V. ДА ЗДРАВСТВУЕТ СПОРТ!

В ВОСКРЕСЕНЬЕ ПОСЛЕ ОБЕДА.

— Гарри… Гарри, да перестань же смотреть эту глупейшую футбольную игру и послушан меня. Какой‑то очень подозрительный тип прячется около нашего дома… Как ты думаешь, не следует ли узнать, чего он хочет? Ты же мужчина в этом доме… Гарри, мне кажется, что он метит на твою машину… Давай позвоним в полицию.

— Как можешь ты так говорить, Гарри! Если даже машина и застрахована, ты же должен предпринять хотя бы какую‑то попытку остановить вора.., Не можешь же ты допустить, чтобы кто‑нибудь украл твою машину… Гляди, Гарри, он вылез и открыл капот двигателя… Он, вероятно, пытается его завести… По–моему, ты должен прикрикнуть на него.

— Ладно, «Краснокожие» проигрывают… Но если бы ты подошел к окну… Смотри, он уже запустил мотор. Гарри, умоляю тебя — позвони в полицию… Что? Это нарушит твой послеобеденный отдых, если пожалует полиция… Да, я знаю, что ты поглощен игрой, но что делать с машиной?.. Я тебя не отвлекаю… Как можешь ты говорить, что я всегда придумываю способы оторвать тебя от телевизора, когда идет футбольная игра… Могу ли я допустить, чтобы украли твою машину, и не сказать тебе… Гарри, ты вылез наконец из кресла… Что случилось? Ах, пошла коммерческая реклама… Машину уже угнали… Ты пойдешь сообщить об этом? После того как кончится игра в Канзас–сити?

— Хорошо, обещаю тебя больше не беспокоить, возвращайся к своей игре…

* * *

— Гарри, звонят в дверь… Ах, Гарри, это же наш сын Джимми, который уже два года служит в военно–морском флоте… Я не думала даже, что он сможет на праздники вырваться домой… Господи, он выглядит таким загорелым и бравым… Гарри, иди встреть его и хотя бы поприветствуй. Неужели ты в самом деле не хочешь встретить своего сына? Что? Не можешь покинуть кресла потому, что «Кардинал» тянет время? Ну, ладно–ладно, не беспокойся, я попрошу Джимми не мешать тебе…

* * *

— Гарри, ты просил тебя не беспокоить, но случилось кое‑что, о чем, мне кажется, ты должен узнать. Наша дочь Гертруда звонила из больницы, она собирается родить. Быть может, ты перестанешь кричать на меня? Знаю, что это не столь уж великое дело сделать ребенка;.. Обычно из‑за этого не стоило бы прерывать просмотр футбольного матча, но мне хочется напомнить тебе, Гарри, что Гертруда ведь не замужем… Это очень тяжелая травма для нее…

— Да, Гарри, я, так же как и ты, очень огорчена, что Брэгг прошляпил верный гол… Я отправляюсь в больницу сама и уверена, что Гертруда все поймет.

* * *

— Я уже вернулась, Гарри. У Гертруды мальчишка. Чью игру ты теперь смотришь? «Сан–Диего» — «Черджерс». Ну а как «Краснокожие»? Они выиграли? Просто удивительно, что твой послеобеденный отдых не претерпел никакого ущерба из‑за всего случившегося.

— Знаешь, Гарри, я решила оставить тебя. Нет, я не могу ждать, пока «Сан–Диего» потеряет мяч. Мы должны обсудить это сейчас же. Я поняла, что настоящая жизнь прошла мимо меня. Не стоит листать книгу до конца, Гарри. Это не сулит ничего доброго. Я приняла решение… Гарри, нет смысла откладывать разговор до завтрашнего вечера. Почему? Да потому, что завтра вечером «Детройт» играет с «Миннесота викингами»…

НАШ УЧТИВЫЙ СПОРТ.

Если что‑нибудь доводит меня до настоящего остервенения, так это когда приходится смотреть наш американский профессиональный футбол вместе с иностранцами. На прошлой неделе мне как раз довелось испытать это сомнительное удовольствие. Мой лондонский приятель посетил нас вместе со своей женой, и оба чрезвычайно волновались в предвкушении возможности впервые в своей жизни наблюдать американский футбол хотя бы по телевидению.

Наши вашингтонские «Краснокожие» играли с командой из Далласа, о которой болельщик не ахти какого высокого мнения. Матч начался как обычно, но вскоре страсти разгорелись, и заокеанские гости стали донимать меня вопросами.

— Цель игры, видимо, покалечить возможно больше игроков у противника? — спросил муж.

— Нет, цель вовсе не в этом, — отрезал я.

— За что игрокам начисляют больше очков — за подбитую ногу или за свернутую шею противника? — осведомилась его супруга.

— За подбитые ноги и свернутые шеи не назначают очков, — ответили. — За это, наоборот, штрафуют.

— О! — воскликнул муж. — А какой назначается штраф?

— Команду заставляют отступить от занятой ранее позиции на пятнадцать ярдов к своим воротам.

— Вы хотите сказать, что подобные переломы наказываются только таким штрафом?

— А что вы думаете по данному поводу? — спросил я, сдерживая раздражение.

— Уверена, что у нас в Англии тому, кто нанес такие увечья, дали бы не менее трех лет тюрьмы! — вмешалась супруга гостя.

— Так это же спортивная игра! — возмутился я. — Тот, кто играет, — знает, что у него могут сломать ногу. Именно это и делает игру такой захватывающей, увлекательной!

— Понятно! — сказал супруг. — Человек должен ожидать увечий.

Несколько минут спустя судья оштрафовал «Краснокожих» на 10 ярдов.

— Я не заметила, что случилось. За что назначили штраф? — поинтересовалась английская гостья.

— Один из наших ребят задерживал их игрока.

— Вы хотите сказать, что за задержку игрока команду штрафуют на десять ярдов, а за перелом ноги противника — на пятнадцать ярдов? — спросила она.

Тут я начал терять терпение:

— Это совершенно правильно. В футболе задержка всегда серьезнее, чем перелом чьей‑то ноги.

— Понятно! — с нескрываемым сарказмом заметил муж. — Все это имеет глубокий смысл, когда вы объясняете…

Во втором тайме гостья обернулась ко мне:

— Вы заметили, что один из их парней ударил кулаком вашего парня?

— Это не разрешается! — сказал я.

— Тогда почему судья не принял никаких мер?

— Никто этого не видел, — ответил я.

— Но это же видел любой зритель! — воскликнула она.

— А судья не видел. Если бы он заметил, то назначил бы персональный штраф.

— Который свелся бы к тому, что этого игрока вышвырнули бы из игры? — спросил муж.

— Конечно нет! Спортсменов у нас не удаляют даже за сильное избиение противника. Иначе и игры не было бы. Вся привлекательность футбола для игрока — это ударить соперника и не дать себя изобличить.

Один из «Краснокожих» растянулся в это время на поле и завопил благим матом.

— Как долго разрешается валяться на поле? — ехидно спросил муж.

— Сколько хочешь. Когда игрок получает серьезную травму, разрешается даже вызвать врача или санитаров с носилками.

— Как цивилизованно! — сказала гостья.

Я не мог больше сдерживаться:

— Вы думаете, что мы варвары?

— Несомненно! — сказал муж.

ПОВИНЕН ТЕННИС.

Это история теннисной любви. Я не собирался о ней писать, но, как недавно узнал, она типична для многих.

Боб увидел Петти в теннисном клубе когда она сидела на стуле и следила за его игрой. На Петти был белоснежный теннисный костюм с голубыми кружевами на шортиках. Ее пышные белокурые волосы стягивала сзади голубая лента, и голубые тесемки красовались на теннисных туфлях.

Подойдя к ней, Боб сказал:

— Не хотите ли немного поиграть?

Петти приподняла темные очки и густо покраснела.

— Я плохо играю, — сказала она.

— Чепуха! — рассмеялся Боб. — Вы выглядите заядлой теннисисткой.

Его сильные руки оторвали ее от стула.

Они начали играть, и Петти промахнулась семь раз из десяти.

— Мне очень неприятно, —извинялась Петти.

Боб сказал:

— Вы были сообразительной умницей, даже промахиваясь.

Каждый день они встречались на корте, и Боб с величайшим терпением учил Петти элементарным правилам игры.

Однажды другая парочка спросила их, не хотят ли они сыграть «микст»[48].

— О, я не решаюсь, — вспыхнула Петти.

— Ты, конечно, можешь, — воскликнул Боб. — Идем! Мы их расколошматим в пух и прах.

Боб буквально лез из кожи, и, хотя Петти не очень ему помогала, они выиграли два сета.

Боб крепко обнял Петти:

— Дорогая, ты изумительная девушка!

— О, Боб, — крикнула Петти. — Я никогда не думала, что так получится…

— Я люблю тебя, — сказал Боб. — Давай поженимся!

— Хорошо, Боб, хорошо, — ответила Петти, и губы их слились в поцелуе. Они, наверное, еще долго оставались бы в такой позе, если б не надо было освободить корт.

Через месяц они сыграли свадьбу в теннисном клубе и уехали на медовый месяц в спортивный лагерь для теннисистов.

Когда они вернулись, Боб занялся своими маклерскими операциями, а Петти продолжала ежедневно посещать корт и скоро стала играть хорошо, пожалуй, даже лучше Боба,

* * *

Все произошло однажды в воскресенье год спустя. Боб и Петти снова играли «микст» в клубном турнире, и Петти послала мяч в сетку.

Боб со злостью сказал:

— Не держи так низко ракетку!

— Если бы ты не морочил мне голову, — громко крикнула ему Петти, — я бы не промахнулась.

— А как я могу тобой не руководить, если ты не можешь сделать даже укороченный удар?

— Гляди‑ка, кто дает уроки, — взвизгнула Петти. — А почему ты не играешь у сетки?

Боб с отвращением швырнул свою ракетку и ушел с корта.

И так пошло из месяца в месяц. Поползли разные слухи. Боб трусливо удирал, чтобы поиграть с одной девчонкой на другом корте, а Петти по утрам подбирала себе для игры любого постороннего мужчину.

Никого не удивило, когда Петти поехала оформлять развод.

Она жаловалась на невозможный характер Боба.

Он обвинял ее в неправильном подходе к мячу и в том, что Петти всегда мешала ему своим криком, когда он играл на задней линии…

Она сказала, что он никогда не давал ей достаточно денег на покупку новых теннисных мячей.

Боб сказал, что она безрассудно проматывала деньги, вместо того чтобы покупать нейлоновые струны для ракеток.

Суд решил, что этого вполне достаточно для развода.

Боб и Петти теперь встречаются очень редко. Они всегда прогуливаются по разным сторонам корта.

Члены теннисного клуба не одинаково оценивают этот разрыв. Жены осуждают Петти за мотовство, а мужья говорят: «Боб совершил ошибку. Он не должен был потворствовать Петти, выдвигая игру в теннис на первый план!».

ЗВОНОК БОББИ ФИШЕРУ.

Президенту Никсону придется принять одно из наиболее важных решений за свое правление— позвонить или нет по телефону Бобби Фишеру, выигравшему мировой шахматный чемпионат в Исландии.

Много лет уже не было такого антигероя, как Фишер. Его поведение до и во время турнира заставило одного читателя написать: «Фишер — единственный американец, который может заставить американцев «болеть» за русских».

Основываясь на поведении Фишера в Исландии, можно представить, что этот телефонный разговор прозвучит примерно так:

— Хэлло, Бобби, говорит президент Никсон. Мне захотелось позвонить и поздравить тебя с победой в Исландии.

— Короче, пожалуйста, я устал…

— Это великий день для Америки, Бобби!

— Это великий день для меня. Я выиграл сто пятьдесят тысяч долларов и показал кое‑что этим исландским недотепам.

— Знаю, Бобби… Я всегда входил в шахматную команду своего колледжа.

— Большое дело.

— Но затем я перекинулся на футбол.

— И из‑за этого вы мне звоните?

— Подожди минутку, Бобби. Я всегда звоню каждому, кто выиграл чемпионство для Америки. Мне хочется устроить парадный белогалстучный прием в Белом доме, когда ты вернешься.

— Сколько мне заплатят за приход?

— Заплатят? Я не плачу людям, которые приглашены на прием в Белый дом.

— А что это мне даст?

— Я приглашу весь кабинет министров, Верховный суд, лидеров конгресса и любого богатого члена республиканской партии, который играет в шахматы. Будет приглашен и этот парень Ломбарди, твой секундант во время матча, чтобы играть после приема. Это тот минимум, который я могу сделать для победителя великого Спасского…

— Хорошо! Я приду, но вот мои требования. Вы пошлете за мной в Исландию свой президентский самолет… Вы лично встретите меня в аэропорту. Предоставите мне лимузин, номер–люкс в отеле, персональный теннисный корт и персональный плавательный бассейн. А также секретных агентов, чтобы меня не задушили газетчики…

— Думаю, что смогу все это сделать, Бобби.

— И никаких телевизионных камер!

— Никаких телевизионных камер?

— Ненавижу телевизионные камеры. Они вгоняют меня в неистовство. Если я увижу хотя бы одну телевизионную камеру, тотчас уйду.

— Не волнуйся, Бобби! Телевизионных камер не будет!

— И никаких разговоров, когда я ем. Не могу есть, когда люди болтают.

— Очень трудно будет устроить большой прием в Белом доме, чтобы никто не говорил.

— А это уж ваша проблема. Если я услышу какой‑нибудь шум, вам самому придется поискать другого чемпиона мира по шахматам.

— Все, как ты скажешь, Бобби. Ведь это прием в твою честь!

— А в котором часу это будет?

— Думаю, что около восьми.

— Я буду к девяти. Не люблю стоять в ожидании и вести светскую беседу с политиками в накрахмаленных сорочках.

— Понимаю, Бобби!

— Ия принесу свой стул. Не могу есть, когда сижу на чужом стуле. И еще одно: мне не нравится слишком яркое освещение, когда я ем. При ярком свете я не примусь за первое блюдо.

— Никакого яркого освещения. Я понял тебя, Бобби. Мне хочется добавить только, что мы все гордимся тобой. Ты подаешь хороший пример американской молодежи.

Ричард Никсон положил трубку, а затем снова поднял ее и позвонил руководителю ЦРУ Ричарду Хелмсу.

— Дик, я посылаю свой президентский самолет в Исландию, чтобы доставить Бобби Фишера. Окажи мне услугу. Как только он очутится на борту, сделай так, чтобы самолет похитили и угнали куда‑нибудь…

РОКОВОЙ ЧЕТВЕРТЫЙ РЯД.

Не надо быть шахматистом, чтобы оценить значение выигрыша Карповым шести партий в матче с Корчным. «Свободный мир» поддерживал Корчного потому, что он переметнулся из Советского Союза и не говорил ничего доброго о коммунистической системе. А Кремль твердо решил, что его парень должен выиграть этот матч, и послал с ним солидное окружение, включающее шахматных мастеров и психолога по имени Владимир Зухер. Роль последнего ограничивалась сидением в четвертом ряду зрительного зала, где он ничего не делал, но пристально глядел на Корчного, когда тот играл.

Корчной горько жаловался на этот «гамбит» и после проигрыша нескольких партий добился у судей перемещения психолога в задние ряды зала. Но в финальную игру психолог якобы вернулся обратно в четвертый ряд, уставил свой зловредный глаз на Корчного, и советский невозвращенец проиграл матч.

Кто знает, использовал ли Зухер гипнотизм, тайны магии, шпионажа или откровения психологии, но он явно преуспел.

Если такое произошло на шахматном матче, американцам не мешает поразмыслить об Олимпийских играх 1980 года в Москве. Удивит ли кого‑либо руководящий план Советов таким же грандиозным замыслом лишить золотых медалей наши олимпийские «звезды».

Вполне возможно, что в настоящий момент Советы тренируют тысячи «зрителей», приучая их сидеть в четвертом ряду олимпийских стадионов, уставившись пристально на наших спортсменов. Они могут быть обучены излучать дурное влияние на всех, одетых в звездно–полосатую униформу.

Если такая система сработает, наши доблестные мужчины и женщины будут сбиты с толку этим пристальным вниманием и станут совершать ошибки на беговых дорожках, тонуть и погружаться на дно олимпийских плавательных бассейнов или падать ничком во время акробатических соревнований.

Хитрая уловка Зухера может иметь серьезные последствия. Американским атлетам на Олимпийских играх придется носить шоры, специальные наглазники, которые обычно надевают на лошадей, чтобы они не видели трибун. Это должно стать причиной некоторых неудобств, но, если наши люди начнут носить такие шоры теперь, они смогут пользоваться ими в 1980 году.

Имеется и другая идея: предупредить русских, что, если они станут так смотреть на наших спортсменов, когда они соревнуются, мы тоже прибегнем к нашим собственным «смотрельщикам», умеющим заворожить дурным глазом…

Суть третьего предложения сводится к тому, чтобы мы обучили каждого соревнующегося в нашей команде глядеть при этом назад или мигать.

Никому не будет по душе привлечь ЦРУ к Олимпийским играм, но, если Советы применили психологическое оружие, чтобы выиграть шахматный матч, лишь небеса знают, сколь далеко они способны шагнуть, чтобы похоронить наши надежды на выигрыш в играх 1980 года. Нам придется поэтому призвать людей из Лэнгли[49].

Я не настроен истерически и не склонен преувеличивать опасность гигантского заговора Зухера. Но по странному стечению обстоятельств, когда я обратился в посольство СССР в Вашингтоне с просьбой предоставить мне билеты на Олимпийские игры, атташе по делам спорта сообщил мне, что все места в четвертом ряду на любые соревнования уже проданы. Вот это очень странно, так как, насколько мне известно, кассы стадиона имени Ленина не будут открыты до июня 1979 года[50].

УБИЙСТВО У ТЕЛЕВИЗОРА.

Когда детектив Питер Миндерман вошел в комнату дома Сокэло, где стоял телевизор, он был сразу же сбит с толку. Тело Арти Сокэло оставалось на том же стуле, где он умер. Все подозреваемые по этому делу находились в комнате. Это была жена Арти Эмма и его лучшие друзья: Джордж Стивенс–младший, Чак Макдермотт, Сэм Маккей и Тони Валенти.

— Ол–райт! — сказал детектив. —Давайте приступим. Вы, ребята, начали смотреть футбольные матчи два дня назад и с субботнего полудня находитесь в этой комнате?

— Правильно, — ответил Стивенс. — И вот вечером в воскресенье, как будто во время игры команды «Рейдер», мы внезапно заметили, что с Арти не совсем благополучно. Мы дождались, когда игра кончится, и повернулись к его стулу. Он был мертв!

— Можете себе представить, каким ударом для него было поражение команды «Миннесота Викинг», — добавил Чак Макдермотт.

— Но, — сказал детектив, — следователь утверждает, что Арти умер двадцать четыре часа назад. Как могло случиться, что никто этого не обнаружил раньше?

— Ну и что? — вмешался Маккей. — Арти был всегда спокоен, когда смотрел футбол. Он не из тех, кто горячится и вопит после каждой игры. Так что, когда он не произнес ни слова на протяжении двадцати четырех часов, мы не удивились. Считали, что он очень страдает из‑за того, что Даллас побил «Детройтских львов».

— Когда вы смотрите футбол по телевизору, — сказал Тонн Валенти, — вы не замечаете, дышит ваш сосед или нет.

Детектив Миндерман взглянул на миссис Сокэло:

— Когда вы в последний раз видели живым своего супруга?

— Вы подразумеваете, когда он двигался или что‑нибудь в этом роде? — спросила миссис Сокэло. — Мне кажется, это было как будто в июле, перед тем как начались показательные игры. Он не покидал этого стула с тех пор, как «Вашингтонские краснокожие» бились с «Патриотами» в предсезонной игре. Мне не хочется оспаривать заключение следователя, но я думаю, что Арти умер три месяца назад.

— Этого не может быть, — заметил Стивенс. — Как раз перед игрой Балтимор — Цинциннати Арти спросил меня, не хочу ли я кусок фруктового торта.

— Фруктовый торт? Откуда он был доставлен? — спросил детектив Миндерман.

— Это я его сделала, — сказала миссис Сокэло. — Я всегда делаю фруктовый торт по праздникам. Это помогает мне отвлечься.

— Кто‑нибудь еще ел этот торт? — спросил Миндерман.

— Я! — сказал Макдермотт.

— Никаких последствий? — спросил детектив.

— Ничего, о чем стоило бы говорить.

— Проклятие! — воскликнул Миндерман. — Теперь всплывает версия отравленного фруктового торта. Ел ли он еще что‑нибудь?

— Я давал ему бутерброд с рыбой, с тунцом, — сообщил Макдермотт.

— Что?

— Бутерброд с тунцом. Видите ли, миссис Сокэло отказывается нас кормить, и каждый приносит свою пищу. На этот раз жена сделала мне бутерброды с тунцом.

— А вы, конечно, не знаете, что это был за тунец? — спросил детектив.

— Я не занимаюсь рыбной ловлей. Единственный спорт, который меня интересует, — это футбол! — ответил Макдермотт.

— Ваша жена хотела избавиться от вас при помощи бутерброда с тунцом, отравленным ртутью, — сказал детектив. — Но только Арти стал жертвой вместо вас.

— Я знал, что она мною недовольна, — воскликнул Макдермотт. — Но не думал, что она зашла так далеко.

Миндерман направился к телефону и позвонил в дом Макдермотта:

— Миссис Макдермотт, я пошлю сейчас, чтобы вас арестовали за убийство Арти Сокэло отравленным бутербродом.

— Не волнуйся, Глория! — миссис Сокэло вырвала трубку и закричала. — Я дам показания в твою пользу. Мы можем всегда утверждать, что это преступление было совершено в состоянии аффекта!

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ НА КОРТЕ.

Играя этим летом в теннис, я наступил на мяч, когда мчался к другому мячу. Мне бы не хотелось напоминать о журнале «Тайм», который острил по поводу людей старше сорока, воображающих, что они молоды, если занимаются спортом. Журнал поместил фотоснимок, запечатлевший меня с ногой в гипсовой повязке (я очень сильно растянул связки), и назвал меня недотепой.

Естественны были моя обида и раздражение, поскольку популярнейший спортивный комментатор Говард Коселл не раз говорил, что мое поведение на теннисном корте можно сравнить разве с движениями лучших танцоров на балетных подмостках.

Проблема, с которой сталкиваешься при любом виде спортивной травмы, когда тебе больше сорока, — это не то, что происходит с твоим телом или даже с твоей гордостью. Самое неприятное ты испытываешь от людей, действующих из наилучших побуждений, когда они расспрашивают, что с тобой случилось. С гипсовой повязкой мне пришлось не расставаться шесть недель, и у меня было достаточно времени разбить этих людей на несколько категорий.

К первой категории следует отнести тех, кто настойчиво старался узнать, ПОЧЕМУ я наступил на теннисный мячик. Мой шаблонный ответ гласил: «Я всегда поступаю именно так, но никогда не теряю присутствия духа. Когда ты возносишься вверх, создается чертовское ощущение полета».

Другая категория сочувствующих обычно спрашивает: «Почему вы не убираете лишний теннисный мяч с корта перед тем, как начать игру?».

«Потому, — отвечал я, —что этим лишишь игру веселой забавы. Нервный трепет при игре в теннис вызывается как раз стремлением раздобыть мяч обратно, не наступив на оставленный на корте…».

Говорил я об этом с таким огромным убеждением, что многие лепетали: «А я этого не знал!».

«Конечно! — продолжал я. — Задумывались ли вы, почему играете с тремя мячами? Для игры необходимы два, а еще один нужен для того, чтобы оставить его на корте и иметь возможность на нем споткнуться».

Подлинные муки доставляет гипсовая повязка, так как вам приходится выслушивать разные истории о ней. Не верю, что существует хотя бы один человек, ни разу не побывавший в гипсе. А будучи на костылях, очень тяжко слушать, когда он или она начинают рассказывать вам свою повесть.

Все рассказчики оперируют фактом, что у них кости не совместились правильно, поврежденная нога зудит и они убедились в бесполезности гипсовой повязки.

«Самое худшее, — сообщила мне одна леди, — когда снимают гипс и вы видите свою ногу. Многие при этом теряют сознание…».

Поняв позже, что людей ничуть не поражают обстоятельства моей травмы, я придумал историю, которая должна была привлечь их внимание.

Когда спрашивали, что со мной случилось, я говорил:

«Это очень скучно, но если вас действительно интересует… Я был на теннисном корте, когда внезапно близ сетки приземлилась летающая тарелка. Из нее вылез маленький зеленый гомункулус с лазерным пистолетом, который выстрелил мне в ногу».

Вы, быть может, воображаете, что ваш знакомый хирург–ортопед проявит сочувствие к человеку старше сорока лет, пострадавшему от спортивной травмы? Ничего подобного. Когда я вернулся в Вашингтон и пошел к своему врачу, он бросил беглый взгляд на мою ногу, и вот все, что он сказал: «Ну как? Вы приятно провели лето?».

ЛУВР ЗА ШЕСТЬ МИНУТ.

Любой спортсмен скажет вам, что только три вещи заслуживают внимание в Лувре — «Крылатая Ника Самофракийская», «Венера Милосская» и «Мойна Лиза». Остальные скульптуры и картины выставлены лишь для того, чтобы показать лицом этот товар и заполнить время пребывания в Лувре.

С тех пор как знаменитый парижский музей приобрел эти произведения искусства, многие посетители пытались сократить время их осмотра. Перед первой мировой войной рекорд был поставлен тремя скандинавами, которые ухитрились «посмотреть все» за 7 минут 33 секунды. Этот рекорд держался до 1935 года, когда англичанину М. Уэсливиллоу удалось сделать то же самое за 7 минут ровно. В первой попытке Уэсливиллоу удалось завершить осмотр даже за 6 минут 49 секунд, но он был дисквалифицирован, так как забыл сделать полный круг у «Венеры Милосской».

Рекорд устоял до 1938 года, пока один житель Стокгольма не ввел в употребление тапочки и не затратил на осмотр музея 6 минут 25 секунд.

Первым, кто добыл «голубую ленту» чемпиона для Америки, был Т. Хьюстон из Оклахомы, срезавший 2 секунды у рекорда. А в 1951 году Австралия отобрала титул у Америки.

Уже в то время пошли разговоры об осмотре Лувра за 6 минут. Специалисты утверждали, что это можно сделать при таких безупречных условиях, как гладкий пол, превосходное освещение и отсутствие ветра. Тем не менее на протяжении четырех лет никто не мог превзойти австралийцев.

Но вот однажды сообщили, что в Париж прибыл американский турист, который пойдет на побитие рекорда. Звали его Питер Стоун, и прежде он уже делал несколько неудачных попыток. Его замечательные высказывания цитировались во многих журналах и газетах. Так, постояв целый час перед «Крылатой Никой», он заявил: «Эта штука никогда не полетит!» Был случай, когда его попросили покинуть Лувр после того, как он громогласно воскликнул перед «Монной Лизой»: «Я знаю парня, у которого имеется оригинал этой картины».

Стоун привез с собой тренера, перед стартом надел специальные комнатно–спортивные туфли. Он опорожнил карманы, чтобы ничто не увеличивало его вес. Выбирая воскресное утро для осмотра, Стоун руководствовался тем соображением, что в это время Лувр почти пуст.

Выполняя условия соревнования, Стоун вышел из такси и, сказав шоферу, чтобы тот ждал, бросился в музей. Определив курс, он вернулся в машину, которая проехала вперед 4 фута и стала у края тротуара — там, где засекалось время. Хронометристы из компании «Америкен экспресс», бюро путешествий «Кук и сын» и французского бюро туризма были на месте. Стоун получил последнюю инструкцию от тренера: «Во что бы то ни стало держись подальше от «Похищения сабинянок» — на картине полно обнаженных женщин!».

По стартовому выстрелу Стоун выпрыгнул из машины и кинулся в музей. Условия состязания гласят: вы должны идти, а не бежать. Уставив глаза вперед, он, посвистывая, прошел несколько залов и повернул налево — к ротонде, где стоит «Венера Милосская». Он обошел статую и вышел на финишную прямую в залах римской и греческой старины. Время рекордсмена было фантастично…

Затем Стоун спустился по лестнице и устремился в Большую галерею к «Монне Лизе». Через тридцать секунд он был у картины. По условиям состязания следовало сделать безобидное туристское восклицание перед ней. Стоун сказал: «Я никогда не видел ничего более великолепного!».

После этого он повернул в зал итальянской живописи, вышел на улицу и сел в такси. Как только такси двинулось, грохнул выстрел, и время Стоуна было засечено— 5 минут 56 секунд. Новый мировой рекорд. «Голубая лента» была возвращена Америке…

СЛЕЗЫ В ЖАРЕНОМ КАРТОФЕЛЕ.

Футбольный сезон в разгаре, и снова американские семьи прикованы к расписанию телевизионных передач. Откровенно говоря, я нет–нет да и пожалею об этом: с женой у меня как раз наладились хорошие отношения, а теперь мы, вероятно, долго не увидимся.

В последний раз я разговаривал с ней за полчаса до передачи «Вашингтонские краснокожие» — «Чикагские медведи» и уверен, что она плакала. Помню это отчетливо, так как заметил краешком глаза, что она уронила несколько слез в мой жареный картофель.

— Терпеть не могу отсыревший жареный картофель, — сказал я.

Но она не желала слышать никаких доводов.

— Почему так происходит? Что я сделала плохого?

Тут как раз по телевизору начали передавать коммерческую рекламу, и я воспользовался перерывом, чтобы обнять ее.

— Ты не сделала ничего плохого, Лув. Дело в том, что как раз вчера я говорил ребятам во время антракта в игре между Теннеси и Джорджией, что ты — мое милое сокровище, ничуть не уступающее телевизионным передачам о футболе. Я люблю тебя больше всего на свете.

Она оттолкнула меня.

— Ты же знаешь, что я думаю о футболе?

— Не говори ничего, что могло бы нас огорчить! — предостерег ее я.

— Я думаю, что это величайшая американская игра, которую смотрят ненастоящие мужчины!

— Ну, теперь ты высказалась! — воскликнул я сердито. — Теперь ты действительно высказалась. Своей вспышкой ты, вероятно, испортишь мне воскресный вечер. Если бы я мог подняться из этого кресла, то наверняка ушел бы из дому.

Она снова стала плакать, и я поспешно отодвинул свой жареный картофель.

— Не знаю, смогу ли я выдержать еще один такой сезон, — сказала она. — Ведь это не только субботние и воскресные вечера. Это долгие одинокие ночи, когда показываются игры, затянувшиеся до утра.

— Ты преувеличиваешь, — ответил я. — В прошлый вторник игры не было. Это факт. Отлично помню, что я ночью играл в покер.

— Я сыта этим по горло! — закричала она. — Не желаю я сидеть вот так одна день за днем, ночь в ночь и чахнуть в то время, как ты милуешься с телевизором.

Я стал нервничать, потому что приблизился срок, когда мяч вводят в игру.

— Чего же ты хочешь? — спросил я.

— Я ухожу. Пойду искать кого‑нибудь, кто будет обо мне заботиться и кому я действительно нужна.

И тут она сказала:

— Я могу даже завести любовника!

— Ого, это недурная идея! — воскликнул я. — Но ты уверена, что в холодильнике достаточно пива? Мы истощили наш запас в прошлый уик–энд…

Она вышла из комнаты как раз вовремя — вашингтонцы выиграли бросок. А тут неожиданно объявились Бен, Фил, Джордж, Джо и «Док». Джордж первый заметил, что случилось что‑то неладное.

— Жареный картофель совсем мокрый! — сказал он.

— Жена плакала над ним, — извинился я.

— Женщины, конечно, тяжело переносят футбольный сезон, — сказал Бен. — Никогда не видел их такими расстроенными.

— Вы этим никого не удивите, — заметил «Док». — Как раз перед моим уходом из дому жена заявила мне, что идет искать себе другого спутника жизни.

— И моя тоже! —воскликнул Фил.

— Что же ты ей сказал?

— Сказал, что ничего у нее не получится.

— Ни один из вас не выглядит обеспокоенным, — констатировал Бен.

— А чего нам волноваться, — сказал Джордж, — Кого они найдут, если все сидят у телевизоров!

КАК ВЕРБОВАЛИ БЕКА.

Время от времени мне вспоминается случай, такой трогательный и необычный, что я забываю все страшные вещи, которые читал или видел на голубом экране.

Эта правдивая история произошла с одним университетским футбольным тренером. Назовем его Смазерсом, а его учебное заведение, дабы не накликать на себя никаких наветов, окрестим университетом Самсона, который находится где‑то на северо–западе Америки.

Тренер Смазерс услышал как‑то, сидя за стаканом вина, что в одном штате окончил среднюю школу изумительный бек, и решил любой ценой его заполучить. Он втиснулся в свою машину и промчался 500 миль до родного города этого парня.

Ознакомясь с обстановкой, Смазерс узнал, что мать интересующего его парня развелась с мужем. Он обнаружил также, что вербовщики со всей страны охотятся за этим футболистом. Предстояло яростное соревнование, подогреваемое разнообразными денежными посулами.

Смазерс решил, что заполучить своего бека он сможет с помощью его матери. Он навестил ее в своем лучшем костюме и галстуке, держа в руке букет прекрасных роз.

Мать бека, привлекательная женщина, была поражена. Но Смазерс не намеревался уоропить ее с решением. Во время своего первого визита он дал понять, что все, чего он желает, —это выразить свое восхищение ее сыном и позаботиться о его будущем.

На следующий вечер Смазерс пригласил мать пообедать в уютном, освещенном свечами ресторане отеля «Холидей». Глядя через стол в глаза женщины, Смазерс принялся расписывать великолепие университета Самсона. Это, говорил он, старейший университет в стране. Ребята овладевают там почти всеми профессиями и навыками для коммерческой деятельности. Университет располагает катком, угодьями для охоты и рыбной ловли круглый год. Спальни заново отделаны, создан новый студенческий союз, приобретены новейшие спортивные снаряды, каких еще нигде не видели. Короче, это учебное заведение считается одним из лучших в стране.

Смазерс сказал своей очаровательной спутнице, что, если бы у него был сын, он с гордостью послал бы его в университет Самсона.

Какая‑то искорка мелькнула в глазах матери, когда он описывал учебное заведение. Но Смазерс не хотел ускорять ход событий и замял тему беседы.

Следующий вечер Смазерс провел со своей знакомой в дансинге и, танцуя, рассказывал ей о разнообразной, бьющей ключом жизни в университете Самсона, где есть своя театральная труппа, устраиваются фестивали, танцы, снежные карнавалы, весенние прогулки п концерты. Во время футбольного сезона команда может побывать в любой точке Соединенных Штатов, а если выиграет кубок, то получит приглашение в Майами или Новый Орлеан.

Мать будущей футбольной знаменитости сказала, что все это звучит потрясающе. Смазерс был, однако, в отчаянии, что она не приняла никакого решения, хотя ему казалось, ,что время, проведенное им, не пропадет зря.

На третий вечер Смазерс предложил ей прогулку верхом в горы. Когда они нежно поцеловались, он поклялся, что всегда будет помнить этот день, какое бы решение ни принял парень.

Затем Смазерс совершил 500–мильную поездку обратно, не испытывая уверенности, что завербовал бека, о котором мечтал.

Неделей позже пришло письмо от матери. Смазерс нервно вскрыл его и начал читать: «Ричард решил поступить в Миннесотский университет, но вы были так красноречивы, что я сама решила стать студенткой университета Самсона… Люблю, люблю, люблю».

БУЛЬ, БУЛЬ, БУЛЬ…

Недавно я впервые попробовал покататься на водных лыжах.

Француз Пьер Ло–Фруад приписывал себе выдумку этого популярнейшего вида спорта почти 25 лет назад. Есть, однако, люди, утверждающие, что изобретение сделано совершенно случайно. Они рассказывают, что Ло–Фруад, занимаясь лыжным спортом в Приморских Альпах, скатился с горы столь стремительно, что не смог остановиться и бухнул в Средиземное море. С подоспевшей моторной лодки ему бросили веревку. Ло Фруад встал на лыжи и заскользил по воде.

— Что вы делаете? — закричали ему.

— Еду по воде! — ответил он.

. Катание на лыжах после этого вошло в обиход. Ло–Фруад стал величайшим «водным лыжником» в мире, но, к несчастью, однажды моторная лодка запоздала, а лыжные ботинки были столь тяжелы, что их обладатель стал тонуть.

— Что вы теперь делаете? — снова закричали ему.

— Ныряю! — произнес, задыхаясь и пуская пузыри, Ло–Фруад.

Возможно, он претендовал тогда на изобретение костюма для подводного плавания, но остается фактом: когда француз утонул, на нем не было такого костюма. Впрочем, пусть этим вопросом займутся историки спорта.

Как уже было сказано, я недавно попробовал водные лыжи на Средиземном море и рекомендую их теперь каждому, кто любит пробовать море на вкус.

Моим наставником был большой знаток этого дела. Мы влезли в моторную лодку, и тренер стал инструктировать меня:

— Сразу же наденьте лыжи в воде и садитесь на них. Когда я метну трос, хватайтесь за него, но оставайтесь в сидячем положении, пока я не дам сигнал. Только не вставайте сразу! Есть вопросы?

— Можно надеть спасательный пояс?

— Нет! Он снизит скорость. Работайте коленями и сидите на лыжах!

Тренер швырнул в воду меня, а затем лыжи. Встать на них в воде так же легко, как схватить устрицу ложкой. Наконец мне удалось справиться с лыжами, повиснув на борту лодки. Тренер бросил трос. Мотор взревел.

Вас учат многим вещам, когда вы становитесь на водные лыжи. Но прежде всего вы усваиваете, что нельзя держать открытым рот на старте. Поразительно, какое огромное количество соленой воды может поглотить человек.

— Сядьте, сядьте! —орал тренер.

Больше я ничего не слышал. Да и вообще разве можно что‑нибудь слышать, находясь на глубине 20 футов под водой?..

В следующий раз я постарался проделать все гораздо лучше, но одна моя лыжа устремилась к Суэцкому каналу, а другая к Гибралтару. В этом, вероятно, не было бы ничего угрожающего, если б обе мои ноги не стояли на лыжах.

В третьей попытке я благополучно справился с обоими лыжами, усвоил, каково скользить по воде, когда голову обдувает ветер, а в ноги ударяют волны.

Короче говоря, сноровку вы приобретете, но это так же легко, как… буль… буль… буль…

ПОКА САНТА–КЛАУС СМОТРЕЛ ФУТБОЛ.

Санта–Клаус сидел в сочельник перед своим телевизором и смотрел повторную игру после ничьей между командами «Вашингтонские краснокожие» и «Грин бей Пакер».

— Ты что ж, так и будешь сидеть весь день, наблюдая этот идиотский футбол? — спросила вошедшая в комнату миссис Клаус.

— Убирайся отсюда, оставь меня в покое! — ответил Санта–Клаус.

— Но тебе пора уж отправляться на работу. Саниперегружены игрушками, а северные олени стали сов сем нетерпеливыми.

— Послушай, эта повторная игра имеет для мен; гораздо большее значение. Если оленям холодно, от могут войти сюда и смотреть игру вместе со мной.

— Ну можно ли так поступать? Дети на всем земном шаре ждут сегодня вечером твоего спуска в каминные трубы. Ты никак не успеешь, если сразу же не приступишь.

Санта открыл новую канистру пива.

— Ради всего святого, женщина. Могу ли я дождаться хотя бы нескольких часов передышки от твоей болтовни?

— Если ты не разнесешь эти игрушки, они найдут нового Санта–Клауса, и ты останешься без работы Санта сделал большой глоток.

— Насколько я понимаю, они тоже смотрят в сочельник повторную игру. Подумать только… Если бы я знал все это, ведь можно было сделать разноску подарков вчера.

— Вчера не было сочельника! — крикнула миссис Клаус, —Посмотреть только на тебя, восседающего в нижней рубахе и жадно лакающего пиво, от которого еще больше торчит твой толстый живот. У тебя, несомненно, праздничное настроение!

— Там Ларри Браун! —заорал Санта. — Выиграл двенадцать ярдов. Вот это футболист!

— Ты меня даже не слушаешь. Оденешься ли ты наконец, влезешь в эти глупейшие сани и отправишься на работу?

— И не подумаю, пока не кончится игра, — сказал Санта. — Работать я могу в любое время, а часто ли команда «Краснокожих» выступает в повторном матче? Нет ли у тебя жареной картошки к пиву?

— Да ты что, не понимаешь, что рождество будет не рождеством, если ты не раздашь эти игрушки? Именно сейчас — завтра утром миллионы и миллионы ребят будут с бьющимися сердцами, возбужденным блеском в глазах и дрожащими коленками ползать по полу. И что они найдут? Ничего! А почему? Потому, что Санта–Клаус восседал на своем толстом торце и смотрел футбольную игру.

— Легко тебе так говорить! — воскликнул Санта. — Но ведь я просиживал здесь воскресенье за воскресеньем, не говоря о понедельничьих вечерах, пригвожденный к команде «Краснокожих». И теперь, когда она ведет повторную игру в борьбе за «Большой кубок», ты хочешь, чтобы я покинул ее в беде, развозя кучу игрушек в самый холодный день года? У мужчины есть свои привилегии. Уймись! Это ведь решающая игра.

— Ну что ж, — сказала миссис Клаус. — Если ты не хочешь оторваться от телевизора, придется мне вручать игрушки.

— Но ведь ты не любишь править санями в ледяную погоду.

Миссис Клаус натянула пальто, влезла в боты и закутала голову шарфом.

— Не в этом дело! — сказала она. — Не могу я оставить детей разочарованными.

— Ну что ж! — пожал плечами Санта. — Вот тебе список. О’кэй! Будь осторожна над Детройтом. Там всегда смог в это время года.

Миссис Клаус быстро схватила список и вышла, громко хлопнув дверью.

Санта передал пиво одному из своих эльфов.

— Женщины, — сказал он, — прямо с ума сходят, когда видят мужчину, наслаждающегося тем, что ему нравится. Ха! Ха! Ха!

МОЕ ВОСХОЖДЕНИЕ.

Прочел я недавно в газетах, что покоритель Эвереста Эдмунд Хиллари посетил Нью–Йорк и совершил восхождение на труднопреодолимый Эмпайр стейт билдинг. Меня внезапно осенила мысль: если сэр Эдмунд мог вскарабкаться на Эмпайр стейт билдинг, то и я смогу это сделать.

Почему вообще люди стремятся влезть на верхушку дома? На этот вопрос, право, нелегко ответить. Возможно, их привлекает огромная опасность, страшная неуверенность относительно того, что ожидает их на следующем этаже, неутолимое стремление ввысь, чувство товарищества, жажда подвига… Стоит ведь вам достигнуть вершины здания — и вы никогда не захотите жить в цокольном этаже.

То же самое произошло и со мной. Эмпайр стейт билдинг — устрашающий монумент из гранита, его наглый, обнаженный фасад виден с моря, не менее безобразный, чем другие такие здания… Эмпайр стейт билдинг будет покорен, или я погибну.

Как только я понял, что стоящая передо мной проблема отнюдь не легка, я нанял носильщика из племени шерпов по имени Танцинг Скотт. Он посоветовал мне, что именно следует купить для путешествия. Я приобрел продукты, зубную пасту, ночную сорочку, раздобыл денег.

5 февраля точно в 16 часов 16 минут мы начали восхождение. Скотт посоветовал мне воспользоваться лифтом и разбить первый лагерь на шестом этаже. Оба мы были очень бодры и проделали путь совсем легко. После отдыха мы решили двинуться в путь и поднялись в лифте на 27–й этаж, где устроили наш второй лагерь. Я намеревался оставаться там три дня, по Скотт настоял на дальнейшем подъеме.

Мы поднялись на 33–й этаж, где расположился институт железа и стали, но предпочли более привлекательное место для лагеря на 35–м этаже, куда взгромоздила свою контору компания «Виски Шенли». Благодаря этому решению мы получили возможность пополнить наши запасы.

Тем временем мы оба уже дышали изрядно тяжело, и мой верный носильщик посоветовал остановиться на 51–м этаже и перевести дух. Мы оставались там несколько минут, хватая воздух и вновь теряя его. Скотт, этот отважный малый, настоял на том, чтобы мы оба надели кислородные маски и продолжили подъем. Минуя Первый Национальный банк Бостона, компанию Миллера по производству обуви и итальянскую компанию по производству мотороллеров, мы поднимались все выше и выше. Не осмеливаясь остановиться, мы промчались мимо оффиса нью–йоркской баскетбольной команды «Никкербокер»; на 82–м этаже миновали институт по улучшению пород животных и на 83–м — телевизионную студию. Остановились мы на 86–м этаже, где разбили последний лагерь перед попыткой достичь вершины.

Здесь все было очень примитивно, но приятно. Имелись телефонные будки и почтовое отделение, откуда можно было послать отчет друзьям и в газеты. Я содрогнулся от ощущения мощи, веселья и одиночества.

Но мы стремились ввысь. В И часов 15 минут, минуя суровые карнизы, мы вскарабкались снова в лифт и медленно и осторожно поднялись на 102–й этаж. Мои конечности стали неметь от холода.

Отсюда мы полезли выше. Скотт поддерживал меня, а я поддерживал Скотта. Мы добрались до двери с надписью «Только для служащих!». Вверх вела лестница. Мы увидели предостережение «Не курить!», открыли дверь и очутились на 105–м этаже.

Вершина была достигнута. Мы обнялись. Наступи; долгожданный торжественный момент. Мы водрузил! американский флаг и флаг ООН на трубопровод и затем, сфотографировавшись под свирепым ветром, бившим в лицо, совершили трудный спуск в экспресс–лифте до самого низа.

Потом было много споров по поводу того, кто первый достиг вершины Эмпайр стейт билдинг. Скотт настаивал, что он, но, по правде говоря, я опередил его!

РАЗЛАД В СЕМЬЕ БОЛЕЛЬЩИКА.

— Хэллр, мама, скажи, моя жена у тебя? Как ты думаешь, захочет она со мной говорить? Но ведь это просто смешно! Я знаю, что она обижена на меня, но ведь прошла уже целая неделя. Долго ли она намерена психовать? Ничего не произошло. Ровно ничего. Ты ведь слышала только ее версию. Да, все это началось в субботу.

Конечно, я согласился убрать листья с лужайки, но это было еще до того, как я узнал, что по телевизору будут передавать матч «Питт» — «Сиракузы». Ну что плохого, что я уже смотрел перед этим игру «Нотр–Дам» — военно–морские силы? И я хорошо помню, что спросил жену, почему она не поставила пиво на лед…

Она сказала, что меня не дождешься к обеду? Это не совсем так. Я следил за большим состязанием в Акведуке и сказал, что приду, как только оно кончится. Но таково уж мое счастье: потом была игра в хоккей. Я сказал, что буду обедать у телевизора, и ты знаешь, что она мне ответила? «У меня не гостиница! Можешь сам разогреть себе обед!» Ну, можно ли так говорить с человеком, который следит за игрой.

Ах, мам, ты не знаешь, что она всегда преувеличивает! Чемпионат по борьбе окончился в одиннадцать часов вечера. А она еще до нашей свадьбы знала, что я люблю борьбу. И лег я спать тотчас после выступления «Колледж Скорборд»…

В воскресенье? Полагаю, что я сказал что‑то невежливое по поводу уборки листьев в воскресенье, но сперва мне хотелось прочесть газетные отчеты об игре «Нотр–Дам» — военно–морские силы, и о больших состязаниях в Акведуке, и об игре в хоккей. Прежде чем я все это прочел, по телевизору начали передавать игру «Рейдсвейн» — «Иглз».

Это неправда, что я ее отогнал от телевизора! Я только сказал ей, чтобы она ушла, когда она во время потрясающего бега Чарли Тейлора пристала ко мне с вопросом, какого цвета занавески сделать в спальне.

А она тебе говорила, что не дает мне завтрак до тех пор, пока я не принесу грязные тарелки, оставшиеся с субботней ночи у телевизора?

Нет, я не кричал на нее! Я могу повысить голос, лишь когда она в голевой момент просит меня отнести на чердак летние вещи, но я все равно не употребляю сильных выражений.

Она неправильно поступает. Я не смотрел игру Детройт- $1Ремс». Это Буффало играл против Хьюстона, была очень важная встреча. О’кэй, я действительно забыл, что мы приглашены к Уинстонам. Но я вовсе не грубил ей, я боялся опоздать к футбольной передаче.

…Послушай, мама, поговори с ней. Я устал от обедов у телевизора. И в доме уже больше нет чистых тарелок… И скажи ей, что я люблю ее и детей.

…Что она говорит? Она сказала, что вернется обратно? О, превосходно, чудесно! Когда же она хочет, чтобы я за нею заехал? В воскресенье? Ну нет! Я никак не могу. В воскресенье Иллинойс играет против Мичигана…

ПРЕЦЕДЕНТОВ НЕТ...

Только недавно я получил извещение о том, что зачислен членом Сент–Олбанского теннисного клуба в Вашингтоне. Этот клуб нельзя считать модным, но его корты находятся в самом центре столицы, и поэтому многие стремятся в него попасть.

Одна из проблем, с которой столкнулся клуб, — крушение браков в Вашингтоне. Положение стало столь серьезным, что совет клуба разослал следующее уведомление: «Чтобы предотвратить дальнейший бурный рост разводов, совет, обсудив вопрос о них и о новых браках, просит действовать обдуманно, потому, что новые супруги не станут автоматически членами клуба».

Если небольшой клуб вроде Сент–Олбанского рассылает такое предупреждение, невольно возникает мысль, что подобное положение характерно для всей страны. Я позвонил по телефону вашингтонскому судье по делам семейных отношений и спросил, каково его мнение об этой проблеме.

— Множество людей, — сказал он, — склонны отказаться от своих домов, обстановки и даже от детей, но весьма немногие готовы примириться с потерей членства в теннисном клубе. Боюсь, если люди не смогут принять дружественные решения, большинство разводов приведут к взаимным упрекам и даже к кровопролитию.

— Так что же вы решили?

— Видите ли, у нас совсем нет прецедентов. Мне уже встретилась играющая в теннис супружеская пара, которая никак не могла примириться с тем, что лишь один из них сохранит членство в клубе. Когда я говорил нескольким таким парам, что не готов решить, кто из них должен остаться в клубе, они пред–почитали отменить развод, чтобы не лишиться игры в теннис.

— Проблема, поднятая Сент–Олбанским клубом, — сказал я, — касается и тех, кто вступает в новый брак. Что вы предпринимаете в данной ситуации?

— У меня несколько раз встречались такие случаи, и приговор был единственный — решающая встреча на теннисном корте между нынешней женой и бывшей. Выигравшая оставалась членом клуба.

— Блестящая идея, — заметил я. — Люди должны хорошо платить за возможность посмотреть такой матч.

— Игры проходят в яростной борьбе, — признался судья.

— А разве нельзя сделать так, чтобы бывшая жена играла в будние дни, а бывший муж и его новая жена в уик–энд? — спросил я.

— Несколько раз я предлагал такое решение, но оно встречало сопротивление со стороны мужчин. Они считают, что их бывшие жены должны проводить будни не за игрой в теннис, а в поисках работы или нового мужа, чтобы бывший перестал платить алименты…

— Мне кажется, что женщине гораздо труднее, чем мужчине, лишиться тенниса после развода?

— Это очень сложный вопрос, — ответил он. — Знаете, разведенная женщина на теннисном корте, если она хороший игрок, — угроза любой замужней женщине, являющейся членом того же клуба, особенно если она играет в смешанных парах. А разведенный мужчина обычно избегает юного партнера противоположного пола, предпочитает одиночную игру. Мне приходится все это учитывать, когда я выношу судебное решение.

— К тому же вы решаете не то, что хорошо для мужа или жены, а то, что устраивает клуб.

— Совершенно верно! В случаях развода благополучие клуба всегда на первом плане. К тому же члены клуба действительно настоящие жертвы развода.

— Обжаловал ли кто‑нибудь ваше решение устраивать игру между бывшей и нынешней женами для того, чтобы определить членство в клубе?

— Одна супружеская пара собиралась подать апелляцию в Верховный суд. Нынешняя жена заявила, что в день, когда было назначено соревнование, у нее болела поясница, но бывшая жена отказалась отложить матч…

А БЫЛ ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ ЗАПРЕТ.

Недавно конгресс отменил запрет телевизионных передач в городах, где проводятся игры местных профессиональных футболистов. Это решение нанесло неожиданный удар по тем из нас, кто верил в классовую систему Америки.

В нашей стране слишком мало символов положения в обществе. Одним из таких символов для более чем 50 тысяч из нас, проживающих в Вашингтоне, округ Колумбия, было то, что мы могли смотреть на стадионе игры своей команды «Краснокожие». Те из нас, кто имел возможность купить, украсть либо выпросить билет на местные игры, принадлежали к избранной части общества, вызывающей восхищение и зависть соседей и друзей.

Утром по понедельникам мы, идя на работу, присоединялись к жалким людям, собравшимся у фонтанчиков для питья и обсуждавшим игру, которую они либо слушали по радио, либо читали о ней в газетах. Как бы случайно мы упоминали попутно, что присутствовали на этой игре. Покровительственным тоном большинство обладателей сезонных билетов излагало ход событий на стадионе. Мы рассказывали об основных моментах игры, как забивались голы, обсуждали игроков и, если позволяло время, описывали представление в перерыве между таймами.

По вечерам мы звонили по телефону родственникам, которые из‑за запрета таких передач по телевидению не могли наблюдать игру, и подробно рассказывали им о прошедшем состязании. Разве не великолепно было ввернуть такое зятю, которого вы недолюбливаете, или тестю, который воображает, что брак с вами недостаточно хорош для его дочери.

Прелесть принадлежности к верхнему слою общества была и в том, что вы могли передавать это общественное положение своим детям и их детям. С тех пор как сезонные места на стадионе стали пожизненной собственностью, вы могли быть уверены, что ваша семья всегда будет принадлежать к футбольной элите.

Запрет на телевизионные передачи порождал гордость даже у ваших соседей. Люди показывали на дома, где жили те, кто мог видеть местные игры. В школе дети обладателей сезонных билетов пользовались самым уважительным отношением со стороны преподавателей, надеявшихся, что когда‑нибудь отец ребенка пригласит учителя на игру.

Не было никакой проблемы и с кредитом, если вы могли показать, что принадлежите к пятидесятитысячной когорте обладателей билетов. Ясно, что тот, кто владеет клочком бумаги, позволяющим ему смотреть местные игры, заслуживает внимательного отношения в любом банке и универмаге.

Не думайте, однако, что все это были одни лишь персики и сливки. Как владелец сезонного билета, вы обязаны были делать крупные благотворительные пожертвования, обычно монахине, которая стояла у ворог стадиона.

Обладатели сезонных билетов были отмечены за свой рыцарский дух, добрые поступки и сострадание к друзьям, которые подпадали под запрет телевизионных передач.

Теперь в результате вздорного поведения конгресса футбольные передачи стали доступны всем. Единым росчерком пера президент США заставил забыть о последних остатках сословных привилегий в нашей стране. Он разрушил великолепный привилегированный класс, сделал возможным для любого Тома, Дика и Гарри смотреть, сидя у телевизора, футбольные игры, которые до сих пор были доступны только меньшинству, действительно понимающему игру.

Кто скажет, что социализм не проникает в Америку?

«ФАНТАЗИЯ НА ТЕННИСНУЮ ТЕМУ».

Большинство мужчин моего возраста любят пофантазировать о женщинах. Но я счастлив отметить, что выгодно отличаюсь от них. Все мои фантазии связаны с теннисом. Где бы я ни находился, что бы ни делал, я мечтаю о теннисе.

Сейчас я главным образом фантазирую на тему матча всемирно известных чемпионов корта Билли–Джин Кинг — Бобби Риггс в Хьюстоне. Бобби Риггс выигрывает у нее со счетом 5:1, и, доведенная до изнеможения, она ударяется в слезы.

Я не могу больше спокойно стоять и стремительно выбегаю на корт со своей ракеткой, надписанной великим Панчо Сегурой.

— Почему бы вам не выбрать в противники кого‑нибудь из мужчин? — кричу я Риггсу.

— Не вас ли? — спрашивает он.

— Не выношу, когда кто‑либо пользуется своим преимуществом перед женщиной, — отвечаю я. — Если вы действительно такой хороший игрок, почему бы нам не сыграть матч?

— Умоляю вас, не надо! — упрашивает меня Билли–Джин, — вы причините себе только неприятности.

— Не беспокойтесь обо мне, Билли–Джин. Я смогу его обыграть.

Риггс скалит зубы в жестокой усмешке.

— О’кэй, нахальный умник! Сыграю с вами, но сет обойдется вам в сто тысяч долларов.

— Я начну с того, на чем остановилась Билли–Джин.

— Вы что ж, хотите начать со счета 1:5?

— В чем дело, Бобби? Вы теряете самообладание?

Риггс выглядит взволнованным. Билли–Джин всхлипывает, а публика невероятно шумит.

— «Марка» или «пусто»? — говорю я Риггсу, стягивая свою розовато–лиловую куртку.

Риггс нервно произносит «пусто» и получает право подавать первым. Он проигрывает гейм, и счет становится 5:2. На своей подаче я выигрываю, счет — 5:3. В следующем гейме он делает четыре двойные ошибки при подаче, и счет уже 5:4.

Публика безумствует. Когда мы меняемся сторонами, Билли–Джин шепчет мне: «Я люблю вас!».

Я выигрываю четыре мяча подряд — 5:5. Риггс покрывается испариной, лицо его багровеет.

— Быть может, мы покончим на этом?

— Об этом не может быть и речи. Ваша подача.

Он подает, и я отбиваю мяч на заднюю линию. Он его возвращает, но я уже у сетки.

Опять его подача, и в этот момент я посылаю «свечу». Он поднимает свою ракетку для ответного удара, но пролетающий над кортом самолет отвлекает его, и Риггс теряет контроль над мячом (я практиковал такой удар целыми днями—-вся штука состоит в том, чтобы дать «свечу» в тот момент, когда самолет мешает противнику увидеть мяч).

Он делает еще две двойные ошибки при подаче. Счет — 6:5 в мою пользу.

Риггс заявляет, что у него судорога сводит ногу, и предлагает продолжить игру на следующий день.

— Вы никогда не жаловались на судорогу, играя с женщиной.

— Сделаем перерыв! —просит он.

— Ступайте обратно на корт, Риггс. Сейчас моя подача…

Я выигрываю четыре подачи подряд. Риггс падает на колени, обхватив голову руками.

Билли–Джин врывается на корт и обнимает меня.

— Не знаю, как благодарить вас! — кричит она.

— Все это пустяки, — говорю я. — Огорчен, что играл неважно. Но я выступал без разминки.

Антрепренеры просят меня совершить круг почета в автомобиле с открывающимся верхом, чтобы зрители вознаградили победителя заслуженной овацией. Риггсу помогают покинуть корт. Он шатается, как пьяный, и не может вспомнить, где находится.

Спортивный комментатор Говард Коселл подносит мне микрофон.

— Арт, — говорит он, — так как Бобби Риггс победил Маргарет Корт, а вы победили Бобби Риггса, то это делает вас величайшим женским игроком в мире.

— Говард, мне не нужен титул. Я сделал это для Билли–Джин Кинг. Все, чего я хотел, — это преподать Риггсу урок.

— А как вы поступите с выигранной суммой в сто тысяч долларов?

— Я предоставляю эти деньги движению за женское равноправие!