Черный скоморох.

Сергей ШВЕДОВ. ЧЕРНЫЙ СКОМОРОХ.

Часть 1. СЛЕЗЫ САГКХА.

Его сиятельство князь Тимерийский скучал. Возможно, это было томление духа, вызванное долгими поисками смысла бытия. Так, во всяком случае, полагал сам князь. Однако хороший знакомый Тимерийского достойнейший Пигал Сиринский, магистр Белой магии, человек бесспорно сведущий и во многих других науках, касательных духа и тела, полагал, что все дело в несварении желудка, вызванного малоподвижным образом жизни. Кентавр Семерлинг, старый друг и воспитатель с младых ногтей князя Андрея, своего мнения пока не высказывал, но и не мешал сотрапезникам пространно рассуждать по поводу взволновавшей их проблемы. Его сиятельство томно возлежал на роскошном ложе, потягивая вино из хрустального бокала, а маленький сиринец места себе не находил от мысли, что нынешнее поколение молодых людей губит себя неумеренным потреблением горячительных напитков, обжорством и праздностью. Конечно, было бы нескромным ставить в пример, скажем, себя, магистра Пигала Сиринского, известного, между прочим, на многих ближних и дальних планетах Светлого круга. Но возьмем в качестве примера отца князя Андрея, достойнейшего из храбрейших, Героя, человека не чуждого и наукам, увы, ушедшего от нас в годы совсем молодые и тем не менее успевшего сделать больше, чем иные за долгие годы благополучного существования. Разве жизнь князя Феликса и его героическая смерть не укор молодому человеку, занятому только собственным желудком и дурацким томлением духа? Это в его-то годы возлежать на ложе, когда кровь должна буквально кипеть в жилах, требуя подвигов и великих свершений? И достойнейший Пигал Сиринский никак не может понять, мягко скажем, странной позиции просвещеннейшего кентавра Семерлинга, не желающего воздействовать в нужном направлении на молодого человека. Что бы сказал князь Феликс, увидев своего отпрыска, ведущего малодостойный, растительный образ жизни?!

Кентавр Семерлинг, несмотря на принятую немалую дозу превосходного красного вина, твердо держался на своих четырех копытах, мощный торс глыбой нависал над столом, делая молчание особенно весомым. И малорослый худенький сиринец, и статный широкоплечий Тимерийский адресовали свои аргументы в большей степени к нему, чем друг к другу. Время от времени лицо Семерлинга почти закрывала седая грива, из-под которой посверкивали карие насмешливые глаза.

– Жениться надо человеку молодому,– сделал неожиданный вывод из своих упреков достойнейший Пигал.– Вот и весь смысл жизни.

Князь Андрей возмущенно зафыркал. Столь банальное разрешение всех проблем показалось ему недостойным просвещенного Героя. И уж от кого он не ожидал таких советов, так это от достойнейшего Пигала, только что призывавшего молодежь к подвигам. Надо же было додуматься до такого.

– Это не я додумался,– возмутился Пигал.– Природа.

Однако молодой человек с природой соглашаться категорически не захотел. А потом, на ком жениться-то, а, главное, зачем?

– Это уже другой разговор,– подал наконец голос кентавр Семерлинг.– Жену надо выбирать с толком, особенно Герою.

– Абсолютно достойная кандидатка,– зачастил худенький сиринец.– Дочь весьма почтенных родителей.

– Понятно, к чему ведешь, достойнейший.– Князь Андрей от огорчения даже приподнялся.– А начал-то как сладко – подвиги, свершения!

– Так именно подвиги, человек молодой. Девицу похитили. Ее благородный родитель король Арлиндии Птах XXI обратился ко мне за помощью, и, движимый состраданием к его горю, я немедленно дал согласие, но по пути заглянул к тебе, просвещеннейший Семерлинг, как к старому другу и мудрому советчику.

– Вряд ли Пигал Сиринский, лучший из достойнейших дознавателей Светлого круга, нуждается в советах. Тем не менее я всегда в твоем распоряжении, магистр.

Похвальная речь кентавра Семерлинга пришлась по душе достойнейшему сиринцу, у него порозовела лысина, и даже на щеках, заросших жиденькой бородкой, появился румянец. К сожалению, настроение магистру едва не испортил князь Андрей своей неуместной улыбкой. Впрочем, Тимерийский тут же принес достойнейшему из мудрых свои извинения. Поскольку его улыбка вовсе не была иронической, как это показалось магистру, ибо князь высоко ценит заслуги Пигала Сиринского и его острый ум. Просто Андрея позабавила собственная мысль, что вот он возьмет и женится ни с того ни с сего. Что же касается подвигов, то князь сию минуту готов отправиться на битву с драконом. А плененные кем-то красавицы – это не для него.

– Дались вам драконы! – поморщился сиринец, вполне удовлетворенный извинениями юного друга.– И что вас мир не берет?!

– Традиция,– пожал плечами его сиятельство.– Не нами заведено.

– С такими традициями у нас скоро драконов не останется.

– А может, твою девку, достойнейший Пигал, тоже дракон похитил.

– На что дракону девка, человек молодой, ты сам подумай?

– Раньше-то крали,– вздохнул князь.

– Крали, когда с питанием плохо было, а сейчас у драконов пищи полно. Я был тут днями у шестиглавого Сюзи, так не поверите, бараниной брезгует, гад, курятину ему подавай. Правда, говядину иной раз жрет, но чтобы он с такого стола на красную девицу польстился – да никогда в жизни!

– А где он живет, этот шестиглавый Сюзи?

– Нет, человек молодой. Знаю я вас, Героев. Вам только адресок дай, и шестиглавый станет безглавым. А Сюзи хоть и сволочь изрядная, но мой хороший знакомый.

– А зачем тебя понесло к Сюзи, достойнейший? – удивился Семерлинг.

– Так ведь он жил когда-то на Либии, а я в системе Рамоса редкий гость.

– Система Рамоса,– задумчиво произнес князь Тимерийский.– Это же у Сагкха на рогах, чуть ли не у самой границы Светлого круга.

Достойнейший Пигал хотел было добавить, что это совсем недалеко от планеты Альдеборан в системе Кирина, но передумал. Именно на Альдеборане стоял когда-то замок Лорк-Ней. А из всех его обитателей уцелели только годовалый в ту пору князь Андрей да эта глупая пестрая птица, которая бродит сейчас, распустив хвост, по мраморному полу, путаясь под ногами Пигала Сиринского. Когда-то князь Феликс притащил с далекой планеты яйцо, и из него вывелось крикливое чудо. Кажется, просвещеннейший Семерлинг тоже участвовал в том путешествии, но почему-то не стал препятствовать князю в осуществлении его, прямо скажем, странного желания – оставить себе животное. Такие сюрпризы с чужих планет могут быть весьма опасны. А у князя была странность: тащить в родной замок все, что подвернется под руку.

– Либия – красивая планета,– высказал свое мнение кентавр Семерлинг.– Я был там однажды, правда, довольно давно.

– Так, может, ты составишь нам компанию, просвещеннейший? – Пигал с надеждой посмотрел на кентавра.

– А кому это «нам»? – возмутился князь Тимерийский.– Я, например, еще ничего не решил.

– Как можно, человек молодой! – всплеснул руками магистр.– Герой отказывает в помощи людям, попавшим в беду. Неслыханное дело!

– Может быть, твоя принцесса просто сбежала из дома с хахалем. Хороши мы будем, если это окажется так, нечего сказать.

Достойнейшего Пигала цинизм юного друга потряс до глубины души. Подозревать, и кого, прекраснейшую из прекрасных, нежнейшую из нежнейших, преданнейшую дочь в неслыханном коварстве? Да есть ли хоть что-нибудь святое в нынешних молодых людях?

Князь Тимерийский со скептической улыбкой на красиво очерченных губах выслушал вдохновенную речь магистра, но его сомнений она не развеяла. Взгляды Андрея на противоположный пол уже, оказывается, установились, и менять их он не собирался. Только из глубочайшего уважения к магистру Пигалу князь согласился сопровождать его на далекую планету Либию.

Кентавр Семерлинг, к величайшему удовлетворению достойнейшего сиринца, тоже согласился наведаться на Либию, у него там оказались какие-то дела. Да и вообще, члену Высшего Совета Светлого круга полезно присмотреться к процессам, протекающим в глухом углу.

Пигал предложил отправиться на Либию немедленно, не откладывая дела в долгий ящик. Князь Тимерийский возражал, ссылаясь на усталость, тяжесть в голове и желудке, а также необходимость отдыха перед дальней дорогой. Магистр назвал поведение Андрея просто позорным и призвал брать пример с кентавра Семерлинга, который, несмотря на преклонный возраст, готов не задумываясь, по первому же зову прийти на помощь страждущему. Да и сам Пигал Сиринский, когда речь идет о жизни прекраснейшей из прекрасных, готов бросить все и идти на край света. И как же он разочарован в юном друге, без конца уклоняющемся от выполнения долга.

Тимерийского все-таки уломали. Князь махнул на все рукой, принял еще один кубок красного вина и стал готовиться к переходу. Пигал не преминул укорить его сиятельство в пристрастии к спиртному, чем едва не испортил все дело. Но, так или иначе, скандал замяли. В суматохе, правда, едва не забыли меч князя, хорошо, что в последний момент о нем вспомнил Пигал.

Либия встретила межзвездных путешественников проливным дождем и шквальным ветром, бесцеремонно гнувшим гигантские деревья к раскисшей почве. К тому же темень была такая, хоть глаз коли. Магистр Пигал оступился и едва не утонул в первой же луже. Выбрался он оттуда с помощью кентавра Семерлинга грязный и жалкий, вдоволь нахлебавшись при этом воды.

– Безобразие,– выплюнул он изо рта вместе с изрядным комком либийской грязи.– По моим расчетам, здесь должен находиться город Арпин, столица Арлиндии.

– Значит, просчитался,– спокойно сказал Семерлинг.

– А может, это и не Либия вовсе?

Андрей Тимерийский зябко передернул плечами. Небольшое, прямо скажем, удовольствие после сытного обеда и хорошей выпивки вдруг оказаться под проливным дождем, совершенно голым, в какой-то дыре, даже если эта негостеприимная дыра и Либия, как уверяет магистр. Князь заметил, что он был, безусловно, прав, когда утверждал, что межзвездные переходы следует осуществлять на пустой желудок, после хорошего сна, а не бросаться сломя голову куда попало. Серьезнее надо относиться к таким вещам, как переход сквозь время и пространство. А на Либию и вовсе следовало отправляться с зонтиком.

Шутка Андрея успеха не имела. Пронести сквозь пространство и время даже штаны никому еще не удавалось, не говоря уже о зонте. Неживая материя просто сгорает во время перехода.

Достойнейший Пигал с завистью посмотрел на толстую шкуру кентавра Семерлинга. Вот кому никакой одежды не надо! Что холод, что жара – кентавру все едино. А тут хоть пропадай.

– Сдается мне, что Арпин на севере,– заметил Семерлинг.

– А почему не на юге? – В голосе Пигала слышались и надежда, и недоверие.

– Вы уверены, что это все-таки Либия? – не сдавался князь.

– Человек молодой,– возмутился магистр,– я уже почти сорок лет путешествую по Вселенной, и позвольте мне самому судить, Либия это или не Либия.

Двинулись все-таки на север, как предложил кентавр Семерлинг. Дождь прекратился, ветер тоже стих, но легче от этого не стало. Лес недружелюбно шумел над головами пришельцев, а узкая звериная тропа, по которой повел их кентавр, ничем не напоминала королевскую дорогу. Вверху потрескивало и пересмеивалось, а из глубины чащи доносилось предостерегающее рыканье и похрюкивание. Пигал довольно скоро устал, и Семерлингу пришлось посадить его на свою широкую спину. Андрей споткнулся о невидимый в темноте корень, поцарапал ногу и теперь плелся в хвосте, проклиная себя за согласие принять участие в экспедиции. Либия, она и есть Либия. Дыра дырой. Сомнительно, чтобы в подобной грязи вырастали прекраснейшие цветы, о которых так любит рассуждать достойнейший магистр.

– Какие цветы? – возмутился сиринец.– О цветах и разговора не было.

– Это поэтический образ,– пояснил ему Семерлинг.

– Одно слово – седьмая планета Рамоса. Да что тут вообще может быть кроме гнуса, непроходимых лесов и вонючих болот.

Насчет болот князь Андрей прав. Не прошло и пяти минут, как он угодил в трясину, уклонившись всего лишь на несколько шагов от пролагаемого кентавром маршрута. Если честно, то Андрей попросту задремал на ходу. Кентавру пришлось поднапрячься, вытягивая неосторожного воспитанника из липкой грязи. Князь Андрей так устал за время долгого ночного путешествия, что даже не отреагировал, когда на него из кустов вместе с первыми лучами капризного Рамоса вывалилось мохнатое и клыкастое чудовище. Кентавр Семерлинг оглушил хищника ударом огромного кулака, а потом добавил задним копытом.

– Поздравляю,– иронически заметил Пигал.– Ты, князь, обленился уже настолько, что не способен справиться даже с обычным ливийским мухором.

– Просто не успел. Кто вообще мог знать, что в этом проклятом лесу водится живность покрупнее гнуса.

– Ты проклятых лесов не видел, человек молодой. Либийские заросли – это рай для путешественника.

– Особенно если на чужом горбу через этот рай ехать,– ехидно отозвался князь.

На дерзкий выпад юнца достойнейший из мудрых не счел нужным отвечать, зато он не преминул заметить Тимерийскому, что его сомнения по поводу планеты совершенно беспочвенны – мухоры водятся только на Либии, и любой здешний разгильдяй без труда берет их при нужде на копье.

– А вот и Арпин – столица славной Арлиндии.

Семерлинг произнес эту фразу, когда у Андрея вот-вот должно было лопнуть терпение. Столица как столица. Город, каких во Вселенной считать не пересчитать. Улочки узкие, вымощенные камнем. И на этих улочках зевак, словно на навозной куче мух. Кентавра они, что ли, не видели? Хотя и без того по уши грязные и голые путешественники могли произвести впечатление на кого угодно. На шуточки обывателей Арпина князь Тимерийский не реагировал, зато устроил грандиозный скандал у королевского замка, когда растерявшаяся стража не сразу открыла чужакам ворота.

Единственное, что пришлось по душе сиятельному в замке короля Птаха XXI,– это баня, ну и березовый веник, которым охаживал его достойнейший Пигал. Пуховые перины тоже были ничего, настолько ничего, что Андрей провалялся на них без всяких сновидений до самого утра.

А поутру, вместе с первыми лучами Рамоса, в его комнате появился и сиринец, разодетый как райская птица, изображение которой красовалось над кроватью князя Тимерийского. Где он и продолжал лежать, стараясь не смотреть на назойливого магистра. Нельзя сказать, что Андрей чувствовал себя уставшим, нет, он чувствовал себя совершенно разбитым после суточного перехода по лесным дебрям. К сожалению, достойнейший Пигал не пожелал принять во внимание болезненное состояние молодого человека и трещал без умолку.

– Прекраснейшая из прекрасных, принцесса Елена, пропала вот уже почти месяц тому назад в бурных водах Великого Либийского океана, полагают, что ее похитили пираты,– с придыханием поведал Пигал.– Самые худшие мои подозрения подтвердились. Король Птах и его молодая прекрасная супруга Асольда, дочь незабвенного императора Мессонии Сайры Великодушного и мачеха прекрасной Елены, пребывают в неутешном горе.

– Какого еще Сайры? – поинтересовался Андрей, чтобы не показаться магистру совсем уж безучастным и невежливым.

– Великодушного,– пояснил Пигал.– Свое прозвище он получил в три тысячи двадцать первом году по местному летоисчислению, когда простил своей супруге любовную связь с блистательным рыцарем и полководцем бароном Гигом Сигирийским, победителем в столетней войне.

– Логичнее было бы назвать его Рогоносным,– пожал плечами князь.

– Как можно, человек молодой! – всплеснул руками сиринец.– Это же в некоторой степени ваш будущий дедушка.

– С какой это стати? – страшно удивился Андрей.

Настолько удивился, что даже оторвал голову от подушки и с подозрением уставился на магистра.

– Вот тебе раз! – возмутился достойнейший из мудрых.– Ты зачем сюда прибыл, человек молодой? По моему разумению, ты прибыл на Либию, чтобы освободить несчастнейшую из прекрасных принцессу Елену, и жениться на ней.

– О женитьбе разговора не было,– запротестовал Андрей.

Сиринец, потрясенный таким ответом, даже руками замахал:

– Так зачем же освобождать, человек молодой, если потом не жениться?

Вопрос достойнейшего Пигала поставил его сиятельство в тупик. А действительно, зачем он вообще приперся на Либию, когда так хорошо и уютно было дома? Еще чего доброго жениться заставят на какой-нибудь местной мымре.

– Прекраснейшая из прекрасных Елена Арлиндская по завещанию Сайры Великодушного провозглашена наследницей трона Мессонской империи, поскольку считается внучкой Сайры. На самом деле она таковой не является, так как жена Птаха XXI, Асольда Мессонская, ей вовсе не мать, а мачеха. К тому же, как я уже упомянул вскользь, эта мачеха последнему императору Мессонии не дочь, а совсем даже наоборот: она дочь славного рыцаря барона Гига Сигирийского. Именно поэтому Сайра Великодушный и завещал свой трон не дочери, которая ему не дочь, а внучке, которая ему не внучка, и только в случае смерти прекрасной Елены этот трон отойдет к не родившемуся отпрыску Асольды Мессонской и Птаха Арлиндского. Но поскольку Птах Арлиндский очень любит свою дочь, которая ему дочь, у этого отпрыска мало шансов появиться на свет, тем более что король Арлиндии уже далеко не молод. А королева Асольда как раз молода и жаждет наследника, которого еще больше ждет Гиг Сигирийский – ее отец. Наследник позволит ему объявить себя регентом и прибрать к рукам мессонский трон, удерживаемый им силой, уже на вполне законных основаниях, оставив с носом короля Птаха XXI и его многочисленных сторонников, которые ждут не дождутся воцарения Елены Арлиндской в Мессонии, чтобы править из-за ее спины. За Еленой из Мессонии был послан корабль с ее верными сторонниками, лютыми врагами Гига Сигирийского, и вот этот корабль пропал без следа, а с ним пропала и Елена Арлиндская, разрушив тем самым планы любящего отца.

– Какой кошмар,– только и смог выговорить после всего услышанного князь Андрей.

– Чего не бывает в благородных семействах,– утешил молодого друга достойнейший Пигал.– Важно, что ты получишь и арлиндский и мессонский троны разом и тем самым поможешь разрешить сложнейший кризис, возникший на Либии.

– Я на обеих сразу должен жениться?! – потрясенно переспросил Тимерийский.– На дочери, которая не дочь, и на внучке, которая не внучка?

– Как можно! – ахнул от возмущения достойнейший Пигал.– На Елене Арлиндской ты должен жениться. А об арлиндском троне я упомянул в перспективе. В том случае, если у короля Птаха и королевы Асольды не будет наследника.

– Надо бы взглянуть на Асольду, если уж Елены пока нет под рукой,– задумчиво проговорил князь.

– Человек молодой, это же ваша будущая теща,– укоризненно покачал головой Пигал Сиринский.– К тому же я поручился за тебя перед королем Арлиндии, иначе нас в королевский замок и на порог не пустили бы.

– Это еще почему?

– Дело в том, что Асольда Мессонская королю Птаху в некотором роде не жена, то есть официально она ему жена, но до факта дело пока еще не дошло.

– Ничего себе фифа! Мало того что она своему папе не дочь, так она еще и мужу не жена.

– Асольда Мессонская всего лишь жертва политического кризиса. Стоит ей только родить сына, как Гиг Сигирийский тут же объявит его императором Мессонии, и тогда все пропало.

– Ну а я-то тут при чем?

– Отпрыск может родиться не только от короля Птаха, но и от любого мужчины, пойди потом докажи. Поэтому даже королевскую стражу во внутренние покои замка не допускают.

– Король Птах не желает быть Великодушным,– сделал вывод князь, по мнению достойнейшего Пигала, абсолютно верный.

После этого князь Андрей Тимерийский не кинулся спасать свою попавшую в беду невесту, а остался лежать на арлиндских пуховиках, разглядывая от нечего делать развешанные по каменным стенам гобелены. По мнению князя, гобелены были так себе: рыцари, похожие на пивные бочки, пронзали толстыми палками драконов, дохлых и маломерных по сравнению с рыцарями.

– На старинных гобеленах изображен король Птах XVII, убивающий шестиглавого дракона.

– И что, действительно убил? – удивился Андрей.

– Исключительно между нами,– Пигал даже понизил голос.– Этим шестиглавым драконом был мой знакомый Сюзи. Птаха XVII он слопал вместе с доспехами. Жаловался мне как-то, паразит, что у него с тех самых пор несварение желудка.

Наверное, достойнейшему Пигалу так и не удалось бы раскачать молодого человека на великие деяния, если бы со двора в открытое окно не долетел бы женский смех, а затем и пение. Причем голос был настолько приятным, что князь Тимерийский даже приподнялся на локте.

– Асольда Мессонская,– пояснил магистр.– Создание ангельской красоты и кротости, со смирением переносящая выпавшие на ее долю невзгоды.

– Надо поздороваться, а то невежливо дрыхнуть в чужом замке, не взглянув на хозяйку.

– И дрыхнуть уже двое суток,– захихикал Пигал.– Деяние бесспорно героическое и будет занесено в анналы Арлиндии.

– Неужели двое суток? – не очень удивился Тимерийский.

– За это время просвещеннейший кентавр Семерлинг успел переделать кучу дел и отбыл на Сиду в системе Коруса.

– Жаль, что не попрощались,– равнодушно бросил князь.

– Зато у вас есть возможность поздороваться,– ехидно заметил сиринец.– Королева Асольда уже дважды о тебе спрашивала.

Андрей сел и с хрустом потянулся. Вообще-то устал он гораздо меньше, чем полагал. Еще полчаса назад ему казалось, что он не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, но сейчас князь с удовольствием прошелся колесом по комнате, смахнув мимоходом вазу с подставки. Вероятно, это ангельский голосок на него так подействовал.

– Легче, человек молодой,– осадил князя Пигал Сиринский.– Зарийский фарфор целое состояние стоит.

– Одежду мне дадут? – спросил его сиятельство, притопывая по каменному полу.

Достойнейший Пигал торжественно указал молодому другу на кресло, где лежали расшитые золотом камзол и штаны:

– Одежда вполне достойная жениха Елены Арлиндской.

Андрей с интересом глянул на вшитые в штаны колокольчики:

– Это у них мода такая?

– В некотором роде. Скорее, это сделано из предосторожности.

Из предосторожности и подошвы на башмаках, предложенных князю, оказались деревянными, чтобы при ходьбе отбивать по полу барабанную дробь.

– Очень мило,– заметил князь.– С этими бубенцами я похож то ли на рысака, то ли на придворного шута.

Достойнейший Пигал был иного мнения: князь смотрелся картинкой, что, бесспорно, будет приятно отцу Елены Арлиндской, но, возможно, обеспокоит мужа Асольды Мессонской.

Шли они к королеве, а попали к королю Птаху XXI, милому старичку мухоморного возраста, одетому в черный траурный камзол. Что подчеркивало безутешное горе отца по исчезнувшей дочери, как шепотом сообщил князю Андрею Пигал Сиринский. Шепот, впрочем, был настолько громким, что сидевшие в комнате писцы вздернули головы как по команде. Его величество был занят делом, об этом свидетельствовали груды манускриптов, разбросанных по столам и полу.

– Ученейший из ученых, светило исторической и философской мысли.– На этот раз шепот достойнейшего магистра слышно было даже во дворе.

Услышал его и король Птах XXI, не обладавший, к сожалению, изощренным слухом, что создавало опытным льстецам некоторые проблемы.

– Рад вас видеть,– ласково приветствовал его величество гостей.– Тем более что ныне пребываю в неутешном горе.

Достойнейший Пигал сочувственно вздохнул и укоризненно глянул на ленивого Героя: быть может, хоть горе отца тронет это бесчувственное сердце.

– Сожрали, паразиты, наверняка сожрали! – Птах XXI смахнул слезу с морщинистых век.

– Да не может быть! – ахнул потрясенный Пигал.

– Вот вам и не может,– вскипел чайником его величество.– Проморгали, прогуляли, дармоеды! Целых две страницы сожрали мыши!

Горе короля было столь неутешным, что он, проходя мимо, дважды лягнул в ляжку нерадивого писца в сером, который стоял тут же с видом осужденного на казнь.

– Как раз те самые страницы, где описаны подвиги моего предка Птаха XVII, победившего шестиглавого дракона Сюзи.

– Наоборот,– слабо пискнул писец.– Это дракон сожрал короля.

– Какая наглость! – возмутился Птах XXI.– Да как ты смеешь, неуч, мне перечить! Вот и достойнейший Пигал подтвердит мою правоту.

– Безусловно,– с готовностью кивнул головой сиринец.– Храбрейший из храбрых король Арлиндии Птах XVII убил дракона Сюзи ровно триста лет тому назад. Все либийские хроники об этом пишут.

– Понял, балбес,– король Птах брызнул слюной на незадачливого летописца.– Чтобы к утру все было восстановлено в лучшем виде. И пергамент возьми постарее – старому больше веры.

Его величество еще долго ворчал по поводу окружающих трон негодяев, которые смеют воображать, что знают больше своего короля.

– Величайшего ученого не только Арлиндии, но и Либии,– громко добавил Андрей Тимерийский и пнул в зад уходящего писца.

Сей подвиг был немедленно отмечен его величеством королем Птахом XXI, и осыпанная бриллиантами звезда упала Герою на грудь вместе со слезой признательности арлиндского государя.

– Труды ученейшего из ученых короля Птаха XXI с вниманием и тщанием изучаются не только на Либии, но и у нас на Сирине,– напомнил о себе Пигал Сиринский.

То ли король Арлиндии был уж очень щедрым человеком, то ли алмазам на Либии не знали цены, но только и магистр Белой магии не ушел без награды. Правда, звезда ему досталась меньшего размера, чем князю.

Достойнейший Пигал вполне был доволен и самим собой, и завершившейся аудиенцией у короля и не сводил влюбленных глаз с ордена, сияющего на груди. Князь Тимерийский, в отличие от магистра, идя по замку, смотрел по сторонам и не пропустил ни одной юбки, благо этого добра в замке хватало. Чего не скажешь о штанах, на которые дефицит был явным. Впрочем, последнее обстоятельство нисколько не огорчало князя.

– А как же несварение желудка у твоего друга дракона Сюзи? – спросил магистра бестактный князь.

– История болезни моего знакомого Сюзи и история королевства Арлиндии – это две совершенно разные истории, и не стоит их путать, человек молодой,– наставительно заметил Пигал, с трудом отрывая глаза от усыпанной алмазами звезды.

– Похоже на то,– согласился Тимерийский, любуясь при этом прелестным личиком белокурой девицы, рассыпавшей при виде Героя белые жемчужины меж двух алых лепестков, а проще говоря, благосклонно улыбнувшейся князю.

– Асольда Мессонская,– придворным шепотом поведал Пигал.– Прекраснейшая из прекрасных, добродетельнейшая из добродетельных.

– Хороша девка,– не менее громким шепотом подтвердил Тимерийский, чем привел достойнейшего из мудрых в ужас.

Впрочем, благородная Асольда либо не слышала, либо сделала вид, что не слышит бестактных слов молодого человека, и даже снизошла до того, что подала ему руку, а также уронила слезу, и вовсе не по поводу съеденных мышами рукописей, а по поводу своей падчерицы, пропавшей в водах Либийского океана.

– Елена Арлиндская будет спасена,– сообщил достойнейший Пигал собравшимся вокруг ее величества дамам.

Пигалу Сиринскому поверили сразу же, а Асольда Мессонская даже выразила желание наградить Героя за предстоящие труды поцелуем, чем вызвала аплодисменты своих молоденьких подружек и глухое недовольство старых ворон, назначенных охранять этот птичник от залетных ястребов вроде звездного Героя. Ее величество заметила, что поцелуй будет материнский, и пусть сгорят от стыда те, кто плохо об этом подумает. Вероятно, никто ничего плохого не подумал, поскольку со стыда никто не сгорел, хотя королева слегка затянула, по мнению магистра, поцелуй признательности. Но это могла быть и просто зависть со стороны достойнейшего – порок, которому подвержены и простые смертные, и ученые мужи.

Князь Тимерийский рассыпался в комплиментах по поводу наряда ее величества и прекрасного ожерелья, украшающего прекраснейшую из шеек. Королева Асольда была столь любезна, что позволила князю осмотреть огромный черный камень, венчающий всю композицию и лежащий уже даже не на шее, а значительно ниже. Камень отлично был виден и с пяти шагов, в этом магистр готов был поклясться, но молодого человека, видимо, в этот момент разбил приступ близорукости.

И вновь недовольно закаркали старые вороны, когда королева разволновалась невесть отчего и камень буквально ходуном заходил на ее пышной груди, мешая князю сосредоточиться в своей любознательности. Видимо, труды утомили князя, на лбу его выступили мелкие бисеринки пота, а лицо внезапно побледнело.

– Это бывает,– объяснил он дамам, слегка отдышавшись.– Последствия межзвездного перехода.

Королева Асольда вызвалась было вытереть пот с чела Героя, но появление на горизонте короля Птаха XXI помешало ей оказать посильную помощь ближнему. Тем не менее она благосклонно простилась с будущим зятем и ушла в замок, сопровождаемая щебетом встревоженных пташек и злобным карканьем старых ворон.

Князь Тимерийский, утомленный, видимо, оказанным ему приемом, присел у куста роз унимать сердцебиение, а достойнейший Пигал поспешил навстречу королю Птаху, рассыпая на ходу слова восхищения в адрес его прекрасной жены Асольды, добродетельнейшей из добродетельных, прекраснейшей из прекрасных.

– Увы, увы,– остановил разбежавшегося магистра король Арлиндии.– Добродетель вещь хрупкая.

– Что ценно, то и бьется,– охотно согласился достойнейший Пигал.

– Значит, я могу рассчитывать на твою поддержку, ученейший магистр?

Король Птах взял под руку польщенного сиринца и отвел подальше от розового куста, подле которого скучал Андрей Тимерийский, не удостоенный высочайшей откровенности. В общем, это было понятно, поскольку речь шла именно о нем. Достойнейший Пигал настаивал на природной скромности молодого человека, тогда как его величество в ней сомневался. В результате довольно бурных дебатов собеседники пришли к соглашению, что князь Тимерийский покинет замок завтра поутру, а всю эту ночь Пигал вместе с королем Птахом отстоят на страже у дверей Асольды Мессонской. Свое упрямство магистр обосновывал тем, что ему сегодня ночью обязательно нужно провести магический сеанс, дабы выяснить точное местонахождение Елены Арлиндской. Его величество настоятельно советовал сиринцу сходить сейчас же в порт и нанять судно, чтобы не терять завтра время. Этот совет арлиндского монарха был принят достойнейшим Пигалом с благодарностью.

Князь Тимерийский на предложение магистра прогуляться в арлиндский порт откликнулся охотно, однако хорошего собеседника из него не получилось. Андрей был молчалив, задумчив и чем-то явно озабочен. Настолько, что не моргнув глазом прошел мимо таверны, в которую приглашал его магистр, чтобы промочить горло. Сиринцу пришлось окликать его дважды. Вот еще новости: уж не влюбился ли человек молодой в юную кривляку Асольду Мессонскую? В планы достойнейшего из мудрых это никак не входило. Нет, король Птах прав: увозить надо князя отсюда, и как можно скорее.

Вино в таверне было неплохим, однако его достоинства сильно преувеличивались хозяином, а цена и вовсе оказалась неприличной. Пока магистр объяснял неразумному кабатчику несуразность предъявляемых им претензий, Андрей Тимерийский равнодушно скользил глазами по залитым вином и пивом столам и прокопченным стенам, которые если и были когда-то белены, то, вероятно, очень давно, так давно, что и сами об этом забыли. В подобной дыре князю бывать еще не доводилось. От не слишком опрятных посетителей пахло потом, вином и почему-то рыбой.

– Мы находимся в арпинском порту, на берегу Великого Ливийского океана,– напомнил ему Пигал, завершивший наконец дискуссию с хозяином.– А эти пахнущие рыбой люди помогут нам проникнуть в его тайны. Я уже договорился с хозяином, он сведет нас со шкипером вполне приличной шхуны.

– И куда мы поплывем? – выказал некоторый интерес к вопросу, волнующему Пигала, князь Тимерийский.

Честно говоря, магистр и сам пока что точно не мог ответить на этот вопрос. Сведения, собранные им за два дня, давали довольно ясную картину происшедшего, но, к сожалению, ни на йоту не приблизили способнейшего дознавателя Светлого круга к раскрытию страшной тайны. Сиринцу оставалось только уповать на свое искусство магистра Белой магии да на благосклонное расположение звезд. По косвенным уликам мессонский корвет пропал где-то в районе Асейских островов, и если с помощью Белой магии не удастся вычислить более точно местонахождение Елены Арлиндской, то поиски придется вести почти вслепую именно там.

– Гиблое место,– поведал Пигалу человек в просоленной морской водой брезентовой куртке и с красным, как Рамос на закате, лицом.– Не каждый шкипер согласится доставить вас туда. Разве что за очень большие деньги.

– Ты себя имеешь в виду? – холодно полюбопытствовал князь Тимерийский.

– Летучий Зен,– вежливо представился незнакомец.– Летучий – это прозвище, Зен – имя. Моя шхуна «Жемчужина Арлиндии» к вашим услугам, благородные господа.

– За золотом дело не станет,– обнадежил нового знакомца Пигал.– Король Птах взял на себя все расходы.

– Я не потребую с вас чрезмерной платы, поскольку являюсь горячим сторонником Елены Арлиндской и короля Птаха.

– А что, в Арпине у короля есть и противники? – удивился Андрей.

– Если благородный господин изволит повернуться к выходу, то сможет полюбоваться на них собственными глазами.

Сиятельный Тимерийский внял совету и, похоже, сделал это вовремя. Человек десять весьма решительно настроенных, вооруженных мечами и кинжалами оборванцев двинулась к его столу без приглашения. Впрочем, под рваной одеждой на них были кольчуги. Летучий Зен воспользовался паузой и скользнул под стол. Там же вскоре оказался и магистр, но не по своей воле, а сбитый с ног могучим ударом. Так, во всяком случае, он утверждал потом, и поскольку никто из очевидцев его слов не оспаривал, то, скорее всего, так оно и было. Князю Тимерийскому места под столом уже не нашлось, и волей-неволей ему пришлось выдерживать натиск нападающих в одиночку. К удивлению Летучего Зена, чужак даже не потрудился обнажить меч, зато удары его холеных рук оказались просто сокрушительными для нападавших. Не говоря уже об ударах ног, ибо чужак умело дрался и ногами, расквасив шутя пару излишне назойливых морд. У предводителя нападающих князь сначала выбил меч, а потом очень изящно снял и голову. Словом, это был очень и очень способный по части мордобития молодой человек. Буквально через пять минут оборванцы отхлынули, унося раненых. Троим, похоже, уже никогда не суждено было подняться. Летучий Зен быстро обшарил их карманы не без пользы для собственного кошелька.

– Люди Гига Сигирийского,– сказал он князю, поднимаясь с пола.– За вами, видимо, следят.

– Мерзавцы,– простонал достойнейший Пигал.– Я был буквально сбит с ног.

– Бывает,– посочувствовал ему Тимерийский, допивая вино.

– Какая наглость! – не мог скрыть своего возмущения магистр.– Этот Гиг Сигирийский просто негодяй.

– И к тому же закрыл для нас, арлиндцев, мессонские порты,– поддержал его Летучий Зен.

– Я его в порошок сотру,– пообещал достойнейший Пигал.

В ответ на это заявление Летучий Зен дипломатично промолчал, создалось впечатление, что не поверил. Впрочем, Пигал Сиринский счел ниже своего достоинства разубеждать арлиндского шкипера. Задача этого простого моряка – доставить магистра к Асейским островам, а уж там он покажет кое-кому, где на Либии раки зимуют. Летучий Зен посмотрел на сиринца с уважением, поскольку не только не знал, где зимуют на Либии эти странные создания, но даже не мог этих раков представить, поскольку в Великом океане водились только крабы.

После этого выяснилась еще одна очень интересная деталь. Оказалось, что под небольшой платой Летучий Зен и достойнейший Пигал понимают совершенно разные суммы. Настолько разные, что довольно туго приходят к соглашению.

– Небольшая – не значит смешная,– стоял на своем шкипер.

Достойнейший Пигал воззвал к его патриотизму, но не нашел понимания. Летучий Зен стал нести ахинею про Гига Сигирийского, про замок Крокет, где обитают колдуны, способные на расстоянии в тысячу миль превратить отважного моряка в сухопутную крысу, и прочий вздор.

– Все это сказки, уважаемый,– снисходительно заметил Пигал.– Превращение человека в крысу процесс длительный и трудоемкий, никому еще не удавалось провести его на расстоянии в тысячу миль, можете поверить ученому, съевшему собаку на магии и чародействе.

Обе договаривающиеся стороны постоянно взывали к князю Тимерийскому и хозяину таверны, который усердно занимался ликвидацией последствий инцидента, произошедшего несколькими минутами ранее. Князь встал на сторону Пигала Сиринского, хозяин – на сторону Летучего Зена, да еще и присовокупил к этим совершенно бессовестным требованиям свой счетец за чудовищные, по его словам, разрушения, произведенные неаккуратными посетителями. Тимерийский пообещал довершить начатое, если хозяин не умерит наглые притязания, и посоветовал арлиндцам вести себя скромнее. Совет был с благодарностью принят, требования снижены, и казна короля Птаха пострадала значительно меньше, чем можно было предположить по началу торга.

– Я думаю, король Птах останется мною доволен,– самонадеянно заметил Пигал, но ошибся в своем оптимистическом прогнозе.

Благородный король Арлиндии назвал своих подданных прохвостами, а достойнейшего магистра малосведущим в торговых делах человеком, что отчасти было верно, однако больно ударило по самолюбию гордого сиринца, считавшего себя непревзойденным знатоком человеческих душ.

– За такие деньги можно дважды обогнуть Либию по экватору,– вздохнул король Птах.– Но не огорчайся, Пигал, я с этого Летучего Зена при случае три шкуры сдеру.

Достойнейший из мудрых охотно согласился с его величеством, что просоленный негодяй вполне заслуживает такое к себе отношение, после чего инцидент посчитали исчерпанным.

Король Птах настаивал, чтобы сеанс Белой магии проходил в его присутствии и непременно в покоях королевы Асольды, чуть ли не в ее спальне. Достойнейший Пигал не возражал против участия своего августейшего и ученейшего друга, однако присутствие рядом спящей женщины могло серьезно повредить чистоте эксперимента. Сошлись на прихожей ее величества, отделенной от спальни перегородкой. Князь Тимерийский от участия в ученом опыте отказался, сославшись на усталость и недостаток образования. После чего удалился к себе, сопровождаемый недовольными вздохами арлиндского государя.

– Мне было бы спокойнее, если бы молодой человек все время находился у меня перед глазами.

Пигал поспешил развеять сомнения его величества, заверив, что мимо сиринского магистра не только Герой, но и невидимая мышь не проскользнет.

– Я кое-что слышал об этом фокусе паррийцев,– забеспокоился муж несравненной Асольды, который, впрочем, был ей не совсем муж.

– Герой с Парры может, конечно, поставить барьер невидимости,– снисходительно пояснил обеспокоенному политику Пигал.– Но подобные мелкие магические фокусы не способны обмануть знатока Белой магии, которым является ваш покорный слуга.

– Будем надеяться,– вздохнул король Птах.

Достойнейший Пигал с интересом принялся изучать в подзорную трубу либийское звездное небо. Его величество, решивший поначалу составить магистру компанию, очень быстро к этому занятию охладел, вспомнив о более насущных заботах. Дверь в спальню Асольды Мессонской была плотно закрыта, но, судя по шуму, доносившемуся из-за стены, королева еще не угомонилась.

– Звезды нам благоприятствуют,– сообщил магистр королю.

Его величество обрадовался и за себя, и за магистра, и за несчастную пропавшую дочь, но при этом не спускал глаз с дверей, ведущих в спальню жены. Пигал упрекнул ученейшего друга в излишней подозрительности. По его мнению, Асольда Мессонская была безупречной во всех отношениях девицей, бескорыстно преданной своему мужу. Птах XXI только рукой махнул в сторону любезного сиринца.

Достойнейший магистр времени, однако, зря не терял, и очень скоро перед ошеломленным королем закурили дымом прозрачные колбы со странными зеленоватыми и красноватыми смесями. Впрочем, запах, исходивший от них, был достаточно приятен и, по уверениям достойнейшего из мудрых, абсолютно безвреден. Но на всякий случай его величество отодвинулся подальше в угол и уже оттуда наблюдал за возникающими из дыма сложными фигурами. Одна из этих фигур была настолько реальной, что король Птах не удержался от крика. Кричал он напрасно, поскольку тут же выяснилось, что фигура принадлежит совершенно реальной служанке, рослой и мрачной особе, которую хозяйка отправила в столь поздний час за арлиндским вином. Ее величеству очень захотелось пить. Достойнейший Пигал скрипнул зубами и бросил в спину удалявшейся дылды недобрый взгляд, однако, как истинный ученый, эксперимента не прервал.

Дыма становилось все больше, но никаких особенных чудес король Птах пока что не увидел, если не считать возвращения все той же служанки с кувшином вина. Пигал был страшно огорчен чинимыми помехами, но держался с достоинством истинного магистра. Ну разве что бросил в широкую спину закутанной в длинный мессонский плед дуре:

– Старая корова.

Похоже было, что сеанс Белой магии катится к неудачному финалу. Во всяком случае, его величество откровенно заскучал. Как вдруг явственно, и это слышали оба, послышалось дыхание женщины. Учащенное дыхание. Достойнейший Пигал, ликуя, поднял вверх указательный палец, призывая августейшего друга к спокойствию. К чести короля Птаха, он хоть и был слегка встревожен, но в панику не ударился, а сидел в своем углу тихо, как мышь.

– Мне кажется, что рядом с ней есть еще кто-то,– свистящим шепотом поведал Пигал.

– Похоже на то,– так же шепотом согласился король Птах.

Пигал вновь предостерегающе поднял руку, напряженно вглядываясь в клубы витающего над головой дыма. Фигуру женщины он видел четко, его величество разглядел там же фигуру мужчины, очень похожего на Гига Сигирийского, который тоже дышал. А потом и вовсе раздался стон.

– Молит о помощи,– страшным шепотом сообщил Пигал потрясенному королю.

– Ее пытают? – ахнул король Птах.

– Не думаю,– тоном знатока объяснил сиринец.– Фантомы не разговаривают и могут общаться с внешним миром только с помощью вздохов и стонов. Стон на языке фантомов – призыв о помощи, частые стоны – дело совсем дрянь. Одно несомненно: ваша дочь, прекраснейшая из прекрасных принцесса Елена жива, и я абсолютно теперь уверен в ее скором освобождении из плена.

Достойнейший Пигал принялся определять место, откуда доносились стоны. Сделать это оказалось проще простого: король Птах называл вслух все известные ему материки и острова Либии, а достойнейший Пигал напряженно вслушивался в сигналы фантома. Стоило только его величеству назвать Асейские острова, как стоны усилились, а уж когда было произнесено название острова Дракона, раздался громкий крик, который достойнейшие ученые и зафиксировали к обоюдному удовольствию.

Как человек добросовестный, сиринский магистр не остановился на достигнутом. В клубах дыма он разглядел очертания замка, который король Птах почему-то посчитал горой. Вспыхнувшая тут же довольно продолжительная дискуссия разрешилась все тем же фантомом, в очередной раз изошедшим на стон.

– Должен вам сказать, ваше величество,– поделился с королем своими наблюдениями магистр,– такая активность фантомов случается очень редко. Обычно они выходят на связь один раз, ну два от силы.

Король Птах согласился с ученейшим сиринцем – фантомы проявляли завидную активность, и связано это было, скорее всего, с либийской атмосферой, а возможно, и с удачным расположением светил. Его величество насчитал не менее шести вспышек активности фантомов, тогда как достойнейший Пигал настаивал на пяти.

Ученейшие мужи были настолько потрясены и утомлены увиденным и пережитым, что смогли лишь негодующими взглядами проводить все ту же неугомонную служанку, которая в очередной раз отправилась за вином. Пигал вскользь посетовал на невоздержанность молодых людей в потреблении горячительных напитков и встретил понимание у короля Птаха.

– Остров Дракона,– задумчиво произнес августейший.– Это, кажется, тот самый остров, где шестиглавый Сюзи устроил себе логово триста лет тому назад.

– Не может быть! – ахнул магистр.– Но ведь, если не ошибаюсь, он в некотором роде был убит королем Птахом XVII, вашим доблестным предком.

– С научной точки зрения это безусловно так.– Король Арлиндии со значением посмотрел на собеседника.– Но есть, дорогой друг, и фактическая сторона дела.

Достойнейший Пигал высказался в том смысле, что, если даже шестиглавый Сюзи уцелел, в фактическом, разумеется, плане, но отнюдь не в научном, то, наверное, он убрался с Либии, и довольно давно, иначе этот негодяй напомнил бы о себе за триста лет.

Король Птах признал довод ученейшего друга вполне убедительным и вновь пожаловался на коварство мессонской лисы – Гига Сигирийского, который у достопочтеннейшего арлиндского государя какой уже год сидел в печенке, да и не только у него одного.

В этот момент опять появилась служанка с полным кувшином вина и с пожеланием доброго утра благородным господам. Ученые мужи, взглянув в окно, с ней охотно согласились и даже выпили вина за пробуждение прекраснейшей из прекрасных – Асольды Мессонской. Достойнейший Пигал передал через служанку извинения ее величеству за то, что их с благородным королем Птахом ученые труды, возможно, помешали добродетельнейшей из добродетельных провести ночь в спокойствии. Однако служанка уверила магистра, что королева спала всю ночь как сурок, после чего стрельнула глазами в появившегося на пороге князя Тимерийского и скрылась в спальне госпожи.

– Наши с благородным королем Птахом труды увенчались полным успехом,– обрадовал Пигал князя.

– И куда мы отправляемся, если не секрет?

– На остров Дракона.

Князь Тимерийский в ответ только плечами пожал. Выглядел он, по мнению магистра, недостаточно бодрым, словно провел ночь не в постели, а на бранном поле. К сожалению, нынешняя молодежь сильно уступает отцам в выносливости. Взять хотя бы незабвенного друга Пигала Сиринского князя Феликса, всегда, бывало, готового что в ночь, что заполночь и к серьезному делу, и к веселой пирушке. Да и сам магистр после бессонной, проведенной в трудах ночи свеж, как цветок, и готов сейчас же отправиться в путь.

Король Арлиндии как-то уж слишком буквально понял последние слова достойнейшего Пигала и поспешил пожелать ему и его молодому другу счастливого пути. Смотрел он при этом на двери спальни собственной жены. Магистр, надо отдать должное его природному такту и чутью, сумел понять терзания государственного мужа и не стал обижаться на августейшую рассеянность и, можно даже сказать, неблагодарность.

Шхуна «Жемчужина Арлиндии» не поражала глаз ни благородством осанки, ни богатством оснастки, но посудиной была, вероятно, вполне надежной. Несмотря ни на что, Летучий Зен и четыре его рослых матроса без страха вывели ее на просторы бескрайнего Либийского океана. Пигал Сиринский не был любителем морских путешествий и охотно воспользовался бы иным, более цивилизованным способом передвижения, но, к сожалению, такого способа на Либии просто не существовало. Приходилось только сожалеть, что наука, в безграничные способности которой магистр верил свято, не сумела пока достойно ответить на брошенный ей вызов. И если межзвездные путешествия проходили без сучка и задоринки, то перемещения из точки в точку по поверхности планеты, как правило, оборачивались конфузом. Вы вполне могли угодить в место как раз противоположное тому, в которое собирались, что, естественно, создавало массу неудобств.

Вдоволь налюбовавшись на бескрайние океанские просторы, примечательные разве что серостью и неприкаянностью шмыгающих по этим просторам волн, достойнейший Пигал вернулся в каюту шкипера, выделенную пассажирам после небольшого скандала, устроенного князем Тимерийским уже на борту судна. Летучий Зен со вздохом унес отсюда в матросский кубрик свои вещички, и в его не слишком, правда, роскошной постели спал теперь сиятельный князь, откинувшись на спину и небрежно упершись ногами в хлипкую стену. Магистр только головой покачал при виде этого зрелища. Похоже, Андрей собирался проспать всю долгую дорогу до загадочных Асейских островов. Пигал, пожалуй, махнул бы на молодого человека рукой, если бы не одно, до глубины души поразившее его обстоятельство. На пальце князя траурно блистал черный камень, уже виденный магистром, но виденный совсем в другом месте, а уж если быть совсем точным и не совсем скромным, то на груди несравненной Асольды Мессонской. Естественно, сам собой возник вопрос: как этот камень попал к Тимерийскому? Пигал готов был поклясться, что встреча во дворе королевского замка, свидетелем которой он был, единственная за трое суток пребывания князя в Арлиндии. Так как же все-таки сиятельный объяснит сей странный феномен? Разбуженный магистром Тимерийский вяло похлопал длинными ресницами, зевнул, пожелал достойнейшему из мудрых спокойной ночи, повернулся на другой бок и заснул крепчайшим сном, оставив своего друга в большом недоумении.

Достойнейший Пигал провел бессонную ночь, пытаясь разрешить эту трудную загадку. И еще один вопрос его беспокоил: почему кентавр Семерлинг столь поспешно покинул Либию? Дела делами, но ведь, собираясь на эту прекрасную планету, он о них даже не упомянул. Наоборот, намеревался принять активное участие в поисках девушки. Но потом почему-то изменил свое решение, не сумев или не захотев объяснить причины отъезда старому и надежному другу. Конечно, у члена Высшего Совета Светлого круга могут быть тайны, о которых достойнейшему магистру знать не полагается, но почему просвещеннейший Семерлинг так побледнел, увидев Асольду Мессонскую? А может быть, и не Асольду вовсе, а как раз этот черный камень, который, чего греха таить, и у Пигала вызывает неприятное чувство беспокойства. Напугать кентавра Семерлинга непросто. И тем не менее он испугался. А Андрей Тимерийский не удивился, узнав, что Семерлинг их покинул, и, уж совершенно точно, не огорчился. Зато и его внимание привлек черный камень: князь побледнел, и капли пота выступили у него на лице. Судя по всему, отнюдь не прелести Асольды Мессонской его тогда взволновали, как по наивности думал магистр. Вопросы, которые ставил перед собой Пигал, были слишком трудны, чтобы одной ночи хватило для их разрешения, и поэтому даже наступившее утро не принесло желанного облегчения.

Магистр с трудом поднялся на палубу, стараясь как можно тверже ставить ступни на отсыревшие и постоянно выскальзывающие из-под ног доски. Непогода грозила разгуляться не на шутку, но ветер пока что был попутным, и «Жемчужина Арлиндии» буквально летела, едва касаясь волн своим скрипучим старым корпусом, во всеоружии всех своих белоснежных парусов.

– Если не угодим в шторм или штиль, то через неделю достигнем Асейских островов, век бы их не видеть.– Летучий Зен переступил с ноги на ногу, словно собирался что-то спросить у магистра, но так и не решился.

Увидев же поднимающегося на палубу молодого князя, Летучий Зен и вовсе смутился и поспешил убраться в трюм. Андрей Тимерийский был в это серое утро угрюм и неприветлив. То ли качка на него негативно действовала, то ли тайные заботы угнетали его дух. Однако расспрашивать князя о его мыслях было делом совершенно безнадежным. К немалому удивлению Пигала, Андрей ничем не напоминал своего отца, развеселого и разудалого князя Феликса, все мысли которого были на лице и на языке. С трудом верилось, что этого замечательного человека нет в живых вот уже почти двадцать лет. А развалины пограничного замка на Альдеборане, наверное, уже давно заросли травой, такой же красноватой, как кровь, залившая камни в тот страшный день. Пигал был там через несколько дней после трагедии, и картина, которую он увидел, глубоко запала в его душу. До сих пор непонятно, как жабовидным пщакам удалось проникнуть в замок сквозь мощную, годами проверенную защиту. И тем не менее они это сделали. Все защитники замка погибли, а потом пщаки разрушили все поселения планеты. Погибло десять тысяч человек, надолго потеряна планета, освоение которой началось столь успешно. Пщаки с Альдеборана тоже ушли. Ушли сразу же, как только сделали свое черное дело, что, в общем-то, не очень на них похоже, обычно они вгрызаются в захваченные территории зубами, и выбить их бывает очень непросто. Андрей Тимерийский был единственным уцелевшим в той страшное резне. С тех самых пор его воспитывает кентавр Семерлинг, в одночасье превратившийся из межзвездного бродяги в заботливую няньку. Но, кажется, молодой человек не испытывает к своему воспитателю теплых чувств, во всяком случае, умело их скрывает.

– По-моему, я уже где-то видел этот камень,– осторожно начал Пигал свои расспросы.

– Мне его прислала Асольда Мессонская. По ее утверждению, он приносит счастье.

– Разве вы встречались перед разлукой? – изумился Пигал.

– Камень принесла служанка. А почему он тебя так заинтересовал, достойнейший магистр?

Застигнутый врасплох сиринец только плечами пожал, сославшись на необычный цвет камня и непривычную форму. Судя по всему, Тимерийский не был сегодня расположен к откровенному разговору, и Пигал вынужден был оставить надежду выяснить у скрытного молодого человека хоть что-то, дающее возможность прикоснуться к столь заинтересовавшей магистра загадке.

Дальнейшее плавание протекало довольно скучно: магистр размышлял, князь по преимуществу спал или от скуки поругивал Летучего Зена и матросов. Которые, к слову сказать, свое дело знали, но пассажиру не перечили, а хитроумный шкипер и вовсе, по мнению Пигала, позорно пресмыкался перед ним. Ну а когда сиринец попенял Летучему Зену на раболепие, то услышал в ответ поразившую его до глубины души фразу:

– Кому же захочется превращаться в крысу.

На все попытки ученейшего магистра выяснить, с чего это арлиндцу пришла в голову столь глупая мысль, тот только отнекивался, а потом, понизив голос до едва различимого шепота, сказал:

– Черный камень из замка Крокет на руке что-нибудь да значит.

– Какой еще «замок Крокет»? – несказанно поразился сиринец.

– А тот самый, в котором триста лет тому назад свихнулся барон Силис Садерлендский. С тех пор там поселилась нечистая сила.

– А почему ты решил, что камень именно оттуда?

– Так говорят.– Летучий Зен вильнул глазами к горизонту и, несмотря на все усилия Пигала, так больше ничего и не сказал.

Странное суеверие арлиндского моряка в другой обстановке позабавило бы магистра, но сейчас ему было не до смеха. Похоже, всем и все было известно о черном камне, и только Пигал Сиринский пребывал в неведении.

На восьмой день утомительно скучного пути Пигал был разбужен громким криком вахтенного матроса:

– Паруса на горизонте.

Андрей Тимерийский птицей взлетел на палубу. Магистр поспешил за ним следом, проклиная возраст и короткие ноги, ограничивающие его прыть. Летучий Зен опасался пиратов, хотя в этих проклятых водах, вблизи Асейских островов, даже нимейские пираты появлялись крайне редко. К тому же корвет шел странным рыскающим курсом, словно его капитан никак не мог поймать ветер в паруса. Что, в общем-то, было неудивительно, ибо эти самые паруса оказались разодраны в клочья.

– «Великодушный»,– прочел надпись на борту корабля обладавший острым зрением князь Тимерийский.

Матросы испуганно переглянулись. Летучий Зен почесал затылок и тяжело вздохнул:

– Именно на этом корабле принцесса Елена Арлиндская отправилась в Мессонию.

– Надо бы его осмотреть,– небрежно заметил князь, с хрустом разгрызая столетний сухарь.

Ни Летучий Зен, ни его матросы не выразили желания поближе познакомиться с проклятым, по их убеждению, кораблем. Пришлось достойнейшему Пигалу тряхнуть стариной, тем более что его буквально распирало любопытство.

Если на корвете и был бой, то внезапный и скоротечный – никаких следов разрушения, если не считать порванных в лохмотья парусов, исследователи не обнаружили. Ни разложившихся трупов, ни обглоданных морскими птицами костей – команда словно испарилась с палубы корабля. Все жилые помещения тоже были пусты. Разве что портрет голубоглазой блондинки в одной из самых роскошных кают мог порадовать глаз молодого человека. Несколько долгих минут князь рассматривал портрет незнакомки.

– Шея слишком длинная,– сообщил он результат своих наблюдений магистру. Галантный сиринец стоял на том, что длинная шея – это ошибка художника, а не природы.

– Будем надеяться, что червонная дама в жизни лучше, чем на портрете,– согласился с ним князь.

Молодой человек ко всем прочим своим недостаткам был еще, оказывается, и картежником. Достойнейшему из мудрых не оставалось ничего другого, как только головой покачать.

От последней каюты Пигал не ждал никаких чудес, но ошибся. Еще до того как Андрей Тимерийский отдернул завесу, магистр почувствовал беспокойство, а потом просто остолбенел от удивления и страха. Нечто разложившееся и явно чуждое как Либии, так и Светлому кругу лежало сейчас перед ним, сжимая когтистой лапой энергетический меч.

– Кузнечик,– севшим от ненависти голосом сказал Андрей Тимерийский, и страшная гримаса исказила его лицо.

Пигал не рискнул задать ему вопрос сразу, а когда спросил, то получил маловразумительный и уклончивый ответ. И все-таки магистр был почти уверен, что князь узнал чужака. Вопрос был только в том, где он мог видеть подобное создание раньше? Но ответ напрашивался сам собой – на Альдеборане. Да, Андрею Тимерийскому тогда было около года, но не исключено, что потрясенное младенческое сознание сохранило воспоминание о тех событиях.

– Команда в трюме.– Тимерийский вылез на палубу мрачнее тучи.– Женщины среди них нет.

Пигал намеревался было сам спуститься туда, но его остановил запах и подступившая к горлу тошнота. Да и какой смысл копаться в трупах, когда и так все ясно. Елену Арлиндскую похитили, и искать ее нужно на Асейских островах, а еще точнее, на острове Дракона. Корвет, найденный в том самом месте, где он и должен был находиться, еще больше утвердил магистра в мысли, что избранный им маршрут поиска верен. Белая магия, которую отдельные неучи считают шарлатанством, еще раз доказала свою строгую научную основу.

– А почему остров Дракона? – удивился Андрей Тимерийский.

Достойнейший Пигал снисходительно пояснил молодому человеку, что, в отличие от некоторых скептически настроенных субъектов, он провел последнюю ночь в королевском замке, обремененный трудами праведными и небесполезными. А что касается острова, то на нем в свое время жил дракон Сюзи, поэтому он и носит такое название.

– Почему он все-таки покинул Либию? – задумчиво проговорил князь, легко прыгая с борта корвета на палубу шхуны.

– Кто «он»? – Свой вопрос Пигал задал после довольно продолжительной паузы, вызванной страхом перед высотой и сбитым дыханием после благополучного приземления в объятия Тимерийского и подоспевших матросов.

– Дракон Сюзи. С какой стати он вдруг решил сменить место жительства?

Вопрос был законный, хотя и не имеющий отношения к делу, которым они сейчас занимались.

– Сюзи уверял, что на Либии плохо с питанием, но, похоже, врал, как всегда, мерзавец.

Летучий Зен торопился, долгое пребывание у острова Дракона не входило, видимо, в его планы. Он даже не рискнул войти в очень удобную для стоянки судна бухту, а предпочел доставить пассажиров до берега на корабельной шлюпке. Князь Тимерийский взял с него клятву вернуться к острову через неделю и забрать путешественников.

– Думаешь, недели нам хватит? – усомнился Пигал.

– Не хватит, так подождет. И смотри у меня, крысиная морда!

Остров Дракона ничем на первый взгляд не подтверждал закрепившуюся за ним славу проклятого места, скорее уж наоборот: зеленые веселые лужайки радовали глаз, а вдали довольно бодро шумел лиственный лес.

– И что дальше? – спросил Андрей у загрустившего спутника.– По-моему, остров как остров, и к тому же безлюдный.

Они бродили по острову уже несколько дней, питаясь рыбой, которую князь Тимерийский голыми руками ловил в горной речушке, но ничего более интересного, чем птичьи гнезда, так и не обнаружили. По вечерам князь иронически хмыкал, поплевывая время от времени в костер, а достойнейший Пигал медитировал, пытаясь из последних сил спасти профессиональную репутацию. Ничего не получалось у мудрого сиринца, абсолютно ничего. Конечно, ему не хватало магических средств, которыми он так умело пользовался в своей лаборатории на родном Сирине, не было даже лейского порошка, опрометчиво оставленного в замке короля Птаха. Он ведь был уверен в успехе! Самый громкий стон раздался именно при упоминании острова Дракона. Допустим, достойнейший Пигал мог ошибиться, но рядом сидел король Птах, который тоже все слышал своими ушами.

Князь Тимерийский в тихом изумлении слушал объяснения магистра, а потом принялся хохотать как безумный. Пигал решил, что молодой человек тронулся умом. А чем еще можно было объяснить беспричинный идиотский смех? Однако Андрей если и сошел с ума, то ненадолго. Через несколько минут он успокоился, правда, объяснять причину своего странного смеха отказался, сославшись на нервное перенапряжение. Но, видимо, нервный припадок у князя на этом не закончился, потому что он вдруг поднял вверх руку и произнес свистящим шепотом:

– Слышишь?!

Честно говоря, достойнейший Пигал поначалу не услышал ничего и уже подумывал о том, где бы найти успокоительное для сбрендившего юного друга, но потом в какую-то минуту ему почудился то ли стон, то ли песня. Что-то безусловно доносилось откуда-то сбоку или сверху.

– Это стонут души людей, замученных драконом Сюзи.

– С чего ты взял, человек молодой?! – возмутился Пигал.

– Матросы рассказывали,– спокойно отозвался князь.– Именно на этот остров он таскал свою добычу.

Достойнейший Пигал лишь снисходительно махнул рукой:

– Я знаю дракона Сюзи. Сволочь он, конечно, изрядная и, случись оказия, не побрезгует и человечиной, но свежая баранина, не говоря уже о говядине, ему больше по душе.

– И тем не менее дракон властвовал на протяжении двухсот лет на Либии.

– Сказки все это,– раздраженно отмахнулся Пигал.– Просто у вас, Героев, зуб на драконов, вот вы и рисуете их демонами. Сюзи слишком глуп, чтобы подчинить себе планету. Его устремления не идут дальше ублажения собственного желудка, хотя, конечно, по этой части он иной раз демонстрирует редкостную изобретательность.

– Следы его гастрономических забав мы уже видели на острове.

– Замечу, человек молодой, что в основном это кости животных.

– То-то и оно, что в основном,– усмехнулся князь.

– Так или иначе, но дракон убрался с Либии триста лет тому назад. Я знаю это совершенно точно, поскольку слышал из уст самого шестиглавого Сюзи.

– И чем он объяснял сей опрометчивый поступок? 3десь на Либии он был сыт, пьян и нос в табаке.

Пигал призадумался. Сюзи был болтлив, то, что собиралась скрыть одна его голова, непременно выбалтывала другая. К тому же в последние столетия он страшно запил. А что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Дракон Сюзи был ярчайшей иллюстрацией этой древней истины. Тем более что языков у него было целых шесть, и без работы они не оставались ни на минуту. О Либии он рассказывал частенько, особенно о том, как страдал желудком, съев по нечаянности Птаха XVII, тогдашнего короля Арлиндии, вместе с доспехами. Конечно, властвовать на Либии он не мог в силу застарелой умственной отсталости. Сюзи был самым обыкновенным наемником: мессонцы нанимали его против арлиндцев, арлиндцы против земейцев, гитондцы против верейцев – словом, обычная история. И он честно служил всем подряд, не брезгуя в уплату человечиной, но уже тогда предпочитал баранине птицу. И все-таки Сюзи убрался с благословенной Либии, хотя при всей своей феноменальной болтливости так ни разу и не назвал истинной причины своего бегства. Причем убрался он довольно далеко, на не слишком богатую планету Вилан, и там затаился.

Так или иначе, но с острова нужно уходить: не сидеть же здесь, в самом деле, неделю в ожидании Летучего Зена. А история с драконом Сюзи дает необходимый к тому предлог и спасает тем самым слегка подмоченную репутацию магистра. Сюзи необходимо допросить. Шестиглавый негодяй наверняка рад будет видеть старого друга.

Достойнейший Пигал долго шевелил губами, вычисляя путь от Либии до Вилана, и в расчетах не ошибся: объявились звездные путешественники на лесистой планете буквально в трех шагах от пещеры шестиглавого Сюзи. Однако надежды магистра на теплую встречу не оправдались. Сюзи в это утро был сильно не в духе, и это еще мягко сказано.

– Паразиты!– Этими словами он встретил своего доброго знакомого.– Негодяи, ублюдки, черви вилонские.

Третья и четвертая голова вместе с проклятиями изрыгали и пламя, отчего в просторной пещере, служившей дракону логовом, стало довольно жарко. Первая и вторая голова скалили в угрожающей ухмылке клыки, пятая грустила, а шестая просто маялась с похмелья. Собственно с похмелья страдали все головы, но шестая особенно сильно, поскольку вчера ей больше всех перепало.

– Всех сожру!– кричали третья и четвертая голова.

– А желудок?– спохватилась первая голова.

– Спалить всю планету к чертовой матери,– мстительно посоветовала голова вторая.– Чтобы знали, кто на планете хозяин.

– Только не это! – захрипела в ужасе шестая голова.– Паленым потом будет вонять целую вечность. И перестаньте огнем плеваться, и без того духота невыносимая.

– Действительно,– подтвердил сиринец,– жарковато у тебя, Сюзи.

– Кого я вижу! – обрадовалась первая голова.– Пигал, дружище.

– Только этого старого гнома нам и не хватало,– продолжала грустить на всю Вселенную голова пятая.

– Заткнись,– дуэтом посоветовали ей третья и четвертая голова.

– Из-за чего сыр-бор? – поинтересовался Пигал.

– Заводишко спиртовой встал,– удрученно вздохнул стоявший рядом круглолицый упитанный виланец.– Ну и Оне, естественно, сердятся.

– Проспали, мерзавцы! – пыхнула огнем третья голова.– Все змеевики поплавились!

– Так сладили уже, вашество,– зачастил круглолицый виланец.– Сей секунд все будет в лучшем виде. Зачем же зазря огнем-то себя распалять, здоровьишко-то не железное, отец родной.

К удивлению князя Тимерийского, виланец хоть и лебезил перед драконом, но не слишком его боялся, и в красноватых то ли от жары, то ли с похмелья хитреньких глазках круглолицего вспыхивали время от времени веселые искорки.

– Сам-то небось уже принял с утра, морда,– обиделась на виланца шестая голова.– А тут хоть пропадай.

– Так, вашество,– заохал круглолицый,– мне же, как голубю,– клюнул, и все, а вам сколько надо.

– Видали голубя,– захохотала вторая голова.– Первый пьяница на Вилане.

– Сразу уж и первый,– обиделся на дракона круглолицый.– Все у вас пьяницы, один вы трезвенник. Если и выпьешь когда, так исключительно с устатку, за здоровье отца родного. За все мои труды и такая награда!

Виланец даже всхлипнул. Дракон Сюзи задумчиво громыхал хвостом, поднимая пыль в дальнем конце пещеры. От грохота у Андрея заложило уши, а от поднятой пыли запершило в горле.

– Герой в пещере,– забеспокоилась пятая голова.– Не ожидал я от тебя, Пигал, такой подлянки.

Хвост загромыхал еще громче, защелкали костяшки огромного гребешка на спине, дракон Сюзи, похоже, струхнул не на шутку, во всяком случае, передние лапы его напряглись, и огромное тело на минуту приподнялось с каменного пола пещеры. Князь Тимерийский только головой качал, приглядываясь к поднявшейся ему навстречу махине, и на всякий случай поудобнее перехватил меч.

– Мы с миром,– поспешил успокоить дракона Пигал.– Зашли поговорить о том о сем.

– Ох, не верю я Героям,– вздохнула первая голова.– Беспокойное племя.

– Беспокойное! – возмутилась пятая.– Хулиганье отпетое! Жабовидные пщаки и те поприличнее будут.

– Так уж и поприличнее,– возразил Пигал Сиринский.– Зачем же лишнее говорить.

– Ты посчитай, сколько они убили драконов,– посоветовала магистру пятая голова.– Жизни не хватит. А все почему?

– Почему? – удивленно спросила шестая голова, которая, по всей видимости, задремала и упустила нить разговора.

– А потому что им, видите ли, кто-то сказал, что кровь дракона делает их неуязвимыми.

– Суеверие,– подтвердил Пигал.

– Хорошо суеверие! – взвилась пятая голова.– Бьют нашего брата нещадно. А за что, скажите на милость? Нет во Вселенной существа более полезного и мирного, чем дракон. Сармон, подтверди.

Круглолицый виланец охотно выдвинулся вперед и загнусил в припадке усердия:

– Так, вашество, души в вас не чаем, отец родной. Кабы не вы, пропали бы мы здесь, стоптали бы нас вороги.

В подтверждение своих слов виланец уронил две слезы. Уронил бы он, судя по всему, и больше, но тут у входа в пещеру поднялась суета и появилась лошадь, влекущая за собой телегу, заставленную бочками. Сюзи зашмыгал всеми своими двенадцатью ноздрями. Характерный запах спирта заполнил всю округу. Расторопные виланцы откупорили бочки, которые на глазок вмещали не менее десятка ведер каждая.

– Удружил, Сармон,– благодарно дыхнула на круглолицего шестая голова.

– Стараемся, вашество,– залебезил виланец.– Ночей не спим, чтобы угодить отцу родному.

Настроение шестиглавого Сюзи стремительно улучшалось. Первая голова даже затянула весьма фривольную песенку о любви шестиглавого дракона к одноголовой принцессе.

– Такая вышла ерунда, трим-були-були-бундия,– захлебывалась от усердия шестая голова, когда остальные пять уже приготовились слушать достойнейшего Пигала. Пришлось пятой голове как следует боднуть ее по затылку. Шестая наконец умолкла и пригорюнилась.

– Это та самая Елена, из-за которой Герои Трою спалили? – полюбопытствовала пятая голова.

– Потом они из этой групповухи целый миф раздули,– дополнила вторая голова.

– Так это вроде на Земле было,– засомневалась третья.

– Вот они, Герои,– задохнулась от возмущения первая голова.– Сколько они девок там перепортили, сколько народу положили, ужас!

– И заметь, Пигал,– снова подключилась к разговору пятая, самая ехидная голова,– убивают Герои не для того, чтобы утолить голод, а исключительно из тщеславия.

– Абсолютно безнравственная публика,– согласилась вторая голова.

– И этому, видишь, Елену подавай,– задохнулась от возмущения четвертая голова.– Ни стыда, ни совести!

– Ты лучше объясни, почему с Либии удрал? – прямо спросил Тимерийский, которому пьяная болтовня дракона уже изрядно надоела.

Все головы Сюзи замерли как по команде. Даже шестая, которая в очередной раз собиралась нырнуть в стоящий перед ней бочонок, застыла на полпути в испуге и недоумении.

– Какая такая Либия? – фальшиво удивилась вторая голова.

– Та самая Либия, где ты съел арлиндского короля вместе с доспехами,– напомнил рассеянному приятелю Пигал.

– Как же, как же,– припомнила первая голова.– Танкред Великолепный, упитанный был такой.

– Танкреда я, однако, на Земле съел,– поправила шестая голова, хватившая уже лишку.– А арлиндца Птахом звали, весь желудок мне испохабил, паразит, своим ржавым железом.

Пятая голова в очередной раз долбанула шестую, но на ту, похоже, накатило:

– Хорошая планета Либия, и кабы там жареным не запахло, век бы оттуда не улетал.

– О жареном поподробнее,– попросил Пигал Сиринский.

Дракон Сюзи заскучал, заворочался на пыльном ложе, попробовал даже лапой почесать затылок одной из голов, но с задачей не справился по причине сильного подпития. А потом и вовсе понес несусветную чушь всеми шестью языками. Но на достойнейшего магистра уловки дракона не действовали. Все так же настойчиво и целенаправленно он продолжал гнуть свою линию.

– Не знаю я ничего,– не выдержала наконец давления Пигала четвертая голова.– Меня предупредили, и я смылся.

– Дракона скромность украшает, трим-були-були-бундия,– пропела шестая голова к большому удовольствию пяти остальных, они прямо зашлись от хохота.

– А кто тебя предупредил? – не отставал магистр.

– В темном лесе, в темном лесе,– снова затянула шестая голова, но на этот раз ей допеть не дали.

– Есть тут одна старушенция,– наклонившись к самому лицу Пигала, дыхнула спиртом первая голова.– Ведьма.

– Да какая же Зеба ведьма? – возмутилась вторая голова.

– Много хуже,– подтвердила шестая голова, совсем пьяненькая.– Не уважает меня, понимаешь.

– Адресок дам,– сказала Пигалу первая голова,– но в случае чего на меня не ссылайся, моя хата с краю, ничего не знаю.

– Зря вы в это дело ввязались,– предостерегла третья голова.

– Герои! – захихикала пятая.– Не чета нам, драконам. Им, говорят, любая задача по плечу.

– И на Марсе будут яблони цвести,– обнадежила шестая голова.– Понимаешь.

Ясно было, что Сюзи больше ничего не скажет. Пьянел он прямо на глазах или все более искусно притворялся пьяным.

– Сволочь он, этот твой Сюзи,– заметил Андрей, выходя из пещеры.

– Боится,– пояснил Пигал.– Поэтому и нос с Вилана не кажет. Прикинулся полудохлой собачкой и лапки кверху: не трогай меня, я не опасный. Кто-то его здорово напугал.

– Зачем виланцы его поят и кормят? – возмутился Тимерийский.– Замуровали бы вход в пещеру, и делу конец.

– Человек молодой,– укоризненно глянул на князя Пигал,– это для вас, Героев, драконы враги, а для хитрых людишек вроде Сармона дракон Сюзи – отец родной. Раньше племя Сармона было самым слабым на Вилане, а прикормило дракона и стало самым сильным, со всех соседей дань собирает. А для Сюзи всего-то трудов – пару раз в год, по большим праздникам, выползти из пещеры да дыхнуть на виланцев спиртным. Сармон хитрая бестия, а потому и крутит дурачком и лентяем Сюзи как хочет.

– Подонок! – буркнул князь Тимерийский, и не совсем было понятно, к кому относятся эти слова – к дракону Сюзи или к его приятелю Сармону.

– Черт с ними,– задумчиво проговорил Пигал.– У нас с тобой, человек молодой, дела поважнее: надо повидать эту Зебу.

– На Либии?

– Нет,– покачал плешивой головой сиринец,– на Ибисе.

Князь Тимерийский в ответ только присвистнул. Что и говорить, планета Ибис имела весьма дурную славу. В Светлый круг она вошла одной из последних, да и то боком, поговаривали, что там процветают культы, напрямую связанные с Черной магией. И вообще, об ибсянках шла по планетам Светлого круга нехорошая слава. Именно об ибсянках, потому что об ибсянах никто не слышал ни хорошего, ни дурного. Планету Ибис даже Герои предпочитали обходить стороной. Официально – из нежелания связываться с бабами, а неофициально – страшновато было. Уж очень громкая слава была у местных колдуний. По слухам, ибсянки в последнее время что-то не поделили с кикиморами Селы и между ними шла грызня. Села тоже была еще той планетой. До сих пор никто точно не мог сказать – к Светлому кругу она относится или к Темному. Случалось, кикиморы помогали Героям, но частенько становились на сторону жабовидных пщаков, избравших Селу плацдармом, с которого они совершали налеты на соседние планеты. И вообще с приграничными планетами, по мнению достойнейшего Пигала, одна сплошная морока, и это был тот достаточно редкий случай, когда князь Тимерийский полностью согласился с магистром.

– А пьяница Сюзи ничего не напутал в расчетах?

Пигал только плечами пожал:

– Сюзи уже более тысячи лет болтается по Вселенной, а уж приграничные планеты он излазил от и до. Хвастался мне как-то, что у него и в Темном круге полно друзей.

– А ты его защищаешь,– укорил магистра князь.

– Да не защищаю я,– возмутился Пигал.– Просто без драконов Вселенная обеднеет. О Темном круге мы только от таких, как Сюзи, узнаем. Укорот драконам давать надо, но и палку перегибать не след.

И все-таки пьяница Сюзи подвел достойнейшего магистра. Хотя, возможно, это получилось совершенно не нарочно. Так или иначе, но у сиринца было достаточно времени для обдумывания обеих версий, пока он стоял привязанный к столбу на пару с сиятельным князем, а вокруг бесновалось несколько десятков самых натуральных ибсянских ведьм. Адресок, который им столь услужливо предоставил Сюзи, оказался то ли капищем, то ли храмом древних ибсянских богов, и межзвездные путешественники по незнанию свалились сюда, как два кура во щи. По мнению Тимерийского, ибсянский культ был связан с мужским началом. А столб, к которому их привязали, являл собой очень правдоподобное изображение этого начала. Или конца, как кому нравится. Достойнейшему Пигалу не нравилось ни то и ни другое, особенно его пугали рослые ибсянки, которые норовили пощекотать копьями ученого магистра. Князю же, наоборот, ибсянки понравились, и он здесь же, у столба, пустился в пространные рассуждения по этому поводу. Хотя лучше бы человеку молодому помолчать. И что, в самом деле, за охота дразнить взбесившихся баб, которые и без того готовы были разорвать чужаков в клочья?

– Что они от нас, собственно, хотят? – возмутился утомленный приключением магистр.

– Вероятно, проявления этого самого начала.

– А кто его должен проявлять?

– Очень опасаюсь, что именно мы.

Ну это уж, знаете, слишком! Достойнейший Пигал – это вам не какой-нибудь мальчишка, а ученый муж, разменявший шестой десяток, и принимать участие в подобных сомнительных игрищах он не собирается. Поразительное невежество, да что они здесь, совсем с ума посходили?!

Предположения князя очень даже походили на правду. Ибсянки, что ни говори, были в самом соку. Нет, как ученый достойнейший Пигал с удовольствием понаблюдал бы за религиозным буйством из безопасного места, поскольку представление не было лишено изящества. И отплясывали девушки с большим азартом, и вообще все это могло быть очень интересно с этнографической точки зрения. Но навязывать участие в церемонии человеку неподготовленному и вышедшему из возраста – это же верх неприличия.

Барабаны неожиданно смолкли, пляска прекратилась, и в центр круга торжественным шагом вышла рослая девушка с копьем в руке. Наконечник копья был энергетическим, это Пигал успел заметить, а больше о девушке и сказать было нечего, поскольку главная ведьма или главная жрица была совершенно обнажена, как, впрочем, и все ее товарки. Не считать же, в самом деле, одеждой огромную диадему на голове главной жрицы?

– Дама треф,– вслух произнес Тимерийский.

Молодой человек был неисправим в своем пристрастии к картам, но в одном он, пожалуй, был прав: девушка оказалась брюнеткой, и глаза, которыми она смотрела на магистра, были темными, почти черными, как большой камень, венчающий ее диадему. Сбитый с толку происходящим, Пигал не сразу сообразил, что этот камень как две капли воды похож на принадлежавший Асольде Мессонской, а ныне украшающий указательный палец молодого человека. Странное совпадение, если не сказать больше.

– Этого отвязать,– кивнула жрица в сторону Пигала головой.– Он слишком стар для ночи любви.

Достойнейший магистр отнюдь не счел себя оскорбленным и даже выразил чувство признательности молодой ибсянке за проявленное человеколюбие. Затем он счел своим долгом заступиться за своего спутника, поведав жрице, что попали они на Ибис случайно, по вполне невинному поводу. Им всего лишь нужно повидать старую ибсянку Зебу и перекинуться с ней несколькими словами.

– Не путайся под ногами,– прикрикнула на магистра красавица,– иначе я проткну тебя копьем.

Как человек ученый и много повидавший на своем веку, достойнейший Пигал угроз не испугался и двинулся следом за процессией внутрь храма, куда с песнями и плясками потянулась вся бабья рать.

Тем более что путь ему никто не преграждал. Сиятельный Тимерийский, похоже, становился гвоздем программы. Именно его несли впереди всех восемь рослых девиц, сопровождаемые главной жрицей, размахивавшей энергетическим копьем.

Процессия остановилась в огромном полутемном зале, освещаемом чадящими удушливым дымом факелами. Никто не препятствовал Пигалу в осмотре стен, роспись которых его не то чтобы потрясла, а скорее, смутила. Увлеченный изучением ибсянской живописи он не сразу заметил, что восемь девушек и князь Андрей исчезли за пологом, подле которого застыла истуканом все та же жрица в диадеме и с копьем наперевес. Исчезновение молодого человека испугало магистра, особенно после того, когда он обнаружил в странном зале не только неприличные картинки на стенах, но и нечто гораздо более существенное: гору черепов, старых, готовых рассыпаться в прах от прикосновений рук, и совсем свежих, сохраняющих следы лицевых мускулов.

Достойнейший Пигал выбрал среди окружающих его ибсянок одну, самую добродушную, и обратился к ней за разъяснениями. Ведьма оказалась болтливой, как, впрочем, и все женщины, но ее откровения не прибавили мудрейшему бодрости духа. Девушка в диадеме вовсе не была главной жрицей, ей всего лишь предоставили право выбрать мужчину и для себя, и для восьми товарок-девственниц, которым предстояло в эту ночь стать женщинами. Время уже приближалось к закату, а мужчина так и не находился, что грозило Леде, так звали девушку в диадеме, большими неприятностями. Сиятельный Тимерийский, надо признать, прибыл как раз вовремя, иначе Леде пришлось бы распрощаться как с диадемой, так и с головой. С диадемой она, впрочем, расстанется в любом случае, а вот с головой, теперь только если избранный ею кандидат не справится со своими обязанностями.

– И что, все ибсянки проходят через эту церемонию подобным образом?

– Все,– подтвердила ведьма.

– А как же мужчины? – полюбопытствовал магистр, глядя при этом в сторону кучи черепов.

– Там только те, кто оказались недостойны ими быть,– отрезала красавица.

Теперь достойнейшему Пигалу стало понятно, почему о мужчинах-ибсянах столь мало известно на других планетах. Если судить по рассказам его нечаянной собеседницы, то подобных ритуальных сооружений на Ибисе тысячи и тысячи, и раз в месяц подобные мероприятия проходят во всех храмах. Немудрено, что мужчины прячутся, и их довольно трудно бывает поймать. Зато участь тех, кого поймали, очень часто оказывается незавидной.

– А нельзя ли сократить число кандидаток,– поинтересовался сиринец,– к обоюдному удовлетворению сторон?

– Нельзя,– отрезала ибсянка.– Девять – число священное. Раньше убивали всех девственниц, которым не повезло с мужчиной, но сейчас только одну, ту, которая делает выбор, а остальных изгоняют с планеты. На возвращение они могут рассчитывать лишь в случае особых заслуг, как, скажем, та самая Зеба.

– А Зебе не повезло в свое время?

– Не повезло,– подтвердила ведьма.– Но она сумела доказать свою любовь к Луме и была допущена в когорту избранниц.

Кто она такая, эта Лума, ибсянка уточнять не стала, зато с завистью сообщила, что Леда тоже станет избранницей, если мужчина не подведет. А сиятельный Тимерийский, судя по всему, был настроен весьма решительно: уже шесть претенденток благополучно покинули его ложе, а до восхода Лигуса оставалось еще немало времени. Пигал попытался расспросить словоохотливую соседку о Зебе, но та лишь раздраженно отмахнулась, поскольку испытание мужских достоинств Тимерийского вступило в решающую фазу – седьмая претендентка с сияющим лицом выскользнула из-за полога. Восьмая заставила себя ждать, и достойнейший Пигал заволновался, как, впрочем, и все вокруг. Леда, продолжавшая все так же недвижимо стоять у входа, закусила губу, магистру даже показалось, что она слегка побледнела. Но вот вздох облегчения заставил колыхнуться пламя факелов, и девушка с копьем покинула свой пост, исчезнув за пологом.

Ждать ее пришлось довольно долго, достойнейший Пигал стал уже с беспокойством поглядывать на светлеющее небо Ибиса. Его так и подмывало заглянуть за полог, но сделать это ему, конечно же, не позволили бы: великое таинство вершилось там, и посторонний глаз мог испортить все дело.

Барабаны ударили так громко, что магистр едва не подпрыгнул от испуга. Тимерийский и его сияющая подруга Леда предстали перед возбужденными зрительницами. На этот раз золотая диадема с черным камнем украшала голову Андрея. Получил он ее, вероятно, за труды и, по мнению достойнейшего Пигала, заслуженно. Похоже, так же считали и все посетительницы культового учреждения. Тимерийский и Леда были буквально засыпаны цветами. А праздник дальше пошел по вполне благополучному и мирному сценарию. Пигал даже слегка перебрал за пиршественным столом, что прежде с ним случалось крайне редко, но, видимо, волнения этой ночи оказались непосильными для немолодого магистра.

Разбудил Пигала незнакомый женский голос. Однако достойнейший магистр не вспорхнул с ложа испуганной птицей – выдержка для ученого отнюдь не последнее качество,– он лишь слегка приоткрыл один глаз, пытаясь разглядеть незнакомку.

– Темнишь ты, старая,– сказал Андрей Тимерийский.

– Старая Зеба знает многое, а расскажет тебе далеко не все. Но судьбу твою я попробую предсказать.

Как человек ученый, да и просто разумный и рассудительный, достойнейший Пигал обязан был вмешаться и прервать начавшийся сеанс Черной магии, но любопытство дознавателя взяло верх над совестью приверженца Белой магии, и магистр остался недвижим, как колода.

Об искусстве ибсянских ворожей ходило много слухов в ученых кругах, и у Пигала появилась редчайшая возможность или подтвердить эти слухи, или опровергнуть.

– Мое искусство древнее,– нараспев тянула старуха,– оно пришло еще из тех времен, когда планета Ибис была частью Темного круга. Немногое сохранилось с тех времен, но и того достаточно, чтобы заставить робкие сердца затрепетать в страхе.

– Я не из пугливых,– хладнокровно заметил Тимерийский.

– Многие нас осуждают за приверженность Черной магии, забывая при этом, что черную карту можно побить только той же мастью.

– Убедила,– голос князя звучал почти весело.– Клади, бабка, на стол свою черную масть.

Пигал раскрыл было рот, но тут же его и закрыл, потому что за столом вместо старухи сидела черноволосая красавица и улыбалась Тимерийскому белыми, как морской жемчуг, зубами.

– Дама пик? – В голосе князя не было уверенности.

– Пиковую даму ты найдешь на Либии, добрый молодец, я сама была такою ровно триста лет тому назад.

– Жалею, что припозднился с визитом на планету Ибис.

– На Ибисе в ту пору ты меня не нашел бы, молодец, так что не жалей о том, что не случилось, а смотри лучше, что с тобой будет.

– Есть чего бояться, старая?

– Другому бы не сказала, а тебе скажу – есть! Тень на тебе, добрый молодец, от самой высокой и самой черной башни во Вселенной. Даром это ни для кого не проходит.

К удивлению Пигала, князь Тимерийский промолчал. Выходит, знает, о чем лопочет старая карга. Быть может, Пигалу стоит вмешаться, пока ибсянка не увела молодого человека по дурной дорожке? Но тогда оборвется последняя ниточка, которая, возможно, приведет магистра к цели. Один из лучших дознавателей Светлого круга потерпит самое сокрушительное в своей жизни поражение, а прекраснейшая из прекрасных Елена Арлиндская навсегда останется в руках злодеев. Имеет ли право магистр Белой магии ради спасения человеческой жизни поступиться всего один раз, да и то практически случайно своими принципами? Достойнейший Пигал все больше склонялся к мысли, что имеет. Хотя, конечно, кошки у него на душе скребли, да и страшновато было. Но, видимо, таков удел истинного ученого – рисковать здоровьем и жизнью ради истины.

– Я понял,– сказал князь.– Действуй.

Пигал был разочарован. Ничего удивительного в действиях старой Зебы он не увидел. Обычные приемы магии, которым владеет любой недоучка фокусник. Внешне это выглядит достаточно эффектно, и на простофиль производит порой неизгладимое впечатление, но человеку ученому смотреть на бестолковые потуги дилетанта просто скучно. Да и глупо все это, глупо и смешно.

Однако достойнейший из мудрых не засмеялся, а закашлялся – уж слишком много дыма напустила старуха. А он ведь ей почти поверил: «черная масть», «тень»! Ох уж эта наша наивная вера в чудеса. Нам все время кажется, что есть еще и иные пути познания, кроме научных. Вероятно, виной всему наша лень. Путь познания труден и тернист, он не каждому по плечу, потому и хочется обмануть и себя, и природу. Ан нет, ничего, кроме дыма и кашля, не получается из слепой веры в чудеса.

Бесспорно, старуха владела даром внушения, а душистые травы и дым его усиливали, но любой, даже начинающий ученый вам скажет, что этого крайне мало, чтобы постичь мир. Дым потихоньку рассеивался, и достойнейший из мудрых уже собирался встать с лежанки, чтобы прокомментировать неудавшийся эксперимент, но вдруг со страхом обнаружил, что вовсе не лежит и даже не сидит и не стоит, а как бы его нет вовсе. Нигде нет Пигала Сиринского, исчез начисто, растворился без следа в пугающей темноте. И вот тогда достойнейший испугался по-настоящему. То есть магистра уже не было, а был только рассеянный в темноте ужас, всасывающийся чудовищной воронкой, которой в природе существовать не должно, но тем не менее она была. Пигал вдруг осознал, что даже ужас, который он сейчас вроде бы испытывает, это не его ужас, потому что ни сердце, ни разум сиринца ничего подобного не выдержали бы. Боялся кто-то другой, а Пигал Сиринский лишь случайно столкнулся с излучаемыми им волнами страха и почти захлебнулся в этих волнах. Магистр закричал или попытался закричать отсутствующим голосом, и исчезнувшее было сердце с треском разорвалось в его груди, плеснув алой горячей кровью на чей-то гигантский розовеющий язык, и два огромных, налитых ненавистью и страхом глаза сверкнули ему навстречу из темноты, а дальше был провал огромнейшей пасти и чудовищный утробный рык насытившегося зверя.

– Беда с этими учеными,– услышал он вдруг над собой голос Зебы.– Только-только по краешку провела, а он едва ума не лишился.

Пигал поспешно открыл глаза – находиться дальше во мраке было выше его сил. Лежал он все в той же комнате, на той же лежанке, и, если бы не противная дрожь в руках и коленях, он бы показал этой старой ведьме, как устраивать шарлатанские опыты над приличными людьми. Безусловно, это был сон, но уж больно страшный. Наверняка старуха подмешала к душистым травам какой-то наркотик.

– По лезвию ходишь, князь, а слева и справа от тебя бездна, где черным-черно. И Его бойся. Сломаешься, дрогнешь хоть на секунду – и пропал. Он тебя любит, но тем страшнее. Одна оболочка от тебя останется, князь, а сердце станет чернее сажи.

– Лорк-Ней – это его работа?

– Нет. Среди своих ищи.

Достойнейший Пигал наконец окончательно обрел себя и даже сел, свесив с лежанки короткие ноги. Князь Тимерийский стоял у стола, разглядывая свой меч, лицо его было сосредоточенным и хмурым.

– Вот тебе кристалл, магистр,– Зеба бросила камень величиной с куриное яйцо на колени сиринцу.– Воспользуешься, когда время придет.

Пигал взял камень с некоторой опаской: тот был молочно-бел, но с намеком на прозрачность. Таких камней магистру видеть еще не доводилось, и первым его желанием было бросить ведьмину игрушку куда подальше, но он пересилил себя. Подобные жесты к лицу разве что пугливому обывателю, а не ученому и дознавателю. Приходится признать, Черная магия иной раз впечатляет. Пигал уже испытал это сегодня на себе, но ведь практического результата с ее помощью порядочным людям добиться вряд ли удастся. Так что, скорее всего, и этот белый камень вещь абсолютно бесполезная, способная лишь увести с верного пути в дебри невежества.

То ли себя пытался убедить достойнейший Пигал, то ли Андрея Тимерийского, но, во всяком случае, на душе у него полегчало. Да если бы у достойнейшего из мудрых была бы хоть капля сомнений в том, что старая Зеба – шарлатанка, он никогда бы не взял в руки это куриное яйцо. Скорее всего, это даже не магический кристалл, ибо магический кристалл должен быть прозрачен, как слеза младенца. А этот камень какой-то белесый, как стеклянная колба, наполненная дымом.

Тимерийский молчал, растянувшись на горячем песке острова Дракона, и смотрел в голубое либийское небо, где раскалялся от известной только ему обиды неистовый Рамос. На Либию князь и магистр вернулись без приключений и попали на то же самое место, с которого отправились в гости к дракону Сюзи. Одежду свою они нашли в целости и сохранности. Достойнейший Пигал тут же облачился в свой серый с золотом костюм. Все-таки как ни крути, а неприлично достойнейшему из мудрых, магистру Белой магии, болтаться по свету в чем мать родила.

– Я бы на твоем месте тоже оделся, человек молодой,– посоветовал Пигал князю.– Лучи Рамоса коварны, так погладят по белой коже, что она потом лохмотьями отставать будет.

Князь Тимерийский задумчиво почесал обгоревшее плечо и перевернулся на бок. Глаза его серьезно и требовательно смотрели на магистра. Достойнейший Пигал вздохнул и вновь взял в руки магический камень. Нет, положительно нельзя было пользоваться столь сомнительной вещью, полученной к тому же из ненадежных рук. Конечно, Андрей человек молодой и вечно лезет в воду, не спросив броду, но умудренный опытом и годами достойнейший Пигал не может позволить себе такой роскоши. А кроме того, были кое-какие факты, смущавшие магистра. Ну, например, что это за тень, упавшая на князя, о которой говорила старуха, кто такой Он, который чем сильнее любит, тем опаснее. И еще множество подобного рода вопросов накопилось у магистра к сиятельному Тимерийскому. Но князь молчал, словно незачем ему было раскрывать душу перед старым и надежным другом. Недомолвки рождают недоверие – истина, известная давно.

– Ну, скажем, зачем князю еще один черный камень, теперь уже на пальце среднем?

– Это подарок ибсянки Леды.

– А не кажется ли князю странным, что женщины дарят ему только черные камни, а не бриллианты чистой воды, скажем?

– Я же не спрашиваю, почему дамы дарят достойнейшему Пигалу белые камни, а не изумруды, скажем.– Лицо князя оставалось серьезным, но глаза смеялись.

Магистр почесал затылок, испытывая явные затруднения с ответом на столь коварный вопрос.

– Вот видишь, достойнейший, ты требуешь ответа на свои вопросы, но не торопишься отвечать на мой.

Князь вновь откинулся на спину, а Пигал нервно заметался по драконьему пляжу. Ноги магистра проваливались по щиколотку в песок, но надо же было хоть как-то погасить растущее в нем раздражение. Время от времени достойнейший Пигал не выдерживал, и из него вырывался возмущенный вопль: «Безобразие!», но к кому относилось это слово, сиринец не уточнял, а разнежившийся под лучами Рамоса князь не спрашивал.

– Какое безобразие? – прозвучал вдруг в двух шагах от Пигала спокойный голос.

Достойнейший из мудрых едва не подпрыгнул от неожиданности, но быстро взял себя в руки:

– Наконец-то, просвещеннейший Семерлинг.

Сиринец, пожалуй, обнял бы старого друга, но слишком высоко нужно было тянуться, поэтому он ограничился поклоном. Князь Тимерийский вяло пожал протянутую кентавром руку.

– Что за безобразие так возмутило тебя, достойнейший? – мягко улыбнулся сиринцу Семерлинг.

Достойнейший магистр солидно откашлялся и не спеша принялся нанизывать слова на длинную нить своих размышлений. Кентавр слушал его, не перебивая, сосредоточенно ковыряя при этом песок передним копытом – дурная привычка, приобретенная в молодости, от которой он не смог избавиться.

– Вот и думай тут,– вздохнул магистр.– Человек молодой рвется в бой, а я, честно скажу, пребываю в затруднении. Уж больно цепочка получается ненадежная: дракон Сюзи, всем известная сволочь, вздорные ибсянские бабы подозрительным числом девять и, наконец, ведьма Зеба, о сомнительных достоинствах которой ты можешь судить по моему рассказу, просвещеннейший.

– Дама пик? – Семерлинг вопросительно посмотрел на князя.

– Какая там дама! – возмутился Пигал.– Самая натуральная ведьма.

– Нет,– отрицательно покачал головой Тимерийский.– Леда – дама треф, Асольда – бубновая дама, Елена– червонная, а даму пик следует искать в Мессонии.

– А черный джокер?

Андрей кивнул головой на магический камень:

– Старуха уверяла, что этот камушек из его огорода.

Достойнейший Пигал решил, что его друзья перегрелись. А чем еще можно было объяснить этот странный разговор, когда кентавр с князем словно колоду карт тасовали.

– Я сразу понял, как только увидел Асольду, что игра началась,– сказал Тимерийский.

– В те времена ей было не больше года,– задумчиво протянул Семерлинг.

– Они с Ледой ровесницы.

– А почему ты решил, что Елена Арлиндская – червонная дама?

– Видел ее портрет на борту корвета.

Достойнейший Пигал обиделся. Нет, его спутники не сошли с ума и не перегрелись под лучами беспощадного Рамоса. В их разговоре был какой-то смысл, но, к сожалению, недоступный пока разумению магистра.

– Извини, дорогой друг,– спохватился наконец кентавр Семерлинг.– Я совсем забыл, что ты не в курсе наших дел. Двадцать лет назад я обнаружил в руках у годовалого Андрея пять карт – четырех дам и черного джокера. Самые обычные карты, их вполне могла дать Андрею мать или нянька. Смущал меня только джокер– черный, как сажа, с дьявольской ухмылкой. А когда я увидел Асольду Мессонскую, как две капли воды похожую на бубновую даму, я понял, что партия началась.

Магистр растерянно почесал затылок. Странная история, что ни говори. Было о чем подумать и кентавру Семерлингу, и магистру, и молодому человеку, который полез в воду смывать с тела песок драконьего пляжа.

– Я не хотел, чтобы мальчик включался в эту игру,– вздохнул Семерлинг.– Когда ты появился с этой принцессой Еленой, я, честно говоря, обрадовался. Девчонка, похищенная пиратами, море, приключения, ну чем не развлечение для скучающего Героя?

– Уж не заподозрил ли ты меня, дорогой друг? – испугался Пигал.

Семерлинг смущенно почесал переносицу:

– Извини, достойнейший магистр, но я просто обязан был проверить.

– Я на твоем месте поступил бы точно так же,– поспешил успокоить друга сиринец, хотя и слегка покривил душой.

– Тебе я верил, достойнейший,– спохватился Семерлинг.– Но ведь тебя могли использовать вслепую. Я обязан был найти ниточку, за которую кто-то потянул.

– И нашел?

– Не совсем,– уклонился от прямого ответа кентавр и, помолчав, добавил со вздохом: – Извини, друг, что я принес тебе тяжелую весть. Фея Ирли умерла.

Лицо сиринца потемнело, потом смертельно побледнело, но держался он мужественно.

– Она была уже немолода.

– Да, конечно,– машинально подтвердил Пигал.

– Прошло много лет, с тех пор как вы расстались.

И вновь сиринец отозвался своим горьким «конечно». Впервые в жизни он так остро почувствовал груз прожитых лет. Это была не первая потеря на его пути, но эта была одна из самых горьких.

– Прими мои искренние соболезнования, дорогой друг.

После долгого и тяжелого молчания Пигал спросил:

– Ты думаешь, что кто-то ее использовал, а потом устранил?

– Видишь ли, достойнейший магистр, фея Ирли, как ты знаешь, давно покровительствует арлиндскому королевскому дому, и человек, похитивший Елену, мог не сомневаться, что ее эта весть встревожит. А встревоженная Ирли непременно обратится к своему старому и надежному другу, лучшему дознавателю Светлого круга Пигалу Сиринскому, который в свою очередь донесет эту весть до кентавра Семерлинга и его воспитанника. И колесо судьбы закрутится в нужную кому-то сторону.

Сказать, что Пигал Сиринский был потрясен, значит не сказать ничего. Боялся ли он? Да, боялся. А кто бы не испугался на его месте? Наверное, и кентавр Семерлинг, несмотря на свое самообладание, чувствует себя не совсем уютно. Какие-то могущественные силы бросали им вызов, уклоняться от него было не только позорно, но, пожалуй, и бесполезно. Карты сданы – игра началась.

Капризный Рамос, изрядно-таки опаливший кожу беспечного князя Тимерийского, лениво скатывался за горизонт. С разгульного Либийского океана потянуло вечерней прохладой. Достойнейший Пигал напряженно ждал, когда последний отблеск дневного светила, скользнув по гребню волны, исчезнет в холодной пучине и ему на смену вынырнет изнеженный и бледный, как после тяжелой болезни, Корус, ущербный спутник Либии, швыряя своей разгоряченной в объятиях Рамоса непостоянной подруге горсти серебра.

Молочно-белый магический камень в руках Пигала стал таким же черным, как либийская ночь, надвигающаяся с океана. Тьма, исходившая из камня, заполняла собой все, и скоро даже свет костра не мог ее рассеять. Но где-то там, в самом центре сгущающейся тьмы, появилось вдруг нечто, отдаленно напоминающее свет звезды. И это нечто, пронизывающе холодное в своей чужеродности, вдруг рассыпалось на миллиарды крохотных осколков-светлячков, которые по неслышной команде стали разворачиваться в белую спираль, твердевшую под ногами очарованных путников. По этой спирали они, с трудом веря в свои ощущения, спустились вниз.

– Забавно,– сказал Андрей Тимерийский, видимо, просто для того, чтобы услышать свой голос.

Пигал ничего забавного во всем происходящем не находил. Тем более что винтовая лестница закончилась, и исследователи оказались перед внушительной дверью, которую предстояло открыть. Но никому не пришло в голову открыть ее с ходу, поэтому все трое застыли на месте в раздумье и недоумении.

– Двум смертям не бывать, а одной не миновать,– вслух произнес Андрей Тимерийский известную присказку Героев и решительно толкнул дверь ногой.

Ничего особенного не случилось, если не считать того, что магический камень в руках Пигала Сиринского из черного опять стал белым.

– Заколдованный замок, надо полагать? – Андрей вопросительно взглянул на Семерлинга.

Кентавр в ответ только пожал могучими плечами. На первый взгляд это был самый обычный зал, предназначенный для танцев с небольшим возвышением в углу для оркестра. Пол был выложен тщательно подогнанными друг к другу мраморными плитами.

– Где-то я уже видел нечто подобное,– задумчиво проговорил Андрей.– Вот только не могу вспомнить, где именно.

Спутники князя промолчали, видимо, еще не успели разобраться в собственных ощущениях. Странно, что никто так и не вышел им навстречу, хотя звук шагов, разносившийся по гулкому залу, мог бы разбудить даже мертвого. А голоса обитателей замка доносились откуда-то справа. Или слева, как утверждал достойнейший Пигал. Так или иначе, но, осмотрев множество комнат, они никого не обнаружили. Могло создаться впечатление, что обитатели замка затеяли с гостями игру в прятки, но и достойнейший Пигал, и просвещеннейший кентавр Семерлинг были уже недостаточно молоды для подобных забав.

Невнятный шум голосов сменился стройным пением, но гостям, а может быть, даже пленникам загадочного замка веселее от этого не стало. Осмотрены были уже, кажется, все помещения, но результат оказался неутешительным: голоса слышались повсюду, но людей во плоти и крови исследователям увидеть так и не удалось.

Они бродили по замку уже несколько часов, без особого интереса разглядывая внушительные стены и роскошное внутреннее убранство, когда Пигал обратил внимание своих спутников на довольно странное обстоятельство: зеркала, развешанные по всему замку, не отражали окружающих предметов.

– Но почему? – все больше и больше удивлялся магистр, прилагая максимум усилий, чтобы появиться в огромном зеркале, блистающем равнодушной гладью в нескольких шагах от его скромной персоны.

Андрей Тимерийский усиленно строил рожи зеркалу соседнему, но с тем же успехом. Кентавр Семерлинг приложил ладонь к гладкой поверхности и тут же с криком отдернул ее. Ожог был чудовищным, запахло паленым мясом. Андрей, повинуясь безотчетному порыву, нанес по зеркалу удар мечом наискось. Чудовищная вспышка едва не ослепила всех троих, а князя Тимерийского отбросила на десять метров в сторону, к огромной колонне. Меча из рук он, впрочем, не выпустил, да и сам нисколько не пострадал.

Кентавр Семерлинг потрясал в воздухе обожженной рукой, проклиная себя за глупую беспечность. Рука почернела едва ли не по локоть. Пигал забеспокоился: конечно, кентавр – искусный врачеватель и в конце концов справится с болью, но как бы ожог не привел к заражению крови.

И вдруг среди всей этой суматохи, вызванной приключением с зеркалами, отчетливо прозвучал веселый молодой голос:

– Я рад тебя приветствовать в своем замке Лорк-Ней, просвещеннейший Семерлинг.

Как ни был бледен кентавр, но от этого голоса он побледнел еще больше.

– Но это же... это же князь Феликс,– прошептал растерянно Пигал Сиринский, потрясенный услышанным не меньше кентавра.

Впрочем, надо отдать должное Семерлингу, он довольно быстро справился со своей слабостью.

– Этот замок – точная копия Лорк-Нея,– сказал он Андрею.– А голос, который только что прозвучал, очень похож на голос твоего отца.

И словно в подтверждение этих слов кентавра рядом, буквально в нескольких шагах, громко заплакал ребенок, а все тот же голос, но уже полный ярости и боли крикнул:

– Наталья, спасай сына, мы их задержим.

А следом по всему замку пронесся звериный вой и послышался характерный треск скрестившихся энергетических мечей. И снова тот же голос потрясенно произнес:

– Ты... это ты их привел... не может быть!

Потом все стихло, пропали даже слышимые ранее голоса, словно неизвестный сообщил гостям все, что хотел, и решил более себя не утруждать. Бледный Семерлинг вытер подрагивающей здоровой рукой пот со лба. Впрочем, и Андрей Тимерийский выглядел не лучше своего наставника.

– Чудовищно,– обрел наконец дар речи Пигал.– Хотел бы я знать, кто это столь мерзко подшутил над нами?!

Князь Тимерийский резко повернулся к сиринцу:

– Это действительно замок Лорк-Ней, просвещеннейший Семерлинг не ошибся?

– Вон та лестница ведет в покои твоего отца,– махнул рукой Пигал.– Там ты появился на свет. Мы сидели за тем столом, когда князь Феликс спустился по лестнице с сияющим лицом и сообщил нам о рождении сына и наследника.

– Но вы говорили, что замок был разрушен до основания.

– Он и был разрушен,– глухо отозвался Семерлинг.– Я нашел тебя под обломками рухнувшей стены. Рядом была твоя мать, но уже неживая.

– Это, несомненно, копия,– подтвердил Пигал.– Непонятно только, зачем кому-то понадобилось ее создавать здесь, на Либии.

– Я должен взглянуть,– Андрей кивнул головой на лестницу.

– Честно говоря,– кентавр взглянул на свои копыта,– я не большой охотник топать по ступенькам. Быть может, достойнейший Пигал составит тебе компанию?

Сиринец не возражал, хотя он никогда прежде не бывал в личных покоях князя Феликса и не мог поэтому служить его сыну проводником. Были у него, конечно, некоторые сомнения в том, что вряд ли деликатно вторгаться в личную жизнь человека, пусть и давно умершего, но, пораскинув мозгами, магистр пришел к выводу, что церемонии в данном случае излишни. Этот замок всего лишь копия Лорк-Нея, и здесь можно ожидать любой подлости. Отпускать молодого человека, взволнованного всем происшедшим, блуждать в одиночку по этому сооруженному невесть кем лабиринту было бы небезопасно. Да и любопытство двигало дознавателем, что там греха таить. Любопытство, надо признать, отнюдь не праздное.

– Это моя мать? – кивнул Андрей Тимерийский в сторону портрета.

Пигал это полотно видел впервые, но женщину, изображенную на нем, узнал. Это действительно была мать Андрея – земная женщина во всей своей ослепительной красоте. Голубоглазая и светловолосая, она улыбалась им беспечной улыбкой молодости и обретенного покоя и счастья. Счастье было здесь же, на руках, крохотное, беззубо улыбающееся миру, в котором ему предстояло пройти, будем надеяться, долгий, хотя, вероятно, и нелегкий путь. Пигал покосился на застывшего перед портретом князя Андрея и тяжело вздохнул. Его охватило горькое чувство безнадежности, вероятно, вызванное чувством вины перед женщиной. В чем эта вина, он и сам бы не смог объяснить, но, вероятно, она была, если молодая красивая женщина улыбается только на портрете.

– Что это? – Андрей с удивлением взял в руки странную игрушку из черного дерева.

Достойнейший Пигал с трудом припомнил историю, связанную с забавной фигуркой. Кажется, князь Феликс притащил ее с Земли и очень гордился этим обстоятельством. Вырезанная из черного дерева неизвестной магистру породы, фигурка паяца была смешна и ужасна одновременно. Сиринец предпочел бы оставить ее здесь же, среди кучи погремушек, принадлежавших когда-то маленькому Андрею, но сам князь рассудил иначе и взял паяца с собой.

Кентавр Семерлинг долго любовался странным произведением неизвестного мастера, прежде чем высказал свое мнение:

– Твой отец рассказывал мне, что во время скитаний по Земле он проник в замок тамошнего волхва-колдуна и выкрал у него эту игрушку вместе с твоей захваченной в плен матерью. Он называл паяца Черным скоморохом. Очень может быть, что это предмет какого-нибудь земного культа.

Достойнейший Пигал тоже кое-что припомнил. Князь Феликс, по его словам, захватил эту фигурку в подарок своему другу кентавру Семерлингу, но тот от нее отказался. И князь тогда очень расстроился, поскольку именно просвещеннейший Семерлинг просил его привезти с Земли подобную вещицу.

– Нет,– покачал головой кентавр.– Я просил князя совсем о другом.

– Как же ему удалось пронести Черного скомороха сквозь пространство и время? – удивился Андрей.– Он ведь должен был сгореть, как головешка.

– Мы тоже удивлялись,– подтвердил Пигал.– Но твой отец только смеялся. Он вообще любил ошарашить друзей каким-нибудь сюрпризом.

– Мы решили, что фигурку только-только изготовили из свежесрубленного дерева. Князю Феликсу просто повезло.

– Да,– кивнул головой Пигал.– Именно так нам тогда объяснил удачу твоего отца просвещеннейший Семерлинг и посоветовал Феликсу оставить игрушку для наследника.

– Возможно,– пожал плечами кентавр.– Я уже не помню всех подробностей.

Князь Тимерийский долго вертел игрушку перед глазами, словно пытался найти в ней только одному ему известную особенность. Пигалу этот внезапно вспыхнувший интерес князя к неизвестно откуда свалившейся вещице не понравился.

– Я возьму его с собой,– сказал Андрей.– На память.

– Я против,– возмутился Пигал.– Это ведь не Лорк-Ней, человек молодой, это только копия, сделанная невесть кем и для чего. И это совсем не та игрушка, которой ты играл на Альдеборане.

– Нет,– сказал князь.– Скоморох тот же самый.

И это было сказано с такой уверенностью, что магистр даже рот открыл от изумления. А вот кентавр Семерлинг почему-то молчал. Впрочем, просвещеннейшему, скорее всего, было не до игрушек – обожженная рука угрожающе распухала.

– Слышите? – с тревогой вдруг произнес Семерлинг.

Слева нарастал воющий звук, от которого волосы на голове сиринца встали дыбом.

– Пора сматывать удочки.– Пигал верхним нюхом опытнейшего рыбака почувствовал, что попавшая на крючок рыба готова проявить свой норов.

Кентавр Семерлинг был того же мнения, тем более что гладкая до сего времени поверхность зеркал вдруг заволновалась и пошла рябью, как поверхность деревенского пруда перед наступающей непогодой. И вдруг из ближайшего зеркала хлестнуло электрическим разрядом в мраморную колонну, которая рассыпалась в прах на глазах изумленных зрителей. Впрочем, зрители уже превратились в беглецов. И было от чего поспешать: электрические разряды буйствовали уже во всех помещениях замка, а серебристые зеркала были теперь похожи на черные провалы. Достойнейший Пигал, занявший уже к тому времени привычное в экстремальных ситуациях место на спине своего друга кентавра Семерлинга, успел заметить огромный, налитый кровью глаз, сверкнувший ненавистью из глубокого, как ночь, омута. К счастью, через секунду друзья были на винтовой лестнице, а еще через несколько минут могли вдыхать полной грудью свежий воздух благословенной Либии.

Овальный магический камень, с помощью которого исследователи проникли в замок, вдруг вспыхнул в руках слегка струхнувшего Пигала Сиринского и сгорел в мгновение ока без следа. После этого гул стих и либийская почва перестала колебаться.

– Я всегда говорил, что увлечение Черной магией до добра не доведет,– в сердцах воскликнул магистр.

– Пока все живы-здоровы,– усмехнулся Андрей Тимерийский и подбросил на ладони паяца.

– На вашем месте, человек молодой, я утопил бы эту игрушку в Либийском океане и забыл бы это место.

Пигал был крайне недоволен кентавром: не может же, в самом деле, просвещеннейший Семерлинг не понимать, какую опасность сей предмет представляет для человека молодого, да и не только для него.

– Ты полагаешь, достойнейший, что мы коснулись запретного?

Пигал возмущенно фыркнул:

– Не просто коснулись, просвещеннейший, вернее будет сказать, едва не сгорели, а то и чего похуже.

– По-моему, смерть в огне весьма болезненный процесс,– ехидно заметил Тимерийский.– Так что же может быть хуже этого, достойнейший магистр?

Молодость, молодость. Ей бы только зубы скалить. Но, увы, не все так просто в этом мире, есть вещи и похуже смерти. Просвещеннейший Семерлинг должен был объяснить это в свое время своему воспитаннику. Сиринец хотел было рассказать своим друзьям о чудовищном глазе, мелькнувшем в черном провале сгоревшего зеркала, но передумал: во-первых, не был уверен, что все это ему просто не привиделось, а во-вторых, что, собственно, его сомнения и страхи могли добавить к пережитому кентавром и князем. Видели они вполне достаточно, чтобы самостоятельно сделать соответствующие выводы. И, если просвещеннейший Семерлинг молчит по поводу увиденных в заколдованном замке чудес, значит, это неспроста. То есть выводы-то Семерлинг, скорее всего, сделал, но поделиться ими с другом почему-то не спешит. И это не может не навести друга на мысли, весьма нелестные для просвещеннейшего кентавра. Недоверие подтачивает дружбу, а Пигалу очень не хотелось, чтобы их с Семерлингом многолетние добрые отношения дали трещину.

– Парус на горизонте! – крикнул Андрей Тимерийский и призывно взмахнул руками.

Заметили его жест или нет, но, во всяком случае, шхуна приближалась. Пигал без труда опознал в ней «Жемчужину Арлиндии», достославное судно искуснейшего моряка и не менее искусного мошенника Летучего Зена.

Арлиндский шкипер дошел в своей отваге до того, что рискнул ступить ногой на песчаную косу драконьего острова. Хотя, возможно, это произошло потому, что сиятельного Тимерийского он боялся куда больше, чем отсутствующего по причине приступа желудочной болезни дракона Сюзи. Недаром же, едва ступив на твердую почву, Летучий Зен первым делом бросил взгляд на правую руку князя и смертельно побледнел, обнаружив там вместо одного колдовского камня целых два. Пигал, смеявшийся прежде над страхами моряка, теперь их тоже разделял.

Страх перед колдовскими способностями молодого князя, однако, не помешал Летучему Зену заломить совершенно непомерную цену. Достойнейший магистр попробовал было поторговаться, но кентавр Семерлинг только рукой махнул:

– Тебе заплатят.

И Летучий Зен мгновенно снял перед Семерлингом свою просоленную шляпу. Как ни прискорбно было это сознавать достойнейшему из мудрых, но слово кентавра на планетах Светлого круга стоит все-таки побольше, чем слово сиринца.

– В Мессонию,– распорядился Семерлинг.– У меня есть вопросы к Гигу Сигирийскому.

Что это за вопросы, кентавр уточнять не стал, а достойнейший Пигал не спрашивал, пробурчав при этом, что с какой стати он станет суетиться, если его все здесь считают за назойливую муху, жужжание которой лишь раздражает просвещеннейшее ухо.

– Я поражен твоими словами, достойнейший Пигал.

Если судить по интонации, то кентавр Семерлинг действительно был поражен. Разговор происходил на корме «Жемчужины Арлиндии», где в этот момент никого, кроме двух старых друзей, не было.

– Если ты поражен моими словами, просвещеннейший Семерлинг, то позволь и мне выразить свое мнение о твоей скрытности. Мне казалось, что наша многолетняя дружба предполагает большую степень откровенности, но, видимо, я ошибался.

– Есть подозрения, достойнейший Пигал, настолько страшные, что в них трудно признаться даже самому себе, а уж тем более поделиться ими с кем-то другим, даже если этот другой твой самый преданный и надежный друг, не раз проверенный в испытаниях.

Достойнейший Пигал крякнул от досады. Каким же все-таки дураком и невежей он себя показал, вот и воспетая в балладах сиринская чуткость. Не сумел понять состояние ближайшего друга, захлебнулся в собственных надуманных обидах и проглядел чужую настоящую боль. Конечно, магистр мог догадаться обо всем сам, а не терзать вопросами и без того истерзанную душу друга. Просвещеннейший Семерлинг действительно сомневался, но не в старом проверенном друге Пигале Сиринском, а в своем воспитаннике, и, надо признать, для этих сомнений у него были весьма серьезные основания.

– Я давно хотел спросить тебя, просвещеннейший,– осторожно начал Пигал,– почему ты решил, что мальчик, найденный тобой на развалинах Лорк-Нея, именно Андрей Тимерийский?

– Нет, достойнейший Пигал, здесь ошибки быть не может.– Кентавр печально покачал головой.– Я видел этого ребенка на руках его отца буквально за неделю до печальных событий. Нет, дело не в подмене.

– Тогда в чем же, просвещеннейший Семерлинг?

– Не знаю, дорогой друг, а может быть, просто боюсь сформулировать. Андрей Тимерийский часто ведет себя совсем не так, как хотелось бы.

– Очень непредсказуемый человек и очень скрытный,– подтвердил Пигал.– А может быть, все дело в том, просвещеннейший Семерлинг, что мы с тобой перестали быть молодыми, и уже очень давно.

– Хотел бы я надеяться, достойнейший Пигал, что ты прав, а я просто глупый кентавр, который взялся на склоне лет за воспитание чужого ребенка, и это почетное занятие оказалось мне не по плечу.

– Но если все-таки предположить нечто иное...– Пигал смутился и покосился на собеседника.

Лицо кентавра было сосредоточенным и строгим.

– Не будем, достойнейший Пигал, путаться в предположениях, а просто понаблюдаем, подумаем и сопоставим.

Иного выхода у них просто не было, и магистру волей-неволей пришлось согласиться. К тому же ему пришла в голову одна интересная мысль: а что, если Андрей Тимерийский догадывается о подозрениях своего воспитателя и здесь кроется причина его весьма прохладного отношения к кентавру? Быть может, достойнейшему Пигалу удастся растопить лед взаимного недоверия и снять тем самым очень многие вопросы, мучившие небезразличных сиринцу друзей. Конечно, найдутся моралисты, которые обвинят достойнейшего магистра и дознавателя во всех смертных грехах. Но ведь слежка им велась исключительно в интересах самого молодого человека, да еще в интересах всей цивилизации Светлого круга. Как намекнул просвещеннейший Семерлинг, тут уж выбирать не приходилось.

Впрочем, ничего заслуживающего внимания Пигал пока не обнаружил. Князь просто проспал чуть не всю неделю пути до Мессонии. Все попытки его разговорить заканчивались ничем. Тимерийский отшучивался и зевал, демонстрируя великолепные зубы. Пожалуй, единственной его странностью оказалась привязанность к Черному скомороху, которую, однако, можно было объяснить самым тривиальным образом. Наверняка он играл этой игрушкой в детстве и сохранил ее как память об утраченном мире.

Пару раз князь разговаривал с Летучим Зеном, но ничего подозрительного в этих беседах не было. Насколько мог выяснить достойнейший магистр, речь шла о вещах обыденных – мессонских девушках, мессонских легендах, о страшном колдуне Зеиле, проживающем в заколдованном замке, ну и о прочей подобной чепухе. Летучий Зен клялся и божился, что больше никаких вопросов князь ему не задавал, но глаза его при этом бегали, и достойнейший Пигал ему не слишком верил.

Город Бусон, столица Мессонии, встретил путешественников шумом и гамом торговой площади, расположенной, как водится, в нескольких шагах от порта. Пигала немного обидело то обстоятельство, что взгляды бусонцев целиком были прикованы только к кентавру Семерлингу, а на всех остальных, под которыми достойнейший из мудрых подразумевал, собственно говоря, самого себя, не обращали внимания, но тут уж ничего не поделаешь: сиринцев природа умом не обделила, а вот что касается статей, то тут оставалось желать много лучшего.

Кентавр горделиво плыл впереди, раздвигая толпу любопытных мощным торсом, достойнейший Пигал шел следом, рядом с князем Тимерийским, свысока поглядывая на толпу, что при незавидном росте сиринца было настоящим искусством. Летучий Зен с одним из своих матросов замыкали шествие.

Князь Андрей в высокомерии отнюдь не уступал достойнейшему Пигалу, но значительно превосходил сиринца в росте, что было сразу замечено бусонцами. Несколько язвительных замечаний послышалось из толпы в адрес надутого молокососа, на что князь не замедлил ответить оплеухами по ближайшим загривкам, не утруждая себя разбирательствами. Вспыхнул небольшой скандальчик, в который была втянута и команда «Жемчужины Арлиндии», изрядно пострадавшая в потасовке. Бусонская публика по всей Либии славилась своей горячностью. Локальная стычка стремительно перерастала в грандиозную драку, в которой, похоже, готовилась принять участие вся собравшаяся на площади городская рвань. Причем бусонцы с поразительной быстротой разделились на противников князя Тимерийского и его сторонников. Противники кричали сиятельному «негодяй» и почему-то «предатель», а сторонники – «да здравствует» и «благодетель». Чем князь Тимерийский облагодетельствовал одну часть бусонцев, ступивши на землю Мессонской империи буквально полчаса назад, и когда успел так жестоко насолить другой, понять было трудно, но крик поднялся невероятный.

Появление на площади гвардейцев Гига Сигирийского быстро утихомирило разгоревшиеся страсти. В драке пострадал и достойнейший Пигал, который не успел или не захотел вскочить на спину кентавру и поплатился за нерасторопность или самоуверенность отдавленной ногой. Князь Тимерийский, проявивший неслыханную прыть и успевший расквасить за короткое время десятка два сильно не понравившихся ему мессонских рож, отделался разорванным воротом камзола. Синяки и шишки Летучего Зена и его матроса никто считать не собирался. А Семерлинг не пострадал вовсе, да и кому бы пришло в голову поднять руку на кентавра?

И тем не менее именно кентавру Семерлингу в первую очередь принес свои извинения Гиг Сигирийский, красивый рослый мужчина, упакованный в золото и серебро, словно сиринская кукла. Пигалу он не понравился с первого взгляда, может быть потому, что во время приветствия нагло проигнорировал магистра, сосредоточив все свое внимание на кентавре Семерлинге и князе Тимерийском. И только после того, как просвещеннейший Семерлинг представил ему своего друга, нехотя протянул унизанную перстнями руку и небрежно, свысока кивнул.

У достойнейшего Пигала создалось впечатление, что Семерлинг и Гиг Сигирийский видятся отнюдь не в первый раз, а, похоже, знакомы очень даже хорошо.

– Я ведь говорил тебе, достойнейший, что был на Либии лет двадцать назад. Наша встреча была почти случайной.

Может быть. Но тогда непонятно, почему этот авантюрист ведет себя так, словно знаком с просвещеннейшим тысячу лет, и твердит без умолку, что всем ему обязан? Нет слов, и величественными жестами, и властным выражением лица Гиг Сигирийский являл миру образец владыки и императора, но, увы, как поговаривают злые, но весьма осведомленные языки, даже титул барона он получил из рук Сайры Великодушного, который, видимо, решил, что получить рога все-таки приличнее от благородного барона, чем от пирата по прозвищу Веселая Рожа. В молодые годы этот бесспорно влиятельный человек промышлял делом малодостойным, и о его бесчинствах могли бы поведать арлиндские, мессонские, земейские и зарийские торговцы, если бы нашелся любопытный, которому пришла бы в голову идея прогуляться на дно Либийского океана для сбора свидетельских показаний.

Судьба благоволила Гигу, он имел счастье понравиться прекрасной супруге незабвенного Сайры Великодушного и дослужиться до звания адмирала мессонского флота. Победа при Абидане над земейским флотом сделала Гига правителем империи. Ибо Сайра Великодушный, да не икнется ему в гробу, был посредственным полководцем и неизменно проигрывал земейцам все сражения. Гиг Сигирийский не только разгромил земейцев на море, но изрядно потрепал их и на суше. Поговаривали, правда, о помощи ему нечистой силы, но это уж как водится. Чужой успех всегда кажется недоброжелателям лишь результатом усилий волосатой руки. Однако Веселая Рожа и сам был расторопным парнем, в этом ему не могли отказать даже враги. Он в два счета упрятал капризного императора Сайру в отдаленный замок и утвердился не только на ложе императора, но и на его троне, объявив себя заместителем прихворнувшего Сайры. Поначалу все для Гига Сигирийского складывалось хорошо, если не считать мелких неприятностей вроде народных бунтов и баронских заговоров, но на исходе третьего года его правления случилась самая настоящая беда, едва не стоившая Гигу не только власти, но и головы. Императрица Бренгильда Мессонская, от имени которой Сигирийский управлял империей, скончалась при родах, оставив любовнику прелестную девочку, названную Асольдой. Ситуация, что ни говори, создалась щекотливая. Выдать ребенка за дочь законного императора Сайры, три года до этого пребывавшего в местах отдаленных, не было никакой возможности. Ну и, как водится, у прихворнувшего Сайры появились другие наследники, вроде Птаха Арлиндского, как уверяли, дальнего родственника еще не почившего в бозе императора. Зарождающаяся смута грозила захлестнуть и Мессонию, и Арлиндию, надолго погрузив оба государства в пучину беззакония и усобиц. Кому и как удалось привести к соглашению враждовавшие стороны, так и осталось неясным. Зато был обнародован документ, а точнее, завещание Сайры, за которое он и получил свое прозвище – Великодушный. Асольда, признанная Великодушным дочерью, должна была отправиться в Арлиндию по достижении восемнадцати лет в качестве супруги овдовевшего короля Птаха, а наследницей императора Мессонии объявлялась Елена Арлиндская, но только по достижении ею совершеннолетия, а пока местоблюстителем престола оставался все тот же Гиг Сигирийский. Двадцать лет пролетели так быстро, что никто и охнуть не успел, и опять для Веселой Рожи наступили нелегкие времена. Давно уже спал вечным сном великий путаник Сайра Великодушный, но заложенная им мина только-только собиралась взорваться.

Однако, к удивлению достойнейшего Пигала, нашелся опытный минер, который ее, к большому удовольствию барона и местоблюстителя, обезвредил. И сообщил об этом магистру не кто иной, как Летучий Зен, укоризненно при этом вздыхая. Сказать, что достойнейший из мудрых был потрясен, значит не сказать ничего. Одним мановением чьей-то э... руки была сокрушена наработанная многолетними трудами репутация Пигала Сиринского, магистра и дознавателя, известного не только на ближних планетах Светлого круга, но и на дальних. Какое коварство, какая неслыханная низость! Да это просто невероятно, это не может быть правдой! Ведь достойнейший Пигал самолично, вместе с королем Птахом, охранял покои несравненной Асольды.

– Вот-вот,– подтвердил Летучий Зен.– Так и говорят: пока один королю зубы заговаривал, другой все и провернул. За Асольдой из Бусона уже послали корабль, в ее беременности уже ни у кого нет сомнений.

– А король Птах?

– Рвет и мечет, шлет проклятия виновникам своего бесчестия, но ничего поделать уже не может. Его подпись стоит под договором. Словом, большое спасибо и вам, магистр, и вашему князю от всего Арлиндского королевства. Гиг Сигирийский уже объявил своего неродившегося внука наследником мессонского трона, а себя, естественно, регентом при ожидаемом малолетнем государе.

– Какой кошмар! – простонал в отчаянии достойнейший Пигал.

Слава о коварном сиринце разнесется теперь по всем планетам Светлого круга. О князе Тимерийском никто и не вспомнит, все шишки непременно падут на голову магистра. Негодяй Пигал! Предатель Пигал! Нет, он должен бороться. Должен доказать, что не причастен к чудовищному обману. Не исключено к тому же, что и князь здесь абсолютно ни при чем, а все дело в происках Гига Сигирийского, который пытается свою гнусность прикрыть чужой кристально чистой репутацией.

Просвещеннейший Семерлинг внимательно выслушал сбивчивую горячую речь своего друга.

– А вы уверены, что к Асольде Мессонской ночью никто не заходил?

– Абсолютно уверен! – возмутился достойнейший Пигал.– На окнах ее спальни решетки толщиной в руку, а в прихожей были мы с королем Птахом.

– Быть может, вас отвлекли ученые занятия и вы просмотрели барьер невидимости, удачно кем-то поставленный?

Достойнейший Пигал обиделся: уж кому-кому, а просвещеннейшему Семерлингу известно, что с магистром Белой магии подобные фокусы не проходят. Не было никого, кроме глупой дылды-служанки, не ко времени отправившейся за вином для своей хозяйки.

– Она ходила за вином один раз?

– Нет, дважды. Вечером и утром.

– Ну вот, достойнейший Пигал, и разгадка.

– Но позволь, просвещеннейший, я сам разговаривал с ней. И даже выпил вина из принесенного ею кувшина.

– Это было вечером?

– Нет,– потерянно отозвался Пигал, покрываясь мелкими бисеринками пота.– Утром.

Какой же он дурак! Служанка, выходившая из комнаты своей госпожи, была действительно служанкой, но это было вечером, а поутру спальню покинул совсем другой человек, навеки погубивший репутацию магистра, негодяй, каких свет еще не видывал, коварная и недостойная личность. Кому же можно верить в этом поганом мире, в конце концов? Нет, оправдаться Пигалу Сиринскому уже не удастся. Магистр-идиот – это еще хуже, чем магистр-негодяй.

– Не все еще потеряно, достойнейший Пигал,– утешил друга кентавр Семерлинг.– Если удастся найти пропавшую Елену Арлиндскую, то вся грязь смоется с твоего честного имени слезами благодарного отца и его не менее благодарных подданных.

Слова Семерлинга вернули магистру утерянную веру в себя. Именно так. Просвещеннейший прав. Вселенная еще узнает, кто такой Пигал Сиринский! А этому сиятельному негодяю Тимерийскому магистр даже взглядом не позволит прикоснуться к прекраснейшей из прекрасных.

– Кажется, наш молодой друг увлечен новой красавицей. Если не ошибаюсь, это прекрасная Лилия, дочь барона Садерлендского, ближайшего сподвижника Гига Сигирийского.

Достойнейший Пигал был удивлен осведомленностью просвещеннейшего кентавра. До сих пор он считал, что его друг интересуется только древнейшими манускриптами Мессонии, пылью веков, так сказать, и далек от проблем текущей жизни.

– И в пыли веков можно кое-что отыскать, дорогой друг,– отозвался Семерлинг.– Ну, скажем, трехсотлетней давности историю о бароне Силисе Садерлендском, спутавшемся с нечистой силой.

Достойнейший Пигал, несмотря на минорное настроение, не сдержал улыбки:

– Я слышал о бароне Силисе от Летучего Зена. Кажется, эта история происходила в замке Крокет и до сих пор волнует воображение простонародья.

– И неспроста,– со значением взглянул на магистра Семерлинг.– Очень занятная история, смею тебя уверить, дорогой друг. А началась она весьма романтично, когда барон обнаружил неподалеку от своего замка на берегу Либийского океана прекрасную чужестранку и не нашел ничего более умного, как жениться на ней. Красавица родила ему двух сыновей, и, возможно, их жизнь и дальше протекала бы столь же безмятежно, если бы несчастный барон Силис не увлекся Черной магией под влиянием своей жены, как считали соседи, за глаза называя Зебу Садерлендскую ведьмой.

– Зебу? – Удивленный Пигал даже привстал.

– Да, я тоже сразу же обратил внимание на это имя. Итак, однажды, темной дождливой ночью в замке Крокет произошло нечто ужасное. Настолько ужасное, что пережить это смогли только двое: младший сын барона, совсем младенец, и сам барон, сошедший, впрочем, с ума. Все слуги и домочадцы барона умерли. И, как пишет летописец, не было сил смотреть на их перекошенные ужасом лица. Красавицу Зебу Садерлендскую не нашли ни живой, ни мертвой. Барон Силис, так и не вернувшись в ум, вскоре скончался, а еще раньше умер простудившийся в ту страшную ночь младенец. Из всей семьи уцелел только старший сын барона, который не присутствовал в ту страшную ночь в замке, он-то и продолжил старинный и блистательный мессонский род баронов Садерлендских.

– Так ты полагаешь, просвещеннейший, что Лилия Садерлендская – и есть дама пик?

– А кроме того, она уж не знаю сколько раз правнучка нашей знакомой ибсянки Зебы, которая, по словам дракона Сюзи, если ты не забыл, дорогой друг, именно триста лет тому назад покинула Либию, предупредив его об опасности. Впрочем, не исключено, что дракон и сам почуял Нечто.

– Нечто, выпущенное в наш мир ибсянской ведьмой и бароном Силисом?

– Очень может быть. Хотя это всего лишь наши предположения.

Достойнейший Пигал ненадолго задумался:

– А какое отношение эта покрывшаяся пылью история имеет к замку Лорк-Ней и Андрею Тимерийскому?

– Это я и хотел бы узнать, магистр. К сожалению, мне довольно трудно присматривать за своим воспитанником, не возбуждая при этом его недовольства, и я буду тебе очень благодарен, дорогой друг, если ты избавишь меня от этой нелегкой обязанности.

Пигал охотно вошел в положение просвещеннейшего Семерлинга. За молодым человеком действительно нужен был глаз да глаз, а не то он может натворить столько бед, что прискорбная эпопея в арлиндском королевском замке покажется безделицей. Конечно, магистр в силу роста и возраста никак не мог поспеть за молодым и длинноногим князем и поэтому вынужден был обратиться за помощью к расторопным людям. В помощи Пигалу не отказали, но сухопутные услуги Летучего Зена обошлись ему не дешевле океанских. Впрочем, деньги принадлежали Гигу Сигирийскому, и магистр счел излишним их экономить. В случае нужды местоблюститель мессонского трона не отказал бы кентавру Семерлингу и в большей сумме.

Возложив на Летучего Зена ряд весьма ответственных поручений, Пигал и сам отнюдь не пребывал в праздности. В частности, он выяснил, что прекрасная Лилия Садерлендская является невестой благородного барона Стига Краулендского, слегка помятого жизнью, но еще достаточно молодого человека с невеселым лицом и мрачноватой репутацией. Ходили слухи, что барон Стиг брал на себя выполнение очень сомнительных поручений достославного правителя Гига. Пигал решил присмотреться к барону Краулендскому поближе. Уж если это Гиг приложил свою грязную руку к похищению Елены Арлиндской, то без мрачного барона Стига здесь не обошлось.

Празднества, разразившиеся в Бусоне по случаю провозглашения наследника мессонского трона, сильно облегчили магистру задачу. Все герои драмы были буквально на виду. На устраиваемых Гигом Сигирийским бесчисленных балах тон задавали князь Андрей Тимерийский и прекрасная Лилия. Барон Стиг Краулендский пребывал на задворках сцены, мрачный и молчаливый, но, кажется, готовый вмешаться в любую минуту. Надо полагать, дурная молва о проделках князя Тимерийского достигла как барона Стига, так и ушей отца прекрасной Лилии – барона Зака Садерлендского. Во всяком случае, по уверениям Летучего Зена, во дворце старого барона были приняты все меры, чтобы не допустить повторения арлиндской трагедии на мессонской почве. А проще говоря, велено было сиятельного князя на порог дворца не пускать.

Лилия Садерлендская каждый день меняла наряды и драгоценности, стреляла в князя навылет темными глазами, но никак не могла рассеять облака озабоченности, то и дело осенявшего чело межзвездного скитальца. Молоденькой кривляке было невдомек, чем порою бывает так расстроен сиятельный Герой. Зато достойнейшему Пигалу причина недовольства князя была очень даже понятна: на юной баронессе не было черного камня, а значит, все ее наряды и драгоценности для Андрея Тимерийского были только раздражающей мишурой. И все-таки князь не оставлял Лилию Садерлендскую в покое, а значит, по мнению магистра, был уверен, что она и есть дама пик.

Не было сомнений, что рано или поздно сиятельный Тимерийский перейдет к решительным действиям. Летучий Зен и его подручные вот уже больше недели дежурили у ворот дворца барона Садерлендского, дабы не упустить из виду ничего существенного. Если верить шкиперу, то он добился невероятных успехов, сумев завербовать агентов среди прислуги дворца. А золота, которое он вытянул из Пигала, вполне хватило, чтобы подкупить половину славного города Бусона.

До сих пор Летучий Зен поставлял магистру весьма заурядную информацию, которую, кстати говоря, вполне мог почерпнуть из городских сплетен в ближайшем кабаке. Но сегодня, кажется, откопал нечто действительно заслуживающее внимания. О колдуне Зеиле он говорил Пигалу и раньше, впрочем, об этой загадочной личности в Бусоне болтали на всех углах. Поговаривали, что именно Зеил способствовал Гигу Сигирийскому в блистательной карьере. И это, пожалуй, было самым конкретным из всех предъявляемых колдуну обвинений. Все остальное может быть плодом распаленного воображения городских обывателей, потрясенных тем фактом, что нашелся человек, рискнувший поселиться в старом замке Крокет, известном своими связями с нечистой силой. В существовании этого Зеила достойнейший магистр сильно сомневался, но и уверения Летучего Зена тоже не стоило сбрасывать со счетов. А шкипер настаивал на том, что именно на эту ночь назначена встреча Гига Сигирийского с Зеилом и не где-нибудь, а во дворце барона Садерлендского. Об этом старый барон Зак говорил сегодня поутру своему другу и почти родственнику Стигу Краулендскому. Разговор Летучий Зен подслушал совершенно случайно, но за достоверность сведений ручался головой.

– А что ты, собственно, делал во дворце барона, да еще поутру? – удивился Пигал.

Выяснилось, что арлиндский мошенник попал во дворец еще вчера ночью, но то ли Рамос поспешил с выходом, то ли, наоборот, Летучий Зен подзадержался в объятиях своей возлюбленной. Так или иначе, шкиперу пришлось, спасая честь подружки, весь день прятаться в чулане, среди хлама и пыли, чтобы не попасться на глаза блюстителям мессонской нравственности, которых во дворце Садерлендского было немерено.

– А ты уверен, что говорил именно барон Зак?

– Я не только слышал, но и видел его собственными глазами. Там, в стене чулана, довольно приличная щель.

Достойнейший Пигал заволновался. Судя по всему, Летучий Зен в этот раз говорит чистую правду, и надо же, как назло, именно в этот вечер Семерлинг отправился в бусонскую обсерваторию, дабы перекинуться парой слов с местными звездочетами. Магистру буквально не с кем было посоветоваться по столь щекотливому вопросу.

– А еще я видел князя Тимерийского прямо перед воротами дворца.

– И его пропустили? – вскинул брови Пигал.

– Прошел как нож сквозь масло,– вздохнул Летучий Зен.– Охрана в лице местных лохов даже ухом не повела.

То, что князь, прикрывшись от охраны барьером невидимости, а проще говоря, с помощью гипноза проник во дворец, Пигала не удивило. Рано или поздно это должно было случиться. Удивило его другое – произошло это как раз в ту самую ночь, когда там должен был объявиться и загадочный Зеил. Большой вопрос: к кому, собственно, отправился в гости сиятельный, к баронессе или колдуну?

Какая досада, что просвещеннейшего нет рядом. Дались ему эти звездочеты! Как ни крути, а придется, видимо, магистру брать ответственность на себя. Больше такого случая, скорее всего, не представится. Одним махом можно будет выяснить, что скрывают эти люди с таким тщанием. Достойнейший Пигал поклялся вывести заговорщиков на чистую воду и своего непременно добьется. Опасно? Бесспорно. Смертельно опасно? Скорее всего, да. Но ведь и слава лучшего дознавателя Светлого круга так просто никому не достается. Надо рисковать. Тут уж ничего не поделаешь.

– А твоя подружка не подведет?

– Все зависит от суммы.– Летучий Зен преданно посмотрел на своего нанимателя.

– Дело не в оплате,– угрюмо бросил Пигал.– Меня больше интересует, как мы из дворца ноги уносить будем.

– Не извольте беспокоиться, достойнейший магистр, путь не раз проверенный и вполне надежный.

Как ни подбадривал себя достойнейший Пигал, но все-таки ему было страшновато. Дворец барона Зака Садерлендского был обнесен довольно приличной каменной стеной. В благословенном Бусоне, как и во всех прочих уважающих себя столицах, по ночам пошаливали. А тут еще и Корус, ночной сторож Либии, явно запаздывал с выходом на небосвод, обрекая магистра на полную беспомощность в непроглядной тьме. К счастью, спутник Пигала чувствовал себя в этой непростой ситуации как рыба в воде. Он без труда вскарабкался на стену и втащил за собой достойнейшего дознавателя. Потом столь же легко и непринужденно, миновав освещенный факелами участок обширного двора, скользнул в распахнутое чьей-то заботливой рукой окно. И пока Пигал с трудом обретал утерянное дыхание, Летучий Зен страстно лобызал оказавшуюся здесь явно не случайно девицу. Магистру не хотелось быть помехой чужому счастью, но он все-таки напомнил шкиперу о делах более важных.

– А он не вор? – Патлатая девица с подозрением оглядела юркую фигурку сиринца.

– Самый порядочный наниматель из всех, кого я встречал на своем пути,– обиделся за магистра Летучий Зен и сыпанул в передник своей подружки горсть монет.

Аргумент в пользу Пигала Сиринского произвел сильное впечатление, и больше вопросов не последовало.

– Вот он,– вдруг тихо произнес Летучий Зен и предостерегающе положил руку на плечо сиринца.

Небольшая группа всадников въезжала в распахнутые ворота. Навстречу им из дворца вышли несколько человек с факелами в руках, среди которых магистр опознал долговязую фигуру правителя Мессонской империи Гига Сигирийского. Кругленький суетливый человек рядом с правителем наверняка был Заком Садерлендским. Худощавый барон Стиг придержал стремя одному из всадников, помогая спешиться. Впрочем, это было всего лишь знаком уважения, поскольку Зеил, если это действительно был он, легко спрыгнул на камни двора, не прибегая к чужой помощи. Несколько вскользь брошенных слов, смысла которых Пигал не понял, несколько взаимных поклонов, и вся компания двинулась под крышу дворца. Был ли среди встречающих князь Тимерийский, достойнейший магистр не разобрал.

Летучий Зен довольно уверенно чувствовал себя в переходах чужого дворца, видимо получил исчерпывающую информацию от своего агента в юбке. Пигал крался за шкипером с замиранием сердца, временами проклиная себя за чрезмерное усердие. Пропади она пропадом эта незавидная доля дознавателя.

– Сюда,– подтолкнул сиринца Летучий Зен.

Насчет пыли в этом чулане шкипер был совершенно прав. И насчет хлама тоже. Сначала Пигал едва не чихнул, потом чуть не свернул себе шею о подвешенный к потолку деревянный предмет. К счастью, все обошлось: и не чихнул, и не свернул.

– Может, и не все увидим, но услышим кое-что наверняка,– сказал Летучий Зен.

Сначала голоса долетали не очень отчетливо, но вскоре сиринец приноровился и уже без труда разбирал негромкую речь собравшихся в большом зале знатных господ. Говорил Гиг Сигирийский, его гость, вероятно все же Зеил, сидел к отверстию спиной, и Пигал мог видеть только его затылок, прикрытый капюшоном, который он почему-то не снял, даже оказавшись в теплом помещении. В зале находились и оба барона, Садерлендский и Краулендский.

– Князь Тимерийский всего лишь юнец, к тому же глупый.– В голосе Гига Сигирийского прорывалось раздражение.– Не понимаю, почему он тебя так занимает.

– Этот юнец уже многое успел.– Голос гостя был неприятно скрипучим, словно кто-то проводил гвоздем по стеклу.

– Но это многое скорее пошло нам на пользу, чем во вред,– засмеялся Сигирийский, и оба барона подхватили его смех.

Зеил к мессонцам не присоединился, хотя магистр очень хотел бы услышать его, а еще лучше – увидеть лицо. Странное беспокойство охватывало сиринца, стоило ему только перевести взгляд с лица правителя Гига на гостя. Было в этом спрятанном под материей черепе что-то чужеродное, непривычно угловатое для такого круглого во всех отношениях предмета, как голова. Да и поведение баронов было необычным: оба старательно избегали смотреть в сторону Зеила, пряча глаза в хрустальные бокалы с мессонским вином.

– Мальчишка гораздо опаснее, чем ты думаешь, Гиг,– снова заскользил по стеклу ржавый гвоздь.– Но главная опасность не в нем, а в кентавре Семерлинге.

– Не знаю.– Сигирийский с сомнением покачал головой.– Пока что старый мерин копается в пыльных бумажках да ведет бесконечные разговоры с бусонскими книжными червями.

– В пыльных бумажонках можно выловить много полезного и существенного, не говоря уже о книжных червях, которые ведут наблюдение за небом Либии вот уже добрую тысячу лет.

– А при чем здесь звезды? – удивился Зак Садерлендский.

Но этот вопрос остался без ответа, к большому неудовольствию как барона, так и магистра.

– Если кентавр Семерлинг прибыл на захолустную планету Либия, значит, он почувствовал что-то неладное в этом районе Вселенной.

– Но ведь он и раньше здесь бывал,– пожал широкими плечами Гиг Сигирийский.– Ты же знаешь. Лет двадцать тому назад. Да и не станет Высший Совет Светлого круга вмешиваться в наши дела.

– В ваши дела не станет, благородный Гиг, но в мои очень даже может. Впрочем, пока у нас с Семерлингом общая цель.

– В каком смысле? – Этот вопрос чуть было не задал вслух Пигал Сиринский, но, к счастью, его опередил барон Зак.

И вновь ни тот, ни другой не получили ответа.

– Я всегда готов помочь тебе, Зеил,– заговорил Гиг после довольно продолжительного неловкого молчания.– Но надеюсь, ты тоже не оставишь нас в беде.

– Можешь не беспокоиться,– подтвердил скрипун.– Твои дела – это мои дела.

– А не кажется ли тебе, Зеил,– Сигирийский был явно удовлетворен ответом,– что пришла пора Елене Арлиндской исчезнуть навсегда?

– Стоит ли так торопиться? – осторожно вмешался барон Садерлендский.– Давайте подождем, пока Асольда разродится своим чадом.

– Я тоже не стал бы спешить.– Скрип Зеила действовал Пигалу на нервы, но он слушал затаив дыхание, боясь пропустить хотя бы слово.– Замок Крокет место надежное, а девчонка может нам еще пригодиться.

– Но юнца в любом случае следует убрать,– раздраженно воскликнул Гиг Сигирийский.– Он меня бесит своим нахальством.

– Если мы убьем Героя, у нас будет куча неприятностей,– возразил барон Зак.– Все его неуемное племя свалится на Либию, чтобы отомстить за благородного паррийца.

– Ну почему же,– скрипнул гость.– Если, скажем, барон Зак Садерлендский вступится за честь своей дочери и убьет Героя на поединке, то это не будет поводом к войне.

Садерлендский фыркнул в свой бокал, расплескав вино по белой скатерти:

– Покорнейше благодарю, но мне жизнь еще не надоела, к тому же я не думаю, чтобы честь моей дочери пострадала.

– Тогда, может, барон Стиг вступится за свою невесту?

Скрипун ждал ответа, но барон Краулендский помалкивал, за него ответил Садерлендский:

– Зачем покойнику честь? Ни у меня, ни у барона Стига нет ровно никаких шансов продержаться против Героя больше одной минуты, и я не совсем понимаю, зачем тебе нужна наша смерть, Зеил. Энергетический меч у него в руках или простой, либийский, но Герой есть Герой, и силы в этом негодяе немерено.

Достойнейшему Пигалу довелось-таки услышать, как смеется скрипун, если, конечно, взвизгивание ножа при встрече с точильным камнем можно назвать смехом.

– Это у князя Тимерийского в руках будет простой меч, а у барона Стига не совсем.

Чужак тихо свистнул, настолько тихо, что Пигал с трудом это уловил. Возможно, ему помешало сопение Летучего Зена, который совсем рядом подпирал стену. Однако нашелся некто, обладающий более изощренным слухом, чем сиринец. И этот некто, облаченный в черный плащ, через несколько секунд возник на пороге. Складки длинного плаща скрывали линии тела, но лицо было открыто, если, конечно, отвратительное рыло жабовидного пщака можно считать лицом. Костяные пластины, заменяющие пщаку одновременно зубы и губы, глухо клацнули, а большие, в пол-лица, глаза уставились, казалось, прямо в Пигала Сиринского. Гнусавый квакающий голос вырывался даже не изо рта, а из подобия носа, отвратительного провала на лице, заросшего редкими волосами. Жабовидный пщак прогнусил что-то на незнакомом Пигалу языке и протянул своему повелителю меч. Рука пщака, покрытая зеленоватыми наростами, была отвратительна, но еще отвратительнее была клешня, выскользнувшая из-под плаща Зеила. Казалось, что она гнется сразу в нескольких местах, иначе трудно было объяснить, почему меч в этой клешне чертит в воздухе столь немыслимые линии. Чужак, желая, видимо, прихвастнуть своим искусством, поднялся со своего места и повернулся к Пигалу лицом. Лучше бы он этого не делал, этот членистоногий,– более гнусного создания сиринцу видеть не доводилось. Назвав это чудище кузнечиком, князь Тимерийский ему польстил. В отличие от того, полусгнившего на корвете, этот являл себя во всей своей живой и отвратительной красе. У чужака было четыре руки и две ноги. Спина и грудь до пояса были покрыты пластинами. Самым чудовищным было все же оранжевое полупрозрачное брюшко, болтающееся мешком между широко расставленных ног, в котором булькало и шевелилось что-то живое, похожее на клубок змей. Человеческому глазу выносить такое зрелище явно не под силу. И только долг ученого и дознавателя не позволил Пигалу Сиринскому отшатнуться и закричать. Зато Летучий Зен не был ни ученым, ни дознавателем и поэтому заорал во всю мощь своих легких, переполошив весь дворец барона Садерлендского.

Пигал сумел выскользнуть за перепуганным шкипером из чулана, но тут же заблудился в темных помещениях чужого дома. Летучий Зен кричал уже где-то внизу, кажется, даже во дворе, а сиринец все еще беспомощно метался по второму этажу в поисках лестницы. Все многочисленное население дворца подхватилось и бегало по двору и внутренним покоям с факелами и светильниками в руках. Среди поднявшегося шума прорезался пронзительный голос барона Зака:

– Поймать негодяя живым или мертвым.

Пигалу почему-то не хотелось попадать в руки кузнечика Зеила и его жабовидных подручных ни живым, ни даже мертвым. И поэтому, пригнувшись к полу, а уж если быть совсем откровенным, встав на четвереньки, он двинулся в полной темноте навстречу гибели или спасению. Путь этот привел его, однако, к чьим-то сапогам, в которые он уткнулся носом с разбега.

– Ба, магистр,– услышал он над собой насмешливый голос.– В ваши ли годы по девочкам ходить.

Пигалу этот глас показался трубным, хотя на самом деле его обладатель говорил шепотом, видимо, тоже не надеялся на теплый прием в этом негостеприимном доме. Как только сиринец это осознал, он тут же принял вертикальное положение:

– Я здесь исключительно по делу, человек молодой, а вот что здесь делаете вы, мне непонятно.

– У каждого свои дела, достойнейший.

Сиринцу показалось, что князь над ним смеется, однако на претензии времени уже не оставалось. Погоня приближалась, светильники мелькали уже совсем рядом, поэтому Тимерийский лишь приложил палец к губам и кивком головы предложил Пигалу следовать за собой. Князь, надо отдать ему должное, ориентировался в дворцовом пространстве уж никак не хуже Летучего Зена. Только у самой ограды они наткнулись на охранника, вздумавшего, на свою беду, махать мечом. После удара Андрея он рухнул на камни, даже не вскрикнув. На установление барьера невидимости в такой спешке рассчитывать не приходилось, поэтому единственным спасением могли стать ноги. Точнее, максимальная скорость, с которой они могли унестись от многочисленных преследователей.

– Быстрее.– Тимерийский был уже на стене и оттуда протягивал сиринцу руку с кожаным поясом.

Пигал с трудом дотянулся до стальной пряжки, встав на цыпочки, и тут же взлетел в воздух, чиркнув напоследок по камням желтыми сапожками.

– Бежим!

Бежал, собственно, один князь, а достойнейший Пигал довольно удобно устроился у него на загривке. И, между прочим, пришел в процессе бега к выводу, что спина кентавра более подходящее место для сиринца, чем спина Героя, но природная деликатность не позволила ему высказать эту мысль вслух. Тем более что бежал князь довольно резво, и погоня вскоре безнадежно отстала.

Кентавр Семерлинг поднял седую голову и вопросительно взглянул на ворвавшихся в его комнату ночных гуляк. Достойнейший Пигал так спешил поделиться с другом полученными новостями, что даже на некоторое время забыл о своем ранге магистра.

– Значит, Елена Арлиндская находится в замке Крокет,– спокойно констатировал кентавр.

– И как ты успел, вероятно, заметить, уважаемый воспитатель,– Пигал сделал многозначительную паузу,– это не самая важная из наших новостей.

Андрей Тимерийский сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и любовался своими перстнями. Перстней было уже три, что, в общем-то, не удивило Пигала, однако не удержало от ехидного вопроса.

– Камень находился в шкатулке баронессы Лилии Садерлендской,– усмехнулся князь.– Как видишь, магистр, я ничего не скрываю от своих друзей.

Пигал возмущенно фыркнул:

– Надеюсь, ты его не украл, человек молодой.

– Именно украл. Мне не хотелось будить милое создание, угомонившееся на исходе ночи.

– Ты, человек молодой, негодяй,– не сдержался достойнейший Пигал.– И я рад, что имею возможность сказать тебе об этом прямо в лицо. Ты обманщик и вор.

– Обманывать любезных твоему сердцу некрасиво,– охотно согласился князь,– но еще более некрасиво – устраивать слежку за своими знакомыми. Фи, достойнейший Пигал, вот уж не ожидал подобных мелких пакостей от великого магистра.

Пигал покраснел от стыда и возмущения: этот негодяй еще смеет предъявлять кому-то претензии после того, что случилось в арлиндском королевском замке?

– Это была страсть,– продолжил Андрей.– А тобой правил голый расчет. Кстати, это не твой агент сопит сейчас под дверью?

Летучий Зен, видимо, принял вопрос князя за разрешение войти и прямо с порога начать оправдательную речь.

– Никто бы не выдержал, увидев такое,– зачастил шкипер, хлопая круглыми от страха глазами.

– Кого испугался этот человек? – удивился кентавр Семерлинг.

Пришлось рассказывать все по порядку. Как Пигал нанял Летучего Зена, чтобы присмотреть за домом барона Садерлендского, и что из этого в конце концов получилось.

– Зеил,– задумчиво произнес Семерлинг.– Мне говорили о нем, но я полагал, что это всего лишь глупые сплетни, да и ты, достойнейший магистр, разделял мое мнение. Выходит, мы здорово ошиблись.

– А еще он сказал, что у него с Семерлингом цель общая,– шмыгнул носом Летучий Зен.– А уж когда у него внутри все забулькало, я не выдержал. На гнусавых я еще смолчал, но этот членистоногий ни в какие ворота не лезет.

– Какие еще «гнусавые»? – кентавр вопросительно взглянул на Пигала.

– Жабовидные пщаки.– Магистр не удержался и сплюнул от отвращения.– Такое вот гадючье гнездо появилось под боком у Гига Сигирийского. А на месте князя я бы со стыда сгорел: по твоей милости жизнь девушки в опасности.

– Гиг все кричал: «Убьем Елену Арлиндскую»,– дополнил Летучий Зен.– А тот говорит, что лучше давайте убьем Героя на поединке.

– Зеил готовит какую-то ловушку для князя Тимерийского, но, к сожалению, мы не дослушали разговор,– вздохнул Пигал.– Впрочем, шкипера я не виню, а человеку молодому следует поостеречься.

– Так, может, это...– Летучий Зен слегка приободрился после слов магистра,—...компенсацию за страдания?

– Изыди,– воскликнул в благородном негодовании Пигал.

Расторопный арлиндец незамедлительно исчез, осознав, видимо, всю нелепость своих притязаний.

– Придется мне навестить червонную даму в замке Крокет,– небрежно бросил князь Тимерийский.

– Вряд ли это будет так уж легко,– покачал головой Семерлинг.

– Доступа туда пока нет,– подтвердил Тимерийский.– Я осмотрел и замок, и окрестности. Кроме стен там еще и мощный магический барьер поставлен. Конечно, можно было бы подстеречь Зеила вне стен замка Крокет, но не у всех столь надежные агенты, как у достойнейшего магистра.

– А от кого ты узнал о замке Крокет, человек молодой? – Пигал пропустил выпад князя мимо ушей.

– У каждого свои методы работы, достойнейший.

– От Лилии Садерлендской,– догадался сиринец.– И что она еще тебе рассказала?

– Лилия поведала мне интереснейшую историю о своем предке бароне Силисе Садерлендском.

– И что же тебя в этой истории заинтересовало? – спросил кентавр Семерлинг.– Меня поразил младенец, который не плакал.

– А при чем здесь младенец? – удивился Пигал.

– А при том, что все о нем помнят триста лет.– Князь поднялся с места и слегка поклонился, прощаясь с собеседниками.– Тогда погибло два десятка человек, но люди почему-то помнят о каком-то младенце, который вскоре умер.

Князь Тимерийский больше ничего не добавил к сказанному и вышел из комнаты. Достойнейший Пигал растерянно смотрел ему в спину.

– Он прав,– негромко произнес Семерлинг.– С этим младенцем было связано что-то настолько всех поразившее, что даже через триста лет о нем не забыли.

– Я все-таки не понимаю, зачем князю дамы и их черные камни? – раздраженно запыхтел Пигал Сиринский.– И неужели ему непременно нужно заходить в своих отношениях с ними... так далеко?

– Андрей Тимерийский идет по заданной кем-то программе, и, похоже, он сам иной раз не может объяснить своих поступков.

Конечно, просвещеннейшему Семерлингу удобнее было кивать на заданную кем-то программу, чем на промахи в воспитании. Что, в общем-то, объяснимо, кому же хочется признавать собственные ошибки. Но, по мнению магистра, сиятельный Тимерийский был просто негодяй, причем не по программе, а как раз по воспитанию и образу мыслей. Не моргнув глазом и только для того, чтобы ублажить собственную плоть, он поставил под удар прекрасную девушку, которую подрядился освободить. Ну не подлец он после этого, и при чем тут, скажите, программа?

А взять несчастную Лилию Садерлендскую – мало того что опозорил, так еще и обокрал. И ни тени раскаяния на лице. А та легкость, с которой он убил сегодня человека в саду барона Садерлендского. Тот, правда, был вооружен и угрожал беглецам мечом, но ведь сиятельный даже не заметил, что убил. Отмахнулся, как от назойливого комара.

Кентавр Семерлинг в задумчивости провел ладонью по лицу. То ли собирался с мыслями, то ли отгонял надоедливые и бесплодные, пытаясь сосредоточиться на самом важном.

– И зачем надо было тогда разрушать замок Лорк-Ней? – задумавшись, произнес кентавр.

Достойнейший Пигал, ждавший ответа, но уж никак не вопроса, растерялся. А действительно, зачем? 3амок Лорк-Ней был форпостом на самой границе Светлого круга, но ведь за его разрушением ничего не последовало: не пострадали ни Сирис, ни Ариаль, ни Либия, которые практически остались без прикрытия. Вот бы где жабовидным пщакам и их союзникам-кузнечикам разгуляться. Разумеется, Герои Парры вмешались бы, но ведь сколько было бы тогда жертв. Светлый круг, он ведь только называется Светлым, а разной пакости вроде кикимор с Селы или хрохов с Лиэля здесь хватает. В Темном круге пакости еще больше, во всяком случае, так уверяют все, кому довелось там побывать. А удалось совсем немногим, только таким отчаянным, как кентавр Семерлинг и князь Феликс. Впрочем, просвещеннейший Семерлинг не любит вспоминать о своих приключениях, а князя Феликса уже нет в живых.

– Представь себе, достойнейший магистр, что рядом с твоей планетой вдруг появилось Нечто, способное напугать даже тебя, совсем неробкого жабовидного пщака.

– Спасибо за пщака, просвещеннейший,– обиделся сиринец.

– И это Нечто грозит разрушить все вокруг себя,– рассуждая вслух, продолжил кентавр.

– Но это уже фантазии, дорогой друг, откуда в замке Лорк-Ней это самое Нечто? Уж мы-то с тобой знали князя Феликса как облупленного...

Магистр осекся: именно знал, и именно Пигал Сиринский не раз предупреждал князя, что не следует тащить в свой дом разную дрянь. А Феликс, молодой и беспечный, только смеялся. Вот и досмеялся.

– Но не хочешь же ты сказать, просвещеннейший, что этот Черный скоморох, эта чурка...

– Ты слышал, что сейчас сказал Андрей Тимерийский? – прервал друга Семерлинг.

– Человек молодой много чего наговорил.

– Я имею в виду младенца, который не плакал. Младенцы быстро успокаиваются, когда им в руки попадает забавная игрушка.

– Но почему игрушка?

– А почему нет, достойнейший. Тем более такая забавная, как Черный скоморох. Ведь и маленькому Андрею она страшно нравилась, он все время пытался разгрызть ее едва появившимися зубами.

– Неужели ты думаешь, что этот Силис и эта негодяйка Зеба коснулись Черной плазмы?! – в ужасе отшатнулся магистр.

– Думаю, что не просто коснулись.

– Ты полагаешь, что часть Черной плазмы проникла к нам, трансформировавшись в Черного скомороха?

– Будем надеяться, что это так,– спокойно отозвался Семерлинг.

Спокойствие просвещеннейшего Семерлинга очень не понравилось достойнейшему Пигалу. Шутка сказать – Черная плазма! Тут надо бить в набат, а не бумажки перебирать. А потом, что значат эти слова кентавра: «Будем надеяться». Неужели есть еще более худший вариант? Но об этом варианте магистру даже думать не хотелось, поскольку это был конец всему.

– Черные камни, столь любезные сердцу человека молодого, это тоже осколки плазмы?

– Вероятно,– кивнул Семерлинг.– Наверняка Лорк-Ней разрушил именно Зеил и его соплеменники, они и запрограммировали Андрея на сбор всего, что имеет отношение к Черной плазме.

– Но тогда резонно будет предположить, что кузнечик Зеил охотится именно за Черным скоморохом.

– Очень может быть,– согласился кентавр.

– А тебе не кажется, что следует помешать поединку?

– Нет, достойнейший Пигал, ни в коем случае. Пусть все идет своим чередом. Я думаю, этот поединок прояснит очень многое, если не все.

Позиция просвещеннейшего друга магистру не слишком понравилась. Сидеть и ждать невесть чего, когда противники действуют, и действуют активно?!

Барон Стиг уже прислал князю Андрею вызов на поединок. Внешне все выглядело довольно логично, поскольку о ночном происшествии во дворце барона Садерлендского судачил уже весь город. Подробнейшим образом перечислялись все участвовавшие в налете лица. А достойнейшему Пигалу приписывалось очередное сводничество. Якобы он искусством опытного мага усыпил бдительную охрану, что и позволило молодому негодяю, как и в арлиндском королевском замке, совершить свое грязное дело. Сиринский магистр, несмотря на нападки толпы, держался с достоинством и даже принял предложение князя Тимерийского поучаствовать в поединке в качестве секунданта. Последнее он, впрочем, сделал по совету кентавра Семерлинга. Однако свалившиеся на голову неприятности не заслонили главной задачи, которую взялся разрешить достойнейший дознаватель: поиски Елены Арлиндской продолжались. Не доверяя никому, магистр лично исследовал заросли вокруг таинственного замка Крокет, но, увы, без успеха. Замок был закупорен так надежно, что даже искусство далеко не последнего знатока Белой магии оказалось бессильно. Оставалось надеяться, что кузнечик Зеил как-то проявит себя во время поединка, ведь он твердо обещал свою помощь барону Краулендскому. По городу поползли невесть кем пущенные слухи, что на стороне барона Стига выступит колдун и чародей Зеил, а на стороне князя Андрея – его всегдашний подельник и маг Пигал Сиринский. Достойнейшего Пигала страшно раздражало невежество бусонской толпы. Назвать просто магом одного из ученейших магистров Светлого круга было верхом непристойности.

Главная арена Бусона, построенная еще прадедушкой Сайры Великодушного для боя быков и прочих кровавых увеселений, заполнилась зрителями с самого утра. Судачили о том о сем. В частности, о замке Крокет и его нынешнем хозяине Зеиле. Однако находились скептики, которые в Зеила не верили, а утверждали, что таинственный замок просто тюрьма, где тайно содержатся враги Гига Сигирийского. Скептикам, как водится, били морду, чтобы не настраивали людей против мессонского правителя и не морочили всем голову своей Еленой Арлиндской. Да здравствует правитель Гиг и его еще не родившийся внук, будущий император Мессонии! Словом, на трибунах царило привычное для таких мероприятий оживление.

Бусонские кумушки сгорали от нетерпения увидеть и сердцееда князя Тимерийского, и его новую пассию – Лилию Садерлендскую, из-за которой разгорелся весь этот сыр-бор. Спор, собственно, велся вокруг одного: уронит ли слезу прекрасная Лилия по поводу поражения своего незадачливого жениха барона Стига, или же будет откровенно радоваться удаче любовника князя Андрея. Люди посолиднее обсуждали, сколько минут продержится во славу Мессонии и всей Либии барон Краулендский против залетного Героя. Выходило как-то до смешного мало и обидно для бусонского самолюбия. Эстеты ждали поединка чародеев, ибо для людей сведущих нет большего наслаждения, чем игра интеллекта. Что по сравнению с этим кровавая бойня на потеху черни?

Правитель Гиг Сигирийский прибыл ближе к полудню, сопровождаемый героем дня Стигом Краулендским и просто Героем князем Тимерийским. Все тут же обратили внимание, что барон Стиг неестественно бледен и мрачен, как покойник, уже подготовленный к жизни иной, а князь весел, как птичка поутру после хорошего завтрака. Разумеется, черноглазая Садерлендская была здесь же. Зря беспокоились кумушки, совести у нее, оказывается, хватило, чтобы появиться на людях после пережитого позора. Выглядела она не раскаявшейся грешницей, а победительницей, словно не по ее вине идет на смерть барон Краулендский, дабы не уронить мессонской чести. Все-таки доблесть в сердцах мессонцев не угасла, и это, бесспорно, приятно сознавать, сидя на трибуне, в безопасном отдалении от кровавой драмы.

Первыми на арену вышли барон Антильский, секундант Краулендского, и магистр Пигал Сиринский, секундант Тимерийского. Ждали чародея Зеила, но тот, к огромному разочарованию толпы, и в этот раз уклонился от боя. Скептики в очередной раз одержали победу, а легковеры были посрамлены.

Пигал внимательно оглядел мечи: на его придирчивый взгляд, ничего необычного в них не было. Стиг Краулендский, как лицо, оскорбленное противником, выбирал меч первым. Взгляд мессонского барона насторожил сиринца – абсолютно отсутствующим был этот взгляд. Судя по всему, Зеил здорово поработал над бароном, превратив его в натурального зомби. Пигал обратил на это внимание своего подопечного, но Герой как ни в чем не бывало продолжал улыбаться публике: добродушно, как отметила часть бусонцев, симпатизировавшая Тимерийскому, вызывающе, возразили им недоброжелатели, коих было числом поболее, глумливо, поддержали недоброжелателей в окружении Гига Сигирийского, и, наконец, обольстительно-окончательный вердикт был вынесен женской половиной собрания, независимо от возраста и политических пристрастий. Достойнейший Пигал посчитал улыбку наглой, перейдя тем самым в стан недоброжелателей, и махнул на молодого человека рукой.

Противники сошлись лицом к лицу в центре арены. Публика затаила дыхание в ожидании первых ударов стальных клинков. Однако клинки так и не сошлись в коротком, как вспышка молнии, поцелуе. Меч барона Стига прочмокал мимо плеча увертливого противника. Этот промах вызвал бурю насмешек на трибуне. Князь был хорош, что ни говори. Казалось, он не двигается, а танцует, не рубится, а вырисовывает в воздухе замысловатые фигуры. На барона Стига ловкость противника не произвела особенного впечатления: он с настойчивостью идиота продолжал рубить воздух. Публика веселилась от души, и только на лицо правителя Гига набежала тень, да барон Зак Садерлендский нервно покусывал губу.

Наконец князь Тимерийский тоже решил нанести удар, скорее, с целью напугать противника, чем убить. В первый раз за время поединка мечи встретились, и случилось чудо – клинок князя хрустнул, словно стеклянный, и переломился у самого основания. Толпа охнула – вот оно, началось! Никто не усомнился, что это был выпад чародея Зеила, стоящего невидимкой за спиной барона. Его противник, Пигал Сиринский, выглядел растерянным, это заметили все и разочарованно вздохнули. Во всяком случае, «гном» ничем не смог ответить на выпад колдуна и оставил своего подопечного на произвол судьбы.

Достойнейший Пигал действительно пребывал в затруднении, в конце концов, он же не фокусник какой-нибудь, чтобы изрыгать огонь изо рта, как от него ждет окончательно рехнувшаяся толпа.

Все попытки князя выбить чудо-оружие из рук противника заканчивались ничем: меч сидел в руке Стига как приклеенный. Барон не моргнув глазом выдержал даже страшный по силе удар ногой в лицо, непременно бы опрокинувший на арену любого другого воина. Здесь даже скептики уверовали, что все это неспроста. Краулендский наступал на своего противника с настойчивостью марионетки, беспрерывно размахивая мечом, понукаемый опытным кукловодом. Но при этом даже капельки пота не выступило на его бледном лице. Дышал он на зависть ровно, словно кто-то посторонний размеренно качал мехи у него в груди. Барона поддерживала чудовищная внешняя сила, и в этом у примолкших зрителей уже не было сомнения. Зато появился страх: одно дело болтать о колдунах и чародеях за чаркой доброго мессонского вина и совсем иное наблюдать за их действиями воочию и прикидывать в уме – не коснется ли это и собственной шеи.

Князь Тимерийский явно сдавал, меч барона Стига уже не раз свистел в опасной близости от его лица. К тому же барон все наращивал и наращивал скорость и силу своих ударов, и не было на свете человеческого сердца, которое могло бы выдержать этот чудовищный темп.

И все-таки князь Тимерийский продолжал бороться. Большие зеленые глаза его бдительно следили за противником, но уставшее тело уже не успевало за командами возбужденного схваткой мозга. Внезапно князь поскользнулся и упал на спину. Тяжелый меч барона Стига взлетел над его головой, но тут и случилось нечто чудовищное и невероятное, о чем потом долго судачили в славном городе Бусоне. То ли случайно, то ли это была заранее подготовленная Пигалом Сиринским ловушка, как потом утверждали многие очевидцы, но князь Тимерийский вдруг подставил под лезвие несущего смерть меча обрубок дерева или статуэтку – словом, нечто на первый взгляд совершенно бесполезное, однако меч барона Стига вдруг вспыхнул ярким пламенем, а следом загорелся и сам барон. Видимо, боль привела Краулендского в чувство, и он закричал, заметался по арене, к ужасу зрителей. Бросившийся ему на помощь слуга тоже вспыхнул таким же синеватым пламенем, и этого оказалось достаточно, чтобы публика завопила от страха и ломанула, сметая все на своем пути, к выходу.

В чудовищном колдовстве, которое стоило Бусону еще около десятка жизней, унесенных невиданной давкой, обвинили Пигала Сиринского. Всему есть предел, даже терпению народа. Барона Краулендского не любили, но другие за что погибли? Уж коли ты маг и выходишь на публику со своим искусством, так будь добр обеспечить ни в чем не повинным людям безопасность. А то что же это происходит, дорогие сограждане, болтаются тут всякие по благословенной Либии, ни дна им, ни покрышки. Слышались, правда, робкие возражения, что де не Пигал Сиринский начал дьявольское соревнованием, а сам барон Стиг прибег к помощи чародея Зеила, но это были те самые скептики, которым уже били морды за Елену Арлиндскую и теперь добавили еще и за Пигала Сиринского, чтобы знали, за кого заступаться в следующий раз.

Толпа бурлила под окнами дворца Гига Сигирийского, сдерживаемая лишь жиденькой цепочкой имперских гвардейцев. Судя по всему, бусонцы ждали только темноты, чтобы перейти к решительным действиям.

Пигал Сиринский отошел от окна и устало вскарабкался в кресло.

– Не понимаю,– сказал он, жалобно глядя в мрачное лицо кентавра Семерлинга.– Не понимаю, что же все-таки произошло?

Виновник всех бед, обрушившихся на магистра,– князь Тимерийский сидел тут же с таким видом, словно поднявшаяся в славном городе Бусоне буря его совершенно не касается.

– Это происки Зеила,– простонал магистр.– Шестирукий таракан задумал погубить нас чужими руками. Но неужели этим олухам непонятно, что магистр Белой магии не способен на убийство, что все это ему просто не под силу?!

Пигал с надеждой посмотрел на кентавра Семерлинга. Дескать, пора бы уже просвещеннейшему сказать свое слово, сколько же можно молчать, уткнувшись в проклятые бумаги? По мнению магистра, самое время было убираться с Либии куда-нибудь подальше, пока страсти улягутся.

– Скорее всего, этого от нас и ждет Гиг Сигирийский,– спокойно возразил кентавр.– Это его люди будоражат толпу. К тому же я вовсе не уверен, что в случившейся трагедии виноват Зеил.

– Не хочешь же ты сказать, просвещеннейший, что в ней виноват я? – запыхтел сиринец.

– Разумеется, нет, достойнейший магистр,– поспешил успокоить возмущенного друга кентавр.

– Тогда кто же?

– Черный скоморох.

Эти слова произнес не кентавр Семерлинг, их произнес князь Тимерийский, невинно улыбаясь в лицо магистру. Наглый мальчишка был невыносим, но, похоже, кентавр Семерлинг думал точно так же. А достойнейшему Пигалу стоило подумать, прежде чем пускаться в гиблое дело на планете Либия. Впрочем, речь шла уже не только о Либии. У достойнейшего Пигала хватило выдержки дождаться минуты, когда за молодым князем закроется дверь.

– Но неужели же это...– Магистр так и не сумел произнести страшное слово и с ужасом уставился на кентавра.

– Будем надеяться на лучшее,– холодно отозвался тот.– А сейчас нам следует покинуть дворец Гига Сигирийского. У меня в Бусоне есть вполне надежное убежище.

Потрясенный Пигал даже не нашел, что ответить. Ему было уже все равно. В свете приоткрывшейся перед ним бездны олухи, собравшиеся на площади, перестали его пугать.

Разъяренную толпу они миновали без хлопот. Чтобы с такой легкостью управлять разумом и инстинктами доброй тысячи человек, надо родиться кентавром, достойнейшему Пигалу такое было бы не под силу. И никакие знания не возместят ему этот недостаток природной энергии. Магистр как-то разом потерял свой врожденный оптимизм и захандрил по-настоящему. И годы его уже немолодые, и зачем он вообще приперся сюда на Либию, сидел бы у себя на Сирине да плевал в потолок. А больше никакой пользы от Пигала никому нет и не будет. Даже Елену Арлиндскую он не нашел, зато влип по глупости в такое страшное дело, из которого выбраться уже вряд ли удастся.

Гостеприимство преследуемым друзьям оказал один из столпов либийской астрономии – достопочтенный ученый муж Урза Мудрый, человек немолодой, сухой, подвижный и до того занятый звездными проблемами, что происходящая на Либии суета его не интересовала вовсе. Все попытки Пигала расспросить достопочтенного о колдуне Зеиле заканчивались тягучей проповедью ученого мужа такого «современного» содержания, что у магистра скулы сводило от скуки. Стоило проделывать такой огромный даже по вселенским меркам путь, чтобы выслушивать прописные истины, известные с пеленок. Разумеется, Урза Мудрый не посмел приставать со своими «открытиями» к просвещеннейшему Семерлингу, и поэтому жертвой его «учености» стал Пигал Сиринский. Магистр непременно бы взорвался от такой назойливости и наговорил бы почтенному мужу кучу гадостей, не появись в комнате как раз в эту минуту князь Тимерийский. Не слишком желанный, скажем прямо, гость, но выбирать сиринцу не приходилось.

– Мы еще договорим, достойнейший из мудрых,– пообещал Урза.

У Пигала вертелось на языке резкое словцо из времен ушедшей молодости, но он сдержался.

– Действует,– спокойно сказал Тимерийский, когда за мудрым Урзой закрылась дверь.

– Что действует? – не понял Пигал.

– Скоморох действует. Я уже побывал в замке Крокет и нашел твою Елену, магистр.

– Как «нашел»?! – всплеснул Пигал руками от полноты чувств.– Надеюсь, бедная девочка жива?

– Дышит.– Князь даже зевнул, настолько ему безразлична была судьба несчастной.– Спит как сурок.

Достойнейший Пигал разволновался не на шутку. Не смог усидеть на месте, заметался по комнате, размахивая руками.

– Ты говорил с ней?

Князь Тимерийский удивленно посмотрел на магистра сверху вниз. Подобных взглядов сиринец терпеть не мог, но в этот раз он не стал доводить дело до ссоры. Судьба Елены Арлиндской волновала его гораздо больше, чем собственное уязвленное самолюбие. Надо действовать немедленно, отбросив все обиды.

– Я же тебе сказал, достойнейший, что она спит.

– Почему же ты ее не разбудил, человек молодой? – в раздражении воскликнул магистр.

– Для этого надо разбить ящик, а у меня это, к сожалению, не получилось.

– Какой еще ящик? – не сразу понял Пигал.

– Стеклянный или хрустальный. Но, скорее, ни то, ни другое, потому что уж очень крепкий материал.

Достойнейший магистр наконец сообразил, о чем идет речь:

– Особая формула классического четырехгранного замка.

– Тебе виднее, достойнейший. Ты же у нас магистр.

– Говоришь, ни меч, ни скоморох не смогли его вскрыть?

– Ни меча, ни скомороха я не использовал,– возразил Тимерийский.– Тебе же живая девушка нужна, магистр, а не головешка. Этот черный урод прожег в стене замка Крокет огромную дыру, а таких массивных стен, как там, мне встречать еще не доводилось.

Достойнейший Пигал мучительно размышлял, слушая вполуха молодого человека: классический четырехгранник, скорее всего, игирийский, нет, это не стекло и не хрусталь, это особая форма изолированного пространства, когда видит око, да зуб неймет. Конечно, игирийский четырехгранник вещь архисложная, но ведь и Пигал Сиринский не новичок, а магистр Белой магии. Если он не справится с этой непростой, но посильной задачей, то ему лучше уйти в цветоводы и выращивать розы до конца своих дней.

– Надо бы посоветоваться с кентавром Семерлингом.

– Конечно,– ехидно согласился Тимерийский.– Некоторые без чужих советов шагу ступить не могут.

– Человек молодой,– взвился едва ли не до потолка Пигал,– я занимаюсь Белой магией вот уже сорок лет, и для того, чтобы разомкнуть игирийский четырехгранник, мне не требуется помощь.

– Так в чем же дело? – пожал плечами князь.– Пока ты будешь советоваться с Семерлингом, в замке обнаружат проделанный мною проход и запрячут девчонку куда-нибудь подальше с наших глаз. Ищи-свищи ее потом по всей Вселенной.

В замок Крокет отправились параллельным миром, чтобы не мозолить глаза возбужденной бусонской публике. А параллельный мир, в котором они оказались, был свободен от людской суеты. Этакая идиллическая картина Либии, какой она была сотни тысяч лет тому назад: лесочки, лесочки, поляночки – благодать. Ни грязных притонов, ни роскошных дворцов, ни обитающих в этих притонах и дворцах негодяев. Вот только замок Крокет существовал и здесь. Огромной глыбой возвышался над зеленой равниной, равнодушный ко всему живому, что суетилось сейчас у его подножия. То есть к Пигалу Сиринскому и князю Тимерийскому. В основном мире замок Крокет выглядел по-иному, а здесь он был просто горой, суровой и неприступной. Впрочем, какой-то крот уже успел проделать изрядную дыру в неприступной на вид твердыне. Кротом был, конечно, князь Андрей со своей чудовищной игрушкой. Это было не просто отверстие в стене, это был целый тоннель, буквально выжженный в незнакомой Пигалу породе.

Тоннель закончился, когда достойнейший магистр уже начал терять терпение и неожиданно для себя уперся носом в самую обычную деревянную дверь, закрытую на огромный амбарный замок.

– Мы что, уже вернулись в основной мир?

– Как видишь.– Князь Тимерийский вплотную занялся запором.

Судя по всему, опыта сиятельный поднабрался, шастая по чужим спальням, потому что амбарный замок расщелкал, как лесной орех.

– Крокет был построен триста с лишним лет тому назад известным бусонским архитектором Джавшей Сиплым,– тоном заправского гида поведал князь магистру.

– А почему Сиплым? – удивился Пигал.

– Пил, говорят, много, потому и помер сразу же по завершении строительства этого замка. Так что несчастья Крокета не с барона Силиса начались, хотя замок возводился по его заказу. У барона было много доброжелателей в Мессонии, которые спали и видели, как бы его побыстрее отправить на тот свет, однако барон решил действовать самостоятельно.

– Ты отлично информирован, человек молодой,– удивился Пигал.

– Даром, что ли, провел столько ночей в спальне прекрасной Лилии Садерлендской?

– Но, позволь,– возмутился Пигал.– За домом следили мои люди, и они видели там тебя только однажды!

– Какой все-таки негодяй этот Летучий Зен,– вздохнул Тимерийский.– Здоровались мы с ним во дворце почти каждый вечер. Впредь тебе наука, достойнейший магистр, не связывайся с кем попало.

– О Зеиле он сообщил все-таки мне,– засопел от обиды дознаватель.

– Клялся, что не рискнул меня в тот момент потревожить, потому и обратился к тебе.

– Значит, синяк у него под глазом – это твоя работа, человек молодой?

– Моя,– подтвердил князь.– Не люблю прохиндеев.

Замок Крокет в своей подземной части был самым обычным сооружением, каких немало разбросано по Мессонской равнине. По мнению князя Тимерийского, замок и оставался таким долгое время, пока здесь не поселился кузнечик Зеил. Вторая, куда более внушительная, хотя и не всегда видимая неопытному глазу оболочка,– дело его рук. Это сквозь нее пришлось прорываться князю с помощью Черного скомороха.

Достойнейший Пигал неодобрительно оглядывал покрытые плесенью камни. Судя по всему, Зеил был никудышным хозяином, в подземных проходах хлюпала под ногами вода, а уж о запахе и говорить нечего. Похоже, подземные казематы не проветривались целую вечность. Черт бы побрал этого сиплого пьяницу, который нагородил столь запутанный лабиринт. Если бы Пигалу предложили выбираться отсюда в одиночку, он, пожалуй, оказался бы в затруднении. А князь чувствовал себя здесь как рыба в воде или, точнее, как лягушка в болоте, без труда распахивая многочисленные дубовые двери, демонстрируя искусство незаурядного вора. Интересно, научил ли кто молодого человека этому предосудительному ремеслу, или он от природы такой талантливый? Если Зеил осмелился поселить прекраснейшую из прекрасных в столь омерзительное место, то он негодяй дважды и трижды. А вот у князя, похоже, нелады не только с совестью, но и обонянием – достойнейший Пигал задыхался уже не от вони, а от возмущения, а Андрей шел вперед с прежней прытью.

Впрочем, испытания магистра на этом не закончились. Ему еще пришлось пройти мимо на добрую полусотню метров выстроившихся в ряд скелетов. Конечно, Пигал Сиринский повидал в своей жизни немало, но пустые глазницы позеленевших от сырости черепов действовали ему на нервы.

– Говорят, что в замке Крокет похоронены сотни сторонников Сайры Великодушного,– сообщил Андрей.– Вероятно, это их останки. Подземелье буквально забито костями. Если свернуть направо или налево, то можно обнаружить массу любопытных вещей. Ты не в курсе, магистр, как можно вытянуть человеческую кость чуть ли не вдвое против обычных размеров? Что говорит по этому поводу ваша наука?

Достойнейший Пигал возмутился не на шутку:

– Стыдно, человек молодой, смеяться над чужими страданиями.

– А как насчет пыток, магистр, ты их тоже осуждаешь?

– Зеил – чудовище!

– Это враги не Зеила, а Гига Сигирийского, и пытали их, скорее всего, в его присутствии.

– Гиг Сигирийский – мерзавец!

– Почему бы тебе, достойнейший, не пристыдить его, как ты пристыдил меня. А заодно попенять своему другу Семерлингу, который подрядился помогать мерзавцу.

Достойнейший Пигал даже остановился от удивления:

– С чего ты взял, человек молодой, что Семерлинг помогает Гигу Сигирийскому.

– Я узнал это от правителя Гига, достойнейший, а у тебя, видимо, уши заложило.

– Но просвещеннейший уверял меня, что их встреча с Сигирийским была случайной...

– Разумеется,– засмеялся князь.– Семерлинга интересовал не мессонский авантюрист, а Зеил. Все эти либийские трагедии для кентавра мелочь. А знаешь ли ты, кто помирил Сайру Великодушного с пиратом Веселой Рожей?

– И кто же?

– Семерлинг. Это он составил столь поразившее тебя завещание Сайры – просвещеннейший любит позабавиться.

– Все это твои домыслы, человек молодой. Тебя тогда на свете не было, откуда ты можешь знать такие подробности?

– Подробности я узнал от нашего нового друга Урзы Мудрого, который не оставил своего императора в невеселые годы его заточения.

– Урза Мудрый при мне выказывал Семерлингу знаки величайшего уважения.

– Старик боится, как, впрочем, и ты, достойнейший.

– Я собственными ушами слышал, как Гиг Сигирийский назвал Семерлинга старым мерином, согласись, по отношению к благодетелю это звучит странно.

– Какая неблагодарность! – криво усмехнулся князь.– Кентавр дал, кентавр взял. Гиг Сигирийский тоже боится – боится, как бы известный своей непредсказуемостью Семерлинг не переиграл бы ситуацию к невыгодному для Гига результату. А потом, если мне не изменяет память и твой агент Летучий Зен ничего не напутал, ты должен был слышать слова, сказанные Зеилом: «У нас общая с Семерлингом цель». И еще вот о чем подумай, достойнейший: все эти события происходили на Либии в тот самый год, когда был разрушен замок Лорк-Ней.

– Что ты хочешь этим сказать, человек молодой? – Голос Пигала упал почти до шепота.

Но князь Тимерийский ничего больше не добавил к сказанному, возможно, просто не успел, поскольку следопыты наконец добрались до места заточения прекраснейшей из прекрасных Елены Арлиндской.

– А художник принаврал,– сказал князь, кивая на хрустальный гроб.– Шея не такая уж и длинная.

Достойнейший Пигал в который уже раз был потрясен цинизмом своего молодого спутника. Способен ли вообще этот юнец хоть кого-то любить? Ведь даже просвещеннейший Семерлинг оказался у него под подозрением! Впрочем, подозрения были взаимными. Однако если кентавр оперировал фактами, то князь – вздорными слухами.

– Неплохо было бы эту стеклянную банку открыть, возможно, мясо там еще свежее,– вывел Тимерийский магистра из задумчивости.

Достойнейший из мудрых только вздохнул в ответ на цинизм Андрея и принялся за работу. Все оказалось гораздо проще, чем он предполагал. То ли Зеил не был таким уж большим знатоком магии, то ли не захотел себя утруждать лишней работой, но классический четырехгранный игирийский замок был закрыт не на пять оборотов, как это делают истинные мастера, и даже не на три, как это делают дилетанты, а всего лишь на два. Ларчик открылся просто, и освобожденная принцесса едва не окунулась с головой в зловонную жидкость, протекающую аккурат под ее временным обиталищем. Расторопный князь Тимерийский успел, однако, подхватить спящую красавицу на руки. Ибо, увы, избавившись от сковывающего ее движения хрустального гроба, принцесса так и не проснулась, хотя должна была это сделать, почувствовав тепло рук молодого человека. Пигал во всем винил князя, который, по его мнению, был недостаточно влюблен, чтобы испускать те самые токи нежности, способные разомкнуть цепи, сковавшие вечным холодом мышцы Елены Арлиндской. К сожалению, красавица не проснулась даже от поцелуя, которым не замедлил наградить ее молодой князь. Пигал считал, что этому поцелую не хватало истинной страсти. Хотя пульс, бесспорно, был, правда, едва слышный и замедленный.

– Девушка теплая и наверняка живая,– подтвердил Тимерийский.

И тут же выдвинул совершенно безобразную, на взгляд достойнейшего Пигала, теорию. По мнению князя, наружного тепла для принцессы было мало и требовалось принять чего-нибудь вовнутрь. И что если достойнейший магистр перестанет путаться под ногами, то он, Андрей Тимерийский, ручается головой и за дыхание принцессы, и за ее учащенный пульс. Пигал с ходу объявил гипотезу князя абсолютно ненаучной и потребовал от молодого человека точного соблюдения ритуала, а также больше нежности и влюбленности. Князь Тимерийский недостаточную влюбленность признал и вполне логично объяснил ее тем, что видит девушку впервые, да и то полумертвую, что не способствует проявлению нежности. Опять же страсть он и достойнейший магистр понимают по-разному, отсюда и неудача. Однако выразил готовность и дальше жертвовать собой ради науки и тут же эту готовность продемонстрировал, поцеловав спящую красавицу в губы во второй раз. На какой-то миг Пигалу показалось, что в этот раз чудо освобождения произойдет: красавица задышала глубже и пульс участился. Но, увы, за всем этим ровно ничего не последовало – Елена Арлиндская не проснулась.

Пигал запаниковал, поскольку кому, как не магистру Белой магии, знать, что если красавица, извлеченная из классического четырехгранника, не проснется в течение получаса, то она не проснется уже никогда. К тому же пульс прекрасной Елены после недолгого всплеска начал затухать и грозил исчезнуть навсегда. Конечно, будь Пигал человеком молодым и пылко влюбленным, то наверняка ни одна красавица не осталась бы спящей на его руках, но, к сожалению, нынешняя молодежь не способна на пылкую и беззаветную любовь, отчего и дают сбои даже непреложные законы Белой магии. Князь Тимерийский выразил сомнение, и отчасти справедливое, надо признать, что Пигал в двадцать лет ограничивался только вздохами и поцелуями, и как бы там ни было в прошлом, а девушку надо спасать сейчас и теми средствами, которые имеются в наличии, поскольку другие искать уже поздно.

Разумеется, это было против всех установленных Белой магией правил и грозило достойнейшему Пигалу потерей авторитета среди коллег, но ради спасения человеческой жизни иногда приходится идти и не на такие жертвы. И пока магистр терзался сомнениями, измеряя нервными шагами усыпанный крупным океанским песком пол гробницы, молодой человек страдал ради науки. И его старания закончились непонятным хлопком, явно не предусмотренным программой. Пигал прислушался: хлопок повторился, а потом хлопки посыпались с завидной регулярностью. Встревоженный сиринец бросился за угол, к оставленному князю.

Елена Арлиндская все-таки проснулась и то ли со сна, то ли по какой-то другой причине очень резво хлопала князя по щекам, по плечам, по спине, бурно реагируя на окружающую действительность. Беспорядок в одежде прекраснейшей из прекрасных заставил смущенного Пигала отвести глаза, но сделал он это совершенно напрасно.

– Старый сводник!

Достойнейший из мудрых, который довольно давно не получал по физиономии, не сразу понял, что обидные слова относятся к нему, и даже не нашел что ответить разъяренной красавице, выглядевшей во сне, не в обиду ей будет сказано, куда более привлекательно.

– Он украл у меня камень.

– И только-то? – удивился, на свою беду, Пигал.

И тут же стоически принял на свою голову новый ушат обвинений вместе с еще одной оплеухой. Впрочем, князь тоже не был забыт: ему пообещали костер за изнасилование принцессы Арлиндской. Магистру светила всего лишь веревка за сводничество.

– Негодяй! – Ее высочество только в эту секунду осознала, что не совсем одета, и поспешила заняться своим туалетом.– Наглая рожа, ублюдок и урод.

Достойнейший Пигал никогда не был ценителем мужской красоты, но до сих пор считал, что князь Тимерийский весьма приятной наружности молодой человек, и был удивлен, что есть, оказывается, и другое мнение на этот счет.

– Зря мы ее разбудили,– вздохнул князь, поглаживая рукой пылающую щеку.– Пусть бы спала здесь в навозной жиже.

Только тут Елена Арлиндская осознала, что находится в неподобающем для высокой особы месте, но, к сожалению, сделала из этого совершенно абсурдные выводы:

– Так вы меня похитили, негодяи!

Пигал никогда не думал, что прекраснейшие из прекрасных способны столь отвратительно визжать. Вернее, он когда-то слышал подобные визги, но за последние годы, отданные исключительно науке, основательно их подзабыл. И все-таки он нашел в себе силы спокойно и даже мягко объяснить разбушевавшейся красавице, что перед ней отнюдь не насильники и уж тем более не похитители, а как раз наоборот – освободители. А этот молодой человек, благородный князь Тимерийский, в некотором роде жених принцессы, и только поэтому он, магистр Белой магии, Пигал Сиринский, позволил ему произвести э... манипуляции над телом умирающей невесты, дабы вернуть ее к жизни.

Блистательная оправдательная речь достойнейшего Пигала произвела на принцессу Елену определенное впечатление, во всяком случае, она замолчала, перестала размахивать руками и призадумалась.

– Я плыла на корабле и видела сон,– начала она свой рассказ.– Нет, не так, я видела во сне, что плыву на корабле и на нас вдруг нападают страшные чудовища. Я пытаюсь закричать и проснуться, но не могу, и тут появляется этот негодяй, который...

– Который тебя будит,– вежливо подсказал Тимерийский.

И вновь Пигалу пришлось вмешиваться, дабы примирить жениха и невесту.

– Никакой мне не жених этот негодяй,– кричала рассерженная принцесса.

– Да на что ты мне сдалась, мымра патлатая,– охотно соглашался с ней сиятельный князь.

Спор их длился бы, вероятно, еще довольно долго, но в этот момент где-то поблизости послышалось шлепанье чьих-то ног. Князь Тимерийский среагировал мгновенно, зажав скандалистке рот ладонью. Шаги слышались все более отчетливо, и испуганная Елена даже не пыталась вырваться из довольно жестких объятий своего жениха.

Пщаков было четверо. В длинных зеленых плащах, скрывающих уродливые тела, они выглядели настоящими призраками, вызванными чьей-то злобной волей из самой зловонной и черной ямы, которую только способно создать больное воображение. Пщаки двигались медленно, настороженно к чему-то прислушиваясь. Хотя по их равнодушным жабьим рылам трудно было определить, взволнованы они чем-то или просто совершают свой обычный обход. Пигал почти не сомневался, что пщаки их обнаружат – у жабовидных нюх просто поразительный. Вот и сейчас свинячий обрубок на рыле одного из пщаков зашевелился, и огромные глаза подернулись желтоватой влагой, уставившись как раз в тот угол, где прятались освободители прекрасной Елены. Князь Тимерийский не позволил отставшему от своих пщаку издать предупреждающий возглас и напал первым. Удар его был стремителен и точен – голова жабовидного развалилась как перезревшая тыква. Второй пщак оказался порасторопнее, и лезвие его энергетического меча просвистело возле самого уха Андрея, чиркнув мимоходом по каменной стене. Целая россыпь искр с шипением угасла в жиже, хлюпающей под ногами. А следом в жижу упала и голова урода, которому ловкий князь не простил ошибки. Уцелевшие пщаки, ушедшие поначалу немного вперед, обрушились на Героя сразу с двух сторон. Удары сыпались с невероятной скоростью, и сторонним наблюдателям, которые, впрочем, вряд ли были такими уж сторонними, а именно Пигалу Сиринскому и Елене Арлиндской, казалось, что князю не устоять, не сдержать мощного натиска двух великанов-пщаков, каждый из которых превосходил его и ростом, и весом. Тимерийский медленно отступал, прижимаясь спиной к влажной стене и закрываясь мечом от летящих в голову ударов.

Торжествующее сопение пщаков Пигал слышал уже едва ли не подле собственного уха, поскольку отступал князь к тупику, где прятались магистр и принцесса. Магистр не уловил движения молодого человека, который внезапно оттолкнулся от стены и перелетел на противоположную сторону коридора. Видимо, столь же невнимательным оказался и ближайший к князю жабовидный пщак, который, в отличие от Пигала, сильно пострадал от своей рассеянности: его голова благополучно приземлилась у ног прекрасной Елены. Вздорная девчонка завизжала в испуге, чем на секунду отвлекла внимание последнего уцелевшего пщака, голова которого укатилась к ногам Пигала, воспринявшего сей факт с достоинством истинного ученого и природного сиринца.

– Вам с принцессой лучше бы убраться из этого замка,– заметил Андрей Тимерийский.

Предложение было дельным. Но почему только двоим, неужели человек молодой решил штурмовать в одиночку этот заполненный нечистью замок?

– У меня здесь дела, достойнейший,– сдержанно пояснил князь.– И будет лучше, если ты и эта девушка окажетесь как можно дальше от этих проклятых мест.

Если честно, то Пигал целиком и полностью разделял мнение князя. К тому же он очень хорошо понимал, что Андрей Тимерийский пришел в этот замок не только ради Елены Арлиндской. Его привела сюда сила, от которой магистр предпочел бы держаться как можно дальше. Свой долг Пигал Сиринский выполнил с честью, и теперь пришла пора подумать о собственной безопасности. К удивлению магистра, прекраснейшая из прекрасных, несмотря на испуг, уходить из замка не спешила и даже всячески пыталась намекнуть достойнейшему из мудрых на то, что не очень-то красиво бросать товарища одного во вражеском логове, а потом и вовсе расплакалась.

– Плакса,– неожиданно мягко осудил ее Андрей Тимерийский.– А еще полезла в императрицы.

– Никуда я не лезла.– Елена шмыгнула носом.

Достойнейший Пигал счел возможным оставить молодых людей наедине и, так сказать, подыскать отходные пути. Никто магистру не возразил, видимо, его присутствие на какое-то время действительно стало лишним. С деликатностью истинного сиринца Пигал довольно долго месил грязь в коридоре по соседству, пока не услышал шум наверху. Его возвращению не обрадовались, но предостережению вняли. Князь Тимерийский любезно проводил их чуть ли не до половины пути. С этого места магистр, как ему казалось, отлично помнил дорогу. Но стоило князю скрыться за поворотом, как уверенность Пигала куда-то пропала. А потом он и вовсе понял, что слишком опрометчиво взял на себя роль проводника прекраснейшей из прекрасных по темным подземным переходам замка Крокет. Проще говоря, они заблудились. Настолько основательно, что хоть караул кричи. Но как раз звать на помощь местный караул сиринцу не хотелось. Ситуация, конечно, из ряда вон: магистр Белой магии, привыкший путешествовать по планетам Вселенной, не терявшийся никогда и ни в какой ситуации, заблудился самым позорным образом в крысиной норе. Все попытки Пигала вырваться из заколдованного круга в параллельный мир или даже вовсе покинуть негостеприимную Либию заканчивались ничем. Барьер, установленный кузнечиком Зеилом, ему преодолеть не удалось. Как и предупреждал князь, из замка Крокет был только один выход – через пролом в стене, проделанный Черным скоморохом.

Надо отдать должное Елене Арлиндской, она вела себя вполне пристойно и не докучала магистру слезами и упреками, однако все время пыталась выпытать у достойнейшего магистра как можно больше подробностей об Андрее Тимерийском. Озабоченный ситуацией сиринец отвечал неохотно, но выболтал даже больше, чем хотел.

– Это ужасно,– прошептала со слезами на глазах Елена Арлиндская.– Бедный князь.

Достойнейший Пигал, полагавший, что слово «ужасно» относится к их нынешнему положению, был шокирован последними словами принцессы. Похоже, благородная дама, занятая своими переживаниями, просто не замечала трагичности положения, в котором они оказались.

Потерявший надежду магистр выбрал этот коридор машинально, просто потому, что он был посуше других. Зловонная жижа перестала наконец противно хлюпать под ногами, да и светлее здесь было, и даже уютнее. Свою ошибку он понял слишком поздно, когда услышал громкие квакающие голоса у себя за спиной. Если бы это были люди, то Пигал мог бы поставить барьер невидимости, но с пщаками такой номер не проходит. Магистр принял неизбежное с достоинством, которое никем, увы, оценено не было. Гигант-пщак без особых церемоний схватил сиринца за шиворот и небрежно забросил на широкое плечо. Оцепеневшую от страха Елену Арлиндскую повели следом два других пщака, и их веселое кваканье разносилось далеко по замку. Поза у Пигала, что ни говори, была не самая удобная, но все-таки он попытался как-то приспособиться к переменам в судьбе. Самым важным было не потерять головы от страха, что оказалось не таким уж легким делом.

Магистру никогда еще не доводилось видеть столь мрачного замка. У Джавши Сиплого и у его заказчика – барона Силиса Садерлендского были весьма странные вкусы. Стены сооружения были столь причудливо изломаны, а коридоры отличались такими немыслимыми загибами, что невольно приходило на ум заключение – этот замок строил либо пьяница, либо сумасшедший, а скорее, оба вместе. Стены замка за триста лет потемнели от копоти, но, кажется, это обстоятельство вполне устраивало его нынешних владельцев, которых Пигал никак не назвал бы добродушными весельчаками. Освещение, похоже, не слишком волновало привыкших к полутьме пщаков. В огромном зале, куда их притащили, сиринец насчитал всего лишь десяток светильников. Правда, в огромном камине полыхал огонь, и было довольно жарко.

С кузнечиком Зеилом магистр был уже знаком, и это помогло ему сдержать крик ужаса, подобный тому, что вырвался из груди прекрасной Елены. Кажется, девушка потеряла сознание, что, впрочем, не мудрено, поскольку Зеил вблизи производил еще более отталкивающее впечатление, чем издали. Может, все дело было в глазах, а точнее, в черных провалах, в которые Пигалу приходилось смотреть. Хотя и пасть чужака тоже нельзя было назвать обворожительной: сразу два набора отвратительных клыков двигались во рту беспрестанно, словно кузнечик все время что-то жевал. Магистр пожалел, что Зеил в этот раз оказался без плаща. Впрочем, очень может быть, что и Пигал Сиринский не вызывал у чужеродного существа симпатий, в конце концов, внешний вид всего лишь дело вкуса и привычки.

– Ваши самки слабы и малопродуктивны,– проскрипел Зеил.– Удивительно, что человеческая раса еще не вымерла. Наши плодят потомство тысячами.

Достойнейший Пигал не выразил по этому поводу ни восторга, ни удивления. Он не мог даже понять, к чему чужак затеял этот нелепый разговор.

– Нам тесно на наших планетах, магистр, и мы пытаем счастья в чужих мирах.

– Догадываюсь,– сумел выдавить из себя сиринец.

Чужак оторвался от камина и не спеша прошелся по залу, странно, на человеческий взгляд, расставляя ноги. У Пигала это порождение непонятного мира вызывало чувство, близкое к отвращению. Хотя, конечно, для истинного ученого, признающего равенство всех форм существования разума во Вселенной, такая реакция была постыдной. Оправдывал он себя тем, что перед ним большой негодяй, но в глубине души признавал, что дело не только в этом.

– Если быть честным до конца, магистр,– проскрипел кузнечик,– то человеческая порода не вызывает у меня иных чувств, кроме брезгливости. Такова уж природа разума во Вселенной: отрицать все, что может вызвать несварение желудка.

Зеил довольно долго скрипел по поводу своей шутки, демонстрируя тем самым, что чувство юмора кузнечикам не чуждо.

– Брезгливость не помешала тебе свести дружбу с Гигом Сигирийским,– заметил Пигал.

Два жабовидных пщака по-прежнему стояли у сиринца за спиной. Третий замер уродливым истуканом у дверей. Пока нечего было и думать о бегстве, да и не мог же магистр оставить в руках чужака Елену Арлиндскую, только что пришедшую в себя после глубокого обморока. Пигал помог ей подняться и сесть в кресло, что было делом совсем не простым, поскольку принцесса изрядно превосходила его в росте. Зеил равнодушно наблюдал за усилиями магистра, не делая попытки помочь, но и не мешая. Впрочем, от помощи подобного кавалера прекраснейшей из прекрасных наверняка бы вновь стало дурно. Сиринец и сам не прочь был бы сесть в кресло, но никто ему этого не предложил, а просить снисхождения у врагов человеческого рода Пигал Сиринский считал ниже своего достоинства.

– Я действительно кое в чем помог Гигу Сигирийскому, а взамен получил замок Крокет. Он был мне нужен.

– Зачем?

Достойнейший магистр был уверен, что не получит ответа на свой вопрос, тем более что Зеил вновь вернулся к полыхающему камину и без лишних церемоний повернулся к собеседнику спиной.

– Сырость,– проскрипел он,– всюду сырость. Для пщаков – это рай, но для нас, абгийцев,– гибель. А что касается замка, магистр, то я ничего не собираюсь от тебя скрывать. Если мы не договоримся, то живым ты отсюда не выйдешь. Но я уверен, что мы договоримся. Это и в ваших, и в наших интересах.

Магистр в возможность соглашения верил гораздо меньше кузнечика Зеила, но в положении пленника глупо вступать в спор, не выслушав условий.

– Тебе, наверное, интересно будет узнать, магистр, что карты в руки младенца сунул я. Ради этого и был уничтожен замок Лорк-Ней на Альдеборане. Штурм стоил нам больших жертв, но мы на него пошли – слишком уж велика опасность.

– Не понимаю, какую угрозу мог таить самый обычный приграничный замок? – не удержался от вопроса Пигал.

– Никакой,– подтвердил Зеил.– Наше время еще не пришло, мы только готовимся к вторжению, а разрушение Лорк-Нея могло вас насторожить. Дело не в замке, магистр, дело в Черном скоморохе.

– Ты имеешь в виду обрубок дерева?

– Ты отлично знаешь, магистр, что это не просто деревяшка и что скоморох таит в себе страшную угрозу и для вас, и для нас.

– А почему я должен тебе верить? – рассердился Пигал.– Ты даже не скрываешь, что готовишь агрессию против нас.

– Это только подтверждает, что мои слова об опасности, грозящей всем, не пустой звук. Если честно, магистр, то у вас мало шансов нам противостоять. Вы слишком разобщены, многие ваши планеты безнадежно отстали в своем развитии, многие зашли в тупик технического прогресса и уничтожат себя сами, а кучка Героев не способна нас остановить.

– Тогда с какой же стати мне с тобой сотрудничать?

– У вас, магистр, остается надежда спасти хоть что-нибудь. Многие ваши планеты малопригодны для нас и для шпаков, и мы не будем спешить с их переустройством.

– Гиг Сигирийский посвящен в твои планы?

– Гиг Веселая Рожа всего лишь пешка в большой игре. А что касается сотрудничества, то у нас есть контакты в высших ваших сферах. И в отличие от тебя, магистр, там понимают, какую угрозу представляет Черный скоморох.

– А может, это угроза только для вас, Зеил? Твоя магия оказалась бессильной против него, я видел, как корчился на арене барон Стиг Краулендский.

– Это была всего лишь проверка,– в этот раз кузнечик скрипел особенно долго, и Пигал уже знал, что чужак подобным образом смеется.– Я должен был точно знать, что Черный скоморох в руках князя. А меч Стига Краулендского – это мелочь. Вам еще предстоит познакомиться с нашими достижениями в области магии. Но, увы, даже с нашими громадными возможностями нельзя противостоять маленькому зверенышу.

– Зверенышу? – не понял магистр, и от предчувствия чего-то ужасного вдруг защемило сердце.

– Разве Семерлинг ничего тебе не говорил?

– Речь шла о частице Черной плазмы, которая попала к нам по неосторожности двух безответственных дилетантов.

Зеил скрипел долго, трудно было понять, смеется он над наивностью магистра или злобствует по поводу чужой безответственности.

– Идиоты! Они сунули нос туда, куда его нельзя было совать ни при каких обстоятельствах. Но дуракам иногда везет, магистр, ты это знаешь не хуже меня. Если это можно назвать везением. Такое выпадает один раз на миллион, а может и на миллиард. Все было бы кончено в ту же минуту и для вас, и для нас, если бы по возникшему на мгновение мосту к нам прорвался бы взрослый Сагкх, по счастью, в наш мир свалился всего лишь малыш. Этого, правда, хватило, чтобы барон Силис навсегда потерял остатки своего разума. Все живое в замке было объято ужасом, но был один, который не испугался.

– Младенец, который не плакал!

– Возможно, он и плакал в ту минуту, брошенный на произвол судьбы своей матерью, но он не испугался, и это насторожило маленького Сагкха. Существа, не испытывающие страха перед нами, вызывают у любого живого организма беспокойство. И младенец Сагкх испугался человеческого младенца. Мы долго обсуждали с кентавром эту тему и пришли к единому мнению, что все было именно так. Если разумное существо, даже такое, как Сагкх, не в силах напугать другое разумное существо, то оно неизбежно должно было сделать все, чтобы понравиться потенциальному врагу. Вокруг младенца наверняка были игрушки, так утверждает Семерлинг, он лучше меня знает человеческую природу, и Сагкх решил стать одной из этих игрушек. Это было чудовищное везение, ибо в противном случае маленький Сагкх вырвался бы на свободу, и судьба планеты Либия была бы решена в течение нескольких часов. Хотя, конечно, серьезной угрозы для Вселенной он тогда еще не представлял, да, пожалуй, и сейчас силенок у него пока маловато.

– Но ведь он растет! – выдохнул магистр.

– Вот именно. В том-то и весь ужас. Если он поймет, что ему некого бояться, то и на вашей, и на нашей цивилизации можно ставить крест. Выросший Сагкх сметет все живое вокруг себя.

– Но ведь это конец! – Потрясенный Пигал рухнул в кресло, стоять было выше его сил, да и какие теперь могут быть церемонии.

Видимо, кузнечик Зеил считал так же, поскольку никак не отреагировал.

– Но пока он боится. Наверняка и с малолетним князем Тимерийским вышла та же история. Сагкх попытался напугать его, а в результате струхнул сам.

– А при чем здесь карты, дамы, черные камни?

– Черные камни – это слезы Сагкха. Испугавшись, он заплакал, как плачет всякий младенец. Четыре слезы– четыре камня.

– Но кто тебе дал эти карты?

– Зеба. А если быть более точным, она это сделала по воле Сагкха. Маленький звереныш контролирует ситуацию вокруг себя, он и определяет, кому попадут его слезы.

– Но ведь изображенным на картах девушкам тогда было менее года, откуда Сагкх мог знать, какими они станут через двадцать лет?

– Для меня все ваши самки на одно лицо, магистр, но Семерлинг утверждает, что первоначально на картах были изображены другие лица.

– Но ведь князь узнал девушек, я сам видел, как он побледнел, увидев Асольду Мессонскую.

– Это означает только одно: Сагкх не потерял связи ни со своими слезами, ни с князем Тимерийским, сознание которого он контролирует.

Пигал вздрогнул от неожиданности и обернулся. Кентавр Семерлинг стоял за его спиной, скрестив руки на груди, и именно ему принадлежали последние слова. На лицо сиринца набежала тень:

– Мне непонятно, просвещеннейший, зачем кому-то понадобилось вводить в мистерию на роль дурака магистра Пигала Сиринского?

– Ты, как всегда, торопишься с выводами, дорогой друг,– мягко укорил его Семерлинг.– Твое участие в этой, как ты выразился, мистерии было определено не мной. И, если бы у меня была хоть малейшая возможность вывести тебя из игры, я бы это сделал. Я не мог рассказать тебе всего и в этом, признаю, виноват, но ведь ты сам обо всем догадался, и было бы странно, если бы этого не случилось. А на раннем этапе ты неосторожным словом или действием мог насторожить мальчишку, а значит, и Сагкха, что могло привести к непредсказуемым последствиям.

Кентавр, уверенно стуча копытами, приблизился к камину и протянул к огню свои огромные ладони. При желании Семерлинг мог двигаться бесшумно, но в эту минуту он, видимо, решил топотом подчеркнуть свою независимость и тем самым показать Пигалу Сиринскому, что с кузнечиком Зеилом их связала не взаимная приязнь, а всего лишь необходимость. Впрочем, очень может быть, кентавру было наплевать и на Зеила, и на магистра и мысли его сейчас были направлены совсем на другое. Когда-то достойнейший Пигал безгранично доверял просвещеннейшему Семерлингу, но последние события заставили его если не усомниться в старом друге, то хотя бы призадуматься.

– Насколько я понимаю, все заинтересованные лица уже в сборе,– покосился кентавр на чужака.

Кузнечик в ответ скрипнул что-то непонятное, но пщаки отреагировали на приказ хозяина и в ту же секунду исчезли за дверью.

– Гигу Сигирийскому придется обойтись без внука и императора,– заскрипел кузнечик теперь уже вполне внятно.

– Исчезнуть должны все,– холодно подтвердил Семерлинг.

– Что значит «все», просвещеннейший? – заволновался Пигал.

– Все, так или иначе связанные с Сагкхом,– отрезал кентавр.

– Но ведь мы некоторым образом тоже...

– Ты, достойнейший Пигал, брал в руки скомороха?

Магистра даже передернуло от страха и отвращения, и он, не найдя слов, энергично отрицательно замотал головой.

– То-то и оно, дорогой друг,– усмехнулся Семерлинг.– Сагкх далеко не всем дается в руки.

– Но князь Феликс...

– Да, Феликс.– Кентавр так низко склонился к огню, что достойнейший Пигал испугался за его гриву.– Мы почувствовали неладное сразу же, когда это случилось, триста лет тому назад. Очень скоро мы сообразили, что Сагкх всего лишь младенец, но никто не знал, как он к нам попал, а главное, где он находится в ту или иную минуту. Сагкх скакал с планеты на планету, как скачет с ветки на ветку сытая маленькая птичка в погожий денек. Потом мы установили, что он на Земле. Там возникли очень большие сложности, грозящие всей цивилизации Светлого круга. Мы не могли больше медлить. Князь Феликс был не первым из тех, кого мы посылали за Сагкхом, но он был первым, кому тот дался в руки.

– Почему?

– Князь Феликс был наивен и добр, как ребенок. Ты же помнишь, как он радовался игрушке и как пытался обрадовать меня.

Достойнейший Пигал хотел задать своему другу еще один весьма щекотливый вопрос, но не решился, точнее, он уже открыл рот, но, взглянув в суровые глаза кентавра, тут же его и закрыл. Воцарилось неловкое молчание. Неловким оно, собственно, было только для магистра, двух его собеседников молчание, похоже, нисколько не смущало. Видимо, они понимали друг друга без слов. Некоторое разнообразие в обстановку внесли жабовидные пщаки – внесли в буквальном смысле и положили одну за другой в кресла то ли спящих, то ли потерявших сознание Асольду Мессонскую, ибсянку Леду и Лилию Садерлендскую. Если Елена Арлиндская, единственная из четырех женщин находящаяся в сознании, и понимала, что происходит, то, во всяком случае, очень умело это скрывала. Достойнейший Пигал решил, что девушка просто потеряла голову от страха и не способна адекватно реагировать на окружающее. Он ее пожалел, но пожалел как-то осторожно и тут же застыдился этой своей осторожности. В конце концов, что мог в такой ситуации сделать Пигал Сиринский, всего лишь магистр Белой магии и скромный дознаватель, по своей наивности и из-за застарелой любви к фее Ирли вляпавшийся в ужасное дело?

Магистр не удивился, когда в зал вошла старая ибсянская ведьма Зеба. Вот кого Пигалу было абсолютно не жаль. Будь они трижды прокляты, эти самоуверенные идиоты, готовые весь мир поставить на край гибели только для того, чтобы удовлетворить свое гаденькое честолюбие. Да и пожила старая ведьма на этом свете немало. Кости ее мужа Силиса Садерлендского давно уже, наверное, сгнили, а эта все еще дышит. Уж ни стараниями ли Сагкха? Триста лет – запредельный возраст для ибсянки.

Достойнейший Пигал ошибся насчет костей барона Силиса Садерлендского. Следом за Зебой два жабовидных пщака внесли черный как сажа гроб и осторожно поставили его у ног кузнечика. Зеба вопросительно посмотрела на кентавра.

– Пора,– подтвердил Семерлинг.– Сагкх уже здесь.

Впервые достойнейшему Пигалу предстояло участвовать в сеансе Черной магии, и ему стало не по себе. Как человек, умудренный опытом, он догадывался, что сейчас произойдет. Барон Силис Садерлендский через триста лет после собственной смерти должен будет доиграть роль, которую когда-то взял на себя столь опрометчиво. Подобные зрелища – слишком сильное потрясение даже для закаленного и много чего повидавшего ученого мужа, но магистр не мог себе позволить дезертировать с поля боя и заставил себя досмотреть все до конца. А зрелище было воистину ужасающим: сначала из черного гроба поднялся в полный рост скелет барона Силиса Садерлендского. Глухо и страшно застучали кости, когда барон ступил на каменный пол замка Крокет. Голый череп оскалил зубы в сторону Пигала, которому и без того было не слишком уютно в окружении двух десятков жабовидных пщаков, собравшихся к тому времени в зале. Старая Зеба протянула руку барону и подвела его к огню.

– Все, как тогда? – вопросительно скрипнул Зеил.

Комната стала наполняться удушливым дымом, кажется, это кузнечик бросил в камин горсть какого-то порошка. Даже если бы Пигалу представилась вдруг возможность бежать, он не смог бы, пожалуй, сделать и шага – ноги отнялись. И даже не от страха, а, уж скорее, от любопытства – слишком невероятное, немыслимое действо разворачивалось сейчас перед ним. Черный дым на глазах начал превращаться в багровый, а скелет барона Силиса стал обрастать плотью. И это почему-то даже не удивило магистра, с этой минуты его вообще больше ничего не удивляло в свихнувшемся мире. Достойнейший из мудрых впал в состояние прострации. Рядом с возрождающимся бароном Силисом корчилась в дыму старая Зеба. Впрочем, ее вряд ли сейчас можно было назвать старой. И если бы Пигал Сиринский не видел в двух шагах от себя Лилию Садерлендскую, то решил бы, что это именно она сейчас стоит нагая и прекрасная рядом с молодым сумрачного вида человеком, который еще несколько минут назад был просто скелетом. Барон Силис Садерлендский был красив когда-то, триста лет тому назад, и, наверное, таким же безумием горели его большие темные глаза. Конечно, он мечтал о власти над миром, потому что именно жажда власти на протяжении тысячелетий вдохновляет приверженцев Черной магии в их бесчисленных попытках проникнуть в тайну Черной плазмы. Пигал не жалел барона Силиса, да и трудно жалеть человека, умершего триста лет назад и возвращенного к жизни лишь на мгновение, чтобы его руками совершить еще одно злое дело.

– Через полчаса Сириус совпадет с Метой,– заскрипел Зеил.– Сагкху пора бы уже проявить себя, если он не передумал. В противном случае мы сильно рискуем.

– Мы рискуем в любом случае,– возразил Семерлинг.– Начинайте. ОН объявится, когда сочтет нужным.

Достойнейший Пигал обреченно наблюдал, как облачаются в заранее приготовленные Зеилом костюмы помолодевшая на триста лет Зеба и восставший из гроба Силис Садерлендский. Забавная мода была на Либии три века тому назад. Впрочем, Пигалу и нынешние наряды мессонских дам не слишком пришлись по душе. Вырезы на них могли быть и поскромнее, чтобы не вводить во искушение молодых и необузданных людей. Хотя, конечно, дело не в глубоких вырезах мессонских платьев, все куда серьезнее: Андрей Тимерийский шел к неясной для него цели, подталкиваемый сразу с нескольких сторон, и, видимо, не осознавал, что является марионеткой в чужих руках. Непонятно, кто распорядился судьбой этих четырех несчастных женщин: Семерлинг? Зеил? Сагкх? Или все это просто цепь случайностей, никому не подвластных и никем не контролируемых.

– К слезам Сагкха прикасались не только эти девушки? – Пигал вопросительно посмотрел на кентавра.

Семерлинг ответил не сразу:

– Мы тщательно проверили всю цепочку.

О конечных результатах проверок достойнейший Пигал спросить не рискнул, ему и без того все было ясно – волею просвещеннейшего Семерлинга выкашивались люди, имевшие отношение к Сагкху. Бедный Феликс!

Колдунья Зеба и барон Силис колдовали над стеклянными колбами, готовя только им известное зелье, способное или спасти мир, или доконать его уже окончательно. Четыре коренастых пщака внесли на вытянутых от напряжения руках огромный черный кристалл и установили его в центре зала. Похоже, это и было то самое Черное око, прославленное в старых магических книгах, о котором болтали столько всякой ерунды, и, оказывается, не напрасно. Каким образом камень попал в руки барона Силиса, можно было только догадываться. Возможно, он свалился на Либию в незапамятные времена в результате вселенской катастрофы и затерялся надолго в ее недрах. Безусловно, камень имел какое-то отношение к Черной плазме, но о близости этих отношений можно было только гадать.

Внезапно потолок над головой Пигала дрогнул и медленно начал раздвигаться. Серебристый свет ночного спутника Либии тихо заструился в образовавшуюся щель на гладкую поверхность Черного ока. Магистр ждал и боялся чуда, но пока ничего не произошло, если не считать нарастающего воя Зебы и Силиса, продолжавших колдовать над зельем. Надо полагать, они произносили магические заклинания, но в их смысл Пигал даже и не пытался вникать.

Надо сказать, что неуютно себя в колдовской обстановке чувствовал не только Пигал Сиринский, как-то заметно стушевался и отступил в тень кузнечик Зеил, жабовидные пщаки, прежде горделиво стоявшие посреди зала, вжались в стенку у входа. Молодые женщины, которым в предстоящем действе, похоже, отводилась роль жертв, обреченных на заклание, очнулись и теперь наблюдали за происходящим расширенными от ужаса глазами. А посмотреть было на что: безумный барон и его не менее безумная подруга впали в настоящий транс и от собственного воя, и от кружившего головы запаха колдовских снадобий. Зеба схватила одну из колб, стоявшую на огне, и швырнула в самый центр Черного ока. К удивлению Пигала, колба не разлетелась вдребезги от соприкосновения с твердым кристаллом, а была поглощена вместе с содержимым. После этого из глубины черного камня потянулись синеватые язычки, ставшие через некоторое время розоватыми, а потом весь кристалл словно полыхнул огнем. Сиринец не удержал крика изумления, а может быть, и испуга. Ему просто недосуг было в эту минуту разбираться в собственных ощущениях. Справедливости ради надо сказать, что кричал достойнейший из мудрых не в одиночестве, ибо молодых женщин чудесное превращение Черного ока тоже не оставило безучастными. И в это мгновение в зале появился Андрей Тимерийский. Вероятно, он вошел через двери самым обычным способом, но занятый своими переживаниями достойнейший Пигал этого не заметил и потому вздрогнул, словно вдруг в двух шагах от себя обнаружил ядовитую гадюку, изготовившуюся для атаки. Четыре прежде черных камня на пальцах князя полыхали огнем, и этими же пальцами он сжимал небольшую фигурку скомороха, будто собиравшегося повеселить почтенную публику. Расплывшаяся в усмешке рожица шута внушала ужас, и Пигал в панике отвел глаза.

– Мы ждали тебя, князь,– спокойно произнес Семерлинг.

– Можешь не продолжать, просвещеннейший,– с усмешкой произнес Тимерийский.– Я слышал ваши разговоры.

Достойнейший магистр невольно поразился сходству этой усмешки, обезобразившей лицо молодого человека, с гримасой, искажающей рожицу страшной игрушки, которую тот держал в руках. Хотя, наверное, все было наоборот: это Сагкх держал князя, и держал так крепко, что даже кентавру Семерлингу не удалось вырвать его из смертельного захвата. Правда, очень может быть, что Семерлинг не больно-то и старался.

– Не я решал твою участь, Андрей,– холодно произнес кентавр.– В ту самую минуту, когда рука твоего отца коснулась Сагкха, рухнула, еще не начавшись, твоя жизнь. Это судьба.

Князь Тимерийский засмеялся, и его смех жутковато прозвучал под сводами много чего повидавшего замка.

– Это не судьба, Семерлинг, это ложь! Твоя ложь, просвещеннейший. Ты рассказал своему другу Феликсу Тимерийскому о забавной фигурке, приносящей счастье. Он принес ее с Земли и решил подарить тебе, ибо князю не нужно было счастья больше того, что он уже обрел в жизни, зато он очень хлопотал о своих друзьях. Наивный человек, не правда ли, кентавр Семерлинг? Но ты отказался от подарка князя, сославшись на то, что это всего лишь подделка, и посоветовал подарить Черного скомороха младенцу.

Пигал вдруг увидел лицо грустно улыбающегося Феликса Тимерийского и даже услышал произнесенные им тогда слова: «Я все-таки желаю тебе счастья, Семерлинг, и сожалею, что моя попытка помочь оказалась столь неуклюжей».

– Но и это еще не все, просвещеннейший. Это ведь ты, Семерлинг, провел кузнечика Зеила и его жабовидных пщаков через систему защиты замка Лорк-Ней, и это именно к тебе были обращены последние слова князя Феликса Тимерийского. Наивный Феликс усомнился в собственных глазах, но не пожелал усомниться в старом друге. Ты сам нанес ему последний удар, Семерлинг, или доверил это своему союзнику?

– Сам,– заскрипел кузнечик от неудержимого веселья.– Прямо в грудь. Какой все-таки проницательный сын у непроницательного отца.

Пигал боялся поднять глаза на своего друга кентавра Семерлинга, а когда поднял, то поразился спокойствию этого словно из мрамора высеченного лица.

– Ты прав, мальчик,– произнес Семерлинг.– Так оно и было. Князь Феликс Тимерийский и все его люди погибли по моей вине. Чтобы спасти человеческую цивилизацию, я вынужден был пожертвовать и своим другом, и многими другими. Ты отлично знаешь, почему я это сделал и какая страшная опасность нависла над всеми нами. Знай Феликс обо всем, он одобрил бы мои действия.

– И кто помешал тебе поставить его в известность?– Князь Андрей, не отрываясь, смотрел на своего воспитателя.

– Сначала я не знал всех подробностей, а потом... Потом в жизнь Феликса вошла женщина, а следом ты. Он не моргнув глазом отдал бы свою жизнь, но никогда бы не позволил поставить под удар ваши. У тебя есть шанс, мой мальчик, доказать, что ты истинный сын своего отца. Когда твой приятель Сагкх вырастет, для всех нас наступят черные времена. Он должен уйти, и ты уйдешь вместе с ним, так решил Высший Совет Светлого круга, а я лишь выполняю его волю.

– А почему я должен верить тебе, Семерлинг?

– Ты видишь это существо у меня за спиной? – Кентавр кивнул головой в сторону Зеила.– Нет на этом свете никого, презираемого мною сильнее, да и он любит меня не больше. И тем не менее мы сразу нашли общий язык. Над нашими мирами нависла страшная угроза, и мы должны ее предотвратить. Одним выпадает участь палачей, другим – жертв. Твой приятель Сагкх не злодей, просто наши понятия добра и зла ему недоступны. Он порождение другого мира. Для него разрушение мира нашего будет просто забавной игрой.

– Мне кажется, Семерлинг, что границу между добром просмотрел не столько Сагкх, сколько ты. Мир, спасенный ценой предательства, убогий мир. Он погибнет и без участия Сагкха. Захлебнется в собственных пороках. Так в чем же твоя правда, просвещеннейший?

– Я отвечаю за этот мир, мой мальчик, вот в чем моя правда. Те преступления, которые я совершил, не сделали мою душу светлей и чище, но, возможно, другим повезет больше. Другим будет легче, в этом моя правда, князь Андрей Тимерийский.

– Я думаю иначе, кентавр: каждый отвечает за всех, но и все отвечают за каждого. И наш с тобой спор – это спор равных.

Наверное, достойнейшему Пигалу самое время было вставить свое слово в этот затянувшийся спор, но он молчал, придавленный свалившейся ответственностью за судьбы мира. Конечно, спасительная мыслишка о том, что Пигал Сиринский всего лишь пешка и от него мало что зависит, не раз мелькала в его голове. Но жужжала надоедливой мухой и другая мысль: зависит, все сейчас зависит от сиринского магистра, достойнейшего из мудрых, а в общем-то весьма среднего представителя того самого мира, о котором так хлопочет кентавр Семерлинг. От Пигала Сиринского зависит, принять или не принять жертву, навязываемую умными и предусмотрительными, теми, кто смотрит далеко в будущее человечества, не замечая тех, кто у самого их носа.

– Ты ошибаешься, Андрей,– в голосе кентавра Семерлинга уверенность мешалась с печалью.– Спор между нами невозможен. Я свободен в своих суждениях, а ты нет. Ты всего лишь марионетка, которой управляет Сагкх, и твои слова только подтверждают это. Разве я или достойнейший Пигал хотя бы на минуту усомнились в том, что нужно делать? Я презираю Зеила, но не сомневаюсь в том, что он не задумываясь пожертвовал собой ради спасения мира.

– Это правда,– подтвердил Зеил.– Наши солдаты гибнут миллионами, чтобы способствовать общему благу. Единица – ничто, общность – всесокрушающий кулак.

Достойнейший Пигал молчал. Ему вдруг пришло в голову, что и он всего лишь единица и наступит время, когда кентавр Семерлинг сочтет нужным пожертвовать им для всеобщего блага. И, согласившись сейчас с просвещеннейшим, магистр подпишет себе смертный приговор и предоставит обществу, чьи интересы выражают, впрочем, вполне конкретные люди, почти бесконтрольно распоряжаться его судьбой. Но и брать на себя ответственность за будущее всей цивилизации достойнейшему Пигалу было страшновато. Черная тень Сагкха лежала на князе Андрее Тимерийском, и, поддержи его сейчас магистр, кентавр, чего доброго, сочтет, что и сиринец попал под то же влияние. И сделает соответствующие выводы. Поэтому и молчал Пигал Сиринский, сжавшись в тугой комок в своем на редкость неудобном кресле, и надеялся, что пронесет нелегкая, что все рассосется само собой.

– С детства я воспитывал тебя, мой мальчик,– необыкновенно мягко и проникновенно продолжал Семерлинг.– Я знал, что твоей души уже коснулась тень Сагкха, но взял на себя нелегкую ношу сохранить в тебе хоть что-то человеческое. Так докажи, что мои труды не пропали даром.

– И каким же способом я могу это доказать? – Лицо князя поражало своей бледностью, но говорил он спокойно.

– Ты должен уйти вместе с Сагкхом. Уйти, чтобы не подвергать человечество опасности. Я не хочу, чтобы ты жил в нашем мире монстром, врагом человеческого рода. Уйди с миром, Андрей, уйди Героем, только так ты сможешь доказать, что остаешься человеком.

Андрей Тимерийский слушал и ждал. Ждал он решения своей судьбы вовсе не от кентавра Семерлинга, как показалось магистру, а от него, Пигала Сиринского, которому такая ноша ответственности была явно не по плечу.

– Хорошо,– сказал Андрей, отводя глаза от магистра,– я согласен уйти, но эти женщины должны остаться.

– Нет,– твердо сказал Семерлинг.– Я мог бы обмануть тебя и убить их после твоего ухода, но не хочу, чтобы между нами осталась ложь. На них, как и на тебе, печать Сагкха, и они уйдут вместе с тобой.

Достойнейший Пигал с ужасом посмотрел сначала на женщин, а потом на Око, давно уже не Черное, а полыхавшее нестерпимым для глаза огнем. Казалось, что этот огонь вот-вот растопит удерживающие его прозрачные стенки, вырвется на волю и испепелит все вокруг. А потом в бушующем пламени вдруг появилось нечто неописуемое и необъяснимое, и это Нечто заглянуло в самую душу Пигала Сиринского своим страшным, налитым пламенем глазом, и душа сжалась от ужаса. Чужой мир рвался навстречу Пигалу Сиринскому, превращая магистра в студень, в трясущееся ничтожество. Да что там Пигал, и сам неустрашимый кентавр Семерлинг попятился назад, прикрывая глаза рукой.

– Помни, Андрей,– крикнул он своему воспитаннику,– ты должен уйти сам, мы принуждать тебя не можем, иначе твой Сагкх передумает.

– Пора,– завизжала Зеба.– Пора, кентавр Семерлинг!

Семерлинг отнял руку от лица и повернулся к кузнечику:

– Действуй, Зеил.

Чужак что-то проскрипел пщакам, но те не двинулись с места.

– Бросьте женщин в огонь,– тихо сказал Семерлинг кузнечику.– У него не останется иного выбора, как уйти за ними следом.

Андрей Тимерийский все так же недвижимо стоял рядом с чудовищным кристаллом, держа в высоко поднятой руке Черного скомороха. Достойнейший Пигал вдруг с ужасом понял, что молодой человек уйдет. Сам. Чтобы доказать всему миру свое право называться Героем и человеком. Доказать в том числе и Пигалу Сиринскому, тоже человеку, с душой доброй, но трусливой. Взгляд, который князь бросил на магистра, был почти веселым.

– Скажи пщакам, чтобы поторопились,– прошипел Семерлинг Зеилу,– иначе погибнем все.

В этот момент кристалл брызнул огнем во все стороны, образуя вокруг себя горящий круг, который едва не опалил бороду Пигала Сиринского. Андрей Тимерийский с Сагкхом в руках остался в центре круга, а молодые женщины у самой границы.

– Толкайте их в круг,– крикнул кентавр Семерлинг.

В этот раз пщаки подчинились приказу. Было их два десятка, так что сопротивление вопящих от ужаса женщин было сломлено без труда. Нечто огромное с чудовищно разинутой пастью вынырнуло из куба, как золотая рыбка из аквариума, и это едва окончательно не лишило разума Пигала Сиринского. Он не сошел с ума только потому, что зрелище бьющихся в истерике женщин было еще более ужасным, и он не мог, не имел права спрятаться от него даже за завесу собственного безумия. Он должен был решать, и он решил.

– Ты не прав, Семерлинг,– крикнул он тонким, плаксивым голосом.– Не прав!

Он увидел перекошенное яростью лицо кентавра едва ли не у самых своих глаз. Увидел меч в руках Андрея Тимерийского, который чертил круги среди обезумевших от страха и ярости пщаков. Увидел жуткое чудовище, вырастающее в центре огненного круга рядом с князем. Это чудовище вдруг хлестнуло огненной лапой по окружившим Тимерийского пщакам, и двадцать живых факелов одновременно вспыхнули на каменных плитах замка Крокет. Страшно вскрикнул покойный барон Силис и заполыхал факелом двадцать первым. Маленький Сагкх отомстил ему после смерти.

А потом все вдруг закончилось. Хотя, быть может, достойнейший Пигал и просмотрел самое интересное в финале чудовищного представления, о чем, правда, не жалел потом никогда. Во всяком случае, Сагкх ушел, а на месте Черного ока темнело странное пятно овальной формы. Кентавр Семерлинг уже успел справиться с душившей его яростью. Лицо просвещеннейшего было спокойным, но в этом спокойствии таилось нечто большее, чем просто угроза. Андрей Тимерийский с мечом в руке и в окружении четырех молодых женщин стоял поодаль, и глаза его с удивлением смотрели на магистра.

– Чтобы ты подох, сиринец, или как там тебя,– услышал у себя за спиной скрип достойнейший Пигал.– Ты погубил все дело.

Пришедший в себя достойнейший из мудрых зафыркал от возмущения. Допустим, он кричал что-то, так ведь все кричали. И Семерлинг, и Зеба, и пщаки. Да и сам Зеил что-то там скрипел непонятное. Почему же за все должен отвечать именно он, Пигал Сиринский, совершенно случайный здесь человек и даже не член Высшего Совета?

– Очень жаль, Пигал,– раздельно произнес кентавр Семерлинг,– но ты виновен, и боюсь, твоя вина переживет тебя.

– Но Сагкх ушел,– возмутился сиринец.– К чему эти обвинения, просвещеннейший.

– Сагкх ушел, но след его остался,– кентавр указал рукой на князя Тимерийского.– И никто не знает, чем это грозит нам всем.

– Их можно изолировать.– Пигал растерянно теребил бороду.– Да мало ли...

– Убить,– скрипнул Зеил.

– След Сагкха убить нельзя, он перейдет на кого-нибудь другого,– покачал головой Семерлинг.– Про этих мы, по крайней мере, знаем. Теперь ты понял, что натворил, Пигал Сиринский? Ты повесил на шею человечества груз, который окажется ему не под силу.

Достойнейший магистр посмотрел на старую Зебу, испуганно жавшуюся в углу, на молодых женщин, еще не пришедших в себя от пережитого ужаса, на молодого князя, упрямо сжимающего меч в сильной руке, и смачно плюнул на пол прямо под копыта кентавра Семерлинга.

– А пошел-ка ты, просвещеннейший, со своими пророчествами и заботой о человечестве. Я спас пять молодых жизней, а ты погубил тысячи. Если Сагкх и оставил где-то след, то в твоей душе, Семерлинг. И боюсь, что от этой грязи ты не отмоешься уже никогда. Ты будешь преследовать этих спасенных мною людей вовсе не потому, что они помечены Сагкхом и опасны, а потому, что их достойная жизнь будет тебе вечным укором. Ты не за человечество беспокоишься, Семерлинг, ты за себя боишься.

Кентавр бросил на Пигала Сиринского презрительный взгляд и, громко отстукивая дробь по каменному полу четырьмя своими копытами, направился к выходу. Кузнечик Зеил отправился за ним следом. Надо полагать, этой парочке есть что обсудить наедине.

Достойнейший Пигал взглянул на темнеющее в провале над головой ночное звездное небо Либии и вздохнул. Он не испытывал в этот момент ни радости, ни грусти, разве что груз ответственности пригнул его хилые плечи. В конце концов, нельзя же прожить жизнь, так ни разу и не ответив на вечный и одинаковый для всех вопрос: «Зачем ты пришел в этот мир?» Пигал Сиринский наконец-то ответил, хотя и не без колебаний, и, в общем, остался доволен самим собой.

Часть 2. ПРОКЛЯТЫЙ КНЯЗЬ.

Достойнейший Пигал Сиринский, магистр Белой магии, один из самых возвышенных умов Светлого круга, пребывал в унынии, и это еще мягко говоря. Кентавр Семерлинг, член Высшего Совета, личность бесспорно почтеннейшая, наоборот, представлял собой сгусток энергии, которая как раз и была направлена в сторону ученейшего сиринца и, в сущности, являлась причиной ухудшения его настроения. Магистр пытался обрести равновесие с помощью замечательного бледно-розового вина, но, к сожалению, даже это годами проверенное средство мало помогло, поскольку уж очень сурово и непримиримо попирал пол его дворца кентавр Семерлинг всеми четырьмя копытами.

– Ученый муж и дознаватель должен отвечать за свои поступки, достойнейший Пигал.

Сиринец не возражал. Да и что он, собственно, мог сказать – просвещеннейший Семерлинг был в чем-то прав. Но признание правоты кентавра отнюдь не означало, что магистр готов все бросить и бежать на край света следить за беспутным мальчишкой и сообщать Семерлингу обо всех его безумных выходках. В самом деле, Пигал уже не в том возрасте, чтобы пускаться в авантюры. Конечно, магистр не снимает с себя ответственности за молодого человека, но что касается вины, о которой все время говорит просвещеннейший кентавр, то извините. Дело было поручено Семерлингу, и уж коли тот его бесславно провалил, то и вся ответственность лежит на нем. Со своей стороны Пигал готов помочь старому другу советом, но не более того.

– Брось дурака валять, достойнейший. Никто в твоих советах не нуждается.

Так грубо обращаться с магистром Белой магии просвещеннейший Семерлинг до сих пор себе не позволял. И это могло означать только одно: дело гораздо серьезнее, чем говорит кентавр, а значит, тем меньше причин у Пигала в него впутываться. Хватит, один раз Семерлинг уже загнал магистра на край пропасти, в которую тот не свалился только благодаря своему жизненному опыту, и Пигал больше не намерен так рисковать.

– Это решение Высшего Совета Светлого круга, магистр. Имей в виду, что только мое заступничество спасло тебя от куда более крупных неприятностей, которые ты, честно говоря, заслужил.

Час от часу не легче. Прямых угроз от Семерлинга Пигал уж никак не ожидал. Такая почтеннейшая личность, и вдруг столь хамский тон. Конечно, Семерлинг влиятелен в Высшем Совете, но Пигал свободный сиринский гражданин, и на родной планете его не дадут в обиду, так что не мешало бы кентавру сбавить накал своих обличительных речей. Магистр давно уже не мальчишка и не станет безропотно сносить угрозы в свой адрес, от кого бы они ни исходили.

– Тебя собирались отправить на Тартар, Пигал. И только мое заступничество, а также уговоры просвещеннейшего Зибула заставили Высший Совет смягчить свою позицию.

Достойнейший Пигал потерял лицо, а проще говоря, попросту струсил, поскольку присутствующий при разговоре консул Зибул, на поддержку которого он так надеялся, в ответ на затравленный взгляд сопланетника лишь скорчил скорбную гримасу и вздохнул. Не приходилось сомневаться, что столь неожиданно замаячивший на горизонте достойнейшего из мудрых Тартар – это не злобная шутка рассерженного кентавра, а реальная перспектива, от которой у Пигала мурашки побежали по телу. Подобному наказанию до сих пор не подвергался ни один сиринец, да и вообще Высший Совет крайне редко пользовался этим своим страшным правом.

– Ты ошибаешься, достойнейший Пигал,– прошамкал со своего места Зибул.– Пятьсот лет назад один сиринец был подвержен этому наказанию за устроенный на планете ураган, повлекший за собой многочисленные человеческие жертвы. Хотя, конечно, твоя вина неизмеримо больше вины несчастного Хизула.

Пигал едва не поперхнулся сиринским вином, которое как раз в этот момент неосторожно выпил. И этот туда же, старый хрыч! Выживший из ума неуч! Недаром Пигал сомневался в его научных способностях, хотя и подал в свое время голос за его избрание в Высший Совет. К сожалению, прозрение приходит к нам иной раз слишком поздно. Это сморщенное личико, эти маслянистые глазки, этот крючковатый нос старого ворона – разве не говорят они яснее ясного о пороках сидящего перед ним субъекта, о его неискренности и даже лживости? Вот вам и Зибул. Почти сто лет проболтался на белом свете, а ума не нажил. Потому что только идиот мог поверить рассказам коварного Семерлинга, который, как теперь совершенно очевидно, самым подлым образом оболгал старого друга с целью спасти свою шкуру. Да есть ли вообще справедливость в этом мире?!

– Ты меня не так понял, просвещеннейший Семерлинг, я вовсе не отказываюсь от участия в деле, как не снимаю с себя и вины за происшедшее. Но, согласись, Тартар по незначительности вины – это уж слишком.

– Не прибедняйся, Пигал,– отрезал кентавр.– Даже эта страшная кара – слишком слабое наказание за чудовищное преступление, которое ты совершил если не по злому умыслу, то по своей непроходимой глупости.

Достойнейший магистр собирался уже было вспылить в ответ на хамскую речь Семерлинга, но, взглянув на кивающего головой Зибула, передумал.

– Твоя задача, Пигал, глаз не спускать с молодого негодяя. О каждом его шаге мы должны знать все в деталях.

Все-таки как же это раздражает, когда кентавр не может по-человечески присесть к столу, а мечется по залу, гремя копытами и грозя расколоть чудесные узорчатые плитки паркета. Впрочем, Пигалу сегодня не до паркета и даже не до собственного уютного дворца, где столько удачных, чтобы не сказать гениальных, мыслей пришло в его светлую голову. Какая нелегкая свела магистра в свое время с желтоглазым лошаком Семерлингом, а главное – будь проклят тот день, когда коварный кентавр втянул его в ужаснейшую историю с Андреем Тимерийским. В свое время фея Ирли указывала поклоннику на некоторые весьма неприглядные черты характера Семерлинга, но самоуверенный магистр пропускал предостережения мимо ушей. Слишком уж льстила его самолюбию дружба с членом Высшего Совета Светлого круга. Между прочим, и Феликс Тимерийский числился в друзьях просвещеннейшего кентавра, что не помешало последнему вонзить меч в грудь простодушного князя. А с Пигалом Сиринским этот взбесившейся жеребец тем более церемониться не будет. Есть места и похуже Тартара, и кентавр Семерлинг знает туда дорогу.

– Не прикажешь ли, просвещеннейший, ежеутренне являться к тебе с докладом? – не удержался от сарказма Пигал, хотя в его положении подобные мелкие уколы выглядели просто глупо.

Кентавр Семерлинг в ответ презрительно тряхнул гривой:

– Связь будем поддерживать через моих посланцев, магистр. И не вздумай утаить от них даже каплю истины, это не в твоих интересах.

Пигал вздохнул и бросил в сторону Зибула злобный взгляд, вызвавший у последнего тихое недоумение по поводу неразумного поведения маститого магистра. Надо же, как опростоволосился достойнейший из мудрых, лучший дознаватель Светлого круга, совсем еще недавно гордость Сирина. Ох, недаром предупреждал просвещеннейший Зибул достойнейшего Пигала: с огнем играешь, магистр, в твои ли годы болтаться по чужим планетам из праздного любопытства. Хотя, конечно, годы достойнейшего Пигала не такие уж большие. Но тем не менее ученый муж должен блюсти себя, хранить достоинство в тиши кабинета, среди книг и бесчисленных сокровищ, накопленных предками на многотрудном пути сиринской цивилизации.

– Скажу сразу, что ситуация не из легких, мальчишка мечется по границе Светлого круга, и уследить за ним довольно трудно. Что у него на уме, нам выяснить пока не удалось.

– А может быть, нет там ничего, в этом самом уме? – язвительно спросил Пигал.

– А вот это тебе придется выяснять, достойнейший дознаватель.

Больше Пигал вопросов не задавал и в полном молчании выслушал инструкции грозного кентавра. Была у него надежда, что вздорный мальчишка не пожелает видеть старого магистра, а уж тем более делиться с ним своими мыслями. Это даст возможность Пигалу скромно отойти в сторону, не вызывая недовольства у властей предержащих.

– Андрей Тимерийский – угроза цивилизации Светлого круга, и Высший Совет за ценой не постоит. У тебя нет другого выхода, достойнейший, как только войти к нему в доверие и следить за каждым шагом.

Неужели Пигал так непоправимо ошибся в ту страшную ночь – доброе сердце сыграло с ним злую шутку. Это кентавру Семерлингу хорошо, у него сердце из стали, но каково обыкновенному сиринцу отправить на смерть ни в чем не повинных женщин? Если кентавр Семерлинг прав, то будущее Пигала Сиринского незавидное. Но очень может быть, что просвещеннейший лошак ошибается и Андрей Тимерийский вовсе не порождение Черной плазмы, а вполне нормальный, хотя и вздорный, надо честно признать, молодой человек.

На Альбакерке Пигалу Сиринскому бывать еще не доводилось, и поэтому в первую же минуту пребывания на захолустной планете он почувствовал себя голым, одиноким и никому не нужным. Впору сесть в знаменитую альбакеркскую грязь, посыпать голову пеплом и зарыдать. К счастью или несчастью, пепла поблизости не оказалось, и достойнейшему Пигалу не оставалось ничего другого, как впрячься в воз, старательно нагруженный для него кентавром Семерлингом. Изнеженному сиринцу трудно было понять, чем же эта планета, отсталая во всех отношениях, так приглянулась молодому человеку. Во всяком случае, сам Пигал никогда бы здесь добровольно не поселился. Впрочем, в Светлом круге были места и похуже, тот же Тартар например. Мысль о Тартаре подхлестнула магистра, который совсем уже начал закисать в альбакеркской грязи, и он ускорил шаги, хотя это было делом нелегким. Альбакеркские дороги не были обустроены для передвижения, и брошенная на обочине карета, утонувшая в огромной луже, со всей очевидностью подтверждала вывод дознавателя. Магистр внимательно осмотрел нечаянную находку, но, увы, без всякой для себя прибыли. Карету обобрали задолго до прибытия сиринца на планету. Какая-то бережливая и запасливая душа отодрала и унесла в неизвестном направлении даже внутреннюю обивку. В целом допотопная колымага лишь утвердила Пигала в мысли, что Альбакерк – планета отсталая и недостойная просвещенного внимания.

Городок Касан, до которого к исходу дня дотащился магистр, разочаровал еще больше. Даже на первый, далеко не придирчивый взгляд он не внушал уважения. Во-первых, Касан был куда меньше и грязнее, чем ожидал Пигал, а во-вторых, по его улочкам совершенно свободно разгуливали отощавшие псы, которые заставили ученейшего магистра вспомнить детство и развить такую прыть, какой он никак не предполагал обнаружить в своем изношенном организме. Пигал на предельной скорости довольно долго петлял по заваленным отбросами закоулкам, спасаясь от наседающей нечисти с чудовищно злобными и зубастыми пастями, пока наконец не ввалился в какую-то дверь, на его счастье оказавшуюся открытой.

Судя по всему, попал Пигал в питейное заведение, где утомленные касанцы отдыхали от трудов. Явление голого магистра было встречено таким диким ревом, что на секунду злобные псы за дверью показались ему более подходящей компанией. Пока ошеломленный собачьим и человеческим приемом Пигал Сиринский приходил в себя, падкие на развлечения альбакеркцы оттачивали на его скромной персоне свое остроумие. И, по мнению достойнейшего из мудрых, было что оттачивать. Ибо все их шутки были непроходимо тупы, так же, впрочем, как и рожи. Пигал пожелал бы альбакеркцам и большей аккуратности в одежде. Лучше уж ходить совершенно голым, чем в той чудовищно грязной рванине, в которой щеголяли посетители трактира. Оставалось надеяться, что не все население Альбакерка состоит из висельников и грубиянов.

– Ба, какая встреча, магистр.

Затюканный касанцами, Пигал не сразу признал в поднявшемся ему навстречу громиле своего давнего знакомого. Молодой человек, как показалось магистру, раздался в плечах со дня их последней встречи. Одет князь был с вызывающей небрежностью, видимо для того, чтобы не слишком выделяться в обществе. К тому же ему не помешало бы побриться – черная щетина казалась неуместной на молодом лице.

– Крогус,– обратился Андрей к кому-то,– одежду моему другу и горячей воды.

Очевидно, Крогусом звали хозяина харчевни, потому что именно толстый человек за стойкой незамедлительно откликнулся на зов князя. Похоже, молодой человек пользовался если не на всем Альбакерке, то здесь, в трактире, непререкаемым авторитетом.

Комната на втором этаже, в которую без лишних расспросов проводили Пигала с Андреем, вряд ли могла бы бороться за звание чистейшей опочивальни планет Светлого круга, но там оказалась лежанка. А блаженство, которое Пигал испытал, погружаясь в горячую воду стоящей тут же лохани, вполне компенсировало не совсем теплый прием и шутки завсегдатаев.

– Люди грубые, но честные,– небрежно заметил Тимерийский, удобно устраиваясь на лавке поодаль.– На свой лад, конечно.

Князь был изрядно навеселе, как с неудовольствием отметил Пигал, хотя и старался держаться. Впрочем, склонность Андрея Тимерийского к виноградной лозе магистр с прискорбием отмечал и ранее. Стоит ли удивляться, что, оставшись без сурового наставника, молодой человек пустился во все тяжкие. Хотя храни нас судьба от таких наставников и друзей, как кентавр Семерлинг.

– Я знал, что они тебя в покое не оставят.– Князь ухмыльнулся и протянул Пигалу стакан, до краев наполненный красновато-мутноватой жидкостью.– Альбакеркское вино. Гадость ужасная, но душу греет. Пей, магистр, и пусть икнется в эту минуту всем твоим врагам.

Пигал принял стакан с благодарностью, которая, однако, изрядно повыдохлась после того, как он ознакомился с его содержимым. Молодой человек был прав: большей гадости сиринцу пить не доводилось.

– Меня отправили присматривать за тобой.

– Кентавр Семерлинг?

– Высший Совет Светлого круга.

Князь Тимерийский покачал головой скорее удивленно, чем осуждающе:

– В твои-то годы наниматься в соглядатаи, магистр...

Пигал собирался вспылить, но потом передумал. Выдержка и еще раз выдержка, только она поможет ему выпутаться из сложной ситуации.

– У кентавра Семерлинга и Высшего Совета есть причины для беспокойства.

Пигал сразу же пожалел, что произнес эти слова. Глаза молодого человека, до сей поры добродушные, сразу же стали злыми. А лицо искривила та самая усмешка, которая так не нравилась магистру. Ссора с князем не входила в планы достойнейшего, и он тут же пошел на попятную:

– Но мне кажется, что у Семерлинга есть собственный интерес в этом деле.

– Ты это тоже заметил, магистр?

– Во всяком случае, это одна из моих гипотез,– сразу же вильнул в другую сторону Пигал.

Князь Тимерийский захохотал, откинувшись назад и даже, кажется, изрядно стукнувшись при этом о деревянную перегородку головой. Без особых последствий для своего здоровья, как успел заметить Пигал.

– За что я тебя уважаю, магистр, так это за последовательность и принципиальность.

Сказано это было не без яда, но достойнейший из мудрых сделал вид, что принимает эти слова за чистую монету.

– Хотите развлечься, магистр? – Князь подмигнул разбитной служанке, возникшей на пороге с очередным кувшином воды для магистра.

– Человек молодой! – возмущенно запыхтел Пигал.

Князь Тимерийский заржал так, словно магистр сказал что-то из ряда вон остроумное, а служанка вторила ему совсем уж безобразным кудахтаньем.

– Ты меня не так понял, достойнейший.– Сиятельный похлопал по заду подружку, выставляя за дверь.– Мы тут собрались пощипать одного мерзавца. Ты о бароне Элькаре Риго ничего не слышал?

– Да ты с ума сошел, человек молодой! – Пигал едва не выплеснулся из лоханки.– В твоем ли положении устраивать погромы? Ты буквально нарываешься на неприятности.

Магистр еще мог бы добавить, что именно к барону Элькару Риго направил его Семерлинг как к разумному и осведомленному человеку, на которого вполне можно положиться, но пока придержал эту информацию при себе.

– Неужели ты думаешь, достойнейший Пигал, что неприятности захудалого барона с Альбакерка способны взволновать Высший Совет? Уверяю тебя, никто нашей шалости даже не заметит.

– В таком случае объясни мне, человек молодой, чем же несчастный барон Риго провинился перед сиятельным князем Тимерийским?

Пигал с неодобрением смотрел, как унизанные перстнями длинные пальцы вновь ухватили горлышко бутылки. И трудно было сказать, к чему относилось это неодобрение: то ли к паршивому альбакеркскому вину, то ли к четырем черным камням, которые неожиданно попались на глаза достойнейшему.

– Он повесил трех моих приятелей у ворот замка.

– Если эти приятели того же сорта, что и буйствующие сейчас внизу, то я не удивлен, человек молодой,– нелюбезно отозвался Пигал, путаясь в широченных альбакеркских штанах.

– И это говорит магистр Белой магии, один из выдающихся гуманистов Светлого круга.

Достойнейший Пигал был смущен отповедью и поспешил оправдаться:

– Я говорю это к тому, человек молодой, что повешенные головорезы наверняка совершили какое-нибудь гнусное преступление.

– Вся их вина – пара альбакеркских тушканчиков, подстреленных на землях барона.

Да пропади он пропадом, этот Элькар Риго. Пигал готов был уже согласиться, что смерть слишком уж большая кара за столь незначительный проступок. Однако заметил вскользь, что частная собственность охраняется законом, а уважение к закону есть непреложная черта человека цивилизованного, коим князь Андрей Тимерийский, надо полагать, себя числит.

– Закон, по которому жизнь человека дешевле жизни тушканчика, плохой закон, ты не находишь, магистр? К тому же у меня есть кое-какие дела в замке барона, а этот подонок отказывается открыть передо мной ворота.

Что это за дела, князь объяснять не стал, а достойнейший Пигал вдруг почувствовал такую усталость, что у него пропала всякая охота задавать вопросы.

– Отдыхай, достойнейший,– Тимерийский небрежно кивнул головой на лежанку.– У нас еще будет время для разговора.

Пигал провалился в сон, как в омут, и вынырнул из него только на следующий день. Чувствовал он себя, как ни странно, вполне сносно, если не считать покалывания в правом боку и ноющей боли в левом колене, разбитом об альбакеркские камни. Но голова была легкой, и не было насморка, которого он опасался после столь долгого пребывания без одежды в сыром климате.

Магистру следовало поторопиться, поскольку вчерашние слова молодого человека вряд ли были пустой похвальбой. Достойнейший сиринец уже не раз имел возможность убедиться в том, что князь Тимерийский обещаний на ветер не бросает. Следовало любой ценой удержать его от опрометчивого шага, ибо кентавр Семерлинг вряд ли посмотрит сквозь пальцы на произвол, творимый в отношении одного из своих сподвижников.

Достойнейший Пигал, видимо, слишком долго занимался утренним туалетом, во всяком случае, когда он наконец появился в общем зале трактира, там уже никого не было. Если не считать хозяина, уныло протирающего стойку, настолько грязную, что, по мнению магистра, ни тряпка, ни вода ей уже помочь не могли. Крогус на вежливое здравие постояльца ответил небрежным кивком.

– Вся рвань отправилась к замку барона Риго.– Хозяин вздохнул, укоризненно глядя на сиринца.– Я бы на вашем месте, старец, был бы более осторожен в выборе знакомых.

– Что вы, собственно, хотите этим сказать? – Магистр был оскорблен безапелляционным тоном трактирщика, а особенно тем, что его назвали старцем.

– Этот молодой человек, не знаю каким ветром занесенный на наш несчастный Альбакерк, переворошил весь город. Слыханное ли дело – поднять руку на барона в его собственном замке! Да после этого нас просто с дерьмом смешают.

– Говорят, что барон казнил ни за что ни про что троих ваших обывателей,– продемонстрировал осведомленность в касанских делах Пигал.

– Кому интересна жизнь каких-то бродяг. Одним больше, одним меньше, кто их считает?

Такое пренебрежение чужой жизнью возмутило магистра, но он почел за благо промолчать, в конце концов, его все это касалось постольку поскольку.

– Я пытался удержать своего знакомого от опрометчивого поступка, но, к сожалению, молодость самонадеянна.

Поскольку Крогус не был юношей, то он охотно согласился с гостем, добавив между прочим, что девки сейчас пошли еще хуже парней и сладу с ними никакого не стало. Последние слова предназначались двум девицам, с брезгливым видом собирающим грязную посуду с залитых брагой столов.

– А у барона Риго нет случайно дочери или молодой жены?

– Нет там никого,– сердито буркнул хозяин и не слишком любезно повернулся к магистру спиной.

Поведение трактирщика, неожиданно оборвавшего столь плавно складывающийся разговор, удивило сиринца и заставило задуматься.

– А замок этот вовсе не баронов,– сказала одна из девиц.– Он был построен гельфами, когда на Альбакерке людей не было, а только ящерицы ползали. А барон Риго...

Закончить мысль девице не позволил Крогус, метнувший в ее сторону рассерженный взгляд вместе с приказом поторопиться. Сбитый с толку магистр покинул заведение без большой охоты. Долг обязывал его спешить к месту предполагаемой драмы, но опыт, накопленный за годы беспокойной жизни, подсказывал, что лучше не торопиться. В конце концов, и на князя, и на разъяренную толпу вряд ли подействуют доводы разумного человека. Бесполезно становиться на пути бурного потока, куда разумнее идти по его следам, собирая обломки после катастрофы. Пигал Сиринский не драчун, не авантюрист какой-нибудь, чтобы ввязываться в подобные истории. Его долг магистра и дознавателя изучать события и классифицировать их. Сообразуясь с этими мудрыми мыслями, Пигал не спеша продвигался по улицам городка, слишком уж грязного и кособокого, чтобы считаться жемчужиной Альбакерка, каковой охарактеризовал его кентавр Семерлинг. Впрочем, иронии у кентавра хватило бы не на одну подобную дыру. После осмотра местности и немногочисленных касанских достопримечательностей магистр пришел к выводу, что первые его впечатления об Альбакерке соответствуют истине: редкостная помойка, к тому же и с весьма неприятным климатом. А уж пронизывающий ветер и вовсе мог свести в могилу любого непривычного к такому обращению человека. Этот ветер, постоянно подталкивавший магистра в спину, и сыграл с ним злую шутку: Пигал оказался у места событий гораздо раньше, чем рассчитывал. Хотя, возможно, вина в том была не ветра, а взбунтовавшихся негодяев, которые на виду у мрачных замковых стен охладели пылом и уже не так горячо стремились покарать барона Риго за смерть своих вороватых приятелей.

Внимательно оглядев замок, магистр пришел к выводу, что в этот раз человек молодой переоценил свои силы. Редкостный был замок, достойнейшему Пигалу, исколесившему на своем веку немало планет, видеть подобные сооружения не доводилось. Кажется, Крогусова девица говорила о каких-то гельфах. И даже не о каких-то, а именно о гельфах – ученейшему магистру стыдно, конечно, забывать о подобных вещах. Впрочем, о гельфах столь мало известно, что забывать практически нечего. Замок гельфов не был замком в его привычных формах, а, скорее, напоминал голубоватую пирамиду, наглухо закупоренную со всех сторон. Непонятно было, как толпа собирается проникнуть за столь мощные стены, сложенные даже не из камня, а из неизвестного сиринцу материала.

– Разве такую махину за здорово живешь захватишь?– засомневался рослый детина, почесывая давно не мытую копну волос и укоризненно глядя при этом на магистра.– Чудит князь.

– А барон, говорят, колдун,– шмыгнул носом мужичонка, стоящий слева от магистра.– Костей не соберем.

– Князь тоже чародей не из последних,– возразил рослый.– Барон пожиже будет.

—А где сам князь? – полюбопытствовал Пигал.

– Велел нам ждать, а сам в замок ушел. Для князя эти стены нипочем.

– А гарнизон в замке большой?

– Три десятка стражников, не меньше. Но с ними мы справимся, нам бы только внутрь заскочить.

– Заскочишь,– сплюнул шмыгающий мужичонка.– К барону гость приехал, совсем, говорят, чудище.

– Какой гость? – насторожился Пигал.

– Да кто ж его знает,– пожал плечами пессимист.– Накостыляют нам за милую душу.

Толпа, осаждающая замок, была довольно приличной. Пигал насчитал около двухсот человек. Вооружены они, правда, были не ахти: ножи, пики, а в основном топоры.

– Открывается! – Рослый детина подпрыгнул на месте и хлопнул себя ладонями по ляжкам.

На месте еще минуту назад совершенно недвижимой и неподъемной глыбы, которую и на волосок, казалось, с места сдвинуть невозможно, образовался провал. То ли осажденные готовили вылазку, то ли у нападающих в замке оказались союзники, сказать пока было трудно. Во всяком случае, достойнейший Пигал, который неожиданно для себя оказался в эпицентре событий, так и не успел этого понять. Возбужденная толпа буквально вынесла оглушенного сиринца на стрежень и потащила дальше, туда, где слышались испуганные вопли и скрежет стали. Какое-то время магистру было не до наблюдений, все его усилия были направлены на то, чтобы удержаться на ногах и не захлебнуться в людском потоке.

Задача была не из легких, учитывая то обстоятельство, что достойнейший из сиринцев уступал альбакерцам в росте, да и приличным весом тоже похвастаться не мог. Потому и бросало его, как в бурном водовороте щепку. Пигалу показалось, что этот ужас может закончиться только с жизнью, когда неожиданно ему повезло. Какое-то не совсем дружественное, но благословенное альбакеркское колено выбило магистра из ревущей лавы на место если не тихое, то, по крайней мере, еще свободное от локтей и башмаков. Пигал попытался получше устроиться на завоеванном плацдарме, но, как известно уже давно и всем, лучшее – враг хорошего. Не успел еще магистр серой мышкой проскользнуть на галерею, чтобы осмотреть поле боя с возвышения, как здесь зазвенели мечи. И чья-то голова, увенчанная железным шишаком, скатилась по ступенькам прямо под ноги изумленному магистру. Нельзя сказать, что ученейший сиринец был напуган таким оборотом делао, поскольку он просто-напросто пришел в ужас и утратил всякую способность соображать. И вместо того чтобы ссыпаться вниз с этой проклятой галереи, он почему-то метнулся вправо, где драка только набирала силу. Десять оборванцев насели на трех стражниках, и те свирепо отмахивались мечами, дорого отдавая свою жизнь.

Достойнейший Пигал никогда не был поклонником бранных утех. Как истинный сиринец, он ставил разум выше силы и потому предпочел бы сейчас оказаться как можно дальше от замка, где кровавая жатва только набирала обороты. Магистр готов был согласиться, что есть некоторое очарование в том, как два облаченных в доспехи героя вышибают друг из друга снопы искр, но здесь, в замке барона Риго, он еще раз убедился, сколь несхож благородный поединок с настоящей бойней. Нападающие размахивали своими топорами с силой, неприличной для нормального человека, и если уж попадали, то последствия были просто ужасающими для человеческой плоти. Пигала мутило от запаха крови и криков боли и ярости. Самое ужасное было видеть человека с отрубленной рукой, который все пытался и никак не мог выбраться из сечи. Затих он только тогда, когда чей-то топор раскроил ему череп. Словом, магистр получил столько впечатлений, что их вполне хватило бы на всю оставшуюся жизнь.

Некоторое время он сидел под дубовым столом, не совсем осознавая, как его туда занесло. Видимо, кровавое зрелище оказалось не по силам впечатлительному сиринцу, и он на какое-то время совершенно потерял над собой контроль, что, возможно, и непростительно для магистра и дознавателя, но по-человечески так понятно. В этом зале, кажется, не дрались, во всяком случае, Пигал не слышал над своей головой страшного скрежета стали о сталь, который за нынешний день стал ему ненавистен. Приободрившись, магистр предпринял попытку высунуть нос из своего убежища. Никто ему в этом не препятствовал, никто не размахивал над его головой мечом, и это было почти счастье. Первое, что Пигал увидел после невероятного по своей смелости маневра, были сапоги, причем сапоги довольно поношенные и не совсем чистые. С похожими сапогами магистру уже доводилось сталкиваться на далекой Либии, и поэтому он без опаски поднял голову.

– Скажи, достойнейший, ты никогда не слышал о дороге гельфов?

Князь Тимерийский в задумчивости сидел над трупом врага, и на лице его, к удивлению Пигала, было написано сожаление. Правда, относилось его сожаление к убитому или к нечищеным сапогам, понять пока было трудно.

– Сказать, что я поражен, человек молодой, значит ничего не сказать. Ты сидишь и рассуждаешь на отвлеченные темы, когда в замке по твоей милости потоками льется кровь.

– Какая жалость,– с досадой произнес Тимерийский.

– Я рад, человек молодой, что чувство раскаяния тебе не чуждо.

– Он мне нужен был живой,– пояснил Андрей.

– Ты о чем? – удивился Пигал.

– Да вот об этом негодяе, магистр,– криво усмехнулся князь.– С его смертью оборвалась путеводная ниточка, которая могла вывести тебя на дорогу гельфов.

– А это разве не барон Риго? – Пигал был смущен и бездушием молодого человека, и собственным легковерием.

– Приглядись к нему повнимательней, магистр, и ты поймешь меру своего заблуждения.

Пигал последовал совету, хотя, если честно, то он видел сегодня столько трупов, что на веки вечные потерял к ним всякий интерес. Впрочем, в этот раз он пересилил себя. Убитый незнакомец не был альбакеркцем, не был он и человеком, даже на первый весьма нетребовательный взгляд. Конечно, Вселенная богата на причуды, но иногда кажется, что слишком уж богата.

– Откуда он здесь взялся?

– Я не успел его спросить об этом, он слишком поспешно умер.

Было в лице существа, лежащего на столе, нечто птичье, хотя, с другой стороны, всем своим обликом он менее всего напоминал птицу. А, может быть, мы совершенно напрасно пытаемся подогнать чужое обличье под знакомые с детства образы и только путаемся в собственном восприятии. Проблема была сугубо научной, требовала для решения тиши кабинета, и достойнейший магистр решил оставить ее до лучших времен.

– Послушай, достойнейший, ты ведь часто бывал на Альдеборане. Тебе не приходило в голову спросить у моего отца, откуда там взялись люди?

– Что значит «откуда»? – удивился Пигал.– Они пришли на планету вместе с твоим отцом.

– Я не о клане Тимер говорю,– поморщился князь.– С Героями все ясно. Объясни мне, как попали на Альдеборан десять тысяч альбакеркцев.

– Как все, я полагаю.– Пигал был поставлен вопросом князя в тупик.– А почему ты решил, что на Альдеборане были именно альбакеркцы, мало, что ли, в Светлом круге других планет?

Планет действительно много, но далеко не все их обитатели способны перемешаться меж звезд. А если говорить еще более откровенно, человек молодой кругом прав, а Пигал Сиринский, лучший дознаватель Светлого круга, мягко говоря, опростоволосился. Можно прихватить с чужой планеты девицу и, заключив в объятия, переместить в другую точку Вселенной, но это, пожалуй, все, на что способны самые отчаянные Герои. А вот для того, чтобы перебросить на другую планету тысячи человек, не ведающих о межзвездных переходах, не хватит никаких сил. И как это магистру, достойнейшему из мудрых, даже в голову не пришло задуматься над столь очевидной проблемой.

– Вербовали альбакеркцев для моего отца агенты кентавра Семерлинга, а отправлялись они на Альдеборан из этого замка.

– Но позволь, человек молодой! – возмутился Пигал.– Это же полный абсурд: альбакеркцы понятия не имеют о межзвездных переходах.

– Так и я о том же, магистр. Обрати внимание на стол. Из какого дерева он сделан, по-твоему?

– Вероятно, дуб,– не слишком уверенно отозвался Пигал.

– Это сиена, магистр. А сиена растет только на Альдеборане.

– Наверное, кто-то занес сюда семечко сиены, а уж потом из него выросло дерево. Вспомни о птице, вылупившейся из яйца, принесенного твоим отцом.

– С птицей тоже не все чисто, магистр.

– По-твоему выходит, что есть некое силовое поле, некая дорога, которая соединяет Альбакерк с Альдебораном, я тебя правильно понял, человек молодой?

– Правильно.

– Но ведь это абсурд,– зафыркал сиринец.– Россказни о дороге гельфов не более чем сказки. Это доказано уже давно крупнейшими умами Сирина, Эретрии и Нигии.

– Тогда, может быть, эти светлые умы объяснят мне, как люди попали на Либию, Альбакерк, Сирин, Нигию и так далее. На Альбакерке никогда не было приматов, на Сирине тоже, и список можно продолжить. А что вы скажете о генетической совместимости, магистр: моя мать родом с Земли, а отец с Парры, и вот я сижу перед вами – продукт их страсти.

– Мы все принадлежим Вселенной, человек молодой,– высокомерно ответил Пигал.– Все мы произошли из одного семени, так что говорить о несовместимости просто смешно.

– Даже с этим вот? – Тимерийский небрежно махнул рукой на труп.

– Живое во Вселенной многообразно.– Достойнейшего Пигала невежество князя возмущало до глубины души, нечего сказать, воспитал Семерлинг субъекта.– Но многие существа дублируются на разных планетах. Кошки, собаки, лошади, крысы, наконец.

– Так я о том же, магистр. Не станешь же ты утверждать, что крыса способна рассчитать кривую от Земли до Либии.

Спорить с князем было просто невозможно. Да и с какой стати сиринский магистр должен доказывать что-то неучу, не способному даже понять всей глубины его доводов? Если этому невежде хочется верить в дорогу гельфов – пусть верит.

– Так или иначе, достойнейший Пигал, но ключ к разгадке тайны мы с тобой упустили,– примирительно заметил князь.– И теперь помочь нам сможет только твой старый приятель Сюзи.

– А при чем здесь Сюзи?

Как вам это понравится: залил замок кровью, отправил в мир иной десятки людей, и, как выясняется, совершенно напрасно, только по причине суеверия и крайнего невежества. А теперь ему, видите ли, приспичило навестить шестиглавого дракона, чтобы поболтать о том о сем. А кто, скажите на милость, будет расхлебывать кашу, заваренную на Альбакерке?

– Не волнуйся, магистр.– Князь пренебрежительно махнул рукой.– Альбакерк – суровая планета, и подобные происшествия здесь случаются довольно часто. Через неделю все уже будет забыто.

– Возможно, альбакеркцы и забудут тебя через неделю, человек молодой, но кентавр Семерлинг никогда не простит тебе бесчинства в отношении своих людей.

– Так ты к барону Риго направлялся, достойнейший?

– Во всяком случае, мне рекомендовали его как очень приличного человека.

– В таком случае я очень сожалею, магистр, что ваша встреча не состоялась. Впрочем, ты можешь подождать его здесь. Он наверняка вернется, как только я покину замок. Так что решай сам, достойнейший, а у меня дела.

Пигал только вздохнул в ответ. Дела! Как вам это понравится? Начало было кровавым, и еще неизвестно, каким будет продолжение. Очень может быть, что, участвуя в безумствах князя Тимерийского, Пигал достигнет таких высот в преступлениях, что и Тартара для него будет мало. Остается только надеяться, что кентавр Семерлинг не ограничился услугами сиринского магистра, а принял и другие меры, способные хоть как-то остановить этого молодца. Достойнейший Пигал после всего увиденного и услышанного сегодня стал склоняться к мысли, что, быть может, у Высшего Совета действительно есть повод для беспокойства в отношении этого безумца.

Сиринец с большой неохотой снял с себя удобный и теплый альбакеркский костюм и подставил свое худое тело холодному ветру. Звезды выглядели уж очень неприветливо, особенно звезда Силия, к которой им предстояло отправиться.

– Если мне не изменяет память, шестая планета этой системы?

– Не изменяет,– ворчливо отозвался Пигал, про себя посылая подальше и звезду Силию, и шестую планету ее системы вместе с шестиглавым пьяницей Сюзи.

Но, как вскоре выяснилось, Пигал горячился напрасно, поскольку шестая планета встретила межзвездных скитальцев приветливо, чтобы не сказать ласково. Тишина стояла такая, что слышно было, как стрекочут потревоженные насекомые в густой траве. Ни дождя, ни ветерка, а только тихая, словно медом вымазанная ночь, от нежных объятий которой на душе у Пигала потеплело. Пожалуй, только храп шестиглавого Сюзи, доносившийся из пещеры, вносил существенный диссонанс в местную гармонию. Магистр нисколько не сомневался, что огнедышащий негодяй в стельку пьян и потребуются неимоверные усилия, чтобы добудиться хотя бы до одной его головы.

Дракон Сюзи никогда не отличался особой аккуратностью, поэтому в пещере пованивало не только спиртным. Два служителя спали здесь же у входа среди пустых бочек, и пьяны они были никак не меньше хозяина. Во всяком случае, все попытки Андрея Тимерийского вогнать их в разум так и не увенчались успехом. Против винных паров даже кулаки Героя бессильны.

– Это не дракон, а какой-то многоголовый ощипанный индюк. Тебе не кажется, магистр, что он здорово посинел с тех пор, как мы его видели в последний раз?

– Посинеешь тут.– Пигал с осуждением глянул на кучу пустых бочек в углу пещеры.

По мнению магистра, князь слишком азартно взялся приводить Сюзи в чувство. Мало ли что может померещиться дракону с пьяных глаз. Однако Сюзи был пьян до такой степени, что ему ничего не мерещилось, спал он как мертвый. Князь Тимерийский разгуливал по его туловищу, как по бульвару, и даже рискнул углубиться по длинному хвосту в самое нутро пещеры. Пигал присел у входа, пригрелся и даже задремал, дожидаясь беспокойного спутника.

– Ну, магистр, сейчас будет море смеха!

Пигал удивленно захлопал глазами, а Тимерийский подхватил его за руку и потащил из пещеры под звездное небо Вилана.

– Чуть повыше драконовой пещеры есть небольшое озерцо. Перемычка там совсем плевая, так что у Сюзи будет хорошая возможность искупаться в первый раз за долгие годы.

Пигал не успел даже рот открыть, чтобы выразить князю свое возмущение. Наверху что-то зарокотало, посыпались камни, и из зева пещеры вдруг мощным потоком хлынула вода вперемешку с пустыми бочками, потом вынесло дико вопящих служителей, и, наконец, словно с горы на лыжах выехал сам дракон Сюзи, несчастный, как мокрая курица. Все шесть голов его шипели от удивления, мотаясь при этом из стороны в сторону. Даже когда схлынул поток, Сюзи еще долго сидел в задумчивости, хлюпая хвостом по грязи и с удивлением разглядывая свои испачканные лапы.

– Эй, Сюзи,– окликнул его князь, когда ему наскучило веселиться.– По-моему, у вас наводнение.

– Пигал, дружище,– первая голова опознала наконец сиринца,– что же это такое?

Магистр испытал даже чувство неловкости за шутку молодого человека. В конце концов, шестиглавый не заслужил столь жестокого с собой обращения. Ну перебрал малость, с кем не случается?

– Все в порядке, Сюзи.– Андрей вытащил из грязи за шиворот одного из служителей.– Это всего лишь вода.

– Как «вода»? – ахнула от возмущения шестая голова.– А где же спирт?

– Спирт выпили,– доверительно сообщил ей служитель и уронил голову на грудь.

– Паразиты! – сделала вывод пятая голова.– Совсем бояться перестали!

– А мы к тебе по делу, Сюзи,– сообщил второй голове князь Тимерийский.

– Принесло Героя,– недовольно буркнула пятая голова.

– Это которого? – удивилась шестая голова.

– Пигалова дружка,– пояснила ей первая голова.

– Всем тихо! – прикрикнул Тимерийский.– Смотреть сюда!

Вторая голова с удивлением разглядывала пирамиду, которую князь лепил из грязи.

– Дожил,– горестно вздохнула пятая голова.– Бледная лягушка затыкает рот дракону Сюзи.

– А я, между прочим, еще не обедал,– задумчиво прогнусила шестая голова.

– Отравлюсь,– огорчилась первая голова.– У него четыре черных камушка на руке. С такими в желудке долго не живут.

– С кем ты связался, Пигал? – загрустила пятая голова.– Это же монстр!

– Узнаешь? – кивнул Андрей Тимерийский на пирамиду.

– Что-то не припомню я таких сооружений,– вздохнула вторая голова.

– Ну как же! – ахнула шестая голова.– Точно такую же я видел на Хрусе, только размерами побольше.

– Кое у кого совсем мозги высохли от спирта,– загрустила пятая голова.– И почему я не родился пятиглавым?

– А ты говоришь, не помню,– укорил Сюзи Тимерийский.

– А я помню,– взвилась шестая голова.– Меня там чуть не покусали эти паразиты. Как их...

– Заткнись,– бросила ей пятая голова.

– Не советую я тебе, Герой, туда отправляться,– заметила вторая голова.

– Пусть отправляется,– возразила пятая.– Одним Героем будет меньше.

– Слушай, Пигал,– доверительно склонилась к сиринцу первая голова,– ты же знаешь, как хорошо я к тебе отношусь. Плюнь ты на этого негодяя и уноси ноги. Хрус – это не планета, это сущий ад даже для много чего повидавшего дракона. А уж тебе, магистр, там и вовсе делать нечего, легонам ты на один зуб.

– А потом еще этот ублюдок,– вспомнила шестая голова.– С глазами.

– Великий Магус,– пояснила третья голова,– вот фигура, достойная восхищения дракона Сюзи. Вся планета Хрус в его власти. А уж кормят его... Разве меня здесь кормят, Пигал. Вчера пригнали стадо баранов, кожа да кости. Ковырялся, ковырялся, ну хоть бы на смех один приличный кусок попался. А знаешь почему, Пигал? Страха нет. Потому что дракон Сюзи добр и если подцепит кого-то на зуб, то исключительно для порядка, а не по злобе. А Великий Магус – это сволочь, каких поискать. Словом, не советую, Пигал.

– Проводи нас на Хрус.

Пятая голова даже взвизгнула от возмущения при этих словах князя:

– Он не в своем уме, этот Герой. Пигал, дружище, где ты откопал такого психа?

– Дракон красотку провожал,– пропела шестая голова,– трим-були-були-бундия, а следом пес ее бежал, трим-були-були-бундия.

– Брось дурака валять, Сюзи,– стоял на своем Тимерийский.– Ты же здесь сопьешься. Да и с питанием у тебя проблемы.

– Какие проблемы?! – возмутилась четвертая голова.– Нет у меня проблем.

– Сухой я корочкой питалси,– пропела шестая голова в приступе вдохновения.

– Трусоват ты, Сюзи.

– Лучше быть живым драконом, чем мертвым львом,– сообщила магистру пятая голова.– Зачем ты, Пигал, с ним связался? Перебирал бы бумажки на своем Сирине.

– Выпить-то мне дадут? – забеспокоилась шестая голова.– Который час уже на ветру, так и простудиться недолго.

Кряхтя и скользя по отсыревшей почве трясущимися лапами, дракон Сюзи полез в пещеру. Огромные перепончатые крылья болтались словно порванные паруса попавшего в переделку фрегата.

– А какой бравый был дракон,– вздохнул Пигал.– Картинка.

– Пить меньше надо,– усмехнулся Тимерийский.

Достойнейший Пигал был абсолютно согласен с князем – пьянство до добра не доводит. Увы, в этом мире существует и немало других пороков, не менее предосудительных, чем пьянство.

– Ты кого-то конкретно имеешь в виду, достойнейший, или это общие рассуждения?

– Конкретно я имею в виду тебя, человек молодой. Ты сластолюбив и властолюбив. Зачем тебе понадобилась планета Хрус?

– Я жажду подвигов. Мне хочется карать злодеев и освобождать красавиц. Помнится, именно к этому вы меня призывали не так давно.

– Я погорячился,– усмехнулся Пигал.– А Великого Магуса ты не боишься, человек молодой?

– Мы договоримся.

– А если нет?

– Я объявлю его злодеем и убью. Освобожу красавицу– должны же быть у этого негодяя пленные красавицы– и стану править Хрусом. Тебя, достойнейший Пигал, я сделаю канцлером.

– У тебя мания величия, человек молодой.

Мальчишка был просто сумасшедшим, в этом Пигал уже не сомневался. Вот кого следовало бы отправить на Тартар, но почему-то Высший Совет не сумел додуматься до столь простой мысли, а предпочел рисковать жизнью лучшего из сиринских магистров, заставляя его участвовать в совершенно абсурдных авантюрах. Еще хорошо, что князь не отправился на Хрус немедленно, а вернулся на Альбакерк, по-хозяйски расположившись в замке барона Риго. Достойнейший Пигал изнывал от желания поделиться с кем-нибудь своими наблюдениями и выводами, но востребовали его только через неделю после возвращения с планеты Вилан. Какой-то альбакеркец самого непритязательного вида подошел к магистру в трактире и произнес несколько условных слов. Пигал так обрадовался, что принялся тут же, на людях, объясняться с посланцем Семерлинга. Однако был остановлен и препровожден в место глухое и тайное, где провел несколько часов в ожидании, тоскуя и возмущаясь. Мучения магистра были в конце концов вознаграждены, поскольку, как вскоре выяснилось, кентавр Семерлинг решил лично побеседовать со своим агентом, для чего и прибыл на Альбакерк. Пигал без лишних околичностей выложил все, что знал о безумствах Тимерийского, надеясь на немедленное окончание своих мучений. Однако ответные слова Семерлинга поставили сиринца в тупик:

– Князь прав, дорога гельфов действительно существует.

– Но позволь, просвещеннейший Семерлинг,– возмутился Пигал,– лучшие умы Светлого круга...

– Лучшие умы Светлого круга выполняли нашу волю, магистр,– прервал речь сиринца кентавр.– Мы не хотели до поры до времени возбуждать страсти. Мы обнаружили дорогу от Альбакерка до Альдеборана практически случайно и решили воспользоваться ею. Князь Феликс Тимерийский возглавлял предприятие, но известные тебе, достойнейший, трагические обстоятельства помешали довести дело до конца. Дорога гельфов существует, магистр, но нам известны только несколько ее участков.

– А Хрус?

– На Хрусе есть замок гельфов. Это почти все, что нам известно об этой планете.

– И вы хотите, чтобы князь Андрей добрался до этого замка?

– Ты, как всегда, проницателен, достойнейший магистр,– польстил Пигалу кентавр.– Уж коли этот монстр так рвется на Хрус, то глупо было бы ему в этом препятствовать. Видишь ли, Пигал, у нас появились проблемы на Ытухтаре, на Селе и еще на ряде дальних планет. Есть предположения, что они возникли не просто так. Возможно, не только мы заняты поисками дороги гельфов. Думаю, ты понимаешь, если темные силы оседлают эту дорогу – нам не устоять. Словно саранча хлынут они на возделываемые нами посевы и уничтожат те крупицы разума и добра, которые мы здесь взрастили.

– Вы хотите натравить на них князя Тимерийского?

– Напрасно иронизируешь, Пигал. Любопытство, которое он проявляет к дороге, подтверждает мое мнение о нем, а уж никак не твое. Много тысячелетий назад гельфы установили полное господство над Вселенной, но, возомнив себя всемогущими, они посягнули на Черную плазму и поплатились за это. Впрочем, ты наверняка об этом слышал, магистр. Я считаю, что князь пытается найти дорогу гельфов, чтобы добраться до Черной плазмы.

– Но зачем?

– Князь Тимерийский, конечно, не Сагкх. У него была возможность уйти в Черную плазму вслед за своим приятелем, но он не сделал этого. Однако князь и не человек. Потому что нельзя остаться человеком, пустив в свою душу Сагкха. Он нечто среднее между человеком и монстром, который будет стремиться соединить несоединимое, нашу Вселенную и Черную плазму.

– Но это же чудовищно, невероятно.

– Я знаю, Пигал, ты сомневаешься. Твоя чистая душа не приемлет коварства, но ведь молодой человек даже не виноват в своих бедах. Он не жесток, хотя ты его в этом обвиняешь, он не коварен и не лжив, он просто другой. Он мыслит иными категориями, и тебе, Пигал, предоставляется уникальная возможность исследовать сей феномен. Не упусти этого.

– Ты преувеличиваешь мои способности и силы, просвещеннейший Семерлинг,– уныло заметил Пигал, которого открытые перед ним кентавром перспективы не только не вдохновили, а, скорее, испугали.

– Ты будешь не один, достойнейший. Поблизости будут мои агенты. Вот один из них – барон Элькар Риго.

Как ни был расстроен магистр разговором, искра любопытства в нем все-таки осталась, и он с интересом поднялся навстречу незнакомцу. Барон Риго его разочаровал. Ничего от мага, колдуна и чародея в этом человеке не было. Так что все эти альбакеркские рассказы о необыкновенных способностях барона, которых магистр наслушался с избытком, были, видимо, лишь пустой болтовней. Лицо Элькара Риго было столь невыразительно, что Пигал усомнился в своих способностях его запомнить и не спутать с тысячью других.

– А ведь Сюзи так и не сумел нам точно объяснить, где находится Хрус,– вспомнил Пигал.

– Я думаю,– сказал барон Риго совершенно бесцветным голосом,– князь обнаружит в моем замке недостающие сведения.

Из этого негромкого заявления Пигал сделал вывод, что за Тимерийским следят, и следят пристально. Открытие, что и говорить, приятное, но положения магистра оно не облегчало.

– Ты же ученый, Пигал,– приободрил его кентавр Семерлинг.– Открывать новые горизонты – это твое призвание.

Достойнейший магистр был согласен с тем, что открытие новых горизонтов входит в обязанности ученого, однако ему казалось, что на его родине Сирине эти горизонты просматриваются куда отчетливее, чем на ужасной планете Хрус. К сожалению, просвещеннейший Семерлинг думал иначе.

– Все мы обречены нести свою ношу,– философски заметил кентавр.– И никто не знает, как долог будет его путь. Так что бояться, в сущности, нечего.

С этим Пигал как раз мог поспорить, поскольку конец своего пути он видел отчетливо: планеты Хрус ему не пережить. Разумеется, кентавру Семерлингу наплевать, останется в живых какой-то там сиринский магистр или протянет ноги. Просвещеннейший вновь затеял большую игру и озабочен глобальными проблемами, в которых жизнь отдельно взятого магистра не значит ровным счетом ничего.

Переход за пределы Светлого круга не прибавил Пигалу никаких новых ощущений – самый обычный переход, каких он уже немало совершил в своей жизни. И планета, на которую они прибыли, могла бы считаться самой обычной, да вот только обычных планет за пределами Светлого круга не бывает. Его не обманула даже растительность, буроватая, как на Дилии или Альдеборане и отличавшаяся причудливостью форм севельских циний. Дневное светило, обогревающее проклятую планету Хрус, тоже имело кровавый оттенок, и Пигал счел это дурным предзнаменованием. Только одно пока устраивало магистра: здесь было удивительно тепло, и он не испытывал дискомфорта от пребывания на свежем воздухе без одежды, что в его возрасте являлось немаловажным обстоятельством. Кроме того, ему нравился запах, исходивший от ярко-алых цветов, раскинувших большие нежные лепестки на соседней полянке. Пигал уже собирался высказать по поводу цветов ряд соображений, которые бесспорно пошли бы на пользу Андрею Тимерийскому, весьма равнодушному к красотам природы, но тут тишину неожиданно разорвал такой чудовищный рев, что достойнейший из мудрых даже присел от неожиданности. Это каким же монстром должно быть существо, способное издавать подобные звуки? Благостное настроение, охватившее было магистра по прибытии на Хрус, как ветром сдуло.

– Кажется, кричали там,– князь Тимерийский небрежно махнул рукой в сторону леса.

Пигал имел слабость к тенистым лесам, но эта слабость распространялась лишь на зеленые заросли родного Сирина, а на чужих планетах он предпочитал держаться открытых пространств, во избежание сюрпризов. К счастью, у молодого человека хватило ума не углубляться в непредсказуемые заросли, и он выбрал разумный, по мнению магистра, путь: по берегу ручья, дававшего не только влагу пересохшим губам, но и прохладу, столь необходимую в долгом путешествии.

А путешествие оказалось далеко не легким. Пигалу показалось, что прошли они не менее двадцати верст, но ничего примечательного так и не встретили. Нельзя сказать, что магистр был разочарован отсутствием приключений, но было что-то тревожное во всей этой явно фальшивой умиротворенности. Попугав их для начала ужасным ревом, планета Хрус, видимо, решила, что поддержала репутацию страшного места и дальше можно не напрягаться. Одно из двух: либо паразит Сюзи опять что-то напутал, либо межзвездным скитальцам очень уж везет.

– Тебе не кажется, человек молодой, что мы могли бы с не меньшей для себя пользой провести время на лужайках моего родного Сирина – его пейзажи не уступят здешним своей выразительностью.

– Не накличь беду, магистр,– предостерег князь.– Возможно, мы просто попали в затишье перед бурей.

Тимерийский как в воду глядел. На горизонте появилось нечто весьма напоминающее тучу, причем тучу грозовую. Никогда еще магистру не доводилось наблюдать столь стремительных изменений в природе: тьма поглотила округу буквально в течение одного мгновения, а следом засверкали молнии, раздирая только что вывешенное, вероятно для просушки, черное полотно. Количество электрических разрядов не поддавалось подсчету– грохотало и сверкало как на поле боя. Пигалу довелось однажды в молодые годы испытать нечто подобное, когда в составе миротворческой миссии он побывал на Яфете. Но там огонь и гром издавали железные игрушки, порожденные недоразвитым разумом, хотя вроде бы человеческим, а здесь с ума сходила сама планета Хрус. Возможно, нашлись бы умники, которые назвали бы это адское проявление грозой, но магистр был не из их числа. Богатый жизненный опыт не позволял ему с легкостью принимать очевидные на первый взгляд объяснения. К тому же его не покидало ощущение, что под покровом темноты и разгула стихии в окружающей среде что-то меняется. Во всяком случае, Пигал готов был поклясться, что проступающая из темноты справа гора появилась здесь совсем недавно.

– Видимо, Великий Магус решил с нами познакомиться столь оригинальным способом.

Сказал это князь Андрей, не повышая голоса, из чего Пигал сделал вывод, что грозовая прелюдия закончилась и начинается основное действо. Светлее, однако, не стало, но даже в этой, казалось бы, непроглядной тьме совершенно отчетливо вырисовывалось громадное сооружение, словно бы подсвеченное изнутри. То самое сооружение, которое Пигал при свете молний принял за гору. Теперь в относительно спокойной обстановке он мог убедиться в том, как был не прав. На замок, дворец, дом это тоже было мало похоже.

– Возможно, мы видим Великого Магуса, но, скорее всего, перед нами ракушка, где он прячется подобно жемчужине.

– Ты полагаешь, человек молодой, что оно живое? На него же корма не напасешься.

– Откуда мы можем знать, что живое на этой планете, а что нет?

На слова князя Пигалу возразить было нечего. Гора вскочила на поверхности Хруса, как прыщ на щеке простудившегося человека, и теперь требовала к себе самого пристального внимания.

– Думаю, что не будет большой беды, если мы подойдем поближе.

Поначалу казалось, что до горы рукой подать, но вскоре выяснилось, что это предположение ошибочно. Шли они довольно долго, скользя босыми ногами по раскисшей почве, но цель не становилась ближе. Так, во всяком случае, казалось Пигалу, но у князя Тимерийского было, видимо, свое мнение на этот счет, поскольку он шел и шел вперед, не замечая жалобных вздохов уставшего магистра. Голубоватое свечение впереди сменилось зеленоватым, и это было, пожалуй, все, чего они добились, перемесив ногами тонны местной грязи. Конечно, опытный и великодушный наставник мог бы только порадоваться настойчивости князя, но магистра в эту минуту обуревали совсем другие чувства. По его мнению, сиятельного Тимерийского охватило ослиное упрямство, которое и мешало ему осознать очевидный факт: гора отступает на такое же расстояние, какое они преодолевают ценой неимоверных усилий.

– По-моему, он над нами издевается! – Пигал наконец не выдержал безумной гонки и остановился.

Князь Тимерийский с неохотой последовал его примеру. Путешественники попытались было выбрать местечко посуше, но это оказалось делом совершенно безнадежным, поэтому сели прямо в грязь, благо почва Хруса еще не успела остыть. Пигал закрыл глаза и представил себя на миг в теплом бассейне своего дворца на далеком Сирине. Ощущения были почти реальными, но тем горше оказалось возвращение в безумный мир Хруса.

– Он приближается!

Магистр открыл глаза: гуляющая гора поспешала в этот раз с такой быстротой, словно собиралась разделаться с надоевшими незваными пришельцами. Бежать было бесполезно, поэтому Пигал даже не шелохнулся, когда зеленый свет поглотил его заодно с самоуверенным Тимерийским. Что-то зашуршало над головой Пигала, то ли птицы взмахнули крылами, то ли летучие мыши. Магистр вздрогнул от испуга и огляделся по сторонам. Помещение напоминало пещеру, а возможно – желудок чудовища, во всяком случае, магистр не стал делать поспешных выводов.

– Будем считать, что нас пригласили в гости,– спокойно сказал князь Тимерийский.

Похоже, гости в утробе монстра появлялись не часто, а возможно, он как раз в это время сидел на диете, но количество пыли, скопившейся на стенах кишок, если это были кишки, не поддавалось описанию. Достойнейший Пигал чихал как никогда в жизни. Так, чихая и отплевываясь, они добрались до огромного зала, где их, кажется, поджидали. Магистр был страшно разочарован, увидев перед собой человека небольшого росточка, с остренькой козлиной бородкой.

– Это и есть Великий Магус? – не удержался от неуместного вопроса Пигал.

– Заходите, мои дорогие,– проблеял козлобородый.– На Хрусе гостям всегда рады.

Измочаленный странностями хрусского климата, магистр с удовольствием оглядел стол, уставленный разнообразнейшими яствами и высокими сосудами, в которых, надо полагать, плескалась не вода. Однако раскатал губу достойнейший преждевременно, поскольку стоило ему только протянуть руку к ближайшему блюду, как оно тут же рассыпалось в прах. И через мгновение на столе, кроме пепла, паутины и жирных пятен, ничего уже не осталось.

– Все в этой жизни только прах и тлен, стоит только присмотреться попристальнее.– Козлобородый зашелся в гаденьком смехе.

– Мелковато,– сказал князь Тимерийский.– Тем более для Великого Магуса.

– А я нынче в таком образе,– пояснил козлобородый.– Явись вы, к примеру, вчера, когда я был клыкастым и мордастым чудовищем, быть бы вам разобранными на части еще у порога, а так хоть посидим, покалякаем.

– Ты что же, меняешься? – недоверчиво покосился на сморчка магистр.

– Так все меняется во Вселенной,– вздохнул козлобородый.– Давеча зной был невыносимый, а теперь дождичек пошел.

– Хорош дождичек!

– Скучно мне, вот и балуюсь иногда,– захихикал хозяин.– А вы какими судьбами, гости дорогие?

– Брось дурака валять,– сказал грубо Тимерийский.– Дай людям поесть и выпить с дороги.

Зал вдруг вспыхнул тысячью огней, словно кто-то щедрый до расточительности сыпанул огромную горсть драгоценных камней по стенам. Пигал даже зажмурился, а когда открыл глаза, то на троне сидел уже совсем другой человек, как две капли похожий на сиринского магистра.

– Да вы садитесь, гости дорогие, в ногах правды нет.

Голос у двойника Пигала был страшно неприятным, писклявым, и магистр обиделся на Магуса. Мог бы, кажется, подобрать тембр по обличью.

– Ты о гельфах слышал что-нибудь? – спросил князь Андрей, без церемоний присаживаясь к столу.

– Болтались тут какие-то добрую вечность тому назад,– отозвался Великий Магус.– Я в ту пору совсем младенцем был.

– Замок они у тебя на Хрусе построили.– Князь отхлебнул из кубка и поморщился: – Вино у тебя еще хуже, чем на Альбакерке.

– А где я тебе хороших виноделов найду?– возмутился Великий Магус, вновь обретая козлобородую сущность.– Война у меня нынче, не до виноделов. А замка на Хрусе нет, путаешь ты что-то, Чернопалый.

Пигал поначалу удивился такому обращению к сиятельному Тимерийскому, но потом, взглянув на его правую унизанную перстнями руку, пришел к выводу, что старый козел Магус довольно меток в своих определениях. Похоже, для него происхождение камней не являлось тайной.

– Смотри, Магус,– пригрозил князь,– я ведь насквозь тебя вижу.

Великий Магус, уязвленный замечанием гостя, в очередной раз поменял обличье. В этот раз он являл собой точную копию Андрея Тимерийского.

– А в кентавра Семерлинга слабо? – подначил его князь.

– А ничего не слабо! – возмутился хозяин и тут же спохватился: – Не знаю я никаких кентавров. Сроду не видел.

– А шестиглавый Сюзи нам говорил, что Великий Магус все знает и все может,– вставил свое слово Пигал.

– Дурак он, этот Сюзи. С моими легонами подрался, они ему намяли бока, вот он и наговаривает на меня всякую чушь, паскуда. Еще и Чернопалых натравливает.

Теперь Пигал уже не сомневался, что Великий Магус всерьез побаивается князя Тимерийского. И честно говоря, отнюдь не огорчился по этому поводу. Хотя кое-какие мысли достойнейшего из мудрых в это мгновение посетили: уж коли эта повелевающая молниями тварь боится сиятельного князя, то, вероятно, и опасения кентавра Семерлинга не так уж беспочвенны.

– Покажи замок, Магус,– посоветовал не очень дружелюбно Тимерийский.– Ты же знаешь, я так просто не отстану.

– Замок, замок! – проговорил козлобородый в этот раз вполне приличным баритоном, настолько похожим на голос Семерлинга, что Пигал даже вздрогнул.– А что я с этого буду иметь?

– Кентавру ты замок показывал? – напирал князь.

– А вот и дудки! – сорвался на фальцет Магус.– Были они тут у меня с Кибелиусом, да только не на того напали. Я на них легонов спустил. Погорячился. Теперь у меня с Кибелиусом война.

– А кто он такой, этот Кибелиус? – полюбопытствовал разомлевший от сытного обеда магистр.

– Слушай, Чернопалый, зачем ты этого дурака за собой таскаешь? – Магус недружелюбно покосился на сиринца.

– Достойнейший Пигал мой друг,– холодно ответил князь.– А я не люблю, когда оскорбляют моих друзей.

– Извини,– быстро поправился Великий Магус.– Странно только, что твой друг не знает Кибелиуса.

– Вот и объясни,– посоветовал Тимерийский.– Не сочти за труд.

Пигал готов был поклясться, что и сам князь не в курсе насчет Кибелиуса, а просто пускает пыль в глаза Великому Магусу.

– Великий Кибелиус – пастырь системы Грогуса.

– И кого же пасет этот пастырь? – не отставал настырный Пигал.

– Баранов он пасет,– захихикал Магус.– Мало кто сравнится с Кибелиусом в Черной магии.

– Ты себя имеешь в виду? – насмешливо спросил Тимерийский.

– Так ведь не каждый с Сагкхом в родстве,– съязвил козлобородый.

– На каждого Черного мага найдется Белый магистр,– заметил вконец захмелевший от вина и усталости Пигал Сиринский, чем вызвал приступ буйного веселья у хозяина Хруса.

– Так как же быть с замком? – спросил Андрей.

Великий Магус сразу оборвал смех и поменял обличье– от двойника князя Тимерийского вернулся к козлобородому состоянию.

– Не знаю, что тебе ответить, Чернопалый. Война у меня. Помоги мне с Кибелиусом, а я помогу тебе с гельфами. Вернешь мне девку, отдам тебе замок с дорогой душой.

– Что за девка? – полюбопытствовал Андрей голосом, сразу же приведшим в чувство задремавшего было от усталости Пигала.

– Э, нет,– погрозил пальцем Магус.– Давай договоримся сразу: девка моя – замок твой.

– Зачем тебе девушка? – возмутился Пигал.– Ты в зеркало на себя взгляни!

– А что такое? – удивился козлобородый, прямо на глазах превращаясь в Пигала Сиринского.– Очень даже милый старикашка. Девки любят старых и богатых. А у меня любовь, чужестранец, большое искреннее чувство. Тебе не понять.

И даже слеза выкатилась. Точь-в-точь как у Пигала, когда он бывал чем-то растроган. Вот негодяй!

– Девка – это не проблема,– князь Тимерийский даже зевнул.– Тем более если любовь.

– Страсть, Чернопалый,– проблеял козлобородый.– Может быть, последняя в моей долгой жизни. Я ведь старею, чужестранец, целая вечность позади. Попадись мне Кибелиус десять тысяч лет тому назад, я бы в его системе Грогус ни одного барана не оставил, он бы у меня всю оставшуюся жизнь вегетарианцем ходил. Но, увы. Доживешь до моих лет, Пигал, поймешь, что такое любовь к женщине для одинокого сердца. Раньше-то они за мной табунами ходили, а ныне, видишь, и одной не удержал. Надругался, можно сказать, негодяй Кибелиус над чувствами старого человека. Ну пусть не человека, но ведь тоже живое существо, с плотью.

Разумеется, Пигал Сиринский причитаниям монстра не верил – разве такой способен любить, скажите на милость? И надо быть уж совсем бессердечным, чтобы бросить в лапы чудовища беззащитное дитя. К сожалению, князь Тимерийский в очередной раз доказал, что с сердцем у него проблемы, поскольку торг, предложенный козлобородым Магусом, его даже не смутил.

– Ну смотри, Магус,– Тимерийский погрозил хозяину пальцем,– в случае чего, я и тебя, и твою халупу спалю, ты меня знаешь.

– Очень даже обидно слушать,– промекал козлобородый.– Кто во Вселенной, скажите на милость, может сравниться в порядочности с Великим Магусом Хруса?

От обильной пищи магистра стало клонить в сон, и некоторые фрагменты беседы князя с хозяином он упустил. Все-таки достойнейший Пигал давно уже вышел из того возраста, когда можно пировать сутки напролет. К тому же магистра утомлял свет, который все время менялся от ярко-оранжевого, нестерпимого для глаз, до почти черного, если, конечно, свет может быть черным. Но в берлоге Великого Магуса возможно было все. Хотя сам повелитель Хруса сиринца откровенно разочаровал – трусоват был Великий. А уж как дракон Сюзи о нем распинался!

– Просыпайся, магистр,– услышал Пигал голос князя.– Пора приступать к подвигам, освобождать красавиц и наказывать злых колдунов.

А следом послышался противнейший голосок Магуса:

– Не бери с собой этого дурачка – пропадет.

– Тебе, что ли, оставить?

– Я его легонам скормлю,– всхлипнул от смеха Магус.– Сам-то я вегетарианец. Поистрепался желудком за прожитые годы.

А у самого слюна из пасти закапала. И клыки такие, что Пигалу не по себе стало – откуда эта образина взялась, неужели из ночного кошмара? Видел магистр, конечно, чудищ на своем веку, но не до такой же степени отвратительности. Зеленый весь, как сиринская лягушка, с большими красными прыщами по всему громадному телу. Рожа, гнуснее не придумаешь, нос провален, а челюсти вперед выдвинуты, с зубами фатальных размеров. Вегетарианец! Немудрено, что дракон Сюзи испугался.

– Не признал, Пигал? – захрюкало чудовище.– Ныне я в другом обличье. Сутки прошли, вот я и изменился.

– Вчера ты поприличней смотрелся,– заметил Тимерийский.

– На всех не угодишь,– вздохнул Магус.

Пигалу расхотелось спать в присутствии хрусского чудовища, и он поспешил встать из-за стола, тем более что князь был уже на ногах.

– Одежонки у тебя не найдется? – спросил Тимерийский.

– Найдется,– щелкнул пастью Великий Магус.– Забредали тут ко мне всякие. Не в грязных же носках мне их кушать. У меня аппетит хороший, но не до такой же степени.

По части Магусова аппетита Пигал как раз и не сомневался, а потому поспешил покинуть убежище гостеприимного хозяина планеты Хрус вслед за озабоченным чем-то князем Тимерийским. В этот раз заколдованная гора вела себя вполне пристойно и выплюнула их на хрусскую почву без задержек. Магистр едва не завопил от ужаса, увидев верховых животных, на которых им предстояло пересечь планету.

– Это легоны,– пояснил спутнику Тимерийский и похлопал собачку Великого Магуса по загривку, для чего ему пришлось встать на цыпочки.

Пигал повидал немало самых диковинных представителей животного мира разных планет, но там природа держалась в разумных рамка, здесь же, на Хрусе, она махнула рукой и пустилась во все тяжкие. Результатом этой вопиющей безответственности и явились легоны. Дракон Сюзи, сам, кстати говоря, не блещущий красотой и соразмерностью форм, все-таки был прав, характеризуя легонов как существа, не имеющие себе равных по уродству и свирепости. Князь Тимерийский решил, что одной собачки им хватит за глаза, и достойнейший магистр с ним охотно согласился, после чего и был подсажен князем на широкую спину хрусского монстра.

Пигал как вцепился в костяной гребешок, третий сверху, если считать от головы, так уже больше не выпускал его из рук, несмотря на чудовищную тряску. Легон двигался прыжками, как сиринский тушканчик. При этом голова его, в которой без труда разместились бы десять магистров, болталась из стороны в сторону на невообразимо тонкой шее. Пигал все время испытывал беспокойство по поводу слетавшей с огромных клыков пены, которая грозила попасть ему в лицо. Что и говорить, это была бы весьма неприятная процедура омовения. Сиринец оглянулся назад, на чудовищный хвост, выделывающий невероятные кренделя в воздухе, и тут же поспешил вернуться в исходное положение – голова закружилась. Единственное, что устраивало в легоне сиринца, это скорость. Двигался хрусский монстр довольно быстро, и появилась надежда, что путешествие завершится раньше, чем доведенный тряской до отчаяния магистр наложит на себя руки. Князь Тимерийский дремал, уткнувшись носом в четвертый гребешок легона. Звериная шкура, в которую он был облачен милостью Великого Магуса, делала его похожим на рыжую арнаутскую обезьяну. Магистр собрался было сказать об этом князю, но передумал. Не было смысла затевать сейчас ссору. К тому же Тимерийский мог отплатить сиринцу той же монетой, ибо Пигал не без основания полагал, что выглядит не лучше князя. Но как бы ни была уродлива меховая одежда, она спасала от ночной сырости и прохлады. А на планету Хрус вновь опустилась ночь, и переполненный впечатлениями Пигал не сразу это осознал, а осознав, приуныл, поскольку по личному опыту знал, что хрусская ночь в гораздо большей степени, чем день, склонна к сюрпризам. Легон оглушительно рявкнул что-то неразборчивое, и магистр едва не свалился под его заднюю лапу с давно не стриженными когтями.

– То ли пугает кого-то, то ли сам боится,– спокойно прокомментировал поведение легона князь.

Пигал с трудом мог себе представить существо, способное напугать такую милую собачку, как легон.

– Пугает неизвестность,– наставительно заметил Тимерийский и постучал голой пяткой по шее легона.

К удивлению магистра, Магусова собачка остановилась, вывалив из пасти совершенно неприличных размеров язык.

– Доброе животное,– погладил легона по голове князь Андрей, и, в общем, был прав, поскольку и у магистра никаких претензий к дворняге Великого Магуса за время путешествия не накопилось.

– А куда мы приехали? – спросил Пигал, обретая вместе с нормальным кровообращением в нижней части тела и уверенность.

– Мы с тобой, достойнейший, подрядились освободить красавицу из рук коварных и свирепых карликов, обитающих в этих горах и предательски перешедших на сторону Черного мага Кибелиуса, злейшего врага нашего недавно обретенного союзника. Суть проблемы в том, что нежнейшее создание, спасаясь от преследований негодяя Кибелиуса, решило укрыться в объятиях Магуса, а карлики этому воспрепятствовали. Магус рвет и мечет, и я ему сочувствую, поскольку он кругом прав: нельзя лишать женщину права выбора. Тем более что это не просто женщина, а королева Игирии и Вефалии, следовательно, дама не бедная, помимо прочих личных достоинств, которые, надо полагать, тоже имеются.

– А где находятся эти Игирия и Вефалия? – поинтересовался Пигал, которому очень не понравилась история, рассказанная князем.

– Понятия не имею. Но, видимо, места богатые, раз у Магуса слюна изо рта капает. Не из-за девки же она у него капает, как ты думаешь, магистр?

– И ты готов отдать невинное дитя в руки монстра? – задохнулся от возмущения Пигал.

– А с чего ты взял, магистр, что дитя невинное? – усмехнулся Тимерийский.– Может, это такая чувырла, что никто, кроме монстра, на нее и не польстится.

В словах князя, надо признать, был резон. Достойнейший Пигал уж слишком близко к сердцу принял трагическую судьбу неведомой королевы. В конце концов, если представить, какой может быть женщина, способная полюбить такого выродка, как Магус, то получается образ не совсем в духе романтических историй Светлого круга. Магистр просто упустил из виду, что они сейчас находятся в чужом и враждебном мире, живущем по законам, отличным от обычаев людей гуманных и просвещенных.

Легон не захотел следовать за князем к загадочной груде камней, прилег на хрусскую почву и тоскливо заскулил. Пигал испугался за свои уши, но выругать дворнягу не позволила совесть, поскольку он и сам испытывал беспокойство.

– Не могу понять, человек молодой, почему тебя все время тянет в места, где пахнет гнилью?

– Ты что, уже не хочешь спасать красавиц, магистр? И потом, разве тебе, как ученому, не интересно окунуться в чужой мир. Коллеги умрут от зависти, читая твои труды.

И этот туда же. Достойный ученик просвещеннейшего Семерлинга, ничего не скажешь! Конечно, достойнейший Пигал ученый, но его интересы лежали совсем в иной области, чем та, куда тянуло беспутного мальчишку. К тому же магистр попал в этот мир не по своей воле, а потому и чувствовал себя марионеткой, которой управляют могущественные силы, добивающиеся каких-то неясных целей. С такими ощущениями человеку, считавшему себя свободным и даже где-то значительным, жить было ох как непросто.

– Ты ничего не чувствуешь, магистр?

– Ничего.

Если честно, то достойнейший Пигал испытывал страх, но он его испытывал с первой минуты своего появления на Хрусе, так что говорить о нем не имело смысла.

– По-моему, вон тот камень может быть нам интересен.

Ничего примечательного в обтесанной до тошноты и торчком стоящей плите Пигал не обнаружил, кроме величины. Но магистру доводилось видеть камни и покрупнее этого.

– Вон там, наверху.

Пигал вынужден был признать, что камень действительно несет на себе какую-то информацию, по той простой причине, что трудно было теперь не заметить высеченные на нем иероглифы. Но если князь думает, что эти иероглифы заинтересуют магистра и дознавателя, то он заблуждается. Пигал столько повидал в своей жизни иероглифов, что эта изукрашенная плита не вызывает в нем ни малейшего энтузиазма. Стоило отправляться на край света, чтобы заниматься такой ерундой. Очень может быть, что эти рисунки оставили гельфы, и предложи кто-нибудь подобную надпись магистру на его родном Сирине, он бы вцепился в нее и руками, и зубами, но сейчас он находится в немыслимой глуши, глаза его слипаются от усталости, а утомленный мозг решительно отказывается вникать в какие бы то ни было загадки.

– Ты собираешься просыпаться, магистр? – услышал он вдруг знакомый голос.

– Допустим,– откликнулся Пигал, неохотно открывая глаза.

Князь Тимерийский сидел рядом, и в свете ночного спутника чужой планеты его лицо показалось магистру озабоченным и даже растерянным.

– Не знаю, огорчу я тебя или обрадую, достойнейший, но мы находимся уже не на Хрусе.

– То есть как это? – возмутился сиринец.

– Мы в царстве карликов, магистр,– сказал Тимерийский, задумчиво глядя в звездное небо.– Этот негодяй Магус просто забыл предупредить меня, что карлики живут на другой планете.

Пигал грубо выругался, быть может, в первый раз так грубо за прожитые годы. Естественная реакция человека, оказавшегося неведомо где и не по своей воле. А виноват во всем несносный мальчишка, который лезет в воду, не спросив броду у людей поживших и много повидавших. Ну кто, скажите, имея за плечами хоть какой-то опыт, мог сомневаться, что Великий Магус негодяй, каких поискать.

– Но позволь,– вскричал уязвленный до глубины души Пигал,– а как мы вернемся обратно?

– Вот это я и хотел бы знать, достойнейший магистр.

Невероятная наглость! Что он о себе воображает, этот мальчишка? 3атащил уважаемого сиринского магистра неведомо куда и теперь только ухмыляется в... ответ на его вопросы. Может, это даже не царство карликов, а абсолютно неведомая дыра, куда Магус спровадил незваных гостей. Спровадил навсегда. Пигал был вне себя от ярости, но к этой ярости примешивался в изрядном количестве страх. Наступивший рассвет не развеял ни страха магистра, ни его недоумения: что же это за планета такая? Куда и на какой край Вселенной забросили их блудливое коварство Магуса и легкомыслие князя Тимерийского? А главное, как это вообще могло случиться, если сам Пигал Сиринский никаких усилий для перемещения в пространстве не прилагал?

– Все дело в иероглифах, магистр, и в той плите, к которой мы прислонились,– спокойно пояснил князь Андрей.– Магус говорил мне, что это дверь в царство карликов. Думаю, мы имели дело с частью дороги гельфов, а Магус и карлики просто научились ею пользоваться. Так что мы с тобой на правильном пути, достойнейший, и не стоит падать духом раньше времени. Очень может быть, на этой планете тоже есть камень, к которому следует прислониться.

Определенная логика в рассуждениях князя была, и Пигал слегка приободрился. Однако его воспарившая было душа тут же рухнула в пропасть уныния, стоило ему только подняться на вершину горы и бросить взгляд на бескрайнюю равнину, поросшую густым непроходимым лесом. Найти в безбрежном море зелени плиту гельфов представлялось делом безнадежным.

– Куда ты смотришь, магистр? Ты вправо посмотри.

Справа был водопад и совершенно отвесная скала, на которую Пигал не смог бы взобраться даже при очень большом желании. Правда, присмотревшись, магистр обнаружил у подножия горы черное пятно. Князь утверждал, что это вход в убежища карликов.

– Куда тебя опять понесло? – возмутился магистр.

– А у кого здесь спрашивать совета? – удивился Тимерийский, с непостижимой скоростью спускаясь с горы.

– Хотя бы у меня.– Достойнейший Пигал ловил ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег удачливым рыболовом.

– В таком случае позволь спросить, мудрейший, как ты находишь эту пещеру?

Пещера магистру не понравилась. Он буквально всем своим сиринским нутром чувствовал грядущие неприятности. Хотя на первый взгляд ничего страшного здесь не просматривалось. Песок обыкновенно хрустел под ногами, а что касается свода, то он терялся в сгущающейся наверху темноте. По мере того как они уходили все дальше от входа, темнота, спускаясь сверху, обволакивала их, как сеть невидимого ловца неосторожных птичек.

– А ты уверен, человек молодой, что мы идем правильно? – спросил сиринец.

– Уверен,– спокойно отозвался Тимерийский.

Его уверенность подействовала на магистра, как красная тряпка на быка.

– Может, ты мне объяснишь, на чем основана твоя уверенность?

– Видишь? – князь поднес правую руку с перстнями к лицу магистра.– Камни вспыхивают как огоньки, словно впитывают в себя неведомую энергию. А источник этой энергии находится впереди.

Камни действительно горели теперь красным огнем, в этом Пигал мог убедиться собственными глазами. Правда, никакого удовольствия от созерцания Сагкховых слез он не получил, и это еще мягко сказано. У Пигала появилась твердая уверенность, что его молодой спутник безумец, и это еще в лучшем случае. А о худшем ему просто думать не хотелось. Но думать было надо, чтобы спасти не только свою жизнь, но и цивилизацию Светлого круга. Опытному магистру Белой магии было совершенно ясно, что слезы Сагкха реагируют подобным образом на испускаемое невидимым источником Зло. И именно Зло ищет за пределами Светлого круга выгоревшая под воздействием посланца Черной плазмы душа несчастного князя Тимерийского. И он, как лишенный разума мотылек, летит на свет дьявольского огня, увлекая за собой и Пигала Сиринского, совершившего в своей жизни только одну глупость, оказавшуюся роковой как для него лично, так и для всего разумного и доброго во Вселенной. Что мог предпринять в этой во всех отношениях патовой ситуации Пигал Сиринский? Сесть на корточки, посыпать голову пеплом и взвыть дурным голосом? Или, собрав волю в кулак и опираясь на накопленные знания, хотя бы попытаться противопоставить себя самого расползающемуся по Вселенной Злу? Плотина из магистра, что и говорить, хлипкая, и сметена она будет, скорее всего, в мгновение ока. Зато никто не посмеет сказать, что магистр Пигал Сиринский уронил себя как человек и как ученый. Если, конечно, будет кому оценивать его стойкость. В этом магистр как раз сомневался. И сомнения порождали в его душе тоску, начисто лишавшую сил и разъедавшую словно кислотой готовность к сопротивлению.

– По-моему, там впереди свет.

Очень может быть, князь прав, но сиринский дознаватель не испытал по этому поводу радости – да, впереди был свет, но это был свет Зла. Хотя ничего страшного пока что не случилось. Пигал мог теперь без труда различать и спину князя, и свои собственные руки, которые сильно дрожали, вероятно от голода.

– Кажется, достойнейший, мы добрались до разума этой планеты.

Князь улыбался, но сиринцу даже эта, вполне вроде бы добродушная улыбка внушала опасения. Чему он радуется, этот раб Черной плазмы, быть может, тому, что обрел родственные по Злу души во Вселенной?

Души на первый взгляд производили вполне благоприятное впечатление. Пигал всегда питал слабость к людям небольшого роста, ибо физическая слабость, как правило, компенсировалась изощренным умом. Карлики уступали магистру в росте, но были пошире в плечах. На лицах, правда, не было доброжелательности. К тому же они довольно бесцеремонно орудовали копьями, подвергая тем самым опасности не только шкуру, подаренную Великим Магусом, но и шкуру самого Пигала. С прискорбием приходилось признавать, что небольшой рост не является гарантией наличия ума, а уж тем более доброты.

– Только без рук,– предостерег князь Тимерийский.

Однако предостережение не возымело действия: злобные калики вели себя все более угрожающе. Князю пришлось несколько раз взмахнуть мечом, прежде чем хозяева уразумели, что с гостями следует вести себя более осторожно. Отступив на десяток шагов назад, карлики принялись о чем-то громко и возбужденно переговариваться.

– Тебе не кажется, человек молодой, что лучше поладить с ними? – Пигал до того устал и проголодался, что готов был сдаться на приемлемых условиях.

– Отведите нас к царю,– крикнул Тимерийский.– Мы пришли с миром.

То ли слова князя возымели действие, то ли по какой-то другой причине, но карлики расступились, давая пришельцам дорогу.

– Похоже, они собираются нас конвоировать.– Пигал обернулся и покачал головой: – Удивительно несимпатичные рожи.

Если прикинуть, сколько времени князь с магистром находятся в пещере, и рассчитать расстояние, которое они прошли, то выходит, что эта пещера самая большая из всех, которые Пигалу довелось посетить. Собственно, это была даже не пещера, а подземный город, разбуженный бесцеремонным вторжением. Магистр испытал чувство неловкости под любопытными и далеко не дружественными взглядами аборигенов, выбегающих навстречу гостям из щелей подземного царства. Каждый из карликов почему-то считал своим долгом выкрикнуть по адресу пришельцев какую-нибудь гадость и сделать неприличней жест. Подобное поведение можно было объяснить либо врожденной злобностью характера, либо тем, что местные жители принимали межзвездных скитальцев за кого-то другого. Пигал готов был поклясться, что, грозя кулаками в их сторону, карлики в различных вариациях повторяли особенно часто слово: «Рески, рески, рески!..».

Из чего магистр сделал вывод, что существа, именуемые ресками, здорово насолили подземному народцу. Из дальнейших наблюдений выяснилось, что гнев народа направлен в первую голову против князя Тимерийского, а в сторону Пигала хоть и плюют, но без большого энтузиазма. Пораскинув ушами, а потом и мозгами, магистр пришел к выводу, что карлики считают его детенышем при крупном самце Тимерийском. Все это могло бы показаться забавным, если бы не увеличивающаяся агрессивность толпы, которая, подогревая себя воплями, требовала крови пришельцев. И тут достойнейшего Пигала осенило: не говоря лишнего слова, он стянул с себя меховую куртку, подаренную Великим Магусом, а следом и штаны. Судя по тому, как растерянно охнула толпа, магистр угодил карликам своим разоблачением.

– Советую раздеться, человек молодой,– сказал Пигал князю.– Если не собираешься отвечать своей шкурой за шкуру чужую.

Инцидент таким образом был исчерпан – голый князь не вызвал и сотой доли той злобы, какую вызывал одетый. Хотя и полного доверия к пришельцам не было, что, впрочем, естественно: порядочный человек не станет облачаться в шкуры негодяев. Пигал понимал карликов и где-то даже им сочувствовал.

– Браво, магистр,– сказал Тимерийский.– Ты проявил мудрость и спас нам жизнь.

Самоуверенность молодого человека воистину не знала границ. Хотя, очень может быть, в нем говорила чужая сила, привнесенная в организм из проклятого места.

Зал, в который путешественников привели конвоиры, отличался от всех виденных магистром помещений подземного царства обилием света, который больно резанул по глазам. Так больно, что они заслезились, и это обстоятельство помешало Пигалу разглядеть поднявшегося навстречу человека.

– Я рада приветствовать посланцев Альдаира в своем скромном убежище.

Голос был явно женским, и, еще не успев разглядеть лица его обладательницы, Пигал понял, что она хороша собой, и страшно огорчился этому обстоятельству. А потом, при чем здесь Альдаир? Если их и можно было назвать посланцами, то только посланцами негодяя Магуса, решившего позабавиться за счет неразумных странников.

– Разве вы не с планеты Альдаир? – Если судить по голосу, незнакомка была безмерно огорчена открывшейся ей сутью вещей.

Да и лицо, как сумел наконец разглядеть Пигал, являло собой смесь скорби и недоумения. Однако в глазах прекрасных, как сиринские изумруды, отражалось еще и любопытство, направленное, естественно, на князя Тимерийского, демонстрирующего достоинства своей фигуры. Пигал Сиринский, безусловно, терялся на столь роскошном фоне.

– Моя Нани призвала на помощь рыцаря с Альдаира,– продолжала красавица, обиженно надув губы.– И вот такая незадача – явились вы.

– Мы с магистром прибыли с Альбакерка, услышав ваш зов,– сообщил расстроенной красавице Тимерийский.– Так что ваша Нани просто ошиблась: Альбакерк и Альдаир многие, знаете ли, путают.

– Вы полагаете?

– Разумеется,– немедленно откликнулся на появившуюся в голосе красавицы надежду Тимерийский.– Мы с магистром путешествуем по Вселенной, спасая попавших в беду принцесс.

Достойнейший Пигал всегда возмущался той бесцеремонностью и лживостью, с которыми этот негодяй покорял женщин. Но в этот раз князь Тимерийский не слишком далеко ушел от истины. Зов ведьмы Нани действительно был услышан, именно на этот зов откликнулись дьявольским светом слезы Сагкха. И когда наконец старые ощипанные курицы поумнеют и перестанут пользоваться черными чарами, способными погубить весь мир. «Моя Нани» стояла тут же, шевеля беззвучно тонкими губами беззубого рта. В пристрастии этой выдры к Черной магии магистр нисколько не сомневался. Кто такие рыцари с Альдаира, магистр понятия не имел, но он точно знал, что ведьма Нани преподнесла доверчивой красавице такой подарок в лице проклятого князя, который вряд ли будет полезен прекраснейшей из прекрасных. Вслух свои мысли Пигал высказывать не стал. Во-первых, с какой же стати, если его даже не замечали, а во-вторых, это было совершенно бесполезно, кому поверит красавица: мудрому сиринцу или молодому красивому нахалу? Вопрос был чисто риторическим. Поэтому Пигал присел без зазрения совести к накрытому в мгновение ока столу и принялся поглощать расставленные закуски с аппетитом, уже однажды поразившим Великого Магуса.

Надо сказать, что и князю Андрею зеленые глаза подземной красавицы не испортили аппетита. Впрочем, достойнейший Пигал в нем и не сомневался. Запудрит мозги красавице, и поминай как звали. Рыцарь. А между прочим, у этого «рыцаря» четверо сыновей в созвездии Рамоса от четырех прекраснейших женщин, которых он едва не погубил. Ну уж в том, что он бесповоротно испортил им жизнь, сомневаться не приходится. Поразительно все-таки, как безответственна нынешняя молодежь. Вот и эта неизвестного рода девица могла бы вести себя поскромнее. Ну зачем, скажите на милость, так беззастенчиво пялиться на молодого человека, который и без того не страдает излишней скромностью? И как могла нежная, хрупкая девушка с бархатными, словно сиринские персики, щечками влюбиться в подобного негодяя? А в том, что она все-таки влюбилась, магистр не сомневался. Для этого стоило только взглянуть на вздымающиеся в глубоком вырезе платья груди. Груди были совершенной формы, хотя это, разумеется, еще не повод, чтобы так откровенно выставлять их напоказ. Красавица перед ними сидела редкостная, что и говорить, одно только Пигалу было непонятно – откуда взялся столь роскошный цветок среди чахлой поросли подземных лишайников?

– Оба моих королевства были захвачены: Игирийское – Великим Кибелиусом, Вефалийское – Великим Магусом, и мне пришлось спасаться дорогой гельфов. Он так ужасен, этот Кибелиус, так ужасен! – Ресницы красавицы задрожали, и из прекрасных глаз на золотой поднос упали два бриллианта каратов в двести.

Достойнейший Пигал и сам был готов уронить слезу вслед за зеленоглазой красавицей, тем более что попало несчастное дитя из огня да в полымя – из рук Кибелиуса в руки князя Андрея. Кстати, а не эту ли красавицу князь Тимерийский собирался обменять на замок? Магистра даже в пот бросило от сделанного открытия. Допустим, он изрядно перебрал в гостях у Великого Магуса, или, точнее, его подкосила усталость, но кое-что он слышал, и это кое-что с непреложностью свидетельствует, что князь Тимерийский негодяй, каких поискать. И пришел он сюда вовсе не для того, чтобы спасти королеву Игирии и Вефалии от рук Кибелиуса, а для того, чтобы передать ее в руки еще большего подлеца – Магуса.

– Подземный народец дал мне кров, но он, конечно, не в силах защитить меня от ресков Кибелиуса, которые того и гляди нагрянут сюда по моим следам. Вот тогда моя Нани и воскурила порошки Логоса, призывая на помощь рыцаря, и я рада, что на наш зов откликнулся именно ты.

Достойнейший Пигал нисколько не сомневался, что все беды мира происходят от чрезмерного увлечения Черной магией. Бедное дитя! Угораздило же ее довериться ведьме. Слеза таки упала из глаз магистра прямо в опустевший по четвертому разу кубок. Пигал, тронутый до глубины души судьбой белокурой красавицы, готов был уже предостеречь ее от излишней доверчивости, но, к сожалению, не рассчитал сил. Побежденный не столько вином, сколько усталостью, магистр уронил отяжелевшую голову на стол и заснул сном праведника.

Однако сон этот продолжался недолго, поскольку никак не могла угомониться совесть магистра. Пигал ужаснулся собственному безволию, чтобы не сказать трусости и подлости. Как он мог позволить, чтобы несчастное дитя оказалось в руках соблазнителя и предателя? Именно предателя, готовящего чудовищное преступление, которое покроет вечным позором имя Пигала Сиринского как невольного соучастника злодеяния.

Несмотря на шум в голове, магистр все-таки нашел в себе силы подняться с постели, куда его поместила чья-то заботливая рука, и отправился на поиски белокурой красавицы и ее соблазнителя. Возможно, что на сей героический поступок Пигала подвигла не только совесть, но и не совсем выветрившиеся за ночь винные пары. Так или иначе, но магистр заблудился почти сразу же, как только оторвался от подушки. К тому же он забыл захватить с собой свечу, которая так и осталась коптить на ночном столике. Пигал долго пытался открыть какую-то дверь, пока не выяснилось, что это не дверь, а, скорее, стена. Но, с другой стороны, откуда здесь могла взяться стена, если магистр точно помнил, что в этом месте был проход, которым он воспользовался полминуты назад. Возможно, есть на свете люди, которым ночные приключения греют душу, но Пигал Сиринский был не из их числа. Звать кого-то на помощь он посчитал зазорным для своего авторитета. С другой стороны, выбраться из лабиринта без посторонней помощи в полной темноте он не смог. Поэтому сиринец, как человек разумный, пошел на звук голосов, доносившихся справа. Нельзя сказать, что путешествие было легким. Магистр несколько раз весьма чувствительно приложился коленом к чему-то твердому, но сдержал гнев, как и подобает человеку ученому, и не стал сотрясать воздух ругательствами. Направление он выбрал правильное – голоса становились громче, и магистр, сам того не желая, стал улавливать смысл разговора.

– Не мешай ему,– посоветовал мужской и, как показалось сиринцу, знакомый голос.– Он единственный, кто может помочь нам оседлать дорогу гельфов.

– Я полагала, что Лулу тебе небезразлична.

– Что такое женщина, Нани, когда речь идет о власти?! Я шел к этому долгие годы, так неужели ты думаешь, что в моей душе сохранились хоть какие-то чувства, кроме одного – всесокрушающей любви к самому себе. Дорога гельфов даст мне то, что не способна дать ни одна женщина на свете,– власть над Вселенной.

– Тебе придется делиться этой властью, Кибелиус, а значит, она не будет полной.

Мужчина, которого старуха назвала Кибелиусом, засмеялся:

– Ты всегда была жадной, Нани. Жадной до удовольствий, богатства, власти. Наверное, поэтому ты так и умрешь глупой, нищей и никому не нужной. Надо делиться, Нани.

– Гельфов эта дорога привела к поражению, не забывай об этом, Кибелиус. Я лишь жалкая песчинка когда-то могущественного племени.

– Вы слишком много возомнили о себе, Нани,– небрежно заметил Кибелиус.– Вообразили, что способны овладеть Черной плазмой! Сагкхи стерли вас в порошок. Но я значительно скромнее, Нани, и не собираюсь посягать на чертов заповедник. А выкормыша Сагкха я посажу в клетку.

– Он так опасен?

– Мой хитроумный и ненадежный друг кентавр Семерлинг считает, что да. И, надо признать, у него для этого есть серьезные причины.

– Он услышал мой зов к тебе.

– Не может быть! – поразился Кибелиус – Хотя я, пожалуй, погорячился. Мы ведь с тобой работали на черной волне, и слезы Сагкха, вероятно, отреагировали. Впрочем, меня мальчишка никогда не видел. Единственным человеком, способным меня опознать, является сиринский глупец Пигал. Он знает меня под именем барона Элькара Риго и считает агентом кентавра Семерлинга.

– Ты собираешься отправиться с нами?

– Нет. Но не исключено, что я к вам присоединюсь позднее.

У Пигала пропала охота спрашивать дорогу у парочки, ведущей столь непринужденную беседу. Он был так заинтригован услышанным, что опомнился только на ложе, которое столь опрометчиво покинул. Во всяком случае, Пигал был абсолютно уверен, что это ложе именно его, и, обнаружив в своей постели чужую ногу, страшно удивился этому обстоятельству. Тем более что нога была, скорее всего, женской. Это подтвердил и совершенно чудовищный визг, абсолютно неадекватный ситуации. А потом достойнейшего магистра попросту стали бить, причем бить безжалостно, как умеют только женщины, оскорбленные в лучших чувствах. Разумеется, убедившийся в своей ошибке магистр готов был покинуть помещение, но беда в том, что его не только били, но и держали. Держали за волосы. Впервые в жизни Пигал пожалел, что не облысел окончательно, а сохранил, на свою беду, остатки некогда богатой шевелюры. Достойнейшего магистра Белой магии, ученейшего из ученых, лучшего дознавателя Светлого круга арестовали. Причем арестовали самым постыдным образом, как мелкого воришку, не позволив сказать ни слова в свою защиту. Распоряжалась всем ведьма Нани, откровения которой Пигал только что слушал. Смущенный этим обстоятельством магистр начисто утратил присущий ему дар убеждения, позволив оговорить себя патлатым особам, к которым не питал никаких иных чувств, кроме презрения.

– Ты попал в неприятную историю, достойнейший,– сообщил ему поутру пришедший на свидание в каземат сиятельный Тимерийский.– Что это тебе вдруг вздумалось отправиться по девочкам на ночь глядя?

Достойнейший Пигал едва не взорвался от возмущения:

– Да будет тебе известно, человек молодой, что интересовали меня совсем не девочки, а наш старый знакомый барон Риго, который настолько обижен нашим вторжением в свои владения, что обещал поместить тебя в клетку. Кстати, никакой он не барон Риго, а Великий Кибелиус, пастырь Грогуса.

Веселое настроение князя разом угасло.

– О последнем я как раз догадывался,– заявил он магистру.

Пигал только презрительно фыркнул – пыль в глаза пускает, человек молодой. А вот магистр, выведенный из себя насмешками князя, вероятно, напрасно пустился с ним в откровенность. Информацию о Кибелиусе следовало придержать, во всяком случае, до тех пор, пока не прояснилась ситуация. Как жаль, что хорошие мысли приходят в голову иной раз позже, чем в дело вступает язык.

– Между прочим, в каменный мешок меня бросила та самая старуха, которая разговаривала с Кибелиусом.

– Этому есть объяснение,– усмехнулся Тимерийский.– Ты, магистр, попал в постель одной из фрейлин ее величества королевы Вефалии и Игирии.

– А где ты, человек молодой, провел эту ночь? – не удержался от язвительного вопроса Пигал, которому был отвратителен развратник, взявшийся разыгрывать из себя моралиста.

– Я провел ночь в своей постели. Впредь советую и тебе придерживаться этого правила, магистр. А сейчас позволь объявить, достойнейший узник, что властью, данной мне королевой Игирии и Вефалии, я освобождаю тебя от оков.

Вместо благодарности Пигал испытывал чувство, больше похожее на раздражение. В конце концов, князь мог освободить его сразу, без ухмылок и грязных намеков, оскорбляющих человека, в безупречном поведении которого никто до сих пор сомневаться себе не позволял.

– А что из себя представляют королевства Вефалия и Игирия? – спросил магистр.

– Две планеты, связанные дорогой гельфов.

– A как нашему знакомцу Кибелиусу удалось прибрать к рукам потомков гордых гельфов?

– Ему не потребовалось прилагать чрезмерных усилий, поскольку королевства уже довольно долгое время существуют чисто номинально, разодранные на части жадными баронами. Кибелиус договорился с ними, и они сдали ему королевские замки вместе с королевой Лулу. Все просто в этой жизни, магистр. Выше Белой и Черной магии всегда была, есть и будет магия шкурничества и эгоизма. Ставь на них, достойнейший Пигал, и ты никогда не проиграешь.

Разумеется, магистр не собирался следовать циничным советам князя Тимерийского, но с прискорбием вынужден был признать некоторую его правоту.

– И что ты собираешься делать, человек молодой?

– Я собираюсь покарать коварного Кибелиуса и жадных баронов. Ну и вернуть обе короны нашей белокурой красавице Лулу.

– Разумеется, не даром? – вежливо полюбопытствовал магистр.

– Ты, как всегда, проницателен, достойнейший,– польстил собеседнику князь.– У меня свой интерес в этом деле, и прекрасная Лулу вызвалась мне помочь.

Достойнейший Пигал, бывший узник, прощенный милостью королевы Лулу, к столу все-таки был допущен, хотя и не без ворчания старой Нани, которая невзлюбила сиринца и даже не пыталась эту нелюбовь скрыть. Пиршественный стол, надо сказать, превосходил все виденное до сих пор Пигалом. Из чего следовало, что прекрасная Лулу в изгнании чувствует себя лучше, чем некоторые дома. Во главе этого роскошного стола сидел липовый рыцарь с Альдаира, он же настоящий князь Тимерийский, и белокурая королева Игирии и Вефалии расточала ему знаки внимания. В сторону Пигала заблудшее дитя даже не взглянула.

Разумеется, человек молодой лгал в глаза восхищенно внимающей красавице. Что, кстати говоря, не удивило Пигала, поскольку Андрей лгал женщинам всегда и без всякого зазрения совести. Но возмутило магистра другое – ложь эта была по его адресу. Правда, ложью в чистом виде слова князя назвать было нельзя. Ну кто же будет возражать, что Пигал Сиринский – один из виднейших знатоков магии, но ведь магии Белой, а отнюдь не Черной, как намекал Тимерийский. Пигал не без основания подозревал, что красноречие Тимерийского направлено к одной цели: выманить несчастную Лулу из подземного убежища, а затем распорядиться ее судьбой к своей выгоде. А белокурая дурочка только хлопала в ладоши и восхищенно смеялась. И добро бы она восхищалась подвигами Пигала Сиринского, о которых беззастенчиво врал князь, так нет, она восхищалась рассказчиком.

У Пигала пропал аппетит после того, как прекрасная Лулу, прискучив пиршеством, уединилась с князем в одной из смежных комнат. Для детальной проработки плана предстоящих действий, как было объявлено народу. Между прочим, старая карга, которая могла, конечно, предостеречь свою госпожу от опрометчивой связи, даже бровью не повела на столь вопиющее нарушение приличий. Видимо, инструкции, данные ей на этот счет Кибелиусом, были достаточно определенны. Фрейлины же лишь гадко перемигивались да глупо похихикивали. Пигал вынужден был прекратить обед раньше, чем он сам бы того хотел, и отправиться в свою комнату, приводить в порядок расстроенные мысли и чувства. Во-первых, совершенно ясно, что на Чернопалого готовится ловушка с весьма недурной приманкой в лице белокурой Лулу, во-вторых, князь Тимерийский об этой ловушке знал, но почему-то не слишком обеспокоился. Вывод: князь тоже отлаживает своим противникам силки и надеется на удачу. Вопрос: кому следует помогать Пигалу, чтобы не оказаться в дураках и не стать посмешищем всей Вселенной? К сожалению, как ни ворочался магистр, как ни напрягал свой мозг, прежде такой гибкий и послушный, никакого выхода из создавшейся ситуации он так и не смог придумать. В конце концов, сказалась проведенная накануне в тревогах ночь, и он погрузился в глубокий, но беспокойный сон.

И снились Пигалу вещи совсем уж невероятные, а порой и вовсе не приличные для его возраста. Приснились вдруг ни с того ни с сего две глупые девицы в легкомысленных одеяниях. А следом почему-то привиделся барон Риго, он же Кибелиус, который требовал у магистра отчета именем Семерлинга. Достойнейший Пигал задумчиво чесал затылок, чувствуя себя неловко в столь странной компании. Тем более что развязные девицы во сне хихикали столь же гаденько, как и наяву. А Кибелиус-Риго позволял себе довольно грубые выпады в адрес магистра, который, к слову сказать, и не пытался ничего скрывать от посланца просвещеннейшего Семерлинга. Ну разве что о подслушанном вчера разговоре умолчал. Не может же спящий человек всего упомнить. Слов нет, достойнейший Пигал в последнее время разочаровался в человеке молодом и даже пришел к прискорбному выводу, что подозрения кентавра Семерлинга в отношении своего воспитанника не так уж беспочвенны. Но с другой стороны, сиринец ни разу не видел каких-нибудь явных проявлений могущества Андрея.

– Твое счастье, магистр,– криво усмехнулся Риго.– В противном случае мы бы с тобой сейчас не беседовали. Но, так или иначе, ты отныне должен следовать изложенным мною инструкциям и ни в коем случае не противиться действиям князя, чтобы он ни задумал. Ты меня понял, Пигал?

Если бы разговор происходил наяву, то достойнейший магистр нашел бы, что ответить наглому Кибелиусу-Риго, но, поскольку это был сон, Пигал счел неразумным понапрасну себя волновать.

Проснулся магистр в своей постели, то есть не в своей, конечно, но, во всяком случае, в той же самой, в которой отходил ко сну. Нельзя сказать, что пробуждение сиринца было радостным, скорее уж он чувствовал себя вконец разбитым и измотанным, словно всю ночь ворочал тяжелые камни. Кроме того, достойнейший магистр успел уже изрядно подзапутаться, где же кончается явь и начинается сон. В частности, где и при каких обстоятельствах происходила его встреча с Кибелиусом и происходила ли она вообще? И как быть с полученными инструкциями, невыполнение которых грозило магистру большими неприятностями. С другой стороны, их выполнение отдавало несчастную Лулу в руки негодяя Тимерийского и далее – в лапы Великого Магуса в обмен на какой-то замок. Имеет ли право магистр Пигал Сиринский называть себя порядочным человеком, если допустит столь невероятное по своей гнусности негодяйство, не пошевелив пальцем? Правда, можно успокоить свою совесть тем, что речь пока идет только о подозрениях, и возможно, князь вдруг проявит несвойственное ему благородство. Но в этом случае он будет не Чернопалым, а несчастным молодым человеком, которого Пигал Сиринский помог загнать в ловушку.

Князь Тимерийский встретил магистра почти радушно. Почти, потому что трудно было представить радушным это молодое, но испорченное ядом иронии и сарказма лицо.

– Мы отправляемся на Игирию, достойнейший,– сказал князь, затягивая роскошный пояс на талии.

– Ты что же, человек молодой, в одиночку собрался сражаться с целой армией?

– А зачем мне сражаться с армией, когда достаточно придушить одного Кибелиуса?

– Это не так просто,– вздохнул достойнейший из мудрых.

– Разве? – удивился князь.– А ты случаем не встречался сегодня ночью с великим пастырем Грогуса?

Пигалу стало не по себе под насмешливо-вопрошающим взглядом князя Тимерийского. Не исключено, что сиятельный кое о чем догадывается, а кое-что знает наверняка.

– А ты, значит, решил стать королем Игирии и Вефалии? – ушел от ответа Пигал.

– А почему бы нет, магистр,– расплылся князь в лучезарной улыбке.– Чем я хуже рыцаря с Альдаира? А потом, я нравлюсь Лулу.

– Если мне не изменяет память, человек молодой, то у тебя трое детей на Либии и по меньшей мере один на Ибисе.

– А ты полагаешь, магистр, что для влюбленной женщины это имеет какое-то значение?

– Ты негодяй, человек молодой,– не выдержал Пигал Сиринский.

– А ты скучный моралист, магистр,– не остался в долгу сиятельный.– Одного ты не учитываешь – мораль-то у каждого в этом мире своя. У тебя – своя, у кентавра Семерлинга – своя, у прекрасной Лулу – своя и у меня – своя. Так почему же именно твоя мораль, достойнейший, должна господствовать во Вселенной?

– А позволь тебя спросить, человек молодой, чем же твоя мораль отличается от моей?

– Я сначала совершаю поступок, а уж потом ищу для него оправдание, а ты поступаешь наоборот.

– Почему наоборот?

– Потому что ты ищешь оправдания тому, что не совершаешь никаких поступков.

Достойнейший Пигал даже растерялся от такой постановки вопроса, она показалась ему абсурдной.

– Видишь ли, человек молодой,– сказал он после некоторого раздумья,– есть такие поступки, которые лучше не совершать.

– Для кого лучше?

– Для меня, для тебя, для окружающих,– возмутился Пигал такому непониманию очевидных вещей.– А уж коли делаешь что-то, то старайся, чтобы это шло на пользу большинства.

– Большинство далеко не всегда бывает правым, это общеизвестная истина,– немедленно возразил князь.– Поступок на самом деле не бывает ни плохим, ни хорошим. Он просто поступок. Перед человеком всегда стоит дилемма – действовать или уклониться. Я предпочитаю первое, а ты, магистр, второе. Вот и вся мораль.

Простота морали сиятельнейшего князя Тимерийского поставила достойнейшего Пигала в тупик. Это была та самая простота, которая хуже воровства. Конечно, магистру было что возразить князю, но, как на зло, все аргументы вылетели из его головы, и оставалось только развести руками. Разумеется, Пигал не собирался сдаваться столь легко и дал себе зарок подойти к следующему разговору с Чернопалым во всеоружии.

Надо сказать, что войско князя Тимерийского, отправившееся в поход на королевство Игирия, выглядело весьма жиденько. Кроме самого князя и его будущей супруги, белокурой Лулу, пятой, по прикидкам достойнейшего магистра, в славную когорту входили: капитан Рэм во главе двух десятков гвардейцев, людей по преимуществу немолодых и сильно потрепанных жизнью, служивших еще отцу прекраснейшей из прекрасных королю Вэлу, ведьма Нани во главе дюжины фрейлин и полсотни карликов с дурацкими пиками наперевес, которыми верховодил некий Улюм, личность мрачная и не склонная к любезным разговорам. В хвосте болтались носильщики числом не менее двухсот, нагруженные бесчисленным барахлом своей королевы. Достойнейший Пигал не знал, о чем думает князь Тимерийский, отправляясь в поход на Кибелиуса, сам же он был уверен, что вся эта публика разбежится при виде обнаженных мечей.

В довершение всех бед выяснилось, что карлики совсем не случайно прячутся в недрах своей планеты. Оказывается, мозолить глаза кое-кому наверху очень опасно. Во всяком случае, даже небольшой отрезок пути, который им предстояло проделать от подземного города до ворот гельфийской дороги, грозил неприятностями. Об этом магистру поведала одна из вертлявых девиц и даже попыталась состроить при этом глазки, что, впрочем, плохо ей удалось, поскольку тревога в ее глазах была неподдельной. Что это за опасность, Пигал так до конца уразуметь не смог, понял только, что ее называют Лахи и летает она по небу. В том, что глупая девица не преувеличивает опасность, можно было убедиться по лицам капитана Рэма и карлика Улюма, которые передвигались один верхом, другой пеший, задрав голову к небу. То же самое делали и их подчиненные, и носильщики, и даже ведьма Нани. Разве что прекрасная Лулу смотрела не на небо, а на сиятельного князя, который в свою очередь вперил глаза в горизонт, занятый, видимо, обдумыванием плана предстоящей кампании. Во всяком случае, магистр надеялся, что князь сунулся в кипящий водоворот страстей, имея в голове хоть какое-то представление о том, что же он собирается делать.

Достойнейший Пигал был зол на Тимерийского за чрезмерную самонадеянность, за легкомыслие, с каким он поставил под удар жизнь и счастье прекраснейшей из прекрасных, за которую сам магистр отдал бы жизнь. Кто сказал, что кровь в жилах остывает с годами? В это утро Пигал Сиринский чувствовал себя почти молодым. Конечно, кто-то глупо ухмыльнется по случаю того, что серьезный ученый в годах влюбился в девчонку. Но нет возраста, неподвластного любви. И в шестьдесят лет человек способен испытывать фейерверк бурных страстей, одна из которых – ревность. Достойнейший Пигал с самого начала ревновал прекраснейшую Лулу к князю Тимерийскому, но только сегодня нашел силы себе в этом признаться. Как известно, ревность очень нехорошее чувство, способное подтолкнуть даже очень приличного человека на неблаговидные поступки. Тем более что всегда такая чуткая совесть магистра в этот раз застенчиво молчала, поскольку счастливым соперником был Чернопалый. Не человек, а монстр, порождение чудовищного стечения обстоятельств и не менее чудовищной Черной плазмы. В свое время этот вселенский негодяй уже погубил четыре невинные души, и погубил, надо честно и самокритично это признать, при попустительстве Пигала Сиринского. Долг магистра сегодня состоит в том, чтобы в сетях этого отвратительного паука не задохнулось бы пятое, самое хрупкое, самое очаровательное, самое дорогое сердцу Пигала создание. И здесь уже все средства хороши и любая помощь годится. Даже помощь Кибелиуса-Риго, тоже, конечно, фрукта, но хоть не из дьявольского сада.

Разумеется, найдутся и такие, которые назовут достойнейшего Пигала Сиринского предателем, вкравшимся под личиной друга в доверие к молодому человеку, чтобы погубить его. На это магистр ответил бы моралистам следующее: во-первых, он здесь не в качестве друга Тимерийского, а в качестве полномочного представителя члена Высшего Совета просвещеннейшего Семерлинга, а во-вторых, чтобы влезть в душу проклятого князя, надо уж очень сильно намылиться, но и, в-третьих, речь-то идет не только о спасении Лулу, но и о спасении Вселенной, а в этом случае возможны и допустимы издержки по части морали. Нельзя сказать, что Пигал пришел к таким болезненным для своего доброго сердца выводам без нравственных терзаний. Ничего подобного. В скоропалительности выводов магистра обвинить нельзя. Его трудные раздумья горькой солью проступили на темени. Так что желающие вполне могли попробовать эту соль на вкус. Другое дело, что желающих не будет, ибо вышеозначенные моралисты предпочитают проводить время в комфортабельных условиях, а не болтаться черт знает где, спасая добро и разум. Конечно, любовь к Лулу сыграла в размышлениях Пигала Сиринского определенную роль, но отнюдь не решающую.

Как человек не только мудрый, но и деятельный, Пигал немедленно принялся за разложение не слишком стойкого войска Тимерийского. Что противоречило полученным от Кибелиуса-Риго инструкциям. Но тут уж Пигал предпочел положиться на свой разум, а не на инструкции, которых он, кстати говоря, возможно, и не получал вовсе. К сожалению, достойнейший магистр выбрал не слишком удачный объект для диверсии. Капитан Рэм был туповатым служакой, не способным ухватить логические построения сиринца.

– Знаете, чужеземец,– сказал он Пигалу,– когда мы вернемся в замок Араке, я познакомлю вас с канцлером Весулием, вот с ним вы можете говорить о чем угодно, в том числе и о морали. А у меня своих забот по горло.

Некая тучка, возникшая на горизонте, не привлекла поначалу внимания Пигала, хотя, как человек опытный и осторожный, он мог бы, кажется, озаботиться ее появлением. К сожалению, магистр был слишком занят своими мыслями о неудачном разговоре со старым капитаном.

– Лахи,– прошептал враз посеревшими губами капитан Рэм и добавил уже в полный, захлебывающийся от страха голос: – Лахи!

Достойнейший Пигал не успел выяснить у капитана, какую опасность представляют эти загадочные существа. На это ему просто недостало времени. Единственное, что он успел сделать, так это скатиться со спины внезапно взбесившегося лошака в придорожную канаву. Бесился лошак недолго, поскольку в мгновение ока был растерзан на части какими-то чудовищами, которых магистр успел разглядеть лишь частично, настолько стремительным было нападение. Пигал увидел лишь острые когти, рванувшие кровавые лохмотья со спины несчастного лошака, да острые как бритва зубы, клацнувшие едва ли не у самого его лица. Потом в небе полыхнуло огнем, причем такой силы, что магистр едва не истлел от жара, хотя и лежал в довольно глубокой ложбинке под защитой очень солидных на вид камней. После этого все, кажется, стихло. Пигал поднял голову и огляделся. Еще недавно столь роскошно экипированное войско князя Тимерийского представляло собой довольно жалкое зрелище. Хотя жертв было немного, включая лошака достойнейшего сиринца. Из чего Пигал сделал поспешный, как вскоре выяснилось, вывод, что не так черт страшен, как его малюют.

– Что это было?

Вопрос свой магистр задал князю Тимерийскому, который в позе победителя стоял на камне, словно памятник самому себе. Зрелище было бесспорно величественное, особенно для впечатлительных глаз, которые и раньше смотрели на монстра-авантюриста с обожанием и любовью. Что же касается Пигала Сиринского, то он хотел бы знать, где находился князь, когда жалкие хищники терзали несчастного лошака?

– Это не жалкие хищники,– возразила Лулу.– Это же Лахи!

– Допустим,– согласился Пигал.– Но хотелось бы знать, человек молодой, как ты собираешься совладать с Великим Кибелиусом, пастырем Грогуса, если не способен защитить своих людей от местных ощипанных ворон?

Вот что значит удачно сказанное слово! Восхищенный взгляд Лулу переместился на магистра, тем более что князь как раз в этот момент покинул постамент и направился к чернеющему на дороге предмету.

– Он уничтожил трех Лахи.– Ее величество сочла своим долгом защитить нерадивого любовника.

Но достойнейший Пигал был неумолим:

– Мы потеряли десять животных и одного вашего подданного, прекрасная королева. Согласитесь, это большая промашка со стороны князя.

Магистр нисколько не сомневался, что после столь замечательной речи он вырос в глазах Лулу на целый вершок.

– Князь уничтожил их огнем.– В голосе капитана Рэма восхищение мешалось со страхом.– До сих пор еще никому не удавалось убить Лахи.

– Каким огнем, а главное, откуда? – удивился магистр, проглядевший в суете столь интересную подробность.

Не к месту заданный вопрос сильно уронил его в глазах Лулу, но слово не воробей, вылетит – не поймаешь.

– Огонь полыхнул прямо из его правой руки,– снисходительно пояснил капитан смущенному магистру.– До сих пор считалось, что против Лахи любое оружие бессильно.

Видимо, калейдоскоп событий, в которых волей-неволей пришлось участвовать магистру, сильно отразился на его умственных способностях, коли он не сразу додумался до очевидного.

– Слезы Сагкха,– прошептал он наконец.

– Князь Тимерийский – великий воин и маг,– заявила прекрасная Лулу, явно довольная, что ей досталось такое сокровище.

Между прочим, на ее месте достойнейший магистр не очень бы радовался. Хотя ему-то, хвала природе и судьбе, на месте прекрасной Лулу уж точно не бывать.

– Это не огонь,– сказал Пигал подошедшей ведьме Нани.– Это язык Черной плазмы.

Старуху заявление Пигала Сиринского испугало даже больше, чем появление проклятых Лахи. Она была единственной в растревоженном стаде, кто способен был понять магистра и оценить весь ужас происшедшего.

– Надо полагать, милейшая, вы в курсе, с кем имеете дело?

Старуха все понимала, это было написано на ее посеревшем лице. А в глазах, которыми она смотрела на князя Тимерийского, и вовсе был ужас. Такая реакция на монстра не удивила Пигала Сиринского. Хотя сам достойнейший из мудрых князя не боялся, несмотря на его прорезавшееся вдруг могущество. И не боялся, возможно, потому, что не мог взять в толк, как столь невероятное зло может прятаться под столь благообразной личиной? То есть умом-то Пигал понимал, насколько опасен его молодой спутник, но сердце магистра оказалось более легкомысленным и бояться категорически отказывалось. Видимо, поэтому сиринец не испытал при приближении Тимерийского никаких иных чувств, кроме любопытства, которое относилось к изрядному куску чьей-то шкуры, находившемуся в руках монстра.

– Это что такое?

– Шкура Лахи,– довольно улыбнулся Тимерийский.– Ее даже энергетический меч не берет.

– И что ты собираешься делать из чертовой кожи? – поинтересовался Пигал.

– Пошью себе костюм.

Магистр осторожно потрогал шкуру пальцами. Ничего особенного он в ней не обнаружил, скорее даже мягкая, чем жесткая.

– А как ты собираешься раскроить эту материю, если ее даже меч не берет?

– Как стекло – алмазом,– князь показал магистру свои черные камни.

В изобретательности Андрею отказать было нельзя. А кто обрадовался затее Тимерийского больше всех, так это прекрасная Лулу, которая взялась помогать монстру с большим энтузиазмом. Сагкховы камни не только резали чудесную кожу, но и вполне надежно сшивали ее, не оставляя следов.

Достойнейший Пигал выразил карлику Улюму свое соболезнование по поводу гибели его товарища, поскольку никто, похоже, кроме него, этого делать не собирался.

– Лахи,– коротко отозвался Улюм, и свирепое лицо его на миг смягчилось.

– И часто эти создания разбойничают на ваших дорогах? – полюбопытствовал магистр.

Улюм в ответ только плечами пожал, зато ведьма Нани рассказала Пигалу несколько старых гельфийских басен по поводу этих милых созданий. Где-то в замке Араке сохранилась гравюра, где предок Лулу сражается с Лахи.

– Предок, разумеется, победил,– вспомнил Пигал арлиндского короля и поверженного им дракона Сюзи, который до сих пор живехонек, да икнется в эту минуту всем его шести головам.

– Король Вэл IX пал в той битве, что навлекло многие беды на оба его королевства,– заявила старуха.– Начались усобицы, что привело к падению как науки, так и культуры. И вот гельфы дошли до такой жизни, что приглашают чужаков решать судьбу своих королевств.

Старуха оказалась патриоткой. Правда, не совсем понятно, почему при таких святых убеждениях она пошла служить Кибелиусу?

Приходилось признать, что князь Тимерийский действительно роскошно выглядит в лахийской шкуре. Прекрасная Лулу хлопала в ладоши, ей вторили фрейлины, капитан Рэм восхищенно цокал языком, а его гвардейцы завистливо дышали. Плевалась только старая Нани, считавшая, что шкура Лахи никому и никогда не принесет счастья. Что, возможно, и было бы правдой, если бы речь шла о человеке приличном, скажем, о Пигале Сиринском, но с Чернопалого все пророчества как с гуся вода.

Путешествие пешком доставляло магистру куда меньше удовольствия, чем в седле почившего лошака, изумительного животного, о потере которого Пигал искренне скорбел. При пешем способе передвижения мыслящий человек все-таки вынужден переключать часть своего внимания на дорогу и собственные ноги, что, бесспорно, обедняет восприятие окружающей действительности. Пигал так увлекся разрешением свалившихся на его голову проблем, что прозевал момент прибытия в замок Араке. Во всяком случае, когда он наконец вынырнул из безбрежного моря собственных раздумий на грешную поверхность, то взору его вместо величественных равнин предстали покрытые многовековой плесенью каменные стены. Стало темновато, сыровато и душновато – в общем, неуютно.

– А где плита гельфов?

– Осталась позади,– капитан Рэм удивленно покосился на задремавшего, видимо, на ходу магистра.

– Так мы уже на Игирии? – удивился Пигал.

– Мы в подземелье замка Араке, именно здесь находится станция гельфийской дороги.

Капитан Рэм выглядел озабоченным и куда менее воинственным, чем в начале пути. Впереди их ждал очень теплый прием, и кому, как не капитану, было знать, какие непростые противники эти рески Великого Кибелиуса. Впереди, в десятке шагов от Пигала, маячила прикрытая лахийской шкурой широкая спина князя Тимерийского и слышался серебряный голосок прекраснейшей из прекрасных, которая никак не могла взять в толк, что обстановка требует тишины, поскольку экспедиция находилась уже почти у цели.

– Мы атакуем внезапно,– сказал Тимерийский, поднимая руку.– Удача сопутствует смелым. Вперед!

Что и говорить, Андрей смотрелся истинным полководцем, и белокурая Лулу от восторга в который раз захлопала в ладоши. Пигал ее восторгов не разделял, поскольку уже однажды имел возможность присутствовать при подобном кровавом мероприятии на Альбакерке и никаких приятных воспоминаний по этому поводу не сохранил. Магистру никак не улыбалось стать случайной жертвой чужого непомерно раздутого самолюбия. В конце концов, на Пигале Сиринском не было лахийской шкуры, и, следовательно, ему нечего было делать в первых рядах атакующих.

Магистр популярно объяснил и королеве Лулу. и сопровождающим ее испуганным фрейлинам, что кровавая сеча – это удел Героев, а обязанности магистра Белой магии заключаются в том, чтобы давать им советы, наблюдая безобразие со стороны.

– Гарнизоном замка командует ужасный негодяй по имени Помпас,– прошептала Лулу, округлив глаза.– Он с планеты Реска, верный слуга Кибелиуса.

Достойнейший Пигал в ответ на эти слова только вздохнул. Как он и предполагал, кровопролитие не заставило себя ждать. Чернопалый атаковал в лучших своих традициях, не озаботившись ни планом, ни безопасностью сопровождающих его лиц. Несчастные Кибелиусовы слуги не успели даже головы поднять от тарелок, когда этот монстр обрушил на них всю мощь своей длани. Ресков было никак не менее сотни, во всяком случае, Пигал насчитал именно столько, а потом бросил это никчемное занятие, поскольку на поле боя все перемещалось и сбилось в кучу вокруг нахального князя и поддерживающего его со спины капитана Рэма. Визг стоял такой, что волосы на голове шевелились. Визжали рески, видимо, это был их боевой клич. И вообще эти волосатые, похожие на либийских мухоров существа могли бы произвести впечатление на слабую душу, но достойнейший Пигал много повидал всякой всячины на своем веку, а потому почти не испугался. Да и позиция у него была более удобнее, чем в замке Риго на Альбакерке. Мешали наблюдению лишь фрейлины, визжавшие не хуже ресков при каждом удачном ударе князя Тимерийского, но магистр относился к подобным проявлениям естественных человеческих слабостей с философским спокойствием.

Хорошее настроение Пигала Сиринского едва не оборвала стрела, прилетевшая неведомо откуда на вполне, казалось бы, безопасную галерею. Магистр немедленно спрятался за колонну и сделал вывод, что в замке, подвергшемся штурму, безопасных мест в принципе быть не может. О своих выводах он сообщил Лулу, рекомендуя ей последовать примеру опытного человека, но гельфийку заботы мудрого мужа о ее безопасности не тронули, и она продолжала аплодировать каждому точному удару князя. И поскольку изящнейшие ручки трудились без устали, магистр мог, не подвергая себя опасности, сделать вывод, что дела у Тимерийского продвигаются весьма успешно.

– Помпас! – Прекрасная Лулу перестала аплодировать и испуганно приложила свои всласть потрудившиеся ладошки к щекам.

Любопытство пересилило страх, и магистр рискнул выглянуть из своего убежища, чтобы полюбоваться на Кибелиусова любимца. Нельзя сказать, что этот Помпас был уж совсем ничтожеством, но и особенного впечатления на Пигала он не произвел: ну гора мяса в два с половиной метра ростом, покрытая густой красноватой шерстью. Стоило также отметить длинные волосатые руки, в каждой из которых было по энергетическому мечу, и когти на ногах, которым позавидовал бы даже хрусский легон. Клыки, правда, в пасти были приличные, зачем хаять, но ведь и у других ресков они были не хуже. Мечами Помпас махал так удачно, что начисто изничтожил роскошный гобелен, висевший за спиной у князя Тимерийского, о чем магистр не мог не скорбеть. Потом Помпас, уже совместными усилиями с князем Андреем, сокрушил обеденной стол и передавил толстыми лапами уйму серебряных кубков тончайшей работы. Уже за одно это его следовало бы убить. Варвар. И вообще создавалось впечатление, что Помпас близорук, поскольку ни один из его ударов так и не достиг цели. Если, конечно, не считать того, под который угодил один из его соратников, невзначай сунувшийся поперек батьки в пекло. Князь Тимерийский очень эффектно, надо признать, снял с Помпаса дурную голову. По мнению магистра, князь вообще был склонен к дешевым трюкам. Ну зачем, скажите, делать это с переворотом через голову, когда на свете есть немало надежных способов угробить противника, не отрываясь от пола? Но на глазах прекрасной Лулу сиятельный решил проявить себя во всем блеске и, естественно, выиграв в качестве, проиграл во времени. Грубо говоря, он слишком долго возился с Помпасом, и это могло дорого стоить его соратникам, гельфам и карликам. Выручили атакующих обитатели замка, ударившие ненавистных ресков с тыла. И эта неожиданная подмога, по мнению магистра, решила исход дела.

Однако следует признать, что замок на Игирии был взят с гораздо меньшими потерями, чем замок на Альбакерке, во всяком случае, для самого Пигала, и все это, бесспорно, говорило о растущем опыте человека молодого по разорению чужих гнезд. С другой стороны, восторги королевы Лулу и ее подданных по случаю одержанной победы были сильно преувеличены – захват одного замка не решал исхода всей кампании. К сожалению, предостережений мудрого человека никто слушать не стал, и князь Тимерийский тут же был назван королевой Лулу Освободителем, к полному восторгу собравшейся публики. Но были среди собравшихся и трезвые головы, которые, следует это отметить, конечно, тоже проявляли энтузиазм, но энтузиазм взвешенный. Тем более когда вдруг выяснилось, что все войско ее величества состоит из небольшого числа мужей, среди коих блистали следующие лица: писаный красавец князь Тимерийский, достойнейший из мудрых Пигал Сиринский, капитан Рэм и карлик Улюм во главе своих отрядов общей численностью не более полусотни человек. Нет слов, все вышеназванные особы были весьма достойными людьми, но ведь противостояла им сила немалая в лице Кибелиуса, совсем недаром прозванного Великим и Первым Магом ближайших галактик. Среди мудрых мужей, не потерявших головы в час ликования, выделялся и статью, и благородством канцлер игирийского королевства Весулий, хлебнувший, кстати говоря, лиха при почившем Помпасе. Имеющие мозги легко могли себе представить реакцию Великого Кибелиуса на сей, бесспорно, героический акт. Игирия с Вефалией и без того уже разорены бесконечными войнами, а к Кибелиусу как-то притерпелись. Нет слов, любовь подданных к прекрасной королеве Лулу не знает границ, но в данном случае ее авантюра может привести к трагическим последствиям. Тем более что далеко не все бароны Игирии и Вефалии поддерживают свою королеву. Конечно, их поведение можно расценивать как предательство гельфийских интересов, но, к сожалению, многие влиятельные люди живут по принципу – своя рубашка ближе к телу.

Канцлер Весулий, худой мужчина средних лет, с бледным вытянутым лицом пожившего и повидавшего мир человека, и сам не ожидал, что найдет столь горячего сторонника в достойнейшем Пигале Сиринском. Оказывается, здравомыслящие люди рождаются не только под благословенными лучами Легоса и ученый магистр с далекой планеты Сирин вполне разделяет опасения игирийского канцлера. Были, правда, сомнения относительно искренности пришельца, но с помощью старой Нани удалось выяснить, что инопланетянину доверять можно.

Праздничный обед затянулся до поздней ночи не без помощи вошедшего в раж князя-освободителя. У Весулия с Пигалом была возможность обнюхать друг друга без особой спешки и сделать на основе пристального изучения свои выводы. Говорили, как водится, о погоде, о видах на урожай, о поборах, которыми обложил гельфийцев Великий Кибелиус. При этом всплыл интересный факт: поборы были даже несколько ниже тех, которыми облагодетельствовала свой народ прекрасная Лулу, и много ниже тех, которые драли самовластные гельфийские бароны. Разумеется, жить под гнетом инопланетных монстров ужасно и унизительно, но досточтимый Весулий ждал поначалу много худшего. Помпас, между нами, был свинья свиньей, но в государственные дела не лез, передоверив все игирийскому канцлеру, и только и делал, что спал, жрал да горланил песни со своими волосатыми ресками. Конечно, были со стороны ресков разные непотребства в отношении населения, но все-таки с ними удавалось находить общий язык.

Достойнейший Пигал согласился с досточтимым Весулием, что власть – штука тонкая и неоднозначная. Иной раз действительно призадумаешься, где найдешь, а где потеряешь. Одно магистр может сказать канцлеру совершенно ответственно: этот князь-освободитель такой фрукт, что по сравнению с ним Великий Кибелиус просто ягненок. От такой характеристики признанного Героя, да еще услышанной из уст ближайшего сподвижника, досточтимый Весулий едва не потерял присущее ему от природы благородное спокойствие.

– Не может быть! – пропел он треснувшим от изумления тенором, чем привлек внимание пирующих и едва не навлек на себя немилость Лулу, которая как раз в этот момент готовилась прильнуть к устам сиятельного.

– Может,– со значением, но шепотом произнес Пигал, призывая тем самым собеседника к осторожности.

Прекрасная Лулу и сиятельный Андрей соединили наконец уста в длительном поцелуе и тем самым отвлекли на себя внимание умиленных сим зрелищем подданных.

– Я приставлен к князю очень значительными личностями,– достойнейший Пигал указал при этом на потолок замка Араке, но, разумеется, канцлер Весулий его понял,– дабы воспрепятствовать его негативному влиянию на ход развития Вселенной.

Сказано было красиво и значительно, хотя и несколько витиевато. Быть может, именно поэтому Весулий не совсем уяснил суть. Пришлось объяснить ему по-простому, кто же он такой, этот Чернопалый князь. Досточтимого канцлера едва удар не хватил от Пигаловых откровений. Одно дело – авантюра молодых и глупых влюбленных, которую как-то можно было бы уладить, спровадив их обратно и ублажив рассерженного Кибелиуса, и совсем другое, когда у трона гельфийских королей появляется немыслимое чудовище с откровенно безумными целями.

Пигал успел осушить довольно вместительный кубок игирийского вина, пока наконец Весулий пришел в себя и обрел способность мыслить разумно и конструктивно.

– Но что этот э... человек ищет в наших краях?

– Есть мнение, что этот э... субъект ищет дорогу гельфов, чтобы прорваться в Черную плазму.

– Зачем? – тупо удивился Весулий.

– Ну, кто может понять, а тем более объяснить психологию и потребности монстра.– Достойнейший магистр улыбнулся.

– Но это же ужасно! – Весулий никак не мог смириться с той пропастью, которую вдруг разверз у его ног невзрачный с виду чужак.– Почему его не устранили сразу?

Пигал не стал распространяться по поводу своей невольной вины, которая явилась следствием преступного добросердия, а просто вздохнул, глядя прямо в глава собеседника:

– Вы знаете, как убить Сагкха, досточтимый?

– Мне ли, ничтожному потомку великих гельфов, не знать, что такое Сагкх! – Весулий даже руками всплеснул, чем опять привлек всеобщее внимание и заслужил укоризненный взгляд королевы.

– Почему бы нам ни подышать свежим воздухом, досточтимый,– предложил Пигал.– Запах цветов возвращает мне молодость.

Весулий не стал возражать – откровения магистра повергли его в ужас. И будет лучше, если испуга игирийского канцлера не увидят окружающие, иначе это даст повод к сплетням, а то и к подозрениям в заговоре. Во всей Вселенной не найдется сплетников, равных по чудовищности фантазий гельфийским, способным из макового зерна вырастить развесистую клюкву.

Могущественная цивилизация гельфов, равной которой не было и нет во Вселенной, опалила свои крылья о Черную плазму. О событиях тех страшных дней свидетельств сохранилось немного, но и этого было достаточно, чтобы поселить в душах потомков гельфов вечный ужас перед Сагкхами. Только чудо спасло тогда Вселенную от полного уничтожения. Открытая древними гельфами по неосторожности и непомерному самомнению дверь захлопнулась, оставив надежду, что она никогда не будет открыта вновь. И вот, оказывается, нашелся то ли безумец, то ли монстр, который решил в одиночку повторить сумасбродный поступок гельфов.

Лоб Весулия покрылся потом, и это несмотря на ветерок, подувший как нельзя кстати с чудеснейшего по красоте озера. Пигал, проведший последние дни преимущественно в подземельях, с удовольствием любовался открывшимся пейзажем. Игирия нравилась магистру, а окружающий ландшафт напоминал ему родную планету, покинутую в недобрый час не по своей воле. Кто бы мог подумать, что за пределами Светлого круга встречаются подобные жемчужины, где синие море спорит у горизонта с зеленью трав, а роскошное дневное светило ласкает верхушки деревьев, пытаясь пробиться сквозь их развесистые кроны к звонким ручьям и родникам, дабы утолить свою вечную жажду. Пигала картина умилила до глубины души. Надо сказать, что и создания рук человеческих были под стать природе. Уютный городок, раскинувшийся у подножия холма, на котором был расположен замок Араке, бесспорно, радовал глаза. Аккуратные улочки, застроенные столь же аккуратными домиками под черепичной крышей,– все это так напоминало родную сторону, что не могло не растрогать сердце магистра. Если бы у него спросили в эту минуту, какую планету он бы выбрал местом своего проживания, кроме Сирина, то он непременно назвал бы Игирию, особенно если рядом была бы прекрасная Лулу. Достойнейший магистр настолько увлекся красотами игирийской природы, что не сразу обратил внимание на горячо заговорившего Весулия.

– Это невозможно, абсолютно невозможно!

Пигал уловил только окончание фразы, но и этого было достаточно, чтобы возразить:

– Для Тимерийского нет ничего невозможного, досточтимый Весулий. На моих глазах он уничтожил целую стаю Лахи и снял с одной из них кожу.

– Кожу? – ахнул Весулий.– Но ведь Лахи убить невозможно!

– Из этой кожи он сшил себе костюм,– продолжал спокойно Пигал.– Вы имели возможность любоваться обновкой весь сегодняшний вечер. Я же вам говорю, досточтимый, что мы имеем дело с редкостным монстром, и все эти ваши «невозможно» просто смешны в ситуации, в которой мы с вами находимся. И потому я говорю, что все может быть. Если мы с вами не остановим князя, то и моему прекрасному Сирину, и вашей не менее прекрасной Игирии придет неизбежный конец уже в самое ближайшее время. Недавно этот негодяй сказал мне, что на свете нет добра и зла, а есть либо поступок, либо отсутствие оного. Как вам это понравится?

По лицу Весулия было видно, что слова князя ему не понравились, хотя Пигал подозревал, что канцлер не понял до конца всего ужаса, в них заключающегося.

– Самый большой поступок, когда-либо или кем-либо совершенный,– это создание Вселенной,– продолжил Пигал.– Создать Вселенную монстр не в силах, кишка тонка, но поскольку для него нет разницы между добром и злом, то ему только и остается, что разрушить Вселенную. Это будет самым грандиозном поступком, который может совершить подобное существо в своей жизни.

– Но это же безумие! – сказал потрясенный Весулий.

– Однако в этом безумии есть своя логика, согласитесь,– невесело усмехнулся магистр.

– Но ведь можно же ему как-то воспрепятствовать? – Канцлер с надеждой посмотрел на Пигала.– Убить, скажем?

– Это не так-то просто,– вздохнул Пигал.– Очень умные личности думали над этой проблемой и пришли к выводу, что нужно пытаться это сделать только в крайнем случае. Суть ведь в том, досточтимый, что если Сагкх передал этому молодцу хотя бы ничтожную часть своей силы, то убить мы можем только оболочку, сила вырвется на волю, и тогда мы потеряем ее след. А сила Сагкха имеет, как вам известно, одну неприятную особенность: она начинает расти во времени и пространстве, влияя на структуру Вселенной. Нет, досточтимый Весулий, мы не вправе так рисковать. На мой взгляд, лучшим выходом была бы изоляция, но где взять клетку для этого монстра?

– Быть может, Кибелиус...– осторожно начал Весулий.

– Я знаком с Кибелиусом,– огорошил его Пигал,– но, боюсь, с Чернопалым ему не совладать. К тому же у пастыря Грогуса свои цели в отношении дороги гельфов, и кто знает, что он предпримет. Безумие, знаете ли, заразительно.

Весулий понимающе кивнул и надолго задумался. Достойнейший Пигал его не торопил – время пока терпит, так с какой стати сиринцу суетиться.

Затянувшийся пир в замке Араке закончился песней князя-освободителя, который очаровал ею всех присутствующих дам. Вот ведь глупые курицы – сами готовы броситься на вертел. Пигал аплодировал вместе со всеми, а сам в это время раздумывал над одним весьма интересным планом, пришедшим в его голову совсем недавно. Он вдруг задумался над одной странностью в поведении князя. С чего это сиятельный, никогда не отличавшийся постоянством, так прилип к юбке прекрасной Лулу? И не является ли подобное постоянство верным признаком того, что ему нужно получить от прекраснейший из прекрасных нечто такое, чего нет у других претенденток на его любовь? Между прочим, своих предыдущих пассий князь бросал в тот же миг, как только получал из их рук вожделенные слезы Сагкха, чтобы продолжить путь к неясной цели, не обращая внимания на жалобы и вздохи брошенных красавиц. Очень, очень целеустремленный человек молодой. Почему он вдруг так проникся проблемами Игирии и Вефалии? Пигал нисколько не сомневался, что Чернопалому плевать как на гельфийские королевства, так и на прекрасную Лулу. Так в чем же истинная причина появления князя-освободителя на Игирии? Еще в замке барона Риго на планете Альбакерк он проговорился о каком-то ключе гельфов. Но если этот ключ сохранился, то кому, как не наследнице гельфийских королей, знать, где он лежит?

– Послушайте, Весулий,– обернулся Пигал к соседу по столу,– что вы знаете о ключе гельфов?

Пигалу показалось, что канцлер смутился, да, скорее всего, так оно и было, но прозвучавший ответ его разочаровал:

– Ничего.

Магистр готов был поклясться, что досточтимый солгал. Скорее всего, потому, что не доверял чужаку. Из замешательства Весулия можно было сделать только один вывод: ключ гельфов существует, и именно к этому ключу тянется унизанная черными перстнями рука монстра по имени князь Тимерийский. А канцлера Весулия Пигал не осуждал. Осторожность – необходимейшее качество государственного мужа. В конце концов, Пигал Сиринский не представил досточтимому канцлеру никаких доказательств своей лояльности, а его слова могли быть только уловкой, которой можно выманить у человека тайну. Нет, Весулий, это очевидно, так просто ничего Пигалу не расскажет. Значит, рассчитывать следует только на себя. Разве лучший дознаватель Светлого круга нуждается в чьей-то помощи, чтобы проникнуть в заинтересовавшую его тайну? Отнюдь. Разве своего светлого ума ему не достаточно? Отнюдь. Собственная голова Пигала ни разу не подводила, чего нельзя сказать о добром сердце. Поэтому прочь сомнение и смущение. Ведь достойнейший магистр не сплетник, коллекционирующий информацию о неблаговидных делишках своих знакомых. Нет, он собирается проникнуть в чужую спальню с целью спасти Вселенную от грозящей ей напасти. Конечно, Пигал, как человек редкостной порядочности, испытывал чувство неловкости. Был и страх в сердце, а кто бы не испугался на его месте, вползая на четвереньках в спальню монстра? Разумеется, найдутся моралисты, которые осудят достойнейшего магистра и дознавателя, но в жизни отдельного человека и всего человечества случаются моменты, когда мораль побоку. Поймав себя на столь крамольной мысли, Пигал пришел в такой ужас, что едва не сел тут же, посреди чужой спальни. Он ведь почти в точности повторил слова Андрея Тимерийского об отсутствии разницы между добром и злом. Конечно, подслушивание чужих разговоров – это вам не разрушение Вселенной, но ведь, стоит только начать совершать поступки без оглядки на мораль, остановиться потом будет трудно. Вероятно, магистр, потрясенный столь неожиданным открытием, повернул бы назад, но тут в коридоре послышался шум, и ему не оставалось ничего другого, как нырнуть под роскошное ложе.

Пигал вдруг почувствовал, что он здесь не один. То есть в спальне он действительно был не один, поскольку наверху довольно шумно устраивалась влюбленная парочка. Сюрпризом было то, что и под кроватью его поджидал некий субъект, проникший сюда с неизвестными и, надо полагать, недобрыми намерениями. Достойнейший Пигал, обладающий незаурядным нюхом природного сиринца, сначала почувствовал запах игирийских пряностей, а потом услышал и сдержанное дыхание, весьма отличное от того, как дышали наверху, но весьма сходное с его собственным, придушенным страхом. Быть застигнутым под чужой кроватью – это же скандал на всю Вселенную, который навсегда погубит безупречную репутацию Пигала Сиринского! Поэтому магистр даже и не пытался кричать либо каким-то иным способом проявлять недовольство по поводу нежелательного соседства.

Наверху дышали уж очень бурно, и Пигалу пришла в голову мысль, что ложе на Игирии могли бы делать и покрепче, раз уж пускают на них монстров. Сосед признаков жизни не подавал, хотя не было никаких сомнений в том, что он тоже обнаружил присутствие магистра, из чего Пигал сделал вывод, что пахнущий пряностями неизвестный тоже не был зван в королевскую опочивальню, а потому не заинтересован в лишнем шуме.

На отсутствие воображения Пигал пожаловаться не мог и в течение нескольких минут успел представить своего соседа и кровожадным убийцей, и безжалостным вором. Он опасался удара кинжалом в бок, но даже ожидание смерти не могло заставить его покинуть убежище и тем самым покрыть несмываемым позором свою голову. Пигал Сиринский под кроватью молодой женщины! До чего же ты докатился, достойнейший магистр! Вот уж верно говорят мудрейшие: с кем поведешься, то того и наберешься.

Магистр был так расстроен своим падением, что не сразу уловил, когда наверху перестали дышать и перешли к разговорам.

– ...Отец говорил, что шар находится там еще со времен Великого поражения. Но это место считается у нас проклятым, и каждый, кто пытается туда проникнуть, подвергает опасности и свою жизнь, и жизнь всех гельфов.

Говорила Лулу, но поскольку Пигал прослушал начало разговора, то он никак не мог понять, о чем идет речь.

– Так-таки никто и не пытался туда проникнуть? – спросил Тимерийский.

– Говорят, что пытались, но этих смельчаков никто потом больше не видел. А в последнее время охотники перевелись. Да и зачем? Пусть все идет, как идет.

– Что же их так пугало в этом замке? – Голос сиятельного звучал на редкость равнодушно, он даже зевнул в конце фразы – лицемер.

– Ты не хочешь вина? – спросила девушка.

Пигал не мог судить о реакции князя на неуместный вопрос Лулу, но сам почувствовал сильнейшую досаду– разговор был прерван на самом интересном месте. Видимо, у Тимерийского терпения было больше, чем у магистра, а возможно, поза была удобнее, поскольку от вина он не отказался и вообще не суетился по поводу прерванного разговора. Услужливая Лулу скользнула на роскошный ковер, позволив Пигалу вдоволь налюбоваться стройными ножками, которые повергли дознавателя в сильнейшее смущение.

– Говорят, что в том замке заключены ужасные существа, которых вывели древние гельфы для борьбы с Сагкхами. Только Сагкхи их не испугались, а уничтожили почти всех.

– А драконы, случайно, не твоих предков изобретение? – спросил князь, вино, похоже, ему понравилось.

– Ну да,– подтвердила Лулу,– и драконы, и Лахи, и вески, и...

– Достаточно,– прервал ее Тимерийский.– Здорово потрудились твои прапра, ничего не скажешь. Потом моим предкам пришлось гоняться за этой нечистью по планетам Светлого круга.

– Кто ж знал,– вздохнула Лулу.– Сагкхи оказались неимоверно сильными, а драконы на удивление пугливыми.

– Между прочим, драконы молоденьких женщин любят.

– Ну вот еще,– сладенько пропела Лулу.– Мне драконьей любви не надо, хватит и твоей.

И там наверху опять задышали, чем повергли достойнейшего Пигала в ярость. Что за чудовищное легкомыслие, в конце концов. Решается, можно сказать, судьба Вселенной, а молодые люди занимаются... форменным безобразием.

– Чудовищно,– проговорил он вслух и тут же от испуга едва не проглотил язык.

– Это вы, достойнейший Пигал? – услышал он возле уха горячий шепот.

У магистра возникло непреодолимое желание выскочить из-под кровати и бежать куда глаза глядят. Невероятным усилием воли он подавил в себе это неразумное желание, и, как вскоре выяснилось, к счастью.

– Это я, Весулий.

Пигал едва не выругался в полный голос, но теперь уже от переполнявшей его радости. Вспыхнувший бурный диалог продолжался недолго, поскольку там, наверху, перестали дышать, и перешептываться внизу стало небезопасно.

– Интересно было бы взглянуть на этот загадочный замок,– сказал Тимерийский.

– Нет,– жалобно запротестовала Лулу.– Если ты погибнешь, то мне будет ужасно одиноко.

– Королевы не бывают одинокими,– засмеялся князь.– Претенденты на трон всегда найдутся.

– В таком случае я пойду с тобой,– решила Лулу.– Там есть двери, которые может открыть только особа королевской крови.

– Ну что ж,– задумчиво проговорил Тимерийский,– придется взять тебя с собой.

Нет, каков негодяй! Достойнейший Пигал буквально клокотал от возмущения. Тащить хрупкое белокурое создание невесть в какую дыру, подвергая немыслимым опасностям?! На такое способен только монстр, да и то не каждый. Допустим, Пигал приличных монстров и не встречал, но ведь этот вообще ни в какие ворота не лезет.

– Только учти, я боюсь,– сказала Лулу и заплакала.

Разумеется, негодяй стал ее утешать. Магистр готов был поклясться, что Чернопалому наплевать на все страхи прекрасной королевы. Но разве столь прелестное и юное создание способно понять всю низость души монстра? Все закончилось тем, что наверху опять задышали. Не в силах больше выносить нравственной пытки. Пигал первым покинул убежище, разумеется, все тем же недостойным не только магистра, но и любого приличного человека способом – на четвереньках. Досточтимый Весулий, если судить по сопению в тылу, последовал его примеру. К счастью, увлеченные делом молодые люди не заметили этой ретирады.

– Что скажете, досточтимый Весулий? – Пигал не в силах был сдержать негодование.– Каков негодяй!

– Монстр,– сразу же согласился с ним игирийский канцлер.

Оба почтенных мужа чувствовали себя неловко на четвереньках, тем более что особой необходимости в этом способе передвижения уже не было. Однако, покинув чужую спальню, они забыли подняться на задние конечности и, только натолкнувшись на удивленные глаза совершавшего обход капитана Рэма, пришли к мысли, что столь приличным и обремененным регалиями особам удобнее беседовать в вертикальном положении.

– Приходится иногда прибегать к способам с морально-этической точки зрения весьма сомнительным,– смущенно вздохнул Пигал, отводя глаза в сторону.

– Все-таки речь идет об интересах государства,– развел руками Весулий.

– Я бы даже сказал, разума во Вселенной,– дополнил его Пигал.

Государственные мужи солидарно промолчали, приводя расстроенные чувства в порядок.

– Вы не в курсе, досточтимый Весулий, о каком замке вели речь молодые люди? – небрежно поинтересовался магистр у своего обретенного под чужой кроватью друга.

По лицу игирийского канцлера было видно, что он в курсе, но его мучают сомнения – вправе ли он открыть сию тайну гельфов пришельцу из неведомого мира.

– Ваша недоверчивость, друг мой, может привести Вселенную к катастрофе,– мягко укорил Весулия достойнейший магистр.– Учитывая то, что прекраснейшая Лулу уже все рассказала Чернопалому.

Весулий только вздохнул в ответ. Пигал понимал терзания друга и не торопил его, не сомневаясь в душе, что канцлер в конце концов придет к правильному выводу.

– Замок Рогус находится в силовом поле между Вефалией и Хрусом,– начал Весулий тихим голосом.– Страшное место, достойнейший магистр. Наши предки, возомнившие себя хозяевами Вселенной, не стеснялись в средствах ведения борьбы. Драконы, Лахи, легоны – это мелочь. Были орудия и пострашнее. После поражения все исходные материалы, многие уцелевшие исчадия рукотворного ада, были заключены в этот замок, под надежные магические замки. Замок Рогус – это, конечно, не Черная плазма, но если кто-то попытается его разблокировать даже частично, то на волю вырвутся такие чудовища, которым, пожалуй, никто не сможет противостоять в современном мире. Замок Рогус – это власть над Вселенной, почти полная власть, но я не знаю существа, которое бы справилось с объемом этой власти и не было бы раздавлено этим чудовищным бременем. Вы меня понимаете, Пигал? Все эти Кибелиусы и Магусы, рвущиеся управлять Вселенной, не способны понять всю неразумность своих притязаний. К счастью, проникнуть в замок Рогус не так-то просто. Пытались многие, ибо жажда власти делает людей безумными, но мудрость гельфов пока не позволяет авантюристам преодолевать невидимые барьеры.

– Ваши предки, досточтимый Весулий, поступили бы еще мудрее, если бы вообще уничтожили всю нечисть и избавили бы тем самым слабые души от соблазна. Но тем не менее я благодарен вам за откровенность. Цель Тимерийского, таким образом, становится совершенно ясной – ему нужна власть над Вселенной, ни больше, ни меньше. Вы знаете, Весулий, быть может, вам это покажется странным, но я почувствовал даже некоторое облегчение. Если молодой человек собирается властвовать над Вселенной, значит, он не планирует ее уничтожать. Возможно, его человеческая душа не полностью была выжжена Сагкхом, и это оставляет надежду.

По лицу досточтимого канцлера было видно, что он не разделяет оптимизма ученейшего коллеги. Но вслух он ничего не сказал, здраво, видимо, рассудив, что время все рассудит и расставит на места.

– Наступает время обратиться за помощью к Кибелиусу, а через него к кентавру Семерлингу,– сказал Пигал.– У меня на этот счет есть жесткие инструкции Высшего Совета Светлого круга, который я имею честь здесь представлять.

Игирийский канцлер, ни слова не говоря, указал магистру Пигалу на дверь, украшенную изумительной гельфийской резьбой. Правда, то, что магистр увидел за дверью, не могло его не огорчить. Это была лаборатория ученого и мага, но, увы, не приходилось сомневаться, что здесь пользовались приемами Черной магии. Пигал был слишком искушенным в своей области ученым, чтобы питать иллюзии на сей счет. К сожалению, приходилось мириться с неизбежным – слишком серьезные вопросы решались в эту минуту, чтобы заботиться о чистоте собственных рук.

– Я прибегаю к Черной магии только в крайнем случае,– счел нужным оправдаться перед гостем Весулий.– К сожалению, Великий Кибелиус работает только на черной волне.

Никаких неудобств, кроме угрызений совести, Пигал не испытал. Он словно бы растворился в пространстве, а потом и раздвоился: один Пигал Сиринский остался сидеть в кресле на планете Игирия, а другой переместился в гости к Великому Кибелиусу, которого этот визит явно обрадовал. К удивлению и облегчению магистра, в зале вместе с Кибелиусом-Риго был и кентавр Семерлинг. Пигал в замке Кибелиуса пожал протянутую кентавром руку, но магистр, находящийся на Игирии, этого пожатия не ощутил и почувствовал некоторую неловкость в связи со странностью ситуации.

Великий Кибелиус криво усмехнулся, что, кстати говоря, не придало выразительности его скучному лицу.

– Не огорчайся, Пигал, это издержки черной волны. Зато и голову отрубить мы тебе пока не сможем, хотя ты этого заслуживаешь. Это и тебя касается, Весулий. Каким образом мой замок Араке оказался в руках Чернопалого?

– Он его захватил,– спокойно отозвался Пигал, не слишком напуганный угрозами бывшего барона Риго, но весьма недовольный его развязным тоном.– Если мне не изменяет память, почтенный, то во время нашей последней встречи ты настоятельно не советовал мне мешать князю Тимерийскому в его начинаниях. Вот я и не мешал. А что касается замка Араке, то тебе следовало бы получше заботиться о его защите и не доверять бразды правления ничтожным личностям вроде Помпаса.

– Увы,– развел руками Весулий.– Чернопалый неуязвим в лахийской шкуре. Досточтимый Помпас был изрублен на куски.

– Жалко Помпаса,– сказал Кибелиус, хотя особенного огорчения на его лице Пигал не заметил.

– Насколько я могу судить с ваших слов,– подал голос кентавр Семерлинг,– то Чернопалым вы называете моего воспитанника князя Тимерийского. Мне только непонятно, о какой шкуре идет речь?

– Речь идет о шкуре Лахи. Есть в наших краях такие милые существа, некогда выведенные гельфами. Мальчишка, видимо, изобрел какой-то способ их уничтожения.

– Лахи убил огонь Черной плазмы, вырвавшийся из перстней,– пояснил Пигал кентавру.– Страшная сила, доложу я вам. А теперь князь вознамерился посетить замок Рогус.

Судя по тому, как переглянулись кентавр и Кибелиус, это название кое о чем им говорило.

– Если Тимерийский доберется до Рогуса и овладеет сокровищами гельфов, то ему не будет равных во Вселенной, так, во всяком случае, утверждает досточтимый Весулий.– Пигал со значением посмотрел на кентавра Семерлинга.– Мне кажется, что сейчас самое время принимать меры, если мы вообще собираемся хоть что-то предпринять.

Однако кентавр не спешил соглашаться с досточтимым канцлером и достойнейшим магистром. Более того, на лице его явственно читалось сомнение. Хотя непонятно было, в чем сомневается просвещеннейший член Высшего Совета – в своих способностях остановить монстра или в необходимости его останавливать на данном этапе? Во всяком случае, Пигал считал, что долг свой перед цивилизацией он выполнил, планы князя Тимерийского раскрыл и теперь с чистой совестью может вернуться домой, поскольку не видит смысла в дальнейшем пребывании в этих краях.

К сожалению, у Семерлинга на этот счет было свое мнение, и он без обиняков предостерег магистра от опрометчивых поступков. По его мнению, долг Пигала состоял в том, чтобы сопровождать монстра в самое пекло – в замок Рогус.

Услышав такое из уст вроде бы разумного кентавра, Пигал едва не упал в обморок, а потом страшно возмутился по поводу такого бессердечия и даже пригрозил пожаловаться на Семерлинга в Высший Совет.

– Не валяй дурака, Пигал,– холодно оборвал излияния перепуганной души кентавр.– Тебе не выбраться отсюда без моей помощи. А я помогу только в том случае, если ты выполнишь свой долг до конца.

Любой другой человек на месте Пигала Сиринского, услышав подобное циничное заявление из уст личности, в гуманную сущность которой верил безгранично, закатил бы истерику, но магистр, как истинный сиринец, принял выпавший ему жребий, не дрогнув ни сердцем, ни разумом. Зато кентавр Семерлинг, опустившийся до грубого и гнусного шантажа, навсегда пал в глазах Пигала с того высокого пьедестала, на который магистр его возвел по доброте и чистоте собственной благородной души. Подобную жестокость нельзя было оправдать никакими соображениями высшего порядка – эта жестокость указывала лишь на мелкий и злобный характер просвещеннейшего, явно недостойного занимать высокий пост члена Высшего Совета.

– Канцлер Весулий составит тебе компанию, магистр,– небрежно бросил Кибелиус и даже зевнул при этом, подчеркивая тем самым, что судьба какого-то там гельфа его интересует мало.

– Но позвольте, досточтимый,– взвыл игирийский канцлер.– Я, конечно, понимаю опасность для Вселенной, таящуюся в действиях монстра, но чем же я-то могу ему воспрепятствовать?

– Хватит, Весулий,– оборвал его Кибелиус.– Мы на пороге страшной катастрофы, и каждый должен выполнить свой долг, не прячась за спины других. Нам нужна информация о любом шаге этого негодяя, а потому ваше присутствие в его свите просто необходимо.

На этом связь прервалась. Достойнейший Пигал вновь обрел себя в старом бренном теле и глубоко вздохнул, опечаленный как прошедшим разговором, так и предстоящими нешуточными событиями. Что же касается канцлера Весулия, то он никак не мог прийти в себя в свете открывшейся перед ним перспективы оказаться в самом пекле сотворенного его предками ада и без всякой надежды на спасение, поскольку еще никто и никогда не возвращался из Рогуса живым.

Пигал, отмахиваясь от дыма, заполнившего комнату, направился к окну, распахнул его и с наслаждением вдохнул чистый игирийский воздух, так напоминающий ему родную планету. Какое счастье вот так стоять у окна, вдыхая аромат трав и цветов засыпающего сада, и какого еще рожна нужно людям – дышите и любите. Так нет же, они мечутся по глухим уголкам Вселенной в поисках утерянного могущества.

– Скажите, Весулий, вы давно знаете кентавра Семерлинга?

– Очень давно,– вышел наконец из прострации игирийский канцлер.– Впервые он появился у нас еще до рождения Лулу, при жизни нашего великого короля Вэла. Он был с другом, очень отважным молодым человеком, который порывался посетить замок Рогус. Звали его, если не ошибаюсь, князь Феликс.

– А возвратились они дорогой гельфов.

– Королю Вэлу так понравились его новые друзья, что он научил их пользоваться древней дорогой. Правда, на весьма ограниченном отрезке, по той простой причине, что и сам Вэл владел лишь жалкими обрывками информации об этом чуде, созданном когда-то великими предками.

– Как только я увидел эту птицу, так сразу понял, что князь Феликс здесь был.

– Какую птицу? – удивился Весулий.

– Ту самую, что бродит сейчас по двору,– задумчиво проговорил Пигал.– В свое время князь Феликс прихватил с вашей планеты яйцо, и из него вылупился весьма скандальный птенец, с которым любил играть маленький Андрей Тимерийский.

– Вы хотите сказать, что Чернопалый – это сын любезного князя, который много лет назад побывал в наших краях?

– Именно так, досточтимый Весулий. Между прочим, князя Феликса погубил кентавр Семерлинг. А ваш король Вэл умер своей смертью?

– С королями это бывает крайне редко, достойнейший Пигал, а с гельфийскими тем более. Кивали на многих, в том числе и на Кибелиуса.

Пигал вдруг вспомнил подслушанный в подземелье карликов разговор. Скорее всего, Нани и пастырь Грогуса общались на черной волне. Кибелиусу был нужен князь Тимерийский, и он готов был все сделать для его беспрепятственного продвижения к цели. Тогда Пигалу было непонятно, о какой цели идет речь, теперь он мог сказать со всей определенностью – замок Рогус. Кибелиус говорил и о какой-то ловушке для Сагкхов. Возможно, пастырь Грогуса ведет двойную игру, не исключено, что и кентавр Семерлинг делает то же самое. И цели, которые обнародовали кентавр и Кибелиус, расходятся с их истинными намерениями. Не исключено также, что сам Пигал совершенно напрасно полагает, что действует в интересах Светлого круга и по распоряжению Высшего Совета. Очень может быть, что достойнейшего магистра и дознавателя обманом принудили участвовать в грязной авантюре с весьма непредсказуемыми последствиями.

Князь Тимерийский ничем не напоминал человека, которому сегодня придется отправиться в ад. Лицо его лоснилось от самодовольства ничуть не меньше, чем лахийская шкура, в которую он был облачен. Монстр рвался к цели и, можно сказать, был от нее уже в двух шагах. Немудрено, что у него было хорошее настроение, да и кушал он с большим аппетитом, отсутствием которого, впрочем, не страдал и ранее. Зато прекраснейшая Лулу была бледна, грустна и даже слегка напугана. Самое время было ей открыть глаза на истинную суть Чернопалого, дабы предотвратить неизбежную гибель прекраснейшей из прекрасных. Конечно, кентавр Семерлинг будет недоволен, но плевать хотел достойнейший магистр на просвещеннейшего члена Высшего Совета.

Открыть глаза Лулу следовало бы раньше, но слишком многое мешало Пигалу в разоблачении чудовища, а более всего собственные сомнения в том, что Тимерийский действительно является монстром. А если быть уж совсем откровенным, то мешала трусость. Ведь признание этого факта делало вину Пигала Сиринского просто необъятной, а правоту кентавра Семерлинга, каким бы негодяем он ни был, очевидной. И даже Тартар в таком случае для магистра не самое тяжелое наказание, поскольку жизнь индивидуума ничто по сравнению с гибелью Вселенной. У Пигала Сиринского выбора нет – он обязан встать на пути монстра и помешать ему в меру своих сил, но Лулу – совсем другое дело, ей незачем подвергать себя опасности.

Улучив момент, когда королева осталась одна, вне досягаемости чуткого уха проклятого князя, Пигал Сиринский рассыпал перед ней цветы своего красноречия, а проще говоря, поведал бедной женщине, с каким чудовищем столкнула ее судьба. И как ни был магистр осторожен в выражениях, его рассказ вызвал целый поток слез из глаз белокурой красавицы.

– Он говорил мне, что влюбился впервые в жизни,– сказала Лулу сквозь слезы.– А оказывается, вовсе не впервые.

Достойнейший Пигал был поставлен в тупик этими словами, поскольку распутство отнюдь не было самым тяжким из грехов князя Тимерийского, добросовестно перечисленных магистром.

– Я ему отомщу,– сказала Лулу, сжимая кулачки.– А он действительно меня бросит?

Достойнейший Пигал только руками всплеснул:

– Послушайте, ваше величество, если он вас оставит, то это будет величайшим счастьем.

Видимо, прекрасная Лулу так не считала, и потому глянула на Пигала весьма недружелюбно.

– Да что вы заладили, достойнейший магистр: «Монстр!», «Чудовище». Мало ли монстров вокруг? А этот будет мой!

После чего обиженная на весь мир прекраснейшая Лулу удалилась, оставив магистра в растерянности. Сердце Пигала переполнилось горечью – вот что значит иметь смазливую физиономию и длинные ноги. А то, какая душа у прекраснейшей из прекрасных, ничего не значит, будь она даже чернее сажи.

Слова умудренного жизнью человека ничто по сравнению с блеском глаз молодого нахала. Стоило ему замаячить на горизонте, и Лулу выбросила из головы все предостережения достойнейшего магистра. Не приходилось сомневаться, что она отправится за своим возлюбленным на край света, поставив под сомнение не только жизнь свою, но и душу.

Предостерегать королеву совершенно бесполезно – к такому выводу пришли Пигал и Весулий, с которым магистр поделился своими печальными размышлениями. Монстр уже завладел душой несчастной красавицы и не собирался выпускать ее из своих рук.

Добродушный после сытного обеда князь Тимерийский отнюдь не возражал против участия в экспедиции двух мужей: достойнейшего Пигала и досточтимого Весулия, хотя их пыл его слегка позабавил, а уж упреки по поводу прекрасной Лулу и вовсе рассмешили. Стоит ли удивляться бессердечию монстра.

– Коли все готовы,– сказал сиятельный, оглядывая собеседников насмешливым взглядом,– в самый раз отправляться в поход.

– То есть вот так, сразу? – переспросил опешивший Весулий.

Но его вопрос остался без ответа: князь-освободитель поднялся с бокалом вина в руке и произнес цветистый до тошноты тост за здоровье гельфийских дам и процветание местной торговли. После чего торжественную часть проводов можно было считать законченной.

– Ведите нас, досточтимый Весулий,– произнес князь, поправляя роскошный пояс, подаренный королевой Лулу.

Достойнейший Пигал почувствовал страх сразу же, как только ступил на дорогу, ведущую к замку Рогус. В этот раз у него не было ни малейшего желания восхищаться красотами игирийской природы, хотя ландшафт к этому, безусловно, располагал. Досточтимый Весулий тоже молчал, видимо, его душу тревожили сомнения. Зато вовсю радовался жизни князь Тимерийский, развлекавший погрустневшую Лулу песнями. Достойнейший Пигал обратил внимание досточтимого Весулия на то, что подобное залихватское настроение отнюдь не характерно для обычно молчаливого и мрачноватого князя. Конечно, можно было бы предположить, что он просто перебрал за обедом, а присутствие молодой красивой женщины настроило его на романтичный лад, и если бы дело касалось обычного молодого человека, то достойнейший Пигал так бы и подумал, но в случае с Чернопалым подобные обывательские рассуждения не годились: монстр чувствовал приближение решительной минуты и испытывал по этому поводу настоящий душевный подъем.

К счастью или к несчастью, но путешествие приближалось к своему финалу даже быстрее, чем Пигал Сиринский ожидал. Станция гельфов очень быстро возникла на горизонте – часа не прошло.

– Скажите, досточтимый, а я не слишком легко одет для вефалийского климата? – полюбопытствовал магистр, почувствовавший вдруг легкий озноб при виде исписанной иероглифами плиты.

Досточтимый Весулий ответил не раньше, чем путешественники воспользовались ее услугами:

– А почему вефалийского, достойнейший магистр, мы ведь находимся на Хрусе?

Сказать, что Пигал был удивлен, значит сказать неправду – он был поражен в самое сердце даже раньше, чем услышал знакомый гнусавый голос козлобородого Магуса:

– Рад приветствовать прекрасную Лулу в своем голубом замке.

– А почему же в твоем, Магус? – небрежно заметил князь Тимерийский.– Голубой замок гельфов теперь мой, если придерживаться буквы и духа нашего с тобой договора.

Козлобородый согнулся перед испуганной Лулу в ни-жайшем и изящнейшем поклоне. А Пигал был буквально парализован неслыханным негодяйством, свершившимся на его глазах и при его участии. А ведь знал, что Чернопалый готовит гнусность, но почему-то поверил в его любовь, ну пусть не любовь, так хоть привязанность к прекраснейшей из женщин. А, оказывается, у монстров свои понятия о чести и бесчестии.

– Я свое слово держу, Магус,– нахмурился Тимерийский.– Теперь очередь за тобой.

– Голубой замок твой, Чернопалый,– промекал козлобородый.– Кто во Вселенной более дорожит своим словом, чем Великий Магус Хруса.

– Маленькое дополнение,– сказал князь, подливая в свой кубок вино из стоящего на столе кувшина,– ты покажешь мне, какая дверь из голубого замка ведет к замку Рогус, и тогда девушка действительно твоя.

– Но позволь,– возмутился Магус,– ни о каком Рогусе мы не договаривались, речь шла только о станции гельфов.

– Это оттого, что ты мне солгал, Магус.– Тимерийский сделал большой глоток из кубка, а Пигал от души пожелал ему захлебнуться.– Честнейшее существо во Вселенной, и вдруг такая промашка. Между прочим, это и в твоих интересах, Магус, поскольку твой лучший друг Кибелиус вместе с кентавром Семерлингом роют проход в легендарную хранилищницу гельфов со стороны Вефалии. Надо ли говорить, против кого в первую очередь направлены их усилия.

– А почему я должен тебе верить, Чернопалый? – Магус неожиданно для Пигала принял обличье Кибелиуса, а потом и кентавра Семерлинга, что произвело на несчастную Лулу очень сильное впечатление, а уж когда он предстал перед ней в обличье князя Тимерийского, она и вовсе потеряла сознание.

– Ты мне можешь не верить, Магус,– спокойно отозвался Андрей, ловко подхвативший на руки молодую женщину,– но расспроси в таком случае своего агента.

Никакого агента Пигал в зале не видел, кроме разве что... Это было еще одним потрясением сиринского магистра за сегодняшний день. И потрясением даже большим, чем первое, поскольку не было в окружности по крайней мере в сотню тысяч световых лет человека, которому он верил бы больше, чем досточтимому Весулию.

Игирийский канцлер смущенно откашлялся и опустил глаза долу. Судя по всему, остатки былой порядочности в нем сохранились и предавать людей со всесокрушающей наглостью, как это делал Тимерийский, он еще не научился.

– В некотором смысле князь прав,– сказал Весулий тихим голосом.

– Не крути, Весулий, я тебе не за это плачу,– взвизгнул Великий Магус.

– Кентавр Семерлинг и Великий Кибелиус действительно собираются проникнуть в Рогус, хотя я не советовал им это делать.

– Плевать они хотели на твои советы, Весулий.– Магус до того огорчился, что тут же из князя Тимерийского превратился в козлобородого старца.

– Ты не мог бы хоть во время серьезного разговора оставаться в приличном образе,– недовольно проворчал сиятельный.

– А чем, скажи на милость, тебе этот мой образ не по вкусу? – возмущенно проблеял козлобородый.– На тебя не угодишь, Чернопалый.

– Мне наплевать, в каком ты образе, Магус, но своими трансформациями ты пугаешь даму.

– Привыкнет,– махнул рукой Магус.

Судя по всему, козлобородый был не на шутку встревожен происками своих врагов и смешно заметался по залу, волоча при ходьбе левую ногу.

– Ногу ему Кибелиус повредил,– пояснил негромко Весулий расстроенному магистру.

– Не ожидал я от вас, Весулий,– возмутился Пигал тоже шепотом.– Отдать прекраснейшую из прекрасных в руки монстра.

– Но позвольте,– запротестовал игирийский канцлер.– А ваш Чернопалый не монстр, что ли? И Кибелиус тоже сволочь каких поискать. Уверяю вас, достойнейший Пигал, из всей троицы Великий Магус самый приличный кандидат.

Пигал Сиринский даже зафыркал от возмущения:

– Видимо, потому, что платит вам больше других.

– А что прикажете делать?! – всплеснул руками канцлер.– На моих руках два королевства, миллионы подданных, а наша Лулу просто дурочка, которая и сама не знает, чего хочет. Гельфы не переживут еще одного опустошения, Пигал. А Великий Магус и Великий Кибелиус, каждый по отдельности и оба вместе, способны превратить наши планеты в пустыню. Вот и приходится крутиться.

– Это вы сообщили Магусу о нашем скором прибытии?

– Разумеется,– пожал плечами Весулий.– Хотя у него и без меня хватает осведомителей.

– А откуда князь узнал, что вы агент Магуса?

– Вероятно, догадался. Он вообще очень догадливый молодой человек.

– Вы мне сказали, что на Рогус можно попасть только с Вефалии. Обманули?

– Вы, наверное, плохо слушали, магистр,– возразил Весулий.– Я сказал – с Вефалии и Хруса. Замок расположен в силовом поле между двумя этими планетами. Но ваш Чернопалый выбрал именно Хрус и весьма недвусмысленно пообещал свернуть мне шею, если я вдруг вздумаю ошибиться.

– Почему вы мне ничего не сказали?

– А вы что, могли этому воспрепятствовать?

На губах досточтимого Весулия появилась горькая усмешка, состарившая его худое лицо на добрый десяток лет. У Пигала Сиринского не хватило духу, чтобы осудить его окончательно и бесповоротно. В сущности, у игирийского канцлера не было иного выхода, как только угождать попеременно сторонам, борющимся за гельфийскую дорогу, чтобы сохранить хотя бы относительное спокойствие в родных королевствах. На редкость трагическая судьба, ибо и в глазах современников, и в глазах потомков Весулий навсегда останется предателем. Вопрос только в том: будут ли они вообще существовать, эти потомки, если игирийский канцлер сегодня вздумает принять героическую позу?

– Я не слишком верю тебе, Чернопалый,– вскричал Магус, останавливаясь.– И кентавр, и пастырь Грогуса давно уже исходят слюной у гельфийского хранилища, но ни тот, ни другой не в силах туда проникнуть.

– Правильно,– спокойно отозвался Тимерийский.– Проникнуть в этот замок могу только я: либо со стороны Вефалии, где вход контролирует Кибелиус, либо со стороны Хруса, где вход контролируешь ты, Магус. Договариваться с Кибелиусом и кентавром я не хочу, у меня к ним свой давний счет, а с тобой мы поладим. Ты получишь оба королевства с системой Грогуса в придачу, а я – дорогу гельфов.

– А королева? – возмутился Магус.

– Без королевы я не доберусь до ключа гельфов,– пожал плечами князь.– А потом она в твоем распоряжении, если, конечно, хватит силенок, чтобы удержать.

– Но-но,– возмутился Магус,– ты не очень-то.

Козлобородый нервничал, оттого и обижался по пустякам. Союз с Чернопалым его не вдохновлял. С другой стороны, и войну с Кибелиусом он явно проигрывал. Прибранную было к рукам Вефалию он уже потерял, теперь того и гляди с Хруса попросят. В расстроенных чувствах Магус метался по залу, успев побывать уже и Пигалом, и Весулием, и кентавром Семерлингом, и даже прекраснейшей из прекрасных Лулу, чем чрезвычайно позабавил князя Тимерийского, отдыхавшего за столом с кубком в руке. Вот уж монстр так монстр! Достойнейший Пигал пришел в ужас от откровений сиятельного князя. Все надежды, что в этой душе осталась хотя бы капля человеческого, можно было смело отбросить. Монстру не нужны были ни Вефалия, ни Игирия, ни даже прекраснейшая из прекрасных, ему нужна была дорога гельфов, ведущая в Черную плазму. В каком-то смысле Пигал стал потихоньку понимать логику поведения Чернопалого. Мир был враждебен князю Тимерийскому, он не принес ему ничего, кроме страданий. И никакие зеленые глаза красавиц не могли заглушить в нем боль и тоску по родному дому, который мог быть в Лорк-Нее, но оказался в Черной плазме. Сагкх одолевал в князе человека. Сагкх рвался домой, и ничто на этом пути не могло его остановить.

– Мне необходимо переговорить с Великим Магусом наедине,– шепнул Пигал игирийскому канцлеру.– Дело чрезвычайной важности.

– Я попробую,– кивнул головой Весулий, но особой уверенности в его голосе не было.

Великий Магус Хруса был раздражен до такой степени, что с клыков капала слюна. Пигал от души порадовался, что Лулу не видит в эту минуту своего обожателя. Он уже не рад был, что напросился на тайное свидание, но отступать было поздно.

– Послушайте, Магус.– Пигал покосился на закрытые двери.– Вы что, не понимаете, с кем связались?

– А что ты, прыщ сиринский, путаешься под ногами?! – рыкнул на него Магус.– Поучать еще вздумал.

– Не поучать, а предостеречь.– Пигал хоть и оробел, но ясности ума не потерял.

А кто бы на его месте не испугался? Все-таки как ни облагораживай на словах этого хрусского крокодила, как ни убеждай себя, что перед тобой сидит нечто приличное, но как только поднимешь глаза и взглянешь, так сразу и вздрогнешь.

– Достойнейший Пигал имеет сообщение чрезвычайной важности,– подал голос Весулий.– Иначе мы не стали бы вас беспокоить.

– Речь идет о спасении Вселенной,– быстро начал Пигал с самого главного, в паническом ожидании грозного, обрывающего его голос рыка.– Чернопалый рвется к Черной плазме.

Рыка не последовало. Кожа Магуса из зеленой стала желтой, словно собиралась опасть с плеч чудовища, как листва со старого сиринского дуба поздней осенью.

– Его ни в коем случае нельзя допустить в замок Рогус. Не мне вам объяснять, Великий, чем это обернется для Вселенной. Сагкх – это вам не Кибелиус и не кентавр Семерлинг.

– Без тебя знаю,– огрызнулся Магус, однако прежней силы и уверенности в этом рыке уже не было. Великий Магус Хруса слишком долго проболтался на этом свете, чтобы не понимать грозящей опасности.

– Есть кое-какие соображения на этот счет,– осторожно начал Весулий.

– Говори,– скосил в его сторону красноватые глаза Великий Магус.

– В замке Рогус должна быть силовая ловушка для Сагкхов – изобретение наших предков, которое так и осталось неиспользованным. Вероятно, просто не нашлось достаточно глупого Сагкха, которому вздумалось бы туда сунуться, а может, не нашлось подходящей приманки.

– Ты думаешь, Чернопалый глупее Сагкха?

– Наверняка глупее,– кивнул Весулий.– Все-таки он не совсем Сагкх.

– Совсем, не совсем,– проворчал Магус.– С вами, дураками, свяжешься, потом костей не соберешь. Спалит Чернопалый нас всех вместе с замком, вот и будет нам ловушка.

– А приманка? – спросил у канцлера заинтересованный Пигал.

– Приманкой будет Лулу, которая заведет князя куда надо.

План был хорош, что и говорить. Но, как и у всякого хорошего плана, у этого тоже были свои недостатки: во-первых, чтобы его выполнить, необходимо было доставить Чернопалого в замок Рогус, а еще неизвестно, как он там себя поведет, во-вторых, насчет Лулу тоже были большие сомнения – найдет ли она ловушку и захочет ли привести ее в действие?

– Лулу – королева и гельфийка,– важно произнес Весулий,– она никогда не простит Тимерийскому предательства.

– Будем надеяться,– вздохнул достойнейший Пигал, которому не очень хотелось участвовать в этом деле и совать свой нос в дьявольский замок.

– Замок Рогус – это целый город,– пояснил ему Весулий.– Там немало практически безопасных мест. Неприятности начинаются ближе к центру. Но для того, чтобы в этот центр попасть, нужно прорвать силовую защиту, что пока никому не удавалось.

Очень может быть. Но даже разъяснения Весулия не развеяли страхи магистра, и хотел бы он взглянуть на людей, которые осудили бы его за этот страх. Великий Магус Хруса тоже не горел желанием отправляться в проклятый замок. На лице Великого или, точнее, на рыле (какое уж там лицо, не вслух будет сказано), явственно читалось сомнение, и слюна с клыков капала обильно– признак душевных терзаний, охвативших монстра.

– Из замка Рогус есть прямой выход на планету Вефалия, не так ли, Весулий?

Игирийский канцлер замялся,– так, во всяком случае, показалось Пигалу – и ответил без особой охоты:

– Есть, досточтимый Магус.

– Что же ты раньше молчал, негодяй! – рыкнул на него хозяин Хруса так, что даже сиринский магистр почувствовал Весулиевы мурашки на своем теле.

– Так ведь вы меня не спрашивали, досточтимый Магус,– промямлил канцлер.

– Ой, смотри, Весулий, и нашим и вашим хочешь услужить? Но с Великим Магусом Хруса подобный номер у тебя не пройдет.

– Я удивлен! – Досточтимый всплеснул руками.– У ме-ня и в мыслях ничего подобного не было.

А Пигал Сиринский подумал, что канцлер Весулий тот еще жук и, пожалуй, монстр хрусский не так уж и не прав в своих к нему претензиях. Утром следующего дня сиятельный Тимерийский был привычно свеж, бодр и даже весел. Прекраснейшая из прекраснейших, наоборот, была сурова до неприступности, а уж взгляды, которые она метала в предателя-князя, могли бы сокрушить любое сердце, но сердце человеческое, а на монстра они не произвели ровным счетом никакого впечатления.

– Я говорил с Лулу,– шепнул Весулий магистру,– она согласна.

Великий Магус Хруса пребывал ныне в более покладистом образе и состоянии духа, чем накануне,– в козлобородом. Нет слов, для глаза это было куда приятнее, чем, скажем, его состояние ночное, но для музыкального уха сиринца этот квакающий голос был невыносим. Немудрено, что и прекраснейшая Лулу все время морщилась, хотя и пыталась больше не падать в обморок.

– Мы выступаем, Чернопалый,– объявил Магус.– Я обеспечу тебе поддержку с тыла, а уж все эти гельфийские игрушки – твои заботы.

Воинство Великого Магуса стало потихоньку втягиваться в замок и сосредоточиваться у разрисованной иероглифами плиты. Большего количества уродов с человеческой, конечно, точки зрения Пигалу видеть не доводилось.

– Раньше Хрус входил в гельфийскую империю,– пояснил магистру канцлер Весулий.– Всех этих несчастных забирали с родных планет и гнали сюда на рудники по гельфийской дороге. Ну не этих, разумеется, а их предков.

– А сам Магус тоже порождение гельфов?

– Магус – порождение Хруса. Он жил еще во времена Великой империи гельфов, но был до поражения ниже травы и тише воды. Жизнь и разум во Вселенной многообразны, достойнейший, и Магус лишь одно из их проявлений. Он, как растение, меняет свою форму под воздействием времени, ветра, климата, и погубить его можно, лишь обрубив корни.

– Именно поэтому вы решили выманить его с Хруса, Весулий?

Игирийский канцлер вздохнул, но ничего достойнейшему сиринцу не ответил. Впрочем, Пигал этого ответа и не ждал.

Судя по всему, Великий Магус всерьез решил посчитаться с пастырем Грогуса – одних легонов в его войске было не менее полусотни. А вслед за милыми собачками двигались существа попроще. По габаритам, а не в смысле отвратительности. Приходилось соглашаться с драконом Сюзи: планета Хрус – это не самое веселое место во Вселенной. Пигалу стало немного не по себе от зверских рож: разумных и не слишком, страшноватых и просто ужасных.

– Прямо душа радуется,– сказал Тимерийский, оглядывая проходящее перед ним воинство.– С такими молодцами и не победить?!

Достойнейший Пигал представил, как вся эта нечисть хлынет по дороге гельфов на его родной Сирин, и ему стало не по себе. Нет, во что бы то ни стало надо остановить проклятого князя! Дорога гельфов не нужна ни Сирину, ни Нигии, ни всем прочим просвещенным планетам Светлого круга, которым не устоять под напором чудовищных по своему разнообразию форм жизни. И их участь будет не лучшей, чем судьба нынешних гельфов, ставших рабами тех сил, которыми собирались управлять.

– Бедная Вефалия,– сказал Пигал, глядя на монстров, идущих вытаптывать ее сады и поля во славу Великого Магуса.

Плита гельфов или, точнее, ворота, образовавшиеся на ее месте, вбирали в себя ряд за рядом, колонну за колонной, а Магусову войску, казалось, конца и края не будет. Князь Тимерийский небрежно посвистывал и щурился на надувшегося от спеси козлобородого союзника. Трудно было понять, какие мысли бродят сейчас в голове сиятельного, одно было очевидно: будь он человеком, непременно ужаснулся бы происходящему.

– Это будет поступок, вполне тебя характеризующий, человек молодой,– сухо сказал князю Пигал Сиринский.

– Брось, магистр. Монстров хватает и в Светлом круге, и даже среди, как ты изволишь выражаться, самых просвещеннейших личностей. Разум нельзя остановить в его вечном стремлении познать Вселенную. Рано или поздно, несмотря на все чинимые препятствия, а может быть, благодаря им, он выворачивает на дорогу гельфов.

– Даже если его ждет гибель в конце этого пути?

– Смерти во Вселенной нет, магистр, есть только движение – вечное движение и вечное превращение. Между прочим, достойнейший Пигал, и нам пора двигаться, а то мы рискуем отстать от Великого Магуса в познании добра и зла.

Старый город гельфов был мрачен – это первое, что бросилось в глаза сиринскому магистру, привыкшему к веселым поселениям родной планеты. Раскрепощенный разум, оказывается, далеко не всегда бывает жизнерадостным – это второе, что усвоил магистр, вглядываясь в чудовищные по своим размерам здания, возле которых терялось даже многочисленное воинство Магуса. Во всяком случае, топот марширующих колонн уже утонул в окружающей гельфийский город тишине. Магусово войско было слишком ничтожной величиной, чтобы разбудить его от длящегося целую вечность сна. Достойнейший Пигал чувствовал себя здесь, среди нависающих над дорогой серых громадин, даже не муравьем, а, скорее, инфузорией. Хотя в оправдание магистра следует сказать, что и досточтимый Весулий смотрелся не лучше.

– Вы никогда не бывали здесь раньше, Весулий?

– Я всегда мечтал побывать в этом городе – в великом творении моих предков. А сейчас мне кажется, что я мечтал напрасно, видимо, душа гельфов измельчала за минувшие тысячелетия до такой степени, что уже не способна восторгаться этим великолепием.

– И поэтому вы решили бросить достоинство и честь своих предков к ногам чудовищ, недостойных даже мыть мостовые в этом бесспорно величайшем городе Вселенной?

– Ошибаетесь, Пигал,– глаза Весулия неожиданно блеснули безумием,– этот город не достанется никому.

В голосе игирийского канцлера было столько уверенности, что магистр не на шутку испугался:

– Что вы задумали, Весулий?

– Вы все увидите, Пигал. Сегодня на ваших глазах гельфы посчитаются за тысячелетние обиды со своими притеснителями. Идите за мной.

Достойнейший магистр решил, что вид грандиозного сооружения предков болезненно подействовал на Весулия и тот попросту стал бредить. Однако в этом бреде было что-то, что не на шутку испугало сиринца. Здесь явно что-то готовилось, хотя, разумеется, и не против Пигала, но тем не менее ему наверняка придется поучаствовать в чужом безумии и опять помимо своей воли.

– А где князь Тимерийский?

– Не волнуйтесь, Пигал, никуда ваш Чернопалый не денется, его стережет королева Лулу.

Это называется успокоил. Пигал даже фыркнул от возмущения. Видимо, у Весулия действительно не все в порядке с головой. Если судить по развернутым плечам и горделивой посадке головы, это, по меньшей мере, мания величия.

– Вы недооценили мою королеву, Пигал,– усмехнулся Весулий.– Впрочем, ее недооценили и Семерлинг, и Кибелиус, решившие сделать королеву своим агентом. Я уж не говорю о Магусе, этот просто дурак.

– Вы хотите сказать, досточтимый, что эта невинная девушка – агент?

– Она отправилась к карликам по приказу Кибелиуса, но со своими целями. Лулу очень умна и скрытна, даже я не знаю, что у нее на уме. Зато меня она видит насквозь и пользуется этим. Ах, какая это была бы королева, Пигал, если бы у ее подданных сохранилась в крови хотя бы капля доблести предков.

– Если я вас правильно понял, Весулий, то ваша Лулу под видом работы на Кибелиуса старается для себя?

– Вы совершенно правильно меня поняли, магистр.

– В таком случае, Весулий, что же вы, верноподданный королевы, делали под ее кроватью?

– Прятался от вас, достойнейший. Нелегкая принесла вас в самый неподходящий момент.

– Вы что-то искали в ее спальне?

– Теперь это уже не имеет никакого значения, Пигал. Взгляните лучше туда.

Увлеченный разговором Пигал не заметил, как оказался на ужасающей высоте. Панорама с этой точки открывалась просто захватывающая. На огромной площади города гельфов сходились две армии. Пигал не был искушенным в воинском деле человеком, но глаза и уши у него были: армий действительно было две, и сходились они не для братских объятий. Знакомый визг ресков достиг ушей сиринского магистра, и он невольно поежился, вспоминая штурм замка Араке.

– Кибелиус?

– Да! – В глазах Весулия светилось торжество.– Это решающая минута, Пигал, но финал будет совсем не таким, как полагают господа Кибелиус и Магус.

– Это пастырь Грогуса послал вас к хозяину Хруса, досточтимый? – сообразил магистр.

– Кибелиус думает именно так.

– А на самом деле, Весулий?

– Я играю за гельфов, Пигал, только за гельфов, даже если их ничего уже не ждет в этом мире. Неужели вы думаете, что я отдам могущество своих предков в руки ублюдков? Я стравил их, Пигал. Я стравил их, как стравливают собак. Они полагали, что выше, умнее, проницательнее гельфа, но я их всех обвел вокруг пальца. Здесь, на этой площади, им придется поплатиться за свое высокомерие.

Пигал пришел к выводу, что поставленный им Весулию диагноз абсолютно точен, а болезнь, похоже, прогрессирует семимильными шагами. Впрочем, кто сегодня в старом гельфийском городе не был сумасшедшим? Пигал не поручился бы и за собственные мозги. Да и трудно было не свихнуться от зрелища, которое сейчас разворачивалось на их глазах. Рески Кибелиуса с визгом атаковали центр Магусова войска и прорвали его. Однако торжество их было недолгим, поскольку козлобородый тут же бросил на них своих легонов. Смотреть на этот кошмар у магистра не было никаких сил, да и видимость была не ахти какой. Поле битвы застилалось дымом, и среди этого дыма засверкали вдруг молнии, не столько освещая округу, сколько ослепляя зрителей.

– Детский лепет,– произнес побелевшими губами Весулий.– Черная магия в исполнении господ Магуса и Кибелиуса – этим бродягам только в балагане выступать.

Весулий явно бредил, поскольку зрелище было грандиозным. И приходилось признавать, что хозяин Хруса и пастырь Грогуса кое-что умеют. Во всяком случае, когда дым рассеялся, Пигал увидел, что колонны поредели едва ли не на треть и с той, и с другой стороны. Трудно было, правда, сказать, кто же в результате обмена ударами ближе к победе – Магус или Кибелиус. Кроме всего прочего, молнии чародеев разбудили такой гром, к которому уши Пигала оказались не готовы. Он даже не сразу понял, о чем кричит с перекошенном до неприличия лицом досточтимый Весулий.

– Он прорвал ее, Пигал, он ее прорвал!

– Кто прорвал? Где прорвал? – Достойнейший Пигал ударился в панику, да и мудрено было удержаться, глядя в совершенно обезумевшие глаза игирийского канцлера, тем более что грохот не только не умолкал, но даже, кажется, усиливался.

– Чернопалый прорвал силовую защиту! – прокричал Весулий.– Я не верил, что это возможно. А Лулу была права!

В чем была права Лулу, Пигал так и не понял, поскольку на площади стало происходить нечто совсем невообразимое. Под ногами вошедших в раж солдат сражающихся армий заколебалась почва, и даже не просто заколебалась, а стала расползаться на глазах, как гнилая материя на плечах великана, вздумавшего поиграть мускулами. Пигал с ужасом наблюдал, как в гигантские трещины стали с визгом и криком проваливаться Магусовы и Кибелиусовы вояки, а им навстречу из чудовищно черных ям выползали совсем безобразные существа, которых и в кошмарном сне не увидишь. Это был такой кромешный ад, что у магистра остатки волос зашевелились на голове, а глаза сами собой закрылись от страха.

– Что это такое, Весулий?

У игирийского канцлера ходуном ходили не только руки, но и губы, никак не желавшие выплевывать слова из дрожавшего мелкой дрожью нутра.

– Я не верил, что это возможно. Никто до сих пор не мог прорвать силовую защиту. Это конец, Пигал. Будь они прокляты все: и этот ваш монстр, и Лулу. Она обманула меня, Пигал. Или нет, это я сам себя обманул, незачем винить бедную девочку.

Колебалась теперь уже не только почва, закачалась и башня, такая на первый взгляд несокрушимая. Хотя не исключено, что это дрожали испуганные ноги достойнейшего магистра. Но в любом случае, поскольку все вокруг рушилось, оставаться в столь ненадежном убежище было большой глупостью.

– Бежим, Весулий!

Канцлер машинально переставлял ноги, но глаза его по-прежнему оставались безумными, а Пигал был совсем не уверен, что бегут они в правильном направлении. Но ведь и стоять на месте было нельзя. Доносящийся со стороны площади предсмертный хрип гибнущих армий подстегивал не хуже кнута. Прожитые годы тяжким грузом давили на плечи магистра, канцлер Весулий хоть и был много моложе сиринца, но тоже стал задыхаться от неразумно взятого быстрого темпа.

– Мы правильно бежим, Весулий? – нашел в себе силы задать вопрос Пигал.

– Не знаю.– Канцлер бросил на спутника затравленный взгляд.

– В таком случае лучше остановиться,– сделал вывод магистр.– Иначе у нас есть шанс умереть от разрыва сердца раньше, чем потолок рухнет на наши головы.

По расчетам Пигала, они удалились от места катастрофы уже на довольно приличное расстояние, и самое время было перевести дух и осмотреться. Спрашивать что-либо у очумевшего Весулия было совершенно бесполезно, и магистр взял всю ответственность на себя. Хотя, если бы его сейчас спросили, куда он бредет на подрагивающих от усталости ногах, он, пожалуй, не нашел бы что ответить. Пигалу нужна была живая душа, которая бы указала ему путь к выходу из ада. К сожалению, живые души не спешили им навстречу. Это был абсолютно мертвый город, хотя и не лишенный известного мрачноватого очарования. Но как раз до этого очарования магистру теперь не было никакого дела. Ну какой, скажите, идиот станет любоваться архитектурными изысками, когда почва в буквальном смысле уходит из-под ног?

– Вам не кажется, Весулий, что там впереди вода?

Пигал нерешительно просунул голову в проем и внимательно оглядел широкую улицу, посреди которой находилась вожделенная лужа. Но пить хотелось, видимо, не только магистру, поскольку вынырнувшая из-за угла группа ресков Кибелиусова войска с радостным визгом бросилась утолять жажду. Последствия оказались фатальными. «Вода» плеснула им навстречу холодными брызгами, и на месте еще мгновение назад бодрых существ образовались аккуратные кучки пепла. Пигал даже не вскрикнул, потому что просто не успел, зато минуту спустя он грязно выругался в адрес многомудрых гельфов, создавших столь чудовищное средство уничтожения живой плоти.

– Все кончено, Пигал!

– Хватит причитать, Весулий,– оборвал канцлера сиринец.– Вы, судя по всему, тоже приложили руку к этой катастрофе.

– Клянусь, магистр, я не верил, что этот монстр способен на такое. Я полагал, что имею дело всего лишь с блефом кентавра Семерлинга с целью стравить Кибелиуса с Магусом и восторжествовать над обоими. Разумеется, я с радостью принялся ему помогать. И Лулу, как мне показалось, тоже.

– Я же предупреждал вас, Весулий, что это монстр!– всплеснул руками Пигал.

– Я полагал, что это только часть игры, которую вы ведете с кентавром Семерлингом. Мы всегда кажемся себе умнее, чем есть на самом деле.

– А что вы искали в спальне Лулу до моего прихода?

– Я искал защелку от ловушки для Сагкхов.

– Послушайте, Весулий,– возмущенно зафыркал Пигал,– еще полминуты назад вы заявляли, что считали мои рассказы о Чернопалом блефом.

– Я искал защелку по просьбе Кибелиуса,– попытался оправдаться канцлер, но, на взгляд магистра, делал он это неубедительно.

– Вы очень неискренний человек, досточтимый Весулий,– осуждающе покачал головой Пигал.– Вы поняли тогда, что я сказал правду, но не захотели верить даже самому себе, потому что вы никогда и никому не верите. Но тем не менее вы решили подстраховаться – вот почему вы оказались в спальне Лулу. Если князь действительно монстр, то вы уничтожите его с помощью ловушки и завладеете дорогой гельфов, а заодно и красавицей Лулу. Стравив на улицах Рогуса Магуса и Кибелиуса, вы получите шанс избавиться от обоих, ну а там и до короны императора гельфов рукой подать. Я правильно передаю ход ваших мыслей, Весулий?

– Почти,– подавленно вымолвил канцлер.

– А когда все это стало происходить в действительности, то вы испугались, досточтимый, грандиозности встающих перед вами проблем. Вы вдруг поняли, что сил едва хватит на то, чтобы интриговать в двух имеющихся королевствах, а дорога гельфов вас погубит. Я прав, Весулий?

– Прав,– глухо отозвался канцлер.

– Я вас понимаю, досточтимый,– проникновенно сказал Пигал,– потому что ваши мысли – это мои мысли, ваши страхи – это мои страхи. И поэтому у нас с вами один выход: остановить Чернопалого, остановить Лулу, остановить всех этих магусов-кибелиусов и навсегда закрыть дорогу гельфов, уничтожив этот проклятый город вместе с ключом. Только тогда мы с вами сможем спать спокойно: вы на Игирии, я на своем прекрасном Сирине. Но для этого нам необходимо собрать в кулак все свое мужество. Вы меня поняли, Весулий?

– Понял, достойнейший магистр,– вздохнул канцлер, и это был вздох облегчения.

– А Сагкхова защелка действительно существует?

– Это одна из гельфийских реликвий. Впрочем, сработать она могла только в замке Рогус, а потому всерьез ее никто не воспринимал. Король Вэл повесил ее на шею своей дочери, которая использовала защелку в качестве свистка.

– Вы нашли защелку?

– Нет,– покачал головой Весулий.– Думаю, что она сейчас находится у Лулу.

– И королева собирается ею воспользоваться?

– Я надеюсь,– тихо сказал Весулий, без особой, впрочем, уверенности в голосе.

Происшествие с ресками, навсегда утолившими жажду гельфийской «водой», заставило Пигала утроить осторожность. В этом мертвом на первый взгляд городе можно было наткнуться на множество сюрпризов, приготовленных расторопными строителями для своих врагов.

Черное пятно, висевшее прямо в воздухе, насторожило сиринца, и он придержал шагнувшего было вперед Весулия:

– Как, по-вашему, что это такое?

– Он здесь прошел,– прошептал канцлер, и в этом шепоте был нескрываемый ужас.

– Кто он?

– Сагкх или его порождение, вам виднее, достойнейший Пигал.

Магистр не был уверен в правоте Весулия, у которого, как он уже успел заметить, семь пятниц на неделе, не говоря уже о том, что все эти пятницы приходятся на среду, а потому и двинулся вперед, сообразуясь лишь со своим здравым смыслом. Ему показалось, правда, что отверстие или черное пятно увеличивается в размерах.

– Город расположен в силовом поле,– пояснил Весулий.– Силовое поле прорвано, и результат прорыва мы уже видели на площади.

– То есть он в любую минуту может рухнуть в никуда?

– Не думаю, что это случится сию же минуту, но судьба Рогуса уже решена безвозвратно.

Наверное, это было безумием, но Пигал все-таки решился. Да и что он, в сущности, терял, отправляясь по следам Чернопалого? Все было потеряно в тот самый момент, когда магистр сунул голову в пасть зверя, именуемого тщеславием. Тщеславие толкнуло его на дружбу с Семерлингом, а уж потом эта с позволения сказать дружба привела его прямехонько в гельфийский ад. Чего добивался просвещеннейший Семерлинг, интригуя по всей Вселенной, сказать было трудно, и Пигал уже устал делать на этот счет предположения. Мозги кентавра были устроены, вероятно, таким образом, чтобы свести с ума любого связавшегося с ним человека, заставить его буквально захлебнуться в потоке лжи, выплескивающемся из просвещеннейшего, словно лава из взбесившегося вулкана.

– По-моему, там кто-то есть,– негромко предостерег Весулий.

Магистр тут же отступил к гладкой как зеркало, но черной как сажа стене. Однако он не рискнул прислониться к этой стене спиной, хотя ему очень хотелось перевести дух. Надо сказать, что место, куда они проникли вслед за Чернопалым, могло утомить кого угодно. Это было чудовищное сплетение коридоров, ведущих в никуда. Достойнейший магистр уже подозревал, что они заблудились, но пока не хотел в этом себе признаваться. Да и какой смысл в подобном признании? Главное сейчас, не поддаться панике, не заметаться в поисках выхода и не зарыдать от бессилия.

– Весулий, это вы?

Пигал готов был поклясться, что голос, задавший этот вопрос, принадлежит женщине, и ему даже показалось, что он узнал, какой именно, и страшно обрадовался по этому поводу, хотя радоваться в его положении было чистым ребячеством.

– Это Лулу,– сказал он окончательно сникшему от переживаний нынешнего дня Весулию.

Ее величество трясло как в лихорадке, а на глазах были чудовищные слезы величиной, по крайней мере, с голубиное яйцо.

– Я потеряла его, Весулий, слышите, потеряла. Этот негодяй обо всем догадался и ускользнул от меня.

Плакала прекраснейшая из прекрасных вовсе не от горя, как поначалу показалось Пигалу, а от злости и досады, что подтверждалось сжатыми кулачками и постукиванием обутой в сапожок ножкой по гладкому как стекло полу.

– Я изловлю это чудовище, Весулий. Этот монстр ответит мне за свою измену. Я его уничтожу, этого Сагкха без стыда и совести.

Тут только Пигал заметил, что ее величество сжимает в кулачке нечто отдаленно напоминающее детский свисток.

– Вы потеряли его в этом здании, Лулу?

– Да, он скрылся за поворотом, а здесь кругом сплошные зеркала.

Пигал никаких зеркал пока не видел и потому вопросительно посмотрел на Весулия. Игирийский канцлер приободрился в присутствии своей королевы, во всяком случае, взгляд его стал более осмысленным.

– Он обязательно придет туда, шар является его главной целью.

– Я была у шара,– махнула раздраженно рукой Лулу,– ждала его целую вечность, но этот негодяй там не появился.

– Возможно, он ждал вашего ухода и теперь завладел шаром,– предположил Пигал.

– Не может он им завладеть, потому что последний магический замок можно открыть только каплей моей крови.

Теперь магистру стало понятно, зачем Чернопалый таскал хрупкое и нежное создание за собой. Хотя не исключено, что и хрупкое создание не слишком этому противилось, преследуя свои цели. Все многочисленные соискатели дороги гельфов буквально купались в собственной лжи, и только Пигал Сиринский тонул в этом болоте безвинно.

– Мне нужна дорога, Пигал,– сказала Лулу.– Только овладев ею, я стану настоящей королевой. Я не хочу быть глупой куклой, которой помыкают все, кому не лень.

Насчет зеркал прекрасная Лулу оказалась права. Так же, впрочем, как и насчет планировки странного зала, который весь состоял из углов. Спрятаться здесь от чужих глаз можно было без всякого труда, тем более что ваше отражение могло появиться совсем не в том зеркале, в котором вы пожелали отразиться. А венчал сооружение шар не слишком больших размеров, светившийся холодным голубоватым светом. Пигалу он больше всего напоминал мяч из далекого детства. Впереди показалась чья-то фигура.

– Это он,– едва слышно прошептал Весулий.

И не ошибся. Князь Тимерийский крался вдоль стены прямо к стеклянному шару, и Пигал мог видеть его отражение по крайней мере в добром десятке расставленных вдоль стен зеркал. Но магистра потрясло то, что князь, пройдя от него буквально в шаге, не заметил присутствия в зале посторонних.

– Он должен снять последнюю защиту,– прошептала побелевшими губами Лулу.

Чернопалый, странно приволакивая левую ногу, почти дошел до голубого шара, но потом вдруг остановился, словно наткнулся на невидимое глазу препятствие. Вероятно, так оно и было, поскольку он даже провел рукой в воздухе, пытаясь оценить степень его проходимости. Что-то насторожило Пигала в этой руке, что-то с ней было не так, но понять, что именно, он не успел. Канцлер Весулий бросился вдруг на свою королеву, вырвал у нее из рук защелку и, прежде чем та успела крикнуть: «Нет!»– поднес свисток к губам. Звука магистр не услышал, зато увидел, как из зеркал... метнулись к князю Тимерийскому десять серебряных змеек и обвились вокруг его тела. Вопль монстра был непереносим. Пигалу Сиринскому даже показалось на миг, что это он сам корчится в объятиях дьявольской силы, огромный и чудовищно-зеленый. Впрочем, продолжалось это недолго, считаные мгновения, после чего на месте князя осталась лишь горстка пепла. Однако, к удивлению Пигала, крик на этом не прекратился. Пигал не сразу понял, что это кричит прекрасная Лулу. В своей жизни ему приходилось выслушивать из уст женщин разные слова, в том числе и не весьма лестные для самолюбия, но то, что вырывалось из уст королевы Игирии и Вефалии, совершенно не лезло ни в какие ворота. Причем все это перемежалось слезами, всхлипами и ударами по спине досточтимого канцлера.

– Вы мразь, Весулий, вы убийца, вы негодяй! – И это были самые безобидные из тех слов, что выплеснула из себя прекраснейшая из прекрасных.

– Но вы же сами хотели его смерти, Лулу,– осмелился вступиться за несчастного канцлера расстроенный всем происшедшим Пигал.

Лучше бы он этого не делал, поскольку до сей поры его не замечали, а в эту секунду заметили.

– С чего ты взял, ощипанный гусак, что я хотела его смерти?

Ну и еще ряд подобных, весьма обидных высказываний в адрес как Пигала, так и Весулия, которые, оказывается, бесповоротно сгубили жизнь и счастье королевы Лулу. Причем Чернопалый в этих совершенно диких обвинениях выглядел сущим ангелом, невинным младенцем, погубленным чудовищными монстрами.

– Вот так пишется история,– с горечью заметил расстроенный до слез Весулий, и с ним трудно было не согласиться.

– Нехорошо,– произнес за спиной Пигала поразительно знакомый голос.– Два пожилых, солидных, уважаемых человека обидели красивую девушку, отобрали у нее любимую игрушку, да еще и возмущаются по этому поводу. А от тебя, магистр, я подобного не ожидал, где твоя известная всей Вселенной сиринская благовоспитанность?

– Человек молодой...– возмущенно начал было Пигал и осекся.

О Весулии и говорить нечего, у того нижняя челюсть отвисла чуть не до пояса и едва ли не навсегда. Князь Тимерийский взял из его рук пресловутый свисток и зачем-то посмотрел на просвет.

– А как же...– обрел дар речи Весулий и махнул рукой на крохотную кучку пепла.

– Тот сгорел,– утешил канцлера Чернопалый.– Неосторожный.

Тут только до Пигала дошло, что же так поразило его в правой руке того, уже сгоревшего князя Тимерийского. На ней не было перстней с черными камнями.

– Это был Магус,– сказал Пигал Весулию.– Старый хрусский монстр пострадал из-за своей глупой страсти к перевоплощениям.

Князь Тимерийский подошел к сидевшей на полу в прострации Лулу, провел ладонью по ее мокрому лицу и сказал негромко:

– Нам пора приниматься за дело, детка.

– Я не верю тебе,– вспыхнула отсыревшим порохом Лулу.– Ты негодяй и предатель.

Это замечание было куда ближе к истине, чем все те, что звучали минуту назад из прекрасных уст. Пигал был возмущен отсутствием логики в словах и действиях вздорной девицы.

– А кто собирался меня испепелить? – Князь Тимерийский подбросил свисток на ладони.

– Я хотела только напугать,– задохнулась от возмущения Лулу и уже как последний, совершенно неотразимый аргумент прибавила: – А у тебя пятеро детей в созвездии Рамоса.

– Четверо,– поправил ее князь.– Пятого родишь мне ты.

– И не подумаю,– сказала Лулу и упрямо поджала губы.– Я тебе не верю.

Князь Тимерийский повернулся и пошел к голубому шару, прекраснейшая Лулу испуганно смотрела ему вслед. Сиятельный, не дойдя пяти шагов до праха неосторожного Магуса, поднял правую руку, и в ту же секунду язык почти черного в своей неистовой ярости огня вырвался из перстней и устремился на невидимую преграду. Гром грянул такой, что громадное здание содрогнулось, и достойнейший магистр привычно содрогнулся вместе с ним. Князь Тимерийский остался стоять меж сверкающих зеркал, как монумент самому себе.

– Твоя очередь, Лулу,– сказал он, оборачиваясь к гельфийской королеве.

– Не верьте ему, девушка! – крикнул вне себя от страха магистр.– Он уйдет в свою Черную плазму, погубив и вас, и нас, и всю Вселенную.

– Ах, Пигал, Пигал! – Князь Тимерийский покачал головой и швырнул на пол гельфийский свисток, который подкатился прямо к ногам сиринца.– Возьми его, Лулу, и убей монстра, в этом случае дорога гельфов будет принадлежать тебе одной.

– Нет,– сказала Лулу и испуганно отодвинулась в сторону.

– Быть может, вы, досточтимый Весулий? – насмешливо поинтересовался Чернопалый у игирийского канцлера.

Но, судя по всему, Весулий, совершивший уже сегодня один подвиг, ко второму был не готов. Трудно было вот так просто, глядя в эти почти веселые человеческие глаза, взять на себя сразу роль и судьи, и палача.

– В таком случае все козыри в твоих руках, магистр.– Князь посмотрел на Пигала Сиринского.– Всего-навсего поднести к губам свисток, и все будет кончено. А главное, не останется уже никаких сомнений: монстр или не монстр, погубит или не погубит. В конце концов, магистр Пигал, цивилизация стоит того, чтобы ради ее спасения убить одного, пусть и ни в чем не повинного человека. Бери пример со своего друга кентавра Семерлинга, для которого общее всегда выше частного.

Может быть, и стоило свистнуть, особенно если принять во внимание, сколько крови испортил этот «ни в чем не повинный» Пигалу Сиринскому, но как раз в эту минуту магистру не хотелось брать грех на душу. В его голову вдруг закралось сомнение: а стал бы монстр так рисковать в двух шагах от цели? И почему, скажите на милость, Пигал Сиринский всегда должен решать за все человечество, ну неужели больше некому?

– Позвольте сделать это мне, магистр.

Пигал не заметил, откуда, из-за какой кулисы на сцене появился барон Элькар Риго-Кибелиус, увидел лишь его потянувшуюся к свистку руку и услышал умоляющий крик Лулу:

– Пигал!

И достойнейший Пигал Сиринский дрогнул сердцем в очередной раз. Содрогаясь от отвращения, он подцепил ногой проклятую гельфийскую игрушку и отбросил ее Лулу, которая мгновенно зажала в кулачок жизнь и смерть своего возлюбленного. Меч пастыря Грогуса, занесенный было над втянувшим голову в плечи магистром, был перехвачен вовремя подоспевшим к месту события князем Тимерийским. Энергетические мечи сыпанули искрами, и не ожидавший столь решительного отпора Кибелиус отлетел в сторону и, ударившись о стену, рассыпался на десять осколков. Пигал готов был поклясться, что это не обман зрения и что баронов Риго стало именно десять, и каждый из них целил мечом в Чернопалого. Но князь Тимерийский в очередной раз подтвердил свою славу проворного малого, и двое перерубленных пополам баронов Риго осыпались на блистающий пол черным прахом.

– Семерлинг, помоги! – хором крикнули восемь уцелевших баронов.

Пигал оглянулся: кентавр глыбой нависал над его тщедушным телом, но даже не пошевелился в ответ на призыв своего друга. Или друзей – достойнейший магистр вконец запутался с этими многочисленными баронами. Зато Чернопалый ориентировался в сложной ситуации лучше сиринца: меч его чертил в воздухе замысловатые кривые, которые способны были отправить в ад любого противника. Количество баронов Риго сокращалось после каждого его удара, но кровь пока еще не пролилась – только прах и пепел. Уцелел только один барон, но этот был самым искусным и опытным бойцом. От его удара князя спасла лахийская шкура. Снова закричала Лулу, но в этот раз, кажется, напрасно, князь Тимерийский хоть и покачнулся, но устоял, а его энергетический меч, со свистом разорвав воздух, обрушился на голову Кибелиуса. Голова пастыря Грогуса раскололась на две половинки, но обезглавленное тело не рухнуло на пол, а продолжало стоять, чуть покачиваясь на упругих ногах. А на месте отрубленной головы появилась другая, совершенно ужасная по виду, но, вероятно, настоящая. Больше всего этот новый чудовищный нарост на теле бывшего барона напоминал голову ытухтарской гадюки, виденной Пигалом только однажды, но запомнившейся своей непомерной величиной и омерзительностью. Голова гадюки повернулась в сторону князя, и из гигантской пасти вырвался огненный язык, на что Чернопалый ответил не менее страшным языком Черной плазмы. Два языка сплелись в один, совершенно невообразимый по своему накалу, который и слизнул превращающегося в нечто совсем невообразимое барона Риго-Кибелиуса, пастыря Грогуса.

– Пора, Лулу,– повторил свой призыв князь Тимерийский, и в этот раз был услышан гельфийской королевой.

Пигал ошарашенно наблюдал, как влюбленная парочка рушит казавшиеся незыблемыми устои привычного мира. Шутка сказать – дорога гельфов! И сразу же вставал во весь свой устрашающий рост вопрос гигантского масштаба: кого человечество встретит на этой дороге?

– Ты проиграл, просвещеннейший кентавр Семерлинг.– Пигал произнес эту фразу почти торжественно и даже с некоторой долей презрения в треснувшем от переживаний голосе.

– С чего ты взял, достойнейший магистр? – Кентавр надменно тряхнул седой гривой и вперил в сиринца холодные насмешливые глаза.– Я этого хотел. Я хотел, чтобы мальчик открыл дорогу гельфов для всех робких и нерешительных, которых так много на наших планетах. Впрочем, глупцов у нас еще больше.

Пигал ждал по меньшей мере конца света, но ничего из ряда вон выходящего не случилось. Прекраснейшая Лулу взяла сияющий шар в руки и передала его князю Тимерийскому. Досточтимый Весулий вздохнул и почесал переносицу, кентавр Семерлинг усмехнулся, молодые люди поцеловались.

– И это все? – спросил Пигал, отнюдь не разочарованный мирным течением событий.

– Информация о дороге гельфов считывается мозгом прямо с шара, стоит только руку приложить. Не желаете попробовать, Пигал?

Достойнейший магистр не пожелал засорять мозги лишней информацией. Кстати, и сам Весулий тоже не спешил погреть руки у источника знаний. А кентавру Семерлингу никто этого не предложил.

Обратная дорога на Игирию не заняла много времени. Правда, на этой дороге неожиданно потерялся кентавр Семерлинг. Ни князь Тимерийский, ни прекрасная Лулу о нем даже не вспомнили, что, в общем-то, и немудрено, поскольку дел у молодых людей оказалась прорва. Сиятельный Тимерийский не стал объявлять себя королем Игирии и Вефалии, и вовсе не из врожденной скромности. Он назвался сразу императором гельфов, чем поверг в смущение отвыкших от нахальства центральной власти вассалов. И пока игирийские и вефалийские бароны задумчиво чесали затылки, новоявленный император наложил лапу на их привилегии, а лапа эта, между прочим, была черной. Затем он присоединил к своей империи бесхозный ныне Хрус и три планеты в созвездии Грогуса, пастырем которых был почивший Кибелиус. После столь замечательных деяний даже скептически настроенный по отношению к новому императору канцлер Весулий переметнулся на его сторону, признав бесспорные заслуги сиятельного перед гельфийским народом и государством. Очень рачительным императором оказался человек молодой. Глупо это было отрицать, тем более достойнейшему Пигалу, который потратил пару месяцев на то, чтобы привести в порядок на чудеснейших и целебнейших игирийских водах свои расстроенные в походах нервы.

– Я думаю, что это не предел, Весулий,– сказал магистр канцлеру на прощание.– Человек молодой только пробует свои силы.

Весулий вздохнул было по застарелой привычке, но скорее озабоченно, чем огорченно.

– Я надеюсь, достойнейший Пигал, что это не последняя наша встреча.

Расстались, можно сказать, по-братски. Воспользоваться дорогой гельфов Пигал не захотел, хотя император Гельфийский настоятельно ему это советовал. Магистр предпочел старый испытанный способ – с осиротевшего без Магуса Хруса на родной Сирин прыжком через пространство.

На Сирине ровным счетом ничего не изменилось – та же размеренная жизнь, те же маленькие радости довольных собой людей, те же сады с душистыми сиринскими цветами, те же проблемы, когда-то столь милые сердцу Пигала. Магистр обмяк душой, ожил на родных пуховиках и заскучал. Скука, впрочем, закончилась с появлением под крышей его дворца просвещеннейшего кентавра Семерлинга. При виде знакомой фигуры сердце Пигала дрогнуло и застучало обеспокоенным дятлом. Ничего хорошего от Семерлинга он не ждал, но, кажется, ошибся.

– Поздравляю тебя, магистр,– насмешливо приветствовал хозяина гость.– Высший Совет Светлого круга очень высоко оценил твои заслуги и присвоил тебе титул почтеннейшего.

– Уж не твоими ли усилиями, просвещеннейший Семерлинг?

Особой радости от бесспорно приятного известия магистр не испытал, ожидая нового подвоха от старого знакомого.

– Именно моими.– Кентавр продолжал улыбаться, хотя глаза его оставались серьезными.

Как вежливый хозяин, Пигал пригласил гостя к столу– кентавр Семерлинг питал слабость к сиринским винам.

– Ты опять сказал им неправду, просвещеннейший,– упрекнул сотрапезника Пигал.

Семерлинг залпом осушил предложенный ему сиринский хрустальный кубок.

– А зачем им правда, почтеннейший Пигал? Неужели ты думаешь, что эти старые маразматики горят желанием узнать правду о том, как понапрасну сгубили десятки ни в чем не повинных людей?

– Ты, следовательно, признаешь, что не было необходимости убивать князя Феликса и его людей на Альдеборане?

Кентавр Семерлинг поднял на сиринца печальные карие глаза:

– Ничего я не знаю, Пигал. И ты не знаешь. И уж тем более не знают наши просвещеннейшие старцы. Был риск, страшный риск.

– Поэтому ты и решил уничтожить своего воспитанника в замке Крокет?

Кентавр Семерлинг молчал долго, катая по столу хрустальный кубок, который в его огромной ладони казался еще более хрупким. Почтеннейший Пигал в душе уже попрощался со своей собственностью – у кентавра была, надо сказать, вредная привычка бить чужую посуду.

– Я признаю, что у меня имелся свой интерес в этом деле, Пигал. Если бы мальчишка ушел в Черную плазму, то он снял бы огромный камень с моей души. Это было бы моим оправданием перед всеми и в первую очередь перед самим собой. У меня тоже есть сердце, Пигал, хотя ты в этом сомневаешься. Поверь мне, не так просто убивать лучшего друга.

– И чтобы оправдать себя и в глазах других, и в собственных глазах, ты решил объявить его сына монстром и уничтожить?

– Да, именно так, Пигал. И все-таки у меня хватило мужества в конце концов понять свою неправоту и признать ошибку, а это было совсем непросто. Как раз этим я и отличаюсь от прочих членов Высшего Совета, которые до сих пор боятся признать ошибку.

Почтеннейший Пигал не постеснялся вслух назвать еще одну причину неожиданного прозрения и раскаяния кентавра Семерлинга:

– А еще тебе необходим был Андрей Тимерийский, чтобы открыть дорогу гельфов.

– Все-таки тебя не зря, почтеннейший Пигал, зовут лучшим дознавателем Светлого круга,– польстил собеседнику кентавр Семерлинг.– Хотя к этой идее я пришел не сразу. Долгое время мне казалось, что дорога гельфов станет угрозой спокойствию планет Светлого круга.

– Это ты рассказал князю Феликсу про Черного скомороха? – тихо спросил Пигал.

Кентавр вздрогнул всем своим крупным телом и бросил на магистра недобрый взгляд:

– Так было нужно, Пигал. На Земле сложилась чудовищная ситуация. И виной тому стал даже не Сагкх, а люди, воспользовавшиеся его могуществом. На этой планете зрела угроза всему Светлому кругу. Мы потеряли много отважных Героев, прежде чем Феликсу удалось приручить Черного скомороха. Но я не мог после этого оставить его в живых, понимаешь, Пигал, не мог! Иначе история, случившаяся на Земле, повторилась бы на Альдеборане, с еще более чудовищными последствиями. Высший Совет требовал от меня убить и младенца, но я его спас, пообещав струхнувшим старцам, что с его помощью избавлю Светлый круг от Сагкха.

– Почему ты не рассказал мне все сразу, Семерлинг?

Глаза кентавра холодно блеснули из-под седой гривы жестких волос:

– Ты ведь тоже не верил мальчишке, Пигал, до самой последней минуты не верил и даже готов был его убить.

– Я спасал человечество, просвещеннейший,– глухо сказал Пигал.

– А я?

– А ты спасал себя, Семерлинг, спасал власть, неограниченную возможность распоряжаться чужими жизнями по своему усмотрению. Ты и в этот раз рисковал. Князь Тимерийский мог оказаться монстром. Миллиарды людей заплатили бы за твою ошибку жизнями и, кстати говоря, возможно, еще заплатят.

– Но теперь уже за нашу общую ошибку, Пигал. Надеюсь, этого ты не будешь отрицать?

– Не буду, Семерлинг,– резко откликнулся на этот вызов Пигал.– Я готов предстать перед членами Высшего Совета и отчитаться за свои поступки.

Кентавр Семерлинг засмеялся, и смех его странно прозвучал под сводами сиринского дворца.

– Не придется тебе отчитываться, Пигал, потому что ты отныне не только почтеннейший, но и просвещеннейший член Высшего Совета, которому предоставлены полномочия защищать интересы Светлого круга в империи гельфов. Так что дерзай, просвещеннейший Пигал. Но отвечать тебе придется теперь только перед самим собой, а это нелегкое дело для человека с такой чуткой совестью, как у тебя.

Кентавр Семерлинг покинул гостеприимный Сирин в тот же вечер, а просвещеннейший и почтеннейший Пигал остался, раздавленный свалившейся на него стараниями коварного друга ответственностью. Впрочем, ответственность эту Пигал Сиринский, пожалуй, взвалил на себя сам. Член он Высшего Совета или не член, но отныне он отвечает за все, что происходит на гельфийской дороге, и в первую очередь перед самим собой. В этом кентавр был прав.

Просвещеннейший и почтеннейший член Высшего Совета, магистр Белой магии Пигал Сиринский вздохнул, выпил бледно-розового сиринского вина и стал собираться в дорогу.

Часть 3. ДОРОГА ГЕЛЬФОВ.

Его высочество Гиг, наследный принц Мессонской империи, был, мягко говоря, вне себя. Коварство друга, да какого там друга – змеи, которую он неосторожно пригрел на груди, вдребезги разбило его нежное сердце. Тяжелые кресла из розового дуба легкокрылыми бабочками летали по обширному залу имперского дворца, грозя разнести в щепки расписной зинданский паркет, что, бесспорно, огорчило бы матушку принца, императрицу Асольду. На это обстоятельство, кстати, и пытался намекнуть расстроенному другу барон Феликс Садерлендский, но поскольку он и был той самой пригретой на груди принца змеей, то его слова пропускали мимо ушей. А неистовый Гиг замахнулся уже на гигантскую вазу из халидского фарфора, предмет особой гордости и забот своей венценосной матушки. Поступок, который никогда ему не будет прощен, в этом Феликс нисколько не сомневался. А главное – было бы из-за чего так кипятиться! Из-за какой-то кривляки, легкомысленной дурочки, не стоившей и мизинца благородного Гига Мессонского и, уж совершенно точно, не стоившей зиданского паркета и халидского фарфора.

– О, мерзавец! – Принц задохнулся от бешенства и предпринял попытку дотянуться до горла коварного друга, который, однако, удачно ушел от его цепких пальцев и почти уже выскользнул за дверь, но в последний момент все-таки был схвачен за полу щегольского плаща.

– Послушай, Гиг,– перешел к глухой обороне Феликс,– есть из-за чего, в самом деле, кровь себе портить.

– Негодяй! – Его высочество, похоже, окончательно зациклился на ругательствах и варьировал их в недопустимо малом для сиятельного лица диапазоне.– Как посмел обесчестить несравненную, изысканнейшую розу моего сада, благоухающую фиалку моей души?! Как ты посмел прикоснуться к ней своими грязными лапами? Ты, которого я допустил в святая святых своего любящего сердца, ты, которому я верил, как самому себе, ты, посвященный в самые сокровенные тайны мои, ты, который...

Монолог его высочества грозил затянуться надолго, и, вероятно, Феликс совсем заскучал, если бы не руки Гига, которые все время норовили ухватить собеседника за горло или нанести ему иной физический ущерб. А надо признать, наследный принц Мессонской империи обладал бычьей силой, и будь на месте Феликса кто-нибудь другой, эта вспышка страстей влюбленного идиота закончилась бы трагически.

– Все произошло совершенно случайно,– успел вклиниться Феликс в паузу, возникшую по той простой причине, что принцу не хватило воздуха для очередного ругательства.– Шел мимо, заглянул на огонек, и она сама упала в мои объятия.

– Мерзавец,– справился наконец с дыханием Гиг,– ты же знал, что я влюблен в нее до безумия, что страсть переполняет мое сердце! Я сгною тебя в тюрьме, негодяй, в самой вонючей и сырой камере, которую только можно найти в Мессонской империи!

– Между прочим, Гиг, ты воспламеняешься страстью каждую неделю, поэтому немудрено, что я путаюсь в объектах твоего горячего поклонения. Позавчера это была Ильда, баронесса Асейская, вчера Мина, баронесса Лирийская, и, наконец, ты, оказывается, влюбился в Лилию Фарлейскую, ничего мне об этом не сказав.

Его высочество немного ослабил хватку, и на лице его появилось сомнение.

– Не далее как вчера я читал тебе стихи, в которых воспевал несравненную...

– Фиалку твоего сердца Мину Лирийскую,– быстро подсказал Феликс.

– Лжец,– голосу Гига, однако, не хватало уверенности.– Стихи были посвящены Лилии.

– Ничего подобного,– стоял на своем Феликс.– Стихи были посвящены Мине, я сам ей их декламировал, вернувшись от Лилии.

Феликс слегка увлекся в своих оправданиях и сболтнул лишнее, чего делать не стоило, поскольку глаза принца прямо-таки заблестели от бешенства.

– Ты был у Мины?!

– Это уже переходит все границы,– обиделся барон Садерлендский.– Мы о ком сейчас говорим: о Мине или о Лилии? Нельзя же ревновать к двум женщинам сразу. Это уже произвол и самодурство. Ты, Гиг, просто хочешь подгрести под себя всех мессонских девушек, а это уже попахивает тиранией. Как ты вообще можешь клясться в любви к Лилии, если прячешь в своих покоях белокурую девицу ангельской красоты? Очень красиво, очень по-императорски.

– Тебе не удастся заговорить мне зубы, садерлендская змея!

– Хорошо,– согласился Феликс.– Я отправлюсь в самую отвратительную мессонскую тюрьму, но только в том случае, если девушка за твоей спиной не более чем фантом или плод моего разгоряченного воображения.

– Какой же ты...– Его высочество фразы не закончил, поскольку негодяй и мерзавец Феликс Садерлендский был прав.

Девушка сидела в любимом кресле Гига, рассыпав роскошные волосы по резной спинке и даже, кажется, спала, опустив пушистые ресницы на розовеющие щеки. По мнению Гига, она была достойна оды, даже поэмы: белокурая, с алыми, как лепестки роз, губами, не говоря уже о фигуре, которая само совершенство, упакованное в дорогую материю. Оставалось выяснить, каким образом это сокровище проникло в личные покои Гига Мессонского. Скорее всего, дело здесь не обошлось без Феликса, который таким образом хотел загладить свою вину.

– Надеюсь, девица благородного происхождения?

– Ты у меня спрашиваешь? – удивился барон Садерлендский.

– Но ведь это ты ее сюда привел.

– С чего ты взял? Я ее впервые вижу.

Вот уже двадцать лет Гиг знаком с Феликсом, и все эти годы негодяй ему бессовестно врет. Другой государь непременно наказал бы лживого вассала, но все знают, что у принца Мессонского доброе сердце, и пользуются этим совершенно беззастенчиво. Недаром же покойный барон Сигирийский всегда говорил, что государь должен быть строгим. К сожалению, у названного в честь замечательного полководца Гига Мессонского пока что не хватает душевных сил для того, чтобы избавиться от порочной для властителя слабости.

– Вы закончили ругаться, мальчики?

– Некоторым образом мы давно уже не мальчики,– обиделся Феликс.– Но хотелось бы знать, как ты сюда попала, девочка?

– Меня зовут Лулу, я принцесса и пришла сюда дорогой гельфов.

Гиг и Феликс переглянулись – девушка мила, слов нет, но с мозгами у нее явно не все в порядке. Не исключено, впрочем, что она подослана ярым врагом Мессонской империи Птахом Арлиндским – с этого негодяя станется.

– А Птах Арлиндский вам здорово насолил?

– Девушка,– укоризненно взглянул на дурочку Феликс,– этот субъект не просто наш враг, он много хуже. Мы давно пошли бы на него войной, но матушка Асольда не велит. Мы давно ждем, когда коварный Птах нападет на нас первым, но он все медлит и медлит. Говорят, что и ему мешает его матушка, королева Арлиндии Елена. Вот мы и мечемся меж материнских юбок, не позволяющих нам проявить доблесть в бою.

Вообще-то Феликс сказал чистую правду, но таким ерническим тоном, что Гига передернуло. Этого негодяя непременно нужно проучить, сколько можно терпеть его беспримерное нахальство? Не будь этот молодчик молочным братом Мессонского принца, вскормленным, всем на беду, грудью императрицы Асольды, его давно бы уже зарезали или отравили разъяренные мужья, отцы и братья обесчещенных им женщин. Недаром же все называют Феликса Садерлендского бусонской язвой, и он сполна оправдывает свое прозвище. Непонятно, что вообще находят женщины в этом вороном негодяе?

– Ты не прав, Гиг,– возразила странная Лулу.– Он довольно милый мальчик, только излишне болтливый.

– Он негодяй,– мрачно поведал красавице Гиг.– Держитесь от него подальше. На его совести больше десятка вдребезги разбитых женских сердец.

– Клевета,– возмутился Феликс.– Не верь ему, Лулу. Блондины куда коварнее брюнетов.

– Сразу видно, что вы сыновья своего отца,– в сердцах сказала незнакомая принцесса, раздраженная бесконечным спором новых знакомых.

– Мы с этим негодяем всего лишь молочные братья,– возразил Гиг.

– Не знаю, обрадую я вас или огорчу, принц Мессонский, но этот болтливый брюнет – ваш брат по отцу, так же как и Птах Арлиндский.

Блондиночка явно была не в себе, в чем Гиг подозревал ее с самого начала. Не исключено, правда, что это проделки Феликса, который с помощью девушки вздумал окончательно заморочить голову своему молочному брату. Барон Садерлендский способен и не на такие штучки, только бы отвлечь внимание от своих грязных вещичек.

– Я все-таки не понял, откуда ты к нам явилась, Лулу?

– Я родом с планеты Игирия, пришла к вам по дороге гельфов, но сначала побывала на Ибисе, потом еще у одного нашего брата, сына Леды, кавалера треф, которого зовут Андреем. Он будет здесь с минуты на минуту.

Гиг вздохнул. Мало нам Птаха с Феликсом в кровных братьях, так еще и какой-то Андрей с Ибиса наклевывается. Девушка поехала уже явно и так далеко, что скоро скроется с глаз удивленных этим чудом наблюдателей. Кто же ее все-таки подослал?

– А почему, дорогая Лулу, ты назвала нашего ибсянского братца кавалером треф?

– Потому что кавалер пик – это ты, Феликс, сын Лилии Садерлендской, а твой мрачный брат Гиг – кавалер бубен.

– А Птах Арлиндский, следовательно, кавалер червонный,– прозрел Феликс.– Полный набор. А не перекинуться ли нам в картишки? А ты какой масти будешь, Лулу?

Видимо, блондинка усомнилась в умственных способностях барона Садерлендского, уж очень долго и удивленно она его разглядывала своими на редкость зелеными глазами. И одета она была странно. Костюм был мужской, но не мессонского покроя и даже не арлиндского. Не говоря уже о материи, которая переливалась всеми цветами радуги, что, возможно, было и красиво, но чересчур крикливо. Гиг Мессонский предпочитал более спокойные тона. Феликс же и вовсе всегда ходил в черном в память о своей умершей матери. Странным был и меч девушки, с клинком непривычно зеленоватым. Конечно, Гиг слышал сказки о межзвездных скитальцах, но всерьез их не принимал, как не верил и в собственное якобы звездное происхождение, считая это лестью расторопных придворных. Даже если допустить, что девушка действительно дочь залетного Героя, который разбросал своих детей по всей Либии, то при чем же здесь карточная масть, все эти трефовые и бубновые кавалеры?

– Так ты наша сестра? – удивился Феликс.

– Я толкую тебе об этом вот уже битый час. Ты удивительно невнимателен, барон Садерлендский.

– Ну вот,– огорчился Феликс,– как только я собираюсь в кого-то влюбиться, как тут же выясняется, что это моя сестра.

– И много у тебя сестер? – удивилась Лулу.

– Ты единственная, но и влюбиться я собирался в первый раз.

– Не слушайте его принцесса,– сказал Гиг.– У этого человека вместо сердца холодная лягушка, и любить он не способен. Для него не существует ни любви, ни даже самой обычной человеческой благодарности. Коварный негодяй, который...

– Который часто рвет фиалки в садах его высочества принца Мессонского,– прервал его Феликс.– Хватит утомлять девушку поэтическими оборотами, Гиг, переходи на прозу.

Принц Мессонский ответить нахальному барону не успел, поскольку внезапно и непонятно откуда в трех шагах от него объявился смуглолицый и темноволосый молодой человек с мечом у бедра.

– Это Андрей Ибсянин,– пояснила Лулу.– Нам осталось дождаться только Птаха Арлиндского.

– Интересно бы узнать,– возмутился Феликс,– а на что нам вообще сдался Птах Арлиндский, не говоря уже об этом трефовом кавалере?

Честно говоря, Гиг был согласен с Феликсом, хотя воспитание не позволило ему высказаться определеннее по адресу гостя, явившегося неизвестно откуда и без всякого приглашения. Могло создаться впечатление, что императорский дворец превращается в постоялый двор, куда приходят все, кому не лень.

– Мы отправляемся на Вефалию, а затем и дальше по дороге гельфов на поиски нашего отца Андрея Тимерийского, пропавшего предположительно в созвездии Сириса.

Как вам это понравится! Гиг Мессонский, наследник трона величайшей империи Либии, должен бросить все и отправиться к черту в зубы, на поиски человека, которого в глаза не видел. А все-таки должен же существовать предел и помешательству.

– Боюсь, нас матушка не отпустит,– сказал Феликс с сахарной улыбкой на устах.

– Для императрицы Асольды у меня есть послание члена Высшего Совета Светлого круга просвещеннейшего Пигала Сиринского.

– Подумаешь, Высший Совет! – возмутился Феликс.– Мы здесь, на Либии, сами себе господа.

– Речь идет об угрозе Светлому кругу, и Либии в том числе.

Но Феликс на эти слова только рукой махнул. Отца своего он никогда не видел, мать умерла при родах, и с тех пор он вольная птица, без всяких обязательств, если не считать обязательств вассальных перед имперской короной. Нет слов, поболтаться по чужим странам и даже планетам он не прочь, но чтобы вот так, с бухты-барахты, по чьей-то воле и в компании людей незнакомых и даже подозрительных – нет уж, увольте. Феликса Садерлендского ждет не дождется сегодняшней ночью в своей уютной спаленке прекрасная Лилия, и вот к ней-то он как раз и отправится, предоставив другим полную свободу в совершении безумных поступков.

– Кто тебя ждет сегодня ночью? – переспросил очнувшийся от задумчивости Гиг Мессонский.

Но Феликс сделал вид, что не расслышал вопрос Мессонского принца, и покинул его покои. Если Гигу доставляет удовольствие общество помешанных – это его проблемы, но у барона Садерлендского совсем другие вкусы. Отправляться в какую-то вселенскую дыру, где, скорее всего, приличного кабака не найдешь, благодарю покорно. А Гиг просто глупец, если позволяет морочить себе голову авантюристке, которая в довершение всех бед называет себя его сестрой. Нет, как вам это понравится, у Гига Мессонского и Феликса Садерлендского одна сестра на двоих! К тому же она и Птаха Арлиндского приплела – получите братца! А этот Андрей Ибсянин тот еще тип, по лицу видно.

В «Серебряной рыбке» пахло, как водится, рыбой тухлой. Феликс этого запаха не выносил, но зато вино здесь было отменное, да и хозяином кабака был его старый знакомый по прозвищу Летучий Зен – бестия еще та, но осведомленнее его в Бусоне не было человека.

– Выкладывай, морская крыса, что ты знаешь о Пигале Сиринском,– сказал Феликс, поудобнее устраиваясь за столом.

– О,– только и сумел вымолвить Летучий Зен, и лицо его заметно побледнело.

Для поднятия духа Феликс налил ему полную кружку его вина, за свой счет разумеется. Даром этот прохиндей ничего рассказывать не будет, но золотая монета послужит, будем надеяться, стимулом его красноречию.

– Величайшая личность! – выдохнул Летучий Зен, отставляя в сторону опустевшую кружку.– Кентавр Семерлинг и магистр Пигал – самые светлые головы из тех, которых мне довелось видеть. И конечно, я буду страшно рад вновь приветствовать их в славном Бусоне.

– Тебе придется подождать,– хмуро бросил Феликс.– Пока что они сюда не собираются.

– Ах вот как! – Летучий Зен даже расслабился от облегчения.– А я, грешным делом, уже испугался.

Феликс засмеялся:

– То-то, я смотрю, завел волынку: «величайший», «светлые головы». Давай выкладывай все начистоту.

Но как раз выкладывать все начистоту у Летучего Зена не получалось – пришлось увеличить плату еще на один золотой.

– Смотри, Зен, человек я небогатый, но рука у меня тяжелая.

Бывший арлиндский шкипер, а ныне бусонский кабатчик предостережению барона Садерлендского внял, поскольку за время долгого знакомства успел уже изучить буйный нрав своего сегодняшнего гостя. Благородный Феликс на весь Бусон славился несдержанностью на язык и на руку, а о его ночных похождениях складывались легенды. Летучий Зен для придания солидности своему рассказу со значением огляделся по сторонам и понизил голос почти до шепота. В замызганном сотнями грязных сапог и потных рук зале сидело не более десятка завсегдатаев, на скромность которых вполне можно было положиться, поскольку их вечно заплетающиеся языки даже при большой охоте не смогли бы связать больше пары слов.

– Когда умерла ваша матушка, благородный барон, я буквально излазил весь Бусон по поручению вашего дедушки барона Садерлендского в поисках кормилицы, но так ее и не нашел.

Феликс удивленно отставил кружку:

– Почему?

– Не в обиду будет сказано вашей милости, но никто не соглашался вскармливать дьявольское семя. Даже ваш дедушка, и тот рад был сплавить вас подальше.

– Ты в своем уме, негодяй?! – возмутился Феликс.– Ты кого назвал дьявольским семенем?!

Летучий Зен на всякий случай отодвинулся подальше от нервной бароновой руки, затянутой в замшевую перчатку:

– Должен вам сказать, ваша милость, что ваш батюшка, долгие ему лета, тоже был скор на расправу. А между тем нет на Либии человека, который сделал бы ему больше добра, чем я. Что же касается вас, благородный Феликс, то и вовсе кабы не старый шкипер Летучий Зен и горничная вашей матушки Эна, то не сидели бы вы сейчас за столом и не грозили бы запустить в меня моей же кружкой. Вот она, баронская благодарность!

Летучий Зен хотел было уже и слезу уронить, но передумал. Уж больно свирепо смотрел на него Феликс.

– Батюшка-то ваш Герой из Героев, звездный князь и все такое, но... Если вы, ваша милость, кружку на стол не поставите, то я больше ничего вам не скажу. Давеча вы с его высочеством Гигом всю посуду мне перебили, и опять за свое.

– За посуду тебе заплатили, негодяй,– возмутился Феликс, но кружку в сторону отставил.– Ладно, говори все как есть.

– Так я, ваша милость, ничего такого не знаю, только слухами живу. Там кусочек отломишь, потом в другом месте кусочек.

– Вываливай свои кусочки, Зен, пока у меня терпение не лопнуло.

– Только вам, благородный барон, другим бы под пыткой не сказал... Совершенно случайно слышал, когда под дверью стоял, как просвещеннейший Семерлинг, кентавр и все такое, сказал достойнейшему Пигалу, мудрейшему дознавателю и все такое, что батюшка ваш, князь Тимерийский, связан с Черной плазмой и вроде бы с Сагкхом в друзьях.

– Ты в своем уме, идиот? – даже не очень возмутился Феликс, поскольку ни на грамм Летучему Зену не поверил.

– Люди мы маленькие,– скромно заметил кабатчик, вытирая засаленной тряпкой грязный до тошноты стол,– а только о чем слышал, о том и сказал. Поэтому и кормилицу вам никак найти не удавалось, пока императрица Асольда, которая тогда была еще принцессой и кормящей матерью, не взяла вас к себе и не вскормила сама.

– Так этот князь Тимерийский и Гигу доводится отцом?

– Только исключительно вам, благородный барон, и только исключительно на ухо: да.

– И Птаху Арлиндскому тоже?

В ответ Летучий Зен только руками развел, словно извиняясь на чужое чрезмерное усердие.

– Так ведь звездный скиталец, Герой и все такое, где уж тут бедным девушкам устоять? А потом, дьявольские камни из замка Крокет что-нибудь да значат. Колдун был, конечно, не из последних. Меня в крысу собирался превратить, еле-еле достойнейший Пигал сумел отстоять.

– Не мели чепухи,– вяло махнул рукой Феликс, задумчиво разглядывая пятна от пролитого на стол вина.

– Весь Бусон видел, как он благородного барона Краулендского живьем спалил вместе со слугой. А вы говорите чепуха, ваша милость. А сколько там народу подавили, кошмар. Серьезным человеком был ваш батюшка, худого слова про него не скажу. При мне в арлиндском кабаке двух человек до смерти кулаками зашиб, а третьему и вовсе голову снял.

– Ну это не бог весть какой подвиг.

– Так оно конечно,– подтвердил Летучий Зен.– Прошлый раз, когда вы с его высочеством Гигом осерчали, так мы уж отливали, отливали, благо море рядом. Оно конечно, вода у нас бесплатная, но трудов, трудов сколько!

Феликс Летучего Зена уже не слышал. Не то чтобы история собственного рождения была для него тайной за семью печатями, но наиболее важные подробности от него, оказывается, скрыли. Конечно, насчет дружбы князя Тимерийского с Сагкхом Летучий Зен приврал, но, видимо, этот звездный Герой действительно был изрядным колдуном, коли на его отпрысков до сих пор нервно дышит бусонское простонародье. «Серебряная рыбка» потихоньку наполнялась посетителями, которые вели себя пока довольно тихо, смущенные присутствием знатного гостя, но не приходилось сомневаться, что крепкое мессонское вино скоро развяжет им языки. Ни к ругани, ни к драке у Феликса сегодня душа не лежала, а потому, распрощавшись и с Летучим Зеном, и с «Рыбкой», он отправился к баронессе Лилии, но по рассеянности оказался у баронессы Мины, где и остался на ночь, не очень огорчившись недоразумению, поскольку и вино в доме барона Лирийского было отменным, и сама Мина приняла забредшего на огонек гостя, как и подобает скромной жене отсутствующего по причине крайней занятости мужа.

То ли вино на него подействовало, то ли горячие ласки баронессы Лирийской, но к утру Феликс почти начисто забыл вчерашние неприятности и был страшно удивлен, встретив в покоях Гига Мессонского все ту же очаровательную компанию, к которой добавился еще и расфуфыренный как павлин Птах Арлиндский. Все-таки у арлиндцев абсолютно нет вкуса. Ну кто, скажите, надевает коричневый камзол к темно-зеленым штанам? Феликс, конечно, не удержался бы от язвительного замечания в адрес незваного гостя, если бы не присутствие императрицы Асольды Мессонской, которая взглянула на беспутного гуляку с грустью и укоризной. Новоявленная сестрица Лулу и вовсе надувала губки, словно барон Садерлендский чем-то ее смертельно обидел. Ибсянин Андрей хмурил густые брови, а Птах Арлиндский равнодушно зевал. И это в присутствии императрицы – ну и нравы у них там в Арлиндии! Чучело деревенское. И похоже, вся благородная семейка готовилась обрушить шквал негодования на голову подгулявшего братца.

– Мы отправляемся немедленно,– сказал Гиг.– Больше ждать некого.

Выходит, ждали только барона Садерлендского, чтобы дружно сойти с ума. Феликс уже открыл рот, чтобы высказать свои сомнения по поводу столь поспешного и непродуманного решения принца Гига, но императрица Асольда уже благословила сына на ратный труд, и барону Садерлендскому не осталось ничего другого, как последовать за своим сюзереном.

То ли похмелье сказалось на самочувствии барона, то ли бессонная ночь, проведенная в объятиях красавицы, дала о себе знать, но только он продремал в седле всю долгую дорогу до местечка Олен, куда за каким-то дьяволом понесло разношерстную компанию.

Очнулся Феликс только тогда, когда Птах Арлиндский довольно недружелюбно толкнул его в плечо:

– Просыпайся, барон пиковый, приехали.

– От червонного слышу,– огрызнулся Феликс, недовольный тем, что его разбудили.

Настроение у барона Садерлендского было гаже не придумаешь, но он все-таки не мог не отметить красоты мессонского пейзажа и указать на него крикливому арлиндцу. Ничего подобного в его захудалом королевстве конечно же не было и быть не могло. Птах Арлиндский засмеялся, а на губах трефового Андрея появилась кривая усмешка – та еще парочка, зря Гиг с ними связался.

– Мы находимся на планете Вефалия,– обрадовала Феликса белокурая Лулу.

Вефалия так Вефалия. Хотя Феликс никак не мог взять в толк, как же они здесь очутились – ехали, ехали, и на тебе. А так место даже приятное – травка зеленая, цветочки на лугу, коровки вдалеке пасутся, мирные поселяне кланяются проезжающим мимо господам, и, судя по одежке и добротности усадеб, живут они побогаче мессонцев. А тут еще одна молоденькая поселянка мило улыбнулась Феликсу.

– А что это за чучело волосатое? – удивился Гиг Мессонский, чем отвлек барона от грешных мыслей.

Более всего работающие на полях существа были, по мнению Феликса, похожи на либийских мухоров, но гораздо трудолюбивее и росточком поменьше.

– Это рески, самые заклятые наши враги,– пояснила Лулу.

– Они что же, разумные? – удивился Феликс.

– Мы находимся за пределами Светлого круга,– напомнил спутникам Гиг,– так что привыкайте.

К чему привыкать-то, к этим образинам? Феликс, приглядевшись повнимательнее к работающим на полях существам, пришел к выводу, что рески отнюдь не самые отвратительные из них. А о внутренних недостатках этих поразительных уродов барон вообще судить не брался. В свете открывшихся фактов ему и улыбка молодой поселянки не показалась такой уж искренней. Черт его знает, что у нее под юбкой. Принесло же в страну – ходи да оглядывайся.

– Поздравляю, ваше высочество, с такими подданными,– съехидничал Феликс в адрес Лулу,– все как на подбор рогатые, мохнатые и хвостатые.

– Главное, что они все разумные,– усмехнулся Птах Арлиндский.

– А на что мне ее разум при волосатых ногах? – возмутился Феликс.

– У кого ноги волосатые? – не понял Гиг.

Но барон Садерлендский только рукой махнул, донельзя огорченный открывшейся перспективой. Собственно, перспектива, в смысле появившегося на горизонте вефалийского императорского замка, была отнюдь не дурна, сомнения одолевали Феликса по поводу его обитателей. Вот и сестрица Лулу ходит в штанах, и юбки на поселянках подозрительно длинные. Словом, есть повод для сомнений и огорчений. Стоило ли покидать Бусон и отказываться от фиалки Гигова сердца несравненной Мины, чтобы оказаться в зверинце.

– Великолепный замок! – прервал размышления барона Садерлендского дурацкими восторгами Птах Арлиндский.

Возможно, в зачуханной Арлиндии подобной величины замки в диковинку, но в просвещенной Мессонии умеют строить никак не хуже. Взять хотя бы замок Крокет, воздвигнутый много веков тому назад предком барона Феликса. Величиной он поменьше этого вефалийского курятника, но изяществом линий и надежностью стен может с ним поспорить. Ворота вефалийского замка распахнулись даже раньше, чем прекрасная Лулу окликнула загоравшую на стенах стражу. Феликсу расторопность обслуги понравилась. Уважение народа к особам царствующего дома – верный признак цивилизованности и стабильности государства. Так говаривал в свое время великий мессонский полководец Гиг Сигирийский, и барон Садерлендский был с ним абсолютно согласен. Понравились ему и приветственные крики вмиг собравшейся толпы. Крики предназначались принцессе Лулу, которая внимала им с истинно королевским равнодушием. Вефалийское воинство, взявшее на караул, барон тоже одобрил – парни рослые и бравые, с хваткой людей бывалых. Что же касается фрейлин, высыпавших навстречу гостям, то излишне придирчивого мессонского наблюдателя одолевали сомнения. Личики попадались очень даже симпатичные, но вот покрой платьев его раздражал. Уж очень многое эта пестрая до отвращения материя скрывала из того, что скрывать преступно, если, разумеется, товар высшего качества.

Его высочество Гиг Мессонский уже знакомился с представителями местной знати, и Феликс поспешил к нему присоединиться, дабы не уронить достоинства имперского барона.

– Канцлер Гельфийской империи досточтимый Весулий,– представила унылого тощего человека принцесса Лулу.

– Просвещеннейший Пигал Сиринский, член Высшего Совета Светлого круга.

Вот тебе раз! А Феликс поначалу посчитал этого похожего на сказочного гнома человечка в пестром костюме местным шутом. Пожалуй, шустрому старичку только дурацкого колпака и не хватало. А канцлер Весулий, если судить по лицу, гнилыми лимонами подавился. Да разве может быть у высшего чиновника уважающей себя империи такое выражение лица, скажите на милость?

Внутреннее убранство вефалийского замка барону Садерлендскому тем не менее понравилось. Очень может быть, что глаза его стали потихоньку привыкать к пестроте местных красок. Но главным образом на настроение мессонского барона благотворно подействовало богатство вефалийского стола, пришедшееся по его вкусу и желудку. Местное вино тоже было превосходным, да и собравшаяся за столом компания Феликса уже не раздражала, а с одной из своих симпатичных соседок он даже завел разговор дружеского характера. Прелестницу звали Сабиной, и была она из древнего рода гельфийских графов, служивших императорам еще до Великого поражения. Что это за Великое поражение, Феликс уточнять не стал, зато полюбопытствовал, отчего это у вефалийцев такая странная мода. Соседка пояснила любезному барону, что странную моду ввела императрица, мамочка прекрасной Лулу, с тех пор она и прижилась при вефалийском дворе.

– У нее что же, кривая шея? – понизил голос до шепота Феликс.

– Императрица Лулу – прекраснейшая из гельфиек,– обиделась на гостя Сабина.– А мода эта была введена для того, чтобы женская плоть не отвлекала императора от дел.

– Мыслящий, судя по всему, у вас государь,– предположил Феликс и, как выяснилось, не ошибся.

– Вы, вероятно, оставили жену в родных краях?

– Боже упаси! – ужаснулся Феликс.– Я слишком застенчив, сударыня, чтобы жениться.

– Это сразу же бросается в глаза,– заметила прекрасная соседка с ласковым смешком.

Приняв на грудь еще один кубок вефалийского вина, Феликс решил махнуть рукой на волосатые ноги. В конце концов, разве это главное в женщине, тем более что на ощупь ножки Сабины были весьма соблазнительны.

– Вы увлекаетесь, барон,– упрекнула его соседка.

– Это у меня с детства,– пояснил Феликс.– Не знаю, куда деть руки, поэтому приходится держать их на коленях.

– Должна вам заметить, что это мои колени.

– Во всем виноват недостаток освещения,– извинился барон.– Наше дневное светило гораздо ярче вашего. А как, кстати, у вас обстоит дело со светилом ночным?

– Вы хотите, чтобы я вам его показала?

– Был бы вам очень обязан.

– Но ведь мое присутствие не обязательно,– пожала плечиками Сабина.– Для этого достаточно выйти на террасу, когда стемнеет.

– Я, видите ли... от рождения близорук и боюсь, что без вашей помощи мне ночного светила обнаружить не удастся.

К сожалению, ужин закончился неожиданно быстро. А расчет барона Садерлендского на танцы не оправдался. Пигал Сиринский незамедлительно пригласил молодых людей для конфиденциального разговора.

– Странные нравы на этой Вефалии. Нельзя же так бесцеремонно обращаться с гостями,– выказал недовольство барон, но понимания не встретил.

Пигал прыгал по комнате растрепанным козленком и болтал без умолку. Феликс его почти не слушал, обдумывая план совращения прекрасной Сабины уже этой ночью. Барону Садерлендскому мешал не столько болтливый Пигал, сколько лимонно-молчаливый Весулий, приходившийся его новой подружке папой. Эти отцы, братья, мужья всегда путаются под ногами у предприимчивых людей, мешая им осчастливить прекрасных женщин.

– Мы обнаружили четыре карты на столике в покоях принцессы Лулу и тотчас же поняли, что игра началась.

– Простите,– встрепенулся Феликс,– а как они туда попали?

– Человек молодой,– укоризненно глянул в его сторону Пигал Сиринский,– добропорядочность вефалийской принцессы вне всяких подозрений.

– Так я и не подозреваю. Просто если бы я обнаружил посторонний предмет в своих покоях, то подумал бы, что его оставила любовница.

– Я тебе вырву язык, Феликс, если ты не угомонишься,– сказала Лулу.

Сестрица Лулу была серьезной девушкой, а потому Феликс благоразумно промолчал в ответ на столь ясно выраженное неудовольствие. К тому же в эту самую минуту сиринский гном вручил барону карту под знаком пик, на которой вместо благородного кавалера было изображено нечто невообразимое. Феликс даже брезгливо поморщился при виде столь отвратительного существа.

– Это вызов, господа,– пропищал сиринец,– и всем нам, вместе взятым, и каждому из вас в отдельности.

– Вы хотите сказать, что эта образина вызывает меня на поединок? – поразился до глубины души Феликс.– А что плохого я ему сделал?

Пигал Сиринский укоризненно глянул на барона. Садерлендский более всего напоминал своего папочку и внешностью, и распутным поведением. Вместо того чтобы слушать почтенного магистра, он весь вечер шептался с юной кривлякой Сабиной, чем ужасно нервировал досточтимого Весулия, которому как раз сейчас следует соблюдать спокойствие. Хорошо хоть трое других кавалеров на вид серьезнее пикового. Взять хотя бы Птаха Арлиндского – очень рассудительный молодой человек, весь в матушку свою, Елену. Именно Елена Арлиндская была бы самой подходящей парой беспутному Тимерийскому, именно ее сватал в свое время магистр, но, увы, мудрость у легкомысленной молодости не в цене. Нет, императрица Лулу тоже очень достойная женщина, но уж слишком взбалмошная, не вслух будет сказано.

– А почему мне такой урод достался? – обиделся Феликс.– У Птаха и то поприличней будет.

– Уймись, барон,– шикнул на него Гиг.– Торгуешься как на базаре. Что выпало, то и выпало.

– Нет, как вам это понравится?! Феликс возмущенно всплеснул руками. Подсовывают черт знает что, и слова в ответ не скажи. Что же это за порядки такие? С Гига, конечно, спрос невелик, он тиран известный, но Пигал Сиринский кажется вроде приличным человеком.

Не будь просвещеннейший магистр давно и неудачно знаком с батюшкой барона Садерлендского, он, возможно, принял бы эту тираду за комплимент, но опыт – великая вещь, и не вздорному мальчишке торжествовать в словесной дуэли над человеком, не один десяток лет с честью несущим тяжкую ношу просвещения по планетам Светлого и Темного кругов.

– Не обращайте на Феликса внимания,– утешил расстроенного сиринца Гиг.– У нас в Мессонии его называют бусонской язвой, и вся империя вздохнула с облегчением, узнав, что он отбыл в чужие края.

Просвещеннейший Пигал благодарно кивнул принцу в ответ на поддержку. Гиг, похоже, пошел в своего дедушку, знаменитого полководца барона Сигирийского, человека, которого магистр не назвал бы добродетельным, но бесспорно обладавшего достоинствами государственного деятеля большого масштаба.

– Допустим, я убью это чучело,– сказал неугомонный Феликс,– а какая мне в том корысть?

– При чем тут корысть, человек молодой?! – возмущенно фыркнул Пигал.– Речь идет о спасении Светлого круга.

Этот пиковый барон непременно доконает магистра Пигала и довершит дело, начатое его отцом двадцать лет назад. Поразительное легкомыслие, просто поразительное.

– Ты сначала убей,– спокойно сказал Андрей Ибсянин,– а уж потом...

Что потом, трефовый кавалер не сказал, видимо, не счел нужным распространяться на эту тему. Очень серьезный молодой человек и очень загадочный. Ибис вообще сомнительная планета, а о матушке Андрея Ибсянина магистр знал только то, что она очень ловко орудует копьем. Нет слов, все четверо очень симпатичные молодые люди, и если бы Пигалу предстояла попойка в сиринском или мессонском кабаке, то он без раздумий отправился бы туда в столь развеселой компании, но, к сожалению, деяние им предстояло совершить куда более значительное. Безусловно, только Пигал Сиринский мог претендовать на роль разума в предстоящей экспедиции, поскольку мессонцы и ибсянин могли поспособствовать благому начинанию только мышцами. Да и нельзя требовать многого от людей, выросших на захолустных планетах и не имеющих понятия о правилах Большой Игры, ведущейся на дороге гельфов. Честно говоря, и сам Пигал смутно представлял себе эти правила, да и суть игры была ему непонятна, как не понятны и ставки. Но карты сданы – и хочешь или не хочешь, а играй! А главное, посоветоваться не с кем, ну разве что с Весулием. Хотя и Весулий ничего умного пока не присоветовал, да и неразумно было требовать от старого гельфа прозрений там, где один из виднейших членов Высшего Совета мог лишь пожать плечами. Игра была начата сорок лет тому назад на развалинах замка Лорк-Ней, и, будет ли когда-нибудь конец связанным с нею сюрпризам, магистр даже и не загадывал. Высший Совет обещал прислать на помощь Пигалу высокомудрого кентавра Семерлинга, но кентавр почему-то задерживался, и магистр даже не знал, огорчаться по этому поводу или радоваться. Что ни говори, а Семерлинг тот еще фрукт, не раз подставлявший своего старого знакомого под удары судьбы и обстоятельств. Конечно, легче всего было бы, сославшись на возраст и усталость, попросить отставку и вернуться на благословенный Сирин, но ведь никто отставки просвещеннейшего Пигала не примет по той простой причине, что в Высшем Совете, как ни прискорбно это сознавать, нет достаточно широкой спины, за которую он мог бы спокойно спрятаться, не испытывая при этом душевного дискомфорта. Мужи там, конечно, заседают мудрые, но старые и вялые, которым скакать по планетам Темного круга не с руки. Да и кто из них знает обстановку здесь лучше, чем просвещеннейший Пигал?

Ночное вефалийское светило бросило свой переменчивый взгляд на руки магистра и презрительно подмигнуло. Руки действительно не впечатляли, но ведь никто не требует от Пигала бранных подвигов, для этого существуют Герои, а вот что касается мозгов, то тут он любому великану может дать фору.

Девичий смех отвлек магистра от трудных размышлений. Какая-то парочка вынырнула из-за дальней колонны и устремилась к перилам террасы, не заметив прогуливающегося поодаль пожилого человека. Разумеется, Пигал Сиринский не собирался подсматривать за влюбленными, воркующими о своих мелких, в свете возникающих перед человеческой цивилизацией проблем, делишках, но деваться ему было некуда, поскольку даже его громкий кашель не был услышан и утонул в чужих причмокиваниях и придыханиях. Конечно, это был все тот же барон Феликс Садерлендский, которому дурная наследственность спать не давала. Возможно, Пигал так бы и ушел с террасы, оставив человека молодого наедине с совращаемой девушкой, но этой девушкой была Сабина, дочь его старого друга Весулия. И со стороны магистра было бы величайшей подлостью игнорировать гибель в объятиях нахального распутника невинного и наивного создания.

– Стыдно, человек молодой, обманывать невинное дитя,– громко сказал Пигал.

– А где дитя? – удивился Феликс, выпуская от неожиданности добычу из рук.

Смущенная Сабина тут же скрылась за ближайшей колонной, оставив расстроенного барона один на один с малосимпатичным и прилипчивым старикашкой. Нет все-таки справедливости на этом свете – посылать человека, можно сказать, на гибель и при этом мешать ему наслаждаться последним в жизни поцелуем.

– Ваш старый мессонский знакомый охарактеризовал вас, магистр, как мудрого и терпимого человека, но вы меня разочаровали, и теперь я думаю, что Летучий Зен ошибся, давая вам столь высокую опенку. Нельзя же в наше бурное время быть столь непроходимо старомодным. Вам не кажется, что это верх неделикатности, столь бесцеремонно вмешиваться в чужой разговор?

– Человек молодой,– возмутился Пигал,– я прожил на этом свете более семидесяти лет, и не вам учить меня хорошим манерам. Малышка Сабина дочь моего друга, и я не позволю вам разбить ее сердце.

– У вас стиль, магистр, как у моего братца Гига Мессонского,– усмехнулся Феликс.– Проще надо смотреть на жизнь. Не стал бы я разбивать сердце красавицы, меня интересовали только ее ноги. Поскольку появились подозрения, что они излишне волосаты. Теперь эти подозрения будут мучить меня всю оставшуюся жизнь.

– Человек молодой,– зафыркал Пигал,– нет в этом мире женщин более прекрасных, чем гельфийки. И волос у них на теле не больше, чем положено по всем канонам человеческой красоты.

– Вы меня успокоили,– расплылся в улыбке Феликс.– Одно мне непонятно: откуда у столь высоконравственного человека, почтенного старца, такие познания по части женского тела?

Нет, каков негодяй, просто невероятная наглость! Почтенному, убеленному сединами магистру говорить в лицо такие вещи. Это уже не бусонская, это какая-то меж-планетная язва, которую просто опасно выпускать на дорогу гельфов.

Но, увы, выпустить все же пришлось. Пигал лично проследил, чтобы молодые люди почерпнули необходимые знания из светящегося шара – ключа к дороге гельфов. Особенно пристально он наблюдал за пиковым кавалером, опасаясь, как бы легкомысленный барон не проманкировал той процедурой и тем бы не сорвал дело, обрекая и себя, между прочим, на вечные скитания в каком-нибудь захолустье Темного круга. Однако Феликса светящийся шар заинтересовал, и он без колебаний положил на него свою пятерню. Растопыренные пальцы ушли в глубь оболочки, которая на вид смотрелась прочнее прочного.

– Чертова игрушка,– только и сказал донельзя удивленный барон.

– С этой минуты,– торжественно произнес Пигал,– где бы вы ни оказались, полученные и отпечатавшиеся в подсознании сведения выведут вас к ближайшей станции и далее, по дороге гельфов, в нужную вам точку.

– По-моему, в моих мозгах ничего не отпечаталось,– усомнился Феликс, разглядывая свою руку.

– Человек молодой, если у вас есть мозги, то все, что нужно, они уже получили,– наставительно заметил Пигал.

– В наличии мозгов имперский барон как раз и сомневается,– съязвил Птах Арлиндский.

– Обращаю ваше внимание, просвещеннейший Пигал,– немедленно отреагировал на выпад арлиндца Феликс,– что мне, а в моем лице и всем баронам Мессонской империи было нанесено тягчайшее оскорбление, смываемое только кровью.

– Я не согласна с Птахом,– сказала Лулу.– Мозги у Феликса есть, но они давно скисли от безделья.

Оскорбленный барон вновь было воззвал к члену Высшего Совета, но был остановлен Гигом Мессонским:

– Хватит паясничать, Феликс, сейчас не до шуток.

Пигал с его высочеством был совершенно согласен. Хотя поначалу он принял разглагольствования Феликса за чистую монету и хотел уже было вступиться за него, чтобы унять страсти. Но, к счастью, хватило выдержки не ввязываться в шутовское представление, устроенное бароном, и не ронять себя тем самым в глазах молодежи.

– Я все-таки не понимаю,– сказал серьезный Андрей Ибсянин,– как полученные нами знания позволят нам добраться до существ, изображенных на картах?

– А я что говорил,– немедленно поддержал его Феликс.– Разумный человек, если он не принц и не принцесса, обязательно спросит о главном.

Просвещеннейший Пигал поспешил прояснить ситуацию:

– Вам никого не надо искать, люди молодые. Стоит вам только ступить на дорогу гельфов, как эти существа вас сами найдут. Удара можно ждать с любой, самой неожиданной стороны.

– Новое дело! – хмыкнул Феликс.– Против нас будет действовать целая орда, а мы выступаем сиры и босы.

В этот раз никто Феликсу не возразил – пиковый был кругом прав. А просвещеннейший Пигал слишком уж легкомысленно подталкивает молодых людей навстречу неодолимым силам.

– Наши ресурсы уже мобилизованы,– пояснил Пигал.– И Герои Парры, и гельфы обеих планет пойдут к нам на помощь по первому же зову. Но беда в том, что никто не знает куда.

– Иными словами,– дополнил магистра Феликс,– нас используют в качестве живца, чтобы рыбка клюнула?

– Можно сказать и так,– кивнул Пигал.– А чтобы обеспечить связь, мы с Лулу пойдем вместе с вами.

– Девчонку, по-моему, брать не стоит,– засомневался Феликс.

На что получил отповедь от просвещеннейшего члена Высшего Совета:

– Ее высочество Лулу обладает такими познаниями и способностями, без которых ваше блуждание по планетам Темного круга будет втройне опаснее. Она магистр Белой магии, как и ваш покорный слуга.

Просвещеннейший Пигал сказал не всю правду, поскольку достойнейшая Лулу не чужда была и магии Черной, но на этой скользкой теме не следовало, пожалуй, заострять внимание почтенного собрания. Что же касается самого магистра и члена Высшего Совета, то он Черную магию, безусловно, осуждал, но, увы, создавшаяся критическая ситуация не располагала к излишней щепетильности.

– Выступаем двумя группами,– обозначил диспозицию будущей кампании Пигал.– В первую группу войдут барон Садерлендский и досточтимый Андрей Ибсянин, во вторую – принц Гиг и принц Птах. С первой пойду я, со второй – принцесса Лулу. Есть вопросы?

– Есть,– выступил вперед Феликс.– Так все-таки нам дадут оружие или пошлют в бой с голыми руками?

В ответ просвещеннейший Пигал лишь кивнул головой досточтимому Весулию. Гельфийский канцлер покинул собрание, чтобы вернуться через минуту с длинным ящиком и небольшой шкатулкой. В ящике были мечи с зеленоватыми клинками, подобные тому, что носила у бедра принцесса Лулу. Феликсу мечи не понравились. Впечатление было такое, словно они заржавели и заплесневели одновременно.

– Не советую трогать лезвие пальцами,– предупредил Пигал,– а языком тем более.

– Зря предупредили,– сказал Птах Арлиндский,– особенно про язык. У некоторых он явно длинноват.

Барон Садерлендский в долгу, конечно, не остался бы, но в этот момент канцлер Весулий открыл заветную шкатулку, и внимание присутствующих сосредоточилось на ней. Ждали чего-то совершенно необыкновенного, но получили всего лишь перстни с черными мутными камнями, довольно небрежно вставленными в серебряные оправы.

– Это слезы Сагкха,– сказал, понизив голос, Пигал Сиринский.– Ваш батюшка почему-то оставил их в замке, отправляясь в свой последний поход. Я долго думал, отдавать их вам или нет, но все-таки решился. Не знаю, помогут они вам или станут обузой, но прибегать к ним стоит только в самом крайнем случае.

Феликс Садерлендский первым нацепил камень на палец, недослушав прочувственной речи магистра.

– Мне нравится,– сказал он, разглядывая перстень.– Хотя милый папочка мог бы оставить своим отпрыскам в наследство что-нибудь и посущественнее.

– Уверяю вас, человек молодой, что слезы Сагкха – страшное оружие, способное без труда спалить этот замок дотла.

– Не будем искушать судьбу подобными примерами, просвещеннейший Пигал,– взмолился Весулий.

Канцлер был, конечно, прав, а магистр слегка увлекся. К тому же мешало волнение, охватившее его перед серьезным испытанием. Честно говоря, будь у Пигала Сиринского хотя бы малейшая возможность уклониться от этого похода, он обязательно воспользовался бы ею. Но, увы, не было в этой точке Вселенной никого, кто мог бы принять вызов неведомых сил, кроме сиринского магистра.

– Мы выступаем,– решительно сказал Пигал.– Немедленно. Долгие проводы – лишние слезы.

Слез, впрочем, никто проливать не собирался, разве что мрачное лицо канцлера Весулия соответствовало важности переживаемого момента, а все остальные окружающие магистра люди были уж слишком легкомысленными. У молодости есть, конечно, свои преимущества, но опыт – великая вещь. Он не даст умудренному жизнью человеку пропасть даже в самой безвыходной ситуации. Во всяком случае, Пигал Сиринский, отправляясь в пекло, очень надеялся, что так оно и будет.

Сюрпризы начались прямо у станции гельфов, из которой они выехали на резвых конях. Выехать-то выехали, но тут же оказались в воде, потому что посуху пути не было. Место, где размещалась станция, оказалось небольшим островом, объехать который вдоль и поперек можно было минут за пятнадцать. Собственно, это был даже не остров, а вершина скалы, поднимающаяся над безбрежной водной гладью.

– Я вас поздравляю, магистр,– сказал неугомонный барон Садерлендский,– из вас проводник, как из собачьего хвоста сито.

Надо признать, у барона были основания предъявлять счет Пигалу Сиринскому, поскольку именно он выбрал эту планету как первый шаг в неизведанное. И надо же, такой конфуз. Что, конечно, не оправдывает баронову грубость.

– Вернуться, как я понимаю, нельзя,– констатировал Андрей Ибсянин, оглядывая безнадежную в своей беспредельности гладь.

– Увы, человек молодой,– развел руками Пигал,– вернуться на Вефалию можно только с другой станции, которая, разумеется, есть на этой планете, но ее еще нужно найти.

Сидеть в седле на фоне полного бездорожья довольно глупо, а потому Пигал слез со своего смирнехонького гнедого и опустился на валун рядом с бароном Феликсом. Андрей Ибсянин занялся исследованием острова, оглядывая при этом чуть ли не каждый камень.

– Вы случайно не в курсе, магистр, у них на Ибисе все такие заполошные?

Ответить Феликсу Пигал не успел, поскольку его окликнул ибсянин:

– Взгляните, магистр, обвал свежий. Если с острова есть выход, то именно под обвалом он и погребен.

Барон Садерлендский тоже изволил оторвать задницу от нагретого камня, однако трудился он, похоже, зря. Обвал был надежным, и, чтобы сквозь него пробиться, требовалась целая армия землекопов и камнетесов с кирками и лопатами.

– Уж не хотите ли вы, милейший, заставить имперского барона вкалывать, как каторжника на руднике?

К счастью, Андрей Ибсянин не рассчитывал на трудолюбие имперского барона, во всяком случае, он посоветовал ему отойти подальше вместе с просвещеннейшим Пигалом.

– Видимо, собирается разбивать камни лбом,– предположил Феликс, но ошибся. Из руки ибсянина вырвался вдруг такой язык пламени, что барон невольно прикрыл глаза. А когда открыл их, то с изумлением обнаружил огромную дыру с запекшимися краями.

– Вот это да! – только и сумел вымолвить он.– Видел я фокусников и факиров, но трефовый любого за пояс заткнет.

– Это слеза Сагкха сработала,– пояснил магистр.

– Вот этот камень? – Феликс с уважением посмотрел на свою руку.– Но каким образом?

– Надо только захотеть,– спокойно сказал Андрей,– и все у тебя получится.

Очень может быть, если, конечно, Феликсу не достался испорченный камень. Но в любом случае пользоваться он им пока не собирался. Имперский барон – это вам не факир и даже не магистр Белой магии.

– Я разделяю ваше предубеждение против Черной магии, человек молодой, но категорически не согласен с тем же пренебрежением к магии Белой, которое прозвучало в ваших словах.

Завязавшейся было дискуссии не дал развернуться все тот же ибсянин, который без лишних проволочек проник в провал, ведя в поводу коня. Барону Садерлендскому ничего не оставалось делать, как последовать его примеру. Просвещеннейший Пигал двинулся следом за буйными сыновьями беспокойного отца, проклиная в душе тот час, когда коварный Семерлинг втравил его в эту нескончаемую историю. В тоннеле было довольно светло, хотя откуда исходит этот свет, понять оказалось нелегко. Барон Садерлендский едва не свернул себе шею, разыскивая окна, пока Андрей Ибсянин не указал ему на светляков, которыми были усыпаны стены. Недоверчивый Феликс отковырнул насекомое от стены и даже зачем-то попробовал его на язык, но ничего примечательного в нем не обнаружил. Более того, как только он оторвал светляка от стены, тот тут же и погас в его руках, но стоило приложить его к стене, как капризная букашка вновь вспыхнула. Просвещеннейший Пигал не мешал молодому человеку удовлетворять законное любопытство и даже задремал под мерный ход своего гнедого. Разбудил его крик все того же Феликса:

– Просыпайтесь, магистр, приехали.

Пигал открыл глаза и тут же закрыл их от нестерпимого света. Тоннель вывел искателей приключений на обширную поляну, заросшую по краям совершенно непроходимым на первый взгляд лесом.

– Надеюсь, травка здесь съедобная,– сказал Феликс, расседлывая коня,– самое время перекусить.

Пигал не возражал, Андрей Ибсянин пожал плечами. Обстановка вокруг была настолько мирной, что Пигал невольно вспомнил о родном Сирине, опрометчиво покинутом много лет тому назад. Вышедшее из зарослей животное показалось магистру похожим на благородного оленя, украшение сиринских лесов, о чем он и сообщил своим спутникам.

– Да бросьте, магистр,– махнул рукой Феликс.– Это мохнатое чудище как две капли воды похоже на либийского мухора.

– Я никогда не видел мухоров,– сказал Андрей,– но, по-моему, животное больше всего похоже на пятнистого кабана.

– По-вашему, бывают рогатые кабаны? – Пигал с нескрываемой иронией взглянул на ибсянина.

– У вас нелады со зрением, просвещеннейший,– посочувствовал магистру Феликс.

– Сиринцы на всех планетах Светлого круга славятся остротой глаз,– обиделся Пигал.

– Ладно,– кивнул головой барон.– Я соглашусь с вашей дальнозоркостью, магистр, если вы подтвердите, что вон из-за того куста к нам направляется либийская каракатица.

Увлеченный спором Пигал выпустил из поля зрения перспективу, а потому и прозевал совершенно немыслимой красоты создание, которое находилось от путешественников ну никак не далее чем в тридцати шагах. С такого расстояния принять прекраснейшую из прекрасных за каракатицу мог только слепой.

– А ваше мнение, ибсянин? – повернулся Феликс к брату.

– Я предпочитаю брюнеток,– буркнул тот не слишком любезно.

– Я абсолютно с вами согласен, просвещеннейший,– сказал Феликс,– животное было оленем, а эта блондинка – прекраснейшая из женщин.

Как кавалер отменно любезный, барон подхватился с места и походкой взалкавшего любви либийского индюка направился навстречу инопланетной индюшке. Ах молодость, молодость. В последний момент просвещеннейший Пигал спохватился и собрался было предупредить человека молодого, что он находится в Темном круге, где далеко не все золото, что блестит. Но, увы, запоздал – благородный барон уже рассыпал цветы своего красноречия перед местной красавицей. И громкое предупреждение магистра показалось бы в данной ситуации крайне неуместным и даже грубым, поскольку белокурое дитя прямо-таки сияло чистотой и невинностью. Прелестница была одета с непривычной сиринскому глазу незатейливостью, а проще говоря, кроме туники зеленовато-голубоватого цвета, на ней ничего не было. Нет, длина наряда была вполне пристойной, но, к сожалению, материя, из которой он был изготовлен, выглядела слишком прозрачной, и тело белокурой богини чересчур откровенно радовало глаз. Как человек отменно вежливый, магистр не стал при первой же встрече докучать девице замечаниями по поводу ее одежды, но попозже, если будет такая возможность, он обратит ее внимание на вефалийскую моду, которая больше подходит девушкам благородного происхождения.

– Вы не видели моего Арто, благородные люди? – прощебетала красавица.– Он такой забавный, но все время теряется.

– Я видел оленя,– сказал Пигал, склоняясь в изящном поклоне.

– Я говорю о своей собаке,– развела руками красавица.

– Магистр Пигал Сиринский,– представил своего спутника Феликс.– Один из самых возвышенных умов Светлого круга. Он делает нам с братом честь, сопровождая в дальнем путешествии. Мы, видите ли, задумали жениться, а обычай нашего клана таков, что жен следует непременно искать на других планетах.

– А вы с другой планеты? – всплеснула руками несравненная.

– Мы межзвездные скитальцы,– возвел глаза к небу Феликс.– И помыслы наши чисты, как девичья слеза.

Просвещеннейший Пигал в чистоту помыслов барона не верил, но опровергать его не стал. В конце концов, выдуманная Феликсом на ходу цель путешествия как нельзя более удачно скрывала цель истинную, о которой не стоило распространяться даже перед прекраснейшей из прекрасных.

– Мой брат Андрей,– представил ибсянина Феликс.– К сожалению или к счастью, но он, в отличие от меня, ищет в жены брюнетку. Есть, знаете ли, люди с недоразвитым вкусом.

– Вы не представляете, барон Садерлендский, как бы на вас обиделась моя сестра,– сказала красавица.– Она брюнетка.

– Будем считать, что я ничего не говорил,– прижал руку к сердцу Феликс,– кроме того, что страстно влюблен в блондинку.

– Зачем же вы отправились на другую планету за невестой, если дома осталось ваше сердце?

– Видите ли, несравненная, сердце мое со мной или, точнее, оно у ваших ног, ибо блондинка, о которой я говорю, это вы.

Красавица потупила глазки, и ее щечки порозовели. Просвещеннейший Пигал умилился такому явному проявлению скромности.

– Видите ли, несравненная,– передразнил барона Андрей Ибсянин,– на планете Либия, где моего брата угораздило родиться, говорят так цветисто, что иной раз и сами себя понимают с трудом.

Красавица засмеялась, и ее смех серебряным колокольчиком прозвенел в наполненном ароматами цветов воздухе. Если бы Пигал не сам выбирал планету чуть ли не в самом центре Темного круга, то он непременно бы решил, что его занесло каким-то чудом на родной Сирин, ибо открывшиеся его взору ландшафты были воистину сиринскими. То есть восхитительными в своей красоте, прелести и невинности. И расцвеченные множеством цветов луга, и весело зеленеющие вдали леса, и ласково голубеющее над головой небо – все это было слишком сиринским для истомившегося по родному дому сердца магистра.

– Планета как две капли волы похожая на Ибис,– сказал шагающий рядом с Пигалом Андрей.– Поразительно. А мы не заблудились, просвещеннейший?

Пигалу всего один раз довелось побывать на Ибисе, но визит был случайным и не оставил в сердце теплых воспоминаний. Ибис не показался ему тогда похожим на родной Сирин, но ведь каждый из нас хранит в памяти о родном доме только самое лучшее и, вглядываясь в чужую красоту, непременно находит в ней и нечто свое. Потому что понятия о красоте универсальны для всех планет как Светлого, так и Темного круга. Это сделанное магистром открытие порадует, надо полагать, его коллег на Сирине.

– Скажите, магистр, вы действительно видели оленя?– спросил Андрей Ибсянин.

– Человек молодой,– возмутился Пигал,– я обладаю уникальным зрением даже для сиринца.

– А каких девушек вы предпочитали в молодые годы, блондинок или брюнеток?

Вопрос был, конечно, бестактным, но, похоже, ибсяне вообще грубоватый народ, а потому магистр ответил без обиняков:

– Блондинок.

– Я так и думал,– неожиданно отреагировал ибсянин.

– А собственно, почему это вы так думали? – не сдержал возмущения Пигал.

– Потому что в первый момент мне показалось, что к нам направляется брюнетка.

Этот ибсянин просто слепой или дальтоник, хотя и дальтоник способен различать белое и черное. Но, если у человека молодого дефект зрения, возможно, свойственный всем ибсянам, то вправе ли воспитанный сиринец указывать на это пальцем? И уж тем более глупо возмущаться по столь прискорбному поводу.

– Послушайте, несравненная,– грубоватый ибсянин оставил магистра и принялся за красавицу, щебетавшую о чем-то своем с очарованным Феликсом,– как называется ваша планета?

– Релан,– отозвалась та, чуть повернув прелестную головку.– Вам нравится у нас?

– Я бы очень хотел взглянуть на вашу собаку,– хмуро бросил Андрей.

Невоспитанность ибсянина возмутила не только Пигала Сиринского, но и барона Садерлендского, и только несравненная блондинка не обиделась на грубость трефового кавалера, а засмеялась своим чудесным серебристым смехом, от которого даже у магистра замирало сердце.

– А вот и Арто.

Пес вынырнул из-за ближайшего куста и с радостным визгом бросился к ногам смеющейся хозяйки. Был он пятнист, необычайно лохмат, а уши на его голове торчали рожками.

– Ну вот и чудо зверь,– засмеялся Феликс в тон несравненной.– Тут вам и мухор, и пятнистый кабан, и даже ваш рогатый олень, просвещеннейший Пигал.

У магистра если и появились сомнения, навеянные чрезмерной подозрительностью молодого ибсянина, то при виде очаровательной собачки Арто они рассеялись. Конечно, на благородного сиринского оленя пес был мало похож, но если взять в расчет полумрак туннеля, а потом яркое светило, ударившее по глазам, то немудрено было ошибиться. Во всяком случае, ростом Арто был с сиринского оленя, а торчащие уши вполне можно было принять за рога. Нет слов, находясь за пределами Светлого круга, следует вести себя настороже, но излишняя подозрительность порой вредит людям больше, чем беспечность. А прогулка по планете Релан доставила Пигалу Сиринскому неизъяснимое наслаждение. К тому же его вдохновлял ужин в компании двух очаровательных девушек.

– И их не менее очаровательной и миловидной тетушки,– добавил с мрачной усмешкой Андрей Ибсянин.

– Какой тетушки? – удивился Пигал.

– Голубоглазой блондинки лет сорока—пятидесяти, вполне способной покорить сердце сиринского магистра. Кстати, одета она будет не по реланской, а по вефалийской моде – в платье до пола и с глухим воротом.

– А почему вы так уверены? – Пигал даже растерялся от прогнозов ибсянина.

– Потому что вы, магистр, захотели видеть ее именно такой, а планета Релан отличается, похоже, редкостным гостеприимством.

Сил спорить с подозрительным ибсянином у просвещеннейшего магистра не было, да и времени тоже, поскольку взору гостей уже открылось очень приличное здание, построенное в сиринском вкусе.

– Да здесь строят дворцы не хуже, чем у нас в Бусоне,– сказал громко Феликс.

Пигал даже фыркнул от возмущения – не хуже! Этот дворец ни в какое сравнение не шел с убогими либийскими жилищами. Впрочем, Либия – отсталая планета, которую сравнить можно разве что с Землей. На Земле Пигал никогда не был, но много слышал об этой планете от Феликса Тимерийского, деда своих нынешних молодых спутников. Как все-таки быстро летит время. Бедный Феликс. Здоровья ему точно хватило бы лет на сто, а он не дожил даже до тридцати.

Видимо, волна грустных воспоминаний, нахлынувших на магистра, помешала ему по достоинству оценить архитектурные изыски реланского жилища. Во всяком случае, очнулся Пигал от своих мыслей уже в роскошном холле, столкнувшись нос к носу с очаровательной, хотя далеко не молодой дамой, одетой по вефалийской моде, точь-в-точь как предсказывал язвительный ибсянин. Эта мысль о не к месту сбывшемся предсказании помешала просвещеннейшему магистру явить себя во всем блеске сиринского политеса. Встреча вышла несколько суховатой, и даже появление еще одной несравненной, но уже брюнетки, не сразу вывело просвещеннейшего из задумчивости. Брюнетка была не менее очаровательна, чем блондинка, но, увы, одежды на ней было еще меньше, а если быть предельно откровенным, то ее не было вовсе. Во всяком случае, в какой-то момент Пигалу так показалось, и он даже прикрыл в смущении глаза. Но с закрытыми глазами общаться с дамами не принято, и волей-неволей ему пришлось их открыть, чтобы тут же и вздохнуть с облегчением. Брюнетка была облачена, как и подобает девушке, в длинное вефалийское платье с глухим воротом. Вздох облегчения, однако, сменился холодным потом, который проступил на челе магистра. Все-таки он перегрелся под лучами реланского светила. Иначе с чего бы это почтенному сиринцу стали бы мерещиться обнаженные девушки вместо скромных и с достоинством одетых.

Тетушку двух очаровательных созданий звали Еленой, и, по ее словам, она принадлежала к знатному роду, ведущему свое начало от загадочных гельфийских поселенцев.

– Неужели наша Милена права, и вы действительно прибыли с другой планеты?

Миленой звали несравненную блондинку, которая трещала сейчас без умолку, рассказывая барону, как чудесно и весело проходят праздники на Релане. Что это за праздники и по какому поводу их устраивают, магистр так и не уловил, занятый глубокими, мерцающими голубизной глазами тетушки Елены. Что-то дрогнуло в, казалось бы, давно окаменевшем сердце сиринца, во всяком случае, в этот миг он готов был идти за этими глазами на край света. Отрезвила его кривая усмешка на губах Андрея Ибсянина.

– Как вам понравилась моя шутка? – спросил трефовый кавалер, когда вся компания направилась в соседнюю комнату к накрытому столу.

– Какая шутка? – не понял Пигал.

– С голой брюнеткой.

– Позвольте,– побурел от гнева магистр,– девушка одета с необыкновенной скромностью.

– А сейчас? – спросил ибсянин.

Возможно, просвещеннейший Пигал бурел бы и дальше, но для этого уже не хватало крови в его организме.

– Человек молодой,– просипел магистр севшим от негодования голосом,– я наслышан об ибсянской магии, но есть же наконец правила поведения в приличном обществе. Запомните, истинный кавалер никогда не поставит даму в столь неловкое положение, как это делаете вы.

– Так это ибсянин вытворяет фокусы с брюнеткой?– вмешался в разговор барон Феликс.– По-моему, несчастное дитя краснеет даже ягодицами. Стыдно, кавалер трефовый, стыдно.

– Ты можешь проделать то же самое со своей блондинкой,– спокойно отозвался Андрей.

– Я протестую,– всплеснул руками Пигал.– Прекратите издеваться над несчастными девушками.

Однако протесты магистра не произвели на ибсянина никакого впечатления:

– Для этого нужно только представить ее обнаженной.

Разумеется, имперский барон, бесстыдством никак не уступающий ибсянскому кудеснику, немедленно разоблачил Милену до состояния полной беззащитности. К удивлению Пигала, блондинка этого даже не заметила и обнаженной вела себя так же свободно, как и одетой.

– Это не люди, а фантомы,– пояснил Андрей.– Их создает наше воображение.

– Но позволь,– возмутился Феликс,– я же чувствую тепло ее руки. И талия у нее упругая и губки свежие. Когда я к ним прикоснулся...

– Плоть есть,– согласился ибсянин,– но что это за плоть и как она выглядит на самом деле, я не берусь судить.

Просвещеннейший Пигал Андрею не поверил. Это была слишком уж фантастическая гипотеза. Конечно, на своем веку сиринский магистр повидал немало и был даже знаком с Великим Магусом Хруса, который менял обличья, как иные люди платья, но делал он это сам по себе, а не по желанию окружающих. Пигал, принимая хрустальный бокал из рук тетушки Елены, как бы случайно слегка коснулся пальцами ее бархатистой кожи. С научной, разумеется, целью. Феликс, между прочим, оказался прав – это настоящая плоть. Конечно, иной раз мы идеализируем предмет своей страсти, наделяя несвойственными ему чертами, но не до такой же степени, чтобы превратить кикимору в прекрасную женщину.

– А внешность брюнетки ты мог бы изменить? – спросил Феликс у ибсянина.– Нос, скажем, вытянуть или уши отрастить?

– Я протестую,– возвысил свой голос Пигал до такой степени, что сидящая напротив несравненная тетушка вздрогнула и взглянула на него с удивлением.

– Брюнетка – это мой идеал,– тихо отозвался ибсянин.– А идеал трудно поддается исправлению.

Феликс на эти слова только плечами пожал. Раздеть женщину – это, прямо скажем, не самый замысловатый фокус. Подобные фокусы барону Садерлендскому и прежде не раз удавались, и даже без всяких магических заклинаний.

Далее обед протекал без происшествий. Просвещеннейший Пигал являл собой образец сиринской галантности, а Феликс Садерлендский – образец либийской живости. Ну а Андрей Ибсянин если и являл собой что-то, то, скорее всего, образец каменного истукана. Во всяком случае, на все попытки несравненной брюнетки Хилены завязать более близкое знакомство отвечал лишь пожатием плеч. Пигал вскользь заметил мессонскому барону, что Ибис – чрезвычайно странная планета. Отсюда, видимо, и недоверие молодого человека к женщинам вообще. Во всяком случае, Пигал Сиринский странностям сына Леды нисколько не удивился. Ну а завязавшийся вскоре разговор с достойной женщиной и вовсе отвлек внимание любезного сиринца от сумрачного ибсянина. Разговор был, в сущности, ни о чем, но для погрязшего во вселенских делах Пигала таил в себе неизъяснимое очарование давно минувших дней, когда его еще волновали глаза встречных женщин, а шелест юбок заставлял сердце биться чаще. Если бы кто-нибудь сейчас предположил, что просвещеннейший магистр влюбился, то он бы отверг это предположение с негодованием. В его ли годы пускаться в подобные авантюры. С другой стороны, сиринское воспитание не позволяло Пигалу сидеть букой на ибсянский манер и молча пялить глаза на женщину, словно она стена или шкаф. Надо сказать, что поведение ибсянина вносило в непринужденную обстановку, возникшую после сытного обеда, нервозную ноту. Несравненная брюнетка выглядела несчастной, и бросивший в ее сторону случайный взгляд магистр вдруг заметил, что она сильно подурнела. Это его слегка обеспокоило и даже нарушило ход мыслей, которыми он собирался поделиться со своей очаровательной и мудрой собеседницей. Пигал не удержался и взглянул на печальную брюнетку во второй раз. Увиденное настолько поразило его, что он не смог удержаться от крика. Причем это был крик не удивления, а ужаса. Несравненная брюнетка куда-то исчезла, а на ее месте сидело существо, напоминающее кикимору с Селы.

– Что происходит? – воскликнул с удивлением барон Садерлендский.

А происходило нечто несуразное, поскольку несравненные вместе со своей тетушкой меняли внешность с невероятной быстротой, так что от обилия ликов у Феликса в глазах зарябило. Что же касается блондинки Милены, то она стремительно превращалась в урода, весьма напоминавшего чудище с карты, подаренной Феликсу просвещеннейшим Пигалом. Барон Садерлендский схватился было за меч, но его остановил голос Андрея Ибсянина:

– Не убивай ее, барон, она безобидна. Все эти образы она черпает из твоей головы.

Просвещеннейший Пигал хоть и с опозданием, что, разумеется, никак не красило магистра Белой магии, но обрел-таки себя. Во всяком случае, обрел способность мыслить, а следовательно, и говорить. С точки зрения ученого, планета Релан, бесспорно, была уникальным явлением, но для простого человека, имеющего чувства и нервы, климат здесь был неподходящим. Тем более что Андрей Ибсянин оказался прав: кто бы ни были эти существа, но в своих трансформациях они использовали образы, таившиеся в памяти собеседников. Среди гостей чудесного дворца объявился сильно постаревший Летучий Зен. А следом – канцлер Весулий, который откровенно смеялся Пигалу в лицо, чего прототип никогда себе не позволял. Ну и совершенно не было продыху от девиц, в том числе и самого вульгарного вида.

– Это перестает быть интересным,– сказал Феликс Садерлендский, когда какой-то дебошир запустил в него пивной кружкой.

От кружки барон благополучно уклонился и отвесил оплеуху наглецу. После чего начался ад кромешный. Существа завизжали на все лады и ринулись в драку на не ожидавшего подобного оборота событий Пигала Сиринского. Магистр не выказал доблести, а благоразумно ретировался за спины своих спутников, которые взялись за мечи. Кровь полилась бурным потоком. Во всяком случае, Пигал бежал уже по чудовищно скользкому полу, среди отсеченных рук и голов, причем руки норовили ухватить его за ноги, а отсеченные головы скакали мячиками и устрашающе щелкали зубами с явным намерением вцепиться в глотку. Пару раз Пигал ощущал хватку чужих пальцев на шее и только чудом успевал их отодрать. Трижды его спасал Феликс Садерлендский, причем однажды от Гига Сигирийского, который от настоящего отличался разве что неестественно бурым лицом и оловянными глазами.

– К лошадям отходите,– крикнул Андрей Ибсянин, отражая удар чудовищной палицы, которой орудовал лже-Весулий.

У самого выхода дорогу Пигалу перегородила очаровательнейшая Сабина, которая, однако, весьма нелюбезно вцепилась пальцами в волосы просвещеннейшего магистра. Счастье еще, что тех волос осталось мало, и потные пальцы просто скользнули по лысине. Очумевший от ужаса Пигал свалил лже-Сабину ударом кулака в челюсть, вспомнив очень ко времени мальчишеские забавы. К счастью для путешественников, этот сброд не только на них нападал, но и активно выяснял отношения между собой, иначе вырваться из сумасшедшего дома невредимыми им вряд ли бы удалось.

В седло Пигал взлетел легкокрылой бабочкой, чего с ним не случалось по меньшей мере лет тридцать. И, надо отдать должное вефалийскому жеребцу, упрашивать себя он не заставил. От бешеной скачки и пережитого страха у магистра едва не закружилась голова, и пришел он в себя только тогда, когда услышал у самого уха спокойный голос ибсянина:

– Хотите водички попить, магистр?

Воды Пигал выпил, тем более что в глотке у него пересохло, но прощать ибсянину его непостижимое легкомыслие он не собирался.

– Бросьте, просвещеннейший,– вступился за брата Феликс.– Если бы трефовый не расшевелил это гнездо, то неизвестно бы, чем все для нас закончилось.

– Нет, известно,– возвысил голос магистр.– До того, как этот неразумный человек затеял свои эксперименты с брюнеткой, мы полностью контролировали ситуацию и могли выйти из положения без лишних волнений.

– Не знаю,– покачал головой Феликс.– Вряд ли эти уроды нас так легко выпустили бы.

– Не знаю я никаких уродов,– даже взвизгнул от возмущения Пигал.– Это твой брат раскачал ситуацию, а потом не сумел удержать процесс в безопасном русле.

– Магистр прав,– сказал Андрей.– Я никак не предполагал, что столь поначалу вялый процесс превратится в чудовищную вакханалию.

Просвещеннейший Пигал словами молодого человека остался удовлетворен. Способность признавать собственное ошибки – это главное достоинство всякого порядочного человека. Конечно, очень может быть, что в данной ситуации и сам магистр оказался не на высоте, но обнародование собственных ошибок он счел непедагогичным. Причин для паники пока не было. Рассчитывать на гостеприимство планет Темного круга просто глупо, а молодым людям события сегодняшнего дня послужат хорошим уроком перед грядущими испытаниями. Что же касается самого Пигала, то для него подобные приключения в будущем нежелательны, поскольку мышечный тренинг ему ни к чему, а пищи для ума все эти передряги дают крайне мало.

Ночь прошла спокойно, а поутру просвещеннейший Пигал пришел к выводу, что выбранный им путь к цели вряд ли можно признать удачным. И даже не пережитое вчера приключение тому причиной, а осознание того, что темные силы, бросившие вызов Светлому кругу, никак себя не проявили до сих пор.

– Так вы считаете, магистр, что наши несравненные существуют сами по себе и вне зависимости от тех чудищ с карт, которые вздумали с нами потягаться? – спросил Феликс.

– Это совершенно очевидно, человек молодой,– снисходительно пояснил Пигал,– иначе они не оставили бы нас в покое.

– Возможно, я вас разочарую, просвещеннейший,– усмехнулся барон,– но мне кажется, что вы поторопились со своими оптимистическими выводами.

Поднявшееся в отдалении гигантское облако пыли приближалось слишком стремительно для того, чтобы у Пигала возникло желание вступать в дискуссию с молодыми людьми. Скачка возобновилась с новой силой, к большому неудовольствию сиринца, который был слишком стар, чтобы испытывать удовольствие от подобного способа передвижения. К тому же реланские ландшафты сильно разонравились Пигалу, а здешние дороги уж точно не шли ни в какое сравнение с сиринскими. Да и дорог, в общем-то, никаких не было, а было обширное кочковатое поле, по которому и неслись галопом запалившиеся кони.

– А вот и станция! – крикнул Андрей Ибсянин.– Наше счастье.

В этом Пигал был абсолютно согласен с молодым человеком, поскольку вефалийские кони вряд ли могли выдержать еще пятнадцать минут подобной скачки. Магистр первым и на удивление бодро ссыпался с седла и первым же припал ладонями к прохладному камню. Ворота станции распахнулись, пропуская беглецов внутрь вместе с храпящими конями, и тут же захлопнулись за их спинами, навсегда отрезая от планеты Релан, которая не оставила у Пигала никаких приятных воспоминаний.

– Вы не правы, магистр,– покачал головой Феликс,– где вы еще могли бы встретить свой идеал во плоти и крови?

– Покорнейше благодарю,– фыркнул Пигал,– но я уже не в том возрасте, чтобы гоняться за юбками.

Надо сказать, что путешествие по дороге гельфов – занятие скучное и однообразное, хотя практически безопасное. Кроме крыс, на этой дороге иной живности нет. Просвещеннейший Пигал, чтобы убить время, принялся объяснять любопытному барону, как устроена дорога. К сожалению, сам магистр знал об этом настолько мало, что очень быстро запутался в своих «значит» и «проще говоря». Люди молодые деликатно помалкивали, давая возможность сиринцу хоть как-то выгрести к берегу. Берег был, правда, тот же самый, от которого он столь самонадеянно отчалил, а океан гельфийских знаний так и остался недоступен и самому Пигалу, и его спутникам. Одно магистр мог сказать совершенно твердо: каждый шаг на гельфийской дороге равен тысячам, а может быть, и миллионам световых лет, а направление движения как-то сопрягается с той информацией, которую человеческий мозг считывал с ключа. Иными словами, нужно было мысленно избрать нужную планету, а потом так же мысленно ткнуть в нее пальцем. И после определенного количества шагов вы непременно окажетесь в нужном месте, хотя и не всегда в нужное время. Ворота, возникающие невесть откуда, распахиваются вдруг перед вами, и вы оказываетесь на планете, довольные и счастливые. Планету выбирает всегда впереди идущий, а всем остальным нужно лишь следовать за ним, не упуская из виду, чтобы не заблудиться.

В этот раз первым по дороге гельфов пошел Андрей Ибсянин. И выбранная им планета была настолько далека от Релана, что счет шагам вел не на тысячи, а, по крайней мере, на десятки тысяч. Во всяком случае, по мнению Феликса, отмахали они уже не менее двадцати либийских верст.

– А не пора ли нам передохнуть, магистр? – полюбопытствовал барон Садерлендский.

– Увы,– развел руками Пигал,– на дороге гельфов отдыхать нельзя, вы рискуете попасть невесть куда. Нельзя также пользоваться для передвижения лошадьми, потому что она рассчитана на человеческий шаг.

– Вы не правы, магистр,– запротестовал Феликс.– Расчет идет по трефовому кавалеру, поскольку он наш проводник и, следовательно, только его шаг важен. А мы с вами очень даже можем путешествовать в качестве груза, притороченного к седлу. Что я вам сейчас и собираюсь продемонстрировать.

Рассуждения барона были на редкость логичны, что, бесспорно, делало честь его мозгам. Сомнения Пигала рассеялись после двух тысяч шагов, которые Феликс проделал, комфортно покачиваясь в седле. Убежденный его примером магистр тоже взобрался в седло. И очень своевременно это сделал, поскольку силы как раз готовились его оставить, и, кажется, навсегда.

– По-моему, трефовый перестарался,– сказал барон Пигалу.– Как бы он не завел нас прямехонько в Черную плазму, Сагкхам на закуску.

Просвещеннейший магистр счел шутку человека молодого неудачной. Конечно, Андрей Ибсянин субъект со странностями, но все-таки более разумный, чем его батюшка Андрей Тимерийский, во всяком случае, на первый, хотя и придирчивый, взгляд. Вот тот точно помешан. Причем помешан именно на Черной плазме. Если, конечно, это помешательство, а не кое-что похуже. Магистр был почти стопроцентно уверен, что именно князь Тимерийский спровоцировал эту игру. А карты ему сдал, скорее всего, сам Сагкх. Такого же мнения придерживался и кентавр Семерлинг. Вопрос был только в том, зачем Сагкху понадобилась эта игра? Кентавр Семерлинг настаивал, что Сагкх был еще ребенком, а для любого ребенка игра есть способ познания мира. И что мощное, не поддающееся разумению сознание детеныша Черной плазмы отпечаталось в мозгах Андрея Тимерийского, который теперь просто обязан доиграть начатую его «маленьким» другом игру. Но беда вся в том, что Сагкховы забавы не под силу человеку, пусть и получившему от своего приятеля из Черной плазмы сверхъестественные способности. Впрочем, кентавр Семерлинг сильно сомневался и в этих способностях. Сверхъестественным пока что было только упрямство, с которым Тимерийский шел к неведомой цели. Просвещеннейший Пигал и соглашался с кентавром Семерлингом, и не соглашался. Что ни говори, а нечто Сагкхово в князе Тимерийском есть. Достаточно вспомнить, как он смирил гордых гельфийских баронов, которые в его присутствии и пикнуть не смели. А Великий Магус Хруса, обладавший сверхъестественным чутьем, он-то почему боялся князя Тимерийского? С другой стороны, в проклятом князе оставалось много человеческого. Этого магистр никак не мог отрицать. И как человек, Андрей Тимерийский был надежнее и кентавра Семерлинга, и канцлера Весулия, и многих достойнейших сиринцев, коих Пигал числил среди своих друзей, но которые, увы, предали его в час испытаний. Вот и думай тут, кто человек, а кто не очень. Единственное, что мог поставить в вину князю просвещеннейший, так это его страсть к игре, а играл Тимерийский всегда по-крупному, делая головокружительные ставки. Впрочем, очень может быть, что эту дурную привычку он перенял не у малолетнего дружка Сагкха, а у вполне зрелого и вроде бы мудрого наставника кентавра Семерлинга, который тоже без зазрения совести играл чужими жизнями, в том числе и жизнями близких друзей. Пигалу и сейчас казалось, что Семерлинг знает больше, чем говорит о том Высшему Совету. И, возможно, напрасно магистр, руководствуясь ложно понятым чувством чести, не раскрыл просвещеннейшим членам Высшего Совета глаза на странности в поведении кентавра.

Свет так неожиданно ударил Пигала по глазам, что магистр, откинувшись резко назад, едва не выпал из седла. Ворота станции гельфов наконец-то открылись. Радоваться этому обстоятельству было бы глупо, но все-таки сиринец почувствовал облегчение, хотя, возможно, и преждевременное. Никто не мог заранее предсказать, какой окажется новая планета. Оставалось только надеяться, что будет она более гостеприимной, чем покинутый в спешке Релан.

– А как называется эта планета? – потянулся в седле Феликс.

– Откуда мне знать? – пожал плечами Андрей Ибсянин.– Знаю только, что она шестая в своей системе.

На вид шестая была планетой так себе, не внушающей доверия своим кроваво-красным ликом. Чахлые деревца с буроватыми листьями не могли бы укрыть не только сиринского благородного оленя, но даже ибсянского пятнистого кабана. Несравненные тоже не спешили навстречу благородному барону.

– Должен тебе сказать, трефовый, что вкус у тебя много хуже, чем у нашего просвещеннейшего друга.

– Зато сейчас мы ближе к цели,– отозвался ибсянин, разглядывая перстень.

Камень действительно из черного стал багровым и пульсировал, разгораясь до цвета крови.

– Может, это местное светило так на него подействовало? – повернулся Феликс к сиринцу.

Но магистр отрицательно покачал головой. Цвет камня становился все более устойчиво-красным, а затухания все менее продолжительными. Видимо, Андрей Ибсянин очень удачно выбирал направление движения.

– Гора? – спросил Феликс, поднимая глаза к горизонту.

– Скорее, замок,– отозвался сиринец.

Замок, впрочем, был столь велик, что и вблизи казался горою. Сложен он был из огромных полированных блоков, которые блистали странным голубоватым светом.

– Такие замки строили гельфы,– пояснил встревоженный Пигал Сиринский.– В пору своего расцвета. А кто сейчас может жить в замке, я себе даже не представляю.

– А гельфы жили на всех планетах, которые связывала их дорога? – спросил ибсянин.

– Вероятно,– пожал плечами магистр.– Это было самое многочисленное племя во Вселенной. А нынешняя Гельфийская империя насчитывает не более полутора миллиардов человек, проживающих на Игирии и Вефалии.

– А где остальные?

– Есть основания полагать, что мы с вами тоже потомки гельфов. После Великого поражения племя гельфов раскололось на мелкие части и оказалось изолированным друг от друга на множестве планет. Более того, эти перепуганные гельфы сами постарались разрушить станции на своих планетах либо наглухо их закрыть, дабы не допустить прорыва Черной плазмы. И только много позже появились цивилизации, способные осуществлять межпланетные переходы.

– А кентавры?

– Кентавры – древнее племя, возможно более древнее, чем гельфы. Во всяком случае, по утверждению Семерлинга, кентаврийские хроники содержат сведения о Великом поражении гельфов. Кентаврия очень закрытая планета, и редкому счастливцу человеческого рода удавалось там побывать. Кентавры охотно делились с людьми своими знаниями, активно участвовали и участвуют в работе Высшего Совета и неоднократно, плечом к плечу с Героями Парры, выступали на защиту Светлого круга. Впрочем, племя это немногочисленное, и, по словам Семерлинга, население его планеты никогда не превышало ста миллионов особей. Однако малая численность кентавров компенсируется долголетием.

Молодые люди слушали просвещеннейшего магистра с большим интересом. Во всяком случае, Феликсу, выросшему на Либии, в гуще мессонских интриг, трудновато было поверить, что Мессонская империя, казавшаяся ему раньше самой могущественной в мире, это всего лишь глиняный горшок, который могут расколоть в любую минуту из вредности или просто по неосторожности более продвинутые племена.

– Надо признать, что наши предки гельфы умели строить жилье.– Феликс постучал по огромному блоку кулаком, но не вышиб из него никакого звука в ответ.

– Я подозреваю, что это не жилье,– покачал головой Пигал.– А по мнению князя Тимерийского, голубые замки содержат в себе исходные материалы для создания чудовищных монстров. Именно с помощью этих монстров гельфы и собирались противостоять Черной плазме. Разумеется, эти предположения еще нуждаются в проверке.

– Ну хорошо,– кивнул головой Феликс.– А почему наши камни вдруг покраснели, словно от стыда?

—Обычно они так реагируют на черную волну, на которой очень любят работать колдуны и ведьмы.

– Насколько я понимаю, эта волна исходит из Черной плазмы? – спросил Андрей.

– Разумеется,– любезно подтвердил магистр.

– Следовательно, гельфы, готовясь к войне с Сагкхами, должны были обезопасить свое оружие от исходящей из Черной плазмы волны?

– Это, пожалуй, правильное предположение,– задумчиво проговорил Пигал.– Но если продолжить его, то можно сделать вывод, что от этого замка не может исходить ничего, имеющего отношение к Черной магии. И если черная волна отсюда все-таки исходит, то это означает, что замок захватили какие-то посторонние существа.

– Об этом я вам и толкую, просвещеннейший,– усмехнулся ибсянин.

Феликсу схоластический спор ибсянина с сиринцем изрядно надоел. В конце концов, что может быть проще– сходить и проверить.

– А как ты собираешься проникнуть за эти стены?– иронически глянул на человека молодого Пигал.

– Сделаю дырку.

И прежде чем магистр открыл рот для протеста, из руки легкомысленного барона вырвался язык пламени, раскаленного добела. Гельфийские блоки надежд сиринца не оправдали и были прожжены насквозь силой плазмы мощностью всего в одну слезу Сагкха. Какими же самонадеянными болванами были эти гельфы, вздумавшие помериться силами со столь чудовищной по своей мощи субстанцией!

Первым в образовавшийся проем полез Феликс, просвещеннейший Пигал занял место в середине. Опыт подсказывал ему, что в подобных предприятиях одинаково опасно находиться как в авангарде, так и в арьергарде. Возможно, кто-то сгоряча заподозрит магистра в робости, но это будут люди, никогда в своей жизни ничего серьезного не испытавшие и оперирующие больше чувствами, чем разумом. Да и при чем здесь храбрость, если оба спутника превосходили сиринца силой мышц и быстротой реакции. Не говоря уже о мощном оружии, которое они носили на своих пальцах. По поводу этих камней у Пигала тоже имелись сомнения. Сам он даже не пытался ими воспользоваться, а вот кентавр Семерлинг пытался, но ровным счетом ничего не добился. Из чего был сделан вывод совершенно неверный, как теперь оказалось, что дело не в камнях, а в самом Тимерийском. Или, точнее, вывод был верен только отчасти – дело было и в камне, и в князе. Более того, Пигал пришел сейчас к еще одному весьма неутешительному выводу: качества, которыми наделил своего друга Тимерийского маленький Сагкх, оказались наследуемыми. А иначе чем еще объяснить тот факт, что люди молодые без труда добились огненного успеха там, где потерпел сокрушительную неудачу кентавр Семерлинг. И это сделанное Пигалом открытие сулило человеческой цивилизации большие проблемы в будущем. Дело в том, что князь Тимерийский был весьма плодовитым отцом. Та же императрица Лулу кроме дочери родила ему еще четырех сыновей, которые только в силу юного возраста не были пока приобщены к делу. Кроме того, Пигал разделял сомнения императрицы по поводу супружеской верности императора, а это означало уже полную потерю контроля над ситуацией.

– А у вас есть дети, барон? – спросил Пигал у Садерлендского.

– Я холост,– твердо ответил пиковый кавалер, разглядывая подозрительно вибрирующие стены подвала, в который они только что проникли.

– Я не спрашиваю о женах,– отмахнулся Пигал.– Я спрашиваю о детях.

– Видите ли, магистр, если я стану распространяться на столь деликатную тему, то это приведет к скандалу в некоторых весьма достойных мессонских семействах.

– Я так и думал,– в сердцах всплеснул руками Пигал.

О детях Андрея Ибсянина просвещеннейший даже спрашивать не стал. Просто вспомнил о милом обычае, существующем на этой планете, где количество женщин сильно превосходит количество мужчин. Судя по тому, что смурной Андрей к двадцати годам пребывал в полном здравии, он с честью прошел выпавшие на его долю испытания. И по меньшей мере девять женщин могут родить ему отпрысков. Кстати, ведь и Андрей Тимерийский в ту жаркую ибсянскую ночь тоже весьма расстарался. И не исключено, что не только Леда родила ему сына, но и остальные милые дамы не остались перед князем в долгу. Пигалу впору было хвататься за голову. Клан Тимер разрастался с невероятной быстротой, что в силу открывшихся обстоятельств с Сагкховой наследственностью могло привести к настоящей катастрофе. Самое ужасное, что Пигалу не с кем было поделиться своим открытием, и Высший Совет Светлого круга еще долго будет пребывать в счастливом неведении относительно грядущей опасности. Следует отправить посвященным взвешенное послание, чтобы они тихо и без паники взяли под контроль всех законно и незаконнорожденных отпрысков клана Тимер. Сообщение это можно передать только на черной волне – факт, конечно, прискорбный, но Пигалу сейчас не до чистоплюйства.

Лестница, к которой Феликс вывел своих спутников, была сделана из того же голубоватого материала, что и наружные стены, но этот материал странно пружинил под ногами, что вызывало острое ощущение ненадежности сооружения. Хотя снаружи гельфийский замок казался несокрушимой твердыней.

– Как вы это объясните, магистр?

– Я же вам говорил, что этот замок сделан не из камня. Эти блоки представляют собой сгустки энергии, и каждый из них способен вдребезги разнести целый город. Разумеется, при условии, что заключенная в нем сила внезапно вырвется наружу.

– В таком случае,– сказал Андрей Ибсянин,– я бы настоятельно рекомендовал существам, работающим на черной волне, прекратить безобразничать.

– Почему? – удивился магистр.

– А потому что энергия этих блоков, скорее всего, должна освободиться под воздействием Черной плазмы.

Просвещеннейший Пигал хлопнул себя по лбу, мысленно, конечно. Молодой ибсянин был совершенно прав. Нечто подобное случилось с гигантским замком Рогус. Стоило только Андрею Тимерийскому пустить в ход свои камни, как замок стал разваливаться на глазах и, кстати говоря, развалился, но уже после того, как князь изъял из него ключ гельфов. Рогус был гигантской ловушкой для Сагкхов, но, поскольку в замок пожаловал не Сагкх, а лишь слабое его отражение в лице Тимерийского, то распался он не сразу, а постепенно. Единовременного гигантского выброса не произошло, и, видимо, поэтому не сработал биологический потенциал, заложенный в той мине. Это обстоятельство и спасло Вефалию и Игирию от уничтожения орудием предков.

– Выходит, мы рискуем оказаться в пекле? – Феликс осторожно потрогал ногой вибрирующую ступеньку, которая больше напоминала кисель.

– Выходит, так,– кивнул головой ибсянин.– Надо найти источник излучения и не пользоваться больше слезами Сагкха. В противном случае мы рискуем оказаться в эпицентре взрыва.

Сиринцу казалось, что вибрация усиливается, и Феликс с ним был абсолютно согласен. Правда, и камень на пальце барона горел все ярче, указывая на то, что двигаются они в правильном направлении. Лестница вывела путешественников в просторный зал, стены которого дрожали как фруктовое желе, которым кормили магистра в детстве много лет тому назад. Зал был пуст. Не только живой души, но и мебели здесь не наблюдалось, и только в центре его вибрировали два огромных голубых шара.

– Вот оно, оружие гельфов! – воскликнул ибсянин.

И скорее всего, он был прав, тем более что, пройдя по залу еще шагов пятьдесят, исследователи наткнулись на шар третий, а потом и четвертый. Эти шары тоже дрожали в напряжении, готовые лопнуть в любую секунду. Легкомысленный Феликс прикоснулся к шару пальцем, тут же с криком его отдернув,– жжется. Вероятно, его крик был услышан. Справа вывалилось совершенно невероятное чудовище о двух клыкастых головах и четырех руках. И в каждой из этих рук было по энергетическому мечу.

– Трефовый, ваш выход,– сказал спокойно Феликс, оборачиваясь к брату.

Надо сказать, что достойнейший Пигал тоже узнал чудовище, да и мудрено было не узнать, коли он провел над изучением загадочных карт долгие ночи в раздумьях и сомнениях.

– Я на твоем месте помог бы брату,– сделал замечание Пигал скрестившему руки на груди барону.

– Сдается мне, магистр, что и меня не обделят вниманием в этом замке, слышите?

Звук был мерзким, а уж явившееся на всеобщее обозрение испускавшее его существо и того гаже. Все-таки Феликс был прав в своих претензиях – противник ему достался самый неказистый.

– Послушайте, магистр,– успел сказать барон опешившему спутнику,– пока мы с трефовым суетимся, поищите-ка источник черной волны. А то, чего доброго, эти трясущиеся своды рухнут нам на голову раньше, чем мы завершим свой беспримерный подвиг.

Ибсянин уже рубился с двухголовым чудовищем, отмахиваясь от мечей, летящих в голову со всех сторон, а имперский барон все еще раскланивался со своим противником. Пигал покосился на ближайший шар и понял, что Феликс прав и ему следует либо бежать отсюда сломя голову, либо немедленно приниматься за поиски. Феликсов монстр был тоже четырехрукий, но одноголовый и отвратительно шишковатый. Шишка торчала и на месте носа, что еще можно как-то стерпеть, но теми же шишками было усеяно все тело. А там, где наростов не было, густо росла шерсть зеленоватого цвета, очень похожая на сиринский мох. Голова чудовища была защищена огромным костяным гребнем, от которого отскакивал энергетический меч. Глазки монстра, красные от ярости, злобно косили в сторону Пигала, и магистр на всякий случай отодвинулся подальше в угол, дабы не мешать схватке. У четырехруких было явное преимущество в количестве мечей, но молодые люди оказались более подвижны и, пока хватало дыхания, вполне могли им противостоять.

– Торопитесь, Пигал,– крикнул Феликс,– иначе мы рискуем провалиться к черту в зубы. По-моему, эта штука где-то в правом проходе.

Очень может быть, но как раз правый проход и был загорожен прыщеватой тушей.

– Отвлеките его,– крикнул Пигал барону,– а я попробую проскочить.

Магистр проскочил, хотя меч чудища просвистел едва ли не у самого его уха. Так показалось Пигалу. Во всяком случае, никто с этой минуты не вправе упрекать магистра в трусости или даже в нерешительности. То, что он сейчас проделал, под силу только героической личности. Мало того что его хотели зарубить, так еще могли и затоптать совершенно чудовищными лапами с давно не стриженными когтями. А источник черной волны Пигал обнаружил сразу же. Две черные призмы, погруженные в раствор, плюс колбы, курившиеся зеленоватым дымом. С колб магистр и начал, едва не отравившись расплескавшейся дьявольской жидкостью. Самым трудным было сдвинуть стол, ориентированный на Черную плазму, но в конце концов сиринцу удалось и это. После того как призмы потеряли связь с плазмой, просвещеннейший нейтрализовал их силу, нацарапав на боках острым перочинным ножичком сиринские ругательства. Собственно, последнее было мелким хулиганством, недостойным члена Высшего Совета, но Пигал не смог отказать себе в удовольствии после пережитого волнения.

Из зала послышались один за другим два вопля, от которых остатки волос на голове магистра встали дыбом. Впрочем, просвещеннейший тут же сообразил, что надо не бояться, а уж скорее радоваться. Произведенные из-за угла наблюдения подтвердили его догадку. Оба монстра были повержены, и, похоже, без всяких шансов на воскрешение.

– Браво, магистр! – сказал Феликс, с трудом переводя дыхание.– Вы лучший из специалистов Белой магии, которых я когда-либо встречал на своем пути.

Положим, встречал мессонский барон до сей поры только либийских шарлатанов, но тем не менее даже простодушное признание ваших заслуг греет душу. Две изрубленные туши вызвали у Пигала чувство брезгливости. Зато голубые шары его явно порадовали, поскольку перестали двоиться в глазах, а потрогавший их пальцем Феликс сообщил, что они остывают. Стены тоже перестали крупно дрожать, разве что чуть-чуть рябили. Эта мелкая рябь насторожила магистра, хотя не исключено, что стены просто не успели еще успокоиться после полученной встряски.

– Интересно,– сказал Феликс, разглядывая бесформенные туши,– неужели эти твари были разумны?

– Видите ли, человек молодой,– раздумчиво проговорил Пигал,– это смотря что считать разумом. Но поскольку никаких иных существ в замке, судя по всему, нет, то приходится признать, что ваши противники знали толк в Черной магии.

– Тогда резонно предположить, что эти существа были настолько противны сами себе, что решили покончить жизнь самоубийством.

– Возможно, их просто использовал какой-то жестокий разум, который затеял эту игру.

– Будем надеяться, что Гигу с Птахом тоже повезет, как нам с трефовым,– вздохнул Феликс.

Этот вздох, бесспорно, делал честь молодому человеку, поскольку указывал на присутствие сердца в его груди, пусть и не слишком доброго, но все-таки способного испытывать братские чувства. А стены почему-то не успокаивались, и это наводило магистра на мысли, которыми он не стал делиться со своими спутниками. На обратном пути по переходам гельфийского замка Пигал с грустью констатировал все ту же рябь. Мог ли он в создавшейся ситуации предположить, что это реакция голубого замка на Сагкхову тень, которая перешла и на сыновей проклятого князя? Пигалу казалось, что он просто обязан это сделать.

– У вас карты с собой, просвещеннейший? – окликнул магистра Феликс.

– Они в седельной сумке.

Пигал вздохнул с облегчением, оказавшись на свежем воздухе. Кажется, точно так же вздохнул за его спиной и голубой замок, избавившийся от ненавистных гостей. Пропустив молодых людей вперед, магистр некоторое время присматривался к стенам замка. Рябь исчезала, в этом он мог бы поклясться. Догнал Пигал своих спутников, когда те уже садились на коней. Просвещеннейший сразу же полез в седельную сумку. К счастью, карты оказались на месте.

– Вот тебе раз! – сказал Феликс, заглядывая сиринцу через плечо.– Да это же Милена.

Барон был совершенно прав, на пиковой карте была их реланская знакомая во всем блеске молодости и красоты. А на трефовой карте была ее кареглазая сестрица. Из реланской компании отсутствовала только тетушка Елена. Зато на бубновой и червонной картах были две неизвестные девицы, тоже, представьте себе, неизъяснимой красоты.

– По крайней мере, мы знаем теперь, что Гиг и Птах дело свое завершили успешно,– спокойно заметил ибсянин.

Замечание было логичным, и просвещеннейший согласился с ибсянином. Смущали магистра девицы, зачем-то появившиеся на картах.

– Совсем как живая,– вздохнул Феликс, разглядывая несравненную.– Но мне не нравится черная рамка. А вам, магистр?

Пигалу не нравились не только рамки, но и девицы. Слишком уж свежи были в памяти реланские приключения. Просвещеннейший вообще не доверял женщинам, не говоря уже о тех, которые на глазах превращаются в монстров.

– Нет смысла возвращаться на Релан,– уверенно заявил ибсянин.– Там мы видели всего лишь фантомы, а реальных несравненных следует искать где-то в другом месте.

Просвещеннейший Пигал был совершенно согласен, что на Релане молодым людям делать нечего, но, с другой стороны, он не испытывал ни малейшего желания искать девушек в другом месте. Все, что исходило от карт, несло члену Высшего Совета одни неприятности. Если эти карты порождение Черной плазмы, то не лучше ли выбросить их подальше? Хотя молодые люди теперь вряд ли позволят ему это сделать. И не позволят по той причине, что сами тесно связаны с Черной плазмой. В этом просвещеннейший Пигал почти уже не сомневался. Ну взять хотя бы Андрея Ибсянина. Почему он столь безошибочно из миллиона планет выбрал именно ту, где их поджидали изображенные на картах чудовища?

– Кстати, трефовый, тебе не кажется, что ты выбрал планету подозрительно удачно? – Вопрос, вертевшийся у сиринца на языке, прозвучал из уст барона Феликса.

– Все очень просто,– пожал плечами Андрей.– Я представил себе монстра с карты и спросил сам себя, где бы я мог его найти, и тотчас в моем мозгу всплыла эта планета и маршрут к ней.

– Любопытно,– протянул Феликс.– А если я попробую повторить твой трюк с девчонкой, у меня получится?

– Попробуй,– подзадорил ибсянин.– Тогда и увидим.

Станцию разыскали без труда, благо предусмотрительные строители соорудили ее недалеко от голубого замка. Феликс сосредоточился, представляя во всем блеске свою несравненную. Отпечаталась она в его памяти на редкость четко. Барон поднял руку, сигнализируя спутникам, и шагнул вперед, но, как вскоре выяснилось, одного шага было мало, путь предстоял неблизкий. Надо сказать, что ощущения в этот момент он испытывал необычные. Очень похоже было на то, что кто-то посторонний пробрался в его мозги и отдает команды ногам, которые с готовностью маршируют. А закончилось все так же внезапно, как и началось,– распахнулись ворота гельфов, и нестерпимый свет ударил в глаза. Запамятовав, Феликс обнаружил себя на берегу озера и чуть ли не по колено в воде. Все-таки гельфы были странными людьми, место для станции можно было выбрать и посуше.

– Согласись, трефовый, моя планета поприличнее твоей.

Андрей Ибсянин хмуро смотрел на синеватую воду и восхищаться Феликсовой планетой не спешил. Зато Пигалу планета нравилась. Он осмелел до того, что потрогал воду пальцем. С пальцем ничего не случилось – вода была самой обыкновенной и на ощупь, и на вкус. На вкус ее, впрочем, пробовал сам Феликс, к величайшему неудовольствию магистра.

– Вы можете подхватить заразу, человек молодой. Поразительное легкомыслие.

К сожалению, кроме воды, под рукой не было ничего такого, чем можно было бы утолить жажду, а захваченное с гостеприимной Вефалии вино закончилось. Феликс так расстроился по этому поводу, что зашвырнул пустую фляжку далеко в озеро.

– Лодка нужна,– сказал он своим спутникам.– Несравненная не иначе как на острове проживает.

Ехали по песчаному пляжу недолго и наткнулись как раз на то, что искали. Лодка, способная вместить трех человек, болталась у берега, а в уключинах торчали весла.

– Знать бы еще, куда плыть,– покачал головой Пигал.

– Вон то облачко на горизонте наверняка остров.– Феликс первым ступил на хрупкую посудину.

Коней расседлали и пустили на зеленую траву. Ибсянин оттолкнул лодку от берега и запрыгнул сам. Барон, демонстрируя мессонскую лихость, бодро взялся за весла. Однако после часа гребли бодрости у него поубавилось, а через два часа появилось сильнейшее желание забросить весла подальше.

– Послушай, трефовый, а не пора ли тебе меня сменить?

– Не могу,– возразил Андрей.– Дорогу к несравненной знаешь только ты.

Ругательствам, которые висели на языке у Феликса, так и не суждено было вырваться наружу. Как раз в этот момент прозвучал спокойный голос ибсянина:

– Остров.

– Спорим, трефовый, что Милена сама выйдет меня встречать.

– Вместе с рогатым псом,– подтвердил Андрей.

Скучный он человек, этот инопланетный братец. То ли дело просвещеннейший магистр: и собеседник любезный, и храбрец, каких во Вселенной по пальцам пересчитать. Магистр на похвалы барона никак не отреагировал, то ли был погружен в свои мысли, то ли вообще задремал.

– Девушка,– поделился наблюдениями впередсмотрящий ибсянин.

– А собака? – спросил барон, сидящий к объекту спиной.

– Собаки нет,– разочаровал его Андрей.– Зато в наличии два молодых человека приятной наружности.

Лодка врезалась в песок, и Феликс наконец-то смог обернуться. Ибсянин был прав, да и наружность молодых людей показалась барону знакомой. А что касается девушки, то сестричка Лулу потрясающе смотрелась в своем пестром вефалийском наряде на фоне багрового заката.

– Я так и знал, что Вселенная для нас тесновата,– вздохнул Феликс.

Встреча тем не менее получилась вполне братской, если не считать того, что червонный Птах так сдавил Пигала Сиринского в объятиях, что надолго сбил тому дыхание. Именно по этой причине в роли рассказчика выступил барон Феликс.

– А у нас девушек не было,– обиделся на судьбу Птах Арлиндский.– Сразу же нарвались на монстров в голубом замке.

– Это Лулу виновата,– сказал Феликс.– Она своими чарами отваживает красавиц. Недаром же просвещеннейший Пигал намекал, что принцесса Вефалийская – ведьма.

Магистр, уже обретший дыхание, едва вновь его не потерял от возмущения.

– Как вам не стыдно, человек молодой! Никогда в жизни я не позволял себе ничего подобного.

– Перестань, Феликс,– остерег барона Гиг Мессонский.– Шуточки не доведут тебя до добра.

Его высочество пребывал в дурном и даже, кажется, сварливом настроении. Видимо, путешествие по планетам Темного круга, где вместо фиалок ему навстречу спешили только монстры, очень плохо отразилось на его самочувствии.

– Я что-то вас не понимаю,– сказал Птах.– Почему вы оставили несравненных на Релане и зачем пожаловали сюда?

– Феликс не сказал вам главного,– пояснил Андрей,– несравненные обернулись уродами, от которых мы едва ноги унесли.

– Вы можете нам внятно объяснить, как вы нас нашли? – рассердилась на братьев Лулу.

– Конечно, я мог бы сказать, что приплыли мы сюда для того, чтобы увидеть дорогих родственников, но мне же никто не поверит,– закручинился Феликс.– А потому пусть вас просвещает просвещеннейший из нас.

Магистр отнюдь не возражал против дельного предложения барона, ибо фантазии Феликса могли только запутать его слушателей, а не прояснить происшедшее. Рассказ Пигала был выслушан с большим вниманием, и даже устроившийся на песке поодаль пиковый кавалер ни разу его не перебил, что вполне можно засчитать барону за подвиг.

– А можно взглянуть на карты? – спросил Гиг после того, как Пигал закончил рассказ.

Магистр не замедлил представить молодым людям все четыре новых изображения. По мнению Лулу, все девушки были хороши, кроме Феликсовой Милены, которую она назвала кривлякой.

– Я протестую, магистр Пигал,– вознегодовал барон.– Только ведьма могла назвать кривлякой несравненную фиалку моего сердца.

Лулу оставила вопль Феликса без ответа по причине глубочайшей задумчивости. Приуныло и все блестящее общество, поскольку выяснилось, что на острове, вопреки ожиданиям пикового кавалера, несравненных нет. И замков тут тоже нет. И вообще ничего здесь нет, кроме песка, травы и станции гельфов, неизвестно зачем построенной в этой глуши. Вот и верь после этого ибсянам. Разве не трефовый кавалер втравил благородного мессонского барона в беспросветное дело, дав ему никчемный совет?

– А вы каким образом здесь оказались? – спросил Феликс.

Вопрос был совершенно резонным, даром что пришел он в голову легкомысленному пиковому кавалеру, а не просвещеннейшему Пигалу, кладезю ума и образцу проницательности, как окрестил его все тот же Феликс.

– Нас сюда вывела Лулу,– пояснил Гиг Мессонский.

– Наша сестричка, между прочим, занялась колдовством,– шепотом наябедничал просвещеннейшему барон.– Обратите внимание, она собирается работать на черной волне. Неужели вас, магистра Белой магии, это не шокирует?

Просвещеннейший Пигал пребывал сейчас в сильном смущении, поскольку не было никаких сомнений в том, что принцесса была сейчас занята не тем делом, которое человек зрелый мог бы порекомендовать девушке ее возраста. У Лулу был камень, черный куб, а в качестве среды погружения она использовала четыре карты, выложив из них что-то вроде колодца. Из этого колодца повалил вдруг черный дым, который вывел из глубокой задумчивости Гига Мессонского.

– У нас ужин? – спросил он.

– Лулу колдует,– разочаровал его Птах.

Его ответ Гига, похоже, не огорчил, поскольку он опять впал в поэтическую задумчивость.

– Послушайте, просвещеннейший,– не унимался Феликс,– вам не кажется, что вы связались с очень подозрительной семейкой. Папа пропал неизвестно где, милая сестричка – ведьма, трефовый братец с Ибиса – колдун, в чем мы с вами уже убедились. Но если вы думаете, что Птах с Гигом – это мед, то глубоко заблуждаетесь. Это потенциальные тираны, которым только матушка мешает развернуться во всю ширь. Вот вы недавно спрашивали о моих детях, а, скажем, у Гига их пятеро, у Птаха, по слухам, шестеро. И, как вы понимаете, это только те, которых они могли признать, не уронив достоинства. Ну а сколько от них нарожали простые мессонские и арлиндские бабы, этого вам никто не скажет. Нет данных. И выходит, что единственный приличный человек в семье – это я, барон Феликс Садерлендский. Хотя бы потому, что всех семерых своих детей я знаю по именам и с их мамами нахожусь в большой дружбе. И вот такую семейку Высший Совет в вашем лице, магистр, выпускает на большую дорогу. Вы задумывались, просвещеннейший, о последствиях такого шага?

Просвещеннейший Пигал задумался, более того, от дум у него уже голова кружилась. А ответственность с такой силой давила на плечи, что он в последние дни даже уменьшился в росте. И от этих проявившихся на картах девушек он не знал, чего ждать. Как не мог разгадать и хитросплетений чужой игры. Допустим, с чудовищами все было более или менее ясно: не явись молодые люди в гельфийские замки, могла бы разразиться катастрофа, и великое множество монстров, сотворенных изощренными мозгами гельфов, могли бы вырваться на волю. К счастью, катастрофу удалось предотвратить. Но на месте чудовищ ни с того ни с сего появились реланские девушки. А ведь планету Релан выбрал сам магистр. Выходит, что и Пигал Сиринский не свободен от воздействия Черной плазмы? Прямо по пословице – «с кем поведешься, от того и наберешься». Если об этом факте узнают на Сирине, то путь к возвращению на родную планету Пигалу будет закрыт навсегда. На этот счет законы Сирина суровы. И вряд ли в этом сделают исключение даже для члена Высшего Совета, спасшего человеческую цивилизацию. Впрочем, Пигал ее пока еще только очень надеялся спасти.

Прекраснейшая Лулу закончила наконец свое совещание с дымом и гарью и вернула кавалерам их прекрасных дам, пока, правда, только в нарисованном виде, но неповрежденных.

– Вам, мальчики, придется здорово поработать, чтобы вытащить несравненных из цепких лап,– серьезно сказала принцесса.– Причем я даже не знаю, зачаты ли они подобающим образом папами и мамами, или появились на свет другим путем.

– У нашей сестрички Лулу есть одна замечательная особенность,– вздохнул Феликс.– Она говорит так ясно и понятно, что лично у меня скисают мозги. А у вас как с мозгами, магистр?

Честно говоря, Пигал вефалийскую принцессу тоже не совсем понял. О чем и не замедлил ей сообщить.

– Я это к тому, что несравненные могут оказаться всего лишь материализованными грезами моих братьев.

– Ты хочешь сказать,– встрепенулся Гиг,– что кто-то записал мои мечты о прекрасной женщине и создал на их основе реальное существо?

– Именно так,– кивнула головой Лулу.– А на Релане, возможно, была проба пера.

– Ну хорошо,– согласился Феликс,– мы с трефовым такие-сякие и через эти карты связаны с Черной плазмой, но возьмите просвещеннейшего Пигала, человека чистейшей души, откуда на Релане для него нашлась тетушка?

– Я думаю, что мы оказались между двух сил,– высказал свое мнение ибсянин.– Одна сила действует через карты, другая – посредством дороги гельфов.

– А почему тогда не сработало твое предложение в моем исполнении и нас забросило на эту планету?

– Оно сработало,– возразил Андрей.– Ты ведь думал не только о своей Милене, но и о других девушках и наверняка сравнивал их достоинства. Вот тебя и вынесло на людей, с которыми эти образы ассоциировались, то есть на Гига и Птаха. Похоже, дорога гельфов контролирует перемещения всех выходящих на нее людей.

– Феликс – известный бабник,– подтвердил Гиг,– и всегда тянется к чужому.

Барон готовился к затяжному спору, но тут в дело вмешалась Лулу:

– Мы с просвещеннейшим Пигалом остаемся здесь, чтобы прийти на помощь любому, кто в ней будет нуждаться.

– Интересно,– ухмыльнулся Феликс,– а как вы узнаете, что мы нуждаемся в вашей помощи?

– По картам,– пояснила принцесса.– Я надеюсь, мальчики, что вы не уроните честь клана Тимер. Всего хорошего.

После столь вдохновляющей речи ничего другого не оставалось, как взять в руки мечи и отправиться по дороге гельфов к черту в зубы. Феликс ворчал до самой станции, путь до которой, к счастью, оказался не слишком длинным.

– До чего же занудные в Мессонской империи бароны,– вздохнул Птах Арлиндский.

– А Арлиндии с принцами всегда не везло,– не остался в долгу Феликс.

Впрочем, на этом спор и угас. Оставалось закрыть глаза и сосредоточиться на своем. После чего ноги сами понесли Феликса по дороге. Причем в этот раз прогулка была непродолжительной. Не успел барон Садерлендский вволю насладиться образом несравненной, как перед его глазами сверкнул нестерпимо белый свет, и он обнаружил себя на лужайке, в местности, поразительно напоминающей реланские пейзажи. Примечательным было то, что все прочие кавалеры были тут же и растерянно разглядывали друг друга.

– Это Феликс виноват,– выдвинул версию Птах.– Опять он запутался в Миленах.

– Я протестую,– возмутился барон.– Во всем виноват Птах, он затеял ссору на станции и сбил меня с мысли.

– Планета похожа на Релан,– сказал Андрей, оглядываясь по сторонам.

– Так Релан и есть,– подтвердил Феликс.– А вон на той поляне я обронил перчатку. Надо будет ее поискать.

– Глупости,– махнул рукой принц Мессонский.– Эта планета не может быть Реланом, мы находимся на другом конце Вселенной.

– Недокоронованные особы всегда все знают лучше всех,– взвился Феликс.– А я вам говорю, что это Релан, а вон там Пигал увидел своего оленя, я – либийского мухора, а трефовый – пятнистого кабана.

– На планете Релан богатейшая фауна, судя по всему,– усмехнулся Птах.

– Не знаю, как здесь с фауной, но на поверку нам предъявили пса Арто, который был похож и на оленя, и на мухора, и на пятнистого кабана.

– Редкостный, должно быть, пес,– откровенно захохотал Птах.

– Слушай, ибсянин,– обернулся барон к трефовому кавалеру,– подтверди мои слова этому недокоронованному олуху, или я за себя не ручаюсь.

Принц Арлиндский страшно обиделся на недостойный выпад и немедленно предложил мессонскому барону смыть оскорбление кровью. И тут же получил согласие. Однако поединку помешал Гиг Мессонский, заявивший, что дуэли между единокровными братьями противоречат как мессонским, так и арлиндским обычаям.

– Мы не на Либии, Гиг, а на Релане,– возмутился Феликс.– Здесь наши обычаи не в ходу. К тому же никто еще не доказал, что Птах Арлиндский мой родственник. Я не считаю его даже истинным либийием, ибо истинному либийцу не придет в голову сомневаться в словах имперского барона.

– Я не либиец,– сказал Андрей Ибсянин,– но и эта планета не Релан.

Феликс, никак не ожидавший подвоха с этой стороны, даже рот раскрыл от изумления. А Птах Арлиндский вновь паскудно захохотал. И, что самое обидное, Гиг Мессонский, вместо того чтобы поддержать старого друга и вассала, ухмылялся как последний арлиндец.

– Я вам сейчас докажу свою правоту. Вон за тем камнем я оставил перчатку. Не сочти за труд, Гиг, сходи и убедись сам.

Кавалер бубновый все с той же скептической улыбкой на губах отправился к камню, однако вернулся он с растерянностью на лице и с замшевой перчаткой в руке. Торжествующий Феликс вытянул из-за пояса вторую перчатку, присовокупил ее к принесенной Гигом и протянул обе Птаху Арлиндскому.

– Вы и теперь будете утверждать, что эта планета – не Релан?

Гиг Мессонский в задумчивости почесал затылок. Птах Арлиндский прокашлялся, собираясь что-то сказать, но так ничего умного, видимо, не придумал, а потому промолчал. Что касается Андрея Ибсянина, то он теребил правой рукой левое ухо, и на лице его было написано сомнение.

– Эта планета не может быть Реланом,– наконец произнес он уже отвергнутую и не подтвердившуюся фразу.

– А собака, которая бежит к нам, тоже не Арто?

Кавалеры обернулись как по команде. Пес был абсолютно таким, каким его описывал барон,– пятнистым, как кабан, мохнатым, как мухор, с торчащими наподобие рожек ушами.

– Помяните мое слово, сейчас на поляне появится Милена.

Но в этот раз Феликс ошибся. Арто уже довольно долго кружил вокруг молодых людей, а хозяйки все не было.

– На Релане он не лаял,– задумчиво проговорил Андрей.– А здесь лает.

– По-моему, он нас куда-то зовет,– предположил Гиг.

– Ну коли зовет, то нужно идти,– сказал Птах.– Не стоять же столбами посреди этой чертовой поляны.

– Поляна не чертова, а реланская,– не удержался Феликс от уточнения, но никто с ним больше не стал спорить.

Зато в сердце самого барона стали закрадываться сомнения. Хотя, очень может быть, виной всему был пес Арто, который повел гостей не той дорогой. И вообще Феликс этому псу не доверял. В прошлый раз он превратился в недоразвитого Весулия, который был чуть ли не вполовину меньше оригинала. Веселый лиственный лес сменился вдруг немыслимыми корягами, которые если когда-то и зеленели, то очень и очень давно. Во всяком случае, с того времени они уже успели окаменеть. В довершение всех бед под бароновыми сапогами захлюпала вода, а по сторонам заквакали на удивление крупные жабы.

– Этот негодяй завел нас в болото,– сказал Птах, с трудом выдирая сапоги из грязи.

– Самое время уносить отсюда ноги,– поддержал червонного кавалера Феликс.– Мне это место совсем не нравится.

– Ну почему же? – удивился Гиг Мессонский.– Именно в таких непроходимых местах и должен располагаться замок, где живут несравненные.

– А при чем здесь болото? – возмутился Птах Арлиндский.

– А при том,– вдруг хлопнул себя ладонью по лбу Феликс.– Я все никак не мог вспомнить, где же я мог видеть этот унылый пейзаж. Это Гиг во всем виноват.

– При чем здесь Гиг?

– Это похабство из его замечательной поэмы «Заколдованный замок». Дальше идут строчки: «Там средь болот и хляби дикой встал исполин с гигантской пикой». Ждите теперь исполина.

Птах с Андреем обратили свои взоры на смущенного принца Мессонского.

– Исполина не будет,– покачал тот головой.– Это поэтический образ. Я так назвал замок, в котором томилась несчастная принцесса.

– В таком случае, где же замок? – спросил Птах.

– Взгляни налево,– посоветовал Андрей.

И было на что посмотреть. За зыбкой дымкой болотных испарений проступал серой глыбой замок. То, что замок заколдованный, сразу же бросалось в глаза. Хотя в чем его заколдованность проявлялась конкретно, сказать было трудно.

– Обратите внимание на дурацкий шпиль, который нужен замку как зайцу барабан. Это та самая пика, которая рифмуется с хлябью дикой.

– А зачем вообще понадобилась пика? – возмутился Птах.

– Деревня ты, хоть и принц,– махнул в его сторону рукой Феликс.– Пика нужна исполину, а исполин – это поэтический образ. Ну ты сам посуди, может ли исполин без пики вызвать страх и оторопь у читательниц и слушательниц?

Барон издевался над незадачливым поэтом, и Гиг Мессонский это отлично понимал. И это понимание все отчетливее проступало на его лице, свирепеющем прямо на глазах. Хотя сама по себе ситуация была абсолютно дурацкой – четверо молодых людей приятной наружности стоят по колено в вонючей грязи и рассуждают о поэзии, а вокруг торчат обугленные сучья, обросшие то ли тиной, то ли паутиной, то ли бесцветным мхом – словом, гадостью. И до заколдованного замка три версты с гаком.

– Пора возвращаться,– сказал Птах.– Иначе мы рискуем утонуть в поэтическом болоте.

– Возвращаться некуда, позади топь,– спокойно возразил Андрей.

– Точно,– вспомнил Феликс.– «И позади его болото, но путь вперед еще открыт, туда, туда, где за воротами нечисть глупая царит». За точность и размер не ручаюсь, но в целом верно.

– Я все же не понимаю,– взорвался Птах,– при чем здесь Гигова поэма?!

– Гиг ее не закончил, и, пока мы шли по веселым лесочкам, наслаждаясь зеленью и свежестью, наш поэт пытался завершить свой бессмертный труд, вдохновленный образом несравненной.

– Если ты не замолчишь, Феликс,– мрачно изрек Гиг,– я тебя убью.

– Убить меня ты всегда успеешь,– вздохнул барон.– А сейчас надо думать, как отсюда выбраться. Лично я надеюсь только на трефового кавалера, который в прошлый раз очень ловко развалил подобную дичь.

– Здесь образы устойчивее,– покачал головой ибсянин и неожиданно взмахнул мечом у плеча расстроенного Гига.

Рассеченная надвое гадюка упала к ногам Птаха Арлиндского. Птах не поленился нагнуться за отрубленным куском.

– Да она настоящая! – воскликнул он, заглядывая в пасть.

– В поэме гадюка тоже была и едва не ужалила главного героя. Правда, там он убил ее сам, не дожидаясь помощи трефового брата.

Шутки шутками, но пора было что-то предпринимать – на болоте быстро темнело. Посоветовавшись, решили двигаться к замку, потому как дороги назад не было. Недоверчивый Птах имел возможность лично в этом убедиться. Два шага назад, и он провалился в вонючую жижу по пояс. После чего принялся ругаться последними словами, к большому удовольствию Феликса Садерлендского.

Первым по опасной тропе двинулся Гиг Мессонский, который чувствовал себя виноватым в том, что спутникам приходится бултыхаться в придуманном им болоте.

– Могло быть и хуже,– утешил его Феликс.– Мы ведь не знаем, какие мысли бродили в этот момент в головах Птаха Арлиндского или Андрея Ибсянина. Может быть, в этом болоте для нас спасение.

Пораскинув мозгами, Гиг пришел к выводу, что барон Садерлендский, наверное, прав, тем более что оба кавалера, червонный и трефовый, скромно промолчали. Тропу Гиг нащупал сразу же и смело по ней пошел, почти стопроцентно уверенный, что до самого замка никаких сюрпризов не будет. Просто сюрпризы не укладывались в размер. Правда, сам замок оказался более громоздким и мрачным, чем он его представлял. И шпиль этот дурацкий мозолил глаза. Феликс, конечно, прав, можно было к «хляби дикой» подобрать более удачную рифму. Вот уж воистину, поспешишь – людей насмешишь. Хотел порадовать Лилию Фарлейскую новой поэмой, но негодяй Феликс опередил Мессонского принца и забрался в постель баронессы без поэтических изысков. Вот и пойми женщин. Ну а когда Гиг увидел на карте девушку невероятной красоты, то решил, что подарит поэму только ей.

– Гиг,– окликнул принца Феликс,– пора трубить в рог.

– Откуда у него рог? – удивился Птах.– С ума сошел, пиковый.

– Не учи ученого,– огрызнулся Феликс.– Храбрый витязь трубит в рог, и ворота, задрожав и заскрипев, распахиваются настежь.

Рог действительно висел у Гига на поясе, а когда он там появился, принц не заметил. Ему не оставалось ничего другого, как поднести рог к губам и протрубить сигнал.

Ворота замка, задрожав и заскрипев, действительно распахнулись, вняв призыву Мессонского принца.

– Теперь ждите сюрпризов,– усмехнулся Феликс.– «Полузвери-полулюди на героя громкий зов...».

Договорить барон не успел, поскольку вышеназванные полузвери-полулюди действительно хлынули гурьбой в образовавшийся проем, размахивая мечами. Гиг и сам не ожидал такого разнообразия отвратительных и злобных рож. Ну неужели вон то рогатое и волосатое чучело жило в его воображении? А уж про слюну, капающую из пасти, ему и в голову бы не пришло писать. Чудищ было десятка два, злобных и весьма уверенных в себе. Будь Гиг Мессонский один, еще большой вопрос, сумел бы он от них отбиться? Все-таки прав был, наверное, Феликс, неизменно призывавший Гига быть скромнее в поэтических фантазиях. Сюрпризом были и энергетические мечи в руках ублюдков. Когда писалась поэма, Мессонский принц понятия не имел об этом замечательном оружии. Видимо, вспомнил он о мечах в самый последний момент, что и выходило сейчас всем боком. Рогатого и волосатого Гиг завалил первым же ударом и почувствовал горячие капли крови на своем лице. Ни ужасаться, ни удивляться по этому поводу времени уже не было. Полузвери-полулюди насели на него со всех сторон, заставляя кружиться и приседать в безумном танце.

– В круг вставайте, чтобы со спины не лезли,– крикнул Птах.

Мысль принца Арлиндского оказалась удачной. Как только искатели несравненных встали спина к спине, всем сразу стало легче. Расторопный Феликс тут же завалил хрюкающего монстра, и уродливая голова подкатилась Гигу под ноги. Редкостной гадостности была та голова, обросшая жесткой негустой щетиной по розоватому темени. Гиг уложил в течение последующих пяти минут еще двух уродов, не менее свирепых и клыкастых. Правда, и сам при этом едва не угодил под меч, что было совсем не по сюжету его замечательной поэмы, где герой расправился с противниками в одной строфе. А четырем братьям потребовалось чуть ли не полчаса усердных трудов, чтобы двадцать свирепых существ полегли бесформенной грудой к их ногам.

– Начало положено,– сказал Птах.– Надеюсь, что после этого подвига несравненные забросают нас цветами.

– Держи карман шире,– засмеялся Феликс.– Подвиги только начинаются.

Разочарованный Птах в ответ на слова барона плюнул и поддел ногой свинячью голову.

– А что там дальше по сюжету? – спросил Андрей, поворачиваясь лицом к гостеприимно распахнутым воротам.

– Вряд ли события будут развиваться по-написанному,– усомнился Феликс.– Судя по этим монстрам, замок уже отстоялся и зажил своей жизнью, независимой от воображения Гига.

Птах Арлиндский первым направился в замок. И угораздило же его связаться с мессонцами. И планета какая-то дурацкая. То ли Релан, то ли не Релан. Да какое, в сущности, Птаху Арлиндскому до всего этого дело. Изволь теперь освобождать несравненную червонную даму. А что с ней, освобожденной, делать, позвольте вас спросить?

Птах и сам не заметил, как остался один. Только что, минуту назад, за его спиной звучали голоса веселых братьев, и вдруг все смолкло и наступила зловещая тишина. И случилось это в ту секунду, когда принц Арлиндский ступил на первую ступеньку каменной лестницы, с виду ничем не примечательной. Самым разумным было бы вернуться назад. Но все дело в том, что на планетах Темного круга действия в согласии с разумом всегда почему-то оборачиваются абсурдом. Здесь возносится только безумие, которое нечистая сила, оседлавшая эти планеты, приветствует безудержным ржанием, доводя невинные наши заскоки до размеров маразма. Ну что, казалось бы, плохого в тихом помешательстве Гига на поэзии? Кропал себе человек стишки и радовался. На Либии он мог бы их писать до глубокой старости, вызывая неискреннее восхищение придворных, а вот на планете Темного круга поэтические занятия оборачиваются кошмарной явью.

Непонятное существо взмахнуло крыльями над головой Птаха. Он отшатнулся к стене, выставив вперед меч. Скорее всего, это была сова. Во всяком случае, потревоженная ею паутина еще долго отвратительными белесыми нитями сыпалась червонному кавалеру на плечи. И что за мрачные фантазии у Мессонского принца? Мог ведь создать что-нибудь веселенькое с песенками и плясками миловидных поселянок на лугу!

Взору Птаха открылся мрачный зал, почти пустой, если не считать длинного стола, заставленного серебряной и золотой посудой, меж которой резвились крысы. Их писк действовал принцу на нервы. Внезапно на каменные плиты рядом с Птахом упала тень, кажется человеческая. Звука шагов арлиндец не слышал, и это его настораживало.

– Эй, кто здесь? – спросил он громко.

Крысы с писком бросились врассыпную. Над головой замахали перепончатыми крыльями летучие мыши, а из угла выкатился маленький человечек, до смешного похожий на Пигала Сиринского. В сущности, это была карикатура на просвещеннейшего магистра. Ибо настоящий Пигал при небольшом росте обладал фигурой безупречных пропорций. А у этого карлика все было не по размеру – и руки, и ноги, и голова, и даже нос, торчащий острым клювом. Счастье Гига Мессонского, что просвещеннейший не видит этого существа, иначе он никогда бы не простил незадачливому поэту издевательства над своим благообразным обликом. Карлик смотрел на Птаха острыми глазками, и на лице его страх мешался с любопытством.

– Я несчастный принц Лафар, что, прельстившись слухами...– затянул он было Гигову, судя по всему, песню, но Птах его оборвал:

– Будет тебе чушь молоть. Покажи-ка лучше, где красавица томится.

Проводник был ненадежный, но другого все равно не найти. Карлик пошел вперед без споров, принц двинулся за ним следом, внимательно оглядываясь по сторонам. Проведя арлиндца через зал, мимо разоренного крысами стола, он стал спускаться по лестнице, точно такой же, какой принц воспользовался только что, поднимаясь наверх. Шел карлик молча, быстро семеня коротковатыми кривыми ножками по скользким ступенькам. И завел он Птаха в совершенно немыслимое подземелье, гадкое до отвращения и на палец заросшее плесенью. В довершение ко всему под сапогами принца захлюпала зловонная жидкость.

Жабовидных пщаков Птах не видел никогда, зато много о них слышал, не слишком, однако, веря в их существование. Но здесь, в подземелье, они были во плоти и крови и очень быстро доказали червонному кавалеру, что шутить с ними опасно. Во всяком случае, замешательство в начале схватки едва не стоило ему головы. Уклонившись от летящего навстречу меча, Птах успел смахнуть голову чужую, а затем, оттолкнувшись спиной от стены, насквозь пропорол грудь второго пщака. С третьим особых хлопот не было, он оказался самым неуклюжим из всех. Арлиндец не был знаком с анатомией пщаков, но кровь убитых им существ сходна была с человеческой.

Карлик вынырнул из темноты и сделал знак червонному кавалеру следовать за собой. Блуждание по закоулкам не доставляло принцу удовольствия. Его смущали груды человеческих костей и черепов, которые валялись повсюду. А несравненную, прилегшую отдохнуть буквально в воздухе, он увидел немного погодя и не слишком удивился этому зрелищу. Похоже, воображение Гига Мессонского сильно захромало под конец поэмы, коли он не смог выдумать ничего менее тривиального. Все слышанные Птахом от матери сказки заканчивались именно так. Гроб хрустальный разлетался на части, а влюбленные обретали свое счастье.

– Это классический игирийский четырехгранник,– проскрипел карлик,– но недаром же меня считают лучшим из магистров...

Птах Арлиндский уже склонился над несравненной, чтобы подхватить ее на лету, но, увы, поймал он только воздух. Все исчезло в одно мгновение – девушка, карлик и даже замок. А в двух шагах от Птаха сидел Феликс Садерлендский и ругался последними словами.

– Да что же это такое, ведь, можно сказать, в руках держал. Опять ибсянин мне свинью подложил.

– Ты карлика видел? – спросил Птах у барона.

– Я видел Летучего Зена, который вместе с подружкой устраивали мне встречу с несравненной.

– Она была в хрустальном гробу?

– Какой гроб! Она была обольстительно живая. Я уже ощущал ее дыхание на своих губах, и все исчезло.

Ибсянин объявился буквально через минуту, причем возник он буквально из ничего, а следом за ним вывалился Гиг Мессонский с печатью разочарования на лице. Феликсовы обвинения в колдовстве трефовый кавалер отверг с порога, заявив, что не имеет никакого отношения к исчезновению замка.

– У меня есть подозрение,– поделился с братьями Андрей,– что мы присутствовали при собственном зачатии, каждый, разумеется, при своем.

– С чего ты взял? – возразил Гиг.– Я пережил головокружительное приключение с переодеваниями.

– С переодеваниями?! – насторожился Птах.– Ты проник в спальню своей несравненной, переодевшись в женское платье, пока два чудака занимались магическими опытами?

– Допустим,– согласился Гиг.– А ты что, пережил нечто подобное?

– Нет,– покачал головой Птах.– Я просто слышал эту историю в Арлиндии. Ибо приключение, которое ты только что пережил, Гиг, стоило моей матери Елене мессонского трона.

– Но позволь,– возмутился Гиг.– Я видел несравненную, ту самую, что изображена на бубновой карте.

– Все мы видели своих несравненных,– подтвердил Птах.– Тем не менее прав Андрей. Замок был плодом твоей фантазии, принц Мессонский, но то, что с нами происходило, очень напоминает истинные происшествия, случившиеся с одним человеком. И этот человек – наш отец, князь Тимерийский.

– Меня интересует другое,– покачал головой Гиг,– зачем мы вообще гоняемся за несравненными, если их нет на свете?

– А разве погоня за химерами не святой долг всякого приличного поэта? – всплеснул руками Феликс.– Ты ме-ня разочаровал, дорогой братец.

– Я не поэт,– твердо сказал Птах.– За это время я бы отыскал целую дюжину несравненных в своей Арлиндии.

– Есть, видимо, смысл вернуться к Пигалу и Лулу,– предложил Гиг.– И взглянуть на карты – не произошли ли там какие-нибудь изменения?

С принцем Мессонским согласились все, уж больно бесперспективное это занятие – хватать руками пустоту. Благо до ворот станции гельфов было всего ничего.

– Я одного не могу понять,– сказал Феликс,– почему мы все время крутимся на небольших пятачках между входом и выходом? Ведь за пределами этого пятачка целая планета.

– Возможно, все дело в голубых замках,– задумчиво проговорил Андрей Ибсянин, но объяснить свою мысль не успел.

Ворота станции гельфов распахнулись, вобрав в себя незадачливых охотников за несравненными. В эту минуту необходимо было сосредоточиться на дороге, чтобы не оказаться в какой-нибудь невероятной дыре. Молодые люди на своем опыте убедились, что шутить с чудесным творением предков опасно.

Просвещеннейший Пигал колдовал над костром. Впрочем, колдовство было прикладного свойства, поскольку результатом магических пассов должна была явиться обыкновенная уха, запах которой путешественники уловили от самых ворот станции.

– А вы заметили, как скромно нас кормят на этой дороге? – спросил проголодавшийся Феликс.– Ни одного приличного трактира на обочине. Гельфы были уж очень непредусмотрительными людьми. Счастье еще, что с нами просвещеннейший из просвещенных, магистр из магистров, который не даст нам умереть с голоду.

– Магия здесь ни при чем,– сказал Пигал после приветствия, хмуро оглядывая вернувшихся ни с чем молодых людей.– В этом озере рыбы с избытком, бери хоть голыми руками.

Чуть в стороне от костра паслись кони, среди которых Феликс обнаружил своего гнедого.

– Переплыли стараниями ее высочества Лулу,– пояснил Пигал.

Феликс не стал расспрашивать, как ей удалось это сделать. В конце концов, ведьме ничего не стоит заставить бедную лошадку проделать водой вплавь далекий и трудный путь. Гоняет же принцесса единокровных братьев по дороге гельфов, словно гончих псов, правда, пока без толку. А что касается барона Садерлендского, то он вполне солидарен с просвещеннейшим Пигалом – пропади она пропадом, эта Черная плазма, со всеми населяющими ее Сагкхами.

Пигал и подошедшая Лулу внимательно выслушали рассказы молодых людей и пришли к выводу, что они попали в след князя Тимерийского. Только его память могла хранить подробности зачатий благородных отпрысков. Но его воспоминания были существенно подкорректированы, поскольку на месте Асольды, Елены, Лилии и Леды оказались несравненные.

– Ибсянин считает, что во всем виноваты голубые замки,– сказал Птах.– И я полагаю, что он прав.

– Почему? – Лулу перевела взгляд на Андрея.

– Видишь ли,– задумчиво проговорил тот,– гельфы готовились к затяжной войне с Черной плазмой. Отсюда голубые замки с якобы зародышами чудовищ. Но, как мы знаем, драконы оказались неэффективным средством борьбы против Сагкхов. То же самое происходило и с другими чудовищами, созданными человеческой мыслью. И тогда кто-то умный решил: а почему бы не использовать для этой цели фантазию самих Сагкхов? Сагкхи, появляясь на планетах гельфов, испускают волны, взрывая голубые замки-мины, и их фантазии, их страхи, их комплексы начинают приобретать материальную форму. По сути дела, Сагкхи начинают бороться сами с собой, как это происходило с нами.

– Но почему все это разрушилось в самый неподходящий момент? – возмутился Феликс.– Ведь если верить твоим рассуждениям, то все наши и не наши фантазии должны были обрести законченную форму?

– Да потому, что до нашего прихода на планете побывал человек, обезвредивший гельфийскую мину. И ее энергии хватило только на пшик, который мы с вами застали.

Просвещеннейший Пигал едва не подпрыгнул от осенившей его мысли. Конечно, ибсянин прав. Именно для этого вышел на дорогу гельфов проклятый князь. Сагкхи не могли пройти по этой дороге из-за мин-ловушек, их сгубили бы собственные материализовавшиеся фантазии, которые по сравнению с человеческими, надо полагать, просто чудовищны. Вот Сагкхи и пустили впереди князя Тимерийского. А дальше последует прорыв Черной плазмы к Светлому кругу и неизбежный закат человеческой цивилизации. И Пигал Сиринский причастен к реализации этого чудовищного плана! Более того, если уж говорить начистоту, то он один из самых рьяных пособников проклятого князя. Именно с помощью Сиринского магистра Чернопалый вышел на эту дорогу. А теперь Пигал ведет ему на подмогу сыновей, чтобы ускорить гибель Вселенной. Было от чего встать дыбом остаткам волос на голове несчастного сиринца.

– Допустим, князь взрывает мины,– согласился Феликс.– Но кто тогда посадил в голубых замках убитых нами монстров? А у этих монстров и химеры, надо полагать, соответствующие. Это вам не полузвери-полулюди, придуманные Гигом. И кто предупредил нас посредством карт о грозящей опасности? Черная плазма?

– Я еще понимаю, когда нас бросают против чудищ,– поддержал барона Птах,– но зачем нас дразнят несравненными, кто-нибудь может мне объяснить?

Может, кто-нибудь и мог бы, но Пигал Сиринский за это дело не взялся. Ему кружение за несравненными тоже действовало на нервы. Разумеется, он кое о чем догадывался, но эти догадки не приносили ему облегчения. После мучительных раздумий магистр пришел к выводу, что брать всю ответственность на себя он не вправе. Видимо, настал тот момент, когда следует обратиться за помощью к членам Высшего Совета, даже если ему придется поступиться ради этого своими принципами и поработать немного на черной волне.

Посвящать молодых людей в свои планы Пигал не стал, сказав лишь, что утро вечера мудренее. Обмануть Лулу было сложнее, чем ее простодушных братьев, кроме того, без ее помощи магистр вряд ли сумел бы связаться с нужными людьми, а потому он просто сказал ей, что разговор будет конфиденциальным. Лулу, как хорошо воспитанная девушка, не препятствовала магистру в его делах. И никакого подвоха с его стороны она, судя по всему, не ждала. Разумеется, Пигал испытывал чувство неловкости, используя чужую доверчивость в своих целях, но оправдывало его то, что действовал он не в своих корыстных интересах, а исключительно на благо человечества.

Магистр нашел понимание у членов Высшего Совета, правда, по части дельных предложений дело обстояло значительно хуже. Но общими усилиями план действий составить удалось. И с самого раннего утра Пигал приступил к его осуществлению, предварительно обговорив кое-какие детали с Лулу. Собственное коварство ужаснуло Пигала Сиринского, но тут уж ничего не поделаешь: назвался груздем – полезай в кузов. Увы, прав, наверное, просвещеннейший кентавр Семерлинг: чем больше у человека власти, тем больше возможностей совершать подлости. Во всяком случае, магистр стал за собой примечать, что врет он уже не краснея.

– Мы отправляемся на Весту,– сказал Пигал проснувшимся молодым людям.– Князь Тимерийский рано или поздно обязательно объявится на этой планете хотя бы потому, что знает о существовании на Весте четырех голубых замков. О Весте много пишут в вефалийских и игирийских хрониках, которые князь читал. К тому же это чуть ли не единственная планета Темного круга, местоположение которой мы знаем точно. Думаю, Лулу выведет нас к ней без проблем.

В общем, в данном случае просвещеннейший Пигал не солгал нисколечко. Он просто умолчал о том, что на Весте путешественников ожидают сюрпризы, которые должен для них приготовить кентавр Семерлинг. А перед решающим шагом магистр предложил молодым людям отдохнуть денька два-три. В конце концов, неизвестно, что их на Весте ждет, и непродолжительный отдых позволит кавалерам встретить испытания во всеоружии.

Никто с Пигалом спорить не стал. Ничего хорошего молодые люди от Весты не ждали, а потому и спешить туда не было причины. Развлекались в основном тем, что удили рыбу и купались. Ну а у Пигала Сиринского было и дополнительное развлечение – муки совести.

Может, он напрасно оговорил молодых людей перед членами Высшего Совета? И его наблюдения в голубом замке не более чем плод разгоряченного воображения? Но, с другой стороны, не мог же магистр умолчать о своих подозрениях, когда на карту поставлено существование Вселенной. В данном случае лучше перестраховаться, чем упустить из виду хоть одну важную деталь. Очень может быть, что именно она окажется решающей. При взгляде на барона Садерлендского на ум Пигалу пришел другой Феликс, убитый в Лорк-Нее сорок лет назад. Его смерть магистр до сих пор не мог простить кентавру Семерлингу. А ведь Семерлинг исходил из тех же соображений, что и Пигал Сиринский в данную минуту. И результатом этой перестраховки оказалась гибель десяти тысяч человек на Альдеборане.

На третий день, рано поутру, прекраснейшая Лулу, ведя в поводу коня, уверенно зашагала по дороге гельфов. Просвещеннейший Пигал, знавший принцессу с раннего детства, в последнее время стал сомневаться даже в ней. Смущало просвещеннейшего ее очевидное пристрастие к Черной магии. А если принять во внимание сомнительное родство, то подозрения магистра не были столь уж беспочвенными. Печать Черной плазмы лежала на всех спутниках магистра. Даже чуткая совесть Пигала Сиринского этот факт отрицать не могла.

– Сдается мне, магистр, что вы нам не доверяете.

Пигал даже вздрогнул, услышав за спиной негромкий голос барона Садерлендского.

– С чего вы взяли, человек молодой?

– Будь я на вашем месте, никогда бы не поверил сыновьям человека, тесно связанного с Черной плазмой. Поговаривают, что наш батюшка был с Сагкхом в большой дружбе.

– От кого вы слышали эту чушь?

– От Летучего Зена, а он в свою очередь подслушал ваш с кентавром Семерлингом разговор. Конечно, верить Зену на слово я бы не стал, но, понаблюдав за вами, просвещеннейший, я пришел к выводу, что вас, мягко так скажем, мучают сомнения. И мне захотелось узнать, в чем вы подозреваете князя Тимерийского и какой подлости ожидаете от нас?

Просвещеннейший Пигал был слегка смущен напором человека молодого, но отмалчиваться в создавшейся ситуации было бы глупо.

– Я подозреваю, что ваш батюшка разрушает мины гельфов, чтобы облегчить Черной плазме прорыв в наши пределы. Возможно, он действует бессознательно, по заложенной Сагкхом программе.

– И вы не исключаете, что мы эту программу унаследовали?

– Согласитесь, человек молодой, что я просто обязан рассмотреть эту версию.

– Но я не чувствую влияния Черной плазмы,– возразил Феликс.

– Видите ли, барон, многие поступки мы совершаем бессознательно, не отдавая себе отчета в их последствиях. Иногда нам кажется, что мы совершаем благое дело, но на поверку оказывается, что это далеко не так. Очень может быть, что я ошибаюсь в своих сомнениях, но рассеять их может только время.

Выговорившись, Пигал почувствовал облегчение. Теперь никто уже не вправе упрекать его в коварстве. А если в молодых людях преобладают человеческие качества, то, надо полагать, они призадумаются.

Световой удар, ставший уже привычным, заставил магистра поспешно прикрыть глаза. Отрезок дороги гельфов закончился, и, обретя себя на чужой планете, Пигал неожиданно осознал, что окружен существами, от которых, откровенно говоря, предпочел бы держаться подальше. Будь просвещеннейший один, на этом, вероятно, и закончилось бы его путешествие по дороге гельфов. К счастью, его молодые спутники раскрыли глаза вовремя и дружно взялись за мечи. Нападающие очень напоминали людей – две ноги, две руки и одна голова. Бросалась, правда, в глаза поразительная свирепость рыл, а также рога на головах. Но, присмотревшись повнимательнее, магистр пришел к выводу, что рога эти искусственного происхождения. А что касается свирепости, то она отчасти объяснялась раскраской лиц. Если нападающие рассчитывали на легкую победу, то они явно просчитались. В мгновение ока расторопные Пигаловы спутники вышибли из седел своих наиболее рьяных противников, а остальных обратили в бегство.

– Браво, Лулу,– сказал Феликс,– ты бесценный проводник.

– Голубой замок,– указала Лулу на знакомое уже всем сооружение.– И, как видишь, он цел и невредим.

Между прочим, как раз к этому замку и отступали сейчас довольно поспешно рогатые всадники, в которых Пигал окончательно опознал людей.

– Именно с этой планеты гельфийский император Вэл Великий отправился в свой последний поход, закончившийся катастрофой.– Лулу вздохнула, видимо, по поводу утерянного могущества.

– В отличие от Вэла мы должны одержать победу,– сказал Феликс,– и прибрать к рукам голубой замок, чтобы в случае нужды было где отсидеться и перекусить.

Предложение пикового кавалера хоть и с большой натяжкой, но можно было счесть здравым. Однако просвещеннейший Пигал вспомнил свои переживания во время штурма такого же сооружения на Альбакерке и пал духом. Зато братья удалого барона приняли предложение с большим энтузиазмом.

– Будем жечь дыру.– Феликс уже поднял руку, но Лулу остановила его.

– Погоди, мне этот замок нужен целым.

– В таком случае объясни, как ты планируешь туда проникнуть! – воскликнул охваченный азартом принц Мессонский.

Штурм замков был любимейшим занятием его высочества. К сожалению, предаваться ему он мог только в своем воображении, поскольку среди мессонских баронов не находилось отчаянных, способных бросить вызов императрице Асольде. Но на Весте Гигу, кажется, неожиданно повезло.

– Я попробую открыть ворота с помощью этого ключа.– Лулу поднесла к губам маленькую штучку, очень напоминавшую детскую свистульку.

– А вы будьте готовы к тому, чтобы не дать противнику захлопнуть их перед вашим носом.

Просвещеннейший Пигал вздохнул и огляделся в поисках надежного убежища. Искомое он обнаружил в тридцати шагах от того места, где молодые безумцы готовили атаку на чужой замок, не озаботившись выяснением того, какие силы будут им противостоять. Поразительное легкомыслие.

– Поосторожнее со слезами Сагкха,– предостерег Пигал.– Иначе замок расползется под вашими ногами.

Камень, облюбованный магистром в качестве щита, выглядел солидно, но на всякий случай Пигал слегка искривил пространство, дабы избежать неприятных случайностей в виде стрелы или копья, брошенного сильной рукой.

Стена раздвинулась столь неожиданно, что Гиг запоздал с атакой. Его опередил расторопный барон Садерлендский, первым пославший своего коня в образовавшийся проем. Стремительный натиск застал защитников голубого замка врасплох, и двое рогатых стражей были зарублены лихим бароном раньше, чем успели подать сигнал тревоги. Впрочем, топот чужих коней не остался неуслышанным. Сверху полетели стрелы и копья, не причинившие, впрочем, вреда нападающим.

Гиг Мессонский первым спрыгнул с коня и взлетел по ступенькам на галерею, где столкнулся лицом к лицу с рогатым воином в серебристой одежде, которая выгодно отличала его от одетых в бурую шерсть соплеменников. Впрочем, серебристые одежды не спасли его от удара Гигова меча. Рогатая голова покатилась вниз по ступенькам, а принц Мессонский ринулся вперед прямо на выскочившую навстречу группу воинов. Справа ломил Птах Арлиндский, слева отмахивался Андрей Ибсянин, а голос Феликса Садерлендского звучал уже где-то наверху.

– Их только пятеро,– крикнули из бокового прохода.– Чего вы испугались, ублюдки?!

– Сдавайтесь,– услышал Гиг голос Лулу.– Я, гельфийская принцесса, гарантирую вам жизнь.

В ответ раздался дружный хохот, заглушаемый треском энергетических мечей. Рванувшегося на помощь сестре Гига едва не опалило языком пламени, опередившего Мессонского принца на несколько секунд. Послышались дикие вопли, запахло паленым.

– С ума сошел, Феликс,– возмутилась вынырнувшая невредимой из огня и дыма Лулу.– Ты погубишь замок.

Барон спрыгнул сверху, следом упало еще одно тело, но, кажется, уже безголовое. Птах с Андреем добивали за спиной Гига двух рогоносцев, которые, впрочем, умирать не захотели и бросили мечи на пол.

– Как зовут вашего командира? – спросил Гиг у одного из пленников.

– Капитан Бэг.

– Я принц Мессонский,– крикнул Гиг в скудно освещенный проем в дальнем углу зала.– Капитан Бэг, предлагаю вам сложить оружие.

– Ваши гарантии?

– Мы гарантируем вам жизнь и свободу, а замок остается в наших руках.

– Это разбой,– одетый в серебристые одежды человек выступил на средину зала.– Вы напали на императорских гвардейцев и нанесли ущерб голубому замку. Это святотатство. Вам, принц Мессонский, придется отвечать за бесчинства перед императором.

Претензии можно было бы счесть обоснованными, если бы не поведение гвардейцев, напавших на ни в чем не повинных путешественников. Об этом Гиг и сказал капитану Бэгу.

– Согласен, что с вами обошлись негостеприимно. Но ведь вид у вас подозрительный, и объявились вы на наших землях незваными.

– Брось трепаться,– оборвал Бэга Феликс Садерлендский.– Ничего подозрительного в нас нет. Люди как люди. А вот ты самый настоящий разбойник. Так что забирай своих уцелевших придурков и выметайся отсюда.

Капитан Бэг, мужчина приличного роста и представительной внешности, смотрел на пришельцев без большого дружелюбия. А если говорить откровенно, его просто трясло от ярости. Правда, к этой ярости примешивалась и изрядная доля страха. Видимо, страх и помешал ему проявить себя в полном блеске хотя бы в словесной баталии. Ничего, кроме неразборчивого бурчания, путешественники от него больше не услышали. Что же касается рогатых гвардейцев, то они проявили удивительную расторопность – не прошло и пяти минут, как замок очистился от посторонних. Посторонними гвардейцев назвал Птах Арлиндский, слегка погрешив против истины.

Просвещеннейший Пигал прибыл к самому финалу драмы, когда Гиг Мессонский и капитан Бэг спорили по поводу пленных, обнаруженных в подвалах замка. Капитан требовал, чтобы ему отдали пленных, если не всех, то хотя бы по выбору. Настойчивость Бэга возмутила принца Мессонского, и его «нет» прозвучало непреклонно.

– Здесь собраны враги императора,– надрывался капитан.– Эти люди достойны самой суровой кары.

– Разберемся,– сухо отозвался Гиг.– С нами член Высшего Совета Светлого круга, на которого императором Гельфийским возложены обязанности судьи на всех планетах, связанных дорогой.

Просвещеннейший Пигал хотел было опровергнуть ни на чем не основанные утверждения принца, но передумал. Если вы захватили разбойничьим образом чужой замок, то лучше всего предстать перед его обитателями в роли судьи и в ореоле законности.

Капитан Бэг буркнул в адрес Пигала Сиринского нечто не весьма любезное и нехотя сел в седло подведенного слугой коня.

– Я не прощаюсь с вами,– сказал он с кривой усмешкой.– В нашей империи есть куда более справедливые судьи.

За сим скандальный капитан покинул замок. По мнению Пигала, если уж говорить о законе, все права были на стороне капитана императорской гвардии, а уж никак не Гига Мессонского, которого император Вефалийский и Игирийский не уполномочивал на откровенный разбой.

В подвалах голубого замка находилось около пятидесяти человек. В основном это были крестьяне из окрестных сел и мелкие торговцы. Чем они провинились перед императором, Гиг выяснять не стал, даровав всем свободу.

– Капитан Бэг величайший негодяй,– сообщил Пигалу сухопарый человек в драной, но богатой одежде, извлеченный из самого гнилого угла подземелья.

Сухопарого звали Леснером, и был он управляющим барона Вилема, хозяина этого замка. Увы, сам барон не далее как вчера был отправлен в столицу в цепях, а его сын был убит рогатыми разбойниками негодяя Бэга. Вся вина барона Вилема заключалась в том, что он усомнился в естественности смерти императора Зака и его наследника, человека еще не старого и как раз готовившегося к свадьбе. Судя по всему, в империи происходили серьезные события, и просвещеннейший Пигал вместе со своими спутниками оказался в их эпицентре. Пока молодые люди пировали за столом, магистр попытался завести со старым Леснером доверительную беседу. Не то чтобы дворецкий пытался скрыть правду, просто он и сам немного знал о событиях, случившихся в столице. Известно ему было только то, что после смерти старого императора Зака IX на престол должен был вступить его отпрыск Зак X, но в результате затеянного кем-то переворота законный наследник погиб, а власть в империи захватил сын младший да еще к тому же и незаконнорожденный. Барон Вилем был горячим сторонником законного наследника, за что и поплатился. Старый Леснер намекал, что за самозванцем Кахом стоят некие порки, но что это за существа, он затруднился ответить. Все эти столичные новости привез в голубой замок один из придворных почившего императора Зака IX. Придворный от пережитого ужаса, видимо, тронулся умом и требовал от барона Вилема ключи от какой-то дороги гельфов. Ну а следом за сумасшедшим явился капитан Бэг со своими гвардейцами.

– А сколько таких замков в империи? – спросил Пигал.

– Четыре, и все они принадлежат знатнейшим и благороднейшим баронам империи.

– А где сейчас находится сумасшедший придворный? – спросил Пигал.

– Придворный исчез вместе с дочерью барона Вилема.

– А девушку не могли похитить люди Бэга?

– Нет,– покачал головой Лестер.– Бэг обшарил весь замок в поисках потайного хода или убежища, но не нашел ни Лилию, ни придворного.

Пигал поблагодарил любезного дворецкого и направился к столу, где изрядно хватившие лишку спиртного молодые люди уже с упоением горланили либийские песни. Надо признать, на Весте знали толк в еде и питье. Проголодавшийся магистр отдал должное блюдам, приготовленным искусными поварами барона Вилема. Конечно, сама по себе создавшаяся ситуация была весьма тревожной, но Пигалу Сиринскому уже надоело волноваться и переживать за всю Вселенную и захотелось просто прилечь в уголке и переварить в неге и покое отягчающую желудок пищу. Может же человек уже достаточно немолодой позволить себе пару часов отдыха? Увы, не прошло и получаса, как выяснилось, что не может. Растолкала магистра прекраснейшая Лулу. Вид у нее был решительный и озабоченный одновременно.

– Похоже, Гиг Мессонский отыскал свою Милену.

Не будь просвещеннейший сиринцем, он, возможно, и выругался, не стесняясь присутствия принцессы, но и в этот раз природная вежливость взяла свое, и недоспавший магистр отправился на разборки с очередной несравненной.

То, что Гиг ослеплен своей находкой и, по меткому выражению барона Садерлендского, бьет в пол копытом, сразу бросалось в глаза. Лулу же сомневалась, что предъявленная девица соответствует портрету на карте.

– Давайте взглянем на карту,– предложил Гиг, абсолютно, похоже, уверенный в своей правоте.

И в конечном счете принц Мессонский оказался прав. Девица была явно та самая. Хотя просвещеннейший Пигал подозревал, что и Лулу в своих сомнениях не так уж и не права. Не исключено, что проклятая карта просто перестроилась под обретенный объект.

– А что я говорил,– возликовал Гиг.– Это судьба!

Пигал не был в этом уверен. Хотя трудно было отрицать, что волоокая блондинка-баронесса являла собой образец кротости, красоты и благородства. Но наученный горьким опытом магистр к несравненным образцам относился теперь с подозрением. Однако в пользу баронессы Вилема говорили темные круги под глазами от бессонных ночей и обломанные ногти, которыми она выцарапала дверь в тайное убежище.

– Кроме баронессы мы обнаружили в зале с шарами двух служанок и какого-то помешанного прозвищем то ли Бегил, то ли Мегил,– сказал магистру Феликс.– У него довольно своеобразная дикция.

По мнению магистра, дикция была здесь совершенно ни при чем, просто полноватый кругленький человек, лишь на сантиметр превосходивший сиринца в росте, был напуган до смерти. Испуг был давний, а события сегодняшнего дня только добавили свежего вина на застарелые дрожжи. Во всяком случае, вел себя этот Бегил-Мегил если не как пьяный, то наверняка как помешанный.

– Вы не выдадите меня Бэгу? – без конца спрашивал он у уставших ему отвечать молодых людей.

– Успокойтесь,– сказал Мегилу магистр.– Никто не собирается вас выдавать.

– Вы не выдадите меня Бэгу?

– Бесполезно, просвещеннейший,– вздохнул Феликс.– У него в мозгах заклинило. Я с ним возился полчаса, но он как заведенный повторяет одну и ту же фразу. Служанки говорят, что он повторяет ее уже вторые сутки и замучил всех до полусмерти.

Пигал продолжал упорствовать, полагаясь на приобретенный опыт и врожденное сиринское обаяние, но вскоре убедился, что барон прав. Бегил-Мегил был неизлечим.

– Его напугали,– сказала прекраснейшая баронесса Лилия.– Он приехал к нам в замок с поврежденным разумом и все время говорил о дороге гельфов.

– Семерлинг,– вдруг четко произнес Бегил-Мегил, и в глазах его мелькнул ужас.

– Кентавр Семерлинг? – вцепился в сумасшедшего вздрогнувший от неожиданности магистр.

– Вы не выдадите меня Бэгу? – опять принялся за свое Бегил-Мегил.

Просвещеннейший едва не врезал ему кулаком по затылку, чем, бесспорно, уронил бы себя в глазах окружающих. Впрочем, оправданием ему, по крайней мере в собственных глазах, было упоминание имени коварного друга. Как и заподозрил магистр, последние события на Весте происходили не без участия кентавра, который нашел союзников в лице неведомых порков. От Семерлинга можно ждать чего угодно, и, очень может быть, зря Пигал Сиринский обратился за помощью к Высшему Совету. Не исключено, что эта помощь ему же выйдет боком.

– Князь! – сказал вдруг магистр, глядя в глаза сумасшедшего.

– Тимерийский,– почему-то радостно воскликнул Бегил.– Вы не выдадите меня Бэгу?

– Выдам! – задохнулся от ярости Пигал.– Говори, мерзавец, где ты его видел?

– Князь ушел по дороге гельфов,– захлопал ресницами Бегил-Мегил.

– А кентавр Семерлинг?

– Вы не выдадите меня Бэгу?

Больше ничего магистр от сумасшедшего не добился. Но и полученных сведений хватило, что называется, с избытком.

– Кто такие порки? – спросил у прекрасной баронессы Пигал.

– Порки – это существа из старинных легенд. Повелители четырехруких логов. Когда-то наши предки гельфы вели с ними затяжную войну, но это было уже после Великого поражения.

– А как они выглядят?

– Я никогда их не видела,– слабо улыбнулась бледная Лилия.– Их никто не видел. Рассказы о порках по большей части просто выдумка.

Возможно, порков и следовало считать сказочными персонажами, но кентавр Семерлинг был существом реальным, не говоря уже о князе Тимерийском. Вот куда завела Пигала Сиринского история, начавшаяся в замке Лорк-Ней. Хотя нет, началась она в замке Крокет стараниями барона Силиса Садерлендского и ведьмы Зебы. Между прочим, прямой потомок этих безумцев пиковый Феликс находится в этом зале и насмешливо щурится на озабоченного магистра. Он единственный из молодых людей догадывается о сомнениях Пигала Сиринского, но вряд ли сочувствует ему.

– А далеко отсюда до ближайшего голубого замка? – спросил у Лилии барон Садерлендский.

– Полдня пути.

– Скажите, баронесса, а вы ничего не слышали о князе Тимерийском? Или, возможно, мы вам кого-то напоминаем?

Гиг Мессонский хотел было возмутиться неуместной настойчивости барона, но не успел, потому что Лилия кое-что вспомнила.

– Это было давно, лет десять назад. Я была тогда совсем ребенком. У нас в гостях был человек, рассказавший сказку о звездном принце, который меня полюбит.

– А имя этого принца – кавалер бубновый? – внезапно спросила Лулу.

– Да,– кивнула головой Лилия.– Все сидевшие тогда за столом смеялись и долго шутили по этому поводу.

О кавалере бубновом Лилии мог рассказать только Андрей Тимерийский. Но ведь случилось это десять лет тому назад. На планетах, связанных дорогой гельфов, время течет синхронно, следовательно, Гигу тогда было от силы десять лет. И тем не менее его отец уже твердо знал, что через определенный промежуток времени он объявится на Весте. Одно из двух – либо этот человек мог заглядывать в будущее, что, кстати говоря, человеку не под силу. Либо он способен на расстоянии воздействовать на карты. Знать бы еще, зачем Андрею Тимерийскому понадобились его сыновья на этой захолустной по всем меркам планете. Ни старый Леснер, ни баронесса Лилия ничего конкретного о дороге гельфов не знают. Для них дорога не более чем легенда. Другое дело, этот не ко времени спятивший Бегил, он-то, похоже, не случайно прибежал в голубой замок барона Вилема. Бегил знает, что дорога гельфов существует. И узнал он о ней, скорее всего, от Андрея Тимерийского. Или от кентавра Семерлинга.

– Скажите, баронесса, а о кентаврах и их планете Кентаврии вам доводилось прежде слышать?

– Кентавры бывают на Весте,– кивнула головой Лилия.– А откуда они приходят, никто не знает.

А ведь Семерлинг утверждал, что о Весте он узнал из вефалийских хроник, которые ему показал канцлер Весулий. Выходит, лгал. И лгал не только Пигалу Сиринскому, но и Высшему Совету. На Кентаврии знали о гельфах, знали о том, что в Темном круге сохраняются разрозненные осколки их империи. И время от времени кентавры посещают эти планеты в поисках утерянных знаний. И уж конечно, они искали дорогу гельфов. Именно Семерлинг в свое время сделал все возможное и невозможное, чтобы Андрей Тимерийский взял ключ в замке Рогус и нашел эту дорогу. Похоже, и у Семерлинга были в отношении дороги свои планы, которыми он не стал делиться с Высшим Советом.

– Скажите, магистр,– вдруг обратился к Пигалу Птах Арлиндский,– а у князя не было родинки на правой руке?

– Между большим и указательным пальцем? – уточнил Гиг.

– Допустим,– поразился такой осведомленности просвещеннейший.– А в чем дело?

– Все в порядке, магистр,– ответил за братьев Феликс.– Спасибо.

Ну конечно, все в порядке. И как это Пигал Сиринский, лучший из дознавателей Светлого круга, упустил из виду столь важное обстоятельство? С чего бы это Елена Арлиндская и Асольда Мессонская, которые тряслись над своими сыновьями, как наседки над цыплятами, вдруг по первому же зову отпустили их на край Вселенной. Князь не оставлял своим вниманием ни женщин, ни сыновей. И, выходит, у императрицы были все основания волноваться по поводу его частых отлучек. Нет, каков негодяй! Пигала так и подмывало спросить того же Птаха Арлиндского, нет ли у него братьев и сестер, но он сдержался.

– Пора собираться,– резко подхватился с места Феликс Садерлендский.– Времени у нас в обрез.

– А в чем дело? – вскинул голову Гиг Мессонский.

– А в том, что кому-то понадобились наши несравненные, проживающие в голубых замках, и мы должны опередить браконьеров, вздумавших охотиться на нашу дичь.

Надо признать, что мозги у барона варили. А вот магистр Пигал в этот раз соображал медленнее, чем нужно. Видимо, просто устал.

– Лилия нас проводит,– сказала Лулу.– Ее в этом замке оставлять нельзя.

– Кстати, как зовут дочку вашего соседа? – полюбопытствовал Феликс.

– Дочь барона Лузара зовут Хеленой.

– Похоже, твоя брюнетка, трефовый.

– Там разберемся,– усмехнулся Андрей Ибсянин.

Голубой замок покинули еще до рассвета, к большому удивлению старого Леснера. И к немалому испугу тоже. Во всяком случае, у дворецкого были все основания бояться расправы.

– Старик прав,– сказал Птах.– Пока мы будем штурмовать следующий замок, потеряем этот.

– Вся надежда на Лулу,– обернулся к сестре Феликс.– На то она у нас и ведьма.

– Ни в коем случае,– спохватился Пигал Сиринский.– Только не на черной волне. В противном случае по возвращении мы найдем на этом месте массу интересного, но только не замок.

– Тогда попытайтесь вы, просвещеннейший,– пожал плечами Птах.– Докажите всем, что Белая магия сильнее Черной.

Безграмотность человека молодого прямо-таки потрясла Пигала Сиринского. Но, в конце концов, что взять с уроженца захолустной Либии, где магическая наука не продвинулась дальше глупейших фокусов. Разумеется, магистр мог бы попробовать замкнуть вокруг замка тройной или даже шестерной игирийский четырехгранник, но уж слишком громадным было сооружение. Не говоря уже о том, что голубой замок был сделан не из камня, а представлял собой такой сгусток энергии, рядом с которым энергия, излучаемая одним человеком, была просто каплей в волнах океана.

– Я попробую,– сказала Лулу и взялась за свой свисток.

Магистру показалось, что мелодия, которую высвистывает принцесса, ему знакома. Кажется, он слышал ее на вефалийском деревенском празднике.

– Это старая гельфийская песня,– пояснила Лулу,– что-то вроде заклятия, оберегающего дом от вторжения чужаков.

Замок действительно перестал реагировать на свист и словно ждал, что его вновь порадуют старой затейливой мелодией.

– Вперед! – скомандовал Гиг, и группа всадников сорвалась с места.

Такой бешеной скачки Пигалу Сиринскому не доводилось переживать на своем веку. И он очень скоро решил, что к счастью. А к несчастью было то, что в данный момент он ее все-таки испытывал, с ужасом вцепившись в гриву набравшего невиданную скорость вефалийского коня. А коварный Весулий, подаривший савраску магистру, называл его тихоходом. Пигалу сейчас казалось, что он оседлал не коня, а ветер. Впрочем, уже на ближайшем кратковременном привале магистр понял, что разница между конем и ветром все-таки есть, и дошел до этого вывода даже не умом, а седалищем. И это было очень болезненное понимание сути вещей.

Голубого замка они достигли уже ближе к полудню. При виде его просвещеннейший даже вздохнул с облегчением – бешеная скачка наконец-то закончилась. Хотя чувство облегчения было, конечно, преждевременным. Как только Лулу поднесла к губам свою чертову свистульку, так у магистра сразу же испортилось настроение. Ибо молодые люди пошли на штурм сразу же, не дав просвещеннейшему дух перевести. Сам магистр в штурме не участвовал, но, разумеется, переживал всей душой за его успех, хоронясь за камнем вместе с баронессой Лилией. В этот раз штурм не затянулся, видимо, кавалеры приобрели необходимый опыт в бесспорно скандальном и малопочтенном занятии. Во всяком случае, если бы Пигалу Сиринскому на родной планете в лучшие годы его жизни сказали, что на старости лет он займется разбойным разорением чужих гнезд, то подобного пророка он счел бы сумасшедшим. Но, увы, жизнь порой бывает гаже даже самых паскудных пророчеств. Первым, кого увидел Пигал, торжественно вступив в захваченный замок, был все тот же капитан Бэг. Трупов на сей раз не наблюдалось, видимо, все ограничилось демонстрацией силы.

– Я протестую,– выступил навстречу сиринцу побитый Бэг.– Это же форменный разбой.

– Вы владелец этого замка? – холодно спросил магистр.

– Я здесь по приказу императора Каха.

– Насколько мне известно,– проявил осведомленность Пигал,– законным наследником почившего императора является его высочество принц Зак. Что вам известно о его судьбе?

По тому, как Бэг сначала побурел, а потом побледнел, стало ясно, что в этом грязном деле не обошлось без его участия. Так что просвещеннейший Пигал мог с полным правом и чистой совестью продолжать свою речь:

– Полномочиями, данными мне Высшим Советом Светлого круга, повелеваю капитана Бэга и его людей арестовать впредь до выяснения всех обстоятельств дела.

Слова магистра прозвучали настолько весомо, что никто не посмел возразить. Рогатая гвардия незадачливого капитана, числом человек в двадцать, уже побросала мечи и теперь с ужасом косила глазами в сторону Феликса Садерлендского, который вызвался отконвоировать арестованных в подвал.

– Бэга пока оставь,– распорядился магистр.– У меня есть к нему пара вопросов.

Трефовый замок, как его успел окрестить все тот же Феликс, мало чем отличался от замка бубнового. Капитан Бэг не успел еще здесь развернуться, а потому и слуги были на месте, и на расторопном дворецком не обнаружилось следов пыток.

– Где барон Лузар? – спросил Пигал у дворецкого.

– Его отправили в столицу под конвоем.

– Так,– грозно повернулся в сторону притихшего капитана Пигал.– Разве барона вам велено было доставить в столицу? А может быть, все-таки его дочь Хелену?

Капитан был поражен осведомленностью незнакомца, у служаки даже челюсть отвисла. А магистр едва на месте не подпрыгнул от восхищения собственной проницательностью, что конечно же в его возрасте и при занимаемом высоком общественном положении выглядело бы чистым ребячеством. Но ликовать в душе он мог на вполне законных основаниях.

– Ключ вы получили от порков, а не от императора Каха.

Бэг спорить не стал, видимо, и с этим Пигал угадал. А может, и ошибся. Не исключено, что ключ капитану гвардии дал кентавр Семерлинг. Таких свистулек в игирийских и вефалийских замках было великое множество, и каждый отпрыск знатного гельфийского рода таскал забавную игрушку на шее. Видимо, хитроумный Семерлинг украл свисток у какого-нибудь рассеянного младенца.

– Девушку нашли? – повернулся сиринец к Гигу.

– Трефовый пошел за ней в зал с шарами. Лилия говорит, что она в свое время поделилась с Хеленой секретом потайной двери.

Выходит, и поркам, и Семерлингу нужны не замки, а девушки. Взрывать шары на Весте они пока не собираются. Возможно, Пигал напрасно подозревает кентавра Семерлинга в чем-то нехорошем, а тот преследует одну лишь цель – воспрепятствовать князю Тимерийскому в его безумствах. Очень может быть, что Семерлинг за эти три дня, на которые он опередил Пигала, многое успел узнать и многое сделать. Очевидно одно: князь Тимерийский на планете Веста бывал и более того – он зачем-то интересовался этими девушками. Неужели, как заботливый родитель, подыскивал невест для своих отпрысков? Что-то слабо в это верится. За минувшие годы князь, видимо, успел очаровать и старого императора, и баронов, владельцев голубых замков.

– Вы послали гонца в столицу, капитан?

– Сразу же, как только вы выкурили меня из замка барона Вилема.

Значит, можно ожидать здесь Семерлинга с часу на час. Просвещеннейший Пигал очень хорошо знал своего ненадежного друга. Кентавр умен и самоуверен, настолько самоуверен, что подчас ни в грош не ставит умственные способности окружающих. Преследует он свои цели или действует в соответствии с рекомендациями Высшего Совета, но в любом случае кентавр попытается привлечь Пигала на свою сторону.

Андрей Ибсянин все-таки отыскал свою несравненную. И, надо сказать, брюнетка Хелена была как две капли воды похожа на свою реланскую копию. А это могло означать только одно: князь Тимерийский был на Весте не только десять лет тому назад, но и совсем недавно. Во всяком случае, Хелена с тех пор не успела измениться.

– Мы ошиблись, магистр,– сказал ибсянин.– Несравненные не были плодом нашего с Феликсом воображения. Они были воспоминаниями князя Тимерийского.

– А почему девушка сказала, что ее планета называется Релан? – с сомнением покачал головой Феликс.– Логичнее было бы назвать планету Вестой.

– Это только в том случае, если бы мысли реланской Хелены были отражением мыслей Хелены настоящей. Но у реланских Хелены и Милены не могло быть в голове мыслей и знаний, не сопряженных так или иначе с мыслями и знаниями князя Тимерийского.

С этим спорить было трудно, однако Пигалу Сиринскому стало жутковато от догадки, что свихнувшийся князь, взрывая голубые замки, оставляет на планетах материализованный слепок своей черной души. Не исключено, что существуют не только копии несравненных, но и копии Пигала Сиринского, начиненные безумствами князя Тимерийского. Последнее особенно неприятно.

У просвещеннейшего магистра от всех этих треволнений стала пухнуть голова. Если Пигал проболтается на дороге гельфов еще месяц, то у него появятся шансы тронуться умом вслед за Чернопалым.

– Релан – это замок,– сказала молчавшая до сих пор Хелена.– Только не голубой, а очень старый. Князь Тимерийский в последний свой приезд спрашивал о нем у отца. По преданию, этот замок был резиденцией Вэла Великого и именно оттуда император гельфов отправился в свой последний поход.

Глаза у подлинной Хелены были куда смышленее, чем у ее тезки на Релане. Надо полагать, ибсянскому чародею не придет на ум разрушать этот хрупкий сосуд добродетели. Ну а в остальном приходилось полагаться только на скромность местных девушек, которые, надо полагать, не в первую же ночь вешаются на шею своим кавалерам.

– А давно был в вашем замке князь? – спросил Пигал у Хелены.

– Месяц назад.

Все сходится: именно месяц назад и появились на картах четырехрукие монстры. Три недели понадобилось Пигалу, чтобы согласовать все вопросы в Высшем Совете, а дней десять назад он послал Лулу за братьями на далекую Либию. Но при чем здесь замок Релан? Что мог обнаружить в старых развалинах Чернопалый? Что его так взволновало?

Какая все-таки жалость, что Пигал Сиринский не родился шестиглавым, как дракон Сюзи. А одной головы магистру было мало, чтобы разобраться в игре, которую вели друг с другом или с судьбой, а может быть, с неведомыми силами кентавр Семерлинг и князь Тимерийский.

Несравненная Хелена пригласила гостей к столу. Просвещеннейший магистр не возражал, ему нравилась местная кухня. А что касается молодых людей, то они никогда не страдали отсутствием аппетита.

– Я считаю, что засиживаться здесь нельзя,– сказал Феликс.– Надо отправляться в столицу и брать императорский дворец.

Просвещеннейший Пигал едва не захлебнулся вестианским вином.

– Ну что за люди, в самом деле, одно только буйство на уме!

– Позвольте, магистр,– возмутился Феликс.– При чем здесь буйство?! Этот негодяй Ках захватил не только трон, но и наших с Птахом несравненных. А я горю желанием обнять свою Милену.

– Думаю, что вам никуда не придется ехать,– прокашлялся наконец магистр.– Не пройдет и часа, как здесь будет самозваный император Ках со своей армией.

– Вы ошибаетесь, просвещеннейший,– сказал Птах, глядя с усмешкой на вбежавшего в зал дворецкого.– Кажется, нас уже обложили со всех сторон.

По словам преданного слуги барона Лузара, под командованием самозваного императора было никак не менее десяти тысяч воинов.

– Надеюсь, эти господа не воображают, что нас можно взять голыми руками? – вскинул бровь Феликс.– Мне бы не хотелось взрывать замок. Согласитесь, магистр, если все четыре слезы Сагкха сработают одновременно, то мы с вами будем наблюдать феерическое зрелище.

Пигал нисколько не сомневался, что буйные дети проклятого князя способны на многое. Но будем надеяться, что кентавр Семерлинг объяснит самозванцу Каху, с кем ему предстоит иметь дело.

– Мы не сомневаемся в вашем уме, просвещеннейший,– вкрадчиво сказал Феликс.– Но что касается меня, то я очень сомневаюсь в вашей честности. У меня есть все основания полагать, что именно вы вызвали на Весту кентавра Семерлинга, для того чтобы он приготовил для нас ловушку.

– Человек молодой,– вскинулся Пигал,– как смеете вы мне, члену Высшего Совета, предъявлять подобные обвинения?

– Ты, Феликс, зарвался,– нахмурилась Лулу.– Всем известно, что просвещеннейший Пигал честнейший человек!

– Именно потому, что магистр честнейший человек, он предаст нас кентавру Семерлингу и императору Каху,– спокойно возразил Андрей Ибсянин.– Я согласен с Феликсом.

Кавалеры бубновый и червонный выразили недоумение. Впрочем, Гиг Мессонский вообще, кажется, упустил нить разговора, занятый своей несравненной.

– Ты забыл, Феликс, что просвещеннейший Пигал старый и надежный друг нашего отца.

Феликс засмеялся, смех, правда, прозвучал не слишком радостно, а Пигалу он даже показался зловещим. Вот когда начинает прорываться наружу истинное нутро пикового монстра. И еще был один аргумент в пользу Пигала Сиринского, настолько значительный, что перевешивал без труда все сомнения,– голубой замок вибрировал, вибрировал практически незаметно для любого другого глаза, но только не сиринского. Голубой замок реагировал на пришельцев, а их дальнейшее пребывание на Весте грозило планете неисчислимыми бедствиями. Другое дело, что выкурить сыновей Чернопалого из голубого замка будет не так-то просто.

– Скажи, Лулу,– повернулся Феликс к сестре,– ты присутствовала при разговоре просвещеннейшего Пигала с канцлером Весулием?

– Нет.

– Так вот, наивная сестра проницательного брата, магистр разговаривал не с Весулием, он направил донос в Высший Совет. И этом доносе сообщил, что отпрыски князя Тимерийского унаследовали негативные качества своего отца и их следует изолировать. Я правильно излагаю суть дела, просвещеннейший?

– Если вы, человек молодой, полагаете, что Пигал Сиринский сгорит со стыда от ваших разоблачений, то вы жестоко ошибаетесь. Я выполняю свой долг перед человеческой цивилизацией. И цель моя – остановить безумного князя, расчищающего путь Сагкхам. Если в вас есть хоть капля человеческого, то вы обязаны мне помочь.

Просвещеннейший Пигал был уверен, что на этих людей нельзя положиться в трудную минуту. Но для очистки собственной совести он просто обязан был сделать это предложение.

– Ладно, магистр,– сказал Феликс,– сейчас мы отправим вас к Каху с ультиматумом. Император, а точнее, узурпатор возвращает наших с Птахом несравненных, а мы соглашаемся вступить с ним в переговоры. В противном случае мы взрываем замок и начинаем войну.

По мнению Пигала, глаза у Феликса при этих словах сверкнули безумием, а рука с черным камнем взметнулась к потолку. В том, что барон способен натворить много бед, сиринец не сомневался. Что этому негодяю до жизней людей, когда им движет похоть?

Ворота голубого замка открылись, выпуская магистра на свободу, и тут же вновь сомкнулись за его спиной. Облегчения Пигал не испытал, зато почувствовал злость и на проклятого князя, и на его отпрысков, и на кентавра Семерлинга, который в очередной раз подвел своего друга, не сумев предотвратить захват голубых замков напористыми молодцами. Ну что для подобных монстров какой-то там капитан Бэг с полусотней гвардейцев? Неплохо было бы еще узнать, случайно опростоволосился Семерлинг или у него опять в голове созрел план, о котором он и не подумал поставить в известность членов Высшего Совета.

Кентавр Семерлинг встретил просвещеннейшего Пигала жестом воистину братским. Умные глаза его при этом насмешливо сверкнули из-под седой гривы. Вокруг кентавра суетились какие-то люди, вероятно местная знать, но никому, похоже, в голову не приходило оспаривать его первенство. Уж очень внушительно смотрелся старинный приятель Пигала Сиринского. Между прочим, так было всегда, на всех планетах Светлого круга, и то же самое произошло на Весте. Люди везде люди. И уж конечно, Пигал Сиринский, как существо одной с ним породы, кажется вестианцам куда более ничтожным и подозрительным, чем кентавр.

Просвещеннейший Пигал держался настороже, поведение Семерлинга на Весте казалось ему сомнительным. Он даже выразил ему в осторожной форме свое неудовольствие.

– Я ожидал от тебя большей расторопности, просвещеннейший Семерлинг. Боюсь, что после того, как молодые люди захватили голубой замок, у нас будет масса проблем.

– Мне не хватило времени, дорогой друг,– развел руками Семерлинг.– Я прибыл на Весту три дня назад и, признаюсь, не встретил здесь понимания.

– И тогда ты обратился за помощью к поркам? – хмуро бросил Пигал.

– Браво,– усмехнулся кентавр.– Узнаю лучшего дознавателя Светлого круга. За какие-то сутки ты, просвещеннейший, проник во все здешние тайны.

Похвала приятна всегда, тем более заслуженная. И тем не менее магистр настаивал на объяснениях – дело превыше всего.

– Не хочешь перекусить? – Кентавр махнул рукой в сторону шатра, вокруг которого суетились до полусотни слуг.

Шатер, видимо, был одолжен у законного наследника вместе с короной. Шатер кентавр присвоил, а корону водрузил на голову совершеннейшего, как показалось Пигалу, дурака. И тем не менее этот толстогубый олух отныне именовался императором. Надутый узурпатор благосклонно кивнул сиринскому магистру, но Пигал был абсолютно уверен, что, если бы его представлял не кентавр, а кто-нибудь другой, то сукин сын в горностаевой мантии головы не повернул бы в его сторону. Впрочем, Ках был не более чем пешкой в большой игре, которую вели на планете пока еще не до конца проявившие себя силы. Как ни присматривался Пигал, но существ, которых можно было бы назвать порками, он вокруг Каха не обнаружил. О присутствии их можно было догадываться лишь по равнодушным лицам придворных, с которыми они внимали императору. Равнодушие происходило от знания того, что этот человек всего лишь марионетка в руках опытных кукловодов.

– Здесь потрясающее вино, дорогой друг. Рекомендую.

– Спасибо, но я только что из-за стола. Кстати, наши молодые друзья требуют своих несравненных, в противном случае грозятся разнести планету.

– К сожалению, несравненных у меня нет,– развел руками Семерлинг.– На планете Веста существует обычай: императоры женятся только на дочерях баронов голубых замков. И все четыре девушки, на которых предъявляют права благородные кавалеры, являются невестами его императорского величества.

– В империи процветает многоженство? – удивился Пигал.

– Нет, но для императора делают исключение.

– А Ках действительно сын императора?

– Сын, но незаконный. Законным сыном был принц Зак, который, по слухам, скоропостижно скончался вслед за отцом. Теперь вы понимаете, что Каху позарез нужны несравненные, чтобы осветить браком свое не совсем законное правление.

– А тебе не кажется, Семерлинг, что нас пытаются ввести в заблуждение этим якобы старинным обычаем? Ведь за это время императорская семья давно бы уже выродилась от близкородственных связей с родами из голубых замков!

– Ты прав, магистр. Разумеется, за это время замки меняли хозяев, но не в этом дело. Просто девушки не являются родными дочерьми баронов из голубых замков, их отдают туда с младенческих лет на воспитание.

– Их что же, выбирают по жребию? А родители?

– Жребий здесь ни при чем, как и родители тоже. У этих девушек нет родителей и никогда не было. По уверениям придворных, девушки всегда одинаковы по внешности. И нынешние несравненные ничем не отличаются от тех, кому выпал жребий стать законными женами императора Зака IX.

– Иными словами, они искусственного происхождения. И кто же они, эти искусники, создающие несравненных?

– Порки.– Кентавр Семерлинг бросил на магистра многозначительный взгляд.– После того как одна из четверых родит императору наследника, ее и остальных трех жен удаляют. Отправляют в Релан. Именно оттуда, по здешним понятиям, начинается дорога в никуда.

– Дорога в Черную плазму?! – вздрогнул Пигал.

– Именно так,– кивнул головой Семерлинг.– Думаю, что это порки пока что мешают князю Тимерийскому выйти на дорогу.

– Но почему порки? – удивился Пигал.

– Потому что именно эти загадочные существа уже не одну сотню лет контролируют замок Релан. Чуть ли не со времен Великого поражения.

Пигалу показалось в эту минуту, что его старый знакомый нервничает, что он гораздо менее уверен в себе, чем обычно. И это неожиданное открытие поразило магистра до глубины души. Уж если такая глыба, как Семерлинг, начинает метать икру, то что же с других спрашивать в сложившихся обстоятельствах?

– Четырехрукие служат поркам?

– С их помощью они пытались установить контроль над некоторыми планетами,– кивнул головой кентавр Семерлинг.

– Тогда понятно, почему Тимерийский разрушает голубые замки. И очень может быть, Сагкхи здесь совершенно ни при чем.

– Ты, друг мой, всегда питал слабость к князю,– вздохнул Семерлинг.– Боюсь, что он недостоин твоей доброты. Разумеется, порки не сахар. Более того, они наверняка рвутся к господству над дорогой гельфов, а следовательно, над Темным кругом. Безусловно, они являются и угрозой для Светлого круга. Но это качественно иная угроза, просвещеннейший Пигал. Черная плазма – это уничтожение всего, без надежды на возрождение. У тебя есть что возразить, магистр?

Увы, Пигалу Сиринскому возразить было нечего. Дело зашло слишком далеко. Если верить кентавру Семерлингу, а в данном случае ему можно верить, князь Тимерийский кругами ходит перед адскими воротами и то ли не решается сделать последний шаг, то ли ему в этом мешают порки.

– Скажи, просвещеннейший Семерлинг, от кого ты узнал о порках?

– От Зеила.– Кентавр подлил себе в кубок изрядную порцию вина.– У кузнечиков к ним застарелая неприязнь.

– А Кибелиус тоже был связан с порками?

Семерлинг бросил на магистра насмешливый взгляд из-под седой пряди, упавшей на широкий лоб:

– Сдается мне, что ты меня в чем-то подозреваешь, дорогой друг?

– Увы, просвещеннейший, я подозреваю всех: тебя, князя Тимерийского, его отпрысков, императора Каха, канцлера Весулия и даже самого себя. Напрасно улыбаешься, Семерлинг, я говорю совершенно искренне. В последнее время мне начинает казаться, что и на меня упала тень Черной плазмы. Слишком уж азартно мы все включились в игру и даже получаем от этого болезненное удовольствие.

– Знать бы еще, какие ставки в этой игре,– вздохнул кентавр, и скептическая улыбка исчезла с его лица.

– Давай для начала определим, кто игроки.

– Князь Тимерийский,– подсказал кентавр.

– Вопрос,– поднял вверх палец Пигал,– самостоятельный он игрок или всего лишь марионетка Черной плазмы?

– Я склоняюсь ко второму варианту.

– Допустим,– согласился Пигал.– В этом случае мы должны нейтрализовать и князя, и тех, кто с ним связан. Нужны союзники. Вдвоем нам с ними не справиться.

– Насколько я понимаю, император Ках в качестве союзника тебя не устраивает?

– Разумеется, нет,– пренебрежительно махнул рукой сиринец.– Я хочу, чтобы ты познакомил меня с порками, Семерлинг.

– Честно говоря, магистр, я только слышал о порках, но никогда их не видел.

– Иными словами, ты отказываешься свести меня с ними? – поставил вопрос ребром Пигал.

– Ну почему же? – удивился кентавр.– Как раз на сегодня у меня назначена с ними встреча, и если ты горишь желанием их повидать, то я готов посодействовать. Другое дело, что я не могу гарантировать твою безопасность, поскольку не знаю планов порков, ни глобальных, ни в отношении нас с тобой.

Просвещеннейший Пигал не верил ни поркам, ни даже кентавру Семерлингу, но, к сожалению, выбор у него был невелик. А что касается риска, то ведь магистр далеко не в первый раз подвергает свою жизнь смертельной опасности во благо человеческой цивилизации. Другое дело, способно ли это самое человечество по справедливости оценить усилия сиринца, или наплюет на чужую самоотверженность. За человечеством, к сожалению, водится грешок неблагодарности.

Путь до Релана не показался магистру слишком долгим, во всяком случае, соскучиться он не успел, как не успел привести в порядок свои расстроенные мысли. Релан по виду был огромной крепостью, чтобы не сказать городом. Пигалу пришлось высоко запрокидывать голову, чтобы увидеть верх стены. Стены были сложены из самых обычных камней, поражавших, однако, воображение своей величиной. Ворота распахнулись перед гостями почти сразу же. Но выделенная императором Кахом охрана внутрь крепости въезжать категорически отказалась. Рогатые гвардейцы считали это место проклятым. Пришлось магистру идти на штурм твердыни в гордом одиночестве, если не считать, конечно, просвещеннейшего Семерлинга, на лице которого не было и тени тревоги, не говоря уже о робости. Впрочем, магистр никогда еще не видел своего друга испуганным. Кентавры – отважное, самоуверенное и воинственное племя. К сожалению, магистр Пигал был не кентавром, не Героем, а всего лишь сиринцем, гражданином планеты, которая служила человеческому содружеству разумом и бесчисленными талантами, но уж никак не мышцами. А потому Пигал чувствовал холодок в области позвоночника, тем более что встреча, на которую он столь опрометчиво рвался, с самого начала покатилась по странной колее. Начать хотя бы с того, что вместительный двор оказался совершенно пуст, а в сторожевой башне не было наблюдателей. Могло создаться впечатление, что замок Релан необитаем, такая здесь стояла оглушительная тишина. Пигал не знал, как поступить в данных обстоятельствах. Сидеть ли и дальше в седле истуканом, или все-таки спешиться, проявив тем самым вежливость по отношению к хозяевам. Другое дело, что в его вежливости никто здесь, похоже, не нуждался, а звать замешкавшихся хозяев он не решился. Кентавр Семерлинг тоже помалкивал, горделиво вскинув свою увенчанную седой гривой голову и скрестив на чудовищно мускулистой груди руки. Рядом с такой глыбой Пигал любому непридирчивому взгляду покажется ничтожеством. Особенно взгляду нечеловеческому, не привыкшему судить по внутренним качествам, а схватывающему прежде всего фактуру. Поэтому магистр решил остаться в седле.

В дальнем углу двора вдруг появилась тень, внешне напоминающая человеческую. Именно в сторону этой тени двинулся Семерлинг, громко стуча копытами, что, надо полагать, должно было подчеркнуть несокрушимое кентаврийское достоинство. То, что магистр поначалу принял за тень, оказалось живым существом, но до чрезвычайности плоским, облаченным к тому же в слишком просторный балахон, скрывающий форму тела. Тем не менее магистру показалось, что по своему строению оно схоже с человеческим. В частности, он почти ручался за две ноги, две руки и голову. И это к месту сделанное наблюдение его успокоило. В конце концов, магистр видел в своей жизни немало существ самого причудливого вида.

Из довольно мрачного двора гости были препровождены внутрь величественного здания. Если это здание действительно строили древние гельфы, то оно, бесспорно, делало честь их сноровке и смекалке. Однако просвещеннейший Пигал не был поклонником монументальной архитектуры, предпочитая сумрачным громадинам легкие, наполненные светом дворцы родного Сирина. К тому же здесь было сыровато, во всяком случае, магистр почувствовал озноб и, в который уже раз, позавидовал толстой шкуре кентавра Семерлинга. Очень может быть, поркам тоже было холодно в старинном, продуваемом ветром замке. А чем еще можно объяснить их пристрастие к плащам из толстой ткани, в которые они тщательно закутывали свои тощие до неприличия тела? Что же касается лиц, которые вдруг выступили навстречу пришельцам из темноты, то их с некоторой натяжкой можно было принять за человеческие. В отличие от бесплотных тел, головы порков напоминали увесистые сиринские тыквы и величиной, и цветом, то есть были велики при неестественно желтой окраске. Волос на черепах не было. О бородах и говорить нечего, поскольку подбородки, где они могли бы произрастать, отсутствовали начисто. Нос был, но уважения не внушал. Самыми же примечательными в образе порков были глаза. Огромные, занимающие едва ли не пол-лица. Они были настолько по человеческим меркам несуразны, что Пигал поначалу посчитал их очками, однако, приглядевшись повнимательнее, мнение свое изменил. А пораскинув мозгами, пришел к выводу, что освещение на родной планете порков, скорее всего, скупое и что слабое освещение зала доставляет неудобство только гостям, а порки видят все отлично. Еще магистру подумалось, что порки, видимо, очень древняя раса, гораздо более древняя, чем гельфы и их потомки – люди, более древняя, чем раса кентавров, а возможно, даже самая древняя раса разумных существ во Вселенной. Во всяком случае, для того чтобы истрепаться до такой степени бестелесности, надо прожить долгую жизнь.

Порков было пятеро. И по тому, как гнулся перед ними проводник, стало очевидно, что это не последние спицы в заезженной поркианской колеснице. Сановные порки торжественно восседали в старинных креслах, но гостям сесть не предложили. Кентавр Семерлинг в подобной любезности и не нуждался, а гордый сиринец вдобавок к общему неприятному впечатлению от порков решил, что существа они черствые и высокомерные.

– Мы не ждали кентавра на Весте,– неожиданно прозвучал голос, поразивший магистра совсем уж замогильным тембром.

– Обстоятельства заставили меня нарушить договор, заключенный между Поркией и Кентаврией,– спокойно ответил Семерлинг.– Опасность грозит и вам, и нам. Я имею в виду возможность прорыва Сагкхов за пределы Черной плазмы.

– Мы уже приняли меры,– прозвучал все тот же бесцветный голос.

– Боюсь, что эти меры недостаточны.– Кентавр чуть подался вперед, собираясь тем самым, видимо, подчеркнуть важность своих слов, но натолкнулся на невидимый барьер.

– Не знаю, известно ли вам, что голубые замки, взятые порками под контроль на нескольких планетах, уже уничтожены князем Тимерийским вместе с их новыми обитателями.

– Ты не совсем точно излагаешь ход событий, кентавр.– В замогильном голосе Пигал уловил нотки раздражения.– По нашим сведениям, в этом вина не только князя, но и твоего спутника-сиринца.

Просвещеннейший магистр нисколько не удивился осведомленности порков, но в любом случае он не собирался оставаться молчаливым свидетелем важного разговора.

– Я послан на Весту Высшим Советом планет Светлого круга, который весьма обеспокоен угрозой, исходящей из Черной плазмы, и безответственными действиями известного вам лица. Что же касается обвинений в мой адрес с вашей стороны, высокочтимые, то я их решительно отвергаю. Я был всего лишь наблюдателем событий, происходящих на дороге гельфов, и отнюдь не понуждал сыновей проклятого князя к активным действиям. Менее всего Высший Совет хотел бы вмешиваться в дела, нас совершенно не касающиеся. Но согласитесь, высокочтимые, мы не можем безучастно наблюдать, как безумцы пытаются открыть дверь в дьявольский заповедник.

– Вы хотите, чтобы дорога перестала существовать?

– Во всяком случае, мы почувствовали бы значительное облегчение, если бы это случилось,– подтвердил Пигал.– Человечество сейчас не готово принять сомнительный дар гельфов и, боюсь, не будет готово принять его в обозримом будущем.

– Кентаврия придерживается того же мнения,– дополнил магистра Семерлинг.

Пигалу показалось, что порки совещаются между собой, хотя ни одного звука не донеслось до насторожившихся гостей.

– Наши желания совпадают,– заговорил наконец все тот же голос.– Пока существует дорога, существует и опасность проникновения Сагкхов в ближние и дальние миры.

– Боюсь, что с исчезновением дороги опасность уменьшится ненамного, тем более что активность Сагкхов, если иметь в виду известное вам лицо, в последнее время резко возросла.

По части возросшей активности Сагкхов Пигал преувеличивал, если быть уж до конца откровенным, хотя не исключено, что эти его слова в один не слишком приятный момент окажутся пророческими. Но в данном случае обвинения магистра были лишь уловкой, направленной на то, чтобы проникнуть в планы порков.

А то, что планы эти существуют, сиринец не сомневался.

– У вас есть возможность уничтожить Сагкхов в их логове? – В бесцветном голосе Пигалу почудилась насмешка. Впрочем, дело было не в голосе, а в самом предположении, что какой-то там сиринец способен противостоять Сагкху, что, конечно же, не могло не вызвать улыбки даже у кентавра Семерлинга.

– У нас такой возможности нет, но, возможно, вы, порки, более могущественны, чем мы.

– С Сагкхами нам не совладать.– Ответ последовал почти мгновенно.– И, уж конечно, мы не настолько глупы, чтобы затевать с ними ссору.

Ответ, по сути, был разумен, но поспешность, с которой он был дан, показалась магистру подозрительной. Во всяком случае, с этой минуты он окончательно утвердился в своем негативном мнении о бестелесных существах с непомерными амбициями. Пигал начал подозревать, что кутерьму на дороге гельфов затеяли не Сагкхи, которым, вполне возможно, совсем неплохо живется в Черной плазме, а именно порки, явно вымирающая раса, которой в этом мире терять уже нечего. Правда, не совсем понятно, что они рассчитывают приобрести, вызвав вселенскую катастрофу?

– В любом случае князя Тимерийского следует остановить,– высказал свое мнение кентавр Семерлинг.

– С этим мы согласны,– подтвердил порк.– Существо, именуемое князем Тимерийским, тесно связано с Черной плазмой, а потому и несет в себе смертельную угрозу и вам, и нам. Исходя из общности целей, мы даем свое согласие на сотрудничество. Что же касается конкретных действий, то наши агенты свяжутся с вами в столице в самое ближайшее время.

Просвещеннейший Пигал, покинув мрачную крепость, вздохнул с облегчением. Хотя были основания полагать, что этот вздох преждевременный. Очень может быть, что с такими союзниками, как порки, никаких врагов не надо. И занесло же сиринского магистра на старости лет в глубочайшую яму, которая грозит поглотить не только его, но и все человечество. Самое страшное, что и поддержки ждать неоткуда. Конечно, из всех окружающих Пигала существ кентавр Семерлинг более других заслуживал доверия, но опыт общения с высокомудрым членом Высшего Совета подсказывал, что это доверие не должно быть стопроцентным.

Имперские гвардейцы пристроились в хвост Пигалову жеребцу, и по их просветленным лицам было видно, что покидают они эти скучные места с чувством облегчения. Кентавр Семерлинг горделиво возглавлял группу. Косясь глазом на просвещеннейшего друга, магистр вдруг осознал с прихлынувшей к сердцу грустью, что, к сожалению, сотрудничество разумов во Вселенной не такое уж легкое занятие. И многолетние отношения сиринского магистра с кентавром яркое тому подтверждение. Что уж тут говорить о порках?

На узких улочках столицы Вестианской империи было неспокойно, и занятый глобальными проблемами магистр не стал вникать в суть происходящего. Очень может быть, что вестианцы недовольны своим новым императором, но, к счастью, не Пигалу Сиринскому решать эту проблему.

– Мне кажется, им доверять нельзя.

– Я предупреждал тебя об этом с самого начала, Пигал,– спокойно отозвался Семерлинг.– У порков свои цели, и, вероятнее всего, они очень расходятся с нашими.

Разговор происходил во дворце императора Каха, который любезно предоставил гостям роскошные покои, не радовавшие, однако, сердце встревоженного магистра. Пристрастие гельфов к ярким и пестрым краскам раздражала Пигала еще на Игирии, но на Весте это явно превратилось в порок. Да и сам дворец являл собой образец вестианской архитектуры эпохи упадка. Столица Вестианской империи тоже не понравилась сиринцу. По количеству грязи она вполне могла бы соперничать с альбакеркской столицей, где магистру довелось пережить одно весьма неприятное приключение. Все-таки гельфы сильно деградировали со времен Великого поражения, и на Весте следов деградации куда больше, чем на Игирии и Вефалии.

Пигал отпил кисловатого вестианского вина из хрустального кубка изумительной работы и перевел взгляд на застывшего в неподвижности у окна кентавра.

– Тебе не кажется, просвещеннейший, что порки готовят каверзу Черной плазме и для этой цели им нужен князь Тимерийский.

– Зачем? – Семерлинг даже головы не повернул в сторону сиринца, занятый, видимо, каким-то любопытным зрелищем за окном.

Пигал хотел уже было присоединиться к кентавру, но усталость оказалась сильнее любознательности, и он остался сидеть в уютном кресле, вздыхая о прожитых годах, которые, что ни говори, давят на плечи тяжелым грузом. Все-таки у человека только две ноги, а не четыре, и иной раз приходится об этом жалеть.

– Порки, судя по всему, вымирающая раса, и кто знает, не заинтересованы ли они в глобальной катастрофе, дабы расстаться с треском и шумом со столь жестоко обошедшимся с ними миром.

– Либо получить от Черной плазмы заряд энергии для продолжения своего существования,– отозвался Семерлинг.

Похоже, его мысли текли по тому же руслу, что и мысли просвещеннейшего магистра. Шум за окном действовал на нервы разнежившемуся сиринцу, и он обратился к своему другу с ноткой раздражения в голосе:

– Ты не мог бы мне объяснить, просвещеннейший, что там происходит?

– Вероятно, бунт, а возможно, и революция.

– А в чем разница?

– Бунт бессмыслен по своей природе, а революция предполагает идею.

– И кто стоит во главе бунтующих масс? – Пигал начал проявлять интерес к происходящему, тем более что шум во дворе нарастал.

– Жгучий брюнет приятной наружности, лет примерно двадцати, с энергетическим мечом в руке...

– Феликс,– догадался магистр.– Нет, это не революция, Семерлинг, поскольку мессонские бароны не признают никаких идей, кроме безумных. Это бунт плоти. Благородный пиковый кавалер явился за своей Миленой.

Пигал оказался прав: не прошло и двух минут, как барон возник на пороге с мечом в руке и яростью во взоре.

– Где этот мерзавец Ках?

– И для того, чтобы задать мне этот вопрос, человек молодой, ты истребил сотню, а может, и более ни в чем не повинных людей?

Просвещеннейший Пигал уже устал возмущаться безумством сыновей проклятого князя, а потому и голос его звучал спокойно и даже чуть насмешливо.

– Вы, как всегда, преувеличиваете, магистр.– Феликс наполнил вином кубок и залпом осушил его.– Кашу заварил не я, а сторонники принца Зака.

Феликс сел в кресло напротив сиринца и с интересом уставился на кентавра. Пигалу пришло в голову, что барон видит Семерлинга впервые и вообще кентавры ему в диковинку.

– Просвещеннейший Семерлинг,– представил своего друга Пигал.– А о вас, благородный Феликс, видный член Высшего Совета уже наслышан.

Семерлинг отвернулся наконец от окна и скользнул строгими глазами по лицу молодого человека. Кивок у кентавра получился коротким и высокомерным. Имперский барон в долгу не остался и в высокомерии вполне мог соперничать с Семерлингом. Из этого обмена любезностями Пигал сделал вывод, что барон и кентавр очень не понравились друг другу.

– Так зачем вам понадобился несчастный император?

– Плевал я на Каха,– возмущенно фыркнул Феликс.– Мне нужна Милена, и ради ее прекрасных глаз я поставлю на уши всю Весту.

– Ваша девушка находится в Релане, барон,– холодно произнес Семерлинг.– Вам будут противостоять порки, самые могущественные существа во Вселенной.

Пигал не был уверен, что несравненные находятся в Релане, но опровергать Семерлинга не собирался. Конечно, следовало бы предостеречь человека молодого от опрометчивых поступков, но перед магистром сейчас сидел не обычный барон, а сын проклятого князя, один из игроков дьявольской игры, затеянной на погибель всего живого во Вселенной, и сиринцу было не до сантиментов. Тем более что барон, скорее всего, пропустил бы его предостережения мимо ушей.

– Спасибо, кентавр.– Феликс резво подхватился на ноги.– Не смею вас больше обременять своим присутствием, просвещеннейшие.

Пигал лишь головой покачал вслед пиковому кавалеру да мысленно посетовал на свое и кентаврово бессердечие.

– Тебе не кажется, Семерлинг, что в Релане молодых людей ждут большие неприятности.

– Неприятности ждут нас всех, Пигал. Пришла пора игрокам выкладывать свои карты на стол. А мы с тобой посмотрим, чей козырь старше.

– А как там бунт?

– Затих. Ках всего лишь марионетка в чужой игре, его легко выдвинуть и столь же легко задвинуть.

– Я все-таки не понимаю, Семерлинг, к чему такая сложная система престолонаследия? Зачем поркам эти девушки?

Кентавр в ответ лишь развел руками. Шум и крики в императорском дворце стихли, хотя трудно пока было сказать, кто же взял верх в споре. Пигал уже собирался кликнуть слугу, чтобы выяснить подробности отшумевшего дела, но в этот момент дверь распахнулась и император Ках собственной персоной объявился на пороге.

– Я просто потрясен, досточтимый Семерлинг, вы обещали мне поддержку, порки тоже, и вот я остался один перед лицом разъяренной толпы.

– А где толпа? – полюбопытствовал Пигал.

– Отхлынула,– зябко передернул плечами Ках.– Ее увел негодяй, назвавшийся бароном несуществующей империи. Этот мерзавец грозил мне смертью, если я не верну ему Милену. Вы можете мне объяснить, досточтимые, кто он такой, этот барон Феликс, и на каком основании бесчинствует в моей столице?

– Барон Феликс сын императора Вефалийского и Игирийского Андрея Тимерийского,– отозвался на этот вопль Пигал.– Вам это имя ничего не говорит, благородный Ках?

Судя по тому, как побледнело лицо незадачливого претендента на трон, с Чернопалым он был знаком и это знакомство не оставило в его душе теплых воспоминаний. Вообще-то лицо самозванца не показалось Пигалу ни благородным, ни мудрым. Зато оно было хитрым, не оставляющим сомнений в том, что его обладатель большой пройдоха. Незаконнорожденный сын императора Зака не обладал и солидной осанкой, которая может выручить претендующего на власть человека даже при сомнительной физиономии. Ках был мал ростом, коротконог, толстоват и страдал одышкой. По мнению Пигала Сиринского, надо было обладать незаурядной наглостью, чтобы при столь скорбных внешних и внутренних достоинствах лезть в императоры.

Усталость, сковавшая было члены немолодого магистра, потихоньку стала отступать под напором весьма любопытных фактов.

– Послушайте, благородный Ках, почему вам непременно нужно жениться на этих девицах?

– Обычай!

– Вы убили своего брата, Ках, чтобы занять его место. Это преступление, а мы с просвещеннейшим Семерлингом не настолько подлы, чтобы помогать самозванцу. A может, и император Зак IX умер не своей смертью?

– Я протестую,– завопил незадачливый претендент.– Я не убивал Зака IX, который умер своей смертью, ни тем более Зака X, которого вовсе не было.

– Как «не было»? – поразился неслыханной лжи магистр Пигал.

– Наследник Зак умер еще во младенчестве, но об этом не стали сообщать народу. Порки сказали моему отцу, что место умершего младенца займу я. По их словам, подобное случалось и раньше.

– Когда умер младенец? – вмешался в разговор Семерлинг.

– Сорок лет тому назад,– обернулся к нему Ках.– Я был тогда еще ребенком и уже хотя бы в силу этого обстоятельства ничем не мог повредить своему брату.

Время на планетах, связанных дорогой гельфов, течет одинаково. И ровно сорок лет назад на развалинах замка Лорк-Ней был обнаружен мальчик с загадочными картами в руках.

– Послушай, просвещеннейший,– спросил кентавра Пигал,– а ты не ошибся тогда на Альдеборане?

– Нет,– твердо сказал Семерлинг.– Андрей Тимерийский, вне всяких сомнений, сын Феликса.

Оспаривать это утверждение просвещеннейшего друга магистр не рискнул по той простой причине, что проклятый князь слишком уж был похож на своего отца. Не внутренне разумеется, а чисто внешне. И все-таки какая-то связь между умершим младенцем на Весте и обнаруженным младенцем на Альдеборане, несомненно, была.

– Несравненные невесты появляются в голубых замках через определенный срок? – покосился Пигал на Каха.

– Их привозят из замка Релан в год двадцатилетия со дня рождения наследника, чтобы к его сорокалетию они достигли возраста невест. Этому обычаю три с лишним века.

Просвещеннейший Пигал призадумался. Все полученные от Каха сведения нужно было систематизировать и сделать необходимые выводы, без которых предпринимать что-либо крайне опасно. Слишком уж хитрая разыгрывалась комбинация, и разыгрывалась она, скорее всего, порками. Порки, похоже, знали об упавшем из Черной плазмы младенце Сагкхе. И, надо полагать, перепугались по этому поводу не меньше, чем все остальные обитатели ближних и дальних планет. Случилось это прискорбное событие триста с лишком лет назад на далекой Либии, и в это же время на Весте появляется странный обычай. Возможно, это простое совпадение, но нюх дознавателя подсказывал Пигалу, что связь между событиями есть. Ловить младенца Сагкха порки не рискнули, да и хотел бы магистр увидеть существ, способных поймать обитателя Черной плазмы, если тот сам этого не хочет. Но следить за ним они наверняка не прекращали ни на минуту, и все подробности невероятной охоты на Сагкха им были известны.

– Если мне не изменяет память,– задумчиво протянул Пигал,– именно из замка Релан император Вэл Великий отправился в свой последний поход на Сагкхов? Из этого можно сделать вывод, что где-то в замке находятся ворота, ведущие в Черную плазму.

– Так ты думаешь, просвещеннейший Пигал, что несравненные – это ключ к воротам? – встрепенулся кентавр.

– Или половинка ключа,– спокойно отозвался магистр.– Видишь ли, Семерлинг, у гельфов существует странный обычай использовать собственную кровь для наложения заклятий. Мы уже сталкивались с тобой с подобной магией в замке Рогус.

– Но ведь после Великого поражения прошло много тысячелетий! – с сомнением покачал головой Семерлинг.– Прямых потомков Вэла практически не осталось.

– И все-таки порки создали несравненных. А не учли они, скорее всего, только одного: дверь была закрыта не только с этой, но и с той стороны. Черная плазма тоже решила отгородиться от нашего мира. Одно магическое заклятие наложилось на другое, и возник замок, открыть который не под силу не только людям, но и Сагкхам. Такое случается в магии, хотя и крайне редко.

– Иными словами, чтобы открыть такой замок, нужно скрестить Сагкха с человеком? – цинично усмехнулся Семерлинг.

Цинизм просвещеннейшего друга магистру не понравился, но смысл он определил верно:

– По-моему, порки рассчитывали на то, что потомки Вэла Великого и его доблестных соратников, опаленных Черной плазмой, сохранили в себе черный след. Но, увы. Для порков, увы! И когда младенец Зак умер, с ним умерла и последняя надежда порков создать ключ для магического замка.

– Но ведь Зак умер сорок лет назад, если верить нашему другу благородному Каху, зачем же спустя двадцать лет они вновь передали вестианским баронам четырех несравненных?

– А затем, мой просвещеннейший друг, что в дело вмешался младенец Сагкх. Я не знаю, как порки столковались с порождением Черной плазмы и на чем поладили. Знаю только, что маленький Сагкх решил изготовить недостающую половинку ключа и уйти в свой мир через вестианские ворота. Он выбрал четырех женщин, которые почти наверняка были потомками соратников Вэла Великого, после поражения рассеявшимися по всей Вселенной. Именно их он одарил своими слезами. И они их приняли, что служит прямым доказательством того, насколько безошибочно действовал Сагкх. Остальное тебе известно. Сагкх ушел с твоей помощью, Семерлинг, и порки вздохнул с облегчением. Они решили, видимо, что все уже закончилось, но, оказывается, все еще только начинается.

– Должен тебе сказать, просвещеннейший Пигал, что я потрясен твоей проницательностью. По-моему, ты превзошел сам себя, в который уже раз подтвердив свою славу лучшего дознавателя не только Светлого круга, но и всей Вселенной. Не соглашусь я с тобой только в одном: боюсь, что порки не столько будут мешать князю Тимерийскому, сколько помогать. Им нужна энергия Черной плазмы, и они сделают все, чтобы ворота раскрылись.

Польщенный высокой оценкой своих скромных достоинств, просвещеннейший магистр не стал спорить с кентавром Семерлингом. Тем более что посланец славной Кентаврии знал, похоже, порков куда лучше сиринца.

– Ну и главный вопрос, просвещеннейший магистр: что мы можем с тобой сделать, дабы помешать Тимерийскому?

Вопрос Семерлинга пролился ушатом ледяной воды на разгоряченную голову Пигала. Приходилось признавать, что гениальное озарение лучшего дознавателя Вселенной – это еще не гарантия успеха. Мало знать, надо предотвратить. В данном случае Пигалу надо было не просто мыслить, к чему он был предрасположен с детства, но и действовать, чего он не любил.

Пока Пигал размышлял над вопросом своего друга, слово взял император Ках:

– Если вы, досточтимые господа, собираетесь противостоять князю Тимерийскому, то можете рассчитывать на мою поддержку. Этот негодяй давно уже мутит воду в нашей многострадальной империи, а не было бы порков, то он давно бы подмял нас под себя. Этот самозванец объявил себя императором всех гельфов и призвал к воссозданию великого Гельфийского государства на всех обитаемых планетах Темного круга. Как вам это понравится, досточтимые господа?! И на Весте нашлись идиоты, которые поддержали пришлого безумца в его несуразных устремлениях.

Слова императора Каха Пигала не удивили. Идея воссоздания Гельфийской империи была, конечно, безумна, но вполне укладывалась в представления магистра о Чернопалом. Но вряд ли возрождение порушенной когда-то империи было истинной целью проклятого князя, иначе он не рвался бы с такой одержимостью к Черной плазме.

– По-моему, Семерлинг, ты напрасно направил стопы барона Садерлендского в Релан.

– Я думаю, он нашел бы туда дорогу и без моей помощи. К сожалению, и нам с тобой придется отправиться туда, чтобы помешать безумцам.

Пигал не испытал в этот момент душевного подъема. Скорее, он сильно струхнул. Слишком уж могущественными были силы, с которыми предстояло столкнуться сиринскому магистру. Его познаний в Белой магии не хватит, чтобы противостоять магии Зла, которой в совершенстве владеют порки. Не говоря уже о противодействии черной семейке Тимерийских и их покровителю Сагкху. И какая нелегкая понесла в свое время Пигала в дознаватели?! Все-таки тщеславие – самый обременительный из человеческих пороков. А за пороки рано или поздно приходится расплачиваться. Впрочем, даже на родном Сирине магистру вряд ли удастся уцелеть в свете разыгравшихся во Вселенной страстей.

Появившийся на пороге капитан Бэг отвлек Пигала от мрачных мыслей.

– Известное вам лицо прибыло на Весту и направилось по дороге, ведущей к Релану,– доложил Бэг кентавру.

– А его отпрыски?

– Эти отправились туда еще раньше, и две девки из голубых замков с ними. Меня они освободили из-под стражи только после того, как я указал им дорогу в логово порков.

– Пора, магистр,– вздохнул Семерлинг.– Попытаемся сделать все, что в наших силах.

Император Ках скромно согласился разделить труды высокочтимых гостей. Пигалу показалось, что вестианский пройдоха просто боится остаться в собственном дворце на виду у взбунтовавшегося народа. И еще ему показалось, что капитан гвардейцев уж очень почтительно смотрит на кентавра Семерлинга.

– Бэг является кентаврийским резидентом на Весте вот уже более десятка лет, с тех самых пор, как на этой планете объявился Тимерийский,– пояснил Пигалу Семерлинг.– Как видишь, магистр, у нас нет от тебя тайн.

А вот в этом Пигал как раз не был уверен. Кентаврия, похоже, активно действовала на Весте, забыв поставить в известность Высший Совет Светлого круга. Прямо скажем, странная позиция по отношению к союзным планетам. Если угроза, исходящая от Андрея Тимерийского, так велика, как об этом говорит Семерлинг, то скрытность кентавров выглядит просто зловеще.

Горькие мысли не мешали, однако, Пигалу следовать за развившим предельную скорость Семерлингом. А следом за магистровым жеребцом трусили плотной группой император Ках, капитан Бэг и полусотня рогатых гвардейцев. Кавалькада промчалась по недовольно гудящим улочкам вестианской столицы, тревожа топотом копыт очумевших от людского буйства собак. А население столицы находилось в возбужденном состоянии, и это возбуждение еще более усиливалось тем обстоятельством, что никто точно не знал ни причин бунта, ни его конечных целей. Поэтому каждый сам находил себе врага и вымещал на нем все накопленные за долгую жизнь горести и несчастья. Несколько раз группу всадников во главе с кентавром пытались остановить, однако без особого успеха. Гвардейцы Бэга с восставшим народом не церемонились и при необходимости пускали в ход мечи. Впрочем, особого усердия нападающие не проявляли, а основная масса народа была занята делом более безопасным и прибыльным – грабила богатые дома и лавки. Пигал окончательно утвердился в мысли, что Вестианская империя не относится к числу процветающих государств, а потому и поводов для бунтов здесь всегда будет с избытком. Улочки города были узки и извилисты, нечистоты текли по грязным мостовым бурным потоком. Магистр почувствовал облегчение, вырвавшись из каменных теснин на широкую равнину.

До Релана путь был недалек, во всяком случае, всадники проделали его за два часа. Пигал, занятый своими мыслями, подозрениями и дурными предчувствиями, не успел даже почувствовать неудобства от весьма нелюбимого им способа передвижения. Да и что такое отбитый зад в свете глобальной катастрофы, угрожающей Вселенной?

Реланские ворота не спешили открываться навстречу незваным гостям. Пигал, бросив взгляд в сторону, обнаружил изрядную прореху в стене старинной крепости и указал на нее кентавру Семерлингу. И уж конечно, оба догадались, чьих это рук дело. Похоже, не найдя общего языка с порками, нагловатые сыновья проклятого князя вошли в крепость без разрешения хозяев.

Вежливость членов Высшего Совета Светлого круга, настаивающих, чтобы их впустили через ворота, не была оценена озабоченными порками, а потому Семерлинг решительно направился к проему. Среди гвардейцев капитана Бэга началось легкое волнение, не переросшее, однако, в бунт. Из чего Пигал сделал вывод о весьма высоком авторитете кентавра среди вестианских военных, подкрепленном, надо полагать, и хорошей платой. Что же касается императора Каха, то он проявлял редкостную выдержку и на его толстом лице не было и тени страха. Пигал в связи с этим подумал, что визит Каха в Релан не первый и, скорее всего, самозванец находится в более тесном контакте с порками, чем это представлялось магистру поначалу. Хотя в любом случае порки не стали бы делиться своими планами с вестианским пройдохой. Пигал уже по первой встрече с этими существами составил о них негативное впечатление как о личностях высокомерных, ни в грош не ставящих иные мыслящие расы.

Мрачные каменные стены повергли магистра даже в большее уныние, чем можно было ожидать. Сиринец почувствовал себя маленьким, беспомощным и слабым среди гигантских строений, навевающих мысли о скоротечности человеческого бытия и уязвимости человеческой плоти. Пигалу пришло на ум, что он совершенно напрасно ввязался в это дело и, уж конечно, не от большого ума отправился вслед за ненадежным союзником кентавром Семерлингом в чудовищную крысиную нору. И крысы, обитающие в этой норе, по своей зловредности вполне соответствовали размерам сооружения.

В этот раз никто не вышел гостям навстречу. Да, кажется, Семерлинг и не рассчитывал на любезный прием, а уверенно двинулся вперед по извилистому лабиринту города-крепости, увлекая за собой и своих спутников. Уже очень скоро Пигал пришел к выводу, что Релан более велик, чем он предполагал поначалу. Зато магистра удивила уверенность, с какой торил дорогу кентавр Семерлинг, и он не удержался от вопроса:

– Куда ты ведешь нас, просвещеннейший, и к чему такая спешка?

– Не волнуйся, магистр,– бодро откликнулся Семерлинг.– План этого замка есть в библиотеке императорского дворца. Благородный Ках был настолько любезен, что разрешил мне с ним ознакомиться.

Очень может быть, что Семерлинг знает, куда держит путь, но Пигала не покидало ощущение, что его ведут на заклание, как глупого бычка. Конечно, кому-то его страхи могли бы показаться преувеличенными, но Пигал Сиринский уже не в первый раз попадает в ситуации сверхкритические и научился чувствовать надвигающуюся опасность всем телом. Свет, мелькнувший в конце тоннеля, магистра не обрадовал по той простой причине, что ничего хорошего от жизни он уже не ждал, только неприятностей, с приходом которых эта самая жизнь вообще могла закончиться. К счастью, мрачные предчувствия обманули Пигала Сиринского, и развязка, похоже, откладывалась на некоторый срок. Зал, в который ввел их кентавр Семерлинг, был обширен, хорошо освещен и совершенно пуст.

– Обрати внимание, магистр, на плиту в дальнем конце зала.

– Это что же, та самая дверь?..

Пигал не договорил, но Семерлинг его понял:

– В преисподнюю, ты хочешь сказать. Нет, это пока еще не та дверь, но это выход туда, где она находится. Видишь следы вестианской грязи у плиты? Грязь свежая, значит, кто-то успел нас опередить.

– Чернопалый? – похолодел магистр.

– Думаю, что нас обошли и князь, и его расторопные отпрыски. Не хочу тебя пугать, просвещеннейший, но место, куда мы с тобой собираемся проникнуть, не для слабонервных. И, скорее всего, хода назад уже не будет.

Ранее Пигал был уверен в своей готовности пожертвовать жизнью ради спасения человеческой цивилизации. Тем более что другого выхода у него все равно не было. Либо он жертвовал собой и спасал цивилизацию, либо не жертвовал собой, но погибал в результате вселенской катастрофы, выигрывая у смерти всего несколько часов. И вот теперь внезапно выяснилось, что даже этими несколькими часами Пигалу Сиринскому жертвовать жаль. К тому же его до последней минуты поддерживала надежда, что кривая вывезет. Увы, он ошибся: из преддверия ада не вывозит даже кривая. И там, за гельфийской плитой, оказалась пропасть, ледяное дыхание которой Пигал ощущал на лице.

Император Ках и капитан Бэг подались назад, всем своим видом демонстрируя нежелание умирать раньше времени, а Пигал все-таки остался, хотя для этого ему пришлось собрать в кулак все свое мужество, в наличии которого он не сомневался, но не предполагал, что его окажется так мало. Плита дрогнула, повинуясь решительному жесту кентавра Семерлинга. Просвещеннейший Пигал затаил дыхание и с ужасом наблюдал, как из образовавшегося проема заструился голубоватый свет. А потом в этой голубизне совершенно неожиданно растворились крепкие каменные стены огромного замка Релан, а им на смену стало проступать Нечто, неясных и зыбких очертаний. Переход в никуда был столь неожидан, что за спиной магистра послышались громкие вопли императора Каха и капитана Бэга, не успевших, видимо, покинуть зал. Пигал обернулся и, кроме вышеназванных благородных господ, никого за спиной не обнаружил. Видимо, императорские гвардейцы оказались более расторопными людьми, чем их непосредственные начальники, а возможно, просто были ближе к выходу. Голубоватый свет или, точнее, туман стал потихоньку рассеиваться, открывая взору довольно странный пейзаж, не столько испугавший Пигала, сколько удививший. Вокруг, насколько хватало глаз, стояли хрустальные деревья. Именно хрустальные, это определение почему-то сразу же пришло на ум магистру. Создавалось впечатление, что какой-то волшебник, маг и чародей одним мановением руки превратил зеленеющий лес в нагромождение полупрозрачных столбов, способных, возможно, порадовать нетребовательное сердце своей изысканностью, но пугающих безжизненностью и нереальностью.

– Позвольте,– обрел наконец дар речи император Ках,– на каком основании вы меня затащили сюда, досточтимый Семерлинг? Я протестую и от своего имени, и от имени капитана Бэга.

Капитан вслух своего мнения не высказывал, но по лицу было видно, что с императором он согласен. Пигал пусть и не совсем от души, но посочувствовал угодившему в переделку благородному Каху. А некоторая неискренность этого сочувствия проистекала отнюдь не от жестокосердия, а от осознания того факта, что ведь и магистру никто не сочувствует, словно он авантюрист, охочий до дурацких приключений. Что же касается императора Каха, то он по долгу службы должен быть там, откуда грозит опасность его империи.

– К сожалению, ваши протесты запоздали, благородный Ках,– холодно отозвался Семерлинг.– Я всех предупреждал, что отсюда нет выхода. Во всяком случае, я его не знаю.

– Но позвольте,– возмутился Ках,– это вы во всем виноваты, кентавр. Вы не дали мне времени на то, чтобы покинуть зал.

Пигалу пришло в голову, что император прав в своих претензиях и кентавр Семерлинг коснулся ладонью двери в преисподнюю раньше, чем следовало, не случайно, а с расчетом прихватить с собой не только сиринского магистра, но и вестианского императора. Очень может быть, что если бы Пигалу дали хотя бы еще одну минуту на размышление, то он последовал бы не за Семерлингом, а за рогатыми гвардейцами. Но теперь уже поздно горевать по этому поводу. И сиринскому магистру остается только одно – выпить до дна горькую чашу, поднесенную в недобрый час неискренним другом. Кентавр Семерлинг, не обращая больше внимания на возмущенные вопли вестианского императора, двинулся вперед, стараясь при этом не касаться переливающихся всеми цветами радуги хрустальных столбов.

– Похоже на заколдованный лес,– не удержался магистр от поэтического оборота в стиле принца Гига.

– Колдуном выступила Черная плазма,– бросил, не оборачиваясь, Семерлинг.

С этим утверждением умнейшего из кентавров спорить, пожалуй, было трудно, и Пигал почувствовал дрожь в коленях, сжимавших теплые бока гнедого жеребца. Гнедой, вяло переступая ногами, тянулся след в след за кентавром Семерлингом, не делая попыток уклониться в сторону. Очень может быть, животное чувствовало вечный ужас, исходивший от этого немыслимого в своей мертвой красоте пейзажа. Семерлинг обогнул застывшего в позе готовящегося к прыжку изысканно-благородного оленя. Животное готовилось к прыжку уже не одну тысячу лет, но магистр с горькой уверенностью отметил про себя, что этому прыжку уже никогда не состояться. И еще подумалось просвещеннейшему из мудрых, что, очень может быть, наступит страшное мгновение, до которого, кстати говоря, рукой подать, когда и Пигал Сиринский застынет на веки вечные в качестве хрустального памятника самому себе. Вот такая странная ирония судьбы. А может быть, и наказание за тщеславие. Если говорить уж совсем откровенно, магистру мечталось, что его изображение останется потомкам на аллее сиринской славы. И эта мечта не была такой уж несбыточной. Не приходилось сомневаться, что его заслуги были бы оценены если и не конной статуей, то хотя бы скромным бюстом от благодарных сопланетников. Другое дело, что есть все-таки разница между вашей каменной копией в тенистой роще Сирина и заледеневшей от ужаса натурой в совершенно немыслимой дыре, где некому даже слезу уронить на холодеющий труп.

Благородный Ках от хриплого лая в адрес кентавра перешел на паскуднейший визг, чем чрезвычайно раздражал обладающего редкостным музыкальным слухом сиринца. Пигал не выдержал плача чужой испуганной души и бросил через плечо:

– Перестаньте же наконец визжать, почтеннейший, вы не в свинарнике.

Разумеется, просвещеннейший сиринец никогда бы не позволил себе столь резкого выпада, сторону коронованной особы в обстоятельствах обычных, но сейчас было не до церемоний. Император Ках в долгу не остался и назвал магистра сиринской макакой. Пигал на этот выпад даже не обиделся по той простой причине, что макаки на Сирине никогда не водились и подобное сравнение могло прийти на ум только совершенно ничтожной личности, которой, конечно, не место на императорском троне. И вообще, по мнению члена Высшего Совета, самозванца Каха следует судить судом межпланетного трибунала за содействие поркам в их чудовищных планах, грозивших гибелью Вселенной.

– От пособника Сагкхов слышу,– не остался в долгу незадачливый претендент.

К сожалению, в этих словах ничтожнейшего из гельфов была все-таки доля правды, хотя и мизерная. И очень может быть, непредвзятый суд не захочет взять в расчет доброго сердца Пигала Сиринского, а выдаст ему по полной программе за проявленную двадцать лет назад в замке Крокет слабость. Впрочем, как раз суда в данную минуту просвещеннейший боялся менее всего. По той простой причине, что даже планета Тартар была куда менее ужасным местом, чем то, где он находился сейчас.

Хрустальный лес закончился так внезапно, что Пигал даже вздрогнул, увидев из-за спины кентавра громадное мрачное сооружение очертаний настолько несуразных, что на ум сразу же пришел вечно пьяный либийский архитектор Джавша Сиплый, немало в свое время намудривший с замком Крокет.

– Это сооружение в вестианских хрониках называется лабиринтом Вэла Великого, или, еще проще,– замочной скважиной.

За спиной магистра в ужасе сопел лжеимператор Ках, наверняка читавший гельфийские хроники и имевший представление о том, что можно ждать от этого сооружения.

– Но это же безумие, досточтимый Семерлинг,– зашипел Ках над самым ухом магистра.– Неужели мы вчетвером сможем противостоять силам, которые сейчас бесчинствуют за теми стенами?!

– А что вы предлагаете, почтенный?

– Надо договориться с порками и остановить Чернопалого. Порки в любом случае лучше, чем Сагкхи.

В принципе Пигал мнение вестианского ничтожества разделял, смущала его только неясность целей высокомерных порков. Но в любом случае Чернопалого следует остановить, и если не с помощью порков, то при участии его отпрысков. Вряд ли молодые люди согласятся погибнуть во цвете лет, а их связь с Черной плазмой гораздо слабее связи их отца, находившегося долгое время в контакте с Сагкхом.

– В таком случае давайте разделимся,– предложил Семерлинг.– Благородный Ках и капитан Бэг отправятся на поиски порков, которые наверняка пасут проклятого князя, а мы с вами, просвещеннейший Пигал, займемся дамами и кавалерами.

Лабиринт Вэла Великого, в отличие от замка Релан, был сложен из голубых блоков. Пигал сразу же обнаружил слабую вибрацию стен и указал Семерлингу на этот бесспорный признак присутствия в гельфийском лабиринте носителей Сагкховой тени.

– Эта вибрация поможет нам отыскать отпрысков.

Кентавр совету магистра внял и ускорил шаги. Спешиваться магистр не торопился, поскольку особой необходимости в этом не было. Размеры сооружения позволяли без труда передвигаться верхом. Ках с Бэгом отстали, а потом и вовсе свернули в боковой проход. Слабо верилось, что им удастся договориться с порками, но нельзя было упускать даже ничтожный шанс. Если судить по усиливающейся вибрации, то Семерлинг верно выбрал направление. Вибрация потихоньку перерастала в рябь, и магистр невольно ежился, кося глазами на стены. Не приходилось сомневаться, что в этом пограничном с Сагкхами сооружении собраны все мыслимые и немыслимые средства защиты гельфов на случай прорыва Черной плазмы. Пигал вспомнил вдруг, хотя и нельзя сказать, что не к месту, свои переживания на Ибисе, когда ведьма Зеба вздумала познакомить его с малышом Сагкхом. Магистр на всю жизнь запомнил тот ужас, который он тогда испытал. Правда, сейчас ему пришло в голову, что, быть может, он познакомился тогда не с самим Сагкхом, а со страхами этого младенца?

– Послушай, Семерлинг, а как выглядел маленький Сагкх?

Кентавр, удивленный вопросом, оглянулся на ходу:

– Ты же был в замке Крокет и видел все собственными глазами.

– Во-первых, глаза я прикрыл,– честно признался магистр,– а во-вторых, я видел Сагкха и в другом обличье – Черного скомороха. Могу я предположить, что Сагкх принимает форму существ, способных, по его разумению, либо понравиться противнику, либо напугать его?

– Можешь,– недовольно передернул плечами Семерлинг.– Но какое все это имеет значение?

– А такое,– выкрикнул неожиданно даже для себя Пигал,– что точно такими же свойствами обладают Чернопалый и его сыновья. Вот только для реализации своих способностей им нужна энергия голубых замков.

– Ну и что?

– Мозги Чернопалого ничем не отличаются от моих или твоих, я видел это собственными глазами на лже-Релане, где он уничтожил один из замков.

Возможно, просвещеннейшего Пигала осенила бы еще какая-нибудь гениальная мысль, но его размышления были прерваны самым непозволительным образом. Знакомый до боли в желудке голос вдруг отчетливо произнес за его спиной:

– Браво, магистр, узнаю лучшего дознавателя Светлого круга.

Пигалу не оставалось ничего другого, как обернуться на этот насмешливый голос. Разумеется, перед ним был проклятый князь Андрей Тимерийский собственной персоной. За месяцы, пролетевшие со дня их последней встречи, он нисколько не изменился, разве что загорел, мотаясь по чужим планетам. Чернопалый улыбался извечной своей улыбкой, которая не предвещала миру ничего хорошего.

– Но согласись, магистр, умение материализовывать свои мечты, пусть и с помощью голубых замков, это все-таки не самый страшный порок человека.

– Это смотря какие мечты,– не удержался от ехидства Пигал.– С твоими я имел возможность познакомиться на одной из планет и уцелел только благодаря резвости своего коня.

– Помилуй, Пигал,– возмутился князь.– Я оставил тебе двух чудных девушек, Милену и Хелену, в совершенно немыслимой красоты домике.

– А тетушка Елена? – напомнил Пигал.– Хотел посмеяться над умудренным опытом магистром?

– Не было никакой тетушки,– покачал головой Чернопалый.

– В таком случае это работа одного из твоих отпрысков, кавалера треф. Мне другое непонятно, зачем ты вообще это делал? Ты что, не понимал, какую ответственность на себя берешь, производя на свет неведомо кого?

– Ты совершенно напрасно волнуешься, Пигал,– усмехнулся князь.– Эти фантомы недолговечны и рассеиваются как дым в течение недели. Или, точнее, преобразуются в Нечто, вполне совпадающее с флорой и фауной данной планеты, повышая ее биологическую активность.

Магистр, конечно, не поверил бы Чернопалому на слово, но собственные наблюдения, сделанные им во время странствий по дороге гельфов, подтверждали слова князя. Взять хотя бы возникший стараниями Гига Мессонского замок, который исчез столь же внезапно, как и появился.

– А что нужно было поркам в голубых замках? – не сдавался Пигал.– И зачем ты втянул нас в дурацкую игру с дамами и кавалерами?

– Игру затеял младенец Сагкх, а мне пришлось доводить ее до конца.

– Я так и думал,– возликовал Пигал, дивясь своей недюжинной проницательности.– Я же говорил, Семерлинг, что Сагкх искал дорогу к Черной плазме, с помощью порков изготовил ключ для лабиринта и обрек тем самым Вселенную на гибель. Ты станешь это отрицать, князь Тимерийский?

– Нет, не стану. Но у младенца Сагкха есть оправдание, ему очень хотелось домой. Не было его вины в том, что безответственные люди вырвали младенца из колыбели и швырнул в мир, который повергал его в ужас.

– Я обвиняю не Сагкха,– горячо возразил Пигал.– Я обвиняю тебя. Сагкх ушел в свою Черную плазму, а ты взялся по легкомыслию и безволию доиграть игру.

Скорее всего, Пигал напрасно предъявляет претензии этому человеку, который просто не властен над своими поступками. Вот и кентавр Семерлинг, не оборачиваясь, идет и идет вперед, нисколько, видимо, не заинтересованный в разрешении спора, разгоревшегося за спиной. Семерлинг уверен, что ничего человеческого в проклятом князе уже не осталось и попытка взывать к его совести бессмысленна. Не то чтобы магистр не разделял этого мнения, но все-таки считал, что надежда умирает последней.

– Что ты собираешься делать? – зло покосился на князя магистр.

– Я жду,– спокойно сказал Тимерийский.– Следующий ход в этой игре за порками.

– Зачем поркам понадобилась эта безумная игра?

– Спроси у них сам, магистр,– пожал плечами Чернопалый.

Просвещеннейший Пигал рассердился. Да что там рассердился, он был вне себя от гнева. Другое дело, что чувства сиринца в этой большей игре в расчет никем не принимались. Как и чувства миллиардов других пигалов, которые безвольно ждали решения своей участи на планетах Светлого и Темного кругов. Как же все-таки несправедливо устроен этот мир, где чужая преступная воля легко корежит вашу жизнь, не оставляя вам даже шанса на сопротивление и победу.

В лабиринте что-то происходило. Занятый разговором с Чернопалым и собственными невеселыми мыслями Пигал это не сразу заметил, а когда заметил – похолодел от предчувствия катастрофы. Стены лабиринта вибрировали с такой интенсивностью, что не приходилось сомневаться в их готовности рассыпаться в прах под напором чудовищной силы в любую секунду.

– Феликс с Птахом нашли своих несравненных,– спокойно прокомментировал происходящее Тимерийский.– Ключ собран, магистр, сейчас его вставят в замочную скважину и...

Чернопалый не договорил, а точнее, Пигал его не расслышал из-за чудовищного гула, раздавшегося из недр потрясенного вторжением лабиринта Вэла Великого. Магистр впервые видел такое лицо у просвещеннейшего кентавра Семерлинга, на этом лице отразилось все: ужас, ненависть и отчаяние. Видимо, в эту секунду кентавр понял, что опоздал предотвратить то, что предотвратить, пожалуй, было невозможно.

Голубые стены стали расползаться. Нечто подобное Пигал уже видел в замке Рогус, но тогда у него была возможность бежать, а сейчас он пребывал в неподвижности, точнее, уже летел неведомо куда, поражаясь продолжительности полета и с ужасом соображая, каким ударом может завершиться падение с такой чудовищной высоты. Магистр не знал даже, жив он или мертв, во всяком случае, надеялся на то, что уже умер, ибо сил на продолжение безумия, называемого жизнью, у него не было. Падение, кажется, закончилось, но удара Пигал не почувствовал, то есть почувствовал, но не в той мере, в какой ожидал. Было ощущение падения с лошади, в результате которого он приложился спиной к чему-то пусть и не мягкому, но и не смертельно жесткому.

– Вставай, просвещеннейший,– услышал он над собой знакомый голос,– все еще только начинается.

Пигал хоть и предпочел бы закончить все на этом, но тем не менее глаза открыл. Князь Тимерийский, скрестив руки на груди, спокойно стоял рядом и разглядывал стены.

– Тебе это ничего не напоминает, магистр?

Пигал почувствовал знакомым запах. И в эту минуту он увидел со всей отчетливостью, что лежит в двух шагах от зловонной лужи, очень похожей на ту, в которую он едва не уронил Елену Арлиндскую, освобождая из игирийского четырехгранника.

– Замок Крокет? – не очень уверенно произнес сиринец.

– Скорее, это материализовавшееся воспоминание,– возразил Тимерийский.– Мое воспоминание, Пигал.

Возможно, это действительно всего лишь воспоминание князя, но запах, исходивший из зловонной лужи, показался Пигалу уж очень реальным, а потому он и поспешил подняться с холодных камней.

– Я пытался избавиться от этого воспоминания двадцать семь раз, и вот в двадцать восьмой раз мне это удалось, но, к сожалению, совсем не в том месте, где хотелось бы.

У просвещеннейшего Пигала были все основания полагать, что Чернопалый тронулся умом, но не меньше оснований у него было опасаться за свой разум, а потому он решил существовать в возможном чужом сумасшествии, как в своем собственном.

– О каком воспоминании ты говоришь?

– Сагкх пришел в этот замок, Сагкх ушел из этого замка. Но Сагкх здесь был, более того, он находится в этом замке и сейчас. Точнее, здесь находится его материализовавшаяся тень. Ты меня понимаешь, магистр?

Просвещеннейший Пигал понимал, хотя все, что говорил сейчас князь, выходило за рамки человеческого разумения.

– Так, взрывая голубые замки, ты хотел избавиться от следа Сагкха?

– Браво, магистр,– криво усмехнулся князь Тимерийский.– Тень Сагкха по-настоящему опасна только здесь. В этом месте Черная плазма откроется, чтобы впустить своего. Но если бы мне удалось осуществить свой план на других планетах, то материализовавшаяся тень Сагкха через неделю растворилась бы в энергетике планеты и перестала бы представлять опасность для Вселенной. Но, увы.

Пигалу показалось, что слово «увы» не слишком подходит к данной ситуации, а скорее, подходящими будут слова «кошмар» и «ужас». Слабым утешением Пигалу служило то, что он все-таки оказался прав в своих предположениях относительно порков. Этим дышащим на ладан существам нужен был Сагкх, и они его получили.

– А кто поместил на карты четырехруких чудищ?

– Вероятно, я,– пожал плечами Тимерийский.– В какой-то момент они стали мне мешать. Действуя по воле порков, четырехрукие взорвали более десятка голубых замков. Видимо, мое отвращение к ним и появилось на картах.

Карты все-таки были созданы Сагкхом, и тень его продолжала их контролировать, даже когда сам младенец ушел в свой черный мир. Похоже, свершалось все это помимо сознания Тимерийского. Хотя, нужно отдать ему должное, князь боролся отчаянно, пытаясь предотвратить катастрофу. К сожалению, сделать ему это не удалось, тень Сагкха доиграла комбинацию, которая была придумана самим Сагкхом, и в результате, с посильной помощью Пигала Сиринского, который вздумал не к месту проявить инициативу, был собран ключ для лабиринта Вэла Великого.

– Я так понимаю, что поскольку тень Сагкха покинула тебя, то тебе нечего делать в Черной плазме?

– Я туда и не собирался, просвещеннейший, и сделаю все от меня зависящее, чтобы обезопасить Вселенную. К сожалению, мне это не удалось. Но в дверь Черной плазмы я должен постучаться в любом случае, есть во мне тень Сагкха или нет.

– Но зачем? – вскрикнул Пигал.– Это же безумие!

– Это не безумие, Пигал, это необходимость. Сагкх оставил страшный след на Земле. И даже не по своей вине. Но тем не менее он готов исправить то ли свою, то ли чужую ошибку. Здесь, у дверей Черной плазмы, меня ждет его подарок. И в этом подарке спасение Земли, а возможно, и всего Светлого круга. Я не могу уклониться, магистр, не имею права. Ты должен меня понять. Мне нельзя испугаться, Пигал, ибо мой страх немедленно передастся Сагкху и вызовет страх ответный. А следом за страхом бегут недоверие и агрессия, которая способна погубить все вокруг.

– Но ведь тень Сагкха непременно рванется к Черной плазме, и плазма примет ее с выбросом энергии,– в ужасе прошептал магистр.

– Порки очень на это надеются.

– Значит, все погибло?

– Риск провалиться к черту в зубы есть, и риск немалый. Но не забывай, что мы с тобой в замке Крокет. Если из этого замка ушел сам Сагкх, то почему тем же путем не может уйти его тень?

Пигал едва с маху не угодил в огромную зловонную лужу, настолько его потрясли слова князя. Черт возьми, это была мысль, и мысль гениальная.

– Тебе не кажется магистр, что кто-то там шлепает впереди нас? Уж не пщаки ли?

Пщаков Пигал не испугался бы в нынешней ситуации, разве что поморщился бы от досадной помехи. Но, к счастью, это были всего лишь потерянные в лабиринте император Ках и капитан Бэг. Увидев несимпатичную ему пару, магистр не то чтобы огорчился, но уж точно не обрадовался. Он подозревал Каха в пособничестве поркам, а потому ждал от него подвоха.

– Какая встреча! – радостно вскинул руки Тимерийский, но император Ках в искренность Чернопалого не поверил и на всякий случай отступил к стене.

– Вы негодяй, князь! – крикнул Ках из-за спины негодяя Бэга.– Вы узурпатор!

– Уймитесь, досточтимый,– осадил самозванца просвещеннейший Пигал.– Перед вами в моем лице император всех гельфов, признанный Высшим Советом Светлого круга. Освободите дорогу и не путайтесь под ногами занятых людей.

– Я протестую! – завопил лишенный в одночасье пре-стола Ках.– Это насилие и произвол!

– Капитан Бэг,– властным голосом распорядился Пигал,– арестуйте изменника. Я обвиняю принца Каха, незаконнорожденного сына Зака IX, в пособничестве поркам, задумавшим погубить Вселенную.

Призадумавшийся капитан Бэг приказ Пигала все-таки выполнил, положив руку на плечо самозванца. Протесты досточтимого Каха Пигал проигнорировал, торжественно проследовав за новоявленным императором всех гельфов благородным Андреем I. Капитану Бэгу вместе с арестованным Кахом не осталось ничего другого, как пристроиться в хвосте процессии.

Шедший первым Чернопалый вдруг замер на месте и предостерегающе поднял руку. На этот жест отреагировали все, в том числе и мгновенно примолкший Ках, сообразивший наконец, что здесь не место для споров.

– Тень Сагкха здесь,– тихо сказал Тимерийский магистру.

Просвещеннейшего Пигала прошиб холодный пот, хотя он ничего пока не видел. Однако не верить князю оснований тоже не было, поскольку тот проходил с этой тенью в обнимку не один десяток лет.

– Я попытаюсь взять тень Черного скомороха, а ты, магистр, отправляйся в каминный зал и жди.

Тимерийский скользнул в боковой проход, а Пигал только растерянно кашлянул ему вслед. Впрочем, дорогу в зал с камином он помнил, хотя и проделал ее на плечах великана-пщака. Огонь в камине пылал точно так же, как и двадцать лет тому назад, и так же сидели в креслах четыре девушки, а чуть в стороне стыл памятником самому себе кентавр Семерлинг. А вот кузнечика Зеила не было, что, впрочем, нисколько не огорчило магистра.

– Садись, Пигал,– спокойно сказал Семерлинг.– Я не фантом и не плод воображения Чернопалого.

– Ты, следовательно, догадывался, просвещеннейший? – Пигал не стал отказываться от любезного приглашения и с удовольствием опустился в предложенное кресло.

– Я на это рассчитывал,– кивнул головой Семерлинг.– Поэтому и пришел в лабиринт. Это наш последний шанс на спасение.

Пщаков не было рядом, а потому Пигал не удивился, когда Черное око внесли в зал четыре кавалера. При этом кавалер пиковый дружески подмигнул магистру, но от слов приветствия воздержался. Роль ведьмы Зебы готовилась исполнить принцесса Лулу, и просвещеннейшему Пигалу даже в голову не пришло упрекать ее за это. В данный момент магистра беспокоило другое – не вздумают ли порки вмешаться в разворачивающееся действо? Во всяком случае, кривоватая и скептическая усмешка на лице самозванца Каха не позволяла Пигалу расслабиться. Да и о каким благодушии могла идти речь, если сиринца буквально потряхивало от возбуждения и предчувствия страшной катастрофы? В напряженной позе кентавра Семерлинга тоже угадывалась тревога. Многое сейчас зависело от Тимерийского и его умения договариваться с Сагкховой тенью, у которой вполне мог испортиться характер после материализации. А вот кто вел себя совершенно недопустимо, так это барон Садерлендский, который напропалую любезничал со своей Миленой, нимало не заботясь о том, что его болтовня мешает Лулу сосредоточиться. А относительно самой Милены разумная дочь Чернопалого была права – кривляка. И уж конечно, несравненная по уши втрескалась в разбитного мессонского барона, которого даже смертельная опасность не сделала разумнее. Мог бы наконец взять пример если и не с умудренного опытом сиринского магистра, то хотя бы со своего брата и сюзерена принца Гига Мессонского, который пребывал подле своей Лилии в благородной и меланхолической задумчивости.

– Неудачный пример,– немедленно отозвался на замечание Пигала пиковый барон.– Не доверяйте поэтическим натурам, просвещеннейший. Очень может быть, что сейчас от Гига исходит главная опасность. Как бы он нам не нафантазировал еще один замок с пикой и хлябью дикой.

В шутке Феликса было слишком много правды, во всяком случае, Пигал Сиринский на своей шкуре испытал неприятности, происходившие в тот момент, когда фантазии Чернопалого папы вступали в спор с фантазиями его отпрысков. В этой связи и действия трефового кавалера Андрея Ибсянина, вздумавшего помогать принцессе Лулу, показались магистру подозрительными и небезобидными. Мир, созданный воображением князя Тимерийского, был слишком хрупок и неустойчив, чтобы человек, привыкший к размеренной и спокойной жизни, мог чувствовать себя здесь уютно. Правда, Пигал уже и забыл те счастливые времена, когда он жил размеренно и спокойно. Тем не менее он все-таки посоветовал Феликсу брать пример с Птаха Арлиндского, который зевал в полный рот рядом со своей червонной Кариной.

– Исключительно между нами, просвещеннейший,– сказал Феликс, склоняясь к магистру,– мой червонный братец редкостный невежа, ну разве можно зевать в присутствии такой красавицы?

С подобной постановкой вопроса Пигал готов был согласиться, хотя и питал симпатию к принцу Птаху, обусловленную не столько личными достоинствами человека молодого, сколько воспоминаниями о его матушке, женщине на редкость разумной в суждениях и поступках.

Крыша над головой Пигала Сиринского стала раздвигаться, и он поспешно отодвинулся от Черного ока, по опыту зная, что место это в данный момент небезопасно.

– Начинайте,– негромко сказал кентавр Семерлинг, бросив взгляд на звездное небо.

Принцесса Лулу, собрав в склянку по капельке крови из пальца каждой девушки, недрогнувшей рукой бросила колбу с мутноватой жидкостью прямо на камень. Черное око, как показалось магистру, даже чавкнуло от удовольствия, поглощая дар, и стало потихоньку краснеть, в натужном старании переварить чертово зелье.

Пигал вдруг услышал дробный топот за своей спиной и, вздрогнув от неожиданности, обернулся к двери.

– Что я вам говорил, магистр! – крикнул Феликс, хватаясь за энергетический меч.– «Полузвери-полулюди на героя трубный зов...» Это наверняка поэтические штучки Гига.

– Какого черта! – возмутился принц Мессонский.– Я сочинял стихи о соловье и розе.

Просвещеннейший Пигал бубновому кавалеру не поверил, поскольку ни соловьев, ни роз не увидел, зато в зал ввалилось до десятка чудищ, которых вестианцы называют, кажется, четырехрукими логами. Пиковый кавалер Феликс первым вступил в бой, поощряемый совершенно неприличным визгом своей несравненной Милены. На помощь барону кинулись его братья, кентавр Семерлинг и капитан Бэг, который на глазах нанимателя выказал отчаянную гельфийскую храбрость. Магистр участия в сражении не принимал. Во-первых, потому, что у него не было меча, а во-вторых, надо же было позволить кавалерам явить себя перед дамами во всем блеске. Однако Пигал охотно давал советы, и весьма дельные, как ему казалось. Другое дело, что из-за поднятого несравненными визга его слов, скорее всего, никто не расслышал.

– Остановите этого идиота,– услышал вдруг магистр крик за спиной.

Кричала Лулу, но просвещеннейший не сразу понял, о ком идет речь, а когда понял, то времени для вмешательства уже не осталось. Негодяй Ках все-таки выполнил коварный замысел своих хозяев и плеснул какой-то жидкостью в раскаленное докрасна Око. Не приходилось сомневаться, что атака четырехруких была задумана порками как отвлекающий маневр. И как это Пигал Сиринский так опростоволосился! Ведь с самого начала заподозрил вестианского пройдоху в неблаговидных намерениях и вот проморгал.

Сбитый с ног могучим ударом Феликсовой длани самозванец Ках отлетел в угол, но, увы, свое грязное дело он уже совершил. И в ту же секунду четырехрукие логи отступили. Впрочем, пятерым логам уже не суждено было подняться с залитого кровью пола, но это было слишком малой платой за погубленную Вселенную.

Черное око быстро стало терять свою окраску, превращаясь в рыхлую губчатую массу, и рассыпалось прямо на глазах. Пигал Сиринский едва не взвыл от ужаса и безнадежности, и в эту секунду в зале появился Чернопалый со своей страшной игрушкой в руках. Черный скоморох все так же скалился на окружающий мир, и магистру в этой дьявольской усмешке почудилась безысходность.

– Я тебя на куски порву, ублюдок,– пообещал Феликс самозванцу Каху.– Кто тебя подослал?

Ответить Ках не успел по той простой причине, что пол под ногами у присутствующих заколебался и откуда-то снизу послышался гул. Просвещеннейший Пигал в который уже раз приготовился умереть с достоинством, а если уж быть до конца честным, просто оцепенел от ужаса. Замок Крокет разваливался на глазах, подтверждая нехитрую истину по поводу недолговечности всех химер и фантазий. Магистр ждал, что огромные глыбы, из которых был сложен замок, станут рушиться ему на голову, но в этот раз, к счастью, его предчувствия не оправдались. Замок просто отступал, растворялся в воздухе, а на его месте возникала иная реальность, которую Пигал осмыслить пока что не мог по той простой причине, что она слишком отличалась от мира, привычного глазу. Более всего новый мир был похож на разбитое зеркало, осколки которого разлетелись по черному как сажа полу и в каждом из которых отражался или существовал отдельно взятый человек. Справа от себя магистр увидел лжеимператора Каха, оцепеневшего от ужаса, но еще живого. Слева шевелил губами Феликс, наверное, ругался, хотя произносимых им слов Пигал не слышал. Тишина стояла оглушительная. Магистр закричал от страха, но голоса своего не услышал. Наверное, это была Черная плазма. Во всяком случае, не приходилось сомневаться, что магистр Белой магии попал в места, которых старательно избегал всю жизнь даже в фантазиях. И этот мир ужасал прежде всего одиночеством. Пигал попытался добежать хотя бы до ненавистного Каха и долго семенил ногами по белесому полу, но так ничего и не добился. Если не считать холодного липкого пота, выступившего на лбу. Похоже, что и соседи сиринского магистра испытывали те же чувства – чувства ужаса и омерзения перед тем, что страшнее смерти.

С некоторым удивлением Пигал обнаружил, что один человек в этом мире разбитых зеркал все-таки способен двигаться. Безошибочно он узнал в нем Андрея Тимерийского, который, подняв над головой Черного скомороха, шел твердой поступью к чему-то серебристому, проступающему слабым контуром из темноты. Шестым чувством Пигал постиг, что это и есть дверь в Черную плазму. Дверь, которая готова распахнуться навстречу Сагкху, пожелавшему вернуться домой. Его уход означал крах всего, чем сиринец дорожил, а потому он и закричал в безнадежной попытке предотвратить неизбежное. Крик магистра не был услышан, проклятый князь упрямо шел к своей цели. А серебристый куб вдруг запульсировал красным светом, и огромный глаз словно бы пронзил пространство, заставив сиринца заледенеть в своем зеркальном осколке. Пигал решил, что это маленький Сагкх вышел встречать своего приятеля Тимерийского. И словно бы в подтверждение этой догадки тонкий как игла луч красного цвета упал на Черного скомороха, а потом погас.

Пигал ждал катастрофы, но ничего не случилось. Андрей Тимерийский все так же стоял перед пульсирующей дверью в чужой мир, однако смешного уродца в его руке уже не было. Пигалу в этот момент показалось, что Сагкх и человек прощаются друг с другом навсегда. Это длилось долго, вероятно целую вечность, а потом тот же луч появился вновь и оставил в руке князя предмет, похожий на шар. Чернопалый поднес серебристый шар к глазам и улыбнулся своей всегдашней иронической улыбкой. Рука князя влетела вверх в дружеском приветствии, и на этом все закончилось. Сначала погас красноватый свет, а потом исчез и контур.

Пигал вдруг ощутил себя свободным, и это ощущение пришло к нему вместе с долетевшими до ушей ругательствами неугомонного мессонского барона, которому, видимо, тоже несладко пришлось в зеркальной темнице. Магистр сделал шаг-другой и с удовольствием ощутил под ногами самый обычный камень. Да и стены зала ему были знакомы. Именно отсюда он с помощью кентавра Семерлинга и сделал свой первый шаг к загадочному лабиринту Вэла Великого.

Катастрофа не состоялась. Эта внезапно пришедшая на ум мысль чрезвычайно обрадовала магистра, но, разумеется, он не пустился в пляс, храня достоинство видного ученого и лучшего дознавателя Вселенной. У него появилась твердая уверенность, что маразматики из Высшего Совета оценят наконец усилия Пигала Сиринского по спасению цивилизации Светлого круга и поставят ему конный памятник из бронзы еще при жизни. А на меньшее в этот момент просвещеннейший магистр был не согласен.

– Забавное приключение, просвещеннейший, вы не находите? – первым приветствовал Пигала барон Феликс.

– Человек молодой,– возмутился магистр,– мы избежали чудовищной катастрофы, равной которой не знала Вселенная, а вы зубы скалите.

Надо сказать, что в результате прошедших событий не пострадал никто, если не считать самозванца и агента порков Каха, который получил заслуженный синяк под глаз, но не по милости Сагкхов, а исключительно стараниями пикового барона.

Просвещеннейший Пигал чувствовал себя умиротворенным и почти счастливым. Но, к сожалению, только почти. Магистру серебряный шар, подаренный Тимерийскому Сагхом, почему-то не нравился, как и интерес, проявляемый к подозрительному предмету отпрысками и их несравненными миленами.

– Что ты думаешь по этому поводу, просвещеннейший Семерлинг?

– Дело не в шаре, просвещеннейший Пигал,– вздохнул многомудрый кентавр.– Дело в клане Тимер, самом беспокойном во Вселенной.

И сиринскому магистру, лучшему дознавателю Вселенной, члену Высшего Совета, нечего было возразить кентавру, а оставалось только вздыхать да слушать, как отдается эхом под сводами старинного гельфийского замка Релан гордый девиз возрожденного клана:

– Нет препятствий для гордой души.