Документы забытой памяти.

Александр Штейнберг. Елена Мищенко. ДОКУМЕНТЫ ЗАБЫТОЙ ПАМЯТИ.

АСПИРАНТУРА.

Пришла пора выбора темы диссертации. У меня было два руководителя. Одним из них был великолепный Евгений Иванович Катонин, бывший академик, заведовавший в прошлом кафедрой графики Академии художеств. Он был отличным художником, мастером литографии, блестящим графиком. До войны он проектировал и строил в Ленинграде, писал декорации для Александрийского театра. Вторым моим руководителем был Александр Иванович Маринченко – специалист по школам и пчелам.

Когда я предложил им тему «Солнце в архитектуре» – это не вызвало у них восторга. Вежливый Евгений Иванович сказал, что в этих делах он не особенно осведомлен, но, в принципе, не возражает. Александр Иванович повторил то же самое. В консультанты я попросил заведующего кафедрой медицинского института Семена Семеновича Познанского – человека увлекающегося и широко эрудированного.

Первое свидание Познанский назначил мне в Мединституте на Пушкинской, в помещении музея истории медицины. Я пришел в Мединститут за десять минут до назначенного времени и был поражен обстановкой. Кафедры института в те годы были разбросаны по всему городу. Многоэтажный корпус, в котором мне было назначено свидание, был переделан из доходного жилого дома. Я сразу же попал на широкую темную лестницу, на которой меня встретила страшная вонь. В подвале здания, как я потом узнал, располагался виварий, который и создавал соответствующее амбре. Я поднялся во мраке на четвертый этаж и подошел к нескольким студентам, курившим на лестничной площадке.

– Будьте добры, – вежливо спросил я одного из них, – Вы не подскажете, где находится музей истории медицины?

– Минутку. Вася! – прокричал он. – Ты не знаешь, где музей истории медицины?

– А тебе зачем? – спросил любознательный Вася.

– Да тут один экспонат интересуется.

Начало было мало обнадеживающим. Все же с помощью Васи и его приятеля мне удалось найти музей, а в нем Семена Семеновича. Так начались мои контакты с медиками.

Впоследствии все гигиенические кафедры перевели в новый корпус на Брест-Литовский проспект. Я еще в институте проходил практику на строительстве этого здания. Позднее сменился ректор, и новый ректор-гигиенист сделал грандиозный ремонт с помощью лучших альфрейщиков города Киева. Особенно меня тронул большой холл третьего этажа, где на стенах в роскошных рамах висели портреты знаменитых врачей: Пирогова, Сеченова, Павлова и… самого ректора.

Я проводил все вечера в библиотеках. Разработал методику расчета солнечного облучения, что очень понравилось медикам, так как они не очень увлекались математикой, изучил методы, придуманные архитекторами различных стран и, наконец, разработал собственные инструменты, которые после длительного и бурного обсуждения с Семеном Семеновичем мы назвали «солнечными транспортирами».

С помощью своих транспортиров я за считанные минуты мог определить движение солнца по помещению. Семен Семенович был в восторге, но взял с меня слово, что я все это буду держать в секрете до публикации.

Нужно было знакомиться со своими коллегами по тематике. В Киеве их было всего двое, и я их знал еще по институту. Я решил поехать на поклон в Москву – законодательницу мод по всем научным темам. Перед поездкой в институт строительной физики я заготовил письмо от заместителя директора нашего института. Этот пост тогда занимал известный архитектор Михаил Игнатьевич Гречина – автор Киевского центрального стадиона. Я зашел к нему с письмом.

– А, Саша, заходи, заходи, – встретил он меня. – Как двигается наука? Что это за письмо? Едешь в Москву к коллегам? Похвально. Сейчас мы его мигом подпишем.

Он выхватил из кармана толстенный цанговый карандаш, который мы в институте называли «примус», и размашисто расписался на полстраницы.

– Михаил Игнатьевич, а разве можно карандашом?

– Какая разница! Дунаев тоже архитектор. Ему это понравится.

Получив от Семена Семеновича еще одно напутствие – ничего не показывать из своих разработок, я двинул в Москву. В Москве я понял, с чем связаны опасения Познанского.

Меня принял корифей инсоляционных дел Дунаев. Я показал ему письмо, подписанное Гречиной, с просьбой содействия. Он долго его читал, потом сказал:

– Спрячьте это письмо и никому не показывайте. Официальные письма карандашом не подписывают. Но раз вы уже приехали, я готов с вами побеседовать. Как я понял, вы пишете диссертацию по инсоляции. Какие вопросы вас интересуют?

– Я слышал, что у вас разработан планшет для инсоляционных расчетов.

– О, это не основное. Разные специалисты делают различные инструменты. Это не столь важно. А я вот что вам скажу, молодой человек. Я сейчас начал заниматься очень актуальной темой. Изложу ее суть кратко. Солнце – единственный и основной источник нашей жизни. И, несмотря на это, в нашей научной литературе слово «солнце» пишется с маленькой буквы, как имя нарицательное, как будто у нас имеется большое количество солнц. Это в принципе неверно. Я уже подготовил большое обращение к российским лингвистам, и его подписали многие ученые, о необходимости перехода на написание слова солнце с заглавной буквы. Меня интересует поддержка других республик. Вот я бы и предложил вам заняться этим вопросом на Украине.

Я был ошарашен. Вот так научная проблема в институте строительной физики…

– А может, все-таки, я мог бы посмотреть работу ваших сотрудников по основной тематике?

– Конечно. Мы можем показать вам установку «искусственное небо», которая успешно работает у нас уже много лет.

– Спасибо. С этой установкой я знаком. Я ее с удовольствием посмотрю еще раз, но…

– Вот и чудесно. А если вам понадобятся наши консультации, милости прошу в любое время. Только привезите с собой официальное письмо, подписанное чернилами, в котором будет указана гарантированная оплата за консультации.

Мои инструменты остались у меня в сумке – обмен достижениями научной мысли, как и предсказывал Семен Семенович, так и не произошел. Деньги за московские консультации никто не хотел платить.

Моя первая публикация появилась в толстом сборнике института. Я был на подъеме – первое печатное слово. Статья была посвящена архитектурной климатологии. Редактор вручил мне верстку и при этом предупредил, что время на редактирование у них ограничено, так что каждый автор должен тщательно проверить каждое слово. Я был этим очень горд, внимательно несколько раз прочитал статью. Когда же вышел сборник, я купил десять экземпляров и принес его на работу, чтобы похвастаться. Показал я его и Ирме Бернардовне. Она, как человек обязательный, прочитала мою статью и спросила:

– А вы ее вычитывали?

– Конечно. А что, Ирма Бернардовна, есть какие-то сомнения?

– А вы почитайте вот здесь, – она указала ногтем.

– «Возьмем, например, новый корпус Политехнического института». Все верно.

– Читайте дальше.

– «Здание построено в Киеве на широте 50 градусов С».

– Вот видите! Мне казалось, что географическое положение населенного пункта определяется не градусами Цельсия, а градусами северной или южной широты.

Я был убит. Я считал, что в печатных трудах ошибки недопустимы.

Второй раз я отправился в Москву на конференцию по архитектурной климатологии. Конференцию проводили совместно архитектурные и гигиенические институты. Мне с моим выступлением удалось попасть в первый день конференции. Наученный горьким опытом и Семеном Семеновичем, я скромно умолчал о своих инструментах и рассказывал только о различных зарубежных приемах в этой области. Дунаевцы тоже не засвечивались. На второй день я в конференции не участвовал, так как моему приятелю Константину Страментову удалось организовать для меня встречу с корифеем архитектором Константином Степановичем Мельниковым.

На третий день выступали в основном инженеры. Первый из них делал доклад о движении в промышленных зданиях воздушных потоков, вызываемых щелями и неплотностями в стенах и окнах. Он вывалил огромное количество формул с интегралами, сигмами и прочими жуткими знаками.

После его доклада поднялся архитектор из Тбилиси и сказал:

– Мине очень поныравилось сообщений товарища Терентьева. Он так плотно знаком с аеродинамик, он знает так много про интеграл и дифференциал, что я просто переклоняюсь. Но у меня есть предложений. Может, мы просто заткнем эти щели и нэплотность и нэ будем тогда писать все эти интегралы?

– А как же наука о воздушных потоках? – слабо парировал докладчик.

– Сушай, изучай свою науку на здоровье, а строители пусть строят аккуратно без всяких интегралов через щели, да?

Я понял, что с меня достаточно, и смылся погулять по Москве. Вечером на банкет я все-таки пришел, потому что определенная сумма была уже внесена. Банкет был весьма изобильным и веселым, он проходил в ресторане «Берлин». Провозглашались различные тосты за дружбу народов и дружбу профессий. Через час коллектив оказался весьма спаянным, без всяких щелей и неплотностей. Я это особенно почувствовал, так как большую часть банкета провел на танцплощадке. В связи с тем, что банкет организовывали гигиенисты, женский состав банкета явно доминировал. Чины были забыты. После окончания банкета я оказался на улице с заместителем директора одного из институтов – весьма миловидной москвичкой. Она была уже в несколько приподнятом состоянии и предложила пройтись пешком.

Новизна обстановки и определенное количество горячительных напитков возымели свое действие. Я был в ударе и с увлечением рассказывал различные удивительные вещи об экзотических японских церемониях, почерпнутые из журнала «Japan Architect».

– Вы японский тоже знаете? – с большим удивлением осведомилась моя попутчица.

– Почему тоже?

– Вы рассказывали о работах немецких, французских, американских ученых.

– Японский знать не обязательно, – выкрутился я. – Все материалы японских ученых публикуются на английском.

О своих скромных знаниях английского я не стал распространяться.

– У вас нет желания пройтись пешком до следующей станции метро?

Конечно, мне не хотелось расставаться, но тут возникла непредвиденная ситуация.

– К сожалению, у меня кончились сигареты, а сейчас их негде купить, так что придется ехать в гостиницу, но я хочу взять ваши координаты и попросить вас о встрече.

– Ну, сигареты это не проблема, – она засмеялась и, с легкостью москвички без комплексов, стрельнула у ночных прохожих полпачки сигарет.

– Я надеюсь, этого вам хватит на первое время, и у вас не будет повода удирать.

Я вернулся к описанию японских церемоний и развлечений самураев. Когда я дошел до описания приемов харакири, она прижалась ко мне, очевидно, от страха. К часу ночи мы подошли к станции метро, и тут она сказала:

– Мне очень далеко ехать домой, а уже поздно. Я, очевидно, заночую у приятельницы. Она с семьей сейчас на даче, а живет тут рядом. Дома я предупредила. Да и вас, пожалуй, сейчас не пустят в гостиницу. Если хотите, пошли со мной. Я думаю, лишняя постель у нее найдется.

Перспектива провести ночь на улице была значительно менее заманчивой, чем провести ночь с милой дамой. Ее подруга жила, действительно, рядом, и квартира у нее была по тем временам роскошная. Обсуждение вопросов инсоляции и японских обычаев настолько затянулось, что на следующий вечер мне пришлось хватать такси, мчаться в гостиницу за вещами, и я еле успел к девяти на первый поезд к Киевскому вокзалу. Я спешил – в Киеве меня ждал очередной конкурс.

ТРЕТИЙ REPRESENTATIVE.

В начале моей филадельфийской жизни я тоже принимал участие в конкурсах. В один из них меня втянула наша преподавательница английского – американка Марча. Слова competition и show я знал, но все остальное я не понял. Тем не менее я начал сразу отбиваться от ее предложения принять участие в этом мероприятии, так как никакого отношения к эстрадной деятельности не имел. Слово poster я представлял себе как нечто съедобное. После долгих объяснений на пальцах до меня доехало, что poster – это плакат. Оказалось, что перед каждым ежегодным шоу цветов в Риттенхауз-сквере проходит конкурс плакатов этого шоу. Конкурс проводится чисто по-американски. Всем участникам, вне зависимости от их подготовки и творческих порывов, выдается планшет с нарисованным в одну линию плакатом и предлагается его раскрасить. Плакат мне не понравился, о чем я не преминул высказаться. – I don’t like it. May I change the drawing? – гордо сформулировал я. – Go ahead. It’s up to you. Я перевел это как «Вперед! Знамя вам в руки!». На плакате я изобразил маленькую девочку и карапуза, вручающего ей букет. Плакат произвел на устроителей конкурса неизгладимое впечатление. Нас с супругой пригласили на роскошное парти, где происходил аукцион премированных плакатов. Парти проходило во дворе одного из богатых особняков в центре города. Хозяин, господин Бамбер, сам стоял за стойкой бара, сооруженной под развесистым кленом и лихо взбивал коктейли. Маленькие столики были уставлены блюдами с сырами, фруктами, бутербродиками, сладостями, всевозможными напитками. Когда гости слегка подзаправились, начался аукцион. Первым шел мой плакат как получивший главный приз. Цена его быстро росла и через 15 минут перевалила уже за 1500 долларов. Нас сфотографировали в обнимку с покупателем, престарелым бизнесменом, который радостно улыбался, демонстрируя все свои 32 белоснежных новых зуба. Мы были счастливы, но, к сожалению, весьма недолго. Когда я поинтересовался, скоро ли будет чек, мне ответили, что чек выпишут сегодня, но не на мое имя, так как конкурс благотворительный. Я опять оказался благотворителем и опять узнал об этом последним. На следующий год господин Бамбер предложил мне снова принять участие в этом конкурсе. При этом он произнес речь о несчастных больных детях, очень похожую на речь Остапа Ибрагимовича в квартире Елены Станиславовны. Но он говорил по-деловому, по-американски: «Нужно сделать донейшн для детского госпиталя, а ваш плакат привлечет спонсоров. Вы должны это сделать». Я не очень понимал почему именно я, при моих скромных достатках, должен оказывать эту помощь – но отказывать при такой постановке вопроса было неудобно. На сей раз мне тоже дали первую премию, что никак не отразилось на моем бюджете, и я был приглашен на парти к организатору шоу – мадам Шварцбург. Я был удивлен тем, что парти было назначено в апартаментах (то бишь в квартире). Мы с супругой отправились за час до назначенного времени, так как апартаменты располагались далеко от нашего Норд-Иста. Когда мы, наконец, подкатили к дому, где жила мадам Шварцбург, мы поняли, что это не совсем обычный жилой дом. У входа нас встретили трое security. Один проверил пригласительные, второй попросил ключи от машины. Он и глазом не моргнул, увидев наш скромный Plimut Reliant среди роскошных машин. Третий повел нас к лифту через огромный вестибюль с мягкой мебелью и живыми цветами и передал из рук в руки лифтеру. Апартаменты мадам Шварцбург оказались не квартирой, а penthouse. Чертог сиял! Он поражал своей роскошью, богатством и безвкусицей. На 22-м этаже, где был вход, размещалась целая анфилада помещений: холл, приемная, большая двухсветная гостиная, еще одна гостиная, family room, столовая, бар, кухонный блок и прочие службы. Все это большое пространство было насыщено самыми разностильными предметами. Тут была и мебель под старину, и современная столовая, и французский гобелен, и шторы из парчи, и современные солнцезащитные жалюзи, и японская ширма, и современная живопись, и реалистический портрет покойного хозяина в огромной раме. Чувствовалось, что дизайнер не утруждал себя стилевыми предрассудками. Мы были представлены хозяйке. На вид ей было лет 85, но говорили, что ей больше. Она мило улыбалась, но, если учесть наш скромный английский и ее абсолютную глухоту, нетрудно понять, что наша беседа носила весьма условный характер. Мы хорошо похауаръюкали (поприветствовали друг друга) и понайсмитъюкали (порадовались встрече). Гости были одеты в вечерние костюмы, что в Америке мы встречали довольно редко, дамы сменили кроссовки на элегантные туфли. Между гостями сновали официанты с подносами, на которых красовались микросэндвичи и бокалы с вином. Кроме того, бармен предложил нам солидную карту напитков, но мы выбрали только джин с тоником, так как предстояла обратная дорога. Две лестницы вели на верхний этаж, на котором размещались спальни, гостевые, restrooms – у нас это называлось совмещенные санузлы, но в Америке других не бывает (они не могут понять, почему туалетом нужно пользоваться в одной комнате, а руки мыть в другой). Здесь же находился просторный холл с еще одним баром и терраса, расположенная на плоской крыше. Терраса была большая – метров 150 с видом на Parkway и Museum of Art. Пол был покрыт шлифованными досками из светлого дерева. В двухсветную гостиную выходили балконы со второго этажа. На одном из них играл скрипач (живая музыка очень модна). Музыку мало кто слушал, и, следует признаться, что мы тоже. Вдруг прозвучало что-то знакомое. Сначала среди классических рулад промелькнули «Подмосковные вечера», потом «Утро красит нежным светом» – кто-то играл специально для нас, это было очень приятно. Мы подошли к скрипачу. Оказалось, что он русский, учится в Curtis Institute, но что беседовать не может, так как музыка должна звучать non-stop. Мы скромно стояли в уголке гостиной, вооружившись бокалами с джин-тоник и микросэндвичами. В это время мы почувствовали некоторое движение и увидели, что к нам стремительно направляется некий господин. На нем был отлично сшитый серый костюм, светлосерая рубашка, темносерый галстук и темносерые туфли. В общем, он был элегантен, как ливерная колбаса. Некоторую ливерность нарушал рыжий паричок. На лице сияла улыбка и, вообще, было видно, что он очень доволен собой. – Мистер Блюм, эторни, эскуайр, – представился он, и вручил свою визитку. – Я давно хотел с вами познакомиться. Я видел вашу выставку в синагоге Keneseth Israel. Great! Wonderful! Magnificent! (последовал ряд стандартных американских восторгов). Я знаю, как тяжело бывает художникам в новой стране, но я постараюсь помочь вам в вашем положении. Я понял, что появился очередной репрезентатив. Я уже ждал обычного: «Я сделаю вас богатым и знаменитым». – Я приложу все усилия, чтобы сделать вас богатым и знаменитым, – продолжал он. – Очень жаль, что со мной нет моей жены. Она очаровательная женщина и блестящий юрист. Она занимает ответственный пост на государственной службе. Скажу вам по секрету – она судья. Вам было бы очень интересно с ней познакомиться. Впрочем, я, кажется, что-то придумал! Мы вместе пообедаем. Дайте мне телефон, и мы созвонимся. Мы не стали дожидаться окончания вечера, тем более, что аукцион носил для нас чисто теоретический характер. Машину нам подогнали сразу, как только мы вручили портье пластиковую карточку, полученную при входе. Домой мы отправились в отличном настроении, подогретые джином и хвалебными высказываниями мистера Блюма. Время было позднее, на 95-й дороге никаких пробок, и в ушах звенели «Подмосковные вечера». Действительно, мистер Блюм не заставил нас долго ждать. Он позвонил через два дня. – Спешу вам сообщить, что мы с супругой просим вас вместе пообедать. Мы зарезервировали столик в одном из лучших итальянских ресторанов города, и, если вас устроит четверг 7 часов вечера, мы будем чрезвычайно рады. Он дал нам адрес ресторана и объяснил direction. Это оказалось довольно далеко от нас – около часа езды, о чем я не преминул ему сказать. – Поверьте мне, – ответил он, – это вызвано только тем, что мы выбирали лучший ресторан. Впоследствии мы поняли, что это было вызвано только тем, что ресторан располагался рядом с домом, где жили Блюмы. В назначенный час мы прибыли в ресторан. Мистер Блюм ждал нас в вестибюле. – Столик заказан. Моя супруга уже здесь и ждет нас, – сообщил он нам шепотом заговорщика. Очаровательная супруга оказалась пожилой тощей дамой, измученной диетой, о которой она все время говорила. Она ограничилась каким-то салатом, а нам были рекомендованы довольно ординарные блюда: паста с креветками, паста с пармезаном, паста с цыпленком и т. д. Ограниченное меню соответствовало убожеству оформления самого ресторана. Принесли вино, о котором мистер Блюм не преминул заметить, что его присылают из специальных подвалов из Италии. Оно было кислым, как уксус. Разговор с отощавшей служительницей правопорядка почему-то не клеился. Она с голодухи быстро расправилась со своим салатом и жадно поглядывала в наши тарелки. – Мне пришла в голову блестящая идея, – провозгласил мистер Блюм, поднимая очередной бокал. – Вы напишете портрет миссис Блюм. Я сам закажу для него раму и повешу его в своем офисе. Под портретом будет прибита табличка с указанием автора. Таким образом, вы совсем бесплатно получите отличную рекламу. Миссис Блюм молчала, неприветливо глядя на него. – Я понимаю, дорогая, что ты очень занята, но мы не заберем у тебя много времени. Александр – хороший художник, я дам ему твои фотографии, и он сможет написать портрет. Не видя большого восторга с моей стороны, мистер Блюм решил смягчить ситуацию. – Ну, об этом мы поговорим как-нибудь потом. А в первую очередь мы займемся вашими картинами. Для этого мне нужно будет составить с вами договор. Как только он будет готов, я приглашу вас в свой офис. Через неделю мы оказались в приемной офиса мистера Блюма. Все было весьма чинно. Оформление приемной подчеркивало разносторонность взглядов хозяина. На стенах висели японские гравюры Хокусаи и Харунобу в отличных рамах вперемешку с различными дипломами шефа. На столе лежал пудовый том французских импрессионистов, на полках – журналы «Vanity Fair». После звонка девицы, сидящей на desk, прошло около получаса. Таков уж ритуал (все hаrd working). После этого хозяин вышел к нам и галантно пригласил в свой кабинет. Мы уселись в мягкие кресла, и он положил перед нами довольно объемистую распечатку. Наверху первой страницы золотом было напечатано: LAW OFFICES LEO N. BLUM Attorney at Law. Ниже разместился заголовок, выполненный витиеватыми готическими буквами. ARTIST'S REPRESENTATION AGREEMENT. Это был наш договор. Все выглядело весьма солидно. В договоре было много страниц и много разделов. В конце я должен был поставить свою подпись. Мистер Блюм уже его подписал. Мы засели читать это произведение. – Давайте я вам помогу, – сказал сердобольный хозяин. – Во-первых, вот срок договора – 5 лет, меньше, как правило, не делают. Во-вторых, вот мои комиссионные – 35 %, меньше никто не берет. Зато посмотрите раздел «Representative Services»: здесь я обеспечиваю и связь с галереями, и провожу консультации, и организовываю выставки, и даю рекламу, и готовлю биографию, и занимаюсь маркетингом, и т. д. и т. д. – А что же на остальных тридцати страницах? – допытывались мы. – Вы все равно ничего в этом не поймете. Это специфичный юридический язык, который понимают только юристы. Но это необходимая формальность, которую нужно было написать в ваших же интересах. Так что подписывайте, и, как говорится, – за работу. – Мы должны предварительно все прочесть, так что экземпляр договора мы забираем с собой. У нас есть довольно сомнительный experience (опыт). – Почему Алекс нервничает? Take it easy, Алекс. Вам все эти юридические тонкости ни к чему. Возьмите домой, если хотите, подпишите и пришлите мне по почте. Я просто не хотел усложнять вам жизнь. Возвратясь домой, мы углубились в произведение нашего благодетеля, узнали из него много нового и были приятно удивлены. Во-первых, он нам сказал правду, что его доля в проданных картинах всего 35 %. Но он просто «забыл» добавить, что на 15-й странице указывается, что эта цифра распространяется только на первые полгода. После этого его процент вырастает до 60. Во-вторых он, оказывается, получает эксклюзивное право на все мои работы, и, независимо от того – им или мною, или кем-нибудь другим они будут проданы, он всегда будет отбирать свои 60 %, и, в-третьих, что особенно меня изумило, эта эксклюзивность распространялась на все виды моей деятельности. То есть, что бы я ни делал: скульптуру, публикации, книги, декоративные поделки и ювелирные изделия (откуда он только узнал, что я делал модели для ювелиров), он все равно будет отбирать у меня свою 60-процентную дань. Я представил себе лицо ювелирного мастера, для которого я вырезал из воска модели и портреты, когда к нему явится незнакомый дядя и потребует ни за что 60 % стоимости его продукции. Через пару дней он позвонил. – How are you, Alex! Рад вас слышать. Надеюсь, вы уже отправили подписанный договор? – Нет. Мы с ним не согласны. – Но почему? Я объяснил, с чем мы не согласны, и что следует переделать. – Это же пустая формальность! Мы всегда с вами сможем договориться об этих деталях по ходу дела. – Кроме всего, я хочу вам сказать, что право на свои 35 % вы получите только за те картины, которые вы продадите. Он как-то сразу сник. Я понял, что он вообще не собирался ничего делать, только следить за моей деятельностью и стричь купоны. Я добавил: – Так что переделайте договор, и мы его подпишем. Больше он не звонил. Так бесславно окончилось мое сотрудничество с третьим representative. Где искать новых агентов, я не знал. С друзьями в эмиграции всегда бывает скудно. Я вспоминал киевские контакты, когда с помощью приятелей можно было связаться с половиной города. Особенно приятно было вспомнить о КУПЕ. ПРАСКОВЕЕВСКАЯ ЩЕЛЬ. Работал в нашей мастерской один конструктор. Звали его Гарик. Достался он мне в наследство от сбежавшего ГАПа. Особенной усидчивостью, он не отличался. Однажды после длительного его отсутствия я поинтересовался: – Гарик, где ты пропадал? – Я общался с Шиком. – Я за тебя очень рад. Но я спрашиваю, не как ты общался, а где ты пропадал. – Ая и говорю, что беседовал с Шиком. Шик – это фамилия. Это мой приятель Митя. – Митя, говоришь? – Вообще-то он не Митя, а Игорь. – Что за путаница? И кто же он – этот Митя-Игорь? – Он директор. – Директор чего? – Директор КУПЫ. – Что это еще за Купа – Киевское управление православных адвентистов? – Нет. КУПА это КУПА. Это интриговало. Через пару дней я познакомился с молодым, очень подвижным и остроумным человеком – Митей-Игорем – директором и попробовал выяснить, что такое КУПА. Киевские ребята, отправившиеся на поиски вузовского диплома в Полтаву и поступившие там в строительный институт, жили очень дружно. Когда появились первые магнитофоны, мало кто из них мог позволить себе такую покупку. Они объединили свои скудные студенческие средства и купили магнитофон, который назвали КУПА – куплен на паях. Впоследствии к ним примкнули другие студенты, и появилась целая организация – КУПА. Здесь все было очень серьезно. Строгая дисциплина в вопросах взаимопомощи. Все должности выборные: директор, казначей, ревизионная комиссия, руководитель оппозиции и сама оппозиция, которая поднималась на дыбы при любых предложениях основного руководства. В общем, все как в многопартийном парламенте. В дальнейшем вокруг КУПЫ сгруппировалось много ребят, которых связывала дружба, развлечения, взаимовыручка и, естественно, всякие скандальные ситуации. Мы подружились. Приятели, не вошедшие в КУПУ, тоже объединились, и, по принципу реорганизованной академии, избрали своих академиков-фундаторов. В их число попали и мы с великолепным Володей Набойченко, который занимал высокие посты и всегда рвался на помощь приятелям. КУПА устраивала пышные юбилеи 8 марта. С КУПОЙ мы встречали новогодние праздники. Один из них проходил в абсолютно пустой квартире, которую только что купил один из куповцев. Стол был накрыт прямо на полу, все оформление было сделано за час до Нового года, но было очень весело. Обязательным условием для всех был карнавальный костюм. Я был пиратом в огромном рыжем парике, черных лосинах, сапогах, рваной рубахе с большим «веселым роджером» на шее и большим декоративным ножом за поясом. Этот костюм сослужил мне необычную службу в дальнейшем. На очередной Новый год к нам пришли наши польские приятели с двумя детками – 3 и 6 лет. Я надел этот костюм, думая развеселить ребят. Младший, Пшемек, тут же оконфузился от страха. Он сообщил, что как только увидел меня, «оно само побежало». Потом он, правда, быстро пришел в себя, и дразнил меня: «Пират, пират упал в салат». Когда же стало жарко, и я снял парик, он вцепился двумя руками в мою бороду с криком: «А тераз броду здейми». …Я сказал Мите, что мы со Светой решили расписаться, и он предложил вариант: – Мы на вашей свадьбе не сможем быть, так как все уезжаем в Прасковеевскую щель. А вы, как только распишетесь, приезжайте к нам. Там и отметим это мероприятие. – А что это за щель такая? – Ее найти очень просто. Самолетом до Новороссийска, оттуда катером до Геленджика, из него катером до Джанхота, а там рукой подать – вдоль берега километра два-три будет скала «Парус», за ней Прасковеевская щель, и вы с нами. Там кроме нас почти никого не будет, так как там нет ни еды, ни основ цивилизации. Комфорт малопривлекательный, но молодость тянется к романтике. Мы со Светой отправили палатку и одеяла в Новороссийск, а сами сели на пароход до Херсона. Из Херсона на теплоходе мы приплыли в Одессу, где у Светы, якобы, были родственники. Но таковых не оказалось. Я уже начал замечать, что Света склонна, мягко говоря, фантазировать. Переночевав на креслах в аэропорту, мы взяли палубные билеты на теплоход до Новороссийска. Погода была хорошая, на палубе было много одесских ребят, на теплоходе работали бары, так что две полубессонные ночи прошли довольно легко. В Новороссийске мы получили свои посылки с палаткой, матрацами и одеялами, и отправились на пристань на такси. В Джанхоте мы навьючили на себя весь свой скарб и поняли, что добираться по скалистому берегу с таким грузом мы не сможем. Дело шло к вечеру, солнце садилось, берег был пустынным, настроение стало резко падать. Через полчаса мы перешли на сменновахтенный метод перемещения. Я со Светой переносил часть поклажи на 100 метров и возвращался назад за новым грузом, оставив ее на стреме. Приходилось делать по три ходки вместо одной. Солнце приблизилось к горизонту, когда мы уткнулись в отвесный утес, выходящий в море и, действительно, похожий на парус. Дальше пути не было. Это был тупик. О возвращении назад мы и думать не могли. Света сидела, нахохлившись, на наших тюках и чемоданах, а я пытался придумать, как можно будет поставить палатку на узкой каменистой полосе. Настроение было мрачное, перспектива – неопределенная. Разворачивая палатку, я поднял голову, и тут в наступающем мраке, на верхушке утеса увидел человеческую фигурку. Я стал прыгать и кричать, как человек, потерпевший кораблекрушение. Нас заметили. Через десять минут к нам уже спешили по едва различимым уступам человек пять куповцев. Встреча была грандиозной. Лагерь из восьми палаток был увешан плакатами в нашу честь, мясо жарилось на углях, кухоль с молодым вином ходил по рукам. В установке палатки и прочем благоустройстве нам даже не разрешили принять участие. На следующий день мы включились в общую активную жизнь Прасковеевской щели. Море было рядом, так что большую часть времени мы проводили на берегу. Каждый вечер назначались дежурные на следующий день: носильщики, которые отправлялись вверх на гору, в греческую деревню Прасковеевка за хлебом, вином, овощами и консервами; повара (эта должность для избранных) и «костраты», ответственные за поддержание огня в костре и доставку хвороста (это общая повинность). На склонах ущелья росли виноградники с удивительно вкусными и ароматными ягодами. Но они принадлежали пограничникам, находившимся в ущелье, которые ревностно относились к своему урожаю. Они были оснащены полевыми биноклями и засекали малейшую возможность посягательства на свое добро. Два поползновения были зафиксированы, и ребята были предупреждены, что в случае третьего нарушения КУПА будет выселена в 24 часа. Пользоваться плодами урожая можно было только ночью, в полном мраке, что было весьма сложно. Мы появились в лагере после второго предупреждения. Для установления нормальных дипломатических отношений была отправлена к пограничникам делегация в составе трех человек, туда вошел и я. Мы принесли глубочайшие извинения за наших несознательных друзей, посетовали на трудную жизнь пограничников и убогое оформление их заставы. Я был представлен как художник, и тут же поступили слезные просьбы на стенгазету и стенд. Заказы были выполнены и статус-кво восстановлен. Недалеко располагался пансионат Академии наук, но они нас почему-то боялись. Наш беззаботный растительный образ жизни порождал стремление к какой-либо деятельности. Поэтому во всех своих начинаниях я всегда получал помощников. Окончив стенгазету и стенд, я вырубил и раскрасил огромного татема при входе в наш лагерь из рухнувшего когда-то дерева. Покончив с татемом, я соорудил большие наземные солнечные часы. Одичавшие академики прибегали сверять по ним время. Вслед за часами я сделал пятиметровый купол Фуллера из тростника, на который набросил простыни и получил навес от солнца. После этого у нас уже появились седовласые академические сотрудники, тоже томившиеся от безделья и заинтересованные нашей деятельностью. Но самый большой интерес у наших ученых соседей вызвала моя последняя работа. К нам приблудилась симпатичная черепаха. Мы назвали ее Дунькой. Она реагировала на свое имя, и на крик «Дунька» поворачивалась и ползла к нам. Мы ее подкармливали всякими травками и молоком из сгущенки. Для того, чтобы она не сбежала, мы просверлили в ее панцире тоненькую дырочку и привязали ее на длинном шнурке. После этого я выкрасил яркими темперными красками квадратики на ее панцире. Они немного пожухли и приняли натуральный вид. – До чего же природа многообразна, – восклицали ученые, фотографируя нашу Дуньку, которую мы представили, как восьмое чудо света. – Эта окраска ненатуральная, – говорили скептики. – Ну что вы, – обижались мы. – Это уникальная черепаха. Даже русский язык понимает. Когда мы демонстрировали ее реакцию на слово «Дунька», даже самые консервативно настроенные ученые открывали рты и просили ее продать. Перед отъездом мы ее помыли и отпустили на все четыре стороны. Две недели пролетели как один день, и вот мы снова на палубе теплохода возвращаемся из Новороссийска в Одессу. Из Одессы в тот же вечер мы выехали поездом. Я с нетерпением ждал возвращения. Перед отъездом я получил заказ на конкурсный проект монумента погибшим в Бабьем Яру. Кроме того, что эта работа была весьма почетной, я к ней относился как к своему долгу, так как мои родственники погибли там в сентябре 1941-го. Многие не верили в то, что памятник будет построен, и, как показало время, они были правы. В Киеве с памятниками почему-то всегда было много проблем. ПАРУ МОМЕНТОВ ИЗ ЖИЗНИ МОНУМЕНТОВ. Неприятности с памятниками и монументами начались в Киеве довольно давно, и у меня эта тема всегда вызывала жгучий интерес. Что касается позапрошлого века, то следует отдать должное мастерам, создававшим такие известные памятники, как Владимиру (скульпторы Демут-Малиновский, Клодт, арх. Тон), Богдану Хмельницкому (скульптор Микешин), Бобринскому (Шредер, Монигетти), Николаю I (Чижов, Николаев) и т. д. Начало прошлого века в этом отношении было не очень удачным: бесплодные конкурсы на памятники, о которых много писалось в журнале «Аполлон». Я не видел этих конкурсных проектов, но «Аполлону» не доверял. Киев они называли глубокой провинцией и относились к работе киевских архитекторов и скульпторов с большим пренебрежением столичных снобов. Лукомский, например, пишет в «Архитектурной летописи»: «…Безусловно следует приглашать туда (в Киев) для более или менее ответственных сооружений архитекторов из Санкт-Петербурга и Москвы. Иначе дурной пример налицо. В Киеве воздвигнуто домашними средствами (имена – Бог с ними) у Царского сада, близ музея, большое здание Публичной библиотеки – и оно не послужило к украшению города; рядом с ней даже только «приличное» здание музея в греческом стиле (несмотря на бутафорские скульптуры) кажется благородным; новая библиотека ненамного отличается по своему виду от соседнего Купеческого собрания. Есть пошлость «академического» привкуса в самом строительном приеме – испорченного французского Louis XV1. Избитый «Pavilion…». Я читал эти строки с большим возмущением. Взять и облить грязью сразу три дорогих нам с самого детства здания – Музей украинского искусства – В.В. Городецкого, Колонный зал Киевской филармонии (Купеческое собрание) В.Н. Николаева, Республиканскую библиотеку Э.Л. Клаве. Сколько приятных часов было нами проведено в этих зданиях, и никто из нас не обратил внимания на «скверные пропорции и дурной рисунок» картушей и капителей и на «отвратительно вытесанные балясины». Мне казалось, что дурной вкус виден был не в балясинах, а в этих статьях. Тем более что этот период в Киеве знаменателен такими именами, как Васнецов, Врубель, Прахов, Мурашко, Городецкий и многие другие. Хотя, естественно, в это время были и казусы. И это опять-таки связано с памятниками. В это же время в Санкт-Петербурге были выполнены и отлиты в бронзе фигуры двух великих русских композиторов – Серова и Глинки. Их решено было поставить перед Мариинским театром. Однако сын Александра Николаевича Серова – академик Императорской Академии художеств Валентин Серов подал прошение на имя государя-императора, в котором говорилось, что вышеозначенная фигура позорит имя его отца и идет вразрез с традициями русской монументальной скульптуры. В связи с этим он просил не выставлять указанные скульптуры на всеобщее обозрение. Его просьба была удовлетворена. Будучи в это время в Санкт-Петербурге, киевский губернатор, прознав о случившемся, обратился в царскую канцелярию с прошением, в котором он писал, что Санкт-Петербург, весьма богатый на памятники, может себе позволить отказаться от некоторых из них, между тем как древний город Киев испытывает острую нужду в памятниках. В связи с этим он просит передать безвозмездно в дар городу Киеву две бронзовые статуи композиторов. Просьба была удовлетворена. Глинка и Серов спецвагоном благополучно прибыли в Киев. После недолгих дебатов скульптуры решили поставить перед Оперным театром. В связи с отсутствием дополнительных средств, в качестве пьедесталов использовали вентиляционные тумбы, стоящие перед театром. Все, быть может, так бы и сошло, но тут в газете «Киевлянин» появился фельетон. «Наконец-то мы научились, – писалось в нем, – украшать бытовые и хозяйственные постройки: вентиляционные тумбы, сараи, общественные туалеты. На них просто следует устанавливать бронзовые скульптуры российских композиторов…». После этого оставлять статуи на тумбах было неудобно, и их решили переместить в арочные проемы на главном фасаде оперы. Но они не помещались там по высоте – пришлось бы подрубать баллюстраду. После этого появился второй фельетон в «Киевлянине», в котором, в частности, писалось, «…а ежели скульптура не помещается в нише, то лучше всего подрубить ей ноги, т. к. голова композитору необходима для сочинения музыки, и по ней можно определить, какой именно этот композитор, между тем как без ног он может и обойтись…» После всего, дабы избежать позора, скульптуры сняли и отвезли в Царский сад (Первомайский парк). Их надраили до самоварного блеска и просто воткнули в землю. Так они и простояли некоторое время, приводя в ужас своим языческим видом правоверных киевлян, идущих на богомолье в Киево-Печерскую лавру. Площадка перед Оперным театром оказалась сакраментальной для памятников на долгие годы. В 1962 году решили установить перед Оперой памятник Пушкину. Заказ получил известный скульптор М.Г. Лысенко. Скульптура была отлита, установлен пьедестал, и тут опять появилась статья. Правда, на этот раз не в «Киевлянине», а в «Вечернем Киеве». В ней был поставлен вопрос ребром, почему перед украинским Оперным театром должен стоять памятник поэту – деятелю русской культуры. Два года Министерство культуры не могло принять решения. Пьедестал стоял беспризорным. На него иногда взбирались нетрезвые молодые люди и фотографировались на память. Наконец решение было принято: скульптору А.Ковалеву заказали памятник композитору Лысенко. Памятник был открыт 29 декабря 1965 г. В газете «Советская культура» можно было прочитать: «Еще одно интересное событие произошло в городе. Под бой литавров и полнейшее недоумение публики был открыт странный памятник…». В. Касиян – председатель Союза художников разразился открытым письмом, в котором обвинил газету в нападках на украинских художников, в то время как они (художники) готовят творческий отчет к 50-летию Советской власти. В редакционном ответе ему напомнили, что 53-й год уже давно прошел. Эпопея площади перед Оперным театром завершилась, когда в центральную арку на фасаде вновь отреставрированного театра вставили бюст Шевченко. Правда, правление Союза архитекторов приняло решение его убрать, как немасштабный, но никто на это не отреагировал. В мае 1919 года Совнарком УССР принял декрет «О снесении с площадей и улиц памятников, сооруженных царям и царским слугам». Началось массовое уничтожение памятников, украшавших город. Одновременно с этим началось создание новых памятников. На многострадальной площадке перед оперой установили бюст Карла Либкнехта, на Думской площади на месте памятника Столыпину установили памятник Карлу Марксу. Вот что пишет о нем В.П. Некрасов: «Столыпина свергли… а на его место поставили Карла Маркса. Он высился, вернее, верхняя его половина, от пояса, на двух кубах… Одна его рука была заправлена за борт то ли фрака, то ли пиджака, другой, по-моему, вовсе не было». Он просуществовал до 1933 года. Вообще, установка новых памятников на старых местах, даже с использованием пьедесталов, стала нормой. Шевченко занял место Николая I, вместо графа Бобринского появился командарм Щорс. Вот как о нем пишет историк А. Анисимов: «В 1954 году место графа занял грозный всадник Николай Щорс, скачущий на вокзал, но по дороге остановившийся, чтобы купить билет в здании Центральных железнодорожных касс, на которые указывает простертой дланью». Небезынтересна история памятников Киева, сооруженных в наше время. В 1965 году одновременно с конкурсом на мемориал в Бабьем Яру был объявлен конкурс на памятник Октябрьской революции. По результатам конкурса проект разрабатывали скульпторы В. Бородай, В. Зноба, И. Зноба, архитекторы А. Малиновский, Н. Скибицкий и А. Игнащенко. Перед заключительным этапом был изготовлен макет в натуральную величину из фанеры. Установили его на площади Калинина (бывшей Думской, ныне площади Независимости). Всем желающим было предложено высказаться. Но никто не мог сказать ничего хорошего. Отзывы не отличались разнообразием: ложный пафос, надуманность, эклектика. Тем не менее В. Бородай проявил достаточную изворотливость. Он поблагодарил через центральную прессу всех, кто принял участие в обсуждении, и пообещал, что все замечания будут приняты. Монумент открывали 22 октября 1977 г. Перед этим прибыла правительственная комиссия, в состав которой пригласили академика Евгения Ивановича Катонина – моего шефа. Он-то и поведал мне эту странную историю. – Мне позвонил начальник строительного отдела ЦК, любезно попросил принять участие в просмотре почти законченного памятника Революции. Я согласился. За мной прислали машину и инструктора, привезли на Институтскую. После просмотра монумента меня попросили высказаться. Я сказал, что знаю Василия Захаровича как отличного скульптора, что памятник мне нравится, и, когда расчистят площадку и уберут ненужные фигуры солдата, матроса и еще там кого-то, он будет смотреться совсем хорошо. Наступила тишина. И тут один из больших начальников пробурчал: «Совсем не подготовили академика. Эти фигуры и есть часть памятника, как вы этого не понимаете?» Я пытался возразить, что они что-то путают, что это другой стиль, другой масштаб, что они выпадают из композиции. Но меня больше не слушали. «Спасибо, Евгений Иванович. Отвезите академика домой». Один из авторов – Анатолий Игнащенко, придерживавшийся такой же точки зрения, был изгнан из бригады постфактум, а его фамилию, вырубленную у основания в списке авторов, тщательно заделывали каменотесы. Позднее этот памятник демонтировали, остался лишь фрагмент пьедестала, а в дальнейшем и его убрали. В начале 70-х годов в Киев приехал «придворный» скульптор Е. Вучетич. После окончания мемориала в Волгограде, он обратил свой светлый взор на Киев. Встреча с ним художественной общественности Киева проходила в Доме художника, тогда еще расположенном на площади Калинина. Он рассказал о своей идее мемориального комплекса, посвященного Отечественной войне. Это была гигантская фигура Родины-матери, высотой до 100 метров и водный каскад до самого Днепра со скульптурными группами. – А как же лавра? – спросил его один искусствовед. – А чтобы лавра нам не мешала, мы облицуем фигуру листовым золотом. – А как же знаменитые архитектурные ансамбли на Днепровских склонах? – Не переживайте. У нас будет свой ансамбль. Зато мы дадим работу с приличным вознаграждением всем киевским скульпторам. Эта мысль произвела на скульпторов благоприятное впечатление. … Вучетич умер, но его гигантомантская идея продолжала развиваться. Долго выбирали материал для «Родины-матери» скульпторы В. Бородай и Ф. Сагоян. Фигура имела высоту 69 метров. Ее модель в 1:10 натуральной величины не помещалась ни в одной мастерской. Ее разместили в подворье Выдубецкого монастыря. Наконец остановились на листах анноди-рованной стали, однако они начали ржаветь под аннодировкой еще до монтажа. Тогда решили применить титан, но Москва отказала в нем, поскольку это стратегический материал. После долгих консультаций остановились на листах нержавеющей стали. Скульптура из-за своих огромных размеров не поддавалась доводке. Поэтому ее лицо производит странное впечатление: в фас – оно имеет форму женского, а в профиль оно стало почему-то похожим на Пушкина. При разработке фигуры удалось учесть печальный опыт Волгоградской мадонны, у которой от гигантской нагрузки у основания руки образовалась трещина. Рука с мечом поднята вверх. Инженерные сложности были очень велики, так как огромная фигура, кроме всего, попала в оползневую зону, и работа на стройке была напряженной. На стройплощадку явился заместитель председателя Совмина Украины Тронько, устроил разнос и спросил: – Кто тут есть из проектантов? – Я, – раздался робкий голос, – главный инженер Проектстальконструкции Лысенко. Но мы к подземным работам не имеем никакого отношения. – Ах так! Вы уже не главный инженер. Вы уволены! Говорили, что Лысенко прямо со стройки попал в Павловскую больницу. Эта неприятность, связанная с проектированием монументов, у института была не единственной. Институт разрабатывал проект обелиска в Корсунь-Шевченковском. Обелиск в честь знаменитой битвы был сооружен, и все готовились к его открытию. И вот, накануне торжеств (слава Богу, ночью) обелиск рухнул. Началось расследование. Как раз в это время открылась выставка моего соратника, замечательного скульптора Инны Антоновны Коломиец. Банкет по этому поводу проходил в ресторане «Динамо». В этом же зале проходил банкет автодорожного института. Вечер мы закончили у меня дома с корифеями КАДИ – профессором Лифшицем и доцентом Карсницким. Лифшиц был в комиссии по аварии этого обелиска, и вот что он рассказал: – Вызвал нас секретарь ЦК Шелест и сказал: «Найдите виновных. Мне надоели эти аварии. Пора наказывать». Мы написали решение комиссии, в котором говорилось, что виноваты частично проектировщики, частично монтажники, немного строители, хотя я знал, что вина за конструкторами. Дело в том, что директор института взял на себя обязанности главного инженера проекта и гнал вовсю. Обелиск имел необычную форму в плане (звезду). Для такой формы нет стандартных коэффициентов для ветровой нагрузки. Нужно было продуть макет в аэродинамической трубе, но времени не было. Нам не хотелось сажать в тюрьму коллегу, которого подгоняли высокопоставленные кураторы. Неприятности случались всегда, когда стройку начинал курировать ЦК. Так, например, во время строительства киноконцертного зала «Украина», когда ЦК начало курировать этот объект, покончил с собой директор института Гипрогражданпромстрой Нарыжный. Однако не все архитекторы реагировали на жандармский произвол начальства так остро. Однажды я встретился с Евгенией Александровной Маринченко, автором киноконцертного зала «Украина» вскоре после гибели Нарыжного. Это было в магазине «Сыр» на Крещатике. – Рад вас видеть, Евгения Александровна, в отличной форме. Надеюсь на вас не отразились репрессии высокого начальства? – спросил я. – Ну что вы! Я сейчас вам, Саша, расскажу, как все это происходило, – она говорила так громко и с таким энтузиазмом, что вокруг нас собрались все любители сыро-молочных изделий. – Когда впервые на планерку строительства «Украины» пришел инструктор ЦК, я вместе со всеми выслушала его крики, ругань и угрозы, а после планерки подошла к нему и попросила: «Станьте, пожалуйста, молодой человек сюда». Я указала место. «Это еще зачем?» «Я вас очень прошу стать сюда». «Зачем?» «Вас просит женщина, автор этого огромного проекта. Кроме того, я намного старше вас, так что будьте настолько любезны, выполните мою просьбу». И он стал. «А теперь посмотрите на мой профиль – отсюда он хорошо виден (а надобно сказать, что профиль у нее был очень выразительный, напоминающий древнеримские монеты). Вы хорошо его разглядели? Теперь вы, надеюсь, понимаете, как со мной следует беседовать? Где влезете, там и слезете. Понятно?» Он остолбенел. «Вы меня поняли?!» Молчание. «То-то!» С тех пор он со мной предпочитал не разговаривать, а если беседовал, то в заискивающих тонах. Но вернемся к нержавеющей даме. Необычайное оживление царило в один из весенних дней 1981 года в коридорах Госстроя Украины – законодателя всех строительных деяний в республике. Наряду с клерками, мечущимися между кабинетами, можно было разглядеть совминовских референтов и кое-кого из руководства Союза художников. Большой Совет Госстроя, на который я привез свой проект, был отменен. Я подошел к своему знакомому – известному скульптору А. Белостоцкому (тогда он был заместителем председателя Союза художников): – Чем вызван этот ажиотаж? – Понимаешь, какая неприятная история получилась, – сказал он, – принес черт одну начальственную даму из Москвы из Минкульта СССР. Осмотрела она нашу Родину-мать и говорит: «У меня есть два замечания: во-первых, почему у нее в руках щит с изображением герба Украины? Что, разве только Украина сражалась с немцами? И, во-вторых, мне непонятно, почему она так повернута. Раньше, когда устанавливали скульптуры Родины-матери, ей давали щит и меч и ставили лицом к врагам. Мечом она карала врагов, щитом защищала. Ваша Родина-мать, извините, направила и щит и меч в сторону Москвы. Как прикажете это понимать?» А теперь представляешь, – продолжал он, – как и когда можно будет исправить эти «мелкие» замечаньица. Времени осталось всего-ничего, 9 мая открытие. Ну со щитом еще куда ни шло, а что делать с фигурой? Я подошел к знакомому сотруднику Госстроя и спросил: – Что же будет с этим памятником? – Сейчас инженеры прорабатывают возможность поворота фигуры на 10–15 градусов. Звучало это как бред. Когда это сообщили начальственной даме, она была удивлена. – Я ничего подобного не требовала. Я просто высказала свои соображения. Позвольте, позвольте, это уже где-то было. При установке памятника Богдану Хмельницкому поступила жалоба в Священный Синод, что, дескать, богомольцы, направляющиеся к Софийскому Собору, будут видеть не алтарную стену, а заднюю часть лошади. Памятник повернули, так, что гетман стал показывать булавой на Москву вместо Польши. Сама постановка железной 69-метровой фигуры между Лаврскими и Выдубецкими куполами была сомнительной идеей. Возвращаясь из Госстроя, я вспомнил, как известный архитектор Андрей Буров, оказавшись во Флоренции с дамой-американкой на площади Уффици перед обнаженной скульптурой Давида Микельанджело, спросил ее, какое впечатление производит на нее эта скульптура. «Это настолько огромно, – ответила она, – что перестало быть неприличным». В нашем случае все было наоборот. Все понимали, что это настолько огромно, что перестало быть приличным по отношению к Лаврскому комплексу. На открытии монумента, состоявшемся 9 мая 1981 года, присутствовал сам Брежнев. Это было торжество искусства «недоразвитого социализма». Через некоторое время в газете «Правда» появился фельетон, в котором шла речь, несмотря на некоторую аллегоричность, об этом монументе. Автор обыграл выбор материала для фигуры. Остановились, якобы, на олове. «Вот почему, – заключает автор фельетона, – в городе было не сыскать в общепитовских столовых, ни вилок, ни ложек». Фельетон не оставил камня на камне от всей этой истории с «Бабой». А некоторое время спустя, с чисто советской последовательностью, авторам была вручена Государственная премия. Как и в предыдущем случае, одного автора тут же вычеркнули. На сей раз им оказался основной автор – архитектор Мезенцев, которого исключили из-за неполадок в Художественном институте, где он организовал студенческую проектную бригаду. Незадолго до этого в 1971 г. в другой части Печерска на площади Леси Украинки был открыт памятник этой замечательной поэтессе (скульптор Г. Кальченко, архитектор А. Игнащенко). Макет памятника перетаскивали с места на место по бульвару Леси Украинки и, наконец, установили на пустой площадке напротив Дома проектов. Вслед за этим тут же, за спиной у поэтессы, построили обком партии, и памятника как бы не стало – его задавил своей мощью обком. Пикантно, что обе дамы – Родина-мать и Леся Украинка, оказались стоящими спиной друг к другу, разделенными Наводницкой балкой, в которой проектировался дендропарк. Территорию парка забрал ЦК КПУ для строительства домов своим сотрудникам. Этот новый жилой микрорайон, от которого отвернулись обе фигуры, киевляне нарекли «междузадье». Весьма печальным событием в этой сфере было открытие в 1982 году памятника в честь воссоединения Украины с Россией. Вот как описывается этот памятник в литературе тех лет: «Монумент представляет собой двухфигурную композицию (высотой 6,2 метра) рабочих – русского и украинца, поднявших над родной землей ленту с орденом «Дружба народов». Чуть поодаль – вытянутая стела с многофигурной группой, в центре которой Богдан Хмельницкий и боярин – русский посол. Группы связывает арка-радуга – символ единения братских народов». Памятник вызвал удивление. Если раньше изображали обычно мужчину и женщину, то здесь изобразили двух мужчин, что наводило на некоторые размышления по поводу сексуальной ориентации авторов… Странной была разномасштабная разваливающаяся композиция. Странным было и сочетание материалов – бронза, нержавеющая сталь, гранит. Но, пожалуй, самым ужасным было то, что взяли половину чудесного Пионерского парка (бывшего Царского сада) и заасфальтировали, чтобы сделать подходы к этому монументу. Искалечили одно из лучших мест для отдыха и прогулок киевлян. И сейчас, когда приезжие идут по Крещатику, приближаясь к Пионерскому парку, они уже издали видят огромную металлическую арку и обычно спрашивают: «А это что – новый аттракцион?». Такова история некоторых памятников Киева; памятников, выполненных в натуре и открытых для обзора. Но существовали памятники, уничтоженные еще до их рождения. Жестокой эпопеей такого варварства была история «Стены Памяти» в Киевском крематории. Многие завершенные стоят, напоминая о бескультурье, невежестве, и о торжестве идей коммунизма. Силуэт города со стороны Днепра всегда радовал глаз. Этому способствовали старания многих зодчих, создавших Лавру, Выдубецкий монастырь, Андреевскую церковь… К сожалению, за годы Советской власти этот силуэт несколько изменили не в лучшую сторону сундукообразным зданием обкома партии Лангбарда, памятником «Родины-матери», аркой воссоединения Украины с Россией. Остается лишь уповать на будущие поколения, на их культуру, на их настоящую любовь к этому чудесному городу – Киеву. Вот в таких сложных конъюнктурных условиях шла конкурсная работа по проектированию еще одного крупного памятника – монумента в Бабьем Яру. Это была работа многоступенчатая, длившаяся много лет. БАБИЙ ЯР – ДОКУМЕНТЫ ЗАБЫТОЙ ПАМЯТИ. Я вместе с мамой смерть свою вдыхаю, Но в миг последний всем живым кричу: «Шесть миллионов раз я умираю, Шесть миллионов раз я обвиняю, Шесть миллионов раз предупреждаю, Шесть миллионов раз в обрыв лечу». Р. Заславский. … Я надел бинокулярные линзы и начал изучать карту, удивительно знакомую, и, вместе с тем, непривычную. Все названия были написаны мелким шрифтом на немецком языке. Не было Русановки и Березняков, не было бульвара Леси Украинки… И все-таки, это был Киев. Это была немецкая штабная карта 1941 года. Мы работали над конкурсным проектом мемориала в Бабьем Яру. Работали в третий раз. Это был 1991 год. Прошло 50 лет с момента начала трагедии. В левом верхнем углу карты я увидел написанную от руки букву «А», обведенную кружочком. Я спросил у картографа, доставшего этот ценный документ, что бы это могло значить. – Это и есть Бабий Яр, – ответил он, – «А» – это «акция». А К Ц И Я!!! «Все жиды города Киева и его окрестностей должны явиться в понедельник 29 сентября 1941 года к 8 часам утра на угол Мельниковской и Дохтуровской (возле кладбища). Взять с собой документы, деньги, ценные вещи, а также теплую одежду, белье и проч. Кто из жидов не выполнит такого распоряжения и будет найден в другом месте, будет расстрелян». 29 сентября на рассвете вышли из своих жилищ люди. Шли женщины, старики, дети. Шли по Короленко, по Львовской, по Бульварно-Кудрявской. По Глубочице поднималась сплошная толпа с Подола. Шли тяжело. В толпе было много немощных. Старики в хламидах, больные, калеки, дети в колясках, дети на руках. Старухи плакали, предчувствуя смерть. Огромное множество людей до самой ночи двигалось по мостовой. На тротуарах стояли патрули. На Львовскую улицу вливались толпы с Павловской, Дмитриевской, Володарского, Некрасовской. За Львовской начиналась Мельникова, дальше голые холмы, овраги и Бабий Яр. Страшное шествие продолжалось три дня и три ночи. Это было начало жуткой трагедии – уничтожение беспомощных людей. «Авторы должны художественными средствами отобразить героизм и непреклонную волю нашего народа в борьбе за победу великих идей коммунизма, за честь и свободу Отечества…». Это написано в программе конкурса на проект монумента в Бабьем Яру. Ни слова о трагедии. Программа утверждена министром культуры и одобрена правительством. Но все это будет позже. Долгие годы руководство Украины и города делали все, чтобы трагедия Бабьего Яра была забыта. Не только трагедия, но и само название этого ужасного места. В дни годовщин Бабьего Яра запрещали любые собрания, их разгоняли и после смерти Сталина, при Хрущеве. Участников сажали на 15 суток, как хулиганов. И вот было принято решение уничтожить Бабий Яр, сделав намыв, а на его месте организовать парк культуры и отдыха со всеми видами аттракционов. Но святотатство не может остаться безнаказанным! Нельзя строить развлекательные учреждения на местах трагедий, нельзя веселиться на костях безвинно погибших. Бредовая идея партократов привела к новой трагедии. 11 марта 1961 года инициатор этой стройки председатель горисполкома Давыдов был предупрежден об опасности. Но руководство и слышать не хотело о приостановлении работ. И трагедия произошла! «…Страшное, проклятое Богом, место в Киеве. Сколько трагедий связано с ним, сколько человеческих жизней оборвалось здесь. Цепочка крутых оврагов. С одной стороны старое еврейское кладбище. Почему именно это место было выбрано для расширения трамвайно-троллейбусного депо?.. Затея стала причиной трагедии, постигшей старый район Киева Куреневку. Если верить официальным источникам, погибло 140 человек. Однако западные наблюдатели называют цифру в несколько десятков тысяч погибших…». «Комсомольское знамя» 12 марта 1991 г. Это не ошибка. Первая правдоподобная публикация об этой катастрофе, произошедшей 13 марта 1961 года, появилась через 30 лет. В этот день лавина намытого грунта, под которым лежали кости более чем 100 000 погибших, сорвалась и затопила Куреневку. Гибли невинные люди, гибли дети, гибли больные в затопленной больнице и в психиатрической лечебнице. Спасенные тоже умирали, так как их легкие были забиты песком. Меня, как и других молодых специалистов, послали в это страшное место на разборку земляных завалов и рухнувших строений. Перед этим нам был дан инструктаж – никому ничего не рассказывать из того, что мы увидим, дабы не сеять панику. «Помпея XX века» – назвал это ужасное происшествие один из журналистов. Новая трагедия, и опять на том же месте. Разве это не символично? Сама земля взывала к памяти. Давно стояли памятники и мемориалы в Майданеке и Бухенвальде, в Маутхаузене и в Треблинке, Дахау и Освенциме… Еще четыре года молчания породили огромный международный резонанс. Правительство вынуждено было пойти на уступки и создать монумент. Было принято, как казалось руководству, «мудрое» решение – не акцентировать трагедию, произошедшую в Бабьем Яру. В дальнейшем руководство предпочитало называть этот монумент «памятником в Шевченковском районе г. Киева». 25 августа 1965 года я получил письмо из Союза архитекторов. «При этом направляем программу закрытого конкурса на проекты монументов в память советских граждан и военнопленных солдат и офицеров Советской Армии, погибших от рук немецко-фашистских захватчиков во время окупации г. Киева. Вам и скульпторам Гутману Г.П. и Коломиец И.А. поручается проектирование монумента». Председатель Н. Иванченко. Заказ был дан восьми бригадам. Среди них были известные скульпторы и архитекторы: Кавалеридзе, Милецкий, Таций, Коломиец, Фуженко… Кроме того в конкурсе принимали участие мастера, не получившие официального приглашения: Рыбачук, Мельниченко, Селибер… В условиях конкурса говорилось только о мужестве, героизме и вере в победу светлых идей коммунизма. По поводу этой программы Виктор Некрасов сказал: «Принимай я участие в конкурсе и прочитай эти условия, я, откровенно говоря, стал бы в тупик». В тупике были мы все. Настораживал состав жюри. В него входили 20 человек. Среди них – представители общественности, ударники коммунистического труда, директор музея Ленина, секретарь ЦК ЛКСМУ и т. д. Общественности хоть отбавляй, а профессионалов почти не было. Но работать нужно было, несмотря ни на что – это был наш долг. Работа предстояла очень напряженная. Положение усугублялось тем, что площадка для памятника была выбрана неверно. Во-первых, она находилась не на месте расстрела, во-вторых, авторы были лишены возможности решить драматургию комплекса, так как площадка была мала. Тем не менее, как отметил Виктор Некрасов, «это, пожалуй, один из интереснейших конкурсов, которые я видел». Работа велась по-новому, Архитекторы работали со скульпторами в одних мастерских. Это разрушало стереотипы советских стандартных памятников. Несмотря на то, что заказано было всего восемь проектов, в конкурсе принимали участие несколько сот ведущих архитекторов и скульпторов Украины. Первая встреча нашей авторской бригады состоялась в мастерской Инны Антоновны Коломиец. Я привел с собой своего друга и соратника Юрия Паскевича. Инна – своего супруга скульптора Георгия Хусида. Таким образом, бригада увеличилась до 5 человек. Скульпторы раньше не работали с нами и попросили разрешения пригласить еще Вадима Скугарева. Я, в свою очередь, попросил разрешения привести нашего коллегу Бориса Лекаря, который хотел работать в нашем коллективе. Бригада разрасталась с невероятной скоростью, и это не преминуло сказаться. Последующие наши встречи стали совсем бесплодными из-за большого количества и людей, и идей. Сначала все пытались отмалчиваться, потом все начали сыпать идеями, которые тут же принимались в штыки остальными. Работать стало тяжело. Уже появились в нашем маленьком коллективе свои фракции и группировки. Наконец, через неделю неустанных творческих битв, испортив изрядное количество бумаги, наша бригада лопнула. Григорий Гутман со Скугаревым удалились в мастерскую Гутмана, находящуюся в Лавре, не забыв прихватить половину отпущенных нам денег. Мы остались впятером. Я тут же занялся хозяйственной деятельностью, отправился к Сергею Константиновичу просить подрамники 1х1 метр, рулонный ватман и кальку. Он дал мне разрешение оплатить и получить 10 подрамников и 12 метров бумаги. С этими бумажками я пошел в наш подземный склад. Я выбрал время после работы и не прогадал. Гаврилыч – наш кладовщик был уже хорош. Он сидел в компании двух шоферов, переплетчика и закусывал, чем Бог послал. – Приятного аппетита. Что же это вы закусываете всухую? – начал я издалека, хотя под столом стояла уже батарея бутылок. – Так ты же бутылку не захватил, – сказал находчивый Гаврилыч. – Можно и выпить, – согласился я. – Да только я с заявкой пришел. – Так иди за бутылкой. Заявка до утра никуда не денется. – Так мне срочно нужно. У меня конкурс. – А сколько тебе подрамников? – В заявке 10, но этого мне мало. – Не жмись, Гаврилыч, – вмешался Вася, один из шоферов. – Это же Саша делает еврейский конкурс. Уже весь институт знает. Так что тут жадничать нечего. Дело святое. Дай ему 10 новых подрамников да 10 старых, из тех, что я привез из Госстроя. Да бумагу ему отмотай, сколько надо, Миша в переплетной потом сэкономит, а Саша пока пару бутылок возьмет и расскажет нам про конкурс. Все его поддержали. На следующий день Миша наклеил мне подрамники и я, счастливый, на Васиной машине отвез их к Инне в мастерскую. Напряженная работа длилась четыре месяца. Сразу после основной работы мы с Паскевичем отправлялись в художественные мастерские на улицу Филатова, где весь день работали Инна Коломиец и Георгий Хусид. Работали до двух часов ночи. Спали по 4–5 часов. И тем не менее работа приносила много удовольствия. Борис Лекарь вначале тоже активно работал с нами. Мы разрабатывали три варианта проекта на 4 макетах и 17 подрамниках. В двух из них присутствовала стена расстрела, как элемент драматургии комплекса, и вертикальная расколотая стела, как символ трагедии. Скульптура была в виде глубоких рельефов на камнях и дольменах, или в виде отдельных фигур. Через два месяца к нам присоединились формовщики для выполнения моделей в гипсе. Последний месяц до срока был особенно напряженным. Позвонил Лекарь, сказал, что заболел, но надеется выздороветь. Мы его оставили в авторах, но часть его работы пришлось взять на себя. Он еще пару раз звонил и говорил, что плохо себя чувствует и работать не может. Шли последние дни. Мы работали по 20 часов в сутки. Обстановка дома обострилась до предела. Моя молодая супруга выказывала крайнее неудовольствие тем, что я лишил ее всех возможных мирских развлечений – ни театра, ни кино, ни вечеринок. Я ей сочувствовал, но ничего не мог поделать. Обедать я приходил не всегда, а если и приходил, то не успевал мыть посуду. В общем, жизнь стала весьма напряженной, начались скандалы. Правда, весьма короткие, было не до них. Срок подачи проектов был назначен на 6 часов вечера 20 декабря 1965 года. За два дня до этого стало ясно, что мы не успеваем с надписями, мелкими доделками. исправлениями, упаковкой и т. д. Я позвонил директору КУПЫ, которая с неослабным вниманием следила за нашими делами, и попросил помощи. На следующий день в мастерскую ввалилось человек 15. Они сообщили, что им дано указание не покидать нас, пока проект не будет сдан. Так как не все получили точный инструктаж, то многие захватили бутылки, а один даже гитару. Эти забавы в директивном порядке пришлось пресечь до окончания проекта. Все работы общими усилиями были окончены в 5 утра, после чего был устроен импровизированный ужин. После того как были исполнены все Прасковеевские песни и уничтожены все бутылки с «горючим» устроились спать прямо на полу в мастерской, подложив под себя пальто и оставшиеся эскизы, которыми была завалена вся мастерская. В 2 часа сыграли подъем, начали паковаться и проверять доски. Жора Хусид отправился в Дом мебели договариваться с грузчиками. Там он поинтересовался, есть ли среди грузчиков евреи. Сразу была найдена и машина, и водитель. С тягловой силой у нас у самих был избыток. Мы загрузили все в мебельный фургон, в том числе и всю КУПУ, и, как оказалось, недаром. К Дому архитектора было трудно подъехать: разгружались машины с подрамниками, макетами и гипсовыми моделями, шла сдача проектов, шла борьба за места в помещении. Когда мы подъехали к Дому архитектора, к нам с Жорой сразу же подошли четверо молодых людей из конкурирующей бригады и сказали, чтобы мы не разгружались, так как опоздали на целых 20 минут. Тут мы открыли задние двери фургона, оттуда вывалилось 15 здоровых парней, которые тут же бросились выяснять отношения. В связи с превосходящими силами одной из сторон, конфликт был улажен в 5 минут. Вообще, Союз архитекторов в этот вечер представлял из себя необычное зрелище. Я никогда еще не видел такого количества разнообразных бород. Создавалось впечатление, что борода – это необходимый атрибут каждого скульптора. А они все прибывали и прибывали. Шла напряженная борьба за места в экспозиции. Нам выделили цокольный этаж и часть первого. Прибывший раньше Милецкий захватил бильярдную, мы, благодаря своей мощной группе поддержки, заняли бывший буфет. На следующий день приехали мои приятели из института теплофизики и выставили софитное освещение. Но самый большой сюрприз нам преподнес Борис Лекарь. Когда мы приехали к Дому архитектора, он был уже там и демонстрировал свой проект, который он выполнил за последние недели, сказавшись больным. Мы не стали его исключать из списка авторов, но я испытал несколько неприятных минут. Ко мне обратились мои коллеги-скульпторы с вопросом: «Как ты мог привести в бригаду человека с такими представлениями о совместной работе и с такими моральными качествами?». Мы знали, что работают специалисты, не вошедшие в состав «заказников», то есть тех, кому заказан был проект. Но такого наплыва никто не ожидал. Было зарегистрировано 92 проекта, а если учесть и непрофессиональные работы, то их было больше 100. Среди них были очень сильные конкуренты, такие как Авраам Милецкий, Ада Рыбачук и Володя Мельниченко, представившие огромный макет. Но если честно говорить о конкурентах, то наибольшее впечатление на меня произвел проект Валентина Селибера. Он единственный пренебрег программой конкурса и поставил монумент на действительном месте расстрела, выявив последовательно все элементы этой трагедии. Мы ждали дальнейшего развития событий, зная что отношение руководства к монументу и принятый состав жюри не предвещают ничего хорошего. Дома наступило временное перемирие. Мы отсыпались. И все же напряжение чувствовалось. Все мы ждали обсуждения проектов. Пока что была открыта выставка. Вот что пишет очевидец: «И вот – выставка конкурсных проектов. 1966 год, февраль, лютый холод. Длиннющая очередь тянется от дверей Дома архитекторов через Новопушкинскую вниз по Прорезной и заворачивает на Крещатик. Стою уже час. Потом бегу греться. Потом стою еще полтора часа. Очередь движется очень медленно – выходящие выглядят как-то странно, растерянно. И ничего не рассказывают… Войдя в здание, заполненное проектами, я начинаю этих людей понимать: проекты в своей массе не имеют ничего общего с привычной нам официальщиной, с пустопорожней помпезностью вознесенных фигур… Нет, здесь в сердце входит игла живой боли…». И. Бабич. Камень и слово. «Новое русское слово» 22.09.1994. Через некоторое время должно было состояться обсуждение проектов. Директору Дома архитектора Иосифу Рафаиловичу Кайлику запретили вывешивать объявление. Авторов заказных проектов обзвонили по телефону в день обсуждения. Тем не менее за час до начала в Дом архитектора нельзя было войти – зал был переполнен. Обсуждение было длительным и бурным. Выступали писатели, архитекторы, художники. Запомнилась фраза, прозвучавшая несколько раз: «Мир не знает трагедии Шевченковского района, мир знает трагедию Бабьего Яра». Однако все эти творческие вопросы очень мало интересовали жюри конкурса, оно на них ответило по-своему. «Отметить, что проекты, представленные на конкурс, по своему содержанию не отвечают основным условиям программы конкурса. Авторы большинства проектов не выполнили главного требования программы и не отобразили в своих проектах героизм и непоколебимую волю нашего народа в борьбе за победу великих идей коммунизма, за честь и свободу Отечества, а отразили, в основном, мотивы скорби. В связи с этим обязать авторские группы переработать проекты в соответствии с программой конкурса и до 31 марта 1966 года представить их на повторное рассмотрение». Председатель жюри, зам. пред. Совета Министров УССР С. М. Андрианов. Об этом ставили в известность только авторов заказных проектов. Остальных участников конкурса вообще не информировали. Форма, в которой нам высказывалось пожелание жюри, была весьма простой и ясной: «Не переделаете проектов – отберем деньги через суд». К чести участников конкурса следует отметить, что ни один из проектов второго тура не отображал «непоколебимую волю нашего народа в борьбе за победу великих идей коммунизма». Тянуть уже было некуда, и жюри было вынуждено принять решение. Когда Андрианов вручил нам грамоты за первое место, мы были крайне удивлены их странным текстом. Выглядели они так: «Жюри конкурса на проект памятника-монумента в Шевченковском районе г. Киева в память советских граждан и военнослужащих солдат и офицеров Советской Армии, которые погибли от рук немецкофашистских захватчиков во время оккупации г. Киева, награждает (фамилия) за участие в разработке проекта, признанного одним из лучших». Председатель жюри С. Андрианов. Дата отсутствует. Печать Госстроя УССР. Слова «Бабий Яр» исключили совсем. Как нам объяснили позже, слова «один из лучших» были введены специально, чтобы не санкционировать заказа на проект для строительства, так как строить памятник никто не собирался. Министр культуры Бабийчук остался недоволен нашими фамилиями и анкетными данными. Через два месяца мы узнали, что заказ передали бригаде, не премированной на конкурсе. Мы обратились в Союз художников. Председатель Союза Василий Захарович Бородай написал письмо Бабийчуку, в котором говорилось, что такое положение дискредитирует систему конкурсов. Бабийчук не ответил ни ему, ни нам, правда, вновь заказанный проект тоже отклонили. Бывал я молод и бывал я стар, Я умирал прилюдно и в пустыне… Еще я шел по Львовской в этот Яр, Где памятника нету и поныне. Эти горькие слова Риталий Заславский написал в 1960 году, это можно было написать и в 70-м. Дальнейшее замалчивание Бабьего Яра становилось уже трудным даже для партократов, и заказ был передан в мастерскую скульптора М. Лысенко. Юрий Каплан писал по этому поводу: «Прошло немало лет, прежде чем по соседству с успевшим обосноваться здесь экспресс-кафе, где в добрые брежневские времена продавали водку на разлив, появился нелепый, другим погибшим предназначенный и не на том месте поставленный памятник». Открытие памятника произошло 2 августа 1976 года. Место опять было выбрано не там, и памятник был предназначен совсем не тем, о чем свидетельствует его описание, приведенное в «Правде Украины»: «Над яром застыли 11 фигур. Впереди коммунист-подпольщик. Он смело смотрит в лицо смерти, в глазах твердость и уверенность в торжестве правого дела. Сильно стиснул кулаки солдат. Рядом моряк закрывает собой старую женщину. Падает в смертную яму юноша, который не склонил голову перед фашистами. Композицию венчает скульптура молодой матери – символ торжества жизни над смертью». И все же, несмотря на идейную целеустремленность авторов к героической тематике, и у них не обошлось без неприятностей. Кто-то из руководства обнаружил, что овраг, декоративно оформленный на площадке, имеет 6 ответвлений. Это, как им показалось, ассоциировалось со звездой Давида, которая была под запретом. Одного из авторов – архитектора Анатолия Игнащенко срочно отозвали из отпуска, пригнали на площадку строителей и заставили их засыпать одно из ответвлений. С пятиконечной звездой им как-то было спокойнее. И снова часы истории отмерили 25 лет. Приближалась скорбная дата – 50-летие трагедии Бабьего Яра. И опять возник все тот же наболевший вопрос: где же мемориал на месте трагедии? К траурному митингу ждали высоких гостей, в том числе президента США Джорджа Буша. В срочном порядке благоустроили подходы к Бабьему Яру, установили бронзовую менору и соорудили открытый амфитеатр для проведения митинга. Был объявлен конкурс на разработку «Мемориального комплекса Бабий Яр». Конкурс проводился в два тура. Первый – открытый на разработку эскиза-идеи, второй тур – заказной конкурс среди авторов пяти лучших проектов первого тура. На этот раз в программе ничего не говорилось о «непоколебимой воле нашего народа в борьбе за победу светлых идей коммунизма». Комплекс Мемориала «Бабий Яр» предусматривался весьма значительным, общим объемом 40 000 кубических метров. Работали мы, как и 25 лет назад, с Юрием Паскевичем. На этот раз к нам присоединился талантливый художник Ким Левич. Первая входная улица нашего Мемориала решалась так, чтобы она была очень знакомой. Она должна была напоминать и улицы старого Киева, откуда уходили в сентябре 41-го евреи целыми семьями в Бабий Яр, и старые улицы всех гетто. Эта улица выводит на небольшую центральную площадь, с которой можно пройти в Зал Памяти Жертв фашизма, мемориальные залы Бабьего Яра. По оси главного зала вход в синагогу. Зал памяти погибшим в Бабьем Яру заканчивался площадкой-балконом, выходящим на склоны Яра. С него виден был «карниз смерти» – место расстрела обреченных. На этот раз жюри не тянуло с вынесением решения. Оно было готово к торжественной дате 29 сентября 1991 года. К участию во втором туре допустили 5 творческих бригад, в том числе и нашу. Обнадеженные оперативностью первого тура, мы ждали заказа. Но заказ не поступал. Уехал Джордж Буш, уехали представители из Израиля, и о нас забыли. Тогда конкуренты объединились и начали пытаться пробивать этот второй тур своими силами. Среди нас были крупный общественный деятель Лариса Скорик, заслуженный архитектор Украины Анатолий Игнащенко. В январе мы несколько раз встречались с учредителями конкурса. Мы были согласны на все. Мы даже готовы были создать единую бригаду. Мы ходили по разным инстанциям вместе с президентом Союза архитекторов Украины Игорем Шпарой. Оказалось, что Горсовет не располагает средствами и считает, что это дело Министерства культуры. Министр культуры сообщил нам, что они могут осуществлять только идейное руководство. Из Союза художников нас отослали в Общество еврейской культуры, оттуда в Центр «Бабий Яр», оттуда в горсовет. Круг замкнулся. …Прошло 9 месяцев. 29 мая, в канун своего отъезда в Соединенные Штаты, я бродил в последний раз по склонам Бабьего Яра. Был тихий весенний день. В памяти настойчиво звучали стихи Евтушенко: «Над Бабьим Яром памятника нет, Крутой обрыв, как грубое надгробье». Крутые обрывы уже не походили на грубое надгробье. Они заросли густым лесом и кустарником. И лишь на одной из аллей затерялась небольшая менора, как символ благих порывов властей. Будут ли еще порывы? Приведут ли они к созданию Мемориала? Молчат 100 000 безвинно погибших. Но забвения нет и не может быть, ибо Бабий Яр в памяти каждого из нас. ПАРАД ДИЛЕТАНТОВ. Как это ни странно, но оказалось, что в Филадельфии ко времени моего приезда уделялось больше внимания памяти Бабьего Яра, чем в Киеве. Однажды, когда я зашел в магазин к Валере, чью жену я так старательно увековечил сначала в виде «портовой шлюхи», потом в виде графини на фоне рубенсовского интерьера, я увидел невысокого коренастого человека с бородкой, который оживленно беседовал с хозяином. Валера нас представил друг другу. Его собеседником оказался Иосиф Винокуров – издатель единственной тогда в Филадельфии русскоязычной газеты «Мир», причем газеты с большим стажем, с 1982 года. Он сказал, что слышал уже обо мне, и предложил написать большую статью о конкурсах на проект монумента в Бабьем Яру. Я узнал, что в Филадельфии ежегодно проходят митинги, посвященные памяти Бабьего Яра, что существует Комитет «Бабий Яр», руководимый доктором Леоном Фридманом – эмигрантом из Польши. В дальнейшем мы много сотрудничали с газетой «Мир». Это было то счастливое время, когда газеты приглашали авторов к публикациям, а не скачивали весь материал с Интернета. В конце 90-х начался бум – появилось много русскоязычных газет. Над тематикой статей в них никто не задумывался: «Когда будет конец света», «Есть ли пирамиды на Марсе», «Исчезнувшая мумия»… В общем, все подряд, что попадалось в Интернете. Этот материал перемежался с рекламой, некрологами, поздравлениями, и газеты выходили в свет. Шла жесточайшая борьба за рекламодателей, и, естественно, тут было не до авторов. Большинство этих газет выпускали непрофессионалы. Корректоров вообще не было, а редакторы газеты читали по диагонали. Например в одной из них был напечатан некролог: «С прискорбием сообщаем о безвременной кончине Софьи Розенфельд. Скорбящий Марк и дети», а над этим большой портрет бородатого мужчины, что, наверняка, усилило их скорбь. Непрофессиональные издатели – это еще полбеды, газету можно не читать. Хуже обстояло с адвокатами и докторами, подтвердившими здесь свои советские дипломы, полученные не всегда прямым путем. Об одном из таких русских адвокатов я уже рассказывал. Он за 50 долларов призывал меня сознаться ему в том, что я хочу обмануть государство. Он широко рекламировался в русских газетах (а газеты, как известно, никакой ответственности за содержание рекламы не несут). К нему же попал один из моих знакомых, у которого он также потребовал 50 долларов за первую консультацию. Семен сообщил ему, что оставил свою старую машину у приятеля, а тот, изрядно выпив, поехал на ней и попал в аварию. – Вы знаете, – сказал адвокат, – что я вам посоветую? Идите и сдавайтесь. – Кому сдаваться? – Идите в полицию и сдавайтесь. – Но они ведь знают, что это моя машина и где я живу. – Поступайте так, как я вам говорю. – И это все, что вы можете мне посоветовать? – Нет, не все. Когда вас вызовут в суд, вы прийдете ко мне, и мы поговорим о гонораре за мою помощь в дальнейшем. Еще хуже обстояло дело с врачами-полупрофессионалами. Тут приходилось быть особенно осторожным. Однажды мне пришлось обратиться к кардиологу. Он тут же принялся активно меня лечить. – Какие лекарства вам выписал ваш семейный врач? Я назвал. Он саркастически улыбнулся. – Оказывается, вас совершенно неверно лечили. Но вы не волнуйтесь. Take it easy! Я сделаю из вас здорового человека. – Но я и так, в принципе, здоров. – Нет, вы больны, но я вас вылечу. Он выписал мне кучу лекарств и обвешал аппаратурой, которую требовал не снимать даже ночью. Через два дня у меня началась аритмия и давление резко взлетело вверх. Я приехал к нему в офис и попросил о внеочередной консультации. – Это ничего, – сказал он мне. – Мы изменим дозировку, и я сделаю вам ряд тестов. А если это не поможет, мы вас госпитализируем, и я буду лечить вас в больнице. Я вышел из его кабинета, тихо сдал секретарю всю аппаратуру и сбежал. Лекарства я выбросил в первую попавшуюся урну. Через два дня я почувствовал себя здоровым. Хуже обстояло дело с дантистами. Когда болит зуб, особенно не выбираешь. И однажды, оказавшись в такой ситуации, я отправился в ближайший стоматологический офис, где работали русские врачи, и который носил название «Дантисты-специалисты». Когда-то они мне ставили пломбу, и я уже знал немногочисленный персонал этого офиса: крикливая менеджер, старичок-бухгалтер и три «специалиста», среди которых один был кореец, плохо говорящий по-английски, один начинающий русский врач и санитарка. Меня осмотрела менеджер и сказала, что нужно немедленно произвести глубокую чистку, которую она никому не доверит и сделает сама. Когда она как следует расковыряла мне десну и кровь уже нельзя было остановить, она сообщила мне, что это особый случай, и нужно обратиться в университетскую клинику. Общими усилиями всех «специалистов» кровь остановили, зуб болел все так же, и на следующий день начало кровоточить еще сильнее. Я прибежал к ним опять. Моя мучительница была слегка растеряна, но через пару минут пришла в себя, посадила в кресло и сказала, что сейчас все будет в порядке. Через пять минут она вошла опять. За ней плелся бухгалтер, облаченный в белый халат не его размера, висевший до пят, как бальное платье. – Second opinion! – торжественно провозгласила дама (второе мнение), – Это хороший врач-американец, специалист высокого класса. Вам повезло, что он именно сегодня зашел к нам. Она подвела робкого «большого специалиста» и вышла из кабинета. Бухгалтер подошел ко мне и заглянул в рот. – How long bleeding? (сколько времени кровоточит), – спросил он на ломаном английском. – Два дня, – ответил я по-русски, не желая включаться в эту позорную игру. – Вы бы, господин консультант, хоть бы халат себе купили. Он выскочил из кабинета. – Доктор считает, – не смущаясь сообщила вернувшаяся дама, – что вам лучше всего обратиться в Теmрlе University. Я понял, что споры бесполезны. В тот же день мне удалось попасть к профессионалу, и он за один сеанс решил все мои проблемы. Но если занятие медициной требовало хоть какой-то подготовки, то за средства массовой информации брались все, кто угодно. Однажды нам позвонили из вновь организуемого Филадельфийского русского телевидения, сказали, что наслышаны о моей супруге, много лет работавшей на Гостелерадио Украины, и просят нас приехать, влиться, так сказать, в их ряды. Дали адрес и объяснили как проехать. В комнате, где размещалалась администрация нового телевидения, дым стоял столбом – было так накурено, что мы с трудом разглядели трех мужчин, сидевших вокруг стола. Все они курили и что-то бурно обсуждали. Они представились. Один был президент, звали его Жора, второй – Толя – вице-президент и третий Роман – менеджер. Остроту создавшегося положения объяснил нам президент. – Сидим тут, блин, понимаешь, пятый день с утра до вечера по 14 часов, и никак не можем определиться, с чего начать. Кто-нибудь может, наконец, дать президенту сигарету, – с раздражением обратился он к своим соратникам, хотя еще не закончил курить предыдущую. – А почему у вас нет ни компьютера, ни бумаги на столах? – Пока еще нечего записывать. Нужно решить принципиальные вопросы – с чего начинать. – Ну, сначала нужно определить структуру вашего телевидения, тематику, определиться с кадрами, с техническим обеспечением, – робко сообщили мы. – Верно, блин. Вот вы нам и нужны. Но время у нас ограничено. Мы вам можем дать только три дня, потому что через две недели мы выходим в эфир. Мы были поражены такой оперативностью, попробовали выяснить у них, какой это будет канал, сколько времени в эфире но ничего не выяснили, так как они ничего не знали. Через три дня мы приехали к ним опять и привезли наши раскладки. В помещении администрации «Русского канала Филадельфии» было все так же накурено, опять все трое сидели за столом и жарко спорили. Однако, как мы выяснили, ситуация резко изменилась. Президентом стал Роман, вице-президентом – Жора, а менеджером – Толя. Они с восторгом ухватили разработанную нами структуру, тематику, штатное расписание и т. д. и попросили продолжить работу, сделать лого, оформить фирменный микрофон и выяснить, какие режиссеры, операторы и актеры смогут у них работать. На сей раз уже Роман кричал: «Кто-нибудь даст, наконец, президенту закурить?». В процессе работы над кадрами мы выяснили, что все трое фундаторов – специалисты в разных областях: один – парикмахер, второй – портной, а третий – мастер-отделочник. Третье заседание было назначено у нас дома. Как вы уже могли догадаться, дорогой читатель, произошли крупные изменения: Толя стал президентом, Роман – вице-президентом, а Жора – менеджером. Лого и микрофон им очень понравились, коньяк – тоже. Насчет моих картин высказался вновь избранный президент: – Я, конечно, не большой специалист в живописи, я больше по отделке. Вот моя жена разбирается, ей бы понравилось, хотя она может и покритиковать. Ей очень нравятся «Подсолнухи» Ван Гога (дались всем нуворишам эти подсолнухи!), и она уже три раза была в «Барнс Фаундейшн». Я выяснил у него direction к Барнсу. Это была единственная полезная информация, которую мы от них получили, потому что через день нам позвонила их секретарша и сообщила, что хозяин новой телепрограммы выгнал всех троих и привез своих людей из Нью-Йорка, которые все будут делать сами. Как-то после этого мы встретили нашего знакомого парикмахера-президента, который сообщил, что он сейчас организовывает строительный бизнес, и мне, как архитектору, было бы очень интересно принять в нем участие. Я постарался ретироваться. Но знаменитая картинная галерея, известная как Barnes Foundation, меня очень заинтересовала. Неужели это тот самый Барнс, который открыл Сутина, собрал коллекцию постимпрессионистов и презентовал ее в наследство афро-американскому университету? BARNES FOUNDATION. Каждый американец, открывая почтовый ящик, видит конверты с яркими надписями, золотыми печатями и требованием немедленно их вскрыть. Текст писем в них однотипный: «Поздравляем! Вы выиграли 3 миллиона долларов в первом туре нашей лотереи. Для окончательного оформления выигрыша вам нужно принять участие в заключительном туре и прислать $20 на организационные расходы». К художникам, которые себя засветили на каких-либо выставках, приходят дополнительно более скромные конверты. Однако текст в них начинается с того же слова «Поздравляем!» Далее следует, что поздравляют с тем, что вы отобраны для участия в выставке в галерее «Paradise», или «Art & Life»… Пришлите слайды трех ваших работ и $ 20 к каждому слайду для оплаты жюри. Это уже бурная деятельность малых галерей. В отличие от тех галерей, что окантовывают картины и располагаются в каждом моле, эти расположены кучно в центре города и устраивают выставки. Смена экспозиции производится в первую пятницу каждого месяца. В день открытия новых выставок в 5 часов в галереях начинается шум и оживление. Это развлекаются студенты, пришедшие на дармовое угощение: вина, соки, печенье, чипсы и т. д. В остальные дни месяца в галереях царит запустение. Посетителей нет, покупателей тоже. В Филадельфии эти галереи размещаются, в основном, на 2-й, 3-й и Arch Street. Письма вы получаете также из других штатов. Посылая слайды и чеки, вы ждете ответа, но его никогда не будет. Не получив ответа из такой галереи в Филадельфии, я решил ее посетить. Там, действительно, открылась выставка живописи, представленная очень слабыми, дилетантскими работами. Я подошел к пожилой даме, которая дежурила в галерее и представился. Она вернула мне мои слайды, сказала, что работы очень понравились, но… – Мы выставляем работы только членов нашей галереи, на чьи пожертвования мы существуем. Иначе мы будем лишены материальной поддержки. – Странно. Вы же рассылаете предложения прислать слайды и чеки для работы жюри. Кстати, почему жюри всегда состоит из одного человека? – Это наш постоянный сотрудник. А чеки идут на оплату аренды, уборки, оплату охранника и, конечно, хозяину. Кстати, он сказал, что ему ваши картины очень понравились, и, если бы вы стали членом нашей галереи и внесли определенную сумму, он бы выставил вас в первую очередь. Более крупных галерей мало, у них есть свой круг клиентов, и они предпочитают художников, за именем которых следует две даты (рождения и смерти). При всех прочих условиях усопший художник считается более солидным. Ничто так не повышает стоимость картин как смерть художника. В этих галереях богатые барочные рамы и периодические выставки картин художников XIX и первой половины XX века. Эти галереи связаны с интерьер-дизайнерами, оформляющими богатые дома. И, наконец, самые большие галереи, именуемые коллекциями, foundations, или просто музеями, картин не продают. Они, наоборот, их покупают за счет спонсоров, которые за это получают возможность их лицезреть на льготных условиях, вешать свои бронзовые визитные карточки на дверях залов, принимать знаки почтения, хвастаться коллегам и потихонечку списывать свои налоги за благотворительность. Посещения в наше время, время поголовного и сокрушительного туризма, больших музеев типа Лувра, Версаля, Ватикана, Уффици, Прадо вызывают ностальгические воспоминания о первомайских демонстрациях. Впереди каждой группы несется лихой экскурсовод-искусствовед с красным или белым знаменем в руках, чтобы его подопечные, не дай Бог, не потеряли его в толпе. Он пытается на бегу что-то рассказать осипшим от постоянного крика голосом. За ним мчится группа озверевших туристов, которые на ходу успевают прочитывать только названия отдельных картин. На их созерцание времени нет. Основной массой любителей живописи владеют только две мысли: когда же все это кончится и где находится туалет. Все эти группы сплетаются в сложное Броуново движение с водоворотами, над которым реют стяги галопирующих экскурсоводов. Музей, в который мы попали, не вошел еще в перечни туристических маршрутов, и поэтому в его залах сохранилось патриархальное спокойствие. Мы медленно передвигались вдоль ряда картин. Я словил себя на том, что уже не смотрю на холсты, а просто читаю на табличках имена авторов. Картины висели почти вплотную друг к другу. Раздражало еще и то, что между ними были втиснуты экспонаты из коллекции чугунного литья: пики, розетки, картуши. Я повернулся к Леночке. – Все, больше не могу. Насыщен искусством под завязку, да еще эти алебарды! Сквозь музейный шепот за спиной пробилась знакомая русская речь: – И за что они платили миллионы? За эту мазню? Я бы смог нарисовать лучше. Ну вот это я еще понимаю. Художник Пушкин – наверное, правнук поэта. Я не выдержал и обернулся. – Не Пушкин, а Паскин. И не правнук Александра Сергеевича, а такой же русский еврей, как и вы, только талантливый. – Да что вы говорите? Маня, ты слышишь? Я понял, что надвигается искусствоведческая дискуссия, и нужно смываться. У входа пришлось пробираться сквозь строй вновь прибывших любителей прекрасного. Я подумал, что мы хорошо сделали, приехав пораньше. И тут нас нагнала Маня со своим любознательным супругом. – Я извиняюсь, – учтиво начал он. – Вот вы все знаете. Вы, наверное, будете художник. – Почему буду? – удивился я. – Я уже есть. – Это у нас так говорят. Слышишь, Маня – это художник. Вы мне как раз и нужны. Вернее, мне нужна картина. Good picture. О’кей? Ничего, что я говорю по-английски? – Не страшно. – Я бы сам нарисовал, да у меня времени нет. – Да, мы уже усвоили, что рисуете вы лучше Паскина. И в какой же области вы трудитесь? – Я мужской парикмахер, мастер высокого класса. Barber, если вы слышали. Впрочем, с вашей прической… – Спасибо за комплимент. И какую же сумму вы готовы уплатить за картину? – Я знал, что это самый быстрый путь к завершению бесплодной беседы. – Для тебя это очень хороший дил. Все очень просто. Я тебе объясню, что где нарисовать, – он неожиданно перешел на «ты». – Если это будет большая картина, раскрашенная масляными красками, я тебе отстегну 100 баксов. – Отлично. Приезжай сюда в следующее воскресенье – подберем что-нибудь покруче Паскина. Кстати, твоя жена любит подсолнухи Ван Гога? – Конечно. – Я так и думал. Так до следующего воскресенья на этом месте. – А дома нельзя? – Исключается, – твердо ответил я. – А телефон? – Телефон засекречен в связи с большим наплывом несознательных заказчиков. Цирюльник – любитель живописи остался в полном недоумении. … На улице вместо обещанного дождя ярко светило солнце. Птицы звонко щебетали на проводах и с восторгом гадили на машины, вереницей выстроившиеся вдоль бровки тротуара. Между машинами сновали очень плотные и очень смуглые дамы в черных мундирах – транспортная служба города. Я вспомнил, что в Париже их называют «баклажанами» за сине-фиолетовые костюмы. Интересно, на какой овощ похожи их американские коллеги? Плечистые девушки ловко засовывали штрафные тикеты под дворники на лобовых стеклах машин. Музей не имел паркинга, вдоль всей улицы висели запрещающие знаки, но это не смущало любителей живописи. Все равно деваться было некуда. Я запарковался на одной из боковых улиц. «Да, дорогой доктор Альберт Барнс. Вы все предусмотрели, и здание музея заказали по своему вкусу французскому архитектору Крету, и картины накупили у французских мастеров и парижских моршанов, и разбавили коллекцию антиквариатом, и вытащили на недосягаемую высоту местечкового еврея Хаима Сутина, а на паркинге вы споткнулись. Кроме того, вы удачно завещали все это богатство европейского искусства афро-американскому университету, руководство которого было в восторге, но не совсем понимало, что со всем этим делать». – Объясни мне, – спросила Леночка, – почему картины развешены вплотную? Что, у них запасников нет? – Запасники есть, да так все-таки нагляднее их плачевное состояние. Они ведь все время жалуются на нищету, просят деньги на расширение, на реконструкцию, на благоустройство, на канцелярские двухтумбовые столы, чтобы их бухгалтеры не ставили компьютеры на антикварные бюро. Жертвуют им немало, да и нахлебников у них, очевидно, достаточно. А вот и наш лимузин. Мы подошли к нашему скромному «плимуту». На лобовом стекле торчала бумажка. – Видишь, все-таки не избежали тикета. А, нет! Это просто вежливый хозяин дома в последний раз убедительно просит не ставить здесь машину, так как он не может выехать. Представляю себе, как ему надоели посетители музея. Итак, мы сэкономили 15 долларов. Я вырулил на Сити Авеню. – Почему такая тяга к импрессионистам? – поинтересовался я. – За последние полгода выставка Монэ, выставка Ван Гога, выставка Сезана, не говоря уже о «Барнс Фаундэйшн». – Легко объяснимо, – Леночка улыбнулась. – Это мощный ажиотаж, созданный аукционами «Сотби», «Кристи» и иже с ними. Широкая реклама, дикие цены, которые все время растут. Каждый покупатель картины чувствует себя и знатоком, и меценатом, и счастливым обладателем сокровища. Простым смертным, коих мы видели у входа, недоступен этот пир души и счастье обладания ценностями человечества. Но… – она сделала небольшую паузу, – но когда этот посетитель приходит в Museum of Art или в Metropoliten Museum, ему показывают Рембрандта, Хаальса и Вермеера, говорят, что это бесценные произведения, он преисполняется почтения, делает умную физиономию, прикладывает руку ко лбу козырьком, как Чапаев, щурится, цокает языком и вообще выражает полное понимание и ведет себя прилично. Когда же он приходит на выставку импрессионистов, где картины выставлены на продажу, он их разглядывает, как будто они висят у него дома, и даже может потрогать, когда секьюрити отвернется, и мечтает о том, что и он мог бы когда-нибудь их приобрести. Богатые люди, покупающие эти полотна на аукционах, зачастую отличаются весьма умеренным пониманием живописи, однако обладание ими поднимает владельцев на высокий уровень. Это хитрый и чисто психологический бизнес. – Знаешь, я вспомнил слова одного французского искусствоведа: «Одним из наиболее плодовитых художников был Коро. Он написал 3000 картин, из которых 10000 были проданы моршанами в Америку». – Ты считаешь, что тут есть подделки? – Я ничего не могу утверждать, но некоторые холсты наводят на размышления. Мы ехали по живописному берегу реки Скукилс, очень напоминающему берег Днепра, от чего стало немного грустно, и я, чтобы отвлечься, ударился в воспоминания о великих мастерах живописных «fake» – подделок. – Самой замечательной фигурой среди великих фальсификаторов был ван Меегерен, который подделывал холсты Вермеера Дельфтского. Он сам какое-то время проработал в Дельфте, блестяще знал технику старых голландских мастеров. Ван Меегерен покупал старинные холсты, смывал живопись, но сохранял подрамник, гвоздики и подоснову XVII века. Он пользовался рецептами грунтов и красок старинных художников, умел блестяще «состарить» картину, чтобы она покрылась патиной, краски потускнели и появились кракелюры. Все крупнейшие искусствоведы-эксперты признавали, что это холсты Вермеера Дельфтского. Вторая мировая война застала его в Голландии, и единственным покупателем шестого холста, написанного ван Меегереном, мог стать только Геринг. И он продал ему этот холст, и опять эксперты признали, что он принадлежит кисти Вермеера Дельфтского. Война закончилась, и в 1945 году он был арестован по обвинению в коллаборационизме (расхищении народного достояния и пособничестве врагу). Процесс длился два долгих года. Ван Меегерен утверждал, что картины написаны им самим. Ему не верили. Был единственный способ, который бы мог убедить судей, – написать новую картину Вермеера Дельфтского. Он, под присмотром полиции, написал последнего, седьмого Вермеера. Суд состоялся в октябре 1947 года. Ван Меегерен получил год тюрьмы за подделку художественных произведений с целью наживы, а через два месяца он скончался. К чему я все это говорю? Ван Меегерену и его коллегам работать было невероятно трудно – нужно было достать старый подрамник, холст, гвозди, грунт, специальные натуральные краски. Холсты надо было старить, покрывая темным лаком, нагревать до 120 градусов, чтобы образовались кракелюры и т. д. При подделке импрессионистов, пост-импрессионистов и более поздних художников всего этого делать не надо. Сойдут подрамники из любой древесины и любые краски. Нужно только передать почерк художника. Поэтому пошла лавина подделок картин. Сейчас количество fakes исчисляется миллионами, и вполне понятно, что ведущее место в этой лавине составляют импрессионисты, кубисты, ташисты, абстракционисты. Кроме того, при современном уровне полиграфии можно сфабриковать за небольшие деньги искусствоведческую книгу или каталог несуществовавшей выставки, включить туда подделку и разослать по библиотекам. Потом на эти издания можно сослаться. …И тут мы попали в пробку возле Либерти-Плейс. Очевидно где-то впереди была авария. Напротив Либерти-Плейс тусовались молодые люди с красными, синими и зелеными прическами. У некоторых в ушах торчали огромные кольца. Кольца меньшего диаметра вставлялись в нос и в верхнюю губу. – А это что за юноши с хохолками? – поинтересовалась Леночка. – Это же Art Institute. Его студенты считают, что именно такая расцветка волос означает принадлежность к великому миру искусства. Наконец, машины тронулись. Я предложил проехать к Пенсильванскому университету. На его территории находился второй значительный памятник современной архитектуры Филадельфии – здание медицинских лабораторий Луиса Кана. Мы запарковались и двинулись наугад по университетскому городку, надеясь все выяснить у встречных. Было два часа дня – время, когда студенты и преподаватели шли косяком. Однако никто из них не подозревал, что рядом есть памятник архитектуры, хотя он был построен недавно – в 1961 году. Одна встречная дама посоветовала нам дойти до книжного магазина. «Там есть старичок-продавец – он все знает об университете». Старичок, и впрямь, оказался всезнающим и очень любезным – он даже проводил нас до этого здания. Памятник архитектуры произвел на нас гнетущее впечатление. Он был в ужасном состоянии. Огромные угловые окна, так эффектно выглядевшие на фотографиях, были завалены старыми бумагами и лабораторным оборудованием, неоштукатуренные стены вымазаны какой-то экономичной краской. Чтобы хоть немного сгладить впечатление, мы зашли в один из новых корпусов. Я открыл двери какого-то зального помещения. Там сидели ученые мужи и слушали докладчика. Помещение было похоже на Зал заседаний Ученого совета КИСИ, и я сразу же вспомнил этот зал и свою защиту диссертации. ЗАЩИТА. – Спасения утопающих – дело рук самих утопающих. – Это первое, что я услышал от ученого секретаря, некоего товарища Г., когда он принимал мою диссертацию для защиты. Впоследствии я имел возможность регулярно выслушивать сентенцию насчет утопающих. – Кого вы предложите в качестве оппонентов? – Профессора Добровольского Анатолия Владимировича и доктора архитектуры Яблонского Дмитрия Нилыча. – Не советую, одного доктора или профессора достаточно. И где вы их берете? Тут кандидатов не допросишься. Вы что, с ними уже говорили, вы с ними знакомы? – Конечно. Мы с Дмитрием Нилычем ходили зимой на лыжах с ночевкой. – Почему с ночевкой? – спросил он подозрительно. Соображал он туго. – Чтобы не ходить на лыжах ночью. – А где же вы ночевали? – он все ждал какого-то подвоха. – Кто в палатке, а кто в хате, – я почувствовал, что разговор пошел не в ту сторону. – Не замерзли? – не унимался он. – Нет. Мы были тепло одеты и прихватили с собой водку. – А! Это другое дело. Сколько? – Что сколько? – Сколько водки с собой взяли? – в его голосе слышался уже неподдельный интерес. – По бутылке на нос для всех мужчин и женщин. – А пили из горла? – Нет, наливали в темноте по булькам. – Неплохо. Следует отметить, что я так вольно вел с ним разговор, потому что знал, что ученый секретарь в этом вопросе был большим специалистом. В стремлении к дармовой выпивке он переплюнул бы любого ханыгу, в чем я убедился незадолго до этого, когда защищались два моих приятеля. Защита прошла хорошо, но дело было в мае, и все ученые мужи смылись на дачи. При голосовании оказалось, что для кворума не хватает одного голоса. Обзвонили отсутствующих членов Ученого совета, застали дома только товарища Г. Он заявил, что находится в отпуске и голосовать не будет. Выход из положения нашли с трудом, отправив нарочного к одному профессору на дачу. На следующий день состоялся банкет в ресторане. К шести часам все гости и приглашенные члены Совета были на месте. Было произнесено немало тостов за успехи соискателей и здоровье руководителей. И вот к семи часам вечера, когда веселье было в разгаре, дверь в зал тихонько отворилась, и в нее бочком протиснулся наш ученый секретарь. Родственники соискателей поинтересовались у меня, кто это. «Это очень ученый секретарь Совета», – ответил я. Ничего не подозревавшие родичи усадили его за стол, налили штрафной фужер водки и потребовали произнести тост. Он встал и промямлил, что не мог отказать себе в удовольствии поздравить соискателей с удачной защитой («которая чуть не провалилась по вашей вине», – добавил кто-то за столом вполголоса). Я поинтересовался у приятеля, как у товарища Г. хватило совести прийти сюда, на что он мне ответил: «Он знает, что все равно я его не выгоню, так как диссертацию нужно будет отправить в ВАК с письмом за его подписью». Я опять вернул нашу беседу в деловое русло. – Мне нужен второй оппонент – медик, так как диссертация на стыке наук. – И кого вы предлагаете? – Наума Моисеевича Данцига из Москвы. Он блестящий гигиенист, доктор наук. – Опять доктор! Дались вам эти доктора. Взяли хотя бы киевского. Например, Гончарук из мединститута – большой специалист. – Да, но он большой специалист по фекалиям, у него диссертация была по уборным в сельской местности, а Данциг – большой специалист по свету и солнцу. – Ну, тогда спасение утопающих, как вы знаете… В общем, гостиницу вашему москвичу обеспечивайте сами. Кстати, где вы собираетесь печатать автореферат? – Я думал, вы мне поможете с типографией. – Дело спасения… – Ясно, – не выдержал я. – От имени утопающих спасибо за внимание. Сроки печатания и рассылки реферата были катастрофически короткими, и я бросился на поиски типографии. Как и следовало ожидать, все они были перегружены. Наконец один мой приятель дал мне совет: «Что ты все рвешься в киевские типографии? Я, например, печатал свой реферат в Святошино, в маленькой типографии. У меня даже остался телефон зам. директора». Когда я позвонил по этому телефону, грубый мужской голос сказал мне: «Это не телефонный разговор. Берите автореферат и все, что положено для знакомства, и приезжайте». Следует отметить, что бутылка марочного коньяка очень смягчила наши взаимоотношения. Зам. директора сказал мне: – Завтра я его залитую и отдам наборщику (тогда еще были наборщики). Приезжайте в понедельник с утра. Вычитаете верстку и сразу будем печатать. Дальше со всеми договаривайтесь сами. Я даже не ожидал такого темпа, и в понедельник, ровно в 9 утра, был в типографии. А в половине десятого появился молодой человек со следами бурно проведенного вечера, сказал, что гранки готовы, и я могу их вычитать. Он вручил мне мой реферат, напечатанный на серой оберточной бумаге, и предложил побыстрее читать, чтобы успеть выправить ошибки до того, как гастроном закроется на перерыв. Я читал в бешеном темпе. Молодой человек мне тоже помогал. Когда мы закончили, он мне сказал: – Я сейчас иду править, а ты (у нас уже сложились душевные отношения), а ты пойдешь направо один квартал. Там гастроном. Бутылка «столичной» – 4 рубля 12 копеек, триста грамм «отдельной» на 63 копейки и батон на свое усмотрение. И чтоб одна нога тут, другая там. Когда я успешно выполнил поручение, мой новый знакомый сообщил мне, что реферат правится, и тут же откупорил бутылку. Мой робкий отказ от участия в пиршестве был встречен бурей негодования. Оказывается, если бы здесь знали, что я такой сильно гордый, со мной никто дела бы не имел. Выпили, закусили. За это время прибыла верстка, и мой новый знакомый Анатолий сказал, что сам представит меня печатнику, но для серьезной беседы следует повторить. Я повторил. Печатник тоже оказался серьезным парнем. Он сказал, что раз такие приятные люди, то он отложит печатание всех директивных документов («кому они на хрен нужны») и запустит мой реферат. Когда выпивка закончилась, печатник сказал мне, что в заказе 150 экземпляров, но, если мы еще захотим хорошо посидеть, и я это обеспечу, то он, конечно, может забыть выключить машину, и она тиснет 250 штук. Я обеспечил. Мы еще посидели, и я был представлен переплетчику, который тут же забеспокоился, что могут закрыть гастроном. Поскольку компания разрослась, ставки пришлось удвоить. Мои отказы от участия и слабые заявления, что я не доберусь домой, не принимались. Как и когда меня засунули в такси, как я добрался домой, да еще с солидными пачками реферата, я не помню. Слава Богу, что дома в этот период я находился один. Моя семейная жизнь дала серьезную трещину. Конфликты начались довольно давно. Сначала потогонная работа с Бабьим Яром, потом диссертация. Моя супруга была недовольна, что я без конца занят и уделяю столь мало внимания светским развлечениям. Свое недовольство Света выражала весьма активно. Меня же больше беспокоили другие проблемы. Света училась в вечернем институте и исправно отправлялась на занятия. Однако стали приходить письма от декана, что ее могут отчислить в связи с регулярным отсутствием на лекциях. Зная, что у меня все равно нет времени во всем этом разбираться, она уверяла меня, что все это путаница. И в это время возникли другие явления, очень меня насторожившие. В нашем доме, после посещения нами различных моих приятелей, стали появляться знакомые мне сувениры и книги. Однажды Света преподнесла мне большой альбом репродукций Дрезденской галереи. Я был ей очень признателен. На мой вопрос, где она его достала, она ответила, что это ее маленький секрет. Секрет скоро раскрылся. Ко мне зашел знакомый сценарист, у которого мы были за месяц до этого, увидел альбом и обрадовался: – А я его ищу! Ты подумай, я и не помнил, что ты его у меня попросил. Наверное, мы изрядно выпили, так что память отшибло. – А ты уверен, что это твой? – спросил я настороженно. – А как же! Вот мой экслибрис, а вот моя подпись. В тот же вечер у меня со Светой состоялся серьезный разговор. – Как же ты могла взять этот альбом? – А ты что, не знаешь, что я хожу сейчас с большой сумкой? – При чем здесь сумка? Это же чужая вещь. – Да, но я же сделала это для тебя. Ведь ты же сам сказал, что очень хочешь иметь такой альбом. Следующим ударом для меня было появление в нашем доме испанских скульптурок на тему корриды. Они появились после посещения нами мастерской знакомого скульптора, недавно побывавшего в Испании. Разговор опять носил странный характер. – Где ты взяла эти скульптурки? – Это я купила тебе в подарок в комиссионке. – Не ври! Эти скульптурки я видел в мастерской П. Он привез их из Испании. – Подумаешь! Можно подумать, что только он один был в Испании. – Завтра же мы пойдем к нему и вернем их. – Если ты хочешь, чтобы тебя обвинили в воровстве – возвращай, а я скажу, что вижу их в первый раз. Света была очень доброй и мягкой женщиной, но обман и клептомания были ее большими недугами. Я уже не мог доверять ей ни в чем. Я боялся ходить с ней в гости к моим приятелям. Тем более что информация на эту тему стала просачиваться в среде знакомых. На нас смотрели косо. Скандалы на эту тему достигли апогея. И в один прекрасный день Света собрала свой нехитрый скарб и отправилась к родителям. Заявление на развод она подала как раз перед моей защитой. Так что в настоящее время я пребывал в одиночестве в двух комнатах, сидя на пачках моих авторефератов. Защита приближалась, и в связи с этим у меня возникли две проблемы. Первая – обеспечить комфортное жилье для московского оппонента. Вторая – обеспечить присутствие на защите моих руководителей. Первая решалась очень плохо. Я обзвонил всех знакомых, но все было тщетно. Максимум, что мне могли предложить – это номер на четверых в гостинице «Театральная». За неделю до защиты я побеседовал со всеми знакомыми, проектировавшими гостиницы. Мои усилия не принесли никаких плодов. Потеряв последнюю надежду, я тоскливо побрел по Крещатику, вспомнил, что еще не обедал, и зашел перекусить в кафе «Красный мак». За моим столиком оказалась молодая грустная дама, и я почувствовал к ней расположение. Судя по выражению ее лица, у нее тоже были какие-то неприятности. Сначала мы ели молча. Потом я спросил: – Прошу меня извинить, если вопрос покажется бестактным. Но мне показалось, что вы чем-то озабочены. Может я чем-нибудь могу помочь? – Спасибо, это сугубо личное. Я хотела задать аналогичный вопрос, но не решалась. Мне было нечего скрывать, и я тут же изложил ей свои трудности. – Ну, это не проблема, – сказала она. – Я работаю в бухгалтерии гостиницы «Москва» и думаю, что смогу вам помочь. Из кафе мы вышли вместе. Мою новую знакомую звали Нина Петровна. Оказалось, что она живет недалеко, на Михайловской улице. По дороге мы беседовали. И, как это иногда бывает в жизни, я изложил все свои семейные неприятности человеку, которого видел впервые. Она не осталась в долгу. Ей тоже необходимо было выговориться. Она недавно развелась с мужем и довольно трудно переживала свое одиночество. Когда мы подошли к ее дому, она предложила мне зайти на полчаса выпить кофе. Сказала, что у нее есть хороший коньяк. На следующее утро, когда я покидал гостеприимную квартиру, я знал, что с гостиницей для оппонента у меня проблем не будет. Вторая проблема – явка руководителей. Академик Катонин Евгений Иванович у меня не вызывал сомнений – он был человеком обязательным. А вот с Александром Ивановичем Маринченко, как меня предупредили, будут сложности, так как он в отпуске и на даче. Я узнал адрес и поехал к нему на дачу. Встретил он меня не то чтобы с радостью, но, в общем, доброжелательно. Я ему изложил все, что относилось к состоянию моей диссертации, отзывы на реферат, предварительные заключения оппонентов. Беседа проходила на складных стульях под раскидистой яблоней. Он выслушал меня, как мне показалось, весьма внимательно. После этого он заявил: – Я приезжаю на дачу, чтобы лечиться. – От каких болезней? – вежливо поинтересовался я, хотя не совсем уловил причину столь резкого поворота в нашей беседе. – От всех, – с торжеством в голосе обьявил он. – У меня здесь маленькая пасека. Вот я сажусь в тени возле ульев с пчелами и жду. Чувствую, что у меня вдруг кольнуло в руке. Я беру пчелку, сажаю на это место, нажимаю, она меня кусает. Да, это болезнено, но очень полезно. Дальше. Сижу, читаю книгу, вдруг заныл коленный сустав. Я беру пчелку, сажаю на колено, нажимаю, она кусает, и я знаю, что и тут все будет в порядке. Вот так за время отпуска я вылечиваю многие болезни. Так что я отсюда никуда не поеду, – неожиданно кончил он. – Защита обойдется без меня. – Но ученый секретарь сказал, что это невозможно. – Если так, то вам придется отвезти меня на такси в институт и сразу после защиты привезти на дачу. Пришлось соглашаться. На защиту его привез на такси мой приятель. С заседания он сбежал, не дождавшись даже выступления оппонентов. Оказалось, что он нашел знакомого с машиной из того же дачного поселка. Защита прошла нормально. Докладывал я кратко: 15 минут – я знал, что это любят. Оппоненты спели положенные панегирики. Положительные отзывы не читали, только замечания. Отрицательный отзыв был один. Это была телеграмма: «Удивляемся Ученому совету, принявшему к защите диссертацию, носящую юмористический характер». Подписи не было. Анонимная клевета. Проголосовали единогласно. Ученый секретарь на защите присутствовал, на банкете, естественно, тоже, где он и смог продемонстрировать высокий профессионализм. Через две недели я вырвал у него протокол, и, пользуясь его постоянным лозунгом насчет утопающих, сам отправил диссертацию в ВАК. После этого я вернулся на работу и стал ждать у моря погоды. ГОРИТ «ВОСХОД» ЗАРЕЮ НОВОЙ… – Вам нравится ваш дом? – Дуже гарний дом, та великий. – А тут что у вас – гостиная? – Нi. Це зала. – А здесь столовая? – Нi. Тут у нас спальня. – У вас же на втором этаже есть две спальни и ванная при них. – Це точно. Раз у тиждень ми пiдiймаємось на другий поверх митися у ваннi. – А почему вы в кухне держите так много цыплят? – А де ж їх держати? – А уборная у вас что, не работает? – Нi, робить дуже гарно. – А чего ж она завалена ящиками и мисками? – Ну тут ви вже звиняйте. Ми хоч в унiверситетах не вчилися, но щоб таке робить в своєму домi. Самi не робимо i дiтям не дозволяємо. Нехай ходять за клуню. Это мы в одном из первых сел – потемкинских деревень, построенных на Украине в конце 50-х годов. Выходим на центральную площадь. Озверевшие бабки, подобрав подолы, с диким визгом несутся через дорогу. Центральную площадь разместили на трассе, чтобы все видели, какой у них клуб и торговый центр. По трассе несутся машины со скоростью 60 км/час. Для местного населения это зона повышенного риска. В середине 60-х началась новая эпопея с потемкинскими деревнями. Было решено создать экспериментально-показательные села. Поскольку я уже занимался экспериментальными проектами, мне всучили приказ Госстроя и отправили в Крым составлять задание на проектирование экспериментально-показательного поселка Восход. Я вылетел в Симферополь, где меня уже ждал посланец «хозяина» – так называли председателя колхоза Петра Семеновича Переверзева. Сам он оказался на редкость разумным и эрудированным человеком – блестящим организатором. В свое время он взял довольно хилый колхоз и сделал из него колхоз-миллионер. Вечером меня накормили-напоили и спать положили, а утром ни свет заря я стоял у конторы, построенной в стиле ампир. Перед ней находился памятник Карлу Марксу, а не Ленину, что само по себе было необычно. Потом я узнал, что с одной и той же скульптуры сделали несколько формовок и поставили в разных поселках. Но если тут этот памятник не вызывал возражений, то в расположенной рядом Петровке это было нечто удивительное. Дуэль! На большой площади располагались контора и школа напротив друг друга. Перед одним зданием спиной к нему поставили Карла Маркса, перед другим Ленина на таком же пьедестале. И вот они стояли как на дуэли перед первым выстрелом, мрачно глядя друг на друга. Утром я направился к конторе. На ступеньках стоял старый еврей – Яков Аронович – заместитель председателя, в мятом картузе и очках-линзах. Он почти ничего не видел, зато все помнил. В руках у него не было ни единой бумажки. Он останавливал подъезжающие машины-полуторки и самосвалы странным приветствием: – Куда ты едешь, куда? – На второе отделение грузить удобрения. – А я говорю – нет. Ты едешь в Климово за яблоками и везешь их на вокзал. – Куда ты едешь, куда, я спрашиваю (это уже следующий). – На станцию «Урожайная» за кирпичом. – А вот и нет. На станцию таки да, но там ты возьмешь тару для «Алиготе» и привезешь на винзавод. – А ты куда едешь, куда? Ша, не гони. Ты думаешь, что без тебя разберут весь виноград? Ах, ты не знал, что за виноградом? Я бы знал, что ты так быстро поворачиваешь, я бы послал тебя за блоками. А пока поезжай на виноградники на третье отделение, только аккуратненько, а то по дороге сделается вино. – А ты куда едешь, куда?.. Наконец появился Петр Семенович: – Поздно спать изволите, наш дорогой товарищ архитектор. А я тут в 6 утра уже планерку собрал, думал, что вы народу расскажете, какой тут будет «город заложен назло надменному соседу». – Надменным соседом был Илья Абрамович Егудин – председатель соседнего колхоза-миллионера, который тоже попал в экспериментальные. Мы походили по селу. Впечатление было довольно убогое. Потом засели у него в кабинете и договорились насчет программы. Новая застройка 3-4-этажная, Дворец культуры, торговый центр, Дворец спорта с искусственным льдом и т. д. – И чтоб высота комнат была 3 метра. – Так по нормам же можно только 2,5. – Пишите три в порядке эксперимента. Наши люди выдержат, а я пробью. Я отстукал программу, подписал у председателя и поехал в Симферополь согласовать с облисполкомом. Перепуганный чиновник позвонил в обком, и через час мы сидели уже у заведующего строительным отделом обкома. Он прочитал программу и возопил: – Да вы что там в Москве и Киеве совсем с ума сошли? В понедельник явились ко мне из Курортпроекта с программой. Аквариум для Алушты с отделением для крупных рыб и акул. Я спрашиваю: «Вы в Алуште были? Вы видели, что это за поселок? Зачем им вгрохивать столько денег в крупных рыб? Зачем им, спрашивается, акулы?» А они мне: «Это сразу увеличит приток отдыхающих». Приток отдыхающих увеличивают пансионаты, а не акулы, стройте лучше пансионаты. Еле отбился. И тут же, бац, приезжают москвичи. Крематорий для Ялты на 10 тысяч трупов в год. «Да вы что, с ума сошли, – кричу я, – вы что решили за полгода похоронить всю Ялту?» А они отвечают: «Не волнуйтесь, мы подключим все побережье и отдыхающих». «Да они же приезжают сюда отдыхать, купаться в море, загорать, а не помирать». А они: «Бывает и так: сначала загорают, потом помирают». Еле выпер их в Министерство коммунального хозяйства. Только чуть-чуть успокоился, так теперь вы со своим ледовым стадионом. – А это не я, – робко вставил я. – Это заказчик. – С заказчиком я решу, – он снял телефонную трубку. – Петр Семенович! Дорогой! У меня тут твои проектировщики. Умоляю! Выкинь ты этот балет на льду. На кой черт он тебе сдался? Ах, любишь? Вот и хорошо! Смотри по телевизору. Если построишь хороший поселок, я сам помогу тебе пробить Дворец спорта. А пока выкинь. Дворец спорта выкинули, программу перепечатали, и я отправился с ней в Киев. Сроки дали мизерные, так что опять началась потогонная работа. Новые дома запроектировали секционными и галерейными. После первой же беседы с Петром Семеновичем от галерейных домов пришлось отказаться. Аргумент был один: – У меня всего один милиционер. – А при чем тут милиция? – К сожалению, при всем. Завтра один жилец поставит на галерею бочку, послезавтра другой поставит ящики, а потом начнется ссора и драка. Проект сделали, утвердили, и уже через полгода пошли рабочие чертежи первой очереди. Объем вышел большой (около тысячи чертежей в семи экземплярах). Тут и котельные, и очистные сооружения. Пришлось сесть с двумя сотрудниками на час и обучить их своей подписи. Теперь мы подписывали за главного архитектора проекта втроем. После этого я трижды ездил в Крым, трижды меняли начальника строительства. Каждый новый начальник устраивал мне прием, но стройка так и не начиналась. В рабочих буднях я забыл о диссертации, но обо мне, оказывается, помнили. Я получил пакет из ВАКа с приглашением на экспертную комиссию и с копией анонимной рецензии. Теперь я понял, что такое черный рецензент. Ему не нравилось все, но при этом он ничего не обосновывал. Председателем экспертной комиссии был Предтеченский, а его соратник и аспирант делал диссертацию на ту же тему. Я побеседовал с приехавшим из Москвы профессором Михаилом Сергеевичем Туполевым и рассказал ему обо всем. – Ради Бога не волнуйтесь. Предтеченский – милейший человек, я ему расскажу о вашей работе и он сделает все, чтобы не было никаких проблем. Когда я приехал в Москву, я решил не звонить, а прямо пойти в Московский архитектурный, к Туполеву. Он выглядел несколько растерянным. – А у вас, собственно, когда экспертная комиссия? – Завтра. Вы же записали, Михаил Сергеевич. – Ах, да, да. Я беседовал с Предтеченским. Он милейший человек, он сказал, что все будет в порядке. Несколько успокоенный, хотя и с некоторыми сомнениями, я отправился на комиссию ВАКа. Вел ее, естественно, Предтеченский. Меня попросили ответить на замечания рецензента. Я начал излагать свои соображения в достаточно вежливой форме, несмотря на абсурдность обвинений. И тут председатель меня прервал: – Вы, очевидно, нас не поняли. Нас не интересуют ваши оправдания. Я хочу объяснить и вам, и членам комиссии. У нас уже есть два метода инсоляционных расчетов, и третий метод нам не нужен. – Да, но у меня разработана новая общая методика оценки условий инсоляции и расчета солнцезащитных устройств, чего нет ни в одной из работ на эту тему. – А нам не нужны ни новые методы, ни новые методики. Выйдите, пожалуйста, из зала. Если у нас возникнут вопросы, мы вас позовем. Когда я через 20 минут заглянул в зал, там было пусто. У них был предусмотрен запасной выход, чтобы избежать эксцессов. Соискатель, проходивший до меня, потащил меня на третий этаж к секретарю. – Не шумите, – сказали нам, – поезжайте домой и ждите вызов на президиум ВАКа. – Во-первых, я парторг института, во-вторых, у меня оформлен выезд на работу в одну из слаборазвитых стран, – кипятился мой коллега. – Сейчас я поеду в Министерство иностранных дел. Гарантирую вам большие неприятности, если мой выезд будет сорван. Я не был парторгом, я даже не был коммунистом, у меня не было вызова ни в одну из африканских стран, и поэтому я отправился в Киев. Встречаться еще раз с Туполевым и беседовать с ним о «милейшем человеке» мне тоже не хотелось. В Киеве мне не пришлось долго горевать. Меня ждала телеграмма из Восхода: «Есть вопросы по проекту. Просим срочно командировать автора. Начальник ПМК Рындин». ПМК – это подвижная механизированная колонна. Опять новый начальник, опять вопросы, и никто ничего не строит. Однако в командировку меня все-таки выперли, так как объект курировался ЦК. В Симферополе меня ждала машина, и мы поехали в Восход. Когда мы въехали в поселок, я был поражен. Стройка кипела вовсю. Дома под снос были ликвидированы, проложена дорога, вдоль которой стояли штабеля блоков и панелей, на отдельной площадке стояли вагончики-трейлеры для строителей и, наконец, первый четырехэтажник был смонтирован. Торчали три башенных крана. Грязь вокруг была непроходимая. Я с ужасом взирал на весь этот бедлам – неужели это я вызвал из-под земли все эти силы? Ко мне подошел молодой человек с большими залысинами и широкой улыбкой. Он был в резиновых сапогах, но в белой сорочке и с галстуком. Представился: – Я – Рындин Иван Иванович. Это я вас вызвал. Советую в контору не ходить, там все равно никого нет. Предлагаю пойти со мной в вагончик и там спокойно побеседовать. Там я вам дам сапоги, потому что в этих туфельках вы и двух шагов не пройдете. – Как вам все это удалось сделать за столь короткое время? – спросил я, когда мы вошли в вагончик. – Ведь всего пару месяцев назад ничего не было. – Это длинный рассказ. Во-первых, давай на ты, а во-вторых, для начала я предлагаю заняться ангелами, если ты не возражаешь. Я ожидал всего, только не религиозной тематики. Я сказал, что в вопросах богословия я не большой специалист. Оказалось, что «заниматься ангелами» – это означает пить коньяк. Дело в том, что до этого Иван Иванович строил коньячный завод, и с тех пор ему поставляли оттуда коньяк, но так как с тарой были проблемы, ему наливали его в некондиционные бутыли от итальянского вермута, на этикетках которых были изображены ангелы. После первой рюмки он мне начал излагать историю строительства. – Сначала был оргнабор. Среди набранных кадров были и бывшие уголовники, и проститутки, и прочие деклассированные элементы. Были и нормальные ребята, которые рвались в Крым на солнышко. Но вот с милицией плохо. Поэтому каждый вечер мы с прорабом Цыбиным надеваем повязки дружинников и ходим от центра к вагончикам и обратно. Слава Богу, что у нас обоих первый разряд по боксу. Возле штабного вагончика стоит бочка с водой. Если кто-то перепьет и чересчур раздухарится, мы его окунаем в бочку. Это на третий день начало действовать. Сейчас желающих искупаться почти нет. Потом на этих деятелей сильно действует личный пример. Каждое утро, независимо от погоды, мы с Цыбиным выходим в плавках, идем под холодный душ и делаем зарядку. На это зрелище сбегается вся колонна. И обязательная форма. Мы в штабной вагончик идем только в белых рубашках и галстуках. Так что можешь нам составить завтра компанию под холодным душем. – Я принял это предложение без восторга. – А как же тебе удалось с этой шантрапой так двинуть стройку? – Очень просто. Первыми пришли «Колхиды» с панелями и автокраны, чтобы их разгружать. Я запретил их ставить в штабеля, а заставил сбросить на те места, где должна была пройти дорога. – Так ты же на этом потерял много панелей. Я видел – многие уже треснули. – То же самое сказал мне управляющий и пригрозил отдать под суд. Я сказал, что строить без дороги все равно не смогу, помянул ленинский лозунг, что культура страны начинается с дорог. В это время вмешался Переверзев и сказал, что сам отдаст управляющего под суд, так как тот полгода ни хрена не делает. «Хозяина» боятся, так как он депутат Верховного Совета СССР, и дело замяли. Но после этого я смог и краны поставить, и монтаж нормально вести. А то, что десяток нормально работают, а остальные сачкуют, так это на любой стройке так. После этого я предложил прерваться, чтобы разобраться с чертежами и с вопросами. Когда мы закончили, он мне сказал: – Сегодня я тебе не советую идти к «хозяину». У него вечерняя селекторная планерка, а потом ты ничего с ним не решишь на ночь глядя. Спать будем в моем вагончике, правда, он не отапливается. – Что же ты ничего не мог придумать с отоплением? – Да нет, у нас все вагончики отапливаются. Но тут такая история поизошла. Как я тебе говорил, контингент у нас морально неустойчивый. И вот позавчера приехал шофер на «Колхиде» и привез крупные блоки из Альминского карьера. Пока разгрузили, то да се, уже темно. Я и говорю ему: «Оставайся, у нас переночуешь, в третьем вагончике место есть». Это мы тут вдвоем с Цыбиным жируем, а у них по 16 человек в вагончике. Он почувствовал волю, достал бутылку водки, познакомился с одной такелажницей, выпил с ней и отправился к ней в вагончик заниматься любовными делами. Да видать, парень немного перебрал. Только бабы рассказывают, что подруга его взмолилась: «Хватит уже, завтра рано на работу. Сколько можно?» И тут, как он уверяет, с верхней полки поступило настойчивое предложение подняться наверх и предаться новым ласкам. В это время с соседней койки вскакивает спавшая девица и заявляет: «Как это к тебе? Я уже давно дожидаюсь». Наш герой не был готов к такой популярности. Он хватает брюки и с криком «Помогите! Насилуют!» голый несется по поселку. На следующий день «хозяин» мне устроил скандал: «Понавезли, понимаешь, блядей. Вы мне всю молодежь перепортите». Пришлось вагончик расформировать, а так как свободных не было, мы с Цыбиным переехали в нетопленый. Тут пришел Цыбин, и мы ужинали уже втроем. Так началось наше содружество со строителями, которое длилось много лет. СИМФЕРОПОЛЬ – ГОРОД ЮЖНЫЙ. Через два дня, когда я покидал «Восход», Рындин выдал мне двух «ангелов» сухим пайком на дорогу, а колхозники снабдили фруктами. Меня посадили в очередную «Колхиду», и я на ней доехал до круглой площади на въезде в Симферополь. Поскольку проводы были бурными, я ехал в отличном настроении. Время было позднее, и в троллейбусе, в который я пересел, был только молодой водитель да две девицы – кондуктор и ее подруга. Я поинтересовался, почему они такие мрачные, на что они мне ответили: – Хорошо вам рассуждать, а нам трезвым каково? – Ну, это дело поправимо, – сказал я, достав одного «ангела» и яблоки. Девушки не заставили себя долго ждать. Водитель с завистью поглядывал в салон. – А вам куда ехать? – спросила одна из них. – В гостиницу «Украина». – Так мы же туда не едем, – забеспокоилась она. – Вот конечная остановка. – Ничего, – сказал не теряющий надежды водитель. – Я переставлю дуги и подвезем к самому входу. – Он так и сделал. Когда мы подъехали, он сказал. – Есть два варианта. Первый – ты забираешь девушек в номер, а я быстренько отгоню троллейбус и приеду к вам. – Отпадает, – парировал я, – вас в гостиницу не пустят. – Вариант второй. Мы вместе отгоняем троллейбус, здесь недалеко, и едем к Оле. – Нет уж, ребята, увольте. Вот вам бутылка с «ангелами» и яблоки, догуливайте уже без меня. – Как знаешь, а то бы погуляли. Но знай, будешь еще в Симферополе, спроси Сергея-водилу, отвезу на троллейбусе в любую точку, могу в Алушту, могу в Ялту. Когда они уехали, меня не оставили без внимания другие девушки. Дело в том, что в Крым на лето съезжалось много дам, легкомыслие которых носит профессиональный характер. После окончания сезона не все могли вернуться восвояси, в Севастополь их не пускали, и многие оседали в Симферополе, а их штаб-квартира была в садике возле гостиницы «Украина». Открутившись от лестных предложений, я отправился на покой. Более опытные командированные знали другой путь к наслаждениям. Недалеко от гостиницы находилось текстильное предприятие, на котором работали одни женщины. Их мастер Татьяна была человеком душевным и считала, что активный образ жизни ее подопечных способствует повышению производительности труда. После устройства в гостинице опытные командированные звонили ей. Разговор был коротким: – Здравствуйте, Татьяна. Мы только что приехали из Киева. Вам привет от Толи. – Какого еще Толи? – Толи-электрика. – Ах, этого! А сколько вас? – Трое. – Значит. так. Подходите сюда к шести часам. Купите выпивку и закуску. Солений не надо. Это у нас есть. Татьяна брала трех свободных девушек, к одной из которых отправлялись любвеобильные проектанты. Иногда сама шефиня не брезговала такими развлечениями. …Стройка быстро подвигалась. Мои поездки в Крым стали регулярными. Иногда приходилось летать каждую неделю. Воспоминания о Симферополе у меня были связаны не только с романтическими историями. У меня на полке стоит небольшая книга с очень трогательной дарственной надписью. Это книга Валентина Ивановича Сахарова «В застенках Маутхаузена». Я познакомился с ним в Симферополе и даже останавливался у него. Он был одним из руководителей сопротивления в лагере смерти Маутхаузен. Мы поминали с ним его погибших друзей, и он начинал тихим голосом рассказывать об этом лагере смерти и героических днях начала мая 1945-го. Он входил в интернациональный комитет по подготовке к восстанию. В конце апреля им стало известно о приказе Гиммлера, переданном Цирайсу – коменданту лагеря о ликвидации всех заключенных в штольнях Гузена. 2 мая они подготовили бунт и предъявили ультиматум коменданту лагеря. 5 мая начали восстание, которое спасло от смерти десятки тысяч заключенных. Рассказывал он это тихим, чуть дрожащим голосом, и трудно было поверить, что напротив меня сидит такая героическая личность. Сейчас он был директором проектного института и славился своим либеральным отношением к подчиненным. В те времена в Симферополе было только две гостиницы: «Украина» и «Южная». Мест, естественно, никогда не было. Для того чтобы поселиться в «Украине», нужно было привезти «Киевский» торт и передать дежурному администратору, якобы, от знакомых. Обе дежурных администраторши были довольно интересными дамами. Однажды мне удалось уговорить одну из них попозировать, и я нарисовал ее портрет. После этого мои гостиничные дела немного упростились. Вечера, не занятые свиданиями, я посвящал симферопольской библиотеке. Там я познакомился с Верой Ивановной – интересной и образованной дамой, окончившей архивный институт и увлекавшейся историей Крыма. Однажды она мне сказала: – Я тебе приготовила потрясающий подарок. – Право, не стоило. Большое спасибо. Но где же он? – Если у тебя вечер свободен, ты его получишь прямо сегодня. Мы пойдем в гости к художнику Мозалевскому, представителю русского декаданса. – Прости, это к какому же Мозалевскому? Уж не к тому ли, который иллюстрировал «Мир искусства» и «Апполон»? – Молодец! Это именно он. Он жив и находится в Симферополе. Мы отправились на улицу Гагарина, где на первом этаже в маленькой квартире жил со своей супругой великолепный график, соратник Бенуа, Лансере, Добужинского, Сомова – Иван Иванович Мозалевский. Мы захватили с собой торт и бутылку вина. Приняли нас хозяева очень радушно, напоили чаем и стали рассказывать свою историю. Иван Иванович входил в когорту сильнейших петербургских графиков. Во время революционной смуты он добрался до Киева, где жили его родственники. В Киеве его устроили графиком в денежный комитет. Отсидев в трех денежных комитетах быстро меняющихся правительств, в том числе и батьки Махно, и нарисовав различные купюры, которые существовали буквально месяцы, он ушел в бега, так как эта профессия стала очень опасной. Уже при советской власти ему удалось выехать в Париж. В Париже он думал развернуться в полную силу. Он показывал свои графические работы в издательствах, в галереях, моршанам. Однако все они оставались равнодушными к его филигранной графике. Это было время больших революций в искусстве. На смену постимпрессионистам уже приходили абстракционисты, сюрреалисты, ташисты и т. д. Он был в отчаянии. Ему посоветовали изменить стиль на более модный, а заодно поменять и имя. Он снял маленькую мастерскую в Латинском квартале и превратился во французского абстракциониста Жана Алле. Его работы начали выставлять и покупать – он стал модным живописцем и достаточно обеспеченным человеком. Его супруга была дизайнером и делала уникальные куклы. И тут началась вторая мировая война, пришли немцы. Гауляйтер русского сектора Сургучев, о котором он говорил доброжелательно, не выдал его, хотя знал, что у него оставалось советское гражданство. После войны у него резко упало зрение, работать он уже не мог, и его тянуло на родину. Он обратился в Советское посольство, и ему с женой разрешили вернуться, обещали помочь с жильем. Однако их не пустили ни в Ленинград, ни в Москву, ни в Киев. Им выделили маленькую квартирку в Симферополе. На рабочем столе лежали доски, с которых в свое время печатались его гравюры, на стенах висели куклы, изготовленные его супругой. Иван Иванович был уже абсолютно слепым. Он говорил, глядя прямо перед собой: – Мне бы, конечно, хотелось перебраться в Санкт-Петербург, издать свои графические работы. Чиновники со мной не хотят иметь дело. Да это и понятно – откуда они могут знать мою дореволюционную графику, но вот искусствоведы… – Вы бы обратились к Игорю Эммануиловичу Грабарю. Недавно вышла многотомная «История русского искусства», в которой он является руководителем авторского коллектива. – Вот о нем я как раз и хотел вам рассказать. Я написал ему письмо, где обрисовал свое положение, и обратился с некоторыми просьбами. Недавно я получил ответ. Я вам его покажу. Можете его не читать, только посмотрите на конверт и прочтите первую фразу. Я взял конверт. На нем, как обычно, значился адрес: г. Симферополь, ул. Гагарина №… кв… Ивану Ивановичу Мозалевскому. Письмо начиналось так: «Уважаемый товарищ Мозалевский, к сожалению не знаю ни вашего имени, ни отчества». – Мне было очень обидно, – продолжал Иван Иванович. – Дело в том, что он не только знал мои работы, но и лично был со мной знаком по Питеру, по «Миру искусства». У него сейчас все чины: и доктор, и профессор, и директор Института истории искусств, и ректор Художественного института. Чего же он такой перепуганный? На прощание Иван Иванович подарил мне маленькую гравюру: «Ворота Сен-Поль. Париж», которая и сейчас висит у меня в Филадельфии. Когда я вернулся из Симферополя в Киев, меня ждало очередное письмо – вызов на президиум ВАКа. Пришлось опять ехать в Москву. На президиуме мой вопрос докладывал «милейший человек». Со страданием на лице он сообщил, что, к сожалению, экспертная комиссия не смогла одобрить моей работы. Я отбивался, как мог, но меня почти никто не слушал. Затем ко мне подошел профессор Минц и сказал: – Поздравляю. Вы единственный из отказников, набравший такое количество голосов. – Да, но результат все равно отрицательный! – воскликнул я. – Что же вы хотите, если в зале всего два архитектора, и один из них – ваш враг! Я понял, что дело с диссертацией приняло крайне затяжной характер, и решил идти другим путем – издать книгу, тем более что уже многие архитекторы пользовались моей методикой. Все книги серии. TAKE IT EASY или ХРОНИКИ ЛЫСОГО АРХИТЕКТОРА – 1. Книга 1. ЧЕРЕЗ АТЛАНТИКУ НА ЭСКАЛАТОРЕ. Книга 2. …И РУХНУЛА АКАДЕМИЯ. Книга 3. КАВКАЗСКАЯ ОДИССЕЯ И ГРАФ НИКОЛАЕВИЧ. Книга 4. ДОКУМЕНТЫ ЗАБЫТОЙ ПАМЯТИ. Книга 5. ОТ ЛАС-ВЕГАСА ДО НАССАУ. Книга 6. ТОКИО И ПЛАНТАЦИИ ЖЕМЧУГА. Книга 7. IF I’VE GOT TO GO – ЕСЛИ НАДО ЕХАТЬ. TAKE IT EASY или ХРОНИКИ ЛЫСОГО АРХИТЕКТОРА – 2. Книга 8. БЕСПАСПОРТНЫХ БРОДЯГ ПРОСЯТ НА КАЗНЬ. Книга 9. ПЯТЫЙ REPRESENTATIVE. Книга 10. ПОРТРЕТ НЕЗНАКОМОГО МУЖЧИНЫ. Книга 11. В ПРЕДДВЕРИИ ГЛОБАЛЬНОЙ КАТАСТРОФЫ. Книга 12. МИСТЕР БЕЙКОН И INDEPENDENCE HALL. Книга 13. РАПСОДИЯ В СТИЛЕ БЛЮЗ. Книга 14. ПОМПЕЯ ХХ ВЕКА. Книга 15. НЕ СТРЕЛЯЙТЕ В ПИАНИСТА. «TAKE IT EASY или ХРОНИКИ ЛЫСОГО АРХИТЕКТОРА» читают: Эти книги посвящены архитекторам и художникам – шестидесятникам. Удивительные приключения главного героя, его путешествия, встречи с крупнейшими архитекторами Украины, России, Франции, США, Японии. Тяготы эмиграции и жизнь русской коммьюнити Филадельфии. Личные проблемы и творческие порывы, зачастую веселые и смешные, а иногда и грустные, как сама жизнь. Книгу украшают многочисленные смешные рисунки и оптимизм авторов. После выхода первого издания поступили многочисленные одобрительные, а иногда даже восторженные отзывы. Приведем некоторые из них. Отзыв всемирно известной писательницы Дины Рубиной: «Я с большим удовольствием читаю книгу «лысого» архитектора. Написана она легко, ярко, трогательно и очень убедительно. С большой любовью к Киеву, родным, друзьям и соседям. И ирония есть, и вкус. И рисунки прекрасные… Прочитала вашу книгу! Она очень славная – хорошо читается, насыщена действием, целая галерея типажей, страшно колоритных: и друзья, и сослуживцы, и американцы (многое очень знакомо по Израилю), и чиновники. Огромный архитектурный и художественный мир. Я нашла там даже Борю Жутовского, с которым мы дружим. Словом, я получила большое удовольствие. Знание Киева, конечно, потрясающее. Причем это знание не только уроженца, но уроженца, который знает, что и кем построено. Так что книга замечательная. Сейчас она отправляется в круиз к моим друзьям… К сказанному мною ранее нужно еще добавить, что книга очень хорошо «спроектирована» – обычно книги такого жанра уныло пересказывают жизнь и впечатления по порядку, по датам. Ваша же книга составлена таким образом, что «пересыпая» главы из «той жизни в эту» и наоборот, вы добиваетесь эффекта мозаичности и объемности, к тому же неминуемое обычно сопоставление «там» и «тут» тоже приобретает обьем, который еще и украшен такими редкими, опять же, в этом жанре качествами, как замечательный юмор, острый насмешливый глаз, общая ироническая интонация…». Дина Рубина. (17декабря 2007 – 5 января 2008). Книгу «Таке it easy или хроники лысого архитектора» я прочитал на одном дыхании. И только потом я узнал, что Дина Рубина очень тепло о ней высказалась, и порадовался тому, что наши эмоции по поводу вашего литературного творчества абсолютно совпали. Книга действительно написана здорово, легко, озорно, информативно. Я вас поздравляю. Это хорошая книга. Виктор Топаллер, Телеведущий (телепередача «В Нью-Йорке с Виктором Топаллером» на канале RTVI 12 июня 2010 года). Прочел «Хроники лысого архитектора» залпом. Это было удивительное ощущение – я снова стал молодым, встретил старых друзей, которых, к сожалению, уже нет в наших рядах, вспомнил свои лихие студенческие годы, когда мы немало куролесили, за что и получали. Это удивительная книга настоящего киевлянина, человека, преданного архитектуре. Читая ее, ты грустишь и радуешься, заново переживаешь трудности и вспоминаешь все то хорошее, что связано с молодостью, творчеством. Давид Черкасский, Народный артист Украины, Режиссер, сценарист, мультипликатор. Очень хорошо, что Вы продолжили свою работу над «Хрониками лысого архитектора». Первую книгу с удовольствием читают все киевские архитекторы. Это одна из немногих реальных книг о нас с прекрасными деталями и тонким юмором. Даже пользуемся ею как руководством. Сергей Буравченко. Член-корреспондент Академии архитектуры Украины. Об авторах. Елена Аркадьевна Мищенко – профессиональный журналист, долгие годы работала на Гостелерадио Украины. С 1992 года живет в США. Окончила аспирантуру La Salle University, Philadelphia. Имеет ученую степень Магистр – Master of Art in European Culture. Александр Яковлевич Штейнберг – архитектор-художник, Академик Украинской Академии архитектуры. По его проектам было построено большое количество жилых и общественных зданий в Украине. Имеет 28 премий на конкурсах, в том числе первую премию за проект мемориала в Бабьем Яру, 1967 год. С 1992 года живет в США, работает как художник-живописец. Принял участие в 28 выставках, из них 16 персональных.