IV. ВРАЧИ И ПАЦИЕНТЫ.

НЕ ЛУЧШЕ ЛИ НАОБОРОТ.

Не выношу я критику медицинской профессии, но вы, наверное, заметили, что врачи теперь все чаще прибегают к различным тестам и анализам. В далекое прошлое ушли денечки, когда доктора пользовались стетоскопами и носили над своими глазами рефлекторные зеркала. Ныне они восседают за письменными столами и на все ваши жалобы и сетования твердят: «Мы лучше всего проведем проверку!» И вы даете медсестре кровь для анализа, а она предлагает вам зайти через несколько дней, чтобы узнать, есть ли у вас «это» или «этого» нет.

Тут нет абсолютно ничего плохого, потому что медицинская наука столь продвинулась и усложнилась, что специалисты могут теперь взглянуть на клеточку в лаборатории и сказать гораздо больше о вас, чем заставляя делать вдохи и выдохи.

Лишь одна проблема возникает, когда мы вручаем себя в руки обученных экспертов, посвятивших свои жизни медицине, — они основывают свои диагнозы на результатах лабораторных исследований, которые во многих случаях делаются людьми, еле–еле знающими свое дело.

Я слышал множество историй относительно путаницы и беспорядков в медицинских испытаниях. Все, что мною будет рассказано в дальнейшем, абсолютно правдиво и имело место на протяжении последних шести месяцев.

Одной из моих знакомых делали анализ крови, когда она лежала в столичной больнице. Результат так озадачил терапевта, что он призвал на помощь гематолога, который сказал: «Вы напрасно волнуетесь! Если б этот анализ был правилен, ваша пациентка уже бы умерла!».

Мой сосед, вернувшийся из поездки на Средний Восток, пострадал от укуса какого‑то экзотического насекомого, и это ввело в заблуждение врачей другой вашингтонской больницы. Они призвали на консультацию специалиста по тропическим заболеваниям, когда анализ крови моего соседа показал, что у него гепатит. Всеобщим вздохом облегчения было в конце концов встречено опровержение этого диагноза: выяснилось, что проба крови соседа была по небрежности подменена лабораторией на принадлежащую другому пациенту. Сообщение об этом случае было направлено специальному контрольному центру в г. Атланта, который должен следить за работой лабораторий.

Это еще не все! Другой мой друг был обследован по поводу неврологического заболевания. Ему было сказано, что результаты испытаний будут готовы примерно через три недели. Он терпеливо ждал (хотя у него на самом деле нервы никуда не годятся!). Врач, удивленный затянувшимся ответом, обнаружил в конце концов, что направленные в лабораторию пробы там утеряны и придется снова повторить исследование.

Такая система никуда не годится! Как можно ставить диагноз, когда нет уверенности в том, что запрошенные нами результаты анализов и тестов сделаны правильно?

С тех пор как важнейшая работа по установке диагнозов заболевания проводится в лаборатории, что остается врачам? Любой ведь может сидеть за столом в докторском кабинете и выслушивать чьи‑то жалобы. А чего проще сказать: «Разденьтесь, пожалуйста, станьте сюда, и я вас осмотрю!» Но затем придется засесть за микроскоп, чтобы выяснить, болен ли пациент «этим» или нет.

Моя мечта — пройти как‑нибудь в лабораторию одной из вашингтонских больниц и увидеть там докторов, ссутулившихся над микроскопами в стремлении разрешить тайны заболеваний своих пациентов, тогда как в их кабинетах восседают, наоборот, юные, свеженькие лаборантки, говорящие медсестре: «Мне не нравится состояние локтя пациента. Думаю, что вам лучше провести некоторые проверки!».

ЛОВЦЫ ПЛОХИХ НОВОСТЕЙ.

Об этом много не говорят, но население Соединенных Штатов Америки начало цепляться за плохие новости. Дело дошло до того, что люди, не получившие за день свою порцию плохих новостей, становятся раздражительными, нервными и даже склонными к самоубийству.

Доктор Феликс Гамбургер пытается лечить тех, кто прямо‑таки, как наркоман, пристрастился к дурным вестям. Мне довелось недавно посетить его клинику. Вот что он сообщил:

— Наши исследования показывают, что множество людей в США в возрасте свыше двенадцати лет охвачено ненормальной тягой к плохим новостям. Если сравнить с положением двадцать лет назад, эта тяга тогда была свойственна лишь тридцати процентам.

— Чем вы это объясняете?

— Благодаря телевидению, быстрым коммуникациям и прессе дурные вести стали доступными каждому. Вы можете столкнуться с ними в любом баре, в закоулке школы, слушая дома радио. Все, кто покупает газеты, читает журналы, получают порцию плохих известий. Хуже всего то, что человеческий организм вырабатывает терпимость к ним и люди нуждаются во все больших и больших дозах, чтобы удовлетворить свою привычку. Это знают все пробивные деляги, начиная от государственных чиновников и кончая журналистами. Огромные суммы зарабатываются на плохих новостях.

— Почему бы не запретить законодательно неприятные известия? — спросил я.

— Потому что американец выработал ненасытный аппетит ко всему, что его угнетает.

Во время нашего разговора в кабинет вбежала медицинская сестра.

— Доктор, доктор, идите скорее… Макколли впал в неистовство!

Минуя холл, мы устремились в больничную палату. Двое служителей держали Макколли за руки.

— Док, док, дайте мне порцию! — кричал он. — Пожалуйста, док, хотя бы небольшую дозу неприятных известий!

Доктор сказал суровым, непреклонным голосом:

— Макколли, когда вы поступили сюда, то просили вас лечить и говорили, что больше не можете слышать плохие новости, а теперь их выпрашиваете. Мы не сможем так вас никогда вылечить.

— Я, право, не знаю, как обойтись без неприятных вестей. Не могу, док! Дайте мне, пожалуйста, хотя бы пару страниц журнала «Тайм» или что‑нибудь…

— Все это вы говорили и вчера, Макколли, и мы разрешили вам слушать шестичасовые новости у телевизора. А так вы никогда не избавитесь от вашей дурной привычки.

— Док, заголовок, дайте мне только заголовок, любой заголовок! Обещаю, что завтра не стану просить ничего…

Доктор посмотрел карточку, прикрепленную к изголовью кровати Макколли.

— Хорошо, — сказал он сестре. — Покажите ему цифры роста безработицы в стране за последний месяц.

Сестра вышла и через минуту вернулась с газетной вырезкой, которую дали Макколли. Тот сразу же успокоился, перестал бороться со служителями и жадно стал вчитываться в каждое слово.

— Ой, ой! — всхлипнул он. — Как хорошо!

Мы оставили Макколли читающим и перечитывающим вырезку.

ОХОТА ЗА ПАЦИЕНТАМИ.

В наши дни больницы весьма умело добиваются прибылей, стараясь, чтобы уцелеть, заполнить у себя все койки. Это хорошо, но это и плохо…

Недавно мне захотелось посетить друга, лежащего в больнице. Зашел я в справочную кабину, но, прежде чем успел спросить, в какой палате находится мой приятель, восседавшая там дама записала мою фамилию, возраст, профессию и нажала кнопку звонка. Я как раз объяснял ей, что хочу только посетить своего друга, когда вошли два служителя с каталкой. Они положили меня на нее и направились в холл.

— Я не больной! — вопил я. — Мне надо повидаться с другом!

— Когда он придет, — сказал один из служителей, — мы пошлем его в вашу комнату.

— Да он уже здесь, — протестовал я.

— Очень хорошо. Как только мы уложим вас в постель, он сможет посетить вас.

Я очутился в маленькой комнате. Надпись на двери гласила: «Вход посторонним воспрещается. Проверочная». Служители быстро раздели меня, дали короткую ночную рубашку, графин с водой и включили свисающий с потолка телевизор.

— Если вам что‑нибудь понадобится, нажмите кнопку.

-— Я хочу получить обратно свою одежду.

— Поверьте нам, если даже случится самое худшее, ваша вдова ее получит.

Оставшись один, я обдумывал, как мне сбежать хотя бы в окно, когда вошел доктор с несколькими студентами.

— Слава небесам, — сказал я. — Вы наконец пришли.

— Боли очень сильные? — спросил он.

— У меня нет никаких болей.

Доктор выглядел очень озабоченным.

— Если вы не ощущаете болей, это означает, что дело обстоит гораздо серьезнее, чем мы думаем. Где у вас первоначально была боль?

— У меня ее не было нигде.

Врач сочувственно кивнул и обернулся к студентам:

— Вот перед вами самая упрямая разновидность пациента, отказывающегося признаться, что он болен. Ему не станет хорошо до тех пор, пока он не избавится от обманчивой иллюзии, что он совершенно здоров. Придется прибегнуть к разведочной хирургии.

— Я не хочу операции!

Доктор кивнул:

— Никто ее обычно не хочет, но для вас же в дальнейшем будет лучше.

— Да у меня все в порядке!

— Если б это было так, — сказал врач, записывая что‑то в карточку, — вы не были бы здесь.

* * *

На следующее утро они побрили мне грудь и отказались дать завтрак.

Вошли два служителя и положили меня на каталку. Старшая медсестра и еще один служитель шли сзади. Я оглядывался по сторонам в поисках помощи, но безрезультатно.

Меня вкатили в операционную.

— Подождите! — сказал я. — Мне хочется сообщить вам кое‑что. Я действительно смертельно болен, но у меня нет страхового медицинского полиса. Я не смогу даже оплатить анестезиолога.

Анестезиолог тотчас выключил клапаны своей машины.

— И у меня нет денег заплатить хирургу!

Хирург начал укладывать свои инструменты.

Затем я взглянул на старшую медсестру.

— Я не смогу оплатить даже койку.

Мне моментально вернули мою одежду, и я очутился на улице при помощи тех же двух служителей, которые вкатили меня сюда.

Я вернулся обратно, чтобы узнать, где все‑таки помещается мой друг, но мне холодно сообщили:

— Мы не хотим видеть вас опять в нашей больнице!

ЭТИ ЧУДО–ЛЕКАРСТВА.

Недавно один из моих друзей сказал: «Восхищаюсь американцами, живущими за океаном. Они там, в Европе, не принимают никаких пилюль и совсем не зависят от таблеток».

Что ж, это действительно факт, что большинство американцев прибывает в Европу с огромным грузом трудно вообразимых медикаментов, прописанных им лечащими врачами. Каждое из лекарств — чудо в своем роде, и я ни разу не встретил американского туриста, который не склонен был бы поделиться этими снадобьями с менее удачливыми соотечественниками, попавшими на чужбину.

На днях мне представился случай наблюдать в Париже готовность американцев прийти на помощь своим друзьям. Началось все это на званом обеде, когда я пожаловался на боль в горле.

— О, у меня есть прекрасное средство, — сказала хозяйка дома. — Это слипэухизидрин. Принимать по одйой таблетке каждые два часа.

— Старо! — воскликнул один из гостей. — Мне недавно прописали эвентизил. Он не вгоняет в сон, а принимать его надо по две пилюли через четыре часа.

— Я покинул Соединенные Штаты на две недели позже вас, — воскликнул другой гость, — и должен сказать, что эвентизил заменен теперь девилтизилом. У меня есть флакон с таблетками в отеле, и, если вы заглянете ко мне, я дам это средство.

Единственный француз, сидевший за столом, сказал:

— А почему бы вам не прополоскать горло аспирином?

Все присутствовавшие за столом были так возмущены, как будто он произнес крайне неприличное слово. Жена этого француза — американка — ужасно расстроилась и даже расплакалась. А сам виновник происшествия беспомощно оглянулся и спросил:

— Что я сказал плохого?

Супруг нашей хозяйки попытался загладить неловкость:

— Видите ли, милый Рене, мы в Америке изгнали из своего обихода аспирин. Не спорю, вы — французы — мастера в кулинарии, зато мы создаем чудодейственные лекарства.

После обеда я зашел в отель к гостю, любезно предложившему мне свои пилюли, раздобыл у него девилтизил и принял две таблетки перед тем, как лечь в постель. К четырем часам утра я уже не испытывал боли в горле, но почувствовал острые спазмы в желудке и мучился до тех пор, пока утром не встретился за завтраком с одним голливудским продюсером.

— О, — сказал он, — у меня с собой великолепное средство от болей в желудке. Называется оно «эгарракин».

Я принял предложенную им пилюлю, и через полчаса мой желудок успокоился. Затем тут же начали слезиться глаза и потекло из носа.

Расстроенный, я отправился по делам и перед входом в отель «Ланкастер» наткнулся на приятеля–американца. Он немедленно опознал характер моего заболевания:

— Вы, вероятно, заполучили аллергию. Подымемся ко мне в номер, и я вам дам кое‑что, чтобы от нее избавиться.

Мы зашли к нему, и он вытащил кожаный чемодан, битком набитый множеством флакончиков с разноцветными пилюлями.

— Давайте посмотрим, — сообщил он, читая запись на клочке бумаги. — Желтые и черные — от желтухи, зеленые с голубым — от ревматизма, розовато–бежевые— при сердечных расстройствах. А вот и против аллергии — коричневато–пурпурные. Примите две пилюли сейчас и две в шестнадцать часов.

Я принял пилюли и отправился по делам. Не прошло и часа, как глаза перестали слезиться. Чувствовал я себя вполне сносно, за исключением того, что не мог шевельнуть левой рукой. Тотчас же я позвонил приятелю в отель «Ланкастер» и сообщил об этом.

— Мой доктор, — сказал он, — предупреждал, что такое иногда имеет место. Он дал мне что‑то на этот случай. Сейчас пришлю вам.

Посыльный принес мне оранжево–вишневые таблетки. Я принял две и вскоре смог опять двинуть рукой.

Вечером за ужином я обнаружил, что у меня снова болит горло. Но я уже ни одной душе не сообщал об этом…

ДЫШИТЕ ГЛУБЖЕ!

Существует в Нью–Йорке фирма «Девушки Келли», которая предоставляет женщинам конторского труда любой вид работы, не выходящей за рамки закона. Недавно эту фирму просили подыскать девушек, страдающих насморком, для фармацевтической компании, занятой раскупоркой носовых ходов. Оказалось, что эта компания борется с насморком и заложенными носами. Она испытывает перед выпуском на рынок свой новый препарат и стремится доказать, что девять из десяти покупателей, которые его попробуют, получат облегчение.

Мы отправились в контору фирмы, где с девушками беседовали по поводу работы. В письме, разосланном всем связанным с «Девушками Келли», предлагалось сообщить, страдают ли они насморком или, быть может, знают обладателя таковым. В то утро, когда мы прибыли, семь девушек ждали собеседования, и телефон звонил, как бешеный.

* * *

Возглавляет все это дело Лила Говард, которая после отбора кандидаток направляет их в лабораторию, где девушкам будут платить два доллара в час, пока они сидят в комнате и вдыхают препарат против закупорки ноздрей.

Когда мы вошли в контору, мисс Говард вела разговор по телефону.

— Великолепно, — говорила она. — Но у вас действительно заложен нос? Мне не важно, что у вас воспалено горло… Мне нужны насморки… Ну что ж, я расскажу, что вам надо сделать. Закройте рот и вдохните… Воздух проходит? Нет? Тогда все в порядке… Приходите, у вас есть шанс…

Мисс Говард, весьма приятная молодая леди, сказала нам:

— Это очень трудное задание. Вся беда в том, что если вы сильно простужены и страдаете насморком, который подходит компании, занятой борьбой с закупоркой носовых ходов, то вам, понятно, не захочется выбраться из постели. А если вы чувствуете себя достаточно сносно, чтобы выйти на работу, то закупорка носа обычно оказывается недостаточной.

— А как они узнают, достаточно заложен нос или нет? — спросили мы.

— У них есть аппарат… Что‑то вроде носового «детектора лжи», при помощи которого измеряют закупорку. Я послала тринадцать девушек в лабораторию, и только три из них подошли. Вы видите, как серьезна эта работа.

Опять зазвонил телефон. Мисс Говард взяла трубку.

— Нет, милая, бронхит нам не нужен. Примите пару таблеток аспирина и оставайтесь в кровати.

— Вчера, — сказала она, —звонила одна женщина. У нее какой‑то тяжелый вид ларингита, не могу даже произнести его название. Мое ухо уже так навострилось, что я сразу узнаю насморк. Могу всегда определить по телефону, есть ли у девушки насморк или нет…

— Главная загвоздка, — продолжала она, — в том, что погода стоит хорошая и не так уж много людей страдают насморками.

Как раз в этот момент одна из девушек обратилась к мисс Говард. Голос у нее был изрядно испорчен.

— Мисс Говард, — сказала она. — Вы просили подыскать кого‑нибудь с насморком. Поэтому я заразила им своего дружка, и мы отправляемся в лабораторию вместе.

Мисс Гсвард была тронута.

— Какой чудесный человек! Если бы все «Девушки Келли» были похожи на вас!

Она написала что‑то на бумажке и вручила ее девушке.

— И запомните — никаких лекарств! Нам нужна ваша простуда такой, как она есть!

* * *

Вошла еще одна женщина.

— Я не могла найти лабораторию! — пожаловалась она.

— А вы вышли на той станции метро, которая была указана?

— Не знаю. Дело в том, что лил дождь, и я решила, что не имеет смысла мокнуть, раз я так простужена.

— Но ведь это лишь улучшило бы вашу закупорку!

— Да, но хороша будет раскупорка, если я схвачу пневмонию.

Когда она вышла, мисс Говард сказала:

— Видите разницу? Одна девушка так предана делу, что даже заразила своего дружка, а другая боится схватить пневмонию. Вот с чем мне приходится бороться всю неделю.

Зазвонил телефон.

— Да, да, нам нужны насморки, — ответила мисс Говард. — Хронический гайморит? Ну что ж, возможно, подойдет… Можете ли вы дышать с закрытым ртом? Ах, вы можете… Это очень плохо… Ладно, позвоните снова, когда не сможете дышать. Благодарю за звонок и искренне желаю почувствовать себя хуже!

И ЗАБАВНО, И ВЫГОДНО.

Блэкберри — он поистине гений по части бизнеса с недвижимой собственностью — зашел недавно ко мне с блестящей идеей:

— Квартиры по всей стране стали теперь кооперативными, на принципе совладения. Почему бы не сделать то же самое с больницами?

— Давай, выкладывай, — сказал я.

— Ну вот, любой знает, что пребывание в больнице обходится столько же, сколько платежи за дом, и когда ты расплачиваешься, тебе ничего не остается, кроме дыры в кармане. Почему не разрешить пациентам покупку больничных комнат, как это делается с квартирами, чтобы они могли их использовать в любое время, когда захотят?

— Люди не пользуются больничными комнатами столь часто.

— Ладно! Но они могут ведь сдавать их напрокат родственникам, друзьям или даже посторонним…

— По–моему, это выглядит весьма привлекательно.

— Подумай, стоимость больничной комнаты уже достигла трехсот долларов в день. Если ты купишь ее, то сможешь подобрать по своему вкусу, украсить, как тебе желательно, и превратить во второй дом. Отсиживаясь там, ты избежишь надоедливых деловых встреч.

— А как насчет обслуживания, содержания комнаты в исправности? — спросил я.

— Ты будешь ежемесячно выплачивать за это вознаграждение администрации больницы и сможешь заодно приобрести гарантированное место в цокольном этаже для своей автомашины.

— Нельзя ли будет приобрести комнату пополам с кем‑нибудь? — спросил я.

— Две семьи могут купить одну больничную комнату и разделить ее. Они, конечно, договорятся о внешнем оформлении помещения, поделят ванную — не вижу здесь большой проблемы. Гораздо дешевле купить половину комнаты, чем пробыть в больнице три дня.

— А как быть с людьми, которые не смогут позволить себе покупку собственных больничных комнат?

— Мы можем добиться для них займов через федеральное управление жилищным строительством. Наш девиз: «Больничная комната человека — это его крепость!».

— Чудесная идея! — воскликнул я.

— Ее осуществление станет прежде всего символом общественного положения. Человек сможет сказать: «Если вы заболели в Нью–Йорке и нуждаетесь в больничной койке, воспользуйтесь, пожалуйста, нашей комнатой в больнице. Ключ от нее оставлен привратнику в холле».

— Это даже несравненно приятнее, чем владеть яхтой, — сказал я.

— И гораздо лучшее капиталовложение, — ответил Блэкберри. — Так как стоимость больничных комнат по всей стране непрерывно растет, вы за один год удвоите помещенный капитал.

ОТВЕТ ДЕТРОЙТА.

Детройт, как известно, крупнейший центр автомобильной промышленности США. В этом городе и его окрестностях расположены заводы Форда и его конкурента — компании «Дженерал моторе».

У Детройта очень много неприятностей в связи с тем, что он нарушает нормы, установленные государственным Агентством охраны окружающей среды. Ему предоставлена дополнительная отсрочка, с тем чтобы к 1976 году[45] были выпущены автомобили, не загрязняющие воздух. Автомобильные компании настаивают на том, что даже с этой отсрочкой они не смогут выполнить в установленный срок требования агентства. Предприниматели автомобильной индустрии в таком отчаянии, что выдвигают встречное предложение Вашингтону, которое, как они считают, сможет ликвидировать загрязнение атмосферы.

Недавно мне довелось ознакомиться с многообещающим планом, как выполнить требования Агентства охраны окружающей среды. Его автор, инженер Хэксли Барнстейбл, уже много лет трудится над проблемой ликвидации выделения вредных газов. Он сказал мне:

— Для Детройта абсолютно невозможно создать машину, которая удовлетворит требования агентства.

— Что ж, вы, значит, складываете оружие? —спросил я.

— Ничего подобного! Это правда, что мы не сможем сделать машину, способную снизить выделения одноокиси углерода, но мы уверены, что придумали устройство, которое, если его прикрепить к человеку, будет действовать так, что он не отравится ядовитыми газами.

— Это же фантастика!

— Годами автомобильные компании посвящали все свои исследования попыткам уменьшить загрязнение воздуха, создаваемое их машинами. И только теперь мы осознали, что гораздо легче придумать техническую новинку, надеваемую на человека.

— Что же это?

Барнстейбл открыл свой портфель и вынул пакет.

— Вот ответ Детройта на проблему загрязнения атмосферы!

Я развернул бумагу.

— Это же обыкновенная марлевая повязка с тесемками?

— Правильно, — ответил Барнстейбл. — Вы надеваете ее на нос и рот, когда выходите на улицу, и это на пятьдесят процентов очищает вдыхаемый вами загрязненный воздух.

— Это так просто! — заметил я. — О чем же думали ваши ученые до сих пор?

— Получилось совсем случайно, — сообщил Барнстейбл. — Один из наших исследователей просматривал старый номер журнала «Нэшнл Джиогрэфик» и обнаружил там фотографию группы людей, заснятую во время эпидемии гриппа в Японии. Все они были в марлевых повязках. Это сразу навело его на мысль, что такая повязка — лучший ответ на загрязнение атмосферы в Соединенных Штатах. Самое прекрасное, что такая повязка обойдется потребителю всего в доллар, в то время как противозагрязнительные приспособления на автомобиле будут стоить триста долларов. Мы, таким образом, не только разрешаем проблему выделения вредных газов, но и предоставляем спасительные 299 долларов каждому владельцу автомашины.

— И они говорят, что Детройт спал все эти годы!

— Нам остается теперь только убедить Агентство охраны окружающей среды в необходимости установления закона, обязывающего каждого в нашей стране носить марлевую повязку, — заявил Барнстейбл. — Любой, кто выйдет на улицу без этой повязки, должен подлежать штрафу либо тюремному заключению, а то и обоим наказаниям вместе.

— Это долг людей, их обязанность, — согласился я.

— Наш вклад в Акт об очистке воздуха будет еще и в том, что вы не сдвинете с места вашу машину, пока не наденете повязку на рот.

— Не представляю себе, как Агентство охраны окружающей среды сможет отвергнуть ваше предложение, — сказал я. — Если и это не докажет, что автомобильные компании совершили сверх возможного, то я не знаю, что же еще сможет доказать.

— Мне кажется, что вы правы, — ответил он, — потому что марлевая повязка — единственное средство, которым мы располагаем.

ЕГО ЖЕ ОРУЖИЕМ…

Американские медики проявляют повышенный интерес к избирательной кампании. «Уолл–стрит джорнэл» сообщает, что на столиках в их приемных много предвыборной литературы — большей частью консервативного направления. Не ограничиваясь этим, врачи нередко сами посещают избирателей.

Не столь давно моему приятелю Блоку позвонил по телефону его лечащий врач и спросил, не может ли он посетить мистера Блока, ему, дескать, необходимо поговорить кое о чем в связи с предстоящими выборами.

— Очень жаль, — злорадно усмехнувшись, ответил Блок, — но я не могу позволить себе пригласить врача на дом. Это слишком дорогое удовольствие.

Доктор упорствовал, и Блок в конце концов сказал:

— Ну, хорошо. Зайдите ко мне в шесть часов вечера в пятницу.

Врач явился на свидание точно в назначенное время. Дверь открыла миссис Блок. Она провела посетителя в гостиную и вручила ему несколько прошлогодних журналов.

— Устраивайтесь, пожалуйста, поудобнее, — сказала миссис Блок. — Муж примет вас, как только освободится.

Спустя 45 минут она вернулась и сказала:

— Мистер Блок готов поговорить с вами.

Блок сидел за письменным столом в библиотеке.

— Сожалею, доктор, что вынужден был заставить вас ожидать! — воскликнул он, — Но у меня как раз возникли непредвиденные дела. Так что же вас тревожит?

— Я пришел, чтобы обсудить с вами местную избирательную ситуацию.

— Хм, понятно, — сказал Блок, вынимая из кармана ручку. — Скажите, у вас имеются какие‑либо политические интересы семейного характера? У матери, отца, деда, бабушки, сестер, братьев?

— Нет, насколько мне известно, — ответил весьма озадаченный врач.

— Когда вы впервые почувствовали потребность заняться избирательной кампанией?

— Как только прошел закон о бесплатном медицинском обслуживании престарелых и неимущих, я сказал себе, что мне претят эти отвратительные тенденции.

— Достаточно ли вы спите? — спросил Блок.

— Конечно! У меня вполне нормальный сон. А теперь позвольте мне разъяснить вам позицию моего кандидата…

— Не торопитесь, доктор. Всему свое время. Я заметил, что вы много курите. Сколько сигарет в день?

— Пачку! Но какое это имеет отношение к нашей беседе?

— Мне хочется досконально выяснить картину, — ответил Блок. — Я заметил также, что вы чересчур располнели. Это что, результат выпивок или вы неумеренны в еде?

— Отчасти и то и другое. Но, черт возьми, Блок, разрешите же мне поговорить с вами об избирательной кампании!

— Следите взором за кончиком моего пера, доктор! Хм! А сейчас попробуйте прикоснуться к пальцам ног. Порядок! Теперь откройте шире рот.

Доктор был взбешен.

— Блок, я деловой человек, но решил посвятить…

— Хорошо, хорошо, — сказал Блок. — А теперь приподнимите сорочку. Мне хочется присмотреться поближе.

— К чему?

— Хочу убедиться, действительно ли ваше сердце уверено в том, что вы правы!

— О’кэй, Блок, мне понятно, что вы ничуть не заинтересованы в выборах. Простите, что докучал вам.

— Минуточку, доктор. Вы должны уплатить десять долларов.

— Десять долларов? Это возмутительно!

— Послушайте, если б я обсуждал политические проблемы у вас дома, то потребовал бы двадцать. Вам еще повезло, что мы встретились здесь.

ДВОРНИК ЭТО ЗНАЕТ…

Наиважнейшая проблема для нашей страны вовсе не состояние экономики, нарушение законов о порядке, а… больные спины. Оказывается, в США у всех болят спины, и до тех пор, пока не будет найдено средство от этого, мы не сможем справиться с нашими затруднениями.

Обнаружилось это совсем недавно, когда у жены заболела спина после игры в теннис. Мы немедленно направились к врачу–ортопеду. Он сказал: «Поврежден межпозвонковый диск, надо носить специальный воротник». Этот самый воротник и помог нам выяснить, как много больных спин в стране. Люди редко говорят о своих спинах, но это лишь до тех пор, пока не увидят у кого‑нибудь такой воротник. Тогда они становятся откровенными и признаются, что у них тоже болит спина.

Мы с женой пошли в гости. Она была в своем воротнике. Мой друг спросил:

— Ну и что же вы делаете?

Жена рассказала о советах ортопеда.

— Они ничего в этом не понимают! — сказал мой друг. — Для больной спины необходим нейрохирург.

На следующий день мы нашли лучшего нейрохирурга. После внимательного осмотра он пришел к выводу, что у жены поврежден межпозвонковый диск. Необходимо носить воротник. Это был тот же диагноз, какой поставил и ортопед. Жена, естественно, была разочарована.

Через несколько дней дух ее воспрянул. Когда 5 пришел домой, она встретила меня новостью:

— Наш дворник сказал, что нейрохирурги ничего не смыслят в спинах. Он говорит, что лучший способ избавиться от боли — спать на полу.

— Правильно, дворник должен это знать! —сказал я.

Через неделю жена позвонила мне на работу. Какая‑то ее знакомая знает женщину, которая лечит позвоночный столб своими ногтями. «И у нее ни разу не было осечки!».

Спустя еще три дня жена услышала об иглоукалывателе, который живет в китайской части города. Приятельница уверяла: «Четыре золотые иголки, и ты через неделю будешь играть в теннис!» Но прежде, чем она разыскала этого иглоукалывателя, позвонила сестра из Цинциннати и сказала, что существует единственный путь избавления от боли в спине — йогистика и созерцание.

Прошло несколько недель, н–а протяжении которых жена носила свой воротник, хотя сердце ее к нему не лежало.

— Все это кажется таким медленным, — жаловалась она мне. — Мой парикмахер знает в Италии курорт, где больные спины лечат грязевыми ваннами.

Пока мы оформляли документы для поездки в Италию, позвонил из Западной Вирджинии шурин и сообщил о новом чудодейственном способе лечения спины мазью из трав. Мазь привезли, но удивительно — она не дала никакого эффекта.

Мы решили снова обратиться к нейрохирургу, предполагая, что он знает об этой проблеме кое‑что, неведомое парикмахеру. Доктор нашел, что жена делает все чудесно, но придется еще месяц поносить воротник.

Можете представить, какая депрессия охватила жену, когда мы покидали кабинет врача. К счастью, на пути домой шофер, узнав об ее заболевании, успокоил: он знает гипнотизера, который специализировался на лечении повреждений межпозвонкового диска…

КАК Я ХУДЕЮ.

Прошлым летом решил я приступить к жесткой диете, гарантирующей потерю восьми килограммов за месяц. Эта диета состоит в следующем: по утрам кофе либо чай и ничего больше; на второй завтрак — жареное мясо без соли, 200 граммов овощей и зелени, тоже без соли, 50 граммов швейцарского сыра или немного йогурта и на выбор апельсин или яблоко; то же самое на обед. За день разрешается выпить только пол–литра жидкости.

Первый день прошел прекрасно, хотя я дважды испытал головокружение от слабости и в восемь часов вечера уже лежал в постели.

Утром жена настояла на том, что яичко за завтраком мне не повредит, и, так как она гораздо мудрее меня в этих делах (ее вес всего 53 с половиной килограмма), я допустил, что она знает, о чем говорит.

В полдень я ел второй завтрак с приятелем, который сказал, что все это сплошное ребячество. «От мяса больше толстеешь, чем от картошки, — сообщил он. — Мой врач разрешает мне есть картофель, но, конечно, без масла». Я всегда уважал суждения моего друга (он нажил миллион долларов на бирже) и поэтому стал есть мясо с картофелем.

Обедал я в доме виноторговца. Тот был поражен тем, что я ничего не пью за обедом. Он объяснил мне, что вино содействует хорошему пищеварению и что люди толстеют, если пища не переваривается правильно. В этом был определенный смысл, и я выпил полбутылки удивительно вкусного бургундского.

На следующий день дела пошли немного лучше. Один друг поведал мне, что от чайной ложки сливок толстеешь в три раза больше, чем от чайной ложки сахара, поэтому я положил в кофе вместо сливок сахар.

Другой приятель поведал, что питаться без соли очень глупо, потому что это лишь уменьшает количество жидкости в организме, от которой не толстеешь и которая вернется снова, как только будет закончена моя жесткая диета.

Еще один приятель рассказал мне, что наилучший способ сбавить вес — это не есть ничего, кроме пищи, содержащей крахмал. Его зять потерял таким образом четыре килограмма. Я обожаю макароны, спагетти, и съел целую миску их за завтраком.

Вечером жена доложила, что, по словам ее парикмахера, от свежего омара, мелкой креветки или крабов совсем не толстеют, и так как она не помнила, что мне больше нравится, то купила все три вида этой пищи. Я тоже этого не помнил и съел все.

Говорят, что четвертый день всегда самый трудный при соблюдении голодной диеты. Если бы я смог пройти его благополучно, остаток месяца прошел бы легче. И я провел его, съев за завтраком яичницу и ломтик хлеба, подрумяненный на огне, цыпленка по–королевски за вторым завтраком и суфле из сыра за обедом. Это был не столь уж трудный день.

Я продолжаю пока программу суровой диеты, но привлекаю к каждому приему пищи новых людей. У каждого свои собственные идеи относительно диеты, и мне хочется их выслушать! Главное — не оставаться в одиночестве! Нам необходимы друзья. Если б не было людей, которые меня ободряют, я не мог бы даже представить, что справлюсь с тем, что делаю.

ТОЛЬКО НЕ СТРЕЛЯЙТЕ!

Городской совет Нью–Йорка только что впервые утвердил закон о контроле над шумом. Ожидают, что противошумная программа начнет осуществляться в ближайшие два года. Как относятся к ней ньюйоркцы? Мне захотелось прогуляться по городу и узнать это.

Первый человек, с которым произошел разговор, спускался по авеню Америка.

— Сэр, что вы думаете по поводу нового противошумного закона, который уже утвержден?

— Что вы сказали?

— Я спросил, как вы относитесь к плану мэра города запретить всякий бом и гром в Нью–Йорке?

— Если он собирается запретить ром, это меня не трогает. Я пью водку и джин.

— Не ром, а гром! Он хочет снизить в Нью–Йорке децибелы[46].

— Нс знаю ничего об этих децимелах, но хорошо знаю мэра. Он снизит децимелы и повысит налоги!

— Весьма вам благодарен, сэр.

— Моя жена пьет ром, и я не уверен, что ей все это понравится, — добавил он, расставаясь со мной.

Я направился по Пятой авеню и заговорил с дамой, которая тащила хозяйственную сумку.

— Отдел охраны внешней среды Нью–Йорка объявил войну шуму, — сказал я. — Нравится ли вам это решение?

Ее губы зашевелились, но на улице стоял такой грохот, что ничего не было слышно.

— Что вы сказали? — крикнул я.

— Я сказала, что голосую за республиканскую партию.

— Да меня совсем не интересует, за кого вы голосуете. Мне хочется узнать, что вы думаете относительно шума.

— А что, он удрал?

— Он не может удрать. Шум — это проблема, а не человек! — завопил я.

— Ничего об этом не знаю. Я живу в Бруклине.

Тут подошел полисмен и спросил:

— Почему вы кричите на эту леди?

— Я вовсе не кричу на нее. Я только задал ей простой вопрос.

— Почему вы кричите на меня? — раздраженно спросил полисмен.

— Я вовсе не кричу. Простите, но я повысил голос потому, что она меня не слышит…

— В Нью–Йорке каждый вынужден кричать. Уж такой это город!

— В том‑то и дело, — ответил я. — Потому‑то я и спрашиваю людей, что они думают о новом противошумном законе.

— Что это еще за закон?

— Городской совет принял новый закон, и, как только мэр его подпишет, вы сможете вызывать в суд людей, которые ведут себя чересчур шумно.

— Что ж, по–вашему, мало у нас работы, станет полиция направлять в суд за шум?

— Конечно! Либо брать штраф.

— Убирайтесь с Пятой авеню, пока я вас не задержал! — заорал он.

— Не кричите! — сказал я и направился на Восьмую авеню.

Там я вплотную подошел к человеку и сказал:

— Мне хочется поговорить с вами относительно раздирающего уши грохота в Нью–Йорке.

Он сразу поднял вверх руки.

— Возьмите мой бумажник. Он в левом нагрудном кармане.

— Это не ограбление. Я провожу опрос…

— Вот мои часы. Только не стреляйте…

— Мистер, опустите руки. Мне хочется лишь поговорить с вами по поводу шума.

— У меня двое ребят, — всхлипнул он, — Берите деньги и уходите!

Стала собираться толпа, и я решил ретироваться. И тут один из молодых людей в толпе завопил мне вслед:

— В чем дело? Почему он не ограбил?

ИСТОЧНИК МОЛОДОСТИ.

Мы отправились в Калифорнию, где всегда столкнешься с чем‑то новым. В Биверли–Хиллс, например, очень терзаются тем, что мужчины стареют, и поэтому там великое множество клубов здоровья и кабинетов красоты, стремящихся помочь им остаться юными.

Наиболее величественный из таких кабинетов именуется «Олимп — курорт для мужчин». Его содержит знойная дама Аида Грю, которая хотя и является специалистом по женской косметике, но обладает превосходным нюхом на мужчин, пренебрегающих своей наружностью (чего не скажешь про Кэри Гранта[47]), и чувствует себя обязанной что‑либо для них сделать.

Не выходя из помещения, мужчина может принять здесь сеансы массажа лица и тела, хиропракторскую обработку и уроки йогистики, сделать маникюр, стильную прическу, брови и усы, обучиться хорошим манерам— правильно сидеть, стоять, прогуливаться, зная, куда девать свои руки и ноги.

Примерно за 200 долларов мисс Аида Грю может сделать из вас нового человека. Так как я всегда был склонен к самосовершенствованию, то решил посетить «Олимп — курорт для мужчин» и отдать себя в руки мисс Грю. Положение сперва казалось безнадежным, но ее «штаб» решил все‑таки испробовать все средства.

Меня уложили на операционный стол, и дипломированный хиропрактор принялся трудиться над моей физиономией. Он наносил легкие удары по моим щекам снизу вверх и массировал скулы. Мне пояснили, что мужчины никогда не тренируют свои лицевые мускулы и поэтому они такие дряблые и вялые. Даже если вы пройдете пешком 50 миль, это ничуть не отразится на мускулатуре вашего лица…

Но вот хиропрактор закончил возню со мной, и его помощник начал очищать поры кожи на лице. Моя физиономия пылала, морщины стали исчезать, и когда я взглянул в зеркало, то увидел уставившегося на меня тринадцатилетнего мальчика.

Тут вошла женщина–йог и заставила меня полчаса простоять на голове. Сменивший ее парикмахер 15 минут изучал мою макушку. Наконец он принял решение и с осторожностью хирурга занялся стрижкой. Затем он взялся за брови и придал каждой из них вид, подходящий к стилю моей прически.

Затем наступила пора обучиться хорошим манерам. В комнате появилась еще одна юная леди. Она пришла в ужас от моей «стойки» и походки, и ей совсем не понравилась моя манера держать руки и садиться в кресло. На протяжении целого часа мы практиковались, как вставать и садиться. Вы, конечно, можете себе представить, как я был возбужден и как стремился быстрее вернуться в отель, где мы остановились, и доложить жене о всем испытанном.

Когда же я открыл дверь, она пронзительно завопила:

— Вон! Вы ошиблись дверью!

— Это же я, твой муж! — крикнул я.

— Боже, что они сделали с тобой?

— Они сделали меня похожим па Кэри Гранта.

— Мне нравился ты, каким был.

— Ты, конечно, лучше разбираешься в этом, — сказал я, — но теперь уже слишком поздно для возврата к старому.

Остальное время в Калифорнии мы жили как чужие. Она говорила, что я выгляжу слишком юным для нее. К счастью, когда мы улетали в Вашингтон, уже в аэропорту Лос–Анджелеса мое лицо начало вновь покрываться морщинами, и я стал возвращаться к своему обычному облику.

Впервые за неделю жена расхохоталась.

— Что смешного? — спросил я.

— Одна из твоих бровей опустилась!

ЧЕРТ ПОПУТАЛ!

Любой из нас готов оправдать нарушение своей диеты. Что же касается меня, то могу сказать по личному опыту, что именно черт ответствен за каждое прегрешение в любой диете, которую я старался соблюдать.

Вот как это получается. Я способен придерживаться какого угодно режима — причуды данного месяца, но лишь до 11 часов ночи. А тут жена просит меня проверить, все ли двери в доме закрыты. К несчастью, это относится и к двери из кухни на черный ход.

Прихожу в кухню, а там восседает собственной персоной черт. Выглядит он совсем не так, как его изображают в книжках. Нет никаких рогов и хвоста. Это весьма симпатичный парень небольшого роста, пухленький, с круглым красноватым лицом, одетый в голубой домашний костюм из хлопчатобумажной ткани. Я всегда стараюсь его игнорировать, но он из тех типов, что сразу же вступают в разговор, хотите вы этого или не хотите. Он может сказать:

— Когда ты проверял дверь в кухню, почему не заглянул в холодильник?

— А почему я должен заглядывать в холодильник?

— Чтобы проверить, горит ли там лампочка, — отвечает он невинным голосом.

Я открываю холодильник.

— Свет есть! — говорю я.

— О! Я видел, что твоя жена купила сегодня чудесный сыр. Быось об заклад, что он очень вкусен с черным хлебом.

— У нас, умник, нет черного хлеба.

— Посмотри‑ка на третьей полке.

Смотрю на третью полку, а там и впрямь лежит буханка черного хлеба.

— Ничего не хочу! Я на диете, — решительно заявляю я.

— Ну и что ж. А мне нельзя предложить? Хорош хозяин.

Достаю черный хлеб и сыр.

— Не забудь масло и горчицу, — говорит он, растянув в ухмылке рот до ушей.

Делаю бутерброд с сыром и сую ему.

— А ты не присоединишься ко мне? — спрашивает он. — Терпеть не могу есть в одиночестве.

— Придется, пожалуй, отведать и мне.

Он протягивает мне свой бутерброд:

— Держи, я сделаю себе сам. Знаешь ли ты, что очень идет к такому бутерброду?

— Что? — спрашиваю я, усаживаясь против него.

— Большой стакан холодного пива.

— Не думаю, что мне следует пить пиво при моей диете.

— Знаю, знаю. Но один стакан тебе не повредит. Нельзя же есть бутерброд с сыром без пива.

— А где пиво? — спрашиваю я.

— На нижней полке. За творогом.

Пиво разлито по стаканам.

— А знаешь ли ты, что твоя жена приготовила сегодня шоколадное печенье, чтобы отправить его дочке в колледж.

— Что ты говоришь! — удивляюсь я. — Где оно?

— Она спрятала его в стенной шкафчик, где метелка, чтобы ты не нашел. Я бы на твоем месте здорово рассердился на жену, которая прячет от тебя шоколадное печенье.

— Это меня возмущает, — признаюсь я. — Что за брак, когда люди не доверяют друг другу?

— Почему бы тебе не попробовать печенье. Ты, по–моему, не из тех, кто потерпит такие шуточки. Шоколадное печенье восхитительно с ванильным мороженым.

Я смотрю на него. Он усмехается.

— Оно в морозилке!

— Ты поистине возмутитель спокойствия, — говорю я, доставая мороженое.

— Какого черта ты так говоришь? Ведь я твой лучший в мире друг. Кто еще сказал бы тебе о шоколадном печенье в шкафчике для метелки? Послушай, прежде чем уходить, проверь‑ка дверь в кухню. Мне кажется, она открыта…

ЛЮБИТЕЛЬСКОЕ ВРАЧЕВАНИЕ.

Так как стоимость медицинских услуг быстро возрастает, все больше и больше людей сами диагностируют собственные заболевания или, что еще хуже, недуги своих друзей. Правительство поступило б хорошо, наладив изучение того, сколь зловеще эти непрофессиональные диагнозы отражают карт'ину состояния здравоохранения в стране.

Недавно я простудился. Все было именно так, как вы видели на телевизионном экране. Я чихал, кашлял и мрачно глядел на жену. Позвонил своей секретарше на работу и сказал, что не приду, так как чувствую себя отвратительно.

— У вас, видимо, одно из этих «восьмичасовых явлений», которые охватили весь город, — сказала она. — Завтра будете чувствовать себя отлично.

Восемь часов казались вполне благоразумным сроком для простуды, и я остался в постели. Позвонила по телефону моя сестра, и я сказал ей, что у меня одно из «этих восьмичасовых явлений, которые охватили весь город».

— А ты уверен, что это только «восьмичасовое явление»? —-спросила она. — Вполне возможен и «двадцатичетырехчасовой микроб», который был у Гарольда на прошлой неделе. Есть у тебя температура?

— Небольшая — около тридцати восьми градусов.

— Так это наверняка «двадцатичетырехчасовой микроб». Пей больше жидкости, прими аспирин, и ты избавишься от хвори.

Я, право, не рассчитывал оставаться в постели 24 часа — скучно бороться с микробом.

Другая моя сестра позвонила спустя 10 минут.

— Эдит сказала мне, что у тебя «двадцатичетырехчасовой микроб».

— Не знаю, микроб ли это или простая простуда.

— У тебя покраснел нос?

— Да ну тебя! Уверен, что покраснел, но почему ты об этом спрашиваешь?

— У тебя не «двадцатичетырехчасовой микроб», а «сорокавосьмичасовой вирус».

— Моя секретарша сказала, что это всего «восьмичасовое явление». Как это ты докатилась до сорока восьми часов?

— «Восьмичасовое явление» выглядит совсем иначе. Ты пошучиваешь, но твой нос не должен краснеть, когда ты к нему прикасаешься. У «двадцатнчетырехчасового микроба» все симптомы «восьмичасового», но более сильный кашель. А «сорокавосьмичасовой вирус» заставляет тебя чихать и потеть во время сна. Тебе придется полежать в постели два дня.

— Я не могу лежать два дня в постели!

— Смотри‑ка, — сказала сестра. — Если ты не хочешь слушаться медицинских советов, нечего тогда меня спрашивать.

Мне казалось, что все идет хорошо, но секретарша сообщила моему другу Хили, что я лежу дома с гриппом. Он, конечно, позвонил.

— Сочувствую тебе, — сказал он. — Ты избавишься от этого лишь через две недели. Ты слышишь меня?

— Но предположим, что моя простуда пройдет через двадцать четыре часа.

— Вот это как раз опаснее всего. Ты решишь, что она прошла, а через неделю проснешься и почувствуешь, что болезнь вернулась как возмездие. У меня была двухнедельная грудная простуда, когда «двадцатичетырехчасовой микроб» прокрался как тать в нощи.

Болтовня быстро разносит новости по Вашингтону, и Элфин из журнала «Ньюсуик» позвонил мне.

— Хили сказал мне, что у тебя неизлечимая форма пневмонии.

— Возможно, — ответил я. — Или «восьмичасовое явление», или «двадцатичетырехчасовой микроб», или «сорокавосьмичасовой вирус», или двухнедельный приступ гриппа, или обычная простуда. Я теперь в ожидании заключения от специалиста.

— От кого?

— От аптекаря. Он сказал, что сейчас много этого ходит вокруг.

— Что ходит вокруг?

— А кто его знает! Он говорит, что никогда не замечал так много ходящего вокруг…

УТЕХА ДЛЯ МИЛЛИАРДЕРОВ.

Цена больничной койки подскочила до феноменального уровня, и некоторые эксперты предсказывают, что, вполне возможно, через 15–20 лет место в хорошей больнице будет стоить 700 долларов за сутки. Если это произойдет, легко представить, что пребывание в больнице станет престижным показателем положения в обществе для очень богатых людей, имеющих яхту и конюшню скаковых лошадей.

В недалеком будущем можно будет прочесть на газетных и журнальных столбцах, что миссис Уильям Вандеруэлп из Ньюпорта, перед тем как направиться в свой особняк на фешенебельном курорте Палм–Бич, легла в больницу, надев чудесную ночную сорочку, сшитую специально для этого случая. «Меня могут осуждать за этот поступок, — сказала она, — но я думаю, что, если у тебя есть деньги и время, ты хорошо и весело проведешь там время».

…В этой же больнице находится Реджинальд Уинтроп, наследник крупного состояния, который решил удалить аппендикс и отказался ответить на вопрос о стоимости операции.

…Мэри Астервуд родила мальчика в больнице на холме Роз. Это был ее первый ребенок, и Астервуды сняли отдельную палату, которая обошлась им за неделю в 10 тысяч долларов. Гордый отец Клайд Астервуд заявил: «Астервуды всегда рожали своих детей в больнице, и роды обязательно проводил врач. Следовательно, у прессы нет повода подымать шумиху. Думается, мы можем тратить наше наследство и получать от него удовольствия».

…А в больнице «Краса клена» разбушевался скандал. Он начался, когда администрация этого лечебного учреждения решила проявить сострадание к пациентам, предоставив им возможность платить только 500 долларов в сутки за койку в общей палате. Нефтяной сверхмиллиардер Берт Клогсвелл заявил, что это изменяет политику допуска в больницу, так как открывает шлюзы для «подонков», и мир и гармония в ней подвергаются опасности. Дирекция больницы со своей стороны сообщила, что пациентам из общей палаты не будет разрешено встречаться с другими больными, так как отдельные покои задуманы как аристократические клубные помещения.

…Лиз Уайт Уимпл с камнем в желчном пузыре поселилась в госпитале «Мемориал Линкольна». Операция была произведена в зале «Палладиум», который по этому случаю был специально украшен. Известный дирижер Питер Дэчин со своим оркестром выступил после операции, а оркестр Меира Дэвиса был нанят, чтобы играть для нее, когда она вернулась в свою палату. Это была, вероятно, наиболее расточительная операция года по удалению желчного камня. Ее можно сравнить лишь с удалением прошлой весной миндалин у писателя Трумена Капотэ, когда тот приказал реконструировать операционную в виде амфитеатра, и она выглядела, как арена для боя быков в Мадриде.

…Американский певец Фрэнк Синатра был изгнан из Босвеллской больницы, когда выяснилось, что он не носит галстука. Репортеру, интересовавшемуся, кем он был изгнан, главный хирург сказал: «Такая же участь постигла бы и самого Ричарда Бартона —• этого прославленного актера. Больница поддерживает благопристойность, чтобы не потерять свою клиентуру».

«КАРАУЛ! НАС ОТРАВЛЯЮТ!». Пер. Оболенского А. Н.

— Пятый участок, отделение по расследованию убийств, сержант Райли слушает.

— Сержант, сообщаю о преступлении. Мою семью пытались отравить!

— А вы в этом уверены?

— Безусловно. Я сдал на проверку в лабораторию воду из моего колодца. Анализ показал, что она содержит различные ядовитые химикаты. То же самое и у всех соседей в округе. Быть может, в данный момент они отдают богу душу.

— Серьезное дело. Может быть, кто‑то точит на вас зуб?

— Да вроде бы нет…

— А может быть, это какой‑нибудь псих, затаивший злобу на жителей вашей округи? Такие вещи случаются. Стоит, пожалуй, прочесать ваш район.

— Конечно, сержант. В нашем районе заболели все свиньи и коровы, а лошади уже околевают.

— Давайте разберемся по порядку. Вы подозреваете, что в вашем районе совершается массовое убийство?

— Сержант, я подозреваю, что происходит массовое уничтожение всего живого во всем штате.

— А вы того, не тронулись?

— Да нет, сержант, проверьте мое досье, и вы убедитесь, что я вполне порядочный гражданин и никогда еще не нарушал закон.

— Кого же вы подозреваете?

— Я полагаю, что виновата компания «Франкенштейн кемикл». Одно из ее предприятий находится в двух милях от нас и постоянно сбрасывает в речку промышленные отходы, причем делает это по ночам.

— Минуточку, минуточку. «Франкенштейн кемикл» — это же всеми уважаемая корпорация с миллиардным оборотом. Ее заводы разбросаны по всем Соединенным Штатам. Я знаком с управляющими некоторых из них в нашем штате, мы с ними даже члены одного клуба. И вы посмели обвинить их в массовом отравлении людей?

— Этому трудно поверить, сержант, но моей племяннице, которая служит в конторе компании, попала в руки инструкция, предписывающая рабочим предприятий сбрасывать в реку все отходы, причем только ночыо. В ней говорится также, что, если кто‑либо начнет допытываться об этом, следует все категорически отрицать, ибо в случае поимки с поличным компании придется закрыть предприятие, и рабочие окажутся на улице.

— Так в чем же, собственно, состоит преступление?

— А в том, что Франкенштейны сознательно отравляют все живое в округе. Разве это не преступление?

— Конечно же нет. Такие вещи не по нашей части.

— Тогда позвольте, сержант, задать несколько вопросов. Если кто‑нибудь явится в ваш дом и начнет пичкать вашу собаку порошком ДДТ или подливать цианистый калий в молоко вашей внучке, вы его арестуете?

— Еще бы! Я бы уж позаботился, чтобы такого субчика упекли за решетку до гробовой доски.

— А какая разница между этим преступлением и тем, что творят Франкенштейны по всей нашей округе?

— Полиция занимается расследованием отдельных криминальных случаев. У нас нет полномочий арестовывать управляющих компаниями только за то, что у них нет иных способов избавиться от промышленных отходов.

— Выходит, рядовой гражданин не имеет даже возможности оградить себя от преднамеренных попыток крупных корпораций убить его?

— Если правительство сочтет, что корпорации действуют вопреки законам, оно найдет способ наказать тех, кто сбрасывает отходы производства в неположенном месте.

— А какое будет наказание?

— Ну, полагаю, их оштрафуют тысяч на пять, а то, может, и меньше. Однако я настоятельно советую вам поосторожней предъявлять всякие там обвинения, вроде тех, которые вы выдвигаете сейчас против Франкенштейнов.

— Но почему же?

— Да потому, что я могу арестовать вас за причинение беспокойства представителям вполне респектабельной и многоуважаемой деловой общины нашего штата.

ЧИСТОПЛОТНОСТЬ ПРЕЖДЕ ВСЕГО.

Известно, что одна из важнейших проблем загрязнения внешней среды — использование фосфатов в моющих средствах. Полагают, что сброс фосфатов в ручьи и реки вызывает рост водорослей и убивает рыбу.

Все мыльные предприятия страны заняты созданием новых моющих средств без фосфатов и иных пагубных химикалиев. Но остается проблемой, что делать домашней хозяйке с теми моющими средствами, которые хранятся у нее в шкафу.

Бэртон Шелленбах из Менторы в штате Огайо рассказал мне, что у его жены имеются шесть пятидолларовых ящиков с высококачественным моющим средством. Проникшись экологическими идеями охраны природы, она хочет немедленно отделаться от такого добра, но не знает, как это сделать. Ей сказали, что, если она и ее соседки сплавят содержимое своих ящиков в канализацию, поверхность озера Эри тотчас же покроется пеной высотой в два фута.

Шелленбах подумывал о том, чтобы закопать эти ящики во дворе, но приятель–химик предупредил его, что, если он так поступит, моющие средства в конечном счете все равно просочатся и испортят всю воду в штате Огайо. Попытка уничтожить их при помощи огня провалилась, так как они не загорались.

В отчаянии Шелленбах связался с воинской частью, занятой удалением нервного газа, но и там отказались ему помочь. Люди из этой части сказали, что у них и без того достаточно неприятностей с попытками избавиться от нервного газа. К тому же, если они сбросят моющие средства с корабля, как это делается с нервным газом, то лишь загрязнят океан.

Жена Шелленбаха позвонила в компанию, производящую моющие средства, и спросила, не примут ли они от нее обратно злосчастные ящики.

— Раз моющее средство продано, — сказал вице–президент компании, ведающий фосфатами, — дальнейшее нас не касается!

Тон у него был весьма неприветливый.

Каждый вечер, когда Шелленбах приходил домой с работы, жена спрашивала его: «Не нашел ли ты способа избавиться от этого?» Шелленбах отрицательно качал головой и говорил: «Придется, видимо, выбросить как хлам». — «Нельзя! — протестовала жена. — Надо избавиться так, чтобы не пострадала окружающая среда».

После долгих раздумий Шелленбаху пришла в голову мысль, которая показалась ему столь сумасбродной, что он даже побоялся поделиться ею с женой. В поисках совета он позвонил мне в Вашингтон.

— Слушай, — сказал он. — У меня возникла идея избавить Соединенные Штаты от всех фосфатных моющих средств.

— Великолепно, Шелленбах. Что же ты придумал?

— Надо взять старое грузовое судно, оснастить его шпионской аппаратурой подслушивания, заполнить моющими средствами и послать это судно в прибрежные воды любой страны.

— Так, так! — сказал я.

— Там захватят корабль и тотчас же завязнут со всеми нашими стиральными порошками.

— Это надо сделать! — взволнованно крикнул я, — Каждый месяц следует посылать такой корабль, пока все фосфатные моющие средства не будут вышвырнуты из Соединенных Штатов.

— Подумать только! — воскликнул Шелленбах. — Другие страны заполнятся моющими средствами, а мы станем первой страной, которая добилась успеха, использовав для этого лишь тягу к чистоплотности!

СМАЗЫВАЙТЕ ВАШИ СУСТАВЫ!

Огромным медицинским достижением нынешних восьмидесятых годов должно стать усовершенствование механических частей человеческого тела. Уже успешно применяются суставы из пластика, стальные заменители для ног и рук, искусственные органы, работающие вместо человеческих.

Меня, возможно, одолевает чрезмерный оптимизм, но я предвижу, что к 1989 году половина нашего организма будет поступать от химического концерна «Дюпон» и стальных либо алюминиевых корпораций. Следовательно, даже когда наши тела будут относительно хорошо функционировать, нам придется посещать ремонтные мастерские, а не больницы.

* * *

Человек заходит в магазин Джорджа «Ремонт человеческого тела».

— Могу ли быть вам полезен, сэр?

— Да! Мне хочется кое‑что отрегулировать и смазать рабочие части.

— Не станете ли вы на стенд, чтобы я мог вас обследовать? — говорит Джордж.

Человек становится на стенд, и Джордж слегка поднимает его домкратом.

— Как колени? — спрашивает он.

— Они подчас кажутся мне немного вялыми.

— По–моему, лучше переменить опоры и сцепления, — замечает Джордж. — Когда вы приобрели мышцы этой ноги?

— Около года назад. Почему вы спрашиваете?

— Они начали обтрепываться. Мы располагаем стальными радиальными мышцами с гарантией на пять лёт.

— А мне они действительно необходимы?

— Думаю, что нужны, если вы собираетесь передвигаться.

Человек кивает в знак согласия, и Джордж небрежно делает запись каракулями на листочке бумаги. Затем он спрашивает:

— Ну, а как с руками?

— У меня воспалена суставная капсула локтя правой руки. Воспаление вызвано игрой в теннис.

— Мы поставим новый впитывающий абсорбер, который к тому же амортизирует удары. Пальцы рук у вас хорошо соединяются?

— По–моему, они в порядке — я могу сжать их в кулак.

Джордж обследует руки.

— Надо что‑то сделать с вашими пальцами. Ногти у вас ржавеют.

— Послушайте, ведь я пришел к вам только для наладки. Мне уже пятьдесят лет, и я не хочу вкладывать много денег в свой организм.

— Не заметили ли вы чего‑нибудь, что вас беспокоит?

— У меня побаливает спина, когда я сижу, и я слышу эти «клик, клик, клик» при каждом прикосновении к пальцам ног.

Джордж проводит рукой вдоль спины человека.

— Меня это пугает, — говорит он. — Ваш позвоночник далек от нормы. Его следует заменить. А как у вас с головой?

— Прекрасно! Она не причиняет мне никаких забот.

— Вы потеряли много волос. Не лучше ли сделать трансплантацию? Мы пересадим вам новый парик из орлона для любой погоды, такой, что вам совсем не надо будет носить шляпу.

Джордж еще что‑то записывает, а потом говорит:

— Не думаю, что у вас достаточно воздуха в легких. Я бы поставил вам новые клапаны. Вы американец?

— Конечно! Почему вы спрашиваете?

— Потому что для иностранцев мы получаем части из‑за рубежа, и это занимает два месяца.

— Вы закончили? — спрашивает человек.

— Должно быть так! — говорит Джордж.

— Когда будет выполнена эта работа?

Джордж смотрит на свои записи.

— Если вы придете в четверг в восемь часов утра, мы закончим все к пяти часам вечера.

— Можете вы гарантировать мне, что по крайней мере два года мой организм будет работать хорошо после того, что вы сделаете?

— Как я могу это сказать? — отвечает Джордж. — Я не врач!