Барон в юбке.

Рязанов Павел Александрович: другие произведения.

Барон в юбке.

Журнал “Самиздат”: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь].

Комментарии: 283, последний от 08/01/2015.

© Copyright Рязанов Павел Александрович (ryazanov.pavel@mail.ru).

Размещен: 22/06/2008, изменен: 09/03/2009. 399k. Статистика.

Роман: Фэнтези.

Оценка: 6.62*101 Ваша оценка:

Аннотация:

Выкроил время привести в порядок свой раздел. Пока выкладываю общим файлом последнюю на данный момент правку “барона” – нового почти ничего нету, так – убрал пару очепяток, отрихтовал описания и прочего понемногу. Обновления буду выкладывать в общем файле и отдельной главой в “обновлении”. PS: что-то я совсем разленился – за научной работой и художественной ковкой совсем забросил писательство, может, пора за ум браться?

Барон в юбке.

Виктору Исьемини-

С приветом из Харькова.

***

– Вы же понимаете, Василий Михайлович, в вашей ситуации нет изменений к худшему – уже хорошо. – Пожилой, изнуренный человечек в хирургическом халате положил свою тоненькую, словно прозрачную, с артистическими пальцами, руку сверху на ладонь лежавшего в койке, сплошь забинтованного, человека.

-Вам, батенька, вообще надо , по большому счету, в церковь сходить , как оклемаетесь, ибо – на моей памяти – после такого ранения еще никто не выживал.

Его пациент, лежавший в кровати, криво усмехнулся: – И на чем вы мне прикажете туда идти, доктор , сами же давеча мне ногу оттяпали, да и в теле легкость нездоровая, скажите лучше правду ,что еще кроме ноги отрезать пришлось?

– Сами смотрите, – Доктор взвесил в руке больничную карту – вы человек военный, думаю вам ситуацию лучше сразу всю обрисовать: нога, правое легкое, множественные разрывы кишечника, три ребра. Кроме этого, пришлось кое-какие нервишки сшивать … – длительная, тоскливая пауза, завершившаяся усталым вздохом –

… – И как ты, мил человек, в живых остался, я, ей-богу, до сих пор в толк не возьму: одних шариков от подшипников, которыми была начинена бомба, двадцать штук из тебя наковыряли….

Пациент в койке сглотнул комок, подступивший к горлу:

– Оставьте меня, пожалуйста, я хочу побыть один, а у вас, поди, еще других подопечных море…

Доктор покачал головой:

– Да уж, в последнее время военно-полевая хирургия востребована, как никогда…

… – А вы, голубчик, крепитесь: вы у нас – настоящий герой.- Тяжело вздохнул профессор, поднимаясь со скрипучего стула в изголовье кровати больного.

***

Василий Михайлович Крымов, бывший майор спецподразделения ‘Альфа’, сорок девять лет, вдовец, проживающий в Москве, ветеран Афгана, Анголы, Приднестровья, Югославии, Чечни – куда только не заносила нелегкая судьба офицера одного из самых элитных спецподразделений бывшего СССР, да и нынешней России – недвижно лежал на спине и бессильно разглядывал трещинки в потолке – перед его глазами проносились события его бурной, полной крови и событий, жизни. За двадцать пять лет безупречной службы он умудрился побывать чуть ли не во всех во всех ‘горячих точках’ мира, где были затронуты ‘стратегические интересы’ его родины, прослыл исключительным счастливчиком и мастером по выживанию практически в любых условиях, еще в молодости заработав свою оперативную кличку – ‘Фартовый Вася’. Оставаясь зачастую единственным, кто, несмотря на свое активнейшее присутствие в самой гуще событий, выходил практически без единой царапины из самых трудных переделок, он умудрился дотянуть до заслуженной пенсии.

Но, как говорится, никогда не знаешь, за каким углом поджидает тебя судьба – злодейка с твоей порцией пыльного мешка в руке.

Для Крымова роль карающей руки судьбы сыграла безвестная террористка – смертница в московском метро.

Свежевышедший на пенсию по выслуге лет в звании майора, Крымов с компанией теперь уже бывших сослуживцев ехал домой в метро после прощальных посиделок в ресторане.

Вошедшая в вагон женщина сразу привлекла к себе внимание Василия Михайловича – в ней чувствовалось что-то черное, отбрасывающее тень на всех окружающих, и он время от времени начал косить на нее взглядом.

…Полупустой поезд выскочил из туннеля на битком набитую людьми платформу очередной станции, и в открывшиеся двери хлынула толпа пассажиров. Странная женщина встала со своего места и подалась им на встречу, рывком раздергивая крючки полушубка.

Когда ее пустой взгляд мимолетно встретился с глазами Крымова, у того все внутри оборвалось – такие же глаза он видел однажды в Центральной Африке, у по своей воле приносимого в жертву духам дикаря-людоеда.

Тягучие, слегка ‘поддатые’ после мощной прощальной пьянки, мысли все еще вяло текли внутри черепной коробки, но, где-то глубоко, внутри его души, уже щелкнула пружина интуитивной догадки.

…Откуда-то, словно со стороны, чужими ртом и легкими, исторгся утробный крик:

-Н-е-е-е-ет!!! – а сердце, дав короткий, на долю мига, сбой, уже рвалось из груди, накачивая кровью все еще крепкие, но постаревшие уже мышцы, рвутся в нечеловеческом усилии связки, все равно не успевая совершить необходимый рывок…

Еще не осознавая разумом, что он делает, Крымов интуитивно взметнулся со своего сиденья навстречу встававшей. Та уже успела расстегнуть последнюю пуговицу на воротнике и взглядам опешивших пассажиров, находящихся на гребне ломящейся в вагон людской волны, открылась начиненная взрывчаткой жилетка, так называемый ‘пояс шахида’. …

С воплем:

– Аллах акбар! Террористка рванула запал взрывного устройства.

…В этот момент на нее всем весом своих ста тридцати килограммов тренированного тела рухнул Крымов, отгородив собой смятую террористку, бессильно воющую, словно раненый зверь, от ломившейся толпы, с криком:

– Все вон!!!

Это бомба! И она сейчас взорвется!!!

… Вспышка…

Огромного майора, целиком накрывшего своим телом шахидку, сила взрыва, словно тряпичную куклу, швыряет на ломанувшуюся из вагона толпу. По всему вагону, взвизгивая при рикошете от поручней, смачно чавкая при столкновении с живой плотью и вызывая вопли боли, летят стальные шарики, которыми был, вперемешку с взрывчаткой, начинен адский жилет.

В углу, образованном боковиной сиденья и закрытой потертой дверью, с криво намалеванной надписью на стекле, которую какой-то шутник укоротил, сцарапав часть букв, до ‘ не п…ис…яться’, осталась лишь кучка окровавленных черных лохмотьев.

…Крымова спасли лишь опыт и нечеловеческое везение: лишь чудом и везением, помноженным на огромный опыт, можно объяснить то, что смертница, сбитая с ног в отчаянном слепом рывке Крымовым, упала именно лицом вниз, накрыв собственным телом основную часть взрывчатки. Везением была и толстая овчинная дубленка, дубовая, словно кираса – еще ‘совковой’ выделки, надетая им по причине сильного мороза на улице на толстый, домашней вязки, теткин свитер, которая смягчила удар и ослабила убойную силу осколков…

***

Пол года спустя из дверей Института Склифосовского вышел, сильно хромая, седой сгорбленный человек с молодым еще, но сильно посеченным шрамами, лицом. Опираясь широкой, совсем еще недавно полной сил, а теперь старчески дрожащей лапищей, на вычурную, черного дерева инкрустированного слоновьей костью, резную трость-подарок московского мэра – он медленно побрел в сторону видневшейся неподалеку остановки маршрутных такси.

***

….Лика Гжинская, дочь известного в Москве бизнесмена Генриха Гжинского, высокая, стройная девица с ногами, как говорится, ‘от зубов’, со скучающим взглядом грызла яблоко на ступенях одного из учебных корпусов МГУ, когда перед крыльцом с ужасающим визгом шин, остановился новенький Wolkswagen Tuareg тюннинговой версии, принадлежавший ее новой пассии-сыну одного из туркменских нефтяных царьков – Мураду Рашидбаеву.

Крыша автомобиля заметно вибрировала от децибел, выдаваемых бортовой аудиоустановкой. За решеткой радиатора взмаргивали синим и красным проблесковые маячки, которые, не смотря на частые и грубые нарушения правил дорожного движения его владельцем, в купе с дипломатическими номерами создавали полную ‘невидимость’ автомобиля в глазах столичных работников ГИБДД.

С тихим шелестом автоматического привода приоткрылось одно из окон, выпустив облачко сладковатого дымка, в котором запросто можно было определить ‘Тысячу и одну Ночь’ – весьма популярный в среде ‘золотой’ московской молодежи легкий наркотик из смеси гашиша, опиума, и ароматических восточных травок, обладающий, кроме наркотического, еще и сильнейшим афродизиачным эффектом. В окно высунулось смуглое, холеное лицо с ярко сияющей белозубой улыбкой:

– Ну что, красивая, поехали кататься?!

Лика, не глядя на говорившего, потянулась плавным кошачьим движением:

– Знаю я ваши катания: каждый кобель норовит под юбку влезть бедной девушке. Она, грациозно поводя бедрами, приблизилась к распахнувшейся дверце и картинно, словно в раздумьях, замерла рядом, положив холеную ручку на крышу машины и мягко поцокивая лакированными коготками с тысячедолларовым маникюром по гладко полированной крыше.

– И что мне с этого? Катайся с ними, трать на них свое драгоценное время, у меня, между прочим, еще две пары и зачет на носу…

– Ай, какой зачет, какие пары, я себе белый яхта купил, отметить нада (когда Мурад был слегка нетрезв, в его речи прорезался сильный азиатский акцент).

Сальный взгляд ‘царевича’ влюбленно пожирал ладную фигурку девушки:

– И тебе подарок есть – специально для тебя из дома заказал, сегодня прислали – Мурад вытянул унизанную перстнями руку – меж его пальцев, сияя золотом и звеньями вставленных самоцветов, переливалась, словно живая, сапфировая змейка-браслет.

Весь напускной лоск и неприступность вмиг слетели с лица девушки: испустив счастливый визг, та кинулась на шею довольно усмехавшегося азиата:

-Мурадик!!! Милый!

Наблюдавший все это в открытое окно курилки огромный, диковатого вида бритоголовый парень с толстенной золотой цепью на бычьей шее, покачав головой, мрачно сплюнул на пол:

– Понаехало тут зверья всякого, баб наших за цацки направо и налево имеют, а они, дуры, – рады стараться…

– Твою мать!!!

…Туарег же, дымя резиной и повизгивая на крутых поворотах, уже несся прочь, распугивая и заставляя шарахаться в стороны проходящих мимо студентов и степенно прогуливающихся старичков-преподавателей.

…Улыбающийся Мурад, под громкое, отдающее во внутренностях, уханье музыки, восторженно глядел на сидящую рядом с ним девушку, он до сих пор не в силах поверить, что эта роскошь принадлежит ему. И в самом деле: на первый взгляд, во внешности Лики не было ничего особенного – наоборот, многие земляки Мурада, мельком увидев ее на фотографиях, плевались: вот, мол, воистину, как говорят эти гяуры, любовь зла – тощая оглобля; мало того, что синеглазая ( – Вай, дурной знак, каждый на Востоке знает!), так еще и на полторы головы выше сына дражайшего Селима Ниязовича.

Длинноногая и голенастая, словно цапля, и, в свои восемнадцать лет, все еще по-мальчишечьи угловатая, с лицом, отличавшимся какой-то необычной, не от мира сего, далекой не только от азиатских, но и от европейских стандартов, красотой, она вызывала у его земляков, традиционных любителей роскошных женских форм, при заочном знакомстве, как минимум, сильное недоумение.

Но было при всем при этом в Лике Гжинской то нечто неуловимое, присущее лишь, безвозвратно вымершим в наше время, роковым женщинам из дореволюционных романов, да еще, быть может, холеным, жутко породистым кошкам. То, что заставляло практически всех мужчин, хоть немного пообщавшихся с нею лично, бросаться к ее ногам пачками.

От ощущения обладания чем-то недоступным большинству обывателей, гордую душу прямого потомка одного из самых грозных и свирепых басмачей Туркестана, захватывало непередаваемое чувство лихой удали, заставлявшее все сильнее вжимать педаль в пол.

Мимо мелькали светофоры и перекрестки. Мурад счастливо улыбался, вдыхая дым раскуриваемого Ликой ‘косячка’ и пялился осоловело-оловянным взглядом на дорогу.

Потеряв под воздействием плавающего сизыми кольцами по салону дурмана, какое-либо чувство стыдливости, девушка все сильнее прижималась к парню, жарко дыша ему в ухо и томно скользя руками по прикрытому лишь тонким шелком сорочки рельефному торсу. Опуская жадно шарящую руку все ниже и ниже, Лика, наконец, задержала ее на пряжке ремня…

…Когда сидящая рядом девушка склонила голову вниз, Мурад, итак находившийся на грани полной невменяемости, ощутив смыкающиеся на своей плоти жаркие девичьи губы, совсем потерял рассудок – он сначала непроизвольно вдавил педаль акселератора в пол, а затем, достигнув пика, дико заревел и на секунду потерял управление ситуацией.

Этого хватило, чтобы несущийся на скорости сто шестьдесят километров в час турбированный тюнинговый джип вылетел на встречную полосу…

…Последнее, что увидел в своей жизни содрогающийся в ужасе и оргазме Мурад – перекошенное от страха лицо водителя летящей им в лоб маршрутки….

****

Все Норны чудовищного, огромного Храма Судьбы, как всегда, без устали плели свою ткань – на необъятных, грохочущих станках были растянуты гигантские полотна Судеб Миров, к ним тянулись мириады нитей от висящих в воздухе и с тонким жужжанием вращающихся разноцветных катушек. Иногда катушки сталкивались, нити, идущие от них, на какое-то время переплетались, а от места их пересечения отходила новая, тонкая, постепенно крепнущая нить, разматываемая с новой, возникающей ниоткуда катушки, и добавляющая свою нить в Узор Мира, либо несколько столкнувшихся катушек обрывали свои нити и падали на пол, увлекая за собой массу других. Время от времени на пол с тихим звоном падали катушки, с которых полностью смотались нити. Периодически от резкого толчка переплеталось слишком много нитей, и образовывался клубок, из которого дождем сыпались оборвавшие свои нити катушки. Вот тут Норны и применяли свои Ножницы – несколько своевременных щелчков острых лезвий – и начавший было образовываться клубок мягко падал вниз, успев накрутить лишь одну-две петли. От мастерства Норны зависело своевременное определение возможного места образования клубка и правильный выбор дозы вмешательства, такого, чтоб не потерять драгоценных ярких нитей, дающих основной узор, а так же не допустить уменьшение количества серых нитей основного полотна, на которое этот узор ложится.

Малютка Гретхен, называемая за глаза среди товарок еще и Дурочка Гретхен, за то, что однажды дозволила краснобайствующему проказнику Локи увлечь ее своими россказнями до такой степени, что упустила образование огромного клубка, в котором погибли практически все яркие нити ее Полотна, с завистью смотрела на огромное, ярко расцвеченное Полотно своей соседки Ирльхи:

– Стянуть бы хоть одну-единственную ниточку… – постоянно мечтала она, глотая слезы зависти при распутывании очередной блеклой нити на чахлой деревянной катушке.

– Ну, хоть на развод, но чтобы поярче да поцветастее…

Как видно, и у Богинь Судьбы есть свои небесные покровители: однажды Дурочке Гретхен несказанно повезло – Ирльха метнулась на дальний конец своего Полотна распутывать очередной огромный клубок ( на большом Полотне и проблемы большие) а Гретхен, в это время, пока никто не видит, протянула ножницы к давно намеченной ярко-алой нити, вызывающей повсеместную зависть сестер лихими заворотами своего пестрого узора, и, схватив сразу пучок нитей, окружавших желанную, обрезала их одним махом…

Бережно перехватив украденные катушки с нитями, Дурочка рванула на самый дальний конец своего полотна, спеша пристроить поскорее украденное сокровище, пока никто не хватился.

В укромном уголке похитительница наконец-то смогла как следует рассмотреть свою добычу и едва не взвыла от отчаяния: не все оказалось так прекрасно – вожделенная алая нить была намотана на полностью изломанную и практически непригодную катушку, все же остальные нити из пучка были не ярче ее собственных…

Тут Гретхен приняла решение, до которого не додумался бы и сам выдумщик Локи: резким движением лезвия споров тусклую нить с одной из украденных катушек, она перемотала алую нить на нее и, раскрутив в воздухе, вплела новую нить в свое Полотно, а на полу, под грохочущим станком, осиротело остались валяться похищенные катушки с блеклыми нитями, никому теперь не нужные…

*

…Вопль дико заоравшего водителя маршрутки разом подхватили и все сидевшие за его спиной пассажиры…

…Удар…

Хруст дробящихся под скрежет сминаемого металла костей …

Тьма…

Холод…

Вспышкой появилось сознание…

Снова тьма…

Откуда-то, издалека, на пороге людских чувств, словно с того света, доносится странный рокочущий грохот, его сменяют лязг, и людские крики, мычание, ужасный, истошный рев чего-то огромного, многоголосого… И снова мерный гул, напоминающий то ли рокот отдаленной лавины, то ли легкое землетрясение.

…Ощущение падения, словно проваливаешься в какой-то тоннель со стенами из мокрой, холодной мглы. Тоннель извивается, словно огромная, чудовищная кишка: от бесчисленных поворотов и извивов, проскакиваемых на огромной скорости, нападают приступы тошнотворного страха, дико кружится голова. Пытаюсь как-нибудь затормозить падение: ломая ногти, пробую ухватиться руками за стенки-руки по запястья проваливаются в бесплотный, но чем глубже, тем более сгущающийся туман.

Стены мгновенно твердеют, сходство с чьей-то огромной клоакой все сильнее; Пальцы, от холода превратившиеся в скрюченные когти, дерут в клочья стенки этого странного кишечника, на поднятое вверх лицо потоком хлещет черная, ледяная кровь…. Пытаюсь заорать, но рот, едва открытый, тотчас же забивают безвкусные клочья содранной со стен плоти…

… Трудно дышать…

… Вновь прихожу в себя: лежу лицом в луже холодной грязи, рот забит, судя по вкусовым ощущениям, прелой прошлогодней листвой с примесью чего-то очень мерзкого, какой-то странной слизи. Не в силах открыть залепленные грязью глаза, шарю вокруг себя руками: вокруг – насколько хватает длинны руки – грязь, холод, темнота. Уныло моросит мерзкий, стылый дождь.

Чтобы хоть как-то сохранить тепло, переворачиваюсь набок и, подтянув ноги под себя, сворачиваюсь в калачик. Тело сотрясают безудержные, судорожные рыдания. Потихоньку собираюсь с мыслями и осознаю, что плачу, плачу навзрыд, тихо так, тоненько, по-бабьи, подвывая. Сам же удивляюсь своей реакции:

-Ты что, Крымов, совсем на старости лет рехнулся? Рыдаешь, словно трахнутая бандой грузчиков институтка!

Мысленно пнув себя изо всех сил по тощей заднице, отгоняю, словно навязчивого комара, мимолетную мысль:

– А что-то я щупловат со спины-то…

Помогло…

…Пытаюсь встать рывком на ноги, но те бессильно подламываются, и я вновь падаю лицом в грязь.

Привычно сцепив зубы, пытаюсь подавить стон боли от потревоженных падением, полученных при взрыве в метро и едва залеченных, ран, но не ощущаю абсолютно ничего…

…Ничего, кроме смачного шлепка от принимающей меня обратно в свои объятия грязи…

От осознания нездорового для меня теперешнего, отсутствия боли после падения на больной бок, пугаюсь по настоящему – весь мой многолетний опыт кричит о том, что если боль была, но вдруг куда-то пропала – дело совсем хреново. Все тело колотит крупная, бессильная дрожь, лязгают зубы. Закусив губу, вновь выбираюсь из грязи, но уже медленно, осторожно.

Застыв на четвереньках, пытаюсь побороть головокружение, заодно отплевываюсь от той мерзости, которой забит весь рот, тупо замечаю, что с головы вниз падают, свисая ниже плеч и мешая смотреть, длинные пряди грязных волос. Привычным движением заправляю их за ухо, даже забыв удивиться, откуда у меня такие длинные волосы и это самое привычное движение…

…встаю, опираясь руками в колени, и тут же сгибаюсь пополам.

Меня рвет…

Взбунтовавшийся желудок выворачивается наизнанку до тех пор, пока я не начинаю отплевываться горькой, комковатой желудочной слизью.

Головокружение слегка утихает, и я, с трудом сфокусировав затуманенный, мутный взгляд, могу осмотреться: я стою по щиколотки в грязи в небольшой ямке, которую с журчанием наполняет небольшой ручеек, вокруг, судя по окружающим звукам, стылый осенний лес.

Темно.

Силуэты деревьев лишь слегка угадываются на фоне еще более темного неба, затянутого тучами. По мокрой спине барабанят крупные, холодные капли, срывающиеся с ветвей, они же тихо шуршат по намокшей опавшей листве, ковром укрывающей землю. Эти капли, вместе с мелким, без перерыва моросящим дождем, высасывают из организма последние остатки тепла.

Выработанный годами тренировок, а после и всяческих командировок с ‘миссией ‘Братской помощи’’ инстинкт, настойчиво начинает долбить в мозгу:

– Двигайся, или погибнешь.

Очень тихо.

С трудом сдерживая стон, на ватных, словно не своих, ногах, делаю первый шаг – в босую ногу впивается острая веточка – одергиваю ногу, и вновь, не удержав равновесие, падаю. Возясь в грязи и пытаясь подняться, еще раз успеваю удивиться отсутствию боли в исковерканных взрывом внутренностях.

Вспоминаются слова доктора:

– Так вот, батенька, привыкайте: если, однажды проснувшись, вы поймете, что у вас больше ничего не болит – оглядитесь вокруг – и, если увидите благообразного бородатого мужичка с ключами, смело идите к нему, это – Апостол Петр…

-Не сильно похоже это все на рай, доктор… Скорее, запроторили меня за все мои тяжкие в менее приятное место, чистилище, например.

– А что…- замираю от страшной догадки – и холодно, и раны не болят – вполне возможно…

…-Так вот ты какое, чистилище…

Вновь встаю, и, уже медленно, аккуратно ставя ноги, пробую идти. Тело все еще словно деревянное, но пока слушается. Добредаю до ближайшего дерева и, обхватив его руками, пытаюсь отдышаться. В ноздри проникает запах дыма. Проморгавшись, пытаюсь определить направление его источника и с трудом замечаю вдалеке красноватые отблески потухающего под дождем костра. Отпустив спасительное дерево, словно сомнамбула, вытянув руки вперед, плетусь туда.

Эти пятьдесят метров по ночному лесу вымотали меня сильнее, чем шестикилометровый марш-бросок в полной выкладке. Выхожу на широкую поляну, всю сплошь истоптанную отпечатками не то огромных копыт, не то широких лап с двумя пальцами – я их не вижу, но могу нащупать одеревеневшими от холода ступнями. В центре поляны – груда чего-то изломанного, то тут, то там валяются несколько огромных туш каких-то животных, опрокинутые телеги, вьюки, и всюду, всюду – изломанные, словно игрушки злого ребенка, втоптанные в грязь, полураздавленные человеческие трупы. Об один из таких я споткнулся, не удержал равновесие и рухнул сверху, оцарапав весь бок о железную ткань его куртки, оказавшейся, при ближайшем рассмотрении, звеньями кольчужного доспеха, в который был одет мертвец.

…Опять лежу в грязи, сил снова встать и идти уже нет, от бессилия хочется выть и грызть землю…

Это бред…

Откуда осень в середине июня? Где, черт возьми, в нашем долбанном мире, кроме кино, да совсем отсталых стран ‘третьего мира’ еще могут использовать гужевые повозки-фургоны времен освоения Дикого Запада? И, в конце концов, кто в наше время автомата Калашникова и точечных ракетных бомбардировок будет носить древние, явно послужившие не один год и не раз латанные, доспехи?

‘Толкиенутые’? Но они, как мне помнится, друг дружку не убивают… Или, уже начали ‘играть взаправду’? Может, я умер, и это все предсмертный бред?

Я снова вырубился…. В полубреду, мелькают обрывки моей прошлой жизни, на них накладываются каким-то калейдоскопом ярких вспышек обрывки чьих-то чужих воспоминаний, словно я успел уже прожить еще одну жизнь… Временами я вываливаюсь в настоящее – мое тело все еще борется за жизнь – я куда-то ползу, шарахаясь от наплывающих из тьмы и тумана, втоптанных в грязь, трупов, рву зубами ткань на одном из тюков… Снова тьма…

Прихожу в себя на рассвете. На тело наваливается волна боли: ноют изодранные колени и локти, дико болит каждая мышца моего измученного тела, словно я вчера два вагона угля разгрузил, мочевой пузырь готов лопнуть. Я нахожу в себе силы улыбнуться:

– Здравствуй, боль, здравствуй, родная, значит, я еще не помер…

Лежу на груде тюков под обширным днищем полуопрокинутого фургона, укутанный в грубый шерстяной плащ. Всю рожу сковала плотная корка засохшей грязи.

С хрустом поворачиваю голову: открывшаяся моему взгляду картина поражает своим сюрреализмом. Странные деревья, помесь вяза с дубом, окружают небольшую полянку. Вся полянка забита торчащими из тумана, словно гнилые клыки чудовища, переломанными обломками, вокруг которых валяются трупы каких-то животных – эдаких сильно раскормленных украинских волов с мордой от бегемота и громадными рогами. Кроме этого, масса потоптанных человеческих трупов и несколько тварей, похожих на втрое увеличенных вьючных волов (буду их так называть и в дальнейшем), но здорово ‘накачанных’ и явно диких, даже в мертвом виде преисполненых грозной мощи, тварей.

Передо мной стала потихоньку вырисовываться версия произошедшего вчера: на караван, сопровождаемый маленьким отрядом, возможно купеческий, (об этом говорит количество телег и тюков) напало стадо диких туров, с которыми те не смогли разминуться на узкой тропе. Как результат – полтора десятка людских трупов, пяток нашедших свой конец животин, да туши потоптанной, ни в чем не повинной, рабочей тягловой скотины…

…Да-а-а…

Моя наивная надежда, что я набрел на лагерь совсем свихнувшихся на игре толкиенистов, в котором произошла какая-то трагедия, при виде этих мордатых бегемотов с рогами растаяла, словно дым. Все четче я начал осознавать: либо я все-таки помер, или, что там со мной сталось, но я все-таки уже не на Земле, либо же, на Земле, но, по крайней мере, – не в своем времени…

Под ложечкой тошнотворно заныло:

– Ну что, Василь Михалыч, кто там по пьяни хвастался, что побывал и у черта на рогах, и у негров-людоедов на званом ужине чуть ли не главным блюдом, и ничем вас, мол, после этого не удивишь, как вам такой выкрутас?

…Но и это был не самый страшный из сюрпризов – настоящий кошмар ждал меня, когда я, мучимый позывами готового лопнуть мочевого пузыря, все же нашел в себе силы подняться, и, кутаясь в плащ, отойти в сторонку по малой нужде. Сунув руку в складки плаща, я привычно попытался вынуть свое ‘хозяйство’, но рука наткнулась на полное отсутствие оного…

Едва сдерживая панику, я рванул с себя плащ, и первым, что я увидел, были две задорно торчащие в стороны, вполне оформленные девичьи титьки с напрягшимися от контакта с грубой шерстью плаща и утреннего холодка сосками…

– НЕ МОЕ ТЕЛО!!!

Едва я осознал это, как оно отказалось мне повиноваться: ноги подкосились, руки обвисли…

Падая, я еще успел ощутить позорно растекающуюся по ногам теплоту…

***

Лан Марвин Кшиштов Вайтех, виконт, последний потомок когда-то славного, а ныне опального и почти забытого рода королей Болотских и Мокролясских – династии Вайтехов, угрюмо накачивался дрянным дешевым пивом в придорожной корчме, заливая свою обиду в компании ближайших друзей.

Это был огромный, массивный мужчина богатырских пропорций, слегка полноватый, с бычьей шеей, обладатель чудовищной ширины плеч и бездонного пуза.

Он явно нес на себе характерные черты той, ныне практически исчезающей породы чистокровных мокролясских ланов: бесшабашных, удалых наездников, повелителей чудовищных бугай-туров – огромных великанов и непобедимых воинов, самим бугай-турам под стать. Эти люди, равно неутомимые в бою и на пиру, способные в один присест проглотив порядочного подсвинка и запив его бочонком вина, остаться трезвыми и все еще слегка голодными, почти полторы тысячи лет были опорой и оплотом Мокролясья.

Одет Лан Марвин был неброско, но надежно, чисто и добротно – в типичный костюм представителя пусть бедного, но гордого рода мокролясских дворян: крепкий, хоть и устаревшего фасона, бархатный камзол, проклепанный изнутри стальными бляхами, вставленными между слоями ткани. Вместо модных среди имперского дворянства рейтузов с гульфиком – широкие, тонкого полотна, шаровары, заправленные в добротные, воловьей кожи, ботфорты с отворотами. С плеч свисал легкий, но теплый, серовато-белый суконный плащ с капюшоном, скрепленный на груди массивной серебряной застежкой-фибулой.

Выглядывая из-за уха массивной крестовиной рукояти, за его спиной мрачно поблескивал в тусклом свете чадящих масляных ламп, гигантских размеров ланский меч с волнистым лезвием – родовая реликвия рода Вайтехов. По причине своей бесценности, клинок находился не в ременной петле, как обычно носят подобные фламберы, а в богато инкрустированных ‘парадных’ ножнах, подвешенных к мудреной портупее.

Пострадать лану Марвину довелось от неправедного поклепа: во время отсутствия мужа, жена местного герцога – сенора Ле Куаре – довольно пылкая и любвеобильная особа, отличающаяся, наряду с весьма тяжелым нравом, порочной слабостью к гренадерских пропорций особам мужеска полу, воспылала страстью к молодому и, не смотря на многочисленные военные подвиги, простодушному, словно ребенок, красавцу-виконту.

Тот, как на грех, служил у ее мужа начальником дворцовой гвардии.

Воспитанный в довольно пуританских условиях провинциальной глубинки, виконт шарахался от непристойных домогательств, словно черт от ладана, чем вызвал, в конце концов, лютую ненависть герцогини.

К возвращению герцога из столицы, против непокорного капитана гвардии уже было состряпано грязное дельце, в котором тот обвинялся в совращении одной из фрейлин ее высочества – длинной, рябой, и, как смертный грех, страшной, троюродной кузины герцогини – мол та, поверив его домогательствам, отдалась ему, забеременела и вот-вот ждет ребенка.

Слабовольный герцог, безмерно любивший свою жену, волей-неволей прислушивался к мнению ее многочисленной родни, слетевшейся, словно мухи на мед, после их свадьбы со всех концов гигантской Преворийской Империи, и давно уже прибравшей под себя все мало-мальски значимые и доходные посты в герцогстве. Те уже потирали руки от открывшейся возможности породниться с древней, и, не смотря на полное поражение в Трехсотлетней войне сто пятьдесят лет назад, все еще очень популярной в Мокролясье фамилией Вайтехов. Пусть Вайтехи и не имели с тех пор ни кола, ни двора, согласно Ленному Договору, но такой брак крепко упрочил бы в Мокролясье позиции пришлой из разных концов Империи родни герцогини.

Марвин, как начальник дворцовой стражи, не понаслышке знавший, когда, как, и при каких условиях забеременела вышеупомянутая фрейлина, весьма любившая поразвлечься со смазливыми мальчиками из дворцовой обслуги, наотрез отказался покрывать чужой грех, за что окончательно впал в немилость.

– И чего ты, Марвин, полез на конфронтацию с этой стервой? – глядя осоловелыми глазами на хмурого, словно туча, друга, пробормотал маленький, смешно одетый человечек, один из сидевших за столом, – Ну, отодрал бы ты ея Высочество разок, глядишь, она бы и остыла…

Лан Марвин с трудом поднял тяжелую голову и вперил мрачный взгляд в говорившего:

– Да-а-а?!!!…

Ну …, может, и не разок, но через месяц она бы точно остыла, ты ведь знаешь ее ветреность…

– А теперь вот,- или женись на этой шлюхе Фируллине, или суй шею в петлю, как совратитель ‘ девы благородного сословия’, а благородства в той деве – что молока у козла…

– Нет! – Огромный пудовый кулак с грохотом опустился на жалобно хрустнувший массивный дубовый стол. На соседних столах подпрыгнули кружки с пивом, разговоры в помещении мгновенно стихли. Все с удивлением и опаской внимали звучному, словно иерихонская труба, басу виконта:

– Девиз Вайтехов: – ‘Честь и верность!!!’.

– И никто…

– Вы слышите?!! – Никто и никогда не подтолкнет истинного Вайтеха на действия, способные бросить пятно на его честь!!! Лучше смерть!!!

Неведомая сила подорвала слегка шатающегося гиганта резко встать, но маленькое зданьице не было рассчитано на столь рослых посетителей: в наступившей гробовой тишине особенно громким показался треск перебитого головой поднимающегося лана низенького стропила, проходившего как раз прямо над его головой…

Яркий, пылающий взгляд лана Марвина медленно потух, затянутый мутной пленкой, гордо топорщившиеся под крупным носом пышные соломенные усы – гордость истинного мокролясского лана – печально обвисли, он мощно рухнул обратно на лавку. Та жалобно заскрипела, и, угрожающе прогнувшись, с треском подломилась, сам же виновник этого переполоха с грохотом рухнул на пол.

Вскочившие товарищи лана Марвина, столпившись в кучу, с трудом приподняв его, волоком вытащили на улицу, очумело трясущего головой и уже приходящего в себя, после удара, наверное, смертельного для простого смертного.

На улице бывшего капитана уже поджидал усиленный наряд до зубов вооруженной дворцовой стражи.

Вперед выступил слащавый, напомаженный и разряженный, словно гулящая девка, в шелка и бархат, офицерик – явно один из холуйствующих дворянчиков, состоящих в свите герцогини:

– Лан Марвин Кшиштоф Вайтех?

Поддерживаемый с боков друзьями, слегка контуженный стропилом виконт, разом, словно обретя второе дыхание, стряхнув с себя и оцепенение, и сгрудившихся вокруг него товарищей, резко выпрямился:

– Это я! С кем имею честь?

– Я, новый капитан дворцовой гвардии, Корвус Ле Бонн, направлен сюда, чтобы арестовать вас! Сдайте ваше оружие и следуйте за мной, вас ожидает скорый и справедливый суд герцога…

Его речь прервал тихий звенящий шелест клинков, мгновенно покинувших при этих словах ножны ланов, сопровождавших виконта.

… Ле Бонн заткнулся на середине фразы, подавившись невысказанным словом, его холеное, румяное личико с выщипанными по последней моде в тоненькую ниточку бровями, мгновенно посеревшее, перекосила гримаса ужаса:

– Вы… Вы не посмеете… Я…

… Я представляю здесь самого герцога, сеньора этого края… Это… Это просто возмутительно!

Лан Марвин выступил вперед, успокаивающе вытянув руку к ощетинившимся клинками друзьям:

– Други! Ле Бонн прав, герцог все еще наш сеньор, мой прапрадед лично принес оммаж его предку перед угрозой еще более страшной, чем Империя, я обязан подчиниться воле господина…

Он снял перевязь с мечом и передал его стоящему позади молодому рыцарю с горящим взором и до крови закушенной губой:

– Береги его, Ламек: пока этот меч держит рука мокролясского лана, наш многострадальный край все еще имеет надежду…

Хотя…, – я не верю, что наш герцог настолько уж пропитался ядом, источаемым семейством Ле Куаре, что позволит свершиться неправедному суду… Я в вашем распоряжении, господа! Он благодарно кивнул гвардейцам, которые за все время разговора с Ле Бонном даже не подумали обнажить шпаги против своего бывшего начальника, а теперь вскинувшим клинки в торжественном салюте, отдавая честь благородству виконта.

Так, сопровождаемый почетным караулом из обнаживших свои клинки в салюте гвардейцев и, вертевшегося вокруг них, словно побитая шавка, злобно зыркавшего, пытаясь запомнить лица свидетелей своей трусости, Ле Бонна, последний из Вайтехов, с гордо поднятой головой, двинулся в направлении бывшей резиденции своих предков, а ныне замка герцога мокролясского.

На время воцарившаяся в трактирчике тишина, взорвалась людским гомоном:

– Это что же деется, други! – раздался писклявый визг какого-то щуплого фермера, отмечавшего кружкой пива удачную распродажу привезенной в столицу свинины.

– Клятые черняки ( пренебрежительный термин, обозначавший среди светловолосых и голубоглазых мокроляссцев всех жителей южных областей империи, людей преимущественно смуглого типа, наподобие земных итальянцев) всех наших добрых ланов тихонько перерезали или позасылали, кто после войны выжил, их земли прибрали, так теперь и до праправнука Вайтеха Славного добрались?

Вопли кликушествующего свинопаса нашли отклик в душах завсегдатаев таверны, его подержали дружным пьяным ревом сидевшие в дальнем углу мастеровые из цеха скорняков и просто забредшие этим вечером в трактир горожане:

– Хватит!!! Доколе можно терпеть этот произвол! На волю лана Марвина! Бей черняков, пока нас всех не передушили! Позор герцогу! На кол черняков! Бей Ле Куаре!

Надо сказать, что жители столицы души не чаяли в благородном и строгом к себе и окружающим виконте, за короткий срок своей службы в роли начальника гвардии, сумевшего навести железный порядок в городе. Толпа из трактира выплеснулась на улицу и, захватывая в свой водоворот все новых сочувствующих, с ревом покатилась по улицам древней столицы Мокролясья – Багомля…

***

Боже…

Хреново -то как…

За что это мне…

В бабу…

…Внутренний голос, не раз выручавший меня в безнадежных ситуациях, одергивает меня:

– Чего ныть-то! Зато живой, и, вроде бы, в здоровом теле, а что в женском, то так тебе, холостяку закоренелому, и надо, чтоб знал, почем фунт лиха и не относился к бабам, как к существам второго сорта…

Мысленно крою его матом, голос затыкается. Он уже давно со мной, голос этот, с того самого злосчастного памятного случая на границе с Камбоджей, когда я, раненный в стычке, единственный выживший из отряда повстанцев, вырезанного правительственными проамериканскими войсками, где был ‘военным советником’, пробирался в одиночку два месяца из джунглей к своим, общаясь сам с собой, чтоб крыша не съехала. С трудом поднимаюсь на непослушные ноги.

– Ноги! Ноги! У меня снова две ноги!

Надежда, что все, произошедшее со мной, мне прибредилось, рассеялась окончательно, как дым. Стою на той же поляне. Слава богу, уже чистый и вымытый.

Смутно помню, что когда я потерял контроль над телом, провалившись , словно куда-то за спину, то стал как бы посторонним наблюдателем, а оно, тело мое новое, стало вести себя так же, как соседский жирный холеный котяра, упавший в лужу с грязью. С воем и всхлипами, оно принялось сдирать с себя корку грязи, после чего, убедившись в невозможности сухой чистки, поползло к ближайшему ручью, протекавшему по краю поляны и принялось, стуча зубами от холода, мыться.

– Приучили же тебя к чистоте, девочка – невольно подумалось тогда мне;

– Странно для средневековой леди, не правда ли? В то время, сдается, мыться вообще считалось дурной приметой – счастье, говорят, смывается…

Вода в ручье была ледяной, и я весь покрылся.

– Покрылась…, блин, привыкать теперь надо…. огромными мурашками. Ощущение холода и привело меня в чувство. Я потихоньку начал выплывать из глубины сознания. Первыми появились ощущения – закушенная губа, текущие из мокрого носа сопли, бегающие под кожей мурашки.

Первым делом – одежда. Обгаженный мною плащ после конфуза с отказавшимся повиноваться мочевым пузырем подошел бы идеально, но лучше теперь поискать чего почище.

Подхожу к своему ночному убежищу и начинаю рыться в груде выпавших тюков, перебирая их, в надежде обнаружить тот самый, в котором ночью был найден плащ.

Пол часа рытья среди вываленного на дорогу барахла из перевернувшегося фургона увенчались успехом: решив, что быть в средневековье женщиной будет для меня как-то вовсе невесело, решаю напялить мужской костюм, хотя тело само собой рвется схватить найденные в одном из сундучков блестящие побрякушки.

Наконец нахожу что-то подходящее и одеваюсь. На мне грубые кожаные штаны, тонкого полотна рубаха с кружевными отворотами, полукамзол и мягкие, заботливо выделанной замши, сапожки – ботфорты. Задумчиво перебираю побрякушки из найденного ларца, которые мимовольно были схвачены моим, слишком самостоятельным, телом, пересыпаю их в кошель на поясе и усмехаюсь:

– Кто бы ты ни была, девочка, у тебя, несомненно, неплохой вкус: выбранные тобой вещички весьма и весьма дороги, а ты инстинктивно схватила самое ценное…

Мда-а… Кто же ты была такая? Судя, по твоей чистоплотности и лакированным коготкам, которые еще не все пообломались, ты, скорее всего, и не отсюда: может, мы попали сюда вместе и ты вместо меня сейчас сидишь в моем теле?

Вопросы, вопросы, и ни единого ответа…

-Хрен со всем этим! – Надо действовать.

Пытаюсь сообразить, что делать дальше, куда идти и за что хвататься.

Во-первых, необходимо разжиться каким-нибудь оружием; во-вторых, запастись провиантом; в-третьих, если уж мне привалило такое счастье набрести на ничейный караван, то грех будет бросить все это добро в лесу, основательно не обследовав его и не припрятав все самое ценное – вдруг пригодится в будущем?

Что здесь является оружием? Ну конечно же: меч, щит и доспехи – вон, сколько трупов в железе валяется. Однако, что странно – не похожи эти латники на купцов, хоть убей, не похожи. Во-первых, насколько мне известна ситуация в средние века, у мало какого купца хватит денег обрядить полтора десятка людей в кольчуги, пусть и плохонькие. Максимум – кожаные куртки с нашитыми железными бляхами или кольцами, а вон, возле дальнего фургона лежат двое в полном латном доспехе, изрядно покореженом копытами, судя по богатству и роскоши отделки, и вовсе из местного высшего сословия.

Сдается мне, что не простой это караван, и вовсе не купеческий, скорее, это отряд, сопровождавший какую-то важную шишку или груз.

Осматриваю маленький фургон, который эти двое в латах защищали до последнего – он практически цел, только опрокинут набок – лежит, немо задрав в небо дышло с обломанной оглоблей, перед ним – настоящий бруствер из туш мертвых тварей, которых накрошили эти два молодца, прежде чем полечь под копытами набегающего стада. Не знаю, кто эти парни, но их поступок достоин уважения – они сумели сдержать атакующих животных и заставили стадо пронестись слегка в стороне от защищаемого ими фургона.

В руке перемолоченного копытами, смятого, словно пустая консервная банка, брошенная на шоссе под колеса машин, трупа в богатом доспехе, замечаю блеснувший вороненой сталью клинок. Рука сама так и потянулась к нему.

– Тэ-экс, – взвесив меч в руке, решаю для себя – сталь так себе, обычное кованое и науглероженное железо – булатом и не пахнет, вон сколько зазубрин, да и тяжеловат ножичек-то под мою новую руку. Хотя, в целом, сгодится -хоть само лезвие и не ахти, так хоть балансировка отличная.

Я подошел ближе, заглянул внутрь, и мне стала понятна причина, побудившая тех латников насмерть стать на пути разъяренных туров: из глубины фургона на меня блеснули четыре пары зареванных, широко распахнутых глаз, со страхом и надеждой глядевших с перепачканных детских мордашек…

***

– Ваша светлость! Ваша светлость! В ваши владения вторглась огромная орда гуллей! В зале вмиг стало тихо.

Барон Гвидо Ле Гилл устало оторвал воспаленные глаза от карты на столе и поднял их на вбежавшего в зал человека.

– Я знаю, Хлой, знаю. Я ждал этого.

Он оглядел мрачных рыцарей, стоявших рядом с ним вокруг стола с картой и склонил голову.

– С тех пор, как в Степи закончилась заварушка между каганами, я жду.

Кочевники избрали нового Каган-Башку, поэтому появление орды в этом году закономерно. Я, да и вы, мои соседи, – он вежливо кивнул собравшимся в зале господам, – уже много писали об этом в Преворию, я сам, лично, наплевав на гордость, ездил туда и умолял сенат прислать хоть три когорты тяжелой пехоты и десяток манипул лучников, но они остались глухи к нашим просьбам.

Эти торгаши в Сенате считают, что орда в этом году не посмеет напасть, они видите ли , в прошлом году подписали с каганом Хази-беем договор о ненападении. В итоге державший границу Пятый Легион бросили в Лимьи горы усмирять диких лемцулов: мол, орда, связанная договором, в Фронтиру не сунется , а от мелких банд людоловов мы и своими силами отобьемся. К тому же, Хази-бей взял у них на ‘укрепление мира в степи’ три тысячи золотых под проценты, и, дескать, ‘стоит горой за своих благодетелей’ …

– Идиоты! За своими сварами и жадностью они и не догадываются о том, что Хази-бей , их же золотом заткнув пасть большинству своих противников на Хурале Вождей, сумел добиться большинства голосов и занять юрту Каган-Башки, пустовавшую уже почти сто пятьдесят лет, со дня Ок-Келинской битвы.

Все остальное закономерно:

Каган-Башка – военный вождь, его власть действует лишь во время военных действий, поэтому ему необходима война. Всех своих врагов, из числа вождей не признавших новоиспеченного Каган-Башку кланов, он уже вырезал, и куда , по вашему , ему направить свои орды? На Мосул? Так у них Перекоп, его и за три года не взять, а до Линя комони гуллей по пустыне не пройдут – чай, не горбачи-пустынники, вот други, и остаемся одни мы…

…По последним сведениям, на нас идет восьмитысячная орда, а у нас, в пяти дружинах – триста шестьдесят латников и две сотни легких лучников наберется, а если крестьян вооружить – то с тысячи полторы народу наскребем…

– Вот так то, други. Я-то, дурень старый, все надеялся на то, что у наших господ сенаторов осталась хоть капля ума и чести – вспомнят о долге сената перед вассалами Империи, а они еще и остаток легионеров из Фронтиры увели…

– Ох,… сдается мне, неспроста все это, продали нас, как пить дать, продали… – мрачно подал голос один из гостей.

– Вот-вот: продали, а теперь ждут, когда мы, разбитые наголову, кинемся к ним просить убежища. Они там, в Превории, спят и видят, как бы показать своим зарвавшимся вассалам из центральных провинций, где их место, а тут такой случай – вот мол, смотрите, что будет с вами без поддержки легионов сената – вторили ему с другого конца стола.

При этих словах осунувшееся лицо Ле Гилла вдруг затвердело, в глазах вспыхнул бешеный огонек, он с лязгом впечатал руку в дорогой, тонкой кожи, перчатке, в стол:

– Одно хочу сказать, господа: предали нас, или нет – не имеет значения – Ле Гиллы никогда не отступали, не отступят и впредь…

Я решил: я и мой род будем защищать свой замок до последнего – поляжем все, но бегством от гуллей спасаться мы не намерены! Сто пятьдесят лет адского труда по освоению этих краев моими предками обязывают меня: умереть, но не дать осквернить могилы и память моих дедов, грязными ногами гуллей!!!

…Я не говорю уже о так и не отмщенных костях прежних хозяев этого края – они и не думали ни бежать, ни сдаваться – тихо закончил он.

– Вы правы, лан Ле Гилл, это все воняет, и воняет очень грязно. Жаль, что в Империи понятие ‘честь дворянина’ в последнее время большей частью уходит в область преданий, особенно в Превории, среди господ сенаторов – взял слово чудовищной ширины плеч рыжебородый мужчина, по самую макушку закованный в многослойную чешуйчатую мокролясскую броню – барон Спыхальский.

– Нам же, все еще в нее верящим, остается лишь лечь костьми, защищая свои майораты и своих людей. Я с вами, лан Гвидо! Вы правы, тысячу раз правы – дать реальный отпор гуллям мы можем лишь объединив все свои силы!

Старый Гвидо поднял благодарный взгляд на храброго мокроляссца:

– Спасибо, сэр Варух, иных слов от главы славного рода Спыхальских я и не ожидал… Кто еще с нами, господа?

Почти все присутствующие сеньоры дружно сделали шаг вперед, и, стукнув кулаком в грудь (давнее воинское приветствие в имперских войсках), склонив головы в легком поклоне, признали старого барона своим воеводой.

– Поскольку ваш замок, сэр Варух, наиболее неприступен, и расположен одним из самых первых на пути у орды – сразу перешел к делу Ле Гилл,- предлагаю организовать оборону именно в вашей крепости.

Огромный бородач, гордясь оказанной честью, расплылся в довольной улыбке.

– Нам же,- он обвел взглядом присутствующих, – необходимо со всеми доступными силами двигаться в Калле Варош и занимать оборону, дабы дать возможность мирным сервам и нашим семьям с детьми беспрепятственно отойти в Кримлию…

– А еще лучше – в Мокролясье – встрял в разговор лан Варух, – Простите меня, сэр Гвидо, что перебиваю, но кримлийцы – сплошь воры, жлобы, мздоимцы и еретики, наживающиеся на чужом горе, я им не доверю не то что свою семью, но и самую чахлую клячу из своих стад…

– Своих младших детей – кивнув в ответ, продолжил барон Ле Гилл – я отправлю с небольшим отрядом в Преворию. Сэр Манфер – он кивнул стоявшему справа от него молодому рыцарю, – которому я поручил эту миссию, обязан будет, предав их на попечение моего дальнего родственника, выбить в сенате подкрепления, хоть пару когорт тяжелой пехоты и полсотни лучников. Кроме этого, созвать в помощь так же всех добровольцев, буде таковые выскажут желание присоединиться к нему, и, со свежими силами, вернуться, ударив в спину степнякам, занятым осадой нашей крепости. Мы же попробуем продержаться до этого срока, вместе удерживая гуллей на Перевале Ветров, у стен замка Варош.

Два дня спустя после этого разговора, из ворот замка Ле Гилл тронулся, обгоняя ползущие по всем дорогам обозы с беженцами, небольшой караван из двух фургонов в сопровождении десятка пеших латников. Предводительствовал охраной рослый молодой рыцарь с двумя оруженосцами.

В одном из фургонов находились дети Барона Ле Гилла : две девицы на выданье – Миора и Виоланта пятнадцати и тринадцати лет, а так же младший сын, Хлои, – большеголовый, нескладный подросток с пытливым, пронзительным взглядом из-под густых, вечно нахмуренных в какой-то мрачной думе, бровей. Кроме них, в том же фургоне ехали в Преворию, к родне, так же и дети ближайшего соседа Ле Гиллов – барона Ле Мло – пятилетние близнецы Ани и Карилла. Быстрым шагом, обгоняя запрудившие дорогу толпы беженцев, отряд двинулся по имперскому тракту на запад, а позади, далеко на востоке, уже поднимались в небо жирные столбы дыма над сжигаемыми передовыми отрядами кочевников деревнями…

***

…- И дернула меня нелегкая повесить себе на шею это сборище сопляков!.. Как будто мне здесь своих проблем мало… Нет, ну, не везет мне в этой жизни, определенно не везет…

И-и-эх,- грехи мои тяжкие!… – Примерно такие мысли уже далеко не в первый раз приходили в мою голову во время этого головоломного трехдневного марш-броска через густо поросшие ЧУДОВИЩНЫМ лесом горы. За спиной, в самодельной люльке, тихо посапывала малышка Ани, ничуть не беспокоившаяся постоянной качкой и моим натужно-сиплым дыханием (дыхалка у моего нового тела оказалась не то чтобы не очень, но со старыми легкими, в том же возрасте, – никакого сравнения). За моей спиной, сцепив зубы, и периодически смахивая рукавом изодранного платьица не к месту застилавшие взгляд слезы, семенила леди Виоланта; за ней, ведя в поводу рогатую тварь, использующуюся тут в качестве верхового транспорта, везущую мешок с едой и пошатывающегося в седле, бледного от трясущей его лихорадки, худощавого подростка в сером кожаном плаще поверх черного камзола с белевшей из-под капюшона повязкой забинтованной головы – ее старшая сестра – леди Миора. Замыкал этот, с позволения сказать, отряд, пыхтящий, словно натужно ползущий в гору паровоз, с красным, словно у вареного рака, и круглым , словно блин, лицом шестой наш спутник. Закованный с ног до головы в плохо подогнанные, и, уже в этой, непередаваемо-промозглой, сырости начавшие ржаветь, железяки, – рыцарь, не рыцарь, но явно оч-чень благородный и жутко спесивый господин – лан Варуш Спыхальский, собственной персоной.

У него за спиной, в такой же, как и у меня, люльке, болтался седьмой член нашего воинства – юная Карилла, баронесса Ле Мло.

Вот такая спецгруппа…

Вы спросите, какого черта я оказался во главе этой команды? И сам не знаю. Хоть и ненавижу, когда обстоятельства все решают за меня, но другого выхода у меня и в самом деле не было. Ну, не бросать же детей в лесу одних , особенно если за ними охотится целая банда местного аналога татаро-монголов, или как их там, по местному – гуннов? Нет, – гуллей…

…Итак, все началось с того самого момента, где я, заглянув под полог единственного уцелевшего под копытами взбесившегося стада фургона, увидел пять пар уставившихся на меня глазенок. Точнее, уставились на меня лишь четыре пары, а обладатель пятой – тощий головастый парнишка лет десяти с перемотанной какой-то грязной тряпицей головой, с напыщенным воплем рванулся вперед, очевидно, пытаясь зарезать мою скромную персону.

Довольно умело выставив перед собой лезвие маленького стилета, парнишка храбро закрывал своей спиной от меня сгрудившихся во тьме девчонок. Я невольно попятился назад, удивленный яростью, сверкавшей в глазах этого совсем еще ребенка. В душе у меня невольно появилось чувство уважения к храбрости мальчишки. Он же, вынудив меня отойти на безопасные, с его точки зрения, пол шага от фургона, что-то быстро затараторил на какой-то совершенно непонятной тарабарщине, из которой я хоть и уловил десяток смутно знакомых мне идиом, но не понял ни слова. Я грустно покачал головой, давая понять, что совсем его не понимаю. Парень запнулся, и, сдвинув в раздумье брови, начал бросать мне резкие, отрывистые фразы, как я понял, на разных языках, делая паузы, чтобы оценить мою реакцию на его слова. При этом, к его чести, он, ни на миг не забывая об осторожности, не опускал выставленного в мою сторону стилета.

Чтобы показать свое миролюбие, я, аккуратно присев, положил свой меч на землю, рукоятью к себе, надеясь в душе, что уж с десятилетним пацаном-то, пусть и вооруженным довольно устрашающим ножом, я и в новом теле справлюсь, если вдруг что, и, улыбаясь, протянул раскрытые ладони к парнишке. Тот, наконец-то, снизошел на ответную улыбку, с трудом выдавив ее на сердитой мордашке. Видя, что я совершенно один, он приопустил свое оружие. Ткнув себя в грудь и гордо задрав нос, малец напыщенно произнес нечто, прозвучавшее для меня вроде: турум-бурум, трам-пам-пам, Хлои Ле Гилл! После чего, произнеся еще что-то, опять добавил:

– Ле Гилл!

Насколько я понял, Ле Гилл – это имя моего нового знакомца, а ‘турум-бурум’ – звание или, скорее всего, с поправкой на местный антураж, – титул.

Щелкнув каблуками, я, в свою очередь, залихватски, словно перед генералом на параде, писклявым своим новым голоском, вызвавшим во мне, когда я его услышал, полный шок, отрапортовался. Получилось не то чтобы очень: сперва бодро, но потом, по мере того, как я вновь осознавал свою новую половую принадлежность, все неувереннее:

– Майор внутренних войск России в отставке, Василий Михайлович Крымов! Хлопнув себя по груди, как это сделал мой знакомец,

– Крымов! Василий Крымов!

Парнишка задумчиво закатил глаза:

-Ассил-Ле Грымм…

Тут, откинув полог, из фургона выглянула ослепительной красоты девушка с черными, как смоль, волосами. Я, в темной глубине фургона сначала принял ее за ребенка – такой миниатюрной она была.

Ее голосок, слово серебряный колокольчик, разнесся по истоптанной сотнями сковородоподобных копыт поляне. И я, даже не совсем сразу, осознал, что слова ее, звучат, пусть и не совсем так, как мне привычно, но вполне понятно для слуха славянина, знающего, кроме своего родного, еще два-три родственных славянских языка:

– Проше лана, то лан мо мови мокролясски? Денкувати Дажмати, лан е мокролясин?

Вид и манера держать себя этой девушки, в которых чувствовалась несомненная ПОРОДА, так и побуждал к галантным поступкам, и я, мимовольно, на ломаной смеси известных мне польского, русского, украинского и сербского раскланялся:

– К сожалению, прекрасная леди, я не совсем вас понимаю, но, если вас интересует моя национальная принадлежность, то я русский. Русич, понимаете?

На ее милом личике отразилось выражение крайнего удивления и недоверия, смешанного с восторгом:

– Рушики? Лан е Рушики? Она обернулась к высыпавшим при упоминании загадочного Рушики из возка детям:

– Копремо, кавинньи сирто ману лан Рушики эст!

Те тут же высыпали из возка, и, округлив глаза, уставились на меня.

Затем, повернувшись ко мне, она вновь заговорила на этом немного понятном мне диалекте. Насколько я теперь помню, она сказала что-то вроде:

– Але ж, рушики е мерцо три сота лят, яко гули заполонило степа, крамары мови, цо дехто уцилили рушики йти до краю Линь, то лан звидты?

Она обозначила реверанс, слегка склонив свою прелестную головку:

– Моя наму – Миора Ле Гилл, я е дотта фронтирецки господарь Гвидо Ле Гилл, а то – она представила выглядывавших из-за ее спины детей – мои опеканцы Карилла та Ани, да моя сеста Виоланта, ми е фронтирецы.

У меня прямо камень с души свалился: по крайней мере, в здешних местах имеется хоть одно, вполне понятное мне наречие, да и наладить взаимопонимание с такой красоткой – дело чести истинного гусара…

– Тьфу, ты! Какой я к черту теперь гусар, с такими титьками-то…

Ну, – да ладно, приняли за мужика – им виднее, да и надежней, наверное, пока сделать вид, что я не только в душе мужчина.

С этими мыслями я галантно подал руку даме, наконец-то отважившейся выйти из возка.

– И как же оказалось, что столь прекрасная особа оказалась совсем без охраны в лесу?- намеренно стараясь сделать свой голос грубее и мужественнее, я наконец-то смог оформить смущавшую меня мысль. (В дальнейшем я буду приводить разговоры по-мокролясски в их русском варианте).

Мальчишка с ножом при этих словах встрепенулся, словно бойцовый петух, вся его напускная взрослость вмиг куда-то улетучилась:

– Как без охраны?! А я!? Я сын господаря, а значит, стою трех простых воинов! Я сам могу сохранить безопасность сестер, правда, Миора? – Он молящим взглядом уставился на сестру, ища поддержки. Та, печально улыбнувшись, погладила его по голове:

– Правда, братишка, ты великий воин. Он скривился: похоже, рана на голове причиняла ему немало неудобства. И, потом, уже обращаясь ко мне:

– Простите, добрый лан, но вся наша охрана, во главе с благородным сэром Манфером, – она кивнула в сторону ограбленного мною мертвого рыцаря-до конца выполнила свой долг, только поэтому мы еще до сих пор живы, жаль, ненадолго…

– Отчего же ненадолго, прекрасная леди?

– По нашим следам катится орда ужасных гуллей, не вам мне рассказывать, кто они такие, и, если лан Варуш не отыщет хоть одного вола или камалей на постоялом дворе в шести лигах позади, то без возка мы обречены…

– Лан Варуш? Кто это?

– Это молодой оруженосец сэра Манфера, сын сэра Спыхальского, владельца замка Калле Варуш, он с минуты на минуту должен быть здесь… Но ответьте, пожалуйста , как вы оказались здесь, один, люди вашего народа уже много лет не бывали в наших местах, и почему у вас фронтирский меч, ведь рушики носят лишь свои сабли?

– Здесь я вынужден вас разочаровать: я не помню, ни как оказался тут, вдали от дома, ни того, кем я был до этого: очнулся я вчера ночью, совершенно голый, в лесу, и утром выбрел на ваш караван, меч я подобрал уже тут. Вот, в принципе, и вся моя история.

Не знаю, что дернуло меня поступить именно так, видимо, взыграла дворянская кровь. (Мой дед происходил из старинного графского рода, и ‘нерабочее происхождение’ принесло мне немало проблем, как в школе, так и в университете. Этот же факт послужил, наверное, толчком к тому, что блестяще окончив филологический факультет МГУ меня дернуло пойти в армию, там, как специалист по арабскому, я попал в состав спецконтингента ‘братской помощи’ и пошло-поехало). Впоследствии я ни капли не раскаивался в содеянном.

Я, взяв с земли присвоенный мною меч бедняги сэра Манфера, с легким поклоном протянул его рукоятью к стоявшей передо мной девушке и пафосно заявил:

– Одно могу сказать точно: пока вы не находитесь в полной безопасности, мой меч к вашим услугам, миледи.

Та, присев в реверансе и отчаянно зардевшись, властно приняла мою службу.

Так началась моя жизнь в Империи, на временной службе у фамилии Ле Гилл.

Спустя час, который мы потратили на сборы уцелевшего под копытами туров скарба, на этаком гибриде лося и дикого кабана (толстые, столбообразные ноги с широким, раздвоенным копытом; хотя, – нет, скорее, двумя ороговевшими, лопатообразными пальцами; широкое, бочкообразное туловище, длинная, массивная лосиная голова с небольшими лопатообразными рожками и свирепой мордой на короткой толстой шее), явился последний член нашего отряда. Пропахав землю всеми четырьмя лапами, взмыленная тварь остановилась в двух шагах от нас, оскалив делавшие честь любому земному хищнику, кроме, разве что, вымершего давным-давно смилодона, клыки. На спину зверюги была накинута свисающая до скакательных суставов длинная попона, напоминающая турнирные накидки рыцарских лошадей, знакомые мне по историческим фильмам. В притороченном поверх попоны седле, восседал, косая сажень в плечах, огромный рыцарь, сходу уперший мне в грудь наконечник длинного копья и что-то грозно рычащий тонким, слегка ломающимся мальчишеским голоском.

Этот-то детский голосок и портил все устрашающее впечатление от появления ужасающего, закованного с ног до головы в пластинчатый стальной доспех, богатыря.

Получив от леди Миоры объяснения, что я – посланный самим провидением, которое здесь именовалось Дажматерью, спутник, давший обет сопровождать их до тех пор, пока они не окажутся в полной безопасности, прибывший рыцарь спешился, оказавшись мне едва по грудь ростом. Выслушав историю моего появления в здешних лесах, он прочертил ладонью с особо растопыренными пальцами передо мной круг, внимательно проследил за моей реакцией и попросил меня совершить такой же жест. После чего, он, видимо, полностью удовлетворенный увиденным, пробормотал себе под нос:

– Ну, что ж: здесь, в Чертовых шеломах, и не такое бывает…

Сняв глухой шлем, он, с виноватой улыбкой на совсем еще детском лице, протянул мне широкую, словно лопата, ладонь:

– Лан Варуш Спыхальский, к вашим услугам! Ваш поступок, благородный лан, делает честь любому истинному рыцарю! (в качестве идиомы ‘рыцарь’ им применено было еще долго мучившее меня своим смыслом слово рурихм) Дождавшись от меня ответных любезностей, он с лязгом бухнулся на колено перед леди Миорой:

– Госпожа! Я виноват перед вами…

– Велите мне совершить камоку – я не добыл камалей. Гулли уже захватили село, которое мы проезжали вчера днем…

Как доказательство его слов, из-за леса взвились клубы черного дыма.

– Самое ужасное, моя госпожа, в том, что крупный отряд, не останавливаясь, следует прямо по нашим следам, и, боюсь, очень скоро они будут здесь…

Он горестно склонил голову:

– Похоже, нашелся предатель, сообщивший о нашем отъезде: степняки определенно ищут именно нас, это подтверждает и то, что у них есть собаки.

… – Видимо, мы обречены…

Про себя я отметил, что сей рыцарь, судя по совсем еще мальчишеской физиономии, скорее всего, будет не старше лет тринадцати от роду. Учитывая же скороспелость средневековых людей (а я все сильнее убеждался, что занесло меня, скорее всего именно в эту ‘благословенную’ эпоху), он был и того моложе.

Как бы то ни было, но парень, назвавшийся ланом Варушем, в сравнении с остальными был просто настоящим гигантом: он на голову возвышался над всеми, кроме меня , членами нашей маленькой компании, ширина же его плеч была примерно такой же, как и у моего старого тела в зрелости, а пареньку же, видимо, еще расти и расти.

Малышка Миора явно происходила от многих поколений потомственной знати: когда она выслушивала принесенные юным рыцарем известия, на ее лице не дрогнул ни один мускул. И лишь в глазах, обращенных куда-то вдаль, застыла такая безнадежная тоска и предчувствие скорой, неминуемой смерти, что у меня буквально навернулись на глаза слезы.

Прикоснувшись обнадеживающим жестом повинно склоненной головы парня, девушка тихим, но твердым голосом произнесла:

– На вас нет вины, храбрый рыцарь… Затем, повернувшись ко мне:

– Лан Ассил, я освобождаю вас от данного вами слова, вы еще можете попытаться скрыться в лесу. Если гулли ищут нас, то у одного человека, о котором они не знают, есть шансы спастись – они ненавидят лес. Идите по этой дороге вдоль гор, она выведет вас к имперскому форпосту в девяти днях пути. Если сможете, оттуда как можно скорее двигайтесь в Преворию, сообщите там, что Фронтира еще держится… Если вас услышат, наша смерть не будет напрасной…

Затем, она обернулась ко все еще стоящему, преклонив колено, парню:

– Надеюсь, у вас, лан Варуш, хватит сил выполнить свой долг – со звенящей в голосе сталью произнесла она – Никто из нас не должен попасть в лапы гуллей живыми…

Она красноречиво бросила взгляд на висевший на поясе рыцаря тонкий кинжал в простых кожаных ножнах.

– После чего… Вы слышите?!! Не смея вступать в бой, скачите во весь опор к ближайшему имперскому форту – вы должны выжить и выполнить поручение моего отца.

Теперь только на вас вся надежда защитников Калле Варош: без поддержки из Империи им долго не продержаться.

Лан Варуш, с каменным лицом поднявшись с колен, механически кивнул, и, вынув стилет, медленно двинулся к стоящим в молитвенной позе девочкам…

Малютка Карилла, к которой он подошел первой, подняла на него печальный взгляд совсем не детских, а каких-то старушечьих глаз. Затем, опять же совсем не по детски, она тихо произнесла фразу, от которой у меня просто мороз пошел по коже:

– Лан Варуш, постарайтесь, пожалуйста, не больно, ладно?…

Тут меня прорвало:

– Мадам! Если вы думаете, что я способен смотреть на то, как вас с детьми лишают жизни, вы глубоко заблуждаетесь! В чем, собственно, дело? Что тут происходит? Все шестеро посмотрели на меня стеклянным, слегка удивленным взглядом, казалось, уже отрешенным от всего мирского, и обращенным к богу.

Медленно, глядя на меня, словно на болезного головой идиота, леди Миора сквозь зубы процедила:

– Лан Ассил, вы прекрасно слышали: за нами по пятам следуют гулли, а у нас лишь один камаль. Следовательно, уйти от преследования может лишь один из нас, участь всех остальных – плен и рабство у гуллей, а это, поверьте мне, гораздо хуже, чем смерть. Спрятаться от гуллей в лесу мы не сможем – углубиться в пущу – верная смерть, а если уйти недалеко, то их псы нас обнаружат. Дорога вокруг Чертовых Шеломов только одна, и свернуть с нее некуда, а от выполнения нашей миссии зависят жизни трех тысяч людей, осажденных в Калле Варуш. Отойдите, и не мешайте лану Варушу выполнить свой долг…

Получив такой отпор, я несколько смутился:

– Ну, хоть подождите минуту, ведь должен быть какой-нибудь выход, в конце концов! Лан Варуш! У вас есть какая-нибудь карта этих мест?

– Что вы имеете в виду, лан Ассил?

Пару минут мне пришлось потратить на то, чтоб объяснить, используя доступный мне словарный запас, этому тугодуму, что такое карта. В итоге тот самый мальчишка – Хлои – принес мне из возка толстый свиток, на котором схематически была изображена карта торговых путей Средиземной, или Преворийской, Империи. Родные латинские символы в названиях на карте меня сильно озадачили.

Хлои показал мне тоненькую линию, изображавшую шлях из Фронтиры в Кримлию, одну из имперских провинций, которая, прихотливо извиваясь, тянулась по равнине далеко вдоль горного хребта, называемого Чертовы Шеломы, и, огибая его, заворачивала в глубь Империи.

Глядя на карту, у меня в голове созрел план:

-Хлои, почему вместо того, чтобы просто пересечь эти горы, дорога тянется так далеко на юг, а затем, обогнув их, обратно на север, они ведь совсем не высоки, почему нет троп напрямик?

– Вы понимаете, лан Ассил, Чертовы Шеломы – это проклятое место, куда трудно проникнуть простым смертным, они густо покрыты таким непроходимым лесом, что даже самые умелые охотники часто не могут найти дорогу обратно, осмелившись войти в него. Кроме того, в этих лесах творятся весьма странные вещи: люди, осмелившиеся войти в древнюю тень Великой Пущи, пропадают бесследно. Говорят так же, что некоторые из них появляются ниоткуда спустя много лет, совершенно не постаревшими и не помнящими, что с ними происходило все эти годы. Вы, свалившийся неизвестно откуда с вашей потерянной памятью – еще одно прямое доказательство этому – если вы действительно рушики, то вам, должно быть, не менее двухсот лет – последние из рушики все полегли под руинами Вальенгарда сто восемьдесят лет назад. Причиной всей этой мистики, (тут его голос сорвался на почтительный шепот) скорее всего, является тот факт, что именно в этих горах, говорят, впервые появились и построили цитадель Йольмы, осквернившие эти леса своей адской магией…

В моей голове завертелись словно в калейдоскопе, мысли, прикидывая, сколько в его словах простого суеверия, а сколько обоснованной реальности.

Вспомнив свои похождения в Уссурийской тайге, куда нас забрасывали в качестве курсов по выживанию, приключения в джунглях Камбоджи, а также случай, когда нас бросили на преследование бежавшей из взбунтовавшейся зоны особо строгого режима, банды матерых урок-рецидивистов, вооруженной отнятыми у убитых вохровцев автоматами, я, взвесив все за и против, принял решение:

– Йольмы жили, говоришь? А теперь не живут? Мальчишка испуганно мотнул головой, отрицая и очертил перед собою круг сложенными пальцами.

– Ну и прекрасно! Запомните, молодой человек: то, что когда-то жило, а теперь уже нет, гораздо безопаснее, чем висящие на хвосте преследователи с собаками. Я лично думаю, что возможная смерть в лесу гораздо предпочтительнее банального самоубийства, ведь это дает хоть какой-то шанс, не так ли?

Все дружно кивнули, в их мокрых глазенках впервые сверкнула робкая надежда. Я в очередной раз поразился, насколько же они еще дети, и, поскольку они вдруг увидели во мне лучик надежды, мне не осталось ничего иного, как, скрепя сердце, и старательно имитируя бодрость и уверенность в себе, хоть на душе кошки скребли, бодренько так скомандовать:

– Если вы действительно рассчитываете выполнить задание своего господина, и при этом выжить всем, прошу следовать за мной.

После нескольких минут споров и пререканий, в которых меня неоднократно назвали безумцем и самоубийцей, (никто не верил в возможность пересечь этот чертов хребет из полусотни низеньких сопок) все, в итоге, единогласно приняли мое предложение.

Особо рьяным моим сторонником оказался юный Варуш – он руками и ногами ухватился за возможность хоть ненадолго отсрочить выполнение смертельного приказа своей молодой госпожи:

– Эх! Помирать-то, все равно придется…Кому как, а по мне – так попытаться пересечь дикую пущу Чертовых Шеломов – это самый необычный вид камоку, о котором я слышал. Я – за.

Чертовски героическое мнение, я бы сказал, – мне никогда не понять этих туземцев:

– Слишком мал шанс выжить в лесу – значит, мы погибнем красиво. А красивая, героическая смерть – угодна богам, поэтому мы отложим самоубийство и пойдем с тобой, безумный незнакомец.

Вот такой неотразимый довод…

И, что ни странно, именно этот довод и оказался самым веским.

***

Два дня спустя, когда мы углубились непосредственно в саму Дикую Пущу, я уже готов был поверить его словам насчет полной неестественности и дьявольского происхождения данного леса – ни Уссурийская тайга, ни Амазонская сельва, ни американские рощи мамонтовых деревьев и близко не лежали рядом с тем, что открылось нашим взорам.

На высоту не одной, наверное, сотни метров, уносились чудовищные стволы, двадцати метров в ширину и Бог знает скольких в высоту, оплетенные лианами. У лежащих на земле корней, напоминающих перекрученные меж собой составы сросшихся вагонов, царила практически полная тьма – днем слегка сероватая, а ночью – озаренная мертвенным светом гниющей листвы и гроздей огромных светящихся грибов, густо покрывавших гниющие пни и лежащие на земле громадные бревна. Происхождение этих бревен мы чуть не познали на собственной шкуре, когда в один прекрасный миг, совсем рядом с нами рухнул чудовищный ствол, сделавший бы честь любой земной роще гигантских деревьев, обдав нас волной поднятой из болотной хляби под корнями, жижи, кишевшей мерзкого вида белесыми личинками. Все те огромные гниющие бревна, торчавшие там и сям из толстого слоя гниющей и мертвенно светящейся в промозглой сырости, древесной трухи, как оказалось, были всего лишь обломившимися с гигантских стволов сучьями…

Непосредственно по земле, покрытой многометровым слоем полужидкой живой грязи из гнилой трухи и постоянно шевелящегося ковра личинок, идти не представлялось возможным, поэтому мы с адским трудом пробирались с корня на корень, которые служили здесь звериными тропами, оскальзываясь на коре, покрытой осклизлым, белесым мхом, и каждую минуту рискуя рухнуть вниз.

С заоблачных, в буквальном смысле слова, высот – кроны этих чудовищных деревьев почти всегда были скрыты в медленно плывущем, словно кисель, тумане, – когда крупными каплями, а когда и целыми потоками, низвергавшимися на нас водопадом сверху, текли потоки ледяной воды.

Сколько раз мы возносили молитву благодарности провидению, надоумившему нас, кроме всего прочего, взять с собой из припасов разрушенного обоза легкие кожаные плащи, безмерно выручавшие нас среди этой сырости.

Сильно беспокоила воспалившаяся рана на голове Хлои, к исходу второго дня он уже не мог идти, и его пришлось посадить на спину Хропля – рыцарской верховой зверюги лана Варуша, до того везшей малышек Ани и Кариллу, укутанных одним плащом на двоих. Девочек пришлось взвалить себе на спину, так как Хропль, оступившись на одном из корней, захромал, и теперь еле волок на себе наш багаж, плюс бредившего в горячке Хлои.

***

В полной тишине камеры-одиночки громом прозвучал лязг открываемой дверцы. Лан Марвин Вайтех, сощурившись от бившего в глаза яркого света факелов, поднял взгляд на вошедшего – им оказался давешний знакомец Ле Бонн. Хоть это и было практически невозможным, но за два дня, проведенные Марвином в темнице, тот явно постарел.

Его, когда-то совсем еще недавно, холеное, вылощенное лицо повесы из преворийской богемы, теперь напоминало рожу изрядно потрепанной после тяжелой рабочей ночи гулящей девки: глаза запали, румяна размазались, на пол – физиономии красовался наливающийся синевой свежий синяк. Всем своим видом он, да и сопровождающие его пикинеры, производил впечатление три дня не спавших жертв кабацкой разборки – некоторые из солдат к тому же были обляпаны жидкой грязью, щедро смешанной с навозом.

Разглядев жалкий вид пришедшего за ним конвоя, Марвин гулко расхохотался:

– Ле Бонн, дружище, да что, право слово, с вами случилось? Уж не упали ли вы, упаси Дажмати, оскользнувшись на облитых дерьмом ступенях в королевских апартаментах благородных Ле Куаре – он обвел широким жестом темницу – бесплатно предоставляемых всем неугодным Дому Великого Герцога?

Услышав эту тираду, и раздавшееся в ответ змеиное шипение оскорбленного Ле Бонна, тюремщики, столпившиеся с факелами в начале коридора с камерами для особо опасных государственных преступников, расположенных на самом нижнем уровне Багомльского замка, было громко заржали, но, поймав разъяренный взгляд обернувшихся конвоиров, тут же заткнулись.

Позже, проводя взглядом несгибаемую фигуру закованного в цепи лана Марвина, сопровождаемого усиленным конвоем стражников, Ламек, молодой совсем еще паренек, по огромному блату пристроенный в тюрьму раздавальщиком баланды, дернул за рукав старшего тюремщика:

– Дядьку Ваха, так что же это получается, вот так, ни за что, казнят хорошего человека?

Старик грустно усмехнулся:

– Он ведь последний из рода Вайтехов, парень, а это, чтоб ты знал, – кость в горле дражайших господ черняков, особенно Ле Куаре – пока он жив, право герцога на наш трон будет лишь правом данной прапрадедом лана Марвина вассальной клятвы. Они хорошо осознают, что подними лан Марвин восстание, все Мокролясье пойдет за ним, не важно, что он никогда бы этого не сделал – честь рода Вайтехов и их верность данному слову стали проклятьем всего Мокролясья…

– Будь ты проклят, Вайтех Славный!!! Если бы не твоя клятва, твой род сегодня бы не прервался, а Мокролясье не стонало бы под черняцкой пятой…

…Рука старого тюремщика крепко, до побелевших костяшек пальцев, сжала плечо паренька. Где-то, далеко впереди, гулко лязгнула закрываемая за последним из конвоиров окованная железом дверца.

***

…Карпет Ле Круам, Великий Герцог Мокролясский и Блотский, мрачным взглядом обвел свою супругу и столпившихся за ее спиной прихлебателей из числа ее родни:

– Ну, что, господа??!.. Последовав вашим советам, я вызвал на свою голову полноценный бунт в предместье: мои стражники опасаются даже выйти в город менее чем полусотней, да и тех среди белого дня обливают дерьмом прямо в воротах замка. Благо, пока все ограничивается лишь дерьмом и тухлыми яйцами, но в толпе на площади уже мелькают ножи и дубины, а это пахнет уже кое-чем похуже…

Он злобно пнул подвернувшегося под ногу пса – раздался обиженный визг.

– Я ясно выражаюсь? Тут, как назло, еще ваши интриги, дорогой тестюшка, – отрывистый взгляд в сторону низенького толстяка с кирпично-непроницаемым лицом в алом бархатном колете, задумчиво поигрывающего пудовой золотой цепью на шее. От столь злобного взгляда того передернуло, словно от удара током.

– Привели к тому, что я опасаюсь ввести войска на улицы – они почти всем составом перейдут на сторону бунтующих…

– Демоны!!! Вскричал герцог, вновь заставив вздрогнуть и опасливо поежиться всех присутствующих.

– Да я лично готов задушить эту шлюху Фируллину! Откуда вы взялись на мою голову? Что мне теперь делать прикажете, я вас спрашиваю?!! Если я откажусь от своего решения, то навлеку позор на весь наш род, если же казню, следуя вашим советам, этого Вайтеха, которого, кстати, еще никто не мог обвинить в измене своему слову, то толпа мастеровых, пока еще поддерживающая вооруженный нейтралитет, нас всех просто растерзает…

– Каково придется вам и вашей родне, мадам,- он, подмигивая, склонился в шутовском реверансе жене,- я даже представить не могу. После чего, наконец, взяв себя в руки, герцог приосанился и произнес уже обычным голосом:

– Ну а теперь, господа, прошу пожаловать на площадь… От нас ждут багомляне окончательного и справедливого суда.

***

…Ворота замка со скрипом распахнулись, и по столпившейся на площади перед цитаделью толпе, с трудом сдерживаемой вооруженными до зубов стражниками, пронесся многоголосый ропот:

– Ведут! Ведут!

Под мерный рокот барабанов на площадь, в плотном каре конвоиров, медленно ступил по ведущему к невысокому эшафоту коридору, еле растолканному двумя рядами стражников в толпе, возвышающийся на три головы над чепцами и шапо присутствующих, последний представитель древней династии мокролясских королей.

В толпе жалобно завыли, заголосили бабы:

– И на кого ты нас покидаешь, родимый???

– Признай вину, покайся…

– Чтоб сдохла эта шлюха, будьте вы прокляты, черняки и Ле Куаре!

Все еще сдерживаемый присутствием до зубов вооруженной стражи, но постепенно усиливающийся, над толпой плыл глухой ропот, доносились отдельные выкрики. В стражников, еле сдерживавших толпу на дальнем конце площади, уже полетели, брошенные меткими мальчишечьими руками, навозные катыши, во множестве валявшиеся на дороге.

Гром барабанов резко оборвался. Шум толпы стих. Стало слышно даже жужжание мух, вьющихся над плохо затертым бурым пятном на эшафоте.

Из герцогской ложи протрубили герольды, вслед за ними поднялся сам герцог:

– Марвин Кшиштоф Вайтех! Признаете ли вы, что, соблазнив девицу благородного рода, Фируллину Ларву Ле Куаре, отказались признать свой грех?

– Нет! Не признаю! Я вообще не имел дела с данной, гм, девицей, и готов дать в том присягу на Ветви Дажмати.

– Лан Марвин! Ваша вина общепризнанна, есть десять благородных свидетелей, чья честность не подлежит сомнению, утверждающих, что видели вас, неоднократно выходящим из покоев опозоренной девицы ночью, или и это вы будете отрицать?

– Не спорю, по долгу службы мне и моим подчиненным часто доводилось водворять сию даму в надлежащие ей покои, ибо самостоятельно эта особа не могла передвигаться после пьянок с конюхами…

Его речь прервал протестующий вопль герцогини:

– Да как он смеет!!! Этот смерд… Оклеветывать… Господин муж мой! Я отказываюсь находиться на одной площади с человеком, порочащим честь представительницы моего рода! Я…

Она попыталась изобразить обморок, но, видимо, на пол пути передумав, двинулась вон из ложи, сгребя в обе руки многочисленные юбки, и увлекая за собой своих фрейлин и прихлебателей.

Оставшийся практически один на один с толпой, герцог злобно скрипнул зубами вслед умывшей руки супруге, и продолжил судебный фарс.

В гробовой тишине, повисшей над площадью, его слова звучали, словно удары молотка, заколачивающего гвозди в крышку гроба:

– Лан Марвин! По закону Империи, подданными которой мы все имеем честь являться, мужчина, опозоривший девицу благородного происхождения, и чья вина доказана десятью свидетелями, обязан отвечать головой за содеянное преступление, если же он сам благородного происхождения, то он может сделать выбор между плахой или женитьбой на данной девице, тем самым спасая свою и ее честь… Ваш ответ, Лан Марвин?

– Плаха!

…По площади пронесся тысячеголосый горестный полурев – полувопль…

Герцог затравленно оглянулся на окружавших его придворных, ища поддержки – тут же к его уху наклонился первый советник, по совместительству его тесть, Римнул Ле Куаре, принявшись что-то нашептывать.

По мере того, как он говорил, лицо герцога постепенно меняло свое выражение с озабоченного на злорадно торжествующее. Он поднял руку, и звучащее уже в полный голос скандирование толпы:

– Живота!, Живота! вновь стихло…

– Лан Марвин Кшиштоф Вайтех! В виду неоценимых былых заслуг перед герцогством вашего рода, годов безупречной службы герцогу вас лично, а так же по милостивому решению главы рода опозоренной девицы – ее дяди – он кивнул надувшемуся, словно индюк, тестю, ваша казнь отменяется…

…Его слова потонули в восторженном реве толпы, восхвалявшей мудрость своего правителя, и уже мало кто смог различить концовку речи герцога:

– Но, поскольку вы совершили поступок, не совместимый с высоким званием рыцаря, и, кроме того, усугубили его оскорблением благородной дамы, пороча привселюдно ее честь, вы лишаетесь рыцарского звания без права принесения камоку, а так же поместий и титулов, и приговариваетесь к пожизненному изгнанию из Мокролясских пределов…

Стоявший с гордо поднятой головой подсудимый медленно посерел лицом…

…-Вам вменяется в обязанность в течение пяти дней покинуть герцогство, и под страхом смертной казни вы не имеете права на возвращение…

Герцог, не глядя, подмахнул поднесенным пером подсунутый откуда-то из-за спины вердикт:

-Писано четвертого дня месяца жатня года пять тысяч четыреста двадцать пятого от сотворения мира…

Затем небрежно махнул стражникам:

– Снимите с него цепи, пусть идет, куда хочет. И, вот еще что: начинайте разгонять толпу, у меня от их воплей голова разболелась. Он демонстративно прижал к носу надушенный белоснежный кружевной платок.

***

Два дня спустя, по фронтирской дороге, согбенный грузом свалившихся на него бед, медленно брел высокий странник в монашеском рубище с красным ромбом на груди и спине. Вдоль дороги, в каждом селении, которое он проходил, старательно отводя глаза, чтобы не оскверниться зрелищем отверженного, и утирая текущие ручьем слезы, в низком поклоне стояли на коленях крестьяне, а в конце селения, обычно на развилке дорог, ждала бывшего рыцаря краюха хлеба, как последняя дань мокролясского народа горемычному наследнику рода Вайтехов.

( Среди народов Империи бытовало поверье, что опозоренный рыцарь, лишенный звания, становился неким табу, общение с которым, да и просто взгляд на него, было равносильно навлечению на весь свой род проклятья богов, подавать же милостыню таким людям можно было лишь положив на его пути , как бы, обронив невзначай. Это было самое худшее наказание, которое только существовало в Империи. Знаком отверженного рыцаря было власяное рубище с пришитым красным ромбом на груди и спине. Обычно наказанные таким образом люди или кончали жизнь ритуальным самоубийством (так называемое камоку) или же, если их лишали и этого права, уходили в леса, в отшельники. Спасти такого человека мог лишь только другой рыцарь, который бы согласился принять отверженного на службу, при этом навлекая на себя проклятие богов до седьмого колена, и беря перед богами на себя всю ответственность за данного человека. За три тысячи лет существования Империи таких людей нашлось всего трое, и , как говорят летописи, мало чей род после приема на службу отверженного, продлился более четырех поколений…).

***

Как ни странно, но пересечь горный хребет, доселе считавшийся непреодолимым, не составило особых трудностей: да, вначале пришлось буквально прогрызаться сквозь густые заросли лиан и подлесок в начале пути, но пара мечей уверенно решала эту проблему. Главная трудность ждала нас в роще гигантских деревьев – каких-то двадцать километров (если по прямой) мы с трудом преодолели за четыре дня. Далее же, по мере подъема все выше в горы, лес как-то внезапно обмельчал, стало немного светлее, среди корней стали часто попадаться сухие места, по которым во все стороны вились звериные тропы, и наше движение заметно ускорилось.

Когда же мы пошли в полумраке среди корней тысячелетних стволов, покрывавших глубокие долины меж сопок на западной, имперской, стороне хребта, лишь отдаленно напоминавших древесные чудовища восточных склонов, наш путь стал напоминать и вовсе загородную прогулку.

На пятый день нашего вынужденного марша, поросшие лесом предгорья стали иногда прореживаться небольшими полянками, свидетельствуя о том, что Чертовы Шеломы практически оставлены позади. В живительно сухом, звонком воздухе хвойного бора прометавшийся большую часть пути в горячке Хлои быстро пошел на поправку и вновь смог ходить.

Чем ближе мы были к концу своего пути, тем сильнее лан Варуш, поначалу внявший моим уговорам и перевьючивший на камаля часть своего железа, начал проявлять заметное беспокойство: одев обратно свою броню, он вздрагивал и хватался за рукоять меча при каждом подозрительном звуке. На мой вопрос о причине столь неподобающего рыцарю поведения, он долго ломался, но, наконец, выдал:

– Эти леса пользуются дурной славой весьма гиблого места: уже много лет здесь находят приют беглые сервы и валлины, промышляющие зимой пушнину, а летом не брезгующие разбойными нападениями на дорогах близлежащих к Чертовым Шеломам провинций. Где-то в этих краях, говорят, скрыты среди лесов целые деревни, построенные беглецами из Империи, они живут беззаконно, никому не платят дань, а хозяйничают здесь банды разбойных валлинов. Вот их-то нам и стоит опасаться, пожалуй, даже больше, чем гуллей, лап которых мы, благодаря вашему безумному плану, все-таки сумели избежать.

– Валлины? Кто это, лан Варуш?

– О, лан Ассил, это худшие из людей: это воины, бросившие своего сеньора на поле боя, либо просто предатели и трусы, дезертировавшие со службы, не имеющие господина, и не нашедшие в себе смелости даже совершить камоку. Иногда к ним примыкают взявшие в руки оружие сервы, для которых переход в касту держащих оружие без воли на то господина – смертный грех.

Его долгие и пространные объяснения позволили мне все-таки примерно определиться с понятием “валлин, ‘ которое, в меру моего понимания мокролясского, скорее всего, приближалось по ассоциации к сильно ужесточенной версии японского средневекового понятия “ронин”.

– То есть, насколько я понял, любой солдат, потерявший господина, либо струсивший на поле боя, автоматически становится валлином?

– Вы почти правы, но объявить воина валлином может лишь его господин или его наследник, если же таковых не осталось, а провинившийся благородного рода, то это делает сенат или совет регентов. Хотя, существует возможность избежать позора: такой человек обязан отомстить за смерть господина или совершить камоку – обряд очищения. (1).

– Существует также высшая мера наказания – вещал оседлавший любимого конька юный рыцарь-это объявление рурихма валлином, одновременно с лишением его права камоку. Эти люди становятся раваллинами – проклятыми, ибо не могут очистить себя собственной кровью, вследствие чего их вина растет и множится, падая на весь их род, и общение с ними равносильно привлечению на себя гнева богов. Но такое случается не чаще раза в сотню лет, лишь по отношению к особо опасным государственным преступникам и относится скорее к области преданий, чем к реальной жизни…

За столь познавательными разговорами о кодексе чести имперских рыцарей-рурихмов, наш отряд, после долгого петляния меж вековых стволов, наконец выбрался на неширокую полянку, ярко залитую солнцем и заросшую по краям густым подлеском.

Чутье опасности, никогда меня не подводившее, буквально взвыло о приближающейся угрозе.

Едва я выхватил меч, она не замедлила о себе заявить: послышался шум кустов, треск ломаемых ветвей, и с противоположного конца полянки, в нашу сторону выскочили трое человечков в изодранной, окровавленной одежде, являвшей собою живописные лохмотья и обрывки шкур.

Завидев нас, первый из них – прямо-таки сказочный старичок с морщинистым, словно печеное яблоко, лицом, имевшим желтовато-пергаментный оттенок, с глубоко запавшими, но цепкими и по-молодому блестящими глазами, на миг остановился. На его лице мгновенно сменилось несколько выражений: от радостной надежды до горького разочарования и полного отчаяния. Оглянувшись на все приближающийся сзади треск, он, казалось, одним махом принял решение, и кинулся мне, как предводителю отряда, в ноги, лопоча что-то непонятное. За ним тоже, жалобно скуля и подвывая, вторили и его спутники, имевшие еще более затрапезный вид.

Непролазные кусты за их спинами, из которых выскочили эти личности, разошлись, и из раздвинутых густых ветвей показалась морда самого громадного медведя, какого мне только доводилось видеть.

Статью эта тварь напоминала североамериканского гризли, но в полтора раза крупнее и его светло-бурая, короткая, словно серебристый плюш, шерсть, вся была испещрена светлыми и темными подпалинами, наподобие окраса гиены.

Увидев нас, тварь подслеповато сощурилась, чихнула и, громогласно заревев, кинулась в атаку.

У меня было лишь пару секунд на принятие решения и ответные действия: одним скачком подпрыгнув к везущему колюще-режущее барахло лана Варуша и наши скудные запасы провианта камалю, я одним взмахом меча перерезал постромку, державшую зачехленное рыцарское штурмовое копье, после чего , сдернув с наконечника чехол и одним ударом отрубив только мешающие против медведя, полтора лишних метра древка, метнулся навстречу вставшему на задние лапы в классической медвежьей стойке атакующему зверю.

С разгону вогнав в грудь уже начавшей всем весом падать на меня, чтобы размозжить одним ударом многопудовой лапы голову, твари, пару футов отточенной до бритвенной остроты стали, я упер конец заточенного косым ударом меча древка в землю, и присел, стараясь быть как можно дальше от когтистых лап и капающих желтоватой слюной клыков…

… Не знаю, какие боги хранили меня в тот момент, когда зверюга, пытаясь меня достать, медленно нанизывала свою тушу на копье, но впоследствии лишь божественным вмешательством можно было объяснить тот факт, что мой удар вслепую задел сердце животного, и, кроме того, далее, лезвие наконечника не прошло меж ребер на спине, а уперлось в какой-то выступ позвоночника и застряло , не дав издыхающему зверю, нанизав себя до конца древка, смять и разорвать в клочья скорчившийся в двух сантиметрах от устрашающих когтей комочек плоти.

Сжавшись в калачик у самой земли, до побелевших костяшек пальцев сжимая ставшее скользким от стекающей крови древко, я с замиранием сердца смотрел за агонией повелителя леса: тянущиеся к моему горлу десятисантиметровые когти остановились буквально в паре миллиметров от моей головы. Черные провалы зрачков, полыхавших багровым огнем, вдруг, вспыхнув еще ярче, потухли, и из хрипящего горла твари на меня хлынул поток черной, парящей крови.

Приплясывающие в танце смерти задние лапы медведя подкосились, древко, не выдержав веса, предательски хрустнуло в моих руках, и на меня, едва успевшего откатиться, чуть не рухнуло добрых восемь центнеров содрогающейся в агонии мохнатой плоти….

Лежа на земле, в паре сантиметров от скребущих в агонии землю гигантских когтей, не в силах подняться или отползти подальше, я истерически хохотал, слизывая с губ стекавшую по лицу кровь…

(1) ( На самом деле, воюющая каста, так называемые “носящие оружие” делится на два неравных класса: рурихмы( имп. всадники)- знать, люди благородного сословия, и кметьи ( имп. пешцы). Обязанность совершить камоку во имя спасения чести и снятия обвинений со всего своего рода – аналог японского харакири со вспарыванием горла, практиковавшегося женщинами-самураями – вменяется лишь сословию всадников-рурихмам ( Крымов называет их рыцарями), простой же воин, кметь, может выбирать между камоку и разжалованием в простые крестьяне, связанном с полным бесчестьем для выбравшего этот вариант. Люди же, не пожелавшие спасти свою честь, вследствие чего объявленные валлинами, становились вне закона: любой, даже самый последний крестьянин, имел право убить валлина и присвоить себе его имущество. ).

***

Малышка Вандзя, с широко распахнутыми глазами и раскрытым ртом, в компании десятка таких же пострельцов, как и она, сгрудившихся в кучу на полу у ног явившегося незнамо откуда в их глухое селение краснобая-сказителя, восторженно слушала захватывающий речитатив, произносимый слегка надтреснутым, но еще довольно звучным, стариковским голосом под тихий перебор струн гуслей.

Забредшего в их деревню слепого старика-сказителя с мальчонкой-провожатым у тына с поклоном встретил сам староста и объявил почетным гостем деревни. Баюна усадили на почетном месте – накрытой расшитым рушником колоде в красном углу общинной избы, сама же община разместилась вдоль стен на лавках, и унеслась вслед за вьющейся, словно петляющая горная тропа, нитью рассказа.

Старик-сказитель явно обладал недюжинным талантом: он пел о великой Трехсотлетней войне императоров древности и мокролясских королей, о дальних странах за морем и за Великой Степью, о трагедии полностью истребленного гуллями народа рушики, которые полегли все до единого, но удержали первую волну степняков, не дав им ворваться в братские мокролясские пределы, разоренные Трехсотлетней войной, о тяжкой жизни беглых крестьян, нашедших приют в диких лесах Чертовых Шеломов.

Особенно встрепенулась, распахнув еще шире и без того здорово открытый рот, Вандзя, когда речь пошла о местной достопримечательности, и, по совместительству, пугале для всех малых детей – странном и страшном, но очень справедливом великане-отшельнике, поселившемся в их краях:

– И еще живет в наших лесах горный великан, прозванный Гримли-Молчун, недавно он здесь появился, а молва о нем на все Чертовы Шеломы идет. Велик зело, аки тролль горный, бородища – паклей зеленой торчит, глаза – что огоньки синие ночью на болоте сверкают. Одет он в шкуры задушенного голыми руками бьорха – пещерного медведя-людоеда, который не одну общину лесную сиротил, охотников заламывал, а зброей у него – в косую сажень дубина древа каменного, что и пяти мужикам крепким не под силу поднять.

Много про него сказок да небылиц бают: ходит, дескать, великан тот только ночью, подкрадывается к костру заблукавших охотников, и слушает: что за люди в его леса пожаловали – ежли честные пушники али вялильщики, то выведет их из лесу, наставив на деревьях зарубок-указателей, да еще и шкур ценных на дорогу подбросит, али камешек дорогой какой. Особливо добр он к тем, кто в лес с добром придет, да подношение лесным духам и Гримли-Молчуну на пне, как заведено, оставит. Но горе тому, на кого он рассердится: уж сколько шильников да душегубов Молчун по лесам заблукал, али дубиной своей громадной из корня окаменевшего тысячелетнего дуба извел – одной Дажмати да Лешему Фаргу ведомо…

Увидеть его редко кому удается – скрытен зело великан тот, а услышать еще никому не удавалось: речи ли лишен сей великан, али просто с людьми не толкует – мне про то неведомо, да знаю только, что сторонится он людей-то. Кто говорит, что он рыцарь-от заколдованный, заклятье страшное на нем; кто бает, что великан – сын родный Лешему Фаргу, прижитый им от девки, в лесу заблукавшей, да не в пример шильникам всяким, али валлинам недобрым, иль и вовсе, нечисти какой лесной, навроде йольмских духов корченных, зла он простым людям никогда не делает. Он на добро – добром отвечает. Вот каков Лесной Хозяин, Гримли-Молчун…

… Сухонькая, скрученная подагрой, с потрескавшейся мозолистой кожей, рука баюна последний раз прошла по струнам, нежно лаская их, и гусли, мерный рокот которых, вплетаясь в речь сказителя, казалось, оживлял и расцвечивал, делая практически осязаемыми – протяни руку – коснешься – воспеваемые стариком образы, утихли.

В огромном, с точки зрения Вандзи, жившей с братом и бабушкой в махонькой курной хижине-полуземлянке, помещении общинной избы, повисла звенящая тишина. Люди, сидящие вдоль стен на лавках, все еще находясь под непередаваемым очарованием от услышанного, не торопились нарушать ее, боясь спугнуть то чувство, возвращающее человека в беззаботное детство, где за каждым углом скрыта целая вселенная, где все расцвечено яркими цветами, где нет настырной работы от зари до зари, где есть место подвигу и великим чувствам, а все опасности кажутся далекими и легко преодолимыми.

С лавки поднялся староста, весь вечер сидевший тихо, словно мертвый, и слушавший баюна, глядя куда-то вдаль затянутыми паволокой глазами, задумчиво покусывая сивый ус. Отвесив земной поклон сказителю, он, комкая в руках шапку, от всего сердца поблагодарил баюна.

Вся изба тут же взорвалась одобрительным гомоном, каждый считал своим долгом благодарно дотронуться до старика, сунуть тому в котомку кусок орехового пирога, или какой другой снеди, бабы сразу же взяли в оборот мальчонку-поводыря, набросав ему полную котомку всякой всячины, обоим вручили по огромной миске просяной каши со шкварками и по пол краюхи пшеничного хлеба-царского блюда в вечно полуголодной лесной деревне, живущей собирательством и охотой.

На следующий день вся деревня вышла провожать баюна с поводырем. Среди толпы сухоньких, светловолосых и низкорослых селян, пятном выделялся староста с семейством, по совместительству еще и деревенский кузнец-матерый, крепко сбитый мужик с рано засеребрившейся – соль с перцем,- прежде черной, как смоль, шевелюрой, окруженный пятью кудрявыми оглоедами – сыновьями, имевшими такой же, как и у отца в молодости, цвета воронова крыла волос. Все они, кроме младшего – двенадцатилетнего пока постреленка Янека, считались самыми знатными охотниками и женихами на пять окрестных деревень.

От деревенских ворот, встроенных в крепкий тын из заостренных, обугленных для прочности и обмазанных глиной кольев, защищавший деревню от непрошенных гостей и дикого зверья, вниз, по пологому склону холма, тянулась широкая просека – огнище, плод двадцатилетнего труда старосты Црнава и его семейства, засеянная зеленеющей озимой рожью. Вдоль огнища шла утоптанная тропа, ведущая к соседним деревням – Дубнянке и Млинковке.

Осенив уходящих знаком Святого Круга, староста было повернулся уходить, как вдруг его внимание привлекло какое-то движение на утыканном обгорелыми пнями краю медленно растущего огнища. Резко обернувшись, Црнав сначала не поверил своим глазам: былой кошмар двадцатишестилетней давности, до сих пор терзавший его во сне, напоминая о пятне позора, пудовым камнем висевшем на его душе, во плоти, в грохоте костяных лап страшных верховых тварей – комоней, несся к его, выстраданной многолетними трудами всей маленькой лесной общины блотянских беженцев, деревне. Это были внушающие ужас степные всадники – огулы, называемые в народе гулли.

Давно закопанные в самый темный уголок души воспоминания, вновь, как будто все произошло только вчера, нахлынули на него:

…Двадцать шесть лет назад, юный Црнав, носивший тогда совсем другое имя, в составе полусотни воинов под командованием сэра Рудо Ле Гиза, сына старого барона, был послан на перехват банды гуллей – людоловов, терроризировавших дальние поселения, принадлежавшие их господину, барону Ле Гизу.

В глубоком овраге, куда их полусотня выкатилась, преследуя отягощенный большим полоном отряд людоловов, их ждала мастерски подготовленная засада: из-за засеки из поваленных поперек дороги деревьев, в лицо преследователям полетели тучи горящих стрел, смоченных в земляном масле. Половина отряда полегла на месте. Не растерявшийся сэр Рудо, спешившись и присоединившись к остальным воинам, сумел организовать плотный строй, ощетинившийся щитами и копьями, и даже повел людей на атаку засеки, которая была отбита.

После была отбита и вторая атака, и третья, во время которой, ошалевший от крови и вида падающих под стрелами недосягаемого врага товарищей, Црнав не выдержал, и, увидев еще двоих таких же убегающих, бросив копья и щиты, кметей, рванул следом за ними…

…Разорванный побежавшими трусами строй, с трудом, потеряв еще пять человек под градом сыплющихся стрел, восстановил под руководством сэра Рудо линию, и все-таки преодолел засеку. Началась кровавая мясорубка, из которой удалось вырваться лишь трем или четырем степнякам, но почти весь атаковавший отряд , в том числе и храбрый сэр Рудо, полегли под кривыми саблями отбивавшихся, словно демоны, людоловов.

… Затем был суд старого барона над струсившими в той битве: из троих побежавших, лишь один – старый Клум, нашел в себе силы спасти свою честь, отведя позор от своего рода, у остальных-Црнава и Менка, сил совершить камоку не хватило, и они с позором были разжалованы в крестьяне.

Явившийся в родимый дом Црнав не смог вынести презрения сельчан, вида все время плачущей матери и поседевшего за одну ночь отца…

Одним мрачным осенним вечером, взвалив на плечи котомку, отправился опозоренный кметь искать свою долю.

Издавна прибежищем разного рода беглецов и отщепенцев считались Чертовы Шеломы – один из отрогов Лимьего Хребта. Невысокие, пологие сопки, плотно заросшие густым, непроходимым лесом, испокон веков служили прибежищем беглых крестьян, отверженных и изгоев со всех концов огромной Империи. В пути он примкнул к обозу беженцев из обезлюдевшей, пораженной страшным моровым поветрием Блотины.

Среди обездоленных, измученных долгим переходом и повсеместным отказом в приюте, отовсюду гонимых, как переносчики заразы, людей, молодой, крепкий и умный парень быстро завоевал уважение и авторитет. Именно по его совету, отчаявшиеся остатки выживших в том страшном, длившемся почти всю зиму без еды и припасов, переходе смерти, нашли свой приют под густой сенью лесов. Так, в столь дикой глуши, что даже самые отчаянные душегубы опасались заходить туда, выросли восемь деревенек, надежно, еще крепче, чем мечи потерянных беглецами рурихмов, хранимые мрачной славой этих проклятых в незапамятные времена мест.

Восемь деревенек, разбросанных по лесистым склонам пяти холмов, окружавших небольшое горное озерцо – вот и все, что осталось от когда-то трехсоттысячного населения богатой и процветавшей некогда провинции древнего мокролясского королевства…

Двадцать пять лет наполненной тяжким трудом жизни пронеслись перед внутренним взором Црнава, двадцать пять лет жизни, каждый год которой он мог с гордостью вспомнить, и все это теперь пущено насмарку одним – единственным отрядом трижды проклятых гуллей…

С трудом подавив вырвавшийся горестный полустон – полурычание, Црнав громко начал отдавать приказания:

– Все в деревню! Собирайте все, что можно спасти и прячьте! Все, что можно унести – должно быть унесено, что нельзя – или зарыто, или уничтожено! Рудо!- он обернулся к старшему сыну,- бери Янека и уходите через пещеру под общинной избой в лес, затем, пуще ветра,- в Дубнянку, потом дальше, во все остальные деревни, предупредите старост, пусть уводят людей и скот в пещеры… Мы постараемся задержать гуллей…

– Бабы! Кончай выть! Хватайте все, что можно, и прячьтесь в общинной избе…

– Други мои!, он обратился к ошарашено стоявшим сельчанам, если мы не возьмем в руки оружие против этих нелюдей, нашим семьям не хватит времени спастись…

Матерые охотники, не боящиеся выйти с одной рогатиной на бурого медведя, испуганно загомонили, лихорадочно творя Святой Круг:

– Ты о чем, Црнав!? Опомнись! Мы ратаи (Имп. беззащитные – вольные крестьяне, не имеющие рурихма-покровителя. Дать крестьянину в руки оружие против людей, и то лишь с самых крайних, безвыходных ситуациях, имел право лишь рыцарь – рурихм, который в имперской религии выполнял, кроме государственных функций, еще и обязанности жреца бога смерти, провожающего человека в последний путь и предстоящего перед ним заступником всех творящих(всех остальных каст, не носящих оружие: крестьян – караев, творящих молитвы Дажматери за весь мир своей работой на воплощении Родящей Дажматери – земле, и священников-волхвов, творящих молитвы своей работой со знаниями – воплощением духа плодородного начала бога неба, мужа Дажматери.).

Само понятие ‘рурихм’ означает ‘служитель’ и близко по смыслу к значению древнеяпонского понятия ‘самурай’, с поправкой, кроме мирских, еще и на религиозные обязанности данного сословия.

Рурихм, давший серву в руки оружие, брал при этом на себя всю вину за возможные убийства, которые осуществит этот человек по его приказу, ибо совершивший убийство не имеет права прикасаться затем к земле, дабы не осквернить ее и не погубить тем самым свою душу.

Если же крестьянин берет в руки оружие по повелению рурихма,- в отдельных, крайних случаях такое допускалось,- то автоматически все его грехи, связанные с этим шагом, переносились на давшего такое распоряжение, а крестьянин мог потом вернуться после трехмесячного поста к своим обычным обязанностям, или же перейти в класс кметей. Кроме того, лишь рурихм и люди, специально назначенные им для этого из кметей, имели право прикасаться к трупам людей, погибших несвоевременной смертью, и хоронить их с соблюдением обряда. ).

…- Подняв руку на человека без благословения рурихма, мы отдадим свои души демонам! Они заоглядывались, ища друг у друга поддержки.

– Вот когда пожалеешь, о том, что в наших деревнях нет рурихмов,- звучало в их бормотании. Затем, один из них обернулся к Црнаву:

– Мы решили: погибнем без сопротивления, но души свои демонам не отдадим.

Црнав в бешенстве заскрипел зубами:

– Да простит меня святая семья! Я! Я возьму на себя весь ваш грех, один, сам отвечу перед богами! На лицах окружавших его мужчин тупое отчаяние на мгновение сменилось ошарашенностью, а затем, по мере осознания великой жертвы старосты, жертвовавшего собственной душой ради них, мрачной решимостью. Вперед выступил Орм, самый добычливый охотник деревни: рухнув на колени перед Црнавом, он поцеловал перед ним землю:

– Веди нас, господин, поверь, твоя жертва не будет напрасной.

Црнав, обернувшись к святилищному столбу, где был вырезан символ святой семьи – над круглым диском земли, увитым дубовыми ветвями, символизировавшим лоно и руки Дажматери, вставал сияющими лучами диск солнца, символизирующего единственный глаз бога неба, ее мужа, бесплотного духа, осязаемого людьми как воздух, и преклонил колено. С замиранием сердца, перед ликом божественной семьи, он громким голосом повторял ту же самую, слегка подогнанную к изменившимся обстоятельствам, формулу, которую впервые услышал двадцать семь лет назад из уст покойного сэра Рудо, приехавшего в их село, чтобы набрать в свой отряд молодых парней, пожелавших стать кметями:

– Правом, не данным мне по праву рождения, а возложенным на меня мною лично, в связи со смертельной необходимостью, я, Кашидо, сын Лумо, сына Тано, прозванный людьми Црнав, объявляя этих людей своими вассалами, обязуюсь ответить перед богами и людьми за все грехи и вины этих людей, которые они допустят, или возьмут на душу во время и во имя службы мне, подчиняясь моим приказам, обязуюсь не отступить от обязанностей сеньора и предводителя, пока не отпадет необходимость в их службе, или смерть не освободит меня…

Нестройным хором, по обычаю распростершись ниц, ответную формулу произносили все способные держать оружие мужчины села, а над их головами уже свистели первые черные стрелы с привязанными кусками горящей пакли, выпущенные из коротких, дважды изогнутых, степных луков. Минуту спустя, из-за плотного тына в ответ полетели охотничьи срезни, и практически ни одна из выпущенных умелыми охотниками стрел не пропадала даром…

***

Когда я, нахохотавшись и придя в себя, наконец, нашел в себе силы подняться на ноги, меня удивила гробовая тишина, разлившаяся по поляне. Я обернулся к своим спутникам и увидел весьма живописную картину: на первом плане, в позе совершающего намаз правоверного мусульманина, колотя в мою сторону частые поклоны, словно заводные китайские болванчики и вертя правой рукой перед собою круг, по видимому, заменявший здесь крестное знамение, раскачивались свежеспасенные туземцы; чуть позади них, с отвешенной ниже пояса челюстью и квадратными глазами, сжимая в одной руке обнаженный меч, а в другой – обрубок копья, стоял в живописной позе наш храбрый рыцарь лан Варуш, закрывая своей широкой спиной девушек с детьми. Позади него разместилась, словно квочка, расправившая крылья, спасая своих цыплят от ястреба, прижимая к себе зарывшихся личиками в ее пышные юбки малышек Ани и Кариллу, леди Миора. Ее побледневшее, благородное лицо в этот момент напоминало скорее высеченный из мрамора лик богини, хотя… нет, скорее атакующей валькирии, но точно не лицо смертной женщины: гордо поднятая голова, пылающий взгляд на поверженную тварь из-под сурово сдвинутых тонких бровей, вытянутые в строгую ниточку чувственные губы и кровожадно трепещущие крылья тонко прорисованного классически древнегреческого носа, делали ее необычайно прекрасной. Рядом с ней и чуть позади, в глубоком обмороке, лежала ее младшая сестра, отличавшаяся гораздо более мягким и впечатлительным характером, чем Миора.

Наш бравый Хлои и в этот раз не разочаровал меня: он всем телом висел на поводьях хрипящего от страха Хропля, удерживая порывающееся бросить всех нас ко всем чертям и скрыться в лесу животное, стиснув в зубах свой неразлучный кортик.

Я невольно залюбовался ими всеми. Со мной всегда так бывает: побывав на волосок от смерти , жизнь на какой-то миг становится особенно сладка и прекрасна-по новому смотришь на все окружающие тебя предметы, проявляются не замечаемые ранее новые звуки и запахи, вселенная расширяется до невообразимых высот и даже, казалось, опостылевшая ранее до колик и тошноты, оплывшая рожа особиста, первым делом встречавшего нас, вернувшихся с боевого задания, казалась родной и приятной…

Раздвинув в кривой ухмылке, ибо мимика лица мне почти не подчинялась, губы на роже, покрытой уже начавшей подсыхать тонкой корочкой свертывающейся крови, я галантно пробормотал первое, что пришло мне на ум:

– Леди Миора, вам кто-нибудь уже говорил о том, как вы прекрасны, когда волнуетесь?

Та , до того момента твердо державшаяся, а на деле застывшая в каком-то ступоре, осознав, что все уже кончено, вдруг ослабла, и, не в силах стоять, села , практически рухнув, на траву, не отпуская девочек, после чего все трое, обнявшись , хором заревели в три ручья. Я, вместе с ланом Варушем, не сговариваясь, лишь вытерев окровавленные руки о более-менее чистый край уже и так безнадежно испорченной рубахи, кинулся их утешать.

Туземцы, словно заведенные, тонкими, кошачьими голосами подвывая свои молитвы, все продолжали бить поклоны. Наконец я не выдержал:

– Да прекратите же вы, наконец! Встаньте и представьтесь, кто такие, и как здесь оказались, и вообще, что это за тварь, и почему она за вами гналась?

Один из них, тот самый, который со сморщенным личиком, поднялся с колен, отвесил земной поклон и быстро-быстро что-то залопотал, все время кланяясь, рисуя перед собой круги и попеременно тыкая пальцем то на поверженного зверя, то на кусты за его спиной. Его речь сильно напоминала исковерканный латынью Мокролясский: из пятиминутной речи, я смог ухватить лишь ‘мирные охотники’, ‘вялильщики’, частые упоминания Дажмати, лесного господаря, бьорха, (видимо, убитого мной медведя) и просьбы оставить в живых хотя бы ни в чем не повинных детей. Двое других, совсем еще молодые парни, так и остались стоять на коленях, уставившись на меня восторженным взглядом, смешанным с мольбой и опаской, не смея ничего сказать.

Лан Варуш подошел к старику, с минуту послушал, отрывисто что-то пролаял по-имперски, затем, ухватив его за шиворот, словно нашкодившего кутенка, пару раз встряхнул его и гаркнул бедняге прямо в ухо:

– Изволь отвечать благородному господину на том наречии, на котором он тебе обращается, смерд! Мирные охотники, говоришь, вялильщики? Затем, повернувшись ко мне:

– Врет он все, поганец,- холопы это беглые, лан Ассил, нутром чую: холопы или валлины, убившие своего хозяина и сбежавшие от суда – в чертовых шеломах только такие нелюди и обитают – живут в лесах, словно звери дикие, едят сырое мясо, и, позабыв веру предков, кровавыми руками убийц, к Земле – Матери смеют прикасаться… Убивать их надо, как волков бешеных!

Услышав эту отповедь, старик весь аж затрясся, из его сивых, выцветших глаз, ручьем брызнули слезы, и, оскорбленный до глубины души, в один миг из забитого, пресмыкающегося слизняка, он превратился в защищающую свое потомство волчицу:

– Кто ты такой, мальчишка, чтобы иметь право обвинять нас! Да, живем в лесу, в самой хаще, так это вы же сами, благородные господа имперские, нас сюда загнали.

Наши ланы, блотянские, не вам чета были: они все от мора полегли, в кордонах стоя, вас, неблагодарных, от заразы стерегущих, и людей, от поветрия павших, в последний путь провожая…

Не их вина, что мы ратаями стали, мало их было и в самое пекло шли… Вы же, черняки клятые, последних блотян, живот сохранивших, кто мора избегнул, гнали прочь отовсюду, и стрелами огненными забрасывали, чтоб заразу на ваши земли не занесли… А теперь уже и сюда, в Чертовы Шеломы, по наши души пришли. Мало пили кровушки блотянской, всю досуха выжать хотите? Ну! Убивай! Давай, режь меня, жги, душегуб! Старик без сил рухнул на землю, закрыл лицо руками и разрыдался…

Из сотрясающейся в рыданиях кучи лохмотьев, сквозь всхлипывания, донеслось:

– А веры, отцовской, Дедами-прадедами заповеданной, мы никогда не предавали – оттого и живем тут в лесу, в самой хаще, что защитить и вступиться за нас теперь некому…

…Впервые за дни нашего знакомства, я увидел спесивого и обычно невозмутимого, словно пень, лана Варуша, таким растерянным – он даже свой меч из руки выронил:

– Отец, это правда? Вы блотяне? Неужели кто-то выжил? Старик, рыдая, кивнул. У Варуша по щекам потекли слезы. Он рухнул рядом со стариком на колени и смиренно стал молить его о прощении:

– Прости, отец, дурня неразумного, не признал я в вас сразу братьев кровных, все Мокролясье по вас, за упокой душ безневинных, Дажматери молится. Прости, отец, не черняк, мокролясин я, из Фронтиры…

***

Солнце, изредка являющее свой светлый лик в просветы ветвей, уже начало клониться к вечеру, когда бабушка Горпина, устало разогнув скрюченную спину, довольным взглядом окинула наполнившиеся до краев спелой земаникой берестяные туески. Дар Дажматери – земаника, в этот год уродила особенно густо – даже дети малые, которые не сколько в туесок, сколько в рот спелую ягоду рвут, и те за пол дня полные туески нащипали, даром, что мордашки до самых ушей и руки по локоть фиолетовой синью темнеют – ай, сладка земаника лесная, ай, да ароматна ягодка, особливо, ежели своей же рукой да с кусточка сорвана.

Полны туески лыковые спелой ягодой, и, хоть и не полны еще утробы ненасытные – но рот уже сводит оскомина, и самое время теперь детворе поиграть и пошалить всласть. Носятся ребятенки по поляне, шалят да шишками друг в дружку мечут.

Тепло на душе у старой Горпины, радостно: дотянула, старая, не оставила дочкиных детишек сиротами горемычными, нашла в себе силы вырастить да кормить бедолаг осиротевших, значит, есть пока еще и от старухи безродной польза общине. Внучка младшенькая, Вандзя, работящая да цепкая растет: больше всех в туесок свой насобирала. А внучек Онохарко и вовсе справный охотник стал: взял его сам дед Удат к себе в артель вялильную – быть теперь в их землянке всю зиму долгую мясу жирному да шкурам теплым – прощайте, желуди пареные.

Старушка скривилась, вспомнив, как всю длинную, голодную зиму три года подряд одними желудями пареными да корешками рублеными питаться довелось – тошнотная горечь желудевой тюри, казалось так и прилипла с тех пор к небу – чем ее ты ни заедай, чем не зажевывай.

Пытаясь утихомирить расшалившуюся детвору, Горпина уперла руки в боки:

– Хватит! Хватит галдеть на весь лес, бесстыдники!

Топает ногой бабка Горпина, хмурит брови сердито, да не верят дети голосу строгому – ласково глядит на веселую возню старушка незлобивая.

– Криком своим и Хозяина разбудите, шильники! Тихо, вам говорю!

При упоминании Хозяина детвора враз утихомирилась. Собрав в опрокинутые в запале шалостей туески высыпавшиеся ягоды, все, приняв серьезный вид, стали помаленьку собираться в обратный путь. Покидая гостеприимную полянку, давшую столь богатый урожай, старая Горпина, по обычаю, поклонилась лесу, осенив себя святым кругом, и, подойдя к одинокому замшелому валуну на краю поляны, выложила на него завернутый в чистую тряпицу кусок орехового пирога в дар Духам:

– Не возгневайтесь, Хозяева, на нас, убогих, за урожай у поляны отнятый, на добро пойдет он – детушек малых от болезни зимой беречь. Примите от всей общины нашей благодарность за дары ваши осенние, и это лакомство дорогое как плату за ягоды… После чего просеменила к поджидавшим ее в серьезном молчании детям и все разом двинулись в обратный путь.

Покидая гостеприимную полянку, идущая в хвосте группы Вандзя бросила последний взгляд на оставленное на камне заветное лакомство, практически недоступное ей в обыденной жизни, и испуганно всхлипнула – старый валун был пуст, а потревоженные кусты подлеска, ограничивавшие край полянки, смыкались за широченной, обтянутой в мохнатую шкуру, спиной Лесного Хозяина, лично принявшего их подношение…

***

Сотник Кароча-Мугай был взбешен. Его узкие глаза, в злобном прищуре становившиеся похожими на обрамленные мелкими морщинами две черные ниточки на худом, скуластом, с запавшими щеками и обезображенном многочисленными шрамами, словно из темной бронзы отлитом лице, пристально, с жестоким злорадством наблюдали за корчами проводника. Бывший валлин, еще три весны назад с группой таких же, как он, изгнанных, по его словам, ужасным лесным демоном из Чертовых Шеломов головорезов, примкнувший к отряду людоловов, был зарыт по пояс с распоротым животом в термитник. Для казни были веские поводы: неделю назад, этот сын лысой гиены подбил его сотню на этот поход, клятвенно уверяя, что в приютившихся среди лесов нескольких деревнях нет ни одного человека, имеющего право держать в руках оружие, одни лишь ратаи. Это значило, что они, словно спелый плод, готовый упасть в протянутую руку, беззащитны перед любым отрядом, способным объявить эти земли своими по праву меча. Для огулов из сотни Карочи-Магуя, вместо запланированного, как и в прошлые года, на лето ‘сольного’ похода за ‘живым товаром’, насильно втянутых в эту чертову фронтирскую кампанию, семь беззащитных деревень вдали от театра боевых действий, были истинным даром судьбы. Ради такого куша стоило сунуть голову под сень проклятого степными богами леса.

А ведь всего месяц назад все было совсем иначе: Огромное, многотысячное войско огулов, равного которому не было вот уже сто пятьдесят лет, хлынуло из степей на земли Империи, ведомое твердой рукой нового, свирепого Каган-башки.

Черный вал степной конницы, способный, казалось, сокрушить на своем пути любое препятствие, разбился о стены замка Варуш, стоящего на самой границе со степью, в котором укрылись не успевшие или не пожелавшие бежать упорные в своем самоубийственном безумии, жители Фронтиры.

Пока основное войско огулов, не отваживаясь оставить у себя в тылу такое крупное соединение врага, раз за разом штурмовало неприступную фронтирскую крепость, отряды фуражиров, разосланные во все стороны, не могли обнаружить в покинутой, заранее предупрежденными жителями, провинции ровно никакой добычи.

Дезертировав во время одного из таких дозоров из уже всерьез начинавшего роптать войска Каган-Башки, осаждавшего непокорный замок, по практически никому не известной тропе, проложенной контрабандистами – валлинами, владевшими до недавнего времени Чертовыми Шеломами, огулы Карочи-Магуя устремились навстречу гораздо более легкой и желанной добыче….

Воющий теперь от нестерпимой боли, заживо пожираемый прожорливыми насекомыми, проводник-валлин тогда обещал его нукерам много дорогих мехов, от которых ломились каморы лесовиков, красивых – толстых, румяных, светловолосых женщин, умелых в искусстве согревать постель, которых так охотно покупают мосульские торговцы живым товаром.

Вместо неспособных защитить себя хилых крестьян – владельцев груд дорогих мехов, ценной рухляди и сладких женщин в конце пути огулов ждали злобные, свирепые бородачи с меткими луками. Из-за крепкого тына первого же встреченного селения в утомленных путешествием по этому, Шаррахом проклятому, лесу, нукеров, полетели срезни с широкими серповидными лезвиями, способные перерубить руку взрослому мужчине.

Лесовики, бывшие, по рассказам валлина – предателя, староверы, якобы неспособные, из за своих религиозных убеждений убить человека, оказались на удивление умелыми бойцами, не желающими отдавать кому бы то ни было своих женщин и богатства. А богатств тех – всего-то полсотни украшенных затейливой резьбой и росписью деревянных жбанов, десяток тощих овец да ворох облезлых шкур, годных лишь на то, чтобы обтирать ими лошадям копыта.

Кароча был взбешен: его отряд, потеряв три десятка воинов, четверть дня не мог проникнуть в селение. Когда же они, наконец, проломив ворота наспех срубленным тараном, ворвались в деревню, то под жаждущие крови клинки степных барсов попали лишь метающиеся в дыму разгоревшегося пожара овцы. Позже им удалось еще поймать и зарубить троих стариков с луками, прикрывавших отход оставшихся защитников селения в огромную, рубленую из толстых бревен, крытую дерном, избу. Изба, в которой укрылись убегавшие, казалось, комлем вросла в отвесный склон гранитного утеса, служившего здесь заменой частокола, ограждавшего селение с трех других сторон.

Не рискуя входить в зияющий проход двери, из которого нескончаемым потоком летели стрелы, гулли издали забросали избу хворостом, политым из имевшихся в переметной суме каждого воина горшочков с земляным маслом, и подожгли ее, надеясь выкурить засевших там людей. Не смотря на дикие вопли боли и удушливый кашель, раздавшиеся, когда строение наконец запылало, никто из заживо сгорающих в ревущем пламени жителей деревни из нее так и не вышел.

Три десятка убитых нукеров за дюжину тощих овец, семь одетых в шкуры трупов да кучку догорающих углей, огороженных частоколом!!! Было от чего впасть в бешенство даже обычно спокойному, словно скала, Карочи-Мугаю …

Отвлекая сотника от мрачного созерцания последних, агонистических, рывков бывшего проводника, позади раздался топот копыт: вернулся посланный на разведку сын Карочи, Мсагуй, со своим десятком отмороженных головорезов, которых даже видавшие виды старые ветераны набегов на Фронтиру и приморские города Мосула, называли за глаза ‘бешеными’. Осадив своего аргамака в паре вершков от термитника, Мсагуй ткнул рукоятью плети трепыхающийся сверток, переброшенный через луку седла, плюнул на корчащееся в термитнике тело и слегка склонил голову:

– Отец! Все деревни пусты! Кто-то успел предупредить смердов, и они успели затеряться в чаще…

– Но у меня есть для тебя подарок, отец, – он развернул сверток, выдернув из него за густую, толщиной в руку, светло-пшеничную косу, брыкающуюся девочку лет десяти.

– Смотри, какая красотка! Держа за волосы на вытянутой руке, он протянул пленницу Кароче – Знатная наложница из нее выйдет!

Застывшее, словно маска духа смерти, лицо Карочи – Мугая, осклабилось в кривой ухмылке:

– Спасибо, сын, ты умеешь порадовать старика, она сегодня же согреет мою кошму, а затем, – он оглядел сгрудившихся вокруг с пылающими глазами воинов, за время бесславной, затянувшейся осады фронтирского замка, дико изголодавшихся по женскому телу.

– Затем я отдам ее своим верным нукерам – каждый, кто пошел в поход под моим бунчуком, имеет право на свою долю добычи! Его слова заглушил дружный боевой рев трясущих оружием степняков:

– Их-ха!!!

В запале чувств, Мсагуй, держа перед собой на вытянутой руке трепыхающуюся и беззвучно рыдающую девочку, пришпорив коня, рванул вокруг сгрудившегося в толпу отряда, дабы каждый воин смог узреть, какой цветок завтра будет разделен между храбрыми нукерами. Когда он проезжал рядом с заросшим густым кустарником краем поляны, из листвы вылетел огромный, узловатый набалдашник чудовищной дубины, одним ударом размозживший его далеко вытянутую руку…

Пальцы раздробленной в локте руки, до того мертвой хваткой вцепившиеся в соломенную косу, безвольно разжались, и девочка, тихо всхлипнув, кулем рухнула на землю. В тот же момент, практически неуловимый взглядом, второй взмах ужасной дубины снес напрочь с седла еще не осознавшего потерю руки гулля. Удар был такой силы, и нанесен с такой скоростью, что голова в шлеме – мисюрке, по которой он пришелся, просто оторвалась от тела и отлетела далеко вглубь толпы ошалевших от ужаса степняков, а под копыта ближних лошадей рухнуло обезглавленное тело…

Не дав опешившим воякам ни секунды на осознание происшедшего, на них, безмолвно, словно обретший плоть призрак, бросилось воплощение ночных кошмаров – огромное чудовище, демон леса, укутанный в шкуры, ростом вровень с головой сидящего на коне всадника.

В его лохматых лапах мелькала огромная, наводящая только одним своим видом животный ужас, дубина, временами превращавшаяся от быстрого вращения в размытый, разбрасывающий во все стороны брызги крови и сероватые комья расплескавшегося мозга, круг.

Целое мгновение было слышно лишь, как свистела, завывая в воздухе вставленными в расщепы древесины клыками дикого вепря, дубина чудовища…

… Раздался тупой удар, хруст, и тишину нарушил жалобный крик – визгливо кричала рухнувшая на землю лошадь, которой великанское оружие одним ударом переломило хребет, предварительно размозжив до луки седла сидевшего на ней всадника.

Поляна взорвалась воплями ужаса: мгновенная, кошмарная смерть второго соратника, окончательно сломила дух и без того подавленных одним ужасающим видом лесного демона степняков – уже никто и не думал о сопротивлении. Бегство, и бегство немедленное – вот единственный шанс спастись при встрече с такой нежитью.

Храбрые нукеры, воя от страха, и в безумии рубя саблями друг друга, пытаясь скорее вырваться из сгрудившейся толпы, бросились врассыпную. Тех, кому посчастливилось живыми вырваться из этой кровавой бани, до самой смерти будут преследовать ночные кошмары со звуком тупых, чавкающих ударов, глухим хрустом дробящихся костей и нечеловеческими воплями за спиной…

Спасенная вмешательством лесного духа девочка, не в силах пошевелиться от ужаса, на грани истерики смотрела вперед невидящими, расширившимися, словно блюдца, глазами. Она видела перед собой воплощение самой страшной и таинственной легенды Чертовых Шеломов – Лесного Хозяина, Гримли-Молчуна, вершившего суровый суд над осквернившими своим присутствием лес нелюдями.

В сгущающейся тени вечерних сумерек, деревья древнего леса, казалось, одобрительно кивали кронами, наблюдая за кровавой жатвой своего питомца …

Все уже было практически окончено, когда со стороны тропы, по которой парой минут раньше на поляну выехал десяток Мсагуя, раздался топот копыт, и на заваленную трупами поляну вылетел задержавшийся в лесу самый страшный воин из десятки Бешеных – Оргой, по прозвищу Кровопийца, пугавший даже своих ближайших приятелей своей маниакальной жестокостью.

Вот и теперь он задержался, отстав от своего десятка, дабы всласть потерзать захваченную вместе с девочкой старуху.

Его никто не стал дожидаться, поскольку то, что он творил обычно со своими жертвами, способно было даже у видавших виды Бешеных надолго отбить аппетит, а у непривычных-длительный приступ рвоты.

Долю секунды Кровопийца смотрел на происходящее, после чего, направил копье на смутно, еле видимую сквозь павшую на глаза багровую пелену бешенства фигуру, возвышавшуюся посреди поляны. Со звериным ревом, вторящим обиженному крику до крови пришпоренного жеребца, Кровопийца ринулся в атаку.

За миг до того, как окровавленная дубина Лесного Хозяина, мгновенно обернувшегося навстречу новой опасности, вышибла, смахнув, словно мошку мухобойкой, атакующего гулля из седла, в защищенную лишь медвежьей шкурой широкую грудь Молчуна вонзилась черная, снабженная на конце густым пучком отрезанных женских волос, пика. Из горла Гримли вырвался первый за все прошедшее время звук – тихий, еле слышимый стон.

Из-за ветвей за происшедшим наблюдал ретировавшийся самым первым с поляны Карочи-Магой.

Трясущимися от ужаса руками, он с трудом сдерживал порывающегося броситься следом за остальными беглецами коня. Пытаясь намеренно чуть задержаться, чтобы сохранить лицо перед своими воинами, он смотрел на отчаянную атаку, предпринятую лучшим из воинов его покойного сына.

Лишь слегка пошатнувшийся от пронзившей грудь пики, демон одним взмахом дубины пришиб вяло шевелившегося на земле, врага, оглушенного ударом, злобно взревел, и, выдернув копье из своего тела, обернулся, безошибочно направив свой взгляд в сторону схоронившегося среди ветвей сотника. Мочевой пузырь старого Карочи не выдержал тяжелого, пронизывающего душу насквозь, взгляда демона – хлюпая в седле обгаженными штанами, человек, три десятка лет наводивший ужас на все имперское пограничье, вжав голову в плечи, не разбирая дороги и не пытаясь сдержать напавшую на него от ужаса икоту, унесся следом за остатками своей разгромленной сотни…

Человек же, в одиночку обративший в бегство сотню кочевников, опираясь на свою чудовищную дубину, стоял и слушал, как вдали, за стволами деревьев, исчезает грохот копыт лошади последнего из осмелившихся войти под полог Древней Пущи людолова.

Когда все стихло, он, наконец, позволил себе тихий, сипящий стон. Из уголка рта покачнувшегося лесовика веселой струйкой бежала кровь.

Утерев лицо рукавом, Гримли-Молчун с шипением отвернул край укрывавшей его широкую грудь шкуры. Шкура была вся мокрой от крови. Из рваной раны, оставленной пикой атаковавшего душегуба-кочевника, тугими толчками шла кровь. Тяжело сипя, Гримли зажал рану ладонью – пальцы вмиг окрасились красным. Еще раз обведя уже тускнеющим взглядом место побоища, а затем поднеся к глазам окровавленную ладонь, он тихо пробормотал:

– Ну, наконец-то…

И, словно подрубленный дуб, тяжело рухнул на землю.

***

…Наш путь сквозь дикую чащу Чертовых Шеломов временно застопорился: теперь у меня на шее висело еще и трое свалившихся, словно снег на голову, туземцев, которые, к тому же, еще и объявили меня своим сеньором.

Лан Варуш, выслушавший произнесенную по этому поводу стариком тираду, а после и мои отчаянные возражения, лишь бессильно развел руками:

– Старик прав, лан Ассил, закон един для всех: по Мокролясской правде, если вы спасли жизнь этим людям, то, следовательно, вы имеете право на виру за спасение жизни – по две серебряные гривны за каждого, которую они обязаны вам уплатить. Если же эти люди не имеют таких денег, то виру за них должен выплатить их сеньор.

Люди, спасенные вами от когтей бьорна, являются ратаями, то есть не имеют покровителя и защитника. Денег у этих бедолаг, живущих в лесу, вряд ли найдется нужная сумма, – значит, у них остается лишь два выбора: либо молить вас об отсрочке выплаты, или же идти к вам в холопы-закупы, пока не отработают и не отдадут свой долг.

В любом случае, их дальнейшая судьба зависит только от вас: вы вправе сделать этих людей своими холопами, пока они не вернут вам виру, либо вы согласитесь, что уже приняли их под свою руку в тот момент, когда подняли свой меч в защиту ратаев, просящих вас о помощи. При этом варианте получится, что вы спасали собственных людей, и виру за это вы должны уже самому себе, поскольку выполняли свой святой долг рурихма.

– Мда-а… Юриспруденция в действии, однако… Взглянув в умоляющие глаза чудесно спасенной троицы, мне не осталось ничего иного, как согласиться признать их своими вассалами.

Так я стал, ко всему прочему, как бы мне не хотелось вешать себе новый груз на шею, еще и сеньором и оберегателем троих нищих лесных проходимцев.

С тяжким вздохом, под чутким руководством лана Варуша, подсказывавшего шепотом мне на ухо слова, необходимые при данном ритуале, мне пришлось принять от этой троицы оборванцев вассальную клятву.

Глядя, в процессе этого незатейливого ритуала, на счастливые рожи моих свежеобретенных подданных, которые просто пожирали меня влюбленным взглядом, мне даже стало слегка неловко за мою черствость и непонимание значимости и важности момента.

В последствии дед Удат, Онохарко и Сивоха – именно так, как оказалось, звали моих новых вассалов – столь рьяно взялись за исполнение своих обязанностей, что меня даже начинало иногда грызть смутное чувство вины и раскаяния перед безвинно убиенным мишкой. Боясь опять стать ратаями, вновь потеряв столь чудесно обретенного господина, они старались окружить меня такими дотошными вниманием и заботой, что я просто не знал, куда от них деваться.

Дело доходило до абсурда: я еле убедил их, что в туалет их господин должен ходить без вооруженного сопровождения – уж больно это дело у меня на родине интимное – по нужде ходить… Все возражения по этому вопросу, я тут же твердой рукой пытался пресекать на корню, вызвав немое одобрение в глазах своих спутников, уже знакомых с моими повадками, и сильное недоумение в рядах своих подчиненных.

По настоятельной просьбе деда Удата, поддержанной моими спутниками, мы сделали привал на той поляне, дабы мои слуги смогли освежевать тушу бьорха и снять с него шкуру. Как оказалось, зверюга этот, бьорх, считался чуть ли не местным аналогом земного йети – настолько он был редко встречающимся. При чем он был столь опасным противником, что шкура его ценилась дороже, чем ее вес в золоте, и была самым желанным трофеем среди имперской знати.

Из рассказа словоохотливого деда выходило, что единолично одолеть бьорха за последние полсотни лет удалось, кроме меня, лишь некоему полумифическому Гримли – Молчуну, или, как его называли лесовики, – Лесному Хозяину. На вопрос заинтересовавшейся им леди Миоры, лесовики наперебой, но почему-то опасливым шепотом, стали рассказывать и вовсе сказки: дескать, росту в том великане – два человеческих, силищи у него не меряно, живет скрытно, один, посреди самой густой чащи, ни с кем не разговаривает и не знается, оттого и зовется – Молчун.

Очень суров Лесной Хозяин к нарушителям неписанных, но свято чтимых среди лесных жителей законов: за четыре года повывел (кого истребил, а кого заставил уйти в Лемцульи Горы) практически всех лихих людишек, которыми до его появления кишмя кишели леса Чертовых Шеломов. Именно эти банды беглых каторжников да валлинов и создавали вокруг хребта большую часть его мрачной славы, постоянно терроризируя редкое население пограничных с хребтом провинций и местных лесовиков-охотников.

Благодаря Гримли-Молчуну, или как все чаще в последнее время стали его называть, Лесному Стражу, поведшему единоличную войну против душегубов, разрозненные общины живущих честным трудом лесовиков получили возможность мирно торговать между собой и обмениваться излишками. Большая же часть шаставших по лесам шильников, татей и душегубов – оставила разбой, и, прибившись к крепнувшим без грабежей и террора лесным поселениям, стала промышлять более безопасным теперь для жизни ремеслом – охотой и заготовкой мяса и пушнины.

При этом Хозяин вовсе не трогал, а бывало, и здорово выручал простых людей, в основном нищих, безземельных крестьян да беглых холопов, подавшихся в леса не от хорошей жизни, зачастую ютившихся небольшими общинами среди враждебного леса в страхе и голоде.

Практически в любом из разбросанных среди необъятных лесов, убогих селений, люди могли рассказать об оставленных им в особо голодные зимы на порогах заимок мороженных звериных тушах, позволявших худо-бедно протянуть до весны.

Саму личность Лесного Хозяина окружала мрачная тайна, над которой ломало голову все небольшое население Чертовых Шеломов, но никто до сих пор так и не смог даже приблизиться к ее разгадке.

Пока дед Удат приобщал нас к перлам лесной мифологии и фольклора, споро обдирая, с помощью весьма уважительно обходившегося с ним после той некрасивой сцены, Варуша, тушу бьорха, парни, прознавшие о моем желании переодеться во что-нибудь чистое, успели сбегать в свое, расположенное где-то неподалеку, лесное логово. Этим логовом, как мы узнали в последствии, был кое-как сооруженный из веток и жердей шалаш, открытый всем ветрам, где лесовики проживали весь летний сезон. Оттуда ребята притянули полную волокушу всякого барахла, с поклоном вывалив все это к моим ногам. Я недоуменно попятился:

-Что это?

Онохарко смущенно потупил взгляд:

– Добыча наша…

Основную часть лежащего грудой у моих ног нищенского скарба лесовиков, составляли полоски сушеного мяса, да пара кип плохо выделанных шкур – добыча охотников за лето.

– И что мне, по-вашему, с этим делать? А?

– А мы теперь, кормилец, твои люди – знать, теперь и все наше имущество тоже принадлежит тебе, тебе и решать – встрял в разговор дед Удат.

– Погодите, а как же теперь ваши семьи, они за счет чего жить-то будут?

– А что семьи,- хитренько так, воровато прищурившись, махнул рукой дед:

– Я – бобыль, Сивоха – тот и вовсе, – круглый сирота, лишь вон, у Онохарка – бабка да сестренка малая. И, поскольку он, единый кормилец в семье, тебе Землю на верность целовал – обе таперича твои нахлебницы, лане…

!!!?

За спиной тихо, в кулачок, прыснула своим серебристым.

Смехом леди Миора, увидевшая мое ошалело-озадаченное лицо:

-Лане Ассил, да не переживайте вы так сильно: по вашему лицу судя, вас прямо на месте удар схватит!

Я попытался восстановить душевное равновесие и превратить скривившую мое лицо гримасу в нечто, напоминающее улыбку. С трудом, какое-то время спустя, мне это все-таки удалось, после чего я обернулся к шустрому деду:

-Вот что:

– Вы отводите нас в свою деревню, снабжаете на дорогу одеждой и продовольствием, и пусть кто-нибудь проводит нас до ближайшей кримлийской латифундии, после чего я считаю ваш долг по отношению ко мне полностью исчерпанным.

А я, с этими молодыми господами, должен буду продолжить свой путь дальше, поскольку дал слово леди – кивок Миоре – что доставлю ее в безопасное место.

Увидев испуганно встрепенувшегося, собравшегося было возразить мне деда, я добавил:

– А подзащитными моими, как это будет, по-вашему…

– Э-э-э…, – вассалами, – вы можете себя считать, сколько душе угодно: от меня не убудет. Затем, увидев повесивших носы парней, стоявших за спиной у деда, поспешил их успокоить:

– Уж коли вы вынудили меня взять вас под свою руку, то от долга своего не откажусь – закончу это дело, и, если жив буду, вернусь за вами. Незаметно вздохнув, я закончил:

– Будем вместе в этом мире обустраиваться.

Я долго рылся среди принесенных лесовиками лохмотьев в поисках хоть чего-нибудь, подходящего мне по размерам. Выбрав и экспроприировав из кучи сваленного к моим ногам барахла потертую, но более-менее приличную, мешковатую куртку-кухлянку, и широкие штаны из оленьей кожи, на смену залитому кровью Бьорха камзолу, я вручил свой плащ Сивохе для чистки, а сам, в одиночку отправился к протекавшему неподалеку ручейку, указанному мне дедом, – мыться.

Зайдя довольно далеко от лагеря, мне наконец-то удалось обнаружить довольно укромную заводь, окруженную живописно свесившими свои плакучие ветви деревьями – дальними родственниками наших земных ив. Оглядевшись вокруг и не обнаружив ничего подозрительного, я, бросив на землю сверток с чистой одеждой, стал сдирать с себя стоящие колом от засохшей крови и грязи тряпки, уже предвкушая грядущее ощущение чистоты и свежести, которое бывает только после купания в такой вот, ломящей зубы и обжигающей кожу холодом ледяной воды, горной речушке.

Когда я сматывал с себя последний виток длинной, широкой шелковой ленты, которой тайком от своих компаньонов, еще в самый первый день нашего путешествия, туго перетянул свою довольно заметную грудь, чтобы не выпирала из-под одежды, меня отвлек тихий, на грани слышимости, полувздох-полувсхлип, раздавшийся из кустов по соседству…

…Спустя мгновение, кончик лезвия моего клинка уже дрожал у горла практически незаметно подкравшегося соглядатая.

Им оказался один из моих лесовиков – Онохарко. Глаза парнишки напоминали два бездонных черных блюдца на бледном, словно мел, лице. В дрожащих руках он держал свой охотничий лук.

Плотно прижав доведенное мной во время ночных привалов до бритвенной остроты, лезвие меча к тонкой, как у цыпленка, шее парнишки, я словно взбешенная кобра, прошипел:

– Что ты ЗДЕСЬ делаешь ???!!!

Судорожно сглотнув, от чего остренький кадык задел режущую кромку, и по горлу побежала тоненькая струйка крови, он тихонько проблеял:

– Дедушко Удат послал: а ну, как зверь какой на господина кинется, пока он мыться изволит, нельзя в пущу одному уходить, лане…

Когда его, бегающий от смущения из стороны в сторону, испуганный взгляд спотыкался о мою обнаженную грудь, бледное лицо парнишки до самых ушей заливала алая краска. Бедняга, совсем недавно напуганный до полусмерти взбешенным бьорхом, а теперь еще и до ужаса шокированный превращением грозного господина, так уверенно командовавшего закованным в железо рыцарем и благородной черняцкой княжной, а так же одним ударом копья покончившего с полумифической тварью, в женщину, смутился окончательно. В очередной раз, покраснев так, что его лицо из землисто-серого стало пунцовым, уже совсем осипшим голосом он пропищал:

– Простите,… госпожа… Я осквернил вас своим взглядом… – и рухнул на колени, плотно зажмурив глаза и смачно шлепнув лбом в землю.

До меня медленно стала доходить вся нелепость ситуации: голая до пояса баба, с мечом в руке и злобной мордой лица, стоит, а-ля статуя карающей Фемиды, а перед ней, на коленях кающийся грешник…

… Рука, совершенно непроизвольно, каким-то, абсолютно женским движением, не зависящим от моего разума, потянулась прикрыть мое, колышущееся от сдавленного дыхания, дамское хозяйство. Чувствуя, как жгучий румянец заливает мои пылающие щеки, злобным фальцетом я взвыл:

– Вон отсюда!!!

Горе – телохранитель рванул с места, словно спринтер с низкого старта, но, когда уже почти исчезал из виду, резко остановился от моего оклика:

– Стой!

Фигура, до того быстро удалявшаяся, замерла, словно вкопанная, не смея обернуться.

– Попробуй, кому-нибудь ляпни хоть слово, лично язык отрежу!

Он стоял неподвижно, вжав голову в плечи, и лишь еле заметный кивок сообщил мне о том, что мои слова услышаны.

– Все, свободен…

Все так же, не оборачиваясь, Онохарко вновь кивнул, и бесшумно, словно призрак, исчез среди ветвей…

Когда я, вымытый и посвежевший, одергивая еле доходившие до середины предплечий рукава тесной кухлянки, из-под которых торчали кружевные манжеты последней из захваченных мною в разоренном обозе рубах, вернулся на поляну, Онохарко, как ни в чем не бывало, хозяйничал на пару с Сивохой у разложенного костра, а рядом, усевшись в кружок и глотая слюнки, сидели мои подопечные.

Этим вечером произошла первая в моей жизни, после того, как я попал в этот мир, дружеская вечеринка – среди запасов, приволоченных парнями вторым рейсом из упрятанного где-то неподалеку логова, у деда Удата обнаружилась корчага местного хмельного напитка, изготавливаемого из перебродившего с ягодами меда. Дедова медовуха оказалась просто замечательным пойлом, веселящим душу и вливающим бодрость в усталое, разбитое длительным переходом тело.

Не успели мы пропустить по первой из чудных резных пиалушек, выдолбленных из круглых древесных наростов, как от костра, пыхтя, словно два паровоза, притопали, волоча нечто, просто ошеломительно вкусно пахнущее, Сивоха и Онохарко, которые занимались приготовлением ужина.

Парни потрудились на славу – от запеченного в глине, на углях, с травами и кореньями, окорока бьорха, по всей поляне разносился непередаваемый аромат, сводящий с ума и заставляющий громко бурчать и исходить голодным соком наши истосковавшиеся по горячей пище желудки.

Нужно ли говорить, что кусок мяса, способный насытить десяток голодных мужиков, исчез в наших утробах в считанные минуты.

(Все построение Имперского общества было основано на жесткой иерархии – каждый представитель любой из каст обязан был иметь господина и служить ему. Крестьяне служат рурихму, рурихм – своему сеньору , тот – своему, и так до самого императора, который служит своему народу, предстоя перед богами за своих подданных.

После прерывания императорской династии, вся полнота власти перешла к сенату, члены которого, каждый в отдельности, де-юре, так же являлись вассалами сената.

В силу такой иерархии, не имеющие по какой-либо причине господина и покровителя крестьяне ( так называемые ратаи) – считались самой низшей прослойкой общества: на них не распространялось мирское и духовное заступничество рурихмов и вертикаль государственной власти.

Положение ратая в Преворийском обществе, было лишь немного более завидным, чем положение средневекового человека, отлученного от церкви. В кастовой лестнице Империи, ратаи находились ступенью ниже даже так называемых ‘хозяйских людишек’: холопов, до самой смерти принадлежавших хозяину, и закупов (людей, попавших в холопы на время, пока не рассчитаются с долгами), не говоря уже о караях – вольных крестьянах, связанных со своим рурихмом только вассальной клятвой …

Ниже ратаев, по той же классовой лестнице,- были лишь государственные рабы (в основном военнопленные), каторжники, и, само собой, валлины, – каста ‘отверженных’.).

***

Вандзя, а это была именно она, с опаской выбралась из своего схрона в кустах лишь спустя добрых полтора часа после того, как последний душегуб-людолов, вопя от ужаса, покинул маленькую поляку, нежданно ставшую ареной кровавой бойни.

Все это время, она, плотно зажмурив глаза и зажав ладошками уши, провела, скорчившись на дне небольшой ямки в кустах на краю поляны, образованной вывороченным из земли корнем старого дерева и густо окруженной молодой, порослью. Из ступора, вызванного пережитым страхом, ее вывел громкий, надсадный плач подыхающего с перебитым позвоночником комоня. Несчастное животное было единственной ни в чем не повинной жертвой лесного стража: кроме умирающей мучительной смертью скотины, на полянке валялись лишь скомканные, как опорожненные бурдюки из-под пойла, столь любимого всеми кочевниками, приготовляемого, по слухам, из перебродившего кобыльего молока, трупы людоловов.

Не в силах слышать этот предсмертный хрип, девочка крадучись, готовая в любой момент метнуться обратно в заросли, осторожно выбралась на открытое место и приблизившись, заглянула в плачущие человеческими слезами, глаза зверя.

Выкаченный на пределе из орбиты, единственный, косящийся в ее сторону, широко распахнутый глаз животного, смотрел на нее с такой мольбой и нечеловеческой мукой, что Вандзя сама не смогла сдержать потоком хлынувшие слезы. Осознав, что помочь бедняге она может лишь единственным образом, девочка внимательно осмотрелась вокруг, и, найдя валяющийся на земле, оброненный кем-то в стычке нож-засапожник, одним движением приблизила затянувшуюся во времени смерть несчастной твари.

За десять лет жизни в самой глухой части Чертовых шеломов, дети Леса учатся многому, слишком многому для столь юных созданий, каковыми являются они в силу своего возраста, в том числе и вот такой способности оказать нуждающемуся последний, жестокий долг милосердия…

… Сжимая в ручонке свой трофей, девочка уже было направилась прочь с поляны, когда ее взгляд упал на знакомый, благодаря многочисленным рассказам редких очевидцев всему лесу, легендарный меховой плащ из шкуры бьорха.

Внутри нее все оборвалось:

– Нет!!!

– Не может быть…

– Только не он!!! – металась в ее маленькой головке отчаянная мысль – Ну пожалуйста, должна же быть какая-то справедливость, он ведь неуязвим для человеческого оружия, просто обронил плащ…

…Но разум уже осознавал необратимость происшедшего: в двух шагах от прижавшей в отчаянии к лицу руки девочки, лежал, купаясь в луже собственной крови, почитаемый всеми лесовиками за дела, которые неспособен был совершить ни один из ныне живущих людей за доброго лесного духа, великан, оказавшийся простым смертным.

И от того, что ценой своей жизни, он дал бедняжке шанс продолжить жить дальше, даже в смерти своей он показался Вандзе более величественным и прекрасным, чем любой из великих королей древности…

…Рухнув на колени рядом с поверженным великаном, девочка, горько рыдая, прижалась губами к его огромной лопатообразной и заскорузлой, словно копыто, от постоянного обращения с гигантской дубиной, ладони…

***

Миора, словно зачарованная, смотрела сквозь блики угасающего костра на неестественно, не по-мужски правильное, лицо удивительного человека, все существо которого было окутано тайной. Появившийся из ниоткуда в момент крайней нужды, он почему-то назвался представителем легендарного народа рушики, когда-то сумевшего в одиночку, в течении нескольких лет сдерживать чудовищный натиск сокрушительного нашествия кочевых племен из дальневосточных степей, опрокинувших под копыта своих странных, невиданных доселе верховых тварей, называемых комони, все величайшие державы Востока.

С огромными потерями отбивая следовавшие одна за другой каждое лето волны нашествия, полегли практически все взрослые мужчины гордого, но малочисленного народа, обитавшего на территории современной Фронтиры. На последнюю битву с захватчиками поднялись все, кто мог поднять оружие: женщины, старики и дети старше тринадцати лет. Небольшой отряд ланской кавалерии, присланной союзным рушики Вайтехом Славным, королем Мокролясским и Блотским, мало чем смог помочь и лишь слега отсрочил неминуемое. Орды Великого кагана Буратая, так же согнавшего под свои бунчуки всех, кто был способен сесть на коня и поднять саблю, стоптали слишком малочисленных рушики и хлынули в мокролясские пределы.

Кочевники, получившие в последствии собирательное название огулы, твердо следовали заветам предыдущего Великого Кагана – Хамчуттина, деда Буратая, завоевавшего пол мира и завещавшего потомкам дойти до края земли, к берегу последнего океана, где, по слухам, каждый вечер солнце с громким шипением садится в море. Согласно оставленному Первым Великим Каганом своим потомкам предсмертному предсказанию, род кагана, омывшего копыта своих комоней в волнах последнего моря, продлится вечно…

Нашествие огулов на Мокролясье несло за собой катастрофические последствия – практически уже одержавший верх в Трехсотлетней Войне Вайтех Славный, поставивший было на колени преворийского императора и вот-вот ждавший послов с известиями о капитуляции, был поставлен перед дилеммой: либо остаться и завершить так победоносно начатую кампанию взятием осажденной Превории, отдав при этом на растерзание диким кочевникам практически все население своего королевства, либо идти на защиту своих людей, оставив в тылу изрядно потрепанную, но так и не побежденную армию врага…

Очень скоро передовые отряды кочевников, огнем и мечом пройдя центральную часть земель мокролясского королевства, длинной лентой тянувшихся с севера на юг вдоль обоих берегов полноводной реки Одуор, не размениваясь на грабеж захваченных земель в своем неуемном продвижении на запад, двинулись и по преворийской земле, один за другим вырезая гарнизоны и население городов и поселений, не тронутых мокролясской тяжелой кавалерией.

Осознав, что порознь напасть не одолеть, монархи двух стран, разоренных и сильно обескровленных войной, длившейся, с небольшими перерывами, вот уже триста лет, сели за стол переговоров. В обмен на военную помощь Империи в изгнании захвативших королевство в отсутствие воевавшего монарха, огулов, Вайтех Славный был вынужден дать вассальную клятву Преворийскому Императорскому дому.

Конец нашествию положила великая Ок-Келинская битва, в результате которой объединенные войска Превории и Мокролясья опрокинули и рассеяли орды огулов, и на земли обескровленной Империи, отныне называвшейся Средиземной, пришел долгожданный мир…

Но после этого были еще и длительные, изнуряющие рейды по уничтожению выживших в той битве кочевников, с боями прорывавшихся по выжженным, обезлюдевшим землям в свои степи, смерть в ночной стычке Вайтеха Славного и коронование Герцогом Мокролясским женившегося на старшей дочери Вайтеха, племянника Преворийского Императора – Гуальдо Ле Круама.

Права на мокролясский престол двухмесячного внука Вайтеха Славного – Томеша, сына королевича Вальдемара, погибшего в Ок-Келинской битве на месяц раньше старого короля, были проигнорированы…

Обезлюдевшие земли, по которым прошли огулы, названные в народе за кровожадность и жестокость гулями ( гулль – злобный лесной демон-людоед), заселили выходцы из густо заселенных западных провинций. Так образовались две новые провинции – Кримлия и Фронтира, разделенные Чертовым Хребтом и разрезавшие бывшее Королевство Мокролясское широкой полосой на две части – само Герцогство Мокролясское и небольшую провинцию Блотина, расположенную среди густой сети речушек, каналов и болот, составлявших дельту реки Одуор. Впоследствии, основную часть Кримлийских земель выкупили и заселили изгнанники из далекого Мосула – последователи халдейского бога Яшвы – харисеи, издревле отличавшиеся огромным талантом и выдающимися способностями в делах торговли и ростовщичества.

О трагической же судьбе народа рушики, уничтоженного оголами, свидетельствовали лишь разрушенные камни крепостей и селений, да груды белевших на полях былых сражений, никем не захороненных костей, среди которых часто попадались и детские, принадлежавших прежним хозяевам края…

И вот теперь, сто пятьдесят лет спустя после смерти последних представителей этого народа, из Проклятой Пущи появляется человек, при знакомстве назвавший себя рушики. Этот человек странно говорит, странно двигается, и, не смотря на кажущуюся хрупкость и юность, ведет себя, словно убеленный сединами старый воин-ветеран, оттоптавший калигами не одну тысячу ли по пыльным, щедро орошенным потом и кровью, дорогам военного лихолетья.

Один только взгляд его огромных, пронзительно-голубых глаз, казалось, принадлежавших глубокому старцу, пристально, в самую суть души смотревших с совсем еще детского лица, вызывал у Миоры легкий холодок по коже и неосознанное ощущение смутной тревоги.

Незнакомец, наутро после той ужасной ночи откинувший полог опрокинутого стадом взбесившихся туров возка, сразу показался Миоре каким-то неестественным, словно не от мира сего, ходячим собранием тайн и парадоксов. Очень высокого роста, одетый в типичный костюм небогатого преворийского дворянина, как оказалось впоследствии, подобранный им для себя тут же, среди обломков каравана, он называет себя вполне преворийским именем – Ассил Ле Крымо, и не может связать по-имперски ни одного слова. Хотя, как ни странно, при этом может с трудом изъясняться по-мокролясски.

Густая грива мокрых каштановых волос, ниспадавших на плечи, совершенно необычных для жителей Империи, обрамляла бледное, будто мелом натертое лицо, принадлежавшее, казалось, человеку, только что вернувшемуся с того света. Странные, изысканные манеры и движения, нет-нет, да проявлявшие себя сквозь налет хмурой, целеустремленной сосредоточенности, простодушия и легкой грубоватости, приставших, скорее, пожилому центуриону Пограничного Легиона, чем столь юной особе, с головой выдавали его, по неизвестным причинам скрываемое, но явно благородное происхождение. О том же говорили и холеные, никогда не знавшие грубой работы руки, более подходившие изнеженной придворной даме, чем воину. Но тот уверенный мастерский хват, с которым эти руки держали оружие, а так же кошачья походка потомственного Императорского Егеря, прорывавшаяся сквозь неуверенные, ватные движения, как будто он после тяжелой травмы только учился вновь управлять своим телом, твердили о недюжинном опыте их хозяина на поприще умерщвления себе подобных.

Проявленные незнакомцем при общении с чудом выжившими детьми такт и обходительность, как-то сразу расположили к нему всех членов их маленькой группы. В последствии Миора часто размышляла, что же именно заставило их довериться первому встречному, так великодушно проявившему к ним свои заботу и участие, и не могла ответить на этот вопрос. Единственным, кто сразу отнесся к лану Ассилу в явной опаской, был лан Варуш, но того более смущали обстоятельства появления одинокого человека среди глухого леса, чем сама личность неожиданного попутчика. Самоубийственный план пересечения Чертового Хребта, предложенный ланом Ассилом, был единственным вариантом, при котором сохранялась хоть какая-то надежда выжить всем, и Миора, как старшая в группе не только по возрасту, но и по праву старшей дочери их общего Сеньора, приняла решение следовать за будто самими богами посланным, одиноким путником.

Уже первые действия, предпринятые их неизвестным спасителем, подтвердили право того командовать их маленькой группой – под его уверенным руководством из разбросанного по всей поляне, потоптанного барахла, была споро извлечена большая груда совершенно, на первый взгляд, разноплановых и ненужных, вещей, впоследствии так пригодившихся для выживания в лесу.

Скептически осмотрев своих невольных спутников, он тяжело вздохнул, и, немного подумав, ополовинил содержимое этой кучи, оставив лишь огниво, еду, топоры, десяток метательных ножей, по два комплекта теплых вещей и тонко кованный, легкий медный котелок, ранее принадлежавший сопровождавшим ребят кметям.

Распределив всю поклажу на пять неравных частей, он споро увязал и утрамбовал все в кожаные легионерские вещевые мешки, подобранные у разгромленного бивуака несчастных дружинников сэра Манфера.

-Это – лан Ассил кивнул на мешки – обязательный вес, который должен будет нести каждый. А на тебя, дружище,- он так уверенно подошел к злобно косящему на него лиловым глазом боевому камалю лана Варуша, что зверюга, вовсе не отличавшаяся смирным нравом, испуганно хрипя, попятилась. – Мы возложим на тебя самое ответственное задание – ты повезешь малышек и основную поклажу. – Ну-ну, тихо, тихо… – успокаивающе пробормотал он, ухватившись рукой за один из коротеньких рожек, и нежно поглаживая другой рукой бархатный храп камаля, вовсе опешившего от столь беспардонной фамильярности.

Удивительно, но впавшее в шоковый ступор от такого с ним наглого обращения животное даже не попыталось сопротивляться.

– Пан Варуш – хриплый, простуженный голос незнакомца, прерываемый иногда сиплым кашлем, делал еще более непонятным его, сильно искаженный неведомым акцентом, мокролясский – как вы умудряетесь управлять этими животными без узды, трензеля и поводьев? – Я ведь видел, оно отлично вас слушается…

… Потерявший от шока дар речи, юный мокролясец с благоговейным ужасом смотрел на то, как его верный боевой камаль, гордость конюшен старого барона Спыхальского, когда-то разорвавший в клочья неосторожного конюха, осмелившегося подойти слишком близко к его оскаленной пасти, а затем покалечивший еще двоих, пытавшихся оттащить его от жертвы, смиренно подставляет морду грубоватым ласкам рук безвестного лесного проходимца…

– Так ведь это… – Невнятно промямлил юный рыцарь,

– Камали – они ведь мысли хозяина чуют, не то, что конечно, Бугай-туры – в сравнении с ними камали тупы – но основные требования наездника понимают. Вот…

Теперь пришла очередь удивляться лану Ассилу:

– Вы что, можете общаться мысленно??!

От цепкого взгляда Миоры не ускользнула искра не страха, но беспокойства, мелькнувшая в глазах их нового знакомого.

Очевидно, этому юноше есть что скрывать, раз он боится проникновения чужака в свои мысли, – невольно подумалось ей.

– Нет, просто их специально так выводили в древние времена, чтобы они могли слышать направленные на них мысли хозяина. Так вот ими и управляют – мысленно.- Поспешила ответить она, стараясь его успокоить. Незнакомец заметно расслабился.

– Вот еще что: я так понимаю, уж, поскольку в этих местах уже глубокая осень, а осенью в лесу довольно сыро, нам обязательно понадобятся крепкие, непромокаемые накидки, у вас есть что-либо подобное?

Теплые кожаные плащи на шерстяной подстежке, подаренные на дорогу матерью Ани и Кариллы, баронессой Ле Мло, были одобрены безоговорочно, после чего было решено трогаться в путь.

Члены маленького отряда, не оглядываясь, словно сжигая за собой мосты, углубились в чащу неизведанного леса, оставив позади заваленную трупами полянку. Начинался первый день изнуряющего тело и душу безумного, самоубийственного марша, по никем не исследованным горам.

Лан Ассил оказался весьма опытным проводником и следопытом – за первые несколько часов пути под его руководством, их отряд успел наделать столько петель и ложных поворотов, что найти истинный след среди них смог бы, разве что Мастер Королевский Егерь. Не смотря на заданный сразу же, очень быстрый темп передвижения, он умудрялся, часто забегая вперед, выбирать самые каменистые тропы, на которых копыта камаля и ноги путников оставляли минимум следов, а затем несколько ли вел спутников по каменистому дну мелкого ручья, протекавшего в нужном направлении по гулкому, шумящему ущелью.

Вечером, на первом привале на ночь, заставив спутников переодеться в чистую, сухую одежду, и на скорую руку перекусить, он, уложив детей спать на куске срезанного с фургона непромокаемого полога и оставив лана Варуша на карауле, прихватив меч, исчез на несколько часов, показавшихся перепуганным детям вечностью. Вернулся он уже затемно, мокрый и сильно изнуренный. Приказав разбудить его, когда придет очередь стоять на часах, он, рухнув на охапку ветвей и укутавшись в свой плащ, мгновенно уснул.

На следующий вечер, повторилось то же самое – после ужина, лан Ассил, запрещавший кому бы то ни было отлучаться в лес поодиночке, вновь исчез под густым пологом ветвей. Отправленный проследить за ним Хлои, вернулся спустя пол часа, и с широко распахнутыми глазами, взахлеб стал рассказывать, что их странный спутник никуда не исчезает, а, как оказалось, всего лишь упражняется в обращении с мечом в каких-то сотне локтей от бивуака. И, если держать меч он явно непривычен (видно, стесняясь этого, он и уходит подальше), то боевые танцы (в боевых искусствах Срединной Империи аналог земных ката в карате), исполняемые им – это нечто совершенно невиданное, и столь же явно опасное, как и обнаженный меч в умелых руках.

В тот вечер, пока их неожиданный спаситель отсутствовал, ребята впервые за совместный путь отважились задуматься, а кем же на самом деле является человек, называющий себя Ассил Ле Крым. Мнений была масса, выдвигались самые разнообразные гипотезы и варианты, но все они так и оставались всего лишь детскими попытками разгадать тайну их странного спутника – загадочно женственного юноши с душой, принадлежавшей, казалось, одновременно и опытному воину, и мудрому старцу.

***

– Твой воин и потомок показал себя истинным рурихмом, сестра. Пожалуй, не смотря на то, что, по завещанному мною же этим людишкам, закону, он опозорен, я попытаюсь выполнить твою просьбу, и все же возьму его к себе, в Вирий…

– Для столь исключительных, неординарных людей и у Богов должны найтись исключения и отступления от правил – огромный, весь обвитый чудовищно бугрящимися мышцами мужчина, задумчиво погладил рифленую рукоять лежавшего у него на коленях боевого молота.

Усмехнувшись в пышные, тщательно завитые в замысловатые косы, усы цвета пшеничной соломы , он продолжил:

– В моих чертогах давно не появлялись столь грозные вои, способные так потешить старого Керуна, и я, видит Предвечная Мать, сделаю все, чтобы заполучить его к себе в дружину. Иди, сестра, и не беспокойся – душа твоего Стража займет достойное место на Пиру Героев в чертогах Вирия. Я сказал.

Проводив взглядом одетую в полупрозрачное платье, плетеное из вечно молодой, зеленой листвы, точеную фигурку сестры, Отец Рурихмов – бог грома и молнии Керун, устало откинулся на спинку своего трона.

– Проследи за выполнением! – небрежно кивнул он крупному черному ворону, сидевшему на резной перекладине у его изголовья. Бесшумно сорвавшись со своего места, птица растворилась в воздухе.

– А жирному борову Альиду-в фиолетовых зрачках грозного божества полыхнули молнии – велика будет честь – отгрести себе за просто так, благодаря моей давней ошибке с тем глупым законом, столь лакомый трофей. Слишком жирный кусок для тебя, братец, – подавишься…

Глядя невидящим взглядом куда-то вдаль, он зловеще произнес:

– Уже близок, слишком близок тот день, когда пир под сводами моего зала прекратится, и тогда, среди мечей и копий небесного воинства, эта дубина отнюдь не будет лишней, вовсе нет…

Гримли молча лежал на спине под открытым небом, всей кожей чувствуя на себе беспристрастный взгляд незримых и неосязаемых существ, и бездумно смотрел в глаза немигающим звездам. Тело себя никак не ощущало, лишь тишина ватными пробками давила в уши, изредка прерываемая жалостливым криком ночной неясыти.

Вот, в звенящую тишину ночного леса вклинился шуршащий звук чьих-то шагов и тихие, бормочущие голоса. Это был звук шагов сжимающих вокруг него смертельное кольцо, незримых прислужников повелителя подземного царства – макрахашей, пришедших по его грешную душу.

Шуршащий, приближающийся звук, сливающийся с то угасающим, то снова становящимся слышимым навязчивым, неразборчиво бормочущим речитативом, высасывал из совсем еще недавно могучего, а теперь бездыханно лежащего тела, остатки теплившейся в нем жизни. Лесной великан, долгое время бывший истинным Хозяином леса, без страха и волнения ожидал приближение неминуемого конца своего затянувшегося, и, как он сам считал, никому не нужного, существования.

…Когда-то, пять долгих лет назад, одетый в рубище человек, скрываясь от людей и от себя самого, вошел под полог древнего леса, по праву считавшегося самым гиблым местом во всей Срединной Империи, лелея лишь одну мечту и надежду – как можно скорее расстаться со своей никчемной, опозоренной жизнью. Убить раваллина безнаказанно могли лишь хищные звери – человек, даже просто взглянувший на Отверженного, уже подвергал свою душу неизмеримой опасности, поднявший же на такового руку – сам словно бы брал на себя часть его неподъемных грехов.

Его желанию не суждено было сбыться – некогда гиблые леса, последнее, древнейшее прибежище проклятых людьми и богами йольмов, наполненные жуткой нечистью и бьорхами-людоедами, теперь кишели гораздо более опасной и безжалостной тварью – опустившимися до уровня падальщиков-трупоедов людьми.

На банду таких полулюдей-полувыродков Альида и напоролся блуждавший, в поисках никак не желающей приходить смерти – избавительницы, одинокий странник.

Восхищенный богатырским телосложением понуро бредущего мимо великана, предводитель шайки беглых каторжников, прозванный сообщниками Шаррахом за сходство характера со злобным степным демоном, питавшимся калом непогребенных трупов и душами трусов, покинувших поле боя, предложил ему присоединиться к ним. Получив в ответ полное игнорирование своих слов, злобный вожак лесных душегубов, сам когда-то в далеком прошлом плененный в набеге на земли Империи гулль, первым, словно взбесившаяся гиена, кинулся на спину удалявшегося человека. Скопом, разбойникам, плевавшим на каноны старой веры, бытовавшей в Мокролясье и прилегавших к нему землях, удалось повалить и связать путника, отмеченного кошмарным для любого имперца, позорным знаком – алым ромбом, пришитым к рубищу. Впрочем, сам пленник вовсе и не пытался сопротивляться.

Примерно с неделю над привязанным к дереву понурым гигантом самым жестоким образом издевались, пытаясь вызвать у него если не согласие присоединиться, то хоть какую-нибудь ответную реакцию. В ответ изверги получали лишь полное равнодушие к боли и бесконечное терпение, смешанное с грустной жалостью в глазах истязаемого, обращенных к своим палачам. На исходе недели мучители, наконец, потерявшие интерес к своей, почти совсем бездыханной жертве, в многочисленных ранах которой уже кишмя кишели крупные, вяло шевелящиеся белесые личинки трупной мухи, перерезав стягивавшие того веревки, ушли.

Ушли, оставив свою жертву умирать на изгаженной длительной стоянкой татей лесной опушке, у отравленного набросанной в воду требухой убитых животных и человеческими отбросами, родника.

…Тогда человек, названный впоследствии Гримли-Молчун, точно так же лежал на спине, не в силах сделать хоть одно движение, посреди звенящей тишины ночного леса, и с замиранием сердца вслушивался в шуршащие шаги не осязаемых, но слышимых любым, кто отважится заночевать рядом с непогребенным трупом, или же окажется ночью неподалеку от умирающего грешника, бесплотных тварей. Это были единствнные звуки, свидетельствовавшие о существовании и неминуемом приближении мараккашей – мрачных прислужников темного повелителя Царства Мертвых, шестирукого Альида. Их приближение всегда, не зависимо от сезона, будь то звенящий морозами Лютый, или цветущий ароматами лугов Травень, напоминало мелкое шарканье стариковских ног по прелой прошлогодней листве под тихий шелест падающих дождевых капель…

Когда сердце несчастного изгнанника, в предсмертном бреду слышавшего шуршание приближающихся шагов слуг Смерти, уже готово было сжаться в оледеневший комок, предчувствуя впивающиеся в тело и вырывающие душу крючья – неизменный атрибут макхарашей, на кипящий в испарине лоб легла прохладная, пахнущая лесными цветами и медом, женская рука.

В тот же миг, казалось, безнадежно загаженная поляна, провонявшая дымом костров и вонью испражнений, непостижимо обновилась, вернув свой прежний, первозданный облик. Разгоняя мертвенную тишину, бодро зажурчал, вновь обретя свой звонкий голос, очистившийся от гнилья и помоев родник, а шаги сжимавших свое неумолимое кольцо детей Альида уже не достигали слуха проваливающегося в сладкое небытие странника…

Когда-то давно…

Всего пять лет прошло, а, кажется, что закончилась еще одна полня жизнь. Гримли-Молчун, безмолвный Страж Древней Пущи, в прошлом звавшийся людьми Марвин Вайтех, снова, как и много лет назад, отстраненно вслушивался в шуршащие, царапающие сердце своей неотвратимостью звуки, кричащие о неминуемом приближении некогда столь желанной смерти. В этот раз он был полностью спокоен. Его совесть была чиста, душа спокойна, он с теплой грустью смотрел на проносящиеся, словно в калейдоскопе перед глазами, наиболее яркие картины своих прошедших жизней.

…Вот отец его, Вацлав Вайтех, повинуясь долгу рурихма, уезжает со своими другами в охваченную моровым поветрием Блотину, а маленький Марвин, размазывая по мордашке слезы, долго бежит по дороге вслед за уходящим отрядом, чувствуя, что никогда больше не поднимут его эти огромные руки, не подбросят, заливающегося счастливым смехом, высоко вверх, не посадят на широкую спину богатырского бугай-тура, верой и правдой служившего отцу на войне и в мирной жизни…

…Вот, уже шесть долгих лет спустя, когда с вымершей провинции сняли карантин, всего трое выживших из уехавшего в далекую Блотину отряда, дружинников, понуро стоят перед ним, последним представителем и наследником рода Вайтехов. Вместе с предсмертным напутствием погибшего в далеком краю, даже не являющемся частью Империи, отца, он получил и родовой меч, принадлежавший еще легендарному основателю династии.

В углу горько, с надрывом, рыдает в один день поседевшая от страшного известия мать…

…Вот юный, шестнадцатилетний Марвин, оставивший захудалое, обнищавшее со смертью старого виконта поместье на попечение матушки и сенешаля, приторочив за спину ставший уже старомодным в нынешнее время сабель и палашей, громадный двуручный меч основателя рода, отправляется по Багомльскому тракту на вассальную службу к дальнему родственнику и сеньору, Герцогу Мокролясскому.

Как один миг проносятся года службы в Герцогской дружине: взлеты, падения, подавление нескольких баронских бунтов, блестяще проведенная во главе небольшого отряда тяжелой ланской кавалерии кампания против непокорных лемцулов, засевших в горах и годами терроризировавших жителей предгорий, и, наконец, в неполные двадцать два года, назначение капитаном Дворцовой Гвардии…

***

Женитьба Герцога на знатной преворийке из сенаторского рода Ле Куаре и последовавшие за этой женитьбой перемены, сломили, казалось, на века сложившееся течение жизни в самой крупной и консервативной провинции Срединной Империи.

Сначала столицу герцогства, прежде живущего изолированно и практически закрытого для чужаков, а затем и все более-менее крупные города провинции, заполонила волна пришлых – авантюристов, охотников за ‘тепленьким местечком’, а иногда и вовсе – мошенников да проходимцев. Их обьединяло одно: почти все они были из числа многочисленных прихлебателей и родственников, составлявших свиту молодой герцогини. Та, просто вившая веревки из слабовольного супруга, за короткое время добилась практически полного замещения всех старых советников мужа, думающих не столько о благе герцога, сколько о процветании Мокролясья. Их сменили поющие дифирамбы благодетельной родственнице, пекущиеся лишь о собственной мошне, блюдолизы…

…Черным пятном промелькнули картины суда и изгнания, месяцы блужданий по Имперским дорогам в позорном, словно раскаленная стальная рубаха жгущем кожу и душу, рубище раваллина, и, наконец, туманно слившиеся в мутную, плохо воспринимаемую кашу, годы, когда он был Стражем Леса.

Теперь он ждал лишь одного – избавления от своей, ни на минуту, в течение долгих пяти лет, не прекращавшейся, битвы с самим собой, со своей отравленной черной магией частью.

…Пять лет пролетели, как один день, как беспробудный, туманный сон: человек, всюду искавший смерти, и практически нашедший ее, вместо этого обрел иную, нечеловеческую, жизнь.

Повинуясь воле божества, почитаемого его предками как прародительница рода Вайтехов, едва окрепший от пыток Марвин выполнил задание Бреголиссы – богини его народа, покровительницы лесов и рощ, избавив древний лес от чудовищного порождения дьявольской магии йольмов.

Только смерть последнего из адских чудовищ, созданных давно истребленными йольмскими колдунами путем магического смешения захваченных в плен людей и самых свирепых местных хищников, могла вновь вернуть леса Чертовых Шеломов под власть доброй богини.

Голыми руками, как того требовал обряд, Вайтех удавил кошмарного оборотня, которого йольмы когда-то в древности использовали для охраны своей территории, имевшего облик гигантского бьорха, но никто, даже всеблагая Бреголисса, не знал о последствиях этого шага.

Человек, убивший йольмского Хранителя Цитадели, впитывал в себя его смертоносную сущность, и сам, подобно убитому оборотню, становился одержимым демонической жаждой убийства, освободить его могла лишь смерть.

Нечеловеческой силы воли – наследственной черты рода Вайтехов, хватило лишь на то, чтобы с помощью своей божественной покровительницы направить эту разрушительную злобу на борьбу с двуногой нечистью, заполонившей густые леса Чертовых Шеломов.

Так гордый потомок мокролясских королей стал Лесным Стражем – частично человеком, частично лесным духом, героем легенд и сказаний лесовиков, сущим везде и, в то же время, нигде не обитающим.

В то время, как рвущееся из пут разума, жаждущее крови тело уничтожало душегубов, сама личность Марвина Вайтеха вела изнурительную, без малейшей надежды на победу, битву с захватившим его демоном. Лишь иногда, когда почерневшая от крови дубина начинала выскальзывать из натруженных рук, а сам Демон, сыто урча, сворачивался тяжелой глыбой где-то в глубине сознания, он мог немного отдохнуть, привести себя в порядок, обойти территорию и собрать с импровизированных лесных алтарей – пеньков да валунов, оставленные для него благодарными лесными обитателями немудреные подношения.

В последние годы Страж, практически оставшийся без работы, большую часть времени проводил в сонной дреме, насылаемой на него чарами милосердной богини (пока тело жило своей, полуживотной, жизнью, вместе с усыпленным сознанием дремала и проникшая в его тело черная сущность) и просыпался лишь тогда, когда в подвластных ему лесах вновь появлялись нелюди в человеческом обличье.

…Так случилось и на этот раз…

…Беззвучный крик терзаемой гуллем старухи, разнесшийся над лесом, острым ножом полоснул по дремлющему в вязком, зеленом тумане безвременья сознанию, вырвав его из сладкого забвения. Радостно хрипя, заворочался почувствовавший свежую кровь Демон. Рука сама выдернула из-за спины неразлучную дубину, найденную еще в логове оборотня, среди останков погибшего в битве с порождением злых чар богатыря, жившего в те незапамятные времена, когда люди еще не знали железа. Мрачную тишину окруженного вековыми стволами, пещерного логова Стража нарушил утробный вой рассекаемого взмахами кошмарного оружия воздуха.

Сделав всего десяток шагов по тайным тропам, доступным лишь лесной нечисти, Гримли-молчун преодолев трехдневный путь обычного пешего человека, ворвался на место происшествия, где возник, словно призрак, прямо из воздуха.

Он опоздал – на скользких от крови камнях, в последних рывках агонии пытаясь затолкать в распоротый, от паха до горла, живот разбросанные по земле внутренности, трепыхался парящий кусок обезображенного, изрубленного мяса, бывший когда-то пожилой женщиной. Ее отрезанные груди валялись тут же, неподалеку, в пыли, среди рассыпавшихся по тропе алеющих ягод земаники из брошенных в бегстве и раздавленных чьей-то неосторожной ногой, туесков. Из горла страдалицы с сипением вырывался предсмертный хрип, а единственный уцелевший глаз, белевший на изуродованном отсутствием содранной со лба вместе со скальпом, кожи, лице, бессмысленно смотрел на скребущие землю руки с размозженными обрубками пальцев…

Когда, продернутый белесой пеленой невыносимой боли, взгляд умирающей женщины коснулся возникшей из ниоткуда огромной фигуры, одетой в шкуру бьорха, в угасшем зрачке на миг вспыхнул проблеск сознания. Протянув к немо стоящему Стражу изуродованные руки, обезображенный труп проскрипел:

-Ва-андз…

…. И обессилено рухнул в натекшую лужу собственной крови, с немым укором вперив окончательно погасший взгляд в опоздавшего защитника. Тот судорожно сжимал свое, бесполезное теперь, оружие.

Сквозь раскрывшуюся от падения на бок развороченную грудину, отчетливо было видно последний, судорожный рывок большого, доброго сердца, принадлежавшего бессменной любимице детей, старой бабушке Горпине…

Не осознавая, что он делает, не в силах сдержать ручьем текущих слез, Молчун, мягко прикрыв застывший в муке глаз покойницы, поднял практически невесомое тело и, бережно уложив его в продолговатую расщелину меж двух камней, закрыл импровизированную могилу большой каменной плитой, одним рывком вывороченной из земли тут же.

Когда бывший виконт, не смотря ни на что, так оставшийся истинным рурихмом, выпрямился, завершив обязательный обряд упокоения безвременно ушедшего из жизни человека, в его облике не осталось ничего людского. Исходившая от него волна нечеловеческой ярости была такой силы, что, даже практически овладевший его телом незадолго до этого, демон-бьорх, скуля, словно побитая шавка, попытался уползти подальше, в темные глубины подсознания. Не тут-то было: выдранный из своего убежища в дальнем уголке души, он был, как простая легавая, воткнут носом в теплый след, оставленный скрывшимся извергом. Побежденный демон, почуяв абсолютную бесполезность сопротивления, уверенно потянул своего новообретенного хозяина вперед, вдогонку спешащему вслед за своими сотоварищами Оргою-Кровопийце…

Все прошло…

Прошел запал битвы, в которой впервые, не борясь с темной сущностью, а, полностью растворив ее в себе и сам, превратившись в демона мщения, Марвин, забыв обо всем, крушил не имевших права на существование уродов, прошла острая боль от пронзившей его грудь насквозь пики, принадлежавшей тому самому чудовищу, замучившему старую Горпину. Вместе с вытекающей из смертельной раны кровью, неотвратимо уходила из него и та самая кровавая жажда смерти, присущая засевшей в нем частице оборотня.

Погружаясь в постепенно сгущающийся вокруг него серый туман посмертия, Марвин вдруг осознал, что этот последний, без малейшей надежды на победу бой, полностью переродил его, окончательно примирив его с самим собой и окружающим миром. Переродилась и та часть его души, где раньше обитал вселившийся в него демон. Ощущавшийся ранее, как черная, веющая ледяным холодом, клякса, раковой опухолью засевший в глубине души Зверь казался теперь, после взаимного поглощения друг другом, дружелюбным и преданным псом, готовым исполнить любую волю хозяина.

Лишь израненное тело, уже практически оставленное смирившейся с приближением смерти, душой, словно подталкиваемое кем-то извне, продолжало бороться. Почему-то перестала идти кровь, затянув неотвратимый конец до позднего вечера, и его помутневшим глазам, раскрывшимся при последнем вдохе, подмигнули холодные, далекие и бездушные звезды…

В момент выхода души из тела, в ушах умирающего громом ревел протяжный, гуляющий эхом по опустевшей оболочке, жалобный вой, обычно издаваемый собакой по умершему человеку. Это выла когда-то чудовищная, кровожадная сущность рожденного магией демона, переродившегося в последнем слиянии с душой Марвина Вайтеха, и скорбящего теперь о потере хозяина.

Зависнув в паре вершков над валяющейся на земле опустошенной, сдувшейся грудой тряпья, оболочкой на тонких, чуть видимых нитях, словно пуповина связывавших ее с телом, душа, стремящаяся покинуть свое бренное обиталище, нетерпеливо ожидала, когда острые крючья мараккашей оборвут последнюю связь с опостылевшей плотью. Усиливавшийся шелест их приближения слышался все отчетливее…

Не имеющая глаз, но, отделившись от тела, обретшая возможность видеть в сером мире духов, личность того, кто был прежде Марвином Вайтехом, теперь отчетливо различала приближающееся в мертвенном хороводе кольцо серовато-бурых теней, вооруженных кривыми, сильно смахивающими на гарпуны, крючьями, свитыми, казалось, из самой тьмы.

Когда лезвие крюка ближайшей тени уже было коснулось одной из нитей, на его пути вдруг выросла маленькая, ярко светящаяся звездочка. Свет, испускаемый ею, был так ярок, что мараккаши, растерянно закрываясь своими баграми, попятились, на пару локтей раздвинув петлю своего круга. Быстро сориентировавшись, серые тени попытались оттеснить нежданную противницу от своей законной добычи, но неведомая звездочка-защитник, презрев опасность, сама бросилась на них, и, рассеяв своим светом одного и обратив в бегство еще двоих, разорвала вновь сдавившееся кольцо.

Мараккаши, не смея восстановить разорванный круг, злобно шипя и шурша подолами тьмяных балахонов, без следа растворились в сгущавшихся тенях приближавшихся сумерек, волоча за собой воющие от страха, загарпуненные чуть ранее ужасными крюками, души убитых гуллей, трепыхавшиеся все это время слега осторонь, на крючьях, словно караси, нанизанные на кукан…

На поляне вновь воцарилась тишина.

Сияние спасительного пламени, совершившего до этого небывалое – обратив в бегство бестелесных слуг повелителя подземного царства, мигнув, словно задуваемая свеча, погасло, и в клубящийся туманом мох, заменяющий траву в Мире Духов, упал тускло рдеющий уголек перегоревшего детского сердца…

– Кррук! Кррук! – раздался над поляной, четко слышимый в обоих мирах, не то смех, не то боевой клич огромного, покрытого тонкой серебряной вязью седины на перьях, Ворона.

Тяжело сорвавшись с ветви старого дуба, древняя птица величественно заскользила по воздуху к висящей уже на одной-единственной, безмерно истончившейся, нити, душе и камнем рухнула на нее сверху. От града ударов, обрушенного на душу упавшим Вороном, та затрепыхалась, словно оставленный на сильном ветру воздушный шарик, и медленно стала опускаться вниз, в объятия осиротевшего тела, под громкое пыхтение радостно взвизгивающего Зверя. Загнав непокорную, уже почувствовавшую долгожданную свободу, сущность обратно в плоть, и напоследок хорошенько наподдав ей, пытающейся вырваться, крепким, вороненой сталью поблескивающим клювом, птица, все так же величественно и неторопливо, направилась к сиротливо лежащему среди сизого мха, под тонким слоем серого пепла, тускло алеющему огоньку.

Громко издав свой клич, ворон, вестник Керуна, захлопал крыльями, раздувая совсем было погасшее пламя внутри упавшего из неведомых далей на сумеречную поляну, маленького светила. Словно в ответ на его крики, вдали гулко пророкотал молот его господина и повелителя – громовержец отвечал своему посланцу. Жарко разгоревшийся от осторожных, заботливых взмахов крыльев мудрой птицы, огонек, снова превратившийся в сияющую, ярко пульсирующую звездочку, благодарно мигнул и вывалился из серого тумана Мира Духов.

На полянке, утратившей с исчезновением чудного огонька и улетом Ворона, последние краски, остались лишь потревоженные, поникшие пряди сизого мха, да забытый в спешке, оброненный кем-то из бежавших в панике мараккашей, крюк-гарпун, свитый из сгустка тьмы…

***

Этой ночью меня вновь мучили кошмары.

Липкими волнами накатывали на мое сознание обрывки прожитой кем-то жизни, каждый раз заканчивающиеся одной и той же чудовищной гаммой ощущений: среди сизого дурманного дыма, в тошнотворный грохот кислотной музыки врывается дикий, полуживотный крик, сопровождаемый обиженным визгом сжигаемых асфальтом шин и болезненным скрежетом сминающегося железа, словно громом заглушаемый в конце концов, хрустом ломающихся костей…

Все учащаясь, эти сны-вспышки наваливались на меня, словно жуткие родовые схватки, скручивая душу и тело тугим узлом:

…бессвязные мгновенья чужого детства, окутанный сладким дымком какой-то наркоты салон дорогого авто, рев мотора, крик, удар, скрежет, треск костей…

… пауза, снова толчок, и опять все по новой…

Наверное, в сотый раз, за несколько секунд пережив чужую жизнь и чужую смерть, я, сотрясаемый судорожной, колотящей дрожью, с воплем вскочил, весь покрытый липким, холодным потом.

С трудом, сдерживая сиплое дыхание, я обвел взглядом место нашего ночлега. Сердце бухало в груди тревожным набатом, с вполне ощутимым прерывистым свистом прокачивая кровь через сосуды, а в голове истерично барахталась, как муха в паутине, безумная фраза из старого ‘бородатого’ анекдота:

– Поздравляю, Василий Михайлович, не поминай лихом, уехала насовсем. Твоя Крыша…

На полянке, где меня угораздило очнуться ото сна, не было ничего: не было костра, тепло которого в течение всей ночи нежно пригревало мой бок, не было туши убитого вчера бьорха, не было ставших мне родными за время нашего путешествия ребят – ничего, даже, черт возьми, трава на том месте, где они должны были лежать, не была примятой…

От злости на себя и весь этот проклятый мир, снова подложивший мне свинью, хочется выть. Закусив губу с такой силой, что почувствовался вкус крови во рту, встаю на ноги. Осматриваю себя. Поднеся к глазам, тупо разглядываю свою лопатообразную, волосатую лапу с таким родным и знакомым рваным шрамом на ладони…

… Я снова в своем старом, искореженном тем проклятым взрывом, теле, снова неизвестно где и когда.

Окружающий меня лес, дрожа, чудовищным маревом течет, изменяясь. Там, где минуту назад была молодая, зеленая трава, клубится серый, густой, будто кисель низкий туман…

Мозг пронзает запоздалая догадка. Сплюнув на землю сгусток крови, натекшей в рот из прокушенной губы, тут же поглощенный вынырнувшим из тумана пятном фиолетовой плесени, изо всей силы щипаю себя за руку. Ощущений – ноль.

– Опять сон… От осознания этого накатывает радостное облегчение, тут же сменяемое унылой апатией.

Осматриваюсь. Пейзажик тот еще: белесые, словно полуразложившиеся трупы гигантских коралловых грибов, деревья без листвы и коры, корявые корни которых укрыты слоем тускло светящейся дряни – не то плесени, не то лишайника. Ни ветерка, ни малейшего движения вокруг – лишь лениво колышущиеся клубы липкого, промозглого тумана, укрывающего землю до уровня щиколоток. Гробовая тишина, нарушаемая лишь моим сиплым дыханием, в которой даже биение сердца кажется грохотом парового молота.

Где-то, в самой отдаленной частичке души начинает зарождаться твердая уверенность: я здесь не просто так, мне необходимо найти здесь что-то или кого-то, без чего обратного пути назад, к маленькому костерку посреди осеннего леса, не будет.

Пожав плечами, трогаюсь в путь.

Не знаю, сколько мне пришлось бродить в этом гнойно-сером тумане, под сенью белесых нагих деревьев – мне показалось, что прошла целая вечность. В конце концов, я выбрел на такую же точно пустошь, как и та, с которой я и начал свои поиски неизвестно чего. Все было точно таким, как и там, за одним маленьким исключением – прямо на земле, обняв ручонками коленки и уткнувшись в них зареванной мордашкой, сидел ребенок.

Это была маленькая девочка лет восьми, одетая в коротенькую голубую пижаму с розовыми бегемотиками. Осунувшееся, бледное личико с темными кругами под испуганно распахнутыми глазами затравленного зверька, медленно повернулось в мою сторону.

Казалось, на весь этот сумрачный лес раздался громкий, ребячий визг:

– Папка!!! Папка плиехал!!! В следующий миг меня едва не сбил с ног мелькнувший, словно торпеда, бросившийся ко мне голубой снаряд.

Обняв ручонками мои ноги и прижавшись ко мне, девочка счастливо, сквозь слезы, щебетала скороговоркой:

– Я знала, папка, знала, что ты плидешь за мной, здесь так скучно и стлашно… Почему тебя так долго не было? Тетя Блеголиса обещала, что ты сколо будешь, а тебя все нет и нет, я замелзла и испугалась…

Огромные, словно два блюдца, глазенки, казалось, прожигали меня до самого дна:

– Пап, ты ведь забелешь меня отсюда, плавда? Ты ведь за мной плишел?

– Ну и сон… Бред какой-то… У меня сроду не было детей, причем здесь эта девочка? Да что же, черт возьми, со мной происходит, а?

Что еще оставалось делать? Взяв на руки прижавшегося ко мне всем своим худеньким, горячим тельцем ребенка, тут же обвившего мою шею ручонками, я смущенно пробормотал:

– Конечно, за тобой. Все, все хорошо, маленькая, я заберу тебя отсюда, не бойся…

– Только вот, как же нам отсюда выбраться-то? Об этом твоя ‘тетя Блеголиса’ ничего не говорила?

– Не-а, она только плосила тебя о ее внуке позаботиться, его плохой дядька остлой палкой плоткнул, он совсем больной тепель. Ты найди его, ладно?

Прикорнув у меня на плече и пригревшись, она пробормотала, уже вовсю зевая:

– А еще она сказала, у него надо эту, как ее, вассальную клятву, вот, заблать – он тогда снова целовеком станет.

Ошутив на лбу прикосновение чьей-то прохладной ладони, я открыл глаза. Надо мной склонилось озабоченное и встревоженное лицо леди Миоры:

– Лан Ассил, что с вами? Вам плохо? Вы кричали во сне…

***

Начальник форта Зеелгур, семидесятилетний легат Четвертого, Его Императорского Величества Отдельного Кримлийского Легиона – его высокоблагородие Мирчек Такеши Хирамону, с кислым видом взирал с бревенчатой стены старенького укрепления на стоящих внизу ходоков.

Вновь прибредшие к нему со своими бедами, выборные старосты из непомерно разросшегося под стенами фортеции лагеря фронтирских беженцев, просили его все о том же, а он опять не знал, что им ответить.

Человек, от слова которого всего парой месяцев ранее зависели судьбы практически всех жителей провинции, нежданно оказался такой же беспомощной жертвой обстоятельств, как и пришедшие просить его покровительства оборванцы.

Еще сегодня утром, до разговора с прибывшими из Беербаля – самого большого города провинции Кримлия, фуражирами, он считал себя хозяином положения, а теперь…

…Теперь ему оставалось лишь, сохраняя лицо, передать страшную весть искавшим его защиты людям.

Весть, принесенная посланцами из Беербаля, доконала старого вояку: Кримлийский Сейм – пародия на имперский сенат, являвший собою собрание наиболее влиятельных халдеев: баронов, купцов и харисеев – халдейских священников, при первых же известиях о беспорядках в Превории, объявил о выходе провинции из состава Империи.

Хуже того: из многочисленных донесений верных империи людей следовало, что халдеи вступили в тайный сговор с гуллями, пообещав тем крупный выкуп и безопасный проход через свои земли. Каган-Башка благосклонно принял предложение изменников, потребовав лишь одного: отдать ему всех искавших в Кримлии спасения от гуллей фронтирцев.

Фронтирским рурихмам, принявшим на себя первый удар варварских орд, удалось совершить невозможное: горстка кое-как вооруженных лендлордов с наспех собранным ополчением, засев в маленькой крепостице, защищающей перевал, два долгих месяца сдерживала нашествие многотысячной орды. Это позволило спастись бегством большинству населения, но это же дико взбесило Каган-башку, рассчитывавшего на богатый ясырь в захваченной внезапным ударом провинции. А теперь еще, похоже, самоотверженная жертва фронтирской знати и вовсе грозила стать напрасной…

Толпы людей, заполонившие все дороги Фронтирского тракта (1), стремясь как можно скорее покинуть места ожидаемого удара, сея дикую панику, волнами хлынули в Кримлию. За их спинами катилась черная волна наиболее основательно организованного и массового, со времен Ок-Келинской битвы, нашествия дикарей.

Таким положением вещей не преминули воспользоваться ушлые, сребролюбивые кримлийские бароны, никогда не брезговавшие наживой, в том числе и наживой на чужом горе.

Спешно организованные ими отряды баронской милиции, которых иначе, чем бандами, и не назовешь, засели на всех дорогах и тропах так, что и мышь не могла просочиться мимо.

Мотивируя свои действия поиском лазутчиков – гуллей, и пользуясь тем, что практически все фронтирцы, способные защитить себя и имеющие право держать в руках оружие, остались защищать отход своих родных и близких, кримлийцы беззастенчиво обыскивали багаж и грабили обозы спасающих свои жизни и имущество людей. При этом они еще и взимали с беженцев, задранную до небес, пошлину на проезд через земли своих сеньоров.

Правом свободного, беспошлинного проезда пользовались лишь особы благородного происхождения да сопровождающие их слуги. Для простолюдинов расценки за ‘топтание земли’, мостовой налог, и цены на постоялых дворах были столь высоки, что, не имея денег на продолжение пути, большинство беженцев, в основной массе своей полунищие крестьяне, застопорилось на кримлийском кордоне. Сбившись в огромный, бурлящий, словно котел на огне, лагерь, они требовали защиты своих прав у Имперского Легата.

Выслушивая потоки жалоб от когда-то степенных, а теперь оборванных и осунувшихся фронтирских йоменов, пожилой командир маленького гарнизона, попавший в центр чудовищного водоворота лжи, крови, денег и предательства, именуемого развалом великого государства, как никогда был близок к отчаянию.

Ситуация, о которой ничего не знали стоящие у хлипких ворот знававшего лучшие времена старого форта, хмурые бородачи, просившие ‘Лана Ле Хирамону’ о восстановлении справедливости, была практически безнадежна.

За те два месяца, прошедшие после отправки им первого известия о нападении гуллей на Фронтиру, из Превории не пришло ни единого указания к дальнейшим действиям.

Вкупе с полным отсутствием вестей из центральных провинций, вызывающее поведение и прежде не особо лояльных халдейских купцов и барончиков могло говорить лишь об одном: колосс на глиняных ногах, в который превратилась Превория после обрыва правящей династии, все-таки обрушился.

Империя, вступившая за два года до этого в решающий этап войны с Мосулом за Южные Колонии, славившиеся своими золотоносными копями, абсолютно не была готова к нашествию с востока: в то время, когда львиная доля победоносных легионов находилась далеко на юге, успешно громя разбитые и разрозненные остатки мосульского экспедиционного корпуса, оставшиеся практически беззащитными северные провинции оказались беспомощными перед ударом. Абсолютной неожиданностью стало нашествие как казалось ранее, надежно прикормленных золотом и подачками и, вроде бы, даже союзных, гуллей.

Его высокоблагородие, в последние дни придавленный внезапным крахом всего того, чему он верой и правдой служил всю жизнь, как-то резко осунулся и постарел. Собравшись с мыслями, он тяжело вздохнул и уныло махнул рукой привратникам:

-Пропустите!

Тотчас же, едва замолк грохот цепей подъемного моста, и внутренний двор фортеции заполонила гомонящая толпа фронтирцев, по плацу разлилась гробовая тишина. Во дворе, стоя у крыльца огромного, на мокролясский манер выстроенного, богато украшенного вычурной резьбой терема, вместо прославленного в боях легата, прозванного за твердость характера извечными врагами империи – мосульцами ‘Керман – Ага’, их ждал превратившийся в согбенную обрушившимся невыносимым грузом развалину, старец. Лишь непривычно тонкий, изогнутый фамильный меч рода Хирамону, традиционный для воинов-оригаев, к коим наполовину принадлежал и его высокоблагородие, да выстроившийся, сверкая начищенными лориками, вдоль выложенной дубовыми плашками дорожки почетный караул из ветеранов Легиона подтверждали, что этот старец и есть прославленный легат.

Чуть заметно кивнув фронтирским старостам в знак приветствия, старый легионер, знаком пригласив их следовать за собой, похромал внутрь здания.

Когда ходоки, рассевшись на длинных, укрытых пушистыми коврами лавках вдоль стен, наконец, угомонились, легат Хирамону надтреснутым голосом произнес:

– Господа! Я собрал вас здесь, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие: исходя из доступных мне данных, Преворийской Империи больше нет – в Превории идет вооруженная свара между сенаторами, а крупные герцоги и бароны один за другим объявляют о своей полной независимости…

…Степенные мужики, внимая его словам чинно восседавшие вдоль увешанных гобеленами и добытым в бою разнообразным оружием стен, враз превратилась в толпу растерянно гомонящих, потерявшихся людей:

– Это как же так!?

– Что же деется, люди добрые?

– А мы?! Что с нами будет-то???

– Гулли! Гулли идут! Какая свара, они что там, в Сенате – с ума все посходили?

Пожилой легат, оставив попытки перекричать поднявшиеся шум и гомон, кивнул дюжему центуриону, стоявшему по правую руку от его кресла, и тот, вдохнув во всю мощь своих богатырских легких, выдал так, что зазвенели слюдяные пластинки в окнах:

-ТИХО!!!

Отчаявшиеся, совсем было ударившиеся в панику беженцы, вмиг испуганно заткнулись. Легат примиряюще поднял вверх руки:

– Это еще не все, господа – кримлийцы предали нас. Цена безопасности халдейских земель – три тысячи талантов золота и все задержанные на границе провинции беженцы…

То есть, вы…

( 1)(Фронтирский Тракт – длинная цепь постоялых дворов, мелких латифундий и фортов, защищавших и обслуживавших долгий, обходной путь в самую отдаленную провинцию Срединной Империи – Фронтиру. Тракт причудливо вился по узкой зеленой полосе между предгорьями Чертовых Шеломов и засушливыми солончаками, вдоль кромки обрыва невысокого плато, которым обрывался край зловещего горного массива, обращенный к имперским землям).

***

Взопревший от продолжительного растаскивания пожарищ в поисках уцелевшей рухляди, Црнав, с хрустом потянувшись и вытерев заливающий глаза едкий пот, обвел долгим взглядом курящееся вонючей гарью пепелище. К горлу старосты подобрался давящий комок – столько лет адского труда насмарку. Шумно сглотнув и смахнув набежавшие на глаза слезы, он обернулся в сторону оскверненного взбешенными гуллями святилища – среди искореженных, поруганных святынь, мужики хоронили защищавших отход односельчан охотников, погибших во время осады деревни.

Жестокость, с которой кочевники надругались над их телами, была просто непостижима для мирных блотянских крестьян – трупы были раздеты и обезображены до неузнаваемости. Уши у всех были обрезаны и сожжены на погребальном костре, вместе с убитыми при штурме людоловами, в качестве трофеев сжигаемых.

Страшнее всего гулли обошлись со стариком Кшимоном, который прикрывал отход последних защитников селения в здание общинной избы, и попался в руки извергов сильно израненным, но еще живым. На нем гулли отыгрались за все: после того, как ему, сломали по одному все пальцы, вырвали ноздри, выкололи глаза и отрезали уши, старик-горшечник был удавлен собственными кишками и приколочен за ноги к святилищному столбу, а срамной уд мертвеца был отрезан и вставлен ему же в рот. После этого, еще не насытившиеся жестокостью, гулли густо истыкали труп старика его же стрелами, не имевшими для них цены, поскольку мало подходили коротким степным лукам, отчего тот стал похож на жуткого дикобраза.

Изуродованный покойник выглядел столь ужасно, что Орм, снимавший его вместе с Црнавом со столба, весь позеленел, и, не выдержав жуткого зрелища, метнулся за обгорелый остов избы. Там его долго и мучительно рвало…

Отдав покойникам, ценою своей жизни отстоявшим разрушенное поселение, последние почести, кмети-самозванцы, взвалив на спины отрытые среди тлеющих углей остатки своего нехитрого скарба, скорбной колонной двинулись в сторону леса.

Перед тем, как окончательно покинуть пепелище, Црнав, шедший в хвосте колонны, окинул последним взглядом место, где он, несмотря на тяжкие лишения, вновь почувствовал себя человеком, место, где он был счастлив, место, которое он считал своим вновь обретенным домом, и которое теперь был вынужден покинуть.

Отблеск металла на краю безнадежно уничтоженного – истоптанного копытами и потравленного комонями гуллей поля, заставил Црнава резко вскрикнуть и сбросить с плеча лук. У его плеча тут же выстроились, бросив груз, с уже наложенными на тетиву стрелами и остальные мужчины. Зная, что от конного пешему не уйти, они готовились подороже продать свои жизни. Обладавший самым острым зрением, Орм, опуская лук, тихо выдохнул:

-Имперцы…

С другого конца огнища из лесу вышла группа абсолютно невозможных в данных местах людей. Один из них был облачен в ярко сверкавшие на солнце, бросавшие в глаза массу бликов, доспехи, лязгавшие и грохотавшие при каждом шаге. Рядом с ним шагал, положив руку на рукоять меча, стройный, высокий воин в дорогом плаще, кружевной рубахе, и дико выглядевшей на фоне всего остального, надетой поверх кружев мешковатой оленьей кухлянке с короткими рукавами. За их спинами шли двое молодых благородных девиц, державших за руки троих детей, чуть поодаль – тоже, видно, из благородных преворийцев – парнишка одних лет с его Янеком, а замыкал шествие, – тут у старосты глаза здорово округлились, – сам старый хрыч дед Удат, собственной персоной. Громко, с задоринкой матерясь, дед, вместе с пареньками из своей артели, споро тянул из кустов зацепившегося за пень притороченной к спине волокушей, гигантского камаля. В волокуше лежало что-то очень большое, заботливо укутанное в шкуры.

***

Варуш, хмурый, словно туча, понуро сидел на плоском камне и задумчиво ковырял кончиком сапога чудом уцелевшую среди утоптанного босыми ногами туземцев майданчика травяную кочку. Его думы были полны обиды и мрачной решимости.

Каждый новый день пребывания их маленького отряда в гостеприимной лесной деревеньке падал тяжелой гирей на душу юного рыцаря: любая секунда промедления – это, быть может, еще одна жизнь, отнятая гуллями у обороняющихся из последних сил защитников Калле Варуш.

Бремя долга, павшее на его плечи после смерти сеньора и учителя – сэра Манфера – безжалостно давило парня. Бесчисленные поколения предков – рурихмов, достойных представителей славного рода Спыхальских, обязывали его, во что бы то ни стало выполнить клятву, данную погибшим господином – привести к сенам осажденной крепости долгожданную подмогу.

Еще сильнее горечи за невозможность выполнить свой долг и гибнущих в бесполезной надежде на скорый приход легионеров, родичей, оставленных в отчей крепости, жгли обида и стыд.

Обида за друга, предавшего их, и стыд за себя, четко осознающего, что и сам бы не смог противостоять такому искусу…

Предательство Ассила Ле Грымма, перед которым Варуш, совсем недавно, не смотря на мизерную разницу в возрасте, готов был преклоняться и к которому, по завершении пути, как оставшийся без господина, собирался проситься в оруженосцы, просто крушило все представления молодого мокроляссца о долге чести и следовании Кодексу.

Хотя, при всем этом, повидавший в своей жизни, не смотря на юный возраст, очень многое, младший отпрыск славящегося своей многодетностью рода, единственным состоянием которого служили полученные от отца при посвящении в оруженосцы, добрый камаль да дрянного качества старый меч и снаряжение, четко осознавал, что сам с огромным трудом смог бы отказаться от свалившейся на голову друга удачи. Добровольная присяга трех деревень вольных караев проезжему рурихму – дело прежде неслыханное. Осознание того факта, что, вместо презрения и порицания человеку, который, не выполнив добровольно взятые на себя обязательства перед леди Миорой, взял на себя другие, поклявшись взять под свою руку и защищать лесовиков, он завидует своему более опытному и удачливому другу, причиняло Варушу поистине танталовы муки совести.

Сейчас, на ранней зорьке, сидя на деревянном чурбачке перед дверями маленькой деревенской кузни, Варуш, глядя на постепенно наливающиеся розовато-оранжевым светом склоны горных вершин на западе, медленно прокручивал в голове наполненные до отказа событиями дни прошедшей недели. Из хилого зданьица, всю ночь распространявшего по окрестностям грохот молота о наковальню, теперь доносился мерзкий, вызывающий бегающие по коже спины мурашки, скрежет точильного круга.

Варуш ждал. За прошедшую ночь он многое успел обдумать, и был преисполнен мрачной решимости. Предстоящий разговор, который юноша, не в силах решиться, все откладывал и откладывал, должен был решить окончательное отношение лана Ле Грымма к своим недавним спутникам…

Тем, уже далеким, и, как сейчас кажется, абсолютно безоблачным, преисполненным надежд утром, к юному рыцарю, седлавшему Хропля, подошла леди Миора:

– Меня сильно беспокоит душевное состояние нашего спасителя, лан Варуш. Мне трудно судить, но, похоже, что по ночам его душу терзают демоны – он сегодня опять сильно стонал во сне и разговаривал на каком-то неведомом языке совершенно детским голосом, да и сейчас вот: сидит весь какой-то совсем разбитый и нахмуренно-мрачный.

Глядя на постаревшее, и, как-то осунувшееся, лицо лана Ассила, устало щурившегося в огонь костерка, на котором задорно булькал котел с незатейливым варевом, Варуш озабоченно кивнул в ответ.

Действительно, сегодняшний лан Ассил мало походил на того уверенного в себе, твердо стоящего на ногах в любых условиях, молодого человека, который умудрился провести группу детей через заколдованную чащу и одним ударом копья уложить чудовищного бьорха. У костра сидел понурый старик с глубоко очерченными на ангельски красивом лице печальными морщинами. На нахмуренный в тяжкой думе лоб сидевшего, падала тонкая, слегка вьющаяся прядь волос, выбившаяся из густой, криво подрезанной тупым ножом, чтобы не мешала в лесу, каштановой шевелюры.

Прядь была седой.

Варуш похолодел: ему вдруг живо представилось, что случится с ними всеми, если этот странный, и, не смотря на все трудности, перенесенные вместе, так и оставшийся загадочным и немного чужим, человек вдруг исчезнет. Исчезнет так же загадочно, как и появился…

…Ле Грымм, почувствовав на себе озабоченные взгляды друзей, поднял глаза в ответ. Варуш, столкнувшийся взглядом с этими широко, словно два бездонных, черных провала, распахнувшимися зрачками с мертвецки бледным ободком радужки, одновременно смотрящими куда-то вдаль и глубоко внутрь себя, вздрогнул, и, отведя взор, дрожащими руками стал затягивать подпругу, одергивая ремни и оправляя складки попоны, лишь бы не обернуться снова.

Спустя мгновение, ощутив хлопок тонкой ладони по плечу, Варуш не смог себя сдержать и еле заметно содрогнулся.

– Лан Варуш, мой друг, да что с вами?

С трудом сдерживая рвущуюся наружу дрожь в голосе, уткнув глаза в землю, он обернул к говорившему посеревшее от ирреального страха лицо:

– Я… Я… Со мной?..

Найдя в себе силы посмотреть прямо на собеседника, он облегченно выпустил воздух из легких: перед ним, посверкивая белозубой улыбкой, снова стоял старый добрый Ассил Ле Грымм, лишь в глубине зрачков посверкивали медленно тающие осколочки льдистой стали.

– Я?.. Да ничего… Вот, – Варуш судорожно рванул ремешок, от чего Хропль недовольно всхрюкнул, – подпруга запуталась…

Ассил обвел взглядом спутников, усмехнулся:

– Ну, чего стоим, словно призрак увидели? Живо разобрали ложки – варево, поди, уж давно поспело…

Когда все дружно грохотали по дну котелка ложками, выскребывая остатки на славу приготовленной дедом Удатом похлебки с кореньями и мясом, Ле Грымм, облизав ложку, отвесил поклон куховарившему старику, сердечно поблагодарив того за бесподобный завтрак, и как бы между делом бросил:

– А вам, милостивый государь, я бы посоветовал как раз сегодня надеть ваши доспехи – боюсь, они нам могут пригодиться…

Юный отпрыск рода Спыхальских поперхнулся едой и надсадно закашлялся. Дед Удат, враз посерьезнев, хлопнул парня по спине, и, не дожидаясь благодарности, обернулся к своему рурихму:

– Что должно случиться, господин?

– Не знаю, но что-то меня сильно беспокоит… Ле Грымм, жестом заправского декуриона поскребя подбородок, хотя там еще и не начинала расти щетина, задумчиво добавил:

– Очень сильно…

Позавтракав и упаковав на Хропля пожитки лесных охотников, увеличившийся отряд споро тронулся в путь. В арьергарде шагали Сивоха и Онохарко, которые, взволнованные тревожными предчувствиями своего сеньора, не снимали стрел с тетивы. Следом мягко стелился над землей, не задевая ни малейшей травинки на своем пути, их господин, довольно забавно выглядевший в грубой выделки куцем козьем жилете, надетом поверх драгоценной кружевной рубахи, в центре шли девушки и старик, а позади, как обычно, взвалив на плечо свой двухкилограммовый, устрашающе зазубренный бастард, топал, позвякивая железом, лан Варуш.

Когда солнце, изредка видимое в просветы между ветвей, уже стало клониться на вторую половину дня, к Ле Грымму подбежал довольно улыбающийся Онохарко:

– Скоро наша деревня, господин, во-он за той горой, видите? Он ткнул пальцем в видневшуюся в просвет между густых ветвей двух вековых дубов высокую скалу, венчавшую густо покрытую лесом гору.

– Сивоха говорит, что уже запах дыма слыхать, а нюх у него – воистину песий. Можно, мы с ним вперед побежим, предупредим о вашем приходе старосту?

Ле Грымм уже собирался было благосклонно кивнуть, как вдруг его взгляд уперся в причудливо искривившийся остов старого дерева, с которого уже давно осыпалась кора. Медленно поведя взгляд вдоль тропы, он пару раз оглянулся на окружавшие тропу стволы, после чего, неуверенным шагом подошел к отвлекшей его коряге.

Рассеянно проведя рукой по рассохшейся древесине, он глухо пробормотал:

– Ну, да: если так, без коры и листьев – то самое место…

Обернувшись к спутникам, он отрывисто бросил:

– Ждите меня здесь, я скоро, – и скрылся в лесной чаще.

Стоит ли говорить, что все дружно, позабыв о возможных опасностях, ломанулись за ним.

… Ассил, словно влекомый невидимой нитью, несся сквозь чащу, как стрела, выпущенная из лука, далеко позади с шумом и треском ломаемых веток продирались его спутники. Первым замершего столбом на краю широкой поляны господина настиг запыхавшийся Онохарко. Чуть не уткнувшись в ходившую ходуном спину, он с трудом остановился на ладонь позади своей странной хозяйки, так умело выдающей себя за мужчину. Лишь пару мгновений спустя его ноздрей достиг сладковатый смрад начавших разлагаться на солнце трупов.

Увидев открывшуюся его глазам картину, парень побледнел, посмотрел на окаменевшее лицо сцепившего зубы хозяина – госпожи, лишь игравшие желваки на щеках которой выдавали ее мнение относительно этого зрелища, и, не выдержав, согнулся в приступе рвоты.

Варуш, достигший дыры в густом подлеске третьим, лишь бросив один взгляд из-за плеча позеленевшего, но сдержавшего рвоту Сивохи, метнулся обратно, навстречу спешащим изо всех сил девушкам, дабы остановить их, не дав им с девочками приблизиться к просвету в кустах.

Кусты окружали место столь ужасной бойни, что молодому мокролясцу даже не доводилось и слышать о таких. Оставив подошедших на ватных ногах лесовиков вместе с сипло пытающимся отдышаться, после пробежки с упирающимся камалем в поводу, стариком, оберегать спутниц, Варуш, выхватив из-за плеча клинок, кинулся следом за скрывшимся в кустах Ле Грыммом.

Скривив лицо, мокролясец, сжимая в запотевшей от волнения ладони выскальзывающую рукоять бесполезного тут меча, шокировано осматривал размозженные в кровавую кашу трупы, время от времени бросая косые взгляды на бродившего с абсолютно спокойным лицом в поисках чего-то, лишь одному ему ведомого, лана Ассила.

– И чем же это, интересно, можно было нанести такие раны? – Пытаясь не дышать носом, промямлил юноша.

– Очень тупым, очень тяжелым и очень большим предметом, я полагаю – мрачно схохмил Ле Грымм, комментируя произошедшее и медленно направляясь к дальнему краю поля битвы.

– Таким, наверное, как вот этот ‘демократизатор’, – он качнул носком сапога внушительных размеров окровавленную дубину с вставленными в ударную часть многочисленными клыками лесного вепря,

– А это – его голос печально дрогнул, – похоже – местный блюститель порядка – быть может, тот самый Гримли-Молчун, если не ошибаюсь…

Варуша давно поражала та смесь бесшабашности, черного юмора и цинизма, находившая на их спутника в наиболее трудные моменты пути, но, когда тот склонился над поверженным великаном, укутанным в щедро орошенную своей и вражьей кровью, шкуру бьорха, его лицо выражало лишь глубокую скорбь и печаль:

– Кем бы ты ни был, ты был славным воином, витязь, спи спокойно… – тихо прошептал Ле Грымм.

– Лан Варуш! – позвал он бродившего среди поверженных гуллей парня – похоже, для нас тут есть работа – мы должны отдать последний долг этому человеку. Как у вас хоронят рурихмов?

От его оклика зашевелился край бьорховой шкуры, сбившейся небольшим горбом у плеча мертвого воина, и из-под него выглянула светлая головка ребенка.

Это была девочка, до того незаметно лежавшая под шкурой, тесно прижавшись к широченной груди мертвого великана, и, видимо, спавшая. Теперь она, вот-вот грозя сорваться в крик, испуганно таращила на разбудившего ее чужака заспанные глазенки.

Посеревший Ле Грымм, метнувшись к ней, схватил девочку за плечи, и вопросительно-требовательно выкрикнул, сорвавшись на хрип:

– Лика?!

Девочка испуганно замотала головой:

– Ва-а… Ва-андзя… По перепачканным щекам брызнули слезы.

Лан Ассил как-то сразу обмяк, и, отпустив девочку, нечаянно задел рукой приклеенную к груди Молчуна сгустком запекшейся крови скомканную тряпку, оторвав ее от раны. Из горла ‘мертвеца’ вырвался сиплый стон, а из зияющей в груди дыры медленной струйкой засочилась сукровица.

Оба товарища – и Ле Грымм и Спыхальский, не сговариваясь, метнулись к раненому, чуть не столкнувшись над ним лбами.

Ассил оторвал и раскроил на корпию кружевной рукав своей последней рубахи, а Варуш располосовал на повязку свой плащ.

Кое как, перевязав сквозную дыру в груди великана, даже сейчас, по прошествии как минимум суток (судя по изрядно воняющим трупам) со времени боя, изрядно сочащуюся кровью, друзья с огромным трудом перекатили его грузное тело на расстеленную по земле шкуру. Волоком, под громкий рев размазывавшей по щекам слезы, непонятно как и откуда взявшейся посреди этого всего девочки, раненого лесовика выволокли с поляны.

Увидев, кого господа тащат на куске шкуры, все трое лесовиков хором, словно бабы по покойнику, с воем и плачем заголосили, рвя на себе волосы и царапая лица.

Лишь какое-то время спустя, Миоре удалось добиться от них вразумительного ответа, что перед ними, на куске окровавленной шкуры бьорха, сейчас лежит умирающий дух-хранитель окрестных лесов, единственная причина того, что затерянные в здешних лесах деревеньки беглых блотян еще не пали жертвой разбойных шаек валлинов.

С большим трудом лану Ассилу удалось добиться порядка среди своих, погруженных в черное отчаяние, вассалов. Потеряв надежду успокоить их мягкими увещеваниями, что их любимый Гримли-Молчун пока еще не умер, а только тяжело ранен, он рявкнул на них таким командирским тоном, что даже видавший виды на службе оруженосцем у капитана баронской стражи сэра Манфера лан Варуш, и тот вытянулся во фрунт.

-Хватит! Всем встать!

Все еще рыдающие и шмыгающие носами лесовики понуро встали с колен, но тут в ноги Онохарке с визгом и воем метнулась жавшаяся до поры за деревом и как-то позабытая в суматохе, Вандзя. С ее появлением вой, рев и слезы, источаемые трио Ле Грыммовских слуг, дивным образом превратившимся в квартет, грянули с новой силой.

Как оказалось впоследствии, девчушка была родной сестрой Онохарки, и от ужаса прошедших событий она совсем ничего не могла говорить – ее имя, которое она произнесла еще при первой встрече лану Ле Грымму, было единственным словом, которое она могла произнести.

В очень подавленном настроении, как только ребята срубили из жердей конную волокушу для раненого, маленький отряд двинулся дальше. До самых обгорелых руин бывшей деревни лесовиков, они сделали лишь небольшую остановку у чистого, ледяного ручья – Ассил настоял на том, чтобы тщательно промыть и обработать рану метавшегося в горячке Хранителя. На перевязку ушли остаток плаща мокроляссца и нижняя юбка леди Миоры. Обессилев, раненый утих, и лишь изредка судорожно вздыхал, пугая натужно сопящего от непривычной работы Хропля.

Дальше все слилось в один однообразно-пестрый калейдоскоп: встреча с другими лесовиками, разгребавшими пепелище родной деревни, сожженной гуллями, потом торжественный прием знатных господ в другой, уцелевшей и приютившей погорельцев, деревеньке – Млинковке, расположенной под высокой скалой на глубоко выдающемся в огромное горное озеро полуострове. И всюду, где они проходили – их преследовал полный жалости и безнадежного горя, плач людей, узнававших в лежавшем в носилках человеке своего нелюдимого, но глубоко чтимого всеми невольными лесовиками покровителя.

Староста Млинковки, тощий, невыразительный мужичонка, с водянисто-рыбьими глазами и куцыми усишками под носом, имевший удивительно подходившее его внешности прозвище – Омуль, выделил почетным гостям всю общинную избу – единственное в окрестных местах здание, топившееся по-белому – печью.

Вечером в Млинковке были поминки. Поминки по людям, ставшим воинами, и погибшим во имя жизни своих сородичей.

За широкими столами, расставленными на пятачке посреди деревенской площади, тихо рассаживались уцелевшие жители всех трех деревенек. За отдельным столом, поодаль, хмуро и молчаливо сидели двенадцать бывших охотников из сожженной гуллями Печорки – двенадцать человек, вынужденно принявших на себя тяжелый крест кметя. Во главе стола, в окружении сыновей, сидел староста Печорки – Црнав, взявший на себя перед богами всю вину за нарушение сородичами древнего постановления богов: рурихм – воюет, карай и ратай – пашут и никак иначе, иначе – грех великий и геенна огненная, проклятие богов на нарушившего старые заповеты и на весь его род.

Сам старовер, как и всякий уважающий себя мокролясин, Варуш, с содроганием души осознавая, какой грех взял на себя ради спасения близких этот человек, с восторгом и восхищением вглядывался в благородно очерченное лицо рурихма-самозванца.

Когда поминальная тризна уже подходила к концу, Спыхальский, не выдержав, поднялся из-за стола и, чеканя шаг, словно на парадном смотре имперской гвардии, промаршировал к столу защитников Печорки.

Сняв из-за плеча меч в ножнах, он, преклонив колено, на вытянутых руках положил его перед собой. Не сдерживая дрожь в голосе, Варуш четко, выцеживая каждое слово на Дворцовом Имперском – официальном языке высшего командного звена имперских легионов и Императорского Дома, произнес:

– Сэр, Вы – истинный рурихм, все члены рода Спыхальских в моем лице преклоняются перед Вами и Вашим подвигом, весть о нем пойдет далеко за пределы Империи…

После чего юный рыцарь совершил неслыханное по меркам собравшихся селян: преклонив второе колено, он отвесил глубокий, земной поклон опешившему от такого обращения деревенскому кузнецу…

… Вокруг, с тихим шуршанием отодвигались лавки. Следуя за молодым ланом, все присутствующие на маленьком пятачке перед общинной избой люди, как один, упав на колени, втыкались лбами в землю.

Староста Црнав, с окаменевшим лицом встал со своего пенька и точно так же поклонился в ответ.

Когда он выпрямился, по его лицу струились слезы…

К концу тризны, все присутствующие, как и водится обычно на подобных мероприятиях, разбились на небольшие группки ‘по интересам’. Уже находившийся слегка навеселе, Ле Грымм, как и другие гости, посаженный за почетным столом вместе со старейшинами, повел весьма оживленную беседу с головами блотянских поселений, проявляя незаурядную осведомленность в методах хозяйствования.

Старосты, слушавшие его весьма дельные предложения о новых способах облегчить труд крестьян и увеличить производительность труда, лишь восхищенно разводили руками. Цокая языками, ошарашенные деды клятвенно обещались немедля воплотить задумки хитроумного лана в жизнь.

Когда к разговору о нюансах ведения сельского хозяйства в здешних лесах примкнула еще и заинтересовавшаяся столь остроумными идеями леди Миора, Варуш, которому все это было труднопонятной тарабарщиной, извинившись, стараясь проделать это тайком от своих спутников, выполз из-за стола и, пошатываясь, побрел подышать воздухом.

Ле Грымм, в данный момент загибавший высший пилотаж куртуазнейших комплиментов столь осведомленной в управлении делами даме, выражал глубокую зависть ее будущему мужу, коему достанется такое сокровище. Судя по цветистости речи, он казался уже мертвецки пьяным. Миора же, непривычная к столь обильным комплиментам, рдела от его слов, словно маков цвет.

Впрочем, в оправдание оказавшегося слабоватым на выпивку лана – хмельная, забористая брага из земаники на меду, она кого хочешь быстро спровадит под стол – согласно клевавшие носами старосты были прямым тому подтверждением.

Что наиболее потом поразило Варуша, так это тот факт, что на самом деле умело делавший вид, что пьет наравне со всеми, и даже немного более того, Ле Грымм был абсолютно трезв. Льдисто посверкивавшие время от времени из под длинных ресниц в неровном свете факелов зрачки лана, на которые никто из сидящих не обращал внимания, подтверждали это.

Именно поэтому, действия юного мокроляссца, который, пошатываясь и цепляя сидящих, выбирался из-за стола, чувствуя себя совсем лишним в разговоре, не миновали плавно скользящего взгляда казалось, уже и вовсе нетранспортабельного лана Ассила.

Уже под утро к Варушу, который, сидя на камне у кромки воды, мрачно любовался лунной дорожкой на поверхности застывшего, словно гладко полированное зеркало вороненого серебра, озера, тихо подошел Црнав. Учтиво поклонившись, он, запинаясь, о чем-то тихой скороговоркой попросил на более чем пристойном имперском. Внимательно выслушавший его Варуш, осознав, что просит от него пожилой рурихм поневоле, округлил глаза и, выражая всем своим видом глубокое почтение, немедленно согласно потупил глаза, отвесив в ответ не менее уважительный поклон.

Когда оба степенно удалились в направлении дальней окраины деревни, из-за груды камней неподалеку, увенчанных корявой, из последних сил цепляющейся за свое место под солнцем, низкорослой сосенкой, бесшумно вынырнула темная тень, тихо, словно парящий в паре миллиметров над землей призрак, скользнувшая следом.

Двое воинов – старый, против собственной воли к концу жизни взявший в руки оружие, и молодой, с самого рождения никогда из рук это самое оружие не выпускавший, с самого первого мгновения знакомства почувствовали друг к другу глубочайшую приязнь и взаимное уважение.

Поэтому, когда старик нижайше попросил Варуша стать его ассистентом при совершении обряда камоку, тот, пораженный глубиной духа человека, никогда не бывшего рурихмом, но, до последнего мизинца, истинно являвшегося таковым, не посмел ему отказать. Спеша успеть до рассвета, они вскарабкались на вершину скалы, венчавшей полуостров, резко обрывающей свой восточный край в холодные, никогда не прогревающиеся глубины озера.

…В десятке шагов за ними, призрачной тенью, лишь изредка, на самых опасных, рассыпающихся от времени, участках древних лавовых языков, шурша мелкой каменной крошкой, незаметно крался неведомый соглядатай…

С вершины скалы, откуда, словно с высоты птичьего полета, открывался потрясающий своей суровой красотой вид на дивное горное озеро, в гладь которого глубоко вдавался крупный полуостров, соединенный с большой землей лишь тонким, намытым устьем бурного горного ручья, впадавшего в озеро, песчано-галечным перешейком. Деревенька Млинковка у подножия скалы, с такой высоты казалась лишь кучкой скрывшихся далеко внизу, в темно-сизых сумерках предрассветного тумана, темных пятен.

Црнава с Варушем здесь уже ждали: мрачным полукольцом охватывая голую, ровную, как стол, каменную площадку, созданную выходом на поверхность плоской вершины чудовищного гранитного монолита, составлявшего остов скалы, в траурном почетном карауле стояли двенадцать кметей Печорки. Поодаль, за их спинами, на коленях, склонив понуро головы, стояли младшие сыновья бывшего кузнекца и старосты уцелевших деревень.

Отрешенный уже от всего земного, Црнав, преоблаченный в снежно-белые одежды смерти, сидя на пятках, лицом к восходящему из-за края горы солнцу, умиротворенно внимал заунывно-бубнящему голосу Варуша, творящего молитву богу смерти Альиду. Перед ним, в роскошных, обтянутых шелком ножнах, лежал, наполовину вынутый, маленький, иглообразный кинжал-карихата, заменявший имперцам ритуальный вакидзаси, используемый для подобного действа земными японцами.

Когда-то давно, получив этот кинжал от своего рурихма за трусость, молодой кметь Кашидо не смог выполнить долг чести и был с позором лишен касты. Теперь, уже пожилой кузнец, он, собираясь применить его по назначению, надеялся вернуть покой опозоренным его проступком предкам и отвести от своих сыновей перешедший с отца грех.

Открыв глаза навстречу первым лучам восходящего светила, он взял в руки карихату. Окончательно выдернув ее из ножен, чуть заметно кивнул уже закончившему отходную молитву юноше, показывая свою готовность.

Варуш, виртуозно отвесив ритуальный поклон, замер, высоко воздев руки с занесенным мечом над склонившейся, прижав к горлу жало карихаты, фигурой…

…- Стойте!!!

…В этот самый момент, словно из-под земли, на поляне возник Ле Грымм, до того умело скрывавшийся среди огромных глыб гранита:

– Стойте!!! Лан Варуш, что здесь происходит?!!

По поляне пронесся дружный вздох удивления подобным святотатством. Варуш, считавший, что его друг давно лежит, забывшись хмельным сном в гостевой хижине, от неожиданности чуть не выронил свой меч. В растерянности он, запинаясь, стал отвечать:

– Но, лан Ассил, – этот человек совершил великий грех: самовольно приняв на себя бремя рурихма и произведя этих крестьян в кмети, он совершил в высшей степени тяжелый проступок перед богами, тем самым прокляв себя и весь свой род до седьмого колена – ломающийся голос юноши заметно дрожал:

– С таким позором нельзя жить – он грустно покачал головой.

– Если же он совершит сейчас камоку, то тем самым отведет проклятие хотя бы от своего потомства…

Поверьте, лан Ассил, – вы не нашей веры, а это единственный выход…

…Все, чем мы можем помочь господину Црнаву – дать ему уйти достойно, как истинному рурихму…

Ле Грымм, смущенный таким отпором, немного отступил. О чем-то на миг задумавшись, он тут же обвел победным взглядом присутствующих:

– Есть! Есть иной выход!

Выхватив из-за плеча свой вороненый клинок, он пружинистым шагом подошел ко все так же сидящему на коленях с клинком у горла, Црнаву.

– Староста Црнав! Твое полное имя!

– Кашидо, сын Тано, сына Лумо… – раздался над лобным местом сухой, бесцветный голос уже расставшегося с жизнью человека.

…Лишь слегка дрогнувшая рука, сжимающая карихату, выдала его чудовищное напряжение – белоснежную рубаху смертника окрасила тонкая струйка крови, побежавшая за ворот…

– Я, Василий Михайлович Крымов, прозванный здесь Ассил Ле Грымм, полковник бывшей Советской Армии и русский дворянин, единственный наследник титула Графов Крымовых, посвящаю тебя, Кашидо, сын Тано, в рыцари по обычаям моей родины…

Он с такой силой шлепнул плашмя клинком по плечу опешившего смертника, что у того повисла онемевшая рука, бессильно выронив уже отведавшую крови карихату:

– А теперь, по вашим обычаям, Кашидо, сын Тано, дабы твоя вина перед богами не была так велика, я предлагаю тебе, рыцарь Кашидо, принести мне вассальную клятву…

Варуш, оторопело наблюдавший за действом, неуверенно возразил:

– Лан Ассил, вы осознаете, что вы делаете? Приняв вассалитет этого человека, обьявив себя его рурихмом-заступником, вы берете на себя половину всей его вины перед богами…

Ле Грымм согласно кивнул и, пожав плечами, обезоруживающе улыбнулся:

– Но, ведь это всего только половина. Его же вина – он кивнул на содрогающуюся в беззвучных всхлипах, широкую спину бессильно уткнувшегося в камень лбом человека – полностью аннулируется…

…- Или то,- продолжил он, вонзив пылающий взгляд в мокроляссца, – что вы рассказывали о ваших обычаях, Кодексе рурихмов и приеме на службу в исключительных случаях валлинов, неправда?

Варуш потупил взор:

– Все правильно, но вот только в данном случае степень греха уж больно разная… Он проклинал себя за то, что сам, гордясь оказанной ему честью выступить ассистентом при камоку, даже и не попытался подумать о подобном решении вопроса – мысль взять на себя чужое проклятье, тем самым уменьшив его в два раза, поражала его до глубины души простотой и, одновременно, моральной трудностью выполнения.

Выдернутого прямо из лап смерти, кузнеца, после пережитого им еле способного передвигать ноги, поддерживая под руки, увели окружившие его нестройной толпой сыновья. Остальные участники действа по крутой тропе двинулись следом за ними – вниз, в уже начинающую просыпаться деревню.

Еще раз поразившись трехжильности Ле Грымма, по пришествию развернувшего в деревне, не смотря на бессонную ночь, чрезвычайно бурную деятельность, Варуш, чувствуя, что вот-вот свалится с ног, решил немного отдохнуть. В итоге, не рассчитав меры своей усталости, проспав до полудня, в обед он узнал, что Ле Грымм возглавил группу из самых крепких охотников и выступил в поход к месту побоища, дабы собрать оставшиеся на поляне оружие и доспехи убитых гуллей. С ними ушел и Хлои.

До самого возвращения добытчиков, как единственный из пришлых, кто остался без занятия (девушки вместе со знахаркой занимались ранеными, а малышки Ле Мло играли с местной ребятней), Варуш бродил по деревне. Смурной и неприкаянный, он шатался по селению без дела, дуясь на друзей за то, что его не разбудили и не взяли с собой, и, как-то совершенно пропустил мимо внимания разгоревшиеся у общинной избы бурные споры деревенских старейшин. Слегка спесивый, как и практически все мокролясские ланы, он закономерно счел, что склоки безродных туземцев его особы ни коим боком не касаются, и продолжил пестовать свою, в общем, совсем мальчишескую, обиду.

Лишь вечером, когда выборные старшины местных жителей упали в ноги вернувшемуся из похода за гулльим железом Ле Грымму, прося того принять их под свою руку, Варуш понял, насколько сильно он ошибался. Четко понимающий, что без столь опытного спутника, он с девочками не пройдет и трети оставшегося пути, Спыхальский похолодел. Пропущенные им мимо уха споры старейшин как раз очень сильно их касались – если лан Ассил согласится на их просьбу, то, как сеньор этих людей, он обязан будет остаться с ними, предоставив своим недавним попутчикам двигаться дальше самостоятельно. Учитывая молодость и неопытность последних – это было бы смертным приговором для них.

…Впервые, за все время их знакомства, Ле Грымм выглядел совершенно ошарашенным. В поисках поддержки он растерянно оглянулся на стоявших чуть осторонь друзей. Дернувшийся было напомнить ему о данном им сгоряча при знакомстве с леди Миорой обещании доставить ее в безопасное место, Варуш был остановлен мягко опустившейся на его плечо ладошкой. Откуда-то издалека, его ушей достиг тихий, чуть слышный шепот:

– Стойте, лан Варуш, не смейте хоть как-либо пытаться повлиять на его решение. Мы и так слишком обязаны лану Ассилу – более, чем жизнями, – принуждать его отказываться ради нас еще и от будущего благополучия себя и своих потомков, будет с нашей стороны черной неблагодарностью…

…Она, до белизны в костяшках пальцев сжав плечо мокроляссца, ободряюще улыбнулась Ле Грымму, и только стоявший в полушаге от нее Варуш, мог видеть предательски засверкавшие в ее глазах сквозь улыбку, слезы…

Став владетельным господином, Ле Грымм как-то сразу отдалился от старых товарищей по путешествию: по утрам, поднявшись за светло, он неустанно носился по лесам во главе отряда црнавовых кметей, пополненного из наиболее крепких парней других деревень, обучая их военному делу и загоняя людей практически до полусмерти. Во время одного из таких утренних вояжей, он собственноручно приманил и отловил одну из разбежавшихся по лесам верховых тварей гуллей, оседлал ее, и теперь, словно гулль, повсюду разъезжал верхом на ней, называя это тупое животное, неспособное прочитать направленные на него мысли, лошадью. Спустя пару дней, к деревне прибились еще три такие же твари – им хитроумный новоиспеченный барон также нашел достойное применение – таскать из лесу бревна.

В дневное время, он неустанно руководил превращением полуострова в неприступную крепость – на узком перешейке, отделявшем деревню от леса, спешно возводилась настоящая крепостная стена из огромных дубовых бревен, густо обмазанных клейким илом. Тын из отточенных и обожженных кольев перед деревней, как показал опыт сожженной Печорки, достойно защищавший от диких тварей, не был достаточной преградой для гуллей.

Ночами же неугомонный Ле Грымм хозяйничал вместе с Црнавом и его сыновьями в наскоро возведенной на берегу кузне, перековывая добытое с мертвых гуллей доброе железо во что-то совершенно невообразимое.

Раненый великан, привезенный друзьями, раз в сутки или реже, приходивший в себя, чтобы попить немного воды, все так же находился между жизнью и смертью. Огромный воин лежал пластом в хижине местной знахарки, лекарки, повитухи, и, по совместительству – жрицы Дажматери – бабки Дарины, практически не подавая никаких признаков жизни. Зачастую только сквозная рана на его груди, все никак не желавшая заживать, но, как ни странно, в то же время и не гноящаяся, сочась понемногу розоватой сукровицей, подтверждала присутствие чуть теплящейся в огромном теле жизни. Бабка, испробовавшая на своем пациенте все доступные средства, в том числе и магию, в отчаянии разводила руками, ссылаясь на то, что, по всей видимости, ‘лан Хранитель’ по какой-то причине не имеет желания жить дальше и потому медленно, но неуклонно, словно свеча на ветру, угасает. Когда бабка отлучалась по своим делам, больного пользовали Миора с Виолантой, поскольку оказались, в меру своего благородного воспитания, наиболее осведомленными в уходе за тяжелоранеными.

Кроме них, не отходя от изголовья неподвижно лежащего спасителя ни на шаг, все время рядом с ним, словно верный, бессловесный зверек, проводила не произнесшая с того проклятого дня ни единого слова, безвременно ставшая взрослой, девочка Вандзя. Ни увещевания брата, ни настойчивые приказы взрослых, ни ворчание старой Дарины не могли заставить ее покинуть свой пост.

Неподвижно, будто статуя – оберег, сидящая в изголовье, прежде очень красивая и живая девочка, когда-то с ярко-золотистыми, а теперь почти совсем белыми, волосами, она скорее напоминала миниатюрную старушку, чем десятилетнего ребенка. Лишь редкие приходы Ле Грымма, время от времени выкраивавшего в своем сверхнапряженном графике минутку проведать больного, заставляли маленького стража немного оживать. Она, словно ожидая от него чего-то, умоляюще-требовательным взглядом сопровождала каждое движение вошедшего, вгоняя того в смущение и раздумья.

…Так проходили дни, а состояние здоровья раненого оставалось неизменным.

Оставшиеся в деревне почетными гостями, ребята маялись от безделья и неопределенности. Время от времени, Варуш порывался завести разговор с приползающим далеко за полночь Ассилом, все еще жившем вместе с ними в общинной избе. Он хотел рассказать ему о том, что с ним, или без него, но долг зовет продолжить как можно скорее путь дальше, но не решался. Каждый раз, глядя в свете ночной лампадки на посеревшее лицо с запавшими, глубоко ввалившимися от нечеловеческих нагрузок глазами, спящего на ходу друга, сомнамбулически крадущегося в свою комнатушку, он понимал несоответствие момента для этого разговора и ждал. Ждать, чем дальше, тем все более становилось невмоготу.

Решившийся, наконец, прервать это затянувшееся ожидание, исстрадавшийся Варуш ожидал Ле Грымма у дверей грохотавшей, звеневшей и выпускавшей изо всех щелей клубы дыма и пара, кузни. Как на зло, сегодня лан Ассил задерживался с окончанием работ: небо на востоке уже ощутимо серело, а на покрытых лесом вершинах гор, окружавших озеро с запада, уже вовсю плясали ярко-рыжие язычки разгорающегося утра. Уже совсем было отчаявшийся кого-либо дождаться, парень устало смежил веки и стал потихоньку клевать носом. Его голова, опущенная на упертую локтем в колено, руку, клонилась все ниже и ниже, фигура, сидящая на пеньке, все сильнее и сильнее перекашивалась в сторону, и, если бы не грохот распахнутой ударом ноги двери, в конце концов, он просто свалился бы на землю.

Мгновенно вскочивший, сонный мокролясец испуганно вытаращился на вышедшее из кузни чудовище. На него шагал одетый в совершенно немыслимую броню, воин. По плечам и торсу его струился необычный пластинчатый доспех, собранный из переплетенных внахлест друг с другом мелкими проволочными кольцами, тонких, в палец шириной, пластин. Ноги и руки воина закрывали проклепанные между слоев толстой кожи стальными пластинами, наручи и поножи; колени и локти – ажурные, неведомо каким образом свободно движущиеся относительно друг друга, нигде не открывая ногу при шаге, пластинчатые накладки. На его боках, в стороны, торчали тонкие, обвитые кожаным шнурком, рукояти кривых мечей, заткнутых за опоясывающий талию кушак, а голову прикрывал чудной остроконечный шлем с опущенной на нос полуличиной. Шею закрывала изготовленная из тех же переплетенных пластинок, широкая бармица, а лицо, ниже стального носа – и вовсе нигде не виданное, гнущееся, словно ткань, стальное кружево.

Легким, практически ничем не стесненным шагом, говорившем о небывалой легкости и практичности этого невиданного доспеха, подойдя к ошарашено хлопающему глазами мокролясцу, воин стянул с головы шлем, тряхнув слипшимися от пота волосами.

На Варуша задорно блеснули сплошь покрытые красной сеткой лопнувших от напряжения сосудов, но необыкновенно довольные, глаза Ассила Ле Грымма.

– Ну что, дружище, теперь сутки на сборы, и – в путь.

Варуш, раскрывший было рот, чтобы высказать наболевшее, почувствовал, как его лицо заливает яркая краска. Ассил же, кивнув подошедшему с сыновьями Црнаву, как ни в чем не бывало, в своей обычной шутливой манере продолжал:

– Шороху я тут, по мере возможности за такое короткое время, навел: стену скоро закончат – ее и с парой тысяч войска просто так не взять, ребят немного поднатаскал – в случае чего, Црнав со своими бойцами приглядит. Так что, думаю – месяцок мои подопечные без меня как нибудь протянут. И уже серьезно:

– Ну, так как, Варуш: за месяц – туда-назад, обернемся?

Варуш ничего ему не ответил – он просто стоял, сгорая от стыда, и единственным его желанием, на данный момент, было просто провалиться сквозь землю…

Часть вторая.

Леди – паладин.

Позднее утро в западных отрогах Чертовых Шеломов.

Прогревшаяся за лето роща жадно ловит уже начинающими желтеть пластинками резных листьев последние теплые лучики еще по-летнему яркого, но уже совсем не жаркого солнца.

Их пока еще много, лучиков. Пронзая собой не особо густые здесь кроны, многократно отражаясь от масляно блестящей листвы и преломляясь, они, со своими, пробившимися к земле без помех, братьями, организовывают внизу, у корней, феерическую пляску световых пятен и теней. По панически отступающим остаткам клубящегося утреннего тумана, уже сильно поредевшим и сохранившим свою форму лишь во влажных, росяных низинках, скользят ярко-желтые световые плети. Они безжалостно стегают вяло шевелящиеся, словно пальцы восставшего из могилы мертвеца, туманные щупальца, рассекая их в клочья.

Не в силах сопротивляться, промозглый туман отступает.

Слегка обсохнув от холодной утренней росы на уже начинающем прогреваться в утренних лучах куске вулканического туфа, заводит свою запоздалую любовную серенаду крупный сверчок.

Мелодичный треск в утренней тишине разносится далеко над рощей, порождая вдали ответное эхо.

Посвящая песнь неведомой своей возлюбленной от всех своих пяти сердчишек, тонкой цепочкой протянувшейся вдоль хитиновых сегментов внутри его распухшего от содержимого половых желез брюшка, в упоении своего скрипа, певец вовсе не замечает тихого шуршания прелой прошлогодней листвы где-то внизу.

Какое дело барду до ползающей далеко внизу земной бренности?

Но жизнь сурова к бардам, особенно, если бард – членистоногий.

Из умело набитой в расщелинку под импровизированной сценой шестиногого ‘Паваротти’ травяной колыбельки, высовывается заспанная, остроносая мордочка с казалось, от рождения застывшей на ней печатью неистребимых хитрости и лени.

Короткий взблеск черных глазенок-бусинок, молниеносный рывок цепких лапок – и вот уже вместо самозабвенной песни сверчка слышен лишь хруст мощной брони, попавшей в тиски острых белоснежных зубок…

Быстро, со знанием дела вскрыв панцирь бьющейся жертвы, молодой самец ежа-полоскуна хирургическим движением челюстей перекусил спинной нервный узел.

Сверчок обмяк.

Перехватив лапкой поудобнее свой завтрак, еж, забавно ковыляя на трех оставшихся, засеменил к журчавшему неподалеку ручью, где у него была организована столовая.

Едва он закончил свой прямо-таки в постель поданный завтрак, тщательно прополаскивая каждый кусочек лакомства в холодной проточной воде, как его отвлекла странная, ни с чем, в его, не таком уж большом жизненном опыте, не сравнимая, дрожь земли.

Замерев столбиком, еж вперил свой слегка подслеповатый взгляд навстречу приближающейся опасности – на его собственность, давно облюбованную, обжитую и отстоянную в бесчисленных столкновениях с хорьками, ласками и другой хищной лесной мелочью, выбредало из чащи нечто чуждое – невообразимо огромное и столь же невообразимо шумное. В треске ломаемых ветвей подлеска, на поляну у ручья выбиралась группа странных двуногих существ, сопровождаемых несколькими и вовсе громадными, резко пахнущими четвероногими тварями.

Оскалив свои клыки и вздыбив обычно гладко лежащие вдоль спины боевые иглы, полоскун, громко и злобно фыркнув, сделал то, что и полагается благоразумному ежу при встрече с надвигающейся незнакомой опасностью – молниеносно юркнул под камень.

***

Пятью днями ранее. Где-то около полуночи. Затерянная в глубине Чертовых Шеломов деревенька блотских беженцев Млинковка. Ночной разговор в гостином помещении общинной избы – временной резиденции володаря Ле Грымма.

-Вот такова, если вкратце, моя настоящая история…

– Ой, бедны-ый… …- растерянно пробормотала очень миловидная девушка, на вид лет тринадцати – четырнадцати, пунцово краснея и пряча лицо в ладонях. На ее обрамленном густыми смоляными кудрями лице застыло выражение стыда и безмерного сострадания.

– А я-то, глупая, грешным делом сочла вас за беглого линьского Стража Целомудрия.

С трудом справившись с собой, она продолжила:

-Ведь все, все по описанию подходит: и высокий рост, и женственное лицо, и ваш огромный жизненный опыт – вы слишком по-взрослому себя ведете для тех лет, на сколько выглядите… – она опять смутилась и ее голос вновь стал сдавленным.

Наконец, найдя в себе силы взглянуть собеседнице в глаза, она украдкой, ободряюще коснулась длиннопалой руки своей соседки, почти столь же изящной, как и ее собственная, но сплошь покрытой мелкими ссадинами, царапинами и пятнами ожогов.

-Вот как? – Высокая и жилистая, как профессиональный легкоатлет, со странным, чудным для данных мест, каштановым оттенком густых, слишком коротко для женщины, обрезанных волос, в живописном беспорядке обрамляющих усталое лицо, девица – хозяйка исцарапанной руки – заинтересованно приподняла бровь:

– Ну-ка, глотните кваску, миледи, а то из-за вашего волнения, я, скажем прямо, понимаю вас лишь через слово…

Она, щедро зачерпнув из стоящей на грубо сколоченном, но не лишенном столе корчаги, протянула подруге ковш с ягодным квасом, предварительно сдув на пол с него розоватую шапку ароматной пены – дар домовому.

-За стража целомудрия, говорите, приняли?

Дождавшись благодарного кивка, она, ухватив сразу всю корчагу за уши, жадно припала к живительной влаге.

Маленькая брюнетка неуверенно кивнула:

– Мне рассказывали, что в Линской Империи охрану гаремов Императора набирают из особым образом тренированных и воспитанных юношей, которым в раннем детстве сделали некую операцию, дабы они не могли посягнуть на наложниц своего повелителя и до самой смерти хранили внешнюю молодость. После нее эти мальчики всю свою жизнь выглядят четырнадцатилетними юношами и не могут иметь детей…

Услышав эти слова, ее собеседница, поперхнувшись, прыснула на пол пенным напитком.

Минуту спустя, отфыркавшись, отхохотавшись и утерев слезы, хлынувшие из глаз, она нашла в себе силы посмотреть на свою собеседницу:

– Миледи, вы и впрямь хотите добиться моей смерти! Вы – просто прирожденный комик – принять меня за евнуха…

– Ну, блин…

Она снова зашлась в приступе безудержного смеха:

– А я все думаю: и чего вы все наше путешествие на меня так сострадательно смотрите?

Смущенно глянув на нее, расхохоталась и вторая девушка.

– Вы правда не сердитесь на то, что я вошла без стука когда вы переодевались? – собравшись наконец, с духом, она осмелилась задать мучивший ее во время всего этого разговора вопрос.

– Ну, что вы, право слово, миледи… Как я могу на вас сердиться? В конце концов, вся эта история рано или поздно всплывет наружу, и тогда, я думаю, мне потребуется ваша поддержка.

Их посиделки затянулись до позднего утра.

***

Поздний вечер дня накануне описываемых событий.

Там же.

Вечерело.

Уже вернулись из лесу артели охотников и грибников. На берегу озера, где женщины уже заканчивали чистку и засолку для коптильни наловленной днем артелью рыбаков рыбы, звенели женские голоса и детский смех. Люди спешили поскорее закончить свои дела и успеть занять удобное местечко на площади.

Староста Омуль, блаженно щурясь на садящееся за гору солнце, с умиротворенным видом попыхивал трубочкой, теша свое самолюбие сознанием своей собственной дальновидности.

Судьбоносное для жителей трех, затерянных в густых лесах, деревенек, решение – попросить проезжего рыцаря взять их под свою руку, оказалось чрезвычайно удачным. Мало того, что теперь на них вновь, поскольку есть рурихм-заступник, предстоящий за своих подданных перед людьми и богами, впервые за двадцать лет снисходит благодать Дажматери, так еще приглашенный советом старейшин, при его, Омуля, активном участии, господин, оказался весьма хитроумным и рачительным хозяином.

Весть о нападении гуллей на Дубнянку напугала всех родовичей просто до одури.

Лишь ценой безмерного самопожертвования старосты Црнава, взявшего на свою душу грех человекоубийства за всех, тем самым заставив людей сопротивляться, гуллям удалось дать отпор и задержать их до тех пор, пока все жители не покинут деревню через подземный ход. Выполнив свой долг до конца, Црнав. Дабы отвести черный грех человекоубийства от родовичей, намеревался совершить обряд камоку – ритуальное самоубийство, но угроза нападения степняков, словно Дамоклов Меч, теперь всегда висела над поселениями блотских беженцев.

А ведь совсем недавно они жили в полной уверенности о своей безопасности, надежно укрытые непроходимыми лесами и дурной славой этих мест.

Положа руку на сердце, староста Омуль точно знал, что лично он повторить действия Црнава не способен. Поэтому, когда из лесу появились странные путники, по виду явно благородного сословия, да еще и говорящие на родном блотянам мокролясском, в голове старосты Млинковки оформилось хитроумное решение, постепенно переросшее в навязчивую идею.

Затруднения вызывал лишь выбор кандидатуры, но, после чудесного избавления старосты Црнава необычным незнакомцем от камоку, вопрос решился сам с собой.

Хоть это и вовсе невиданное дело – просить о заступничестве чужеземца, и совет старейшин поначалу был против – мол, жили двадцать лет без лана, и еще проживем, – но Омуль тогда призвал в помощь весь свой авторитет и красноречие, доказывая, что лучшего заступника, чем благородный воин-чужеземец, родичам все равно не найти.

Видят теперь даже самые упертые, как он был прав.

Прошла всего неделя с тех пор, как лан Ассил вступил во владение, а деревеньку Млинковку уже не узнать: самая захудалая из трех, она теперь превращена в неприступную крепость, со всех сторон окруженную водой, а покой сельчан теперь оберегает сильный гарнизон из трех десятков обученных и собственноручно вооруженных новым володарем кметей.

Видимо, сама Дажмати благоволила людям, вновь обретшим рурихма, принеся в эту осень просто небывалый урожай грибов и орехов.

В связи с возросшим населением, заготавливать впрок на зиму пришлось вдвое больше продуктов – те родовичи, кто не был занят возведением стены цитадели, работали, как проклятые.

Сегодняшний день обещал стать особенным, поэтому повседневные хозяйственные работы сворачивались еще засветло, зато в центре деревни царила необычная предпраздничная суета.

На площади готовился праздник. По словам володаря Ле Грымма, это будет ‘смотр-парад боеготовности млинковского гарнизона’.

Само слово ‘парад’, впрочем, абсолютно ни о чем не говорило темным, далеким от военных дел селянам, но вот идея праздника, да еще и с показом того, чему господин рурихм за эти недели успел обучить самых крепких парней трех селений, по решению старост отправленных в кмети, вызывала бурный интерес у всех.

Стоит ли говорить, что еще задолго до начала действа все пригодные для сидения деревянные чурбаки, лавки, да что там, лавки – все крытые дранкой стрехи окружавших майданчик хижин, были заполнены любопытной толпой.

Парни, до появления володаря никогда не знавшие воинской науки, но, лучше всякого окрика подстегиваемые молчаливым одобрительным взглядом скромно сидящего в сторонке господина и учителя, не подвели его ожиданий.

Завораживающее своей слаженностью, четкостью и отработанностью движений представление началось с глухих, ритмичных ударов бубна где-то вдали. Ярко запылали развешенные на специально врытых по периметру площади столбах, многочисленные факелы, придавая происходящему странный, будоражащий кровь и чувства, настрой.

Под вызывающий мурашки по коже ритм, на площадь перед общинной избой четким, чеканящим шаг, маршем, вышли три десятка молодых кметей. Череду их, в основном юных, лиц, изредка прерывали бородатые физиономии дубнянских охотников, ставших кметями вынужденно, повинуясь жестоким обстоятельствам. Эти, уже зрелые и побывавшие в бою, мужи, выполняли в небольшом, но казавшемся грозной, монолитной силой строю функции десятников.

Последние лучи садящегося солнца блеснули на начищенных до зеркального блеска лезвиях длинных боевых топоров – бердышей. Эти ужасающие орудия – некий гибрид копья и варварской секиры, выглядели весьма кровожадно. Впрочем, как скептически выразился единственный из присутствующих, кто хоть немного знал толк в оружии – юный мокролясин лан Варуш Спыхальский – они внушали страх только своим необычным видом, а боевое же их применение – весьма сомнительно.

То, что произошло дальше, заставило восхищенно замереть с раскрытым ртом даже иронично настроенного мокролясца. Повинуясь смене ритма, задаваемого рокочущим в центре построения бубном, маленькое каре начало свой завораживающий танец. Из походного построения ‘на марше’ кмети незаметно перетекли в три стройные линии: в первой, замерев в полуприсесте у земли, расположились владельцы бердышей, уперев заостренные концы древок своих орудий в землю; сразу за ними, укрывая большими, плетенными из лозы и обтянутыми шкурой лося, прямоугольными щитами-скутумами себя и стоящих впереди товарищей от возможных стрел противника – вооруженные, кроме щитов, обычными топорами на длинных рукоятях дюжие парни. Еще в трех шагах позади этой импровизированной полевой крепостной стены – десяток натянувших луки стрелков, готовых поразить все, что приблизится к строю.

Новая сменяя ритма ударов – и вот уже вместо замерших в обороне линий – четкий клин из одетых в крепкие кожаные доспехи щитоносцев, закрывающий внутри себя легковооруженных воинов. К звонкому голосу боевого бубна примешивается глухой рык бьющих о край щитов топорищами наступающего строя. Над головами первого ряда грозно раскачиваются, готовые ударить через их плечи, серпы бердышей. Будь в этот момент среди зрителей какой-нибудь земной ОМОНовец, его бы, возможно, вогнало в ностальгию сильное сходство этого строя со стандартным построением разгоняющего толпу подразделения земной милиции, хотя тактика эта восходит еще к временам римских легионов и македонских фаланг.

Резким, слаженным движением щитоносцы падают на колено, на мгновение открывая свободу действий запрятанным в глубине строя лучникам – во тьму, далеко за пределы деревни, улетает рой выпущенных теми тупых стрел.

Стрел гораздо больше, чем лучников – еще одна хитроумная задумка володаря – на каждую тетиву наложено по две-три стрелы.

Завершает демонстрацию впечатляющий штурм поставленной загодя двух с половиной метровой стены врытых кольев, при помощи мгновенно выстроенной живой лестницы из людей и щитов.

Стих жуткий, непрерывный рев ‘- Барра!’ закончивших свое выступление кметей. Бойцы, лица которых обильно укрывают бисеринки выступившего пота, застывают, отдав честь своему господину подхваченным у вдоволь навертевшегося среди квартировавших в Кале Варуш преворийских вояк, легионерским жестом.

Над полной впечатления толпой зависает на миг гробовая тишина… и взрывается тут же громом восторженных воплей. Как ни странно, громче всех, по-мальчишечьи размахивая над головой беретом, радостно вопит тот самый, пять минут назад скептически настроенный, молодой крепыш-мокролясец.

Пир был в самом разгаре, когда к володарю бочком, стараясь привлекать как можно меньше внимания у пирующих, протиснулась древняя старуха. Приблизив свои тронутые печатью глубокой озабоченности губы к склоненной во внимании голове, она что-то чуть слышно шепнула ему в ухо. Лицо лана Ассила, расцвеченное одной из редких его лучезарных улыбок, вмиг посуровело, тонкие брови вытянулись в насупленную ниточку. Извинившись перед сидевшей по правую руку леди Миорой, он поднялся и проследовал за знахаркой.

По рядам пирующих горьким шелестом пронесся тихий шепот:

– Стражу плохо…

Низко склонив голову, дабы не разбить лоб о притолоку, покинувший пир володарь, сопровождаемый старухой-ведуньей, ввалился в ее избушку.

В махоньком помещении царил сизый сумрак, разгоняемый лишь чадящим отсветом тусклой масляной лампадки и наполненный густым туманом от чадящих в курильнице обеззараживающих травок и корешков.

От режущего глаза и свербящего горло дыма постоянно хотелось прокашляться и потереть раздраженные глаза. Подслеповатый от обильно источаемых в этом чаду слез, взгляд Ле Грымма с трудом различил скорчившуюся у постели больного маленькую фигурку добровольной сиделки.

При виде володаря, лицо девочки, что, закутавшись в бабкин кожух, неусыпно оберегала покой своего спасителя, тронула легкая улыбка. Посторонившись, она уступила место у изголовья раненого.

Цепляя головой низкие стропила бабкиной избушки, Ле Грымм приблизился к постели больного. Теперь, когда лан Ассил стал рядом, поистине великанские габариты Гримли-молчуна стали заметны еще разительнее. Очень рослый по меркам этого мира – на полторы-две головы выше взрослого мужчины, на фоне лежащего на смертном одре гиганта, володарь казался невысоким, стройным юношей.

Стянув с руки перчатку, он бережно откинул край кошмы, укрывавшей бьющегося в лихорадке лесовика.

Тот был совсем плох – от когда-то могучей фигуры остался лишь огромный, обтянутый пергаментно-желтой кожей костяк, продолжавший чудом цепляться за жизнь. По телу, сплошь испещренному рубцами давно заживших шрамов, изредка пробегала мелкая дрожь. Безжизненно свешенная с ложа рука, выпавшая из-под кошмы, была мертвецки холодной. Даже не склоняясь к груди раненого, можно было слышать тихий, клокочущий звук при дыхании.

Озабоченный Ле Грымм обернулся к знахарке:

– И давно с ним так?

– Да почитай с самого обеда, болезный, трясется весь, хрипло дышит – прошамкала старая.

– А все мои средства – она растерянно развела руками – ни одно не помогает.

Изможденное двумя неделями бдения у постели балансирующего на грани жизни и смерти пациента, сильно сказалось на ведунье – и так продубленное и прокопченное в парах и дыму лекарских зелий и варев лицо бабки теперь и вовсе здорово смахивало не то на рожу незнамо как восставшей из гроба мумии, не то на печеное яблоко.

Под причитания разуверившейся в своих целительских способностях бабки, Ле Грымм отогнул край пропитанной отваром трав повязки и деловито продолжил осмотр поджившей раны.

– Ох, беда, беда… Он ведь уже совсем было на поправку пошел, а тут, как назло – лихоманка… Изведет проклятая ясновельможного лана, как пить дать, изведет… – совалась на неприличествующие положению, старушечьи причитания знахарка.

– Не каркай, ведьма! – по-петушиному взвился толокшийся поодаль в проходе старик Удат – не пришло его время еще, ведь правда, господине?

Господин же, закончив исследовать тщательно вымытыми перед осмотром пальцами немного вспухшие края раны, прощупал пульс на руке Молчуна и вытер руки о поднесенный рушник.

– Зря ругаешь себя, бабушка: за это время ты совершила настоящее чудо – так заживить проникающее ранение грудной клетки…

Он встал:

– В сравнении с тем, что у него до этого было, это состояние – пустяк, всего лишь слабость. А лихоманку – так ее у меня на родине испокон веков банькой лечат, и с этой мы так же сладим… И проветрите, пожалуйста помещение – у вас тут такой чад, что и здоровым мужикам впору закашлять…

Он обернулся к неслышной тенью следовавшему всюду за ним Црнаву:

– Вот как раз повод наши ‘термы’ опробовать – отправь парней, пусть растопят.

Белоголовый кузнец послушно кивнул, сверкнув в сумраке цыганскими бельмами:

– Считайте, что все уже исполнено, господин.

***

Пол часа спустя, не смотря на поздний час, у огромного, приземистого сруба общественной бани, выстроенной по приказу господаря, собралось, наверное, все взрослое население. Из забранных пузырем окошек лился яркий свет полусотни развешенных внутри по стенам светильников, освещавших центральное помещение с двумя бассейнами горячей и холодной воды.

Еще в самый первый день своего пребывания в Млинковке, Ле Грымм заприметил бьющий прямо из под скалы на окраине деревни, горячий источник. Смешиваясь в небольшой каменной чаше, выбитой с журчащими струями низвергавшегося сверху со скал водопада, воды источника образовывали мелкую теплую купель. Вот в ней-то, не смотря на уже довольно прохладную погоду на улице, а, может именно из-за нее, словно японские снежные макаки в поисках тепла, днями напролет мокла голопузая деревенская ребятня.

При вступлении ‘в должность’, свежеизбранный хозяин деревни распорядился приспособить сей подарок природы для нужд всей общины, и вскоре над источниками вырос настоящий банный комплекс.

При виде движущейся от избушки знахарки шествия, собравшаяся здесь толпа загомонила. Миновав собравшихся родовичей, процессия из Ле Грымма и шести дюжих парней, несших громадные, впору лося тащить, носилки с укутанным в груду мехов телом, скрылась в широких дверях бани.

Приказав носильщикам раздеть больного и осторожно положить на верхний полок разогретой парилки, володарь выгнал всех из помещения, и, замочив в деревянной шайке с кипятком можжевеловый веник, сам стал разоблачаться.

На лавку, стоящую у стены в предбаннике, степенно легли одно поверх другого: плотная, из украшенной тиснением и разноцветной вышивкой толстой кожи, безрукавка, отороченная бесценным мехом бьорха; перевязь с двумя мечами; пояс с кинжалом; витое в особом порядке из серебряных и золотых проволочек шейное ожерелье-гривна, символ власти и статуса блотского рурихма-владетеля, бережно хранимое старейшинами все эти годы, и прошитая по вороту красным узором-оберегом, тонкая, беленого полотна рубаха. Оставшись в одних портах, Лан Ассил стал сматывать с себя тугую повязку из ткани, плотно перетягивавшую его грудь – грудная клетка владетеля под рубахой оказалась туго спелената полосой холщового бинта.

Когда последний виток был смотан, оказалось, что эта повязка скрывает небольшие, но крепкие, с задорно торчащими в стороны маленькими сосками, девичьи груди – грозный повелитель двух лесных деревень оказался…

Женщиной…

Слегка помассировав себя, чтобы избежать застоя крови в сутками туго стянутых грудях, скрывающая ото всех свой пол девушка проследовала в парную. Там уже звонко потрескивали от жара свежие липовые доски стенной обшивки.

…От хвойного настоя, щедро плеснутого на раскаленные валуны каменки, камни обиженно взвыли, столбом взвивая к низкому потолку густой пар.

Господин, (или, все-таки, леди?) Ле Грымм склонилась над лежащим на полке человеком. Удовлетворено хмыкнула – горячий пар явно шел лихорадящему больному на пользу – дыхание выровнялось, а сам он, прежде мертвецки бледный, слегка порозовел.

…Разгоняя в горячем воздухе парной жар и разбрасывая вокруг ароматные капли, под потолок взметнулся духмяный можжевеловый веник…

…И так и не опустился – внимание леди-господаря отвлекло странное нечто, словно сотканное из черного тумана, более всего напоминающее металлический обломок, торчащий прямо из раны. Попытка дотронуться до него не увенчалась успехом – пальцы проходили сквозь выпирающий штырь, не встречая никакого сопротивления.

Откуда-то изнутри пришло осознание: пока эта неосязаемая дрянь находится в ране, ни о каком исцелении не может быть и речи. Это необходимо удалить, и удалить немедленно.

Сосредоточенно, раз за разом пытаясь ухватиться за выпирающий на пару вершков конец торчащей из раны призрачной дряни, при касании пальцев превращающийся в черный туманный вихрь, она не замечала ничего вокруг.

А тем временем в маленьком помещении парилки творилось нечто странное: пляшущие по обшитым досками стенам тени от масляного светильника налились белесым сумраком и потекли грязно-дымчатой слизью, скапливаясь на полу в клубы мутно-серого тумана; золотистые, звонкие доски доброй липы, попав под эти потеки, корчась, словно от безумной боли, и дымясь, съеживались, превращаясь в черную труху. Когда такая доска истлевала полностью, то под нею открывалось тускло светящееся, подобно затерянному в глухой чащобе трухлявому, гнилому пню, пустое пространство, заполненное серой туманной мутью.

В прореху истаявших стен пахнуло могильным холодом. Склонившаяся над безвольно лежащим телом девичья фигурка, зябко поежившись, подняла голову и непроизвольно вздрогнула. Окружавшие парную стены к этому времени истаяли вконец, открывая взору мертвенный лес, виденный Крымовым в недавнем кошмарном сне, все так же затянутый неестественно густым, цвета плесневелого молочного киселя, туманом, изнутри тускло подсвеченным блуждающими у самой земли, как на гиблом гнилом болоте, фосфиновыми огоньками…

***

Василий Крымов.

В горячем, пропитанном ароматами свежеструганной липы и шипящего на камнях можжевелового отвара воздухе, резко пахнуло гнилью и болотом. Мою голую спину обожгло холодной, промозглой сыростью, так, как будто вылепленный из тлена и болотной жижи чудовищный спрут тихо подкравшись, обхватил меня, раздирая кожу сотнями холодных присосок и крючьев и вызывая по коже панические волны мурашек.

Вздрогнув от холода и нехорошего предчувствия, я обернулся: вместо теплых, обшитых вручную любовно выглаженными свежими досками стен парилки, меня окружал мрачный строй корявых замшелых стволов, по колено утопающих в туманной дымке.

Сердце екнуло: передо мною вновь был тот же самый потусторонний лес из ночного кошмара, предыдущее посещение которого стоило мне пары седых прядей в шевелюре, только теперь я попал сюда наяву.

Ощущение реальности происходящего дополняется нахлынувшими со всех сторон волнами боли в старых ранах, от которой я, признаться, уже порядком поотвык.

Подняв к лицу, смотрю на свои руки – теперь это вновь корявые, изуродованные близким взрывом и десятком восстанавливающих их работоспособность операций, малоподвижные клешни…

..Опять… Я – снова я…

…Скулящий, протяжно болезненный не то вой, не то рык, исполненный жалобными нотками, раздался за моей спиной. Рывком, вызвавшим новую волну боли в изуродованном теле, я оглянулся на звук. На большом валуне, в который в этом мире превратился банный полок, лежал сильно изможденный, и, так же, как и я, абсолютно обнаженный человек. С огромным трудом я узнал в нем своего пациента.

Куда только делась дикая звероватость, всюду сквозившая в его облике прежде?

Лохматого, сплошь покрытого густой сетью рубцов и шрамов, громилы, даже на смертном одре всем своим видом более походившего не на человека, а, скорее, на матерого вепря-секача, в любой момент готового рвануть напролом – навстречу убийству или собственной смерти – уже не было.

Он исчез, растворился бесследно в густом тумане немого забвения, царящего в этом призрачном месте.

Вместо него, беззащитно распластавшись на замшелом камне, лежала – другого сравнения подобрать не могу – вдруг, каким-то неведомым чудом обретшая мягкость и податливость живой плоти, статуя античного полубога, созданная резцом гениального скульптора из старой слоновой кости.

Не смотря на огромный рост, массивный, грубый костяк и физическую мощь, явственно видную даже после длительного, изнурительного лечения тяжелейшей раны, – во всем облике сквозит типичный, чрезвычайно утонченный аристократ, рожденный для войны и власти. В каждом изгибе фигуры, в каждой черточке лица – тысяча поколений отборных предков, пробу ставить некуда…

Да черт возьми, – любой чопорный английский лорд со старушки-Земли, рядом с таким – все равно, что вислоухий, косолапый деревенский битюг, – плод халтурки пьяного зоотехника-осеменителя, – рядом с драгоценнейшим буланым ахал-такинцем… (1).

ПОРОДА… – истинное значение этого понятия мне стало ясно лишь тогда, когда я узрел загадочно преобразившегося Молчуна.

От созерцания распластанного на куске гранита тела меня отвлекли багровой вспышкой озарившие мрак у подножия камня, словно два угасающих в костре уголька, демонические глазищи-буркалы…

Меж лопаток побежала холодная, липкая струйка, от которой постыдно жгучей волной рванули, растекаясь цепной реакцией по всей коже, мурашки, вздымая дыбом каждую волосинку на теле.

Не постесняюсь сказать – впервые в жизни, мне стало, как говаривал блаженной памяти полковник Сидорчук, “до усрачки”, страшно:

…Из тумана, клубящимися очертаниями напоминая звероподобный сгусток чернильной тьмы, материализовывался воплощенный кошмар… Эта, насквозь пропитанная тьмой, тварь, вызывала неестественный, алогичный, панически пожирающий душу и остатки самообладания, страх. Страх на столь древнем, глубинном, уровне подсознания, что пошедшее в разнос тело практически полностью отказывалось подчиняться застопорившемуся разуму.

…Вновь в ночном безмолвии призрачного леса раздался исполненный муки вой-рычание. Теперь в нем отчетливо звучали жалобные, умоляющие нотки.

Заполонивший душу ужас как-то резко исчез, уступив место сжигающему стыду за пережитую пару секунд назад беспомощность. Вернувший себе контроль за телом разум, в самый последний момент, за доли секунды до конфузного опорожнения кишечника, еле успел отдать команду “отбой” предательски расслабившимся сфинктерам. Нечто подобное, говорят, испытывают жертвы инфразвуковой психотропной пушки, вызывающей полную деморализацию живой силы противника, но то – созданное людьми устройство, а здесь – чудовищное, дьявольское порождение из самых глубин преисподней.

…Тварь, вместо скопления клубящихся тьмяных вихрей, наконец обретшая более плотную, почти материальную, форму, повела себя крайне необычно. Рухнув на землю, это нечто, смахивающее теперь одновременно и на тощего, поджарого бьорха, и на громадного мастиффа, на брюхе проползло пару шагов в мою сторону. Я невольно отступил назад. В ответ донеслось жалобное скуление.

Вскочив на ноги, чудище обожгло меня совсем по-человечьи печальным взглядом, тяжко вздохнуло, и шагнуло обратно, к камню с распластанным на нем телом. Осторожно, ласково коснувшись носом безжизненно свисающей руки, оно, словно громадная псина, плюхнулось массивным крупом на пол, вызвав концентрические, подобно кругам на воде, волны в загустевшей кисее порывающего землю тумана. Задрав к мертвенно светящимся облакам свою башку, тварь вновь исторгла свой леденящий душу, жалобный вой.

Видя это скорее подобающее верному псу, чем демонической сущности, поведение, я, и вовсе потеряв опаску, тоже приблизился – меня все так же преполняла решимость во что бы то ни стало избавить Гримли от застрявшей в его ране дряни.

Когда я практически уже было сомкнул руку на этом штыре, меня остановил тонкий, никогда не слышанный, но, почему-то до боли знакомый, девичий голос:

– Папа, не надо! Не трогай это!!!

Шокированный, я оглянулся, и уткнулся носом… в зеркало…

…Передо мною стоял я сам…

Точнее, не я сам, а та худая, рослая девица с пышной гривой каштановых волос, которую я в последнее время привык видеть вместо своей привычной физиономии в отражении на гладкой воде или в полированном бронзовом зеркальце.

Ничуть не стесняясь своей практически полной наготы – лишь бедра девушки были перетянуты импровизированной набедренной повязкой из чрезвычайно застиранной, потерявшей свои былые цвета, но чистой и опрятной, тряпки, – она, бросилась к камню, мягко оттеснив от него меня, застывшего с отвисшей челюстью, ровно истукан, и, убедившись, что я не успел ничего коснуться, уже со спокойным интересом осмотрела недвижного Гримли.

– Какой красивый… – задумчиво пробормотала она.

Затем, без перехода, продолжила что-то говорить, и я не сразу осознал, что обращаются ее слова уже ко мне:

– Дело в том, пап, что эта железяка – обломок крюка мараккаша, и человек, находящийся здесь, в мире мертвых, временно, – как ты, пап, – прикоснувшись к нему, окончательно разрывает свою связь с телом. А это значит – смерть.

Говоря это, она ухватилась своими артистически длинными пальцами за выступающий штырь, резко, до хруста в глубине груди Молчуна, рванула его, и, вытянув из раны извивающийся, словно насаженная на крючок черная пиявка, обломок, с явным отвращением отбросила его в сторону.

С хриплым стоном, до того лежавшее, подобно хладному трупу на полке морга, тело Гримли выгнулось дугой, хрустя неестественно вывернутыми, как у наркомана в ломке, суставами и натянутыми, словно струны, жилами. Пальцы скрюченной руки безвольно царапали холодную поверхность камня.

Вдруг, внутри корчащегося тела что-то будто бы оборвалось, и оно, разом прекратив судороги, рухнуло обратно, чуть не свалившись на землю.

Брезгливо вытерев пальцы о край своей набедренной повязки, девушка ласково потрепала по башке внимательно наблюдавшую за всеми событиями и и беспокойно суетившуюся рядом с бьющимся в агонии хозяином, тварь:

– Ну, вот – теперь с твоим господином все будет в порядке.

В ответ из распахнувшейся пасти выскочил широкий и плоский, словно раздвоенная на конце двузубая лопата, язык, тщательно облобызавший протянутую руку, изгваздав ее в мутно-темной слизи.

Полыхнув на прощание своими огненно-алыми буркалами, зверюга медленно истаяла, превратившись в облачко черного тумана.

Я, все еще не в силах подобрать отвалившуюся челюсть, бессмысленно пялился на свое (я уже совсем было свыкся с тем, что оно уже именно мое) тело, живущее собственной жизнью, и, мало того, теперь радостно, с каким-то совершенно детским восторгом, как на очень близкого человека после долгой разлуки, внимательно смотрящее на меня самого.

– Пап, ты что, не узнаешь меня? – в глазах девушки сквозило неподдельное удивление – Это же я, Лика.

Я, тупо, не зная куда от неудобства деваться, (ну, не знаю я, кто она, эта Лика, и , тем более не знаю, когда это я стал папой, да еще и такой великовозрастной “доченьки”) опустил глаза долу.

Вдруг, мой суетно бегающий, боясь встретиться с вопросительным прищуром огромных голубых глазищ, взгляд, неожиданно задержался на странно знакомых по расплывчатым очертаниям розоватых пятнах, еле заметных на застиранной, похожей на разлохмаченную байку, ткани. Больше всего они напоминали…

…Розовых слоников…

… Ну, конечно же, – слоники!!! – перед глазами закружились картины пережитого три недели назад кошмара: тот же самый лес, тот же бредовый туман и беззащитно прижимающееся к моей груди тельце в чудной пижаме, веющее почему-то таким родным и далеким теплом, и исполненный пережитого страха и отчаянной надежды детский шепот:

– Пап, ты ведь забелешь меня отсюда, плавда? Ты ведь за мной плишел?

…и мой собственный, от волнения скрипящий, словно несмазанное тележное колесо, надтреснутый голос:

-Все, все хорошо, маленькая, я заберу тебя отсюда, не бойся…

…Но…

…Это что же получается? Выходит, та самая девочка, которую я, очнувшись от того чудовищного и такого живого кошмара, пытался потом, движимый диким чувством взятой на себя ответственности за нее, вюду найти, и есть истинная хозяйка моего нового тела? А я, значит, всего лишь временный обитатель пустовавшей оболочки?

С трудом найдя в себе силы поднять взгляд, я посмотрел ей в лицо:

– Ты…?

…Она бросилась мне на шею, обняв, как самого родного в мире человека, и громко, взахлеб, разрыдалась:

– Я , папка, я… – Идем домой…

На мое голое плечо ручьем полились горячие, до озноба обжигающие кожу, слезы.

Не знаю, почему, но на меня разом нахлынули все те чувства, которые, наверное, испытывает скрывавшийся всю жизнь от уплаты алиментов отец-раздолбай, спустя много лет, случайно встретивший на улице смутно знакомую чертами лица молодую мать с ребенком, как две капли воды похожим на него самого, и теперь, осознав всю глубину своего греха, жесточайшим образом раскаивающийся.

Сглотнув подкативший к горлу комок, я выдавил:

– Домой? Куда это?

Шмыгнув носом, она ответила:

– К нам домой, глупенький, ты что, ничего не помнишь?

Оглянувшись туда, куда указывал ее взгляд, я лишь теперь увидел как будто прорезь в ткани реальности, напоминающую слегка приоткрытую прямо в воздухе дверь, из-за которой падал в туманное болото лучик теплого света.

– И его давай заберем, здесь ведь холодно – уже командным тоном заявила моя чудесным образом обретенная дочурка, кивая на Гримли.

Взвалив на руки огромное тело, мы с превеликими трудностями – великоват все-таки Молчун для щуплой девчонки да немощного калеки (черт, как же мерзко вновь ощущать себя тем, кем я являюсь на самом деле!) мы втащили его в приветливо распахнувшийся воздух.

Я действительно попал ДОМОЙ!!! Точнее, в то место, которое я в мгновение ока ощутил своим домом.

Все, буквально все меня окружающее, просто твердило мне: это – мое. В маленькой, но уютной комнатушке было собрано все, что ассоциировалось у меня, с самого раннего детства и до самого последнего момента с домом: здесь были и вязаные бабушкой из цветных лоскутков ткани мягкие половики, на которых я просто обожал валяться в детстве, и скрипучие, работы самого Кулибина отцовы ходики, подаренные ему дедом и украденные во время одного из моих многочисленных отъездов, и мой любимый письменный стол, давно сгоревший в пожаре, и десятки других вызывающих ностальгию и щем в сердце мелочей, незаметно сопровождающих нас по жизни, отсутствие которых мы ощущаем, лишь безвозвратно потеряв их.

Опустившись без сил рядом с Гримли, которого чуть не выронил из враз ослабевших от нахлынувших чувств рук, на мягкий половик, я, плохо видя от затянувшей глаза паволоки, полной грудью втянул запах своего дома.

В нем незаметно смешивались все запахи моих прошлых жилищ: и тот неуловимый, но четко впитавшийся в память запах дома моих родителей, где я провел детство, и пряное тепло деревенской бабушкиной избушки; и сухой, пропитанный ароматом трубочного табака и старинной, красного дерева мебели запах кабинета деда-профессора; и спертый, пахнущий прелым матрацем и половой краской воздух моей холостяцкой конуры, в которой я проживал не будучи в командировках; и , наконец, никогда не присущее мне, но очень органично вписавшееся в общую картину, тихое, разлитое в воздухе тепло уютного семейного гнездышка, которого у меня никогда не было.

Лика, плюхнувшись со мной, дурацки улыбающимся, рядом, рассказывала, рассказывала, а я , словно сквозь ватные пробки ее слыша, улавливал ее слова лишь с пятого на десятое:

– Когда ты принес меня сюда, а потом исчез, я сначала испугалась – тебя очень долго не было. Я вышла через Дверь в Лес и снова заблудилась, меня нашла Бреголисса и привела домой. И сказала, чтобы пока не вырасту, никуда не выходила. Я хотела видеть тебя, а она сказала, что это невозможно. Потом она дала мне зеркальце-окно и я смогла видеть то, что видишь ты, и мне не было больше скучно. А потом я нашла твои книжки и научилась читать. А Бреголисса приходит иногда и рассказывает, как жить в Лесу. Мы иногда гуляем вместе. Тут так долго время течет…

Папа!!! Ты меня совсем не слушаешь!

Я оторвался от закружившего меня хоровода мыслей:

– Да, что ты там рассказывала про зеркальце-окно?

Она обиженно надула губки бантиком:

– А вот и не скажу! Затем, улыбнувшись, протянула мне маленькое зеркальце из полированной бронзы, из тех, какими пользуются в Млинковке женщины, протянув его мне: -Вот оно!

Едва я взял его в руки, полированная поверхность затуманилась, потемнев, в глубину его потянул отчетливый ветерок, постепенно усиливающийся. Хотя нет, это вовсе не ветер, это просто меня затягивает в бездонный, черный провал…

– Папа!!! – мягкие ладошки пытаются ухватить меня за спину, не дать провалиться внутрь этого кошмарного водоворота, но соскальзывают, хватая пустоту.

…И вот я уже падаю, кружась, на дно бездонного черного колодца, все ускоряя свое головокружительное падение…

…Удар…

…Лежу в абсолютной темноте, и , словно рыба, выброшенная на берег, пытаюсь втянуть в почему-то совсем опустевшие легкие глоток воздуха.

… Удар по лицу…

…Еще один.

– Лан Ассил!!! Очнитесь!

Чувствую, что меня, натужно сопя, волокут куда-то. Жмурюсь от яркого, слепящего глаза после абсолютной темноты, света.

Женский вскрик…

Лан Ассил!!! Вы женщина??!

Нахожу в себе силы улыбнуться :

– Миора, а вы до сих пор так и не догадались?

(1)’Буланым ахал-такинцем’ – крайне редко в чистом виде встречаемый оттенок масти лошадей. Туркменская лошадь такой масти напоминает своим экстерьером отлитую из чистого золота статую и крайне ценится среди власть имущих. Известны (и отнюдь не единичны) случаи, когда за ахал-такинских лошадей столь редкого окраса платили цену золотом, вес которого во много раз превышал вес самого животного.

***

Василий Крымов.

Третий день прошел с тех пор, как мы покинули деревню, и все еще идем по этим ‘чертовым’ Чертовым Шеломам.

Я, признаться честно, уже отчаялся увидеть в этом новом мире что-нибудь еще, кроме покрытых непролазным лесом мелких сопок да бурных ледяных ручьев, каждые две сотни шагов преграждающих путь.

Парни, облаченные в импровизированные доспехи, кроеные по моим рисункам из плотной лосиной шкуры, внимательно осматривают открывающуюся перед нами местность. По словам нашего провожатого – уже ходившего этим путем двадцать лет назад деда Удата, именно эти предгорья – самая опасная часть пути, просто кишащая различными бандами беглых рабов, валлинов и просто разбойников. Где-то впереди – быть может, в дне пути, а, может – и за следующим поворотом – находится обрыв, у подножия которого змеится Фронтирский тракт – дойная корова и причина появления в местных лесах всей лихой двуногой нечисти.

Мерное покачивание в седле убаюкивает. Сонно клюют носом посаженные в переброшенные через луку седла плетеные корзины, малютки Ани и Карилла. Иногда они просыпаются и, от нечего делать, прямо на ходу расчесывают своими ручонками густую гриву моего низкорослого ‘трофейного’ жеребчика, с самого знакомства окрещенного острым на язык дедом Удатом ‘Гхыром’ (1) за буйный нрав и строптивость. Не зная значения этого слова, я был не против, а когда узнал – было уже поздно – скотинка уже на него откликалась. Пришлось отнестись к таковой ситуации философски – в конце концов: каков конь, такое и имя.

На других двух лошадках, доставшихся нам от разгромленных степняков, ведомых в поводу Онохаркой и дедом Удатом, разместились леди Виоланта и Хлои. Знал бы кто, скольких нервов мне стоило убедить их взромоздиться на этих, как они считают, ‘грязных гулльих чудовищ’!

Шаг лесовиков легок и бесшумен – словно стайка призраков крадется через чащу. Тишину, царящую в сени вековых стволов, нарушает лишь глухой топот лошадиных копыт да ритмичный лязг шагов вновь облачившегося в свои железяки лана Варуша. Парень, как всегда, демонстрируя типично мокролясскую выносливость пополам с упертостью, слез со своего жуткого клыкастого скакуна, вполне способного, на мой взляд, нести втрое больший вес, чем хозяин в доспехе, и шумно топает с ним рядом. Родительская забота юного мокроляссца к своему боевому товарищу, мол, ‘вдруг брань, а мой камаль устамши’ вызывает снисходительную улыбку пополам с уважением, на что тот обижено дуется.

Постепенно, по мере нашего медленного спуска с высокогорного плато, где разместились густые леса Чертовых Шеломов, окружающая природа неуловимо начинает меняться. Становится заметно теплее. Огромные, в пять обхватов стволы чего-то, здорово смахивающего на земной дуб, сменяют стройные, звенящие в невообразимой дали хвойными кронами, кедры, быстро уступившие место жиденьким, в сравнении с покинутыми нами дебрями, рощицам вполне земного вида деревьев, шелестящих широкими резными листьями.

Наконец, на третий день пути, под ногами разверзлась пропасть – мы добрались до края плато, которым обрывается восточный край Драконьего Хребта.

Чертовы Шеломы закончились. Внизу, в паре сотен метров под нами, на несколько поприщ к востоку, торчат жалкие остатки былой растительной роскоши. Там и сям вдоль берегов обильно сбегающих с отвесных скал ручейков, бегущих к виднеющимся вдали болотам, разбросаны густые заросли ивняка. На местах, где посуше – торчат чахлые рощицы все тех же ‘кленов’ да ‘туй’. Вдали, у горизонта, ручьи теряются в знойном мареве болотных испарений, и после, насколько хватает глаз, расстилается голая, безлесная равнина покрытых ряской зловонных болот, поросших лишь камышом да осотом.

Одуорская дельта…

…Где-то здесь, совсем недалеко, лишь чуть за изгибом горизонта, скрыта навеки от глаз когда-то цветущая, а ныне вымершая от страшного морового поветрия вотчина моих людей – Блотина.

Спешившись, я стянул опостылевший шлем и склонил голову в минуте молчания.

Рядом, рухнув на колени у края обрыва, не в силах сдерживать ручьем текущие из глаз слезы, застыли в сыновнем поклоне потерянной Родине мои горе-дружинники – никогда не видевшие земли предков, выросшие в лесу мальчишки. Плечи многих из них сотрясали рыдания.

Нет, все-таки смена тела здорово повлияла на мою психику – я никак не могу научить себя вновь сохранять душевное равновесие. Сглотнув комок, подступивший к горлу, я объявил привал, разослав в стороны, вдоль края обрыва, тройки разведчиков в поисках безопасного спуска.

Лишь к вечеру нам удалось найти более-менее подходящий спуск вниз – высохшее русло горной речушки, тысячелетия тому выгрызшей в мягком туфе гулкое, пологое ущелье с отвесными стенами.

Заночевали уже на равнине.

Как на грех, спустились мы в самом узком месте сухого перешейка, в опасной близости от болота.

Эта ночь всем запомнится на всю жизнь: еще за светло наползающий временами с востока зловонный, душный ветерок, несущий густой смрад гниющих растительных останков и сырости, настроил нас на мрачноватый лад. С наступлением темноты, оттуда же приползли осклизлые клубы густого, липкого, молочно-непроницаемого тумана, с трудом разгоняемые отблеском костра, приобретшего кроваво-оранжевый оттенок.

… В загустевшем, словно суп, воздухе, стоит тяжелый гул зависших над нами туч мошкары, жаждущей крови глупцов, столь неосторожно посмевших посягнуть на их владения.

Гнус набивается всюду: в глаза, в нос, в раскрытый, чтобы сказать слово, рот. Густой, едкий дым, густо валящий от брошенных в костры охапок влажной травы, мало помогает. Единственное средство избавления – тщательно закутать все оголенные участки тела плотной одеждой или шкурой, и прикрыть лицо тканью.

Ужинать, понятное дело, никто не стал – кому охота хлебать варево, наполовину состоящее из нападавших в котел мошек?

(1)Гхыр (блотское ругательство) – пренебрежительное название самца болотной кикиморы.

***

Утром первые лучи солнца разогнали туман, а вместе с ним и всю ночь досаждавшие настырные облака гнуса.

Всего пару часов спустя, наши стоптанные чуни уже выбивали фонтанчики пыли в древних колеях старого караванного пути, идущего в обход гор Драконьего Хребта и называемого Фронтирским Трактом.

Несмотря на то, что все пока идет очень гладко, и уже заметно повеселевшие ребята, предвкушая первую в своей жизни встречу с цивилизацией, все громче переговариваются между собой, у меня настроение крайне премерзкое.

С самого утра не могу найти себе места. Раздражает буквально все: и непонятно с чего опостылевшие лица спутников, и кислый, не вполне лошадиный, как мне теперь почему-то кажется, запах Гхыра, и давящий все сильнее и сильнее на плечи, еще совсем недавно такой неощутимый, вес собственноручно слаженного доспеха. Благо, я уже достаточно научился владеть мимикой своего нового лица, чтобы не выказывать, как пару недель назад, на нем все вертящиеся в моей голове мысли – нечего пугать ребят беспричинно мрачной харей.

Копящееся после бессонной ночи раздражение тупо давило изнутри, требуя выхода. Я уже совсем готов был сорваться и наорать хоть на кого-нибудь за малейшую провинность, когда меня вдруг отвлек выплывший из-за резкого изгиба дороги, ободранный фургон, загородивший путь. В памяти отчего-то тут же всплыла та давешняя перевернутая повозка, в которой я, кажется, уже вечность назад, обнаружил перепуганных ребятишек…

Открывшаяся при приближении картина полностью оправдала мой утренний приказ надеть в дорогу брони.

У обочины, охраняемые парой вооруженных пиками горбоносых бородачей, ярко выраженного ‘кавказского типа’, стояли трое мужчин и две женщины, судя по одежде – крестьяне.

С выражением полнейшей безнадеги и тупой покорности на лицах, они наблюдали за разграблением своих пожитков.

Еще трое “абреков”, в таких же проклепанных медными пластинами кожаных безрукавках, как и у первых двух, деловито шерстили вываленную из воза хозяйничающими внутри подельниками, рухлядь.

Внезапное приближение нашего отряда подняло страшный переполох среди грабителей. Не зная, за что хвататься, они суетливо заметались, расхватывая свое всюду разбросанное оружие. Лишь один из них, по всей видимости, старший, сохранил присутствие духа – он оглушительно свистнул, привлекая внимание остальных. После чего, сочтя свою задачу завершенной, он, сжимая рукоять тяжелого кистеня, и, тщательно изображая на роже вальяжную ухмылку, стал поджидать времени, когда остальные горе-вояки смогут представить собой хоть какую-либо угрозу в боевом плане.

В пяти шагах от этого мужика с кистенем я остановил Гхыра. Не желая рисковать сидящими в чересседельных корзинах девочками, я, спешившись, приблизился к нему на безопасное расстояние.

Типично бандитская рожа того, ранее выжидающе-озабоченная, расползлась в довольной ухмылке. За спиной что-то неразборчиво – злобно прошипел Хлои (как оказалось в последствии, спешившись перед вооруженным противником, я невольно сделал жест подчинения и признания силы оппонента).

Что меня удивило, так это то, что все разбойники были явно не молоды: в их кучерявых бородах, тщательно подвитых и смазанных каким-то жиром, а так же в густых гривах волос, выбивающихся из-под плетеных из кожаных ремешков шапочек а-ля шлемофон, густо проступала седина.

С видом полностью владеющего ситуацией человека, бородач что-то лающе спросил по-имперски. Он явно пытался тянуть время.

Из придорожных зарослей, оповещенные тем самым свистом, выскочили еще восьмеро разбойников.

Препоследний из бегущих, еще совсем безусый паренек, торопливо затягивал на бегу веревку гашника, а за ним мрачно топал здоровенный детина с окровавленным ножом в лапе…

Отметив появление новой опасности, я мельком их оглядел.

…Вот эти уже были молодыми…

В один миг все стало понятно: пока старики занимались ‘промыслом’, молодежь тешила свою похоть с имевшей несчастье оказаться для этого достаточно приглядной, крестьянкой из числа ехавших в фургоне.

Копившаяся с самого утра злость кровавой пеленой застила мне зрение. Уже не осознавая, что делаю, я медленно опустил скрещенные руки на рукояти заткнутых за пояс мечей.

Прочтя в моих глазах приговор, главарь банды схватился за кистень. Приближение подмоги, выравнивающей силы, смещало перевес в людях не в нашу пользу. Ситуация стала критической.

Пики захвативших фургон ‘абреков’ зловеще покачнулись вперед.

Позади, за моими плечами, – тоже слышался шелест – ребята изготавливались к первому в своей жизни, не ‘учебному’, бою.

***

… Замах кистеня, должный было раскроить мне череп, прервался в самой высокой своей точке – лезвия молниеносно выхваченных кривых клинков, по-самурайски заткнутых по бокам за широкий кушак, словно огромные бранши бритвенно-острых ножниц, снесли и высоко поднятую в замахе руку, сжимавшую кистень, и франтски завитую голову с раззявленным в немом крике ртом.

…В лицо хлестнула тугая струя пенящейся крови…

…Глухо шлепнулся на землю кистень, вместе со сжимающей его рукоять волосатой рукой…

…Ударом ноги опрокинув фонтанирующее алыми брызгами тело на направленные в меня пики, я врубился следом, весь отдавшись безумной ярости.

Время словно стало…

Звуки неощутимо сдвинулись в другой диапазон…

Адская, двукрылая мельница, в которую превратились мои руки, хоть это было уже физически невозможно, все набирала и набирала обороты – двурукий мечник внутри проломленного строя малоопытных, легко бронированных пикинеров – все равно, что хорек, зверствующий в сонном курятнике.

Еще несколько раз меня обдавало кровавыми брызгами, пару раз в меня ощутимо попали, но тело практически не ощущало сыплющиеся градом тупые удары – доспех пока не подводил.

Озверев от крови и бешенства, я прорубался к тому, подоспевшему последним, типу, в руках которого я заметил окровавленный нож…

…- Барр-ра!!! – В оставленную в рядах противника просеку, тупым клином вломились мои ребятки, как снопы укладывая врагов своими бердышами…

…Низкий, вымораживающий кровь в жилах, рев атакующего камаля рванул по ушам. Этот загробный вопль заставил всех – и атакующих, и обороняющихся – на миг, содрогнувшись от подсознательного, животного страха, замереть.

…Следом за этим ревом раздался громкий лязг – врубившись во фланг дезориентированного и почти опрокинутого нашей атакой строя бородачей, в бой вступил лан Варуш верхом на своем верном Хропле.

Секунду спустя все было кончено.

Кото-то из моих вояк, едва спало напряжение боя, мучительно блевал, не вынеся вида такого количества густо наваленных трупов, но в основном ребята держались геройски.

Еле сдерживая предательскую дрожь в ослабевшем после приступа боевой ярости теле, я подошел к стоящим у обочины безучастными столбиками жертвам разбоя:

– Собирайте свои вещи, и можете ехать дальше.

Отвернувшись от упавших мне в ноги со слезами благодарности, крестьян, я обернулся к своей дружине.

– Десять…, двенадцать…, пятнадцать… – у меня словно камень с души свалился:

– Слава богу, все целы…

Вездесущий Удат уже споро командовал увязыванием узлов на троих, уцелевших в схватке, пленниках.

***

Допросом я уже не занимался – то ли от перенапряжения, то ли меня все-таки зацепило в пылу свалки, но чувствовал я себя крайне неважно.

Особенно беспокоила меня тупая, сильная боль внизу живота – был бы я все еще мужиком – так как будто кто-то со всего маху ногой в пах ударил.

В ушах звенело. Картинка, которую я видел перед собой, постоянно ‘плыла’.

В итоге, уже будучи не в силах терпеть эту нарастающую рывками боль, я прикорнул, скорчившись на земле в тени фургона.

Безучастно прислонившись спиной к колесу, сквозь ватные пробки в ушах я следил за допросом пленных, синхронно переводимым мне с общеимперского ланом Варушем. Как оказалось, мы уничтожили вовсе не банду разбойников, а самый, что ни на есть, законный пост сбора податей.

Самым главным, (и самым настораживающим, впрочем, тоже) оказался тот факт, что, обслуживаемая отрядом стражников местного помещика, владеющего этими землями от имени знатного харисея Бен Баруха, эта застава – всего лишь одна из многих, заполонивших все ответвления кримлийских дорог. А беспредел, творимый стражниками с позволения их помещика, заочно уже глубоко мною ненавидимого, оказывается, – всего лишь ‘законное взимание дорожной пошлины’. Наши же действия теперь котируются как ‘истинно разбой’, за который нам светит не что иное, как виселица.

Из зарослей ивняка, откуда перед боем к оборонявшимся выскочила подмога, медленно выбрел старик-крестьянин, осторожно неся на руках истерзанное тело опозоренной и хладнокровно зарезанной зарвавшимися ублюдками дочери. Его лицо было судорожно перекошено от горя, из закушенной губы по бороде текла струйка крови, но он, казалось вовсе не замечал ничего.

Бережно положив покойную к моим ногам, он выпрямившись, тоскливо посмотрел мне в лицо. На меня глянули пустые, бессмысленные глаза в один миг потерявшего все, ради чего стоило жить, человека.

Хором взвыли, заголосили, бабы.

Прежде, чем кто-либо успел их остановить, они бросились на связанных пленников, пытаясь выцарапать тем глаза. С большим трудом обезумевших от горя женщин оттащили в сторону.

Обернувшись на тихие всхлипы, я увидел незаметно подошедшую леди Миору. Отняв от лица мокрый платок, она тихо прошептала:

– Как они могли? Да что же это… Какая дорожная пошлина? Мы ведь все – граждане одной империи…

Надтреснутый, сухой голос крестьянина заставил ее вздрогнуть:

– Нет больше Империи… Они – его ненавидящий взгляд прошелся по исцарапанным, серым от страха лицам пленников – Сказали, что империя развалилась, и что Кримлия теперь – отдельное княжество, а халдейский сейм, управляющий этим княжеством, приказал взимать за проезд пошлину.

Он сорвался на шепот:

– И пошлина эта – ровно все, что у нас есть, а потом – и мы сами…

Его слова прервали громкие рыдания несдержавшеся девушки.

Я мягко тронул ее за плечо:

– Нам необходимо двигаться дальше: если это – действительно таможенный пост, то в любой момент к ним – я кивнул на трясущуюся в ожидании своей участи троицу – может прийти смена.

Она согласно кивнула.

– В дорогу!

Чистившие оружие, свое и трофейное, парни мгновенно вскочили и построились. Первая одержанная победа их просто окрыляла – бесхитростные лица просто лучились счастьем. На многих их них я заметил снятые в убитых врагов пояса с тесаками и отдельные, тщательно подобранные под себя, детали трофейных доспехов, сам себе усмехнулся.

Вспомнились сказанные перед выступлением в путь собственные слова:

– Добычи вам я не обещаю, но приключений у нас, думаю, будет достаточно…

Да уж…

И приключения, которых лучше бы не было, и первая добыча, которая, судя по всему, нам вовсе не помешает – жизнь становится все менее предсказуемой…

Сборы заняли не больше четверти минуты – я неплохо натаскал своих подчиненных. Корзины, в которых в пути сидят Ани и Карилла, перевьючили на лошадку Хлои, собранное оружие и доспех, пусть и плохонький – на Хропля. Подошедший ко мне дед Удат, самовольно взявший на себя при нашем взводе роль сержанта, многозначительно положив руку на рукоять внушительного тесака (надо же, и когда только успел вооружиться?) вопросительно скосил взгляд в сторону пленных.

Я отрицательно покачал головой. Подойдя к застывшему на коленях над трупом дочери отцу, я тронул его за плечо. Когда он обернулся, я вложил в его руку нож:

-Я знаю, что месть не вернет тебе потерю, но…

Ободряюще улыбнувшись ему, и, вскочив на пляшущую в нетерпении лошадь, я продолжил:

– Твою дочь уже не вернуть, и у тебя есть законное право на месть.

Эти люди – в твоей власти – я отдаю их тебе.

И уже про себя:

– Надеюсь, ты сделаешь правильный выбор…

Он поднял на меня благодарный взгляд:

– Я не знаю, кто ты, незнакомец – валлин с Чертовых Шеломов или ниспосланный богами герой – воитель, но да хранят тебя и твоих спутников боги…

И, уже мне в спину:

– Если вам не удастся прорваться сквозь дорожные заслоны, то в двух днях пути назад по Тракту, стоит имперская фортеция Зеелгур – тамошний начальник, – воистину благородный лагат – лан Хирамону, будет рад каждому новому мечу. Прощайте!!!

Когда я, пришпорив Гхыра и нагнав уходящий отряд, обернулся, он, разрезав веревки на ногах пленных, заталкивал их внутрь своего фургона. Боевой нож – орудие убийства, воткнутый в землю, так и остался на дороге.

Улыбка тронула мое лицо – хорошие люди живут в этом мире, и вера у них правильная, жизнеутверждающая, – за благополучие таких людей стоит побороться!

До самого вечера, мы форсированным маршем продвигались вперед, резонно желая оставить между собой и вырезанным отрядом стражников как можно большее расстояние.

Больше никаких препон на пути нам не попадалось – Фронтирский Тракт, одна из наиболее оживленных магистралей в этой части империи, словно вымер.

Стараясь не выдавать свое плохое самочувствие, я лихо гарцевал во главе отряда, изредка незаметно скрежеща зубами, когда боли внизу живота становились уж вовсе нестерпимыми. На вечернем привале, я, просто рухнув со спины коня, едва нашел в себе силы вяло пожевать кусок солонины и забылся муторным сном.

Ночью я проснулся от ощущения чего-то липкого, стекающего по ногам.

…У меня пошли месячные…

***

Доведенный до отчаяния, фермер, весь скот и запасы которого пошли на прокорм ‘пограничной заставы’, а старшую дочь накануне изнасиловал пьяный офицер, от горя и унижения уж было собрался лезть в петлю, когда встретил случайно на дороге вооруженный отряд. Это были кмети-блотяне, возглавляемые неким воином из неведомых краев, у коего, однако, висела на шее гривна рурихма-владетеля, а в оруженосцах числился самый что ни на есть чистокровный мокролясский лан. Рурихм с дружиной сопровождал четверых знатных превориек из Фронтиры.

Не раздумывая ни минуты, крестьянин, которому своя рубашка была гораздо ближе, чем политические изыски далеких беербальских харисеев, мгновенно осознал способ отомстить своим обидчикам – застигнутые взбешенными кметями врасплох, харисейские стражники не смогли оказать ни малейшего сопротивления.

– Лан Доктор! Лан Доктор!…

Сухонький, седовласый старик, тихо медитировавший в углу, на сплетенной заботливыми руками из грязной соломы, служившей в этом сыром, полуподземном бараке-пещере единственной подстилкой, циновке, слегка вздрогнул.

Прервав свое занятие, он обернулся. В среде таких же, как он, без вины заточенных узников, старик по праву заслужил непререкаемый авторитет и исполненное уважения прозвище: Лан Доктор.

Подслеповато щурясь (у него, сидящего четвертый месяц взаперти при постоянном недоедании, стремительно развивалась куриная слепота из-за сильного авитаминоза) он спросил тихим, но все еще очень внятным голосом:

– Что случилось, дитя?

Шмыгнув носом, тощий, чумазый мальчонка лет шести утерся рукавом короткой рубахи-распашонки, еле прикрывающей вздувшееся от голода пузико:

– Мамка рожает, Лан Доктор.

– Рожает? Ну что же – веди. – С натугой подняв свое, уже практически невесомое от постоянного недоедания, тело на ноги, старик отечески властным мановением руки усадил рванувшегося было помочь ему подняться изможденного юношу, одним безмолвным жестом приказав тому усесться обратно.

Получив приказ от господина оставаться на месте, парень, в облике которого сквозь следы частых жестоких побоев явно проступали черты расы гуллей, бессильно сполз по стене вниз, упав на хозяйскую циновку. Похоже, этот рывок окончательно лишил его сил.

Пошатываясь, словно слабый огонек свечи на ветру, Лан Доктор тем временем медленно брел в темноту, следом за своим маленьким провожатым, с трудом ориентируясь на чуть белеющую впереди рубашонку.

Шлепая босыми ногами по глинобитному полу пещеры, когда-то служившей зимним хлевом для овец, а теперь превращенной в барак для пленников, пацаненок, в тусклом свете еле теплящегося под потолком пещеры масляного светильника напоминавший скорее очумевшего, извалянного в мякине овинника, чем человеческое дитя, умело лавировал между сбившимися, в поисках тепла, в кучки, узников.

Сверкая на ходу в дрожащих отсветах редких каганцов тощими, исколотыми об острые соломенные остяки подстилки голыми ягодицами, парнишка уверено тянул с трудом поспевающего за ним доктора в дальний угол пещеры. Там стараниями старика-доктора, чей авторитет был среди узников непререкаем, была устроена своеобразная теплушка для детей, больных и беременных женщин.

Отодвинув самодельный полог, образованный все теми же плетеными из соломы циновками, старик шагнул внутрь. Ему в лицо пахнуло влажным и вонючим, словно из давно не проветриваемого хлева, теплом и затхлостью.

Овечий навоз, по совету доктора с наступлением холодов стянутый в глухой отросток основного грота со всей пещеры, под толстым слоем соломенной трухи теперь потихоньку перегнивал, выделяя массу тепла, которого вполне хватало для согревания до более-менее приемлемой температуры в этом маленьком пещерном отнорке.

Вдоль стены, сгрудившись в тесную кучку и зарывшись в солому, дабы было теплее, сидели дети.

Плотная стайка нахохлившихся, словно воробьи в морозный день, ребятишек, на миг разомкнулась, впустив в круг вновь прибывшего, и обратно сомкнулась.

Уже слегка свыкшийся с плохой освещенностью взгляд старика успел заметить, как покрывшегося от холода мурашками товарища старательно отогревают с трех сторон сразу несколько детей, щедро делясь с ним своим теплом. Еще кто-то, отбежав в сторонку, сгребает охапку мякины, и, тщательно присыпав всю кучу-малу, мостится обратно, на свое место.

В углу грота – импровизированное ‘родильное отделение’ – на груде наваленных в кучу тряпок, мокрых от пота и отошедших вод, надрывно, со всхлипами сипит роженица.

Сил кричать у нее уже нет. Вокруг хлопочут ее товарки, сами больше похожие на иссохшие тени, чем на женщин.

Нарождение новой жизни и смерть тесно сплелись здесь между сбой в противоестественном экстазе посреди темноты, грязи и вони подземной овчарни.

В воздухе, смешиваясь с кислым запахом гниющей подстилки, фекалий, коптящего чада масляного каганца и вони давно немытых тел, отчетливо давящим диссонансом вклинивается запах приближающейся смерти.

Среди присутствующих только старик-доктор, да матриарх пещеры – колченогая бабка Прысля – древняя развалина, неким чудом оказавшаяся наиболее приспособленной к лишениям, выпавшим на их долю, как люди, причастные к Миру Духов, могли слышать это. Вместо гула весеннего леса – дара Бреголиссы, знаменующего появление новой жизни – леденящее дыхание смерти и шуршащий шелест шагов мараккашей по соломенной трухе…

Понимающе переглянувшись со старухой, Доктор, осенив себя Святым Кругом, тяжело вздохнул, и, вопреки всему, все еще надеясь на чудо, склонился над родильным ложем.

Женщины, столпившиеся вокруг, смотрели за их действиями с нескрываемым благоговением. В их глазах сияла твердая вера в то, что если за дело взялся Доктор, – все будет хорошо.

Чуда не произошло. Оно и не могло произойти, не смотря на то, что роды принимал прославленный на всю Империю врач – профессор медицины и почетный член академии наук при Преворийском Университете. Попавший в это злосчастное место по высосанному из пальца безвестным начальником таможенного поста подозрению в шпионаже в пользу гуллей, Доктор, не мог помочь ничем.

Ребенок родился мертвым, убив своим появлением на свет и мать.

Спустя три часа, двое мужчин, еще сохранившие в себе частицу сил, бережно выволокли к забранному толстой дубовой калиткой выходу из пещеры тело умершей. Следом за ними осторожно ступал и незадавшийся акушер, неся в руках маленький безмолвный сверток.

Подняв с пола специально предназначенный для этого обрубок дерева, один из носильщиков несколько раз громко стукнул в окованную сырым железом перекладину, ожидая обычного в таком случае взрыва ругани за дверью.

Никакой реакции…

Он постучал еще, и на этот раз громче. И опять – в ответ одна тишина.

Вдруг, за дверью раздался шум. Он рос и ширился, накатываясь, в нем слышались захлебывающиеся крики, звон металла и звуки тупых ударов обо что-то мягкое.

За дверью темницы явно шел бой.

Затем все стихло.

Послышался судорожный, торопливый скрежет ключа в замке.

Сидельцы дружно попятились от калитки:

– Гулли пришли… – обреченно пробормотал один из них.

– Слышите, вы! – Гулли пришли! – с надрывом заорал он вглубь пещеры.

В ответ на его слова лежащие и сидящие вповалку люди зашевелились, поднимая головы и оборачиваясь к кричащему. По сбившейся, словно овцы, в растерянную кучку толпе, ледяным ветерком пролетел шепоток:

– Ну, вот, – теперь точно конец…

Запоздало заголосили бабы.

***

Из мемуаров Лимнуара Ле Кьемно, почетного ректора Преворийского Императорского Университета Естественных Наук.

Обстоятельства нашего знакомства с Леди Ассиль были крайне удивительными: если бы кто-нибудь тогда сказал бы мне, что рослый воин в странного вида доспехах, шутя вырезавший практически в одиночку десятерых стражников, охранявших вход в наше узилище, а затем ударом ноги сорвавший с петель окованную железом калитку ворот окажется женщиной, я бы рассмеялся ему в лицо…

…В тот памятный день, когда жалобно скрипнувшая на вырываемых ‘с мясом’ из дверного косяка петлях, дверь темницы с грохотом рухнула внутрь пещеры, едва не зашибив насмерть неосторожно стоявшего рядом вашего покорного слугу, пред нашими изумленными взорами предстал воистину Ангел Мщения.

С ног до головы забрызганный кровью наших мучителей, он стоял, тяжело дыша, на пороге пещеры, а из-за его спины струились уже по-зимнему красноватые лучи заходящего солнца. С ним рядом, прижимая к груди погнутую связку ключей, и трясясь, словно заячий хвост, разевал безмолвно рот, подобно задыхающейся рыбе, Кру Пацех – толстый добряк-фермер, истинный хозяин пещеры и хутора, превращенного стражниками-халдеями в опорный пункт разбойного промысла, в канун войны благословленного беербальскими харисеями.

Тем временем в пещеру стали набиваться кмети – как оказалось впоследствии – совсем еще молодые парни, последовавшие следом за вломившимся сюда грозным рурихмом.

Едва их глаза приобретали возможность видеть в полумраке, как они застывали, пораженные открывшейся картиной.

Один из них, самый молодой, в криво сидящей, явно с чужого плеча, чешуйчатой броне храмового стражника, в бешенстве прошипел по-мокролясски :

– Как скотину… В хлеву… Убью гадов!!!! – и рванулся обратно к выходу.

Когда он протискивался мимо сгрудившихся у входа товарищей, последний, шедший замыкающим, – массивный, – поперек себя шире, – воин, судя по дорогим доспехам, тоже рурихм или благородный лан, ухватил его, словно кутенка, за шиворот:

– Остынь, Онохарко!

Парень, хрипя свозь слезы что-то нечленораздельное, пытался вырваться.

Как только глаза привыкли к царящей под сводами узилища темноте, рослый Рурихм в чудовищно дорогом плаще из бьорховой шкуры, ворвавшийся первым, одновременно взмахнул обоими своими хищно изогнутыми тонкими клинками, покрытыми парящейся кровью, одним неуловимым движением стряхнув ее с полированных лезвий.

Опустив, не глядя, свои мечи в заткнутые по оригайскому обычаю, за пояс, ножны, он снял с себя шлем, открыв нашим взорам нежный, невинно-юношеский облик, чудовищно диссонировавший с густо залитой кровью врагов сталью доспеха.

Теперь казалось совершенно невозможным то, что только что спокойно и без видимого труда проделал этот юноша.

Но со второго взгляда, внимательному наблюдателю четко становилось ясно, что при всей своей кажущейся молодости и, прямо-таки написанной на лице неопытности, неведомый воин далеко не так прост: особенно поражали холодные, колючие глаза убеленного сединами волка-одиночки на детски-невинном, и, скорее, приставшем юной деве, а не воину, лице.

Обведя тяжелым, немигающим взором всю пещеру, рурихм отрывисто бросил:

– Вы свободны. Мои люди дадут вам одежду и пищу… После чего резко повернулся на каблуках, отчего полы его плаща взвились, крыльями летучей мыши обвив его фигуру, и стремительно покинул помещение.

Ночь и почти весь следующий день мы провели все на той же на ферме, отъедаясь и смывая с себя глубоко въевшийся запах страха, смерти и испражнений. Все теплые вещи, снятые с убитых халдеев, равномерно распределили между бывшими узниками, но люди, намерзшиеся в сырой пещере на весь остаток своей жизни, все равно мерзли и кашляли.

Наутро меня вызвали к лану Ассилу – так звали нашего нежданного спасителя.

Когда меня, все еще слабого и не способного держаться на ногах самостоятельно, аккуратно ввели в комнату, он сидел на широкой лавке, перебирая бумаги Пепе Цхотля – начальника охранявших нас стражников.

Поначалу я не признал вчерашнего грозного воителя в стройном, долговязом парне, сочтя его одним из его оруженосцев. Но увидев в углу его странные, невиданные мною доселе нигде, доспехи, аккуратной горкой сложенные на широкой тумбе, покрытой бесценной шкурой бьорха, я понял – этот парень – и есть Лан Ассил. Сам же лан, освобожденный от железа и толстого набивного поддоспешника, казался совсем молодым юношей, почти отроком, которому, если бы не чрезвычайно высокий рост, никто не дал бы более, чем тринадцать лет от роду.

Судя по покрасневшим, с прожилками сосудов, глазам, явно не спавший всю ночь, молодой воин живо вскочил на ноги, едва увидев нас. Уважительно склоня голову, он приветствовал меня, как старшего:

– Мне сообщили, что вы, Уважаемый, разумеете халдейское письмо?

– Да ваша милость, для выполнения своих обязанностей в Преворийском Университете, мне довелось выучить и халдейский, удивленно пробормотал я, крайне пораженный осведомленностью и напором этого юноши.

– Что ж, отлично! Он довольно потер руки. – Мне крайне необходимо знать, о чем этот изверг переписывался со своим начальством. Присаживайтесь, Лан Доктор, прошу вас – он придвинул мне невесть откуда появившийся грубо сколоченный стул со спинкой – сбитню горячего не желаете? Не дожидаясь моего ответа, он кивнул разбойничьего вида старику, незаметным призраком маячившему у входа, тот так же молча кивнул и испарился, буквально через мгновение возникнув вновь, но уже с двумя огромными дымящимися кружками какого-то очень приятно пахнущего пряностями и ягодами варева.

Пол часа спустя, по мере разбирания писем, его настроение все помрачалось:

– Итак, вы утверждаете, что по всему Мокролясскому тракту установлены дозоры и пикеты, отлавливающие беженцев из Фронтиры?

– Да, Ваша Милость, из данных писем это следует совершенно точно, кроме того, все задержанные направляются в такие же точно лагеря, как тот, который вы вчера почтили своим присутствием…

Проклятье!!! Я так и думал! Кулак Лана Ассила с грохотом обрушился на столешницу, заставив давно опустевшие кружки заметно подпрыгнуть. Совладав со своей яростью, он вытащил из сумы, лежавшей тут же, на столе, пергаментный свиток, оказавшийся грубой картой с массой пометок и надписей по-халдейски:

– Это те самые лагеря?

Я взглянул на карту:

-Да, тут написаны названия хуторов и количество содержащихся пленных – вот этот кружок – здесь мы с вами.

– Что ж, – с грохотом встав из-за стола, он зловеще сверкнул глазами: – Значит, концлагеря организовываете, господа халдеи? – Ну, мы это еще посмотрим…

– Лан Доктор, – без перехода он повернулся ко мне – вам, как человеку благородному, я поручаю организовать к вечеру караван – здесь оставаться никак нельзя – вот-вот снова нагрянут харисеи.

– Вы, и ваши люди, в каких богов веруете?

-Но, ваша милость, – смущенный столь неожиданным вопросом, промямлил я, – большинство освобождённых вами людей – фронтирские крестьяне, а они, как и ваши кмети, все сплошь староверы, чтущие Даждьмати-Землю.

– Отлично! – сей же час же мы посвятим всех желающих мужчин в кмети и отдадим им захваченное у стражников при штурме фермы оружие. Одного из своих ребят я оставлю при вас сержантом – пусть в пути поднатаскает их хотя бы держать копья в руках. Здешний хозяин вам во всем поможет – он, похоже, человек хороший, даром, что наполовину халдей: именно он, встретив нас на тракте, рассказал о том, что здесь творится и привел нас сюда. Он же обязуется вас провести к ближайшему имперскому форту.

Толстяк Кру Пацех во главе своего немаленького, все время, по халдейскому обычаю, горестно вздыхающего и причитающего, семейства, неустанно суетился вокруг больных, всячески пытаясь облегчить их положение – ему было хуже всех – будучи сам этническим халдеем, он страшно переживал тот позор, что навлекли на его народ действия подстрекаемых харисейскими ортодоксами нелюдей в человечьем обличье.

Лежачих больных разместили на трех фургонах, конфискованных когда-то у беженцев – благо, бравые стражи границ независимой Кримлии еще не успели забить на мясо запрягавшихся в них волов.

Кру Пацех, путь назад которому теперь был заказан, разместив на фургонах больных и детей, теперь, деловито покрикивая, гонял своих домочадцев, пакующих небогатые остатки скарба.

За хлопотами сборов никто почти и не заметил, как и куда ушли их благодетели.

Дружина кметей, возглавляемая своим рурихмом, покинула разоренную ферму к полудню, на прощание дав указания остающимся как можно быстрее собираться и выдвигаться в сторону форта Зеелгур – последнего оплота имперских порядков во взбунтовавшейся провинции.

…Глядя им во след пустыми, исклеванными вороньем, глазницами, в ветвях старого дуба покачивались, скрипя веревками, трупы харисейских стражников…

***

Сказать, что его высокоблагородие Мирчек Такеши Хирамону был заинтригован – не сказать ничего. Старик легат слышал уже второе упоминание о странном, если не сказать, мистическом, отряде невесть откуда взявшихся блотян, чуть ли не из могил восставших и активно действующих в кримлийских тылах. Как опытный стратег и неплохой политик, наместник был очень озабочен столь неожиданными вестями.

На сей раз новые сведения принес пришедший со стороны Кримлии караван изможденных людей, утверждающих, что они тоже были спасены отрядом того самого таинственного рурихма.

За прошедшие три дня история этого рурихма-блотянина, разгромившего прикордонную заставу халдеев, вступившись за безвестных крестьян, уже успела обрасти вкрай живописными подробностями, и теперь скорее смахивала на легенду о деяниях Вайтеха Славного, чем на достоверные сведения о возможном враге или союзнике.

Как раз единственное, что его высокоблагородие не мог терпеть, это были именно неточные сведения – неизвестность всегда просто бесила прямого, как древко копья, служаку. Допрос с пристрастием плененных халдеев, привезенных ошалелым от всего происшедшего крестьянином в телеге, ничего не дал – что возьмешь с тупых наемников?

Неожиданно легату повезло: наконец ему довелось услышать всю историю из первых рук, да еще и из абсолютно достоверного источника.

В пришедшем караване оказался личный знакомец легата: в прошлом один из лучших в Превории хирургов, и, кроме значительных успехов в медицине, еще и ведущий в Империи специалист по примитивным культурам – Лимнуар Ле Кьемно.

Одна история мытарств самого магистра тянула на отдельную эпическую балладу, за право описать которую удавился бы любой бард, но, в купе с поведанной со слов одного из слуг Ле Грымма историей самого барона, приобретала все задатки неисчерпаемого источника целого сонма легенд, былин и саг на ближайшие лет четыреста.

Возвращавшийся из пятилетней этнографической экспедиции, организованной Преворийским Университетом для изучения быта и обычаев конгломерата степных племен, именуемых гуллями, обоз, сопровождаемый небольшим отрядом охраны, у самой границы Империи подвергся нападению крупной шайки валлинов, после которого в живых уцелел лишь сам Ле Кьемно. Захваченный в плен, он сумел бежать и затеряться в степи, где был подобран кочевниками.

Благодаря своим познаниям и немалому медицинскому таланту, он быстро завоевал уважение простодушных степняков, а после того, как спас жизнь любимой жены хакана Киплыка – главы одного из крупнейших степных кланов – еще и довольно немалое состояние.

С величайшим трудом отпросившись у щедрого и гостеприимного хакана, Лимнуар Ле Кьемно стал готовиться к долгому и опасному путешествию домой – в степях с каждым днем становилось все неспокойней.

Практически перед самым отправлением, все его планы нарушило нападение на становище клана Киплык нукеров новоизбранного Каган-Башки – Хази-бея.

Вдвоем с младшим сыном Хакана Киплыка – Кароки, Ле Кьемно ускользает от преследования, но только для того, чтобы проделав труднейший путь, быть захваченным по подозрению в шпионаже уже буквально на пороге собственного дома.

Гулльская одежда и юный гулль-спутник в нетрезвых глазах халдейского мытаря-кордонника, оказались достаточно веским поводом для того, чтобы схватить и заточить подозрительного преворийца в наспех оборудованную тюрьму.

Так магистр преворийского университета превратился в простого заключенного – первого из многих десятков узников холодного подземелья, наспех переоборудованного из обычного хлева. Днем наиболее крепких пленников гоняли на каторгу – валить лес, копать рвы и ловушки на обходных тропах вдоль Тракта, устанавливать дорожные вилки и засеки – не сразу проедешь, – на самом тракте. Кримлия готовилась к нашествию гуллей, не брезгуя заодно и нажиться на горе соседа.

С приближением осени условия содержания плененных фронтирцев стали вовсе невыносимы – невиданный ажиотаж спроса на продукты, которые, в преддверии грядущей войны, вовсю припрятывались прижимистым крестьянством, повлек за собой сильное урезание и так мизерных паек заключенных. В конце концов, дошло до того, что всех рабов просто загнали, как скотину, в хлев и буквально оставили там умирать от голода и холода.

Ватага блотян, неожиданно возникшая невесть откуда, из самой гущи дебрей Чертолясья, состоящая сплошь из представителей вымершего, по всеобщему мнению, еще двадцать лет назад до ноги от чумы народа, была словно ниспослана волей благих богов, дабы даровать им волю.

Проведшие, некоторые уже более полугода, в темнице, и отчаявшиеся было увидеть когда-нибудь солнце, страдальцы были освобождены дружинниками новоявленного блотского лана – Ассила Ле Грымма.

Сам Ле Грымм – личность еще более загадочная, чем его дружина.

По гуляющим среди самих кметей слухам, лан Ассил Ле Грымм Чернолясский и вовсе являлся невесть откуда взявшимся наследником и последним представителем населявшего когда-то Фронтиру народа – рушики, что, впрочем, сам володарь как не отрицал, так и не опровергал, но от его появления в тех местах явно попахивало мистикой, если не дьявольщиной.

Объявившийся прямо из глубины непроходимой чащи в сопровождении пятерых детей из знатных фронтирских родов, этот безвестный авантюрист каким-то путем покорил сердца тамошних жителей. Узнав, что в затерявшейся среди лесов колонии блотянских беженцев нет покровителя – рурихма, он, ссылаясь на свое якобы благородное происхождение, взял их под свою опеку. Теперь, приняв присягу от жителей того края, этот человек является, по сути, единственным законным владельцем всего Чернолесья – бароном Чернолясским.

Энергичный сверх меры, он быстро сколотил довольно сильную дружину из молодых парней и теперь планомерно громит разбойные логова кримлийских стражников вдоль Фронтирского Тракта.

Больше недели после прибытия первого каравана беженцев, по Тракту каждый день прибывали ободранные, искалеченные, смертельно уставшие существа, здорово смахивающие на оживших навей. Этих несчастных вызволили из цепких лап ‘сборщиков податей’, кмети неуловимого барона.

Едва оправившийся от сильнейшего истощения, Лимнуар Ле Кьемно, собрав среди обитателей форта и окружавшего его лагеря всех, мало-мальски знакомых с медициной или знахарством, организовал, с молчаливого одобрения коменданта, в одной из башен настоящий госпиталь. Собрав в нем сильную команду лекарей и знахарок, он поставил там главной боевую бабищу со звучным, аки иерихонская труба, голосом и истинно ланскими габаритами крепко сбитого и рыхлого, не смотря на длительное недоедание, тела. Сия дородная дама являлась Посвященной жрицей Дажьмати, и, следовательно, отличной повитухой, акушеркой, и педиатром.

Сам же двужильный доктор занялся организацией жизни в палаточном лагере – приближалась поздняя осень.

Надо сказать, что вопрос санитарии в этом скоплении более, чем четырех тысяч людей стоял не просто очень остро, а чудовищно злободневно.

По одному, группами, а иногда и целыми толпами, жертвы харисейского произвола все приходили и приходили в маленькую имперскую крепость в поисках защиты. Среди пришедших многие обитатели временного полевого лагеря с ужасом узнавали своих прежних знакомцев, с которыми делили долгий путь из Фронтиры. Эти люди, считая, что имеют при себе средства, достаточные для уплаты подорожных сборов, ушли на запад, надеясь добраться до дружественного единоверного Мокролясья. Вместо этого, путешественников сначала обдирали, как липку, а затем, когда платить уже было нечем, забирали их самих в рабство ‘за неуплату дорожного сбора’.

Наслушавшись жутких рассказов, обитатели лагеря от отчаянья и безысходности стали впадать в панику – раскинувшийся более, чем на лигу, у стен крепости табор из возов и палаток гудел, словно потревоженный улей.

Приходящие несли все более и более дурные вести о сотрясающих развалившуюся Империю событиях.

Великая Преворийская Империя, словно колосс на глиняных ногах, рухнула, грозя забрать с собою и своих создателей.

В Превории – бывшей столице императоров, бешеной свистопляской кипела грызня за царский венец между сенаторскими родами. Истрепав в войне остатки своих войск, лидеры развязавших гражданскую войну партий теперь, не считаясь с разрухой, нанимали в свои армии тысячи наемников-иностранцев.

Флот – бывшая гордость преворийских императоров и опора имперской колониальной политики, оставленный без дотаций и провианта, гнил у причалов – офицеры ушли на войну, а команды – кто присоединился к своим капитанам, но большинство просто разбежались по домам. Цвет же легионов, во главе с командирами, способными железной рукой навести порядок, застрял в никому теперь не нужных колониях за морем.

Сама же метрополия, после шести или восьми переходов из рук в руки, представляла собою скорее живописные груды руин, чем столицу некогда прославленной на весь свет страны.

В отдаленных провинциях, наконец, вырвалась на волю веками копившаяся злоба и ненависть к имперцам. Коренные жители не так давно покорённых окраинных провинций, ощутив послабление жесткой хватки прежде стальных, а нынче старчески-истершихся, местами же и вовсе повыпавших, клыков Империи на своем горле, то тут, то там устраивали малочисленным здесь преворийцам кровавые погромы.

В местностях, где квартировали достаточно крупные силы в виде одного-двух легионов под командованием достаточно твердого легата, что сумел удержать своих солдат от разброда и дезертирства, имперцы с не меньшей жестокостью отвечали – кровь с обеих сторон лилась реками.

Воспользовавшись тем, что кримлийский Легион еще прошлой зимой почти в полном составе был направлен на усмирение восстания горцев в Лемцульи Горы, Кримлийский Сейм – собрание наиболее влиятельных купцов, землевладельцев и священников Кримлии – объявил независимость. Бывшую провинцию провозгласили республикой, а город Беербаль стал столицей новоявленной Халдеи.

Церковная милиция харисеев свирепствовала вовсю: по провинции, как круги по воде от брошенного камня, катились одна за одной волны зачисток и арестов. Всех, кто по тем или иным причинам оказался неугоден Сейму, ждали конфискация имущества и изгнание, если не рабство.

Комендант главной пограничной крепости – легат Хирамону, не способный в виду ожидаемого со дня на день нашествия степняков с Востока, снять с пограничных фортов Тракта ни центурии, рвал и метал – большинство его старых боевых товарищей, с которыми он простым декурионом начинал свою карьеру, уйдя на ветеранский пансион, осели именно в Кримлии. Многие из них основали там латифундии или открыли свое дело.

Именно преворийцы, бывшие Полными гражданами от рождения, и ветераны Легионов, как лица, автоматически получавшие Полное Имперское Гражданство, были первой мишенью тайной полиции новоявленной республики.

Сразу же, неделю спустя после Кримлии, обьявило свою независимость и герцогство Мокролясское . Тамошний герцог, не смотря на давление своей преворийской родни, что усиленно толкала его погреть руки на разгорающемся пожаре в метрополии, трезво рассудил, что ему лично от имперского пирога точно ничего не перепадет, и, закрыв свои границы перед потоком заполонивших дороги беженцев, занял выжидательную позицию.

Легат, на старости лет переживший крушение всего, чему служил всю свою осознанную жизнь, впервые ощутил себя потерянным, чудовищно одиноким стариком, который не знает, что делать дальше. Сильно озабоченный безопасностью своего форта и доверившихся ‘Лану Легату’ фронтирских беженцев, старый служака принимает решение стянуть в окрестности Зеелгура всех имперцев, способных держать в руках скутум и гладиус.

В виду последних сведений о ситуации в бывшей Империи, его высокоблагородие теперь больше опасался удара в спину от кримлийцев, чем гипотетического нашествия Гуллей.

Гулли же, словно вняв молитвам старого легионера, похоже, надолго застряли во Фронтире, обломав себе зубы о первый попавшийся на пути замок – некий Калле Варош – вотчину некогда опальных мокролясских баронов, не пожелавших после смерти Вайтеха Славного принести оммаж Герцогу и бежавших во Фронтиру.

Как утверждали данные последней депеши, поступившей по гелиографу с последнего в цепи застав форта на границе с Фронтирой, вот уже четвертый месяц гулли осаждали фронтирскую цитадель, оставив под стенами уже больше тысячи трупов.

В запасе у зеелгурского коменданта было еще пять-шесть декад – вот-вот должно было наступить осеннее распутье, во время которого даже наторенный Тракт становился практически непроходимым. За это время Легат должен был принять план, что делать дальше, и успеть привести его в исполнение.

Как заместитель наместника провинции, (старый наместник ушел в карательную экспедицию вместе с о Вторым Легионом) легат наконец принимает решение. Он отдает приказ по цепи гелиографов снимать все гарнизоны с блокпостов по Мокролясскому Тракту, поток беженцев по которому в последние дни практически сошел на нет.

Пять центурий дорожной стражи, что квартировали на заставах, прикрывающих путь из Фронтиры, бросив все, должны были ускоренным маршем выдвигаться в Зеелгур, оставив лишь пару-тройку наблюдателей на каждой станции связи. Все, что могло пригодиться наступающим войскам противника, должно быть разрушено или сожжено.

Наступило тяжелое, давящее затишье.

***

Неделю спустя после появления в Зеелгуре первых узников халдейских лагерей, поток вызволенных блотянами пленников сначала уменьшился до тонкого ручейка, а потом и вовсе прекратился.

Вместе с каторжанами, которые отказались выпустить из рук врученное им блотянским рурихмом оружие, именуя себя теперь его кметями, легионеры форта организовали постоянное патрулирование всех троп и тракта, ведущего вглубь халдейских территорий, но новые беглецы не появлялись.

Вывод напрашивался сам собой: либо шальной барон нарвался наконец на превосходящие силы противника, либо ушел слишком далеко в тылы харисеев, а всех освобожденных ведет с собой, или же отправляемых в форт людей вновь перехватывают по дороге.

Не смотря на явную очевидность первого, и основательную притянутость за уши второго, никто из обитателей разросшегося палаточно-фургонного городка не хотел поверить в то, что с Ле Грыммом и его отрядом могло приключиться что-нибудь плохое.

Ситуацию разрядило появление самого барона Ле Грымма.

***

Встречать отряд блотян, уже успевших стать легендарными, собрался весь гарнизон форта.

Легат Хирамону, заранее предупрежденный о знаменательном событии, для такого случая обрядившийся в парадные доспехи. Он лично вышел приветствовать храбреца-барона с дружиной, сумевших в безумно храбром рейде по халдейским тылам освободить без малого тысячу человек.

Практически все жители палаточного городка сгрудились у стен форта, ожидая появления людей, уже ставших в среде беженцев живой легендой.

По периметру плаца, оттесняя толпу зевак, выстроились в парадном облачении легионеры. У входа в форт, стоя на подъемном мосту, застыл, в окружении лучших офицеров, сам Легат.

– Идут! Идут! – пронесся над людским морем говорок.

Толпа замерла в ожидании, даже видавшие виды легионеры подтянулись и приосанились.

Сначала, из-за поворота тракта, скрытого невысоким ивняком, появились патрульные кмети, ведомые выделенным им в начало декурионом, следом за ними, до боли слепя глаза отблесками надраенных медных пластин доспеха, появились и сами блотяне.

Во главе пешей колонны двигались два всадника – один – ширококостный, на крупном, породистом камале, снаряженный в древние, образца прошлого века, мокролясские латы – типичный мелкопоместный лан, другой же, в ниспадавшем с плеч бесценном плаще из шкуры бьорха, закованный в нечто и вовсе нигде невиданное, гарцевал верхом на злобно скалящей зубы гулльской верховой твари.

Позади этих рыцарей, в двуколке, ехали две молоденьких девушки с детьми, а сразу за повозкой печатали шаг, забросив на плечо ужасающие гибриды топора с пикой, пешцы.

Под разбитную песню на каком-то варварском наречии, сильно похожем на исковерканный мокролясский, на плац форта выходили идеально ровным строем, чеканя шаг, словно элитные гвардейцы на императорском смотре, полтора десятка безусых юнцов в куртках из толстой кожи, наскоро оклепанных медными бляхами.

Следом за ними, старательно пытаясь тянуть в унисон малопонятные слова, топали вразнобой еще пять или шесть дюжин заросших, сильно изможденных, в большинстве своем, одетых в какую-то рвань, но с горящим взором и крайне гордых собой, мужиков, вооруженных кто и чем попало. Еще далее пылили телеги обоза с бабами и ребятишками.

В песне, насколько смог разобрать знающий полтора десятка наречий легат, говорилось о какой-то Марусе, что проливает громко капающие слезы о своем любимом, уходящем на войну. Не смотря на глупый на первый взгляд, малопонятный текст, необычный мотив явно способствовал слаженности движения строя, заменяя, по видимости, используемые в имперских войсках для той же цели легионные литавры.

Когда арьегард колонны приблизился настолько, чтобы подслеповатый старческий взгляд легата смог их нормально рассмотреть, лицо Его Благородия удивленно вытянулось, а у многих офицеров, так и вовсе поотвисали челюсти: отчаянные сорвиголовы и умелые воины, о которых так много, взахлеб, рассказывали прибывающие, на превый взгляд казались просто ватагой зеленых сопляков, у многих из которых даже борода на лице не росла, а легендарный рурихм – тот и вовсе: хоть и очень рослым, стройным, но – безусым юнцом, гораздо моложе большинства своих вассалов.

***

В полутемном, освещенном лишь кроваво-рыжим отблеском множества факелов, верхнем зале форта Зеелгур вокруг огромного, почти на все помещение, стола, на котором тщательно сотворенная неведомым умельцем из мелких щепочек, песка и цветного гравия, застыла Кримлия в миниатюре, задумчиво сгрудились четверо.

Трудно было представить себе более разношерстную компанию: суровый пожилой муж с легатским венком, водруженным на бритый налысо череп, с цепким, пронзительно-властным взглядом человека, привыкшего повелевать; высокий, худощавый парень с ангельским личиком юного херувима, резко контрастировавшим с массивной шейной гривной рурихма-старейшины на шее и тонкими прядями пробивающейся седины в густой шевелюре.

Кроме вышеперечисленных лиц, в зале присутствовали: громадный, бьорхоподобный воин в алом плаще центуриона с нашивками Пятого Кримлийского и еще один старик – худой, словно жердь, с огромной, покрытой залысинами и старческими пигментными пятнами лобастой головой на тонкой шее и длинными, казалось, способными гнуться в различных направлениях чувственными пальцами. В пальцах тот задумчиво вертел крошечный муляж форта, искусно склеенный из тонких соломинок.

– Так где, по-вашему, расположен концентрационный лагерь для нехалдеев? – скрипучим, подобно давно несмазанной ступице тележного колеса, голосом проскрипел венценосный.

– Вот здесь, мой Легат, в сорока милях от Баальбека. – заскорузлая, заросшая густой рыжей шерстью, рука с закаменевшей до состояния копыта от постоянного сжимания рукояти клинка кожей, грубо ткнулась толстым и коротким, как сарделька, пальцем в карту рядом с невысоким сооружением из камешков и пропитанного клеем песка, помеченном как ‘Баальбек’.

Хищно блеснул шлифованным в кабошон рубином наградной перстень ‘за доблесть’.

Ложбинка на карте, оклеенная круглыми кусочками полированной слюды, разноцветным мохом и лишайником, долженствовала изображать одинокую болотистую долину, покрытую лесом.

– Контингент?

– Старики, женщины, дети, в общем количестве от полутора до трех тысяч. Много больных.

– Охрана?

– Около трех сотен свеженабранного по задворкам Баальбека быдла и полусотня храмовников.

От входа на грани слуха донесся возмущенный шепот:

– Нет, ну подумать только: Превория этих скотов пригрела, возвысила, землю им выделили не из худших, и вот теперь – такая благодарность…

Стоявший мрачной глыбой в карауле, олицетворяя незыблемость Устава – сверкая начищенной лорикой, при скутуме и копье, старый ветеран, с трудом подавив желание тоскливо пожать плечами, лишь чуть качнул головой, соглашаясь с возмущенным напарником.

Безмолвно сделав замечание более молодому и несдержанному товарищу за несдержанность в карауле – лишь сверкнули в тусклом факельном свете белки глаз, бывалый легионер вновь застыл, подобно статуе, внимая происходившему в охраняемом почетной стражей зале разговору.

Вслед за ним окаменело замер и второй страж.

Тем временем разговор в глубине помещения все накалялся. Импульсивный рурихм горячо втолковывал собравшимся, что сможет провести быстрый рейд и освободить узников, требуя в свое распоряжение группу опытных воинов. Легат и центурион слушавшие свначала недоверчиво, под напором горячих доводов молодого воина сначала задумались, а затем многозначительно переглянулись.

– Осилим, Капеул?

– Осилить-то не проблема, да вот как провести в самое сердце Кримлии сотню бойцов? – Вот в чем основная трудность, мой легат.

***

Василий Крымов.

В паре метров впереди, смутно видимые сквозь цель между тюками, вяло перекатываются под пепельно-серой шкурой торчащие, подобно мрачным, неприступным скалам, тощие маклоки старого рогатого одра, влекущего крытый драной парусиной фургон по пыльным лесным дорогам Кримлии. Вокруг крепко обгаженного полуподсохшим жидким навозом хвоста гулко вьются мухи. Мерзко скрипит давно не смазанная ось, грозя вот-вот развалиться если не на ближайшей, кочке, то на следующей уж точно.

Дед Удат, закутанный в живописные лохмотья, вяло дремлет на облучке, намотав поводья на кулак и нахлобучив поглубже на нос соломенную шляпу а-ля чумак. Мимо с улиточьей скоростью проплывают кривые, плохо растущие на этой заболоченной, песчано-каменистой почве, деревья.

Подсунув под бок набитый сеном тюфяк, я, ловя последние мгновения утренней прохлады, от нечего делать битый час кряду разглядываю затейливую вязь дырок в прохудившемся тенте, обдумывая подробности очередной авантюры, в кою меня угораздило влипнуть.

Вот уж воистину: от судьбы не убежишь – она тебя даже на том свете найдет. Сам того не желая, Васька Крымов, попавший неведомыми путями в совершенно иной мир, и, имевший, казалось все возможности начать жизнь по-иному, скатился со временем к тому самому занятию, какое имел в прошлой жизни – командир диверсионного подразделения…

Правда, если подойти непредвзято, то что он еще умеет, этот самый Васька, пусть и ставший промыслом неведомых сил бабой?

До цели нашего путешествия осталось всего ничего -уже сегодня вечером мы будем на месте, готовиться к внезапному нападению на ‘гетто для нехалдеев’, а, по сути, тот же самый концлагерь, в котором содержат преворийских заложников.

До сих пор не знаю, каким чудом нам, с такой прорвой народу в фургонах, набитых как бочки с селедкой, вооруженными до зубов преворийцами, удалось пробраться нераскрытыми практически через всю провинцию, мимо всех постов, вилок и пикетов.

Будь нынче в Кримлии хотя бы одна сотая старого имперского порядка, нам пришлось бы очень туго. И сам не знаю – ругать или благословлять нам людскую любовь к бардаку и хаосу. Ситуация, честно говоря, прямо как у нас дома после темной памяти событий девяносто первого, с усугубляющей скидкой на средневековые реалии, и от этих реалий даже привычному к казалось бы уже всему ветеранустановится так тошно, хоть вой.

Огромная империя еще не успела рухнуть, – лишь пошатнулись, разъезжаясь, не выдержавшие нагрузки обезглавленного колосса ноги, а в каждом закоулке, словно из-под земли, (и откуда только взялись?) вылупились из окружающей серости разного рода князьки, графья, бароны, барончики, а, кто родом похуже да понеотесанней, то и просто – главари с паханами да паны с атаманами. И вся эта свора, впившиаяся в ослабевшее тело, тысячелетней империи, вмиг разразорвала его в клочья.

И пошло-поехало: на дорогах полный беспредел – на каждом повороте по рогатке, на каждом мосту по ‘таможне’, а то и по две, контролируемые представителями очередной ‘организованной группировки’, или считающей окрестный кусок земли своей собственностью по праву силы, или получившей ‘в кормление’ этот медвежий угол как подачку со стола от более крупной банды, контролирующей территорию побольше. Для полноты картины, практически в каждом разбойном логове – классический чеченский зиндан, набитый рабами, заложниками, должниками – некогда такими же бывшими гражданами Империи.

Огромный по нынешим временам обоз – аж целых шесть фургонов, для виду нагруженных награбленным на границе барахлом, а на деле скрывавших в своем чреве семь десятков матерых преворийских легионеров-ветеранов, благополучно предолевал одну версту за другой, а у нас до сих пор не было ни одного инцидента. Те немногие, страдающие излишним рвением, ‘стражники’, кто настаивал на более придирчивом осмотре сопровождаемого двумя десятками молчаливых, вооруженных до зубов храмовников груза, встречали рассвет уже на том свете – благо, в условиях всеобщего бардака и практически полного отсутствия связи, этот ‘финт ушами’ волне сходил нам с рук – лишь бы свидетелей не оставалось.

Неоценимую помощь в деле оказал толстяк Кру Пацех, назначенный номинальным главой каравана – наш трусоватый фермер на проверку оказался незаменимым конспиратором и талантливейшим взяточником. Не было практически ни одного дорожного стража, которого бы за небольшую мзду не уболтал бы наш языкастый провожатый, дабы тот пропустил обоз без досмотра. Как выяснилось в последствии, старик провел весьма бурную молодость в рядах неистребимых, как тараканы, и как тараканы же вездесущих, кримлийских контрабандистов, доставлявших Имперским Трактом в некогда опальную Фронтиру запрещенные к вывозу преворийские товары.

Не смотря на уже довольно позднюю осень, здесь, в Кримлии, днем еще довольно жарко и к вечеру внутри фургонов под грудами старой рухляди, к тому же кишащей оставшимися от старых хозяев паразитами, становится просто невыносимо – тело так адски чешется, что при проезде очередной мытарни приходится грызть кожаные ремни доспеха, чтобы отвлечься и, не дай Бог, не выдать себя движением.

Разморившись от тепла пригревающего сквозь рогожу тента солнца, я и не заметил, как задремал.

То проваливаясь в сонное полузабытье, то выплывая из мари, прошел еще один день пути.

Окончательно разбудило меня уже ближе к вечеру сопение подошедшего к нашему фургону Кру Пацеха:

– Приехали, Ваша Светлость, пора …

…сон слетел, словно его и не было, мышцы с трудом сбросив с себя онемение и усталость, подбросили закоченевшее от долгой неподвижности тело к выходу.

Внутрь передвижной крепости, образованной ставшими в круг возами, споро выбираются вылезшие из под вонючего тряпья заспанные легионеры.

Сотник Капеул, с приклеенной к щекам черно-смоляной бородищей и плетеном из сыромятных ремней гамбизоне, усиленном на груди и спине медными бляхами, наконец-то сбрасывает с себя опостылевшую роль десятника сопровождающих обоз ‘храмовников’, натягивая прямо поверх гамбизона привычную лорику.

– Ваши лазутчики, лан Ассил, кивнул он на моих парней в зеленых, крашеных в ‘камуфляж’ травяным соком рубахах, доложили, что укрепление, за стенами которого содержат наших сограждан находится в полупоприще отсюда.

Мы должны атаковать засветло, – не терпящим возражений тоном закончил он, нахлобучивая на бритый череп лоснящийся полировкой гребенчатый шлем.

Положив ему руку на плечо, я скептически интересуюсь:

– Капеул, дружище, вы вот так, прямо в преворийской лорике и шлеме с центурионским гребнем в атаку на стены и попрете?

– Ну да, а как иначе? – Бывалый центурион неподдельно смутился:

– Я свой гребень (алый гребень на шлеме – знак отличия сотника -центуриона в преворийском легионе, аналог погон в земных армиях) кровью и потом заслужил и без него в бой не пойду – невместно. Вокруг одобрительно загомонили абсолютно согласные со своим командиром легионеры.

Видя мою скисшую морду лица, на которой явственно проступало: ‘ Боже мой… И это лучшие из лучших …’ Сотник задумался, затем, ‘уловив’ причину моего недовольства бодро заявил:

– Нет, конечно сначала мы сделаем штурмовые лестницы и подготовим зажигательные стрелы – все равно на более правильную осаду с баллистами и ‘бараном’ у нас нет ни припаса, ни времени, ни мастеров…

Безнадежно махнув рукой и тяжело вздохнув, начинаю подводить преворийцев к основам современной диверсионно-подрывной деятельности:

– Сколько в крепости людей?

– До сотни.

– И скольких своих солдат вы собираетесь потерять при штурме?

Центурион чуть смущенно оглянулся на стоящих позади него легионеров.

– Они солдаты, их долг защищать граждан империи даже ценой собственной жизни. Рисковать ею – наша работа, и если кто-то из нас погибнет – что ж, на то воля богов.

Не сдержавшись, я вспылил:

-Лично я не собираюсь терять под стенами этого занюханного форта ни одного из наших ребят! Запомните это, центурион!!! Ни одного! И так же не собираюсь терять кого-бы то ни было на пути домой, а вот как раз для этого мы должны будем сделать следующее…

***

Раннее утро исходило стылым, осклизлым туманом, обычным для лесисто-болотистой местности осенью.

Погруженное в серую муть практически по самые коньки своих низких, крытых где дерном, а где торфом или рубленым осотом, крыш ‘ Спецпоселение для неблагонадежных и нехалдеев’ еще только начинает выкарабкиваться из липких объятий сна. Сонно кивают носами на деревянных вышках-башенках часовые, гулко кричит в лесу запозднившийся филин. Еще каких-то пара часов, и уснувший лагерь пробудится, наполнится покрикиванием надзирателей, лаем собак и гомоном детей да женщин.

Ближе к обеду в лес, как стало уже обычным, потянутся маленькие группки детей и женщин – собирать себе на пропитание грибы да ягоды. Из Беербаля вот уже без малого неделю нет новых поступлений продовольствия, и руководство лагеря приняло решение под присмотром надзирательниц высылать в лес фуражные партии.

Надзирательниц, словно цепные псы следящих за ‘поселянками’ и их детьми, оказалось далеко не проблемой набрать среди тех же узниц: как оказалось, немало женщин из числа и бывших жительниц городского дна, простых горожанок, а то и вовсе – почтенных прежде матрон, пожелало хоть в чем-то подняться, получив пусть призрачную, но безраздельную власть над остальными. Уж слишком заразная это штука – власть, тем более, когда за возможность потешить свое самолюбие и жестокость, тебе еще и предоставляют дополнительную пайку и более приличный барак.

Казалось, все предвещает стандартный унылый день в уже сложившемся распорядке этого аналога земного ИТК для неблагонадежных.

Но вот одно ‘но’: в сложившийся распорядок, похоже, будет внесена кардинальная перемена – из клубящейся темноты, все еще удерживаемой плотным покровом спящего леса, к хлипкому частоколу крадутся серые, способные быть замеченными лишь очень опытным глазом, тени.

Бесформенные, покрытые пятнами чуть светящегося плесневелого мха, клочьями паутины, поросшие белесыми, шевелящимися, в полном безветрии пучками не то трав, не то тонких щупалец, с торчащими в стороны корявыми сучьями, так похожими на скрюченные в предсмертных корчах руки утопленника, они будто исполняют дикий, жутковатый танец, подобный пляске мертвяцких огоньков над трясиной.

В клубах уже тающего на открытом пространстве ночного тумана, они, эти ожившие гигантские болотные кочки, сродни смертельному хороводу мараккашей, бесшумно скользят над самой землей, стягивая удушающую петлю вокруг притихшего в предрассветной дреме поселения, окруженного хлипким частоколом…

В большом помещении сторожки, расположенной прямо под стеной при надвратной башенке, вопреки всем староимперским уложениям о партульно-постовой службе, шумно гуляет в обществе наиболее смазливых и доступных ‘поселянок’ практически полный состав лагерной охраны. Ближе к утру, прячась от промозглого и сырого предутреннего холода, к ним ‘на огонек’ все чаще начинают наведываться вояки из сегодняшней настенной стражи.

Кому оно надо, – стучать зубами от озноба в торчащих через каждые пятьдесят шагов над частоколом одно-двух местных ‘вороньих гнездах’? Тем более, что ближе к утру поднимается такой густой туман, что даже соседей , что торчат чуть поодаль на таком же хлипком насесте, не видать. ‘Гнезда’ со стражниками оказываются словно бы плавающими в густой, – ровно кисель,- и холодной, как стылая вода в глубокой трясине, мглистой дымке, по странной случайности поднимающейся как раз до уровня пояса расположившихся в караульных башенках людей.

Тянущаяся с болот пронзительная сырость медленно, но уверенно выстуживает кровь в жилах молодых, заставляет ныть и болеть ревматичные кости зрелых.

Неудивительно, что в итоге под утро оказывается, что согреться в сторожку самовольно отлучилась большая часть назначенных в эту ночь на стену стражей. Сердобольные шлюхи бойко обносят страждущих кружечкой подогретой, настоянной на травах и ягодах, забористой браги. Так что, не смотря на все большее и большее количество павших в борьбе с коварным зеленым змием воинов, гульба в сторожке идет коромыслом, не утихая ни на миг.

Вот , слегка приоткрыв дверь, икая, шмыгая носом и пошатываясь, выбирается на свежий воздух один из вояк лагерной стражи. Это совсем молодой, безусый еще юнец, обряженный лишь в расхристанную, всю мокрую то ли от пота, то ли от пролитой браги, никогда не стиранную полотняную рубаху, но зато в гордо нахлобученном на голову старом, мятом-перемятом медном шлеме.

В спину ему летят громовые раскаты хохота, вперемешку с пьяными воплями и бабьим визгом.

Лицо парня переккашивается гримасой стыда и злости. Слипшиеся от грязи и пота, давно нечесанные, слегка вьющиеся космы выбиваются из под позеленевшей меди вислыми сосульками. Кривые, густо покрытые курчавым, черным волосом, ноги по тыльной стороне бедер и икр, изгвазданы бурой, жижей.

Парой минут ранее, уже будучи слегка навеселе, он, выхлестав залпом поднесенный шальной толстозадой девкой корец браги, под шумные, одобрительные вопли присутствующих, разложил ее прямо посреди зала, шваркнув пьяно хихикающую дуру лицом вниз, прямо на заваленный обьедками дубовый стол.

Едва лишь лишь только он, скинув порты, вошел в раж, пристроившись к толстой корме гулящей бабенки, как случилось непредвиденное…

В момент приближения страстного апофеоза, когда распоясавшийся салага уже закатывал в порыве накатывающего сладострастия глазки, увлеченные зрители, дружно хлопающие и орущие что-то невнятно-ободряющее в такт его дерганным телодвижениям, вдруг услышали весьма и весьма непристойный звук…

Звук, сопровождался появлением тугой, мощной, жутко зловонной струи, смачно хлестнувшей в пол, забрызгивая близстоящих зрителей…

Тертая редька с клюквой на меду, коей в немалом количестве откушал с вечера бравый воин независимой Халдеи, в смеси с пинтой экстренно влитой поверх уже двух залитых ранее, ядреной молодой браги, да еще если это все резко взболтать активными телодвижениями, дала весьма и весьма взрывоопасную смесь…

Виновник же события, даже не заметив поначалу произошедшего конфуза, испустил блаженный стон и, абсолютно довольный жизнью, уткнулся носом в спину распластавшейся по столу девки, готовясь отойти ко сну…

Из сладостных обьятий морфея нашего героя, спустя лишь мгновение, бесцеремонно вырвал крепкий пинок прочного, дубленой воловьей кожи, усиленной медными бляхами, десятницкого сапога. Носок этого самого сапога в числе многих прочих, имел несчастье обдристать несчастный салага.

Разбуженный столь бесцеремонно, парень не сразу осознал, что произошло, спросонья он лишь некоторое время и еще пару пинков спустя осознаёт причины столь бурной и внезапнй ненависти непосредственного начальства. Сопровождаемый оглушительным ревом катающихся в припадке смеха по полу очевидцев, перекрываемым не менее громогласными проклятиями тех, кому не посчастливилось находиться на пути летящих во все стороны зловонных брызг, опозорившийся бросается к выходу.

Ворча под нос на дурацкую погоду, проклятые болота и подвевшее хозяина в столь ответственный момент брюхо, он криво оскалясь в ответ на доносящиеся из-за двери вопли, прытко мчится к прикопанному по широкую горловину в углу у стены огромному пифону.

Старый, видавший виды пифон, использовавшийся когда-то имперцами как хранилище пищи, этакий подземный холодильник, теперь облюбован в качестве дождевого стока и запаса свежей, холодной воды для караульных – широкая горловина сосуда, торчащая на локоть из земли, как специально предназначена для сбора стекающей с дранковой крыши барбакана влаги.

Одна из доселе никем не замеченных потусторонних теней, мелькавших в ночном тумане по ту сторону частокола – бесформенный ком торчащих во все стороны клочьев чего-то неприглядного – тихо шурша корявыми отростками, вырастает из низкого тумана прямо у частокола.

Прилипнув к подножию стены у надвратной башенки, эта живая кочка медленно расползается по стене, и, подобно капле ртути, течет-передвигается вверх .

Достигнув верха, лохматый ночной морок бесшумно переваливается через край, вытягивается столбиком на парапете, обретая на миг некое подобие заросшей плющом и ковылем скифской бабы, и столь же беззвучно скользит вниз, за ограду, растекаясь по земле незаметным, поросшим травой холмиком .

На свою беду, только что завершивший помывку юнец, вяло бредущий от стока обратно, не заметив появившегося на пути препятствия, и, все еще в пол голоса что-то бурча, подходит слишком близко, спотыкаясь прямо через него. С матюгом свалившись наземь, парень нос к носу сталкивается с выросшей перед его носом как будто прямо из-под земли порождением чудовищного кошмара.

На верхней части нежити, сквозь густые, свисающие с макушки патлы из тины и кукушкиного льна с трудом различимо бледное, с темнеющими провалами на месте глаз и рта, будто перекошенное смертельной мукой, одутловатое лицо странного, мертвенно отсвечивающего в темноте, оттенка.

Парень тихо, на грани слышимости, сипит, затем раздается хриплый, булькающий всхлип, и он безвольным мешком опускается на землю, сопровождаемый глухим стуком выпавшего из обмершей руки в грязь шлема,

Нежить задумчиво склоняется над упавшим, шевелится, будто принюхиваясь. Из переплетения ветвей и травы высовывается широкий, мешковатый отросток, хлещет жертву по щекам.

Не подающий признаки жизни храмовник открывает глаза, и, увидев склонившуюся над ним фигуру, вновь закатывает глаза.

По траве расползается зловонная жижа…

Морок, брезгливо отскакивает, хрипло ругнувшись по-русски:

– Твою ж мать!… – Усрался…

***

Верховный харисей, Жохель Бен Нахир, фактический глава Кримлийского Сейма, третий день пребывал в крайне расстроенных чувствах.

Еще бы: в преддверии нашествия гуллей, усугубляемого крайним бардаком на местах и гражданской войной в метрополии, идущей параллельно с развалом огромной Империи на окраинах, головы простых обывателей были просто забиты различными странными идеями, домыслами и сплетнямими, вызывающими крайний дисбаланс в обществе.

Не успели сбивающиеся с ног агенты Внутренней Стражи развеять появившиеся невесть откуда панические слухи о появлении на границах передовых отрядов гуллей, якобы вырезающих всех до ноги, как буквально тут же эти слухи возрождаются в гораздо более мрачной версии – вместо шальных гуллей, в них теперь фигурирует некий ‘чертолесский упырь’ – жестокий и кровожадный глава шайки валлинов из чернолесья, устроивший небывалую резню храмовников по фронтирскому тракту.

В срочном порядке были изысканы резервы, усилены все пограничные заставы, на фронтирское направление были брошены дополнительные силы элитных подразделений Внутренней Стражи, как вдруг, в глубоком тылу, прямо из-под носа у храмовников бесследно исчезают все ‘поселенцы’ из лагеря заложников, лишая официальный Беербаль единственного рычага влияния на состав набранной из нехалдеев ‘трудовой армии’. Хуже того, стоит слухам о произошедшем просочиться в среду нехалдейских ‘ополченцев’, и это будет равносильно взрыву. При мысли о возможности такого варианта развития событий, Бен Нахир с огромным трудом сдерживал пробегающий по спине холодок.

Служба безопасности храмовников – так называемая Внутренняя Стража, третий день роющая землю вокруг руин злополучного лагеря, показывала свою полную несостоятельность – никаких следов. Точнее, следы были – невозможно исчезнуть полутора тысячам человек, и при этом не оставить совсем никаких следов, но от сожженных ворот разрушенного до тла ‘поселения для неблагонадежных’ отпечатки сотен ног тянулись совсем немного, бесследно исчезая в ближайшем болоте. Утопив в поисках возможного пути отхода пленников в непролазной трясине две манипулы ополченцев, недоумевающие безопасники вернулись ни с чем.

Свидетельств, очевидцев произошедшего – никаких. Не считать же полноценными показаниями дикий бред единственного выжившего – полубезумца, утверждающего, что всех узников забрали к себе в трясину болотные чудовища, порожденные ночным туманом?

Счастливчиком, которого не тронули болотные твари, оказался молодой парень из осеннего набора, и был он абсолютно невменяем – шарахался каждой тени и ежедневно пачкал себя дерьмом, будучи твердо уверенным, что именно по этой причине напавшие на лагерь чудовища им побрезговали.

Что на самом деле произошло в ту ночь, высланным для расследования людям так и не удалось выяснить, но, очевидно, все стражники были без малейшего сопротивления ( не было найдено ни одного трупа или следов крови) согнаны в центральный барак и сожжены заживо, в остальных бараках – ни души, а все следы исчезают в ближайшем болоте. Длительные поиски показали что они тянулись по мелкому, перемежающемуся незначительными бочажками и трясинами болоту примерно на пол лиги, окончательно теряясь среди бесчисленных болотистых островков и зарослей тростника, густо покрывающего разлившуюся на многие сотни лиг заболоченную речную дельту.

Да, черт возьми, многие храмовники, расследовавшие этот инцидент откровенно склонялись к тому, чтобы поверить версии с нечистой силой, но искушенный харисей, в жизни которого было место только единственному божеству – власти, не по наслышке ведал об истинных причинах большинства ‘чудес’ и ‘потусторонних’ проявлений. Он давно уже не верил ни в богов, ни в ангелов, ни в нечистую силу. Произошедшее в окрестностях Баальбека, Бен Нахир, впрочем, как и его правая рука – глава Внутренней Стражи Бар Хазыл, считали ничем иным, как дерзким, идеально спланированным массовым побегом. Именно поэтому вся внутренняя стража, не смотря все более откровенный ропот в своих рядах, вынуждена была рыть носом землю и продолжать свои поиски.

И вот, наконец, как награда за упорство, – новые сведения: десятник дорожной мытни, уже давно взятый на заметку как весьма тороватый малый, не особо чистый на руку, проболтался в кабаке о прошедшем мимо его поста в сторону Баальбека довольно крупном обозе с мощным конвоем из рослых и не по-халдейски подтянутых храмовников, якобы везшем в Беербаль чуть ли не через всю Кримлию конфискованное на границе у беженцев добро, но из Баальбека далее так и не выдвинувшемся.

Это была явная зацепка – никаких обозов на ближайшее время с границ не планировалось. Поиски в данном направлении буквально тут же дали чрезвычайно интересные результаты: были получены недвусмысленные указки на некоего купца, который за незначительную мзду при покупке товаров частенько закрывал глаза на их происхождение. Мол, у этого купца вдруг, откуда ни возьмись объявились в продаже тягловые волы и довольно крепкие фронтирские фургоны. Взятый основательно за глотку, наиболее крупный в Баальбеке скупщик краденного не стал долго ерепениться и мгновенно выдал внимательно слушающим его стражам занимательную историю о паре явившихся в его усадьбу среди ночи странных личностей. Маленького, пухлого халдея, и высокого молодого человека неопределенного происхождения, сопровождал десяток до зубов вооруженных кнехтов в доспехах храмовников, которые, словно цыплят скрутив многочисленных приживал купца, и, якобы, угрожая ему физической расправой, выгребли у него со складов все запасы продовольствия: соль, крупы, в том числе и лежалую солонину с разграбленных имперских военных складов. Как компенсацию за товары, под конвоем, и в сопровождении самого купца в качестве заложника, вывезенные к краю болотистых пустошей, ему были оставлены несколько повозок, запряженных волами, на которых и явились странные пришельцы.

Под угрозой допроса с пристрастием, рыдающий купец выложил еще и увесистый кошель с золотом в имперских цехинах и ювелирных изделиях, ‘случайно’ оброненный злобными грабителями. Если цехины мало что могли сказать о принадлежности ночных визитеров, то драгоценности, многие из которых несли на себе гербы знатных фронтирских родов, явно указывали на фронтирский след произошедших событий.

Иного ответа быть не могло: неизвестные, прибыв в Баальбек под видом обоза храмовников, закупили достаточное количество припасов, чтобы прокормить полторы тысячи человек в течение трех-четырех недель, уничтожили охрану лагеря, забрали всех заложников и ушли. Ушли нагло и безумно – прямо через болота, но как? Ни одно судно, способное взять на борт более десяти человек, по местным разливам, имеющим в глубину чаще всего не более полулоктя, пройти не в состоянии. Фарватер, меняющийся среди зарослей тростника чуть ли не каждый год, могли отслеживать по одним им ведомым признакам разве что давно вымершие от чумы блотяне. О том, же что где-то можно раздобыть блотянских дощатых лодок-плоскодонок, которые единственно могли передвигаться в местных болотах, в количестве, достаточном чтобы разместить в них полторы тысячи человек, и думать не приходится – даже допущение такого казалось старому харисею абсолютным бредом. Василий Крымов. Время, казалось, застыло: наша наскоро слепленная из тростниковых вязанок флотилия вот уже который день выгребает из вонючих Баальбекских болот. Пейзаж и условия до одури однообразны: палящее солнце днем и промозглая сырость ночью, вытянувшиеся в три-четыре человеческих роста стены тростника, ближайшего родственника земного папируса, окаймляющие узенькие, заросшие ряской и лотосом оконца относительно ‘чистой’ воды, чудовищные стаи невообразимо галдящих птиц с корявыми мордами и раздутым кожистым мешком зоба, периодически покрывающие поверхность воды сплошным шевелящимся белоснежным ковром, громко бултыхающиеся вдоль кромки зарослей бурые болотные гхыры, которые, шумно пыхтя, лакомятся на мелководье клубнями водяных лилий, и, конечно же, МОШКАРА. Я, кажется, было дело, жаловался на комарьё, засевшее на Тракте? – Так вот, заявляю прямо – это всё было детскими шалостями в сравнении с тем, что ждало нас в Одуорских плавнях. Куда там чадским москитам да прибайкальскому гнусу! Невольно вспоминается давно прочитанная книжица, в которой описывалась кишащая насекомыми планета, на коей все крупные животные питались, подобно питанию китов планктоном, висящим в воздухе комарьем. Все более убеждаюсь, что тамошняя фауна вполне смогла бы прокормиться и здесь. Не только прокормиться, но и еще и нагулять нехило так жирку… Вяло шлепнув очередного кровопийцу, нашедшего в толстой корке раздавленных собратьев достаточное место, чтобы просунуть свой жалящий хоботок, вновь втыкаю шест в густую, словно наваристый суп, жижу вонючей, буро-зеленой воды, что всего в полуметре от своей поверхности незаметно превращается в сметанообразную, полужидкую грязь. В вязкой глубине, при каждом опускании шеста, что-то глухо пыхтит, вздыхая удушливыми пузырями, жадно заглатывает погружаемый в илистую муть ствол, и с натугой, нехотя, отпускает его обратно. Равномерно распределенные по вязанкам в качестве гребцов и для контроля порядка легионеры, обливаясь потом, с трудом проталкивают наши утлые плавсредства сквозь заросли, до кровавых мозолей сдирая о шесты даже свои привыкшие к грубой рукояти меча, топору и лопате ладони. Периодически попадаются такие места, где даже физически крепкие ветераны легионов, не говоря уже о помогающих им по мере сил наиболее здоровых женщинах, просто валятся с ног. Тогда за шесты берутся вообще все, кто может держать в руках хотя бы прутик, и, облепленные тиной вязанки медленно, с раскачкой и сипящим уханьем охрипших от натуги гребцов, подобно жирным уткам переваливаются через очередной нанос водорослей или перегородивший путь язык загустевшего ила. На шестой день этого умопомрачительно однообразного и выматывающего, как физически, так и морально, плаванья, когда среди бывших пленников халдейского лагеря, поначалу смотревших на нас с чуть ли не религиозным обожанием, постепенно стали перекатываться от плота к плоту зловещие панические шепотки, узко сходящиеся, иногда вплоть до образования сплошных зеленых туннелей, стены тростников начали время от времени раздвигаться, отдавая всё больше места открытой воде. Наконец, в один прекрасный миг, продавив с разгону очередную завесу широколиственных папирусов, отделяющую одну протоку от другой, высоко задранный нос нашего передового водоплавающего монстра вываливается на широкую воду. Дед Удат, наш ‘великий кормчий’, орудующий шестом на носу, удовлетворённо пыхтит: – Выбрались, Ваша Светлость, теперь, по глубокой воде, почитай до самого Зеелгура дойти можно. И грести теперь меньше надо – тут какое-никакое, а течение, да и вода здесь чистая – пить можно, не то, что вонючая жижа баальбекских болот. Дед, по одному ему ведомым приметам уверенно выбирающий из двух, казалось бы, абсолютно одинаковых, ‘путей’ очередной разветвляющейся протоки именно тот, который в конце не окажется глухим илистым тупиком, в котором и развернуться-то затруднительно, а позволит продолжить путь дальше, за время плавания превратился в глазах суеверных до мистицизма солдат капеульской сотни в некоего оракула, пользующегося непререкаемым авторитетом. Малозаметного и слегка косноязычного старика, которого еще неделю назад ни один из легионеров ни в грош не ставил, стоило попасть в болота, буквально подменили – куда только делись так свойственные ему неуверенность и скромность? В родной стихии не только Удат, родившийся и выросший на болотах, но и никогда не видевшие родину предков парни моего отряда творили просто чудеса – пока дед, неведомым чудом в родной стихии обретший степенность и важность, подобающую не менее, чем матерому купчине первой гильдии, уверенно вел растянувшийся на несколько вёрст по плавням караван, Онохарко с Сивохой умудрялись появиться практически везде – где ободрить хныкающего, искусанного комарьём ребенка, отсыпав ему сладких корней водяной кувшинки, где вручить бригаде поварих десяток-другой воняющих рыбой тушек набитых мимоходом веслами бакланов, и, самое главное – постоянно снуя на маленькой, сшитой на скорую руку из бересты двухместной пироге впереди длинной цепочки массивных и широких камышовых плотов, парни тщательно разведывали и расчищали дальнейший путь. Вечерами, когда сгрудившиеся в какой-нибудь особо широкой старице борт к борту вязанки образовывали собой широкий плавучий остров, а у вымотавшихся гребцов появлялось время размять затекшие от нудной, однообразной работы мышцы, я, наскоро перекусив жменькой лилейных корневищ и куском солонины, предавался размышлениям. Меня довольно давно смущает один момент: уж больно странно выглядит приспособленность некоторых местных жителей к исполняемым ими обязанностям и среде обитания. Взять, к примеру блотян – забитые и пугливые, словно зайцы, двадцать лет прожив под сенью леса, все равно явно ощущающие себя там не в своей тарелке, в родных болотах они себя ведут, словно рыба в воде – даже никогда не нюхавшие болот Онохарко с Сивохой , оставь их здесь на произвол судьбы, ни в чем не знали бы недостатка. А мокролясские ланы? – это же настоящие машины для убийства – неимоверно выносливые, массивные, с мощнейшим костяком, все жизненно важные органы прикрыты толстым слоем мышц и жира, обычно добродушные и медлительные, но при этом способные в любой момент проявить подвижность и реакцию голодной кобры. Крестьяне же местные, те, что не из пришлых преворийцев или халдеев, – хоть и из того же народа, наоборот, в большинстве своём – невысокие, коренастые, чуть сутулые и с огромными ручищами-лопатами. При этом, насколько я понял, никаких завоеваний, когда верхушку какого-либо этноса занимают чужие – и ланы, и крестьяне, – это абсолютно единый народ, имеющий многотысячелетнюю историю. В общем, эта неестественная разница в фенотипе сословий слишком заметна – как, к примеру, заметна разница между легавой, азиатским волкодавом и домашним любимцем типа пуделя или лабрадора. А тутошние сельскохозяйственные, тягловые и верховые животные? – это вообще нечто. Чего только стоят телепатически управяемые мокролясские камали или легендарные ланские бугай-туры? Такое впечатление, как будто не так давно кто-то в местных пенатах занимался жесткой целенаправленной генной инженерией людей и животных. И серьезно так занимался – куда круче жалких потуг наших земных мичуриных. Создать варушевого камаля в средневековых условиях с помощью всего лишь голых рук, пусть и с помощью какой-то матери, это вам не с помощью аденовируса и электронного микроскопа гены мухомора помидору пересадить. Тут потоньше инструмент нужен. У нас таких не знают. От высоких материй меня отвлекли громкие крики – опять у кого-то под ногами расползся наскоро увязанный поплавок. Вздохнув и понимающе переглянувшись с Удатом, встаю на ноги, пытаясь в наступающих сумерках рассмотреть место происшествия. В отличие от первых дней, картина радует – на месте происшествия уже во всю кипит работа – потерпевших споро вытягивают из воды, распределяя по соседним вязанкам, отдирают с их тел присосавшихся пиявок, укутывают в плетеные циновки. На стоящих у самой кромки зарослей плотах парни споро рубят тростник для ремонта, передавая его целыми охапками по цепочке из рук в руки, а на месте расползшейся вязанки быстро растет новая конструкция. На мысль о создании оригинальных тростниковых плавсредств из местного папируса меня натолкнул неординарный опыт, полученный в моей буйной африканской молодости в составе ‘ограниченного контингента’ – примерно такие лодки использовались аборигенами озера Чад для транспортировки различных грузов – от многочисленных стад скота до поставляемого нашими полпредами для ‘африканских товарищей’ вооружения. Увязанный с должным умением плот с экипажем в полтора десятка человек вполне способен нести на себе по мутным чадским водам груженый минами и кофрами с оружием ‘Камаз’. Аналогичные лодки, состоящие из увязанных друг с другом в длинные сигары стеблей папирусов с острым, загнутым вверх форштевнем, упоминаются в книгах Тура Хейердала, учившегося у тамошних негров науке увязки своих тростниковых корабликов. В общем, когда мы сидели на болотах, разведывая подходы к этому чертову концлагерю, и ломали голову над тем, как же можно протащить пару тысяч человек мимо столь разветвленной сети постов и пикетов, дед Удат, размазывая по лицу ностальгические сопли при виде родных плавней, ляпнул – вот, были бы, мол, у нас лодки-плоскодонки, типа блотянских берестяных плоскодонных пирог, он бы как два пальца об асфальт, провел бы всех местными болотами чуть ли не до самого Зеелгура и черта с два нас кто бы перехватил. Тут у меня и осенило: а почему бы и нет? Бересты-то мы на две тыщи рыл вряд ли надерем, но вот нарезать гладиями местного папируса да связать накрученными из него де веревками плоты – элементарно. Десять дней спустя после нашего прибытия в окрестности Баальбека, у небольшого островка среди разлившегося на многие километры болота, покачивались две сотни корявых, на скорую руку увязанных, десятиместных понтонов с острыми носами. Изобретение древних египтян, как показал последующий опыт эксплуатации оного, зарекомендовало себя лучше всяких похвал: остойчивое, надежное и легко восстановимое в случае разрушения плавсредство. впервые за много дней, наша флотилия, ночевала на твёрдом берегу – наконец-то попался подходящий островок, намытый за много веков весенними разливами. В кои-то веки, появилась нормальная возможность стать двумя ногами на твёрдую землю, разжечь костры, приготовить горячую пищу, просто поваляться на песочке, в конце-то концов. Разморенный после плотного ужина, являвшего собой густой бульон-пюре из развареных клубней с плавающими в нём кусочками мяса местной дичины, и приправленого толикой масла салата из мелко рубленых стеблей и корневищ местного аира, я задремал. Разбудил меня дикий рев, раздавшийся у самого обреза воды… Сознание еще целиком находилось во власти сытой сонной одури, но тело, доведенное месяцами изнуряющей работы над собой до состояния отлаженного боевого автомата, уже неслось упругими скачками к месту происшествия. На ходу уже окончательно выдергивая себя из липких объятий Морфея, я, еще не совсем воспринимая происходящее, по заполошным воплям голосящих баб, доносящимся сквозь шум боя, уже понял, что произошло нечто непоправимое. То ли подкравшийся незаметно, то ли укрывшийся еще до нашей высадки на днёвку под находившейся чуть ли не в самом центре лагеря громадной кучей валежника матёрый гхыр-секач, внезапно напал на стайку резвившихся под присмотром женщин среди вытащенных на берег плотов ребятишек. Поставленный в охрану периметра дежурный боец из сотни Капеула практически мгновенно среагировал, самоубийственно бросившись наперерез бронированному монстру с одним лишь коротким гладием. Чуть ли не ценой собственной жизни, парень сумел отвлечь на себя животное от избиения беззащитных детей, пока не подоспела подмога с более весомым вооружением. В ревущую и брызжущую пеной тварь, лишь разъяренную парой легких порезов на толстой шкуре, совсем уже было подмявшую под себя отчаянного смельчака, подбираясь своими двадцатисантиметровыми клыками к его горлу, ткнулось не менее десятка рогатин. Мощный, таранный толчок сразу нескольких разогнавшихся по песку легионеров, опрокинул животное на бок, открыв таким образом противникам единственное уязвимое место – неприкрытое толстой ороговевшей шкурой мягкое брюхо. Теперь зверь был обречен – буквально пару мгновений спустя, его кишки, выпущенные на песок, уже были изрублены в клочья, а на окровавленном, перерытом и взрыхленном боровшимися противниками песке осталась лежать огромная, полувыпотрошенная туша, скребя в агонии землю копытом. Чуть в стороне от ещё содрогающейся туши, с выражением полной прострации на залитом слюной и кровью лице пошевелился медленно пошевелился перехвативший гхыра перень. К нему тут же кинулось несколько человек, аккуратно поднимая его. Баюкая сломанную в нескольких местах, и висящую безжизненной тряпкой руку, тот, сделав осторожный вдох, сплюнул забивший рот кровавый сгусток и попытался вымученно улыбнуться… …Дружный, восторженный рев, которым сбежавшаяся со всей стоянки толпа приветствовала вдруг воскресшего храбреца, взлетел к небесам, срывая с места тучи бакланов, и поначалу никто не распознал среди радостных воплей тоскливый вопль, более похожий на вой раненой волчицы. Лишь какое-то время спустя ликующая толпа отвлеклась на этот диссонирующий с общим восторгом звук, и люди стали оборачиваться. Истошно, на одной надрывной ноте, выла над растерзанным детским тельцем, лежащим поодаль, в самом начале пути разъяренного вепря, подобно выброшенной кем-то на грязный песок за ненадобностью кучке испачканной багровой краской ветоши, взлохмаченная худая женщина, раздирая на себе лицо и одежду давно не стриженными, с широкими ободками серой грязи, ногтями. Внезапный переход от ликующего рёва к этому безнадежному воплю был столь разителен, что на миг установилась могильная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием, стуком крови в висках, да криком обезумевшей от горя матери. Толпа, подавленная этой тишиной, медленно пятилась, оставляя между собой и раздавленной горем женщиной сбежавшихся со всей стоянки воинов. Аккуратно, с той тихой, ласковой нежностью, на которою способна лишь Мать, она мягко поправила неестественно вывернутую ручку того, что еще совсем недавно было жизнерадостным, полным энергии ребенком, и, медленно подняв взгляд, вперила его в толпу. Я буквально спиной ощутил, как только что ликовавшее людское стадо, превратившись в многоголовую, многоликую и многоногую амебу, отшатывается, отступает под этим взглядом, не в силах вынести немой, застывший в этих глазах крик-вопрос: – За что? …Редкими островками вины и позора среди отшатывающегося сонма лиц стояли мы, мужчины. Те, кто должен был закрыть собой, защитить, проверить, не допустить… И такая тяжесть давила нас, такая вина, что, казалось небо навалилось на плечи и сейчас раздавит, сожжет нас эта вина и осознание невыполненного долга… И тут вопрошающий взгляд женщины скрестился с моим, виноватым, и как будто сверкнуло что-то в пустоте, затянутой горем… …Короткий, как вспышка, взблеск мгновенного узнавания, осознания чего-то, неведомого никому…. …И она, рывком, как была, на коленях, поползла ко мне… И полувсхлип-полустон: – Помоги!!! Спаси!!! Ты ведь можешь… я знаю… – Спаси!… Ты ведь сама будешь Матерью, спаси!!! Шок… От таких слов я просто впадаю в ступор, не будучи в состоянии ничего сказать – лишь шум в ушах да полуобморочно-трансовое состояние, бывающее у людей, которым внезапно проломили все психологические настройки. Впервые в жизни я теряюсь настолько, что не в состоянии не то что ответить ей, а даже пошевелиться, целиком сгорая в этом испепеляющем пламени вдруг вспыхнувшей надежды… Долгие секунды ступора… Глаза в глаза. Душа в душу. …Сияющее пламя утихает, потихоньку начиная подергиваться тонкой патиной пепла, а мне нечего ответить ей… Вдруг, – мягкий, но настойчивый рывок: -Пап, дай мне! … И вот я уже отодвинут куда-то, словно за спину, и смотрю на все происходящее как будто со стороны, но при этом своими же глазами; и тело, за эти месяцы ставшее наконец-то совершенно своим, абсолютно самовольно приходит в движение, и мягко огладив женщину по голове, подходит к уже буквально испускающему последний дух ребенку, становясь на колени… возложение рук… ветвистые молнии, змеящиеся от моих пальцев к ранам ребенка… с хрустом поднимающаяся проломленная грудная клетка… щелчками встающие на место кости… затягивающиеся на глазах разрывы кожи… розовеющая на глазах кожа… легкий вдох… Темнота….

Комментарии: 283, последний от 08/01/2015.

© Copyright Рязанов Павел Александрович (ryazanov.pavel@mail.ru).

Размещен: 22/06/2008, изменен: 09/03/2009. 399k. Статистика.

Роман: Фэнтези.

Оценка: 6.62*101 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:

Ю.Иванович “Невменяемый отшельник” Т.Гравин “Азарт” Е.Азарова “Хозяйка гор.Подмена” Э.Шауров “Доминирующий вид” А.Андросенко “Нагибатор” М.Александрова “Смерть Несущая” М.Дулепа “Хранитель порталов” Н.Мазуркевич “Работаем на контрасте,или Подруга на любой вкус” Н.Косухина “Другой мир.Хорошо там,где нас нет” К.Стрельникова “Я-нечисть,или Как выжить среди своих” Н.Трой “Война Теней” В.Чиркова “Искаженное эхо” Л.Рисова “Темные сестры.Опасный Выход” Е.Кароль “Виолетта.Жила-была…лич” О.Куно “Жена по призванию” С.Василика “Хранительница врат” А.Гаврилова, Н.Жильцова “Академия Стихий.Душа Огня” Г.Гончарова “Учиться,влюбиться…убиться?” Ю.Фирсанова “Дверь Внитуда” Е.Никольская “Чужая невеста.Тайна подземелий” Е.Щепетнов “Нед.Ветер с севера”.

Как попасть в этот список.

Сайт – “Художники”.

Доска об’явлений “Книги”.