III. ИЗНАНКА КУЛЬТУРЫ.

КАК СТАТЬ МАСТИТЫМ ПИСАТЕЛЕМ.

Раньше, чтобы стать писателем, достаточно было только сесть и писать. Сегодня, если вы хотите быть писателем, надо прежде всего убить какого‑нибудь огромного зверя.

— Хемингуэй убил леопарда, — говорили мне знакомые. — Ну‑ка, Арт, скажи, кого ты убил?

После внезапного приступа слез моя жена созналась в том, что ее тревожит:

— Мы женаты уже столько лет, а ты до сих пор не добыл ни одного трофея, который прославил бы твое имя. Все смеются надо мной.

Мне стало ясно: если я хочу сохранить семью, то не должен подавлять в себе инстинкт убийцы.

Я позвонил в авиакомпанию «Сабена»:

— Примите заказ на два билета в Конго.

— Почему два билета? — спросила жена.

— Ты поедешь со мной и сфотографируешь мои охотничьи трофеи. Так поступают все писательские жены.

— Я не поеду! — сказала она. — Я сойду с ума при виде твоих ран. Возьми с собой Джо Ковелло. Он фотограф и прекрасно переносит виски.

Мне показалось забавным, что она назвала Ковелло. В последнее время он фотографировал для журналов итальянских кинозвезд на леопардовых шкурах и, конечно, немало знал о животных.

Ковелло не хотел бросать работу, но потом он признался, что Африка, пожалуй, самое подходящее место для того, чтобы пополнить запас леопардовых шкур, который у него изрядно поубавился.

Мы вылетели прямо в Стэнливилль. На аэродроме сели в такси и вскоре добрались до конторы Джозефа Ингельза, основателя компании «Сафари в Конго».

Ингельз не новичок в делах сафари. Он ходил с Джоном Хьюстоном на кабана, с Кэтрин Хепберн на крокодилов и с Хэмфри Богартом в поисках выпивки. Именно он убил несколько сот москитов на спине продюсера Сэма Шпигеля. Словом, Ингельз — отличный парень, созданный для настоящего дела.

Я разогнул указательный палец, который все время держал на воображаемом курке, и мы обменялись мужественным рукопожатием.

— Не организуете ли вы особые сафари для трусов? спросил я у Ингельза.

— В настоящий момент нет, — ответил он. — Но у меня есть группа из тридцати пяти американцев старше восьмидесяти лет. Они отправляются в Национальный парк посмотреть фильмы об охоте. Я бы мог включить в эту группу и вас.

Я уже было подписал чек, когда Ковелло напомнил мне, что я должен убить зверя.

— А, так вы хотите поохотиться? — сказал Ингельз, надевая свой пробковый шлем. — Как насчет льва?

— Это опасно?

— Помилуй бог, нет! Вот разве, если он притаится в кустах. Или вы только раните и вам придется преследовать его в чаще. Или когда вы нападаете на самца, а львица тем временем впивается вам в спину когтями… Но в общем охота на львов не опасна.

— А что вы можете предложить взамен?

— Очень потешны слоны, — сказал Ингельз, — особенно когда они вздумают сами поохотиться на охотника. Настигнув человека, слон сгребает его хоботом н молотит о дерево или о землю. Трупы охотников слоны обычно засыпают листьями или травой. Но я должен предупредить вас, что лицензия на слона стоит двести долларов.

— Две сотни долларов, — сказал я задумчиво. — Это не так уж много, если принять во внимание похороны. А нет ли чего‑нибудь более подходящего для моей комплекции?

Ингельз взглядом измерил мою талию.

— Запрещается охота на горилл, — сказал он. — Они охраняются законом.

Это была первая хорошая новость, которую я услышал за целый день. Наконец Ингельз и Ковелло решили, что я буду охотиться на буйвола. При этом они меня подбодряли:

— Э! Не так страшен буйвол, как его малюют. Статистика показывает, что в США гораздо больше людей погибает при автомобильных катастрофах, чем при столкновении с буйволами.

Ингельз распорядился, чтобы с нами отправился его сын, рослый двадцатипятилетний парень.

Прежде чем мы покинули Стэнливилль, Ингельз потребовал с меня плату вперед.

— Душеприказчики писателей иногда платят неохотно, — объяснил он, как бы извиняясь.

В Ируму мы разыскали белого охотника. Его звали Алекс Пьерар. За шесть лет он истребил более сотни слонов, львов, леопардов, носорогов и питонов. Стены его дома были сплошь увешаны шкурами. Пепельницы были из рогов носорогов, вешалкой служили бивни слонов, а порог был сложен из голов диких кабанов.

Ингельз–младший объяснил Пьерару, что я собираюсь поохотиться на буйвола. Охотник, сделав вид, что не замечает, как левую половину моего лица бьет нервный тик, любезно сказал:

— Уверены ли вы, что вам нужны именно буйволы? Охота на буйвола — вещь рискованная.

— Послушайте, сэр! — сказал Ковелло. — Мы сами знаем, что рискованно, и именно поэтому мы здесь. Если не хотите идти с нами, мы наймем другого охотника. Мой друг приехал сюда издалека. А то, что его лицо дергается и колени трясутся, еще не дает вам ни малейшего права оскорблять его. Моему другу нужен буйвол, и он полон решимости сполна заплатить за это.

На следующий день мы наняли 25 носильщиков по 20 центов в сутки. Они сели в грузовик, а мы в прицепной кузов. По–видимому, сафари всегда полны неожиданностей. Едва начали переправляться на плоту через реку, как наш грузовик ухнул в воду. За два дня мы вытянули грузовик на берег. Это была тяжелая работа. Мое сердце рвалось на части, особенно когда я вспоминал о том, что каждый носильщик мне стоит 20 центов в день.

Рано утром Пьер ар и я отправились на поиски буйволов. Три мили меня, сидевшего на походном стуле, несли носильщики, мой оруженосец шагал рядом. Я склонялся к тому, чтобы стрелять в моего буйвола прямо со стула, но Пьерар мне этого не разрешил. Около семи часов мы увидели стадо буйволов. Пьерар сказал, что пора ползти к ним на животе.

Я начал изо всех сил елозить по земле локтями и коленями, но почему‑то никуда не двигался. Тут наконец Пьерар приказал загонщикам волочить меня за собой. Таким образом мы приблизились к буйволам ярдов на 60, и тогда Пьерар прошептал:

— Это твой, старина!

Он указал на самого большого буйвола, наверняка самого подлого и свирепого представителя африканской фауны. Его рога казались двумя закрученными Эйфелевыми башнями, а каждое плечо было шириной с Эмпайр стейт билдинг.

Я начал потихоньку отползать от проклятого места, но Пьерар крепко схватил меня за пояс.

— Живи и жить давай другим, — прошептал я.

— Поздно, — сказал он. — Ну‑ка целься получше и постарайся попасть между шеей и грудью.

Я встал на одно колено, прицелился и начал медленно нажимать на курок.

…Когда пришел в себя, буйвола не было.

— Я убил его, убил! — закричал я.

— Черта лысого ты убил! — сказал Пьерар. — Ты промазал на целую милю.

— Я все же попал в кого‑то. Разве ты не слышал, как что‑то тяжело стукнулось о землю?

— Ты убил антилопу, которая стояла на две сотни ярдов справа от буйвола. Пойдем поглядим.

Мы поползли к животному и убедились в том, что оно мертво. Это был самец породы «томас». Он умер прекрасной смертью. Я упал в обморок.

Носильщики с радостными воплями положили антилопу на походный стул, швырнули меня поверх, и вся процессия двинулась в лагерь.

Ковелло уже ждал нас там.

— Где буйвол? — спросил он.

— Я было приготовился подстрелить одного, — объяснил я, — но тут увидел антилопу… За буйвола никто и цента не даст, а это, посмотрите, великолепный экземпляр. Пьерар почти силой заставил меня стрелять в этого красавца.

…Теперь я снова в Европе и чувствую себя совершенно другим человеком. Люди теперь говорят:

— Хемингуэй убил леопарда, а Бухвальд — антилопу.

Так я стал настоящим писателем. У меня есть отличная идея — написать про одного старика, который живет на берегу океана на Кубе и ловит рыбу в одиночку. Однажды он поймает самую большую в море рыбу, но ее съедят акулы раньше, чем старик доберется до берега. Заглавия я еще не придумал, но должна выйти превосходная повесть.

ПРИБЫЛЬНЫЙ БИЗНЕС УНИВЕРСИТЕТОВ.

Гарвардский университет подумывает о бизнесе[37]. Да и Стэнфордский тоже. Наши наилучшие вузы игриво задались мыслью о создании компаний, чтобы заграбастывать денежки за свои исследования. Все это лишь спусковой механизм для их работы в области генной инженерии и монтажа генов. Ожидается многомиллиардный бизнес, и университеты считают, что им следует урвать кусок в этом деле.

Нет ли тут чего‑то дурного?

Мне удалось разыскать моего друга профессора Генриха Эплбаума в его лаборатории. Когда я вошел, профессор как раз разрезал ген пополам.

— Я почти закончил, — сказал Эплбаум. — Раздобыл для этого острый нож.

— Профессор, я понимаю университет. Он втянулся в генный бизнес ради прибыли. Но не внушает ли вам это беспокойство?

— Ничуть, должен сказать. Тут исследования пахнут крупными суммами, и мы выглядели бы совсем больными и пресытившимися, если б отдали всю работу коммерческим компаниям, делающим деньги.

— Разве не компрометирует ваши академические идеалы исследовательская работа для прибыли?

— Академические идеалы! Врите больше. Так я вам и поверил. Мы делаем деньги, и именно этим занят университет. Год прекрасный — наше сальдо возросло на триста процентов, и журнал «Форчун» включает вуз в список пятисот крупнейших корпораций страны. Мой совет вам — покупайте акции университета.

— Уверен в этом, профессор. Но мне кажется, что если все университеты станут компаниями, то для вас гораздо больший интерес будет представлять возможный рынок, а не результаты вашей работы. Через несколько лет эксперименты станут проводиться только для того, чтобы возросли доходы собственных компаний.

— Мы уже этим заняты, — фыркнул Эплбаум. — Знаете ли вы ген, который я смонтировал? Мы думаем, что нам удастся продать его телефонной компании для их аппаратов «Принцесса», которые они смогут производить любого цвета и без всякой окраски. Вероятно, это величайшее открытие в генной коммуникации, зашедшей столь далеко. Университетский бизнес весьма этим взволнован.

— Если у университетов возникнет обоснованный интерес к такой лабораторной работе, — сказал я, — кто же будет вести настоящие исследования, жизненно важные для страны?

— Студенты! — ответил Эплбаум. — Они не втянуты в наш план охоты за прибылью и смогут проделывать все, что им угодно в лабораториях, лишь бы это не мешало нашим коммерческим прожектам.

— Не кажется ли вам, что полностью меняются все аспекты университетской деятельности?

— Легко так говорить. А знаете ли вы, что белая мышь стоит теперь шестьдесят пять долларов? Цены на вирусы и бактерии удвоились, а обезьяньи железы совсем исчезли. Субсидии Национального института здоровья хватает только на оплату резиновых перчаток, не более. Мы, сынок, сжаты до предела и шествуем туда, где пахнет деньгами.

— А нет ли опасности в том, что вам не удастся обмениваться информацией с другими учеными, поскольку будете стараться хранить свои производственные секреты?

— Не знаю, есть ли в этом опасность или нет, но вы можете биться об заклад, что ученые Гарвардского и Стэнфордского университетов знают, что им надо делать. Они уже придерживают свои открытия и стараются их продать. Мы отнюдь не заняты исследованиями, полезными для нашего здоровья…

МОЖНО СТАТЬ ЗВЕЗДОЙ ТЕЛЕЭКРАНА. Пер. Оболенского А. Н.

— Компания «Бедлам инкорпорейтед» слушает. У телефона Смайли.

— Мистер Смайли, я прочел в газете рекламное объявление, где утверждается, что ваша компания может обеспечить желающим их появление на экранах вечернего выпуска теленовостей.

— Верно. За двести долларов мы могли показать вас по местному, а за две тысячи — по общенациональному телевидению.

— Не расскажете ли подробности сделки?

— Охотно. Как вы знаете, телекомпании ратуют за массовый охват зрителей. Поэтому лишь истинные безумцы имеют наибольшие шансы попасть на телеэкран. Следовательно, вам надо совершить нечто такое, до чего еще никто не додумался.

— А что, если я с помощью друзей создам полувоенную организацию и мы проведем в лесу маневры для подготовки отпора вторжению русских?

— Это уже сделал один из наших постоянных клиентов. Мы устроили ему целых три минуты в вечерней программе новостей по общенациональному телевидению.

— А ежели спрыгнуть с парашютом с крыши небоскреба Мирового торгового центра в Нью–Йорке?

— Опоздали. Один свихнувшийся уже совершил такой прыжок. Вот если ваш парашют не раскроется, можно было бы отснять хороший сюжетик. Кстати, вы умеете ездить на мотоцикле?

— Нет!

— Очень хорошо! Как вы отнесетесь к идее совершить на мотоцикле прыжок через двенадцать автобусов компании «Грейхаунд»?

— Ну нет, это мне не подходит.

— Компания «Грейхаунд» тоже не в восторге от такой затеи. В том‑то и трудность для нас с вами, что в последнее время выпуски теленовостей прямо забиты сюжетами о всяких чокнутых. Вам надо совершить поистине вопиющее безумие, чтобы заставить телевизионщиков выслать. съемочную группу. Кстати, почему бы вам не основать движение за запрет преподавания в школах дарвиновской теории эволюции? Это уж точно откроет вам дорогу в эфир!

— Общенациональный или местный?

— Сначала местный, а потом пойдем дальше. Составители общенациональных программ любят новости подобного рода. Вам лишь нужно публично потребовать запрета учебников, в которых содержится упоминание о Дарвине, и увольнения учителей, которые ссылаются на него во время уроков.

— Прекрасная идея! Держу пари, что стоит мне появиться на голубом экране, как найду массу сторонников. Не исключено, что удастся даже сколотить капиталец.

— Компания «Бедлам инкорпорейтед» охотно поможет вам в этом. Был у нас один клиент. Он потребовал изъять из библиотек его района и сжечь все экземпляры романа Сэлинджера «Над пропастью во ржи». Так мы не только устроили ему выход на телевидение, но и помогли собрать сто тысяч долларов для организации цензуры всех книг, закупаемых в его избирательном округе. Сейчас он выпускает свой собственный «черный список» и уже пробивает его введение по всей стране.

— О’кэй, мистер Смайли, договорились. Что от меня требуется?

— Мы вышлем вам текст речи против Дарвина. С ней вы должны выступить на ближайшем заседании вашего местного школьного совета. Затем мы сообщим телестудии, что некий религиозный фанатик намеревается сорвать это заседание.

— А покажут ли меня по телевидению?

— Конечно! Это их долг — информировать людей о всех важных новостях.

СУРОВОЕ НАКАЗАНИЕ.

Департамент просвещения штата Вирджиния вынес постановление о том, что каждый учащийся, чтобы получить диплом об окончании школы, обязательно должен уметь читать, писать и производить основные арифметические действия.

Если другие штаты последуют примеру Вирджинии, то столь радикальный шаг может в конечном счете ущемить всех без исключения учеников средней школы в стране. Хотя Вирджиния не собирается ввести в действие это постановление раньше 1978 года[38], многие учащиеся уже поговаривают, что такое решение нарушает конституцию страны и является для них суровым и необычным наказанием, почти пыткой.

— Что сказать! — заметил мне один ученик средней школы. — Я думаю, что любого поступающего в среднюю школу ожидает ужасная судьба. Они, видите ли, требуют от нас доказательств, что мы можем читать, писать и знаем арифметические действия с десятичными дробями. Как же они могут ожидать, что мы окончим среднюю школу, если к нам будут предъявлять такие невероятные требования?

— Эти претензии действительно очень жесткие, — признал я. — Трудно, конечно, ожидать, что после десяти лет обучения оканчивающий среднюю школу сможет выполнить любое из этих требований.

— Ну можно ли говорить «любое»? — возмутился он. — Похоже, что в моем классе некоторые ребята могут читать, я даже знаю тех, кто умеет писать, и тех, кто знает правила сложения и вычитания. Но вряд ли найдется больше шести учеников, способных выполнить все три требования, вместе взятые.

— Я полагаю, что это постановление заставит призадуматься преподавателей.

— Эх! Они, конечно, готовы отравить лучшие годы нашей жизни. По–моему, многие ребята наверняка отсеются из школы, если от них станут требовать не только уметь читать, но и знать правила умножения и деления, чтобы получить диплом.

— А как ты думаешь, почему департамент просвещения вдруг поступил так жестко?

— Их, наверное, не устраивает, что мы ведем себя, как нам нравится, тогда как им хочется превратить нас в роботов.

— А возможно, — сказал я, — это колледжи и университеты оказывают давление. Я слышал, что многие университеты жалуются на то, что им приходится тратить слишком много времени на обучение окончивших среднюю школу основам чтения и письма, и от этого страдает преподавание предметов высшего образования.

— Чего им от нас надо? — возразил он. — Я не говорю, что чтение и письмо не пригодится нам в некоторых случаях, но думаю, что при поступлении в колледж эти предметы должны быть факультативными, необязательными. А что до университетов, то большинство ребят и не собираются поступать туда. Так можно ли от них требовать, чтобы они заучивали то, что им никогда не понадобится.

— Не могу ничего возразить, — откровенно признался я. — Возможно, дело в том, что имеются налогоплательщики, которым хочется, чтобы за средства, поглощаемые в нашей стране средней школой, она выпускала людей, овладевших хотя бы тремя основными навыками.

— У них, конечно, может быть такое желание. Но ведь средняя школа не тюрьма, где тебе приказывают, что ты должен делать. Это в конце концов место, где нам следует развить свою способность мыслить. А вы ведь не изучите жизнь по книгам! Средняя школа — это место, где вы приобретаете друзей, обучаетесь водить автомашину, ходить на концерты и тому подобное. Средняя школа — основа ваших успехов в футбольной и баскетбольной командах, в них гнездится подлинный школьный дух. А пас теперь перегружают домашними заданиями, заставляют читать книги, писать сочинения, решать математические задачи, и у нас не остается времени для вещей, стоящих настоящего внимания!

— Единственное, что я могу сказать в защиту решения департамента просвещения, — это то, что приличие требует, чтобы вы к 1978 году научились хотя бы читать и писать!

— За такой короткий срок, — ответил он, — класс не способен добиться этого!

ЗАДОМ НАПЕРЕД.

Соединенные Штаты ужасно обеспокоены по поводу ныне действующей системы образования. Ее изучают по меньшей мере 1567 комитетов и комиссий, 18 732 профессора пишут о ней критические книги, и каждый политик спешит выступить с требованиями немедленных перемен.

Лично мне больше всего по душе план Мейкписа, выдвинутый Гарвеем Мейкписом из Общества упразднения шоколадно–молочных завтраков.

Мейкпис сказал мне: «Кому не ясно, что шестилетние дети совершенно не подготовлены для начальной школы. Их разум и организм еще слишком хрупки, чтобы воспринимать задачи, которые задают педагоги. Детвора должна иметь гораздо больше досуга и развлечений, прежде чем углубиться в работу.

— Так что же вы предлагаете? — спросил я.

— Нам следует направлять ребят сначала в колледж и предоставить им возможность объединяться в братские землячества, посещать футбольные матчи, резвиться на обширной университетской парковой территории. В колледже нет времени для серьезной учебы, вот почему это превосходное место для детей в возрасте от пяти до девяти лет. Здесь они могут хорошо отдохнуть, выспаться в классе и вообще развлекаться, как им только захочется.

— Ну, а что же дальше?

— После четырех лет пребывания в колледже ребенок уже готов к средней школе. Она, вы, конечно, это знаете, немного жестче, чем колледж, и дети постепенно начнут вникать в учебу. Не слишком усердно, но достаточно, чтобы приохотиться к чтению. Ребенок имеет полную возможность посещать футбольные матчи, ходить на танцы и даже сесть за руль автомашины. Вместе с тем средняя школа дает уже ощущение, что жизнь не сплошное развлечение и что ему или ей надо заниматься. К тому же учащийся станет упорно работать потому, что он или она знает — только определенное число мест открыто для поступления в начальную школу, и надо подготовиться, иначе в нее не попадешь.

— Значит, — сказал я. — Вы отстаиваете точку зрения, что начальная школа — последнее, что должен посещать обучаемый?

— Правильно! После развлечений колледжа и удовольствий средней школы молодой человек достигнет достаточной зрелости, чтобы столкнуться лицом к лицу с жестким миром начальной школы. Тут уж не будет никаких землячеств, отвлекающих от занятий. Учителя в начальной школе не так уж часто прибегают к телесным наказаниям, но они дозволены! В низшей бесплатной школе нет футбольных команд или внеаудиторных занятий, вроде разных диспутов, дискуссий, самодеятельности и т. д. Сказать правду, это восемь лет настоящей долбежки, и никто не примет никаких оправданий от ребенка…

— Но начальная школа тянется так долго, — запротестовал я. — Вы думаете, что подростки пройдут эту дистанцию без отсева?

— Никакого отсева из начальной школы! Все они будут достаточно подготовлены, будут обладать способностью схватывать знания. Диплом об окончании начальной школы — высшее, что любой юноша или любая девушка смогут получить. Обучение в начальной школе по моей системе одобрит для своего ребенка каждый родитель в этой стране.

— А как со степенью бакалавра?

— Тому, кто захочет получить эту степень, придется записаться в детский сад.

— Вы отстаиваете полное изменение американской системы образования, — сказал я. — А подумали ли вы о том, готова ли к этому наша страна.

— После того, что мы наблюдали в области образования на протяжении последнего десятилетия, страна готова ко всему, что угодно!

СТОИМОСТЬ НЕОБУЧЕНИЯ.

Один из способов, при помощи которого колледжи сберегают теперь деньги, — это делать продолжительнее рождественские каникулы. Некоторые учебные заведения послали своих студентов по домам в середине декабря и сказали им, чтобы не возвращались обратно до февраля. Много пишется о высокой стоимости обучения в Соединенных Штатах, и совсем ничего не говорится о высокой цене содержания подростка, когда он находится вне школы.

— Учебные заведения в нашей стране, — сказал мой сосед Тапперуэр, — не занимаются своим делом.

Весь смысл отправки ребенка в колледж именно в том, чтобы услать его либо ее из дома на насколько возможно долгий срок. А теперь, чтобы сберечь монету, колледжи предоставляют студентам все более и более затяжные вакации, и это меня буквально разоряет. Я могу выдюжить плату за обучение, могу платить за содержание, давать деньги на книги и одежду, но у меня нет средств на содержание детей в то время, которое они проводят дома.

— Знаю, о чем ты думаешь, — сказал я. — Рождественские каникулы обходятся тебе дороже, чем степень бакалавра искусств.

— Послушай‑ка, — заметил Тапперуэр, —когда я ходил в школу, у нас был только уик–энд на рождество и неделя весенних каникул, а занятия кончались в середине июня. Теперь же каникулы длятся так долго, что школьный год состоит, по существу, из перерывов в учебной программе.

— Ладно, зато повидаешь своих ребят, пока они будут дома.

— Кто их увидит? Леонард спит целый день и затем пропадает на всю ночь. Мэри, кажется, в Саратоге, Фред катается на лыжах, а Эбигайл забрала мою автомашину и исчезла еще в прошлый четверг. Я подсчитал, что это обходится мне не меньше двух тысяч долларов.

— Колледжи не имеют права перекладывать на родителей свои инфляционные невзгоды, — сказал я. — Если они взяли твоих ребят на четыре года, то должны их содержать.

— Меня убивают даже не денежные расчеты, а отношение самих детей. Они живут в доме, но считают себя временными визитерами со всеми правами и привилегиями гостей. Если ты попросишь вымыть посуду, сходить в бакалейную лавку или убрать постели, они тотчас напоминают, что у них каникулы. Хотел бы я знать, когда прекратится эта свистопляска с вакациями?

— Ты вправе задать такой вопрос, — сказал я Тапперуэру. — Мне кажется, что колледжи и университеты должны вернуться к старому расписанию. Если даже это отразится на плате за обучение, комнату и питание, все же обойдется дешевле, чем держать ребят дома.

— По крайней мере ты будешь знать, где твое место, — согласился Тапперуэр.

— А что случится, если ты скажешь своим детям: «Видите, это не моя вина, что колледжи увиливают от ответственности, посылая вас домой на столь продолжительное время. У меня нет средств на это. Почему бы вам не устраиваться самим?».

— Но, — воскликнул Тапперуэр в ужасе, — они же тогда останутся дома навсегда!

— Ну и что?

— Ты не знаешь моей жены. Она поднимет такой крик!

ГДЕ ОНИ ТЕПЕРЬ?

Исследование, проведенное недавно Гарвардским университетом, показало, что многие выпускники высших учебных заведений Америки настолько не уверены в своем будущем, что благосклонно относятся и даже приветствуют работу, связанную с физическим трудом, которая не предъявляет к ним высоких интеллектуальных требований.

Эта проблема не представлялась мне достаточно серьезной до тех пор, пока я не попал на званый обед и не услышал в этот вечер разговоры гостей о том, что происходит с их потомками.

— Как поживает ваш сын Питер? — спросила одна дама другую.

— Превосходно! Вы знаете, он в прошлом году получил степень доктора философии Колумбийского университета.

— Это замечательно. Он преподает?

— Нет. Работает на свиноферме в Айове.

— Кстати, что с Кэтлин?

— О, она прослушала курс изящных искусств Вассарского колледжа и очень довольна.

— А что она делает?

— С двумя подругами занята перекрашиванием старых блузок в подвале одного из домов в итальянском городе Флоренция.

Один из гостей сказал другому:

— Последнее время я что‑то не вижу вашего сына Джорджа, чем он занимается?

— Джордж завершил образование в Массачусетском технологическом институте, — с гордостью заявил тот. — Теперь он стал инженером–электриком.

— Вербовщики крупных фирм, должно быть, сделали ему выгоднейшие предложения?

— Так оно действительно и было, но парень взялся за другую работу — водит такси в Бостоне и утверждает, что это дает ему больше времени для размышлений о проблемах электротехники.

— Будете писать ему, — сказал один из присутствующих, — передайте привет от моего сына Олдена.

— Олден? Я слышал, что он с отличием окончил архитектурный факультет при Йельском университете, не так ли?

— О да, и мы очень им гордимся. Потребовались большие усилия, чтобы его продвинуть. А чего нам стоило его учение! Не меньше двадцати тысяч долларов.

— Это же великолепное вложение капитала. В один прекрасный день вы сможете показать на красивое здание и сказать: «Это построил мой сын!».

— Сомневаюсь! После Йельского университета Олден решил стать плотником. Он теперь работает на мебельном предприятии в Западной Вирджинии — приделывает ножки к стульям.

— В Западной Вирджинии? — вмешалась в разговор одна из дам, —Мне хотелось бы знать, не встречается ли он с моей дочерью Каролиной. Она живет близ Чарлстоуна.

— Работает юристом?

— О нет! После сдачи экзаменов она открыла продовольственный магазин и заявляет, что это единственное, чем она может заниматься.

— А Крис все еще в Висконсинском университете? — спросил один из гостей у супружеской четы.

— Не имею никакого представления, — ответил отец Криса. — В последний раз мы слышали о нем на рождество. Тогда он подвизался в колонии для прокаженных в Мозамбике и не упоминал, вернется в Висконсин или нет.

— Между прочим, а что поделывает ваш сын Роуленд?

Наступила неловкая тишина.

— Я сказал, видимо, что‑то не то? — произнес задавший этот вопрос.

Одна из женщин шепнула ему на ухо:

— Роуленд занимает крупный пост в телефонной компании. Его родители так этим пристыжены, что отказываются о нем говорить.

— Ну? — сказал мужчина, —Я очень огорчен. Но, в конце концов, это же не светопреставление?

— Да дело не только в том, что он работает в телефонной компании, — объяснила женщина, — айв том еще, что он женился, обзавелся двумя ребятами и приобрел дом в фешенебельном пригороде. Его родители так и не могут понять, на каком этапе его воспитания они допустили ошибку.

КОЛЛЕДЖ ДЛЯ МАЛОГРАМОТНЫХ.

Тимкены послали свою дочь Лауру в колледж, дав ей чек на 7000 долларов для того, чтобы она заплатила за обучение, и думали, что дело в шляпе. Но вскоре они получили от декана следующее письмо:

«Мы рады сообщить, что открыли для первокурсников специальные курсы по обучению чтению, и настойчиво советуем вашей дочери записаться на эти курсы. Если она этого не сделает, то ей, по нашему мнению, не справиться с занятиями. Стоимость — 250 долларов».

Тимкен прочел письмо и сказал жене:

— А я думал, что Лаура умеет читать…

— Конечно, умеет. Мне кажется, суть в том, что она не понимает прочитанного.

— Чему же ее учили в школе?

— Право, не знаю, но если колледж считает, что необходимы специальные курсы, нам лучше согласиться— иначе зря пропадут наши семь тысяч долларов.

Несколько дней спустя пришло новое письмо от декана:

«Кафедра английского языка привлекла наше внимание к тому факту, что ваша дочь Лаура не умеет писать. Они рекомендуют ей заниматься в специальном классе письма, который мы открыли два года назад, когда обнаружили, что это общая проблема для большинства учащихся колледжа. Если вы согласны с тем, что Лауре необходима такая помощь, пришлите, пожалуйста, чек на 250 долларов».

Тимкен на этот раз разозлился не на шутку:

— Что ей делать в колледже, если она не умеет писать?

Миссис Тимкен была настроена гораздо оптимистичнее.

— Лаура, — сказала она, — писать умеет. Только ей, видимо, трудно справляться с распространенными или сложносочиненными предложениями. Ты что, забыл? Преподавателей в школе гораздо больше интересовало развитие живого мышления у учащихся, чем то, как они излагают свои мысли на бумаге.

— Вздор! — вскричал Тимкен. — Они сделали мою дочь малограмотной!

— Ты преувеличиваешь. Лаура окончила школу с отличием за навыки аналитического мышления. Мне кажется, что это не так уж плохо.

— Но она не знает правописания!

— Уверена, что колледж восполнит этот пробел. Какое же без письма высшее образование?

— А мы теперь будем платить еще двести пятьдесят долларов за то, чему ее должны были обучить в начальной школе…

— Не забудь, что, когда мы с тобой ходили год назад на собрание АРП[39], директор школы говорил, что они несут ответственность за то, чтобы сделать из учащихся хороших граждан страны, а наша обязанность— обучить детей чтению и письму. Так что это наша ошибка!

Тимкен послал в колледж чек и уже не был удивлен, когда неделей позже поступило очередное письмо:

«Наше внимание привлек тот факт, что ни один из первокурсников не умеет складывать, умножать, вычитать и делить простые суммы. Мы ощущаем, что этот недостаток должен быть неотложно исправлен, и организовали поэтому специальный исправительный курс по арифметике. Стоимость обучения — 250 долларов. Если вы не пожелаете, чтобы ваша дочь посещала этот курс, мы не гарантируем, что она получит диплом об окончании колледжа».

Тут Тимкен снова пришел в ярость:

— Я думал, что она как раз по математике успевала в средней школе!

— То была абстрактная математика, — сказала миссис Тимкен, —В школе нашу дочь учили математически мыслить. А вычитать и делить она никогда не умела. Вспомни: когда ты пожаловался на это, учительница ответила тебе: «Лора всегда может научиться складывать и вычитать в колледже!».

ДОЛГО ЛИ МЫ БУДЕМ ГОЛОДАТЬ?

Родитель в наши дни никогда не может предвидеть, какого рода телефонный звонок раздастся от отпрыска, находящегося в университете. В один из недавних вечеров моему приятелю позвонила дочь, занимающаяся в небольшом колледже на Среднем Западе.

— Хэлло, папка, — сказала она. — Угадай‑ка, что делается. Я объявила голодовку.

Мой друг от удивления поперхнулся.

— Прелестно, Марта. Как долго она продолжается?

— Уже два дня… Я умираю, так хочу есть!

— Откуда ты звонишь? — спросил мой приятель.

— Из студенческого общежития. Почти все наши девочки тоже бастуют.

— Как интересно! — снова поперхнулся мой друг. — Скажи, пожалуйста, из‑за чего вы бастуете?

— Подожди минутку, — сказала дочь, и он услышал, как она спрашивает кого‑то поблизости: «Пз‑за чего мы бастуем?».

Немного погодя она ответила:

— Мы объявили голодовку потому, что рекрутируют наших ребят.

— Кто их рекрутирует?

— Что ты подразумеваешь, говоря «кто их рекрутирует»?

— Бастуете ли вы против компаний, которые рекрутируют ребят на работу, или же речь идет о военном наборе?

— Подожди! — сказала ома. Из глубины трубки донеслось, что она спрашивает: «Против чего мы бастуем? Это коммерческая рекрутировка или военная?».

Она вернулась к аппарату:

— Это коммерческая, папочка. Они набирают людей для химической компании.

— Как долго вы собираетесь продолжать вашу голодную забастовку? — спросил мой друг.

«Как долго мы будем голодать?» — услышал он голос дочери, обращенный к кому‑то. Последовала пауза, а затем:

— Никто не знает. Это ведь впервые мы голодаем.

— Можешь ты все‑таки дать мне хоть какое‑нибудь представление о происходящем? — спросил мой друг.

В трубку донесся отдаленный разговор.

— Сюзи говорит, что Ганди провел шестьдесят дней без пищи, он пил только апельсиновый сок.

— Он же заранее тренировался, — сказал мой друг. —Он на протяжении месяцев сокращал приемы пищи.

Дочь сказала окружающим ее друзьям: «Он говорит, что Ганди специально тренировался перед голодовкой».

Слышен был гул голосов. Затем снова раздался голос дочери:

— Так вот, мы потому тебе и позвонили. Как долго, по–твоему, мы должны голодать?

— Очень польщен вашим вниманием, — сказал мой приятель, —но, говоря откровенно, я никогда сам не голодал. По–моему, ребята в таких случаях просто захватывают университетские здания.

— Это бесполезно! Ты бы посмотрел на ректора колледжа. Он только плачет. Наш ректор знает, что надо делать, когда студенты объявляют сидячую забастовку, но он теряется, когда они собираются довести себя голодовкой до смерти.

— Ну что ж, я очень горжусь тобой! — сказал мой друг. — Вы здорово стоите за свои принципы. Давай подождем до завтра и тогда решим ваше дело.

Он услышал, как дочь рассказывает своим друзьям: «Он говорит, что скажет завтра и тогда мы решим наше дело…».

Пауза. Затем она снова взяла трубку.

— Что значит «завтра» — просто завтра или спустя двадцать четыре часа с момента сегодняшнего разговора?

Мой друг взвесил шанс:

— Я имею в виду двадцать четыре часа с этого момента.

Дочь повторила приговор, и мой друг услышал одобрительные возгласы, несущиеся из общежития.

— Спасибо, папочка. Мы никогда не забудем, что ты для нас сделал!

ВАКАНСИЯ В КОЛЛЕДЖЕ…

У моего друга Рори парень 18 лет, которого не приняли в четыре колледжа. При своей пятой попытке он получил из университета письмо с предложением явиться для собеседования.

Сидящий за письменным столом человек спросил:

— Нравится ли вам учебное заведение?

— Чрезвычайно. Очень нравится.

— Нравится ли вам митингующая толпа студентов, волнения среди них?

— Право, не знаю. Предполагаю, что да! Я, по существу, принадлежу к категории людей, интересующихся только внешними проявлениями жизни.

— Любите ли вы развлечения?

— Конечно. Если вам захочется меня развлечь, я буду рад. Черт побери, ведь домашние вечеринки всегда устраивал именно я.

— Хорошо ли вы умеете добывать деньги?

— Никогда не думал об этом. Мне кажется, я всегда могу подработать пилкой дров у моего старика.

— Речь идет о крупных суммах! — сказал человек.

— Могу платить и дороже за обучение, если вы намекаете на это.

— Я подразумеваю большие, очень большие деньги.

— Ага, но чертовски непонятно, какое это имеет отношение к моему поступлению на учебу?

— Ну что ж, — сказал человек за письменным столом. — Я полагаю, что добьюсь наилучшего результата с вами. У нас нет вакансий для поступления на первый курс.

— Так как же вы собираетесь занять мое время? Что хотите предложить? — угрюмо спросил сын Рори, подымаясь из‑за стола.

— Но у нас имеется другая вакансия.

— Какая?

— Президента университета.

— Но почему именно я? — спросил сын Рори.

— На протяжении целого года наши поиски были безрезультатны. Никто не соглашается! И вот тут один из членов попечительского совета подсказал, что следует взять первокурсника, стремящегося попасть в университет, и предложить ему этот пост. Побудительной причиной должно стать то обстоятельство, что, согласившись действовать в качестве президента, он в конце концов будет допущен в число студентов.

— Я не желаю быть президентом, — сказал сын Рори.

Человек за столом был в отчаянии:

— Заработная плата — пятьдесят тысяч долларов в год, вы получите дом с прислугой и автомашину с шофером.

— Я недостаточно сообразителен и умен, чтобы занять место студента, но, уверяю вас, не настолько глуп, чтобы взяться за работу в качестве главы университета.

Сын Рори встал и вышел.

В комнату вошел другой молодой человек.

Сын Рори услышал, что человек за письменным столом спросил:

— Нравится ли вам учебное заведение?

НЕ ВОЗРАЖАЕТЕ ПРОТИВ БАРРАКУД!

В этом сезоне из больших фильмов наибольший успех имели четыре — «Уиллард», «Синяя вода, белая смерть», «Андромеда» и «Хроника Хеллстрома». Первая из этих картин о крысах, вторая — об акулах, а две последних — о насекомых.

Голливуд опять охвачен паникой. Из киностудий несутся призывы покупать для фильмов все, что пресмыкается, жужжит или жалит.

Мой друг, только что вернувшийся из столицы фильмов, рассказывает, что он побывал в кабинете одного из крупнейших продюсеров и там имело место следующее.

Входит ассистент.

— Я только что получил известие из Лондона, — говорит он, — что мы можем заполучить Ричарда Бартона за тысячу долларов в неделю и больше никаких расходов…

— Болван! — кричит продюсер. — Не хочу ни Ричарда Бартона, ни Элизабет Тейлор. Мне нужны змеи!

— Я уже раздобыл организацию, занятую изучением змей. Ах да! Звонили из сценарного агентства. Они сообщают, что у них есть забористая штука — можно сделать картину получше «Любовной истории». Под конец погибают оба — и девушка и парень.

— Да не хочу я вовсе возиться с любовной историей. Это устарело. Нам нужно что‑нибудь такое, чего требует публика.

— Быть может, тараканы.

— Тараканы?

— А почему бы и нет? Люди боятся тараканов. Можно заразить их какой‑нибудь ужасной инфекцией и напустить на город…

— Нет, это недостаточно жутко!

Зазвонил телефон, и ассистент схватил трубку. Он прикрыл рукой микрофон. «Это Энн Маргрит. Вы сказали ей, чтобы она позвонила сегодня».

Продюсер взял трубку.

— Энн, у меня сейчас нет ничего подходящего для вас, но я стараюсь раздобыть штучку, годную для современного рынка. Скажите, если мне удастся достать хороший сценарий, вы не станете возражать против того, чтобы поработать с барракудами?.. Что?.. Барракуды— это хищные, очень хищные рыбы, пожирающие людей… Энн, Энн… Она повесила трубку!

— Звонил Джон Уэйн и хотел узнать, интересуетесь ли вы продолжением «Аламо»?

— Джон Уэйн ничего не понимает. Публика хочет муравьев, койотов, волков, москитов. Вот чем она интересуется. Недавно я спросил сына, не хочет ли он посмотреть фильм со Стивом Маккуином, а он наотрез отказался. Говорит, что предпочитает «Похищение с Планеты Муравьев». Он не намерен ходить на фильмы, где нет животных или микробов. Публика взывает об этом…

— Трудно найти что‑либо подходящее. «Парамаунт» перебил у иас картину о желтой лихорадке, МГМ работает над фильмом о чуме, а «XX век Фокс» занялся тропическими болезнями.

Вошел литературный редактор:

— По–моему, я раздобыл… по–моему, я раздобыл.

Он швырнул на стол сценарий.

— Это как раз то, что мы ищем. Эта штука вспугнет каждого!

Шеф стал радостно перелистывать страницы.

— О чем это?

Литературный редактор улыбнулся:

— О крокодилах!

КОВАРНЫЙ МИККИ–МАУС. Пер. Оболенского А. Н.

В Соединенных Штатах исподволь, на первый взгляд неприметно дает о себе знать весьма опасное явление, которое, как считают сведущие люди, может наделать много бед, если выйдет из‑под контроля. Исследователи назвали это коварное явление «феноменом антинасилия». С одним из специалистов по этому вопросу, профессором Возмущонсоном, мне на днях довелось побеседовать.

— Заметили ли вы, — начал профессор, — что на телевидении изредка проскальзывают передачи, где почти совершенно отсутствуют убийства, ограбления, насилия, войны и тому подобные, привычные для любого зрителя вещи? Эти‑то передачи мы, специалисты, и назвали «феноменом антинасилия».

— Но вряд ли это явление представляет реальную опасность: передачи такого рода можно по пальцам пересчитать.

— В том‑то и заключается коварная сущность «феномена антинасилия»: он прокрадывается в души зрителей незаметно. Вы правы, передачи, где нет насилия, по–прежнему редки; какая‑нибудь коротенькая комедия или концертик. Дело в том, что, увидев однажды подобную передачу, люди входят во вкус.

— Но ведь в самые «смотровые» вечерние часы передач с антинасилием не бывает.

— Хоть мало, но бывает. И этого достаточно, чтобы разлагать умы нашей молодежи. Недавно я собственными глазами видел, как мой сын смотрел подряд две такие передачи. Как, по–вашему, о чем он мог думать в это время?

— Понятия не имею.

— Он наверняка подумал: раз по телевидению показывают такую жизнь, значит, она может существовать в действительности. Я уже не говорю о том, что ребенку преподносят заведомо искаженную картину Америки.

— Почему же в таком случае не запретить такие передачи?

— Вся штука в том, что некоторые типы выступают в их защиту. Возьмем, к примеру, рекламные фирмы. Для них главное — продать товар. Ради этого некоторые идут на любые ухищрения, на любую телерекламу, даже если в рекламном ролике нет ни единого убийства. Что им до наших детей!

Мне стало не по себе.

— Важно отметить, — продолжал профессор Возмущонсон, — что «феномен антинасилия» в той или иной мере проник не только на телевидение, он охватывает и другие сферы нашей жизни. В каждом городе Соединенных Штатов найдется по меньшей мере один кинотеатр, где демонстрируются фильмы без насилия, и владельцы этих театров рекламируют идущие у них фильмы в печати. Взгляните вот на это объявление в газете: «Музыкально–развлекательный фильм без ужасов и насилий! Любой ребенок может его посмотреть за два с половиной доллара».

— Да это же кошмар! Куда смотрит полиция?

— Полиция просто бессильна сделать что‑либо. Она арестовывала владельцев кинотеатров за демонстрацию мюзикла или комедии без насилия и передавала дело в суд, но судьи всякий раз прекращали расследование и отпускали провинившихся. Ведь мы живем в обществе, где все дозволено, и с этим ничего не поделаешь.

— Скажите, профессор, делались ли попытки предупредить людей о том, что всякие чувства, вызванные «феноменом антинасилия», лучше всего выкинуть из головы, не выходя из кинотеатра?

— Такие попытки бесполезны. Аитинасилне порождает антинасилие. При этом дети стараются превзойти друг друга в проявлении «феномена антинасилия», с которым они столкнулись. Мон исследования показывают, что чем больше ребенок смотрит фильмы и телепередачи без насилий и убийств, тем более миролюбивым становится его характер. Мне известны из ряда вон выходящие факты: дети насмотрелись мультипликаций Диснея про Микки–Мауса и, придя домой, поцеловали своих матерей.

— Боже мой, что же мы должны сделать, чтобы прекратить все это?

— Первое — это проинформировать наше общество о случившемся. Необходимо дать людям понять: «феномен антинасилия» неразрывно связан с их поведением в жизни. Мы обязаны подчеркнуть ответственность режиссеров и владельцев кинотеатров за то, что они снимают и показывают. Если они не осознают всей тяжести своей вины, следует подключить к этому делу правительство. Если и это не поможет, остается лишь один выход.

— Какой же?

— Убить их!

«АВТОРСКИЕ ПРАВА» МАФИИ.

Мафия стала величайшей отраслью индустрии в Соединенных Штатах. Любая книга о ней продается, как горячие блинчики. Фильм «Крестный отец», как ожидают, принесет свыше 100 миллионов долларов. Даже такая мерзкая картина, как «Дело Валачи», имела изрядный кассовый успех. Американцы проявляют ненасытный аппетит к фильму, телевизионному представлению, книге, газетному очерку о преступных шайках. А вот среди самих бандитов, членов их семейственных кланов по всей стране эта мафиемания вызвала буквально оцепенение. «Коза Ностра» собрала в северной части штата Нью–Йорк совещание, чтобы рассмотреть и решить возникшие проблемы.

Сальватор Мастрелла из семейства, орудующего в Новой Англии, сказал:

— Все кинокомпании, книгоиздатели и газеты наживают на нас состояния, а ведь мы считаем себя проворными парнями. Это — «наше дело», а мы не имеем от него ни гроша.

— Они нас эксплуатируют! — заорал главарь калифорнийской мафии Джозеф Фанателли. — Мы рискуем своей шеей на подпольных лотереях, наркотиках и проституции, а какие‑то молодчики продают материал о нас издателю за 500 тысяч долларов и даже не присылают нам бесплатно вышедшую книгу.

Слово вновь взял Мастрелла:

— Повсюду в стране печать стала наживаться на мафии. Вот мой план: мы создадим наш собственный литературный департамент.

— Великолепная идея! — воскликнул Джоэ Мэджино (Цементная нога) из Буффало. — Как это сделать?

— Перво–наперво, — сказал Мастрелла, — мы учреждаем корпорацию под названием «Инициатива мафии» и обеспечиваем себе этим авторские права на название: никто не сможет использовать его без нашего разрешения. Затем мы начнем предлагать книги, написанные нашими людьми, издателям. Мы скажем им: «Вам хочется иметь книгу о мафии, мы ее вам дадим!» Тут все должно быть правильно, чтобы не лезли смотреть зубы у коня. Тогда они заключат с нами договор.

— Договор? — удивился Плоский Нос Гамболло из семейства, хозяйничающего в Бронксе. — Мы пойдем вытягивать договор у издателя?

— Тупица, —ответил Мастрелла. — Договор — это подписанный клочок бумаги, по которому издатель должен заплатить нам за книгу.

— Ничего никогда не слышал о таких договорах, — заметил Гамболло.

Мастрелла игнорировал его.

— Итак, — продолжал он, — мы сохраним права на фильмы, на телевизионные передачи и на детективы. Если они захотят делать кинокартину или издавать книгу, милости просим: мы продаем право на фильм за миллион долларов.

— У меня вопрос, — вмешался калифорнийский главарь Фанателли, — Предположим, мы издадим книгу о мафии, а семейство из Бронкса продаст эту книгу для постановки в кино. Как быть в таких случаях?

— Толковый вопрос, — сказал Мастрелла. — Мы разделим страну. Нью–йоркское семейство возьмет себе кинокомпанию «Парамаунт», детройцы будут вести дела с МГМ, семейство Новой Англии сможет продавать свою продукцию только «Коламбиа Пикчерс», Калифорния станет работать с кинокомпанией «XX век Фокс», а семейству Нового Орлеана достанется студия Уолта Диснея.

— Э–э-э! — воскликнул Карло Лонго из Нового Орлеана. — Студия Уолта Диснея не делает фильмов о мафии.

— Это уже твое дело, Лонго. Ты же можешь им предложить, и они вряд ли откажутся…

— Мне нравится этот план! — заявил Фанателли. — Ведь так оно и есть. Жена давно уже хочет, чтобы я написал свою историю. По ее мнению, она будет гораздо лучше любого прочтенного ею романа.

Мастрелла сказал:

— О’кэй, мы обо всем договорились и, уйдя отсюда, засядем за свои пишущие машинки. И чтоб не было никаких грязных рукописей — издателям нравится чистоплотность. И не воровать друг у друга сюжеты. Любой парень, который ухитрится стибрить чужой бандитский эпизод, автоматически станет кандидатом в «Клуб мертвецов»!

АБСТРАКТНЫЕ БАНАНЫ.

Недавно в Лондон прибыли картины, в которых заключалось огромное состояние. Картины, принадлежащие кисти Франсиско Гойи, были доставлены в целях безопасности в ящиках из‑под помидоров вместе с 37 ящиками со всамделишными помидорами.

На такую хитрость пришлось пойти из‑за частых краж произведений искусства. Требовались решительные меры, чтобы ввести в заблуждение грабителей, вносящих дьявольский беспорядок в мир искусства. Секрет этого плана так строго охранялся, что даже получатели замаскированного груза не знали, в каком виде он прибудет.

Безусловно, это очень удачная идея. Но она может вызвать массу недоразумений и в признаваемых законом художественных кругах. Предположим, что выставка абстрактного искусства в Ныо–Иорке ожидает прибытия картин из Гондураса. Приняты такие же строгие меры безопасности. Владелец выставки не знает даже имени художника. Известно лишь, что он является новым модернистом, работающим не кистью, а с помощью различных материалов.

Представим себе, что неизвестный груз для выставки упакован в ящики из‑под бананов. Однако случилось так, что ящики были перепутаны в порту и попали во фруктовый магазин «Эй энд Пи», тогда как бананы отправлены на выставку.

Когда ящики прибыли на выставку, их немедленно распаковали. Устроитель выставки бросил беглый взгляд на бананы, пожал плечами и приказал развешивать связки. На следующий день состоялось открытие выставки. Посетители приходили в восторг.

Художественный критик из журнала «Сплэш»[40] писал в своей рецензии: «Наконец‑то кто‑то выступил с новым смелым замыслом. Испольруя не что иное, как бананы, художник, который работает под именем Юнайтед Фрут[41], создал такую форму искусства, которая посрамила все школы неоабстракционизма. 'Его творчество полно чувства и настроения, теплоты и глубины, возвышенности, широкого размаха и красок. Великолепный желтый цвет смешан с трепетным коричневым. Мистер Фрут создал свои произведения с помощью формы, которую никто до него не использовал. Бананы висят в пространстве, заслоняя один другой, по все же абсолютно свободно, касаясь и в то же время не затрагивая друг друга. Они выглядят почти так же, как если бы росли на дереве».

Еще до того, как была напечатана эта рецензия, каждая связка была продана коллекционерам абстрактного искусства по неслыханным ценам. Владельца выставки била нервная дрожь. Он телеграфировал агенту в Гондурасе, чтобы тот закупил все работы художника.

Тем временем хозяин фирмы «Эй знд Пи» обнаружил, что вместо бананов ему попала «связка» картин.

— Возможно, они были посланы нам в виде обмена ярлыками, — сказал он своему приказчику. — Повесь их и посмотри, не заинтересуется ли ими кто‑нибудь из покупателей.

— Сколько спрашивать за них? — спросил приказчик.

Хозяин несколько мгновений изучающе смотрел на картины:

— Я бы сказал, что цепа им — один доллар.

Приказчик развесил картины, но никто не захотел тратить деньги на абстрактное искусство. Неделю спустя приказчик доложил хозяину:

— Никому эти картины не нужны. Остается лишь выбросить их.

— О’кей, — сказал хозяин, — выбрось их. Впрочем, погоди минутку. Мы только что получили бананы. Используй обратную сторону картин для того, чтобы написать объявление.

Приказчик нацарапал каракулями на обратной стороне картины: «Получены свежие бананы». Вскоре они были проданы.

Хозяин был чрезвычайно доволен и сказал приказчику:

— Это лучшее объявление, которое мы когда‑либо вешали. Закажи еще одну партию таких картин. У них действительно необыкновенная обратная сторона.

ВЕНЕЦИЯ ПО ХЕМИНГУЭЮ.

Каждый приезжающий в Венецию подпадает под влияние по крайней мере одного из великих писателей, писавших об этом городе. Хемингуэй, вероятно, влиял на меня больше, чем кто‑либо, и думаю, что без «За рекой, в тени деревьев» я не мог бы наслаждаться пребыванием там.

Взять хотя бы тот вечер, когда мы с женой обедали в гостинице «Гритти–палас». Это был хороший, вполне импозантный обед, обед с омаром, который был внушителен. Когда он прибыл, то выглядел темно–зеленым, очень недружелюбным и стоил дневного заработка, а когда его сварили, стал красным, и я отдал бы за него пять костюмов.

Я посмотрел через стол на жену. Она была хороша. Почти так же хороша, как омар. «Она выглядит восхитительно, как гондола!» — подумал я и сжал ее руку.

— Я люблю тебя и счастлив, что ты такая! — сказал я. — Дочка, не поехать ли нам после обеда покататься на гондоле?

— Это что еще за «дочка»? И перестань держать меня так крепко за руку—-я не могу есть омара.

— Моя бедная дочка, моя маленькая дочка, моя единственная дочка, — сказал я. — Кто тебя любит?

— Если ты назовешь меня дочкой еще раз, я стукну тебя этой бутылкой. И откуда эта затея с гондолой? Ведь ты же говорил, что проведешь вечер с Джиной Лоллобриджидой?

— Луна — моя мать и мой отец, — сказал я ей. — Омар насыщен луной. Когда он черный, его не стоит есть, деточка.

— Я говорила не про омара, а про Лоллобриджиду.

— Что ж, дочка. Ты должна попробовать понять меня. Когда убьешь так много врагов, можно позволить себе быть снисходительнее.

— А сколько ты убил?

— Сто восемьдесят верных. Не считая сомнительных.

— И совесть тебя не мучает?

— Никогда!

— А меня мучает и будь поэтому осторожнее в выражениях.

— Ну–ну, дочка, не думай о Лоллобриджиде. Мы найдем гондолу, и ты будешь ты, я буду я, а гондольер будет гондольером.

— Я предупреждала тебя относительно «дочки».

Мы вышли и нашли гондолу. Она была длинная и чудесная, смелая и правильная, наша гондола. Думаю, что только туристы и влюбленные нанимают гондолы в Венеции. Туристы и влюбленные и люди, которые могут позволить себе это.

— Почему бы нам не нанять моторную лодку? — спросила жена. — Ведь гондола движется ужасно медленно.

— Потому, что ты моя жена, и мы одиноки, и это Венеция, и я хочу обнять тебя покрепче и чтоб ты крепко обняла меня. И к тому же это дешевле, чем нанять моторную лодку…

— От канала неприятно пахнет, — сказала она.

— Так же, как от войны, как от омаров, чеснока и духов. Все пахнет, дочка, и нам следует с этим свыкнуться…

— Слушай, меня тошнит от всей этой чепухи. Давай вернемся на Лидо и посмотрим какой‑нибудь фильм. Мы же приехали на кинофестиваль.

— От кинокартин смердит почти так же, как и от канала. Я предпочитаю остаться с тобой в гондоле.

— Итальянские «звезды», мне кажется, привлекают твое внимание?

— Давай отправимся к «Гарри» или в другой кабак для последней выпивки прежде, чем я поцелую тебя «однажды и на всю жизнь».

— Мне хочется вернуться в гостиницу, — сказала жена. — Меня тошнит то ли от гондолы, то ли от омара.

— От чего же именно, дочка?

— А черт его знает!

— Хорошо. Я повезу тебя домой и буду читать тебе Данте и рассказывать о войне и об очень смелых парнях. Но прежде чем тебя стошнит, дочка, поцелуй н люби меня.

Это была последняя «дочка», потому что я очутился во всей своей одежде в канале. Но это было прекрасно — быть живым, хотя и мокрым, и влюбленным, и в Венеции. Хемингуэй не смог бы провести время лучше.

ТРУДНО ПРОТОЛКНУТЬ КНИГУ.

Селли — в Калифорнии, Бен — в Рочестере, Ирвинг—в Филадельфии, Сол — в Гринсборо, Майра — в Питтсбурге, Джил — в Гардфорде, а Гейл —в Батон–Руже.

Что все эти люди делают? Они проталкивают свои книги, вот что! Были прежде времена, когда изданием занимался издатель, который печатал книгу и распространял. Труд писателя заканчивался в тот день, когда он сдавал рукопись издательству. Но с появлением телевидения литературная работа стала лишь незначительной частью забот автора. Главные усилия должны теперь быть направлены на продажу книги, что заставляет вас за месяц исколесить Соединенные Штаты вдоль и поперек, появляясь на разных представительных встречах и шоу, которые обычно происходят после полуночи.

Так это и делается. После того как ваша книга принята к печати, издатель переадресовывает вас в свой отдел рекламы. Мотив — круговорот книжной индустрии вертится в отделе рекламы. Ясна и причина: каждый раз, когда книга не продается, первым увольняют агента по рекламе.

Этот деятель, у которого нет времени прочесть вашу книгу, сообщает, что «он» или «она» сведет вас с Бобом Димплхоффером, фельдмаршалом всех радиошоу в Корн Блайте, штат Небраска. Димплхоффер весьма высоко оценил вашу книгу и специально просил вас участвовать в шоу о ней.

Вы спрашиваете, как добраться до Корн Блайта, и вам отвечают, что это совсем просто. Вы полетите в Чикаго, там пересядете в самолет до Омахи, где снова пересядете и долетите до Линкольна. Отсюда придется добраться автобусом до Грейхаунда, а там пересесть в автобус до Уоринг–Фоллса, откуда опять‑таки автобусом доехать до Сэндаун Корнере, где один из людей Боба вас встретит и доставит в Корн Блайт, — это всего 150 километров.

Если вы затеете разговор о своей неприязни к подобным поездкам, агент по рекламе скажет: «Ну что ж, если вы не хотите, чтобы ваша книга продавалась, это ваше дело».

Итак, поцеловав жену и детей и пообещав им вернуться домой к рождеству, вы отправляетесь в путь.

После мытарств с пересадками в Чикаго, Грейхаунде и Линкольне вы наконец достигаете радиостанции Димплхоффера в Корн Блайте. Димплхоффер прослушивает какую‑то запись. Он говорит:

— Подождите несколько минут. Напомните мне только, о чем ваша книга.

— А вы ее не прочли?

— Вы что, ребенок? У меня нет времени читать рукописи. Она об уотергейтском скандале?

— Нет, то была моя предыдущая книга. А это относительно кота, который вел коммерческую рекламу на телевидении и был похищен гангстерами.

— А я думал, что речь пойдет об «Уотергейте». Мои слушатели не хотят слушать о кошачьих страстях даже в три часа пополуночи.

— Но ведь книга о коте. Это единственное, что я хочу протолкнуть!

— Ладно, и давайте покороче. У меня еще телефонный разговор об отношении «первой леди» страны миссис Форд к нашей молодежи.

И Димплхоффер говорит в микрофон: «В нашей студии особый гость, который как раз написал книгу о собаках».

— О кошках!

— Ол–райт! Правильно! Книгу о кошках. Арт, что еще вы привезли в Корн Блайт?

— Я случайно проезжал мимо, и никогда прежде не был на вашей радиостанции…

На следующее утро, проспав всего три часа, я отправился в местный книжный магазин — единственный здесь, чтобы написать автографы на своей книге.

— Что за книга? — спросила продавщица.

— Разве мой издатель не предупредил вас, что я приеду сюда для проталкивания тиража своей книги?

— Ничего не знаю! Мы держим только бестселлеры!

Три дня спустя я вернулся домой и позвонил телевизионному и радиовещательному агенту.

— У них в магазине нет моих книг! —завопил я.

— Это меня уже не касается, — невозмутимо ответил он. — Попробуйте поговорить с отделом торговли.

ТАК ПИШУТСЯ РЕЦЕНЗИИ.

Средний читатель газет может подивиться тому, как издатель книги подбирает автора для рецензии на только что вышедший в свет роман или произведение небеллетристического характера. За немногими исключениями издатель обычно поручает это дело:

А) профессору колледжа;

Б) кому‑нибудь, кто написал книгу на смежную тему;

В) приятелю–репортеру, который успешно может потратить полагающиеся ему за такую работу 25 долларов.

Каждый из них способен причинить неприятность автору.

Профессор колледжа обычно вместо обзора порученной ему книги стремится использовать возможность высказать все, что знает относительно литературы. Его рецензия может начинаться так: «Мэррей Слотник, конечно, не Марсель Пруст. Когда Пруст был мальчиком…» Счастье для Слотника, если профессор хотя бы разок упомянет в статье его имя. В своей рецензии он шествует обходными путями, и ему обычно чужды злобные нападки. Если он и игнорирует книгу, то лишь потому, что считает проявленную им эрудицию о писателях XX века гораздо более интересной для читателя, чем рецензируемое произведение.

Вторая категория критиков гораздо опаснее. Когда издатель обращается за рецензией на опубликованную работу к человеку, который выступал в печати на ту же тему, автору это»не сулит ничего доброго.

Предположим, что Стамп написал подробную историю острова Стейтен. Издатель поручает рецензирование Карстерсу, который два года назад выпустил книгу об этом районе страны. Карстерс вовсе не намерен допустить, чтобы написанная Стампом книга вытеснила его собственную работу, и он в своей рецензии безжалостно шельмует Стампа за фактические ошибки, отсутствие глубины, плохой язык, дурные иллюстрации, устаревшие карты местности.

Еще хуже обстоит дело в том случае, когда речь идет о романе. Когда издатель просит одного из писателей прорецензировать роман собрата по перу, он подписывает кнпгс смертный приговор. Среди авторов романов очень немного людей, способных откликнуться на книгу другого писателя без резкой критики.

Врембейкер, автор «Сидения», свою рецензию на новый роман Гемплбара «Большой палец» начинает так: «Темплбар, который так много обещал в пятидесятые годы своим первым романом «Почтовый сбор», опять разочаровал читателей…» А кому неведомо, что Темплбар точно таким манером рецензировал последнюю книгу Брембейкера и тот в конечном счете попросту мстит ему.

По личному опыту я знаю, что издатели книг действуют именно таким образом, потому что каждый раз, когда Рассел Бейкер[42] выпускает новую книгу, меня просят написать на нее рецензию. И каждый раз, когда у меня выходит новая книга, откликнуться на нее просят Бейкера. Так как я не могу сказать ничего хорошего про Бейкера, а он про меня, мы с ним договорились—каждый из нас сам пишет рецензию на свою книгу, а подписывает ее фамилией другого. Только по этой причине мы остаемся друзьями на протяжении уже многих лет.

Если же автор может сам выбрать рецензента на свою книгу, он, вероятнее всего, прибегнет к третьему варианту — репортеру, приятелю издателя, который нуждается в добавочных 25 долларах. У репортера, который больше заинтересован в деньгах, чем в критическом пафосе разбора, нет времени прочесть книгу. Он отстукивает на машинке все напечатанное на суперобложке книжки и сует в свою рецензию.

Издатели это хорошо знают. Вот почему аннотация на суперобложке всегда читается как весьма благосклонная рецензия. Издательская реклама, которая появляется на последней странице обложки и в газетных объявлениях, рекомендует книгу в самом радужном свете. Все это, дорогой читатель, пишется друзьями автора, которые книги не читали, но чувствуют себя обязанными оказать расположение несчастному парню…

МЕЦЕНАТ ОТ МАФИИ.

С каждым годом все безнадежнее становится борьба частных университетов США, старающихся заполучить благотворительные денежные фонды. Даже Гарвардский университет оказался прижатым к стене, когда стал искать новые финансовые средства. Ситуация приняла столь критический характер, что ректор этого университета Дерек Бок — настоящий «аятолла» в области образования — выступил с энергичной защитой принятия «грязных денег», поскольку они могут облагодетельствовать его университет.

В опубликованной недавно «Белой книге» Бок сообщает, что Гарвардский университет склонен смотреть сквозь пальцы на «сомнительное поведение» некоторых своих благодетелей, поскольку «учреждение может более конструктивно использовать такие фонды, чем пожертвования тех дарителей, которые принуждают бережливо относиться к их деньгам». Бок добавил также, что его университет легко может быть обвинен во вполне «обоснованном неэтичном поведении» из‑за не внушающих доверия жертвователей.

«Белая книга» попала в наиболее благоприятный момент в руки Дона Корлеоне[43]. Глава мафии Крестный отец как раз недоумевал, что ему делать с добытыми нечестным путем доходами, и решил, что наступило время сделать из‑за сына пожертвование альмаматер — университету одного из штатов. Он попросил ректора этого университета посетить его хорошо охраняемый дом на Лонг–Айленде.

Ректор был введен одним из телохранителей Дона Корлеоне. Он поцеловал руку Крестного отца, который сказал:

— Я позвал вас сюда потому, что хочу предложить вам «дареного коня».

— Да, Крестный отец, — робко прошептал ректор.

— Мне хочется предоставить университету пять миллионов долларов для новой библиотеки, посвященной пуленепроницаемому закону. Как вы знаете, я посвятил закону всю свою жизнь.

— Любой знает об этом, Крестный отец.

— Могу сказать вам, что это грязные деньги, поступившие от таких нелегальных предприятий, как азартные игры, наркотики, ростовщические операции, торговля запрещенными товарами, и других подобных занятий моей семьи. Быть может, вы не захотите их принять?

— Не беспокойтесь, Крестный отец. Деньги есть деньги, и наш университет не спрашивает, откуда они взялись. Нам, конечно, лишь не хотелось бы посягательств на нашу академическую свободу.

— Понятно. Могу вас заверить, что моя семья не проявляет никакого интереса к университетскому движению. К тому же вы базируетесь в Бронксе, а мы оперируем в Квинсе и Бруклине.

— Не вижу тут проблемы, — сказал ректор. — Мы сможем использовать эти деньги для конструктивных целей, хотя они, вполне вероятно, добыты сомнительными предприятиями.

— Я так и думал! По–моему, образование — самое важное дело, в особенности когда оно создает хороших юристов. Меня не было бы здесь сегодня без моих законоведов. Федеральные власти годами старались засадить меня, но мои юристы не позволили даже пальцем коснуться Крестного отца. Теперь мне хочется, чтобы вы поняли, что я сделаю вам свое пожертвование наличными, так как, к несчастью, невозможно произвести его банковским путем.

— Мы берем его любым путем, каким сможем получить, — не задавая никаких вопросов, ответил ректор.

— Великолепно! — сказал Дон Корлеоне.

— А как сможет университет отметить ваш великодушный дар?

— Думаю, что мраморная доска над входом с надписью «Библиотека Дона Корлеоне» будет выглядеть очень мило.

— Да, это вполне приемлемо, но вам должно быть понятно, что наименование здания не означает, что мы одобряем ваш моральный облик.

— И это понятно! Вот здесь в сумке деньги. Они были собраны сегодня утром.

— Благодарю вас, Крестный отец, — сказал ректор, целуя снова его руку. — Если б было больше людей с сомнительной репутацией вроде вас, нас не тревожило бы, как дать приличное образование нашим ребятам!

ЛЕТНЯЯ ИДИЛЛИЯ.

— Эй, Марджи, Патрик уже дома!

— Патрик, мой Патрик, ты что же, отпустил бороду? Он выглядит совсем взрослым, Джордж, не правда ли?

— Конечно! Борода делает его похожим на настоящего мужчину. Погоди, Патрик, я помогу втащить твои вещи.

— Патрик, я повесила новые шторы в твоей комнате и купила новый коврик на пол. И приготовила тебе огромный ростбиф… Принимай ванну, и мы сядем за обеденный стол, и ты расскажешь нам все об учебе в колледже.

— Это чудесно, сынок, иметь свой дом. Без тебя он превратился прямо‑таки в морг. Я отремонтировал стол для игры в пул[44], и мы сможем немного поиграть на этой неделе.

— Он же устал, Джордж. Дай ему подняться наверх и привести себя в порядок. Ты очень похудел, Патрик. Надо будет тебя как следует откормить.

— А как у тебя со звонкой монетой, сынок? Вот тут двадцать долларов. Ты, вероятно, захочешь пойти выпить немного пива со своими друзьями?

— Быть может, он пожелает устроить вечеринку, Джордж? Пригласит всех своих школьных товарищей.

— Подумай, Марджи, мы с ним поиграем в теннис. Надеюсь, что смогу еще побить тебя, сынок.

— Подымайся наверх, Патрик, и чувствуй себя как дома. Как хорошо снова видеть его, не так ли, Джордж?

* * *

Неделю спустя.

— Хэлло, Джордж. Было очень душно в конторе?

— И не спрашивай. Где Патрик?

— Он спит у себя наверху.

— В шесть часов вечера?!

— По–моему, он пришел около четырех часов утра.

— Он каждое утро приходит в четыре. Что нам делать с этим «Плейбой клубом» для подростков?

— Не сердись, Джордж. У него был очень трудный семестр, и ему надо отдохнуть.

— У меня тоже трудный семестр, но я не пропадаю до четырех часов утра. Ты спрашивала его о пустых винных бутылках в машине?

— Он сказал, что только две принадлежат ему. Должна признаться, что он выглядит теперь гораздо лучше, чем когда вернулся домой.

— А как насчет работы? Ты его спросила, подыскивает ли он ее?

— Джордж, он говорит, что ищет.

— Бьюсь об заклад, что это вранье. Знаешь, тут у нас очень мало контор по найму, которые открыты в восемь часов вечера.

— Он говорит, что очень старается, но никто не хочет его нанять.

— А все из‑за этой проклятой бороды. Если ее сбреет и будет выглядеть прилично, то, возможно, подыщет что‑нибудь.

— Тише, он может тебя услышать!

— А меня вовсе не беспокоит — услышит он меня или нет. Его следует подтолкнуть хорошим пинком. Когда я летом приезжал из колледжа, то сразу же приступал к работе…

* * *

Две недели спустя.

— Марджи, ты видела сегодня Патрика?

— Нет. Я видела его вчера на кухне с приятелями. Они слопали все, что было в холодильнике.

— Представляю себе. Когда он возвращается в колледж?

— Не раньше сентября.

— Это ужасно. Так что ж, он пробудет здесь еще более двух месяцев?

— Это только кажется, что очень долго, Джордж. Июль и август пролетят быстро.

— Не очень уверен в этом. Когда ребят нет дома, кажется, что время уходит попусту, а когда они дома, оно совсем не движется.

В ПОИСКАХ САМОГО СЕБЯ…

Мне довелось побывать в доме Тэтчеров на следующий вечер после того, как их сын Рольф объявил, что он решил не поступать ни в один из университетов потому, что хочет побродить по стране.

— Для чего? — воскликнул мистер Тэтчер.

— Мне надо еще найти себя!

— Что ж, ты лучше найдешь себя, скитаясь по стране, чем занимаясь в колледже? — спросил отец.

— Бесполезно искать себя во время учебы!

— Вилли Грэгшмид, — сказал мистер Тэтчер, — уже три года в пути, пытаясь найти себя. Узнать, где он находится, можно, лишь когда он обращается к родителям за деньгами.

— Бывает, что людям приходится искать себя дольше, чем это удается другим, — сказал, обороняясь, Рольф.

— Куда ты направишься? — спросила мать.

— Думаю на попутных машинах бесплатно добраться до Невады. Блэр Симмонс живет в Рено. С ним несколько ребят, старающихся найти себя. Я знаю там парней, которые работают на индейцев, занимаясь выделкой одеял «Навахо».

— Как же ты найдешь себя, делая эти одеяла? — полюбопытствовал мистер Тэтчер.

— Ты же работал своими руками, — сказал Рольф. — И это дало тебе возможность подумать.

— Рольф, — возразил мистер Тэтчер. — Никто больше меня не восхищен твоей жаждой приключений. Но я уже отложил большую сумму на твое университетское образование. Цены на него поднимаются буквально с каждым днем. За время, пока ты будешь искать себя, я потеряю возможность послать тебя в колледж. Не мог бы ты сперва поучиться, а уж потом искать себя?

— Нет! — отрезал Рольф. — Если я отправлюсь осенью на учебу, то не смогу сосредоточиться, так как знаю, что кое‑что там потеряю.

— Боже мой, что ты потеряешь? — спросил мистер Тэтчер.

— Если б я знал, то не допустил бы осечки. Видите ли, мне надо установить свою индивидуальность! Если я не смогу добиться этого на родине, то отправлюсь в Южную Америку с Эдной.

— Эдна? — миссис Тэтчер открыла рот от изумления. — Эдна тоже пытается найти себя?

— Да! У нее есть малолитражка, и она пригласила меня ехать вместе.

— А что думают ее родители об этом путешествии? — спросил мистер Тэтчер.

— Они изрядно волнуются, но Эдна говорит, что у нее нет выбора. Если она не уедет, то ей придется учиться, затем выйти замуж и в конце концов стать матерью. Она не видит в этом своего будущего.

— А нельзя предположить, что она станет матерью в Южной Америке? — спросила миссис Тэтчер.

— Это не входит в условия путешествия, — угрюмо сказал Рольф. — У каждого из нас свой спальный мешок.

— Разве в Андах не бывает холодно? — предостерег мистер Тэтчер.

— Ну и что ж? —сказал Рольф. — Так или иначе вы должны понять, что я не пойду в колледж, пока не найду себя.

— Мне кажется, что мы немногое можем сделать для тебя в этом отношении, — заметил мистер Тэтчер и спросил: — Не окажешь ли ты нам хотя бы одну любезность? Не поставишь ли ты нас в известность, как только найдешь себя?

— А как это сделать?

— Дай объявление в Бюро находок.

ИЗНАНКА СЧАСТЛИВОГО ДЕТСТВА.

Начинается новый школьный год, а с деньгами так туго, что многие родители болезненно ощущают выпадающие на их долю тяготы. Мой друг Блок был полон отчаяния, когда я с ним на днях повстречался.

— Когда Роджер появился на свет, — сказал он, — мы немедленно приобрели страховой полис на его образование. Однако теперь из‑за инфляции и высокой стоимости обучения мы уже использовали этот полис, а Роджер пока только шесть месяцев как занимается.

— Колледжи теперь дорого обходятся? — спросил я.

— Какие колледжи! — фыркнул Блок, —Роджер занимается в детском саду.

— Гм! В детском саду?

— Две тысячи пятьсот долларов в год, не считая разных прогулок. Мне думается, что крупную ошибку совершают те, кто приступает к воспитанию малыша, когда ему исполняется три года. В таком случае совсем не остается средств для его серьезного образования, когда он достигает пятилетнего возраста. Что касается меня, то, если б дело началось снова, я бы, вероятно, оставил его на все время в песочнице, но моя жена Алиса непреклонна — она хочет дать ему хорошую, солидную квалификацию.

— А не мог бы ты занять немного денег в банке, чтобы Роджер закончил детский сад?

— Правильно! Я так и сделал. Занял тысячу долларов еще в начале лета.

— Ну, и что же дальше?

— Они потрачены на то, чтобы послать Роджера на летний отдых.

— По крайней мере деньги не были истрачены попусту, — сказал я. — А нет ли каких‑нибудь правительственных стипендий для малышей, желающих окончить детский сад?

— Я это выяснил. Особый детский сад, куда ходит Роджер, мог бы получать большую стипендию от правительства, если бы занялся исследованиями в области бактериологической войны. Но директриса заявила, что не разрешит, чтобы ее детвора была занята какими бы то ни было исследованиями.

— Ну, стипендией тогда и не пахнет, — заметил я.

— А тут еще школьный автобус, краски, лепка и шоколадное молоко — все это дорожает и обходится в добавочные полторы тысячи долларов.

— Да! — сказал я. — Чем старше ребенок, тем выше цены.

— Точно! Я обратился в йельский университет, чтобы выяснить, во что обойдется мне посылка туда Роджера. Они просят не досаждать им такими вопросами.

— А не сможет ли Роджер сам начать подрабатывать, хотя бы частично, на свое воспитание и обучение?

— Алиса категорически против этого. Она говорит, что детский сад должен быть счастливейшим временем жизни ребенка.

— Я считаю, что в день, когда Роджер закончит детский сад, нужно положить конец всем твоим жертвам.

— Что ты! Роджер уже заявил, что он хочет поступить в первый класс школы.