата отважился бы устроить ей личный обыск: она убила бы его! И если бы их нашли, то по журналу в канцелярии Правительственного города установили бы, что это подделки, и теперь она уж точно была бы казненной графиней Крэк, а вовсе не живой – здесь на Земле.

Но я не терял бдительности. Даже если Ботч и те, кто изготавливал поддельные документы, мертвы, то впутать в это дело меня могла бы графиня Крэк. А, ладно. Очень скоро я верну их себе, когда она будет лежать под наркозом. Можно даже сделать пакет из бумаги и подложить его на то место, где отыщутся документы. Это была мысль. Я сделал бумажный пакет.

Где-то хлопнула дверь, и я понял, что это вернулся Прахд. Я поспешил в приемный покой и прибыл как раз в тот момент, когда он входил. Глаза графини загорелись.

Он держал в руках две коробки, и, когда он поставил их на пол, она мгновенно поднялась и отстранила его. Я, разумеется, тщательно установил прежние печати на место – в Аппарате мы на это спецы, – и коробки выглядели так, словно их ни разу не касались с тех пор, как они покинули место изготовления.

Графиня выбрала одну из них. Открыла. Вид у нее был такой, будто она собиралась разрезать именинный пирог.

– Ого! – воскликнула она. – Новенький, последней модели, так и сияет! Что я вижу? К нему подключаются микрофон и ленточный магнитофон! Чудесно. Цветовое оформление тоже очень милое.

Она умело вставила энергоэлемент и проверила счетчик. Подключила микрофон.

– Кто первый?

Я не очень-то был уверен, что она не всадит в кого-нибудь нож. Поэтому подтолкнул к креслу Прахда. Тот, нервничая, умостил свое сухощавое тело с краешку.

– Вы владелец этой больницы? – спросила она его непринужденно.

– Нет, нет. – Прахд указал на меня. – Он владелец. То есть я хочу сказать, он начальник. Если у вас какие-то жалобы…

– Пока никаких, – сказала графиня Крэк, ласково улыбаясь.

Она надела шлем на его лохматую голову. Потом повернулась ко мне:

– Если бы вы подождали в холле, Солтен…–

Одной рукой она держала микрофон, другую поднесла к выключателю, готовясь привести шлем в действие.

Я вышел. И приник ухом к плотно закрытой двери.

– Сон, сон, сладкий сон, – проговорила она. – Вы меня слышите?

Приглушенное «да».

– Вы готовитесь сделать операцию. Вы сделаете ее очень умело. Вы не внесете в физическое тело никаких изменений. Другими словами, вы не будете трогать мои конечности и железы. Это понятно?

Приглушенное «да».

– Вы ограничитесь несколькими шрамами и изъянами и постараетесь, чтобы раны быстро зажили и чтобы не осталось еще каких-нибудь шрамов или изъянов. И без глупостей. Ладно?

– Ладно.

– Теперь, – продолжала она, – если вы, или Солтен, или какой-либо другой мужчина вздумаете потрогать мое тело или войти с ним в любой сексуальный контакт, пока я буду находиться под наркозом, вы должны применить электронож к себе или к ним. Понятно?

– Понятно.

– И пока я буду под наркозом, вы не должны ничего говорить между собой или мне. Понятно?

– Да.

– Далее, если вы нарушите какое-либо из своих обещаний, то почувствуете себя так, будто у вас в голове взрываются атомные бомбы. Ясно?

– Ясно.

– А теперь вы забудете, что я вам говорила, и, когда проснетесь, будете считать, что я расспрашивала вас о вашей профессиональной квалификации. Договорились?

– Хорошо.

Щелчок. Она выключила шлем. Через минуту Прахд, спотыкаясь, вышел за дверь. Я наблюдал за ним очень внимательно. Мне нужно было убедиться, что этот шлем не работает, если я со своим защитным устройством нахожусь от него не далее двух миль.

Доктор утирал лицо, шепча:

– Боги, атомные бомбы! Понимаю, что вы имеете в виду! – Он заковылял по коридору в свою операционную.

Шлем был в порядке. Если бы Прахда загипнотизировали, он бы не вспомнил это! Бояться было нечего.

– Солтен, – позвал меня ласковый голосок.

Я вошел, как смиренный маленький школьник. Спрятав свою усмешку. Она нахлобучила шлем мне на голову. Включила его. Сквозь щиток забрала я видел, как она проверила счетчик и лампочки.

Она отошла и поднесла ко рту микрофон:

– Сон, сон, сладкий сон. Вы слышите меня, Солтен?

– Да, – отвечал я, стараясь, чтобы мой голос звучал, как у пьяного.

– Когда-то я внушила вам, что, если в голове у вас родится мысль навредить Джеттеро Хеллеру, у вас разболится живот, и так далее. Теперь скажите-ка мне, Солтен, мое внушение все еще действует?

– О, конечно, – соврал я.

– И у вас ни разу не возникала идея причинить ему боль или проделать с ним какой-нибудь омерзительный фокус?

– О нет, – снова соврал я.

– Хорошо. Это все еще в силе. Только добавим еще одно: если вы попытаетесь устроить какую-нибудь пакость мне, то почувствуете себя так же скверно. Поняли меня?

– Да, – сказал я. О боги, как хорошо, что этот шлем не действовал на меня!

– Теперь слушайте внимательно. Вы поможете мне встретиться с Джеттеро. Вы позволите мне ходить, где мне захочется, по этой больнице, вокруг близлежащих зданий и по базе. Вы позволите мне брать все, что я захочу. Вам понятно?

– Да, – проговорил я.

– А также, – продолжала она, – вы позволите мне оставить при себе, что бы я ни взяла и что бы это ни было. Позволите мне уехать с этим. И найдете разумную причину, объясняющую вам самому, почему вы это мне позволили. Ясно?

– Да, – проговорил я.

– Прекрасно. Теперь вы забудете о том, что я вам говорила, а когда придете в себя, будете считать, что я расспрашивала вас об операции. Хорошо?

– Да, – проговорил я.

Она протянула руку и щелкнула выключателем шлема, а затем сняла его с моей головы и сказала:

– Проснитесь, Солтен.

Пряча ухмылку, я сказал ей:

– Теперь, когда вам все известно о предстоящей операции, не угодно ли пройти со мной в операционную?

О, котелок у меня и впрямь что надо! Что, если бы не было этой пары выключателей, установленной в шлемах и у меня в черепе? Только что окупилось все мое мучение! Оно было бы несравнимо с теми болями в животе, которые бы у меня начались!

Глава 10.

Прахд препроводил графиню в помещение рядом с операционной. Это было нечто вроде ванной с перевязочной. Он дал ей пакет: стерильный операционный халат и шапочку – одноразовые, от компании Занко. Потом показал на окошечко в двери и попросил:

– Одежду свою, пожалуйста, включая и тапочки, бросьте туда. Потом примите душ и оденьтесь в это.

В операционную войдите через ту боковую дверь.

Она кивнула. Похоже, ей почему-то было весело. Впрочем, конечно, ведь она была счастлива помыться в ванной после шести недель, проведенных на грузовом космическом корабле. К тому же она надеялась вскоре встретиться с Хеллером, разве не так? И все же счастливая графиня Крэк внушала мне большое подозрение.

Мы с Прахдом вошли в операционную. Там мигали лампочки и что-то бурлило в пробирках, и все это выглядело очень по-деловому.

– Как только погрузите ее в сон, – сказал я, – я намерен обыскать ее.

– Что?!

– Мне нужно убедиться, что она не носит оружия, – соврал я. – Я сниму ботинки. И буду вести себя очень тихо.

– Вам здесь присутствовать совсем не обязательно, – сказал он. – Вон в той стене есть смотровое окошко с поляризационным светофильтром Он похож на небольшое зеркало.

– Не подойдет, – сказал я. – Я могу вести себя очень тихо Мне нужно быть уверенным.

– Ладно Но сделайте это прежде, чем я начну работать Не хочу, чтобы все микробы, которых вы носите на себе, оказались в этой комнате. После вашего обыска я смогу произвести дезинфекцию.

Я спустил ему это оскорбление и вынул из кармана наручный рекордер.

– Пусть она наденет это на руку – и начинайте.

– Мне кажется, офицер Грис, что она непременно убьет нас, если мы позволим себе какие-то вольности. Так что имейте в виду, что электронож будет у меня наготове.

– Э, уж не загипнотизировала ли она вас, а?

– Нет. Но если она очнется и обнаружит, что с ней вели нечестную игру и что ваше мертвое тело не лежит на полу, то заподозрит, что этот шлем не работал.

Да, дело обстояло так. Но мне что-то не очень понравилось, как он об этом сказал.

Вошла графиня в операционном халате с застежкой на спине.

– Это мыло пахнет ужасно. Ничего противней я еще не нюхала. Какая отвратительная вонь!

– Сверхмощное стерилизующее средство, – пояснил Прахд. – Что касается вони, офицер Грис уже уходит. А что касается мыла, я оставлю в послеоперационной палате чудесно пахнущий кусочек, и вы сможете принять душ и вымыть волосы, когда придете в себя. Ну как? Хорошо? А теперь попрошу вас сесть на операционный стол…

Я вышел и направился к окошку. Я не слышал, о чем они говорили. Графиня Крэк сидела на столе и занималась своим рекордером; я понял, что она не знакома с неуклюжими земными механизмами. Наконец она его проверила, включила и надела на запястье.

Она подняла на стол свои стройные ноги и растянулась на его поверхности, а Прахд опустил на нее купол анестезирующего аппарата. Он следил за датчиками сердечного режима и дыхания, пока графиня не погрузилась в сон.

Он стянул с нее халат и кивнул в сторону моего окошка. Я подошел к двери, снял ботинки, мягче кошки вошел в операционную и тихонько прокрался к столу.

Боги, она была красавицей! Ни у кого из древнегреческих скульпторов не было такой натурщицы!

Прахд стоял у стола с электроножом в руке. Я приступил к делу. Не было ничего, прикрепленного лентой к ее животу или груди. Не было ничего и вокруг талии, насколько я мог видеть. Тогда, наверное, на спине! Я хотел подойти поближе, чтобы перевернуть ее, но остановился. Я боялся к ней притронуться. Я вдруг обнаружил, что ужас может быть чувством намного более тяжким, чем эротическое желание, и отступил назад.

С трудом проглатывая слюну и немного дрожа, я жестом попросил Прахда приподнять ее.

Очень осторожно он выполнил мою просьбу. Я взглянул на ее спину с правой стороны, затем обошел вокруг стола, пока доктор переворачивал ее на другой бок. Ничего. На ней ничего не было!

Я на цыпочках вышел со странным чувством, что спасся от смерти.

Я зашел в раздевалку и поискал там. Ничего. Осмотрел одежду графини. Ничего. Исследовал обувь на предмет двойных подошв. Простые черные космо-ботинки – и ничего более.

Умна, очень умна. Она не только готовила сценических артистов, но и могла проделывать любые жонглерские трюки. Мне теперь следовало не спускать с нее глаз. Не найдутся фальшивки – несдобровать мне. Меня поразила ужасная мысль: а вдруг перед смертью Ботч раскололся? Или оставил записку, или еще что-нибудь? Только найти их – другого выхода не было. Главное – не спускать с нее глаз.

Глава 11.

Вернувшись к окошку, я стал следить, как идет операция. Она лежала, обнаженная, не сознавая, что происходит.

Прахд делал свое дело быстро и искусно. Он для чего-то произвел множество измерений множеством различных приборов, занося результаты в таблицу. Затем раскрыл объемистую книгу и сверился с ней. Со своего места я смог увидеть, на какой странице он держал книгу открытой: она была озаглавлена «Манко». Что ж, тут доктор не ошибался – графиня была с планеты Манко.

Затем он просигналил мне в окошко, указывая на коридор. Я встретил его там. Он показал мне книгу.

– Эта леди из аристократического рода Аталанты. Я заметил, что он снова назвал ее «леди».

– Да, – подтвердил я.

– Тогда все объясняется, – сказал он.

– Что объясняется? – спросил я, раздражаясь.

– Ее совершенство. Она – результат десятков тысяч лет селекции. Аристократы женились только на самых красивых и талантливых. Вы понимаете, что ее щитовидка…

О боги, спасите меня от специалиста, севшего на своего излюбленного конька!

– Вы будете продолжать операцию или нет?

– Просто я хотел предупредить вас, что вы затрагиваете интересы аристократии, – сказал он. – Это, знаете ли, карается смертной казнью.

– Я же сказал вам! – повысил я голос. – Она никто! Преступница! Вас даже не накажут, если вы убьете ее.

Он снова вернулся в операционную, я – к своему окошку. Прахд склонился над лодыжками пациентки, внимательно их разглядывая. Потом осмотрел кисти ее рук. После чего взглянул в мою сторону и кивнул. Это означало, что он удовлетворен.

Я знал, что он обнаружил. Электрические манжеты на запястьях и лодыжках, когда их носят, не снимая, неделями, оставляют небольшие ожоги. А она, наверное, носила их несколько месяцев – во время тюремного заключения, переправки на Волтар и суда перед тем, как ее приняли в Аппарат От ожогов остались небольшие шрамы.

Прахд приступил к работе. С помощью маленьких зажимчиков и дрелей приготовил свои «клеточные супы». Обработал шрам над бровью, простерилизовал два «жучка» и очень скоро имплантировал их. Он покрыл их костно-кожной пастой, после чего направил на это место свет катализатора.

Затем он занялся шрамами на лодыжках и запястьях. Мне не доставляло удовольствия видеть, как он работает. С какими-то размашистыми движениями, как у художника; еще он любил откидывать голову и любоваться тем, что у него получилось. Безмозглый (…).

Направив свет на запястья и лодыжки, он принялся искать еще какие-нибудь изъяны. И обнаружил старые шрамы вдоль ребер на правом боку и под грудью – возможно, оставленные когтями какого-нибудь дикого зверя, которого она дрессировала, – и обработал их. Затем нашел крошечные ожоги на левом бедре снаружи. Я знал, откуда они: от «жала» Ломбара. Прахд привел и их в порядок. Затем тщательно, под увеличительным стеклом, исследовал все ее обнаженное тело. Похоже, ни старых ранок, ни природных изъянов ему больше не попадалось.

Он наложил чашеобразные повязки на обработанные места, и я подумал, что теперь он закончит.

Однако нет. Он достал набор небольших инструментов и стал обрабатывать кончики ее пальцев. Я не мог понять, что он делает. Потом до меня дошло: он же делал ей маникюр!

Довольно искусно справившись с этим занятием, он перешел к ее ногам и сделал ей педикюр! И, кажется, вполне сносно.

Теперь-то уж, подумал я, он закончил. Но нет! Он достал еще один набор инструментов. Разжал и зафиксировал ее челюсти, тщательно обследовал рот и – вот те на! – стал чистить и полировать ее зубы!

Боги, спасите меня от идиотов! Ведь ее зубы и без ослепительного блеска чрезвычайно опасны!

Закончив наконец, Прахд освободил челюсти графини от фиксирующего материала и отошел назад. Окинул взглядом ее стройное обнаженное тело. Затем озабоченно подтянул к нему еще одну раздвижную шарнирную лампу, включил ее и прошелся по всему телу – с ног до макушки. Распрямившись, подался назад, полюбовался результатом и повторил процедуру снова. Потом аккуратно перевернул ее тело на живот и проделал такие же манипуляции.

Он покрывал ее кожу загаром!

А и впрямь, после двух или трех лет в темницах Замка Мрака и полутора месяцев в космическом корабле кожа может слегка побледнеть. Но Прахд задумал еще что-то, судя по тому, что обратился к таблицам, содержащимся в толстой книге, и вынул какой-то счетчик. Похоже, он замерял интенсивность цвета кожи! Аталантийцы – белая раса, но их кожа имеет слабый коричневатый оттенок. Он восстанавливал в точности цвет ее кожи!

Похоже, он остался доволен своей работой, так как перешел к проверке цвета волос графини. Установленный счетчиком цвет «золотистая блондинка», кажется, вполне его удовлетворил.

Наконец-то закончил! Слава богам! Ну и копуша!

Он набросил на графиню одеяло, поднял ее и понес в холл. Я живо присоединился к нему.

Прахд отнес ее в отдельную палату и уложил на кровать. Накрыл простынью и одеялом. Убедился, что рекордер не давит ей на руку, и поправил подушку под головой.

Наконец Прахд вышел из палаты и закрыл дверь. Когда он взглянул на меня, в глазах его была мечтательная отрешенность.

– Знаете, – сказал он, – она совершенно права. У всякого, кто испортил бы такое роскошное существо, в голове должны взрываться атомные бомбы.

Прахд запер дверь и положил ключи в карман.

– Я пошел спать, – сказал он. – А вам предлагаю идти домой.

Он ушел. Я же просто кипел от злости! Как слепы могли быть люди, когда дело касалось графини Крэк! Теперь вот к толпам ее приверженцев прибавился новый!

Нет, домой уходить я не имел ни малейшего намерения! А вдруг Крэк выйдет из этой палаты да набросится на меня! Она могла бы даже взорвать нашу базу!

Я взял стул с прямой спинкой и поставил его напротив двери. Собрал ее одежду и положил в кучку рядом со стулом. Ее космоботинки я поставил на пол. Стул наклонил назад так, чтоб спинка его упиралась в стену, и поставил ногу на космоботинки, чтобы при их малейшем движении нога моя сместилась и стул снова вернулся в нормальное положение, разбудив меня, если я вдруг задремлю. Я снял с предохранителя свой стенган и стиснул его рукоятку.

Я глянул на запертую дверь и впервые с момента прибытия Крэк на Землю позволил себе улыбнуться.

Несмотря на всю свою хитрость, графиня Крэк попалась на мой крючок. Наконец-то я взял над ней верх. Я не боялся ее гипношлемов, теперь ей были вживлены «жучки», и я мог следить за каждым ее шагом.

Хеллер тем временем стремительно шел на дно. И если он думал, что Малышка во гневе сурова, то, значит, просто еще не видел ее во гневе. Самое интересное было впереди.

Я сложил руки на груди и ухмыльнулся. Грис, похвалил я себя, ты их уделал. Послать Крэк с вживленными «жучками» к Хеллеру и его девочкам – это все равно что бросить утопающему наковальню.

А уж там, когда Хисст пришлет разрешение, я гуманно положу конец несчастьям бедняги Хеллера, найду подделанные документы, даже если придется пыткою вырвать признание Крэк (чудесная мысль!), отправлю ее на невольничий рынок в Стамбуле, улажу дела с Ютанк и буду просто купаться в деньгах – доходах от своих многочисленных предприятий.

Приятных сновидений, графиня Крэк.

Завтрашний день принадлежит мне.