Байки старого телемастера.

БАЙКИ СТАРОГО ТЕЛЕМАСТЕРА. (из середины прошлого века).

Сегодня едва ли не на каждом третьем уличном фонарном столбе среди множества других объявлений можно увидеть и такие: «Ремонт телевизоров всех систем», «Срочный ремонт телевизоров с выездом на дом», «Видеоаппаратура — ремонт с гарантией», «Сервисный центр по ремонту отечественных и зарубежных телевизоров» и целый ряд им подобных. Кроме того, в каждом городе наберётся не менее десятка разных радиомастерских, где Ваш телевизор отремонтируют и быстро, и качественно, а в крупных мегаполисах вроде Москвы или Петербурга таких мастерских, ателье и сервисных центров не меньше, чем закусочных «Макдоналдс». Так что за то время, пока Вы будете есть свой чизбургер или Биг-Мак, в сервисном центре Вам успеют не только отремонтировать самый навороченный «самсунг-электроникс», но и выписать Вам счет, глядя на который Вы не сразу сообразите, что это такое: сумма за ремонт или номер телефона сервисного центра.

Но так было далеко не всегда. На заре телевизионной эпохи, в конце сороковых — начале пятидесятых годов прошлого века в русско-советском языке не было даже таких слов: «Сервисный центр». Весь сервис для населения сводился к наличию в крупных городах мастерских по ремонту обуви, прачечных самообслуживания, мастерских «Металлоремонт — изготовление ключей — клёпка и точка коньков», да ещё в лучшем случае «Ремонт радиоприёмников».

Что же касается телевидения…

* * *

Первый отечественный промышленный телевизор, выпускавшийся серийно и продававшийся в торговой сети, назывался «Т1-Москвич». Разработали и выпускали его, как тогда было принято говорить, в закрытом «почтовом ящике» — п/я 383 — оборонном предприятии, которому «в нагрузку» было поручено «…догнать и перегнать Америку», где к тому времени домашний телевизор уже перестал быть диковинной новинкой.

Московский телецентр (МТЦ), располагавшийся на Шаболовке, тогда только-только возобновил работу, прерванную на время Великой Отечественной войны, и вёл опытные передачи ещё на «довоенном» стандарте с чёткостью не в 625, как сегодня, а в 343 строки. Было это всего два раза в неделю — по понедельникам и четвергам — и только с семи до одиннадцати вечера, а днём «гоняли» испытательную тест — таблицу для работы некоторых «закрытых» предприятий и заодно для мастеров гарантийного обслуживания этих самых «Москвичей — Т1».

Немного позже появился на свет второй послевоенный телевизор — «Т1–Ленинград», разработанный и выпускавшийся на ленинградском радиозаводе имени Козицкого. Однако настоящий телевизионный «бум» начался после разработки и массового производства действительно «народного» телевизора — КВН–49. Сегодня мало кто может объяснить, что означали эти три буквы. На самом деле это были первые буквы фамилий трёх ленинградских инженеров — Клибсона, Владимирского и Николаева [Кенигсон, Варшавский и Николаевский. — Прим. ЕАТ.], создавших эту модель в ленинградском НИИ-380.

Это событие произошло в 1949 году, и, по существу, именно с этого года в СССР началось действительно массовое телевещание. К этому времени телецентр на Шаболовке перешёл на новый стандарт телевещания в 625 строк, которого тогда ещё не было нигде в мире. Даже в Америке вещание велось с чёткостью в 525 строк, поэтому наше телевидение на какое-то время и вправду оказалось «…впереди планеты всей», как очень точно подметил Владимир Высоцкий.

* * *

Автору этих строк довелось начать свою телевизионную деятельность именно в это время: сначала в качестве рядового телетехника или радиомеханика, как в ту пору называли мастеров по ремонту телевизоров, а позже в качестве одного из разработчиков многочисленного семейства популярных телевизоров марки «Темп» — с первой до последней модели.

За все время работы на ниве ремонта и создания отечественных телевизоров у автора накопилось немало любопытных наблюдений — иногда смешных, иногда курьёзных, порой почти трагических, которые теперь предлагаются нашим читателям под рубрикой «Байки старого телемастера». Первая такая байка называется.

КВН, КОТОРЫЙ СИЛЬНО ГУДЕЛ.

В ту пору я работал разъездным техником в телеателье. Это совсем не то же самое, что нынешняя служба телевизионного сервиса. На всю Москву и Московскую область существовала тогда одна-единственная мастерская, осуществлявшая ремонт телевизоров. Правда, называлась она очень солидно: Дирекция Мастерских Телевизионной Сети (ДМТС) и располагалась на первом этаже жилого дома номер 36 по Большой Серпуховской улице.

Было нас таких «корифеев» всего 15 человек — двое занимались стационарным ремонтом в мастерской, а остальная «чёртова дюжина» осуществляла ремонт по вызовам на дому у владельцев телевизоров.

Правда, иногда ремонта приходилось ждать по 10…12 дней, а то и по месяцу, особенно если владелец телевизора жил за городом. Но зато существовало довольно строгое и постоянное распределение «зон обслуживания».

За мной, к примеру, была закреплена улица Горького от Манежа до площади Маяковского, включая все прилегающие улицы и переулки; кроме этого я должен был постоянно поддерживать в рабочем состоянии все телевизоры в зданиях Госрадиокомитета на Пушкинской площади (в Путинковском переулке рядом с нынешним кинотеатром «Россия») и в кабинетах московского Кремля. Это последнее обстоятельство впоследствии едва не послужило причиной моего ареста, но об этом будет особый рассказ.

Помимо престижного московского Бродвея, в сферу моей деятельности входила в виде нагрузки значительная часть столичной области вдоль Ярославской железной дороги. Изнутри, со стороны Москвы, она была обозначена границами Пушкинского района и самого города Пушкино со всеми прилегающими деревнями и посёлками, а снаружи, т. е. с севера, — общей границей Московской и Ярославской областей. В этом массиве в то время было около трёх тысяч официально зарегистрированных владельцев телевизоров, а сколько незарегистрированных — не знал никто, в том числе и я.

Официальная задача, которую перед нами ставило руководство Госрадиотреста, была значительно проще пареной репы и состояла в том, чтобы из вверенной нам вотчины в адрес руководства не поступало письменных жалоб. И всё. Остальное должно было решаться по нашему разумению.

В этой ситуации уже после первого знакомства мы с клиентами становились если не родственниками, то уж во всяком случае — лучшими друзьями. Да и то сказать, кому же захочется целый месяц ждать техника по официальному вызову, если гораздо проще позвонить ему домой. Поэтому у каждого из нас очень скоро образовался «свой» круг постоянной клиентуры. А поскольку на первых порах телевизоры появлялись прежде всего у людей достаточно обеспеченных и долгое время оставались в некотором роде символом престижа, то и клиентуру нашу составляли так называемые «сливки общества».

Я уже сказал, что в сферу моего обслуживания входила большая часть улицы Горького с прилегающими улочками и переулками, поэтому в число «моей» клиентуры автоматически попали знаменитости, проживавшие на этой территории. Я до сих пор сохранил в качестве реликвии свою старенькую записную книжку, в которой записаны домашние адреса и телефоны таких «светил» — моих постоянных клиентов, — как Михаил Жаров, Борис Ливанов, Клавдия Шульженко, Изабелла Юрьева, Сергей Лемешев, главный дирижёр Большого театра Юрий Файер, детский писатель Лев Кассиль, эстрадники Миров и Дарский, композитор Микаэл Таривердиев и ещё многих других популярных деятелей литературы и искусства.

Отдельную записную книжку заполняли координаты моей постоянной загородной клиентуры, а открывала этот список фамилия начальника Управления внутренних дел подмосковного города Жуковский — назовём его условно Николаем Архангельским (Вам ведь всё равно, как я его назову?).

Личность эта была, в общем, довольно заурядная и, кроме высокой должности, ничего интересного собой не представляла. Однако в силу именно занимаемой должности каждый раз, когда его КВНу требовалась моя помощь, он высылал за мной в Москву персональную милицейскую машину со спецсигналом, на которой его шофер подкарауливал меня у входа в ателье и независимо от обстоятельств увозил к своему начальнику. При этом никакие доводы о моей занятости во внимание не принимались, поскольку шофёр искренне считал своего шефа вторым по значению человеком в стране после Сталина.

И только однажды этот порядок был нарушен, когда я заявил ему, что сначала мы поедем в Кремль починить телевизор лично у Сталина, а только после этого — к его шефу. Шофёр ни за что не хотел поверить в это, но всё же поехал к Кремлю, поставил свою «Победу» на стоянку служебных машин и издали наблюдал, как я со своим чемоданчиком проследовал в проходную у Спасских ворот.

Когда я через час вернулся, шофёр смотрел на меня с немым благоговением, как на Христа.

— И Вы правда были у самого Сталина?! (Он с перепугу даже перешёл на «Вы».).

— А что здесь особенного? — нарочито небрежным тоном ответил я. — Большинство членов Политбюро — мои постоянные клиенты, а твоего Архангельского я обслуживаю по долгу службы, как бы в нагрузку.

На самом деле «ларчик» открывался очень просто. За мной заодно с улицей Горького было закреплено обслуживание телевизоров на территории Кремля — их было порядка полусотни. А поскольку ломались они довольно часто, мне приходилось бывать в Кремле чуть ли не ежедневно.

* * *

— Ну и что на этот раз у вас случилось? — спросил я, расположившись на заднем сиденье. — Я же был у твоего шефа всего три дня назад.

— Этот паразитский ящик опять начал гудеть, а вчера перед вторым таймом футбола совсем замолчал.

Здесь нам придётся временно прерваться, чтобы пояснить нынешним читателям, и в первую очередь — ремонтёрам телевизоров, о чем идёт речь. Первый массовый телевизор КВН представлял собой наипростейший приёмник прямого усиления по схеме 4-V-2, был рассчитан на приём только одной программы, и в нём было «всего» 17 радиоламп. Это был в те годы тот нижний предел, дальше которого упростить схему телевизора было просто невозможно.

Никаких автоматических регулировок в схеме не было и в помине, поэтому на правой боковой стенке футляра за отдельной крышкой были выведены помимо четырёх основных ручек (громкость, яркость, контрастность и фокусировка) аж восемь (!) вспомогательных органов управления. С их помощью по мере прогрева каждый раз приходилось вручную регулировать частоту строк и кадров, размер и центровку изображения по вертикали и горизонтали и т. п.

Так же примитивно была выполнена и схема радиоканала, а в качестве детектора ЧМ-сигнала звука использовался простейший дискриминатор, который удовлетворительно работал при абсолютно точной настройке на промежуточную частоту, но при самой малейшей расстройке начинал «гудеть» с частотой кадровых синхроимпульсов (50 Гц). Если расстройка оказывалась более значительной, то за этим гудением переставала быть слышна и сама звуковая передача.

Надо ли говорить, что почти каждая пятая заявка на ремонт КВНов была предельно лаконичной «Гудит!». И хотя устранение этого недостатка сводилось к простому повороту на четверть оборота сердечника в контуре дискриминатора, не позже чем через неделю появлялась повторная заявка со словом «Гудит!».

У моего Архангельского этот дефект КВНа оказался не только врождённым, но и хроническим, поэтому я поворачивал сердечник в контуре его дискриминатора не менее пяти раз со дня приобретения зловредного ящика. Но на этот раз, со слов шофёра, ящик замолчал совсем.

Сам Архангельский и его жена оказались дома, но на моё обычное приветствие и традиционный вопрос: «Ну и что у нас на этот раз?» повели себя явно необычно. Жена вдруг как-то странно захихикала и быстро вышла из комнаты на кухню. Сам Архангельский чувствовал себя явно смущённым, чего до этого мне за ним наблюдать не приходилось.

— А хрен его знает, чего с ним. Сперва орал, как свинья недорезанная, а потом вообще перестал и говорить, и показывать.

— Ладно, — сказал я, — посмотрим, чем он недоволен.

С этими словами я привычным жестом опрокинул телевизор на левый бок, достал из чемодана отвёртку и начал отвинчивать восемь шурупов опломбированного металлического поддона, закрывавшего ящик снизу. Жена Николая тем временем перестала хихикать и следила из открытой двери кухни за моими манипуляциями.

То, что я увидел, сняв поддон, повергло меня в неописуемое состояние. За всё время работы с телевизорами ничего подобного мне встречать не приходилось. Причина пропадания звука стала очевидной с первого взгляда: у динамика отвалился магнит. Такое иногда случалось и раньше, особенно при транспортировке телевизора. Но в этих случаях магнит падал на металлический поддон и «примагничивался» к нему намертво.

В нашем же случае магнит тоже примагнитился намертво, но не к поддону, а к… противоположной, задней внутренней стенке железного шасси. Каким образом ему удалось проделать этот почти полуметровый путь, оставалось непостижимым. Мало того, следуя этим маршрутом, магнит в прямом смысле начисто «сбрил» все до единой детали, оказавшиеся на его пути вместе со всей проводкой. И теперь жалкие останки этих искорёженных деталей вместе с обрывками проводов сиротливо валялись в подвале шасси.

Наступила точная копия «немой сцены» из гоголевского «Ревизора».

— Да ладно уж, не морочь человеку голову, — сказала, возвращаясь в комнату, жена Николая. — Всё равно же придётся объяснить.

И она поведала следующую историю.

Накануне должны были транслировать футбольный матч, в связи с чем Николай вернулся домой загодя, в отличном расположении духа, в меру «поддатый» и с предвкушением предстоящего удовольствия. Вначале всё шло как обычно, телевизор слегка гудел, но к этому обитатели дома уже привыкли. Однако из за того, что этим вечером футбольный матч смотрели почти все обладатели телевизоров, напряжение в электросети города Жуковский упало с 220 В чуть ли не до 180, а поскольку никаких стабилизирующих устройств в телевизорах того времени ещё не существовало, этот факт привел к существенному нарушению режима ламп, на что зловредный дискриминатор немедленно отреагировал адекватно и начал реветь во всю мочь.

Первый тайм Николай мужественно терпел и только всё больше мрачнел, но когда начался второй тайм, терпение его лопнуло, он вскочил со стула и с криком «Да замолчишь же ты, наконец, гад ползучий!!!» выхватил из кобуры табельный ТТ и выстрелил ненавистному врагу прямо в лоб.

Назавтра шофёр заехал за мной в мастерскую, мы приобрёли все необходимые новые детали, я перемонтировал изуродованную часть внутренностей, среди которых, к несказанной радости Николая и его жены, оказался и зловредный контур дискриминатора. Что же касается установленного нового контура, то, как я полагаю, оставшиеся после штурма уцелевшие детали рассказали ему о печальной судьбе его предшественника, поэтому он на всём протяжении дальнейшей эксплуатации не посмел ни разу «гуднуть» даже шёпотом. А эпизод этот так и остался навсегда нашей маленькой тайной.

ГАРАНТИЙНЫЙ РЕМОНТ ЗА ЯЩИК КОНЬЯКА.

Неприметный ранее подмосковный дачный поселок Подлипки с конца пятидесятых годов вдруг ни с того ни с сего начал бурно расти, расширяться, развиваться и очень скоро превратился в один из важнейших научно-промышленных центров страны — город Калининград.

Причиной этому послужило решение партии и правительства о создании на его территории научно-производственного центра по созданию ракетно-космической техники.

Вместе с созданием целого ряда новых НИИ и экспериментальных заводов, в городе как грибы после дождя стали расти современные многоэтажные комфортабельные дома для расселения многочисленного научно-технического персонала этих предприятий, по большей части — специалистов военных и радиотехнических специальностей с высокими армейскими чинами.

Список моей постоянной клиентуры начал интенсивно пополняться полковниками и генерал-майорами, а ставшие уже обычными и массовыми КВНы перестали быть престижными, уступив место новой, роскошной по тем временам модели «Ленинград Т–2». Телевизор был и впрямь не только красивым, но и технически более совершенным. Кинескоп диагональю в 23 см по сравнению с КВНовским экранчиком создавал иллюзию большого изображения. Помимо трёх телепрограмм он позволял принимать программы только что появившегося радиовещания на УКВ и дополнительно имел встроенный АМ — радиоприёмник с несколькими растянутыми КВ — диапазонами. В нерабочем состоянии экран телевизора закрывался специальной декоративной шторкой, а сам футляр был фанерован натуральным шпоном ценных пород деревьев. Одним словом, обладание таким телевизором сразу делало его владельца представителем класса элиты.

Понятное дело, у всех моих подлипкинских генералов, получавших из казны приличные зарплаты, оказались исключительно телевизоры «Т-2». Один из таких экземпляров попал к некоему профессору в звании полковника, который преподавал в одной из закрытых воинских частей не что иное, как радиотехнику, и в силу этого считал себя непререкаемым авторитетом в своей области.

Мне довелось устанавливать и подключать у него только что купленный телевизор, и все это время он по свойственной ему преподавательской привычке наставительным тоном рассказывал мне, насколько сложной является телевизионная техника вообще и этот новейший телевизор в частности.

Я с трудом сдерживал смех, поскольку выглядел профессор надутым индюком и, конечно же, не мог представить себе, что ещё за год до того, как телевизоры «Т-2» появились в открытой продаже, пятьдесят экземпляров из первой опытной партии были установлены в Кремле взамен телевизоров «Т–1 Ленинград» и поручены моему наблюдению, так что ко времени нашей первой встречи с профессором я имел, без преувеличения, самый большой практический опыт общения с этой новой моделью.

Впрочем, я не счёл нужным вступать с ним в полемику, а. закончив работу и подписав наряд, вежливо попрощался с полковником, оставив его в твёрдом убеждении, что он напрасно в течение получаса «метал бисер перед свиньями», как обычно говорят в таких случаях умные люди.

Уже назавтра я начисто забыл о профессоре, поскольку таких визитов у меня оказывалось до десятка каждый день. А вспомнил я о нём только спустя пару месяцев, когда от него поступила заявка на первый гарантийный ремонт.

Этот визит был у меня в тот день последним, дело шло к вечеру, и уже начинало смеркаться. Дверь мне открыл сам полковник. Я прошёл в комнату к столику с телевизором, поставил на пол чемоданчик и спросил, что произошло.

Однако вместо ответа профессор, с удивлением осмотрев мою «походную мастерскую», сказал:

— А где же остальная аппаратура?

В свою очередь я удивился ещё больше и уточнил:

— Какая аппаратура?

— Как какая?! — изумился профессор. — Вы что же, собираетесь ремонтировать аппарат (он так и сказал — не телевизор, а именно аппарат) с помощью одной отвёртки?!

— Почему же одной? У меня их несколько. Разных.

— Ну, знаете…

Он даже замолчал, не зная, что сказать дальше.

Я между тем включил телевизор. Через несколько секунд появился нормальный звук, но экран не светился. Привычным жестом я приложил ухо к задней стенке и услышал характерный тонкий писк строчного трансформатора. Значит, развёртка работает, а виноват наверняка один из двух высоковольтных кенотронов. Это была очень типичная и наиболее часто встречающаяся неисправность нового телевизора.

Я уже было собрался начать снимать заднюю стенку, как в этот момент в квартире погас свет.

— Вероятно, это перегорели входные предохранители, — заявил полковник. — Подождите, я сейчас пошлю за электриком.

— При чём тут электрик?! — искренне удивился я. — Где у вас щиток и пробки, я сейчас посмотрю.

— Да Вы что?! Правила техники безопасности категорически запрещают работать с силовой сетью неаттестованным работникам. А если Вас убьёт, кто будет отвечать?

Я понял, что спорить с индюком бесполезно, и сказал:

— Ладно, оставим пробки в покое, — я попробую починить Ваш телевизор до прихода электрика.

— Это как же Вы собираетесь его чинить? Без электроэнергии и в темноте?

В эту фразу он вложил весь сарказм, на который был способен.

Но тут уже и меня захватил спортивный азарт, и, кроме того, мне очень захотелось сбить с индюка его спесь.

— Давайте поступим так: я отремонтирую Ваш телевизор, как Вы изволили выразиться, без электроэнергии и в полной темноте, в течение пяти минут, уйду, не дожидаясь электрика, и оставлю телевизор включенным. А когда пробки заменят, я зайду снова. И если телевизор работать не будет, поставлю Вам бутылку хорошего коньяка. А если заработает — коньяк с Вас. Идёт?

— Знаете, молодой человек, — заверещал индюк, — исключительно для того, чтобы навсегда отучить Вас от такой самоуверенности и самонадеянности, я готов поставить Вам не бутылку, а ящик коньяка, если телевизор после такого, с позволения сказать, ремонта заработает.

— Принято! — коротко сказал я.

* * *

На то, чтобы открыть заднюю стенку, снять защитный кожух со строчного отсека, найти в чемодане наощупь два кенотрона 1Ц1С, заменить их и снова закрыть обе крышки, ушло менее трёх минут.

— Ну, так я ушёл.

— Это что, уже всё???

— Я вернусь через час.

Полковник открыл мне входную дверь и, когда я начал спускаться по лестнице, вслед мне добавил:

— Чтобы Вам не искать долго, винный магазин на этой же улице, на противоположной стороне.

* * *

Я вернулся ровно через час. Свет в квартире уже горел. Дверь мне открыла жена профессора. На её лице была написана такая радость, словно она выиграла в лотерею новую «Волгу».

— Проходите, пожалуйста, молодой человек! Проходите.

Я вошёл в комнату. В углу на столике стоял телевизор, с экрана которого бодрый голос диктора сообщал данные о погоде на завтра. В центре комнаты на столе стоял ящик с двадцатью бутылками армянского коньяка.

— А где же сам профессор? — поинтересовался я.

— Вы себе не представляете его состояния, когда электрик заменил пробки, и телевизор сразу заработал. Я думала, что его хватит удар! Такой оплеухи он, пожалуй, не получал никогда. Он долго смотрел на экран, как заворожённый, потом, не сказав ни слова, пошёл в магазин, принес обещанный ящик коньяка и сказал, что ему надо срочно навестить своего больного коллегу, где он, скорее всего, задержится. Поэтому Вам не стоит его ждать.

ЭКЗАМЕН НА 8-Й РАЗРЯД.

В самом начале организации службы ремонта телевизоров нашу единственную, первую мастерскую из-за отсутствия вышестоящих структур отнесли к общей «Службе быта». А по положению, даже для самых квалифицированных работников этой службы наивысшим рабочим разрядом был 6-й разряд. Хотя на ряде оборонных заводов и в «почтовых ящиках» для наиболее высококвалифицированных рабочих предусматривались ещё два разряда — 7-й и 8-й.

Впрочем, обладателей 8-го разряда было наперечёт, и они составляли «элиту» рабочего класса. Получить 8-й разряд было совсем не просто, и для этого было необходимо сдать экзамен специальной отборочной комиссии, в состав которой, помимо руководства подразделений самого предприятия, обычно входил представитель от «своего» министерства.

Все наши 15 ремонтников к тому времени уже были «шестиразрядниками», а когда, наконец, у нас появилась своя вышестоящая организация в виде «Госрадиотреста», нам, как представителям новейшей технически сложной профессии, разрешили присваивать наиболее квалифицированным ремонтникам два высших разряда.

Среди «нахальных» претендентов, пожелавших сразу получить 8-й разряд, минуя 7-й, оказалось кроме меня ещё двое, и в их числе — Жора Ильченко.

Жора, надо сказать, был личностью неординарной, резко выделявшейся из нашего круга. К нам в ателье он пришёл, демобилизовавшись из армии, где служил в одном из подразделений новейшего рода войск — радиолокации. Был он высокого роста, необыкновенно худой, а потому всегда сутулившийся. Говорил он очень редко и очень мало, обычно приходил на работу, забирал, не разглядывая, все наряды, сколько бы их ему ни давали, так же молча уходил, а назавтра приносил все наряды выполненными.

Я не помню ни одного случая, когда бы он вернул наряд с неотремонтированным телевизором. Но самым поразительным было его техническое оснащение. У всех нас неотъемлемой частью экипировки был здоровенный «чемоданчик», битком набитый лампами, электролитами, всевозможными «строчниками» и «блокингами» от разных моделей телевизоров, не говоря уже о резисторах, конденсаторах и прочей мелочёвке. А Жора умудрялся обходиться маленьким портфельчиком, в котором, кроме тестера и паяльника, практически ничего не было, разве что две-три наиболее «ходовые» лампы для ремонта гарантийных телевизоров. Что же касается телевизоров послегарантийных, Жора предпочитал заботу о подлежащих замене неисправных лампах и других деталях поручать самим владельцам телевизоров.

Теперь самое время рассказать о другой нестандартной личности в нашем небольшом и исключительно дружном коллективе. Такой личностью был наш новый главный инженер, пришедшей к нам в ателье по распределению после окончания института связи. Звали его Георгий Павлович Самойлов, и, возможно, многие ремонтники старшего поколения знают его по целому ряду книг на телевизионную тематику.

С первой же минуты его появления у нас за ним твёрдо закрепилось прозвище «американец». Оно было впервые произнесено вслух Жорой и настолько точно схватывало самую сущность Георгия Павловича, что уже невозможно было представить его отдельно от этого определения.

Стройный, подтянутый, всегда (в отличие от Жоры) безукоризненно выбритый, с тщательно вывязанным модным галстуком, идеально отглаженными стрелками брюк, он действительно выглядел американцем, какими мы в те годы представляли их себе, ориентируясь в основном на модные журналы. Последним штрихом в этом портрете были супермодные, на толстенной подошве, типично «американские» башмаки жёлтой кожи. На этом фоне даже его слегка (совсем чуть-чуть) гнусавая речь представлялась вполне «объяснимым» акцентом.

Надо ли говорить, что Жора и Георгий Павлович сразу же, без всякого повода, невзлюбили друг друга. И поэтому вполне естественно, что Георгий Павлович высказался категорически против предоставления Жоре права на соискание 8-го разряда, хотя против двух оставшихся кандидатур он в принципе ничего не имел.

Но тут Жора, ко всеобщему удивлению, решил проявить характер и потребовал, чтобы Самойлов предоставил веские доводы в оправдание такой дискриминационной позиции. А поскольку таких доводов не оказалось, директор ателье, во избежание разрастания конфликта, своей властью разрешил Жоре принять участие в экзамене на общих основаниях.

Экзамен был назначен на следующую неделю. В состав комиссии вошли директор ателье, начальник группы разъездных техников, председатель профкома, секретарь партгруппы и некий представитель вышестоящего Госрадиотреста. Возглавлял комиссию и проводил аттестацию, естественно. Георгий Павлович.

Экзамен состоял из двух совершенно пустяковых теоретических вопросов, — к примеру, как работает радиолампа, каковы правила оказания первой помощи пострадавшим от удара электрическим током, как устроен кинескоп, на каких частотах размещёны три московских телеканале и тому подобная дребедень. Этот этап чистилища мы все трое прошли беспрепятственно. Но самая трудная и существенная часть испытания состояла в том, что для каждого из абитуриентов в телевизоре «Т-2 Ленинград» Георгий Павлович самолично создавал искусственную неисправность повышенной сложности, а нам предоставлялось ровно 10 минут на то, чтобы её найти и устранить.

Надо сказать, что телевидение Георгий Павлович знал отменно, поэтому нам пришлось предельно мобилизоваться, чтобы уложиться в отведенное время. Последним это испытание предстояло пройти Жоре.

Зная о взаимных симпатиях Самойлова и Жоры, мы с неподдельным интересом и предвкушением неожиданностей ожидали развязки этой коллизии.

Жору попросили выйти из комнаты, Георгий Павлович, вооруженный отвёрткой, паяльником и тестером, долго «колдовал» внутри ящика, после чего Жору попросили вернуться и подойти к телевизору. Георгий Павлович ещё раз напомнил, что на всё — про всё у Жоры есть 10 минут и что он имеет право пользоваться любой технической документацией и любой измерительной аппаратурой. После этого он демонстративно снял с руки свои часы, внимательно посмотрел на циферблат, положил часы перед Жорой и сказал, что время пошло. Затем сел на председательское место, откинулся на спинку и небрежно закинул ногу за ногу.

Жора не спеша поднялся со стула, повернул ручку выключателя и убедился, что телевизор «мертв» так, что мертвее не бывает. Затем он также неспешно снял заднюю стенку, с головой погрузился в чрево телевизора, прихватив с собой только одну отвёртку, и пребывал внутри этого чрева не менее трёх минут. После этого он вылез из ящика, внимательно посмотрел на Георгия Павловича, сел на свой стул, закинул ногу за ногу точно так же, как это сделал Самойлов, подпер голову рукой и, уставившись в потолок, глубоко задумался.

— Ну, что, Жора, ты нашёл неисправность?

— Я, Георгий Павлович, должен хорошенько подумать.

— Так думай побыстрее, время идёт.

Прошло ещё не менее двух томительных минут. Среди членов комиссии началось движение и перешептывание. Теперь уже наш директор вступил в действо.

— Жора, чего ты сидишь? Возьми хотя бы тестер, померь режимы!

— Я, Сергей Давыдович, должен ещё подумать.

— Сколько же ты собираешься думать? Ведь уже прошло 7 минут!

— Я же сказал, мне надо ещё подумать.

И он снова сосредоточенно уставился в потолок.

Ещё через пару минут Георгий Павлович встал с кресла, подошёл к столу, взял в руки часы и объявил:

— Пошла последняя минута!

Жора тяжело поднялся со стула, глубоко вздохнул и выразительно развёл руками.

— Ну так что, ты собираешься что-либо делать?

— Боюсь, Георгий Павлович, что уже не успею.

— Вот видишь сам, Жора, что для получения восьмого разряда надо ещё дорасти.

— Полностью с Вами согласен, Георгий Павлович, полностью согласен. Но если Вы не возражаете, хотя бы ради удовлетворения моего чистого любопытства, не подскажете, что же это за дефект такой, что я не смог найти?

— Представь себе, что дефект не такой уж и сложный. Даже для шестого разряда.

С этими словами Георгий Павлович взял из дежурного набора две лампы, заглянул внутрь ящика, что-то там поколдовал, затем обошёл стол спереди, щёлкнул ручкой выключателя и в позе победителя стал ждать, пока прогреются лампы. Однако лампы прогрелись, но телевизор оставался безжизненным.

Искренне удивленный этим обстоятельством, Самойлов выключил телевизор, ещё раз заглянул внутрь, опять включил его, но ничего не изменилось.

Тогда Жора встал со своего стула, перешёл к столику комиссии, сел в кресло Георгия Павловича, закинул ногу за ногу, демонстративно снял с руки свои часы и положил их на стол перед членами комиссии.

Самойлов тем временем занервничал, начал торопливо что-то переставлять внутри футляра телевизора, но никаких последствий эти его действия не возымели — телевизор продолжал изображать из себя труп.

— Георгий Павлович! — подал вдруг голос Жора — Может, воспользуетесь соответствующей технической литературой или любыми приборами? А то ведь время идёт.

Самойлов стал краснее варёного рака и продолжал судорожно крутить ручки регуляторов. А Жора демонстративно взял часы, посмотрел на циферблат и, как бы ни к кому не обращаясь, произнес:

— Впрочем, ещё есть три минуты чистого времени.

На Самойлова было жалко смотреть. Он схватил стоявший рядом тестер и начал быстро проверять напряжения в контрольных точках. Все напряжения были в норме, но телевизор стоял насмерть, как партизанка Зоя Космодемьянская.

— Увы, десять минут истекли! — изрек Жора. — Так что будем делать?

— Вероятно, в телевизоре возникла какая-то новая сложная неисправность, для устранения которой потребуется более тщательное исследование…, — пробормотал Самойлов. — Я думаю, что будет правильно предоставить Жоре возможность повторить попытку на другом телевизоре…

— А может, я попробую взглянуть?

Жора встал с кресла, обошёл телевизор сзади, не глядя на него, засунул руку внутрь ящика, буквально через пять секунд вынул её и, обращаясь к Самойлову, сказал:

— Может, попытаетесь включить его ещё раз?

— Для чего?

— А вдруг произойдёт чудо?

С этими словами Жора повернул выключатель, и через полминуты экран телевизора засветился, на нём появилось изображение диктора, который приятным голосом произнёс:

— Добрый вечер, дорогие телезрители! Начинаем наши вечерние передачи!

* * *

Целый год после этого мы тщетно одолевали Жору с требованием открыть нам свою тайну, но он постоянно отнекивался, заявляя, что он и сам был удивлён не меньше нас таким финалом.

— Кончай трепаться! Мы тебе клянёмся, что американцу не расскажем. Так что же произошло?

Но Жора был неумолим. И только спустя много времени, когда он собрался переходить из ателье в НИИ радиолокации, на прощальном вечере мы его «раскололи».

Оказывается, «шутка» Георгия Павловича состояла в том, что вместо двух исправных ламп он вставил две другие с полной потерей эмиссии, причём таким образом, что поочерёдная их замена ничего не меняла, а надо было заменить сразу обе.

Жора выяснил это в первую же минуту, выключил телевизор, заменил обе лампы на новые, после чего снял переходной тридцатиконтактный разъём между основным шасси и блоком выпрямителей, оторвал малюсенький кусочек бумажки, проложил его между ножом и розеткой в разрыв минусового провода основного выпрямителя и вместе с бумажкой надел разъём обратно. На всё это как раз и ушло три минуты. А в финальной сцене этого спектакля он просунул руку внутрь ящика, сдернул разъём, вытащил бумажку и снова надел разъём.

* * *

Что же касается Георгия Павловича, он вскоре уволился из ателье. Как принято говорить, «…в связи с переходом на другую работу».

КВН ПЛЮС ВЕДРО ГЛИЦЕРИНА.

У меня вопрос ко всем сегодняшним телемастерам: кто из вас ни разу не слышал о такой модели телевизора — «КВН–49»? Ну, понятно, таких нет ни одного. Всё-таки, как-никак, а это легенда нашего отечественного телевидения.

А теперь поднимите руки те, кто лично видел «живой» КВН и при том — работающий? Что-то я не вижу ни одной поднятой руки. А ведь не зря говорят, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Но вы не огорчайтесь, этот пробел мы с вами сейчас легко исправим. Для этого нам понадобится одна старая газета, школьная линейка, обыкновенные ножницы, простой карандаш и малюсенький кусочек пластилина. Приготовили?

Теперь найдите в газете любую, обязательно чёрно-белую, картинку и обведите вокруг неё карандашом прямоугольную рамку размером 105 х 140 мм, чтобы картинка оказалась в центре рамки. Вырежьте картинку по контуру рамки, а все четыре угла закруглите по радиусу.

Вырезали? Закруглили? Отлично! Остальное уже совсем просто. Подойдите к своему домашнему цветному «Сони», «Хитачи». «Панасонику» или, на худой конец, «Грюндигу» с 73-х сантиметровой диагональю и с помощью пластилинового шарика укрепите вырезанную картинку точно по центру экрана вашего телевизора.

Осталось лишь сесть на ваш любимый диван, с которого вы каждый день смотрите телепередачи, и усилием воли перенестись мысленно назад на 60 лет.

Вот теперь вы смело можете поднять руку в ответ на мой вопрос «…а кто из вас видел…?». Подняли? А теперь быстро её опустите, потому что на самом деле, развалясь на своём любимом диване, вы бы ничего не увидели. А для того чтобы можно было хоть что-нибудь не просто увидеть, а разглядеть, сидеть надо было прямо перед телевизором на расстоянии не более полуметра от экрана и точно по его центру. А если телевизор смотрели сразу втроём, то два боковых зрителя видели то же самое, что видят на сцене театра зрители, сидящие в боковых ложах.

Ну, а если уж и этот эксперимент не помог вам ощутить всю прелесть телевидения пятидесятых годов, то для полноты картины встаньте со своего дивана, возьмите обыкновенный стул, поставьте его в полуметре от наклеенной картинки и просидите на этом стуле неподвижно хотя бы 3…4 часа подряд.

Почему так долго? Потому что все телезрители пятидесятых годов, для которых телевизор был настоящей диковиной, ежедневно смотрели телепередачи целиком и полностью, от первого кадра до последнего, независимо от их содержания.

Ну, а что, по-вашему, телезрителям пятидесятых годов хотелось больше всего? Правильно. Им очень хотелось, чтобы экранчик в телевизоре стал хотя бы чуть-чуть побольше. Но, к сожалению, в эпоху КВНов никаких кинескопов, кроме семидюймового, наша промышленность не выпускала.

И тогда, подтверждая великую народную мудрость «Голь на выдумки хитра», наши отечественные умельцы-Левши придумали… линзу! Нет, нет! Напрасно в вашем представлении возник образ маленькой лупы, через которую вы сегодня разглядываете величину номинала на крохотном резисторе.

Телевизионная линза должна была увеличивать изображение на экране КВНа, а потому и превосходить по размеру это изображение, по крайней мере, вдвое. Ну и в чём проблема? Выпиливаем деревянный пуансон чечевичного профиля, размягчаем в кипятке лист плексигласа соответствующего размера, выгибаем на пуансоне переднюю сторону будущей линзы, даём ей затвердеть, затем обрезаем излишки и приклеиваем эту заготовку к другому, плоскому кругу из того же плексигласа. Вот почти и всё. Остаётся просверлить в месте стыка отверстие диаметром в 5…6 мм и через эту дырочку заполнить внутреннее пространство дистиллированной водой. Теперь затыкаем дырочку резиновой пробочкой — и наша линза готова!

Именно такие линзы были изобретены и впервые изготовлены умельцами из лётно-испытательного НИИ в подмосковном городе Жуковский. Известно, что слава всегда бежит вперёди героя, поэтому очень скоро в стране появились десятки полукустарных предприятий, приступивших к серийному производству усовершенствованных «водяных» линз.

Теперь у меня к вам следующий вопрос: ну и что делать с этой линзой весом почти в полпуда, которую вы сейчас держите в руках?

Понятное дело — установить перед экраном. А как? Самый простой способ состоял в следующем: на линзу надевался металлический обруч, к которому на четырёх регулируемых втулках закреплялись две «кочерги» из железного прута толщиной в палец.

В комплект изделия входили две железные трубки, которые надо было подсунуть под футляр телевизора, а в них воткнуть обе кочерги.

Телевизор КВН с линзой.

Линза при этом удерживалась в вертикальном положении за счёт веса телевизора.

Новое изобретение обладало замечательным свойством: чем дальше выдвигали линзу из-под телевизора, тем больше становилось изображение. Используя это свойство, многие телезрители-экстремалы, плохо знакомые с понятиями «статическое равновесие сил» и «центр тяжести механических систем», в своей неуёмной жажде увеличения размеров изображения вытягивали линзу на себя до того самого момента, о котором в любом учебнике механики недвусмысленно говорится: «В некоторых случаях точка равновесия сил может находиться вне геометрических пределов системы».

И когда такой момент наступал, происходило именно то, что и должно было произойти в строгом соответствии с законами статики: центр тяжести системы оказывался вне геометрических пределов системы, линза, обретя собственную силу тяжести, выскальзывала из удерживавших её трубок и устремлялась к полу, опрокидывая попутно навзничь незадачливого экстремала вместе со стулом.

Иногда при этом линза чудом оставалась цела, чаще же она разламывалась на две части по месту клеевого шва и выливала на своего хозяина ведро воды.

Это чудо оптики продолжило своё существование и после появления телевизоров с 9-дюймовыми кинескопами, первым из которых был уже упоминавшийся «Т-2 Ленинград». Правда, для них пришлось выпустить новую линзу увеличенного размера, вмещавшую в своё чрево уже 9 литров (!) воды.

Это обстоятельство для многих оказалось трудноразрешимой проблемой, поскольку в таких количествах аптеки отпускать дистиллировку категорически отказывались, а залитая в линзу водопроводная вода через некоторое время «зацветала», причём эта зелень так прочно прилипала к плексигласу изнутри, что отмыть её становилось просто невозможно. В результате чёрно-белые телевизоры превращались в частично цветные, что создавало полную иллюзию реальности при демонстрации подводных съёмок.

Однако мысль наших самородков-изобретателей не стояла на месте, и очень скоро они сообразили, что коэффициент оптического преломления, скажем, у обыкновенного глицерина гораздо больше, чем у воды. Поэтому если в линзу…

Ну, разумеется. В результате уже через несколько дней после удачно проведённого эксперимента в стране обнаружился ажиотажный спрос на глицерин, притом самой ходовой единицей измерения этого продукта оказалось… одно ведро. О многочисленных приключениях, связанных с линзами, можно рассказывать целый день, но мы завершим это повествование упоминанием об одном нашем Кулибине, который решил удалить из линзы зелень от зацветшей воды весьма нестандартным способом.

Вылив из линзы протухшую воду, он с вечера заполнил её девятью литрами… чистого ацетона, заткнул пробочкой и спокойно лёг спать, справедливо полагая, что утро вечера мудренее.

Тем нашим читателям, которые знакомы со взаимоотношениями ацетона и плексигласа, нет смысла объяснять, чем и как закончился среди ночи этот смелый эксперимент.

ВРЕДНЫЙ КЛИЕНТ ПО ФАМИЛИИ ПЕТЛЮРА.

Ремонтники хорошо знают: клиенты бывают разные. Толстые и худые, рыжие и лысые, весёлые и мрачные, щедрые и скупые. Но среди многообразия видов клиентуры обязательно присутствует клиент вредный. Вредность эта проявляется абсолютно во всём, начиная от желания заполучить непременно самого лучшего и опытного мастера, и притом вне очереди, и кончая требованием выдать ему жалобную книгу.

Но вот что самое любопытное: вредность такого клиента никак не связана ни с качеством его обслуживания, ни с вежливостью обращения с ним, ни вообще с какими бы то ни было внешними факторами. Такой клиент родится уже полноценным врединой, растёт вредным в детском саду, матереет в школе и, даже получив по блату золотую медаль (чтобы потом, упаси Бог, преподаватель не был привлечён к суду за несправедливо заниженную оценку его выпускного сочинения всего с шестью грамматическими ошибками), пишет жалобу в прокуратуру на то, что его обманули и подсунули позолоченную медаль вместо настоящей золотой.

И когда такой клиент покупает новый КВН и приходит к вам в ателье ставить его на гарантийное обслуживание, после его ухода, которому предшествовала его первая жалоба в «Книге жалоб и предложений», в ателье объявляется трёхдневный траур, а тому из разъездных техников, в чьём районе проживает новоявленный писатель, коллеги начинают приносить искренние соболезнования.

В данном случае таким техником оказался я, а мой новый клиент, судя по записи в регистрационной карточке, оказался жителем дома номер 37 по Лесной улице посёлка Малаховка гражданином… Петлюрой С.А.

— Ладно, старик, не переживай особо, — утешали меня ребята. — Гарантия-то всего полгода, а ты у нас ещё молодой, может, и переживёшь общение с этой Петлюрой, а там, глядишь, и гарантия закончится, а вот тогда уж и на нашей улице окажется праздник!

Однако настроение моё оказалось сильно испорченным, и, как выяснилось, не зря. Дело в том, что на комнатную антенну, которой комплектовались все телевизоры КВН, устойчивую картинку в его одноэтажном частном доме получить не удалось, и я сообщил Петлюре, что ему необходимо установить на крыше наружную антенну.

Результатом этого моего легкомыслия оказалась вторая жалоба, уже конкретно на меня, в которой Петлюра сообщил, что раз к телевизору придаётся комнатная антенна, техник обязан установить и настроить телевизор, а этот горе-специалист куда-то торопился и не захотел исполнить свой долг.

Напрасно Петлюре пытались объяснить, что существует такое понятие, как зона уверенного приёма. Он ничего не хотел слышать и пообещал написать жалобу в прокуратуру и на меня, и на всё ателье, которое, понятное дело, выгораживает своего недобросовестного сотрудника.

Своё слово он сдержал, и вскоре в ателье на адрес директора пришёл запрос из прокуратуры. Между тем, шёл всего лишь третий день гарантии его телевизора. Дело принимало нешуточный оборот, и директор созвал закрытое заседание выездной группы.

— Вот что, ребята, — сказал он. — Задача перед вами — проще пареной репы: чтобы впредь от этой сволочи обоснованных — я это особо подчёркиваю — обоснованных жалоб не поступало, а необоснованные мы будет транзитом пересылать в Госрадиотрест — пусть они там с ним разбираются. Больше того, добавлю, что даже если такие необоснованные жалобы будут поступать ежедневно, я вас особо ругать не буду, потому что полгода нам наверняка не выстоять.

— А ты, главный виновник, — он обратился ко мне, — в свою очередь пошевели мозгами, не мне тебя учить. Как-никак, это твоя Петлюра, а не моя.

— Вас понял, — скромно ответил я.

— Вот и отлично!

* * *

Заявка на ремонт с жалобой на неустойчивое изображение поступила от Петлюры через три дня.

— Прими мои соболезнования, — сказала мне приёмщица, передавая заявку. — Жалобную книгу я уже приготовила.

— На этот раз жалоба будет необоснованной, — убежденно ответил я. — Завтра у нас какое число?

— Завтра тринадцатое. А в чём дело?

— Значит, завтра у Петлюры и впрямь будет несчастливое число.

— Что это ты такое надумал?

— Сейчас увидишь.

С этими словами я сел рядом с ней, взял петлюрин наряд и написал в нем: «В назначенный день был по заявке номер такой-то у гр-на Петлюры С.А. по адресу: пос. Малаховка, ул. Лесная, дом 37, с 13:20 до 13:40. Владельца телевизора не оказалось дома, на звонки никто не вышел».

Дальше шло подробное описание зелёного забора, формы почтового ящика, места расположения звонка у калитки и даже указывалась порода собаки у него во дворе. Я передал диспетчеру заполненный таким макаром наряд, расписался в нём и посоветовал:

— Обязательно приготовь официальное положение о гарантийном обслуживании телевизоров, ткни его носом в пункт 14-й, где сказано, что отсутствие клиента в назначенный срок классифицируется как ложный вызов, заставь его заплатить за этот вызов 24 рубля, и только после того, как оплатит, прими новую заявку, но не раньше, чем на следующий месяц.

Разумеется, всё вышло точно так, как я предсказал. Петлюра битых два часа бесновался, изрыгал проклятия и обещал всех нас отдать под трибунал, но подготовленная администрация с «Положением» в руках твёрдо держала оборону, и, поняв бесполезность дальнейших атак, Петлюра, стиснув зубы, заплатил в кассу 24 рубля, получил новый наряд и сказал, что в назначенный день будет сидеть дома, не отлучаясь ни на минуту с 6 утра до 12 ночи.

* * *

В назначенный день я приехал на Лесную улицу, крадучись и пригибаясь, подкрался к почтовому ящику Петлюры, незаметно опустил в его почтовый ящик копию наряда, в которой было сказано, что в назначенный день, такого-то числа, с такого-то по такое-то время…

* * *

Петлюра появился в ателье задолго до его открытия, и когда я пришёл, битва была уже в самом разгаре. Как я точно и рассчитал, Петлюра сгоряча допустил главную стратегическую ошибку: он размахивал перед директором копией наряда, уверяя, что из дома никуда не отлучался, хотя эта копия акта и была главным аргументом в мою пользу.

При моем появлении линия фронта сразу же переместилась, однако я, как ни в чём ни бывало, предъявил, помимо петлюриной заявки, ещё три наряда на этот день, два из которых были в Малаховку, а один и вовсе на Лесную улицу. Все заявки были выполнены, на всех были подписи владельцев телевизоров, что однозначно и бесспорно подтверждало факт моего пребывания на Лесной улице именно в этот день и в эти часы. Так что карта Петлюры была бита им же самим, а других козырей у него не было.

Плюясь и чертыхаясь, он был вынужден заплатить в кассу очередные 24 рубля, поскольку без этого новую заявку у него не принимали. А новую заявку приняли только на две недели вперёд.

* * *

В следующий мой визит в назначенный день я обошёл дом Петлюры стороной, поскольку допускал мысль, что он будет целый день стоять на улице в ожидании меня. Однако на улице его не оказалось, что позволило мне незамеченным зайти в дом… к его соседке, у которой также был телевизор и с которой я был хорошо знаком.

— Здравствуйте, Анна Николаевна! У меня к Вам огромная просьба. Тут вот у меня заявка на ремонт к Вашему соседу, Петлюре, но его нет дома. Я уже два раза заходил, но больше ждать не могу, мне ещё надо успеть в Ильинку. Так что, если Вас не очень затруднит, я оставлю копию наряда, а когда он вернётся, скажите ему, что я был, его не застал и просил завтра подъехать в ателье не позже 10 утра.

— Конечно, конечно, не беспокойтесь, я непременно всё ему передам.

— Вот спасибо большое. Кстати, а как Ваш телевизор, в порядке?

— Тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. После Вашего ремонта вот уже третий месяц хорошо работает.

— Ну и отлично. Привет супругу Вашему.

* * *

Поскольку никакими словами нельзя передать, что за этим последовало, предоставляю Вашей фантазии нарисовать эту сцену. Скажу лишь, что после полуторачасовой истерики Петлюра заплатил в кассу очередные 24 рубля и подписал письменное соглашение в двух экземплярах, в соответствии с которым в новый назначенный срок — ровно через три недели должна была состояться наша встреча у первого вагона электрички на перроне станции Малаховка в 15 часов 00 минут.

Перед уходом Петлюра заявил, что на этот раз никакой случайности не будет, поскольку он придёт на перрон с тремя свидетелями.

В назначенный день я приехал в Малаховку за два часа до оговорённого срока и направился к одному из своих старых клиентов — дежурному электрику местной электроподстанции. Я застал его на работе. Встретил он меня как и подобает клиенту встречать своего постоянного мастера.

— А какими судьбами тебя занесло на подстанцию?

— Понимаешь, Вася, у меня к тебе необычная просьба, и я не уверен, что ты захочешь её выполнить.

— Да ты что! Чтобы я для тебя и чего-то не сделал?! Что нужно?

— Видишь ли, Вася, мне позарез нужно, чтобы ты сегодня с половины четвёртого до пяти отключил электричество по правой стороне Лесной улицы. Ровно на полтора часа, но ни раньше, ни позже половины четвертого.

— А зачем тебе это надо?

— Послушай, Василий, если не можешь — считай, что разговора не было, а вопросы мне не задавай.

— Да нет же, конечно, отключу, о чём речь. Просто интересно.

— Считай, что это мне в голову пришла такая блажь.

— Хорошо! По правой стороне, говоришь? Это не там ли, где живёт Петлюра?

— Какая ещё Петлюра? — очень правдоподобно удивился я.

— Да есть там такая сволочь. Этот гад завёл специальную тетрадку, каждые четыре часа измеряет напряжение в сети, а потом пишет жалобы во все инстанции, когда напряжение было не в норме. Ну да, точно. Правая сторона — это нечётные номера, а этот паразит живёт в доме 37. Наверняка жалобу напишет.

— Так может, не стоит отключать?

— Ещё чего! Пусть пишет, я сейчас в рабочий журнал заранее напишу, что в это время проводил профилактические работы на линии.

* * *

Прямо с подстанции я направился на платформу, проехал на электричке, идущей в Москву, две остановки, вышел из поезда, в привокзальной столовой пообедал и с чувством хорошо выполненного долга стал дожидаться трёхчасовой электрички из Москвы.

В 14:55, как и было предусмотрено письменным соглашением, я, как ни в чём ни бывало, вышел на платформу Малаховка из первого вагона, где меня уже встречал Петлюра. Он и впрямь привёл с собой каких-то двух мужиков в качестве свидетелей на случай, если я не приеду.

Ну, а что было дальше, догадаться не трудно. Мы пришли в дом к Петлюре около половины четвёртого, но не успел я включить телевизор, как неожиданно погас свет. Я выразил Петлюре искреннее соболезнование, отсидел у него полагающиеся по закону 30 минут и даже добавил от щедрости души 10 лишних, после чего с чувством глубокого сожаления сообщил Петлюре, что, поскольку ремонт не состоялся по не зависящим от меня причинам, ему надлежит назавтра приехать в ателье, заплатить 24 рубля за ложный вызов и сделать новую заявку.

Финал этой эпопеи был вполне предсказуем: взбешенный Петлюра категорически отказался платить очередные 24 рубля, за что и был на законном основании и ко всеобщему нашему ликованию официально лишён права на гарантийное обслуживание. После этого он написал ещё около десятка жалоб во все инстанции, но, поскольку наша позиция была неуязвима и непробиваема, в конце концов смирился с поражением. А ещё спустя несколько дней, проходя по Лесной улице, я заметил на калитке у Петлюры небольшое объявление. На листке школьной тетради было написано:

Продаётся телевизор КВН–49.

Новый, с гарантией.

КРЕМЛЁВСКИЙ ТЕРРОРИСТ.

Я уже раньше упоминал, что в течение почти двух лет мне пришлось обслуживать телевизионный парк Московского Кремля. Телевизоры в Кремле в ту пору были далеко не в каждом помещении, а только в кабинетах достаточно высоких руководителей. В основном это были хорошо зарекомендовавшие себя «Т-2-Ленинград», а в кабинетах членов Политбюро, Правительства и руководителей Верховного Совета с некоторых пор были установлены самые современные, престижные телерадиокомбайны «Т-3-Ленинград», специально разработанные и изготовленные для этой цели ленинградским заводом имени Козицкого под руководством главного конструктора этой модели Давида Самуиловича Хейфеца.

В комбайнах, помимо телевизора с огромным по тем временам экраном (представляете — 31 см по диагонали!!!), были смонтированы всеволновый радиоприёмник и проигрыватель грампластинок, а также мощный двадцативаттный усилитель с соответствующим громкоговорителем.

Было выпущено всего чуть больше 50 таких аппаратов, большая часть из них находилась в кремлёвских кабинетах и на Старой площади, но несколько штук было и в частном владении, например, у Патриарха Всея Руси Алексия, у премьера Косыгина, у министра Госбезопасности Серова, у начальника секретариата Верховного Совета Деркачёва. Все они были «закреплены» за мной, и я отвечал за их бесперебойную работу.

Интересен был сам «техпроцесс» такого обслуживания. Каждое утро я был обязан появляться в проходной Кремля слева от Спасских ворот и выяснять у дежурного, есть ли заявки на ремонт «моих» телевизоров. Если таковые были, ко мне выходил «товарищ» в штатском, забирал мой походный чемоданчик с инструментом и деталями, моё служебное удостоверение, после чего вместо товарища выходил обыкновенный солдат (скорее всего, в чине майора), который сопровождал меня неотступно до самых дверей нужного кабинета.

В кабинете меня уже ожидал товарищ с моим чемоданчиком. Пока я занимался ремонтом телевизора, он делал вид, что с увлечением изучает газету «Советский спорт». Закончив ремонт, я предъявлял ему работающий телевизор с открытой задней стенкой, он внимательно осматривал, не заложено ли в него чего-нибудь лишнего, затем крышка закрывалась под его неусыпным наблюдением, я опечатывал телевизор своим именным пломбиром, и процесс моей транспортировки осуществлялся в обратном порядке. В бюро пропусков мне возвращали чемоданчик, пропуск, подписывали наряд, и я был свободен до завтра.

* * *

В тот злополучный день ремонта потребовал телекомбайн «Т-3» в кабинете Ворошилова. Никаких проблем с ремонтом у нас не возникло, поскольку неисправным оказался не телевизор, а кинескоп. Я сообщил об этом товарищу, тот в свою очередь связался с кем-то по телефону, после чего сказал, что объявляется двухчасовой перерыв, пока с московского электролампового завода привезут новую трубку. На этот период мне было предложено погулять по набережной или посетить ГУМ.

Через два часа новый кинескоп был уже в кабинете, я установил его в телевизор, сдал товарищу работу, опломбировал обе задние стенки и с чувством исполненного долга покинул Кремль. Мне и в голову не приходило, какие за этим последуют события.

А события последовали самые неожиданные. Я в те годы снимал комнату в частном доме в районе Преображенки. Поздно вечером, подходя к дому, я увидел во дворе незнакомую темно-серую «Победу». Едва я поравнялся с ней, как открылась задняя дверца, оттуда вылез капитан в форме внутренних войск и скорее утвердительно, чем вопросительно, поинтересовался моей личностью. Убедившись, что я и есть предмет их ожиданий, меня достаточно вежливо, но решительно усадили в машину и на мои недоумённые вопросы посоветовали помолчать во избежание неприятностей.

* * *

Помещение, в которое меня доставили, оказалось обычной «жилой» квартирой в самом обыкновенном неказистом двухэтажном особнячке, каких немало в старых московских переулочках внутри Садового кольца. Входную дверь снаружи никто не охранял, но когда препровождавший меня капитан позвонил в звонок, её открыл солдат с автоматом и, молча кивнув, пропустил нас внутрь. За дверью оказалась маленькая прихожая, в которую выходили три другие двери, одна из которых со стороны прихожей была забрана крупной решёткой. Капитан взял из шкафчика, висевшего над столом охранника, один ключ, открыл им зарешёченную дверь и кивком головы сделал мне знак.

— Может, всё-таки объясните, в чём дело и как это следует понимать? — решил я, наконец, прервать затянувшееся молчание.

— В своё время, — ответил капитан и вслед за этим неуловимым профессиональным движением затолкнул меня внутрь комнаты и захлопнул за мной дверь.

Описать комнату я не могу, поскольку в ней не было ни окон, ни электрической лампочки, и после того, как за мной захлопнулась дверь, я оказался в кромешной темноте.

То, что стучать в дверь и требовать каких-либо объяснений совершенно бессмысленно, я понял ещё раньше и заставил себя набраться терпения и не реагировать никак, чтобы не давать повода применить обычные в таких случаях методы усмирения. Естественно, что и представление о времени у меня оказалось весьма смутным, однако я легко сообразил, что до утра, скорее всего, никто со мной разговаривать не будет.

Так оно и вышло. Когда дверь моего «люкса», наконец, отворилась, в прихожую через одну из открытых дверей лился яркий солнечный свет, вероятнее всего, из окна. Тот же капитан с полным безразличием на лице и так же молча указал мне на раскрытую дверь, в которую я так же молча проследовал. Дверь за мной закрылась, и я оказался один на один с сидящим за столом полковником. К какой из служб безопасности он относился, не могу сказать, поскольку в погонной символике практически не разбирался.

— Садись! — коротко изрёк он, показав на стоящий перед столом стул. — Вот бумага, ручка, пиши всё подробно.

— О чём писать!? — не выдержав, вспылил я. — Кто-нибудь объяснит мне, наконец, в чём дело?

— Не валяй дурака. — спокойно и не повышая голоса, ответил он. — Пиши всё подробно, ничего не упуская, нас интересуют все мелочи и детали.

— Да Вы что, в самом деле?! — заорал я. — О чём я должен писать? Какие подробности?

— Значит, по-хорошему не хочешь, — так же рассудительно резюмировал полковник. — Ну что ж, будь по-твоему, придётся применить другие меры…

— Да при чём тут не хочу? Можете Вы понять, что я не имею ни малейшего представления о том, что происходит, и что Вы хотите от меня услышать?

— Нет, вы только посмотрите на него! — полковник вдруг неожиданно рассмеялся. — Он, оказывается, ни о чём не догадывается! Ну, так я тебе подскажу: опиши подробно, как готовилось покушение на Председателя Президиума Верховного Совета товарища Ворошилова, кто был инициатором, сколько человек участвовало — перечисли всех по фамилиям; как распределялись роли, кому и как удалось пронести в кабинет взрывчатку, какова твоя личная роль в этом гнусном деле. В общем, опиши всё в подробностях, не упуская ни одной мелочи. И учти — я сверю твои показания с показаниями остальных заговорщиков, и если они не совпадут, пеняй на себя!

* * *

Только спустя три дня, когда меня так же внезапно и без всяких объяснений буквально вытолкнули взашей на улицу, мне удалось восстановить полную картину происшедшего. Оказалось, дело было так: примерно через два часа после моего ухода из кабинета Ворошилова его секретарь решил посмотреть, действительно ли телевизор в порядке, поскольку знал, что вечером «хозяин» обязательно будет смотреть футбол. Он открыл дубовые дверцы шкафа, закрывавшие экран и ручки управления, повернул выключатель, и в этот же момент внутри шкафа комбайна прогремел мощный взрыв.

Взрывом вдребезги разнесло всю верхнюю честь шкафа, оторвало крышку отсеков проигрывателя пластинок и приёмника, выбросило из шкафа сам проигрыватель и разбросало по всему кабинету осколки… взорвавшегося кинескопа.

Сегодняшним ремонтникам этого не понять: нынешние кинескопы сами по себе никогда не взрываются, а тогда, в пятидесятые годы, самовзрыв кинескопа был делом нередким из-за несовершенной технологии их изготовления.

Реакция на это событие последовала мгновенная: оно было квалифицировано как террористический акт, как покушение на главу государства со всеми вытекающими из этого последствиями. К вечеру этого злополучного дня помимо меня было арестовано не менее 20 человек. Среди них — начальник ОТК московского электролампового завода Александр Константинович Яни, начальник и старший мастер цеха кинескопов, начальник отдела сбыта и кладовщик центрального склада МЭЛЗа, шофёр «пикапчика» и сопровождающий, доставлявшие кинескоп в Кремль, «товарищ», проверявший мой чемоданчик, солдат-майор, сопровождавший меня по территории Кремля, и ещё ряд лиц, попавших в список подозреваемых. Спецрейсом самолёта из Ленинграда ночью был доставлен в Москву даже главный конструктор этой модели телевизора Д.С. Хейфец, ни сном, ни духом не подозревавший обо всей этой истории. Три дня несколько специальных комиссий тщательно изучали все подробности происшедшего, пока, наконец, не пришли к заключению, что злополучный кинескоп взорвался самопроизвольно и вне всякой связи с ремонтом телевизора.

А ведь все могло кончиться совсем иначе. И как тут не вспомнить слова, сказанные однажды Владиславом Гомулкой: «Органы НКВД могли распространить категорию «врага народа» на любого — в ряде случаев для этого не требовался даже формальный повод». А уж Гомулка знал, что говорил!

МИСТИЧЕСКОЕ ЧИСЛО — ДЕВЯТЬ.

Очередная заявка на ремонт КВНа у гражданина Погосова вызвала у всех наших ремонтников приступ неподдельного веселья. Да и как было не развеселиться, если в графе «заявленная неисправность» рукой нашего диспетчера было чёрным по белому написано: «По третьей программе на экране девять маленьких изображений».

— Послушай, Маргарита, ты, часом, не спросонья это написала?

— Да отстаньте вы от меня. Я этого Погосова три раза переспросила, не приснилось ли это ему, но он стоял на своём: именно девять маленьких испытательных табличек — три слева направо и три сверху вниз. Нормальные таблички, только размером со спичечный коробок и только по третьей программе, а на двух других программах таблица одна и во весь экран.

— Это сколько же надо выпить, чтобы увидеть такое, — философски заметил Жора. — Ну, я могу себе представить, что в глазах двоится, в крайнем случае — троится, но чтобы девять!!!

Как вы правильно догадались, заявка эта была поручена мне, чтобы я смог на месте разобраться с этим небывалым феноменом. Я приехал к Погосову и на всякий случай самым безобидным голосом спросил, на что он жалуется.

Вместо ответа Погосов подошел к телевизору, включил его и жестом показал, чтобы я тоже подошел поближе. Я подошел. На экране было нормальное изображение одной тест-таблицы размером во весь экран.

— А Вы переключите на третью программу!

Я переключил. На экране появилась одна тест-таблица размером во весь экран. Я выразительно взглянул на Погосова.

— Что за чертовщина?!! А вчера целый день по третьей программе было…

— …девять маленьких изображений, — докончил я его мысль.

— Ну да, Вы их тоже видели?

— К сожалению, не видел, но, поверьте мне, очень бы хотел увидеть.

Погосов растерянно и машинально переключал рычаг поочередно в разные положения, но по всем трём программам наблюдалась одна полноразмерная тест-таблица.

— Прямо и не знаю, что Вам сказать. Вы что, мне не верите?

— Ну почему же не верю. Возможно, имело место какое-то необъяснимое атмосферное явление. А может, это шутки инопланетян. У Вас в посёлке, часом, вчера не наблюдались НЛО?

— Значит, не верите.

— Да ладно, не расстраивайтесь. Я напишу в наряде, что телевизор требовал подрегулировки, а Вы, если такое повторится, звоните.

Покинув Погосова, я отправился ремонтировать «свои» телевизоры по заявкам. Последним был «Т-2 Ленинград» у директора местного гастронома. Я заменил перегоревший высоковольтный кенотрон, отрегулировал по таблице размеры и линейность изображения и уже собирался уходить, когда какая-то неведомая внутренняя сила заставила меня повернуть ручку переключателя диапазонов в третье положение.

По третьей программе показывали фильм «Полосатый рейс», который я как раз недавно видел по первой программе. Фильм как фильм, ничего особенного. Если, конечно, не считать того, что на экране одновременно демонстрировались… девять фильмов. Три по горизонтали и три по вертикали. Итого девять нормальных, полноценных фильмов, каждый размером чуть больше спичечного коробка.

Назавтра, едва я переступил порог ателье, Маргарита радостно сообщила:

— Опять звонил Погосов и сказал, что сразу после твоего ухода по третьей программе снова было девять картинок.

— Я не сомневался, что он обязательно позвонит. Если не возражаешь, я пока его наряд сдавать не буду, а завтра снова к нему заеду.

Затем я прошёл в кабинет к директору, закрыл за собой дверь и прямо с порога спросил:

— Скажи, Серёга, не как директор, а как старый друг: про меня можно сказать, что у меня «поехала крыша»?

— Конечно, можно! — радостно подтвердил он. — А ты что, разве сомневался в этом?

— Да ну тебя, я серьёзно спрашиваю.

— Так ведь раз спрашиваешь, значит, и правда поехала.

— Ну, хорошо, а если я тебе сообщу, что своими собственными глазами видел на совершенно исправном телевизоре по первой программе одну тест-таблицу, а по третьей — сразу девять одинаковых маленьких табличек?

— Ясное дело, скажу, что у тебя поехала крыша.

— Значит, так оно и есть на самом деле. Потому что как специалист я могу дать голову на отсечение, что такого не может быть даже теоретически, а на самом деле я видел это собственными глазами.

— Что ты видел?

— Я видел по третьей программе сразу девять «Полосатых рейсов».

Директор сразу стал серьёзным и сказал:

— Ну, вот что. Ты пока посиди у меня в кабинете, а я на всякий случай вызову «Скорую».

Но не успел он выйти из кабинета, как в дверь вбежала Маргарита и сказала:

— Сергей Давыдович! Я ничего не понимаю: сейчас позвонили сразу два клиента из разных мест и сказали, что у них по третьей программе видно девять маленьких картинок!

Назавтра таких заявок было уже одиннадцать, и пятеро наших ребят подтвердили, что сами могли в этом убедиться. Директор распорядился, чтобы мне на этот день нарядов не выдавали, и откомандировал меня на телецентр внести ясность в эту фантасмагорию.

Разгадка оказалась очень простой, хотя и явно неожиданной. Дело в том, что в московском НИИ-100 шла разработка первой в стране опытной модели цветного телевидения по так называемой «несовместимой» системе с последовательной передачей цветов.

Сущность этой системы и её главное достоинство состояли в том, что для получения нормального цветного изображения вообще не требовались специальные «цветные» трубки, как на передающей стороне, так и в телевизоре, а приём цветных передач можно было теоретически осуществлять на обычных чёрно-белых телевизорах.

Правда, только теоретически. На самом деле система выглядела так: на передающем конце тракта за время, отведенное на передачу одного кадра, передавались последовательно три одинаковых кадра подряд. А перед экраном передающей трубки вращался большой диск с последовательно чередующимися цветными светофильтрами красного, зелёного и синего цвета.

Вся система была синхронизирована таким образом, что за время одного кадра последовательно передавались три разноцветные составляющие исходного цветного изображения. А перед воспроизводящим телевизором с обычной чёрно-белой трубкой устанавливался точно такой же диск-светофильтр, вращавшийся собственным электродвигателем синхронно с диском на телецентре.

При большой скорости смены одноцветных картинок глаз воспринимал слитное полноцветное изображение. Но поскольку уменьшать частоту смены кадров ниже 50 Гц было нельзя из-за появления «мерцания» картинки, в «последовательной» системе пришлось втрое увеличить частоты как кадровой, так и строчной развёрток, установив их соответственно 150 Гц и 46.875 кГц.

Именно такой сигнал и передавался в эфир опытным передатчиком на частоте третьего канала. И когда такой сигнал принимался на телевизор с переделанными системами развёртки, на экране было видно одно полноразмерное изображение. А на «обычных» телевизорах это одно изображение распадалось на девять отдельных составляющих.

Вот так прозаично развеялась версия о появлении в районе посёлка Малаховка НЛО с инопланетянами.

ЧИСТОТА — ЗАЛОГ ЗДОРОВЬЯ.

— Привет, старик! А для тебя сегодня опять сюрприз! — Такими словами встретила Маргарита моё появление в ателье.

— Если снова к Бенедиктову — имей совесть! Ведь знаешь же, что я человек непьющий, а наш общий друг убеждён, что непьющий мужик — это нонсенс, и пока ты с ним не усидишь бутылку коньяку, из дома не выпустит. Этот старый лис придумал хитроумный способ, как обмануть жену, которая зорко следит за тем, чтобы он не прикладывался хотя бы по выходным. Он накануне, в пятницу, вынимает из телевизора предохранитель, звонит в ателье и просит прислать именно меня и обязательно на субботу или воскресенье, а потом требует, чтобы жена сообразила что-нибудь «для профессора».

— Нет, на этот раз не Бенедиктов. И потом, сегодня же не пятница, а вторник, так что у тебя вперёди ещё целых четыре трезвых дня.

— А тогда — что за сюрприз?

— У одной дамочки загнулся «Т1-Ленинград». Как она выразилась, «…не говорит и не показывает…».

Впрочем, судя по тому, что это именно «Т–1», дамочка, скорее всего, ровесница Клары Цеткин.

Здесь нашим сегодняшним читателям самое время внести некоторую ясность в события тех лет. Телевизор, о котором идёт речь, был разработан на ленинградском радиозаводе им. Козицкого в тот период, когда телевидение в СССР ещё находилось в стадии становления. Это было в 1947 году, регулярных телепередач тогда не велось, а телевизор «Т1-Ленинград» был первой опытной моделью, рассчитанной на приём передач нового, только что введённого стандарта в 625 строк. До этого опытные передачи в Москве и Ленинграде велись на стандарте в 343 строки, а для их приёма существовала единственная модель — «Т1-Москвич» разработки Московского радиозавода.

«Т1-Ленинград» просуществовал очень недолго, так как в 1949 г. был вытеснен с рынка появившимся массовым и относительно дешёвым КВНом, а вскоре и завод Козицкого разработал и начал массовый выпуск следующей модели — «Т2-Ленинград», так что телевизоры «Т1» очень быстро «канули в Лету», а немногие сохранившиеся работающие экземпляры стали в прямом смысле антиквариатом.

Неудивительно, что большинство наших ремонтников, пришедших в Ателье после 49-го года, с этой моделью ни разу не сталкивались, схему его не знали, а потому руководство ателье распорядилось все поступающие заявки на ремонт этих телевизоров сваливать на меня, а для производства сложных ремонтов в мастерской — на Галю Кирееву, одну из техников «первого набора», работавших в Ателье с первого дня его существования.

— «Т1-Ленинград»? — переспросил я. Это что, результат археологических раскопок на строительстве бассейна «Москва»?

— Ладно, не умничай. Забирай наряд и считай, что тебе ещё крупно повезло. Бабулька живёт не в Сергиевом Посаде, а через дорогу, на Люсиновской улице.

* * *

Вот уж совершенно точно: другого, более удачного слова Маргарита и подобрать бы не смогла. Дверь мне открыла не старуха, не бабка, не просто очень старая женщина, а именно бабулька. Маленькая, сухонькая, очень стройная для своих не знаю скольких уже лет, очень опрятная, аккуратно и где-то даже по своему модно одетая, с гладко зачесанными совершенно седыми волосами, она прямо-таки светилась от радости, как будто встретила не меня, а своего вернувшегося из долгого плавания любимого внука.

— Здравствуйте, голубчик, заходите, пожалуйста! А я с самого утра жду вас, даже не завтракала. Чайник уже два раза подогревала, проходите, раздевайтесь, сейчас мы с вами почаёвничаем, поговорим по душам, а то мне, старушке, кроме как с Иннокентием, и поговорить целыми днями не с кем. Вот и земляк мой неразлучный обиделся на меня, не знаю за что, второй день молчит, слова не скажет.

Признаться, я вначале ничего не понял: кто такой Иннокентий, и почему он бабулькин земляк. Некоторую ясность в этот вопрос внесло ясное, чёткое и не вызывающее сомнений сообщение, произнесённое хорошо поставленным голосом с «крыши» платяного шкафа:

— Кеша умный!!! — заявил голос.

— Конечно умный — поспешила подтвердить бабулька — самый умный.

Я повернул голову в сторону говорящего и обнаружил сидящего на шкафу без всякой клетки большого серого попугая. Попугай тоже внимательно изучал меня, даже повернул голову на бок. Видимо, в моём облике ему что-то не понравилось, потому что он вдруг резко засвистел, точно имитируя звук боцманского свистка, и заорал дурным голосом:

— Поллл-лундрррр-рраа!!! Свистать всех наверр-рррх!!!

Бабулька весело рассмеялась и объяснила:

— Иннокентий также как и я — коренной ленинградец, мыс ним переехали в Москву лет десять назад, а подарил мне его старший внук, он капитан дальнего плавания. А второй мой земляк — вот он.

Бабулька указала на стоящий на старинном комоде телевизор.

— Мне его тоже подарил внук одновременно с Кешей, когда я переезжала в Москву к младшему внуку. А он у меня — геолог, и вот уже полгода как находится в экспедиции, так что мы временно остались втроём: я, Кеша и телевизор.

— В нашем гор-р-рроде дождь, он идёт постоян-н-но! — вдруг запел Кеша и снова внимательно посмотрел на меня. Я засмеялся.

— Вы не обращайте на него внимания. Когда у него хорошее настроение, он часто поёт, и репертуар у него огромный — от оперных арий до частушек.

— Это где же он набрался?

— А всё из телевизора. Мы с Кешей всегда сидим рядом и вместе смотрим передачи. А то, что ему особенно нравится, он запоминает и потом часто повторяет.

* * *

Все мои попытки отказаться от чая оказались тщетными: бабулька вполне серьёзно заявила, что своим отказом нанесу ей кровную обиду, поэтому пришлось смириться. За чаем с замечательным домашним вареньем из крыжовника удалось установить, что телевизор внук приобрёл бабушке ещё тогда, когда она жила в Ленинграде, и с тех пор телевизор ни разу (!), то есть в течение более 10 лет не портился!

Это был поистине уникальный случай, первый в моей практике. Когда я повернул его «… к лесу передом, ко мне — задом» и снял заднюю стенку, моему взору предстала необычная картина: и само шасси, и всё, что на нём располагалось, было покрыто сплошным ровным слоем пыли толщиной чуть ли не в палец. Впрочем, иначе не могло и быть: задняя стенка телевизора была опломбирована двумя свинцовыми заводскими (!) пломбами!

Я достал из чемодана тряпочку, протёр заднюю стенку шасси, и на свет проступил заводской номер — 000231. Это был телевизор из первой, опытной партии! Выразив своё искреннее восхищение, я объяснил хозяйке, что прежде всего мы займемся чисткой аппарата, для чего лучше всего освободить от следов чаепития обеденный стол, если можно — постелить на него клеёнку и принести пылесос.

Бабулька с радостью подключилась к неожиданно свалившемуся на неё приключению, и пока я снимал ручки с регуляторов и вынимал шасси из футляра, всё было готово. Увидев своего земляка на столе голым и до неприличия грязным, старушка всплеснула руками и запричитала:

— Господи, помилуй! Это же какой позор на мою седую голову! Поверьте, я регулярно протирала его снаружи тряпочкой, каждый день протирала. А внутрь заглянуть мне и в голову не пришло!

— Полноте, при чём тут позор. Вам и не положено заглядывать внутрь телевизора. Больше того, это категорически запрещается.

— Правда!? Вот спасибо, а то ведь, небось, подумаете, какая же старуха неряха.

Наша беседа, как выяснилось, очень заинтересовала Иннокентия. Он даже покинул свою резиденцию, смешно, вперевалочку, проковылял к столу, неожиданно легко вспорхнул на пустой футляр телевизора, склонил голову на бок и, обращаясь персонально ко мне, сообщил:

— Кеша умный!

* * *

После того, как с телевизора была удалена первородная грязь, и шасси было включено в сеть, сразу же выяснилось, что вышел из строя (сгорел) строчник и как следствие — резистор в цепи общего ключа, отчего в телевизоре пропал и звук.

Ничего сложного ремонт не предвещал, трудность состояла в том, что такого «ископаемого» строчника у меня в чемодане, естественно, не было. Поэтому я сказал бабульке, что ненадолго её покину, схожу в Ателье, благо оно находится в 10 минутах ходьбы от ее дома, принесу новый строчник, а телевизор пока что пусть постоит на столе.

* * *

Когда я вернулся и вошёл в комнату, мне сразу почудилось, что за время моего отсутствия в интерьере жилья что-то неуловимо изменилось. Я сосредоточенно и очень внимательно начал «сканировать» помещение по горизонтали. Платяной шкаф был на месте, старинный комод с футляром от телевизора — также, Кеша, правда, переместился с футляра на спинку стула и синхронно со мной переводи взгляд с одного предмета на другой.

Сияющая, жизнерадостная бабулька стояла возле стола, да и сам стол был на месте, вот только телевизора на столе не было.

— А где же телевизор??! — спросил я каким-то вдруг охрипшим голосом.

Лицо бабульки при этих моих словах засияло ещё больше, и, не скрывая гордости за своей поступок, она радостно сообщила:

— А я его помыла!

— К-к-к-как «помыла»??? — заикаясь, переспросил я.

— Как следует, помыла, со всех сторон. Так что, Вы не сомневайтесь, он теперь опять как новенький, весь даже блестит!

* * *

Ну, что, мои нынешние коллеги? Что, по-вашему, я должен был делать, и что сказать жизнерадостной бабульке, искренне убеждённой в том, что она совершила замечательный поступок, избавив от грязной работы такого симпатичного молодого человека. Ведь не мог же я, в самом деле, сообщить ей, что единственное, чем я смогу ей теперь помочь, так это вынести безвременно погибшее шасси на помойку.

Целая минута ушла у меня на титаническую борьбу с сами собой, после чего я так же широко улыбнулся старушке и сказал:

— Вот и прекрасно! Вы сэкономили мне уйму времени, а теперь давайте посмотрим, где же наш счастливчик.

— В ванной он, где же ему ещё быть? Я решила, пусть до вашего возвращения он немножко обсохнет.

* * *

От милой старушки я ушёл поздно вечером, когда на улице вовсю горели фонари. В течение шести часов после моего возвращения с новым строчником я с помощью фена методично и скрупулёзно просушивал горячим воздухом каждую щель, каждый закоулочек в плотном монтаже, моля Бога, чтобы от горячего душа не пострадал силовой трансформатор.

Счастливая бабулька не отходила от меня ни на шаг, рассказывая всякие смешные истории, связанные с Иннокентием. Сам герой рассказов, важно нахохлившись, молча сидел на краю стола, сосредоточенно разглядывая внутренности телевизора. Только однажды он, словно очнувшись от гипноза, встал во весь рост, захлопал крыльями и заорал зычным голосом:

— Смир-р-р-р-на! Р-р-р-р-авняйсь!!!

От неожиданности я даже выронил из рук работающий фен.

— Перестань безобразничать, разбойник! — прикрикнула на Кешу старушка. В ответ Иннокентий повернул к хозяйке голову, вытянул вперёд шею и голосом, совершенно точно копирующим не только голос, но и интонации бабульки, прочирикал:

— Чистота — залог здоровья! Залог здоровья! Залог здор-р-р-р-ровья!

Я даже открыл рот от изумления. А бабулька засмеялась и объяснила:

— Это он, паршивец, меня передразнивает. Он очень не любит, когда я мокрой тряпкой протираю его жилье на шкафу.

* * *

К счастью для нас всех, телевизор удалось реанимировать, и к вечеру он нормально заработал.

— Знаете, мой младший внучок уже несколько раз предлагал купить мне новый телевизор с большим экраном, но если сказать по совести, Мы с Кешей к нему очень привыкли, как к родному, и не представляем, как мы будем без него…

Я заверил бабульку, что телевизор ещё послужит верой и правдой, а на случай чего оставил ей свой домашний телефон и сказал, чтобы она в следующий раз звонила прямо мне лично.

Мы расставались почти друзьями, а когда я проходил мимо шкафа, на который уже успел взобраться попугай, и помахал ему на прощание, он свесил голову и низким, пропитым и прокуренным голосом скомандовал:

— Отдать концы!!!

ПУТЕШЕСТВИЕ С НОРМИРОВЩИЦЕЙ.

В начале «эпохи телевидения», в 1949-50 годах, большинством наших граждан телевизор воспринимался как настоящее чудо техники, а людей, разбиравшихся в этой технике, считали без преувеличения кудесниками. Рядовой телемастер, возвративший к жизни поломавшийся телевизор, выглядел в глазах клиента корифеем, которого встречали и провожали с благоговейным трепетом.

Впрочем, ремонт и особенно обнаружение причины неисправности и вправду требовали достаточно серьёзного понимания принципа работы аппарата, и в немалой степени — интуиции, в основе которой лежал постепенно накапливающийся опыт предшествующих ремонтов.

Наша братия очень быстро поняла, какие выгоды можно извлечь из этой ситуации, и не преминула ими воспользоваться. Первый шаг был сделан при определении норм выработки и тарифов. Не составило большого труда убедить руководство ремонтных служб в том, что починить в течение рабочего дня больше двух телевизоров абсолютно нереально. Руководство, в массе своей разбиравшееся в телевизорах не больше рядовых клиентов, вынуждено было согласиться.

Два — значит два. Так и было записано в «положении о работе разъездных радиомехаников». А для мастеров стационара, которые по идее должны были выполнять особо сложные ремонты, эта цифра была уменьшена ещё вдвое.

— А как же с загородными «точками»?! — дружно завопила братия. — Время на дорогу туда и обратно надо учитывать?

Руководство почесало в затылке и дополнило положение уточнением: при вызовах за черту города норма составляет три телевизора на два дня — по полторы штуки в день.

Это нас вполне устраивало: получив в понедельник у диспетчера сразу восемь нарядов на всю неделю вперёд можно было перечинить все телевизоры за один, максимум полтора дня, и до следующего понедельника спокойно отдыхать или заниматься «халтурами».

Можно было идти и другим путём: делать ежедневно не два ремонта, а четыре-пять, что при сдельной оплате труда существенно улучшало наше благосостояние. Немудрено, что в этой ситуации директор и главный инженер Ателье получали свои «твёрдые оклады» в размере 1300 рублей (в денежных единицах 1950 года), тогда как большинство «разъездных» зарабатывали вполне официально по 3…4 тысячи. Между прочим, в эти годы новый автомобиль «Москвич-401» стоил в магазине всего 9 тысяч, поэтому немудрено, что уже через год работы, по меньшей мере, половина нашей братии стали автомобилистами.

В конце концов, до руководства дошло, что, если нам, шутя удаётся вдвое и даже втрое перевыполнять установленные нормы, то самое время пересмотреть эти нормы в сторону ужесточения. С этой целью было решено осуществить реальный хронометраж полного рабочего дня тех шустриков, официальный заработок которых перевалил за четыре с половиной тысячи.

Одним из таких спринтеров оказался я.

* * *

Шёл апрель 1951 года. Весна полностью вступила в свои права, что сопровождалось соответствующим изменением состояния подмосковных проселочных дорог. Думаю, эта фраза для россиян не требует специального разъяснения.

Хронометраж моего рабочего дня был назначен на очередной понедельник, для чего мне заранее были выданы три наряда на ремонт двух КВНов и одного Т-2, и дополнительно ещё три наряда на тот случай, если я справлюсь с ремонтами досрочно. Все телевизоры «проживали» в посёлках Томилино, Ильинка и Кратово.

Также заранее, в пятницу, меня познакомили с моей будущей «хронометристкой». Ею оказалась хрупкая тщедушная девица, не старше двадцати лет, по имени Татьяна, работница планового отдела МБОН — вновь созданного к тому времени Министерства Бытового Обслуживания Населения РСФСР.

Условились встретиться в понедельник у пригородных касс вокзала ровно в 9 утра — официальному моменту начала моего рабочего дня. Поскольку для меня такие поездки давно уже стали привычными, я был экипирован в соответствии с сезонными особенностями, а мои кирзовые сапоги были готовы противостоять натиску раскисших дорог районного значения.

Как и положено любой двадцатилетней девице, Татьяна опоздала почти на полчаса, за что сильно извинялась и просила не информировать об этом начальство. Поскольку любое промедление сегодня было в мою пользу, я клятвенно пообещал, что этот факт останется нашей маленькой общей тайной.

Расписание пригородных электричек «своего» направления я знал более твёрдо, чем таблицу умножения, поэтому для поездки в первый пункт нашего назначения — Томилино — выбрал ту из них, которая отходила раньше других и по моим сведениям в Томилино как раз не останавливалась.

Очень довольные таким «успешным» началом рабочего дня, мы загрузились в электричку. Татьяна достала из сумочки «Акт хронометража», и внесла в него первую запись об отбытии из столицы. Пока она с сосредоточенным видом выводила часы и минуты отправления электрички, я успел ознакомиться с её экипировкой, которая навела меня на грустные размышления. То есть, зонтиком на случай возможного дождя она запаслась, а вот вид её красивых «лодочек» на среднем каблучке породил во мне нехорошие предчувствия.

Станцию Томилино мы проскочили без остановки довольно быстро, о чём я «спохватился», когда было уже поздно. Посокрушавшись немного о такой досадной оплошности, мы доехали до станции Быково, сошли с поезда, и старательно обходя полужидкие грязевые озера, перебрались на противоположную платформу. Учитывая наш печальный опыт, на этот раз тщательно изучили «расписание движения пригородных поездов» в сторону Москвы и выбрали именно ту электричку, которая на платформе Томилино останавливалась. Выяснилось, что такая электричка будет… третьей по счёту.

Между тем, несмотря на отсутствие дождя, апрельский ветерок делал своё дело, поэтому к моменту прибытия «нашей электрички» Татьяна, облаченная в красивое, но лёгкое демисезонное пальтишко, с трудом сдерживала стук зубов. Я же, как бы не замечая этого, заливался соловьём, рассказывая ей всякие байки о нашей тяжелой службе.

У нашего первого клиента в Томилино мы оказались уже после полудня. Татьяна трясущейся рукой сделала соответствующую пометку в своём акте, а я приступил к изучению причин неисправности телевизора. С этой целью я разложил на обеденном столе в полный разворот принципиальную схему телевизора (которую знал практически наизусть), достал из чемодана помимо тестера и паяльника всё, что производило солидное впечатление, отвернул и разложил вокруг себя на полу заднюю стенку и поддон аппарата, потребовал у хозяйки переносную настольную лампу с удлинителем и после этого некоторое время манипулировал щупами тестера.

О том, что в отсутствии синхронизации виновата перегоревшая лампа 6Н8С я догадался в первую же минуту, но сразу заменять её не стал. Татьяна тем временем слегка отогрелась и даже стала проявлять некоторый интерес к моей псевдодеятельности.

— Что-нибудь серьёзное?

— Вообще-то я вначале подумал, что из-за срыва генерации блокинг-генератора нарушился фазовый сдвиг в дифференциальной цепочке синхроселектора, но тогда бы и интегрирующий контур дискриминатора кадровой развёртки не стал формировать импульсы перемежения, а он их на самом деле формирует. Так что, по-видимому, дело не в блокинг-генераторе, а, скорее всего в задающем мультивибраторе схемы ключевой АРУ. Но не исключено, что дело может оказаться и в появлении переменной составляющей напряжения пульсации на выходе выпрямителя из-за потери ёмкости одного из электролитических конденсаторов, что часто приводит к пропаданию интерлессинга.

Неуверенность в причинах отказа телевизора была написана на моем лице так убедительно, что Татьяна, кивнув головой, сказала:

— Понятно.

Провозившись таким образом ещё с полчаса, я пришёл к заключению о необходимости полной разборки телевизора с извлечением всех его составляющих из футляра. Осуществив это мероприятие, я ещё полчаса измерял тестером величины сопротивлений всех резисторов подряд, время от времени с умным сосредоточенным видом заглядывая в принципиальную схему, а один раз даже достал из чемодана справочный листок с цоколёвками радиоламп и некоторое время изучал его.

Наконец мне всё это осточертело, я заменил перегоревшую лампу и радостно заявил:

— Ну конечно, я был прав. Всё дело именно в мультивибраторе.

После этого я потребовал у хозяйки влажную тряпку и десять минут самым тщательным образом вытирал поочередно каждую из 31 ламп, затем последовал процесс обратной сборки, после чего я торжественно включил телевизор, который — о, чудо! — сразу заработал.

Ликованию хозяйки и восхищению Татьяны не было предела. Однако я заявил, что мне не совсем нравится коэффициент нелинейности вертикальной развёртки и фокусировка изображения в верхнем левом квадрате. Устранение этих мнимых дефектов потребовало ещё получаса, после чего я предъявил хозяйке идеально работающий телевизор, заполнил наряд и попросил её в графе «отзыв о работе мастера» написать, нет ли у неё претензий ко мне и к качеству работы телевизора. О содержании её отзыва я, пожалуй, скромно умолчу.

* * *

Итак, с первым ремонтом мы благополучно справились, когда на Татьянином хронометре было около половины третьего. Я озабоченно покачал головой и сказал, что нам следует поторопиться, поскольку официально мой рабочий день заканчивается в 18:00, а мы ещё не обедали, на что мне полагалось 45 минут рабочего времени.

При упоминании об обеде Татьяна заметно оживилась и сказала, что нарушать установленный распорядок рабочего дня никак нельзя. Исходя из этой концепции мы отыскали ближайшее кафе-закусочную, в которой я по-царски, с учётом предельных возможностей местного шеф-повара, попотчевал свою строгую инспекторшу, после чего мы в значительно улучшившемся настроении прибыли на платформу Томилино, время от времени провожая взглядом электрички, на которые не распространялось МПСовское определение «…далее со всеми остановками».

Наконец, одна из электричек, сжалившись над нами, остановилась, забрала нас с собой и благополучно довезла до станции Ильинка. Когда мы покинули гостеприимный тёплый вагон, на хронометре Татьяны начался пятый час. Ожидавший нашего визита КВН и его хозяин гражданин Потёмкин жили на второй поперечной просеке. Последний раз я был у них примерно месяц назад и помнил, что просека расположена приблизительно в 10 минутах ходьбы прямо вдоль железнодорожного полотна по ходу поезда.

Именно поэтому я галантно взял Татьяну под руку, перевел её через переезд на другую сторону и уверенно повёл в противоположном направлении.

За много лет работы в пригородах Москвы я установил любопытную закономерность: чем дальше вы удаляетесь от нужной вам улицы, тем меньше встречных знает, где эта улица находится. Поэтому уже через 20 минут нашего шлёпания по скользкой, грязной, полужидкой тропинке вглубь посёлка Ильинка практически ни один встречный не мог сказать, где же, в конце концов, находится эта чёртова вторая поперечная просека.

Посовещавшись на месте и принимая во внимание жалкий вид моей спутницы, особенно её модных «лодочек», было решено шлёпать тем же путём обратно на станцию и там уточнить у дежурного нужный нам адрес. Обратный путь занял не 20, а целых 30 минут, и к его концу я стал опасаться, что дальше мне придётся кроме чемодана тащить на себе и Татьяну.

Как выяснилось, нужная нам улица находилась вовсе не там, куда мы вначале отправились, а совсем в противоположном направлении. Ещё через четверть часа мы, наконец, разыскали обитель гражданина Потёмкина. К этому времени до конца моего официального рабочего дня оставалось чуть больше двадцати минут.

* * *

В акте, который на следующий день сдала Татьяна, было прямо указано, что запредельное количество телевизоров, которые опытнейший мастер может починить за городом в течение полного рабочего дня, составляет… полторы штуки, и что ни о каком увеличении нормы не может быть и речи.

Любопытно, что остальные семь контролёров, сопровождавшие семерых наших корифеев, как будто сговорившись, представили в министерство аналогичные заключения.

ИВАНОВ! ОБЕДАТЬ!!!

— Бедненький ты наш, горемычный! И как же это тебя сподобило? — такими словами встретила меня утром Маргарита, вертя в руках бланк наряда — А с виду такой тихий, никогда и не подумаешь.

— Это ещё что за штучки?

— Да какие уж тут штучки: человека в психушку определяют, тут уж не до штучек.

— Да ладно, хватит трепаться! Что случилось-то?

— А то и случилось, что ждёт тебя, миленький, дальняя дорога в казённый дом, в психиатрическую лечебницу имени товарища Кащенко.

— Это ещё с какой стати?!

— А с той стати, золотой ты наш, — засмеялась Маргарита, — что поступила из этой самой психушки заявка на установку телевизора «Т-2 Ленинград», а отец наш родной, Сергей Давыдович, распорядился послать туда именно тебя. Так прямо и сказал: «Это специально для него». На-ка вот, держи наряд и поезжай сразу туда, потому что такелажники с антенной и кабелем уже выехали и будут тебя там дожидаться.

* * *

О местонахождении больницы я в общих чертах выяснил по карте Москвы, рассчитывая более точные данные получить на месте. И действительно, сойдя с трамвая на нужной остановке, от первого же опрошенного встречного получил самую исчерпывающую информацию. Благожелательный собеседник первым делом выяснил, что конкретно мне нужно на территории больницы и разъяснил, что в данном случае имеет смысл проехать ещё одну остановку и зайти в больницу «с тыла», чтобы не топать пешком лишние полтора километра через парк, и притом в гору.

Поблагодарив радушного гида, я проехал ещё одну остановку, свернул в проезд, идущий вдоль железнодорожного полотна окружной дороги, и, старательно обходя не успевшие просохнуть лужи, зашагал в указанном направлении. Но не успел я пройти и двадцати шагов, как в тот же проезд с Загородного шоссе с воем, рёвом и включенными «мигалками» свернули одна за другой две пожарные машины и пронеслись мимо, разбрызгивая фонтаны жидкой грязи. Я едва успел отскочить в сторону, чтобы не оказаться забрызганным с ног до головы.

«Будем надеяться, что это горит не больница», — подумал я. Преодолев за последующие пять минут остаток пути и подойдя к открытым настежь воротам, я с неприятным удивлением обнаружил, что обе пожарные заехали именно во двор больницы, перестав при этом завывать. Я ускорил шаги, завернул за угол шестиэтажного больничного корпуса и остановился, как вкопанный. Моему взору предстала совершенно невероятная картина.

Прямо напротив среднего подъезда собралась большая толпа людей, дружно задравших головы и уставившихся на нечто странное под козырьком крыши. Толпа безмолвствовала, многие стояли, прижав к груди обе руки с выражением застывшего ужаса. На коньке крыши возле трубы стояли два наших такелажника, рядом лежала ещё не установленная антенна с бухтой кабеля.

Однако, присмотревшись внимательно, я понял, что внимание толпы привлекли вовсе не такелажники. На уровне шестого этажа, крепко обхватив водосточную трубу, висел объятый страхом человек. У дверей подъезда стояли четыре человека в белых халатах, лихорадочно обсуждая создавшуюся ситуацию. Двух минут мне оказалось достаточно, чтобы получить исчерпывающую информацию о случившемся. Оказывается, группу больных из беспокойного мужского отделения вывели на прогулку в огороженный высоким забором участок больничного парка, но по дороге от дверей подъезда до калитки один из больных случайно увидел на крыше наших такелажников и неожиданно решил к ним присоединиться. Он бросился к водосточной трубе и непостижимым образом с ловкостью циркового акробата взобрался на самый её верх и теперь висел там. Было совершенно очевидно, что снять его оттуда можно будет только с помощью пожарной лестницы, однако никто из врачей не брался предсказать реакцию больного на эти действия. Кроме того, с каждой минутой силы его иссякали, и в любой момент он мог рухнуть на асфальт с высоты шестого этажа. Положение усугублялось тем, что на любые попытки урезонить больного и уговорить его разрешить себя снять пожарникам, он отвечал, что как только это попытаются сделать, он спрыгнет вниз.

Время шло, а высокий консилиум всё никак не мог принять единственно правильное решение. В эту минуту я попытался поставить себя на место этих врачей и пришёл к выводу, что ни один учебник по психиатрии не мог предусмотреть подобной ситуации и дать адекватные рекомендации. И в этот момент наступила развязка, какую я не мог предвидеть даже в самом фантастическом сне. Дверь подъезда широко открылась, из подъезда вышла могучего телосложения женщина в довольно грязном фартуке, очень напоминавшая артистку Нонну Мордюкову, с огромным половником в руке Она деловито огляделась вокруг, затем подняла голову вверх, увидела висящего на трубе мужчину и зычным голосом все той же Нонны Мордюковой крикнула: «Иванов!!! Кончай безобразничать! Давай живо обедать!!! И учти, я повторять не буду!!!» После этого она повернулась и, не ожидая реакции, не спеша скрылась в проеме двери. И тут же вслед за этим Иванов, боязливо озираясь по сторонам, быстро-быстро, цепляясь за удерживающие трубу крючки, спустился вниз до уровня второго этажа, спрыгнул вниз, поднялся и бегом побежал во все ещё раскрытую дверь вслед за «Нонной Мордюковой».

* * *

Что же касается телевизора, то дальше ничего необычного не происходило. Ребята установили на крыше антенну, опустили кабель, я установил, подключил и отрегулировал телевизор, и мы все втроём благополучно покинули городскую психиатрическую больницу имени Кащенко, ласково именуемую в народе Канатчиковой дачей. А я пришёл к твёрдому умозаключению, что если правду говорят, будто Восток — дело тонкое, то психиатрия наверняка куда более тонкое дело.

ПО МЕТОДИКЕ А. НЕВСКОГО.

Я уже упоминал в одном из предыдущих рассказов, что клиенты бывают разные, в том числе и очень вредные, вроде гражданина Петлюры. Но при этом забыл упомянуть, что помимо вредных и даже очень вредных, встречаются клиенты не вредные, а я бы сказал, дотошные, эдакие буквоеды, которые ничего не понимают в устройстве и работе телевизора, но зато лучше любого из нас знают правила гарантийного обслуживания, а также все связанные с этим обслуживанием свои права и наши обязанности.

Такой дотошный клиент проникает к вам в печёнку уже в первую встречу с ним, когда вы приходите к нему для установки только что приобретённого нового телевизора. Он очень любезно встречает вас, спрашивает, не хотите ли вы чаю и вообще источает сплошную любезность. Дорогие мои коллеги! Не попадитесь на эту дешёвую наживку! Как говорил в своё время Юлиус Фучик: «Люди! Будьте бдительны!!!».

* * *

Гражданин Селиванов, к которому я попал по наряду на установку нового КВНа, был не просто дотошным клиентом. Он был ОЧЕНЬ дотошным клиентом. Это его качество, как я узнал с его же слов, выразилось в том, что в радиомагазин он пришёл, вооруженный измерительной рулеткой и копией технических условий на телевизор КВН, что позволило ему в неравной битве с администрацией магазина забраковать… семь предложенных его вниманию аппаратов. И только восьмой по счёту КВН оказался удовлетворяющим высоким требованиям покупателя и соответствовал техническим условиям.

Спасибо, что он рассказал мне об этом в самом начале нашего знакомства. Именно благодаря этому я сознательно потратил на установку его телевизора два с половиной часа вместо обычных пятнадцати минут, более тридцати раз перевешивая с места на место комнатную антенну, пока сам гражданин Селиванов не утомился и не пришёл к заключению, что и этот экземпляр телевизора оказался бракованным, а продавец, скорее всего, в последний момент подменил его в процессе упаковки.

Напрасно я пытался внушить ему, что с комнатной антенной в его доме ни один телевизор нормально работать не станет и что самое правильное — это установить наружную антенну. Гражданин Селиванов твёрдо оставался при своём убеждении.

Перед тем, как подписать мне наряд, гражданин Селиванов самым внимательнейшим образом трижды изучил его содержание, потребовал подробно перечислить, какие именно действия я совершал над его аппаратом, после чего очень неохотно расписался в наряде, убедившись предварительно, что в процессе этих действий я не нарушил заводские пломбы.

Сдавая наряд Маргарите, я попросил у неё регистрационную карточку гражданина Селиванова и на её глазах после регистрационного номера поставил шариковой ручкой две жирные точки.

— Даже так?! — удивилась Маргарита?

— И это ещё слабо сказано!

* * *

В течение почти двух месяцев гражданин Селиванов буквально терроризировал наше Ателье. Он не писал жалобы, никого ни в чём не обвинял, но каждые три дня вызывал мастера для очередной регулировки телевизора, вооружившись техническими условиями, измерительным инструментом и требуя, чтобы телевизор по всем параметрам точно соответствовал ТУ. Дошло до того, что все мы, как подопытные собаки академика Павлова, вздрагивали при одном произнесении фамилии Селиванова. Первым «сломался» наш директор. Он вызвал меня к себе в кабинет, закрыл дверь и сказал:

— Больше я выдержать не могу. Я понимаю, что Селиванов не твой клиент и живёт не в твоей зоне обслуживания, но больше мне просить некого. Попробуй что-нибудь предпринять, ты ведь у нас мастер на всякие выдумки.

Я тут же вспомнил свой первый визит к этому типу, покачал головой и сказал:

— Селиванов — твёрдый орешек, технически подкованный, и лишить его гарантии законным путём практически невозможно. Нечего и думать нарушить пломбы — он самолично следит за опломбированием не менее бдительно, чем КГБ следит за некоторыми подозрительными типами, вроде нас с тобой.

— Ну, пошевели мозгами, как друг прошу, не как директор.

— Ну, если как друг… Ладно, попробуем применить к нему методику А.Невского.

— Это что ещё за методика?

— Неважно. Но мне потребуется некоторая подготовка.

— Всё, что скажешь.

— К следующему его звонку должны быть наготове полный ремонтный экземпляр техусловий на КВН — это тот самый, что в двух томах, напольные пятидесятикилограммовые весы, пятиметровая рулетка, звуковой генератор, ламповый вольтметр, две дуплексные рации и к ним в придачу такелажник.

— Надеюсь, это твоя очередная шутка?

Я широко развел руками.

— Отсутствие любого из перечисленных компонентов делает решение поставленной задачи весьма проблематичным.

— Вот же прохиндей! Ну скажи хоть, весы-то зачем?

— Много будешь знать, плохо будешь спать!

* * *

Селиванов позвонил через два дня с жалобой на плохую фокусировку в левом верхнем углу экрана. Диверсионная группа, состоящая из меня и такелажника, выехала на задание немедленно.

Селиванов был несказанно удивлен, когда я появился у него буквально через полчаса. Такелажника и всё снаряжение я оставил в машине, запретив такелажнику отлучаться даже на пять минут.

— Так что у вас с телевизором? — спросил я самым беспечным тоном?

— Так вы же специалист, посмотрите сами.

Я включил КВН, и когда на экране появилось изображение, изумлённо воскликнул:

— И как же вы его смотрите?!

— Не понял — в свою очередь удивился Селиванов.

— Ну как же! Фокусировка никуда не годится, интерлессинг нарушен, КБВ явно не соответствует норме, и насчет дробного детектора у меня возникли определенные сомнения.

Мой удар ниже пояса пришёлся в цель: Селиванов явно не знал, что такое интерлессинг, как расшифровывается аббревиатура КБВ и что такое «дробный детектор». Я же тем временем продолжал вертеть все ручки подряд, периодически качая головой и цокая языком.

Совершенно обескураженный этим и явно обеспокоенный Селиванов тревожно спросил у меня:

— Что-нибудь не так?

— По-моему, тут почти всё не так. Я считаю, что вам крупно повезло, что ваш наряд попал именно к нашей группе — передвижной мастерской. У нас есть практически всё необходимое для полной проверки телевизора на соответствие требованием ТУ. Так что, если вы не возражаете, мы можем провести такую комплексную проверку прямо у вас на дому, не забирая телевизор в мастерскую.

Селиванов не возражал, поэтому я отправился вниз, вместе с такелажником нагрузился всем заготовленным скарбом и на обратном пути сказал такелажнику:

— Теперь слушай меня очень внимательно и постарайся уяснить, что от твоего поведения наполовину зависит успех операции. Сейчас мы придём к этому типу, разгрузимся, и я прикажу тебе проследить за кабельным спуском, залезть на крышу, ослабить крепление его наружной антенны и поворачивать её в разные стороны по моим командам. Переговариваться мы будем по рации. На самом деле никуда ты не полезешь, а будешь сидеть в машине, и когда я скажу тебе: «Слезай», ответишь: «Добро, только закреплю растяжки». После этого, через десять минут заявишься к нам. Но только не раньше!

* * *

Селиванов едва не упал в обморок, когда мы ввалились в квартиру со всем своим барахлом.

— Давайте начнём со входных параметров, — заявил я, — и прежде всего с КБВ. Если вы не возражаете.

— А что это такое КБВ?

— КБВ?! А вы разве не знаете? КБВ — это коэффициент бегущей волны. Он в первую очередь характеризует степень согласования фазы приходящей волны с входными цепями телевизора. От величины КБВ в первую очередь зависит степень фазовых искажений, особенно в низкочастотной части спектра.

Селиванов от напряжения даже приоткрыл рот.

— А ты, — продолжал я как ни в чём ни бывало, обращаясь к такелажнику, — выгляни в окно, засеки кабельный спуск, полезай на крышу, ослабь крепление антенны и по моей команде будешь поворачивать её в разные стороны, только совсем по чуть-чуть. И только по команде. Понял? Давай проверим рации.

* * *

После ухода такелажника я продолжил изучать телевизор и, в конце концов, заявил:

— Надо признать, что вам попался не самый лучший экземпляр, но я надеюсь, что нам удастся довести его до нужной кондиции.

— Ну, как ты там? — спросил я в рацию?

— Уже отвязал. Начинать?

— Погоди, я сейчас подключу прибор.

С этими словами я взял тестер, переключил его на десятивольтовую шкалу переменного напряжения и прицепил оба щупа к выводам накала на панельке кинескопа. Стрелка отклонилась на две трети шкалы.

— Начинай помаленьку вправо, но не более пяти градусов, — скомандовал я в рацию.

— Готово пять градусов вправо! — с удовольствием включился в игру такелажник.

* * *

Регулировка КБВ заняла у нас почти целый час, после чего я дал команду такелажнику: «Слезай».

— Ну вот, с первым параметром мы покончили. Теперь он полностью в норме ТУ.

С этими словами я подошел к столу, открыл первый из двух фолиантов, пролистал его почти до середины, и с удовлетворением поставил карандашом галочку против одного из пунктов.

Увидев это, Селиванов с тревогой в голосе спросил:

— И сколько там всего пунктов?

— Всего двести девяносто три, — ответил я. Но это по полной программе при выборочных заводских испытаниях. А если мы ограничимся только наиболее существенными, то их не больше семидесяти. Так что, я думаю, мы вполне управимся за три дня.

Когда такелажник вернулся, я сказал ему:

— Сейчас мы его взвесим, потом ты поможешь отнести весы в машину и можешь на сегодня быть свободен, а я останусь здесь до конца вечерней передачи.

— Это ещё зачем его взвешивать? — засуетился Селиванов.

— Да вы не беспокойтесь, это дело двухминутное, но этот параметр входит в число обязательных при проверке телевизора на соответствие ТУ.

Сделав соответствующую пометку уже во втором томе, я с удовлетворением констатировал, что и этот параметр полностью в пределах допустимого разброса. Затем мы отнесли в машину весы, я отпустил такелажника и вернулся к Селиванову. Часы в его комнате в этот момент показывали половину второго.

— Ну что, продолжим! — изрёк я, изображая самые лучшие чувства. — Думаю, что правильнее всего разделаться с наиболее простыми, но обязательными пунктами, относящимися к технике безопасности.

К таковым пунктам оказались отнесёнными проверка номиналов всех предохранителей, измерение сопротивления утечки сетевого выключателя по отношению к шасси, проверка отсутствия замыкания между чем-то одним и чем-то другим, отсутствие замыкания между шасси и трубой центрального отопления и ещё ряд подобных. После каждого проведенного измерения я с удовлетворением ставил галочки в разных местах то одного, то другого тома инструкции. Измерив в заключение рулеткой полную длину сетевого шнура и радостно отметив, что и она вполне укладывается в предусмотренные ТУ рамки, я сообщил:

— Ну, вот, с техникой безопасности мы уже покончили. Теперь самое время заняться дробным детектором.

— А может, устроим небольшой перерыв на обед? — предложил Селиванов.

— Ни в коем случае! — решительно пресёк я. Нам нужно провести ряд измерений обязательно по тест-таблице, до начала вечерней передачи, а уж остальные потребительские параметры можно будет проверять и в течение всей вечерней программы.

* * *

Следующие полтора часа я изводил его тем, что подключил звуковой генератор прямо к динамику и на полную катушку завывал, «прогуливаясь» по всему звуковому диапазону. Покончив с этим, я радостно проинформировал Селиванова, что теперь и дробный детектор в полном порядке, что и не преминул отметить галочкой в ТУ.

— Теперь нам нужно проверить качество чересстрочной развёртки. Вот вам лупа, садитесь прямо перед экраном и, постепенно передвигая её сверху вниз, сосчитайте число строк на экране. При правильном интерлессинге их должно быть триста двенадцать с половиной в каждом полукадре. Через две минуты повторите счет. По нормам ТУ при пяти последовательных измерениях число видимых строк не должно различаться на 1 %, то есть на 3,12 строки. Понятно? Тогда приступайте, а я для экономии времени буду пока измерять потребляемую от сети мощность.

* * *

Вечерние передачи закончились в половине двенадцатого ночи. К этому времени мы успели проверить почти четверть «обязательных» параметров. Выключая телевизор, я сказал Селиванову, что завтра приеду пораньше, часам к девяти утра.

— А нам обязательно проверять его на соответствие всем пунктам ТУ?

— Естественно! — бодро подтвердил я. Ведь я же должен отметить в акте, что телевизор полностью исправен, работает нормально, и у вас нет претензий ни ко мне, ни к телевизору.

— Но он, как будто, теперь и вправду работает нормально.

— Нормально??! Да он после всех проведённых регулировок работает так, как ни один другой после халтурной регулировке на заводе. Неужели вы думаете, что регулировщик на заводе может возиться с каждым телевизором по 12 часов? Ему на всё про всё отводится три с половиной минуты, а как вы думаете, за это время можно что-либо сделать качественно?

— Ну, тогда, быть может, мы укажем в акте, что провели все положенные регулировки?

— Как можно!!! — ужаснулся я. — А если вы через неделю заметите какой-нибудь пустяковый дефект и заявите, что мы провели испытания не по полной программе? Нет уж, лучше мы доведём дело до конца.

Селиванов с тоской поглядел на часы и вдруг решительно сказал:

— Давайте заполняйте акт, а я подпишу, что все необходимые измерения и регулировки выполнены в полном объёме и качественно.

— Ну, смотрите, вам виднее. А на будущее, в случае каких либо неполадок звоните сразу лично мне, мы приедем с такелажником и тогда уж проведем все регулировки по полной программе.

* * *

Звонки от Селиванова в Ателье внезапно прекратились, как отрезались.

— Что ты с ним сделал? Он хотя бы жив? — поинтересовался директор.

— Я же говорил, что попробую применить методику А.Невского.

— И что же это за методика? Я о ней никогда не слышал.

— Это очень старая методика, но весьма эффективная. Сам автор (его, кстати, зовут Александром) сформулировал её сущность следующим образом:

«А КТО С МЕЧЁМ К НАМ ПРИДЁТ — ОТ МЕЧА И ПОГИБНЕТ!

НА ТОМ СТОЯЛА И СТОЯТЬ БУДЕТ РУССКАЯ ЗЕМЛЯ!».

«ГРЕХОПАДЕНИЕ» ОТЦА ФЁДОРА.

В этот день я числился дежурным разъездным техником. Это означало, что никаких нарядов мне не полагалось, а следовало неотлучно находиться в ателье в полной боевой готовности на случай возникновения экстренных вызовов — по жалобе или к высокому начальству.

Пока таких обстоятельств не возникало, мы с Яковом Исааковичем — нашим кладовщиком — мирно играли в шахматы. Ситуация изменилась сразу после обеда.

У нас в Ателье три больших витринных окна, выходивших на улицу, поэтому изнутри хорошо видно, когда к Ателье подходят или подъезжают на машине. На этот раз к Ателье подкатил мотоцикл «Харлей». С него слез довольно колоритный мужчина и направился к нашей входной двери.

У меня давно выработалась привычка по первому взгляду на человека попытаться создать о нём некоторое, пусть очень поверхностное представление — по одежде, по походке, вообще по внешнему облику.

В данном случае для такого суждения было достаточно данных. Прибывшему мужчине было где-то между тридцатью и сорока, был он светло-рыжий, с длинными до плеч волосами и такой же рыжей небольшой бородой. На нём был длинный, ниже колен балахон чёрного цвета, напоминавший сутану католического священника, поверх которого была надета коричневая кожаная куртка. По этим внешним данным я бы, скорее всего, принял его за священнослужителя, если бы не мотоцикл. Как-то до сих пор мне не приходилось видеть самому или слышать от других, чтобы священники ездили на мотоциклах «Харлей».

Мужчина прошёл в приёмную и некоторое время о чём-то беседовал с Маргаритой, после чего Маргарита подошла ко мне и тихонько сказала:

— У тебя нет желания прокатиться на мотоцикле туда и обратно? Скорее всего, не бесплатно.

— Что, халтура?

— Да нет, наоборот, вполне официальная заявка на установку нового «Т-2», но мужик не хочет ждать две недели, а просит обслужить его прямо сейчас. И просьбу свою он уже подтвердил полусотней.

— А ежели здесь возникнет потребность?

— Я скажу, что ты только-только пошёл пообедать, а через час-полтора ты вернёшься. Мужик сказал, что это недалеко, хотя адрес называть не стал.

— Ну, раз уж ты получила аванс, не могу же я тебе отказать.

— Значит, договорились.

Я забрал свой чемоданчик и вышел в приёмную.

Мужик протянул мне руку и коротко представился: «Фёдор». Я спросил, куда мы направляемся, но он также лаконично ответил: «Здесь недалеко».

Ну, недалеко, так недалеко. Раз не хочет говорить, и не надо. Я обычно в собеседники не набиваюсь. Фёдор ловко закрепил мой чемоданчик на заднем багажничке, оборудованном специальными крепёжными ремнями, мы оседлали Харлей и двинулись в путь. Ехали мы и впрямь недолго, пока, миновав неохраняемые ворота, не свернули на территорию…

Хотя, знаете что? Если вы не возражаете, я, пожалуй, не буду уточнять, какого именно, а просто скажу, что мы свернули на территорию одного из… московских кладбищ. Фёдор ловко стреножил мотоцикл, отвязал мой чемоданчик и сказал: «Теперь я, пожалуй, кое-что вам объясню. Телевизор приобретен для нашего батюшки и будет установлен в одном из подсобных помещений в самой церкви, поскольку старик одинок и часто остается в храме после его закрытия. Телевизор я уже установил и подключил, но на комнатную антенну он работает из рук вон плохо, а особенно на первой программе. Мы с вами сейчас пройдём в храм через служебную дверь, поскольку в храме как раз идёт служба, и посмотрим, что можно предпринять. Только звук включать не будем, если вы не возражаете». Я не возражал, мы пересекли кладбищенский двор, обошли церковь с тыла и через маленькую арку со старинной дубовой дверью с надраенной бронзовой ручкой-бубликом проникли в полутёмное нутро, освещаемое тусклой сорокаваттной лампочкой под сводчатым потолком.

Миновав крохотный коридорчик, мы подошли к очередной дубовой преграде. Фёдор ловким движением задрал подол своей рясы, снял с пояса внушительную связку ключей, открыл дверь и жестом пропустил меня вперёд. За дверью обнаружилась очень современная жилая комнатка метров десяти-двенадцати, оборудованная финским холодильником «Розенлев», диванчиком, небольшим столиком, одним мягким креслом и столиком для телевизора, на котором действительно стоял новенький «Т-2». Под потолком была растянута стандартная комнатная антенна, какими комплектовались новые КВНы. Фёдор щелкнул включателем телевизора, не поворачивая при этом ручку громкости, и вполголоса сказал:

— Прошу! Только звук, пожалуйста, не включайте.

Десяти минут нам хватило на то, чтобы придти к единодушному заключению, что на комнатную антенну телевизор нормально работать не будет.

— Это я понял ещё вчера, — сообщил Фёдор. — Какие у вас будут предложения?

— Какие же могут быть предложения — нужна наружная антенна.

— Но вы же понимаете…

Тут только до меня дошла вся пикантность создавшегося положения. Действительно, установка наружной антенны не представляла из себя никакой проблемы, если бы в данном случае речь шла не о церкви.

— Да-а-а… я как-то сразу об этом не подумал.

— Вот именно!

Некоторое время мы оба помолчали.

— Даже не знаю, что вам сказать…, — начал было я, но Фёдор перебил меня.

— Поскольку другого решения нет, мы будем ставить наружную антенну. Но учитывая ситуацию… как бы вам это поделикатнее объяснить… Короче говоря, я уже разобрал фирменную антенну от телевизора, оставил только одни алюминиевые трубки, припаял к ним кабель и провел всю подготовительную работу. Сегодня ночью мы закрепим антенну… на кресте храма, а кабель пропустим через купол. Всю внутреннюю проводку я уже осуществил, останется только соединить два отрезка кабеля внутри купола.

— Мы — это кто конкретно? — уточнил я.

— Не беспокойтесь, — улыбнулся Фёдор. — В наружных работах вам принимать участие не придётся, но я бы настоятельно просил вас эту ночь провести с нами, дабы убедиться в правильности наших действий и работоспособности телевизора. Заверяю, что ваше присутствие будет хорошо оплачено.

* * *

После того, как стороны пришли к соглашению, был согласован график совместных действий. Мне надлежало вместе с чемоданчиком ровно в 11 вечера прибыть к воротам кладбища, где меня будет встречать Фёдор. Он действительно ждал меня в условленном месте, забрал мой чемоданчик и провёл вдоль кладбищенской ограды к неприметной калиточке, отперев которую одним из многочисленных ключей, повёл меня в сторону храма мимо рядов могил.

Интересно знать, многим ли из читающих этот рассказ доводилось ближе к полуночи бродить по пустынному и безлюдному кладбищу? Если не доводилось, настоятельно рекомендую испытать это на личном опыте. Уверяю, что воспоминания об этом сохранятся у вас надолго.

Церковь была безмолвна и величественна. В ночной темноте она казалась намного выше, а крест на вершине купола сиял серебром, отражая блеск полной луны. Мне стало как-то не по себе от сознания кощунственности предстоящей операции. Фёдор проследил за моим взглядом, понял моё состояние и, продолжая смотреть на крест, осенил себя крестным знамением и сказал:

— Господи! Прости нас грешных. Но ты же сам видел, что на комнатную антенну он работать не будет.

Объяснившись таким образом с Создателем, Фёдор уже вполне будничным голосом продолжил, обращаясь ко мне:

— Пусть эта сторона вопроса вас не беспокоит, с Господом мы всё уладим сами. А теперь нам предстоит подняться внутрь купола.

* * *

Не стану утомлять читателя техническими подробностями операции. Фёдор с двумя помощниками через смотровой люк в куполе выбрались на его поверхность, облачённые во вполне современную экипировку верхолазов. Надо признать, что предварительная подготовка к операции была проведена солидно и основательно, поэтому само крепление антенны заняло не более часа. Ещё полчаса ушло на маскировочные работы, заключавшиеся в том, что обе антенные трубки, детали их крепления и чёрный коаксиальный кабель были тщательно закрашены краской, не отличавшейся по цвету от самого креста.

По завершению наружных работ все трое вернулись внутрь купола, Фёдор молча вручил обоим помощникам нечто, после чего оба так же молча покинули купол по внутренней лестнице.

— Осталось соединить внешний и внутренний отрезки кабеля — резюмировал ситуацию Фёдор, — у меня здесь есть всё необходимое: паяльник, припой, флюс, изолента и лампа-переноска, так что прошу вас, приступайте.

Покончив с этим, мы спустились внутрь храма, через маленькую потайную дверцу проникли в келью старца уже из самого церковного зала и занялись телевизором. Перед тем, как его включить, Фёдор снова перекрестился, сказал «С Богом!» и добавил:

— Надеюсь, он будет на нашей стороне.

Фёдор не ошибся. Господь не только оказался на его стороне, но, как сразу же выяснилось, предвидя со свойственной Ему прозорливостью сегодняшнюю ситуацию, заранее, ещё при строительстве церкви, распорядился сориентировать церковный крест точно по направлению на Шаболовку. Следствием этой дальновидности оказался тот факт, что на новоиспеченную наружную антенну телевизор безукоризненно работал на всех трёх программах, в чём мы с Фёдором смогли убедиться уже на следующее утро, встретившись снова у ворот кладбища.

Я, впрочем, больше склонен отнести такую удачу к версии о том, что Господь, известный своей милостью, решил таким способом отблагодарить старого священника за многолетнюю верную службу.

GUTEN ABEND, ДОРОГИЕ ТЕЛЕЗРИТЕЛИ, FRAU UND MENSCHEN!

— Где ты болтаешься!? Срочно зайди к директору, он тебя ждёт, уже два раза спрашивал! — такими словами встретила Маргарита моё появление в Ателье.

— А что стряслось? Из милиции за мной приходили?

— Откуда я знаю? Я утром передала ему какое-то письмо, он через две минуты выскочил из кабинета с этим письмом в руках и потребовал, чтобы тебя немедленно разыскали.

— Не иначе, как товарищ Петлюра приобрёл новый телевизор, — предположил я, — ладно, я пошёл. Если через полчаса не вернусь с поля боя — считайте меня коммунистом.

— Где ты болтаешься?!!

На этот раз фраза прозвучала уже из уст директора. Он сидел за своим столом и читал какое-то письмо.

— Если это по поводу массового расстрела мною мирных жителей деревни Топтыгино. то они сами первые начали…

— Перестань паясничать! На-ка вот лучше, почитай, это как раз по твою душу. Ты же у нас главный специалист по части «сбрендивших» клиентов. Правда, на этот раз крыша поехала не у владельца, а у самого телевизора.

Он передал мне написанное на тетрадном листке письмо, и я прочёл следующее: «Здравствуйте, уважаемые товарищи специалисты из телевизионного ателье! Пишет вам радиолюбитель из деревни Большое Гридино Егорьевского района. От нас до Москвы больше ста вёрст, и телевизионные передачи до нас не доходят. Многие мужики привозили в деревню телевизоры, устанавливали антенны даже на пожарной каланче, но всё равно ничего не получалось. Так это дело и бросили. А я выписываю журнал «Радио», и в одном номере описывался случай, когда передачи принимали даже за 160 вёрст, правда, на специальную антенну и с дополнительным усилителем. Я точно по описанию соорудил такую антенну, сделал дополнительный усилитель, купил старый, без гарантии телевизор «Т2-Ленинград» и после небольшой переделки стал почти регулярно смотреть передачи первой программы. Вот уже, если не соврать, целый год смотрю. Иногда, правда, очень плохо бывает видно, как будто снег идёт на экране, но это ничего, можно терпеть. А с прошлой недели с телевизором что-то случилось непонятное. Он вдруг ни с того ни с сего во время передачи начинает говорить по-немецки, а иногда даже по-немецки поёт. Я, правда, немецкий язык совсем не знаю, только в школе проходил, но что телевизор говорит и поёт по-немецки, догадаться могу. Уважаемые товарищи специалисты! Как вы думаете, что это такое случилось с телевизором? Или может на телецентре какие-то специальные опыты проводят? Очень прошу вас подсказать мне своё мнение по этому вопросу. С нетерпением буду ждать вашего ответа. С глубоким уважением, Иван Фролов».

Я внимательно перечитал письмо ещё раз, отложил его на край стола, почесал в затылке и пожал плечами.

— Ну, что скажешь, академик?

— Просто не знаю, что и подумать. Судя по самому письму, не похоже, чтобы хозяин свихнулся или просто хочет над нами подшутить. С другой стороны, с чего бы это наш советский телевизор вдруг заговорил по-немецки, и при том только в одной отдельно взятой деревне?

— Вот и я не знаю. А поэтому, мой друг, собирай пожитки, бери ноги в руки и поезжай к товарищу Фролову, чтобы на месте установить диагноз.

— Ну почему опять я?! Как какая-нибудь глупость, так обязательно на мою шею! Давай хоть установим очерёдность!

— Ну, во-первых, ты у нас академик, во-вторых, это «Т2-Ленинград», в-третьих, никто кроме тебя иначе как по-русски ни бельмеса, а ты, насколько я знаю, не один год с живыми немцами работал, так что отличить немецкий от узбекского наверняка сможешь, а в-четвёртых, я уверен, тебе самому будет интересно, что же там на самом деле происходит. Надеюсь, я ясно излагаю?

Последний довод мне и самому показался серьёзным. Было и вправду интересно убедиться, что всё это письмо не выдумка и не розыгрыш, и что налицо какой-то необъяснимый на первый взгляд феномен.

— Ладно, я поеду. Только учти, что Егорьевск — это не Мытищи, так что завтра меня обратно не ждите.

— Ни завтра, ни послезавтра, даже если ты сочтёшь нужным, и через неделю тебя искать не будем, но постарайся выяснить все до конца, а я тем временем свяжусь с Шаболовкой и с НИИ-100. Чем чёрт не шутит, может, они и вправду проводят какие-то эксперименты.

* * *

Деревенька Большое Гридино только называлась «Большое». На самом деле, по нашим подмосковных меркам это была действительно деревенька с двумя-тремя десятками домов. Дом Ивана Фролова мне искать не пришлось: он был единственным, во дворе которого красовалось огромное сооружение — нечто среднее между вышкой для часового и опорой тридцатикиловольтной линии электропередач. Вышку венчала впечатляющая конструкция из нескольких двухэтажных ромбических антенн с рефлекторами и дефлекторами, осуществленная по всем правилам антенной науки и техники.

Я подрулил к калитке дома и посигналил. Первыми на сигнал с воем и лаем выскочили две беспородные дворняги, за ними с интервалом в пять минут появился и сам хозяин.

— Здравствуйте, вы Иван Фролов?

— Ну, я. А вы кто?

— Вы писали письмо в телеателье? Вот я и приехал разобраться, что к чему.

— Вот это да!!! — восхищенно выдохнул Иван. — Я и ответ-то не ожидал получить, а тут вдруг — сами, да ещё на машине!

* * *

В ходе почти часовой беседы Иван самым подробнейшим образом проинформировал меня как об истории создания единственного приёмного пункта московских телепередач в их деревне, так и обо всех технических сторонах дела. Он оказался довольно грамотным радиолюбителем, поэтому технических трудностей на пути нашего взаимопонимания не возникло. К счастью, он ещё в самом начале экспериментов завёл особый дневник, в котором отмечал условия и особенности приёма и качество передач почти за каждый день. Из дневника с очевидностью просматривалась определенная взаимосвязь качества и стабильности приёма от времени суток, и, в особенности — от времени года. А приблизительно с полмесяца назад в журнале появилась первая запись о том, что во время работы первой программы самым непредсказуемым образом, в разное время и с разной продолжительностью в передачу вклинивался немецкий голос и даже иногда пение на немецком языке. Причём иногда это длилось считанные секунды, а иногда продолжалось по 2…3 минуты, а потом бесследно пропадало так же неожиданно, как и появлялось.

* * *

В этот вечер мы с Иваном включили телевизор с самого начала вечерних передач, запаслись провиантом и сопутствующим товаром, уселись поудобнее на двух стульях около стола с твёрдым намерением не отходить от телевизора ни на шаг и ни на секунду, чтобы случайно не пропустить уникальное явление, ежели оно вдруг пожелает проявиться. Мы с интересом просмотрели фильм «Сказание о земле сибирской», дважды ознакомились с содержанием последних новостей и уже смотрели прямую трансляцию футбольного матча, когда на фоне захватывающего рассказа футбольного комментатора я явно услышал:

«In der Nacht ist der Mensch nicht gern alleine…».

— Ну!!! Что я говорил!!! — Иван чуть не подпрыгнул до потолка вместе со стулом. — Что я говорил!!! А мне никто из наших мужиков не верил! А эта баба и на прошлой неделе пела, только по-другому, слова другие были!

Мне не оставалось ничего иного, как признать совершенно невероятный факт. Наш родной советский телевизор действительно пел приятным женским голосом, который я без труда узнал. Это была немецкая кинозвезда Марика Рокк, и пела она популярную песенку из кинофильма «Die Frau meine Traume» (Девушка моей мечты), который я в своё время видел не один раз. До окончания передач телевизор ещё дважды заговаривал на чистом немецком языке. Первый раз голос звучал всего несколько секунд, и я не успел уловить содержания, а во второй раз нам с Иваном сообщили, что в Мюнхене к вечеру ожидается похолодание, а в Бонне возможен даже кратковременный снег.

* * *

Далеко за полночь, когда все передачи уже закончились, по моему настоянию мы с Иваном составили настоящий официальный акт за двумя подписями, в котором засвидетельствовали не только факт удивительного приёма, но и точное время и содержание принятой аудиоинформации. На отдельном приложении было представлено точное описание конструкции приёмной антенны, схема и конструкция антенного усилителя, осуществлённые Иваном изменения в схеме телевизора и географические координаты деревеньки Большое Гридино.

* * *

Все эти материалы вместе с сопроводительным письмом мы с директором Ателье направили в три разных адреса: в нашу вышестоящую организацию — Госрадиотрест, НИИ-100, занимавшийся проблемными вопросами перспектив развития телевидения в нашей стране, и в недавно организованный Московский Научно-Исследовательский Телевизионный Институт — МНИТИ.

Как мне в последствие удалось выяснить, по нашим материалам к Фролову выезжало несколько комиссий, которые также засвидетельствовали несколько случаев приёма сигналов звукового сопровождения от неизвестной немецкой телевизионной станции.

Кроме того, в одном из научных журналов появилась даже статья некоего профессора, который с высоконаучных позиций объяснил факт сверхдальнего приёма телевидения за тысячи километров особыми флуктуациями элементарных частиц в ионосфере Земли и в частности, во всех трёх слоях Хэвисайда, которые, к сожалению, наукой изучены ещё недостаточно.

О ТЕЛЕВИЗОРЕ, ТЕЛЕФОНЕ И БОЛЬШЕВИКАХ.

Среди моей многочисленной «элитной» клиентуры числилось много «звёзд первой величины» из самых различных социальных слоёв: народные артисты столичных театров, герои кинолент, директора крупнейших магазинов, члены правительства, министры, писатели — всех не перечислить. В моей записной книжке тех лет, которую я специально сохранил как реликвию, есть домашние адреса и телефоны Сергея Лемешева, Михаила Жарова, Клавдии Шульженко, Изабеллы Юрьевой, Льва Мирова, писателя Льва Кассиля, министров Серова, Щёлокова, Бенедиктова. Впрочем, сегодняшним читателям многие из этих имён вообще ни о чём не говорят, а некоторые вызывают лишь смутные воспоминания о том, что эти имена они где-то когда-то слышали.

Тот факт, что «букет» этих имён сконцентрировался в моей записной книжке, объяснялся довольно просто тем, что у многих из них были в эксплуатации не только наши отечественные радиоаппараты, но и привезённые «оттуда» импортные телевизоры, приёмники, магнитофоны, радиокомбайны, к обслуживанию которых наша официальная сервисная служба в то время была ещё не готова.

Одним из таких моих постоянных клиентов был Лев Михайлович Шаров. Для абсолютного большинства жителей нашей страны Лев Михайлович не представлял никакого интереса, а его служебная деятельность могла бы даже показаться пустяковой, несерьёзной и малоинтересной. Но для определённой категории граждан имя Льва Михайловича было не просто знакомо — в их оценке его рейтинг далеко превосходил рейтинги всех знаменитостей страны вместе взятых. Потому что Лев Михайлович был… что, думаете, угадаете? Напрасный труд, даже и не пытайтесь. Так вот, Лев Михайлович Шаров был начальником ДИЭЗПО, что в переводе с языка аббревиатур на нормальный русский язык означает Дирекция по Изданию и Экспедированию Знаков Почтовой Оплаты.

Звучит на первый взгляд немного странно, но отнюдь не внушительно и даже на первый взгляд где-то перекликается с хорошо знакомым ДЭЗом — дирекцией эксплуатации зданий. Но если вместо каких-то знаков почтовой оплаты сказать попросту, по-русски «почтовые марки», то тогда вы сразу смекнёте, что Лев Михайлович был Королём, Президентом, Цезарем, наконец — Императором и Властелином огромной империи, которая называлась филателией.

В империи Льва Михайловича только у нас в стране насчитывалось несколько десятков миллионов подданных, филателистическая жизнь которых целиком и полностью зависела исключительно от него, поскольку только он один, Лев Михайлович Шаров, единолично решал, когда, сколько и каких именно марок будет выпущено в стране, где, когда и в какие часы будут осуществляться спецгашения этих марок и особых «тематических» конвертов.

Власть его внутри своей империи была безгранична и не шла ни в какое сравнение с властью государственных особ любого ранга. Над ним практически не было никакого руководства, хотя формально ДИЭЗПО входило в структуру министерства Связи, и когда, например, Леонид Ильич Брежнев желал лично побеседовать со Львом Михайловичем Шаровым, то во время таких бесед посторонних, как принято говорить, просили удалиться, и содержание их бесед оставалось между ними. А такие беседы происходили не так уж и редко и обычно предшествовали выездам Генсека за рубеж, поскольку последний любил не только получать дорогие подарки, но и сам выступать в роли дарителя уникальных и раритетных «знаков почтовой оплаты».

Иногда, будучи в особо хорошем расположении духа, Лев Михайлович, с которым у нас сразу же установились неформальные дружеские отношения, одаривал и меня царскими подарками вроде альбома с маркированными конвертами с изображениями всех советских космонавтов, начиная с Гагарина, с их личными подписями (не факсимильными, а именно подлинными, собственной авторучкой!) или конвертами со спецгашениями на борту космических кораблей и орбитальной станции «Мир».

Однако вернёмся всё же к теме нашего рассказа. Итак, в один прекрасный день мне на работу позвонил Лев и попросил оказать ему помощь: его вышестоящему начальнику вечером привезли какой-то заумный музыкально-телевизионный центр с инструкцией на японском языке и к нему целую коробку разных шлангов, в которых он сам никак не разберётся. Ещё Лев сказал, что через 10 минут заедет за мной, а от меня мы заедем к «шишке».

Он и вправду приехал уже через 10 минут, и мы отправились на Старую Площадь. По дороге я спросил, откуда вдруг у него появилось «вышестоящее начальство»?

— Вообще-то мы формально подчиняемся напрямую министру связи, но фактически он в наши дела вмешиваться не имеет права, а курирует нас начальник управления связи ЦК КПСС, — пояснил Лев, — вот к нему-то мы сейчас и едем.

В здании ЦК нас уже ожидал провожатый, с которым мы, получив заранее оформленные пропуска, поднялись на лифте, не помню уж на какой этаж. Перед входом в коридор у нас ещё раз очень внимательно проверили пропуска и паспорта, придирчиво определили степень сходства наших лиц с изображениями на фото и, наконец, впустили в святая святых.

Начальник управления показался мне несколько тучноватым и почти сердитым: возможно, впрочем, что в этот день в его ведомстве что-то было не так или он остался недоволен телефонным разговором, поскольку в момент нашего появления он что-то писал правой рукой, а в левой, лежащей на столе, сжимал телефонную трубку.

Увидев нас, он молча положил трубку на рычаг одного из, по крайней мере, десяти телефонов и коротко бросил, указав на целую галерею стульев:

— Прошу!

Затем взглянул на стоявшие в углу большие напольные часы в роскошном деревянном футляре, показывавшие без четверти одиннадцать, добавил:

— К сожалению, у нас есть только десять минут. Успеете рассказать, что к чему? Я захватил с собой эти иероглифы, но, к сожалению, в инструкции нет картинок, а я с этой техникой раньше не встречался.

К счастью для нас всех, я уже сталкивался с таким аппаратом в Торговой Палате, поэтому я попросил лист бумаги, пронумеровал в инструкции все блоки и все шланги и на листе пометил русскими буквами, что с чем следует соединять, а также как пользоваться сенсорной кнопочной станцией для управления комбайном.

— Вот и отлично! — сказал он. — Сейчас я, к сожалению, занят и не смогу с вами поехать, так что вы со Львом Михайловичем поезжайте ко мне домой одни, все подсоедините, отрегулируйте, а вечером часов в десять я позвоню вам домой, если что-нибудь будет неясно.

— Эго не поздно? — добавил он, повернувшись ко мне.

— Это не поздно, — ответил я, — но боюсь, что из этого ничего не получится, так как у меня нет домашнего телефона.

— Нет телефона??! — казалось, он был не просто удивлён, но потрясён моим заявлением. — Почему нет??!

— Видите ли, мы только что получили квартиру в новом районе, и там ещё нет телефонной подстанции.

Здесь я должен объяснить нашим сегодняшним читателям, что в те годы получить личный телефон можно было только единственным путём — записавшись в общую очередь и отстояв в ней минимум полтора-два года. При этом никаких льгот и привилегий на эту очередь не распространялось, а в районах новостроек, как в моём случае, где ещё не было собственной АТС, даже не производилась запись желающих в очередь.

После этого моего сообщения, он молча оторвал от блокнота листок, протянул его мне и сказал:

— Напишите ваш полный адрес.

Я написал, хотя и не понял, для чего это надо. Он, в это время не оборачиваясь, снял наощупь трубку с одного из телефонов, взял у меня написанный листок и, ни к кому не обращаясь, просто продиктовал в трубку мой адрес. Затем подождал не более минуты, так же молча кивнул, приписал что-то на моей шпаргалке, после чего положил трубку на рычаг, переписал с моего листка что-то к себе в блокнот и вернул мне мою записку.

— Вот здесь номер вашего домашнего телефона.

И, вставая из-за стола, добавил:

— Так я сегодня вечером позвоню. А теперь извините, мне нужно идти.

* * *

— Послушай, Лев, это что, розыгрыш? — спросил я, когда мы сели в машину. — Я же ясно сказал, что у нас там нет ещё даже АТС.

Лев засмеялся и весело ответил:

— Раз сказал, что позвонит, значит позвонит. В этом здании трепачей не держат. И потом, разве ты забыл, что «… нет таких преград, которые бы не могли преодолеть большевики»?

И, уже посерьёзнев, добавил:

— Можешь не сомневаться, к вечеру телефон у тебя будет. Я знаю, кому он давал указания — это прямой телефон моего шефа, Псурцева — министра связи. Кстати, дай-ка я перепишу к себе твой номер…

* * *

Когда вечером я вернулся домой, меня встретила перепуганная дочка.

— Слушай, пап! Тут без тебя приходили какие-то три мужика и сказали, что будут ставить телефон. Я сначала не хотела их пускать, но они назвали твою фамилию, и я их пустила. Они и правда поставили телефон и при этом всё допытывались, что ты за шишка, потому что их послал лично министр.

— Но куда же они его подключили то?!! — воскликнул я.

— А они приехали с такой здоровенной пожарной лестницей и сказали, что пока протянут воздушку-времянку в МИФИ. А телефон и вправду работает, я уже звонила бабушке, а она — мне!

* * *

После этого случая я почти уверовал в то, что в нашей стране для истинных большевиков и впрямь нет непреодолимых преград. Если, конечно, при этом исходить из того, что понятие большевик является производным не от слова большинство, а от слова БОЛЬШОЙ.

СИНЯЯ БОРОДА.

Дело было в августе 1954 года, когда среди широкой публики о цветном телевидении не было даже и разговоров. Этой проблемой только-только начинали заниматься на уровне научных исследований в московском НИИ-100, да ещё, пожалуй, в лаборатории московского радиозавода, который тогда тоже носил «секретное" название «почтовый ящик № 383». На заводе этой темой подпольно, партизанскими методами занимался горячий энтузиаст «цветной» проблемы, исключительно грамотный инженер-конструктор Лев Давыдович Фельдман.

Идеей-фикс Фельдмана было создание цветного телевизора на базе серийного КВН 49. К этому моменту, как за рубежом, так и в СССР, проводились интенсивные поисковые работы по выбору оптимальной системы такого телевидения. Две главные ветви этих поисков и два основных направления были представлены взаимоисключающими, альтернативными системами. Первая, так называемая «совместимая», система с одновременной передачей трёх основных цветов позволяла смотреть чёрно-белые передачи на серийном цветном телевизоре, а цветные передачи, правда, в чёрно-белом изображении, на обычных чёрно-белых телевизорах. Главным недостатком системы была необходимость наличия специальных «цветных» трёхлучевых кинескопов, производство которых при существовавших в то время технологиях представлялось нереальным или, по крайней мере, весьма проблематичным.

Вторая, «несовместимая» система с последовательной передачей трёх цветов никак не укладывалась в рамки существующих стандартов, поскольку требовала втрое более высоких частот строчной и кадровой развёрток и наличия специальных, вращающихся перед экраном дисков с чередующимися светофильтрами. Зато полноценное цветное изображение воссоздавалось при помощи обычного чёрно-белого кинескопа.

Обе системы имели свои достоинства и свои недостатки, поэтому спор очень долго не мог разрешиться в пользу какой-либо одной из систем. Впрочем, физическое отсутствие в то время специальных «цветных» кинескопов склоняло чашу весов в пользу «механического» телевидения, поэтому уже к середине 50-х годов в Москве начались пробные передачи «несовместимого» цветного телевидения с последовательной передачей цветов.

Я уже рассказывал о парадоксах этой системы («байка № 7» под названием «Мистическое число девять»). Тем не менее, эксперименты в этой области продолжались достаточно долго. Одним из первых реально работающих цветных телевизоров стал «монстр», настоящее чудовище, созданный Львом Фельдманом на базе обычного серийного КВН–49 с переделанными системами развёрток.

Перед экраном телевизора был смонтирован устрашающего вида диск, диаметр которого превосходил размеры всего телевизора. Диск состоял из девяти чередующихся светофильтров — красного, зелёного и синего из прозрачного целлулоида, вращавшегося синхронно с последовательной передачей цветов на телецентре, так что в любой момент времени можно было наблюдать один и тот же кадр в каком-либо одном из цветов. Однако при большой скорости вращения диска из-за инерционности зрения все три отдельные «разноцветные» изображения сливались в одно единое полноценное многоцветное изображение.

Вся конструкция при первом взгляде на неё вызывала суеверный трепет: диск при большой скорости вращения угрожающе гудел, поэтому на случай его возможного механического разрушения он вместе с синхронным двигателем был заключён в глухой металлический кожух, в котором на уровне кинескопа было вырезано «смотровое окошко».

Эти эксперименты очень скоро показали нежизнеспособность несовместимой системы, поэтому через какое-то время эксперименты с этой системой были прекращены, а все силы перенацелены на работы с совместимой системой.

* * *

Я не случайно так подробно рассказал вам о предыстории начала регулярного цветного телевещания у нас в стране, чтобы вам стала более понятной история, с которой начинается эта байка. Чтобы вернуть вас к началу этой истории, я даже повторю самую первую фразу:

«Дело было в августе 1954 года, когда среди широкой публики о цветном телевидении не было даже и разговоров». В этот день у меня было пять нарядов, четыре из которых я уже выполнил. Последним был «Т2-Ленинград» у очередного «нового» клиента в доме № 8 по улице Горького, прямо напротив здания Моссовета.

Почему «нового»? Потому что вся улица Горького от Манежа до Белорусского вокзала с самого начала деятельности нашего первого в Москве Телеателье была негласно закреплена за мной, и большинство постоянных клиентов в этом районе были моими клиентами.

Публика в этом «микрорайоне» проживала в основном элитная, поэтому немудрено, что моим постоянным клиентом оказался чуть ли не весь московский «бомонд». Достаточно назвать такие фамилии, как популярные кино- и театральные актёры Михаил Жаров, Игорь Ильинский, Сергей Лемешев, Борис Ливанов, главный дирижёр Большого театра Юрий Файер, эстрадники Изабелла Юрьева, Клавдия Шульженко, Лев Миров, детский писатель Лев Кассиль и многие другие, всех не перечислить.

На мою долю выпало «курировать» их телевизоры на протяжении нескольких лет, а поскольку в те времена телевизоры не отличались высокой надёжностью, наше общение со «звёздами» носило довольно регулярный характер, и большинство моей клиентуры при необходимости обращалось ко мне лично, по домашнему телефону, минуя заявки через ателье, где существовала железная очередь на вызов мастера, независимо от ранга клиента.

Вот поэтому наличие официального наряда в дом № 8 по улице Горького в сочетании с незнакомой фамилией клиента однозначно указывали на то, что клиент «новый».

Я посмотрел в графу «заявленная неисправность» и прочёл: «нет звука».

— Наверняка немец, и наверняка 6П6С, — подумал я.

Здесь будет уместно объяснить причину моего умозаключения. Слово «немец» относилось не к клиенту, как вы могли подумать, а как ни странно — к телевизору «Т2-Ленинград». Дело в том, что в конце сороковых — начале пятидесятых годов производство телевизоров «Т2-Ленинград» помимо ленинградского завода им. Козицкого было организовано и налажено на территории оккупированной Германии, в Саксонии, где специально для этого в городе Радеберг был восстановлен (а скорее построен заново) радиозавод, продукция которого безвозмездно поставлялась в СССР в счёт репараций.

Телевизор был повторен один к одному, и отличить его от нашего отечественного можно было лишь по двум признакам: маленькой эмблемке с русскими буквами «СВР» и по «немецким» радиолампам, которые были немецкими лишь по месту их изготовления, а на самом деле полностью повторяли наши отечественные лампы, включая их русские названия.

Аббревиатура «СВР» расшифровывалась как «Саксен-Верк, Радеберг», что же касается радиоламп, то их производство также было организовано в Германии на тех же принципах. Немецкий ламповый завод воспроизводил практически полностью всю номенклатуру отечественных радиоламп и кинескопов, поэтому «свои» телевизоры немцы полностью комплектовали «своими» же лампами и кинескопами. А поскольку период освоения новой продукции, как правило, связан с невысоким качеством этой продукции, «немецкие» лампы на первых порах выходили из строя значительно чаще наших родных.

* * *

Все мои рассуждения о возможной неисправности оформились, пока я поднимался на третий этаж, и к моменту, когда я позвонил в дверь, я был уже готов держать пари один к десяти, что окажусь прав. Дверь мне открыл, как я и предполагал, незнакомый мужчина лет пятидесяти, в домашнем халате и с палочкой, на которую он опирался. Я проследовал вслед за ним в гостиную, в которой на красивом полированном столике из ореха стоял работающий «СВР». Телевизор, как и следовало ожидать, молчал, а на экране…

Нет, вот так просто взять и сказать, что я увидел на экране, было бы непростительно, поскольку сегодняшний читатель этих строк просто не понял бы моего тогдашнего состояния. На экране нашего родного чёрно-белого «Ленинграда» был фантастический кадр: на ярко-жёлтом песчаном берегу в соблазнительных позах лежали красивые девушки с ярко-апельсиновым цветом загара и смотрели вдаль, где жёлтый песчаный пляж плавно и постепенно переходил в светло-зелёную морскую гладь, по которой величественно скользили несколько светло-зелёных яхт с такими же светло-зелёными парусами. А дальше, на линии горизонта, зелёная морская гладь уступала место голубому небу, по которому летали диковинные птицы голубого цвета с широко распластанными голубыми крыльями.

Вот вы, мой уважаемый сегодняшний читатель, попытайтесь мысленно перенестись в 1954 год, встаньте на моё место и попробуйте оценить моё тогдашнее состояние.

Пока я стоял с широко разинутым ртом, картинка на экране «Ленинграда» поменялась, и вместо фантастического пейзажа весь экран заняло лицо бородатого профессора, который ритмично открывал и закрывал рот, время от времени покачивая гривастой головой. У профессора была ярко-рыжая борода, бледно зелёное, измождённое неведомой болезнью лицо и… ярко-голубая шевелюра.

* * *

Ну, и какие версии вы, уважаемые читатели, можете выдвинуть, а? Не тратьте время зря. В основе разгадки этого феномена лежит не наблюдающаяся нигде в мире, кроме нашей России-матушки, способность русского мужика совершать немыслимые изобретения, компенсирующие допотопный уровень нашего быта на фоне достижений остального цивилизованного мира. Как в своё время неистребимое желание во что бы то ни стало увеличить размер изображения привело к созданию водно-глицериновой линзы, так и желание первыми увидеть цветное изображение на экране чёрно-белого телевизора подвигло наших Кулибиных из родной системы «Промкооперация» на изобретение… прозрачных трехцветных светофильтров на основе… непроявленных и «смытых» рентгеновских плёнок.

На отмытую от эмульсии плёнку наносились три цветные полосы жёлтого, зелёного и голубого цвета из прозрачных красителей на основе бесцветного цапонлака. Готовые плёнки обрезались под два стандартных размера: для телевизоров КВН и для «Т2-Ленинград», окантовывались и продавались населению по вполне доступной цене.

Плёнки обладали совершено замечательным свойством: если их переворачивали «вверх ногами», можно было без труда превратить голубые волосы профессора в ярко-рыжие, а его рыжую бороду — в тёмно-синюю, как у героя известного литературного произведения. А если ограничить поворот плёнки углом в 90 градусов, достигался ещё больший эффект: левое ухо профессора становилось жёлтым, правое — синим, а лицо продолжало оставаться болезненно-зелёным.

* * *

Вот с такими чудесами приходилось порой сталкиваться старым телемастерам в те далекие годы середины прошлого века.

МЭК — ЗНАЧИТ «МЕЖДУНАРОДНАЯ ЭЛЕКТРОТЕХНИЧЕСКАЯ КОМИССИЯ».

Прошло немного лет после начала «Телевизионной эры», и вот уже телевизор перестал быть диковинкой и достоянием избранных. Отрасль росла и развивалась гигантскими темпами, заполняя новую огромную нишу в нашей жизни. Если в 1948 м году в стране был один-единственный телевизор марки «Т-1 Москвич», а год спустя число моделей увеличилось до двух, пополнившись легендарным КВНом, то уже через десять лет, к концу 1959 года в стране работали более двадцати радиозаводов, выпускавших в общей сложности 76 (!) разных моделей, в том числе 9 телерадиол, включая аппараты консольного типа и один проекционный телевизор «Москва», воссоздававший телевизионное изображение на экране фантастических по тем временам размеров: 0,9 х 1,2 метра! Одно время на базе этого телевизора был организован специальный телевизионный кинотеатр на территории московского сада «Эрмитаж», в котором ежевечерне проводились телесеансы, как в обычных кинотеатрах. Одновременно с насыщением внутреннего рынка широко развивался экспорт наших телевизоров во многие зарубежные страны. К примеру, отечественные телевизоры «Темп-6М» и «Темп-7М» пользовались большой популярностью у телезрителей Англии, Болгарии, Румынии, Финляндии, Эквадора, Монголии, Кореи, Ирана, Колумбии, Судана. За 7 лет в эти страны было продано свыше миллиона телевизоров!

Однако к чему я всё это вам рассказываю? А к тому, что выход СССР на международный рынок телепродукции потребовал от наших производителей соблюдения неких установленных к тому времени норм на экспортируемую продукцию. Нормы эти для нашей страны были в значительной мере непривычными, поскольку существенно отличались от внутренних ГОСТов. Но дальнейший экспорт в большинство развитых стран прямо упирался в необходимость соответствия всех параметров наших телевизоров этим узаконенным европейским нормам. Так что, волей-неволей перед нашей радиопромышленностью ребром встал вопрос: хочешь экспортировать? — будь добр, соответствовать всем требованиям МЭК.

И что это ещё за МЭК? А МЭК — это, оказывается, аббревиатура названия специальной международной организации — Международной Электротехнической Комиссии со штаб-квартирой в шведской столице, городе Стокгольме. В соответствии с Международной конвенцией, подписанной всеми странами-участницами, любая электро- и радиотехническая продукция, произведённая в любой из входящих в МЭК стран, должна отвечать единым требованиям МЭК по всем без исключения параметрам, которых оказалось не меньше, чем у нас ГОСТов, но в отличие от ГОСТов эти требования в большинстве своём были более суровыми, чем наши отечественные. И особенно они свирепствовали в отношении всего, что касалось безопасности общения потребителя с любым прибором или аппаратом. Волей-неволей, нашей стране пришлось вступить в эту комиссию и пересмотреть большинство отечественных ГОСТов, приведя их требования в соответствие с требованиями МЭК. И именно на этой почве возникла совершенно немыслимая, курьёзная ситуация, о которой, собственно, и будет наш рассказ.

* * *

Я в то время уже работал конструктором на Московском Радиозаводе, выпускавшем помимо оборонного заказа (навигационной аппаратуры) так называемый «ширпотреб» — телевизоры марки «Темп». В обеденный перерыв Главный Конструктор телевизоров Давид Самуилович Хейфец велел всем собраться в самой большой лаборатории отдела и сообщил:

— Вот что, ребята. С января следующего года наша страна вступает в МЭК, в связи, с чем нам предстоит в оставшиеся три месяца засучить рукава и провести заново все без исключения полномасштабные испытания на соответствие наших телевизоров требованиям этой самой МЭК.

— Во что, извините, Вы сказали, мы вступаем? — спросил один из наших инженеров-шутников, демонстративно поднимая ногу и заглядывая на подошву своего башмака.

— Кончай ёрничать, умник! Я посмотрю на твой юмор, когда начнёшь проводить эти самые испытания. А что касается МЭКа, то я всем вам не завидую, когда вы с ним начнёте близко знакомиться. А знакомиться вы с ним можете начать уже сейчас, если конечно свободно владеете шведским языком.

— Это ещё в каком смысле?!! — заорали мы едва ли не хором.

— А в том смысле, что шведы не могут сами переводить свои труды на языки всех стран, входящих в МЭК, поэтому в каждую страну рассылают по несколько экземпляров так называемых «протоколов МЭК» на шведском языке, а уж переводами каждая страна должна заниматься самостоятельно.

— Впрочем, лично вам это не грозит, поскольку наше министерство с помощью Всесоюзной Торговой Палаты сделало такие переводы для каждого радиозавода. Так что прямо сейчас приступайте к изучению графика, в котором между всеми работниками отдела распределены обязанности по проведению конкретных испытаний и жёсткие сроки, о нарушении которых и думать не моги!

На мою долю досталось проведение всех видов так называемых «транспортных испытаний». В их число входили стендовые испытания на ударную и вибрационную тряску и реальную транспортировку в кузове грузовика на специальном бездорожном полигоне. Но в соответствии с требованиями МЭК эти испытания дополнялись новым для нас испытанием: бросанием полностью упакованного телевизора вместе с коробкой на бетонное основание, после которого в телевизоре не должна была нарушаться ни одна из его функций, или изменяться какой либо из параметров. Я получил в первом отделе ксерокопию инструкции по методике проведения этого испытания и уселся за её изучение.

Инструкция была предельно краткой и умещалась на одной страничке. В ней было сказано буквально следующее: «Из каждой партии подготовленных к отправке потребителю телевизоров (не менее 100 штук) надлежит изъять случайным отбором три экземпляра и подвергнуть их испытанию на ударную прочность. С этой целью телевизор в упаковке подвергается бросанию на бетонное основание с высоты в 5 метров не менее двадцати раз, после чего упаковка вскрывается, а телевизор подвергается инструментальному контролю по 24 параметрам (перечень прилагается). По результатам испытаний составляется официальный протокол. В случае если хотя бы в одном из телевизоров наблюдается отклонение хотя бы по одному параметру, испытанию подвергается удвоенное число телевизоров. При повторении результата отгрузка телевизоров приостанавливается до выяснения причин неудовлетворительных результатов испытаний».

Инструкция как инструкция. Толковая и лаконичная. Всё понятно и вразумительно. На всякий случай я перечитал её ещё раз. Никаких неясностей. Впрочем, при повторном прочтении что-то такое неуловимое насторожило меня. Я принялся читать в третий раз уже предельно внимательно, пока не прочёл: «…подвергается бросанию на бетонное основание с высоты пять метров не менее двадцати раз…"???!!! Что ещё за вздор! Что значит — с высоты в 5 метров. Это что, из окна второго этажа, что ли?

Я перечитал инструкцию ещё не менее 10 раз и даже посмотрел её на свет — не опечатка ли это? Ничего подобного. Чёрным по белому сказано — 5 метров! Не одна буква «М», а всё слово — метров. Я забрал инструкцию и отправился к Хейфецу.

— Давид Самуилович! Я изучил инструкцию и готов начать испытания.

— Ну, таки и начинай, за чем остановка?

— Да нет же, я не против, но, может, вы тоже на неё взглянете?

— Ну, давай взгляну. Тебе что-нибудь непонятно?

С этими словами он пробежал инструкцию глазами и вернул её мне. Так же, как и я, при беглом ознакомлении он не заметил никаких подвохов.

— Чего ты хочешь от меня?

— Я предлагаю вам лично поприсутствовать при этом испытании. Обещаю, что вы испытаете незабываемое ощущение.

— В каком смысле?

— А вы попробуйте ещё раз прочитать инструкцию, только не бегло, а вдумываясь в каждое слово.

С озадаченным видом он снова перечитал бумажку и, хотите верьте, хотите нет, опять не нашёл в ней ничего необычного. Точно так же, как и я сам.

— Ну и чего тебе здесь не нравится?

— Мне-то всё нравится, а вот телевизору может не понравиться, если его будут 20 раз выбрасывать из окна третьего этажа и после этого требовать, чтобы он нормально работал.

Хейфец буквально вырвал инструкцию из моих рук и снова перечитал её.

— Чушь собачья! Ясное дело, что здесь опечатка.

— Полностью с вами согласен, но тогда у меня возникает вопрос: а мне-то всё же с какой высоты его бросать?

— Ясное дело, с…

Он осекся на полуслове.

— Ну, так всё же?

— Ты давай, позвони в техотдел министерства и спроси у них.

— Уже звонил.

— И что они сказали?

— Они сказали, что поскольку инструкция согласована с Госстандартом и утверждена их председателем, нашим министром и директором Всесоюзной торговой палаты, все испытания должны проводиться в строгом соответствии с текстом инструкций без каких либо отступлений.

— Но ты сказал им, что здесь напечатан явный абсурд?

— Сказал, на что мне посоветовали не умничать и не подвергать сомнению компетентность нашего руководства.

— Чертовщина какая-то! Соедини-ка меня с техотделом министерства, мы сейчас это дело уточним.

Я соединил. Хейфец начал было объяснять собеседнику, в чём дело, но его, очевидно, перебили, поскольку он замолчал на полуслове и только изредка кивал головой. Потом сказал «понятно» и положил трубку. Я вопросительно поглядел на него, и он с явно растерянным видом сказал:

— Они всё проверили, сверили утверждённые переводы со шведским оригиналом, и в нём тоже указано пять метров.

— И что будем делать?

— Что делать? Будем проводить испытания по инструкции, а в Главк пошлём письменный запрос.

— Но я могу вам заранее предсказать результат.

— Тебе что посоветовали? Не умничать? Вот и не умничай.

* * *

Утром следующего дня, вооружившись десятиметровой рулеткой, мы с двумя такелажниками отмерили от уровня дворового асфальта ровно пять метров в высоту и удостоверились, что как раз на этом уровне расположено окно одной из лабораторий ОГК. По накладной, подписанной Главным инженером завода, со склада были получены три новеньких телевизора «Темп‑3», проверенные и принятые ОТК и упакованные в картонные коробки. Телевизоры доставили в лабораторию, после чего Хейфец велел приостановить «процесс» и лично отправился к Главному инженеру завода. Он отсутствовал более часа, а вернувшись, сообщил, что главный велел выполнять указания Главка и проводить испытания в строгом соответствии с инструкцией. Вид у Хейфеца при этом был соответствующий.

Я спустился во двор и самолично, с помощью двух такелажников установил под окном лаборатории верёвочное ограждение с десятиметровым «запасом» — так, на всякий случай. К этому моменту из-за «утечки информации» уже ползавода знало о предстоящем событии, поэтому во дворе собралась большая толпа зевак. Хейфец заметно нервничал.

— Ну, так что? — спросил я в последний раз.

Хейфец вяло махнул рукой и сказал:

— Давай!

Двое такелажников подняли на руках первую коробку, высунули её в проём окна и отпустили. Через две секунды, показавшиеся всем нам вечностью, за окном прогремел мощный взрыв.

* * *

Я понимаю, что сегодняшним читателям очень трудно в это поверить, но проведённое расследование показало, что аналогичные испытания были проведены на всех без исключения заводах, выпускавших телевизоры, и большинство заводов представило в Главк протоколы, из которых следовало, что все телевизоры успешно прошли все виды испытаний по новой методике МЭК. Только главный инженер Воронежского радиозавода по простоте душевной честно доложил, что при испытании телевизора «Воронеж» на бросание с высоты в пять метров он «…разбился вдребезги, что и следовало ожидать из-за несуразности указанных в инструкции требований…». И только после того, как в город Стокгольм была откомандирована специальная делегация Госстандарта, удалось установить, что в шведский подлинник, предназначенный для СССР, вкралась мелкая опечатка — в сокращении обозначения «см» оказалась непропечатанной первая буква, а в торговой палате в процессе технического перевода проявили чрезмерное усердие, написав вместо оставшейся буквы «м» слово «метр». Чтобы, значит, ни у кого не возникло сомнений.

КУКАРАЧА.

У меня неплохая коллекция грампластинок, которую я начал собирать ещё в первые послевоенные годы. В ней немало раритетных дореволюционных шеллачных дисков немецкого, польского, английского, венгерского производства. Гордость коллекции — отечественные пластинки как официального, так и «подпольного» изготовления на так называемых «рёбрах», т. е. записанные в домашних условиях на использованных рентгеновских снимках и содержащие запрещённые в те годы песни Высоцкого, Окуджавы, Визбора, Галича. Есть и самые последние стереограмзаписи на «долгоиграющих» винилитовых дисках.

Чтобы легче ориентироваться в коллекции, все пластинки пронумерованы и занесены в каталог. Как-то недавно, просматривая свой каталог, я совершенно случайно задержал взгляд на пластинке известного советского эстрадного и киноартиста Леонида Утёсова с его личным автографом.

Среди ряда песен в его собственном исполнении на диске были две или три песни в исполнении его дочери — Эдит Утёсовой, в том числе очень популярные в те годы «хиты» — песни «Пожарный» и «Кукарача». В последней из них некая легкомысленная девчонка присвоила себе завораживающее слух, загадочное, интригующее имя — Кукарача, а чем это обернулось в финале, говорилось в тексте самой песни:

От обиды чуть не плачу,

У меня в груди вулкан:

Он сказал, что Кукарача -

Это просто… таракан!

За Кукарачу, за Кукарачу.

Я отомщу.

Я не заплачу, нет, не заплачу,

Но обиды не прощу!

Вот такая трагикомичная история. Но мне слово «Кукарача» вдруг напомнило другую историю, вовсе не трагикомичную, а скорее детективную, которая вполне могла закончиться большим международным скандалом, не говоря уже о лишении должностей и партбилетов нашего Министра, начальника Главка, директора завода и других высокопоставленных «шишек».

Впрочем, закончилась эта история вполне благополучно. Но произошло это исключительно благодаря тому, что решение по этому вопросу было принято в приватной беседе после двух бутылок армянского коньяка и кубинского рома Генеральным секретарем ЦК КПСС Никитой Сергеевичем Хрущёвым и Команданте Острова Свободы Фиделем Кастро на личной вилле последнего, где он принимал в качестве почётного гостя нашего Генсека.

Оба высоких руководителя от души посмеялись над нешуточным ЧП, разразившемся на Острове из-за типично «совкового» головотяпства, в основе которого лежало наше врожденное желание перестраховаться, боязнь «…как бы чего не вышло…» и страх лишиться партбилета.

Вот об этой истории и пойдёт сегодня речь.

* * *

Я уже упоминал в одной из предыдущих историй, что в 60-е годы прошлого века на отечественном радиорынке самыми популярными моделями «чёрно-белых» телевизоров безоговорочно были модели «Темп-6М» и «Темп-7М» с экранами в 47 и 59 см. Эти модели выпускались Московским радиозаводом с 1965 по 1972 год и были действительно самыми лучшими, самыми надёжными и стабильными аппаратами, отвечавшими самым высоким требованиям не только отечественных, но и зарубежных стандартов.

Неудивительно поэтому, что львиная доля выпускавшихся аппаратов шла на экспорт в такие страны, как Англия, Болгария, Румыния, Финляндия, Эквадор, Монголия, Корея. Иран, Колумбия, Судан. А в Пакистане и Иране были даже построены заводы, выпускавшие эти модели.

За 8 лет было выпущено и продано свыше миллиона «Темпов». При этом на проданные телевизоры практически не поступало рекламаций — телевизоры одинаково надёжно работали как в странах с суровым северным климатом — Канаде, Швеции. Финляндии, так и в странах с тропическим климатом — Индии, Китае, Пакистане, Турции.

А тут вдруг как гром среди ясного неба…

* * *

Впрочем, лучше вернёмся к началу этой истории и расскажем всё по порядку, по мере развития событий. В один прекрасный день директор нашего завода Дмитрий Евгеньевич Глаголев вызвал к себе Главного конструктора телевизоров Давида Самуиловича Хейфеца и сказал ему, что через аппарат ЦК поступило указание срочно, в течение месяца, подготовить к отправке на Кубу 10 тыс. телевизоров. Среди них должно было быть 5 тыс. «Темп-6М» и столько же «Темп-7М» с так называемым «Американским» стандартом: 525 строк, 60 кадров, УПЧ звука 5,5 МГц и т. п.

При этом предлагалось особое внимание обратить на качество и надёжность буквально каждого аппарата, учитывая климатические условия Острова Свободы.

Надо сказать, что Хейфец по характеру не принадлежал к числу людей храбрых, а вышестоящего начальства откровенно боялся, поэтому полученную от директора информацию воспринял как прямую угрозу своей будущей карьере, «…в случае чего…».

Конкретно это выразилось в том, что он немедленно собрал всех нас, работников лаборатории, и поставил перед нами немыслимую задачу: каждому инженеру получить на складе по телевизору и в течение недели персонально, под личную ответственность, провести по полной программе все виды испытаний. После этого требовалось составить подробнейший отчёт с тем, чтобы выявить наиболее слабые места в схеме и конструкции, ежели такие выявятся, и принять соответствующие меры ещё до начала сборки экспортной партии.

Возможно, не все сегодняшние работники службы сервиса представляют себе, что такое полная программа испытаний во всех климатических условиях. А уж о том, чтобы осуществить это в недельный срок…

Впрочем, нашего мнения никто не спрашивал, а приказ есть приказ. Не буду отнимать у вас лишнее время, скажу только, что эта титаническая работа была выполнена в срок. Но когда сводный итоговый протокол был составлен и проанализирован, выяснилось, что кроме двух-трёх пустяковых и легко устранимых мелочей, при испытаниях всплыл один общий для всех телевизоров недостаток. После суточного пребывания в камере влажности при температуре +40 градусов и влажности в 98 % контурные катушки канала УПЧ изображения, намотанные эмалированным проводом в двойной шелковой изоляции, впитывали влагу. Вследствие этого изменялась их собственная ёмкость, что приводило к существенной расстройке канала.

А поскольку телевизоры предназначались именно для Кубы с её ярко выраженным влажным тропическим климатом, проблема представлялась весьма нешуточной. Было ясно, что решение вопроса лежит на поверхности: надо пропитать катушки влагозащитным составом, но вот вопрос — каким именно?

Больше всего на свете Хейфец боялся взять решение этого вопроса на себя, поэтому он придумал замечательный ход: поручил мне срочно связаться с НИИ синтетических лаков и красок и получить от них письменные рекомендации.

В пожарном порядке мне выписали командировку, снабдили соответствующими полномочиями и письмами и таким простым способом перевалили эту проблему на меня. Впрочем, в мои планы также не входило, чтобы во всей этой истории фигурировала моя фамилия, поэтому я ограничился чисто курьерскими функциями и привёз из института пространную аннотацию на некий совершенно новый продукт, который был разработан ими как раз специально для влагозащиты электротехнических и радиотехнических изделий. И хотя в серийное производство лак ещё не был запущен, испытания опытной партии показали его высокую эффективность.

В сопроводительном письме институт предлагал заводу провести совместные испытания на наших телевизорах и с этой целью передал со мной безвозмездно трёхлитровую банку нового лака с подробной инструкцией по его применению, а в случае положительного результата готов был предоставить заводу промышленную партию.

У Хейфеца фактически не оставалось времени на раздумья, поэтому в телевизорах, которые мы перед этим испытывали, вскрыли экраны контуров, обработали из пульверизатора новым лаком все обмотки, снова закрыли экраны, ещё раз тщательно настроили радиоканалы, сняли АЧХ (амплитудно-частотные характеристики) и заново поместили телевизоры на сутки в камеру влажности.

В эту ночь Хейфец, скорее всего, не спал. Утром после извлечения телевизоров из камеры и обязательной «акклиматизации» в течение часа при комнатной температуре, телевизоры подключили к приборам и сняли АЧХ. канала изображения. После наложения двух графиков друг на друга они совпали полностью, без малейших отклонений.

Триумф был полный. Новый лак блестяще защищал обмотки катушек от самой интенсивной влаги. Меня вместе с победной реляцией снова откомандировали в НИИ для заключения договора на поставку партии нового лака для 10 000 комплектов контурных катушек.

В течение следующей недели катушки обработали новым лаком, тщательно просушили, как положено по инструкции, и передали в сборочный цех для установки в «кубинские» телевизоры.

Партия была собрана в авральном темпе, отрегулирована, тщательнейшим образом проверена-перепроверена под личным контролем Хейфеца, и сдана на склад. В указанный срок все телевизоры были оттранспортированы в железнодорожный терминал, погружены в особые «тропические» контейнеры для морской перевозки, и на железнодорожных платформах благополучно отбыли в порт отправления для морского «круиза» к берегам Острова Свободы.

* * *

С той поры миновал месяц, пошёл второй. Доставка любых грузов на далёкую Кубу было делом небыстрым, поэтому мы стали уже подзабывать о недавнем аврале. Вспомнить об этом нам пришлось, когда второй месяц уже заканчивался. В один прекрасный понедельник на директорский телетайп пришло сообщение из министерства внешней торговли о том, что с острова Куба поступило официальное извещение о нескольких рекламациях на телевизоры «Темп» из последней партии. А к концу недели пришла вторая телетайпограмма с пометкой «Срочная! Правительственная!», в которой говорилось, что в течение одной недели число рекламаций перевалило за сотню, и что во всех случаях жалоба одна и та же: полное пропадание изображения на всех каналах. Поражало то, что телевизоры выходили из строя один за другим в самых разных частях острова: больших и малых городах, посёлках, деревнях.

Вся наша «зарубежная» сервисная группа на Кубе, состоявшая из 12 радиомехаников, сбилась с ног, но уже к концу недели было твёрдо установлено: во всех без исключения вышедших из строя телевизорах был один и тот же дефект — обрыв выводов контурных катушек канала УПЧ-видео. Причём обрыв настолько невероятный по форме, словно кто-то специально укорачивал выводы обмоток чуть ли не на полсантиметра. Более того, все катушки выглядели так, будто снаружи их кто-то скоблил ножом.

Поднялась страшная паника, как на острове, так и в Москве, притом сразу по нескольким адресам: в министерстве внешней торговли, министерстве радиопромышленности, министерстве иностранных дел, в КГБ и, разумеется, у нас на заводе.

Первое, что сделали на заводе, это включили пять так называемых «контрольных» телевизоров, которые по правилам оставляют от каждой экспортной партии на складе до истечения гарантийного срока. Все пять телевизоров работали нормально. Тогда вскрыли контура канала УПЧ во всех пяти телевизорах и убедились, что все катушки находятся в идеальном первозданном состоянии. Паника усилилась ещё больше.

Срочно созданная смешанная экспертная комиссия из представителей всех заинтересованных организаций, дополненная Хейфецем, главным инженером завода и пятью инженерами заводской лаборатории, в пожарном порядке была погружена на собственный заводской испытательный самолёт, на котором проводились лётные испытания выпускавшегося заводом навигационного оборудования, и прямым рейсом отправлена на Кубу.

То, что мы увидели, действительно поражало воображение. На катушках контуров вышедших из строя телевизоров не было не только защитного лака, но и следов двойной шелковой изоляции провода, словно их и вправду кто-то соскоблил острым ножом, а выводы катушек были просто откушены.

Впрочем, уже к моменту прибытия комиссии причина ЧП была достоверно установлена: новый водостойкий лак, как выяснилось, оказался не просто замечательным ЛАКОМ, но и не менее замечательным… ЛАКОМСТВОМ для огромных чёрных ку6инских… тараканов, которых на острове называют КУКАРАЧА.

Вероятно, свежий лак источал какие-то тонкие ароматические флюиды, которые кукарача издали улавливали. А поскольку кукарача на Кубе такое же обычное и распространённое явление, как в России обыкновенные вездесущие рыжие тараканы, то «вкусный» лак, пришедшийся по душе кубинским кукарача, привёл к распространению «эпидемии» повсюду, где появлялись наши новые «ТЕМПы».

* * *

Всё дальнейшее было уже делом техники и особого интереса не представляет. Во всей оставшейся непроданной партии телевизоров экраны контурных катушек с относительно большим зазором, через который кукарачи и проникали внутрь контура, были срочно заменены на «беззазорные», специально изготовленные на заводе. Аналогичную работу наша сервисная группа провела и у всех владельцев новых телевизоров на дому.

Институт синтетических лаков и красок по нашему представлению доработал новый лак, введя в него компонент, отпугивающий не только тараканов, но и муравьев и прочую многоногую живность. В последствие этот лак стал широко применяться и на других радиотелевизионных предприятиях. На наших «ТЕМПах», поставляемых на экспорт в любые страны, этот усовершенствованный лак применялся уже постоянно, и когда работница цеха шла на склад за его получением, в бланке требования было, как правило, написано:

«Лак кукарача — 2 литра».

КЛЮЧ № 1 СССР.

Осенью 1958 года меня на целых полгода откомандировали в Кремль. Я в это время уже работал не в телеателье, а на московском дважды ордена Ленина радиозаводе инженером-конструктором в отделе разработок новых моделей телевизоров. С конвейера уже больше года сходил завоевавший всеобщее признание как у нас в стране, так и в 21-й стране за рубежом телевизор «Темп-7М».

Это была по тем временам действительно самая лучшая как по качеству, так и по надёжности модель, что сыграло решающую роль в дальнейших описываемых событиях. А дело обстояло так.

Где-то в самых верхних эшелонах КГБ зародилась и созрела идея о необходимости существенно улучшить ситуацию с охраной московского Кремля, для чего видным умам было предложено разработать несколько альтернативных проектов такого решения.

Как сказали бы сейчас — в наше рыночное время, тендер выиграла идея одного из ленинградских закрытых «почтовых ящиков», которая в конечном итоге сводилась к тому, чтобы на всех ближних и отдаленных подступах к Кремлю были установлены самые последние, новейшие образцы телекамер с высоким разрешением, информация с которых стекалась и концентрировалась в одном месте внутри комендатуры Кремля, где операторы могли бы в любой момент проанализировать оперативную обстановку на любой из прилегающих к Красной Площади улиц.

Первоначально предполагалось закупить необходимое новейшее оборудование в Англии или Америке, но тут в дело вмешался совершенно анекдотический случай. Один из наших ведущих корифеев в области телевидения (я думаю, не стоит сегодня ворошить прошлое и называть его имя), которому проект дали на заключение, высказал вполне серьёзное опасение, что вражеские агенты из ЦРУ и ФБР, воспользовавшись случаем, нашпигуют свою аппаратуру невидимыми супер-секретными и сверхминиатюрными радио- и телепередатчиками, с помощью которых будут передаваться все кремлёвские секреты через спутники связи прямо в Пентагон и Белый дом.

Сейчас над этим бредом можно только посмеяться, но тогда, в те годы, когда враги, по мнению власти, были вокруг нас повсюду, эта мысль показалась руководству КГБ не лишённой смысла, после чего было принято окончательное решение строить систему на базе отечественной техники.

В качестве генерального подрядчика была определена некая закрытая организация с условным названием «Заря», которая, проведя сравнительный анализ всех выпускавшихся в стране телевизоров и мониторов системы промышленного наблюдения, остановила свой выбор на нашем «Темп-7М».

В нашем заводском КБ была сформирована небольшая группа, в которую кроме меня вошли два инженера, два техника и два монтажника. Этой «великолепной семёрке» было поручено доработать серийные телевизоры под возможность работать по видеочастоте непосредственно от любой из установленных вокруг Кремля телекамер в бесподстроечном режиме, с полностью автоматически регулируемыми яркостью и контрастностью, сохраняя при этом работоспособность с эфира по всем 12 каналам.

Приступив к этой работе, мы оценили поставленные перед нами задачи и предложили, как тогда принято было говорить, свой «встречный план». План был дерзкий, но технически осуществимый, и состоял он в том, чтобы наши телевизоры были установлены не только на центральном пульте наблюдения в комендатуре, но и во всех кабинетах членов политбюро и правительства (в пределах территории Кремля) для работы в качестве мониторов… видеотелефона. Иначе говоря, чтобы члены политбюро, разговаривая между собой по закрытой кодированной связи, могли и видеть друг друга. Идея «наверху» понравилась и в наикратчайшие сроки была реализована.

* * *

Полгода работы в Кремле обогатили нас любопытными наблюдениями. Не знаю, как обстоит дело сейчас с внутренней охраной, но почти полвека назад она была организована образцово. Постороннему человеку на первый взгляд вообще могло показаться, что охраны внутри Кремля практически нет, однако это впечатление было обманчивым.

На самом деле сотрудники наружной охраны, по большей части в штатском, располагались на внутренней территории таким разумным образом, что любой квадратный метр кремлевского двора просматривался как минимум из двух разных точек, где бы человек ни находился. А поскольку охрана уже в те годы была «оборудована» мобильной телефонной связью, информация о любом находящимся на территории человеке могла быть в любую секунду передана в комендатуру.

Наша «контора» находилась внутри одной из башен Кремля — той, которая выходит к спуску со стороны музея революции. В те годы заседания Верховного совета и Правительства проходили на территории Кремля в здании Верховного Совета. И каждый раз перед тем, как в Кремль съезжались на заседание депутаты и члены правительства, к нам в башню поднимался хмурый солдат с погонами старшины и в чине майора КГБ, проверял по списку, все ли, кто должен находиться в башне, на самом деле в наличии, после чего покидал башню и запирал единственную входную дверь снаружи на амбарный замок.

С этого момента мы оказывались узниками башни до тех пор, пока после окончания заседания территорию Кремля не покидал последний из его участников.

Вообще самовольно болтаться по территории нам было противопоказано, о чём мы в самом начале работы были предупреждены под подписку. Рабочий день начинался в 9 утра и заканчивался в 18:00. Из проходной у Спасских ворот мы должны были идти в башню только в полном составе, всей группой, в сопровождении «товарища» в штатском, и таким же способом нас транспортировали обратно по окончании работы.

Обедали мы в так называемой «Арсенальской» столовой для рядового персонала Кремля, где кормили очень сытно, очень вкусно и почти бесплатно. С этим последним мне запомнился забавный случай. Я уже говорил, что мне в подмогу были прикомандированы шесть наших заводских сотрудников. Один из них, монтажёр Ваня Путин, отличался хорошим аппетитом, и в нашей заводской столовой всегда брал два обеда. В первый день нашего пребывания в Кремле, когда подошло время обеда, и все мы были готовы отправиться в Арсенальскую столовую, Ваня заявил, что обедать не пойдёт.

— Это ещё почему? — удивился я.

Он вначале начал бормотать что-то невразумительное, а потом по секрету, мне на ушко, сообщил, что у него с собой всего один рубль, так что кремлёвская столовая ему не по карману.

Я рассмеялся, поскольку до этого бывал в Кремле много раз и всегда обедал именно в Арсенальской.

— Знаешь, Иван, я предлагаю тебе пари: ты заказываешь в столовой любые блюда, в том числе самые дорогие и в любом количестве, и если ты сможешь за один раз съесть все, что заказал на сумму в один рубль, я обязуюсь бесплатно, за свой счёт кормить тебя все полгода.

Иван оживился, похлопал себя по пузу, зная свои возможности по части еды. Увы, его радость была преждевременной, поскольку он и предположить не мог, как, чем, и за какие деньги Советская власть кормит тех, кто её, эту власть обслуживает.

Могу сказать, что Ванюша позорно проиграл пари, поскольку не смог съесть того, что обошлось ему в 63 копейки. Можете мне не верить, это дело ваше, но тогда, осенью 1958 года, за целых три года до «хрущёвской» денежной реформы, полная до краёв тарелка флотского борща с хорошим куском свинины стоила в Арсенальской столовой Кремля… 6 копеек, салат из одного большого помидора и такого же большого огурца с ложкой сметаны — 11 копеек, две котлеты или четыре биточка (на выбор) с целой миской жареного картофеля — 12 копеек, стакан вишнёвого компота — 3 копейки. Эти цифры я не запомнил и не придумал: просто я сохранил на память о Кремле один экземпляр меню, который, признаюсь, преднамеренно украл, хотя и спустя почти полвека не раскаиваюсь в совершённом преступлении.

Впрочем, эта кража была сущим пустяком по сравнению с другим преступлением, которое я совершил в тот период, и которое могло иметь для меня самые неожиданные и суровые последствия. Но поскольку у нас в стране существует амнистия «за давностью» для преступлений, совершенных более 20 лет назад, и кроме того, совершенное мною преступление не нанесло стране никакого вреда, считаю возможным теперь, спустя 45 лет, сделать чистосердечное признание.

Я уже говорил, что главным звеном всей системы, которую мы сооружали, были многочисленные телекамеры, установленные по периметру Кремля: на зданиях ГУМа, гостиницы «Москва», исторического музея, библиотеки им. Ленина, на крышах домов вдоль улицы Куйбышева и других местах.

Несколько камер было установлено и внутри мавзолея Ленина. По ходу работ мне приходилось неоднократно бывать внутри мавзолея в те дни, когда он был закрыт для посетителей. Обычно эти дни совпадали с проведением регламентных работ с саркофагом и другими санитарно-техническими работами.

Рядом со входом внутри мавзолея располагалась небольшая комнатка — «дежурка», на стене которой висел застеклённый ящичек, а за стеклом на единственном крючке висел…

Когда я увидел его впервые, даже разинул рот от восхищения. Увидев меня в таком состоянии, дежурный офицер засмеялся и сказал:

— Это Главный ключ страны, мы называем его «Ключ № 1 СССР». Он от входной двери в Мавзолей.

* * *

Согласитесь, что мне было бы очень трудно объяснить следователям КГБ, зачем и с какой целью я срисовал этот ключ в масштабе 1:1, если бы меня поймали за этим занятиям. Но к счастью, мне удалось сделать это незаметно, а поскольку срок давности за это преступление давно истек, я предлагаю читателю полюбоваться на этот ключ. Правда же, он очень красивый?

ТЕЛЕМОСТ «ПОСЁЛОК КРАТОВО — ПЛАНЕТА ZW-2117».

Если бы эту историю рассказал мне кто-либо из знакомых или даже сослуживцев-технарей, я, скорее всего, не поверил бы и счёл её за удачную выдумку. Но поскольку участником этой истории оказался я сам, расскажу всё по порядку.

Главным героем истории стал владелец телевизора КВН-49, проживавший на окраине подмосковного дачного посёлка Кратово. К сожалению, сегодня я не могу точно вспомнить его фамилию, хотя помню, что она была похожа то ли на «Матусевич», то ли на «Борисевич». А может — на «Андрусевич». А поскольку это не имеет абсолютно никакого значения, остановимся на последнем варианте.

Итак, впервые с товарищем Андрусевичем мне довелось познакомиться в процессе выполнения заявки на обычный гарантийный ремонт его КВНа. Дом Андрусевича не представлял из себя ничего особенного — стандартный дачный домик обычного дачного посёлка. Стоял он в самом дальнем от железнодорожной станции конце улицы, притом — несколько особняком, поскольку от другого домика его отделял пустой участок от сгоревшей дачи.

Первое, что меня удивило и озадачило, когда я подходил к его дому, было странное и необычное сооружение рядом с входным крыльцом. На высоченном, не менее 6 метров дрыне, закреплённом от ветра четырьмя проволочными растяжками, были размещены… три отдельные телевизионные антенны разных размеров, ориентированные в трёх разных направлениях под углом в 120°. А венчало дрын совсем уж нелепое устройство в виде обыкновенного алюминиевого таза с каким-то хитрым ёжиком из пучка коротких отрезков проволоки внутри. От каждой из антенн и от алюминиевого таза спускались четыре отдельных кабеля, уходящих в четыре отверстия в оконной раме.

Я даже остановился у калитки, чтобы, во-первых, убедиться, что это не галлюцинации и не мираж, а, во-вторых, чтобы внимательно рассмотреть это чудо антенной техники.

Пока я стоял с разинутым ртом и задранной головой, входная дверь дома отворилась, и на пороге дома показался сам хозяин — товарищ Андрусевич. Чтобы точно описать его внешность, надо было быть художником-абстракционистом. Высоченный, как баскетболист, и при этом тощий, как щепка, он чем-то сразу же ассоциировался с образом Дон-Кихота. Сходство усиливали всклокоченные волосы и бородка острым клинышком.

— Вы из телевидения? (он именно так и выразился).

— В некотором роде можно считать и так.

— Я сразу догадался по вашему интересу к Интегральному Улавливателю.

— К чему, к чему?!

— На вашем профессиональном жаргоне это называется комбинированной антенной, хотя такое название никак не отражает ни сущности, ни назначения «И.У.».

Я хотел было закрыть рот, но после услышанного открыл его ещё больше. Из этого состояния меня вывело ещё более удивительное заявление Андрусевича:

— Пусть вас не смущает то, что вы увидите в доме. Дело в том, что я провожу исключительно важные исследования по установлению систематических контактов с разумными существами на всех космических объектах Вселенной. А вас я пригласил, чтобы вы смогли убедиться, что три дня назад мне удалось получить первый конкретный результат в виде установления постоянного контакта.

Он вдруг прервал своё красноречие и, как бы спохватившись, сказал:

— Да вы проходите, проходите! Вот здесь вешалка, раздевайтесь. Только не занимайте два крайних левых крючка — они зарезервированы на случай визита инопланетян.

Только тут до меня стало доходить, с кем я имею дело. О том, что это не шутка и не розыгрыш, я воочию убедился, едва переступив порог большой «столовой» комнаты. Вдоль глухой стены на всем её протяжении разместились два простых деревянных стола, вплотную приставленные друг к другу и сплошь уставленные «оборудованием» для проведения космических исследований.

Центром всей композиции служил обыкновенный КВН–49, перед экраном которого на основании старинного бронзового подсвечника было укреплено… обыкновенное хозяйственное сито с присоединенным к нему куском монтажного провода. Провод подходил к входной клемме старинного, ещё довоенного выпуска, осциллографа типа «ЭО-1».

Справа от КВНа разместились… магнето от такого же старинного довоенного трактора «ХТЗ» и полуразобранный пылесос «Вихрь». Сюда же, к лабораторному столу, подходили все четыре кабеля от «Интегрального Улавливателя», оканчивающиеся сложной системой коммутации.

Помимо этого основного «научного оборудования» стол был заставлен и просто завален уймой вспомогательного инвентаря: отвёртками, паяльником, ножницами, деталями от кухонной мясорубки, циркулем, линейками разной длины, математическими таблицами Брадиса, школьным учебником по астрономии, а над всем этим на стене красовалась огромная, размером в лист ватмана, карта звёздного неба двух полушарий.

— Прошу в мою научную лабораторию, — скромно пригласил меня Андрусевич, — только, пожалуйста, не заходите в зону активного сканирования (с этими словами он указал на очерченный мелом на полу треугольник), иначе может нарушиться тонкая настройка бинарного канала связи с планетой ZW-2117, которую мне с большим трудом удалось наладить в прошлый четверг.

С предельной осторожностью обойдя зону активного сканирования, я приблизился к столу и спросил:

— Так что конкретно вы хотели мне продемонстрировать?

Андрусевич заметно оживился, если не сказать засуетился, быстро подошел к телевизору, включил его, и когда лампы прогрелись, с нескрываемым восторгом указал на экран:

— Вот! Можете убедиться сами!

По экрану КВНа сверху вниз бежали кадры.

Привычным движением я открыл крышку на правой боковой стенке телевизора и хотел отрегулировать положение ручки «частота кадров», но Андрусевич предвосхитил мои действия:

— Как бы не так! — радостно закричал он, — Вы думаете, что я не сообразил бы это и без Вас? Дело в том (он вдруг перешёл на заговорщический шёпот), что это не что иное, как зашифрованный сигнал, который мне посылает не идентифицированный пока что корреспондент. И теперь мне предстоит расшифровать эту космограмму путём квадратичного интерполирования!

Заговорщический шёпот Андрусевича и весь окружающий антураж так гипнотически подействовали на меня, что на какое-то мгновение я и сам поверил во всю эту чушь. Впрочем, наваждение длилось всего пару секунд, после чего я энергично тряхнул головой, вернулся в наш реальный мир и вполне по-деловому сказал Андрусевичу:

— С вашего позволения я подключусь к вашим исследованиям и попытаюсь внести некоторую ясность в создавшуюся ситуацию.

— А что, у вас есть свои соображения на этот счёт?

— Сказать с уверенностью не могу, но кое-какие соображения у меня и вправду возникли.

С этими словами я открыл заднюю крышку телевизора и прежде всего бросил взгляд на лампу 6Н8С синхроселектора. Естественно, как я и предполагал, нить накала лампы не светилась. Достав из чемодана новую лампу, я вставил её взамен сгоревшей и снова включил телевизор. Поскольку все остальные лампы и кинескоп в отличие от вновь установленной были уже хорошо прогреты, изображение на экране появилось все в том же виде, с бегущими кадрами.

— Ну и что изме… — начал было Андрусевич, но не успел он закончить вопрос, как бегущее изображение, словно споткнувшись о невидимое препятствие, остановилось как вкопанное.

— Что вы такое сделали?!! — в испуге закричал Андрусевич.

— Просто заменил сгоревшую лампу на исправную, — спокойно ответил я.

— Этого не может быть! Вы просто разрушили с таким трудом установленную связь!

Я молча заменил исправную лампу на сгоревшую и снова включил телевизор. Вид бегущих кадров поверг Андрусевича в неописуемое состояние.

— Так вы таким простым способом можете управлять процессом галактической связи?!!

Его широко раскрытые глаза светились, и он смотрел на меня как на кудесника или факира. Я в очередной раз поменял лампы местами, и когда кадры остановились, постарался как можно спокойнее и убедительнее объяснить Андрусевичу, что в данном случае имел место обычный, тривиальный выход из строя одной лампы в телевизоре.

На Андрусевича было жалко смотреть. Он даже уменьшился в росте и готов был вот-вот заплакать. Памятуя, с кем имею дело, я постарался как можно деликатнее разрядить обстановку и мягким задушевным голосом сказал:

— Напрасно вы огорчились: в том, что произошло, нет никакой вашей вины, и к проводимым вами интереснейшим и очень важным исследованиям не имеет никакого отношения. И потом, как настоящий ученый, вы должны знать, что отрицательный результат эксперимента в науке не менее важен, чем положительный. Так что, продолжайте ваши исследования, а что касается меня, уверяю вас — знакомство с вами, вашей лабораторией и научными исследованиями произвели на меня неизгладимое и незабываемое впечатление.

— Правда?! Вы это серьёзно? — по-детски обрадовался Андрусевич.

— Абсолютно серьёзно. Более того, я оставлю вам свой личный телефон, чтобы в дальнейшем по мере необходимости вы могли обращаться непосредственно ко мне, минуя телеателье.

Этот гуманный жест я сделал из сожаления к несчастному человеку, поскольку живо представил себе, что попади этот наряд не ко мне, а к другому мастеру, исход такой встречи для Андрусевича мог оказаться совсем иным.

* * *

Со временем от соседей Андрусевича мне удалось установить, что многие годы он был учителем в местной школе, преподавал физику и астрономию, а по ночам регулярно изучал звёздное небо. Но однажды ночью во время такого очередного сеанса, когда ему показалось, что он открыл новую, неизвестную звезду, в доме его соседа внезапно вспыхнул пожар. Старый деревянный домик сгорел дотла в считанные минуты вместе со спящим дедом и его внуком ещё до прибытия пожарных, а впечатлительный Андрусевич напрямую связал это событие с его астрономическим открытием.

Некоторое время Андрусевич провел в психиатрической больнице, но поскольку по натуре был он человеком тихим и безобидным, из больницы его вскоре выписали и оформили ему досрочную пенсию по инвалидности. Так как был он одинок и лишился работы, его бывшие ученики-старшеклассники, обожавшие его за увлекательные неординарные лекции, взяли над ним своеобразное шефство, да и большинство соседей регулярно подкармливали его со своих подсобных хозяйств.

* * *

После первого визита я встречался с Андрусевичем ещё пару раз, когда его КВН делал «очередное научное открытие», лишаясь звука или приёма одной из трёх программ. Но последняя наша встреча побила все рекорды необычности.

Накануне он позвонил мне домой и взволнованным голосом сообщил, что вчера ночью провел очередной сеанс связи с источником на «его» планете ZW-2117 и получил исключительно важное сообщение, поэтому мне совершенно необходимо приехать к нему завтра ровно в 12.30 дня.

— А в какой форме на этот раз пришло сообщение? — осторожно поинтересовался я, — и почему мой визит так строго ограничен временными рамками?

— Об этом нельзя говорить по телефону, так что обязательно приезжайте!

Я счёл более уместным не вступать в дискуссию и пообещал, что непременно приеду. В ателье я сам выписал наряд на ремонт его КВНа и назавтра, выполнив предварительно все остальные заявки, заехал к Андрусевичу.

— Вы опоздали на два часа пятнадцать минут, — грустно сообщил он мне, — и пропустили самое главное, а я вас предупреждал о времени очередного сеанса!

— Извините ради Бога, — поспешил я оправдаться, — но на предыдущем вызове был очень сложный ремонт, так что я никак не смог раньше.

— Да ладно уж, теперь все равно, могли бы и не торопиться.

— А что я прозевал?

— Вы прозевали историческое событие — установление первой в мире двухсторонней связи с внеземной цивилизацией — вот что вы прозевали!

— Да что вы говорите!!! Ах, какая жалость! А можно поинтересоваться, как это произошло?

— Вопреки ожиданию, очень буднично. Мне поступило сообщение о том, что факт установления связи зафиксирован в Интерглобальном Реестре и предложили переключить моё оборудование в режим передачи накопленной информации.

— Да?! И что для этого потребовалось?

— Представьте, что все оказалось чрезвычайно просто. Можете убедиться сами, установку я ещё не разобрал.

С этими словами Андрусевич повел меня в дом. Посреди большой комнаты на полу в самом центре очерченной мелом «зоны активного сканирования» стоял включенный КВН, вокруг его футляра было намотано несколько витков монтажного провода, концы которого соединялись с системой коммутации антенных кабелей.

— Вот видите, как всё просто? А учёные во всём мире ломают головы над проблемой установления Контакта. Ведь знают же, что все гениальное — очень просто, но чтобы убедиться в этом, должен был появиться настоящий Гений!

* * *

Полтора часа осторожной дипломатической дискуссии с Андрусевичем понадобилось мне, чтобы убедить Гения в том, что на расшифровку переданной им обширной информации у жителей планеты ZW-2117 уйдет не менее полугода, поэтому ждать очередного сеанса связи раньше этого срока нет никакого смысла. Доводы мои, подкреплённые изображением на бумаге сложных математических расчётов с использованием двойных и тройных интегралов: формул Хэвисайда и даже разложением в ряд Фурье прямоугольного импульса, оказались впечатляющими. После этого мы вместе с хозяином разобрали его «синхрофазотрон», водрузили КВН на исходное место и подключили его к нормальной антенне. Я заменил один сгоревший резистор в одном из каскадов УВЧ, заново отрегулировал все ручки управления, и мы расстались, очень довольные друг другом и очередным общением.

Как выяснилось — навсегда, поскольку вскоре я перешёл на работу в КБ московского радиозавода и переехал на другую квартиру с другим номером телефона. Кстати говоря, история этого нового телефона настолько необычна, что ей будет посвящена одна из очередных баек. (14‑я. Прим. ЕАТ).

КРИМИНАЛЬНЫЙ ТАКЕЛАЖ.

Сегодня телевизор есть в каждой семье, т. е. сколько семей — столько и телевизоров (как минимум). А поскольку большинство семей живёт в отдельных квартирах, то можно утверждать: сколько квартир — столько и телевизоров. Но для того, чтобы каждый телевизор работал, к его антенному вводу должен подводиться сигнал от телевизионной антенны. Невольно напрашивается продолжение: значит, столько же должно быть и антенн.

Впрочем, такое предположение справедливо сегодня только в отношении телезрителей, проживающих в собственных одноэтажных домах дачных посёлков, садовых участков, фешенебельных коттеджей или в деревнях. Что же касается городов и посёлков с многоэтажными домами, то на каждом таком доме стоит всего одна коллективная антенна, обслуживающая все телевизоры этого дома.

Это сегодня. Но так было не всегда. Коллективные телевизионные антенны появились лишь спустя много лет после начала регулярного телевизионного вещания, а до этого…

Напрягите всё своё воображение, сосредоточьтесь и посмотрите на крышу соседнего «типового» девятиэтажного шестиподъездного панельного дома. Что интересного вы там видите? Ничего особенного? Я так и думал. А знаете, что вижу я?

На каждом этаже такого дома 4 квартиры. Значит, в каждом подъезде 4 х 9 = 36 квартир, а в шести подъездах 36x6 = 216 квартир. И в каждой квартире по телевизору. И для каждого телевизора своя собственная наружная…

Ну вот, видите, как всё просто! Именно это я и вижу из своих далёких 60-х годов прошлого века. На крыше обычной стандартной девятиэтажки я вижу густой лес из 216-ти (!!!) отдельных телевизионных антенн, рассчитанных на приём трёх телевизионных каналов метрового диапазона, а потому имеющих «размах крыльев» в 3 метра! И от каждой антенны свой собственный кабель снижения, идущий к дырочке в раме «своего» окна и образующий с остальными 215-ю кабелями причудливое переплетение лиан, увивающих весь фасад дома.

Ну, как, представили? Или вашему сегодняшнему воображению это не под силу? Тогда я добавлю вам дополнительную информацию: чтобы установить на крыше наружную антенну и обеспечить её устойчивость, каждая из них закреплялась четырьмя проволочными растяжками. А за что цеплялись растяжки? Вот то-то и оно!

Поэтому в те далёкие годы одной из престижных и высокооплачиваемых профессий была профессия… такелажника, или, по-нашему, телевизионному — установщик наружных антенн.

* * *

Покупка телевизора в середине прошлого века была для большинства семей событием чрезвычайным, сравнимым разве что с рождением ребёнка или получением ордера на отдельную квартиру. Приобретённый аппарат бережно вносили в комнату, аккуратно распечатывали, устанавливали на самое почётное место и всей семьёй приступали к изучению двенадцатистраничной инструкции с многочисленными иллюстрациями, благоговейно вчитываясь в новые непонятные слова: «частота строк», «частота кадров», «линейность по вертикали». А в инструкциях к более ранним моделям телевизоров, таких, как «Т-1 Ленинград» или «Т-1 Москвич» обнаруживая уж совсем невероятные слова, вроде «Пикинг», «Дистрибюшн», «Интерлессинг».

Дойдя до раздела «Установка телевизора» счастливый обладатель покупки узнавал, что перед началом эксплуатации аппарата необходимо установить в помещении и правильно сориентировать прилагаемую комнатную антенну, представлявшую из себя набор из двух полутораметровых «антенных канатиков» с обычным сетевым шнуром со штекером на конце в качестве снижения, и двух отрезков обычного шпагата.

Установка такой антенны и поиск оптимального её положения под потолком комнаты очень сильно смахивали на цирковой аттракцион для двух эквилибристов на табуретках, и, как правило, заканчивался неутешительным заключением о невозможности качественного приёма на этот суррогат и необходимости устанавливать нормальную наружную антенну.

* * *

Сам процесс установки наружной антенны на двухскатной железной крыше шести- или девятиэтажного дома над проезжей частью улицы также был операцией не менее сложной и рискованной, чем хождение по канату под куполом цирка. По существовавшим правилам техники безопасности такелажники работали обязательно вдвоём с соблюдением необходимых мер предосторожности и использованием спецприспособлений, предотвращавших падение с крыши, как самих такелажников, так и элементов антенн и инструмента.

Работа эта была довольно тяжёлая, учитывая, что уже сама стандартная наружная антенна весила около 20 кг, а тащить с собой на крышу приходилось кроме антенны ещё и два чемодана с инструментами, болтами, гайками, мотком железной проволоки для растяжек и кабель, длина которого порой доходила до 50 метров.

Как правило, в каждом ателье работали две (редко — три) бригады такелажников по два человека в бригаде, поэтому ждать такелажников для установки новой антенны приходилось иногда не одну неделю. А ждать, как вы понимаете, очень не хотелось. Поэтому очень скоро наряду с официальными такелажниками появились, как сказали бы сегодня, альтернативные, которых в то время называли леваками или халтурщиками.

Процедура знакомства с ними была на редкость примитивной и единообразной. Владелец только что приобретенного телевизора бодрой жизнерадостно входил в дверь телеателье в надежде уже сегодня вечером посмотреть футбольный матч, а через 10 минут выходил из этой двери с выражением уныния.

За каждым выходящим очень внимательно наблюдал человек, безошибочно распознававший будущего потенциального клиента. Стороны очень быстро находили общий язык, тем более, что стоимость услуг леваков вместе со стоимостью необходимой материальной части (антенны, кабеля и пр.) не превышала государственных расценок, а заботу о приобретении всего такелажа леваки брали на себя. Особо подкупало то, что леваки не требовали никакой предоплаты, а установку антенны гарантировали уже на следующий день. От владельца телевизора требовалось только оставить свой адрес, быть дома в назначенное время и приготовить ключи от чердака, которые в то время ничего не стоило получить в домоуправлении под расписку. Расчёт должен был производиться только после приёмки клиентом выполненной работы.

* * *

Левон Артурович Кароян приобрёл только что выпущенный новый советский телевизор марки «Север» с огромным по тем временам двенадцатидюймовым кинескопом и, как вы уже догадались, в первый же день убедился в невозможности качественного приёма на комнатную антенну. На следующий день ему пришлось убедиться также и в том, что антенну, кабель, растяжки он должен будет приобрести самостоятельно, а когда всё будет приобретено, к нему пришлют бригаду такелажников, но случится это не раньше, чем через две недели. Спустя полчаса после получения этой печальной информации Левон Артурович познакомился у выхода из телеателье с двумя очень симпатичными молодыми людьми, которые убедили Карояна, что печаль его не заслуживает внимания, и что смотреть телевизор на наружную антенну он сможет уже завтра. Ещё больше Левон Артурович удивился, когда назавтра в назначенный час к его дому подкатил старенький «Москвич- 402», из которого вышли двое молодых людей с новенькой, в магазинной упаковке, стандартной антенной от телевизора «Т-2 Ленинград», бухтой телевизионного кабеля, мотком железной проволоки и чемоданчиком с инструментами.

Поднявшись со всем этим скарбом на второй этаж, где проживал гражданин Кароян, молодые люди очень вежливо поинтересовались, приготовил ли он, как было оговорено, ключи от чердака и уточнили место установки телевизора. Затем с помощью рулетки измерили расстояние от телевизора до ближайшего окна, добавили к этому общую высоту расположенных выше семи этажей, приплюсовали длину одного ската крыши и высоту самой антенны и объявили Карояну общую длину потребного кабеля и, соответственно, его стоимость.

Сложив эту цифру со стоимостью самой антенны, на которую Левону Артуровичу даже был предъявлен магазинный чек, и, приплюсовав официальную стоимость работы, они сообщили Карояну общий итог, который оказался совсем чуть-чуть, всего на несколько рублей выше суммы, ориентировочно названной ему в телеателье.

Получив согласие клиента на оплату, ребята принялись за дело. Прежде всего, с помощью электродрели и специального удлиненного сверла они просверлили в нижней части оконного переплёта сквозное отверстие через двойную раму для ввода кабеля. Затем взяли ключи от чердака, антенну, кабель, проволоку, чемодан с инструментами и велели Левону Артуровичу из комнаты никуда не отлучаться, поскольку одному из такелажников вскоре придётся работать у окна, когда другой будет спускать сверху кабель.

Установка антенны заняла менее часа, когда в проёме окна появился болтающийся конец кабеля. Парень, находившийся в комнате, ловко подхватил его, просунул в отверстие оконного переплёта, слегка подтянул внутрь, после чего залепил отверстие в раме снаружи и изнутри пластилином.

— Это чтобы дождь и снег не проникали в комнату, — пояснил он.

Через несколько минут вернулся с крыши другой парень и отдал Карояну ключи от чердака. Затем вдвоем они быстро нарастили впущенный конец кабеля заранее заготовленным отрезком с припаянным на конце штекером, заизолировали место соединения, подключили штекер к антенному входу телевизора и пригласили Карояна включить аппарат.

Изображение и звук оказались безупречными как на всех трёх телеканалах, так и в режиме приёма радиовещательных станций на УКВ-ЧМ диапазоне.

Левон Артурович был просто в восторге от подарка судьбы, который она ему преподнесла в виде знакомства с двумя замечательными молодыми людьми — вежливыми, обходительными, обязательными. Поэтому он сверх названной суммы вручил каждому из ребят по бутылке коллекционного марочного армянского коньяка двенадцатилетней выдержки, целый ящик которого он сам получил накануне от своих ереванских друзей за некую услугу, о которой автору этой байки ничего не известно.

Да и само знакомство автора с гражданином Карояном произошло лишь спустя два месяца после описанных событий, когда мы встретились по поводу несущественного гарантийного ремонта телевизора, в ходе которого Левон Артурович и поведал мне эту историю.

* * *

А ещё месяц спустя мне пришлось ремонтировать телевизор КВН у гражданина, фамилию которого я сегодня так и не смог припомнить. В заявке была указана типичная жалоба — нет звука и изображения. Многолетний опыт ремонта КВНов однозначно определял, что причин этому может быть всего шесть, если выход из строя любой из ламп радиоканала считать за отдельную причину. Остальные пять были настолько типичными, что на их определение было достаточно десяти минут.

Включив телевизор и убедившись, что экран нормально светится, я привычным движением открыл заднюю стенку и нижний поддон и проверил наощупь баллоны всех ламп радиоканала. Убедившись, что они нагреваются, я пробежал взглядом по всем нагрузочным резистором, отметив, что среди них нет подгоревших и обуглившихся, и уже собирался достать тестер для замера режимов, когда меня смутил едва прослушивающийся звук сопровождения телепередачи.

Дело в том, что при полном отсутствии изображения в КВНе даже теоретически не мог прослушиваться звук, поскольку телевизор представлял собой в отличие от всех других моделей приёмник прямого усиления по схеме 4-V-1, в котором звук выделялся в самом конце тракта, на выходе видеоусилителя.

Можно было предположить, что неисправен не телевизор, а наружная антенна — такое случалось не так уж и редко. Я отключил антенный штекер, вставил в антенное гнездо один из проводов от тестера, и на экране сразу же появилось изображение, а в динамике — нормальный звук.

Убедившись, что телевизор принимает все три программы, я сообщил владельцу телевизора, что неисправна наружная антенна, и ему следует вызвать такелажников для её ремонта, а до этого времени пользоваться комнатной антенной. Клиент достал с антресоли времянку, я помог ему найти более или менее правильное её положение, на том мы и расстались.

* * *

Неделю спустя на очередной раздаче нарядов я краем уха услышал беседу двух такелажников, один из которых рассказал другому, что вчера по очередному вызову он должен был ремонтировать антенну у клиента, а оказалось, что антенна вовсе не при чём, поскольку кабель от снижения был срезан «под корень» у самой оконной рамы. Но самое удивительное состояло в том, что из почти полусотни наружных антенн, установленных на крыше дома, не оказалось ни одной «бесхозной», с обрезанным кабелем: кабели от всех антенн без исключения шли каждый к «своему» окну.

Такелажник упомянул фамилию клиента, и я сразу вспомнил, что именно у него неделю назад я констатировал неисправность наружной антенны. Я заинтересовался подробностями и узнал, что это уже не первый такой случай в их практике.

Некая смутная мысль мелькнула у меня в голове, и я решил поделиться этой мыслью с директором ателье. Он согласился, что за этим может скрываться некая система, поэтому мы более подробно допросили всех такелажников, которые вспомнили, по крайней мере, пять или шесть подобных случаев.

С помощью Маргариты мы подняли из архива все наряды на ремонт наружных антенн за последние несколько месяцев и с удивлением обнаружили, что все пострадавшие оказались жильцами первых этажей многоэтажек. Это косвенно подтверждало моё предположение, что в районе работает некая криминальная группа, воровавшая наружные антенны с длинными кабелями, однако позже выяснилось, что я был неправ.

* * *

Двоих ребят вскоре удалось задержать в результате хорошо продуманной и отлично исполненной совместной спецоперации нашего ателье и местного отделения милиции. Чтобы проверить мою версию, был использован «подставной» клиент, якобы нуждавшийся в установке наружной антенны. Он отлично сыграл роль опечаленного владельца телевизора, которому предстояло ждать две недели в официальной очереди.

Два приятных молодых человека сами подошли к нему и предложили сократить этот срок до одного дня. К назначенному на завтра сроку работники милиции подготовились, устроив в засаде напротив своего человека с кинокамерой. На отснятой им плёнке оказались запечатлены все подробности аферы.

В назначенный час халтурщики подъехали к дому клиента на стареньком «Москвиче-402», выгрузили из него новенькую, в заводской упаковке стандартную антенну от телевизора «Т-2 Ленинград», бухту коаксиального кабеля, железную проволоку, чемодан с инструментами и со всем этим скарбом поднялись в нужную квартиру. Через некоторое время они оба спустились вниз, убрали антенну и кабель обратно в машину, затем один из них поднялся на крышу дома, а второй остался стоять напротив окна квартиры клиента.

Первый обошёл на крыше несколько антенн и нашёл по наводке второго ту из них, кабель от которой спускался к окну на первом этаже рядом с окном клиента. После этого парень с крыши вернулся в квартиру клиента и открыл нужное окно, а второй быстро достал из машины раздвижную стремянку, приставил её к стене дома, перекусил кусачками кабель у окна на первом этаже и тут же убрал стремянку в машину. На всё это ему понадобилось меньше минуты.

Ну, а что произошло дальше, вы уже догадались. Второй парень втянул обрезанный кабель в окно, просунул его конец в просверленное отверстие ну и все прочее.

Ребят задержали, когда они садились в машину. В ходе следствия выяснилось, что оба они раньше работали такелажниками в одном из подмосковных телеателье, но были уволены за махинации с приписками длины используемого кабеля и его последующим присвоением.

РАДИОКОМБАЙН «АДОЛЬФ ГИТЛЕР».

Едва закончилась Великая Отечественная Война, как ей на смену без всякого перерыва пришла война «холодная» между СССР и так называемым «западным миром» во главе с США. Война, сопровождавшаяся невиданной по масштабам гонкой вооружений. Первой фазой этой гонки стал раздел военного потенциала поверженной Германии между странами-победительницами.

Одной из первоочередных задач был захват той отрасли немецкой науки и техники, которая непосредственно занималась созданием и производством так называемого «оружия возмездия». Двумя составляющими этой отрасли были создание атомной бомбы и средств её доставки. И если в первой области немцам так и не удалось достичь окончательных результатов, то в области создания межконтинентальных баллистических ракет они продвинулись довольно далеко, о чем свидетельствовало успешное использование ими ракет ФАУ-2. Разработка и создание ракет в основном осуществлялись в трёх научно-производственных центрах, находившихся в городках Дармштадт, Пенемюнде и Бляйхероде.

* * *

Одновременно произошли два, казалось бы, никак не связанные с этим события: на московской казанской железной дороге между станциями «Сортировочная» и «Перово» появилась новая станция, которую, не мудрствуя лукаво, так и назвали — «Новая», а в министерстве промышленности средств связи — МПСС — был образован новый научно-исследовательский институт под номером 885.

И как-то случайно получилось, что новый институт построили рядом со станцией «Новая», от которой за глухие высокие ворота института была проложена железнодорожная ветка. Вот по этой самой ветке и прибывали в новый институт (преимущественно по ночам) эшелоны с наглухо задраенными вагонами и платформами из далёких неприметных и малоизвестных немецких городков Дармштадт, Пенемюнде и Бляйхероде.

Рядом с институтом и одновременно с ним буквально за несколько месяцев был построен опытный завод, оборудованный по последнему слову техники, с самыми современными станками, оборудованием и приборами, огромными цехами, внутри которых свободно размещались целиком десятки ракет «Фау-2». По странной случайности или по прихоти строителей новый завод очень напоминал привезённым вместе с оборудованием немцам завод в Пенемюнде, а некоторые из них даже считали оба завода близнецами.

На новом заводе было установлено и задействовано почти всё оборудование, вывезенное с предприятий немецкого «Главного Конструктора» Вернера фон Брауна, все архивы и технологическая документация переведены на русский язык, оставалось только засучить рукава и приступить к созданию новой советской баллистической ракеты. А для того, чтобы этот процесс оказался максимально эффективным, немцам-специалистам, привезённым из Германии вместе с оборудованием, была предложена очень простая, незамысловатая альтернатива на их собственный выбор. Либо они с полной отдачей, как принято у нас говорить «без дураков» вкалывают рядом с нашими специалистами над созданием новой советской ракеты, получившей условное название «А-4», либо отправляются на сибирские горнорудные предприятия для использования в качестве заключённых на урановых шахтах.

Такая прямолинейная постановка вопроса произвела на немцев весьма сильное впечатление, вследствие чего в каждой лаборатории НИИ-885 рядом с нашими специалистами в качестве консультантов оказались именно те немцы, которые занимались данной конкретной темой у себя дома.

* * *

На мою долю выпало заниматься воспроизведением на отечественной элементной базе немецкого лампового усилителя, предназначенного для питания двигателей специальных электромеханических «отсчётных часов», определяющих время работы тягового двигателя ракеты во время полёта к заданной цели.

Как сами часы, так и усилитель были устройствами в своём роде уникальными, свидетельствовавшими о высочайшем уровне достижений немецкой радиоэлектроники и точной механики. Часы имели 4 установочных наборных циферблата, с помощью которых можно было задать время работы ракетного двигателя с точностью до сотых долей секунды! Четыре синхронных двигателя циферблатов часов питались от специального усилителя переменным синусоидальным напряжением 220В и частотой 50 Гц, причём стабильность этой самой частоты выдерживалась на цифре «50» с погрешностью в сотые доли процента!

Для этого на входе усилителя стоял термостатированный и стабилизированный по питанию задающий кварцевый генератор с частотой 100 кГц, продукция которого с помощью многоступенчатого деления понижалась до частоты 50 Гц, после чего готовое рабочее напряжение обычным усилителем доводилось до 220В при неискажённой снимаемой мощности в 20 Вт. Вот таким «простеньким» УНЧ я и занимался.

* * *

Как и во всяком «наглухо закрытом» почтовом ящике в те суровые времена любые внеслужебные общения сотрудников между собой, мягко говоря, не поощрялись, а наиболее «общительные» сотрудники очень быстро оказывались уволенными (а может, исчезали из поля зрения оставшихся по другой причине? Кто знает!).

И всё же, несмотря на драконовские ограничения, по институту ходила изустная легенда о некоем чудо-аппарате, якобы вывезенном из личного бункера Гитлера и представлявшем собой то ли небывалый радиоприёмник, то ли какой-то другой радиоаппарат, позволявший контролировать и записывать любые разговоры во всех помещениях бункера.

И хотя не было ни одного «живого» свидетеля, видевшего этот аппарат своими глазами, большинство из нас были уверены, что такой аппарат существует, а самые проницательные предполагали, что находится он в кабинете Главного инженера. Между тем те немногие, кому доводилось посещать этот кабинет, однозначно утверждали, что никакого аппарата в кабинете вообще нет.

Я работал в 3-м отделе НИИ, который возглавлял малоизвестный в то время и не отягощённый ещё званиями Героя Социалистического Труда и Академика Николай Алексеевич Пилюгин, будущая «правая рука» Главного Конструктора Королёва.

В один прекрасный день парторг нашего отдела Марголин попросил меня зайти в партком института, чем удивил меня несказанно: я в партии не состоял, хотя и был комсомольцем. В парткоме кроме Марголина был секретарь парткома института и начальник 1-го отдела.

Мне предложили сесть и подробно рассказать, чем я занимаюсь по долгу службы. У меня хватило ума ответить, что при поступлении в институт я дал подписку о неразглашении подобных сведений, поэтому ничего рассказывать не буду. Все трое дружно засмеялись, и объяснили, что это не распространяется на присутствующих. Однако я твёрдо стоял на своём и даже заявил, что о моей работе, если она действительно интересует присутствующих, их может проинформировать товарищ Марголин.

После такого оборота парторг института спросил, действительно ли я опытный радиолюбитель и хорошо разбираюсь в приёмниках. Я ответил утвердительно, и следующий вопрос был — смогу ли я без схемы и описания отремонтировать и привести в полный порядок неработающий немецкий приёмник — «Королевский Блаупункт». Я сказал, что попробую, но мне возразили, что никаких проб не будет: либо я гарантирую, что с работой справлюсь, либо вопрос можно считать закрытым.

Это задело меня за живое, и я. не раздумывая, ответил, что справлюсь. Марголин при этом откровенно облегчённо вздохнул, первым поднялся из-за стола и сказал, что остальные вопросы мы решим в рабочем порядке.

По дороге в нашу лабораторию он сказал, что работать мне придётся в другом помещении, оборудованном всей необходимой аппаратурой, а заодно напомнил, что данная мною подписка о неразглашении на этот раз полностью распространяется на эту мою работу.

* * *

С Блаупунктом я справился за два дня, идеально настроил его по приборам и предъявил Марголину. Он крутил-вертел его не менее двух часов, проверял на всех шести диапазонах, слушал музыку и речь почти шёпотом и «на полную катушку» и в конечном итоге не нашёл, к чему придраться.

Выключив, наконец, приёмник, он усадил меня за стол напротив себя и сказал:

— Вот теперь слушай меня очень внимательно и проникнись серьёзностью момента. То, что ты дальше услышишь, является особо секретной информацией, поэтому предварительно тебе придётся дать дополнительную подписку о неразглашении сообщённых тебе сведений. Ты согласен?

Я был просто потрясён услышанным, но ответил:

— Да, согласен.

Оказалось, что ремонт Королевского Блаупункта был всего лишь своеобразным экзаменом на мои технические возможности, а теперь мне будет доверена особо важная работа. Завтра в эту же пустую лабораторию привезут другой аппарат — сложный уникальный радиокомбайн немецкого производства, у которого предположительно вышел из строя усилитель низкой частоты. В отличие от Блаупункта на комбайн есть практически вся техническая документация, включая схему, но только на немецком языке. В крайнем случае, если возникнет необходимость, Марголин обеспечит своевременный перевод.

В заключение он сказал, что уверен в том, что с УНЧ я обязательно справлюсь, но на всякий случай дал мне возможность подумать до утра, оставляя за мной право отказаться.

* * *

Когда назавтра мы вместе с Марголиным пришли в спецлабораторию, посреди комнаты стояла та самая Легенда. Несмотря на почти полутораметровую длину и соответствующие высоту и глубину, Легенда не казалась громоздкой, хотя всем своим видом с первого взгляда внушала уважение. При этом она никак не ассоциировалась с радиоаппаратурой.

Внешне это был скорее элемент какого-то большого мебельного гарнитура, что, скорее всего так и было на самом деле. Корпус футляра был отделан тёмно-коричневым орехом и покрыт матовым лаком. Сверху футляр закрывался тремя откидными крышками, скрывавшими три самостоятельных отсека. Открывались крышки скрытыми электроприводами при нажатии соответствующей кнопки на небольшом пульте управления.

В первом, левом отсеке располагался центр управления приёмником с большой, во всю ширину отсека самосветящейся (без видимых шкальных лампочек) стеклянной шкалой, ручками управления и кнопочной станцией переключателя рода работ и выбора диапазонов.

Средний отсек, самый широкий, занимал автомат проигрывания грампластинок с двумя отдельными дисками и рукой-манипулятором, о работе которого будет дальше рассказано более подробно. В третьем отсеке располагался звукозаписывающий аппарат, производивший с помощью собственного рекордера записи-оригиналы на специальные виниловые диски наподобие обычных грампластинок.

Переднюю стенку корпуса я поначалу принял за сплошную монолитную деревянную панель, но оказалось, что это совсем не так. На самом деле это был набор узких планок из специальной пластмассы, идеально имитировавшей натуральный «орех». Планки были наклеены на две парусиновые ленты, и при нажатии на кнопки доступа к приёмнику и проигрывателю пластинок автоматически раздвигались в стороны, уходя в «карманы» за боковые стенки футляра и открывая задрапированный тёмно-серым шелком щит с восемью громкоговорителями.

Как заворожённые смотрели мы с Марголиным на это произведение искусства — оказалось, что Марголин, так же как и я, видит аппарат впервые.

* * *

Ограниченный размер статьи не может вместить всего, что следовало бы сказать об этом радиотехническом чуде.

Оно было создано инженерами 4-х ведущих немецких радиотехнических концернов — Телефункен, Сименс, Блаупункт и Норд Менде для демонстрации достижений немецкой инженерной мысли и технологических возможностей немецкой индустрии. Радиокомбайн и впрямь поражал обилием технических решений, многие из которых, как выяснилось много позже, на десятилетия опережали уровень развития мировой радиотехнической мысли.

Комбайн был назван именем Фюрера и преподнесён ему в день рождения. На внутренней стороне откидной крышки центрального отсека золотыми буквами было набрано название комбайна.

A D O L F H I T L E R.

А чуть ниже методом инкрустации из более чем двадцати пород дерева, был выполнен цветной портрет Гитлера в позе нацистского приветствия.

* * *

Первый из отведенных нам трёх дней ушёл полностью на изучение электрических схем комбайна. Буквально каждый её узел вызывал неподдельное восхищение. Первый шок вызвала схема блока питания. С нарочитой лаконичностью и скромностью в инструкции было сказано, что комбайн может питаться от любого электрического источника энергии переменного или постоянного тока мощностью не менее 300 Вт в диапазоне напряжений от 24-х до 240 вольт… без каких-либо переключений!!! либо работать ВООБЩЕ БЕЗ ВНЕШНЕГО ИСТОЧНИКА!

Как бы вы, сегодняшние читатели, отреагировали на такую информацию, сообщённую вам в… 1948 году! Вот то-то и оно!

В ходе дальнейшего знакомства выяснилось, что основой блока питания служит особый «секретный» (скорее всего — серебряно-цинковый?) аккумулятор напряжением 24В и ёмкостью не менее 300 ампер/часов. Аккумулятор питал напрямую собранный на шести мощных ламповых триодах прямого накала типа АБ-1 генератор с частотой 30 кГц мощностью около 100 Вт, напряжение которого затем трансформировалось, выпрямлялось, фильтровалось и обеспечивало питание анодных цепей всех ламп комбайна. От этого же аккумулятора осуществлялось и питание накальных цепей всех ламп.

Остальную часть блока питания составляла сложная система релейной автоматики, задачей которой было распознавание подводимого к комбайну внешнего источника, определение характера и величины его напряжения и использование этого напряжения исключительно для подзарядки встроенного аккумулятора.

Вам, мои сегодняшние читатели-телевизионщики, это ничего не напоминает? Или напоминает сегодняшние суперсовременные «импульсные» источники питания абсолютного большинства нынешних телевизоров? А речь идёт, повторяю, о технике 1948 года!

* * *

Вторым чудом, которое я больше никогда и нигде не встречал (даже в литературных источниках), был автомат-проигрыватель грампластинок. Я уже упомянул, что он состоял из двух одинаковых дисков и руки-манипулятора. На первый диск можно было загрузить любое произвольное количество стандартных грампластинок в пределах 12 штук и нажать кнопку воспроизведения.

После этого тонарм звукоснимателя с «вечной» (скорее всего агатовой или корундовой) иглой опускался на начало первой дорожки. После окончания проигрывания пластинки тонарм автоматически отводился за поле диска, рука-манипулятор приходила в движение, тремя средними пальцами захватывала и аккуратно зажимала край пластинки, вертикальным перемещением вдоль накопительной оси поднимала пластинку выше верхнего конца оси, переворачивала её на 180 градусов и таким же манером опускала пластинку на основание второго диска, а тонарм начинал проигрывание следующей пластинки.

Когда заканчивалось проигрывание последней пластики, и манипулятор опускал ее на второй диск, тонарм автоматически поднимался микролифтом до уровня края правой стопки и продолжал проигрывать поочерёдно уже обратные стороны всех пластинок.

Этот процесс мог повторяться многократно до поступления команды на выключение, однако специальная программа позволяла изменять этот порядок: можно было, к примеру, пропустить несколько пластинок, не проигрывая, или повторять одну и ту же пластинку несколько раз.

Что касается приёмника, в нём было 12 диапазонов, включая полурастянутые коротковолновые начиная с 13 метров, верньерное устройство с тремя скоростями движения стрелки от так называемой «обзорной». Можно было один раз крутануть ручку, и массивный маховик «проходил» шкалу от начала до конца до настройки, позволявшей осуществлять точную настройку на самых коротких волнах.

Помимо усиленной АРУ в приёмнике была незнакомая мне ранее система автоподстройки частоты, обеспечивающая уверенный бесподстроечный приём на всех диапазонах.

Но самым ошеломляющим был выносной дистанционный пульт управления всеми основными функциями приёмника — переключением диапазонов, настройкой, регулировкой громкости и тембра, включением и выключением комбайна. Пульт соединялся с комбайном десятиметровым кабелем, позволявшим располагать его практически в любом месте кабинета Гитлера и управлять приёмником не выходя из-за стола. Много лет спустя аналогичная система была почти один к одному повторена в одной из послевоенных моделей фирмы «Филипс», а ещё позже в фактически «содранном» с этой модели приёмнике «Фестиваль» рижского радиозавода.

ПЕРВЫЙ СОВЕТСКИЙ ЦВЕТНОЙ ТЕЛЕВИЗОР.

На вопрос: «Когда появился первый советский цветной телевизор?» абсолютное большинство «телевизионщиков»-ветеранов уверено ответят: «Первый советский цветной телевизор «Рубин-401» появился в продаже в 1967 году». И будут при этом глубоко неправы, поскольку действительно «самым первым» был телевизор «Темп-21» (и две его модификации — «Темп-22» и «Темп-23»), разработанные и созданные в КБ московского дважды ордена Ленина объединения «Темп» на 9 лет (!) раньше, осенью 1958 года.

Впрочем, этому телевизору, изготовленному в количестве 50 штук, было не суждено открыть в стране «эру цветного телевидения» по обстоятельствам, никакого отношения к проблемам цветного телевидения не имевшим.

Однако, об этом чуть позже, а пока закончим тему с «Рубином-401», которая также представляет интерес. Эта модель действительно была первой, появившейся в свободной продаже. Была она достаточно громоздкой, весила более полуцентнера, потребляла от сети 380 Вт и не отличалась высокой надёжностью, равно как и большим спросом у населения (в основном из-за цены).

Одним из немногих первых обладателей этого телевизора стал народный артист СССР, основатель и бессменный художественный руководитель Центрального Театра Кукол Сергей Владимирович Образцов, в связи с чем у телевизионщиков долгое время была популярна следующая шутка:

Ежедневно, в 19 часов загорается экран телевизора «Рубин-401», и диктор торжественно произносит одну и ту же фразу: «Добрый вечер, дорогой Сергей Владимирович! Начинаем очередную программу цветного телевидения. Сегодня у нас в программе цветная кинокомедия «Полосатый рейс».

И если первая фраза диктора для читателей, не лишённых чувства юмора, не требует пояснений, то по поводу последней фразы нашему сегодняшнему читателю потребуется дополнительная информация, поскольку на первый взгляд ничего смешного в ней нет. На самом же деле фраза выглядела очень смешной, и вот почему.

* * *

Первые систематические работы по созданию отечественной так называемой «совместимой» системы цветного телевидения начались в СССР в 1957 году и были сконцентрированы в одном из научно-исследовательских институтов Москвы — НИИ-100, где практической стороной дела руководил инженер Новаковский.

До нас цветные телепередачи уже регулярно велись в Америке и Франции, хотя между собой они были полностью несовместимы: американская система NTSC базировалась на передаче двух цветосодержащих сигналов «I» и «Q», тогда как французская система «SECAM» «исповедовала» систему передачи трёх основных цветов — красного (R), зелёного (G) и синего (B).

И когда у нас возник вопрос, какую из этих систем принять за основу, на первый план вышли соображения чисто политические: «назло» американцам, с которыми у нас в те годы были «холодные» отношения, выбор пал на французский «SECAM».

Впрочем, это не совсем точно: по договоренности с французами на основе их SЕСАМа был разработан новый, «совмещённый» SECAM-3B, учитывающий особенности советского «чёрно-белого» стандарта и позволявший полностью совместить новую цветную систему с существующей чёрно-белой.

Поскольку никаких отечественных цветных телевизоров в 1957 году не было и в помине, эксперименты в НИИ-100 проводились с французскими телевизорами, однако для отладки передающей части комплекса маломощный институтский передатчик осуществлял реальную передачу в эфир на частоте одного из «свободных» московских каналов.

А поскольку передачи эти предназначались не для широкой публики, а для научных исследований, содержание передач не отличалось разнообразием и сводилось к попеременной демонстрации трёх американских цветных диапозитивов под условными названиями «Охотник», «Девушка у берёзы» и «Девушка в соломенной шляпке». Всё же остальное время в эфире «гоняли» цветную кинокомедию «Полосатый рейс». [В действительности фильм «Полосатый рейс» был задуман в 1960-м году, а вышел на экраны в 1961-м. — Прим. ЕАТ.].

С раннего утра и до позднего вечера. После каждого диапозитива. В течение всего рабочего дня. Изо дня в день, из месяца в месяц!

По моим скромным подсчётам за период с лета 1958 по новый, 1959 год, пока я непосредственно занимался разработкой нашего первого цветного «ТЕМПа», мне довелось посмотреть этот фильм не менее 500 раз!!! Все, кто так или иначе по долгу службы смотрел опытные передачи НИИ-100 в течение всего рабочего дня, могли совершенно безошибочно перечислить последовательность всех кадров этого полосатого рейса и точно воспроизвести весь текст, произносимый по ходу фильма каждым из актёров.

Вот теперь, после такого разъяснения, вам, уважаемые читатели, станет ясен весь «тонкий юмор» той последней фразы диктора.

* * *

А сейчас самое время вернуться к июню 1958 года. В некоторых предшествовавших «байках» я, как будто, упоминал, что после окончания работы над телерадиокомбайном «Темп-5», получившим на всемирной выставке в Брюсселе «Гран При» и Большую Золотую Медаль, меня откомандировали на новый «шаболовский» телецентр для оборудования многочисленных студий, аппаратных и ряда других помещений «низкочастотными» видеомониторами, в качестве которых после придирчивого конкурса были выбраны наши телевизоры «Темп-7М».

Когда эта работа была завершена, и я вернулся в свою лабораторию, наш Главный конструктор телевизоров в конце одного из рабочих дней попросил меня задержаться для важного разговора. Важный разговор свёлся к тому, что настало время вплотную заняться разработкой нашего отечественного цветного телевизора, что он мне и поручает. Главных доводов было три: во-первых, мои связи с Всесоюзной Торговой Палатой позволяли, минуя всякие согласования с министерским руководством, получить якобы «для изучения» любой американский цветной телевизор, чтобы извлечь из него цветной кинескоп, без которого нечего было и начинать эту затею. Во-вторых, поскольку я освободился от работы на телецентре, сам Бог велел занять меня чем-нибудь дельным, чтобы я не расслаблялся, а в-третьих, просто потому, что больше эту тему ему в данный момент поручить некому.

Доводы были и впрямь убедительные, особенно последний. Так получилось, что я оказался в самом начале длинного пути появления у нас в стране собственных цветных телевизоров. В завершение беседы Хейфец обрадовал меня тем, что на данный момент у него нет ни одного свободного человека, которого он мог бы откомандировать для моей, как он выразился, партизанской, внеплановой» работы, но сохраняет за мной право неограниченно использовать труд нашей монтажной мастерской для любых макетно-экспериментальных работ.

Если говорить честно, то работа оказалась настолько интересной и увлекательной, что я впоследствии ни разу не пожалел о том, что согласился.

* * *

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается — эта исконная народная мудрость в данном случае оказалась несколько поколеблена: прошло меньше полугода после нашей первой беседы с Хейфецем, и в моём рабочем журнале появилась обведённая жирной рамочкой запись:

Сегодня, в понедельник, 29-го сентября 1958 года, на экране нашего первого опытного телевизора ВПЕРВЫЕ получено передаваемое по эфиру из НИИ-100 ЦВЕТНОЕ ИЗОБРАЖЕНИЕ!!!

Это знаменательное событие произошло за девять лет до того, как на прилавках магазинов появился первый серийный цветной телевизор «Рубин-401».

Следуя неоспоримому правилу о том, что победителей не судят, наша партизанская деятельность после ознакомления с очевидными достижениями руководства завода и отдельных представителей Главка была легализована, заводу разрешили разработать и создать промышленный образец телевизора под условным названием «Темп-21» и представить его на утверждение в Торговую палату. Одновременно московскому электроламповому заводу МЭЛЗ было дано распоряжение в пожарном порядке скопировать американский масочный металлостеклянный девяностоградусный кинескоп 21АХР-22.

В течение следующих шести месяцев новый телевизор был разработан и даже изготовлен в виде опытной партии из 50 экземпляров. Однако, резкое ухудшение международной обстановки и эскалация «холодной войны» с Америкой заставили руководство министерства свернуть нашу «цветную» тематику до лучших времен и сосредоточить все усилия на работах с новейшими видами навигационного оборудования для военной авиации и морского флота.

* * *

А закончилась эта эпопея ещё одним весьма забавным эпизодом. Когда была изготовлена опытная партия «Темп-21», Хейфец поручил мне пригласить на завод для демонстрации наших достижений корреспондента какой-нибудь популярной московской газеты. Он хотел показать читающей публике, что и мы не лыком шиты и «…впереди планеты всей…» не только в области балета и ракетостроения, но и в такой престижной области, как цветное телевидение.

Сказано — сделано. В то время самой читаемой и популярной газетой у москвичей считалась «Литературная газета». Я посетил её главного редактора, объяснил суть дела, после чего он без колебаний выделил мне довольно молодого и весьма шустрого парня, который с радостью согласился завтра же прибыть туда, куда ему укажут. Я взял его номер телефона и сказал, что проинформирую его после согласования даты визита с руководством завода.

Демонстрация была назначена на следующую субботу, и поглазеть на истинное чудо напросились ещё около десятка разных чиновников из министерства. Сообразительный читатель наверняка уже догадался, что зрителям были продемонстрированы все три американских диапозитива и на закуску фильм… «Полосатый рейс».

Восторг у публики был неподдельный, поскольку зрелище по тем временам и впрямь было впечатляющее. В воскресенье «Литературная газета» не выходила, а утром в понедельник я по дороге на работу купил свежий номер, перелистал страницы и нашёл то, что искал.

Впрочем, то, что я нашёл и прочёл, выходило далеко за рамки моих самых смелых ожиданий. Потому что начиналась статья буквально и дословно так:

«В зале гаснет свет, и на экране нового советского телевизора «Темп-21», переливаясь всеми цветами радуги, возникает до боли знакомая каждому советскому человеку картина великого русского живописца… «Охотник в болотных сапогах».

Я представляю, что могли подумать едущие рядом со мной в метро пассажиры, когда вполне приличный на вид молодой человек с литературной газетой в руках вдруг ни с того ни с сего заржал с такой силой, что сидящая рядом старушка вздрогнула и начала истово креститься.

Я покинул вагон, вернулся в издательство «Литературки», зашёл к выпускающему редактору, положил перед ним номер с раскрытой статьёй и попросил его уточнить фамилию великого русского живописца.

— А в чём, собственно говоря, дело? — встревожено спросил он.

— Да, в общем, ничего особенного. Просто интересно. В плане общекультурного развития.

* * *

Бедолагу-корреспондента мне даже стало искренне жаль, когда мы с ним покидали кабинет выпускающего редактора.

С моего согласия было решено материал оставить «как есть», опровержений и объяснений в газете не давать и сделать вид, что всё нормально.

— Какого лешего тебе понадобилось выдумывать этот вздор? — спросил я его на выходе из здания редакции.

— Понимаешь, хотелось, чтобы статья получилась красивая…

ТОМОЧКА — ТАМАРА ВАСИЛЬЕВНА.

Помимо совершенно выдающихся, экстраординарных событий, наподобие бросаний телевизоров из окна третьего этажа (о чём был рассказ в 16-й байке), на московском дважды ордена Ленина радиозаводе ТЕМП, являвшемся головным предприятием большого производственного объединения, постоянно случались различные более мелкие, но не менее забавные и курьёзные происшествия. Это и не удивительно, поскольку один только головной московский завод имел в штате более 14 000 человек, и ещё почти столько же было в составе особого КБ, являвшегося по существу неотъемлемой составной частью завода, хотя и имевшего собственный статус.

В телевизионном конструкторском бюро, входившим в состав Отдела Главного Конструктора завода, было три отдельные лаборатории и экспериментальная макетная мастерская с общей численностью около 50 человек. Коллектив у нас был достаточно устоявшийся и весьма дружный, «текучести кадров», как тогда было принято выражаться, не наблюдалось, а новые люди появлялись в штате не так уж и часто.

Наиболее существенное вливание произошло однажды, когда по решению ЦК КПСС была объявлена борьба с раздуванием штатов в союзных и республиканских министерствах. Последовавшие за этим массовые сокращения министерских штатов, как и следовало ожидать, никак не затронули руководящие, высокооплачиваемые структуры, а вылились в увольнения уборщиц, курьеров, вахтёров, лифтёров и прочих многочисленных секретарш.

Но поскольку одно из предыдущих грозных постановлений ЦК КПСС было прямо направлено на борьбу с тунеядством, то оказалось, что просто так всех «лишних» сотрудников министерств выгнать на улицу было нельзя, дабы они не пополнили армию этих самых тунеядцев.

Поэтому министерства нашли соломоново решение: всех увольняемых попросту… оформили переводом на подчиненные им предприятия. И то правда — подумаешь, к 14 000 сотрудников добавилось ещё 20 или 50 молоденьких симпатичных девочек: неужто дирекция завода не найдёт им достойного применения?

* * *

Так в нашем телевизионном КБ появилась Томочка. По установившейся (я полагаю не только у нас в КБ, но и по всей стране) традиции рабочий день, официально начинавшийся в 8.30 утра, на самом деле начинался на 30 минут позже, а заканчивался на те же 30 минут раньше положенного. Промежуток между 8.30 и 9.00 у женской половины нашего КБ использовался для восстановления косметики, обмена кулинарным опытом и прочими светскими сплетнями, а у мужской половины — традиционным утренним перекуром с обсуждением спортивных итогов минувшего дня. Завершалась утренняя тридцатиминутка, как правило, утренним же коллективным чаем. К этому мероприятию обычно успевали подтянуться все опаздывающие на работу.

В один из таких обычных дней, когда большинство чаёвников уже размачивало в кипятке чайные пакетики, дверь лаборатории отворилась, и на пороге возникла почти эфемерная фигурка маленькой девочки с двумя тоненькими косичками, в строгом тёмно-синем костюмчике.

Фигурка переступила порог, остановилась и едва слышным тоненьким голосочком сказала:

— Здравствуйте!

Все мы дружно перестали макать пакетики и застыли с разинутыми ртами. Не растерялся только один наш «штатный юморист», отличавшийся приверженностью к нетрадиционному «чёрному» юмору.

— Здравствуйте, небесное создание! Вы, ангелочек, часом не заблудились? И почему я не вижу у вас за спиной белоснежных крылышек?

Вошедшая сделала ещё один шаг вперёд и заявила:

— Меня зовут Тамара Васильевна. Тамара Васильевна Новикова — уточнила она. — Я ваша новая сотрудница.

Не знаю, что в этот момент подумали остальные участники наступившей гоголевской «немой сцены» из «Ревизора», но мне первыми пришли на ум некрасовские строчки «…в больших сапогах, в полушубке овчинном, в больших рукавицах, а сам — с ноготок».

* * *

Томочка сразу же вписалась в наш преимущественно мужской коллектив. В свои 19 лет она выглядела едва ли на 15, была очень застенчивой, на редкость простодушной и удивительно исполнительной и усердной. Поскольку ничего другого, кроме работы с бесчисленными министерскими бумагами, она не умела, её для начала приобщили к аналогичной работе в масштабе одной отдельно взятой лаборатории. Работа была не обременительной и состояла в отслеживании директорских приказов и распоряжений, непосредственно касающихся нашего отдела, заполнением разных отчётов, а также выписыванием и получением со склада различного барахла и радиодеталей.

Первый казус случился с Томочкой именно на этом последнем поприще. По существовавшим на заводе порядкам все материальные документы на получение любых товаров и изделий обязательно подписывал начальник отдела снабжения, а в его отсутствие — первый заместитель. Начальником отдела снабжения был в то время некто Помелов, отличавшийся тем, что независимо ни от чего, самолично уменьшал количество выписываемого ровно наполовину. Все давно привыкли к этому, и заранее выписывали всего в два раза больше, чем было нужно.

Томочка, разумеется, этого не знала. В один прекрасный день бригадир макетной мастерской велел ей выписать и получить кое-какие детали, и когда Томочка уже собиралась выйти из мастерской, крикнул ей вдогонку:

— Васильевна! Выпиши заодно новый веник, а то этим уже подметать нельзя!

— Хорошо, Авенир Владимирович, обязательно выпишу.

Томочка отсутствовала целый час, а вернулась вся в слезах. А когда Авенир стал допытываться, в чём дело, пропищала сквозь слезы:

— Она обругала меня неприличными словами и выгнала со склада!

Ещё целый час ушёл на то, чтобы успокоить Томочку и выяснить суть дела. А дело обстояло так: Томочка пришла в кабинет к Помелову, когда тот раздражённо кричал что-то в трубку междугородного телефона. Подойдя к столу, Томочка остановилась в шаге от Помелова и замерла с протянутой рукой, сжимавшей несколько бланков требований.

Несколько минут продолжавший кричать Помелов не обращал на неё никакого внимания, а заметив Томочку, не прекращая кричать в трубку, жестом потребовал у неё бланки, быстро начеркал в них своей красной авторучкой, вернул требования и указал Томочке пальцем на дверь.

— Большое вам спасибо, — вежливо сказала Томочка, добавила ещё «До свидания» и покинула кабинет. Она благополучно обошла все склады, получила необходимые детали и отправилась в последнюю кладовую за веником. Она протянула кладовщице бланк требования и добавила по своей интеллигентной привычке:

— Здравствуйте! С добрым утром!

Кладовщица внимательно посмотрела на бланк, затем ещё раз, и в третий раз, после чего сунула бланк Томочке прямо в нос и заорала зычным голосом:

— Вы что… мать, совсем уже сдурели у себя в лабораториях!!? Какого… вы себе позволяете!? Я вам что, девочка, что бы надо мной насмехаться?

Продолжения этой лекции Томочка уже не слышала. Бегом, не воспользовавшись лифтом, она взлетела на пятый этаж и, обливаясь слезами, протянула бригадиру злополучный бланк. Недоумевающий Авенир Владимирович посмотрел на бланк, и вдруг, схватившись за голову, рухнул на пол, содрогаясь от смеха. В бланке в графе «веник хозяйственный количество — 1 шт.» красной авторучкой Помелова цифра «1» была перечёркнута, и вместо неё написано… 0,5.

* * *

В другой раз Томочке пришлось выслушать нецензурную лекцию от нашего общезаводского главного бухгалтера. Общеизвестно, что главный бухгалтер официально считается вторым по значимости лицом на любом предприятии и при этом очень редко к нему испытывают симпатии те, кому с ним приходится часто сталкиваться по службе. Обычно такая антипатия никогда не выражается открыто, а за глаза ограничивается тем, что подчинённые присваивают начальнику какую-нибудь не совсем приятную кличку. Не знаю, по какому принципу и за что конкретно, нашему главбуху «прилепили» кличку «Колорадский жук». А между собой величали его даже вслух просто и коротко: «Колорадский». Это было настолько привычно и удобно, что по настоящей его фамилии никто и не называл. Даже наш непосредственный шеф, Хейфец, в узком лабораторном кругу нередко говорил:

— Колорадский, чёрт его побери, опять урезал смету на второй квартал!

А поскольку Томочка к тому времени считалась уже полноправным членом коллектива, Хейфец однажды, совершенно не задумываясь о возможных последствиях, сказал ей:

— Тамара Васильевна! (Хейфец единственный из всей лаборатории обращался к ней всегда уважительно по имени-отчеству). — Будьте добры, отнесите, пожалуйста, этот отчёт к Колорадскому, пусть он его завизирует.

— Хорошо, Давид Самуилович, сейчас отнесу.

О последствиях этого шага внимательный читатель наверняка уже догадался. Томочка постучалась в дверь главбуха, дождалась ответного «Войдите!», переступила порог, закрыла за собой дверь и ангельским тоненьким голоском пропела:

— Здравствуйте, доброе утро! Это Вы товарищ Колорадский?

* * *

После этого инцидента Хейфец сказал мне:

— Послушай, Геннадий, попробуй занять Тамару Васильевну каким-нибудь полезным делом, потому что к Колорадскому ей дальнейшие пути навсегда заказаны.

— Так она же практически ничего не умеет, особенно в нашей области.

— Я понимаю, но найди ей что-нибудь такое, что она в состоянии осилить.

— Например?

— Ну, я тоже не знаю. А что, если посадить её на проверку предохранителей? Уж для этого-то большого ума не надо!

Здесь придётся внести некоторую ясность в создавшуюся ситуацию. В новой только что освоенной модификации серийного телевизора «Темп-3» была применена новая схема блока питания. Все положенные испытания новой схемы, включая многочасовые «электропрогоны», прошли успешно, схема была запущена в серию, однако вскоре из многих телеателье и нашей заводской гарантийной мастерской стали поступать сведения о появлении жалоб клиентов на малопонятный новый дефект — частое и на первый взгляд необъяснимое беспричинное перегорание сетевых предохранителей.

После замены сгоревших предохранителей вновь установленные работали несколько дней и вновь перегорали, хотя самые тщательные исследования таких телевизоров в гарантийной мастерской и у нас в лаборатории не обнаружили ни малейших следов неисправностей схемы или других причин.

После расширенного заседания лучшие умы лаборатории пришли к выводу, что причиной может быть несоответствие ГОСТу самих предохранителей, которые ни при каких обстоятельствах не должны были перегорать при номинальной величине тока. Наш телевизор при напряжении в 220В потреблял от сети ток порядка 1 ампера, поэтому в качестве сетевых были использованы двухамперные предохранители (с двойным запасом) которые в исправном телевизоре не должны были перегорать в любом случае.

По официальной методике приёмки и типовых испытаний для проведения испытаний «на соответствие» полагалось взять партию предохранителей не менее 1000 штук и в цепи с активной нагрузкой при величине тока, на 10 % превышающей номинальное значение, указанное на самом предохранителе, проверить каждый из тысячи экземпляров. Если в процессе этого эксперимента перегорит более 5 штук, надо взять удвоенное количество новых предохранителей из той же партии и повторить проверку. Если при этом снова перегорят хотя бы 5 предохранителей, вся партия подлежит рекламации с приложением протоколов испытаний.

Прежде, чем посвятить Томочку в суть предстоящей работы, я самолично собрал на своём рабочем столе простейший испытательный стенд, обращая особое внимание на технику безопасности, поскольку знал, что Томочка не прошла обязательной аттестации и формально не может быть допущена, как говорилось в положении об аттестации, «к работе на любых электроустановках».

Поэтому вся моя «установка» состояла из двух «крокодилов», в которые следовало зажимать испытуемые предохранители, одного реостата, амперметра со шкалой на 10А и источника отвязанного от сети переменного напряжения в 12 вольт с заземлённой по всем правилам вторичной обмоткой трансформатора, что полностью исключало любые возможные неожиданности. Больше того, я для перестраховки включил в эту цепь свой дополнительный предохранитель на 20 ампер.

После этого я призвал Томочку за свой стол и вкрадчивым голосом сказал:

— Знаешь, Томочка, мы тут кое с кем посоветовались и пришли к выводу — не век же тебе перебирать бумажки, на наш взгляд пришла пора предложить тебе более интересное занятие. Ты, кстати, имеешь представление, зачем нужен предохранитель и как он практически используется?

При этих моих словах Томочка залилась густой краской, даже съёжилась и тихо прошептала:

— Это Вы к чему?

Тьфу ты, Господи, прости меня грешного! Ну это надо же?!!! Вот что значит отголоски недавнего министерского прошлого!

— Да ты в своём уме! — заорал я. — Я тебя спрашиваю, ты знаешь, зачем в приёмнике или телевизоре используются ЭЛЕКТРИЧЕСКИЕ предохранители!??

* * *

В течение следующего часа я терпеливо растолковывал Томочке, что нормальный, отвечающий требованиям ТУ двухамперный предохранитель НЕ ДОЛЖЕН перегорать при величине тока в 2,2 ампера, а при токе в 3 ампера просто ОБЯЗАН перегореть. Для проверки по первому параметру испытаниям подвергается ВСЯ ПАРТИЯ, то есть все 1000 штук, а по второму параметру — не менее 5 %, стало быть — 50 штук — любых на её усмотрение.

Томочка со всем усердием выслушивала мои наставления, а затем абсолютно точно, слово в слово повторила всё, что я говорил.

Довольный таким результатом, я усадил её за свой стол, достал коробочку с десятком предохранителей и заставил её проделать все на практике.

Убедившись, что она и вправду всё правильно усвоила, я облегчённо вздохнул и сказал:

— Вот умница, завтра меня целый день не будет, выпиши с утра и получи со склада тысячу двухамперных предохранителей. Хотя, впрочем, выпиши две тысячи, потому что Помелов всё равно уменьшит в два раза. Протокол составишь по образцу, который есть в инструкции. Если возникнут какие-нибудь вопросы, обращайся прямо к Хейфецу или к Мише Гарбузу — он у нас занимается силовой частью.

* * *

Вернувшись назавтра, я первым делом подошел к Томочке и спросил, как она справилась с работой.

— Все в порядке, Геннадий Семёнович, все получилось точно, как Вы и говорили.

— В каком смысле? — переспросил я, вдруг почувствовав какую-то необъяснимую тревогу.

— При токе в 2,2 Ампера перегорели только два предохранителя. Я приклеила к ним бумажки и отложила отдельно.

А при токе в 3 Ампера перегорели не все: некоторые перегорели при токе около 4-х Ампер, а один даже перегорел только при токе в 5 Ампер. Я его тоже отложила отдельно.

— И сколько же ты их проверила? — холодея, спросил я.

— Всю партию! — с нескрываемой гордостью ответила Томочка. Я даже задержалась на два часа, чтобы успеть к Вашему возвращению!

СМЕРТЕЛЬНАЯ ОТВЁРТКА.

Московский дважды Ордена Ленина радиозавод (головное предприятие объединения «Темп») был предприятием многопрофильным и имел славную 75-летнюю историю. Началась эта история со строительства в 1917 году в Москве на Озерковской набережной трёхэтажного заводского корпуса (сохранившегося, кстати, и поныне), в котором разместился филиал Петербургского «Арматурно-электрического Акционерного общества». Филиал получил название «Московский телефонный завод» и по договору с Главным Военно-техническим Управлением (ГВТУ) должен был выпускать телефонные и телеграфные аппараты для российской армии и железнодорожного транспорта.

В первые годы своего существования, пришедшиеся на период Революции, гражданской войны и полной хозяйственной разрухи, завод испытывал колоссальные трудности, как по части заказов, так и по возможностям выполнения этих заказов, поэтому он брался за любую работу, вплоть до изготовления механических семафоров для московской железной дороги.

Эту ситуацию как нельзя лучше характеризует выдержка из отчёта заводского руководства Центральному Управлению электротреста за 1919 год:

«В текущем году с 1-го января по 1-е декабря изготовлено и сдано 717 телеграфных аппаратов «Морзе», 200 телефонных аппаратов с фоническим вызовом, 200 микротелефонных трубок, 67200 штук различных запчастей к телефонным аппаратам (капсюли, индукционные катушки и пр.), 770 штук медно-цинковых батарей Попова, 1400 штук цинковых полюсов к элементам Мейдингера, 14500 конденсаторов к телефонным аппаратам, 25 000 угольных мембран, 28724 угольных колодочек, 5000 запалов накаливания, 3 пуда углезернистого порошка».

Впрочем, даже и этот скудный перечень можно назвать «профильным» для телефонного завода. Что же касается «продукции», выпускавшейся заводом в 1923 году, судите сами: велосипедные вентили, вентили для автомобилей, разновесы торговых латунных гирь в 50, 100, 200, 500 и 1000 грамм, двухсекционные переменные конденсаторы с позолоченными пластинами для радиолюбителей, гребёнки и ручки для безопасных бритв, телефонные штепсельные гнезда, громоотводы для телефонной сети, примусные головки, карманные бензиновые зажигалки, ручки и лимбы для приборов, кристаллические детекторы, дюбели, установочные плитки для телефонных аппаратов и ещё около 30 наименований различного «ширпотреба».

* * *

Такова, если можно выразиться, предыстория предприятия, ставшего со временем флагманом отечественного «радиостроения». Первой «ласточкой» на этом пути стало освоение и производство в 1925 году на заводе первых отечественных громкоговорителей типа «Рекорд», названных в народе «тарелками», первых промышленных детекторных приёмников П-6 и П-7, и, наконец, первого однолампового приёмника РПЛ-1 и двухлампового приёмника РПЛ-2 с содовым выпрямителем для питания радиоламп типа «микро».

Дальнейшая история завода развивалась бурными темпами. Один за другим появлялись и сменяли друг друга «настоящие» многоламповые радиоприёмники для населения: «ЭЧС-1», «ЭЧС-2», «ЭЧС-3», «ЭКЛ-34» и, наконец, легендарный, самый массовый довоенный двухдиапазонный приёмник «СИ-235».

Одновременно с выпуском «бытовой» радиоаппаратуры на заводе было освоено производство первых портативных мобильных радиостанций для армии, сельского хозяйства, речного пароходства и лесозаготовителей, а в годы войны — танковых и самолётных радиостанций.

С этого времени завод по существу стал ведущим предприятием в стране по разработке и выпуску различного навигационного оборудования для всей гражданской и военной авиации, надводного и подводного флота и первых космических полётов.

Впрочем, время от времени заводу поручались единовременные, одноразовые разработки, и об одной из таких разработок и будет этот рассказ.

* * *

С появлением первых атомных электростанций, атомных ледоколов, атомных подводных лодок и другой аналогичной «продукции» резко возрос спрос на приборы, реагирующие на радиационное излучение и измеряющие его величину. До этого периода подобную аппаратуру в стране практически никто не выпускал, если не считать самодельные кустарные разработки научных лабораторий, предназначенных исключительно для собственных нужд и «под свои» конкретные задачи.

Так что нет ничего удивительного, что московскому радиозаводу было поручено в срочном порядке разработать, испытать, утвердить и запустить в массовое производство самые современные измерители уровня радиации, не уступающие, как тогда было принято говорить, лучшим зарубежным образцам.

Новое изделие было названо «дозиметром», и он должен был быть максимально компактным, предельно лёгким, высокоэкономичным по питанию и, безусловно, абсолютно надёжным в условиях возможной «запредельной» радиации. Особо оговаривалась точность и достоверность фиксируемого прибором уровня реальной радиации.

Партия сказала «надо!», и все дружно по стойке «смирно» взяли под козырёк и крикнули: «Будет!!!». Так в те годы было принято у нас в стране.

Дозиметр был разработан, освоен в производстве и запущен в массовое производство. Все требования, предъявлявшиеся к прибору, были выполнены без особого труда, кроме одного последнего, относительно точности и достоверности его показаний. Однако именно это требование было как раз самым главным, поэтому возникла необходимость создать особую службу контроля именно этого показателя. Но как раз на этом пути и возникло непредвиденное препятствие.

Специалистам нет необходимости объяснять, что для проверки любого электрического параметра радиоприёмника, телевизора и вообще радиотехнического изделия на любом предприятии существует Отдел Главного Метролога. В его распоряжении обязательно имеются так называемые «образцовые» измерительные приборы и другие средства измерений, с помощью которых и обеспечивается соблюдение установленных норм на те или иные параметры изделия.

В случае же с дозиметром источником такого «эталонного» сигнала могло быть только настоящее, реальное радиоактивное излучение, притом такой интенсивности, чтобы можно было проверить градуировку дозиметра на самой большой, «запредельной» шкале, в сотни раз превышающей предельно-допустимую для человека норму.

Понятно, что держать на заводе с 14000 работников такой источник радиации было однозначно недопустимо. Поэтому было найдено такое решение: один раз в месяц на завод со специальной закрытой воинской части привозили на специальном бронированном грузовике со свинцовыми внутренними стенками кузова некий контейнер, который ночью, при отсутствии на заводе людей, со всевозможными предосторожностями переносили в помещение заводского клуба, устанавливали на сцене, а на предусмотренном расстоянии от контейнера устанавливали несколько дозиметров, показания которых с помощью системы зеркал можно было фиксировать из соседнего помещения.

Затем дверцу контейнера также дистанционно открывали, освобождая путь мощному источнику радиации, заключенному в особом вольфрамово-молибденовом стержне толщиной с обычный карандаш и немного длиннее карандаша. После осуществления нескольких замеров с использованием различных заградительных фильтров, снижающих уровень излучаемой радиации в определённое число раз, контейнер снова надёжно закрывали, опломбировывали и увозили в воинскую часть до следующего месяца.

После одной такой очередной проверки прошла неделя, когда на заводе начали происходить совершенно невероятные события. Началось все с того, что у очередной партии дозиметров при первичной регулировке никак не удавалось установить начальный нулевой уровень показаний. Причём уровень этот в течение нескольких минут самопроизвольно менялся в довольно широких пределах, а спустя час или полчаса это явление пропадало само собой.

После этого оно могло не проявляться день или два, а на следующий день возникало чуть ли не постоянно, а уровень остаточной радиации «скакал» от почти нулевого до почти предельного. Больше того, аналогичные события возникали то тут, то там, проявляясь то в цехе сборки, то в лабораториях КБ, то в отделе приёмки ОТК.

Техническое руководство завода буквально впало в панику, поскольку никакого вразумительного объяснения этому наваждению не находилось. Несколько «бастующих» дозиметров вывезли с завода за пределы города на закрытый загородный заводской полигон, однако ничего подобного там не наблюдалось.

Стало очевидно, что причина этого помешательства находится внутри завода, однако спустя две недели явление полностью прекратилось само собой и больше ни разу не возникало. Это повергло лучшие умы разработчиков в ещё большее замешательство. Дело в том, что оставить это событие просто так, без внимания было совершенно невозможно, поскольку не было никакой гарантии того, что оно может также самопроизвольно повториться в условиях реальной эксплуатации дозиметров. Этого допустить было нельзя, поэтому к изучению явления были привлечены лучшие специалисты самых различных областей, включая кибернетиков, астрофизиков, геофизиков и даже… психологов, хотя поначалу никто не мог объяснить, что психологи могут сказать в создавшейся ситуации.

Однако, как это ни парадоксально, именно психологи нашли верный путь к разгадке феномена. Они оставили в стороне сам факт «бунта приборов» и занялись доскональным исследованием совершенно далёких, казалось бы, событий, происходивших в этот период на заводе. Прежде всего, они составили поминутный график последовательности «перемещения» виртуального источника радиации внутри завода с одновременной фиксации замеченного уровня показаний дозиметров. Для этого были самым дотошным образом «допрошены» все без исключения работники, наблюдавшие это явление.

На основе этих данных была составлена точная карта таких «перемещений, позволившая сделать несколько весьма любопытных выводов. Прежде всего, был составлен список всех до одного лиц, которые находились или даже просто могли находиться в «заколдованных» местах именно во время проявления катаклизма. Затем из этих списков были «вычленены» лица, бывавшие в этих местах неоднократно. С каждым из этих лиц была проведена «беседа с пристрастием» и с участием представителей специальных органов.

Впрочем, не с каждым. С одним из таких людей побеседовать сразу не удалось, поскольку неделю назад он был госпитализирован в одну из подмосковных больниц по месту проживания. Психологи не без труда разыскали эту больницу и выяснили, что больной такой-то действительно поступил неделю назад с точно не установленным диагнозом, но спустя три дня скончался ночью без видимых причин.

Поднятые по боевой тревоге медицинские эксперты сразу же установили, что болезнь и смерть наступили вследствие запредельного облучения «лошадиной» дозой радиации. При этом «считало» буквально всё, что принадлежало больному: его одежда, обувь, даже личные документы. Этим больным оказался наш заводской электрик из отдела главного энергетика.

Дальнейшее расследование позволило достоверно восстановить всю цепочку событий. Выяснилось, что по окончании последней проверки дозиметров по эталону излучения, солдаты, осуществлявшие транспортировку контейнера, случайно наклонили его дверцей вниз, в результате чего эталонный стержень выпал из держателя и закатился в щель клубной эстрады.

Возможно, что солдаты этого просто не заметили, а, скорее всего, заметили, но решили сделать вид, что ничего не произошло, разумно полагая, что всё равно раньше, чем через месяц, никто не хватится пропажи. Поэтому контейнер закрыли, опечатали, как положено, и увезли на место хранения.

Что же касается завалившегося в щель стержня, то спустя пару дней его случайно нашёл заводской электрик. Красивый блестящий полированный стержень привлек его внимание, и как истинно русский мужик, он, прежде всего, стал думать о его возможном практическом применении.

Для начала он попробовал стержень на наждачном точильном станке «на искру» и убедился, что стержень изготовлен из превосходной закалённой стали.

Тогда, ничтоже сумняшеся, он заточил стержень под отвёртку, насадил её на добротную эбонитовую ручку и положил… в боковой карман своего рабочего комбинезона.

* * *

Ну, а все последующие события становятся понятными без объяснений. По роду своей деятельности электрик в течение всего рабочего дня перемещается по всей территории завода, и где бы он ни появлялся, его «эталонная» отвёртка неизменно вызывала «глубокое возмущение» чутких и высокочувствительных дозиметров.

После смерти электрика злополучную отвёртку нашли в левом нагрудном кармане его рабочего комбинезона в личном шкафчике цеховой раздевалки и без лишнего шума вернули законным владельцам. К счастью для всех членов его семьи эту отвёртку он домой не приносил, что сохранило жизнь и жене и детям.

ПЯТЬ СЕКУНД — ПОЛЁТ НОРМАЛЬНЫЙ.

Эта история произошла далеко от Москвы. Очень далеко. Так далеко, что добираться туда мне пришлось сначала 7 суток на поезде до сибирского города Иркутска, а оттуда — 600 с лишним километров самолётом до крохотного городка по имени Киренск. Этот городок на самом деле не имел никакого права называться городком, поскольку состоял в основном из «перевалочного», с травяным полем, аэродромчика, принимавшего игрушечные самолётики «У-2» и грузовые, предназначенные для вывоза добываемого золота «ЛИ-2». Помимо аэродромчика в Киренске было несколько домов барачного типа, где жил обслуживающий персонал аэродрома и хранилищ авиационного топлива.

Однако и Киренск не являлся конечным пунктом моего назначения, поскольку после дозаправки «кукурузника» мы с пилотом вдвоем проделали ещё 400 верст до столицы огромного золотодобывающего региона, называвшегося ещё с дореволюционных времен Ленскими золотыми приисками.

Столица приискового края называлась Бодайбо, и в отличие от Киренска была основательно заселена: половину её населения составляли «ЗЭКи», отбывавшие наказание за особо тяжкие уголовные преступления со сроками 10, 15 и 25 лет, а основную часть второй половины населения составляла вооружённая охрана и аэродромная служба. Впрочем, город Бодайбо имел ещё собственную узкоколейную железную дорогу, связывавшую город со всеми основными золотыми приисками: Артёмовским, Громовским, Достань, Новым, Светлым, Андреевским.

Меня в 1949 году занесло в эту глушь новое назначение: по договору найма я решил на один год завербоваться «за длинным северным рублём» в надежде заработать на собственное жилье в Москве. С отличными рекомендациями из «королёвского» НИИ я получил назначение на должность инженера-радиста на местную служебную радиостанцию, входившую в структуру МВД.

Когда я «приступил к исполнению», на радиостанции работал всего один человек — некто Сергей Сергеевич Козулин, человек совершенно уникальный почти во всех отношениях. До моего появления он был на радиостанции почти как Бог: триедин в одном обличье.

С одной стороны он был единственным радистом, обеспечивавшим приём и передачу огромного объёма информации не только внутри Ленского приискового региона, но и ответственного за связь с большинством соседних золотодобывающих районов — Балеем, Свободным, Ципиканом, Мирным. Он также регулярно передавал в Москву шифрованные отчёты о ходе и результатах золотодобычи.

С другой стороны, он единолично обслуживал всю нехитрую передающую и приёмную технику, состоявшую из одного средневолнового пятикиловаттного передатчика, одного коротковолнового киловаттного, двух довоенных «связных» радиоприёмников, стандартного типового «радиоузла» и антенного поля. Поле представляло собой три металлические мачты высотой около 30 метров с двумя ярусами проволочных растяжек каждая. Между ними были натянуты две «колбасы» средневолновой передающей антенны. Наверху каждой из трёх мачт были установлены красные сигнальные фонари, служившие своеобразными маяками для прилетающих и улетающих самолётов.

Третьей ипостасью Сергея Сергеевича было рукоделие. Правда, совсем не в той области, о которой вы могли подумать. При почти полном отсутствии запчастей к своему хозяйству, он умудрялся каким-то одному ему известным путём самолично изготавливать почти весь ассортимент радиодеталей: постоянные и переменные резисторы и конденсаторы, всевозможные катушки индуктивности, разные трансформаторы, разъёмы, розетки, сетевые и радиочастотные предохранители и ещё много чего подобного.

Его хозяйство было стопроцентно безотходным: даже маломощные генераторные триоды с перегоревшим накалом нашли в его изобретательных руках совершенно необычное применение. Сергей Сергеевич брал такую лампу, опускал её в полное ведро с водой и там под водой аккуратно отламывал у неё «носик» в верхней части баллона. Лишившись вакуума, лампа мгновенно заполнялась водой, после чего Сергей Сергеевич подвешивал её за цоколь строго вертикально, бывшим носиком вниз.

В этом новом качестве бывшая лампа прекрасно выполняла роль барометра. Если атмосферное давление падало, на кончике носика появлялась капля, а когда давление повышалось, капля убиралась обратно внутрь баллона.

Но даже не в этом состояла главная уникальная особенность Сергея Сергеевича. А состояла она в изобретённом им способе работы на приёме и передаче «морзянки». Способ был настолько уникальный, что я ни за что не поверил бы в возможность его существования, если бы не убедился своими глазами.

По установленному порядку для приёма телеграмм отводилось два часа утром и два часа вечером, а остальные часы предназначались для передачи по особому графику — с каждым из приисков, с соседями и, разумеется, с Москвой.

Большинство телеграмм, касающихся объёмов золотодобычи, было шифрованным, их регулярно приносил молодой лейтенантик из управления треста «Лензолото» и сдавал под расписку Сергею Сергеевичу, а назавтра забирал обратно, для сдачи в архив.

Впрочем, шифры эти были достаточно примитивными и не менялись месяцами, поэтому телеграммы отличались друг от друга только цифрами суточной добычи и датами отгрузки. Сергей Сергеевич, отличавшийся феноменальной памятью, никогда не передавал текст телеграмм «по бумажке»: он внимательно дважды перечитывал текст, состоящий, как правило, из одних цифр, откладывал бумажку в сторону и «отстукивал» текст на ключе по памяти.

Что же касается приёма радиограмм, то изобретённый Сергеем Сергеевичем метод был поистине уникальным. Он садился в большое глубокое кресло, надевал наушники, сверху надвигал огромную меховую шапку-»ушанку», прямо перед собой ставил старенькую, видавшую виды пишущую машинку «Ундервуд», позади которой к столу была привинчена особая, изобретённая и изготовленная самим Сергеем Сергеевичем стойка с рулоном бумаги, заправлял начало рулона в машинку и… засыпал!

Ну, если не засыпал окончательно и бесповоротно, то, во всяком случае, задрёмывал, сидя с закрытыми глазами и время от времени «клюя» носом. По мере поступления телеграмм он отстукивал их текст, не глядя на машинку, изредка нажимая на приделанный справа от машинки телеграфный ключ, когда возникала потребность повторить фрагмент телеграммы.

Ещё одним незаменимым атрибутом рабочего места Сергея Сергеевича была литровая банка с обыкновенной водой, из которой он время от времени прихлебывал маленькими глоточками. Долгое время я не догадывался о предназначении этой банки, пока её тайна мне не открылась. А тайна эта была удивительной, основанной на свойстве чистого медицинского спирта определенным образом взаимодействовать с организмом Сергея Сергеевича.

Оказалось, что чистый 96-градусный спирт, помещённый в желудок Сергея Сергеевича, вызывал соответствующий эффект хотя и мгновенно, но очень скоротечно, после чего тренированные стенки его желудка отказывались усваивать чистый продукт без разбавления его до стандартной сорокаградусной концентрации.

Учитывая эту особенность своего организма, Сергей Сергеевич утром, приходя на работу, «принимал» полный стакан чистого спирта, а в течение остального рабочего дня время от времени «разбавлял» его чистой же водой, восстанавливая, таким образом, необходимый эффект.

Нетрудно подсчитать, что для поддержания непрерывности этого процесса нашей радиостанции было необходимо каждый месяц «осваивать» 30 раз по 200 грамм, т. е. 6 литров чистого 96 %-ного медицинского спирта, что и осуществлялось неукоснительно путём выписки со склада указанного продукта «для промывки высокочастотного канала передатчика». Так, во всяком случае, указывалось в требовании.

* * *

С моим появлением на радиостанции с плеч Сергея Сергеевича свалилась часть забот. Поскольку опыта работы «на ключе» у меня тогда ещё не было, мне было вверено техническое обеспечение процессов приёма и передачи. Оно сводилось к необходимости каждое утро до начала сеансов связи включить и прогреть в течение получаса оба передатчика и оба приёмника, настроить их на нужные частоты в соответствии с графиком связи и в дальнейшем по мере необходимости перестраивать их для связи с другими корреспондентами. Так что я приходил на работу в 7:30 утра, а Сергей Сергеевич появлялся к восьми.

В один прекрасный день я, как обычно, пришёл на работу, первым делом включил накальные трансформаторы мощных газотронных и ртутных выпрямителей, для прогрева которых полагалось не менее 20 минут, достал из шкафа комплект сменных контурных катушек для первого сеанса связи, установил их в средневолновый передатчик, посмотрел по графику, на каких частотах предполагается приём и передача с первым корреспондентом. После этого я закрыл дверцы с автоблокировкой и включил анодное питание на лампы мощного каскада.

Привычный монотонный гул высоковольтных выпрямителей подтвердил, что всё идёт как положено. Оставалось настроить антенный контур и дать возможность корреспонденту настроить свой приёмник на частоту нашего передатчика. Для этого точно в установленное время надо было нажать на передающий ключ и держать его в режиме непрерывного излучения одну минуту.

Я положил перед собой часы и в нужный момент нажал на ключ. В этот момент за окном мелькнула какая-то тень, на что я не обратил никакого внимания. Продержав ключ нажатым ровно минуту, я отпустил его и достал рабочий журнал, чтобы отметить в нём начало очередного рабочего дня.

Именно в этот момент распахнулась входная дверь нашего помещения, и в неё ворвался отборный многоэтажный мат, вслед за которым в дверном проёме появился прихрамывающий Сергей Сергеевич.

Нелитературный монолог длился довольно долго, а когда он, наконец, иссяк, выяснилось следующее.

Накануне вечером, уходя с работы, Сергей Сергеевич заметил, что перегорела лампа в красном сигнальном фонаре на одной из трёх мачт. А поскольку по ночам самолёты в Бодайбо не летали, он решил заменить лампу рано утром. Для этого он появился на станции ещё до моего прихода, сложил в заплечную сумку запасную двухсотваттную лампочку, отвёртку, пассатижи, надел овчинный тулуп и валенки и полез наверх по так называемой «лестнице», представлявшей собой приваренные к мачте с интервалов в четверть метра кускам арматурной проволоки.

Восхождение это даже летом, налегке представлялось аттракционом опасным, а уж зимой, в валенках, тулупе и меховых рукавицах — что и говорить. Так что к тому моменту, когда Сергей Сергеевич заменил злосчастную лампочку, и уже собирался в обратный путь, я успел настроить пятикиловаттный передатчик и с чувством исполненного долга нажал на телеграфный ключ.

Пять киловатт высокочастотного сигнала в антенной «колбасе», за которую держался рукой Сергей Сергеевич, это вам не батарейка от карманного фонаря, поэтому эффект проявился незамедлительно. Получив мощнейший удар током, Сергей Сергеевич потерял равновесие и с высоты 30 метров отправился в свободный полёт.

Если бы это произошло летом, то наверняка Сергей Сергеевич разбился бы насмерть, а я из категории вольнонаёмных перешёл в категорию ЗЭКов за непреднамеренное убийство.

К счастью и для меня, и для Сергея Сергеевича дело было в разгар зимы, и через пять секунд свободного полёта он плашмя, спиной, ударился о верхний ярус проволочной растяжки мачты. Эта растяжка спружинила и, в строгом соответствии с правилом «угол падения равен углу отражения», отбросила Сергея Сергеевича в сторону огромного снежного сугроба, в который он ушёл целиком, с головой.

Строго говоря, никакой вины с моей стороны на самом деле не было, поскольку жёсткие требования правил техники безопасности однозначно предписывают в подобной ситуации вывешивать на выключателе табличку: «Не включать! Работают люди!». Но поскольку до моего появления на станции Сергей Сергеевич был единственным представителем «людей», он резонно полагал, что вывешивать эту табличку самому себе просто нелепо.

* * *

Когда, наконец, поток красноречия новоявленного пилота иссяк, он, продолжая ещё по инерции бурчать что-то себе под нос, уселся в своё кресло, заправил в «Ундервуд» очередной рулон бумаги, надел наушники, нахлобучил на самые глаза ушанку и протянул руку к литровой банке с водой. К моему изумлению, вместо обычного одного маленького глоточка Сергей Сергеевич сделал сразу два больших глотка…

НЕМНОГО ИСТОРИИ: Э К С П О — 58.

Чтобы предыстория событий, которым посвящён этот очередной рассказ, была понятна нашим сегодняшним читателям, придётся вкратце затронуть хронологию этой самой предыстории. В некоторых предыдущих рассказах я уже несколько раз упоминал фамилию Давида Самуиловича Хейфеца.

Хейфец был коренным ленинградцем, и много лет работал Главным Конструктором ленинградского радиозавода имени Козицкого. Под его руководством на заводе были разработаны, внедрены в производство и получили огромную популярность телевизоры «Т1-Ленинград» и «Т2-Ленинград», особенно вторая модель. Чуть позже им же была разработана и выпущена по спецзаказу ЦК КПСС в виде опытной партии (50 штук) не имевшая аналогов даже за рубежом консольная модель радиокомбайна «Ленинград-Т3», о которой я также упоминал в рассказе «Кремлевский террорист».

Большинство этих радиокомбайнов были установлены в Кремле в кабинетах членов политбюро и некоторых министров, а также у Патриарха Всея Руси Алексия и нескольких «особо избранных» персон.

Так получилось, что техническое обслуживание всех этих пятидесяти телевизоров было доверено мне, поскольку эксплуатировавшиеся до этого в кремлевских кабинетах телевизоры «Т2-Ленинград» в основном обслуживал также я (по территориальному признаку), а также потому, что в качестве телевизора в комбайне «Т3-Ленинград» использовалось с незначительными доработками шасси телевизора «Т2-Ленинград».

Эксплуатация этих телевизоров породила ряд неожиданных проблем, в частности крайне низкая надёжность только что освоенных на московском электроламповом заводе новых кинескопов с огромным размером экрана…31(!!!) см. диаметром!

Не стоит смеяться, дорогие читатели. На фоне 18-см. кинескопов телевизоров КВН такой экран и вправду казался тогда фантастическим.

В связи с этим Хейфецу пришлось регулярно наведываться в столицу, и это неизбежно привело к тому, что наши пути пересеклись.

По просьбе Хейфеца я регулярно представлял ему своеобразные отчёты о надёжности новых комбайнов, о наиболее слабых местах его схемы и конструкции, а также позволял себе высказывать свои личные соображения о возможных способах устранения этих недостатков.

А ещё через какое-то время, а точнее — в сентябре 1954 года директор московского радиозавода «Темп» Дмитрий Евгеньевич Глаголев сумел переманить Хейфеца на свой завод, организовав ему в Москве отдельную квартиру и прописку всей семье.

Приход Хейфеца на «Темп» в качестве Главного конструктора по телевизионной тематике повлёк за собой существенные кадровые изменения в конструкторском бюро: он лично «выуживал» грамотных, толковых специалистов на других московских предприятиях и с помощью Глаголева добивался через министерство промышленности средств связи их перевода в свой коллектив.

Довольно быстро очередь дошла и до меня, однако министерство «стало в позу» из-за того, что пришлось бы «на переправе» заменять проверенного ремонтника кремлёвских комбайнов. Компромисс был достигнут тем, что мой перевод на «Темп» сохранял за мной обязанность обслуживать все 50 комбайнов «ТЗ-Ленинград».

Первым детищем Хейфеца на московском радиозаводе стала модель «Темп-3». Внешнее оформление новой модели было поручено талантливому художнику, прекрасному человеку Глебу Николаевичу Дивову. Найденное им решение было самобытным и оригинальным. В отделке футляра впервые были применены детали из анодированного цветного алюминия, натуральные шпоны декоративных древесных пород (ореха, красного дерева, карельской березы), для защиты от возможного взрыва кинескопа использовалось закалённое «сталинитовое» стекло. Удачная компоновка акустической системы обеспечивала телевизору прекрасное качество звучания.

На самом передовом техническом уровне были решены вопросы схемотехники, конструкции, технологии производства. К большинству этих решений было применимо понятие «впервые». Впервые в телевизоре был применен прямоугольный металлостеклянный кинескоп с диагональю в 43 см и миниатюрные «пальчиковые» лампы. Впервые блок радиоканала был выполнен в виде отдельного законченного узла, став неким прообразом будущих печатных плат. Впервые была применена запатентованная схема инерционной синхронизации, обеспечивавшая высокую помехоустойчивость телевизора при «дальнем» приёме. Впервые была разработана ставшая вскоре унифицированной схема высокоэкономичной строчной развёртки на только что освоенном электронной промышленностью пентоде 6П1ЗС. Наконец, помимо собственно телевизора, модель «Темп-3» имела встроенный УКВ-радиоприёмник с плавной настройкой на всём ЧМ-диапазоне.

Одним словом, новая модель не имела себе равных не только в СССР, но и за рубежом, что вскоре подтвердилось на Всемирной Выставке в Брюсселе. Об этом, собственно говоря, и будет наш рассказ.

После успешной демонстрации первых образцов в министерстве, во Всесоюзной Торговой Палате и в ЦК КПСС, модель была одобрена и рекомендована к серийному производству, а также в качестве экспоната на предстоящую выставку «ЭКСПО-58» в Брюсселе.

До открытия выставки оставалось меньше года, когда в один прекрасный день Хейфец предложил мне, художнику Дивову и ещё двум инженерам — Защепкину и Травину — задержаться после работы, чтобы обсудить одну новую идею. Идея, прямо скажем, была не просто новой, но и революционной, если не сказать — авантюрной. Она состояла в том, чтобы за оставшиеся 10 месяцев разработать и создать специально для «ЭКСПО-58» две новые модели на только что разработанном и освоенном в производстве новом стеклянном прямоугольном кинескопе с небывалым размером экрана — 53 см по диагонали!

Одной из этих моделей должна была стать увеличенная в масштабе копия телевизора «Темп-3», и с этим особых трудностей не предвиделось. Что же касается второй идеи, то её изложение Хейфец начал с того, что как-то хитро посмотрел на меня и спросил:

— Послушай, академик, тебе лично не кажется, что комбайн «Ленинград-Т3» на сегодня уже морально устарел?

— Не понял, — совершенно искренне удивился я.

— С каких это пор ты вдруг стал туго соображать?

— Я правда не понимаю, причём тут «Т3».

— Вот и я также думаю: не повезём же мы в Брюссель такую устаревшую модель в качестве иллюстрации наших последних достижений?

— Куда это Вы клоните? — насторожившись, уточнил я.

— Ну, слава Богу, ты ещё не совсем разучился логически мыслить.

Трое других участников совещания с недоумением следили за нашим диалогом, поскольку о телевизоре «Т3-Ленинград» не имели ни малейшего представления (о его существовании в своё время «сверху было рекомендовано» особо не распространяться).

— Но это же чистейшей воды авантюра! — почти закричал я. — Посмотрите на календарь!

Хейфец театральным жестом полистал календарь и заявил:

— Насколько мне известно, десяти месяцев даже больше, чем достаточно, чтобы создать нового человека, а тут речь идёт всего о каком-то телекомбайне!

— Ну и как же Вы себе это представляете? — не унимался я.

— Элементарно. Шасси телевизора у нас уже есть готовое, кинескопы с МЭЛЗа привезут уже на этой неделе, министерство выделило нам пять экземпляров новейшего всеволнового радиоприёмника «Люкс», что же касается низкочастотной части и акустики, то здесь я тебе не советчик, поскольку по моим агентурным сведениям это как раз тема твоего дипломного проекта. Или я ошибаюсь?

Здесь надо сказать, что Хейфец не ошибался, поскольку я действительно готовился к защите диплома в Институте Связи по теме «Стереофонический УНЧ высшего класса», два экземпляра которого уже были полностью готовы и даже прошли аттестационные испытания в ленинградском институте радиоприёма и акустики им. Попова (ИРПА), где получили наивысшую оценку.

— Да, и ещё чуть не забыл! — вдруг добавил Хейфец — Завтра ты вылетаешь в Новосибирск, командировку я тебе уже оформил. Там на радиозаводе разработали и изготовили опытную партию новейшего магнитофона — четырехдорожечного, с автореверсом, но, правда, монофонического. «Мелодия» называется. Получишь пять штук и ещё несколько комплектов в разобранном виде и сразу же займёшься их доработкой до стереофонических.

— Но я никогда не занимался магнитофонами! — не унимался я.

— Все мы когда-нибудь начинали заниматься чем-то новым, — философски заметил Хейфец.

— И потом, — добавил он — Не надо представлять себя шишкой на ровном месте. Я действительно предлагаю тебе очень ответственное и очень интересное дело, заниматься которым ты будешь, разумеется, не один. Алексей Алексеевич (он кивнул в сторону Травина) один, без вас троих разберётся с «Темпом-4», там практически нечего делать, а оставшаяся троица с завтрашнего дня полностью переключается на работу над комбайном. Кроме того, все ваши эскизные и опытно-макетные работы будут вне очереди выполняться нашей макетной мастерской и всеми заводскими цехами — об этом я уже договорился с Глаголевым.

* * *

Так родилась идея создания самого современного теле-радио-комбайна, получившего название «Темп-5», а спустя полгода два экземпляра в макетном исполнении уже были полностью готовы, и мы приступили к их «доводке», отладке и комплексным испытаниям, на что нашей команде отводился ровно месяц. Оставшееся время должно было быть использовано для изготовления выставочных образцов, их регулировке и подготовке к отправке в Брюссель. Одновременно началась бумажная волокита с МИДом и КГБ по оформлению трёх наших специалистов для работы на выставке в качестве стендистов. В их число попал и я.

* * *

Исходя из того, что «…человека встречают по одёжке…» Хейфец лично вместе с художником Дивовым переключился на изготовление футляров для выставочных образцов. В столярном цехе завода срочно отгородили глухой загородкой специальное помещение, где два лучших столяра и краснодеревщик создавали два «мебельных» шедевра, один из которых фанеровался тёмным орехом, а другой — особо красочным сортом карельской берёзы. Чтобы на уникальные экспонаты, не дай Бог, не попала соринка или пылинка, к закутку подвели отдельную систему вытяжной вентиляции, а все «грубые» работы разрешалось производить только вне отгороженного участка.

Когда футляры были полностью готовы, отполированы до зеркального блеска, их с величайшими предосторожностями перенесли в специально освобожденное цеховое помещение, где спецбригада монтажников осуществила полный монтаж «внутренностей» и было произведено пробное включение.

Я к этому времени, пользуясь своими связями, выклянчил в Торговой Палате для такого важного дела три американские демонстрационные стереогрампластинки с наиболее выразительными и впечатляющими стереоэффектами: звуковой картиной приближающегося, проносящегося мимо станции и удаляющегося скоростного поезда, марширующего вдоль плаца строя военных, прибытия и отбытия состава метро, игрой в пинг-понг с попеременными ударами шарика слева и справа от сетки и т. п. На одной из пластинок был записан концерт симфонической музыки в исполнении большого филадельфийского оркестра, а на третьей — джазовый концерт Луи Армстронга в стереофонической записи.

При воспроизведении этих опусов через тридцативаттный УНЧ и две выносные колонки с пятью громкоговорителями в каждой, которые по желанию прилагались к комбайну в дополнение к собственной встроенной акустике, зрительно-слуховой эффект был просто ошеломляющий. Когда я включал комбайн «на всю катушку», к закрытым дверям нашего цеха в недоумении собирались проходившие мимо люди, не понимая, откуда вдруг посреди завода взялся грохочущий поезд.

Помимо приобретения упомянутых грампластинок, я выкроил целую неделю из своего жёсткого графика, которую провёл в ГДРЗ (Государственный Дом Радиовещания и Звукозаписи), где самолично переслушал не одну сотню новейших стереофонических фонограмм, из которых отобрал и скомпоновал около десятка демонстрационных кассет для нашей стереофонической «Мелодии».

* * *

Эпопея с изготовлением шести выставочных образцов (по два экземпляра «Темп-3», «Темп-4» и «Темп-5») была завершена, как тогда было принято рапортовать «…досрочно и с перевыполнением…». Оставалась ещё неделя до отправки образцов в Брюссель в сопровождении утверждённых стендистов, когда однажды утром в лабораторию вошёл мрачный как никогда Хейфец, велел собрать нашу командируемую бригаду и сказал, не обращаясь ни к кому конкретно:

— Вот что, ребята. Никто из вас в Брюссель не едет, а вместо вас стендистами поедут трое крупных специалистов из КГБ, которые, правда, о радио не имеют ни малейшего представления. Поэтому за оставшуюся неделю вам предстоит натаскать их по нашим моделям, чтобы они как минимум усвоили, где у наших моделей включатель, и что он же по совместительству одновременно является и выключателем.

— Как же так… — начал, было, я, но Хейфец перебил меня:

— Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. И давайте к этой теме больше не возвращаться!

* * *

Последние дни одновременно с натаскиванием кэгэбэшников прошли в суете по упаковке и отправке экспонатов. На мою долю выпала забота о комплектовании всей необходимой технической документации, рекламных буклетов и прочей многочисленной макулатуры. К концу предпоследнего дня остался неупакованным только второй экземпляр комбайна, в отделке из карельской березы. За полчаса до конца работы в цех пришёл уставший и осунувшийся Хейфец. Ничего не говоря, он молча подошел к комбайну, долго стоял возле него, как бы прощаясь, а потом вдруг сказал:

— Знаете, ребята, у меня почему-то сегодня плохое предчувствие. Не могу точно сформулировать, но давайте-ка на всякий случай перетащим комбайн ко мне в кабинет, я его запру там до утра, а ключ в охрану сдавать не буду. Так мне будет спокойнее спать.

Не мне вам объяснять, что пожелание начальства — закон для подчинённых. В кабинет — значит в кабинет. Я сбегал в гараж, разыскал электрокарщика, кар подкатили к цеху, перевезли на нем комбайн в грузовой лифт, подняли на третий этаж и со всеми предосторожностями перенесли в кабинет. Хейфец достал из кармана носовой платок, бережно стер им воображаемые пылинки с зеркально отполированной верхней крышки, тяжело вздохнул и сказал:

— Ну, всё, ребята. Спасибо вам большое за всё. А теперь пошли спать, утро вечера мудренее.

* * *

Первое, что мне сообщили утром, когда я пришёл на завод, что полчаса назад Хейфеца увезли на «Скорой» с острым сердечным приступом. Никто толком не мог объяснить, что произошло на самом деле, но первые пришедшие на работу нашли Хейфеца лежащим на полу возле приоткрытой двери его кабинета, куда он так и не успел войти.

В суматохе никому не пришло в голову заглянуть за приоткрытую дверь, а когда я это сделал, меня также едва не хватила кондрашка. Нет, нет, с самим комбайном ничего не случилось. А случилось с большим матовым стеклянным… плафоном, висевшим под потолком много лет, но решившим именно в эту роковую ночь упасть точно на середину зеркально-полированной крышки комбайна. Бесчисленные осколки плафона красивым веером разлетелись, образовав на крышке комбайна причудливый белоснежный узор.

* * *

Хейфец пролежал в реанимации три дня с диагнозом «острая сердечная недостаточность». Мы за это время полностью устранили все последствия катаклизма, восстановили в первозданном виде зеркальную полировку на крышке комбайна, упаковали его как положено и отправили по назначению.

Остаётся только добавить, что на брюссельской международной выставке «ЭКСПО-58» все три наши экспоната получили наивысшие оценки, и каждая из трёх моделей завоевала Гран При и Большую Золотую медаль. А вернувшиеся кэгэбэшники в своём отчёте особо отметили, что наибольшее впечатление на посетителей неизменно производил не столько сам комбайн, сколько грохот проносящегося между ними и комбайном железнодорожного состава.

НА ВСЯКОГО МУДРЕЦА ДОВОЛЬНО ПРОСТОТЫ.

ДМТС — эта аббревиатура расшифровывалась как Дирекция Мастерских Телевизионной Сети. Именно это было написано на почти мемориальной, солидной доске, укреплённой у входной двери на доме 36 по Большой Серпуховской улице Москвы. Хотя, по правде говоря, это было небольшим преувеличением, поскольку полвека назад, в начале пятидесятых годов ДМТС была единственной на Москву и область мастерской, осуществлявшей гарантийный ремонт телевизоров. Что же касается послегарантийного обслуживания, то оно осуществлялось лишь «по мере возможности». А каковы были эти возможности, можно представить, если учесть, что весь штат ремонтников состоял из 13 разъездных техников и двух «стационарщиков» для особо сложных ремонтов.

Это время было поистине «золотым веком» для нашей «чёртовой дюжины» и настоящим кошмаром для владельцев телевизоров, выходивших из строя с завидной регулярностью и требовавших ремонта как минимум ежемесячно. Особенно отличались в этом смысле телевизоры КВН первых выпусков, начинавшие «гудеть» уже на следующий день после очередного ремонта. Этот характерный гул с частотой кадровой развёртки, заглушавший порой звук самой передачи, был обязан своим появлениям несовершенству схемы частотного детектора и оставался настоящим проклятием, как для владельцев телевизоров, так и для ремонтников до тех пор, пока схему дискриминатора в очередной модификации КВНов не заменили схемой «дробного детектора».

Впрочем, и другие модели телевизоров редко выдерживали без ремонта шестимесячный гарантийный срок, а, учитывая соотношение числа телевизоров в Москве и области и число радиомехаников в ДМТС, ждать очередного ремонта после вызова механика приходилось неделями. И хотя наша «чёртова дюжина» вкалывала буквально на износ по 12… 14 часов в сутки, очередь на ремонт телевизоров не только не уменьшалась, но неуклонно увеличивалась. Поэтому уже через год ДМТС дополнилась четырьмя стационарными мастерскими в Москве, а ещё немного позже общее число мастерских выросло до 14 за счёт организации и размещения их в райцентрах области — в Люберцах, Подлипках и других городках ПОДМОСКОВЬЯ.

Но также неуклонно и опережающими темпами росло и число новых владельцев новых телевизоров, выпуск которых освоил целый ряд радиозаводов в городах Александров, Харьков, Львов, Новосибирск, Воронеж, Симферополь и др. Уже к середине 50-х годов в эксплуатации было более 75 разных моделей: Авангард, Балтика, Беларусь, Волна, Волхов, Воронеж, Енисей, Дружба, Знамя. Заря, Львов, Рекорд, Рубин, Темп — все не перечислить. Поэтому «дефицит» ремонтников сохранялся долгое время, делая нашу профессию не только престижной, но и высокооплачиваемой.

Но, как и во все времена, в нашей стране уже тогда существовало то, что сегодня принято называть «телефонным правом». Это право лучше всего отражалось в двух ядовитых шутках, имевших широкое хождение в народе. Первая гласила: «Если нельзя, но очень хочется, то можно». А вторая касалась нашего государственного устройства: «Наша страна объединяет 15 равноправных республик. Все они равны перед законом, но одна из них равнее остальных».

В приложении к системе телевизионного сервиса ситуация выражалась в том, что определённый круг владельцев телевизоров не желал ничего знать о существовании очереди на вызов мастера и требовал прислать мастера немедленно и притом обязательно самого лучшего и опытного. И заявлял об этом непосредственно директору телеателье по телефону, притом чаще всего не лично, а через своего референта, помощника или секретаря.

В ряде случаев руководству удавалось убедить звонивших в том, что в нашей стране все граждане равны перед законом, но иногда приходилось делать и исключения. Например, когда вместо телефонного звонка к ДМТС подкатывал лимузин с «мигалкой» и сиреной, из него выходил «гражданин в штатском», молча проходил мимо секретаря, ногой открывал дверь кабинета директора, совал ему под нос удостоверение полковника особого отдела КГБ и категорично требовал, чтобы немедленно был выделен самый опытный механик для ремонта телевизора у зама председателя КГБ на его даче в посёлке Барвиха.

Я бы с неподдельным интересом посмотрел на Вас лично, если бы вы в этой ситуации решили объяснить полковнику, что в нашей стране все граждане равны перед законом.

Поэтому я нисколько не удивился, когда в один прекрасный день наша бессменная диспетчер Маргарита Прокопенко сказала мне:

— Сегодня тебе наряды велено не выдавать. Зайди к Алексаше (так мы называли между собой нашу директрису — Александру Михайловну Канаеву), поедешь к какой-то шишке.

— А почему обязательно я? Вроде бы мы договорились, что для этого существует дежурный «пожарник»?

— Много стал рассуждать, умник. На этот раз велено прислать самого-самого. А кто у нас «самый-самый»?

Я зашёл в кабинет, когда директриса разговаривала по телефону. Она жестом указала мне на кресло, а положив трубку, сказала:

— Я помню наш общий уговор про дежурного «пожарника», но сегодня у меня личная просьба. У одного генерала из Генштаба Армии третий раз подряд один и тот же дефект в телевизоре «Т2-Ленинград», а у вас самый большой опыт работы с этой моделью. Пожалуйста, посмотрите телевизор повнимательней, не торопитесь, я велела освободить вас на сегодня от всех других работ.

— Нет проблем, — ответил я. — Надо — значит надо. А что за дефект?

— Не знаю. Возьмите у Маргариты Ивановны гарантийную карточку генерала, последний раз его телевизор ремонтировали только позавчера.

Я взял у Маргоши карточку. В первой заявке значилось «нет общей синхронизации» и отметка мастера: «замена лампы 6Н8С. Телевизор работает нормально». Вторая заявка через три дня была как под копирку: «нет общей синхронизации» и пометка того же мастера: «замена лампы 6Н8С. Телевизор работает нормально». Последняя заявка настораживала: «нет общей синхронизации».

— Ну, что там? — полюбопытствовала Маргоша.

— Трудно сказать. Но, скорее всего что-то там не так. Поглядим-посмотрим. А почему на заявке указано «…не раньше 15:00»?

— На этот раз генерал хочет поприсутствовать при ремонте самолично.

— Ясно. Стало быть, не доверяет. Но раз уж я притащился в наш дурдом с утра пораньше, а на спецобъекте нельзя появляться раньше трёх, давай подбери мне два-три наряда рядом с генералом, на Шаболовке или на Мытной, всё равно день у меня уже пропал.

— Ах ты, благодетель наш миленький! Ну, уважил! А у меня на завтра как нарочно в район Шаболовки 12 заявок! Вот, мой золотой, отбери сам, что тебе по душе.

Я отобрал три наряда по соседству с домом генерала и покинул ателье. С тремя ремонтами я разделался к двум часам и успел не спеша пообедать в хорошо знакомой мне столовой самого телецентра, благо у меня был на этот закрытый объект постоянный пропуск.

Без четверти три я уже был у генерала. Встретил он меня доброжелательно и очень просто сказал, что у него, честно говоря, возникли сомнения в том, что причина дефекта на самом деле в неисправной лампе. Я заверил генерала, что сегодня мы постараемся поставить точку в этой истории, привычно повернул телевизор на бок, отвернул поддон, снял заднюю стенку и повернул выключатель. Через минуту на экране появились беспорядочно бегущие полосы — явный признак отсутствия общей синхронизации. Я заглянул внутрь ящика и сразу же увидел, что лампа 6Н8С в схеме синхроселектора не накаляется.

«Что за чертовщина! — была первая моя мысль, — неужели опять сгорела лампа? Это в третий-то раз подряд?».

Тем не менее, я полез в чемодан, достал новую лампу, заменил её на перегоревшую и снова включил телевизор. Через минуту на экране появилось нормальное устойчивое изображение. Генерал выразительно посмотрел на меня:

— Ну и что вы об этом думаете?

— Честно говоря, пока что ничего определённого. Мне и самому с трудом верится, что три раза подряд выходит из строя одна и та же лампа, хотя полностью исключить такое нельзя. Давайте подождём немного, а я пока что проверю режимы питания.

Я достал тестер и, прежде всего, проверил напряжение накала, хотя в глубине души нисколько не сомневался, что оно в норме. Естественно, оно оказалось равно точно 6.3 вольта, стало быть, о перегорании нити из-за перекала не могло быть и речи. Но тогда из-за чего?

Прошло не менее получаса, я уже собирался закрыть крышку телевизора, когда вдруг снова пропала общая синхронизация. И я, и генерал чуть не подпрыгнули на месте.

— Ну…?!

Это всё, что смог сказать генерал. Я заглянул внутрь ящика — накал лампы 6Н8С не светился. Наконец-то меня осенило. Я просунул руку в ящик, покачал лампу, и она снова ожила, вернув телевизору нормальную синхронизацию.

— А ларчик просто открывался — прокомментировал я ситуацию. — Плохой контакт в ламповой панельке.

Я попросил генерала принести настольную лампу, вооружился лупой и без труда убедился, что вторая ножка панельки попросту не пропаяна. На устранение дефекта ушло не более 10 минут, после чего я включил телевизор, чтобы убедиться, что на этот раз враг побежден, однако ни изображения, ни звука не появилось. «Что ещё за чертовщина!» — воскликнул я про себя. Зато генерал посмотрел на меня с большим интересом.

Я снова включил и выключил телевизор — никакого эффекта. Покрутил ручку переключателя каналов — мертво. Хотя, впрочем, не совсем. На третьем канале явно, хотя и негромко прослушивалась работа УКВ-ЧМ станции, а по экрану в такт со звуком пробегали горизонтальные полосы. И тут меня осенило во второй раз.

— А который сейчас час? — спросил я генерала.

— Пять минут пятого, — ответил он. — А почему вы спрашиваете?

— А потому, что дневные передачи телецентр заканчивает ровно в 16.00, и возобновит работу только в 7 вечера. Так что в ожидании этого события нам предстоит скоротать почти три часа.

* * *

Три часа — срок немалый, поэтому, чтобы скоротать время, я решил открыть генералу страшную тайну. А тайна эта состояла в следующем: телевизор «Т2-Ленинград» в то время был единственной моделью, которая помимо собственно телевизора и УКВ-ЧМ приёмника была оборудована, хотя и простеньким, но всеволновым АМ-приёмником на базе приёмника 3-го класса «Ленинградец». Несмотря на невысокие параметры, приёмник имел аж 6 диапазонов: ДВ, СВ и 4 полурастянутых КВ — 25, 31, 41 и 49 метров. Что же касается наиболее желанных, но запрещённых в СССР диапазонов 13, 16 и 19 метров, на которых в основном вещали все «вражеские голоса», их в приёмнике, естественно, не было.

Однако же не зря Россия испокон веку славилась своими Кулибиными, Левшами и прочими умельцами-самоучками. Один из таких умельцев (не будем уточнять его фамилию), обслуживавший большую часть парка телевизоров «Т2» и знакомый с основами радиотехники пришёл к логичному выводу, что при параллельном соединении двух индуктивностей общая индуктивность становится меньше наименьшей. Поэтому если одновременно нажать не одну, а сразу две или три кнопки коротковолновых диапазонов, то…

Так количество коротковолновых диапазонов в простеньком приёмничке «Ленинградец» сразу возросло с 4-х до 12-ти, перекрыв почти без провалов участок от 11 до 49 метров.

Генерал проявил живейший интерес к моему открытию, поэтому оставшееся время мы провели за практическими занятиями. Для этого мне пришлось вытащить штекер наружной антенны из гнезда «Антенна ТВ» и переключить его в гнездо «Антенна приёмника». Этот приём существенно повышал реальную чувствительность приёмника на коротких волнах.

* * *

За этим занятием время вынужденного перерыва промелькнуло незаметно. Вдоволь наслушавшись «голос Америки», «Би-Би-Си», «Немецкой волны» мы обнаружили, что время вечерних телепередач уже наступило. Я установил переключатель программ в положение приёма первого канала.

На экране появилось изображение с устойчивой строчной и кадровой синхронизацией, но сильно «зашумлённое» перемежающейся рябью и мелкой сеткой, хотя три часа назад ничего подобного не было.

«Этого мне только не хватало», — подумал я.

— Что-нибудь не так? — разделил моё беспокойство генерал.

— Сейчас посмотрим, — ответил я без особого энтузиазма.

Первая разумная мысль состояла в том, что если у одной лампы был плохо пропаян контакт на панельке, то такое же могло быть и на других панельках. Я прощупал все лампы радиоканала, но они оказались горячими. Проверка тестером убедила меня в том, что все режимы на всех лампах абсолютно нормальные. Тем не менее, шумы и помехи наблюдались на всех трёх телеканалах.

Время шло, а ничего вразумительного мне в голову не приходило. До конца вечерних передач оставалось уже меньше получаса, когда я сказал генералу:

— Боюсь, что сегодня мы вряд ли установим истину. Поэтому я пока что закрою телевизор, а завтра с утра приеду к вам со специальным испытательным прибором.

— Ну что ж, — вяло согласился генерал, — Вам виднее.

Я повернул телевизор, чтобы закрыть заднюю стенку и…

— Вот балда!!!

Это я выкрикнул уже не про себя, а вслух, и притом очень громко.

— Что такое?! — обеспокоенно спросил генерал.

Вместо ответа я молча вытащил штекер наружной антенны из гнезда «Антенна приёмника» и воткнул его в гнездо «Антенна ТВ».

— На этом наши сегодняшние вечерние передачи заканчиваются, — бодрым голосом объявил диктор, — прослушайте программу передач на завтра.

Естественно, что никаких помех, сетки и «мурашек» на экране как не бывало.

* * *

Возможно, не все знают, что в непосредственной близости от телецентра большинство телевизоров уверенно принимают телепрограммы без всякой антенны за счёт наводок мощного сигнала на монтажные соединения входных цепей, хотя такой «несанкционированный» приём всегда сопровождается сильными помехами и наводками. Поэтому нормальный приём в таких районах возможен только на хорошую наружную антенну. А дом нашего генерала находился всего в ста метрах от знаменитой Шуховской башни, откуда в те годы и осуществлялась трансляция всех телепередач.

ДВАДЦАТЬ ПЯТЫЙ КАДР.

Мне позвонил приятель, с которым мы вместе проработали много лет в КБ московского радиозавода, и, прямо сходу, без всяких предисловий спросил:

— Старик, ты лично веришь в паранормальные явления?

— Естественно — ответил я. — Разве можно считать нормальным, если человек, два года ни разу не удосужившийся узнать, жив ли его старый друг, вдруг ни с того ни с сего звонит по телефону и вместо «Здравствуй» задаёт идиотский вопрос. Ежу понятно, что это возможно лишь в том случае, если рядом с ним сидит инопланетянин.

— Да ну тебя с твоими шуточками! Я вполне серьёзно спрашиваю.

— Так и я вполне серьёзно: раз спрашиваешь, значит, сам в этом не сомневаешься и хочешь получить подтверждение от кого-нибудь ещё. Разве не так?

— Ты мне поверишь, если я тебе кое-что расскажу?

— Постараюсь, если это не вступит в прямое противоречие с законами Ома, Кирхгофа и Ломоносова-Лавуазье.

— Тогда слушай и не перебивай. Ты мою мать помнишь? Алё! Ты чего молчишь?

— Так ты же просил не перебивать.

— Вот балда! Так помнишь или нет?

— Конечно, помню. Кстати, как там она?

— Скрипит помаленьку, всё же как-никак ей уже под восемьдесят и радикулит одолел. А тут на днях по телевидению этот шарлатан Кашпировский, которого она обожает слушать, возьми да и скажи, что сегодня он будет избавлять всех от радикулита. Для этого, мол, надо сесть прямо перед экраном на расстоянии одного метра и в точности выполнять все, что он будет говорить.

— Ну и что?

— А ничего. Она, естественно, уселась перед экраном, этот тип сначала напустил туману, выделывал всякие пассы руками, а потом и говорит:

— Сейчас экран вашего телевизора погаснет, и как только это произойдёт, сразу же подойдите к телевизору, прижмитесь спиной к экрану и так постойте одну минуту.

— Ну, и…?

— Вот тебе и «Ну, и…». Экран действительно сразу же погас, мать привалилась к телику спиной и стоит счастливая до невозможности. Стоит минуту, две, пять минут. Кашпировский между тем со всеми попрощался, пообещав завтра избавить всех от хронических мигреней, по каналу началась передача новостей, а экран все не светится. Я с трудом отогнал мать от ящика, покрутил все ручки — никакого впечатления.

— Ну, значит, имел место настоящий ашхабадский эффект.

— Это что ещё за эффект?

— А ты не знаешь? Был в своё время один очень смешной анекдот. В Ашхабаде сразу после известного страшного землетрясения почти полгорода в считанные секунды превратились в руины. Кругом развалины, вопли, стоны, крики, спасатели лихорадочно обследуют завалы, пытаясь найти и спасти оставшихся в живых, и вдруг среди этого ада слышат прямо-таки гомерический хохот. Они оглядываются и видят, как в одном из наполовину рухнувших домов на уровне пятого этажа в обнажившимся туалете на унитазе сидит мужик и истерически хохочет.

— Ты чего хохочешь? — спрашивают у него спасатели.

— Ну как же, — отвечает он, содрогаясь от смеха, — я живу в этом доме уже двадцать лет, каждое утро хожу в туалет — и ничего. А сегодня посильнее дернул за ручку — и смотрите, что получилось!

— Я тебе серьёзно говорю, а ты мне про какой-то эффект.

— Так и я совершенно серьезно. Просто в тот момент, когда этот прохиндей объявил, что сейчас погаснет экран, твой телик как раз и решил сдохнуть. Вот и все объяснение.

— Как бы не так! Я же, между прочим, тоже телевизионщик, и в ящиках, особенно нашего производства, слегка разбираюсь.

— Ну и что?

— А то, что телевизор в полнейшем порядке, а экран, тем не менее, не светится.

— Будет чепуху молоть! С чего ты решил, что он в полном порядке?

— А с того, что я его до последней косточки весь проверил-перепроверил почище любого ОТК, и никаких неисправностей в нём нет.

— Ну, положим, такого быть не может!

— Я до сегодняшнего дня гоже так думал.

— Ты все режимы проверил?

— А ты думаешь, стал бы я тебе иначе звонить?

— Мысль интересная. Но не думаешь же ты всерьёз, что этот тип загипнотизировал не только твою мать и тебя, но и телевизор?

— Я уже ничего не думаю.

— И что же ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы ты приехал ко мне, убедился, что я не свихнулся и объяснил, что же случилось.

* * *

С телевизором все оказалось очень просто: можно считать, что в данном случае и впрямь имел место ашхабадский эффект. В момент, когда Кашпировский объявил, что сейчас погаснет экран, у кинескопа возник редчайший дефект — полностью нарушился внутренний контакт вывода ускоряющего анода с самим анодом, поэтому измерения режимов на всех его электродах ничего не дали — они, как и следовало ожидать, оказались в норме. Установить дефект удалось только косвенным методом — измерением анодного тока в цепи катода.

Когда я возвращался от приятеля, возле автобусной остановки у газетного киоска собралась огромная толпа, человек 200, не меньше. Я решил, что произошло дорожно-транспортное происшествие, а поскольку к эпицентру события пробиться было невозможно, я спросил у одного из толпящихся, что случилось.

— Ничего не случилось — ответил он. Просто весь сегодняшний тираж «Вечерней Москвы» будет заряжен Кашпировским.

* * *

Этот курьёзный эпизод напомнил мне о событии, имевшем место много лет назад в Москве, о котором даже была публикация в одной из газет. А ещё чуть раньше в средствах массовой информации появилась новая широко обсуждаемая тема — о так называемой технологии «25-го кадра», с помощью которой оказывалось возможным осуществлять мощное воздействие на психику человека, причём сам человек об этом даже не подозревал.

Суть метода состояла в том, что в обычную киноленту после каждых 24-х кадров самого фильма вставлялся дополнительный 25-й кадр, содержание которого каждую секунду подсознательно воспринималось зрителем. Меняя содержание этого дополнительного кадра, якобы оказывалось возможно внушить человеку все что угодно, превратить его чуть ли не в зомби.

Газеты недвусмысленно давали понять, что «25-й кадр» — это разработанное спецслужбами новейшее «психотронное оружие», которое в корне перевернёт все представления о методах ведения войн. Одновременно на экранах кино появились сразу несколько американских фильмов, в которых с помощью 25-го кадра преступник безнаказанно заставлял ничего не подозревающего человека совершать убийство.

Как всегда водится в подобных ситуациях, широкая публика с удовольствием подхватила эту идею, и какое-то время эта тема стала одной из самых модных. Этим не преминули воспользоваться наиболее «шустрые» дельцы, в числе которых неожиданно оказался мой давний знакомый, с которым много лет назад мы вместе работали в телеателье. Не стану называть его настоящую фамилию, поскольку он до сих пор жив, присвоим ему какой-нибудь псевдоним — пусть это будет некий Фридман.

В тот период Фридман оставил официальную работу в телевизионной службе сервиса и полностью перешёл на частную практику ремонта радиоаппаратуры, благо за годы работы в телеателье у него сформировался обширный круг собственной клиентуры.

Неплохо разбираясь в психологии людей, он ловко использовал эти знания для ведения своего бизнеса. Когда к нему обращался «по рекомендации» очередной новый клиент, он немедленно, в течение 1–2 часов, приезжал к нему на дом на собственной новенькой «Волге», тщательно обследовал телевизор и независимо от характера поломки объявлял, что устранить дефект можно и на месте, однако никакой гарантии, что завтра телевизор не поломается снова, он дать не может. Поэтому он предлагает другой вариант: в следующий четверг (раньше у него просто всё уже расписано буквально по часам) он ровно в 3 часа дня заедет на своей машине, заберёт телевизор вместе с его владельцем в свой стационар (он именно так и говорил — «в стационар»), в его присутствии самым тщательным образом приведёт телевизор в идеальный порядок с помощью новейшей современной аппаратуры, даст на свой ремонт годовую гарантию и опять же на своей машине доставит телевизор на место и сдаст его клиенту в работающем виде.

Понятно, что от такого уровня сервиса никто не мог отказаться, а когда телевизор привозили к Фридману домой, клиента ожидал новый сюрприз, если не сказать — шок. В одной из комнат трёхкомнатной квартиры была оборудована настоящая операционная. Посреди комнаты стоял настоящий операционный стол, над ним висела настоящая бестеневая лампа, вокруг стола на передвижных стендах был установлен, по меньшей мере, десяток разных измерительных приборов внушительного вида с мигающими разноцветными лампочками, а в углу комнаты стояло удобное мягкое кожаное кресло для клиента, перед которым на журнальном инкрустированном столике старинной работы была бутылка французского коньяка «Наполеон» и фрукты.

Сам Фридман появлялся в белоснежном халате и на глазах оторопевшего клиента в течение часа «колдовал» над телевизором, после чего переносил его на отдельный столик с затеняющей шторой и там предъявлял клиенту. Разумеется, телевизор работал безукоризненно, а когда клиент осторожно спрашивал, сколько он должен за ремонт, Фридман скромно говорил — «На Ваше усмотрение» и показывал при этом на стоящий у двери небольшой прозрачный плексигласовый ящичек с прорезью в верхней крышке с изображением церковного креста и надписью: «Пожертвования на храм».

А ящичек до половины был заполнен исключительно сторублёвыми купюрами. Между тем в эти годы моя месячная зарплата старшего инженера телевизионного КБ составляла… 120 рублей.

* * *

Вот таков был Фридман, поэтому немудрено, что он сразу же решил воспользоваться ситуацией с «25-ти кадровым» бумом по полной программе. С этой целью он произвёл небольшую перепланировку своего стационара, потеснив «операционный комплекс». У одной из свободных стен он установил четыре телевизора разных моделей, перед каждым установил удобные мягкие кресла, а всем любопытным клиентам объяснял, что освоил новейшую технологию лечения многих заболеваний с помощью «25-го кадра». А поскольку нет предела любопытству наших сограждан, очень скоро многие из его телевизионных клиентов становились и его пациентами.

Фридман довольно искусно отбирал из числа желающих только тех, кто не страдал действительно серьёзными и плохо поддающимися лечению заболеваниями, и в то же время легко поддавался внушению. Таких он подвергал «курсу лечения», заставляя их просто по 30 минут высиживать перед одним из 4-х телевизоров (якобы в зависимости от характера заболевания) и смотреть обычную телепрограмму по одному из каналов. В результате у большинства клиентов через неделю действительно наблюдалось существенное улучшение: уменьшался обычный простудный кашель, появлялся хороший аппетит, восстанавливался нормальный сон и т. п.

Очень скоро весть о чудесном целителе разнеслась по всей Москве, и к Фридману толпой повалили желающие исцелиться таким простым и приятным способом. Вечерами Фридман едва успевал освобождать ящичек для пожертвований от заполнявших его доверху сторублёвок.

Это процветание продолжалось до тех пор, пока деятельностью Фридмана не заинтересовались правоохранительные органы, после чего в одной из московских газет появилась статья под весьма нестандартным названием: «Доктор паук».

Впрочем, никаких более серьёзных последствий для Фридмана эта эпопея не имела, чему, скорее всего, способствовало содержимое ящичка с пожертвованиями «на храм».

Вот такие вот пироги — как гласит одна из мудрых русских пословиц.