ВЕНЕЦИЯ ПО ХЕМИНГУЭЮ.

Каждый приезжающий в Венецию подпадает под влияние по крайней мере одного из великих писателей, писавших об этом городе. Хемингуэй, вероятно, влиял на меня больше, чем кто‑либо, и думаю, что без «За рекой, в тени деревьев» я не мог бы наслаждаться пребыванием там.

Взять хотя бы тот вечер, когда мы с женой обедали в гостинице «Гритти–палас». Это был хороший, вполне импозантный обед, обед с омаром, который был внушителен. Когда он прибыл, то выглядел темно–зеленым, очень недружелюбным и стоил дневного заработка, а когда его сварили, стал красным, и я отдал бы за него пять костюмов.

Я посмотрел через стол на жену. Она была хороша. Почти так же хороша, как омар. «Она выглядит восхитительно, как гондола!» — подумал я и сжал ее руку.

— Я люблю тебя и счастлив, что ты такая! — сказал я. — Дочка, не поехать ли нам после обеда покататься на гондоле?

— Это что еще за «дочка»? И перестань держать меня так крепко за руку—-я не могу есть омара.

— Моя бедная дочка, моя маленькая дочка, моя единственная дочка, — сказал я. — Кто тебя любит?

— Если ты назовешь меня дочкой еще раз, я стукну тебя этой бутылкой. И откуда эта затея с гондолой? Ведь ты же говорил, что проведешь вечер с Джиной Лоллобриджидой?

— Луна — моя мать и мой отец, — сказал я ей. — Омар насыщен луной. Когда он черный, его не стоит есть, деточка.

— Я говорила не про омара, а про Лоллобриджиду.

— Что ж, дочка. Ты должна попробовать понять меня. Когда убьешь так много врагов, можно позволить себе быть снисходительнее.

— А сколько ты убил?

— Сто восемьдесят верных. Не считая сомнительных.

— И совесть тебя не мучает?

— Никогда!

— А меня мучает и будь поэтому осторожнее в выражениях.

— Ну–ну, дочка, не думай о Лоллобриджиде. Мы найдем гондолу, и ты будешь ты, я буду я, а гондольер будет гондольером.

— Я предупреждала тебя относительно «дочки».

Мы вышли и нашли гондолу. Она была длинная и чудесная, смелая и правильная, наша гондола. Думаю, что только туристы и влюбленные нанимают гондолы в Венеции. Туристы и влюбленные и люди, которые могут позволить себе это.

— Почему бы нам не нанять моторную лодку? — спросила жена. — Ведь гондола движется ужасно медленно.

— Потому, что ты моя жена, и мы одиноки, и это Венеция, и я хочу обнять тебя покрепче и чтоб ты крепко обняла меня. И к тому же это дешевле, чем нанять моторную лодку…

— От канала неприятно пахнет, — сказала она.

— Так же, как от войны, как от омаров, чеснока и духов. Все пахнет, дочка, и нам следует с этим свыкнуться…

— Слушай, меня тошнит от всей этой чепухи. Давай вернемся на Лидо и посмотрим какой‑нибудь фильм. Мы же приехали на кинофестиваль.

— От кинокартин смердит почти так же, как и от канала. Я предпочитаю остаться с тобой в гондоле.

— Итальянские «звезды», мне кажется, привлекают твое внимание?

— Давай отправимся к «Гарри» или в другой кабак для последней выпивки прежде, чем я поцелую тебя «однажды и на всю жизнь».

— Мне хочется вернуться в гостиницу, — сказала жена. — Меня тошнит то ли от гондолы, то ли от омара.

— От чего же именно, дочка?

— А черт его знает!

— Хорошо. Я повезу тебя домой и буду читать тебе Данте и рассказывать о войне и об очень смелых парнях. Но прежде чем тебя стошнит, дочка, поцелуй н люби меня.

Это была последняя «дочка», потому что я очутился во всей своей одежде в канале. Но это было прекрасно — быть живым, хотя и мокрым, и влюбленным, и в Венеции. Хемингуэй не смог бы провести время лучше.