Байки старого боцмана.

Сергей Стеблиненко. БАЙКИ СТАРОГО БОЦМАНА.

Почему одесские трамваи окрашены исключительно в цвет спелых томатов? Неужели кто-то надеется отпугнуть издерганных пассажиров, чьи глаза жадно пожирают это бесформенное чудовище на каждой остановке? Увы, нет. Наших людей испугать нельзя. Они все равно протиснутся в его чрево сквозь плотную массу уже бланшированных собратьев, висящих в стонущих дверях. Они все равно найдут свое место под солнцем. Неважно, на каком пляже оно их настигнет. Но это обязательно случится. Потому, что вокруг – лето, море и песок. А над головой – южное полуденное солнце, способное заставить одинаково стучать сердца горячих прибалтийских парубков и темпераментных сибирских девчат.

Этот стук не имеет возраста, социального положения и даже национальности. Он рождается в ароматах утреннего «Привоза» и затухает далеко за полночь, растворяясь в прибрежной зоне, под комариное жужжание свистка случайного милиционера, который обязательно корректен за десятку и не жаден настолько, что укажет путь к ближайшей остановке все того же трамвая.

Итак, мы возвращаемся к трамваям. Их не красит никто. Просто летнее солнце раскаляет эти чудные пережитки советско-чешской дружбы настолько, что тепла хватает до следующего сезона. Так и согревают они дождливую одесскую зиму своими красными щеками, стыдясь окружающей жизни или того, что болтается внутри них самих. А может, они просто хотят напомнить о приближающемся лете…

После часа пляжной полудремы, именуемой женой отдыхом, ощущаешь себя распотрошенной рыбой с вывернутыми наизнанку жабрами, лежащей на раскаленной солнечной сковороде. Встаешь, протираешь обожженные плечи, стряхиваешь песок и осматриваешься. Что нового можно обнаружить на полудиком пляже Черноморки? Не меняющийся годами пейзаж, состоящий из заброшенного пляжа, полуразрушенной лодочной станции и одинокого плавкрана, героически упирающегося от притязаний довоенного буксира…

К счастью, в этот день мое внимание привлек рыбак. Он гордо восседал на единственном сохранившемся причале лодочной станции, отгороженный от прочего человечества веревочным ограждением и табличкой:

«Посторонним в…».

Казалось, солнце выжгло самое главное, и теперь посторонние никогда не смогут понять, куда же им необходимо идти.

На вид ему было не больше семидесяти, а если точнее не меньше шестидесяти. Седая шевелюра, новенькая тельняшка и английский спиннинг делали его непохожим на обычного пенсионера. Проницательный взгляд одинаково профессионально оценивал движения прыгающего поплавка и проплывающих мимо студенток.

Видимо почувствовав, что за ним наблюдают, рыбак обернулся, внимательно посмотрел на меня, спросил: «Интересуешься?» и кивнул головой на одинокий кнехт, обойденный вниманием бомжей-металлистов.

– На что клюет? – спросил я.

– На кнехт… – спокойно ответил он и в тот же момент я почувствовал, что он имел в виду. Фантазия неведомого изобретателя сделала кнехт стальным, о чем моему мозгу просигнализировал обожженный зад.

– Бывает… – многозначительно произнес он, – на флоте не еще такое бывает…

Так началось мое знакомство с этим удивительным человеком и его историями, в которых, как мне кажется, правды было гораздо больше чем вымысла. Впрочем, на флоте всё бывает…

Байка первая. КАК СЕМЕН В МОРЯКИ ЗАПИСАЛСЯ.

Часть первая. Прощай, околица…

Семен шел в большую жизнь по просёлочной дороге. Впереди маячили гребни океанских волн, небоскребы дальних стран и главное – сытное будущее!

О чем еще мог думать простой сельский парень в 47 году, как не о еде?

Булка черного хлеба, восемь вареных яиц и четыре луковицы у него, конечно, были. Но сразу съедать, их было нельзя. Все эти сокровища находились под нехитрыми пожитками на дне старого деревянного чемодана, который Семен нес в правой руке. Левая же рука придерживала связанные за шнурки и переброшенные через плечо ботинки, которыми его премировали на колхозном собрании.

Ботинки эти хранили два секрета. Первый был очень прост: если большую часть пути пройти босиком, то подметки стираться не будут, а потому и ботинок хватит надолго. О существовании второго секрета, кроме него, знал только председатель колхоза. Они были ему обещаны за выполнения важного секретного задания, которое председатель называл гражданским долгом. Семен был выдающимся политинформатором.

Дело в том, что мужиков в селе осталось крайне мало. Председатель, парторг, бухгалтер и едва перешагнувший совершеннолетие Семен. Остальные не в счет: кому слишком молод, кто – стар, а кто по причине героической контузии и вовсе, полный инвалид. А баб – много. Только в одной второй бригаде – двенадцать душ. Война – войной, а природа – природой. Вдовам – не до баловства, детишек поднимать надо, да и надежда на возвращение кормильцев до конца не угасла – может раненый или, дай бог, в плену? Ходили слухи, что в соседнем районе, одна баба две похоронки на своего мужика получила, а третью – он сам принес…

А молодым, которые настоящего кавалера и не нюхали, что делать? На дерево лезть, да волком выть… Вот тов. Сталин о народе и позаботился – отменил алименты: во-первых, платить их все равно нечем, во-вторых, через каких-то двадцать лет из-за низкой рождаемости в армии только маршалы да танки останутся…

За неделю до посевной председатель собрал всех мужиков и объяснил, что дело это – государственное и получено устное указание из района:

– Политическая ситуация такова, что союзники – нам больше не союзники. На братьев – монголов тоже расчету никакого. Они здесь породу уже портили. Их, коротконогих, сюда еще раз запустить, так через сто лет наши потомки разве что за мышами гоняться смогут. Надо обходиться своими силами. Семен, возьмет на себя вторую бригаду, бухгалтер – первую. Потерявших надежду вдов, как инвалид второй группы, утешит парторг…

Это было сказано настолько взвешенно, что увильнуть или, не дай бог, отказаться не оставляло малейшей возможности. Семен сразу понял, что, как комсомолец и гражданин он просто обязан участвовать в этом важном всенародном деле, тем более что выделенный председателем литр сметаны должен выдаваться под отчет каждые три дня.

Новое начинание так быстро нашло широкий отклик, что к началу страды политинформации проходили уже без выходных. Прополка свеклы шла полным ходом. Семен сидел в лесопосадке, пил подотчетную сметану и делал заметки в амбарной книге с надписью «Итоги социалистического соревнования». Эти записи сдавались бухгалтеру для подтверждения целевого использования сметаны. Соревнование действительно было и победительница, первой прополовшая свою грядку, получала приз, который здесь же, в кустах Семен ей и вручал.

Свою работу Семен выполнял исправно, бригада сразу же вышла в число передовых и даже побила какой-то очень важный рекорд, то ли по количеству свеклы на один центнер, то ли по числу прополотых грядок. Многократную победительницу Клавдию представили к медали, которую вручили в торжественной обстановке одному из руководителей района. Клавдии же досталась грамота «За успешное внедрение передовых технологий в растениеводстве». Она поместила грамоту в рамку и повесила под иконой.

Председатель свое слово сдержал, заветные ботинки Семен получил и теперь шел в далекую Одессу, поступать в мореходную школу. За спиной осталось родное село, последние наставления матери и тайное предрассветное бегство от поклонниц его информационных возможностей…

О мореходке Семен узнал из газетной статьи, которую он периодически перечитывал в перерывах между вручением призов. Статья называлась «Покорим далекие моря», рассказывала о жизни будущих мореплавателей, чьи откормленные физиономии нагло ухмылялись с явно довоенной фотографии, и заканчивалась словами тов. Сталина о необходимости борьбы с какими-то нехорошими людьми. В этих сытых курсантских лицах Семен сразу угадал толстую задницу своей будущей удачи.

Часть вторая. Самое синее в мире…

Послевоенная Одесса не многим отличалась от других полуразрушенных городов. Те же руины, те же воронки, те же усталые лица… Только море, по-прежнему оставалось, самым синим в мире, и бронзовый Дьюк высматривал с пьедестала свою далекую Родину.

Непривычно солёный ветер и дикий голод нагоняли на Семена тоску. В мореходку он опоздал, – экзамены закончились как раз в тот самый день, когда он добрел до города. Желудок был пуст, а нехитрые пожитки – обменены на такого же качества продукты и лишь изредка напоминали о себе желудочными коликами.

Оставшиеся ценные вещи – чемодан и ботинки продавать было нельзя даже перед лицом голодной смерти. Без них он – никто. Человек без будущего. Лишь благодаря этим двум замечательным предметам ему удалось прожить целую неделю на полном пансионе в духовной семинарии. Даже самому настоятелю не закралась в голову мысль, что обутый человек с чемоданом в руке может оказаться не только грешником, но и комсомольцем. В семинарии кормили сытно, но там не было полосатых тельняшек, расклешенных брюк и, конечно же, кожаного ремня с якорем на блестящей бляхе. Без этого жить, было немыслимо, и православная церковь лишилась потенциального протоирея…

Неожиданно удача повернулась к нему лицом и стала во весь рост.

Возле Нового базара открылась мореходная школа какого-то неизвестного никому флота. Флот был настолько специальным, что это не имело никакого значения. Главное – бесплатная кормежка, крыша над головой и блестящая бляха с якорем на животе. Так Семен оказался в общей шеренге.

Вчера был сдан вступительный экзамен, который назывался – медкомиссия. Радость быть принятыми в столь солидное учебное заведение, не могла омрачить даже происшедшая с ним досадная промашка. Дело в том, что иностранное слово «гениталии» не вызывало у него ни зрительных образов, ни смысловых ассоциаций, а настойчивые требования доктора их оголить, лишь довели до состояния глубокой душевной депрессии. Слово «гениталии» оставались для Семена пустым звуком. Надежды рушились, и тогда он, рискнув, сделал два шага навстречу судьбе и снял… кепку.

Все, кто находился в комнате, замерли, и только мухи деловито жужжали в поисках чего-то свеженького… Ситуацию спас сам доктор: «Молодой человек, «гениталии» – это…». Последнее слово было, без лишних заграничных иносказаний. Просто и открыто, как может быть произнесено только настоящим русским человеком. Для Семена это было первое доброе слово, сказанное ему в этом чужом большом городе…

Среди тридцати претендентов на заветные бляхи, таких обеспеченных как он людей было, человек пять. Но только ему одному удалось сохранить все атрибуты благополучия – и чемодан, и ботинки. После торжественного подъема флага из школы вышел невысокий человек в морской форме в сопровождении двух более крупных специалистов.

Это был сам начальник школы. Он строго осмотрел строй и поинтересовался состоянием здоровья будущих питомцев: «Дистрофия, глисты, анурез есть?», на что все дружно проскандировали: «Так точно!». Ответ начальнику понравился. Поздравив всех с успешной сдачей экзамена, он направился туда, откуда пришел – в здание школы. Специалисты остались. Первым выступал механик:

– Товарищи, – сказал он, – в то время, когда советский народ, под личным руководством самого товарища Сталина, борется с разными нехорошими людьми, значение труда кочегара на современном судне несоизмеримо возросло. Лишняя лопата, брошенная хорошим специалистом в самое сердце современного парохода…

После слова пароход специалист подозрительно замолчал. Чувствовалось, что другие слова не хотят присоединяться к этому давно поплывшему пароходу. Специалист еще несколько раз героически пытался открывать рот, но кроме икания, других, более цивилизованных звуков его гортань уже не производила. Безнадежно махнув рукой, он неровно побрел в сторону ворот, оставляя после себя нерешенным вопрос, – зачем для борьбы с нехорошими людьми надо бросать в сердце судна лишнюю лопату?

Второй специалист представлял палубную команду и, естественно, не имел никаких общих интересов с предыдущим оратором, тем более что был трезв. Этот старый заслуженный боцман, как и безвременно ушедший механик имел задание руководства набрать группу учеников кочегаров, нехватка которых остро ощущалась на флоте. В те годы рядовые моряки рождались в селе и были уверены, что единственная профессия на судне – матрос. Слово «кочегар» им ни о чем не говорило, и боцман, всю свою жизнь с пренебрежением относившийся к машинной команде, не без труда переступал через профессиональную гордость:

– Кочегар – дело хорошее. Пусть сегодня ты просто кочегар, но завтра ты уже старший кочегар, серьезный человек! А если на курсы пошлют, то и до машиниста дорасти можно.

Он кивнул в сторону уходящего первого и добавил:

– А если при этом не пить и грыжа мешать не будет, то можно и на механика выучиться…Вы знаете, кто такой механик?!! Первейший человек, гроза машины! Ходит в белых перчатках, приказы отдает! Для него все остальные кто? Тьфу!.. Да за ним девчата, от Николаева до самой Голой Пристани в очереди стоят!!!

Услышав это, Семен, конечно, выбрал белые перчатки и девчат, с надеждой ожидающих его на причале Голой Пристани. Вместе со всеми он сделал исторический шаг вперед, который переносил его в еще не наступившее, но такое сытое и благополучное завтра…

ИЗ ЖУРНАЛА ПРИЕМА ПО ЛИЧНЫМ ВОПРОСАМ.

«Из протокола собрания.

Слушали:

Жалобу моториста Чучкина Г.К., члена ВЛКСМ, на неприличные оскорбления со стороны капитана мотозавозни Ас Н.Д., члена КПСС, прозвучавшие на его предложение совместно попить пиво.

Выступили:

1. Капитан мотозавозни Ас Н.Д., член КПСС. Факт личных оскорблений моториста Чучкина Г.К., члена ВЛКСМ отрицает. Отказ от предложения совместно попить пиво в виде пословицы: «Гусь свинье – не товарищ» осуществлен из-за повышенной потливости и неряшливости моториста Чучкина Г.К. Предлагает рассмотреть встречную жалобу на Чучкина Г.К. о нанесении им ответных слов.

2. Моторист Чучкин Г.К., член ВЛКСМ. Факт нанесения ответных слов на личные оскорбления в его адрес Ас Н.Д., членом КПСС, подтверждает. Фраза: «В Вашей фамилии меньше букв, чем в самом популярном русском слове» была произнесена в лингвистически-познавательной концепции.

Постановили:

Считать сравнительный подсчет букв в фамилии капитана мотозавозни Ас Н.Д., члена КПСС, и самом популярном русском слове, произведенным мотористом Чучкиным единственно верным, научное заключение по данному вопросу доктора философских наук Нечухайло П.П. о справедливости данного подсчета прилагается».

Байка вторая. КАК МОРЯКИ КОТЕЛ СДАВАЛИ.

Часть первая. Шпион Гваделупы.

Было это в те годы, когда Никита Сергеевич боролся с культом личности Иосифа Виссарионовича. Портреты самого тов. Сталина, таинственно исчезли, но заменить коварные усы на добродушную лысину ещё никто не решался. На стенах Красных уголков во главе Политбюро уже зияло прямоугольное пятно, окруженное славной плеядой преданных соратников, а на общих собраниях уже стали появляться измученные, но уже частично восстановленные лица.

Солнечной весной 54-го на борт землечерпалки поднялся худой долговязый человек, с вещевым мешком и справкой о досрочном освобождении. Лицо его не выражало ничего. Такую редкую способность оставаться незаметным он выработал за долгие годы в местах, не столько отдаленных, сколько неприятных. Нелепый случай превратил жизнерадостного молодого парня в угрюмого молчаливого старика.

Дело было еще до войны, в Мурманске, куда Петровича направили сменить старшего механика большого парохода. Выяснилось, что судно прибудет в порт только на следующий день. Приграничный Мурманск считался закрытым городом, и попасть в гостиницу без предварительного согласования с военной комендатурой было невозможно. На свою беду, Петрович решил заночевать у Гриши – сокурсника по ленинградской мореходке, сменившего бляху с якорем на петлицы офицера НКВД с наганом.

С приятелем встретились в небольшом припортовом ресторане – долго вспоминали молодость, выпивали, закусывали… Отдыхали до вечера, пока сокурсник не вспомнил, что в 21.00 ему заступать на дежурство. Мысль о том, что Петрович может переночевать на диване в служебном кабинете, понравилась обоим. С великолепным настроением в душе и двумя бутылками коньяка в кульке приятели вошли в здание городского НКВД. Пока Гриша принимал дежурство, Петрович выложил на стол коньяк и стал дожидаться приятеля. Через двадцать минут дверь открылась. Вместо Гриши в кабинет вошел угрюмый чекист в сопровождении двух бойцов охраны.

– Кто ты такой? – кратко, но жестко спросил «угрюмый».

Петрович, сбиваясь, поспешил рассказать историю своего появления в НКВД, добавив, что здесь он только на одну ночь, а завтра огромный пароход унесет его к неведомым берегам таинственной Гваделупы… Заграничное слово «Гваделупа» так понравилось чекисту, что он попросил письменно и подробно написать об этом чудесном острове.

Петрович искренне поверил, что интерес «угрюмого» носит сугубо познавательный характер, и писал все, что знал. Попавший в экстремальную ситуацию человек способен почерпнуть из глубин своего мозга многие, вычитанные еще в ранней молодости и, казалось, навсегда забытые географические, экономические и этнические особенности загадочной Гваделупы.

Пока Петрович писал, «угрюмый» молча пил коньяк. Рюмка за рюмкой, страница за страницей…Оказалось, что Гваделупу Петрович знал лучше, чем Брокгауз и Эфрон вместе взятые. «Угрюмый» тоже не отставал. Увлекательное повествование на пятнадцати листах закончилось одновременно с коньяком, и свою подпись Петрович поставил уже при пустой стеклотаре.

В те годы радио было самым незаменимым источником информации. Первые газеты появлялись в продаже к восьми часам утра, но радиоточки просыпались гораздо раньше. Уже в шесть часов законопослушный гражданин мог выяснить – кто на текущий момент враг народа, а кто – его друг. Конечно, ситуация могла измениться и в течение дня, но то же радио, теперь уже голосом другого диктора, уточняло подробности.

Засидевшись в ресторане, Гриша окончательно потерял бдительность и не знал, что подписавший приказ о его назначении в органы, всесильный нарком Ежов перестал быть не только всесильным, но и наркомом. За пару часов из верного партийца он превратился в подлого предателя, жалкого отщепенца и пособника фашизма, короче, стал настолько нехорошим человеком, что без котомки с бельем и сухарями на дежурство Грише можно было просто не выходить. Петрович попал в шпионы совершенно случайно – за компанию с Гришей, а так как его научно-популярный трактат пестрел непонятными морскими терминами и цифрами, то лучшей кандидатуры на роль шпиона Гваделупы трудно было вообразить. Об этом сразу доложили наверх. Так, не выходя из кабинета, угрюмый капитан получил звание майора, а жизнерадостный Петрович – 25 лет без права переписки, но даже это было несравнимо с участью Гриши, которому судьба уготовила целую вечность…

Такова грустная и, вместе с тем, смешная история старшего механика Петровича, бывшего шпиона Гваделупы.

Часть вторая. Котельный художник.

Начало трудовой биографии Семена явилось естественным продолжением вереницы фатальных неудач, преследующих его всю жизнь. Окончив мореходную школу, он стал образованным человеком, теоретически владеющим всеми премудростями кочегарного ремесла. К сожалению, столь основательная научная подготовка не представляла никакой практической ценности. Конечно, Семен научился ходить вразвалочку, как настоящий морской волк, знал флотскую терминологию и даже мог без посторонней помощи отличить Крузенштерна от ризеншнауцера. Один был собакой, другой – адмиралом. Кто конкретно, Семен не знал, но этот пробел образования казался крайне незначительным – за свою жизнь Семен ни разу не встретил, ни адмирала, ни ризеншнауцера.

Семен оказался в числе немногих избранников судьбы, сделав головокружительную карьеру и сразу став машинистом. Конечно, не вкусив всех тонкостей профессии кочегара, трудно насладится высоким социальным статусом судового машиниста с испытательным сроком.

Техническая революция постепенно выдавливала из пароходных топок родной и привычный уголек, а инженерная мысль вливала в сиротливо пустеющие емкости топливный мазут. Для перехода флота на жидкое топливо требовались новые квалифицированные кадры, кузницей которых стала знакомая нам мореходная школа. Кадры ковались по разнарядке министерства, получали стабильный минимум знаний и выходили из стен «альма-матер» со справкой об окончании, направлением на работу и невероятной самоуверенностью. Больше ничего ценного школа не давала. Попавшие на суда кадры могли самостоятельно только спать, есть, и справлять естественные нужды. Выполнять другие производственные функции на первых порах они еще не умели.

Неприятности начались еще на трапе. Короткий деревянный настил был переброшен через узкую полоску воды, отделяющую судно от берега, и не предполагал появления столь элегантного специалиста с чемоданом в руке. То ли от изумления, то ли от случайно нахлынувшей волны трап качнуло, а элегантный специалист оказался в воде вместе с легендарным чемоданом. Деревянные чемоданы не тонут, но находящиеся в нём ценности оказались весомее мореходных качеств самого чемодана. Морская пучина поглотила морскую фуражку с якорем, теплый бушлат и комсомольский билет. Личная трагедия Семена грозила обернуться глобальным общественным трауром.

Семен всплыл сразу, хоть и не был деревянным. Какая то невидимая сила вытолкнула его тщедушное тело на поверхность. С помощью вахтенного матроса Семен выкарабкался на палубу. Ситуация была безнадежна. Бушлат и фуражка с якорем предметами крайней необходимости не являлись – короткую южную зиму можно было пересидеть на судне, но потеря чемодана делала его существование бесполезным. Без чемодана жить он не мог. Без комсомольского билета не могла жить комсомольская организация. Личные и общественные интересы совпадали. Оставалась нырять в воду до тех пор, пока не будет, обнаружен чемодан или не утонет Семен. Сквозь мутную морскую воду другие перспективы не просматривались.

Ответственный за технику безопасности штурман Гладков проверил страховочный канат и напутствовал крепким мужским словом. Молитва, случайно услышанная в семинарии, повторялась в глубине сознания Семена так настойчиво, что, перекрестившись в присутствии замполита, он смело шагнул в бездну. Стихия жертву не оценила и выплюнула Семена обратно на поверхность как поплавок. Все последующие попытки погружения были осуществлены с тем же результатом. Опуститься на дно Семен смог лишь после хитроумной технической новации. Теперь он нырял не один, а в компании с надежно прикрепленной к нему чугунной чушкой. Вторая попытка совместного погружения оказалась успешной – Семену удалось не только обнаружить чемодан, но и крепко уцепиться за него руками. Тянуть наверх чугунную чушку с привязанным к ней Семеном было тяжелым физическим испытанием, но когда к этому глубоководному тандему прибавился чемодан – подъем пришлось осуществлять уже силами всей команды. На палубу Семена подняли в полусознательном состоянии, но занемевшие руки надёжно держали чемодан крепко и надежно. Успешное завершение спасательных работ сразу сделало Семена, человеком известным и даже популярным среди членов экипажа. Честно заработанное прозвище «Чушка» звучало по-домашнему тепло и дружелюбно.

К моменту появления Семена на судне, очистка котла (с водяной и огневой части) была завершена, и участие молодого специалиста в ремонтных работах заключалось в покраске его наружной поверхности.

На капитанском мостике определяется направление движения судна, а в главном котле создается энергия, способная это движение осуществить. Он находится в центре котельного отделения, сразу бросается в глаза и требует к себе бережного и достойного отношения. Под личную ответственность Семена этот архиважный механизм был передан вместе с ведром краски и тремя малярными кистями.

– Как красить? – лаконично спросил Семен.

– Красиво, – ответил Петрович. Прибыл он за день до Семена, но уже вошел в курс дела, давая подчиненным краткие, но четкие команды.

Понятие красоты было для Семена настолько широким, что не вызывало никаких конкретных смысловых ассоциаций. Ему казались красивыми входившие в моду брюки – клеш, здания на улице Пушкинской, обрамленные вековыми платанами, и даже морские волны, едва не поглотившие его движимое имущество…

Как сделать красивым котел, Семен не знал. Интуиция подсказывала, что три малярные кисти выданы не случайно, но если его догадка верна, то где же два других колера? Если же котел – одноцветный, то зачем еще две кисти? Получался необъяснимый ребус.

Когда ресурсы его фантазии себя исчерпали, Семен обратился за помощью к боцману Будько, догадавшемуся привязать его к чугунной чушке. Лишь человек, обладающий таким мощным интеллектом в состоянии подсказать решение задачи, тем более что на палубе все покрасочные работы проводились под его руководством. Боцман слушал Семена внимательно – впервые в жизни появилась возможность подшутить над всей машинной командой прямо в машинном отделении, да ещё и руками машиниста.

– Рисовать умеешь? – поинтересовался боцман.

Рисовать Семен умел. В его деревенской школе не хватало учителей, и большинство предметов читал единственный мужчина-педагог. Он был предельно слаб по части точных наук, поэтому на математике, физике и химии все ученики чертили и рисовали. Флегматичный, тощий учитель весь урок ходил между рядами парт и подсказывал юным дарованиям, как правильно наносить тот или иной штрих. Проще было самому взяться за карандаш, но кисти обеих рук остались в сгоревшем танке. После художественного училища ему прочили блестящее будущее. Судьба распорядилась иначе…

Между собой ученики называли его Петровым-«Водкиным». Во-первых, его фамилия была – Петров; во-вторых, искру своего невостребованного таланта заливал он исключительно водкой. Свои знания Петров старался привить деревенским ребятишкам, и они радовали своими творческими успехами. Особенно Семен.

Петров-«Водкин» учил с помощью репродукций великих художников, привезенных из райцентра, и воспитанному на лучших образцах классической живописи Семену лучше всего удавались обнаженные женщины. Попросту, голые бабы. В разных комбинациях и позах они тиражировались по всему селу. Стены соседских домов, сараев и туалетов служили холстом, а кусок негашеной извести – кистью. Художественные образы приходили к нему ночью, во сне. Гонимый талантом и половым созреванием подросток просыпался и выходил в темноту. А уже с криками первых петухов, односельчане могли ознакомиться с его новым произведением и обсудить его достоинства с матерью Семена…

Таким образом, рисовать Семен действительно умел.

– Могу, – ответил он боцману.

– Получай эскиз, – сказал боцман Будько и снял тельняшку. Его спина напоминала иконостас, знакомый Семену по семинарии, только сюжеты были другие, – Русалку видишь? Рисуй!

Семену русалка понравилась сразу. С большим рыбьим хвостом и огромным бюстом располагалась она на правой лопатке между дельфином и выполненной готическим шрифтом надписью: «САМ ДУРАК». Боцман оказался человеком отзывчивым настолько, что поделился с Семеном красной и зеленой краской.

С эскизом в кармане и краской в руках, «художник» спустился в котельное отделение. Возле котла никого не было. Через несколько часов на синей морской волне всплыла прекрасная зеленая русалка с огромным красным торсом…

В это время боцман Будько уговаривал старшего механика провести для палубной команды экскурсию в котельное отделение:

– Ребята молодые, никогда не видели… Как Вы никто не расскажет…

Через десять минут вся палубная команда кроме вахтенных спускалась в котельное отделение. Впереди шел Петрович и подробно объяснял назначение того или другого механизма. Неожиданно раздался взрыв смеха и, сотрясая переборки, покатился по судну. Лица присутствующих были направлены на… Такого подвоха Петрович не мог себе представить даже в страшном сне – на котле красовалась огромная деревенская бабища с зеленым рыбьим хвостом. Рядом с произведением стоял растерянный автор с кистью в руке.

– Что ЭТО?!! – выдавил из себя Петрович.

– Красиво, – обиженно ответил Семен и уточнил, – Вы же сами сказали, чтобы было красиво…

Только теперь Петрович понял, как сильно недооценил это простого сельского парня. Дай ему волю… Петрович представил всю амплитуду разрушительных способностей Семена: простота, помноженная на воображение, давала потрясающий отрицательный результат…

Три машиниста перекрашивали котел в цвет морской волны несколько суток, но красная грудь и зеленый хвост русалки не желали исчезать под воду. Русалка, как приведение выглядывала сквозь толстый слой краски, в ожидании своего создателя…

Между прочим, боцмана Будько в котельное отделение больше не пускали. Даже на экскурсию.

Часть третья. Любитель жареной картошки.

С таким трудом отремонтированному котлу недоставало самой малости, без которой его пребывание в котельном отделении становилось бесполезным – подписи инспектора Регистра. Как автомобиль без талона техосмотра, так и судовые механизмы не способны приносить пользу человеку без Акта технического освидетельствования. Мазут, уголь или дизельное топливо не могут заставить вращаться самые разнообразные шестеренки без элементарного росчерка пера.

Человеком, которому было суждено поставить завершающий штрих на этом явном шедевре судоремонтного искусства, был инспектор Регистра Киреев – специалист исключительно серьезный и чрезвычайно ответственный. Заполучить у него автограф без детального обследования оборудования мог надеяться только наивный или крайне упрямый человек. Киреев тщательно изучал каждый вентиль, штуцер или клапан…

Вникая в каждую мелочь, он упрямо не подписывал Акт до полного исправления выявленных недостатков. С каждым приходом Киреева на борт недостатков становилось все больше, а времени на их исправление все меньше. Старшие механики безуспешно пытались заполучить заветную подпись всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Кто-то баррикадировал каюту соответствующими случаю напитками, кто-то, напротив, взывал к его партийной сознательности, а кто-то настоятельно рекомендовал изучить анатомию только что прибывшей на судно поварихи. С Киреевым все это было бесполезно: во-первых, напоить его было невозможно, во-вторых, он не был членом ни одной партии и, наконец, в кругу друзей слыл безнадежным однолюбом…

На флоте ему дали справедливое прозвище – Железный.

Вот таким, честным и принципиальным Киреев поднялся на борт судна. Принимающая сторона – невозмутимый Петрович, была в гордом одиночестве и не проявляла никакой суеты. Второй механик при появлении Железного позорно сбежал и прятался в гальюне по причине астматических спазм прямой кишки.

Киреев чинно проследовал в каюту старшего механика, вынул из папки блокнот и начал зачитывать длинный перечень недостатков, выявленных им при осмотре котла неделю назад. Еще в студенческой самодеятельности Киреев слыл хорошим чтецом, и теперь, голосом Левитана, декламировал скудные словосочетания технических терминов. Обычно старшие механики выдерживали не более десяти минут художественного чтения, после чего в их телах начиналось сердцебиение, судорожное подергивание конечностей и многие другие метаморфозы, приводящие к полному моральному параличу.

Но в этот раз ничего подобного не происходило. Петрович слушал молча. Все, о чем говорил инспектор, он отлично знал и мог сам расширить список неполадок как минимум вдвое. Петрович не возражал и не спорил.

Инспектор понимал, что диалог не состоялся, но остановиться не мог. Его творческая натура требовала завершения годами отрепетированного номера, который в силу полного отсутствия противодействия со стороны Петровича, не находил кульминации. Словесный поток мог иссякнуть лишь в случае безвременной кончины оратора…

Когда, казалось, пути к спасению не существует, раздался стук в дверь. Обычно в дверь стучат, когда хотят убедиться в двух вещах. Во-первых, есть ли дома хозяин. Во-вторых, насколько сильно его стремление к общению. Ни в чем убеждаться входящий не собирался, и дверь открылась одновременно со стуком. Наши герои сразу ощутили всю полноту запахов, исходящих от огромной сковороды жареной картошки.

Ломтики сала нежно шкварчали в золотистых конфетти репчатого лука и выглядывали из-за тонких солнечных долек хорошо прожаренной картошки так соблазнительно, что ноздри присутствующих самопроизвольно завибрировали, вбирая в себя пьянящий аромат щедрых даров украинской степи.

Сковорода обладала загадочной силой гравитации, которая настолько притягивала к себе внимание присутствующих, что все их дальнейшие действия стали носить странный неосознанный характер. Даже принесший сковороду второй механик на время забыл о своем недуге, но процесс слюнообразования протекал столь обильно, что болезнь резко обострилась, и страдалец незаметно исчез за дверью. Стук двери гальюна известил о его возвращении на койку для продолжения курса лечения.

Всем людям присущи маленькие слабости. Один собирает спички, другой – зажигалки, третий, напротив, – выносит детей и животных из горящих и тлеющих зданий. Человек крупного телосложения не разменивается – его слабость, пусть даже единственная, настолько незаметна, что порой он сам об этом не догадывается. При этом она прямо пропорциональна габаритам владельца и всегда проявляется, как поется в песне: «…когда ее совсем не ждешь…».

Слабость у Киреева тоже была. Как железо съедает ржавчина, так и жареная картошка на сале всю жизнь поедала Железного. Морально. Физически, конечно же, все было наоборот, чему служил подтверждением мощный торс Киреева. Говорят, с помощью своего живота он даже задержал сильно вооруженного и чрезвычайно опасного рецидивиста. Тот полгода безуспешно преследовался милицией, и только мимолетное знакомство с Железным, случайный толчок его живота положили конец правовому беспределу. В результате бандит оказался в тюремной больнице, а Киреев на доске почета.

О том, что Киреев боготворит жареную картошку с салом, знала жена и несколько сокурсников по ленинградской мореходке. Но это было так давно, что вряд ли стоит нашего внимания.

Вернемся к сковороде. Трудами Железного и потугами Петровича она неожиданно опустела. До неприличия голое дно в сочетании с предательски пустой бутылкой водки не радовали глаз и вносили в умы присутствующих безудержную тоску. Тревожную тишину нарушил стук в дверь. Судя по бесцеремонности вошедшего, второй механик испытывал временную эйфорию.

– Добавка требуется? – спросил он и поставил на стол новую сковороду.

Будучи человеком воспитанным, Киреев пытался отказаться. Но что-то глубоко внутри его организма резко воспротивилось этому случайному порыву. Мысль о том, что предложенное блюдо так и не будет окончательно распробовано, привело его в шок, рука сама потянулась к вилке…

Не досмотрев продолжения спектакля, второй механик поспешил ретироваться на прежнюю диспозицию – знакомый стук невидимой двери подтвердил, что боец достиг родного окопа.

Не произнеся ни слова, инспектор и Петрович подвергли тотальному уничтожению еще три сковороды. Водкой они тоже не брезговали. Лишь когда сало стало предметом воспоминаний, а запасы картошки сильно оскудели, Киреев почувствовал крайнюю необходимость произвести внутренний осмотр котла.

Странная компания спустилась в котельное отделение. Первым шествовал живот инспектора Регистра. Чуть сзади, независимо от живота, передвигался сам инспектор. Замыкал шествие тощий долговязый механик.

Железный нетвердо шел к цели. Увитый трубами, патрубками, вентилями и прочей арматурой, котел блестел свежевыкрашенной наружностью и даже не стремился к такому настойчивому вниманию инспектора. Крышка люка была заблаговременно снята, и проверяющее тело исчезло в чреве котла.

Пребывание внутри котла такого высокопоставленного лица привлекло внимание всех машинистов, и только бывший кочегар-орденоносец Гранитов, оставался равнодушным к столь официальному визиту. За свою долгую карьеру мимо него промелькнуло столько проверяющих, что держать в памяти всех не было ни возможности, ни желания. Каждого проверяющего в отдельности сознание ассоциировало с конкретным горячительным напитком, а так как язва желудка не оставляла шансов на полноценное общение, то вспоминать о них было незачем. Полученный орден делал его присутствие обязательным при любом застолье – отказывать в просьбе человеку, жавшему руку тов. Кагановича казалось нереально.

Происходящих в стране перемен Гранитов не понимал, а советы замполита забыть когда, где и главное кем был вручен орден – были просто возмутительны. Отшлифованная годами красивая легенда о личной дружбе с тов. Когановичем, в которую поверил даже сам Гранитов, становилась неактуальной и вредной. Из Красного уголка исчезла не только фотография исторического вручения, но и газетная вырезка с Указом о награждении… Язва открылась явно на нервной почве. Да и как ей не раскрыться, когда тебя никто не слушает, а тем более не наливает?!

Пока мы занимались бедами кочегара Гранитова, высокая комиссия сделала вывод о неготовности котла к эксплуатации, что и было изречено прямо в его недрах. Над люком вознесся бюст проверяющего. Движение других, оставшихся внутри частей тела странным образом затормозилось. То ли сам котел, услышав нелицеприятные вещи, не хотел без боя отпускать инспектора, то ли его живот окончательно вышел из-под управления и не хотел покидать гостеприимное судно.

Первая мысль: «Что делать?» посетила только Киреева, уже была им высказана вслух, но не нашла достойного отклика присутствующих.

– По твоему списку, нам исправлять дня четыре. Дай бог, за это время похудеешь… – произнес равнодушно Петрович, после чего Железный исчез внутри котла и обреченно заскулил.

Все понимали, что на свободу Киреев может выйти только, если котел разрежут. По тем временам это можно было сделать, только разрезав и утилизировав все судно. Значит, судно никогда не выйдет в море, управление не выполнит план, а главный механик вернется туда, где провел далеко не лучшие годы, теперь уже в компании с инспектором, машинистами и кочегаром-орденоносцем Гранитовым. Котельное отделение опустело так внезапно, что на последующие вопросы Киреева отвечало только эхо…

Часа через три, когда пленник окончательно охрип, был подан диетический обед из трех блюд. Незамысловатое меню состояло из рюмки водки, миски свежей шинкованной капусты и компота, в котором сахар, по инициативе врача, уступил место слабительному той же концентрации. Сервировал и обслуживал «стол» поднаторевший в этом деле второй механик. В конце трапезы меню было усилено дополнительной рюмкой, повторенной дважды. После принятия столь обильной пищи, клиент притих и захрапел, что давало команде возможность собраться с мыслями.

К сожалению, мысли никуда не собирались. Что, если накоплений Железного хватит не на четыре дня, а на более длительный срок?…

Ситуацию спас кочегар-орденоносец. По его словам, способ извлечь тело Железного существовал – о нем Гранитову сообщил во время вручения ордена сам тов. Каганович, а поскольку замполит запретил упоминать об этой исторической встрече, то без его письменного разрешения, он ничего никому не расскажет.

Замполит был неумолим. Разве можно вспоминать о Кагановиче, да еще называя его товарищем?!! Да за такие вещи райком партии оторвет голову до самых колен!!!

– Я – человек сознательный. Если партия запрещает, значит и говорить об этом, мы не будем, – продолжал темнить Гранитов.

Все бросились убеждать замполита:

– Чего Вам стоит – человек гибнет! План горит! и т. д., и т. п.

– Товарищи, – взмолился замполит, – У меня же – семья, дети. Сейчас не время…

– Самое время! – заорал из котла Киреев и прибавил такое, что даже видавший виды Петрович искренне пожалел замполита. Фраза, произнесенная разгневанным человеком в минуту отчаяния, многократно усиленная корпусом котла сотрясла судно. Замполит сник, злополучное разрешение было подписано и скреплено штампом: «ВЗНОСЫ СДАНЫ».

К сожалению, в трезвом виде о тов. Кагановиче орденоносец никогда рассказывал, а так как судовой врач категорически запретил Гранитову пить, возникла потребность в получении еще одной справки. Доктор оказался человеком покладистым, и в течение пяти минут в диагнозе кочегара произошли кардинальные перемены. Оказывается, больной излечился настолько, что исключительно в лечебных целях смог принял целую бутылку заветной микстуры большими основательными глотками. После первого глотка орденоносца в сердце Киреева закралась надежда и с каждым последующим – стала перерастать в твердую уверенность.

Гранитов оторвался от пустой бутылки не сразу, задержав ее на финише еще на минуту-другую. Движения жидкости не наблюдалось, он осмотрелся и, наконец, изрек:

– У тов. Кагановича на железной дороге такие случаи были, – он вновь внимательно изучил опустевший сосуд и продолжил, – Если человек застрял в котле, нужно до гола раздеться и вымазаться солидолом…

О том, как тов. Каганович раздавал железнодорожникам солидол, присутствующие уже не услышали по причине полной амнезии оратора.

Через час все было готово к извлечению тела. Покрытая толстым слоем солидола голова инспектора показалась над горловиной. Конечно, голова проходила и без солидола, но желание выйти на свободу было так велико, что такая мелочь не имела никакого значения. Всеобщую эйфорию оборвал Петрович:

– Хочешь выбраться – подписывай акт! – и протянул голове лист бумаги.

– Но мои принципы?!! Через них я никогда не переступлю! – взвыла голова.

– Не переступишь – не вылезешь, – вдруг ожил замполит, – Вы только поглядите на это пугало!..

Вид был и впрямь из фильма ужаса – болотного цвета голова с обезумевшими глазами возвышалась над пробившимся сквозь краску телом русалки. Дополнял натюрморт уже знакомый нам Семен, пытаясь собственным телом прикрыть рыбий хвост.

– Он через свои принципы не переступает! – не унимался замполит, – Я из-за тебя через партию переступил…

После чего замполит выдал тираду, которую невозможно вычитать ни в одном учебнике марксизма-ленинизма… До этого замполит никогда не матерился. Тревожное пионерское детство, беспокойная комсомольская юность и строгая партийная зрелость научили его общаться без употребления этих простых и доходчивых слов. И вот теперь все эти существительные, прилагательные, глаголы и междометия лились из него непрерывным потоком, находя отклик в сознании каждого. Когда замполит умолк, все угрожающе дружно посмотрели на пугало – сникший Киреев молча подписывал «Акт внутреннего освидетельствования».

Операция по спасению проходила по заранее разработанной технологии:

– обезболивание тела путем внутреннего возлияния;

– заведение канатов под руки с последующим соединением со стропами хват-тали;

– поступательный подъем тела с попеременным перебиранием складок жира живота в районе соприкосновения с горловиной люка силами команды…

Технология была замечательной, и через десять минут тело зависло над злополучным котлом. Особых признаков жизни оно не проявляло, как, впрочем, и признаков смерти.

Отсутствие в те годы общедоступных и неприхотливых фотоаппаратов не позволило запечатлеть это историческое событие на пленке, но в назидание потомков его будут часто вспоминать ветераны флота, закусывая очередную рюмку водки картошкой, жареной на настоящем домашнем сале.

Часть четвертая. Месть железного инспектора.

Окончательно в себя Киреев пришел только через два дня. Все это время Железный мысленно себя успокаивал: «Все в порядке. Ничего не произошло…». Но запах солидола, исходящий от его тела напоминал об обратном. От него не удалось избавиться ни одеколоном «Шипр», ни луковым отваром, ни даже дикой смесью ароматических трав, настоянных на керосине. С каждой попыткой запах только усиливался, приобретая новые оттенки, и принося глубокое разочарование.

Киреев сидел на диване и… распространял крепкий аромат сгоревшего лука, поджаренного на солидоле с полынью и тархуном. Его израненная душа жаждала отмщения. Так издеваться над инспектором Регистра не позволял себе никто и никогда. Чем больше он ненавидел старшего механика, тем сильнее убеждался, что с этим Петровичем он уже был знаком раньше. Голос, походка и, главное, ухмылка кого-то сильно напоминали, и это еще больше раздражало Киреева.

На третий день он вновь появился на злополучном судне. На этот раз намерения Киреева были более чем серьезны. Дело в том, что подписанный им во время прошлого визита документ без опломбирования котла представлял разве что каллиграфический интерес. Пломбиратор мирно лежал в нагрудном кармане спецовки, не собираясь его покидать ни под каким предлогом.

Первым, кого обнаружил Киреев на борту, был кочегар-орденоносец Гранитов. Он сидел на корме в компании с судовым кобелем ПЖ. Найдя достойного слушателя, кочегар делился с ним воспоминаниями о тов. Кагановиче, периодически демонстрирую кобелю справки за подписью замполита и врача. Судя по гардеробу, Гранитов пребывал в состоянии душевной эйфории не менее трех дней. Портретное сходство с прежним орденоносцем еще угадывалось, но с каждым последующим рассказом все больше отдалялось от оригинала. Состояние кочегара насторожило Киреева. На этом судне, как в тылу врага, его могла поджидать очередная предательская ловушка, но единственный человек способный оказать помощь был самым подлым образом выведен из строя.

В каюте старшего механика сидел Петрович и молча ел до боли знакомую жареную картошку. Ни сковорода, ни ломтики хорошо прожаренного сала, как прежде, Киреева не возбуждали, но желание победить врага на его территории было так велико, что рука сама потянулась к вилке.

При правильной организации общественного питания завтрак необходимо съесть лично, обедом поделиться с другом, а ужин – отдать врагу. Но этого шанса старшему механику Киреев решил не оставлять. Поглощение картошки давалось ему с трудом. Собираясь комками в районе гортани и тяжело падая в пищевод, картофель явно противился процессу пищеварения. Организм отвечал ему тем же, препятствуя проникновению продукта внутрь тела, но благодаря героическим усилиям воли первые две сковороды медленно опустели. Непочатая бутылка водки сиротливо маячила в углу стола. Петрович хищно смотрел на пломбиратор, кокетливо выглядывающий из нагрудного кармана Киреева, но ответная реакция не наступала.

При появлении второго механика с очередной сковородой, Киреев посмотрел на часы:

– Вы пока не убирайте, – впервые заговорил он, – вернусь из театра – договорим…

Часы показывали без четверти шесть. Конечно, в театр с женой Киреев успевал, но ходовые испытания котла без пломбы заканчивались не начавшись. Оставшись в гордом одиночестве, Петрович схватился за голову. Поза старшего механика не претерпела никаких изменений вплоть до возвращения инспектора Регистра.

– На чем мы остановились? – иронично спросил Киреев.

Петрович откупорил бутылку и наполнил прозрачной жидкостью два стакана.

– Твоя взяла, – обреченно произнес он, – Буксир, дай пломбиратор…

Последний раз «Буксиром» Киреева называли еще до войны, на выпускном вечере мореходного училища. Голос, походка и ухмылка возвращались к нему из далекого прошлого.

– Ты кто?!! – растерянно спросил инспектор.

– Крикунов, – на глаза Петровича накатили слезы, – Степан я…

– Но ведь ты… там…

– Там – Гришка, а я – здесь…

Не вписывающаяся в наш рассказ сцена встречи двух старых друзей имела длительное продолжение. Скажем только, что к утру, Петрович пытался вернуть Железному с таким трудом полученный Акт, а инспектор – подарить другу номерной пломбиратор… Так, благодаря крепкой мужской дружбе, судно своевременно вышло в море, взяв курс на Новороссийск. Пенящиеся черноморские волны уносили наших героев к новым веселым приключениям.

Между прочим, кочегар-орденоносец Гранитов из запоя так и не вышел. В состоянии ручной клади его отправили обратно пассажирским теплоходом. Придя в сознание, он лицом к лицу столкнулся с местным буфетом. Человеческий облик был утрачен окончательно до полного прободения язвы. Операция была проведена судовым врачом под естественной анестезией. Успеху хирургии способствовало полное отсутствие в желудке остатков пищи и продуктов её разложения в сочетании с постоянной промывкой пищевого тракта крепкими антисептическими веществами.

ИЗ ЖУРНАЛА ПРИЕМА ПО ЛИЧНЫМ ВОПРОСАМ.

«Председателю парткома.

Управления флотом.

Тов. Сидорено К.К.

Служебная записка.

11.08.54 г. на судне в праздничной обстановке вручен партбилет матросу Пронько Г.Г. Мероприятие имело продолжение в кают-компании, после чего виновник торжества был доставлен в каюту для отдыха.

Утром 12.08.54 г. вышеупомянутый Пронько Г.Г. прибыл в мою каюту для тайной принципиальной беседы. Выяснилось, что матрос Пронько Г.Г. приходит в состояние сна только в голом виде. Проснувшись утром, он обнаружил себя голым, а номерную Клаву сидящей на нем в положении, принятом при академической верховой езде. В силу душевного состояния, вызванного проведенным вчера мероприятием, а так же по причине значительной симпатии, вызванной действиями номерной Клавы, матрос Пронько Г.Г. не сумел сбросить с себя движущегося галопом седока, и вынужден был продолжить гонку рысью до самого финиша.

Матроса Пронько Г.Г. волновал вопрос согласованности его поступка с Уставом партии, на который ни я, ни члены месткома ответить не смогли.

Просим Вас уточнить правомерность действий коммуниста Пронько Г.Г. в данной ситуации. Какие шаги должна принять первичная партийная организация при выявлении подобных фактов?

В плане дальнейшей практической деятельности, считаем необходимым направить во все первичные парторганизации инструкцию, регламентирующую действия коммуниста в случае возникновения ситуаций, близких к вышеизложенной.

Замполит Бережённый Р.Т.».

Байка третья. КАК МОРЯКИ СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО ПОДНИМАЛИ.

Часть первая. Сестры Семитяжко.

Если вам кто-то скажет, что кроме водной стихии, моряки нигде не водятся – ни в коем случае не верьте. Как и людей других, не менее романтических профессий, их можно было встретить в различных непригодных для судоходства местах. Например, на полях подшефного колхоза. Разнарядка спускалась сверху в период страды, когда стонущие хлеборобы допивали прошлогодние запасы самогона, выползали на поле и искренне удивлялись рекордному урожаю сахарной свеклы. Первоочередной задачей передовых полеводческих бригад была подготовка к уборке, т. е. закваска браги. Телефонируя в район о необходимости помощи горожан, передовики уходили в запой, из которого не возвращались до окончания страды.

Получив указание управления флотом, руководство судна собралось на экстренное совещание. Добровольных последователей Паши Ангелиной не нашлось, но кандидатуры, предложенные замполитом, утвердили быстро. Естественно, что на такой горячий участок работы были направлены самые ценные кадры, испытанные временем – боцман Будько, машинист Семен и кочегар-орденоносец Гранитов.

Старпом Михелев утверждал, что боцмана на берег не пускать нельзя по причине болезни вестибулярного аппарата. Дело в том, что Будько привык к качке настолько, что на твердой земле ощущал головокружение, тошноту и другие проявления морской болезни. При этом изо рта доносился необычайно устойчивый запах марочного вина. Как только его нога ступала на борт родного судна головокружение, тошнота и запах исчезали, как и другие проявления морской болезни.

С мнением старпома категорически не согласился Петрович:

– Твоему Будько надо меньше пить!

– А головокружение? – сопротивлялся Михелев.

– От водки, – продолжал Петрович.

– А тошнота?

– От вина…

– А другие проявления морской болезни?

– Не надо мешать с пивом…

– Но запах, все-таки исчезает?!! – победно выкрикнул старпом.

– А ты выпей литр солярки, так и насморк исчезнет, – не сдавался старший механик.

Последний аргумент убедил всех – участь боцмана была решена.

Получив сухой паек и благословение замполита, трудовой десант высадился на берег, где их ждал местный таксомотор, в виде конверсионной пулеметной тачанки, списанной Ворошиловым сразу после бегства легендарной Конной армии под Варшавой. До полного боекомплекта не хватало только двух лошадей и станкового пулемета.

Водитель гужевого транспорта сидел на козлах крайне неустойчиво и при ближайшем рассмотрении оказался пьяной бабой неопределенного возраста.

Не успев освоиться в кабриолете, наши путешественники услышали характерный звук переключения коробки передач. Звук повторился, но в этот раз окончился хриплым кашлем злостного курильщика. Так как коробкой передач телега укомплектована не была, то внимание присутствующих сконцентрировалось на фуфайке водителя.

– Н-н-но…! – наконец, проскрипел водитель и неадекватно высказался в адрес телеги, кобылы и председателя колхоза.

Высказывание содержало целый ряд незнакомых пришельцам терминов, филологических построений и фразеологических оборотов. Судя по темпераменту чтеца, сказанное носило явный ветеренарно-агрономический характер.

– Эх! Гуляет народ, – не сдержал восхищения Гранитов и презрительно взглянул на товарищей.

Услышав насыщенную тираду в свой адрес, кобыла нервно заржала и возмущенно дернулась. Вояжеры дружно ухватились за телегу, но с места она не тронулась, зато тело водителя, проделав в воздухе замысловатый кульбит, мягко приземлилось в канаву.

– Эх! Гуляет народ, – вновь удивился кочегар-орденоносец и повернулся к соратникам спиной. «При таком стечении обстоятельств, малейшее промедление подобно смерти», – считал Гранитов, а с этими нерешительными людьми…

Особого желания гулять с народом наши герои не проявляли. Судя по обреченным лицам, они сознавали необходимость более тесного общения с массами, но в его формах кардинально расходились с Гранитовым. Одно дело посидеть вечерок с рюмкой-вилкой да красивой Милкой, другое – запить недельки на две до полного прободения язвы.

После недолгих мытарств, водитель был восстановлен на рабочем месте, т. е. усажен на козлы, и движение в таинственный мир передовых сельскохозяйственных технологий стало постепенно налаживаться. Скорость передвижения телеги по пересеченной местности не превышала среднестатистическую скорость навозного жука в период весеннего токования тетеревов на бескрайних просторах среднерусской возвышенности. Небольшие пригорки и ухабы преодолевались путем выталкивания, а выбоины и ямы – переноса транспортного средства на более цивилизованные участки скоростной магистрали.

Усадьба колхоза им. Амундсена располагалась в тридцати километрах от моря в живописном селе Малаховка. Имя знаменитого полярного исследователя было присвоено колхозу совсем недавно и перед местным клубом вместо храброго норвежца с ледорубом, все еще стоял опальный грузин с трубкой.

В правлении колхоза бригаду моряков встретили тепло и гостеприимно, но к радости Гранитова, разукомплектовали: кочегара-орденоносца направили на птицеферму, а остальными – усилили ряды животноводов.

Животноводческая бригада состояла из орденоносных близнецов – сестер Семитяжко. Сестрами Семитяжко гордился весь район – они вдвоем ели, пили и работали за десять человек. Естественно, что при такой повышенной производительности сестры обладали могучим, даже можно сказать богатырским телосложением. Младшая была моложе на пять минут и подчинялась старшей, как более опытной. Различали сестер-передовиц по родинке на правой щеке младшей и дополнительными двадцатью килограммами груди старшей. Во всем остальном они были похожи, как две капли воды.

Председатель представил наших кавалеров днем, но более близкое знакомство с орденоносными сестрами Семитяжко произошло вечером того же дня на ферме крупного рогатого скота.

Скромный ужин превзошел самые страшные ожидания моряков. Уже первый стакан самогона закружил Семена в странном вальсе, второй – парализовал ноги, а после третьего стакана туман, окутал его разум и уже не рассеивался до утра. Сознание несколько раз возвращалось к Семену, но в панике от увиденного пропадало в ночной мгле…

С криками первых петухов, Семен ощутил страшную тяжесть – на его тщедушном теле удобно расположился орденоносный бюст Семитяжко-младшей. Сама же гордость района находилась где-то рядом, кокетливо храпя и матерясь. С третьей попытки Семен выполз из-под этой монументальной глыбы.

Днем ферма выглядела не менее романтично, чем ночью. Хаотичное движение Семена сопровождалось доброй сотней внимательных коровьих глаз. Изнуренные приближением дойки буренки нервно переминались с ноги на ногу.

Татуированная нога боцмана Будько торчала из ящика с комбикормом. Передовая туша Семитяжко-старшей надежно прикрывала его синеющее тело, как амбразуру вражеского дота. Судя по ослабленному мычанию боцмана, известный подвиг по закрытию телом вражеской амбразуры повторялся этой ночью неоднократно и завершился полной капитуляцией противника. Вытянув павшего друга из-под завала, Семен взвалил обессиленное тело на плечи и короткими перебежками направился к центру села. Где-то за спиной мычание зазвучало в унисон с уже знакомым храпом, явно диссонируя с кудахтаньем кур, блеянием коз и неясными звуками прочей скотины.

Боевые ранения и частичную контузию по достоинству оценил ветеринар – перелом двух ребер с продолжительным болевым шоком. По его мнению, могло быть и хуже – последние шефы, закрепленные председателем за фермой, были отправлены в больницу уже в бессознательном состоянии.

Лишь через неделю судовой врач заменил фанерную дощечку, прибинтованную этим эскулапом к поломанным ребрам Семена, на полноценный гипс.

А боцман Будько отделался легким испугом, если не считать, стершейся татуировки линкора, еще недавно украшавшей его загорелый живот.

Часть вторая. Золотые деньки кочегара Гранитова.

Пока наши герои исцелялись у ветеринара, кочегар-орденоносец изучал птицеводство путем приведения технического состояния птичьего двора в соответствие с лучшими мировыми образцами. За несколько дней был проделан изрядный объем работы: утеплен инкубатор, отремонтирована крыша птичника, залатан забор…

Честно говоря, руками Гранитов мог делать всё. Недаром орден ему вручал не кто иной, как тов. Каганович. О дружбе кочегара с этим замечательным государственным деятелем знали теперь все, от желтоголовых наседок, до лохматого пса Питирима, воюющего с блохами методом периодического покусывания спины ниже области хвоста. Породы Питирим не имел никакой, а пресловутая лохматость была вызвана вечной немытостью. Родился пес гладкошерстным, но последующая жизнь оказалась настолько насыщенной, что шерсть стала дыбом, слежалась и теперь лезла крупными клочьями вместе с населявшей ее живностью.

Самым преданным слушателем Гранитова была старшая птичница Степанида, девица знатная, не обделенная ничем, кроме мужа. Проведя всю жизнь среди сельских петухов, она чувствовала, что на этот раз поймала за хвост натурального сокола.

Во-первых, кроме сестер Семитяжко, никто правительственных наград не имел.

Во-вторых, тов. Кагановича в селе не только не видели, но и не слышали.

И, наконец, в-третьих, такого физически крепкого мужика в этих краях не водилось уже лет десять. Последнее наблюдение оказалось наиболее важным и требовало срочной изоляции кочегара от потенциальных конкуренток.

Как и любую серьезную птицу нашего «сокола» нужно было приручить.

Для начала Степанида решила Гранитова. После пребывания в бане, сопровождаемого дегустацией домашней бражки, кочегар выглядел, как новенький пятак, блестящий и звонкий.

За обмывом последовал откорм, затянувшийся подозрительно долго. Загадочный сокол ожидаемой реакции не проявлял – он ел, пил, но… не приставал. Как ни старалась Степанида, рефлексы Гранитова были настолько условны, что не выказывали никаких признаков. Как вы догадались, после обмыва и откорма последовал элементарный запой, который длился добрые две недели с редкими и непродолжительными перерывами.

Первый перерыв Степанида заполнила прогулкой по главной улице, с последующим обзором достопримечательностей, т. е. на глазах подруг и недругов, предъявила свои права на захваченного врасплох мужика.

Второй был посвящен делам политическим, с водружением букета незабудок к подножью памятника тов. Сталину и беседой у плетня с населением о дружбе вверенного ей мужчины с тов. Кагановичем.

Третьего перерыва не получилось в связи с чрезвычайной кратковременностью. Кочегар уже было дошел до ворот, но моментально вернулся по причине возникшей жажды. Из запоя Гранитов уже не выходил, а сознание к нему не возвращалось.

Все это время, Степанида бегала на ферму, выполняла работу за себя и за того парня, который спал на ее пуховой перине, опохмеляла его в редкие минуты просветления, отпаивала свежими яйцами и стойко слушала очередную историю о тов. Кагановиче.

В один прекрасный день, когда терпение Степаниды лопнуло окончательно, а запасы самогона подошли к логическому завершению, вывела птичница нашего сокола в чистое поле.

– А что, куры нынче не несутся? – искренне удивился кочегар.

– Как нестись, если нынче петухи только пьют, да хвалятся. Так что отправляйся к тов. Кагановичу и скажи, чтобы таких…, как ты, в Малаховку, больше не присылал.

Остальные слова в адрес Гранитова написал уже председатель колхоза им. Амундсена лично. Письмо на имя капитана содержало полный перечень трудовых подвигов кочегара, учитывало мнение птичницы Степаниды, и было наполнено такими эпитетами, что не подлежало малейшему разглашению.

Между прочим, на птичьей диете Гранитов явно похорошел, повеселел и стал пить ещё больше. Ровно на один тост: «За богиню Артемиду да птичницу Степаниду».

ИЗ ЖУРНАЛА ПРИЕМА ПО ЛИЧНЫМ ВОПРОСАМ.

«Заявление.

Прошу принять меры к штурману Гринько П.П. по причине бездушного отношения к жене Гринько С.К. при приобретении товаров первой необходимости.

Вышеупомянутая гражданка была встречена мною на рынке с авоськами. Общий вес транспортируемых ею продуктов значительно превысил допустимые нормы подъема тяжелых грузов для лиц, пребывающих в декретном отпуске. На мой вопрос, почему находящийся дома штурман Гринько П.П. не участвует в данной транспортировке, Потапова ответила, что профессия штурмана связана с применением точных приборов, в частности секстана, что не позволяет поднимать авоськи с личными продуктами свыше 2 кг по причине соблюдения техники безопасности.

Надеюсь, недостойный поступок Гринько П.П. вызовет справедливое возмущение трудового коллектива.

С уважением, Доброжелатель».

«Из протокола собрания.

Слушали:

О недостойном поведении штурмана Гринько П.П. в быту.

Постановили:

В связи с невозможностью подъема Гринько П.П. авосек с личными продуктами весом более 2 кг по причине соблюдения техники безопасности при работе с точными приборами, направить Гринько П.П. в помощь артельщице Власенко З.К. для переноса мешков с общественными продуктами весом свыше 50 кг».

Байка четвертая. БАЛТИЙСКАЯ ВЕСНА.

Часть первая. Купальный сезон.

Было это в те годы, когда космополиты возвращались из дальнего «космоса», а врачи-вредители примеряли пропахшие нафталином белые халаты. Незаметно для окружающих заполняли они опустевшие квартиры, насыщая узкое пространство старых переулков ароматными запахами натурального куриного бульона и фаршированной рыбы.

Со времен Моисея их реабилитировали неоднократно, но всегда это происходило тихо, можно сказать, по-домашнему. Теперь они могли жить, есть, спать и даже работать, как все нормальные люди. Только в отличие от других, они твёрдо знали, что рано или поздно за ними обязательно придут.

В те годы то на одном, то на другом судне вспыхивали конфликты, носящие скорее бытовой, чем производственный характер. Семьи моряков, не имея собственного жилья, ютились на брандвахтах – плавающих общежитиях, которые преданно следовали за караванами в места производства работ. Из-за этого караван напоминал кочующий цыганский табор с кричащими детьми, ворчливыми женами и не совсем трезвыми мужьями. При этом машинная и палубная команды, а это подразумевает и членов их семей, всегда держались обособленно друг от друга, поддерживая в пылу спора исключительно представителей своего профессионального клана.

Исторически конфликт носил межэтнический характер. Плавсостав набирался из уроженцев двух крупных морских центров – Збуревки Херсонской области (палубная) и Холодной Балки – Одесской (машинная) команда. Этот бутерброд разделялся палубой, постоянно гудел, шумел и успешно выполнял квартальный план, доказывая правоту марксистско-ленинского учения о единстве и борьбе противоположностей.

Предки збуревчан ловили рыбу в мутной воде приднепровских плавней и выращивали арбузы, поэтому их потомков влекли море, полосатые тельники и запах сероводорода.

Холоднобалковские запаха ила не выносили. Генетическая память о прадедах-камнетесах тянула их глубоко под палубу, где каждая переборка напоминала о родных штольнях. Полосатых тельников им не выдавали – после первой же вахты синяя и белая полосы сливались в маслянисто-грязевой оттенок.

Одесса, Ленинград, Чегирин и другие, менее судоходные места поставляли руководителей флота, которые в силу своей малочисленности серьезного влияния на события оказать не могли. Среднее руководящее звено насыщали балтийцы, т. е. выходцы из Балты. Эти скромные лица невыездной национальности составляли естественный костяк технической и хозяйственной жизни флота, но наученные историческим опытом не вмешивались в конфликт физически более сильных национальных групп.

Единственным балтийцем, рискнувшим оказаться между «палубой» и «машиной», был Лев Наумович Берембойм. Вступив на должность начальника каравана, он не давал спуску ни коварным збуревчанам, ни дерзким холоднобалковцам. Уже первые шаги его на новом поприще стали образцом социалистической демократии и равноправия. Собрание караванных жен, проведенное в Красном уголке брандвахты, положило конец склокам и пересудам в женской части коллектива.

Вопрос касался подозрений отдельных выступающих в аморальном поведении ряда известных всем особ. Внимательно выслушав прения сторон, новый руководитель кратко подвел итоги прений одной весомой фразой:

– Понятно. Все вы – б…и.

– И я тоже? – попробовала возразить пожилая супруга ветерана флота Гордеева.

– А Вы тем более, – резюмировал оратор.

После столь лаконичного вывода, высказанного в торжественной обстановке, собрание предпочло ретироваться по каютам и в этом составе более не собиралось.

Детство Льва Наумовича прошло в маленьком городке на берегу голубого Дуная. Семья была большая, а потому дружная и трудолюбивая. Работать по 20 часов в сутки его научила мама, а пить все свободное от работы время – сосед Степан Григорьевич.

Редкая универсальность Льва Наумовича заключалась в том, что с одной стороны он еще оставался скромным местечковым евреем, но с другой – уже был хамоватым русским пьяницей. Это позволяло ему одинаково легко себя чувствовать и в пивной, и в синагоге.

Положив конец женским разборкам, Берембойм навлек на себя гнев сразу всех враждующих сторон. Особенно старалась ветеранка Гордеева. Несчастный Лев Наумович даже не подозревал о коварном заговоре, нити которого медленно оплетали его шею.

В ходе планомерного исследования поведения начальника каравана, Гордеева обнаружила тщательно скрываемую особенность. Целый день Лев Наумович находился на берегу, направляя к борту парохода баржи с углем. Сообщение с берегом осуществляла большая шлюпка 2 раза в день: утром и вечером. Утром, десантировавшись на берег, он быстро решал все необходимые вопросы, и в течение дня наблюдал с берега за выполнением графика отгрузки угля.

Скрашивал его одиночество большой зеленый портфель, который он уважительно называл «Крокодилом». Кроме бумаг в нем помещались две бутылки неизвестного напитка и нехитрая закуска. Что находилось в бутылках и чем оно заедалось, ветеранка не могла рассмотреть из-за кустов, опасаясь быть обнаруженной. Но в сумерках возвращался с берега уже совершенно другой человек. Он передвигался по коридору в трусах по строго намеченному маршруту: каюта – душевая – каюта. Система зомбирования действовала безотказно, и схема движения не менялась в течение всего календарного месяца.

6 марта, ночью в каюте Гордеевой собрался весь актив оппозиции. На повестке дня стоял один вопрос – как использовать полученные сведения для совершения акта возмездия. Собрание актива напоминало революционный трибунал, только здесь крови жаждали не трое в кожаных куртках, а все в сатиновых платьях. Приговор был настолько справедлив и строг, что в сравнении с ним вердикт Нюрнбергского трибунала выглядел безобидным общественным порицанием.

Решение вклиниться в естественный ход событий осуществлялось путем искусственного изменения маршрута. Достичь этого можно было самым элементарным способом: ежедневно блуждающее тело передвигалось по коридору только до пожарного щита, где билось головой о ведро, говорило: «Твою…мать», и поворачивало в сторону удара, влево. Напротив душевой находилась дверь в кают-компанию. Логика подсказывала, что если перевесить пожарный щит, а это можно было сделать днем, в отсутствие Берембойма, то вечером тело, получившее удар справа, повернет не в душевую, а в кают-компанию.

На следующий день, после отправки шлюпки, женщины объявили о проведении всеобщей генеральной уборки в связи с празднованием Международного женского дня – 8 Марта. Так как в день праздника свободные от вахты моряки планировали посещение в городе различных увеселительных и развлекательных мероприятий, то отмечать праздник в родном коллективе необходимо сегодня вечером. Естественно, что мужчины с радостью покинули брандвахту, предоставив женщинам возможность самим хлопотать по хозяйственным вопросам. Щит сразу же был перевешен на другую сторону коридора, а оставшиеся на стене отверстия тщательно замаскированы.

С утра оставленный на берегу Берембойм ничего не знал о происходящих переменах. Однообразное времяпровождение так выбило его из колеи, что он забыл о приближении Женского дня и даже не послал дежурные открытки маме, жене и теще. Видимо, в этот день ему не везло во всем – мало того, что первые баржи с углем выбились из графика, так еще и сильно удивил «Крокодил».

Имея на своей шее жену с тещей, и стараясь хоть немного помочь матери, Лев Наумович беспощадно экономил на всем. Особенно на себе. В кают-компании, как начальник, он пил водку и коньяк, а на пустынном морском берегу мог позволить себе только самогон. Покупал он его недалеко от угольной гавани и ни разу не разочаровывался в приобретении.

В этот день звезды повернулись к Берембойму не самым приличным местом – напиток сильно отличался от привычного повышенной крепостью. Первач стоил дороже и был ему явно не по карману. Видимо, хозяйка перепутала бутылки, и теперь приходилось ломать разработанную им систему тихого употребления. То, что Лев Наумович выпить может – знали все, но, сколько именно – не догадывался никто. «Не пропадать же добру», – решил он и начал обычный рабочий день.

К моменту вечернего возвращения шлюпки, весь коллектив уже находился за столом кают-компании. Всё, на что способны простые советские женщины, лежало на столе, а то, немногое, что могут простые советские мужчины, стояло в откупоренном виде на столе и, по традиции, в не откупоренном – под столом. Когда вахтенный сообщил о приближении шлюпки, женсовет объявил о специальном сюрпризе, подготовленном к празднику. На столах зажгли свечи, а нехитрый реквизит в виде стремянки и большого медного таза для варенья установили возле двери. Через пять минут Гордеева призвала к тишине.

В коридоре зазвучали четкие, уверенные шаги. Десятый шаг совпал с глухим ударом о пустой предмет, в котором невольно угадывалось ведро. После фразы: «Твою…мать» движение прекратилось, но через несколько секунд дверь открылась и…

На пороге стоял призрак Берембойма в одной лишь майке. Коварный напиток пробил в системе брешь, всегда надежно работающий автомат дал сбой, и вместо майки тело сняло трусы.

Такого не ожидал никто. Гробовая тишина и мрак окружили тело в кают-компании. Прозрачные глаза слабо мерцали в темноте потусторонним светом. Левая рука пыталась нащупать кран. То, что осталось от Берембойма, исследовало ногой таз и, принимая его за поддон душа, переступило через боковину. Гордеева стояла на верхней ступеньке стремянки с большой садовой лейкой, и когда призрак Берембойма нащупал рюмку, спущенную на бечевке вместо крана, со стремянки полилась вода.

Процесс омовения взрослого мужчины – зрелище далеко не самое эстетичное и носит скорее познавательный характер. Не в пример многим находившимся за столом мужчинам, те части тела, на которые чаще всего обращают внимание дамы, т. е. шею и уши, призрак мыл чрезвычайно тщательно. После водных процедур кран-рюмка была плотно закручена, а обтирание тела зеленой бархатной шторой не вызвало возмущения даже у капитана брандвахты, отвечающего за вверенный инвентарь. Нога вылезла из воды и нащупала берег. Поворачивалось тело уже за пределами таза. После того, как дверь закрылась, раздался дежурный удар о ведро, восторженный возглас: «Твою…мать» и шаги босых ног утонули в песне…

Взятая из популярного кинофильма, она рассказывала о молодом парне, вышедшем через реки южные и края далекие в бескрайнюю донецкую степь.

О том, что произошло, Лев Наумович узнал только через неделю от начальника управления флотом и клятвенно обещал не пить самогон, который довел его до ручки… двери кают-компании.

Часть вторая. Кушать, подано.

Естественно, без содержимого «Крокодила» Берембойм дико затосковал. Вернуться на судно днем он не мог, завести на берегу любовницу не позволяли финансы, а шататься целыми днями по чужому городу без дела было просто стыдно.

Мысль о том, что можно не только развлечься, но и красиво отплатить за историю с душевой пришла сама собой. Кроме него на берег десантировались дамы с целью посещения местного рынка. Сделав необходимые закупки, они терпеливо ждали вечернего рейса шлюпки для воссоединения с мужьями. Ожидание происходило прямо на причале, где женщины собирались уже к 12 часам дня.

Первой «клюнула» ветеранка Гордеева. Лев Наумович подошел к ней чрезвычайно галантно:

– Уважаемая Нинель Венедиктовна! Пользуясь случаем, разрешите загладить неблагоприятное впечатление, произведенное лично мною в момент нашего знакомства…

В течение часа Берембойм так распинался перед врагом, что если бы Лев Наумович был героем-разведчиком, а ветеранка Гордеева – Гитлером, то вопрос вербовки германского фюрера решился бы минут за десять. Сладкая лесть Берембойма лилась непрерывным потоком, полностью подавила способность Гордеевой к сопротивлению и завершилась следующими словами:

– От имени администрации приглашаю Вас отобедать.

Видя такое уважительное поведение, Гордеева расслабилась настолько, что стыдно за душ в кают-компании ей стало только в банкетном зале ресторана «Черноморский». Обед сопровождался тостами, здравицами и музыкальными номерами местного джаз-банда. Сервировка стола и подбор меню соответствовали официальному приему если не коронованной, то, во всяком случае, правящей особы. К моменту подачи третьих блюд ветеранка Гордеева почувствовала себя настоящим гурманом легких закусок из тропических морепродуктов и свободно ориентировалась в карте вин. В финальной части трапезы в зал внесли Книгу почетных посетителей, страницы которой были расчерчены и чем-то напоминали ведомость по заработной плате. Метрдотель был настолько учтив, что не оставить свои автографы наши герои просто не могли: Берембойм расписался слева, а ветеранка Гордеева – справа, приписав: «Спасибо, за вкусный обед». Уже перед посадкой в шлюпку, Лев Наумович попросил Гордееву при рассказе супругу быть более сдержанной, дабы его, Берембойма, действия не были превратно поняты.

Весть о вкусных обедах, устраиваемых Берембоймом и его талантах приятного собеседника, прокатилась в женской среде. Желающих посетить рынок оказалось так много, что по утрам за место в шлюпке разгорались битвы местного значения. Пришлось установить очередь и отправка на берег осуществлялась строго по записи.

Если сравнить эти записи с Книгой Почетных посетителей ресторана «Черноморский», то легко заметить полную идентичность дат и фамилий. За три недели, пустующий днем ресторан перевыполнил квартальный план, а шеф-повар получил такую практику по приготовлению изысканных деликатесов, что стал подумывать о переходе в «Интурист».

Развязка наступила в день выдачи заработной платы. На этот раз деньги выдавал не кассир, а начальник каравана Берембойм. В его кабинете не задерживался никто, кроме немногочисленных холостяков. Женатые выходили молча, опустив голову и скрипя зубами. К вечеру женский плач, доносившийся из отдельных кают, перерос в дружный вой и, как туман, окутал брандвахту…

Дело в том, что практически все моряки, на всякий случай, оставляли в бухгалтерии в Одессе доверенности, позволяющие женам получать заработную плату, в период их отсутствия. Получив за историю с душем нагоняй от начальника управления, Берембойм снял с доверенностей копии и заверил их в канцелярии. Доверчивые женщины и Лев Наумович действительно расписывались в ведомости: он – в графе «выдал», они – «получили». К каждой странице был аккуратно подшит счет ресторана «Черноморский» и заверенная копия соответствующей доверенности. Правда, было одно несущественное нарушение – рядом с каждой подписью красовалась благодарность за вкусный обед.

Между прочим, красивая папка с надписью «Книга Почетных посетителей» вернулась в ресторан «Черноморский» и до сих пор служит людям, известным не менее чем ветеранка Гордеева и двадцать членов женсовета, получивших от мужей сполна и за потраченные деньги, и за молчание о своих ресторанных похождениях.

Часть третья. Ответный визит.

Несколько недель Берембойм чувствовал себя именинником. Он ехидно подмигивал дамам и раздавал кредиты мужьям, загадочно намекая, на общее дело, которое он вынужден делать вместе с ними. Намеки были насколько многозначительны, настолько и незаслуженны. Дело дошло до того, что поверженные мужчины затребовали пощады. Подписание мирного коммюнике решено было осуществить в строгой мужской компании в банкетном зале уже ставшего родным «Черноморского».

Обед начался чистосердечным признанием Льва Наумовича в полной чистоте своих помыслов и прошел в теплой, дружеской обстановке. Выяснилось, что поведение жен присутствующих в быту соответствует самым высоким требованиям морали и не может быть поколеблено жалкой тенью подозрения. По многочисленным просьбам, Берембойму пришлось повторить все тосты, здравицы и комплементы, произнесенные им в честь дам. В представленных текстах не было обнаружено никаких злоупотреблений, и каждый из них сопровождался веселым звоном бокалов. При этом большинство комплементов фиксировалось письменно для последующего детального сравнения с оригиналом. Многие даже не подозревали о замечательных свойствах своих жен и искренне изумлялись открывшимся перед ними тайнам. Ветеран флота Гордеев настолько разволновался, что заявил о немедленном прекращении симпатии к баталерщице Зине и экстренном возвращении к жене Нине.

К завершению банкета ряд участников присутствовал лишь номинально, т. е. тела находились еще за столом, а сознание – уже в пути. Храп ветерана Гордеева заглушил джаз-банд настолько, что старпом Михелев отбивал чечетку не в такт «Кукарачи», а синхронно подергиваниям ветеранского кадыка.

От имени руководства ресторана «Черноморский» гостей чествовал шеф-повар:

– Участие ваших жен в почетном деле выполнения нашего квартального плана столь велико, что принято решение о премировании всех присутствующих фирменным десертом «А-ля Нинель», названного так в честь ветеранки Гордеевой.

Льва Наумовича дополнительно поблагодарили троекратным поцелуем: один раз его облобызал шеф повар и дважды – солистка джаз-банда. Она спела цыганский романс «Поцелуй меня везде» и вместе с ним исполнила настоящее аргентинское танго. К сожалению, коренных аргентинцев в зале было катастрофически мало, а достойно оценить полный шпагат на 140 кг живого веса могут лишь истинные латиноамериканцы.

Пока Берембойм пребывал в пампасах, банкетный стол подозрительно быстро опустел. Судя по маневру, это было не паническое бегство, а стратегическое отступление на заранее подготовленные позиции. Последним уносили тело ветерана Гордеева.

Зацелованный и растроганный Берембойм еще целый час ожидал возвращения бежавших товарищей, но строгий метрдотель предъявил счет. Лев Наумович астрономию знал плохо, но сумма приговора сразу напомнила о Розе, теще и всей многочисленной родне. Выложив имеющуюся наличность, он навсегда исчез из насыщенной и веселой жизни ресторана «Черноморский», которому за успешное выполнение плана была присвоена почетная 1-я категория. Через год банкетный зал украсило монументально– художественное панно «Берембойм, танцующий аргентинское танго». Местный художник изобразил его прекрасным, но лысеющим юношей, а поникшую в лебедином шпагате солистку, юной балериной среднего телосложения.

Между прочим, по счету Берембойм, заплатил ровно столько, сколько до этого сам наел и напил с женами сослуживцев. И ни копейкой больше.

Часть четвертая. Заморские диковинки.

Старая добрая традиция запихивать в чемодан уходящему в отпуск моряку ненужные вещи не могла обойти стороной и Льва Наумовича Берембойма. Обычно для этих целей использовались старые носки, рваная спецовка или отслуживший инструмент, но с его еврейским счастьем это должно было стать чем-то поистине монументальным.

Даже опытный моряк не может уловить момент впихивания в его чемодан заранее подготовленного хлама. Да и как уловишь, если бдительность надежно притуплена продолжавшейся всю ночь «отходной».

Все это Лев Наумович прекрасно знал. Он не догадывался лишь о том, что ради него друзья готовы пойти на любые моральные и материальные издержки.

Идея подменить чемодан вместе с содержимым пришла в голову старпому Михелеву случайно. Прогуливаясь по городу, он обнаружил Берембойма и проследил через витрину процесс тайного приобретения нового чемодана.

Решение принималось мгновенно.

Дождавшись ухода Льва Наумовича, Михелев посетил магазин с аналогичной целью и купленный им на последние деньги чемодан являлся точной копией берембоевского.

Михелев был не просто штурман, но ещё и…

Богатства, поднятые с морского дна, Михелев коллекционировал не первый год. Его каюта была завалена хламом настолько, что добраться до койки старпом мог только в акробатическом прыжке. Хлам этот он называл антиквариатом и надеялся лет через пятнадцать заработать на нем большие деньги. Первый раз цифра пятнадцать прозвучала восемь лет назад, когда еще совсем молодой штурман затащил в каюту первую железяку. Сколько лет она пролежала на морском дне и как попала в черпак, не знал никто, но теперь лежала на видном месте, как прародительница всей коллекции.

Михелев точил зуб на Берембойма давно. На это были две причины.

Во-первых, из-за каютной номерной Клавы, во-вторых, из-за коллекции.

Клава вышла на работу недавно. Простая деревенская дивчина, случайно попавшая на пароход, просто кипела от избытка здоровой степной молодости. Замещавшему капитана Михелеву нетрудно было ей объяснить, что на судне существует единый порядок: каждая вновь прибывшая женщина должна переспать с капитаном, но так как капитан очень стар, то поручил это дело ему, как старшему помощнику. Утром, когда старпом сменится с вахты, она должна зайти к нему под предлогом уборки для выполнения поручения капитана. К его несчастью все это говорилось при незапертой двери и, хотя коридор был пуст, через другую, тоже открытую дверь, Берембойм услышал весь разговор. На следующее утро Клава действительно пришла, но только убирать. Выяснилось, что ночью капитан звонил Льву Наумовичу и перепоручил собеседование ему, что и было сразу осуществлено.

Теперь о коллекции. Она могла быть гораздо больше, но, воспользовавшись отъездом Михелева к матери, Берембойм навел на его каюту целую банду портовых санитаров. Эти паразиты не только провели полную дезинфекцию, но и выбросили за борт все железо. Хорошо, что самые ценные экземпляры старпом увез с собой, в том числе и знаменитую первую железяку.

Пронести чемодан на борт незамеченным было невозможно. Всегда найдется добрый человек, который раструбит на все судно. Поэтому подмена должна происходить уже на катере, где и был оставлен набитый «добром» чемодан.

Помогать в этом благородном деле вызвался караванный инженер. Зуба на Берембойма у него не было, но за компанию был способен на крайне рискованные поступки.

Утром Берембойм проверял чемодан дважды – в каюте и на палубе, поэтому спустился на катер в полной уверенности, что пронесло.

Караванный инженер и Михелев последовали за ним и провожали до самого берега. Прощались на катере. В момент дружеских объятий Берембойм бы вынужден поставить чемодан на палубу. Этих секунд вполне хватило на подмену, а для полного усыпления бдительности Льва Наумовича ему была подарена бутылка коньяка и прикомандирован матрос, прошедший с чемоданом весь путь до вагона поезда.

Наши заговорщики отнесли трофейный чемодан на почту, оформили срочной посылкой и отослали в Балту, на имя жены – Розы Михайловны Берембойм.

Родная Балта встречала Льва Наумовича по провинциальному тихо. Форма начальника каравана соответствовала воинскому званию майора, но Берембойм чувствовал себя на родных улицах настоящим генералом. Он гордо вышагивал по мостовой, а сзади него, согнувшись в три погибели, полз придавленный чемоданом носильщик. Пройдя через весь город, а это заняло минут десять, эскорт остановился возле небольшого уютного домика. На стук выбежала жена, теща, сестра жены, брат тещи, зять сестры и целый ряд других, не менее близких родственников. Взгляды присутствующих жадно устремились к чемодану.

Роза стеснялась, что ее муж ковыряется в морском иле, и создала легенду о том, что Лев Наумович плавает капитаном океанского лайнера где-то в районе Антильских островов, и теперь вся дружная семейка жаждала заморских диковинок. Носильщик, новая форма и содержимое чемодана были частью той же легенды. Во всех портах, где ему приходилось работать, Берембойм скупал всякие экзотические штучки – кораллы, ракушки, сушеные морские звезды и т. д. Дешевые сувениры раздавались родственникам, вполне уверенным в их заграничном происхождении.

На этот раз он вёз нечто более существенное – настоящие английские босоножки, купленные по случаю у моряка дальнего плавания жене, и настенные часы с боем теще. С Розой покупки были согласованы письмами, и теперь ей предстояло сыграть сцену полной неожиданности.

Этого Лев Наумович не любил и поспешил незаметно ретироваться. Переодевшись и умывшись, он вернулся. К своему удивлению, дорогих родственников он не обнаружил. В комнате было неестественно тихо, только из кухни доносились всхлипывания жены. На стене висел старый судовой манометр из коллекции Михелева, а на столе красовались деревянные кочегарские колодки, с четкими следами мазута и угля на торце.

За «экзотикой» маячила заплаканная теща:

– Лева! Часы вещь полезная, но зачем ты купил Розочке такие немодные босоножки?…

Между прочим, срочную посылку с подарками Берембоймы получили только в день отъезда Льва Наумовича, узнавшего за это время о себе такие подробности, что возвращение на работу выглядело настоящим избавлением от всех кругов ада вместе взятых. Между прочим, в посылке находилась одна лишняя вещь – духи «Севастопольский вальс», купленные шутниками за свой счет, с письменными извинениями на картонной коробке.

Часть пятая. Комсомольская свадьба.

Рыба не может жить без воды, птица – без воздуха, а Лев Наумович Берембойм не мог существовать без приключений на свою голову. Вернее, любая головная боль не обходила Берембойма стороной, и если она к нему попадала, то переложить ее обратно на здоровую было невозможно.

Степан Панчоха не был в отпуске четыре года: то на кроликов мор напал, то свиньи поросятся, а то куры нестись перестали… Причины веские для любого председателя колхоза, но не для начальника Новороссийского участка, который отвечал за все работы флота в акватории портов Северного Кавказа. Просто Степан Гаврилович обладал тягой к земле и всему, что на ней может мекать, хрюкать, мычать и т. д. Куда бы судьба ни забрасывала казачьего сына Панчоху, всюду заводилась различная живность, сеялась люцерна, складировался комбикорм…

Образцовое подсобное хозяйство было гордостью не только самого Степана, но и всего коллектива Новороссийского участка:

Куры-несушки – 50 единиц,

Кролики – 120 пар,

Коровы – 12 дойных и 1 квелая,

Свиньи – 16 особей женского пола + хряк.

Некогда спящий участок побережья теперь производил столько шума и запаха, что слух и обоняние местных курортников возвращалось к ним на две недели раньше, чем требовала санаторная книжка. Говорят, запах впитывался в организм приезжих так прочно, что исчезал только на десятые сутки после возвращения из отпуска. Вместе с тем, это имело положительный момент – число курортных романов было сведено к нулю, т. е. до рекомендованного минимума. Разве дрогнет сердце кавалера при виде дамы, благоухающей куриным навозом? Разве способна дама симпатизировать мужчине, не сумевшему обогнуть коровью лепешку?

Вся живность ела, пила и испражнялась за счет управления флотом, числясь на балансе как «мясопродукты в состоянии откормки для набора живого веса». Каждая единица мясопродуктов рождалась на руках Панчохи и погибала там же.

Когда Степан Гаврилович, перед отъездом в отпуск, передавал дела Льву Наумовичу, то не знал, какую жестокую шутку приготовила ему судьба. Не успел пассажирский поезд с Панчохой в пятом выгоне обогнуть отроги Кавказского хребта, как деятельный Лев Наумович приступил к исполнению. На его беду, об отъезде старого и приезде нового, временного начальника участка прослышали в местном райкоме партии.

Долгие годы райком пытался бороться с подсобным хозяйством Степана, но… Вышестоящая организация участка находилась на Украине, партийный билет Степана – в Одессе, а ручонки бюро не доходили дальше границ района. На каждую просьбу райкома прекратить портить курортный воздух, Степан заводил очередную свинью, ставил ее на баланс под именем подписанта и радировал о новых трудовых достижениях в Одессу. Свинья становилась государственной собственностью и приобретала вполне приличное имя. По участку бегали Ваньки, Петьки, Гришки и другие тезки лучших людей района. Справа от дороги располагались стойла членов бюро райкома, слева – исполкома райсовета. Самодурство Степана не знало границ, но прекратить этот произвол райком партии был не в состоянии. Переписка с Одессой и Киевом, велась через Краснодар и Москву, но приводила лишь к хрюканью новых балансовых единиц. Теперь появился шанс навсегда ликвидировать этот очаг «самостийности» на исконно русской земле.

На участок прибыл целый десант во главе с первым секретарем райкома Столяровым. Не ведающий о цели визита Берембойм был явно польщен вниманием и демонстрировал все лучшее, что за долгие годы накопилось за забором участка. Дорогие гости с удивлением обнаружили, что предмет их ненависти – лучшее хозяйство района и место Степана на Доске Почета, если бы не имена животных…

Эти люди впервые смотрели в глаза своим четвероногим крестникам. Степан Панчоха был неплохим физиономистом и к каждому высокопоставленному имени подбирал поросенка, явно похожего на оригинал. Только без шляпы и портфеля.

– У нас к Вам просьба, – начал издалека Столяров, – Не могли бы Вы, провести комсомольскую свадьбу матроса Вашего участка Гринько и нашей комсомолки Потапчук?

Мы окажем любую помощь. В ЗАГС молодые поедут на райкомовских автомобилях, свадьбу проведем во Дворце культуры…

Перечислив всевозможные блага, Столяров заговорщицки наклонился ко Льву Наумовичу:

– Корреспондента «Огонька» я гарантирую. Представляете, на первой странице мы с Вами – посаженные отцы!

Журнал «Огонёк» был единственным, а потому горячо любимым периодическим изданием его жены. Лев Наумович представил себя в морской форме на обложке этого замечательного печатного органа… Упустить шанс прогреметь на всю страну, да что на страну?… на всю Балту!.. было просто нельзя.

Сопротивлялась новому почину только бухгалтер участка Кира Павловна. Сказать, что ей нравилось ежедневно скакать через продукты жизнедеятельности балансовых единиц, не мог никто. Но Кира Павловна была хорошим бухгалтером и рассматривала инициативу райкома, как хищение государственных средств путем несанкционированного забоя подотчетного скота. Патриот страны в ее душе долго боролся с патриотом района, а так как других шансов очистить прибрежную зону не было, то взял больничный и оставил Берембойма с правом единственной подписи.

В день свадьбы все, что обещал Столяров, райком выполнил. Берембойм в долгу тоже не остался. Приехавшие во Дворец культуры на спецмашинах молодожены были поражены обилием распатрашенных балансовых единиц на каждую единицу стола. Кур и свиней подавали жареными, пареными, под соусом и со специями, кусками и окороками, лапками и крылышками… Да разве можно представить себе, на что способна фантазия советского человека на дармовщину!

Голову убиенного хряка положили на стол целиком. Смерть не просто усилила портретное сходство пятака с лицом первого секретаря Столярова, но и довела его до совершенства. Все с удивлением обнаружили, что сидящий за столом почти ничем не отличается от лежащего. Разве, что костюмом: тот, на стуле, был в шерсти с лавсаном, а этот, на столе, – в петрушке и яблоках…

Свадьба была в самом разгаре, когда Кира Павловна почувствовала запах свежей крольчатины. Одно дело свиньи, портящие приморский воздух, другое – кролики. Тихие безобидные твари, постоянно жующие траву и увеличивающие количество мелких балансовых единиц. Она стремительно вышла из-за стола и направилась на почту.

Срочная телеграмма, отправленная Степану Григорьевичу в санаторий, гласила:

«СВИНЕЙ ДОЕЛИ ЗПТ ПОШЛИ КРОЛИКИ ТЧК ПРИЕЗД СРОЧНО ЗПТ КИРА».

Свадьба подходила к кульминации – местные парни еще готовились бить матроса Гринько, фотокорреспондент районной газетенки «Огонёк» уже тискал в углу комсомолку Потапчук, а посаженные отцы мирно спали по обе стороны распотрошенного пятака…

Между прочим, стоимость балансовых единиц из зарплаты Берембойма высчитывали несколько лет. Так что с государством он рассчитался полностью. До единой копейки.

Часть шестая. Смертельный номер.

Самая короткая и грустная часть нашего рассказа началась с крика номерной Клавы:

– Берембойм умер!

На крик сбежалось человек пять. В полутемной каюте всё было разбросано, а Лев Наумович лежал посреди всей этой неразберихи с закрытыми глазами. Лицо его залила кровь, что отбрасывало малейшие сомнения в насильственной смерти. Присутствующие внимательно посмотрели друг на друга в поисках маньяка и многозначительно разошлись по каютам. Радиограмма капитана сообщала об убийстве и сопровождалась просьбой о срочной отправке на борт судна опытных детективов. Бригада водной милиции прибыла вовремя и сразу приступила к описанию места трагедии. Тело было аккуратно перенесено в медсанчасть для предварительного осмотра. Но…

Уже первое неловкое движение скальпеля судмедэксперта, привело «покойника» в крайне возбужденное состояние. С этой минуты слово покойник по отношению к вполне живому человеку мы употреблять не будем. За кровь Клава приняла красные чернила, которые ночью Лев Наумович отхлебнул из бутылки, стоящей на столе рядом с водой.

Учитывая крайнюю степень опьянения «воскресшего», было принято единственно верное решение транспортировать его на берег в сопровождении милиции. Детективы были явно недовольны – пока судмедэксперт занимался «трупом» им удалось разгадать эту страшную тайну. Чистосердечные признания ветеранки Гордеевой и старпома Михелева, хотя и несколько отличались друг от друга, но были написаны достаточно толково и аккуратно. Конечно, в суде неточности могли всплыть, но при хорошем прокуроре дело явно имело хорошие перспективы…

А Лев Наумович после этого бросил пить навсегда. К сожалению, в трезвом состоянии он больше никогда не попадал в те замечательные ситуации, оставившие о нем долгую добрую память. Собираясь вместе, ветераны часто вспоминают его нелепые проделки, а может, просто приписывают ему свои.

ИЗ ЖУРНАЛА ПРИЕМА ПО ЛИЧНЫМ ВОПРОСАМ.

«12.04.1965 г. Получена жалоба Гуренко Л.П., беспартийной, на мужа Гуренко П.Л., члена КПСС. Причина – побои, нанесенные в состоянии сильного алкогольного опьянения. Медицинская справка прилагается».

«14.04.1965 г. Проведена беседа с Гуренко П.Л., членом КПСС, по факту побоев жены Гуренко Л.П., беспартийной. Выяснилось, что побои, нанесенные в состоянии аффекта, – не причина, а следствие недостойных отношений Гуренко Л.П., беспартийной, с закройщиком Фимой, партийность неизвестна».

«16.04.1965 г. Проведена беседа с Гуренко Л.П., беспартийной, по факту недостойных отношений с закройщиком Фимой. Выяснилось, что членом КПСС Фима не является. Недостойные отношения с закройщиком Фимой не причина нанесенных ей побоев, а прямое следствие противоестественной связи Гуренко П.Л., члена КПСС, с козой Машкой, осуществленной в состоянии сильного алкогольного опьянения 11.08.1964 г. на центральной площади села Кизякино Великобрыхского района Воронежской области. Справка ветеринарной службы прилагается».

«18.04.65 г. Проведена беседа с Гуренко П.Л., членом КПСС, по факту противоестественной связи с козой Машкой, осуществленной в состоянии сильного алкогольного опьянения 11.08.64 г. на центральной площади села Кизякино Великобрыхского района Воронежской области. Выяснилось, что справка ветеринарной службы поддельная, как не имеющая регистрационного номера, а связь с козой Машкой не причина, а следствие продолжительного (более двух лет) аморального времяпровождения Гуренко Л.П., беспартийной, с ветеринаром Прохором, партийность неизвестна. Прилагается анонимное письмо за подписью Кирилловой В.Т., утверждающее, что Гуренко П.Л. лучше жить с козой, чем с такой с…кой, как Гуренко Л.П., беспартийная».

«20.04.65 г. Проведена беседа с Гуренко Л.П., беспартийной, по факту продолжительного (более двух лет) аморального времяпровождения с ветеринаром Прохором. Выяснилось, что ветеринар Прохор – член КПСС. Продолжительное аморальное времяпровождение с ветеринаром Прохором, членом КПСС, не причина, а следствие длительного отсутствия (более двух лет) Гуренко П.Л., члена КПСС, ввиду работы землечерпалки в городе Херсоне, где проживает сожительница Гуренко П.Л., члена КПСС, Кириллова В.Т., беспартийная, автор анонимного письма. Нотариально заверенное подтверждение подлинности справки ветеринарной службы села Кизякино Великобрыхского района Воронежской области прилагается».

«22.04.65 г. Проведена беседа с начальником отдела кадров Борщевским Г.А., членом КПСС, по факту длительного отсутствия (более двух лет) Гуренко П.Л., члена КПСС, ввиду работы землечерпалки в городе Херсоне. Выяснилось, что землечерпалка работала не в Херсоне (СССР), а в Бербере (Сомали), а Гуренко П.Л., члену партии, в выезде за пределы страны отказано. Все это время он действительно проживал в городе Херсоне у Кирилловой В.Т., беспартийной любовницы, находясь в продолжительном отпуске. Справка бухгалтерии о получении Гуренко П.Л. отпускного пособия в размере 854 рублей 14 копеек прилагается».

«25.04.65 г. Проведено партийное собрание по факту аморального поведения члена КПСС Гуренко П.Л. в быту. Решение о вынесении Гуренко П.Л. выговора за неуплату членских взносов принято большинством голосов. Справка о взыскании с Гуренко П.Л. членских взносов в размере 84 рублей 78 копеек прилагается. Направлен запрос в Великобрыхский РК КПСС Воронежской области «О привлечении ветеринара Прохора к строгой партийной ответственности за продолжительное аморальное времяпровождение с Гуренко Л.П., беспартийной, толкнувшее Гуренко П.Л., члена КПСС, на противоестественную связь с козой Машкой, что в свою очередь послужило причиной недостойных отношений вышеупомянутой Гуренко Л.П. с закройщиком Фимой, беспартийным, и привело к нанесению Гуренко Л.П. побоев со стороны мужа Гуренко П.Л., члена КПСС».

Байка пятая. ЛОВЕЦ ЖЕМЧУГА.

Часть первая. Вечный старпом.

Было это в те годы, когда за границу нашей Родины уже выпускали, но никто еще не ездил. Причин было много. За ними стояли страницы опросного листа, скрупулезный кадровик и сотрудник 1-го отдела. Они зорко следили за каждой строчкой, четко, разборчиво и собственноручно написанной претендентом.

Перепрыгнуть через этот барьер, состоящий из отставного среднего командного состава непобедимой Советской Армии, было невозможно. Фанатическая преданность инструкциям, субординация по инстанциям и выстраданная годами круговая порука делали прохождение документов делом не менее важным и длительным, чем героическая оборона Сталинграда. Причем, в бумажной битве полегло людей не меньше, чем в прославленных окопах. В каждом человеке, без исключения просматривался если не коварный диверсант, то наверняка подлый шпион и потенциальный вредитель.

Первую линию обороны держали кадровики низшего звена – бывшие боевые офицеры, прошедшие тяжелый путь от призывного пункта до Берлина. Через эти редуты проходили практически все, кроме бывших власовцев, двоеженцев и счастливых обладателей пятой графы.

На второй линии выстраивались пригретые райкомовскими пайками бойцы штабного фронта, изнуренные за долгие годы войны бесконечными марш-бросками из кабинета в столовую и обратно. Они так тщательно перемывали косточки претендентов, что райкомовской парткомиссии доставались лишь жалкие остатки в виде супового набора из членов партии и беспартийных. Причем, количество последних не превышало 10 %, что сравнимо с минимальным вложением мяса в докторскую колбасу.

На последнем рубеже звенели орденами старые тыловики, износившие не одну пару хромовых сапог на тенистых дорожках подмосковных дач. До Берлина они доехали гораздо позже, но успели принять участие в боях за имущество жалких прихвостней фашистов. Они проводили естественный отбор, оставляя позвоночных и отсевая лишних пресмыкающихся. Конечно, бывали исключения, когда приходилось выпускать незаменимых специалистов, имеющих судимость, беспартийность и пятую графу одновременно. Но о таких случаях никому доподлинно не известно.

Проверяющие были добросовестны на работе, скромны в быту и примерны в семье. Объединяло их тихое пьянство, стандартный двухтомник воспоминаний маршала Жукова и горькая обида на горячо любимую Родину.

Невыездным старпома Михелева сделала раздольная холостяцкая жизнь и полное отсутствие, какой либо партийности. Два года назад Михелев выбыл из комсомола по возрасту, но три попытки вступить в партию сорвались по глупости. Первый раз он не вписался в процентовку – на одного инженерно-технического члена партии должно было приходиться не менее пяти рабочих, но одного члена все-таки не хватило. В другой раз – из-за прочерка в графе семейное положение, которое председатель районного женсовета пережить так и не смогла. Последний раз это произошло прямо на бюро райкома, где старпом честно заявил, что вступает в партию потому, что без партбилета на должность капитана его не утвердят даже на том свете. Прямота Михелева напоролась на принципиальность председательши парткомиссии, седой ровесницы Клары Цеткин. В результате дискуссии ровесница попала в больницу, замполит – на целину, а старпом – в черный список…

Михелев понимал, что начать новую жизнь необходимо с женитьбы. Невесты кругами ходили мимо него – высокого красивого парня, проявляя симпатию в самых различных формах. Удерживало то, что симпатию в тех же формах эти же невесты проявляли и по отношению к другим членам трудового коллектива. Бодаться с друзьями старпом не хотел, ждал единственную не первый год и, наконец, дождался…

Симочка Тяпкина была девушкой симпатичной, и предельно скромной. Свою природную красоту она не выпячивала напоказ, а напротив прятала в глухих платьях и сарафанах. Открытыми купальниками, как и городскими пляжами, она не пользовалась, поэтому достойно оценить ее прелести мог только человек с богатым воображением. Воображением Михелева бог не обидел, но перевести зрительные образы в практическую плоскость никак не удавалось. На контакт Симочка не шла не только с ним, но и с другими воображающими. Подвергнуть огранке подобный бриллиант можно было только невероятной хитростью.

Желание покорить прекрасную девушку, наконец, совпало с серьезными намерениями завести семью. Претворить мечту в жизнь помог случай.

Караван работал в закрытой от сторонних глаз крымской бухте. Работы велись днем и ночью под тщательной охраной военных судов. Их было так много, что прославленный балагур Лев Наумович Берембойм пустил слух о месторождении жемчуга, найденного в этих местах. Все посмеялись над этой шуткой и забыли. Кроме Михелева.

В один прекрасный день, проходя мимо снятого для ремонта черпака, несколько дней лежащего на палубе, старпом наклонился, поднял крупную ракушку крымской мидии и неожиданно закричал:

– Нашел! Ей богу, нашел! Товарищи, смотрите – они существуют!!!

В его высоко поднятой руке бледно мерцала крупная белая жемчужина…

С этой минуты золотая, вернее, жемчуговая лихорадка захлестнула весь экипаж. Все, включая неосторожно пошутившего Льва Наумовича, проводили своё свободное время возле черпаков, пытаясь прямо на ходу зачерпнуть немного драгоценного болота для последующей промывки. Донный ил обычно на борт не попадает, а вывозится шаландами на свалку. Теперь же, дурнопахнущая грязь была везде – включая капитанский мостик. Новых находок не было. Предложение Берембойма жемчужину продать, а вырученные средства поделить поровну понравилась всем, кроме Михелева.

– Сокровище будет подарено моей будущей жене, – твердо заявил старпом и протянул заветный шарик… Симочке Тяпкиной. Бедная девушка покраснела, то ли от скромности, то ли от счастья.

Героический поступок достойного юноши все оценили стойко. Конечно, продать и поделить – идея заманчивая, но создать новую ячейку общества с пышным банкетом прямо на судне – показалась более зрелой.

Свадьбу отмечали в кают-компании так весело, что приход чекистов, вызванных замполитом, не смог омрачить торжества момента. Жемчужину у Симочки, конечно, отобрали, пообещав выплатить 25 % стоимости. Больше чекистов не видел никто, как, впрочем, и жемчужину.

На следующий день счастливый Михелев с восторгом рассказывал о потрясающих достоинствах своей супруги, сумевшей 30 лет сохранять девственность, ожидая встречи с ним. Но слушать было не кому.

Алчность поглотила коллектив целиком. Напрасно старпом клялся в том, что пресловутая жемчужина – всего лишь головка булавки от недавно купленной рубахи и весь подлог совершен ради неё единственной…

Жемчуг искали безрезультатно еще несколько недель, пока замполит не получил с берега результаты экспертизы. Некоторые крайне недоверчивые товарищи считают, что жемчужину подменили чекисты. До сих пор на флоте ходят слухи о невероятных запасах черноморского жемчуга в районе Балаклавы. Даже называют точные координаты – 15 градусов… Впрочем, это до сих пор – страшная государственная тайна.

А маленький секрет у новоиспеченной мадам Михелевой все-таки был. Двенадцать лет проживал он с бабкой в далекой саратовской деревушке, вдали от хронически девственной матери.

Часть вторая. Храбрый «трус».

Было это в те годы, когда страшные следы войны еще стерты не были, появляясь в разных местах и оглашая свое возвращение зловещим эхом.

Работы велись в Николаевском порту. Во время войны один причал использовался для складирования крупнокалиберных снарядов. Авиационная бомба попала куда следует, разрушила причал, и сотни снарядов оказались в море.

Приступившая к работе землечерпалка тоже попала куда следует, и в каждом черпаке со дна поднималось несколько снарядов одновременно. В течение часа весь экипаж был эвакуирован. Саперы приступили к работе, но, без помощи моряков, вывоз снарядов с судна оказался невозможным.

Добровольцами вызвались старпом Михелев, старший механик Петрович, кочегар– орденоносец Гранитов и молодой матрос Крымов. Продукты сухим пайком им выдали на трое суток, а командир саперов старший лейтенант Чайка для поддержания боевого духа выделил по литровой банке спирта каждому, кроме матроса, обеспечивающего самый опасный участок работы. Крымов был единственным, кто непосредственно соприкасался с опасными железками – стропил снаряды в самом черпаке. Затем снаряды при помощи крана загружались на грузовики и вывозились с территории порта. При такой организации труда допускать матроса к спирту было не только нецелесообразно, но и опасно.

Напряженная работа продолжалась двое суток. Петрович и Гранитов поддерживали работу машин и механизмов, периодически укрепляя нервы слаборазведенным напитком. С той же периодичностью Гранитов напоминал, что выбраться из машинного отделения им все равно не удастся, поэтому жидкость необходимо употребить «сразу всю, чтобы добро зря не пропадало». Петрович идею кочегара не поддерживал, хотя перспектив благополучного выживания тоже не наблюдал.

Старпом Михелев и сапер Чайка пили прямо на мостике. Старпом управлял краном и движением черпаков одновременно. Каждый час они поправляли здоровье и усиливали мужество, после чего Михелев подбадривал старшего лейтенанта:

– Повезло тебе Чайка – летать умеешь, а меня как подбросит в воздух – так камешком на донышко…

Михелев слегка гундосил, и это предавало сказанному ещё более зловещий смысл.

Матрос Крымов работал молча. Говорить ему было не с кем, поднимать боевой дух не чем, а лазить по черпакам со старыми снарядами опасно настолько, что, кроме известных непечатных выражений, в голову ничего не приходило. В конце вторых суток, когда снаряды пошли на убыль, а потом и вовсе пропали, Крымов отпросился по естественным надобностям…

В это время на палубе старпом Михелев купался в лучах славы. Став спасителем мирного города, он детально рассказывал заполнившим палубу корреспондентам все тонкости чудесной эпопеи, не забывая сапера Чайку, Петровича и даже кочегара Гранитова. Не охватила его память только матроса Крымова.

Неожиданно кто-то поинтересовался, находились ли трусы, отказавшиеся принять участие в опасной работе. Михелев, утративший всякое чувство меры, залихватски ответил:

– Все, кто спасал город – рядом со мной, на судне трусов – нет.

Корреспондентам так понравилась эта фраза, что все дружно записали крылатые слова старпома. К всеобщему удивлению, на палубе вновь появился матрос Крымов. Защелкали затворы, засверкали вспышки, и расстрелянный фотоаппаратами матрос вошел в историю. Уточнить фамилию не представляло большого труда.

На следующий день николаевские газеты запестрели фотографиями храброго старпома и «трусливого» матроса. Возмущению матроса Крымова не было границ. Михелев заперся в каюте, не решаясь выходить. Крымов же, напротив, все свободное время проводил у двери каюты старпома. Уговоры замполита ни к чему не привели…

Решено было требовать от редакций газет публикации опровержения. Содержание каждого номера утверждалось партийным, советским или профсоюзным органом и никто не хотел согласиться, что подотчетная газета опубликовала чистейшей воды клевету. Матрос Крымов не унимался и грозил обратиться с открытым письмом к съезду партии. Скандальную ситуацию предотвратил изобретательный сапер Чайка, подавший своему руководству рапорт о необходимости замены в наградном списке фамилии Чайка на – Крымов.

Между прочим, опровержение николаевские газеты все-таки опубликовали. Правда, после того, как портрет матроса Крымова с новенькой медалью появился на первой странице «Красной звезды» с подлинным рассказом о его подвиге.

Часть третья. На мели.

Было это в те годы, когда опытных капитанов уже списали на берег из-за избытка возраста и недостатка образования, а молодые штурманы ещё только перескакивали с одной мели на другую в связи с полным отсутствием опыта.

Дело было в том, что процесс обучения в мореходном училище был построен так, чтобы курсанты могли научиться углублять дно и следить за горизонтом одновременно. За четыре года обучения постигнуть тонкости сразу двух профессий курсанты не могли. Поэтому, их «учили понемногу», дипломы гидростроителя-багермейстера получали все, а настоящие знания, как предполагалось, должны были прийти с опытом.

Если вы где-то случайно услышите слово «багермейстер», не пугайтесь – это не диагноз, а профессия. Если шипчандлер и маркшейдер имеют продукты и уголь, то багермейстер – море и дно, т. е., воду и ил одновременно. С одной стороны, эти опытные штурмана смело бороздят просторы акватории черноморских портов, с другой стороны, подобно сказочному герою Садко, черпают морские богатства прямо со дна. Непосредственная близость к неисчерпаемым запасам ила порождает у багермейстеров некоторое пренебрежение к штурманским обязанностям.

Посадка судна на мель не является для них чем-то необычным, напротив, формирует особый, доступный только настоящим специалистам, багерский шик. Популярность хорошего багермейстера определяется количеством посадок на мель. Особо приветствуются ситуации, вызванные сильным алкогольным опьянением. А если багер сумел самостоятельно с этой мели еще и сняться, то легенды о столь памятном событии будут десятилетиями будоражить неопохмеленный разум судовых балагуров.

В то время навигационное оборудование судов сводилось к трём точным приборам – сектанту, образца 1913 года, компасу, зафиксированному в неизменном положении ещё в 1905 году, и спиртометру. Последний использовался для уточнения параметров прозрачной жидкости, которой теоретически протирались два предыдущих агрегата. Всё это счастье дополняли карты Черного моря, точно отражающие географические познания ровесников Ветхого завета.

С годами они превратились в некое подобие древних манускриптов, на которых разборчиво выделялась лишь сухая надпись: «ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ». Контуры береговой линии просматривались очень слабо, зато всё остальное определялось наугад. Острова, рифы и прочие картографические парадоксы на поверку могли оказаться тривиальными следами мух, а такие несущественные мелочи, как глубины, приходилось определять исходя из собственного опыта…

Капитан Михелев знал, что такое хорошая мель не понаслышке – годы тяжелого и неблагодарного труда старшего помощника не прошли даром. Команда питала к своему капитану искреннее уважение и была уверена – Михелев свою мель обязательно найдет, и, возможно, даже выведет судно на чистую воду. Главное, опыт у капитана был большой.

Первый раз о нем, как о судоводителе заговорили, благодаря корове…

Дело было на Николаевском судоходном канале. Шаланда «Енисейская-4» только вышла из капитального ремонта. Ходовые испытания проходили на редкость успешно, пока кто-то не обратил внимания на резкое снижение хода. Машина работала нормально, бурунам за кормой мог позавидовать любой крейсер, а хода – не было. Вместо положенных семи миль шаланда разгонялась лишь до двух. После недолгих споров выяснилось, что новый винт, отлитый и поставленный на судоремонтном заводе, конструктивно не соответствует штатному. На проектирование и отливку нового винта должно уйти не меньше месяца и во избежание простоя, было принято решение шаланду из эксплуатации не выводить, и теперь движение шаланды от земснаряда до свалки (места сброса грунта) выглядело странновато – судно передвигалось чрезвычайно медленно, поднимая бурун выше палубы. Временная тихоходность судна совпала с прибытием новоиспеченного помощника капитана Михелева. Пышный банкет в его честь завершился далеко за полночь. На следующее утро капитан шаланды занемог. Простояв на мостике несколько часов, он почувствовал сильную головную боль и, поручив штурману Михелеву штурвал, спустился в каюту для поправления здоровья. В отличие от капитана, Михелев на ногах стоял твердо, что, впрочем, не прибавило ему знания акватории Николаевского канала. Капитан, уходя, смог выдавить из себя лишь одну сокровенную фразу:

– Держи курс на корову. Пока с нею поравняемся – я немного высплюсь.

Корова – это не морской термин, а домашнее животное. Она мирно паслась на берегу Николаевского канала, даже не ведая, что становится героиней нашего рассказа. В свою очередь Михелев, будучи человеком исполнительным, твердой рукой повел судно по указанному курсу.

Самостоятельно Николаевский канал он проходил впервые, но крупный рогатый скот, пасшийся на берегу об этом глобальном событии даже не догадывался. Михелев лично следил за коровой и периодически давал указания вахтенному матросу, который крутил штурвал то вправо, то влево. В капитанский бинокль корова была видна предельно четко. Бесхитростное животное спокойно что-то жевало, отбиваясь от мух при помощи хвоста, и не обращало внимания на рекогносцировки шаланды. Михелев, напротив, был предельно внимателен, мгновенно реагируя на малейшие действия ориентира.

Идиллия продолжалась часа полтора, пока капитан сквозь сон не почувствовал легкий толчок и характерное трение корпуса о грунт. Вернувшись на мостик, он быстро убедился в справедливости своей догадки – судно прочно сидело на мели. Двигатели работали на предельной мощности, со скоростью вентилятора вращался винт, на берегу мирно паслась корова, но судно с места не трогалось. По мостику носился бледный Михелев и отдавал команды, непонятные даже самому себе. Их молча выполнял невозмутимый рулевой. Но исправить положение без посторонней помощи было уже невозможно. Часа через четыре шаланду снял с мели подошедший буксир. Дебют Михелева закончился беседой в каюте начальника каравана, в ходе которой выяснилось, что корова – животное неразумное и на месте, как буй, не стоит. Самого же Михелева назвали безграмотным деревенским пастухом, не способным проследить даже за одной единственной коровой.

Через пять лет Михелев вновь прославился на том же Николаевском канале. В очередной раз представленный к должности капитана, прибыл он в компании с другими стажерами на уже знакомую нам шаланду. Встреча старых знакомых, естественно, закончилась банкетом. К утру возник спор – смогут ли стажеры самостоятельно провести судно до Очакова. Сначала капитан утверждал, что ничего из этой затеи не выйдет, потом согласился на эксперимент и, в завершение всего, пошел спать. Суть пари, заключенного в капитанской каюте была такова: если стажеры благополучно приводят судно в Очаков, то сразу же отправляются восвояси, с подписанными документами о прохождении месячной стажировки. В противном случае, они возвращаются в Одессу с бумагой, ставящей их профессиональную пригодность под большое сомнение.

Таким образом, вместо одного капитана на вахту заступили сразу три стажера. Стоящий у штурвала матрос растерялся от обилия противоречивых команд. В районе развилки, где канал разделяется на Николаевский и Херсонский, спор будущих капитанов разгорелся с невероятной силой. Если верить тому, что услышал рулевой, то возникнет парадоксальная картина – один стажер предлагал идти вправо, второй – влево, а Михелев успокаивал обоих, не решаясь, присоединится к кому-либо. Свое мнение у него было, но, помня случай с коровой, он не решался его высказать. Тонкость заключалась в том, что лебедь, рак и щука, т. е. – стажеры, даже не догадывались о цели визита судна в славный город Очаков. А дело было в отсутствии буксиров, ощущавшемся на флоте настолько остро, что для буксировки понтонов пришлось направить эту многострадальную шаланду – теперь за кормой тянулся длинный шлейф из двадцати понтонов, загруженных рефулированым песком. Пока стажеры спорили, шаланда резко сбавила ход, понтоны сбились в кучу, а тросы так опутали винт, что дальнейшее продвижение стало крайне проблематичным. Так бездарно намотать на винт и погубить три блестящие карьеры!!!

Чудесное спасение, в облике старшего механика, появилось неожиданно: «Отдайте один конец буксирного троса, привяжите его к линю и ныряйте по очереди, постепенно разматывая трос под водой».

Простое решение таило в себе серьезную опасность, но наши стажеры были настроены решительно. Пока капитан спал, они всю ночь ныряли в районе кормы. К шести часам утра винт был освобожден, понтоны взяты на буксир, а шаланда взяла курс на Очаков. Несколько часов спустя, проснулся капитан. Выйдя на палубу, он лишь констатировал факт удачного прихода судна в порт назначения. Получив выигранные в результате пари справки, стажеры поспешили ретироваться с приносящей неудачу шаланды. После таких экстраординарных событий капитан Михелев зарекся подниматься на капитанский мостик шаланды. Впоследствии, будучи капитаном землечерпалки, при виде швартующихся к борту его земснаряда шаланд, он отворачивал голову, незаметно сплевывал через левое плечо и что-то шептал себе под нос.

Если вы думаете, что прочитанные истории составляет весь художественный замысел байки, то сознание собственной ошибки, уже на следующем абзаце, покажется неотвратимым. Событие, послужившее темой этой истории, произошло на южном побережье Крыма. В местах курортных и красивых.

Обычно, путь от Севастополя до Балаклавы занимал часов пять. На этот раз, не смотря на нечеловеческие усилия кочегаров, долгожданная бухта Ласпи не приближалась ни на милю. Седьмой час пути был отмечен видением. Его трижды наблюдал в виде огней крупного населенного пункта вахтенный матрос. Радостный крик этого фантазера был вовремя прерван сохранявшим внешнее спокойствие капитаном. Используя простые, доступные слова он объяснил матросу бессмысленность подобных утверждений – в зоне военного укрепрайона никаких населённых пунктов быть не может. На бестактные вопросы, поступающие из машинного отделения, Михелёв парировал остро и бескомпромиссно. Другого не следовало и ждать – о чём говорить с людьми, не имеющими никакого понятия о встречных подводных течениях. Насколько эти течения сильны и как они очутились у крымского берега, не знал никто. То, что произошла ошибка, капитан уже осознавал, но гордость профессионального штурмана, коим он себя считал, не позволяла согласиться с эти наглым утверждением. Лишь утренний пейзаж спускающейся к морю Медведь-горы, и широкая панорама Большой Ялты позволили Михелёву достойно оценить всю глубину своих заблуждений. На его беду жемчужина Крыма была обнаружена и членами экипажа. Весть о приходе в курортный город так быстро распространялась по судну, что встреча с вымотанными ночным круизом кочегарами не предвещала ничего хорошего. Не успела закрыться дверь капитанской каюты, как из преисподнии, вернее, из машинного отделения поднялась группа чертей, а ещё точнее, покрытых угольной пылью кочегаров. Они были явно возбуждены, требовали немедленной встречи с капитаном, а совковые лопаты нервно перекладывались из одной руки в другую. Дело в том, что со следующего дня землечерпалка должна была приступить к работе в Балаклаве – т. е. возвращаться назад придется уже сегодня, а кочегары смертельно устали во вчерашней борьбе с мифическим подводным течением. Одно дело поддерживать давление котла при дноуглублении, когда паровая машина работает на половину своей мощности, другое – насыщать ненасытную топку при движении в открытом море. Как мог произойти подобный казус? То ли капитан Михелёв отвлёкся, то ли вход в гавань Балаклавы неожиданно резко сузился… Об этом можно только гадать. Главное, что судно, благополучно миновав порт назначения, устремилось к Ялте, оставляя по левому борту Форос, Береговое и Алупку, огни которых и видел вахтенный матрос.

Переговоры, проходили за закрытой дверью, но достигнутый в итоге консенсус устроил всех. Договорились, что по приходу в Балаклаву капитан лично накроет стол в лучшем ресторане этого городка, а в качестве приглашённых – будут все участники этой неблаговидной истории.

Между прочим, приведя судно не в Балаклаву, а в Ялту, капитан Михелев повторил легендарный подвиг матроса Железняка, направившего Черноморскую эскадру вместо революционного Херсона в занятую белогвардейцами Одессу.

Часть четвертая. Капитан покидает судно последним…

Годы шли неумолимо и знаменитый капитан Михелев начал понемногу стареть – некоторые привычки молодости становились линией поведения, доводя его поступки до некоторой степени абсурда.

Например, старая привычка закупать продукты лично, теперь обрела новые краски. Капитан совершал рыночный променад, не спеша, в сопровождении двух матросов. То, что, по его мнению, представляло кулинарный интерес, немедленно приобреталось и исчезало в необъятных авоськах, которые к концу прогулки так сильно увеличивались в объеме, что напоминали рыболовецкие тралы, поднимающие с морского дна рекордный улов. После серии подобных шопингов, любой из участвовавших в них матросов мог смело претендовать на мемориальную запись в книге рекордов Гинесса. Сам же капитан поглощал содержимое сетчатой тары без остатка и обзавёлся таким замечательным животом, что рядом с ним знаменитые борцы «сумо» выглядели бы жалкими моськами в сравнении с легендарным слоном.

Наличие столь внушительной части тела не мешало ему по-прежнему наслаждаться жизнью. Конечно, былые рандеву с юными официантками пришлось сократить до минимума. За то красоваться на капитанском мостике в форменном кителе с направленным на нудистский пляж биноклем не препятствовало ничего. Счастливым обладательницам престижных (выше шестого) номеров бюста, так горячо почитаемых Михелевым, было невдомёк, что удостоивший их вниманием капитан стоит на мостике без брюк – лишь в трусах неопределенного размера, сшитых на заказ.

Но теперь отвлечемся от личных пристрастий и вернемся к делам общественным. Однажды, получив в управлении зарплату для всей команды, капитан Михелев с обычным эскортом совершил стандартную прогулку по Привозу. Вернувшись на судно, капитан собрался приступить к обычной процедуре выдачи зарплаты. Но… Ведомость, по которой шуршащие купюры должны были добраться до каждого индивидуума, таинственным образом исчезла. Лишь на третьем часу безрезультатных поисков ее сумел обнаружить один из участников рыночного плавания – в заклейменную круглой управленческой печатью ведомость была аккуратно замотана малосольная дунайская селёдочка…

Так старые, укоренившиеся привычки удачно дополнил свежий, ещё не тронутый бесплатной медициной склероз. Прежние легенды о капитане Михелёве стали пополняться всё более живописными фактами. Наиболее замечательная из этих историй касалась крайне пренебрежительного отношения нашего героя к ведению судовой документации. Человеку непосвященному работа капитана может показаться романтической сказкой о далёких неизведанных морях. На самом деле – это ещё и кропотливый бюрократический процесс заполнения различных отчётов, формуляров, справок и т. д.

Всю эту бумажную возню Михелёв не любил смолоду. С годами чувство неприязни к ведению текущей документации росло прямо пропорционально количеству бумаг. Михелёв оформлял только документы, касающиеся портовых властей, а все прочие прятал в стоящий в его каюте старый боцманский рундук. Чем сильнее ругали его в управлении, тем больше макулатуры накапливалось. Каждый раз, уходя в очередной отпуск, он высыпал содержимое рундука в мешок и отправлялся с ним домой.

Весь отпуск, не смотря на протесты жены, посвящался такому ненавистному делу, как заполнение анкет, отчетов, циркуляров и прочей дребедени. К концу отпуска документация приводилась в «божеский» вид и вновь загружалась в мешок.

По отделам управления капитан Михелёв перемещался с двумя мешками: из одного извлекались просроченные документы, из другого – шампанское и конфеты, в качестве презента за их несвоевременную сдачу. Мешки пустели, складывались в уже известную нам авоську, вместе с хозяином отправлялись на судно, и исчезали на дне рундука до следующего отпуска. Так повторялось из года в год, но каждый раз воспринималось окружающими, как мастерски поставленная театральная постановка.

Суда, как и люди, с годами моложе не становятся. Приходит время, когда и они пришвартовываются к своему последнему причалу. Долгий прощальный гудок оповещает бывших собратьев об окончании долгого скитания по морям, рекам и прочим водоёмам. Вскоре, после выхода капитана Михелёва на пенсию, была списана на металлолом и его родная землечерпалка. Бывший капитан присутствовал при последнем спуске флага. Он ещё долго стоял на мостике с поднесенной к правому виску ладонью, отдавая честь умирающему кораблю и людям, долгие годы составлявшим с ним единое целое, но не дожившим до этой минуты. Старый капитан покидал судно последним…

Байка шестая. ЗАМОК НА ПЕСКЕ.

Было это в те годы, когда послевоенный строительный бум, наконец-то, добрался до неизбалованной столичным вниманием Одессы.

Центральные улицы и бульвары, восстановленные после войны, казались островком благополучия, среди площадок, очищенных от руин и пустующих в различных районах города. Лишь к концу пятидесятых добрались до них строители. Работа закипела. Кирпич, цемент, лес и многое другое поступало в город согласно разнарядкам центра, направляясь прямо с колес на строительные объекты. Но… Как всегда, в плановом хозяйстве образовалась брешь, поставившая под сомнение всю программу застройки. В городе катастрофически не хватало песка. Его нельзя было ни достать, ни купить, ни, даже, выменять. Казалось, песка просто не существовало в природе.

Когда проблема дошла до точки кипения, в штаб строительства при обкоме партии, пришел одетый в скромный двубортный костюм долговязый пожилой человек со стареньким кожаным портфелем.

– В годы войны я сделал три авиазавода, два рудника и один металлургический комбинат, – сказал он, – За каждый объект я оттрубил от звонка до звонка, поэтому знаю, о чем говорю. Песок я вам дам, только мне не надо помогать…

Конечно, среди многочисленных строительных снабженцев уже были Винницкие, Варшавские, Кременчугские и даже один Улан-удинский. Но именно это человек со звучной фамилией Петродолинский оказался настоящим спасителем целого города.

Тов. Петродолинский говорил правду, что подтверждалось и справкой о досрочном освобождении. Кроме того, имелись копии Указов о награждении орденами и медалями, которые он никогда не получал. Обычно приговор суда оглашался до торжественного вручения наград и вместо Кремля наш герой оказывался в другом, менее звучном, зато более отдаленном месте.

Имея на руках такие верительные грамоты, новоиспеченный снабженец был принят на работу с испытательным сроком до получения паспорта. В качестве документа, на его имя был оформлен пропуск с категоричным требованием «ВЕЗДЕ» и подписью секретаря обкома партии. Последующая неделя была посвящена заключению договоров. На десятый день в город пошёл песок. Землесос «Волго-Дон» по несколько раз в день приходил к причалам хлебной гавани, где вереница самосвалов уже стояла в ожидании погрузки, нервно урча мощными моторами. Транспортная милиция контролировала процесс наполнения кузовов, передавая автомобили при выезде из порта гаишникам, сопровождавшим груз до стройплощадок.

Все это напоминало гигантский конвейер, движущийся от энергии одного немолодого человека. И не только от энергии. Старенький чемоданчик тов. Петродолинского обладал тайной магической силой. Каждое утро в нем появлялись живые деньги…

Да-да, не удивляйтесь. Настоящие советские денежные знаки, неизбалованные еще реформой 1961 года. В те годы наличными не рассчитывался никто, кроме хозяина этого самого портфеля. Каждый участник конвейера получал реальные деньги за конкретную работу без кассира, налогов оформления и отчетности. Сразу на месте.

Заинтересованность в конечном результате привела к удивительно резкому подъему производительности труда. Землесос «Волго-Дон», как основной источник материальных благ носился от места забора песка до хлебной гавани, как неугомонный, проявляя редкие скоростные и грузоподъемные качества. Команда работала круглосуточно, без отгулов и отпусков. В погоне за длинным рублем моряки бросили пить, курить, изменять женам и любовницам. При подходе к причалу все интересовались лишь одним: «Не похудел ли портфель?», и облегченно вздыхали, убедившись в его упитанности.

Все хорошо, что хорошо кончается. В один прекрасный день интенсивное движение в хлебной гавани замерло. Причина всеобщего замешательства крылась в стальном чреве землесоса. Три генератора питали током главную машину, насосы забора и выгрузки песка. Парадоксальность ситуации заключалась в том, что судно передвигалось, могло загрузить песок на борт, но полностью утратило способность оставить его на берегу. Ремонт мог продлиться недели три, что никак не входило в планы концессионеров.

Не растерялся только один человек – сам Петродолинский.

– Сколько вам надо тока? – поинтересовался он и, получив необходимые данные, распорядился через три дня продолжить песчаные рейсы.

Уже привыкшие ни чему не удивляться моряки, прибыли на хлебную гавань согласно графику. Каково же было их удивление, когда на причале обнаружили пришвартованную подводную лодку. На мостике, рядом с капитаном 2-го ранга стоял Петродолинский с изрядно похудевшим портфелем. Подключиться к мощному генератору лодки не составляло особого труда, и процесс быстро восстановился. Как удалось ему снять с боевого дежурства настоящую подводную лодку, привести с полным вооружением в гражданский порт и эксплуатировать в качестве береговой электростанции? До сих пор эта тайна не разгадана ни в генштабе, ни в Министерстве обороны.

Подача песка продолжалась еще долго, до полного перехода процесса в казенное русло ведомственных структур. Естественно, без портфельчика производительность труда значительно упала, но зато каждая цифра просчитывалась, регламентировалась, хотя и не выполнялась.

С каждого песчаного рейса несколько маленьких песчинок перевоплощались в другие ценные материалы и попадали в Аркадию, где находили свое место в домике, строящимся недалеко от дачи маршала Жукова. Соседи называли скромный домик – замком из песка, что имело значительную долю истины. На удивление всем, строительством никто не интересовался. Казалось, оно ведется не в СССР, а в совершенно другой стране, где никому нет дела до быта простого советского труженика. Лишь когда новенькая черепица экологически чисто легла на свежие деревянные брусья крыши, кто-то рассмотрел на дереве человека с биноклем, но не придал этому значения.

Автомобиль «Победа» мышиного цвета подъехал на следующий день после новоселья. Двое в штатском ничем особенным не выделялись, но, вместе с тем, до боли кого-то напоминали. Петродолинский тяжело вздохнул и снял очки:

– Какие перспективы я имею?

Конкретный вопрос получил не менее прямой ответ.

На стол легли сразу три серьезных документа: ордер на обыск, ордер на арест и бланк добровольного отказа от имеющейся недвижимости в пользу государства. На первых двух бумагах подпись прокурора пока отсутствовала, за то на третьей – уже стояла жирная круглая печать и подпись нотариуса. Росчерка владельца этой самой недвижимости ещё не было. Дилемма заключалась в том, какая подпись возникнет раньше – на бланке отказа или на ордерах.

Выступившие на глазах тов. Петродолинского две слезы были безнадежно скупы и на твердость почерка влияния не оказывали. Оставив автограф, он собрал старый портфель и побрел по тенистой аллее будущего санатория закрывать новые бреши социалистической экономики.

Между прочим, большинство тех, кто хоть однажды пообщался с портфельчиком тов. Петродолинского, стало профессиональными снабженцами. Видимо, неистребимый дух предпринимательства передался всем, начиная от старпома и заканчивая безусым мотористом. Вместе с содержимым портфеля, каждый получил немного этой авантюрной, азартной, но такой увлекательной игры.

ИЗ ЖУРНАЛА ПРИЕМА ПО ЛИЧНЫМ ВОПРОСАМ.

Автобиография.

Я, Потапов Михаил Романович, незаконно родился 12 октября 1916 года в семье разнорабочего Херсонских судоремонтных мастерских Потапова Ивана Потаповича, крестьянина, от матери Потаповой Марии Гавриловны (в девичестве – Прусак), мещанки, и отца Горского Романа Аркадьевича, дворянина.

По причине моего рождения, мать Потапова М.Г. (в девичестве Прусак) была жестоко избита законным супругом Потаповым И.П., что послужило поводом для её тайного переезда к вышеупомянутому Горскому Р.А. в г. Одессу. Старшие дети 15, 12 и 8 лет в количестве 3 человек были оставлены ею на воспитание Потапову И.П.

Горский Р.А. согласился с фактом отцовства, и я был крещен в Успенском соборе под фамилией Горский Михаил Романович, сословие – дворянин.

В революции и гражданской войне активного участия принимать не мог по причине крайнего малолетства. Гражданскую позицию проявлял путем обстрела из рогатки проезжающих мимо колонн красных и белых кавалеристов.

В 1928 году при поступлении в Одесскую консерваторию сменил фамилию Горский на Потапов, из крестьянин, для увековечивания незнакомого мне старшего брата по матери, воспитанного Потаповым И.П. и героически погибшего на фронтах гражданской войны.

При поступлении в консерваторию брал уроки игры на скрипке у Гофман В.Э., в результате чего исполнил на экзамене марш легендарной Первой конной армии. В консерваторию был принят, как родственник героически погибшего красноармейца и потомственный крестьянин, что в свою очередь спасло учебное заведения от закрытия в связи с полным отсутствием рабоче-крестьянской молодежи. Консерваторию закончил в 1934 году со справкой, подтверждающей факт полного отсутствии музыкального слуха.

С 1934 по 1936 гг. до поступления на рабфак работал во временных строительных бригадах «Красный созидатель» и «Революционный разрушитель». В дневное время строительство объекта осуществлялось за счет кредита, полученного в Первом рабочем банке «Красным созидателем». В ночное время построенное разбиралось за счет ссуды, взятой «Революционным разрушителем» в Обществе народного кредита.

В 1937 г. поступил, а в 1941 г. окончил Одесский институт инженеров морского флота по специальности ремонт судовых машин и механизмов. Наличие «белого билета» помешало принять участие в Великой отечественной войне, которую тяжело пережил в немецко-румынской оккупации.

Оставленный без пропитания в полуразрушенном городе я вынужден был наладить производство чемоданов из кожи, найденной на развалинах кожевенных мастерских. После полной переработки всех запасов кожи, производство было остановлено, а я переехал в г. Херсон к невесте Губенко П.Л., дочери директора местного мясокомбината. После полной переработки имеющихся там запасов мяса и копченостей я разочаровался в любви и тайно пересек германско-румынскую границу в районе реки Южный Буг. Обнаруженная мною в г. Одессе румынская оккупация позволяла держать на Привозе мясную лавку. Мясо поставлялось моим бывшим сокурсником по институту Илиеску П.Л. в ворованном виде с колбасной фабрики, которую, будучи потомственным румыном, он охранял. Мясо реализовывалось в больших объемах, нанося непоправимый ущерб по врагу, голодающему в окопах Сталинграда.

Весной 1944 г. свернул розничную торговлю по причине приближения к городу героической Красной Армии.

15.03.44 г. ушёл в подполье, находящееся по месту прописки, где и пребывал до полного освобождения 10.04.44 г. В этот период ограничил свой рацион водой и сухарями, что привело к полному внешнему сходству с другими оккупированными гражданами.

11.04.44 г. вышел из подполья и добровольно направился во временную военную комендатуру на Таможенной площади. Все доставленные сюда религиозные, хронические и прочие граждане призывного возраста были объявлены дезертирами с перспективой создания отдельного штрафного батальона. На неоднократные требования о немедленном включении меня в передовые части непобедимой Красной Армии получил категорический отказ с последующим направлением для работы по специальности на СРЗ № 1, где непрерывно работал технологом, вплоть, до перевода в управление флотом на должность мастера судоремонтной бригады.

Потапов М.Р.

Байка седьмая. НОВОРОССИЙСКОЕ «ЗАСТОЛЬЕ».

Было это в те годы, когда город Новороссийск еще не стал ни героем, ни плацдармом для взятия Берлина, ни, тем более, местом паломничества по местам боевой славы автора «Малой земли». Рядовой провинциальный порт, разрушенный в годы войны, но уже готовящийся стать крупнейшей перевалочной базой цемента и нефти, так необходимых братским странам социализма.

Строительство широкого морского пирса велось при прямом контроле министерства, поэтому непосредственно руководил строительством специально прибывший из Одессы управляющий трестом. Рожденный в артистической семье, брат популярного композитора носил известную фамилию, которая в этом рассказе прозвучит, как Крымский.

В душе гидростроителя Крымского умирал великий артист. Интеллигентный, тонкий и умный управляющий каждую рядовую планерку превращал в хорошо поставленный и отрепетированный спектакль. Во-первых, он предварительно выяснял тонкости взаимных недоразумений между подчиненными, во-вторых, внимательно сверял производственные показателями с обещанными ранее цифрами, и, наконец, в-третьих, создавал декорации будущего действа, которым мог позавидовать любой столичный театр.

Планерки в Новороссийске проводились прямо на пирсе, на котором устанавливался длинный стол, покрытый красной скатертью. На расположенных по обе стороны стульях располагались статисты – руководители подразделений, а во главе стола, в высоком кресле сидело главное действующее лицо – сам управляющий.

Тайный смысл планерок на свежем воздухе заключался в том, что каждые три дня стол передвигался в сторону моря на один метр, что наглядно демонстрировало сдачу еще одного метра пирса. Передвигался стол при участии всех заинтересованных лиц. Для большего эффекта передвижение замерялось метровой деревянной линейкой, специально принесенной из магазина «Ткани». Директор магазина, никак не хотел расставаться с заветной линейкой, но вынужден был отступить уговорам начальника Новороссийского участка, друга детства. Таким образом, сухопутная линейка встала на трудовую флотскую вахту, каждые три дня рапортуя Родине о новых успехах гидростроителей.

Нехитрые расчеты подтверждали перевыполнение плана на 5 % и управляющий смело рапортовал в Москву о встречных обязательствах в честь 40-летия Октябрьской революции. Дата была круглой и, в случае успешного завершения строительства, вполне могла порадовать правительственными наградами.

Будучи человеком прогрессивным, Крымский обожал всяческие нововведения, которые стремился немедленно внедрить в тресте. Последним писком канцелярской моды, увиденным им в Москве, был «Комсомольский прожектор», который поразил его мнимой смелостью и подхалимской критикой. Теперь каждую планерку начальник участка выслушивал от него нагоняй из-за отсутствия злополучной стенгазеты:

– Видимо всё так хорошо, что Вас не в чем упрекнуть! Если Вы святой, то сотворите чудо – постройте пирс за одну ночь! Не можете? Тогда нарисуйте «Прожектор»!

Неприличных слов от него не слышал никто. В отличие от большинства строителей, врожденная культура не позволяла ему открыто выражать свои чувства, но в скрытой, завуалированной форме это часто производило гораздо больший эффект:

– Помните, как на прошлой планерке Вас назвал такой-то, – мог обратиться он к кому-нибудь из подчиненных, – так это, оказывается, правда…

В другом случае, выговаривал нерадивому руководителю:

– Вот Вы послали техфлот – он ушёл. И когда Вы поймете, что техфлот посылать так далеко нельзя – мы все с него кормимся…

Строительство успешно продвигалось и, вскоре, стол стоял уже далеко в море. Судя по его координатам, пришло время рапортовать о перевыполнении плана. На планерку были приглашены представители местной прессы, передовики производства и духовой оркестр. Под марш «Прощание славянки» специально приглашенные замерщики начали расчеты. Результаты шокировали всех – построенная часть пирса соответствовала плану, но ни о каком перевыполнении речь не шла. 5 % исчезли без следа. Новые замеры, на этот раз под звуки «Севастопольского вальса» ничего нового не внесли. План был выполнен на 100 %, и никакая музыка не могла помочь его перевыполнить.

На этот раз вспомнили о знаменитой линейке. Недаром директор магазина не хотел расставаться с этим сверхточным прибором – линейка была короче ровно на пять сантиметров, что позволяло «сэкономить» каждые пять из ста метров ткани.

Рапортовать было нечем, а значит и незачем. Долгожданные правительственные награды пролетели мимо уже готовой принять их груди с скоростью пустого звука. Поникший управляющий отбыл в Одессу. В этот же день вышел и первый номер долгожданного «Прожектора», отредактированный лично начальником участка. На нем был изображен пирс. За столом дружно расположились двенадцать руководителей подразделений. Во главе стола с линейкой в высоко поднятой руке замер управляющий. Головы собравшихся украшали круглые нимбы, а весь антураж напоминал знаменитую «Тайную вечерю» Микиланжело Буанаротти.

Между прочим, директора магазина «Ткани» через несколько лет все-таки посадили, но это уже другая история, не имеющая к морю совершенно никакого отношения.

Байка восьмая. МУЖЧИНЫ И ЖЕНЩИНА.

Проблема взаимоотношения полов в производственном коллективе всегда остро стояла перед советским обществом, с его парткомами, месткомами, женсоветами, обществами защиты животных, спасения на водах, Красного Креста, такого же Полумесяца, ДОСААФА… Все эти паразиты стояли на страже семьи, морали и здорового образа жизни, находя истинное наслаждение в чужих кастрюлях, кроватях и других интимных предметах жизнедеятельности рядового гражданина.

Не смотря на их старания, люди продолжали любить и ненавидеть, изменять и каяться, страдать, прощать, снова изменять… Те есть, – жить.

Наиболее остро всё это ощущалось в морской среде, замкнутой пределами одного судна, постоянного экипажа, однообразного распорядка дня и странной диспропорции 3-х женщин на 45 страдающих от воздержания мужчин.

На бескрайних просторах прибережной линии черноморско-азовского бассейна можно встретить женщин на любой вкус, цвет и, главное, вес. Грустные и веселые, темпераментные и сдержанные, вызывающие и скромные, худощавые и сдобные, стройные и пышные, смуглые и белоснежные, низкие и высокие. Брюнетки, шатенки, свежеокрашенные блондинки, грамотные, образованные, простоватые…

Разнообразие самой прекрасной половины человечества, проживающего в указанном географическом регионе необычайно велико: от 1,50 до 2,00 м в росте, от 35 кг до бесконечности в живом весе и, наконец, от чрезмерной разумности до полного идиотизма в живом уме.

Всех их объединяет одно желание – любить. Ради этого они снуют везде, носятся кругом и крутятся на каждом шагу, стреляя глазами, покачивая бедрами и напрашиваясь на комплементы.

Так вот, на судне подобное разнообразие полностью отсутствует.

Если пройтись по Советской улице в Николаеве, Дерибасовской – в Одессе или набережной – в Ялте, то можно заработать косоглазие от обилия красивых женщин или, на худой конец, схлопотать по физиономии от ревнующих их мужчин.

Если же проделать аналогичный вояж от кормы к баку по горизонтали или из машинного отделения – до капитанского мостика по вертикали, то реально встретить лишь баталерщицу Ритулю, повариху Зинулю и номерную Светулю. Имена, профессии и места встреч могут меняться, но возможность нелицеприятного конфликта с другими претендентами на вышеперечисленных особ останется неизменной.

Часть первая. Любовь и голуби.

Появление на судне новой женщины приводит в состояние нравственного паралича практически всех находящихся на борту мужчин. Представители сильного пола на глазах слабеют, бледнеют и теряют всякую способность контролировать собственные поступки.

Подобное явление можно было наблюдать одиннадцатого сентября 1959 года, когда на борт судна поднялось юное существо с небесно-голубыми глазами, красивой стройной фигурой и прекрасным именем – Любовь. Конечно, на флоте красивые женщины – не редкость, но столь изысканных черт лица, контуров груди и других параметров человеческого тела на судне никогда не было. Не успев приступить к своим служебным обязанностям, номерная Люба стала предметом восхищения мужской и зависти женской части команды. Любовь порхала по судну с легкостью мотылька, постоянно окруженная стайкой голубей-обожателей. Свежевыбритые, причесанные и наглаженные поклонники, казалось, не оставляли ее ни на минуту, но…

Через неделю пришла радиограмма о переводе внеземного существа на другое судно. Любовь исчезла в утреннем тумане.

Чувство наступившей пустоты переросло в тревогу, которая витала в воздухе, накаляя и без того сильное напряжение. Беспокойство нарастало, и…

Палубная команда зачесалась первой. К вечеру к ней присоединилось машинное отделение. После того, как зуд поразил замполита, капитан объявил о введении карантина. Нечесавшихся было крайне мало – повариха, баталерщица, кочегар Гранитов и пес Пэже.

Остальные продолжали чесаться…

Если Вы когда-нибудь наблюдали за пернатыми, то, наверняка, заметили их способность часами чистить перышки клювом и лапками. Наши голуби клюва не имели, зато кроме лапок могли использовать еще и руки. Напряженная работа четырьмя всеми конечностями продолжалась несколько недель и прекратилась лишь после активного вмешательства санитарной службы.

Если Вы когда-нибудь наблюдали за пернатыми, то, наверняка, заметили еще одну их способность – отряхиваться после дождя. Наши голуби под дождь не попадали, зато продезинфицированы были с такой тщательностью, что даже опытные судовые тараканы выползали из мест обитания на палубу и в панике бросались за борт. Тяжёлый дух витал над судном несколько месяцев. Аналогичный аромат распространяли и наши «голуби», из-за чего на берег еще долго никто не стремился и в общественных местах не объявлялся.

Между прочим, санитары обработали еще несколько судов, побывавших в объятиях Любви, которая появлялась всегда неожиданно и исчезала незаметно. Так и закончилась история Любви, до сих пор вызывающая у некоторых участников описуемых событий сильный голубиный зуд.

Часть вторая. Кавказский пленник.

Капитан Михелев исчез неожиданно пятого мая 1967 года.

Сменившись с вахты, он умылся, переоделся, сел на катер, идущий к берегу, и растворился в толпе на набережной Новороссийска. Больше его никто не видел…

На третий день после пропажи на судно прибыла ни о чем не ведающая семья капитана в полном составе: жена Сима, дочка Зина и собака Найда. Год назад Зина нашла Найду во дворе соседнего дома. Под видом маленького пёсика Тёпы, Найда попала в квартиру капитана и стала любимицей всей семьи. За это время песик превратился в годовалую сучку, что и привело к переименованию Тёпы в Найду, т. е. найденную.

Пока жена капитана Михелева допрашивала соратников пропавшего мужа на предмет его местопребывания, дочь Зина знакомила Найду с судовым кобелём Пэже. Знакомство сразу переросло в крепкую собачью дружбу, а затем и в любовь, которая происходила теперь на всех палубах без предпочтений и условностей.

Французское имя пса имело чисто русские корни – Пэже был найден в доставленном на борт паровично-жирном угле. Аббревиатуру Пэже придумал кочегар-орденоносец Гранитов и согласовал с боцманом Будько при помощи двух бутылок десертного вина. В этом мероприятии Пэже принял непосредственное участие, вылакав целое блюдце красновато– сладковатой жидкости, чем немало заинтриговал присутствующих. С тех пор минуло пять лет – щенок вырос, окреп и значительно расширил состав потребляемых напитков. Неотступно следуя за боцманом или кочегаром на берегу, Пэже обходил уже хорошо знакомые точки общественного питания, получая в каждой свою порцию горячительного напитка. С закрытыми глазами пёс мог определить, в каком заведении будет налита та или иная жидкость, несмотря на обилие самых различных наименований. Прогулки с боцманом и кочегаром отличались лишь тем, что с кочегаром они гуляли до вечера, возвращаясь на пароход в состоянии полной амнезии, а с боцманом – только до обеда, разбегаясь в разные стороны по кобелиным интересам. Вездесущая номерная Клава не раз заставала вернувшегося с берега Пэже, спящим на кровати боцмана. Свернувшийся калачиком боцман храпел под кроватью.

Но вернемся к капитану Михелеву.

Действия поисковой группы во главе с Симой результатов не дали. За неделю были осмотрены все злачные места города Новороссийска. Посланные в Анапу и Туапсе разведчики вернулись с тем же результатом. Капитана не было нигде.

Милицию к поискам не подключали по трем причинам:

– во-первых, Михелев стал капитаном лишь месяц назад и, в случае возникновения скандала, мог вновь оказаться в старпомах;

– во-вторых, с таким трудом пробившийся в кандидаты в члены партии Михелев мог с треском оттуда вылететь, а, значит, навсегда попрощаться с капитанской фуражкой;

– и, наконец, в-третьих, это был далеко не первый загул Михелева, о чем знала не только команда судна, но и жена.

Последним неисследованным местом возможного пребывания капитана оставался Интерклуб, созданный чекистами для моряков иностранных судов. Соотечественников туда не пускали, но призрачный шанс обнаружить Михелева, все-таки был.

Для проведения операции был подключен дальний родственник замполита – лейтенант местной милиции. До этого лейтенант никогда частным сыском не занимался, но желание проверить себя в столь интересном деле было достаточно велико.

Оставив группу поддержки на улице, лейтенант смело вошел в Интерклуб. Уже первое знакомство со швейцаром не оставляло сомнений в том, что капитан Михелев здесь явно был. Стало очевидным, что кроме лейтенанта, об этом знают и другие серьезные товарищи, поставленные в известность швейцаром согласно должностной инструкции.

Предъявленная лейтенантом для опознания фотография Михелева привела одну из официанток в состояние шока. Краснота ее лица мгновенно пробилась сквозь толстый слой пудры. Извинившись, она быстро исчезла на кухне. Проследить ее передвижение от черного хода Интерклуба до квартиры особого труда не представляло, и через двадцать минут поисковая группа была преобразована в группу захвата с тем же руководством.

Первым в дверь постучал лейтенант. Требование представителя власти так и осталось никем не услышанным. Представителей администрации и парторганизации проигнорировали с тем же результатом. Успеха добилась только Сима. На ее призыв вернуть капитана Михелева ответили сразу два голоса: возбужденный женский – категорическим отказом, а знакомый мужской – просьбой о помиловании. При этом капитан рыдал навзрыд, клялся в вечной любви к жене, родному коллективу и коммунистической партии. Переговоры длились еще десять минут и завершились полным взаимопониманием сторон.

Михелев был выпущен на следующих условиях – каждые три дня замполит будет присылать в распоряжение любвеобильной официантки нового мужчину в течение всего времени пребывания судна в Новороссийском порту. Договор был составлен под честное слово, гарантии лейтенанта и напоминал старую сказку о страшном драконе, поедающем посланных ему городских красавиц.

Судно проработало в Новороссийске еще семь месяцев, но договор выполнялся предельно честно. К обоюдному согласию сторон.

Часть третья. Темное место.

Было это в те годы, которые вы, нынешние, называете «застоем». А, как по мне, хорошее было время, хоть и нелегкое…

Шли мы из Одессы в Туапсе. Все были заняты устранением последствий только что завершенного ремонта. На судоремонте всегда работали просто: «Что не сделал, что украл, – лишь бы пуп не надорвал!». Единственное, что на заводе удалось завершить в полном объеме, хранилось, скрепленное круглыми печатями в сейфе капитана. Это была ремонтная ведомость, замасленная копия которой гуляла теперь по судну вместе со старшим механиком. Координаты передвижения «деда» определялись по звуку, а так как мат раздавался отовсюду, то можно было с уверенностью сказать, что он успевал везде…

Крепкое слово на флоте всегда благотворно влияло на любые действия машин и механизмов. Разве можно включить лебедку, не вспомнив о ее сексуальной связи с четвертым механиком? Запустить двигатель, не упомянув о его нетрадиционной ориентации? На худой конец, просто закрутить гайку, промолчав о неприличном поведении ее матери в ранней молодости?

Разве в библии не сказано, что в начале было слово? А какое благотворное действие оно оказывает на микроклимат команды! Разве способен ученый-психолог или, грешным делом замполит, всего тремя словами приоткрыть окружающим тайну бесконечности движения, тем самым, освободить весь коллектив от накопившихся эмоций?

Просто на флоте принято говорить другим, более доступным всем, даже боцману, языком.

…Судя по бойкому обмену мнениями, работа кипела везде. Только на камбузе не кипело ничего. Вернее не закипало. Третьи сутки там не могли запустить электроплиту. Над ней безуспешно колдовала специально направленная в рейс заводская бригада. На камбузе было подозрительно тихо. Только что-то звякало, брякало, с металлическим звоном падало, но не закипало. Третьи сутки бригада не выходила на палубу, то ли стремясь быстрее закончить работу, то ли побаиваясь заинтересованных взглядов оголодавшей команды. Бригада состояла из трех человек и одного практиканта, учащегося заводского ПТУ. Звали его – Николай Петрович, а попросту – Колян.

Специалист он был еще никакой и мог выполнять только два вида работ: подавать инструмент и убирать мусор. А так как бригада по своим возможностям была не способна произвести даже мусор, то оставался только первый вид работ – подавать инструмент. Инструментов у бригады, было, пять: ключ «на 14», ключ «на 16», ключ разводной, кувалда и поломанные плоскогубцы. Все это еще на заводе бригадиру выдали под расписку и он, как лицо материально ответственное, их периодически пересчитывал.

– Где плоскогубцы? – строго, раз в час, спрашивал бригадир.

– У Вас в кармане, – с той же пунктуальностью отвечал Колян.

Остальные необходимые инструменты Колян бегал клянчить у команды. Его бритый затылок маячил то в машинном отделении, то на палубе, а однажды был даже замечен на капитанском мостике. К счастью, вахтенный штурман вовремя обнаружил его долговязое тощее тело, которое уже при первой пятиминутной фразе поникло сантиметров на пять. После этого полутораметровому штурману удалось дотянуться и оторвать от пытливых юных глаз огромный капитанский бинокль. Колян был, низвергнут вниз, а наверху остался так и неизученный фарватер, сердитый штурман и несбывшиеся мечты неудавшегося флотоводца.

Инструмент команда просто так не давала, вот Колян и носился в поисках старшего механика, который при каждой встрече напоминал ему о родном заводе, его директоре и хваленых «передовиках». Слово «передовики», старший механик произносил как-то странно, меняя местами слоги, тем самым, делая в нем незначительную, но очень обидную ошибку. После этого Коляну давали расписаться в какой-то книге и выдавали инструмент. Этот инструмент бригадир не пересчитывал, так как материально ответственным за него лицом уже был Колян.

Прошел лишь месяц, как он сменил армейские сапоги на рабочие ботинки того же 47 размера, и вот уже трое суток увивался возле поварихи Зинули, девицы видной, но доступной. Зинуля была девушка чувствительная, и молодого, изголодавшегося по женской красоте парня ей было, искренне жаль. Но работа, есть работа. В смежном с камбузом помещении кают-компании на обеденном столе были разложены продукты, которые Зинуля выдавала сухим пайком.

Вообще она жалела всех… Радиста, поймавшего на берегу неприличную, по флотским понятиям, язвенную болезнь и теперь лишенного так необходимого диетического питания… Старпома, женившегося «на перспективу» – на дочери капитана-наставника, снятого за взятки через неделю после свадьбы. А больше всего Зинуля жалела себя… Наверное, за то, что не она кормила радиста во время отпуска, не ее отец – капитан-наставник, и больше всего за то, что перспектив у нее не наблюдалось ни в один бинокль…

На берегу есть всё: кинотеатры, парки, скамейки, подъезды, чердаки, крыши, трансформаторные будки и много других замечательных мест, где можно интересно провести время с приличной девушкой. И если на судне найдется приличная девушка, то всего остального команда лишена напрочь. Проблема не нова, но Колян, как человек свежий и морем неизбалованный, не придумал ничего лучшего, как назначить свидание Зинуле на носу судна, который моряки называют баком. Почему на баке? Да потому, что там самое темное, по мнению Коляна, место на всем судне. Ну, не вести же девушку в восьмиместную каюту, которая его бригада делила со всей палубной командой? Да и она к себе пригласить не могла, опасаясь старпома, которому она до сих пор иногда стирала рубашки…

Таким образом, наша парочка оказалась в полной темноте, если не считать нескольких миллионов звезд. Воздух был чист, звезды – прекрасны, а молодость Коляна так распирала рабочий комбинезон, что добрая душа Зинули не могла не растаять перед такой благодатью. Они удобно расположились на брашпиле и слились, как говорится, в первом поцелуе…

Упустим подробности, скажем только, что поцелуй этот, был настолько продолжительным, что незаметно перерос во второй, потом в третий… После пятого поцелуя Колян поднял руки к небу и воскликнул:

– Хорошо жить!..

И тут случилось невероятное. Где-то высоко над головами что-то щелкнуло, громыхнуло, прокашлялось. После чего Колян услышал до боли знакомый, но многократно усиленный голос:

– Хорошо жить регулярно! А ты тут, Николай Петрович представления устраиваешь.

Дружный хохот сотряс судно. Колян поднял голову – на капитанском мостике собралась вся команда, включая вахтенных машинного отделения…

Колян не знал, что не освещается бак лишь для того, чтобы с мостика можно было различить тот самый фарватер, который он так и не увидел. Зато теперь Колян твердо знал, что самое темное место на судне – он сам. Это был его первый и последний рейс, после которого ныне старший мастер судоремонтного завода Николай Петрович в море никогда не ходил. О его давней мечте стать капитаном остались лишь воспоминания и приставшая на всю жизнь обидная кличка – «Темное место»…

Между прочим, Зинуля свою перспективу таки нашла – она стала «светлым местом» в жизни самого Николая Петровича. Их теперь так и называют:

Black & White.

Байка девятая. РУКОВОДЯЩАЯ И НАПРАВЛЯЮЩАЯ…

«Выполняя намеченные партией.

Задачи, дошкольные учреждения.

Должны использовать имеющиеся.

Ресурсы для разведения домашней.

Птицы, кроликов, коз и т. д.».

«Питание детей раннего дошкольного возраста».

Издание «Просвещение» 1978 год.

Часть первая. Черноморский дятел.

Было это в те годы, когда простое слово, утерянное на северном побережье Черного моря, невероятно быстро находилось на южном побережье моря Лаптевых. Причем, в одной компании с рассказчиком и слушателями.

Новая порода HOMO STUCUS – человек стучащий была выведена путем скрещивания подлеца типичного и дятла обыкновенного. Взращенный в тепличных условиях первых колхозов и городских коммуналок, он обладал повышенным ощущением локтя товарища, медленно переходящим от пионерского салюта до дружеского рукопожатия с постепенным заведением за спину обеих конечностей.

Старинная советская пословица гласила: роди, построй и посади. Первое относилось к женщинам, второе – к мужчинам, а третье – не имело пола, охватывая без исключения все категории граждан. Т. е. нормальный советский человек должен был родить политически грамотного младенца, построить Днепрогэс или Магнитку, после чего беззаботно провести лет десять в экологически чистых местах дальнего Севера или ближнего Заполярья. И в этом – огромная заслуга человека стучащего. Незаметный, неутомимый и вездесущий, он проявил себя в различных областях науки, культуры, промышленности и сельского хозяйства. Не гнушался ни производственных отношений, ни бытовых склок и всегда находил в каждом человеке новые, ему самому неведомые грани…

1937 год. Новороссийск. В кают-компании брандвахты группа молодых штурманов отмечала пятилетие окончания одесской мореходки. Времени прошло совсем немного, но бывшие курсанты уже почувствовали себя настоящими морскими волками – за столом не умолкали рассказы о штормах, отмелях и шквальных ветрах в Керченском проливе. Самая рядовая баланда была затравлена под красное недорогое вино. Друзья плавали (да простят меня моряки, – ходили) на различных судах технического флота и естественный интерес к условиям работы и быта друг друга постепенно вышел на первый план.

Неожиданно возник странный вопрос: «Почему старший помощник капитана земснаряда постоянно замкнут, уединяется в каюте и что-то читает?» Всеобщий любимец и фантазер, штурман этого же судна по фамилии Кранец немедленно подхватил тему.

Конечно, человек с такой редкой фамилией мог и промолчать, но только не Коля Кранец – душа любой компании. Фантазия переполнила недозревший, как июльская груша, мозг и он загадочно прошептал:

– Так он же – сын известного херсонского фабриканта и дочери николаевского протоирея. Говорят, отец закопал перед смертью целое состояние, а чтобы чекисты не догадались, зашифровал место клада на странице Псалтыря. Вот он и утюжит день за днем священное писание – надеется добраться до наследства…

Застолье, на несколько минут, утонуло в тишине – подобного не ждали даже от него. Коля пригубил вино из бокала и сразу перешел на другую тему, но через два дня к брандвахте подъехала черная легковая машина с аккуратными шторками. Старпом уехал прямо с вахты с двумя деликатными офицерами в штатском. Николаю пришлось долгие двадцать суток стоять на вахте и за себя, и за того парня, вернее, за того старпома.

Не прошло и трех недель, как старпом вернулся. Правда, похудевший, слегка уставший и еще более замкнутый. На Николая посмотрел как-то странно – не то, чтобы враждебно, но мимо. Словно, был Кранец, и нет Кранца. А через два дня фельдъегерь привез пакет на имя: «Кранец Н.А.». Так официально к Николаю никогда еще не обращались.

Расписавшись на отдельном листке, Кранец Н.А. получил возможность ознакомиться с содержимым таинственного пакета. Внутри находился небольшой желтый листок с очень лаконичным текстом:

«Гр-н Кранец Н.А., Вам надлежит явиться к 22.00 в здание ОГПУ, кабинет № 39…».

Строчка с перечислением того, что при себе надлежало иметь, была девственно чиста и давала зыбкую надежду, а неразборчивая подпись таила неизвестную фамилию аборигена кабинета № 39. Две ночи Николай не спал – сны никак не хотели посетить его кудрявую голову, и поэтому в проходной здания ОГПУ штурман был совершенно непохож на предъявленный паспорт. Строгий дежурный не хотел пускать, но, трижды сверив его личность с фотографией и наоборот, разрешил продолжить движение. Для того чтобы гр-н Кранец Н.А., не дай бог, не заблудился, к Николаю прикомандировали сразу двух экскурсоводов с винтовками наперевес. К винтовкам были примкнуты штыки, чтобы движение по коридору насытить динамизмом и целеустремленностью. Естественно, к кабинету № 39 кортеж прибыл без опоздания. На стук откликнулся чей-то заспанный голос:

– Ждите в коридоре, Вас вызовут…

Николай сел на стул. Сопровождающие стали по обе стороны, видимо, чтобы скрасить гр-ну Кранцу Н.А. одиночество. Так, в дружеском окружении. Николай провел целый час. Потом – второй. За ним – третий.

Почетный караул сменялся дважды, но упрямая дверь никак не открывалась. «Может, обо мне забыли, и я могу идти домой?» – подумал Николай. Но тревожить хозяина таинственного кабинета № 39 напоминанием о своей скромной персоне не решился – зачем по пустякам беспокоить такого занятого человека. К концу шестого часа ожидания, когда рубашка Николая в очередной раз высохла, а брюки, совсем наоборот, покрылись утренней росой, из-за двери раздался так полюбившийся гр-ну Кранцу Н.А. баритон:

– Входите…

Едва переступив порог, гр-н Кранец Н.А. почувствовал себя в кабинете настолько уютно, что готов был прожить в этом помещении всю, как ему еще казалось, оставшуюся жизнь.

За столом сидел огромный детина, звание которого не определялось из-за нависших на петлицы щёк.

– Садись, – произнес он, не поднимая глаз, от каких то важных документов.

Переход на «ты» сразу успокоил Николая. Значит, его сразу расстреливать не будут, догадался он. Зачем переходить на такую дружескую форму общения, если собираешься доставить человеку неприятности?

Когда гигант встал во весь рост и подошел к стулу, на котором нервно ёрзал тыл гр-на Кранца Н.А., – все сомнения были отброшены напрочь. Огромный наган в правой руке красноречиво говорил о том, что разговор предстоит конкретный и лаконичный.

– Что же с тобой, гадёнышем, делать? – глядя в упор красными от бессонницы глазами тактично поинтересовался ученик Дзержинского, – Сразу пристрелить или желаешь умереть мучительно, но медленно?

В двух словах рассказав об урожае картошки на огороде старпома, отважный чекист, вкратце, затронул и тему сноса николаевского кафедрального собора с последующим тщательным разбором метровых стен с фундаментом.

Беседа протекала достаточно мило, если не считать дружеского почесывания наганом о висок седеющего на глазах штурмана. К концу разговора гр-н Кранец осознал всё настолько, что не мог усидеть на месте и носился за мудрым следователем уже на коленях по всему кабинету. Последнее, что запомнил штурман, было дуло нагана, прижатое чуть выше переносицы. К сожалению, временная потеря сознания, не дала ему возможности насладиться безудержным весельем, охватившим стража революции после осечки. Была осечка случайной или планировалась заранее, Николай так и не узнал, но вынесли г-на Кранца Н.А. из здания ОГПУ совершенно седым уже знакомые нам экскурсоводы.

Никогда больше штурман Кранец не шутил в присутствие более одного человека – себя. В компании теперь он сидел молча, рядом со старпомом, терпеливо ожидая, когда благородная лысина выбьет коварную седину из его многострадальной головы. В том, что стукач или, как шутили моряки, черноморский дятел, завелся на судне, не сомневался никто. С уверенностью можно было сказать только то, что ни штурман Кранец, ни тем более старпом к этому стуку не имели абсолютно никакого отношения.

А дятел вышел на чистую воду сам – через несколько лет на фронте оказались все участники легендарной встречи выпускников. Кроме одного – самого тихого, скромного, неприметного и малограмотного штурмана забытой даже богом шаланды…

Часть вторая. Свадьба с «Помпой».

Было это в те годы, когда роль партии становилась главной настолько, что театр жизни, на сцене которого она разыгрывалась, постепенно превратился в театр абсурда. Роли остальных персонажей и вовсе исчезли за кулисами, переходя в разряд массовок без слов, хотя в программке спектакля до сих пор числились в качестве народа. Программку переименовали в Программу, добавив всего одно слово – КПСС…

Знаменитый пёс Пэжэ сдох от старости, оставив легенды в памяти команды и лающие копии в большинстве портов Причерноморья. Новую собаку принес с берега всё тот же боцман Будько. Собака была на редкость несуразна – длинное тело на коротких лапах несло неестественно длинную шею, увенченчанную крохотной мордой. Она сильно напоминала бывшего французского президента и даже откликалась на его фамилию. Пес был дурной и добрый одновременно.

Кроме Деголя, на судне было еще одно странное существо, которое тоже обнюхивало всех, вернувшихся с берега. Оно с утра грелось на палубе, в обед – лаяло на кочегара Гранитова, а по вечерам скулило под каютными дверьми экипажа. Пользы с него было не больше, чем с Деголя. Работало оно по ночам – раскрывало «Журнал приема по личным вопросам» и каллиграфическим почерком записывало всё содеянное командой за сутки. В отличие от Деголя, не имевшего на будке никаких именных надписей, на двери его каюты блестела красивая медная табличка: «Помощник капитана по политической части».

Именно он, замполит Грачев вывел на чистую воду знаменитого стармеха Петровича. Дело было так.

Восстановившись в партии, Петрович неожиданно для всех запил. Распространял по судну явно не чайный аромат, но, несмотря на все попытки общественности, за распитием замечен не был. Где, когда и как он ухитрялся пить – не знал никто. Три месяца замполит и два его заместителя безрезультатно преследовали Петровича. Видимо еще на зоне, среди старых политкаторжан обучился он тайнам конспирации. Ни в его каюте, ни в машинном отделении алкоголя обнаружено не было. Запах, действительно, присутствовал, но его источник оставался неизвестен.

Со временем выяснилось, что последнее время Петрович часто наблюдался в Красном уголке за чтением газеты «Правда». Тщательное обнюхивание газетной подшивки никаких результатов не дало, но на бюсте Н.С.Хрущева проявилось пять масляных пятен в районе гениального затылка. Судя по форме и размеру, пятна идентифицировались с отпечатками пальцев Петровича. После подъема бюста в голове Председателя Совета Министров СССР была обнаружена крупная пустота, содержащая початую бутылку водки и сухарь. Судя по состоянию сухаря, головой Н.С.Хрущова пользовались достаточно часто, исключительно в потребительских целях. Выведенный на чистую воду Петрович, долго заверял партийное собрание, что больше пить не будет, тем более при участии бюста Первого секретаря.

Вторым большим делом, прославившим Грачева на судне, была шумная история с номерной Тёпкиной. Обладая исключительным темпераментом, наиболее сильно проявлявшимся при чрезмерном употреблении веселящих напитков, Тёпкина завоёвывала судовых Донжуанов прямо в местах случайных встреч. Грудью прижимая жертву к переборке, она настойчиво просила любви, которую каждый предпочитал бросить к ее ногам. В противном случае бедняга рисковал быть удушенным шестым номером.

Лишь замполит Грачев оказался способным противостоять разбушевавшейся стихии. Чем сильнее торс Тёпкиной сжимал его голову, тем громче декламировал замполит выступление тов. Хрущова на партконференции животноводов. О чем говорил ей Грачев, номерная не поняла, но назвала замполита «скотиной», не способной вызвать отёл даже у козы…

Оставив размазанного по переборке замполита восстанавливать дыхание, Тёпкина посетовала на чрезмерную загруженность мозга замполита «марксизмами-ленинизмами», которые вылетят из его головы через пять минут общения с нею. Но вышеупомянутые «марксизмы» не только не вылетели, но еще больше заполнили вакуум между лбом и затылком замполита.

На последнем случае со знаменитым партработником хочется остановиться более подробно. Караван работал на Волге, большой широкой реке в сопредельном государстве. Зима в тот год выдалась холодной, и суда стали на ремонт, уходя от покрывших реку ледовых торосов. Берег, как известно, имеет свои маленькие прелести. Не прошло и трех недель ремонта, как матрос Чучкин сочетался браком с курносой краснощекой девушкой из ближайшей деревни. На свадьбе гуляла вся команда во главе с капитаном. Не обошли вниманием и замполита, но, посадив его рядом с парторгом колхоза, тут же забыли о роли партии – руководящей и направляющей. Собеседник из парторга не получился по причине неумеренного потребления крепкосодержащих жидкостей. На вопросы Грачева, он только икал и отругивался. Пообщавшись с коллегой, замполит вышел во двор с единственной целью, которую и осуществил на плетеный забор…

Свадьба продолжалась еще несколько часов, пока собравшиеся домой моряки не обнаружили пропажи одной головы. Размахивая факелами, свадьба несколько часов на сорокаградусном морозе обыскивала снежные сугробы, но замполит исчез без следа. Вдруг из сарая донесся истошный крик хозяйки. Примчавшаяся на призыв свадьба обнаружила танцующий от холода мешок с мукой. После недолгих раздумий из мешка вытряхнули замерзшего замполита.

Выполнив у плетня свой партийный долг, он заблудился. Не найдя ничего лучшего Грачев забрел в сарай и укрылся в мешке, где его и обнаружили. Покрытый с головы до ног мукой, замполит дрожал от холода, согреваясь отменным первачом, результатом труда местного коллеги…

Между прочим, матрос Чучкин с женой до сих пор живут вместе, иногда вспоминая иностранную реку Волгу, веселую морозную свадьбу и вываленного в муке замполита.

Часть третья. Депутат «Балтики».

Было это в те годы, когда вся страна пребывала в состоянии живой очереди: молодежь стремилась на БАМ в поисках романтики, ветераны – в спецотделы в ожидании пайков, а члены Политбюро – в Кремлевскую стену, выискивая себе место в кирпичах истории. Те, кому не суждено было попасть ни в одно из этих приличных мест, жили скромно, незаметно растворяясь в толпе возле заводской проходной. Добравшись домой, мягко опускались на диван и, не произнося ни слова, просматривали программу «Время».

Создавалось обманчивое впечатление, что внимание зрителей к этой передаче каким-то образом влияло на происходящее на экране.

Регламентация жизни советского человека была доведена до той черты, за которой начинался самый настоящий маразм. К счастью, переступить эту черту мы так и не успели, но долго балансировали на самой грани, испытывая постоянное чувство тревоги за состояние своего разума, подвергавшегося серьезным испытаниям со стороны уже деградировавших руководителей.

Седовласые старцы красовались на экранах телевизоров, звеня наградами за чужие подвиги, прославляя друг друга за достижения, к которым не имели ни малейшего отношения, переписывая под себя историю и присваивая себе великую Победу.

Народ молча сидел у голубых экранов, наблюдая за всенародным ликованием на грани сексуального возбуждения и дружными аплодисментами, переходящими в не менее шизофренические овации. А потом прятался с транзисторным приемником под одеяло в поисках потусторонниких голосов, чтобы на следующий день снова верить, одобрять и приветствовать. Делать именно то, что тщательно прописывалось незримым психиатром в качестве чудодейственной микстуры для поправки серьезно пошатнувшегося психического здоровья.

Директива обкома партии: «Выдвинуть кандидатом в депутаты областного совета передового рабочего, ударника Коммунистического труда, беспартийного, русского, уроженца г. Балты…» повергла в шок всё руководство управления флотом. Спущенным сверху параметрам из числа работающих отвечал лишь один человек – машинист Санькин. Работник он был, действительно, неплохой – трудолюбивый, знающий свое дело, но… Достаточно было поднести к его носу бутылочную пробку, как машинист терял человеческий облик, становился полностью неуправляемым и, самое главное, совершенно не контролировал свои поступки. Понятно, что при поддержке обкома можно провести даже кандидатуру шимпанзе, но рано или поздно на коллектив, вырастивший подобного депутата, падет тень его возможных действий. А то, что «действия» будут обязательно, не сомневался никто.

Отговорить обкомовских крючкотворов было невозможно – данные на будущих депутатов утверждены Киевом и такие мелочи, как полная неспособность претендента к выполнению возлагаемых обязанностей, поколебать уже построенный предвыборный монумент не могли.

Собрание по выдвижению в кандидаты проводили на судне. Представитель обкома десять минут рассказывал о замечательных качествах ударника и передовика Санькина. Сидящие с удивлением узнали, что машинист является ярким пропагандистом советского образа жизни, в совершенстве владеет марксистско-ленинским учением и, главное, обладает редкими моральными качествами. Санькин сидел в первом ряду, как именинник.

После представителя обкома, выступила широкая общественность. Члены трудового коллектива подтвердили высокие производственные успехи машиниста, но, совершенно неожиданно, заклеймили позором нравственное состояние Санькина. Наиболее точную характеристику будущему депутату дал орденоносец Гранитов: «Редкий с…ин сын».

После этого аплодисменты не смолкали до самого голосования, которое прошло на редкость успешно и единогласно. Собутыльник кандидата, матрос Качур с вечно красной физиономией стал его доверенным лицом.

В течение двух месяцев кандидат с доверенным лицом, бороздили просторы Балтского района, по избирательному округу которого Санькин и проходил. За неделю до выборов опухшие от речей передовики вернулись на судно, но за сутки до знаменательной даты пришло указание вновь отпустить их в распоряжение областной избирательной комиссии.

Караван работал в Ильичевске и, соратникам пришлось в Одессу добираться пешком, по причине многочасовой задержки в местном кафетерии. Попутки не попадалось, зато на железнодорожном переезде Аккаржа была обнаружена дородная стрелочница, сразу привлекшая к себе внимание пьяного кандидата в депутаты. Стрелочница никак не могла понять, что желания будущего слуги народа подлежат удовлетворению в обязательном порядке. Мнение доверенного лица кандидата было необоснованно проигнорировано на том же основании.

Попытка урезонить политически безграмотную стрелочницу силой завершилась сомнительными криками о помощи, которую и оказали ей случайно проезжавшие мимо бойцы отдельного строительного батальона. Передовики были связаны, загружены в машину и доставлены в транспортную милицию. Стройбатовцы не разобрались в избирательных перипетиях и грубо нарушили стройную картину всенародного волеизъявления.

В полночь в областной избирательной комиссии раздался звонок. Дежурный транспортной милиции сообщил о задержании кандидата в депутаты Санькина и его доверенного лица за попытку изнасилования стрелочницы Митяйко. Вопрос ареста мог решиться только с разрешения самой избирательной комиссии.

На судно срочно прибыла делегация обкома. К половине второго заспанная команда единогласно отозвала своего кандидата, а к трем часам ночи в трубопроводном цехе судоремонтного завода № 1 выдвинули нового – русского победителя, передовика из Балты. Районная типография успела к утру отпечатать новые бюллетени, которые законопослушные 99,9 % от общего числа избирателей благополучно донесли до урн в порыве искреннего и совершенно тайного голосования.

А стрелочница Митяйко так замуж и не вышла. Проезжай в тот злополучный вечер представители других родов войск, например, ракетчики, может и не лишилась бы бедная женщина малой толики радости, ниспосланной ей предвыборной коллизией. Да и нашим «героям» пришлось бы сидеть лет на пять поменьше.

Байка десятая. ФАРМАЗОН ДАЛЬНЕГО ПЛАВАНИЯ.

«ФАРМАЗОН – аферист, продающий.

Стеклянные подделки вместо бриллиантов».

Из словаря уголовного мира.

Часть первая. Предприимчивый финн.

Григорий Степанович Рахивялли по паспорту числился финном.

Старожилы крымского городка Алушты, где родился маленький Гриша, помнят лишь одного финна, побывавшего в их краях – старшего оперуполномоченного НКВД, присланного из Москвы. Появился он внезапно, пробыл – совсем недолго и пропал… Ранним утром, едва пробудившийся город обнаружил исчезновение не только прикомандированного финна, но и нескольких десятков тысяч крымских татар, населявших старые кварталы: во дворах продолжали лаять собаки, кудахтать куры, сохнуть белье, но кормить голодных животных и снимать с веревок шаровары, было уже некому. Единственным живым человеком, оставшимся в татарской слободке, был небритый красноармеец, занявший на минарете вакантное место муэтдина. Призывать к молитве было некого по причине полного отсутствия правоверных. Тем не менее, красноармеец периодически осматривал опустевшие улочки сквозь прицел станкового пулемета, ласково взирающего на мирный город с божественной высоты, и нецензурно выражался по причине отсутствия смены. Произнесенные тихим шепотом слова громко разносились по городу, доводя до сведения граждан о приходе новой веры.

Населять опустевшие дома начали дня через три. Первой ордер получила дежурная местной гостиницы Белякова. Добротный дом с садом и сараем на три коровьих места принял ее под фамилией Рахивялли, законной жены залетного чекиста. Тощий финн в этих местах больше не объявлялся, но, судя по интенсивности заселения пустынных районов Казахстана, его таланты нашли применение во многих уголках нашей необъятной Родины. Через девять месяцев после появления в городе вездесущего финна, в доме Рахивялли раздался громкий крик маленького Гриши. Кто знает, сколько еще финских мальчиков и девочек начали сознательную жизнь в чужих домах, ожидая возвращения вечно командированного отца.

Редкая фамилия стала единственным наследством, полученным Гришей от родителя. Материально-воспитательные заботы были возложены исключительно на мать. Она проявила себя человеком постоянным настолько, что появившиеся вскоре брат и сестра тоже оказались Степановичами, правда с разными фамилиями.

Таким образом, Гриша был единственным финном не только в городе, но и в семье.

Попытка поступления в военно-морское училище закончилась полным провалом – финнов под воду пускать никто не собирался, несмотря на пролетарское происхождение. По мнению начальника Секретной части училища Тойво Тойвовича Тотсена, в крови прибалтов преобладали неистребимые гены шпионажа и диверсии. Конечно, полковнику Тотсену было виднее, тем более что по паспорту числился он самым настоящим белорусом. И даже пребывание Гришиной мамы на должности директора гостиницы, не смогло поколебать злобного «бульбаша».

То, что помешало в Севастополе – выстрелило в Одессе. Такой редкой национальности, как финн, в Одесской мореходке никогда не водилось, и курсант Рахивялли прикрыл своим телом графу «малые народности».

Учеба протекала на редкость успешно. За неполных два года Грише удалось осилить пять курсов мореходки, сдавая предметы направо и налево экстерном. Гениальность будущего флотоводца заключалась в планомерном перетекании денежных знаков из его карманов, в карманы требовательных педагогов.

Присланные заботливой мамашей купюры, тщательно переписывались по номерам и учебным дисциплинам. Это делалось на всякий случай, и когда тот наступил, нашему герою было о чем общаться со следователем.

Кафедры мореходки пустели прямо пропорционально Гришиному раскаянию, в чистосердечности которого не сомневался никто, даже прокурор. Лишь один участник аферы оставался вне подозрений – зам. декана. Не мог же Гриша отвлекать этого честного и порядочного педагога от работы над дипломом студента Рахивялли. Окончив училище с дипломом штурмана, Гриша благополучно отбыл в родную Алушту. Срок «три года условно» не давал возможности плавать дальше портового мола, но и не подразумевал длительного путешествия в места пребывания горячо любимых педагогов.

В отделе кадров местного управления гидромеханизации, не без материнской заботы, обнаружилось единственное место, полностью соответствующее Гришиным желаниям и возможностям. Должность капитана-наставника, не требовала выходить в открытое море, нести материальную ответственность, но предоставляла возможность широко раскрыться талантам молодого финна.

В Одессе Гриша понял – если поделится купюрами с другим гражданином, то возникает искреннее стремление последнего к решению насущных проблем первого. Побывав в шкуре дающего, Рахивялли решил на новом месте попробовать себя в другой, не менее интересной роли.

Ни одно назначение капитана, старпома и даже штурмана не промелькнуло мимо столика местного ресторана, а так как текучесть кадров была чрезвычайно высока, то заветный столик заказывался почти ежедневно. Три года, отведенных Родиной на полное исправление, промелькнули насыщенно и легко. Гриша постепенно перевоплощался в солидного Григория Степановича, человека с большими возможностями.

Первым сигналом об опасности, так и не услышанным Гришей, стал случай со старпомом Михелевым, которому основательно надоели ресторанные поборы капитана-наставника. Выслушав в очередной раз приевшиеся тосты финна, Михелев покинул ресторан, оставив на столе сверток. Ничего не подозревающий Гриша, не дождавшись старпома, поинтересовался содержимым пакета. Сто двадцать четыре рубля семьдесят две копейки мелкой монетой по 2 копейки каждая полностью соответствовали принесенному официанткой счету. Пересчет наличности занял несколько часов и вызвал искреннее возмущение работников общепита, выраженное в донесении внештатного сотрудника ОБХСС о странном расчете некогда солидного клиента. Сигнал был услышан, и делу дали официальный ход.

Собрание трудового коллектива управления рекомендовало исключить Г.С.Рахивялли из ДОСААФ, так как нигде больше членом он не числился. Исключение Григорий перенес стойко, пообещав совершать походы на предприятия общественного питания только в качестве народного контролера. Собрание пошло навстречу искренне раскаявшемуся и рекомендовало в районный комитет народного контроля.

Получив заветное удостоверение, Григорий вышел на тропу войны с прихлебателями и паразитами. Освобождая тело советского общества от мелких вредителей, контроллер Рахивялли не забывал и о своих скромных интересах. Делал он это настолько упорно, что приход в ОБХСС ветерана торговли Губоревича вызвал удивление всего состава отдела. За Губоревичем безрезультатно «ходили» десять лет. Ни одного нарушения выявлено не было. Семен Михайлович пришел сам, без посторонней помощи, и сдался: «Где вы нашли такого жадного финна?!!».

Последнее время контролер Рахивялли требовал с него гораздо больше, чем давала пена в его пивном ларьке. Губоревич понял, что терять ему нечего, и собрал котомку. Технология разведения пива водой была доведена стариком до такого совершенства, что чистосердечное признание не подтверждалось ни документально, ни следственным экспериментом. Прокурор растерялся настолько, что ветерану торговли дали полтора года за незаконное ношение ордена «Знак почета», купленного за десять рублей у спившегося передовика.

Новое собрание трудового коллектива было не менее беспощадным, чем прежнее. Гришу решительно заклеймили позором, беспощадно исключили из народного контроля и срочно отобрали заветное удостоверение. В качестве наказания он был взят на поруки с отбыванием исправительного срока на плавкране. Но уже в качестве помощника капитана.

Между прочим, другого финна в городе Алушта, так и не появилось. То ли южный климат не соответствовал северному темпераменту, то ли в министерстве внутренних дел закончились старшие оперуполномоченные.

Часть вторая. Сладка ягода.

Если вы спросите, кто выращивает самую вкусную клубнику, то даже последний алуштинский босяк твердо скажет – седой Дато.

Пенсионер Дато Джагилая был из той редкой породы людей, которые не только любят, но и чувствуют землю. Она отвечала ему взаимностью и давала такие урожаи, что видавшие виды огородники поражались обилию плодов на тщательно ухоженных грядках. В свои восемьдесят лет старик обрабатывал пять участков клубники, причем четыре – располагались далеко за городом. Каждый день его согнутая спина всплывала то над одним, то над другим участком. Конечно, внуки помогали ему, но…

Только старший сын, умерший год назад, мог разделить со стариком радость общения с землей, и теперь он с горечью наблюдал, как отбывали внуки трудовую повинность. Молодые руки работали быстро, умело, но, не вкладывая самого главного – душу. Обычные горожане – спортсмены, нефтяники, милиционеры неоднократно пытались убедить деда бросить эту тяжелую ношу, но седой Дато категорически возражал:

– Эта клубника вывела всех вас в люди. Бегайте, свистите, химичьте себе на здоровье, – и зло добавлял, – А мне не мешайте заниматься делом…

На базаре Дато сам не торговал и жене с невестками не позволял: «Не позорьте семью». Почему реализация собственного труда считалась позором, так и осталась загадкой. Весь урожай сдавался в местную потребкооперацию за полцены и моментально распределялся между санаториями.

Лучшую клубнику Дато выращивал на участке возле своего дома. Утром и вечером, ежедневно приходил он сюда с ведром воды и чашкой. Утром и вечером каждый куст получал ровно по чашке – вода лилась точно под корень, не тревожа листья. Набирая чашку, Дато выпрямлялся во весь рост и снова сгибался над следующим кустом. Это напоминало странную молитву, которую старик ежедневно приносил земле-кормилице.

Клубника, выращенная на этом участке, никогда не продавалась. Ее раздавали детям, внукам и соседям. Крупные сочные ягоды радовали всех, особенно старого Дато…

Однажды ранним утром, когда Дато с ведром и чашкой вышел на участок, то, к своему удивлению, обнаружил непрошенных гостей. Их было трое. Воров они не напоминали, напротив, деловито носились по клубнике с теодолитом и что-то записывали.

Уважение к представителям власти Дато прививал детям и внукам годами. Сам он верил, что плохого человека никогда на должность не поставят, и если двое в спецовках, а один в костюме топчут его клубнику, то на это у них есть специальная бумага.

Бумага у старшего действительно была. Как положено, с подписью и печатью. Правда, печать особой разборчивостью не отличалась, но четкие контуры по краям и снопасто-молоткастый герб по центру рассеяли все сомнения. В бумаге говорилось, что через участок Дато пройдет новая высоковольтная линия и город получит устойчивое электроснабжение.

Почему это должно происходить именно через клубничные грядки Дато, в бумаге не говорилось ничего, но в плане был вычерчен участок и даже написана фамилия – Джагилая. Старший оказался человеком общительным, дружелюбным и с радостью согласился пообедать со стариком.

После того, как работники с теодолитом покинули клубнику, гость и Дато приступили к трапезе. К традиционному кавказскому гостеприимству прибавилось желание сильнее понравиться гостю – стол ломился от овощей и фруктов, на мангале жарился молодой барашек, а в бокалах плескалось старое вино.

Гостя звали – Гриша. Он не скрывал, что гостеприимный старик ему нравится и, как человек порядочный, он сделает все, чтобы сохранить клубнику. Но руководство может с его доводами не согласиться, поэтому без приличной взятки не обойтись.

Старик знал, что давать взятку нельзя – за это могут и посадить, но желание сохранить годами взлелеянную клубнику побороло врожденное законопослушание. Тяжело вздохнув, старый Дато согласился. Сколько стоит электрическое начальство, не знали ни Гриша, ни Дато. Но Гриша обещал уточнить до следующей встречи, которую назначили через неделю.

Седой Дато понимал, что энергетика – дело чрезвычайно дорогое и его скромными сбережениями на черный день может не ограничиться. Пришлось собрать семейный совет и вместе с внуками спасать клубнику.

Выяснив причину собрания, внуки переглянулись и в один голос дали слово помочь в этом трудном деле, но только при том условии, что старик оставит четыре участка за городом. Находясь в безвыходном положении, старик вынужден был согласиться.

Внуки, к тому времени уже были солидными людьми. Один заведовал местным спорткомитетом, другой распределял милицейские кадры, третий учился в институте. Они согласились не только найти деньги, но и участвовать в передаче взятки.

Через неделю Гриша вновь посетил дом седого Дато. На этот раз его встречала вся многочисленная семья.

– Знакомься дорогой! Это мои внуки – пришли помочь старику, – произнес Дато, – говори, не стесняйся – все свои!

Гриша колебался недолго. После литрового рога красного вина доверие ко всем присутствующим надежно устоялось. Цифра, названная им, была астрономической ровно на столько, чтобы не обидеть многочисленных родственников и дать возможность всем присутствующим принять посильное участие в благородном деле спасения клубничного участка.

– Ладно, – сказал внук-студент, – пиши расписку. Деньги сейчас привезут.

Он протянул Грише листок бумаги и ручку. Листок был чист, но на обратной стороне имелась запись и даже стояла круглая печать. Гриша занервничал и совершенно случайно уронил листок, упавший текстом кверху. Это был ответ начальника Горэнерго пенсионеру Джагилая. В письме говорилось о том, что никакая ЛЭП через клубнику не планируется, никакой Гриша в его системе не работает и никаких взяток для себя он не требует.

– Спасите, убивают, – неожиданно закричал «электрификатор» и бросился бежать.

Ровно пять километров до здания городской прокуратуры преследовали его рассвирепевшие внуки, периодически настигая беглеца и напоминая о славной спортивной молодости. Гриша на своей шкуре ощутил, что спортивные достижения братьев Джагилая в боксе завоеваны в честной бескомпромиссной борьбе. Скромный третий разряд по бегу, случайно полученный им еще в Одессе, явно не плясал, но усиленный страхом перед кулаками внуков Дато, позволял бежать с превышением если не мирового, то, во всяком случае, всесоюзного рекордов.

Добежав до прокуратуры, Гриша бросился в объятия к милицейскому майору. Взглянув милиционеру в лицо, Григорий потерял сознание. Дело в том, что лицо майора Джагилая настолько напоминало одноименную часть тела Джагилая-боксера, что сравнивать силу удара их кулаков не было ни сил, ни желания.

Чистосердечное признание задержанного Г.С.Рахивялли было написано без малейшего давления со стороны следователя. Когда Гришина рука уставала каяться, в кабинет заходил один из братьев, и жизнеописание продолжалась с удвоенной энергией и скоростью при улучшенной каллиграфии. Выяснилось, что взятые с плавкрана матросы выполняли распоряжение старпома, не зная о цели замеров, а теодолит был одолжен на время у знакомого прораба.

Амнистия в честь приезда президента Финляндии в Москву, вернула Гришу к уже знакомым трем годам условно. Довольны были и братья Джагилая, заставившие упрямого деда сдержать слово, бросить загородные участки и тем самым сберечь здоровье…

А старый Дато все равно умер. И сделал это с улыбкой на том самом поле, которое так приглянулось «электрификаторам». Он улыбался яркому солнцу, безоблачному небу и налитым ягодам, скорбно склонившим свои клубничные головы над его уставшим телом.

ИЗ ЖУРНАЛА ПРИЕМА ПО ЛИЧНЫМ ВОПРОСАМ.

«Директору пивзавода им. Твардовского,

Тов. Дрыне М.П.

Уважаемый Михаил Петрович!

Доводим до Вашего сведения, что работник пивзавода гр-н Рахивялли Г.С. проник в Алуштинский горком КПСС под видом сотрудника радиоузла. Войдя в кабинет Первого секретаря, вышеуказанный гражданин интересовался состоянием электрических розеток, куда и подключил магнитофон «Днепр-2». В течение двух часов гр-н Рахивялли Г.С. третировал секретаря райкома записями детского плача, утверждая, что это его дети плачут от голода в связи с заниженной заработной платой на Вашем предприятии. При помощи сотрудников милиции, хулиган был выпровожен из здания горкома партии.

Просим принять меры по предотвращению подобных выходок со стороны Вашего работника, в связи с его прямой угрозой обратиться лично к тов. Косыгину. Необходимо учесть принадлежность гр-на Рахивялли Г.С. к малочисленным народам Севера и вероятность его жалоб в Совет национальностей Верховного Совета СССР.

С уважением,

Второй секретарь горкома КПСС.

С.Л.Гвоздя».

«Второму секретарю Алуштинского горкома КПСС.

Тов. Гвозде С.Л.

Уважаемый Сергей Леонидович!

Довожу до Вашего сведения, что работающий на нашем пивзаводе гр-н Рахивялли Г.С. проник в кабинет бывшего директора нашего предприятия гр-на Дрыни М.П. инкогнито и поднял вопрос о немедленном закрытии пивзавода им. Твардовского по причине многочисленных нарушений технологии переработки хмеля и пересортицы ячменя.

Естественная реакция бывшего директора гр-на Дрыни М.П. выразилась во взятке, переданной г-ну Рахивялли Г.С. в размере 700 рублей. Средства на взятку были взяты из подотчетного фонда закупки пивного хмеля и на момент ревизии погашены не были. В настоящее время гр-н Дрыня М.П. пребывает в следственном изоляторе, а Рахивялли Г.С. пишет в Красном уголке открытое письмо Президенту Финляндии г-ну У.К.Кекконену о притеснениях лиц финской национальности в ряде районов СССР.

Просим содействовать в немедленной отправке гр-на Рахивялли Г.С. на историческую Родину в районы Крайнего Севера вместе с голодающей семьей, по причине возможного конфликта с дружественным нам северным соседом.

С уважением,

И.О. директора пивзавода им. Твардовского.

П.П.Злыдня».

Байка одиннадцатая. ПОЛНЫЙ АДМИРАЛ.

Время текло неумолимо, и многоопытный Лев Наумович Берембойм уступил место начальника каравана еще совсем молодому, но подающему большие надежды Михаилу Семеновичу Штейну. Родом Миша, как и его предшественник, был из Балты. Этот тихий провинциальный городок поставлял флоту не просто квалифицированных специалистов, а людей, которые знали своё дело, любили его и, как говориться, жили работой. Теперь их назвали бы трудоголиками, а тогда просто – чудаками.

Михаил Семенович Штейн отличался фантастической трудоспособностью. Никакие мысли, кроме связанных с производством, не приходили в его беспокойную голову. От постоянного умственного напряжения лоб Михаила Семеновича сильно увеличился, а так как размер форменной фуражки не изменился, то происходило все это за счет некогда кудрявой шевелюры. С годами голова светлела в прямом и переносном смысле. Супруга Михаила Семеновича – высокая, интересная женщина с романтичным именем Белла Яковлевна устала бороться с вечно озабоченным мужем и воспринимала происходящее спокойно, как может реагировать человек на снег, дождь, град или другие природные катаклизмы.

Часть первая. Вдоль по матушке, по Волге…

Было это в то время, когда строительству народнохозяйственных объектов придавался политический статус. Каждая пятая стройка становилась ударной комсомольской и на смену жизнерадостных обитателей сталинских ГУЛАГОВ пришла не менее счастливая хрущевская молодежь. Бесплатный труд политкаторжан был тщательно просчитан с учетом питания, проживания, содержания охраны и собачек. Выяснилось, что за эти деньги, приправленные высокими идеалами, райком комсомола может (должен, обязан) найти (уговорить, заставить) добровольцев. Уставшая отбиваться молодежь направлялась в места дикие, а потому – крайне необходимые. Т. е. туда, где, по мнению партии, должна начинаться романтика. Вы спросите, причем тут Миша Штейн?

Действительно, к романтике он не имел никакого отношения – ему не пришлось корчевать сибирские кедры, вгрызаться в вечную мерзлоту и нежиться в целинных казахских степях. Но… Партия приняла решение, министерство получило бумагу, трест доложил о полной готовности, а управление флотом издало приказ о назначении М.С.Штейна начальником специальной группы судов, направляемых для технического обеспечения комсомольской стройки – Волго-Балтийского судоходного канала. Кроме приказа, Мише выдали новенькую морскую форму, фуражку с кокардой и две картонные коробки со значками «Ветеран флота» для награждения передовиков и поднятия духа прочих отчаявшихся. Значков хватило бы лет на десять, чего никак нельзя сказать о прочем снабжении. Что делать дальше Миша Штейн не знал и задал этот вопрос начальнику управления флотом.

– Ты человек грамотный, – многозначительно сказал начальник, – Тебя чему в техникуме учили?… Вот и действуй согласно реальной обстановке!

Как без топлива, продуктов и воды действовать в реальной обстановке в техникуме не учили. Не знал этого и сам начальник, но министерство не выделило на отправку каравана ни копейки – финансирование должно было начаться лишь по приходу каравана на объект. Тогда инициативу взяла в руки партия – райком, горком и обком так напирали на всенародное значение предстоящей работы, что сохранить партийные билеты в условиях тотального ликования было не реально. Собрав с миру по нитке, т. е. отобрав последнее с других судов, караван был поспешно отправлен навстречу судьбе.

Из Одессы выходили в полном молчании. Присланный райкомом духовой оркестр играл вальс «Амурские волны», пока будущие первопроходцы Волго-Балта не скрылись за горизонтом. Стоящий на причале начальник управления, в общем-то, человек не злой, даже вытер случайно набежавшую слезу и облегченно перекрестился.

Тем временем караван шёл в неизвестность – топлива, пресной воды и продуктов питания хватало только на прохождение Волго-Донского канала. Путем тщательной экономии, скудные запасы топлива можно было растянуть подольше, чего нельзя сказать о хлебе насущном. Уже на подходе к Цимлянскому водохранилищу, повар затрубил тревогу – в баталерке, кроме потустороннего холода, ничего не было. Решением месткома все личные запасы продуктов были снесены на камбуз, где в ходе торжественного прощального ужина, коллектив окончательно простился с пищей.

Дикие кочевники, гонимые голодом, научились питаться всем, что только попадало под руку – в ход шли все виды животных, насекомых и даже растений. К сожалению, этих деликатесов на судне не было уже и в помине. Грызунов истребили бдительные портовые санитары, а корабельные тараканы сами разбежались в предчувствие голодомора.

Попытки ловли рыбы закончились полнейшим фиаско – вместо мифического донского рыбца на крючках зависала традиционная морская тюлька. Причем, настолько мелкая, что для обеда экипажа её необходимо было ловить лет десять артелью человек в сорок.

Юный начальник каравана предпочитал на палубу не выходить. Кто знает, может, и он найдет достойное место в поваренной книге какого-нибудь машиниста. Такая перспектива явно не входила в планы Михаила и после серьезных раздумий созрело оригинальное, хотя и несколько авантюрное решение.

На ближайшей стоянке от основной массы голодающих отделились семеро молодых людей в тщательно отутюженной форме. Каждый из разведчиков имел ограниченные средства на представительские расходы и предписание руководителям малых волжских пристаней оказывать содействие приближающейся к ним эскадре. Подпись под документом была не разборчива, зато должность – командующий эскадрой Черноморского технического флота, усиленная большой круглой печатью говорила о многом.

Команда провела глазами семерку храбрецов и потуже затянула пояса в предвкушении сытых обедов, которые не преминули напомнить о себе уже на следующей пристани. Чувство безысходности не покидало всех вплоть до 13 шлюза в плотине Карповского водохранилища. На причале пристани Ильевка наших путешественников ожидал сюрприз в виде духового оркестра, запаса продуктов, питьевой воды и почти трезвого начальника пристани. Оркестр исполнил уже знакомый вальс «Амурские волны» как-то неуверенно – музыканты изрядно напрактиковались в минорных композициях на местном погосте и столь бравурное произведение, как вальс, казалось им крайне нелепым. Эскадра бросила якоря и командующий, как вы догадались, Миша Штейн на шлюпке направился к берегу. Едва его нога коснулась деревянного помоста причала, как весь личный состав пристани во главе с начальником взял во фронт, отдал честь и дружно прокричал:

– Здравия желаем!!!

Столь бурное приветствие с берега вызвало искренний восторг команды флагманского корабля, т. е. землечерпалки. Ответное «УРА!!!» утонуло в бескрайних волжских просторах. С берега замахали платками и картузами, что намекало на приближение обеда. Непосвященным волгарям караван издалека казался мощнейшей военной эскадрой, а от странных бесформенных линий «флагмана» и вовсе веяло чем-то таинственным и страшным.

– Дядя, это новый ракетный крейсер? – спросил конопатый пионер с большим букетом ромашек.

– Да, мальчик, – согласился с ним «адмирал» Штейн и многозначительно добавил, – но говорить об этом ещё рано…

Чтобы сдержать смущение, Миша крепко обнял и расцеловал начальника пристани Федулькина. Аромат, исходящий от волжского старожила, вовсе не скрывал его пристрастия к спиртосодержащим жидкостям самодеятельного производства. В сочетании с кислыми щами, это составляло немыслимый по силе духа букет. Остальные работники пристани благоухали аналогично, но содержание в их рационе пищевых добавок было значительно ниже.

Благодарный оказанным приёмом «адмирал» растрогался так сильно, что снял со своей груди большой орден и приколол его к кителю начальника пристани. Когда-то Федулькин служил на Черноморском флоте машинистом и теперь на его груди засверкал осколок ушедшей молодости с лаконичной надписью: «Ветеран технического флота».

Естественно, что после этого со скромной пристани Ильевка на борт «ракетоносца» перекочевали все запасы съестного. Приняв на борт изрядно потеплевшего на банкете «адмирала» и трижды прогудев на прощанье счастливым аборигенам, жующая эскадра снялась с якоря и уверенно направилась к следующей пристани. Орденоносный Федулькин ещё долго глядел ей вслед, прижимая к груди гарантийное письмо на продовольствие, подписанное самим «адмиралом» Штейном.

«Эхо» ильевского награждения теперь неслось впереди каравана, да и посланные вперед разведчики действовали четко и слажено. В надежде заполучить орден, начальники небольших волжских пристаней делились последним. Авторитет начальника каравана в глазах подчиненных рос день ото дня, как, впрочем, и долги управления флотом перед никому неизвестными поставщиками. В большие порты караван заходить не решался, но количество пристаней не выдерживало сравнения с имеющимся запасом значков и путешествие черноморцев по Волго – Дону напоминало профсоюзный круиз с усиленным питанием.

Если бы на судне находился квалифицированный экскурсовод, то рассказ его был бы чрезвычайно живописен:

«У самой воды, виднеются остатки старого, перенесенного наверх поселения Нижний Чир, известного своими макаронными и хлебобулочными изделиями. Хутор Плесовский и станица Суворовская также расположены на новом месте, но ничем особенным, кроме квашеной капусты, не выделяются. Несколько ниже, на берегу залива, образованного устьем Курмоярского Аксая, стоит станица Красноярская. В ее большом рыбопитомнике выводятся ценные породы рыб, например знаменитая донская белуга, достигающая нескольких метров длины, в чем и убедились лично руководители каравана. У 12-го шлюза расположился поселок Мариновка, богатый картошкой, телятиной и двухэтажными домами. В самой верхней части Карповского водохранилища много живописных заливчиков с зарослями камыша и островов, обеспеченных запасами воблы и рыбца. От Цимлянского моря Карповское водохранилище отделено четырехкилометровой бетонной плотиной, в которую встроена мощная насосная станция с великолепными хранилищами топливного мазута…».

Река Волга оказалась настолько богата малыми пристанями и большими простаками, что уже на траверсе Саратова суда едва держались на воде от переполнения ценными запасами. Услугами разведчиков пользовались теперь крайне редко – для пополнения ежедневного рациона прибрежными деликатесами. Дальнейший путь проходил уже без задержек, оркестров и праздничных приветствий.

А на причалах волжских пристаней еще долго стояли с хлебом-солью претенденты на значок черноморского ветерана, уныло глядя на проплывающие мимо них орденам.

Часть вторая. Саратовский «Упырь».

«Срочно. Одесса. Управление флотом.

По вашей разнарядке прибыло 17 штырей,

Оказавшихся некомплектными. 10 штырей.

Сдано в ремонт, семь – на склад. Принимаю.

Меры для быстрого ремонта. С властями.

Решаю вопрос передачи штырей со склада.

На караван для детального обсуждения.

Начальник каравана М.С.Штейн».

Из радиограммы.

Радиограмма подобного содержания вызвала в управлении флотом по меньшей степени недоумение. Михаила Семеновича Штейна шутником никто не считал, напротив, он производил впечатление человека серьезного и деловитого. Всё сходилось к тому, что начальник каравана серьёзно заболел. Обычно болезни такого рода случались на флоте по причине неумеренного потребления «по случаю».

Случаи бывали чрезвычайно разные. Амплитуда случайных колебаний достигала невероятных величин, находясь между днём рождением ребенка (любовницы, жены, собаки) и полным разделом имущества, разводом и героической гибелью несчастного животного. Последнее событие обычно сопровождалось глубоким трауром, а значит, скорбящий хозяин не имел никакого морального права покинуть застолье в течение нескольких дней. Как принято, несчастного тут же окружали самые близкие друзья, желающие поддержать его в тяжелую минуту, т. е. испить до дна эту непосильную утрату. Обычно, траурные церемонии заканчивались коллективной дракой и последующим разбирательством на общем собрании. Если же мордобой почему-то не складывался, пили тихо до белой горячки как самого страждущего, так и не менее опечаленной группы товарищей. Лечение проходило так же незаметно, как и само заболевание. Участники недавней панихиды отправлялись в непродолжительный отпуск за свой счет, чтобы не портить показатели и в домашних условиях отловить всех имеющихся у них чертей под пристальным вниманием жены и осуждающие взгляды соседей.

Конечно, такое оправдание могло внести в ряды взволнованных коллег относительное спокойствие, но… Михаил Семенович Штейн пил настолько мало, что всё, о чём вы узнали выше – к нему совершенно не относилось. Таким образом, заинтригованный странной радиограммой коллектив несколько суток пребывал в полнейшем неведении. На все призывы руководства уточнить ситуацию, караванный радист отвечал уклончиво и маловыразительно. Лишь на четвертые сутки в управление поступила срочная депеша, раскрывшая создавшуюся ситуацию с самой невероятной стороны.

Караван работал на ударной комсомольской стройке – Саратовской ГРЭС и все, кто находился на борту, становились ее участниками. Благодаря этому, Одесский горком партии перевыполнил план по добровольцам. Перед первым секретарём явно замаячила перспектива дальнейшего роста, и на караван отправили семнадцать курсантов во главе с начальником мореходной школы. Первый выход на берег они отметили коллективной дракой на танцплощадке с местными кавалерами, в результате которой десять участников комсомольской стройки оказались в больнице, а семеро – на нарах.

Когда известие о драке, наконец, достигло каравана, на берег десантировалась представительная делегация руководителей во главе с начальником каравана М.С.Штейном. Его сопровождали не менее ответственные лица: начальник мореходной школы, замполит и представитель судовой общественности – до неприличия трезвый кочегар-орденоносец Гранитов. Отдав перед отбытием известную радиограмму, Михаил Семенович поспешил оказать помощь юному поколению первостроителей. Все, включая Гранитова, надели новую парадную форму, на которой гордо красовались уже знакомые нам значки «Ветеран технического флота» и орден кочегара.

К сожалению, так широко представленный иконостас местных стражей порядка не убедил, напротив, разбудил доселе дремлющие чувства местного патриотизма. Мало того, что набили физиономии славным представителям передовой местной молодёжи, так ещё какие-то сомнительные личности бьют себя в грудь и требуют освободить с таким трудом отловленных хулиганов. Всё это происходило в субботу и в преддверии выходного дня райотдел жил странной жизнью – заправляли всем сержанты, а из трезвых офицеров был в наличии лишь один старший лейтенант, который мирно дремал в своём кабинете. Необоснованные требования вызвать старшего по званию неблагоприятно повлияли на размеренное течение сна.

Любому существу неприятно, когда его будят. Тем более, советскому человеку, волею судьбы наделенному некоторой властью. Первое, что сделал наш старший лейтенант, – это тщательно изучил все удостоверения пришедших наглецов. Документы были, в общем-то, в порядке, но…

Морская форма этой явно криминальной троицы не могла ввести в заблуждение столь опытного сыскаря. За его широкой спиной были пять лет беспорочной службы, двадцать нераскрытых дел и семья из шести человек. Глядя на странные физиономии пришельцев, старший лейтенант безошибочно определил паханов задержанного вечером молодняка.

По привычке рука потянулась к списку лиц, находящихся в розыске. Радость открытия заполнила его воображение – имя-отчество, возраст и данные так называемого начальника каравана полностью совпадали с разыскиваемым не первый год бандитом по кличке Мишка Упырь. На нём висело столько статей Уголовного кодекса, что старший лейтенант зажмурился от блеска звезд долгожданных капитанских погон. Открыв глаза, он обнаружил, что блеск не исчез, но звезды слились в одну, гораздо более крупную – майорскую. Такого случая упускать было нельзя, и он, как истинный волгарь, беспощадно ударяя букву «О» в каждом слове, произнёс:

– Этот лысый упырь с заточкой у них за главного. Оформляй по полной программе.

Исполнительный сержант тут же внес в протокол кличку задержанного – Мишка Упырь и законопослушный Михаил Семенович Штейн автоматически превратился в известного авторитета с липовыми документами, неизвестным прошлым и не менее загадочным будущим. Неизвестный металлический предмет (заостренное зубило для дефектации черпаков), извлеченный из кармана его пиджака, был идентифицирован, как воровская заточка, и приобщен к делу в качестве вещественного доказательства. Пока Михаила Семеновича со товарищами вели по коридору, тюремная почта оповестила обитателей Саратовского ДОПРа (Дома предварительного заключения, который вам, нынешним, известен, как КПЗ) о прибытии действительного вора в законе Упыря с группой сопровождающих его лиц.

В уютной камере, по-местному – «хате», липового «авторитета» ждала престижная койка у окна, большая кружка чифиря и всеобщее любопытство. Немногие из обитающих здесь правонарушителей сталкивались с таким известным в преступной среде человеком, как Упырь. Но пораженный происходящими с ним метаморфозами Михаил Семенович оказался человеком крайне неразговорчивым. На удивление всем, он наотрез отказался от предложенного напитка, вкратце повторил сокамерникам историю своего задержания и улегся спать. Пораженные таким поведением бродяги моментально затихли, оберегая сон уважаемого человека. Подобной тишины Саратовский ДОПР не знал со дня постройки.

Михаил Семенович тоже впервые за последний год спал в такой тишине. На судне ни днём, ни ночью не умолкал лязг черпаков, крики вахтенных и прочий шум. Укрыться от такого счастья в каюте было невозможно, начкар страдал хроническим недосыпанием и только здесь, в сырой тюремной камере ощутил истинную благодать. Он спал несколько суток крепким богатырским сном, оберегаемый преданными «шестерками». Ему снилась родная Балта, гуси на берегу Дуная и Белла Яковлевна, почему-то заваривающая чифирь.

Разбудили его только в понедельник. Ранним утром начальник райотдела милиции разобрался в оперативной обстановке и Михаил Семенович вышел на свободу с чистой совестью. В качестве компенсации за доставленные неудобства были отпущены и семеро провинившихся штырей – участников драки.

Сопровождал группу недавних заключенных всё тот же старший лейтенант. Звездная болезнь исчезла бесследно, и теперь он заискивал перед тов. Штейном, прошедшем благодаря его несусветной глупости нелегкий путь от интеллигента в шляпе до авторитета в законе.

Конечно, Михаил Семенович опера простил, но только при одном условии – тот лично передаст от него продуктовую посылку гостеприимным сокамерникам. Задание старший лейтенант выполнил в тот же день, чем удивил весь Саратовский ДОПР, по которому до сих пор гуляют легенды о сидевшем здесь Упыре: «на нарах гнил, от ментов терпел, а про братву не забывал». Камеру № 12, в которой столь легендарное событие произошло, прозвали – Михайловским равелином. В честь Михаила Семеновича Штейна, бывшего «авторитета».

Часть третья. Официальный приём.

«Разрежьте авокадо вдоль на две половины.

В отдельной посуде приготовьте пюре из.

Мякоти авокадо и смешайте с оставшимися.

Ингредиентами. Каждую порцию положите.

На отдельную тарелку, украсьте кусочками.

Оливок и подайте к столу».

Из «Книги о вкусной и здоровой пище» 1951 г.

Было это в те годы, когда экипажи советских судов были переведены на трехразовое питание и лишь на техническом флоте продолжали кормить людей традиционно обед. Завтрак и ужин в рационе моряков предусмотрены не были – умные головы министерства считали, что находящийся вблизи берега работник может позавтракать и поужинать дома. Тот факт, что караван работает, например, в Новороссийске, а семья моряка проживает в Одессе, при этом никак не учитывался. Природа человеческого организма требовала своё, и члены экипажа питались взятыми в долг у артельщика продуктами. Конечно, и без того низкая заработная плата сокращалась процентов на семьдесят, но никакие письма в главк не могли поколебать годами устоявшейся бюрократической рутины.

Шанс кардинально поправить положение с питанием появился, в период строительства Волжской ГРЭС, когда представительная делегация во главе с министром удостоила этот ударно-комсомольский объект своим посещением. О том, что на караван прибывает сам министр, настигла вездесущего Михаила Семеновича Штейна на одном ответственном совещании. Мгновенно сориентировавшись, он отпросился ввиду резкого недомогания и отбыл на судно. Срочная радиограмма в управление флотом гласила: «Ожидаем прибытия министра тчк уточните перечень интересующих вопросов тчк ответ срочно зпт Штейн».

Так сложилось, что Михаила Семеновича, сумевшего провести караван от Чёрного до Балтийского моря, направляли на самые ответственные объекты – ударные комсомольские стройки. Если бы рядом с прославленным космодромом «Байконур» протекала хоть какая-нибудь лужа, то посредине неё обязательно трудился всем известный земснаряд с тов. Штейном на борту. К этому времени он стал выдающимся специалистом по согласованию действий вверенного ему каравана со строительными подразделениями, местными органами власти и – доставшим всех штабом ударной комсомольской стройки.

В штабе самозабвенно трудились перезревшие комсомольские и до конца вызревшие партийные функционеры, отправленные в дисциплинарную ссылку за безделье, пьянство, разврат и другие, не менее героические, поступки. Ничего не понимая в строительстве, эти деятели совали свой нос куда ни попадя, отдавали идиотские распоряжения и, главное, пили много, но часто. В общем, осуществляли партийное руководство, не просыхая с момента торжественной закладки первого кирпича. Все виды совещаний, планёрок и согласований заканчивались застольем и массовым интимно-патриотическим общением с передовыми комсомолками малярной бригады имени Долорес Ибаррури. Выходящие на следующий день директивы штаба напоминали сводки с фронта, первомайские лозунги и деликатные тосты за присутствующих дам одновременно. Суть принятых решений была тщательно замаскирована словесной казуистикой и становилась недоступной как исполнителям, так и самим руководителям. О чём хотели рассказать партийные бонзы, приходилось только догадываться, что удавалось далеко не каждому.

Михаил Семенович Штейн переводил эти шедевры с алкогольно-патриотического на общечеловеческий язык с первого раза, потому, что пил чрезвычайно мало, прыщавых комсомолок сторонился, но плотно отобедать, никогда не отказывался. Когда же банкет переходил в фазу индивидуального собеседования двух и более половозрелых особей, Михаил Семенович незаметно исчезал. Добравшись до судна, в своей каюте он тщательно стенографировал производственную часть дискуссии. Когда же на следующий день появлялся очередной манускрипт штаба, находчивый Штейн прикладывал к нему вчерашний конспект и, сверяя оба документа, безошибочно угадывал добрую волю ещё не опохмелившихся строителей коммунизма. Например, стандартная фраза: «… не смотря на все усилия руководства, некоторые несознательные товарищи объясняют простой вверенной им техники нехваткой запчастей…» подразумевает отсутствие двигателя у только, что полученного шагающего экскаватора. Само завершение приказа: «… И если необходимо строго спросить с каждого, то мы…» говорит о лишь, о том, что в следующий раз стол накроет начальник железнодорожного узла, на территории которого и произошла вышеуказанная разукомплектация.

Среди руководителей среднего звена, только Михаил Семенович мог организовать в забытой богом волжской глубинке стол, достойный престижных столичных ресторанов. Секрет заключался в поваре, случайно попавшем на землечерпалку по разнарядке горкома партии. Этот чудотворец мог из абсолютного ничего сотворить нечто фантастическое. О существовании понятия «представительские расходы» в те годы ничего не слыхали. Продукты для таких приёмов закупались за счёт самого Михаила Семёновича, учитывая скромную зарплату которого можно бесконечно восторгаться фантазией ставшего знаменитым кока.

Насытившись подлинными чудесами кулинарии, ни один мало-мальски значительный функционер не мог отказать скромному начальнику каравана в просьбе. При этом тов. Штейн никогда не затрагивал вопросов личного характера, концентрируя внимание собеседника на проблемах исключительно производственных.

Пока в Одессе решали, что просить у министра, на караване собирали деньги для торжественного приёма, а Михаил Семенович лично объезжал всех снабженцев в радиусе 100 км от места дислокации каравана. В течение трех дней на судно свозили деликатесы, но основной упор всё-таки делался на рыбные блюда. Дело в том, что низовья Волги всегда славились замечательными рыбопродуктами. Они служили хорошим подспорьем в рационе команды. В свободное от вахты время, наши моряки занимались рыбной ловлей. Пойманные рыбопродукты отличались одной уникальной особенностью – если их распотрошить, то внутри брюшка можно было обнаружить множество маленьких темно-серых шариков, требующих немедленной засолки в стеклянных банках ёмкостью 1 литр. В дальнейшем шарики толстым слоем наносились на хлеб, подносились ко рту и исчезали в пищеводе среднестатистического члена экипажа.

Вопрос о трёхразовом питании команды, санкционированный Одессой для разговора с министром, по мнению Михаила Семёновича, требовал мобилизации всего запаса чёрной икры, находящегося на судне. Заинтересованные моряки сносили несостоявшихся рыбьих деток без всякого сожаления. Собранный стратегический запас этого морепродукта в объёме 10 полновесных килобанок был сконцентрирован у артельщика на весь период ожидания министра.

То ли дела на стройке действительно шли из рук вон плохо, то ли в Москве пронюхали о наличии стратегического запаса, но министр объявился в точно установленные сплетнями сроки. Несколько дней он изучал береговые объекты, материл нерадивых руководителей штаба и выступал на партийно-хозяйственном активе.

Всё это время знаменитый повар обрабатывал полученные по каналам Штейна деликатесы.

То, что министр посетит землечерпалку, не вызывало никаких сомнений – все прибывшие из столицы деятели принимали грязевые ванны на объектах стройки, общались с идейно обогащенными первостроителями и устремлялись на судно. В этом ничего удивительного – береговые стройплощадки были похожи друг на друга, как близнецы-братья, и отличались только цветом болота, над которым они возвышались. Другое дело нелепый, странный пароход, как будто сошедший с иллюстрации научно-фантастического романа.

На третий день нога министра ступила на палубу судна. Поздоровавшись с Михаилом Семёновичем, член правительства задал откровенный, как газета «Правда» вопрос:

– Вы случайно, не немец?

Получив не менее откровенный ответ, министр улыбнулся и с интересом ознакомился с невиданным доселе плавсредством. Не обошлось без конфуза. Сопровождавший министра секретарь обкома партии по идеологии неожиданно замер, глядя на вереницу поднимающихся с речного дна черпаков. Простояв несколько минут в полной коме, он выхватил блокнот и начал лихорадочно что-то записывать. Всеобщее внимание было приковано к нему. Мысль о возможной идеологической диверсии путем написания на одном из черпаков матерной фразы в адрес партии и правительства, пришедшая в голову Михаила Семёновича была откинута самим секретарём обкома:

– Скажите, сколько здесь металлических ёмкостей?…

– Очень много, – ситуацию спас сам министр и, взяв под руку, отвел секретаря от заинтриговавшего его механизма. Объяснять устройство черпаковой цепи глашатаю марксистско-ленинской теории было не только сложно, но и бесполезно. Экскурсия завершилась в кают-компании, где уже были накрыты столы. Скромное меню составляли:

1. Традиционный финский суп из копченой трески.

2. Огурцы в мятном соусе.

3. Камбала, фаршированная креветками.

4. Фрикасе из перепела в апельсиновом соусе.

5. Мимоза из спаржи.

6. Сердцевины артишоков в остром соусе.

7. Фаршированные крабами авокадо со специями.

Естественно, что на десерт было подан щербет с плодами пассифлоры, поразивший гостей изысканным терпким вкусом. К сожалению, карта вин особым разнообразием не выделялась – сказывалось отсутствие у Михаила Семеновича навыков их потребления. Тем не менее, на столе фигурировал коньяк «Агдам» в экспортном исполнении, несколько наименований марочного «Абрау-Дюрсо» и «Московская» водка столичного завода «Кристалл». В качестве холодных закусок на столе присутствовала икра, вернее, сразу весь ее стратегический запас. От обилия черных шариков рябило в глазах. Даже ветераны кремлевских коридоров, на всю жизнь запомнившие знаменитые сталинские застолья, были поражены обилием этого исконно русского деликатеса.

Ложки, вилки, ножи и другие предметы сервировки замелькали так быстро, что банкет стал напоминать американский конвейер Форда, который, по словам газеты «Правда», погубил молодость и здоровье лучших представителей заморской нации. Металлический лязг этих предметов дружно обрывался, когда министр произносил очередной тост или задавал вопрос о кулинарных свойствах того или иного блюда. Михаил Семёнович чётко и квалифицированно давал ответ, заранее вычитанный в «Книге о вкусной и здоровой пище». Министр периодически трепал его по плечу и на что то иронично намекал:

– Нет, ты всё-таки – немец…

Чем ему не нравились уже проигравшие войну немцы, не знал никто, но все дружно хлопали в ладоши, превознося изысканное чувство юмора облаченного высшей властью интернационалиста.

К концу обеда, поблагодарив повара за высокое мастерство, министр поинтересовался проблемами, стоящими перед морскими строителями. Михаил Семёнович тут же вручил ему письмо о необходимости введения трёхразового питания. По дороге к трапу министр изучал депешу. Дочитав её до конца, он остановился, строго посмотрел в глаза Михаилу Семёновичу и произнёс чёткую, как смертный приговор, тираду:

– Я в Москве могу позволить 100 грамм икры только на Новый год, а вы тут ее хлебаете ложками. Как Вам не стыдно заикаться о расширении рациона питания!!!

Министр смотрел на поникшего начальника каравана, как тов. Рокоссовский на плененного неподалеку немецкого фельдмаршала Паулюса. Только теперь осознал Михаил Семёнович всю глубину допущенного им просчёта.

Между прочим, проблему питания всё-таки решили. Лет через десять после знаменитого приёма. Видимо, министр запомнил гостеприимство Михаила Семёновича надолго и отправляя на Волжскую ГРЭС очередного проверяющего просил передать от него привет.

– Он хоть и немец, зато человек хороший, – добавлял он.

Министр не знал, что таких хороших людей, как тов. Штейн, на караване было пять человек. Все они участвовали в сборе средств для приёма министра и долгих три месяца сидели без зарплаты, безвозвратно съеденной представительной делегацией.

Часть четвертая. На Брайтоне хорошая погода…

Скульптурная группа «Лаокоон с сыновьями и рептилиями охраняют горсовет» хорошо знакома всякому уважающему себя приезжему. О её существовании догадывается и каждый второй одессит, но далеко не все знают о наличии другого персонажа, еще недавно проживавшего неподалеку от Нового базара на улице Коблевской. Естественно, что речь пойдет о Михаиле Семёновиче Штейне. Вернее, о наиболее позднем периоде его неугомонной, кипучей и, вместе с тем, созидательной деятельности. Побывав на всех комсомольских стройках, рядом с которыми протекала хоть какая-то вода, Михаил Семёнович осел на земле в качестве самого исполнительного, яркого начальника одесского участка за всю историю флота.

В отличие от Лаокоона, Михаил Семенович Штейн был увит не скользкими хладнокровными тварями, а горячими от непрерывной работы телефонными шнурами. Согласно наблюдениям, имевших счастье находится на одном блокираторе с ним соседей, трубка телефона в квартире Штейна снималась через десять минут после его возвращения домой и не успокаивалась до следующего выхода Михаила Семеновича на работу. Вне зависимости от интервала пребывания ответственного квартиросъёмщика в помещении – т. е. с 19.00 до 7.00 в будний день или в тот же временной период, но уже с учетом включения в него субботы и воскресенья.

Скрупулезно вникая во всё, происходящее на подведомственной территории, Михаил Семёнович владел полной информацией, которой оперативно делился со всем руководством управления. Казалось, сама природа подвластна этому неугомонному человеку, в любое время суток готовому к решению производственных задач. В какой-нибудь Японии ему бы светила блестящая карьера главного диспетчера крупнейшей корпорации. Но судьба уготовила ему, родится в стране Советов, где желание человека трудиться не всегда с пониманием воспринималось окружающими. Даже Белла Яковлевна, супруга нашего героя, не всегда понимала, «зачем ему это нужно». Вместе с тем, ответ был предельно прост – без работы он просто не умел жить. Всё это, порой, приводило к абсолютно анекдотическим ситуациям.

Говорят, что на свадьбе единственного сына Михаил Семенович бесследно исчез. Перевернув вверх дном здание Морского вокзала, на крыше которого проходило торжество, пропавший Штейн был обнаружен в коморке дежурного первого этажа с телефоном в руке, ведущего напряженные переговоры с судоремонтным заводом. И только приказ начальника управления, находившегося в этой же компании, вернул счастливого отца к праздничному застолью.

К сожалению, Михаил Семёнович Штейн выехал по семейным обстоятельствам из пункта «О» в пункт «Н», т. е. из Одессы в Нью-Йорк. Чем занимается неутомимый Михаил Семёнович Штейн в далёкой Америке не знает никто, но в том, что не сидит, сложа руки, уверены все знавшие его люди. А ещё в том, что сильно скучает по нервной, утомительной и неблагодарной работе, оставленной им в далёкой Одессе. Скучает, даже в те дни, когда на Брайтоне хорошая погода…

Байка двенадцатая. ПОДВОДНАЯ ЛОДКА В СТЕПЯХ УКРАИНЫ.

Было это в начале шестидесятых, когда Никита Сергеевич решил догнать и перегнать Джона Фитцджеральдовича… Финал этой истории известен всем, но совсем немногие слышали о порте, построенном в степи на деньги партии, подаренном виноделам катере и, наконец, о странном состязании, проведенным в дни чудесного строительства.

Приезд в Одессу Первого секретаря ЦК Компартии Украины был расписан заранее с точностью до минуты. Два дня с утра до вечера носился кортеж между передовыми предприятиями города и области, пока не притормозил возле винзавода НИИ виноградарства. Дегустация высококачественных вин несколько часов сопровождалась плотным обедом и завершалась прогулкой на свежем воздухе.

Ставленник Хрущева разулся, снял носки и босиком спустился к небольшому пляжу на Сухом лимане. Светило теплое солнышко, плескались местные ребятишки, и спешить на встречу в Ильичевск он не хотел. Назойливые напоминания о том, что его ждут, не производили на «хозяина» республики никакого впечатления.

Способность не обращать внимания на мелочи часто выручала Хозяина, давая реальную возможность сосредоточиться на главном. Вот и в прошлый визит в Одессу – не успел он ознакомиться с опытной продукцией этого винзавода, как кому-то вздумалось тащить его на футбольное поле… Конечно, вручали городу орден уже на следующий день, и не на центральном стадионе, а в Оперном театре, но разве не имеет он права расслабиться?

К сожалению, на этот раз перенести встречу с начальником крупнейшего в мире пароходства было нельзя, тем более что тот относился к номенклатуре ЦК КПСС. Хозяин тяжело вздохнул и сказал:

– Ладно, давайте катер…

Какого же было его удивление, когда катер так и не подошел по причине полнейшего отсутствия судоходства в этой части Сухого лимана.

– Ничего не понимаю! Там – пароходы бегают, а здесь – катера пустить не могут? Туда – все, а сюда – ничего? Вы о чем думаете? – отчитывал он секретаря обкома партии, – Возите людей – хвастаетесь успехами, а катер в Ильичевск до сих пор не провели!

Четкая картина необходимости прибрежного сообщения стала в одночасье видна всем. За несколько минут обкому партии было дано задание по финансированию нового объекта, согласовано с Москвой внеплановое подключение к строительству крупнейшего треста и, наконец, отдано распоряжение передислоцировать представительский катер из Крыма на Сухой лиман.

Решив, таким образом, проблемы обделенной части Сухого лимана, делегация отбыла в Ильичевский порт…

Глупость, исходящая сверху, не подлежит исправлению. На следующий день, на том же берегу, группа функционеров пыталась объяснить техническим специалистам крайнюю необходимость для страны в создании судоходного канала от Ильического порта до причала винзавода. Трудность заключалась в том, что осадку подаренного катера не знал никто, сам же катер должен прибыть в Ильичевск только через две недели: без расчета необходимых глубин невозможно приступить к работе, а без доклада в ЦК о бурлящей стройке нереально сохранить партбилеты. Решение подсказал зав. сельхозотделом обкома тов. Неделко.

Именно ему, как куратору НИИ виноделия выпала честь руководить историческим строительством. Проведя всю жизнь между полем и парткомом, он так и не научился ни сеять пшеницу, ни оформлять документы. Но, благодаря дикой энергии, быстро сделал карьеру, занял серьезный пост и приобрел значительный вес. Он долго слушал споры технарей, ничего не понял и пошел купаться в лиман.

– Я вам сейчас покажу, – крикнул он, и зашел в воду, – Смотрите, здесь – так…

Он показал на уровень омывавшей его колени воды. Потом зашел по пояс и присел.

– А надо – так, – он провел рукой по шее, тем самым, задавая параметры глубины.

Проектанты сразу ухватились за предложение «комиссара» (так в те годы называли представителя партии на объекте) – его рост был измерен и увеличен вдвое. Дело в том, что зав. отделом, куда бы ни посылала его партия, перестраховался увеличением всех показателей нижестоящим и уменьшением вышестоящим. А так как отвечать за стройку приходилось перед самим Хозяином, то двойной запас прочности был делом само собой разумеющимся.

Представителем заказчика был утвержден парторг НИИ виноградарства. Грамотный винодел, кандидат наук тов. Гордынюк был избран на этот пост лишь благодаря одному редкому качеству – на всех банкетах, приемах и дегустациях он пил на ровне со всеми, произносил тосты, боролся на руках и… не пьянел. Руководство НИИ отметило такой замечательный природный дар, выдвинуло тов. Гордынюка в свои ряды и теперь его чаще видели за столом с полным бокалом, чем в поле с виноградной лозой.

После научного определения глубин, все дружно приступили к работе. К полудню представитель заказчика предложил пообедать, но перед этим совершить экскурсию в самое сердце НИИ – знаменитые винные подвалы, имеющие вид замкнутого круга и располагавшиеся на глубине десяти метров. По внутреннему и наружному диаметру сплошной стеной стояли бочки с не имевшими аналогов винами.

Винодел Гордынюк с искренним удовольствием рассказывал о содержимом бочек, но проснувшийся в нем парторг в конце рассказа заявил, что является единственным, кто может обойти погреб по кругу, пробуя каждый сорт вина из двухсотграммовой пробирки и при этом остаться на ногах. Подобного бахвальства гости выдержать не могли. Вызов был принят и новоиспеченные спортсмены-дегустаторы вышли на старт.

Пробирками вооружились лучшие из представленных на строительстве учреждений и ведомств. Движение началось по часовой стрелке наружного диаметра. К сожалению, спортивные интересы вступили в открытый конфликт с тонкостями дегустации – пробирки опустошались залпом, без учета вкуса, цвета и букета. Качество уступало место количеству. Первые два литра соревнующие прошли плотной группой, но после следующей пробирки определились и фавориты, и аутсайдеры.

Впереди, с отрывом в 200 грамм, уверенно шли парторг НИИ Горденюк и начальник каравана Бузина. За ними – представители треста, райисполкома и милиции. Замыкал забег, вернее – запой, руководитель проекта Гершвин – безнадёжно отставший на пол-литра доктор наук.

Второй круг одолевали уже по внутреннему диаметру. На ногах оставалось двое – парторг НИИ и начкар Бузина. Остальные сошли с дистанции и мирно дремали в различных не приспособленных для этой цели местах.

Лидеры стремились вперед, уверенно и не спеша. Многочисленные тренировки не прошли даром и теперь оба находились в пике спортивной формы. Шаг за шагом, глоток за глотком уверенной поступью рекордсмены приближались к финишу. Неожиданно в борьбу вмешался руководитель проекта. Вернее его тело. Доктор наук спал прямо на пути следования и замешкавшийся парторг, пал, как подкошенный. Попытки подняться ни к чему не привели. Таировский Колосс оказался на глиняных ногах.

Начкар Бузина сделал еще несколько кругов и присел отдохнуть у так полюбившегося «Мускатель 1952 г.». На его лице блуждала улыбка, пробившаяся сквозь сон. Сон победителя…

Между прочим, канал сдали досрочно, флагманский катер адмирала Кузнецова пришвартовали к новенькому причалу, а секретаря ЦК, прародителя степного порта, сняли с работы через месяц после завершения строительства. С тех пор минуло много лет – причал разрушился, канал обмелел и зарос камышом, а катер «Коммунист» превратился в груду ржавого железа, не годного даже на лом. И только знающие люди помнят великие цели, утонувшие в воде, большие деньги, пропавшие в песке, и мировые рекорды, скрытые в подземных лабиринтах.

Байка тринадцатая. ОТСУТСТВУЮЩАЯ ПО ПРИЧИНЕ ПОЛНЕЙШЕГО СУЕВЕРИЯ ГЕРОЕВ НАШЕГО ПОВЕСТВОВАНИЯ.

Байка четырнадцатая. КАК НИКОЛАЙ ПЕТРОВИЧ ИВАНА СТЕПАНОВИЧА ПРОВОЖАЛ.

Часть первая. Руководящая должность.

Это было в середине шестидесятых, когда покрытая кукурузными початками лысая голова Никиты Сергеевича уступила право на всенародную любовь неандертальским бровям Леонида Ильича. Не успели радиоточки сообщить об этом замечательном событии, как из магазинов исчезали все мало-мальски съедобные продукты. Сейчас трудно представить, что очередь за колбасой в рядовом гастрономе могла конкурировать с первомайской демонстрацией среднестатистического райцентра.

За хлебом тоже потянулись люди с авоськами, подогревая интерес к сельскому хозяйству – сколько центнеров на гектар зерновых мы производим, сколько в состоянии съесть и куда исчезает всенародное сальдо? Интересующимся разъяснили, что это – страшная государственная тайна и если попытаться ее разгадать, то можно незаметно исчезнуть на неопределенное время. Сальдо же постепенно возвращалось к народу в виде пайков, продуктовых наборов и прочих атрибутов самого прогрессивного общественного строя.

Николай Петрович, за десять лет прошедший, вернее проплывший, нелегкий путь от кочегара до главного инженера флота, получил новую квартиру. Две комнаты трамвайчиком, пятиметровая кухня и совмещенный санузел были настолько отделены от прочих жильцов, что казались эталоном комфорта, который не могли поколебать даже пейзаж и благовония трудовой Пересыпи.

Прежняя двенадцатиметровая коммуналка горько оплакивалась супругой Николая Петровича. В отличие от мужа, она была явно не готова к серьезной руководящей деятельности. Такая большая площадь для одной семьи просто неприлична, считала она, и на Николая Петровича каждый вечер обрушивался водопад ее воинственной скромности. Дело в том, что на прежнем месте остались ее подруги по коммунальной кухне, без общения с которыми, жизнь казалась лишенной малейшего смысла.

Николаю Петровичу, в тридцать лет, было оказано столь высокое доверие, что не оправдать его было невозможно. Телефон в их квартире не умолкал, а так как руководил он круглосуточно и громко, то выспаться соседи по подъезду могли только во время командировок. Работая судовым механиком, ему приходилось ежедневно перекрикивать работающий дизель, и теперь, когда в сферу его компетенции попало все Черное море, Николай Петрович старался силой голоса добраться до Туапсе, прояснить ситуацию и вернуться обратно. По другую сторону телефонного шнура тоже не молчали. Сила звука распространялась пропорционально расстоянию и усиливалась двумя-тремя «пи-пи» на 1 минуту разговора. Пострадал даже четырехлетний сын Николая Петровича. Подхватив звенящий телефон и услышав: «СЛУШАЙТЕ МЕНЯ ВСЕ!!!», произнесенные голосом Левитана, бедняга обделался, не отходя от аппарата…

Конечно же, повышение по службе Николай Петрович заслужил. 11 лет он проработал на флоте кочегаром, машинистом, механиком… Но желания руководить большим коллективом у него не было никогда. Конечно, попробовать свои силы на новом поприще чрезвычайно интересно, но становиться чиновником, посвятившим жизнь чтению бумаг, отрываться от живого налаженного дела он не хотел.

Право на труд, отдых и другие действия, поддерживающие жизнедеятельность организма, были у большинства советских граждан. Но лишь избранные обладали самым важным, исключительным правом – первой подписи. Написать незамысловатую фразу на соседском заборе способен любой советский человек, но далеко не каждый был уполномочен поставить свой автограф под этой резолюцией. Образование, опыт и талант, не предоставляли их обладателям никаких преимуществ без соответствующего документа, скрепленного подписью и печатью.

Обладателем этих незаменимых атрибутов власти можно было стать, только получив знамение свыше – на фирменном бланке, с еще более важной подписью и еще более круглой печатью. Полученное знамение регистрировалось и пряталось в сейф, а новоиспеченный вершитель судеб мог:

«Разрешить» и «Отказать», «Выдать» и «Вернуть», «Принять» и «Уволить»…

Широчайшие перспективы простирались перед счастливым избранником судьбы, но просматривались лишь до того места, где вступала в силу печать и подпись другого счастливого избранника. И пусть второй ничем выдающимся не отличался, без его доброй воли перспективы первого могли потерять всю свою широту.

На глобусе широт много и на каждой – сидит свой человек. Это интернациональное явление принимает в постсоветском пространстве наиболее причудливые и своеобразные формы. Чему нас учит история?

На стене родной пещеры неандерталец булыжником выбил барельеф убитой на охоте антилопы. Так появился учет, а художника премировали берцовой костью. В праздничной эйфории никто не заметил рождение первого бюрократа. Кроме вождя. Для увековечивания события, рядом с антилопой появились сразу три настенных мамонта и один светлый образ самого вождя с копьем в руке. Так возникли приписки.

В 1917 году, тем же булыжником пьяный балтийский матрос провалил голову директору банка. Поступок был объявлен революционным подвигом, учет – социалистическим, а матрос награжден именным литром самогона.

В 1991, нищий очкастый интеллигент угрожал известным булыжником всей советской власти, которая почему-то испугалась и убежала. Учет был отменен, экономика объявлена свободной, а сам интеллигент заслуженно получил по физиономии. Таким образом, благосостояние, образование и происхождение отдельно взятого обывателя никак не влияют на отношения человека и общества в целом.

Взаимозависимость при отсутствии взаимозаменяемости из поколения в поколение породили самую стабильную систему человеческих взаимоотношений – бюрократию. Громоздкая и медлительная, как ассенизационная машина, она с годами научилась надежно скрывать от посторонних глаз процессы естественного брожения, оставляя вне респектабельной и прочной оболочки лишь стойкое благоухание немногочисленных островков вылитого через край содержимого.

Назначение Николая Петровича казалось ему не просто случайным, но и даже анекдотичным. В те годы флот имел четкую, но полезную субординацию – министерству починялся главк, главку – трест, тресту – управление. Бабка – за дедку, жучка – за внучку, а репку тянул Николай Петрович, работая скромным караванным инженером на самом мощном земснаряде «Волхов». Легендарное судно, построенное голландцами в начале 20-го века, всю войну проработало в осажденном Ленинграде. Электроэнергия, выработанная его генераторами, использовалась на самых важных оборонных объектах. Вошедшее в историю судно имело существенный недостаток – один силовой парогенератор, выход из строя которого надолго останавливал работу всего каравана. Как раз это событие и произошло на рейде города Севастополя. Паровая машина была беспощадно разобрана силами экипажа, а коленчатый вал поднят на палубу для ремонтных работ.

Начальником каравана был Петюнин Иван Степанович, бывший дальневосточник. Его квартира в родной Находке была сдана государству, а квартира в Одессе, обещанная при переезде, строилась уже второй год. Жена и двое детей ютились в каюте на судне, и он имел возможность ежедневно выяснять в деталях мнение жены о нем, о его ненавистной работе и, конечно же, об этом проклятом судне, громыхающем днем и ночью…

Напряженным рабочий день был до тех пор, пока радист не зачитал радиограмму о выделении тов. Петюнину отдельной квартиры. В то время люди искренне радовались маленькой комнате, полученной в коммуналке, поэтому самостоятельная квартира со всеми удобствами выглядела настоящей сенсацией.

Столь грандиозное событие требовалось немедленно «обмыть». Неожиданно щедро выделенные женой виновника банкета средства были торжественно вручены второму помощнику капитана Протасову, который сразу направился на берег за горячительными напитками и холодными закусками. Следует заметить, что город-герой Севастополь являлся главной военной базой на Черном море, и Родина проявляла постоянную заботу о своих защитниках, реализуя продукты первой необходимости только в мелкой расфасовке. Военные моряки пили до тех пор, пока не видели дна бутылки. Теперь эта ответственная операция проходила с двукратным уменьшением принятого содержимого при резком ускорении возлияния. Протасов вернулся с мешком маленьких, но гордых «шкаликов», каждый из которых, при смешном содержимом в 250 грамм, мог придать потребителю вращательное движение до 40 оборотов.

Знакомство с содержимым мешка продолжалось около двух часов, и было прервано сообщением вахтенного матроса о прибытии начальника треста с сопровождающими его лицами. Пока катер с руководством пришвартовывался к судну, каюта с тесно сидящими собеседниками непроизвольно опустела. Николай Петрович бежал последним и был, настигнут вышестоящим начальством.

– Где Петюнин? – спросил управляющий.

Николай Петрович впервые с глазу на глаз общался с таким высокопоставленным лицом и так же впервые ему врал:

– На берегу, – при этом смело смотрел в руководящие глаза.

Глаза зло смотрели сквозь него, куда-то в светлое будущее и продолжали:

– Что тут у вас происходит?!! Покажите судно…

Николай Петрович понял, что единственный шанс выйти из воды пусть не сухим, но хотя бы слегка подмоченным у него есть – надо тянуть время. Более часа, подобно легендарному Сусанину, водил он ответственных товарищей по судну. Ни один механизм не остался обделенным его вниманием, и каждое пояснение пестрело характеристиками и цифрами. В машинном отделении были замечены ноги механика-наставника, присланного из Одессы для устранения аварии. Кроме ног, была обнаружена голова, умиротворенно прижатая к редуктору в божественной дремоте. Вспомогательный двигатель так умело заглушал храп, что со стороны всё выглядело нормальным рабочим моментом.

– Что он делает, – поинтересовался управляющий.

– Слушает работу редуктора, – вновь соврал Николай Петрович. Разобранный коленвал вот уже третий день лежал на палубе, окруженный ремонтной бригадой, но тормозить было нельзя. Если руководство решит механика-наставника позвать, то подняться по трапу тот сможет исключительно ползком.

Управляющий еще раз внимательно посмотрел вниз на присланного специалиста и с горечью в голосе констатировал:

– Единственный человек на судне, который занят делом… Когда появится Петюнин, пусть срочно найдет меня в гостинице…

На этой фразе руководство прервало визит и отбыло на катере в направлении города.

Через десять минут едва пришедший в себя Николай Петрович занялся поисками пропавших без вести товарищей.

Первым из закрытого снаружи на замок гальюна отозвался капитан Михелев. Вторым на дне ванны был обнаружен накрытый тулупами Петюнин. Места пребывания остальных участников застолья были не менее экзотичны. Механик-наставник, узнав о своем чудесном спасении, клялся в личной преданности и вечной дружбе, капитан распекал береговые службы, не предупредившие о визите… В общем, продолжения банкета требовали все.

На четвертый день, когда коленчатый вал занял свое место в исторической силовой машине, а квартира тов. Петюнина метр за метром была «обмыта» окончательно, Николая Петровича вызвали в Одессу.

Начальник управления флотом пояснил, что вызывают его в трест. Причина вызова неизвестна, поэтому по возвращении с ним будут разбираться самым серьезным образом.

Получив столь теплое наставление, Николай Петрович с тяжелым сердцем переступил порог кабинета управляющего. К его удивлению, глаза управляющего смотрели на него, а не сквозь него, как это было на судне. Беседа длилась несколько часов и была полностью посвящена проблемам флота, производства и судоремонта. К концу разговора, сидевший до сих пор молча и не участвующий в диалоге незнакомец представился начальником отдела кадров Главка. Только теперь Николай Петрович узнал, что трест предлагает назначить его на должность главного инженера управления. Николай Петрович, всем сердцем ненавидящий бумажную волокиту, наотрез отказался.

Прошло время. Дружными усилиями коллег по работе, товарищей по труду и родной парторганизации согласие из Николая Петровича с трудом было вытянуто. Отдельный кабинет, табличка на двери и право подписи на важных документах были получены взамен изученного досконально любимого дела. Совершился неравный обмен, о котором в глубине души Николаю Петровичу придется жалеть всю насыщенную, беспокойную, руководящую жизнь.

Тайна этого назначения раскрылась через несколько лет – в управлении флотом длительное время была свободной вакансия главного инженера. Начальник управления просил прислать специалиста из другого региона, утверждая, что коллектив вверенного ему учреждения такого перспективного специалиста в своих рядах ещё не вырастил. Вернувшись из Севастополя, управляющий трестом вызвал его и устроил формальный разнос:

– Да ты просто не знаешь, с кем работаешь! Если тот пацан способен объяснить мне как работает земкараван, будучи пьяным, то, что он может сделать трезвым?!!

Часть вторая. Праздничный набор.

В те годы суда обеспечивались продуктами серьезной торговой фирмой, воспоминания о которой до сих пор тревожат аппетиты наших водоплавающих сограждан. Продуктовые наборы «Торгмортранса» отличались свежестью, этикетками на иностранных языках и колоссальной недоступностью для простых смертных. Получить их можно было только в канун пролетарских праздников, среди которых, несмотря на буржуазное происхождение, затесался и Новый год. Его горячо любили и старались максимально расширить праздничное меню разносолами и деликатесами. Привычная баночная килька уступала место престижным сайре, шпротам, а кое-где печенью трески…

К сожалению, в тот год продуктовый набор был необычайно скуден и прост. За то к нему прилагался полноценный мешок муки. Николай Петрович принес домой не один мешок, а целых два.

Второй мешок был предназначен лично для тов. Петюнина, контролирующего теперь не только Николая Петровича, но и всю его организацию. Тов. Петюнин был человеком чрезвычайно общительным, о чем ходили легенды.

В честь прихода дорогого гостя был накрыт стол, который застал зашедшего на минутку тов. Петюнина явно врасплох. Дело в том, что в этот день он уже общался с друзьями, но общение проходило недолго и неполно. В общем, мешок оказался на полу, а тов. Петюнин во главе стола. После тоста за хозяйку дома последовало много нужных, а иногда и крайне необходимых здравиц.

Экспортная «Московская» с закручивающейся крышечкой, в отличие от не выездной однофамилицы, явно не вносила в мозг присутствующих должной информации. Требуемый результат достигался лишь за счет кардинального увеличения открученных крышечек. Процесс протекал с математической точностью: при характерном отщелкивании очередной крышечки, тов. Петюнин вскакивал, смотрел на часы, благодарил хозяйку за гостеприимство, и вновь садился до следующей крышечки…

К полуночи, когда крышечки закончились и гость поспешил к последнему трамваю выяснилось, что, аккуратно обходя голову, экспортный продукт не щадил ноги. Совместными усилиями обоих руководителей мешок сдвинули с места и водрузили на плечи тов. Петюнина. Необходимость постоянной центровки стала очевидной уже при первых шагах – груз и тов. Петюнин двигались не только в разных направлениях, но и плоскостях. Николай Петрович шел рядом, готовый в любую минуту откорректировать это хаотичное движение вперед. При этом оба изрядно ответственных лица не прерывали начавшейся еще за столом беседы о резком повышении производственных показателей. Николай Петрович внимательно следил за правильной партийной линией тов. Петюнина, избегая правых и левых уклонов путем перекладывания мешка в противоположную сторону. Показатели повышались крайне медленно, и пять кругов вокруг собственного дома пролетели для Николая Петровича незаметно. Тов. Петюнин делал успехи и передвигался более раскрепощено. В неравной борьбе за центр тяжести явно побеждал человек.

Дежурный трамвай появился быстро, но подсаженный через заднюю дверь тов. Петюнин моментально вывалился из передней и продолжил дискуссию. После этого трамвай еще несколько раз подъезжал к остановке, но каждый раз человек с мешком избегал участи стать его пассажиром. Только с третьей попытки Николаю Петровичу удалось запихнуть в трамвай мешок с ответственным товарищем – добежавший до передней двери тов. Петюнин столкнулся с проделавшим тот же трюк со стороны улицы Николаем Петровичем. А так как к задней двери тов. Петюнин уже не успевал, то вынужден был уступить молодости и сноровке…

Уставший и протрезвевший Николай Петрович побрел домой. В голове продолжали вертеться обрывки начатого разговора, который казался ему в этот вечер бесконечным…

Между прочим, муку тов. Петюнин домой так и не донес. Маленькая дырочка на дне мешка настолько дополнила увлекательный диспут, что пять неровно-белых мучных дорожек вокруг дома Николая Петровича еще долго будоражили нестойкое воображение местных дворников.

Эпилог.

Зимой одесские пляжи самым пустеют естественным образом – холодный песок, унылое море и заколоченные объекты летнего соцкультбыта. Грустный пейзаж озвучивают голодные чайки и не более сытые дворняги, прикормленные летними подачками. Они тоскливо снуют по пляжу в ожидании случайной еды от не менее случайного человека.

Людей практически нет. Лишь на причале лодочной станции Черноморки, укутавшись в тулуп, сидит старый боцман, уставший от ежедневных причитаний жены, вечной неустроенности детей и бесконечной помощи многочисленным родственникам, знакомым, друзьям, а то и просто случайным людям, преследующим его всю жизнь. Глаза его устремлены куда-то далеко, за горизонт, где по-прежнему живут герои его многочисленных рассказов. Имя этой далёкой, невидимой страны – жизнь. Тяжело, но честно прожитая и теперь медленно уходящая туда, где синяя кромка Чёрного моря сливается с чистым безоблачным небом.

Несколько слов об авторе.

Стеблиненко Сергей Викторович, родился в семье, на шее которой и просидел с 1960 по 1982 год. В результате пятилетнего издевательства над преподавателями Одесского института инженеров морского флота получил 3 года с отбыванием на судоремонтном завода, откуда совершил побег в райком комсомола на должность профессионального революционера. Блестящая полугодовая карьера оборвалась из-за полного отсутствием навыков принудительного вовлечения передовой советской молодежи в светлое коммунистическое завтра. В результате политической дискуссии с непросыхающими наследниками Корчагина, всплыл в орденоносном строительном тресте, где и научился спать сидя с открытыми глазами прямо за рабочим столом. Устав от созидательного труда, ретировался в управление областной культуры, где его деятельность получила столь высокую оценку, что принятое решение больше не подпускать опального режиссёра к городским праздникам, не теряет силы до сих пор. Хлебнув, таким образом, культуры сполна, утопил нахлынувшее горе в семье, вступив в законный брак. После тщательного изучения женой творческого наследия в виде одной пары брюк, свитера и кипы газетных вырезок, отправился на поиски золотого тельца. В течение 15 лет качался на волнах дикого капитализма, переживая девятибалльные шторма и полные штили, чередующиеся с неизменным постоянством и приносящих друзей и врагов по обе стороны закона.

Сергей Стеблиненко начинал писать еще в начале 80-х годов прошлого века. Был автором одесских «Юморин», первого в СССР конкурса «Мисс-Одесса», печатался в популярной в те годы «Литературной газете».

С 1990 года в течение 15 лет качался на волнах дикого капитализма, переживая девятибалльные шторма и полные штили, чередующиеся с неизменным постоянством и приносящих друзей и врагов по обе стороны закона.

В 2002 году вышел сборник рассказов «Байки старого боцмана», а в 2005 году их автор написал сценарий полнометражной комедии «Света с того света» (в соавторстве с Ириной Полторак). В 2007 году вышла телепрограмма «Пупсня», украинский вариант французской Гиньоль дель инфо (в России известной, как «Куклы»), к которой автор имел непосредственное отношение… В 2008 году – был создан комедийный сериал «Йохан да Марья» (в соавторстве с Марком Лимаренко).

В 2013 году он написал пьесу «Еврейское счастье», в 2014 – «Теплая куртка из шести букв…», в 2015 – «Фобия» и «Кошерный джинн».