I. ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ.

КАК СТАТЬ ПРЕЗИДЕНТОМ.

— Папочка, смогу ли я стать президентом Соединенных Штатов, когда вырасту?

— Конечно, сынок! Любой может стать президентом Соединенных Штатов. Взгляни только на людей, которые выставляют свои кандидатуры в нынешнем году.

— А что следует предпринять, если хочешь стать президентом?

— Прежде всего ты должен объявить стране, что желаешь баллотироваться в президенты потому, что она нуждается в умелом руководстве, правдивости и честности, которые уже десятилетия отсутствуют. Ты должен будешь сообщить народу, что лучше всех способен позаботиться о судьбе нации в тяжелые времена.

— И это все?

— Нет, тебе придется раздобыть десять миллионов долларов, чтобы участвовать в первичных выборах.

— А как это сделать?

— Обещай людям все, что они хотят услышать, лишь бы получить деньги.

— А это разве не бессовестно?

— Такова уж политика. Ты не можешь стать честным президентом, если не будешь лгать, чтобы полу–чить деньги на свое избрание, Не смотри на меня так — я говорю тебе правду.

— А почему я нуждаюсь в деньгах, чтобы быть избранным в президенты?

— Потому что тебе надо нанять руководителя предвыборной кампании и штат сотрудников, способных убедить избирателей, что только ты единственный достойный кандидат в президенты.

— А для чего нужен руководитель предвыборной кампании?

— Он подскажет тебе, куда ехать выступать и что следует говорить.

— Откуда он знает, где надо выступать и что следует говорить?

— У него в штате будет специалист по опросам общественного мнения, который сообщит ему, что хочет от тебя услышать народ. Если ты, например, будешь обращаться к пожилым людям, не надо говорить о разных проектах на будущее и о воинской повинности, а если встретишься с врачами, то незачем болтать о проблемах здравоохранения. В обязанности руководителя предвыборной кампании входит также организация разного рода обедов для сбора средств, чтобы пожертвования непрестанно текли.

— А как народ узнает, что я наилучший президент для Соединенных Штатов?

— С помощью телевидения и прессы. Если ты серьезный кандидат, тебя в поездках будут сопровождать корреспонденты телевидения и журналисты.

Ты должен будешь разъезжать по разным штатам и выигрывать первичные выборы или заручаться поддержкой делегатов на собраниях местных деятелей партии, которые подадут за* тебя свои голоса на предвыборном съезде партии. Наиболее важны победы в штатах, где первичные выборы проходят раньше, поскольку именно тогда органы массовой информации решат, есть ли у тебя шансы или нет, чтобы добиться выдвижения своей кандидатуры на предвыборном съезде партии. Если выяснится, что ты не побеждаешь, люди прочтут об этом и перестанут посылать тебе деньги, без которых ты обречен на провал, даже будучи наилучшим претендентом.

— Что происходит на предвыборном съезде?

— Делегаты от партийных организаций штатов встретятся в одном из крупных городов Америки, чтобы решить, можно ли выдвинуть тебя кандидатом. Они наденут нарукавные повязки и значки с изображением своего кандидата, станут запускать воздушные шарики с написанными на них призывами и лозунгами, маршировать взад и вперед по проходам зала заседаний, скандируя имя человека, который им нравится.

— Это звучит достаточно забавно.

— Да, но ты не увидишь этого, поскольку будешь в гостиничном номере вместе с руководителем твоей предвыборной кампании выторговывать голоса делегатов у всевозможных политических боссов, которые начнут требовать что‑то взамен, прежде чем сделать тебя президентом. Если обойдется без непредвиденных оказий и ты все‑таки добьешься выдвижения своей кандидатуры, тогда начнется президентская кампания.

— Ты имеешь в виду, что после всего этого я могу еще проиграть?

— Несомненно! Половина из тех, кто боролся за президентское кресло, именно на этом этапе остались ни с чем.

— Знаешь, папа, после рассказанного тобой мне что‑то совсем не хочется быть президентом.

— Слава создателю! Ты этим осчастливишь свою мать и меня!

НЕ ЗНАЮ ДАЖЕ, ЧТО СКАЗАТЬ.

Вскоре после того, как были разоблачены подготовленные по указанию Макнамары[1] пентагоновские документы о войне во Вьетнаме, меня посетила приятельница — маленькая пожилая леди в теннисных туфлях.

— Ну, — сказала она, держа в одной руке газеты, а в другой теннисную ракетку, — что ты теперь думаешь о вашем президенте Линдоне Джонсоне?

— Не знаю даже, что сказать…

— На всем протяжении избирательной кампании 1964 года он называл Барри Голдуотера[2] поджигателем войны, а сам, оказывается, секретно планировал бомбежку Северного Вьетнама.

— Очень больно полагать, что президент дошел до подобных дел, — сказал я.

— Не могу забыть тех дней на теннисном корте, когда ты заявлял, что мой Барри — опаснейший ястреб, стремящийся вовлечь нас в войну, которую у нас нет никаких шансов выиграть.

— Позвольте, маленькая пожилая леди в теннисных туфлях, — взмолился я. — Каждый может ошибаться!

— Не говори мне этого после всех издевок над людьми, которые поддерживали на выборах Барри Голдуотера! — воскликнула она. — Вы смеялись над нами, вы тихо ржали на своих политических сборищах, вы называли нас куклуксклановцами. А тем временем ваши ребята обдумывали, как спровоцировать Вьетнам, чтобы предать адовой бомбежке Ханой.

— Знаю, в газетах это звучит не больно‑то хорошо, — сказал я, — но уверен, что есть какое‑то объяснение всему случившемуся. Быть может, бывший президент Джонсон расскажет об этом в своей книге.

— Сынок, я жду эту книгу. Она станет величайшим романом после «Истории одной любви»[3].

— Нехорошо так говорить! — пробормотал я.

— А что они говорили о моем Барри? Ведь Линдон Джонсон попросту втирал очки американскому народу.

— Ну, это слишком сильно сказано…

— Что? Разница между двумя кандидатами была в том, что Барри говорил: «Убей!», а Линдон: «У меня нет намерения эскалатировать войну!» А теперь, когда Линдон приходит вечером домой, он намечает все новые места для бомбежек в Северном Вьетнаме.

— Все это древняя история. Давайте лучше пойдем и сыграем партию в теннис.

— Упорствуешь, малыш, но вам не удастся так легко сняться с этого крючка. Семь лет мы страдали— двадцать семь миллионов, которые голосовали за Барри Голдуотера. О, как мы страдали! А вы улюлюкали на наших приверженцев, вы оплевывали нас. Вы высмеивали даже Билля Миллера.

— А кто такой Билль Миллер?

— Кандидат в вице–президенты при Барри, ты, идиотик. Позволь сказать тебе кое‑что. Мы не выиграли избирательную кампанию, но по крайней мере мы не сунули шею в петлю — в этот «инцидент в Тонкинском заливе»[4].

— Любого может засосать, — сказал я нерешительно.

— Ты этого не говорил в 1964 году, — ответила она.

— Ну, хорошо, — воскликнул я. — Барри был кандидатом мира, а Линдон — кандидатом войны. Это тебя удовлетворяет?

— Скажи, что ты извиняешься по поводу того, что говорил о моем парне.

— Извиняюсь!

РЕШЕНИЕ В… ЧЕМОДАНЕ.

Отвечая на критику правительства в связи с войной во Вьетнаме, президент, вице–президент и государственный секретарь США единодушно порицали тот факт, что, хотя вокруг них много недовольных, оппозиционно настроенных людей, никто из них не вносит собственных предложений. Как раз на следующий день президент Джонсон сказал: «Я хотел бы, чтобы кто‑нибудь из скорбящих по поводу войны высказал мне хотя бы одно сносное предложение, как ее закончить».

Прочтя это, я подумал: а что случится, если недовольный действительно попытается дать президенту совет, как закончить войну?

Вполне возможно такое. Эзра Моллинс появляется у западных ворот Белого дома с чемоданчиком в руках. Его останавливают одетые в форму сотрудники охраны Белого дома.

— Что вам нужно?

— Иду, чтобы увидеть президента! —-говорит Моллине.

— Вам назначено свидание?

— Нет, но он сказал, что любой, у кого есть сносное решение проблемы войны во Вьетнаме, должен принести ему это решение.

— Подождите минутку, пожалуйста.

Один из охранников звонит по телефону, и Моллинса внезапно окружают четыре человека из секретной службы.

— О’кэй, —говорит один из них, —Пойдемте с нами.

Они отводят его в служебное помещение в пристройке Белого дома, обыскивают и приступают к допросу.

— Что вы несете в чемоданчике?

— Мой план, как закончить войну во Вьетнаме! — радостно сообщает Моллинс. — Мне кажется, это действительно остроумный ответ на просьбу президента, поскольку у его окружения нет своих идей на данную тему.

Четверо из секретной службы таращат на него глаза.

— Конечно, план еще не завершен, поскольку я не располагаю информацией, доступной правительству, но тем не менее могу дать ответы на определенные вопросы.

— Ол–райт, ты, видимо, остроумный парень, — говорит один из секретной службы. — Ну, а теперь расскажи, что ты на самом деле собирался сделать, пытаясь проникнуть в Белый дом?

— Именно то, о чем вам сказал. Президент просил, чтобы тот, кто недоволен его политикой, пришел с собственным планом. Вот я и принес свой план. Послушайте, если президент занят, я могу встретиться с вице–президентом. Он ведь тоже просил о решении этой проблемы.

— Ты не увидишь никакого вице–президента, болтун!

— Кого же я могу увидеть?

— Мы предоставим тебе возможность встретиться с милейшим врачом психиатрической больницы, и ему‑то ты изложишь свой план.

Они быстро заталкивают брыкающегося Моллинса в машину «скорой помощи», и под вой сирен его увозят подальше от Белого дома.

Президент как раз в то время прогуливался и спросил одного из агентов секретной службы:

— Что тут произошло?

— Какой‑то чудак притащил решение проблемы вьетнамской кампании.

— Что? — вскричал президент. — Верните его обратно! Вы что, не знаете, что начинается избирательная кампания?

НЕРАЗРЕШЕННЫЕ УТЕЧКИ.

Кажется, никто не выглядел более взбешенным после публикации секретных пентагоновских документов, чем известный обозреватель из «ястребов» Джозеф Уоллстоп[5].

Когда я посетил Джо в бункере под его домом в Джорджтауне, он был вне себя.

— У них мои документы, — кричал Джо. — «Нью–Йорк тайме» и «Вашингтон пост» не имели права их использовать!

Мне стало неловко.

— Как могли попасть к ним твои документы, Джо? Я думаю, они принадлежат Пентагону.

— Я договорился с тремя министерствами, что первый нанесу удар, используя совершенно секретные документы.

— Почему именно ты, Джо?

—. Потому что я друг Пентагона, потому что я верю в войну, потому что если они допускают утечку документов ко мне, то знают, что это будет напечатано так, как они писали. А теперь каждый имеет доступ к наисекретнейшим материалам. Это несправедливо!

— Попробуй сказать мне, Джо, что пентагоновские документы — это первые документы, попавшие на страницы газет.

— Ты, видимо, совсем дурак, — ответил презрительно Джо. — Каждый из моих фельетонов основывался на совершенно секретной информации. Министерские перебранки по поводу утечки пентагоновских документов связаны вовсе не с тем, что в них разоблачается, а с тем, кто их публикует.

— Джо, если я не ослышался, правительство годами допускало утечку документов к дружественно настроенным по отношению к нему журналистам?

— Ну, уж не знаю, как можно это яснее выразить, — сказал Джо своим, как обычно, раздраженным голосом.

— Тогда что ж плохого допустили «Нью–Йорк тайме» и «Вашингтон пост»?

— Они опубликовали неправомочную утечку секретных документов. Утечка, которой пользовался я для своих статей, была разрешена наивысшими чинами в правительстве. Когда они давали мне секретные бумаги, я знал, как они хотят видеть это в газете. Одно дело — показать это в хорошем свете, что очень важно, если ты принадлежишь к высшим правительственным кругам. А пентагоновские документы, мой дружок, показывают эти круги в плохом свете. Как ни гляди, а это форменная измена.

— Быть может, Даниель Эллсберг не знал, что «Нью–Йорк тайме» и «Вашингтон пост» неправомочны получать правительственные секреты?

— Он отлично знал это, — сказал Джо. — И в любом случае он должен был действовать согласованно с объединенным комитетом начальников штабов. У них есть совершенно секретный список журналистов, которые имеют доступ к таким документам. Могу тебя заверить, что в списке нет никого из «Нью–Йорк тайме» и «Вашингтон пост».

— Мне понятно, почему ты так бесишься, Джо. Но можешь ли ты теперь что‑либо сделать?

— Конечно, могу! С тех пор, как пентагоновские документы были напечатаны, я получил сотни совершенно секретных документов из источников, которые не могу назвать. Они доказывают ложность опубликованных пентагоновских документов.

— Ну, а как читатель узнает, что твои совершенно секретные материалы более правильные, чем документы Эллсберга?

— Потому что утечка ко мне предоставлена ответственными людьми, которые не преследуют никаких корыстных целей и заботятся о том, чтобы документы были представлены в правильном свете.

— Это имеет смысл. Но не лучше ли правительству перечислить журналистов, к которым допускается утечка, чтобы лйоди знали, кто заслуживает доверия?

— Не думал, что ты зайдешь так далеко, —сказал Джо. — Лучшая проверка для людей, читающих секретные документы: если материалы поддерживают правительство, это разрешенная утечка, а если нет — тут уж предоставим слово органам юстиции.

Раздался дверной звонок, и четырехзвездный генерал вручил Джо большой коричневый конверт.

— Вот ваши фельетоны на следующую неделю, мистер Уоллстоп. Распишитесь, пожалуйста.

ЦРУ ИЗВИНЯЕТСЯ…

Федеральный суд справедливо постановил, что Центральное разведывательное управление должно направить письмо со своими извинениями тем людям, чью почтовую корреспонденцию оно вскрывало в Соединенных Штатах. Министерство юстиции США со своей стороны предложило текст такого письма, который на деле оборачивается формальной отпиской в типично канцелярском напыщенном стиле и, по моему мнению, далек от совершенства. Мне кажется, что, если ЦРУ действительно желает продемонстрировать свои сожаления по поводу чтения писем американцев, ему следует сделать так, чтобы каждое извинительное письмо носило личный, доверительный характер.

Ниже предлагается несколько образцов писем с извинениями главы ЦРУ адмирала Стэнсфилда Хэрпера, направленных людям, чья тайна переписки была нарушена:

Дорогая миссис Старбэкл! Федеральный суд обязал меня сообщить Вам, что мы читали Вашу почту и письма Вашего супруга, чьи поездки по делам в Лондон, Брюссель и Антверпен заставили его за год шесть раз покидать родину. Знаю, что у Вас имеются подозрения, что некоторые из этих поездок не всегда носили деловой характер. Могу Вас заверить, что поездки в Брюссель и Антверпен были действительно связаны с ведением торговых переговоров его фирмы. Нам не удалось точно установить, какие дела у него были в Лондоне, имели ли встречи с леди Матильдой Макинтош (Кадоген–сквер, 1234) отношение только к экспорту стали. Наши сведения, однако, показывают, что у леди Макинтош нет ничего общего с производством стали, так же как и у покойного сэра Гарольда Макинтоша, который был на 30 лет старше своей супруги. К несчастью, подслушивающая аппаратура, установленная нами в квартире на Кадоген–сквер, всегда заглушалась музыкой Фрэнка Синатры, когда там бывал Ваш супруг. Поскольку мы по закону нс можем больше продолжать это дело, я советую Вам навести справки с помощью лондонского частного детектива, который расследует, чем занимается мистер Старбэкл в Лондоне. Одновременно с этим советом мы выражаем надежду, что Вы простите ЦРУ чтение Вашей почты и в будущем станете благожелательно относиться к ЦРУ. С искренним приветом адмирал Стэнсфилд Тэрнер.

* * *

Дорогой мистер Маккомбер! Вы не можете представить, как огорчены все у нас в ЦРУ чтением Вашей почтовой корреспонденции за последние 14 лет. Это было нашей оплошностью, которая, я заверяю Вас, больше не повторится. Мне очень жаль Вашу тетушку Тилли в Денвере, испытывающую боли в позвоночнике. Наша медицинская группа советует ей попробовать применить бутылку с горячей водой, что, возможно, облегчит ее участь. Думаем также, что Ваш сын не прав, когда заявляет, что ему хочется остаться в Париже, чтобы продолжить свое образование. Наши агенты в Париже сообщают, что он совсем не занимается учебой, а время проводит в разных кафе. Мы были бы счастливы направить Вам информацию о любых других письмах, прочтенных нами, если Вам это потребуется. Я надеюсь, что это оправдает нашу привычку, которую мы теперь считаем незаконной тайной программой. Искренне Ваш адмирал Стэнсфилд Тэрнер.

* * *

Дорогая мисс Галифакс! Как Вы знаете, ЦРУ было вовлечено в программу знакомства с чужой корреспонденцией, и по причинам, которые никто у нас не может объяснить, вся Ваша переписка с заграницей вскрывалась и тщательно изучалась. Вы даже не можете себе представить, какое крушение нам пришлось пережить. Ответствен за это некий служащий, который по причинам сохранения безопасности останется безымянным. После ознакомления с его докладом о Вашей почте все, что я могу сказать, — у Вас прекрасный почерк, и мне хотелось бы, чтобы мои дети писали так же хорошо. Ваши любовные письма в Рим мистеру Цезарю Рандини — подлинные шедевры, их следовало бы опубликовать в книге. Но ЦРУ в последнее время далеко от издательского дела. Мы очень сожалеем, что мистер Рандини внезапно прервал взаимоотношения с Вами, так как женился на сеньоре Кармелите Верди, проживающей по виа Кондотти, 14. Искренне Ваш адмирал Стэнсфилд Тэрнер.

ТОВАР ЛИЦОМ. Пер. Сухого В. В.

Члены американского сената считают, что они занимаются своим делом только тогда, когда голосуют за выделение дополнительных средств для нужд обороны. Причем, по их представлениям, эти средства должны непременно использоваться для создания небывалого оружия, о котором русские могут только мечтать. А вот что конгресс не любит делать, так это выделять деньги на всякого рода прозаические вещи, вроде ботинок, казарм и палаток.

Люди, занимающиеся бюджетом Пентагона, здорово поднаторели насчет того, с чем надо обращаться на Капитолийский холм. Поэтому, когда они вынуждены просить денег на что‑либо связанное с бытом, без чего, как известно, не может существовать ни одна армия, то бытовое зачастую подается в их прошениях под видом новых ракетных систем, упоминания о которых доставляют американским сенаторам превеликое удовольствие.

Полковник Плоттер был послан на прошлой неделе в конгресс для того, чтобы заполучить средства на строительство крайне необходимых сухопутным силам США новых столовых. Он прекрасно знал, что окажется в дураках, если возьмет да и брякнет в подкомиссии сената по делам вооруженных сил, что средства нужны для строительства столовых. Ведь подкомиссию интересуют исключительно новейшие электронные боеголовки, способные в мгновение ока снести Москву (или Гавану) с лица земли.

По причинам вышеизложенного порядка полковник Плоттер не стал ничего говорить о столовых. Он заявил, что сухопутные силы хотели бы построить 1000 новых пусковых столов подземного базирования, способных действовать в любую погоду, — «СТОЛ-112».

При этом Плоттер развернул для обозрения большой чертеж нового оружия. Сенаторы с интересом изучили чертеж.

Затем один из них сказал:

— Мне это напоминает помещение для приема пищи.

— Да, сэр, — заметил полковник Плоттер. — Конфигурация подземной пусковой шахты чем‑то похожа на холл обыкновенной столовой. Именно это обстоятельство затрудняет русским обнаружение шахты с воздуха.

— У русских есть что‑либо подобное? — поинтересовался другой сенатор.

— Насколько мне известно, сэр, они сейчас работают над стартовым столом «БОРЩ-514». Этот стол будет иметь вместимость, в два раза превышающую наш «СТОЛ-112», но зато у них не будет ничего подобного нашей коротковолновой печке с системой прямоточной вытяжки.

— Не уходите от ответа, полковник, достигнем ли мы паритета с русскими или оставим их далеко позади, построив оружие, которое вы предлагаете.

— Это мое личное мнение, сэр, но, если мы не приступим к строительству «СТОЛ-112» немедленно, мы заморим наши сухопутные силы до смерти.

— Расскажите нам подробнее о «СТОЛ-112», полковник.

— Хорошо. На чертеже вы можете видеть помещение, чем‑то напоминающее кухню. Это что‑то вроде контрольного центра, откуда пассивно накапливаемое питание поступает к своему конечному пункту, который среди наших людей принято называть СТОЛ–линия. Затем питание попадает в мягкие алюминиевые боеголовки, которые специально натренированный персонал разносит вдоль СТОЛ–линии и ставит на предметы, внешне напоминающие столы, а на самом деле являющиеся бронированными укрытиями от ракет класса «воздух — земля»…

— Черт побери, как же все‑таки срабатывает система? — нетерпеливо перебил один из сенаторов.

— Очень просто, — ответил полковник. — Когда система обнаружения засекает «БОРЩ-514», крышка открывается и… до свидания, Минск, Пинск и Киев.

— Как здорово сделано, полковник! — воскликнул председатель подкомиссии. — Как вы думаете, сколько будет стоить одна система «СТОЛ-112»?

— Около миллиона долларов, сэр, не считая кушаний…

— Кушаний?!

— Ах, да, это кодовое название для магнитноэлектронной плиты с горелками обратной вытяжки.

— Полковник, вы можете доложить своему руководству, что наша подкомиссия предоставит вам право на строительство 1000 «СТОЛ-112», а если понадобится, и больше. Мы не одобрим ОСВ-2 до тех пор, пока не будем обладать системой «СТОЛ-112».

— Благодарю вас, джентльмены. Сухопутные силы США испытывают голод по этому оружию на протяжении долгого времени.

ИСТОРИЯ С КРОЛИКОМ.

Многие знают историю президента и крблп'Ка. Для тех, кто се не знает, скажу, что президент США был атакован во время рыбной ловли свирепым кроликом.

Он шлепнул веслом кролика и отогнал его. Вернувшись на берег, президент рассказал сотрудникам Белого дома об этом инциденте, но они не поверили ему.

Во времена предшествующих администраций очень трудно было бы представить кого‑либо из президентского персонала, кто усомнился бы в словах своего босса. Если бы президенты Трумэн, Эйзенхауэр, Кеннеди или даже Никсон сказали, что они были атакованы кроликом в водоеме, реакция слушателей была бы однозначна: «Слава создателю, что вы спаслись, мистер президент!» А если б такое случилось с президентом Линдоном Джонсоном, наверняка бы говорили: «Расскажите нам, пожалуйста, сэр, об этом, не упуская ни одной подробности».

Ничего подобного не произошло с нынешним президентом. Когда Картер вернулся на берег с великолепным, как ему казалось, изложением события, его люди отказались ему верить.

Насколько можно установить, не один человек говорил: «Вот те на, мистер президент. Ведь кролик должен был бы дважды подумать, прежде чем атаковать руководителя мощнейшей страны мира!» Или же: «Невозможно представить, как это вы могли грести и одновременно ударить веслом кролика!».

Вместо сочувствия президент встретил лишь скептицизм, когда рассказывал историю своим советникам и друзьям. Некоторые из них утверждали, что кролики не плавают, другие сомневались в том, что, даже умея плавать, кролик нападет на человека, держащего в руках весла. А те, кто сохранял молчание, подчеркивали этим, как глубоко упала мораль администрации.

Ходят слухи, что руководитель аппарата Белого дома Гамильтон Джордан даже подумывал, не подвергнуть ли каждого работающего с президентом проверке на лояльность, чтобы выяснить, кто верит истории с кроликом, а кто нет.

Президент, который никогда не проявляет своего душевного волнения, был весьма удручен столь явным недоверием. Он приписал его нездоровой обстановке в стране, которая заразила даже его собственный персонал.

К счастью, фотограф Белого дома, который находился на отвесном берегу запруды, сделал снимок схватки. Президент показал снимок приближенным, которые внимательно изучили его, но не смягчили своего скепсиса. Кто‑то сказал: «Это животное, но как узнать, кролик ли?».

Впервые с тех пор, как взял бразды правления, президент перестал улыбаться. Он приказал увеличить часть фотоснимка, чтобы выпятить происшествие на воде, и затем снова спросил свой аппарат: «Ну что, это кролик или нет?» Большинством в пять голосов против четырех в конце концов решили, что это был кролик.

Так страна была заверена в том, что президент, обещавший при вступлении в должность, что никогда не обманет американцев, сдержал свое слово.

Но напрашивается существенный вопрос: почему люди президента не поверили ему с самого начала?

ПРИВЕДИТЕ ДРУГУЮ СОБАКУ… Пер. Оболенского А. Н.

Известно ли вам, как на телевидении снимают фильм, рекламирующий того или иного политического деятеля? Происходит это так:

— О’кэй, тишина в студии! — кричит режиссер. — Где сенатор Никто? А, вы тут? Значит, все в порядке. Мы добираемся показать вас как великолепного семьянина. Надевайте, сенатор, домашний свитер и усаживайтесь в кресло у камина. А вас, леди, попрошу отсюда. Разве вы не видите, что я снимаю рекламный ролик?

— Я жена сенатора.

— Ах так.,. Чудесно, чудесно… Вы нам, безусловно, понадобитесь. Будет неплохо, если в кадре появитесь н вы. Присядьте‑ка рядом с мужем и глядите на него влюбленными глазами.

— Но мне никогда не приходилось сниматься в кино.

— Это не имеет никакого значения. Просто сделайте вид, что сидите с кем‑нибудь из голливудских звезд, скажем с Робертом Редфордом или Полом Ньюменом.

— Должна ли я что‑нибудь говорить мужу?

— А что бы вам хотелось ему сказать?

— /Мне хочется лишь спросить, когда мы снова увидимся. За два месяца его избирательной кампании наконец представился случай с ним поговорить.

— Нет, ни в коем случае не задавайте этого вопроса при съемке. Просто смотрите на него, как если бы он был для вас самым великим человеком в мире.

— Навряд ли мне это удастся.

— Хм! Ну тогда притворитесь! А где же дети?

— Я смогла приехать только с двумя. Эндрю в плохих отношениях с отцом, а Ларри удрал из дому две недели назад.

— Ну ладно, обойдемся и двумя ребятами. Скажите, чтобы они сели на ковер перед креслом отца, и пусть прижмутся к нему.

— Дети, дядя сказал, чтобы вы сели на ковер перед креслом папы и обняли его.

— А который из них папа?

— Тот, кто одет в свитер и сидит в кресле.

— А если мы обнимем его, он не ударит нас?

— Ну что вы, детки. Это же для телевидения. Он совсем не рассердится.

— Тишина в студии! А где же собака? Я ведь предупреждал, что у нас в кадре обязательно должна быть любимая собака сенатора.

— Наша собака убежала вместе с Ларри.

— Ничего. Эй, кто‑нибудь! Приведите с улицы собаку!

— Какую собаку, босс?

— Да любую. Лишь бы сидела спокойно во время съемки.

— О’кэй! Леди, смотрите на сенатора. Умоляю вас, не хмурьтесь'. Улыбайтесь! Только, пожалуйста, не надо грустной улыбки! Улыбайтесь широко, как любящая жена. Представьте, как вы будете счастливы, когда вашего мужа переизберут. Да нет же, не так. Вы опять улыбаетесь грустно. Ну ладно, я вижу, с вами ничего не поделаешь. Думайте тогда о том, как хорошо, если он потерпит поражение на выборах. Так, теперь уже лучше. Прекрасно, Дети, обнимите же, наконец, отца!

— Босс, я привел собаку.

— О’кэй, усадите ее перед камином. Сенатор, представьте, что именно так ваша семья проводит вечера. Вы усаживаете всех вокруг себя и читаете вслух конституцию Соединенных Штатов. Когда мы начнем снимать, поднимите голову и читайте вслух все, что появится на этом телеэкране. По нему будет транслироваться текст, который вы должны произнести. Вы поняли? Все в порядке? Мотор!

— Хэллоу! Я сенатор Никто, а это моя семья. А это наша собака Лэдди. Уважаемые телезрители, вы, может быть, думаете, что политики — это какие‑то особенные люди, Ничего подобного! Мы такие же простые люди, как и вы. Мы улыбаемся, иногда плачем, а еще мы беспокоимся о будущем страны. Я забочусь о своей семье и о нашей собаке Лэддн, поэтому я призываю вас голосовать за меня на выборах.

— Стоп! Придется крутить все сначала. Эй, кто там? Отправляйтесь и приведите другую собаку, которая бы не грызла во время съемки конституцию Соединенных Штатов!

ГДЕ–ТО В ЛАТИНСКОЙ АМЕРИКЕ.

— Полковник Энрико, пора совершить государственный переворот.

— Неужели уже пора, мой генерал? Ведь у нас выборы прошли всего неделю назад.

— Да, это верно. Мы им дали шанс, но они, к сожалению, нас обманули.

— Что правда, то правда, мой генерал. У нас были большие возможности, но мы не знали, как ими воспользоваться. Так же, как в прошлом году… Устроили мы свободные выборы, и политики захватили правление страной в свои руки.

— Пусть это послужит для вас уроком, полковник. Каждый раз, когда гражданские приходят к власти, они выпускают из тюрем руководителей оппозиции, упраздняют цензуру и начинают болтать об аграрной реформе.

— Не говоря о том, что они хотят, чтобы богатые платили налоги.

— Полковник, мы должны разработать план переворота. Поговорите с воздушными силами и морским флотом, информируйте их о наших целях на тот случай, если президент успеет к ним обратиться прежде, чем мы арестуем его.

— Я считаю, мой генерал, что мы должны предоставить воздушным силам какое‑то место в хунте. В прошлый раз они чувствовали себя задетыми тем, что их обошли. Генерал Фернандес сказал, что если это повторится во время следующего государственного переворота, то он не даст самолета, чтобы отправить президента в изгнание.

— Ну что ж, президент тогда поплывет на пароходе…

— До меня дошло, что и адмиралы желают играть более важную роль.

— Черт возьми, полковник. Нельзя совершить государственный переворот, привлекая в хунту почти каждого. Чему только вас учили в военной академии?

— Простите, так что же я должен передать генералу Фернандесу?

— Передайте, что воздушные силы могут организовать следующий государственный переворот.

— А что обещать адмиралам?

— Пусть зарезервируют себе очередь для переворота следом за воздушными силами. Круговорот — лучший принцип!

— Так точно, мой генерал! Теперь нам следует придумать какой‑нибудь повод для переворота. Ведь Соединенные Штаты поддерживают это правительство.

— Хорошо, что мне об этом напомнили. Мы скажем, что переворот был необходим, поскольку коммунисты, оплаченные Фиделем Кастро, хотели захватить власть.

— Этот повод мы уже использовали в прошлый раз.

— Ну и что ж? Снова повторим его. Скажите им, что, как только мы выкинем коммунистов из учреждений, будут назначены свободные выборы.

— Вы думаете, генерал, что они это проглотят?

— Всегда проглатывали! Вначале они будут «потрясены», а затем придут в себя. А вы, полковник, обязательно проинформируйте обо всем ЦРУ, чтобы они сообщили в Вашингтон. Сделав это до переворота, мы заработаем благодарность ЦРУ за предоставление столь быстрой информации.

— Мой генерал, вы гениальны!

— Полковник, если б вы, как я, съели собаку на этих хунтах, то знали бы, что все это самые обычные вещи…

СВЕРХБОМБЫ И СВЕРХМИШЕНИ.

Обращение с ядерным оружием — один из злободневнейших вопросов. Каждый обсуждает, сколько мегатонных бомб и управляемых снарядов может быть произведено в ближайшие десять лет. Люди спорят, надо ли отдавать тактическое ядерное оружие в руки генералов и должны ли мы предоставлять ядериые запасы нашим союзникам.

Нам посчастливилось получить интервью у профессора, который не первый день занят проблемой ядерного оружия. Профессор Макс Убийц сообщил, что он самостоятельно предпринял изучение этого вопроса и пришел к внушающим тревогу результатам.

— Наиболее важная вещь, которую я обнаружил, — сказал он, — что, хотя американские и русские бомбы достаточно велики по размерам, мишени для них слишком малы. Мы должны строить гораздо большие мишени, соответствующие таким бомбам.

— Не понимаю…

— Ну вот, представьте себе, что вы имеете маленькие бомбы в пять или в десять раз большей мощности, чем те, которые были сброшены на Хиросиму и Нагасаки, и вы имеете также огромные бомбы и ракеты в сто раз большей мощности. Но у вас нет городов, подходящих по размерам этим бомбам. Если вы сбросите такую колоссальную бомбу даже на большой город, это будет зряшная потеря радиоактивных осадков, огненного жара и разрушительной мощи. Так вот, чтобы это уравновесить, я и отстаиваю немедленное строительство больших мишеней.

— Вы хотите сделать города больше?

— Конечно, — ответил мистер Убийц. — Мы должны приступить к строительной программе, предусматривающей увеличение наших городов до радиуса действия нашего наиболее мощного ядерного оружия.

— А последуют ли русские нашему примеру?

— Они вынуждены будут так поступить. Они не смогут допустить, чтобы наши мишени были больше, чем их, иначе это будет бить по их престижу.

— Как же сможем мы сделать наши мишени достойными ядерного оружия такого масштаба?

— Мы должны застраивать промежутки между крупнейшими индустриальными центрами и таким образом более или менее связывать их. Города должны стать достаточно большими, чтобы принять удар самого мощного ядерного оружия, которым обладают русские. Они тоже вынуждены будут увеличивать свои города, чтобы приспособиться к нашим бомбам.

— Чего же вы этим достигнете?

— Это разрешит основную проблему ядерного оружия, которой является сверхуничтожение, — вы убьете именно то количество людей, которое бомбы предназначены уничтожить. Между тем в нынешних условиях огромные ядерные бомбы действенны лишь на двадцатую часть своей потенциальной мощи. Это ли не бесполезная трата, вредящая экономике ядерных сил?

— Ну, а что вы скажете относительно тактического ядерного оружия?

— Вот тут нет никакой проблемы. Хорошее тактическое оружие обладает сравнительно убогим минимумом сверхуничтожения. Оно может разрушить всего два с половиной процента среднего города. Большинство мишеней вполне сейчас подходят, если они предназначены для тактического оружия. Вся беда в том, что если вы используете это оружие, то все равно в конце концов сведете вашу войну к применению большой бомбы и ваши мишени будут для нее совершенно неадекватны.

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ, ПАПА?

Очень тяжко, должно быть, приходится конгрессмену — члену палаты представителей или сенатору, когда он приходит вечером домой и пытается объяснить своим детям–подросткам, что происходит во Вьетнаме.

— Папочка, где ты был, когда они бомбили Ханой и Хайфон?

— Шли парламентские каникулы, и ты, черт возьми, знаешь это хорошо.

— Но почему ты не протестуешь теперь?

— Потому, что это может причинить ущерб происходящим в Париже секретным переговорам, которые, следует надеяться, поведут к миру в Индокитае.

— А почему ты не протестовал раньше?

— Потому, что не хотел повредить переговорам, которые велись последние четыре года и обещали закончиться почетным миром.

— Ты что ж, не видел фотоснимки погибших детей и женщин и разрушенных больниц?

— Проклятье, сын! Ты совсем не понимаешь роли конгресса. Мы обязаны поддерживать президента во время войны. Если мы станем противиться войне, то окажем этим помощь и содействие врагу.

— Но я думаю, что объявлять войну был вправе только конгресс.

— Кто тебе это сказал?

— Так в конституции!

— Не верь всему, чему тебя учат в школе. Технически это верно, что войну должен объявлять конгресс, но, видишь ли, мы, по сути дела, не воюем. Это полицейская акция.

— А когда полицейская акция становится войной?

— Когда президент запрашивает официальное объявление ее. Поскольку три президента подряд не просили объявлять войну, нет никакого основания это делать.

— Конгресс как‑то влияет на то, что президент может делать в Индокитае?

— Конечно! Президент должен запрашивать наше мнение и согласие, прежде чем принять любые важные решения, касающиеся жизни американских парней и затраты миллиардов долларов.

— Вот те раз! А почему этого не делает?

— Он, вероятно, забыл.

— Все ребята в школе говорят, что конгресс боится действовать, когда речь заходит о войне.

— Много они знают. Конгресс принял немало решительных установок о войне, э–э-э, то есть о полицейской акции. Мы требовали, чтобы президент решил задачу мирного урегулирования и возвращения домой наших военнопленных. Все это зафиксировано в отчетах конгресса.

— Но ничего же не произошло, дела идут плохо. Если президент не может прекратить войну, почему этим не займется конгресс?

— По очень простой причине, голубчик. Президент, наверное, кое‑что знает, чего не знаем мы.

— Почему же он не расскажет вам то, что знает?

— Потому что, если он расскажет нам, то кто‑нибудь, вероятно, проболтается, и это узнает народ. Ты что ж, хочешь, чтобы каждый Том, Дик и Гарри в нашей стране разведали, что президент знает о войне?

— Не сердись, отец. Ребята в школе говорят, что конгресс бессилен. Они говорят, что все вы — стадо евнухов и президент может проделывать любое, что ему хочется, потому что вы боитесь его.

— Ну что ж, ты можешь сказать ребятам в школе, что они, черт побери, не знают, о чем болтают. Ведь мы говорили о том, как выкарабкаться из этой войны, когда они еще ходили в детский сад. В наши дни весьма модно выражать недовольство тем, что президент не нашел мирного решения вьетнамского конфликта. Но он занимается этим только четыре года, и надо дать ему такую возможность. Если и к концу своего второго срока правления он не придет к решению, тогда конгрессу придется прибегнуть к решительным действиям.

— Великолепно, отец. Я расскажу об этом ребятам в школе!

КАК ПРОСЛЫТЬ НЕНОРМАЛЬНЫМ.

Первое, что нужно сделать. Уведомите вашу призывную комиссию, что вы готовы немедленно отправиться во Вьетнам, и сообщите им, что хотели бы выехать со следующей партией новобранцев. Они, вероятно, передадут ваше дело местному психиатру.

Встреча с психиатром. Прямо скажите психиатру, что горите желанием поскорее натянуть военную форму и всей душой надеетесь, что по окончании курса первичной военной подготовки вас сразу же отправят во Вьетнам. Если он спросит, почему хотите туда поехать, скажите, что, по вашему глубокому убеждению, ваш патриотический долг — защищать наш флаг и нашу страну. Вы хотите защищать свой дом, свою мать и миллионы еще не родившихся американских детей от призрака безбожного коммунизма.

Он, несомненно, причислит вас к категории «4–Д» на том основании, что каждый, столь горячо рвущийся в армию, — псих.

.У вас есть право на апелляцию. Напишите генералу Херши из управления набора в Вашингтоне, округ Колумбия, и изложите ему факты. Сообщите ему, что ваша призывная комиссия плетет сети заговора, чтобы помешать вам вступить в армию. Намекните, что психиатр, который вас обследовал, подставил вам подножку, потому что вы хотите принять участие в битве за свою страну.

Упорно добивайтесь, чтобы генерал Херши сам подписал ваши документы, что позволит вам немедленно поступить на действительную службу.

Он передаст ваше письмо ФБР, чтобы выяснить, не сыграл ли коммунизм какой‑нибудь роли в истории вашего психического заболевания.

Когда ФБР придет навестить вас дома. Вы имеете полное право отвечать на любой вопрос, который вам задаст ФБР. Они, возможно, будут настаивать, чтобы вы воспользовались 5–й поправкой к конституции и не отвечали на провокационные вопросы, чтобы вас можно было отнести к категории неблагонадежных лиц. Но настаивайте на своих конституционных правах и отвечайте на все вопросы. Если они спросят, почему вы хотите стать новобранцем, скажите, что вам до смерти надоело читать о парнях, сжигающих свои военноучетные карточки и выдающих себя за гомосексуалистов только для того, чтобы избежать призыва в армию.

Встретьте агентов со всем уважением и, обращаясь к ним, говорите «сэр». Скажите, что вы всегда восхищались ФБР, и спросите, не могли ли бы они достать для вас фотографию Эдгара Гувера с его автографом. Чем больше честности и прямоты будете выказывать вы, тем большей подозрительностью будут проникаться они. Когда они обнаружат, что вы никогда не вступали ни в какую левую организацию, они уже будут знать, что дело нечисто, и установят за вами самую пристальную слежку.

Вы всегда можете участвовать в пикетировании. Когда дело пойдет совсем плохо, у вас останется возможность пикетировать Пентагон, требуя, чтобы министр обороны Макнамара отменил решение вашей местной призывной комиссии и зачислил вас на действительную службу. Если потребуется, то ложитесь на пути эшелона с новобранцами, едущими в лагерь, и требуйте, чтобы их командир взял вас в поезд.

Вас, вероятно, посадят под замок, но, во всяком случае, вы покажете, чего добиваетесь.

Когда все другие средства не помогут. Объявите газетам, что у вас нет ни малейшего намерения стать новобранцем и что вы вообще против войны во Вьетнаме. Призывная комиссия немедленно наложит на вас лапу, а армия за одну ночь превратит вас в солдата.

ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ДЛЯ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТИ.

Заголовок в газете гласил: «Закон Соединенных Штатов запрещает взятки и порицает за миллионы, потерянные в торговле с Азией». Для любого это не должно было стать большим сюрпризом. Между тем специализировавшийся на проблемах бизнеса профессор Гарвардского университета говорил мне, что вознаграждения при крупных сделках неизбежны в торговле почти всех стран.

Посол одного из государств недавно сообщил мне за завтраком:

— Просто беда с вашим законом, который называет взяткой, когда кому‑нибудь производится выплата в ходе получения контракта. В нашей стране это считается лишь дружественным подарком, скрепляющим узы между данным концерном и нашими руководителями.

— А у нас следственные органы всегда рассматривают такую сделку как весьма сомнительную, — сказал я.

— Этот подарок делается вовсе не президенту нашей страны, который считается самым честным человеком. Он поступает к его жене для ее благотворительного фонда.

— Что это за фонд?

— Он помогает школам, больницам и приютам для сирот.

— Кто его создал? — пожелал я узнать.

— Зять президента. Он — крупнейший подрядчик в нашей стране.

— В этом нет ничего дурного, — сказал я.

— Всего–навсего филантропический фонд. Остаток денег вкладывается в разные предприятия, в рыбные промыслы и отели. Доходы от них распределяются между женами членов кабинета министров и высокопоставленными военными, которые тоже имеют собственные благотворительные фонды.

— В таком случае, как вижу, взятки — я имею в виду подарки, которые американские концерны преподносят вашим чиновникам, —это только часть вашего способа раздобыть деньги, чтобы обеспечить бедноту в вашей стране?

— Это как раз то, что мы стараемся объяснить вашему департаменту торговли, но, к сожалению, безуспешно. Позвольте привести наглядный пример. Предположим, наша страна желает заказать тысячу бульдозеров по цене пятьдесят тысяч каждый. Мы можем остановить свой выбор на покупке этих бульдозеров во Франции, Англии, Италии или Америке. Вы же знаете, что нет никакой разницы в бульдозерах. Если вы видели один, значит, видели все. Франция предлагает продать нам и отказывает пять тысяч с каждого бульдозера детским воспитательным учреждениям нашего президента. Англия при продаже может преподнести семь тысяч с бульдозера в качестве подарка сестре президента, которая живет в Швейцарии. Итальянцы говорят, что они выделят десять тысяч с каждого бульдозера на строительство летнего дворца для нашего президента в княжестве Лихтенштейн. А американцы станут говорить нам, что они не хотят дать нам ничего, кроме бульдозеров… Можно ли с ними вести дела?

— Глупейший способ торговли, — сказал я.

— Конечно, мы охотно предпочли бы американские бульдозеры, но, купив их на таких условиях, наш президент стал бы посмешищем в Азии, а его супругу поднял бы на смех любой в нашей стране потому, что ее благотворительный фонд не имел бы средств.

— Так где же выход?

— Ваш конгресс должен исправить смехотворный закон, освободить американские концерны от законодательства, исключающего подарки наличными для благотворительных целей иностранным кабинетам министров, высокопоставленным военным, кровным родственникам глав государств, определенным деятелям правящих политических партий и «первым леди», чьи мужья стоят теперь у власти. Мы говорим в нашей стране: «Нрум эферм ладаирахалм».

— Как это переводится?

— Никогда не веди дела с человеком, который сказал: «Я уже официально расплатился!».

ЛОЯЛЬНАЯ ВЫЧИСЛИТЕЛЬНАЯ.

Недавно некий ученый запрограммировал всю необходимую военную информацию относительно Соединенных Штатов и Северного Вьетнама и, заложив ее в электронную вычислительную машину, задал вопрос: «Когда война будет выиграна и кем?».

Машина ответила: «Соединенные Штаты выиграли войну два года назад!».

Я решил посмотреть эту машину и выяснить, что с ней приключилось. Она выглядела очень раздраженной. Когда я задал ей вопрос, она ответила: «Совершенства не бывает!».

— Я не пытаюсь критиковать вас, но ведь так получается: результаты расходятся с фактами.

— Тут много непредвиденных факторов, за которые не могу отвечать. Мною сделано все — подсчитаны относительные военные силы Соединенных Штатов, Северного Вьетнама, враждебных отрядов, учтены моральные факторы, основанные на сообщениях ЦРУ, информация, полученная от перебежчиков, результаты умиротворения, не забыт оптимизм генерала Уэстморленда[6] и огромное уважение, которое народ Южного Вьетнама питает к своему правительству. Если вы соберете все эти факты, то придете к такому же ответу.

— Но вы не включили никакой информации из Ханоя!

— А зачем мне это нужно? Государственный департамент сообщил, что не следует верить ничему из того, что говорит Ханой.

— А вы приняли во внимание американские бомбежки Северного Вьетнама?

— Конечно! Именно поэтому в моем ответе говорится, что Соединенные Штаты выиграли войну в 1966 году. Все знают, что, если бомбить данную страну на протяжении длительного времени, эта страна должна сдаться.

— Но они не сдались!

— Это уже не моя вина, что эти люди не думают, как электронная машина.

— Я вовсе не критикую вас, а лишь пытаюсь выяснить, где вы допустили ошибку. Как вы объясните тот факт, что, несмотря на одержанные американцами победы, южновьетнамские силы смогли предпринять энергичное наступление на города?

Электронная машина вздрогнула:

— Это не моя ошибка! Я приняла во внимание отчеты о потерях за последние пять лет, подсчитала их и на основе полученных данных пришла к заключению, что каждый вьетнамец либо убит, либо дезертировал.

— А не возникла ли брешь на одной из ваших линий?

— Я лояльная американская вычислительная машина, и если допущу вероятность такой бреши, то этим только окажу помощь и услугу врагу.

— Хорошо. Поскольку вы проявили себя столь бестолковой, ответьте мне снова: когда, по вашему мнению, окончится война?

— Это зависит не от меня…

ВНУТРЕННИЙ ВРАГ.

Министр юстиции США Джон Митчелл[7] утверждает, что его ведомство должно иметь право прощупывать настроения людей без судебного ордера. Он отстаивает право исполнительной власти правительства подслушивать телефонные разговоры отечественных раскольников тем же манером, как это делается с иностранными элементами.

— Не представляю, как сможем мы отделить друг от друга эти две категории, — заявил мистер Митчелл. — Но если даже это удастся, я скажу: опыт показал, что величайшую опасность представляет как раз отечественная разновидность.

Теперь любой в нашей стране согласится с точкой зрения мистера Митчелла. Стремясь разрешить эту проблему, я поговорил с видным экспертом по части конституционности подслушивания телефонных разговоров. Доктор Хирам Конгсвеллер, профессор философии подслушивания из Эдгар–Гуверовского колледжа «Закон и порядок», сказал: «Следует подслушивать разговоры любого, кто нападает на основные институты нашей страны».

— Мне представляется, что сюда придется включить людей, которые призывают к упразднению Верховного суда?

— Несомненно!

— И тех, кто обвиняет этот суд в том, что девять старичков не знают, чем они должны заниматься?

— Это как раз тот тип людей, который имел в виду министр юстиции.

— И позвонить женам сенаторов, чтобы припугнуть их на тот случай, если их мужья не станут голосовать за кандидатуру Кардсвелла в Верховный суд?

— Правильно!

— И сообщить редактору газеты в Арканзасе, что такого сенатора следует линчевать?

— Вы рисуете великолепную картину, изображающую подрывные элементы в стране, — сказал профессор Конгсвеллер.

— И за всем этим днем и ночыо следит человек в ФБР?

— Это только часть картины, — подтвердил он. — Подобные типы могут изнутри разрушить нашу страну!

— Предположите только, что особа такого типа вышла замуж за видного правительственного чиновника и наш министр юстиции лишен возможности выполнять свой долг, если не подслушивает ее телефонные разговоры? Это же подвергает риску безопасность государства. А что, если она, стремясь сохранить в тайне от мужа свои телефонные разговоры, ведет их из ванной комнаты?

— Наши домашние подрыватели основ вполне способны на такие штучки, — согласился Конгсвеллер. — Министр юстиции должен иметь право и на подслушивание телефонных разговоров из ванной.

— А что, если она захочет послать наших студентов в Россию?

— Мы должны знать, что у нее на уме. На карту поставлена безопасность нации.

— А если она ненавидит Вашингтон и все, что его поддерживает?

— Тут нет никаких сомнений — такая особа очень опасна. Как можем мы отвечать за спокойствие внутри страны, когда кто‑то проделывает описанные вами вещи? Кстати, могу ли узнать ее имя?

— Вы что, считаете меня глупым пижоном? — с возмущением воскликнул я. — Да и, кроме того, вы все равно не поверите, если я назову ее имя!

БЕЗУПРЕЧНЫЙ ДИК.

Никто из тех, кто следил за событиями последних недель, не может выразить ничего, кроме восхищения остротой ума министра юстиции США Джона Митчелла.

Проницательность Митчелла как «делателя королей» сказалась, если вернуться к прошлому, еще на съезде республиканской партии в Майами–Бич, где он содействовал выдвижению кандидатуры Ричарда Никсона в президенты США. В одной из курительных комнат, попыхивая трубкой, он обсуждал некоторые из проблем, с которыми столкнется Никсон, когда будет избран президентом.

— Одно из обстоятельств, которое мы не смеем проглядеть, — сказал мистер Митчелл, — это то, что люди захотят критиковать тебя, Дик, в самом начале твоего срока правления.

— Я еще даже не избран, а ты уже говоришь о критике в мой адрес, — запротестовал Никсон.

— Следует подготовиться к любой случайности, — заметил Митчелл. —Предположим, ты решишь расширить войну в Индокитае.

— Я же собираюсь покончить с войной во Вьетнаме и вернуть наших ребят домой.

— Мы знаем, что ты это обещал, Дик. Но на какой‑то стадии ты можешь полезть в Камбоджу или Лаос.

— Что за нелепость! Зачем мне понадобится это делать?

— Возможно, для того, чтобы раз и навсегда очистить убежища коммунистов.

— Но если я это сделаю, — сказал Никсон, — народ станет меня клеймить.

— Об этом именно и идет речь!

— Я вовсе не хочу, чтобы меня критиковали, особенно после той огромной работы, которую я проделал, чтобы добиться выдвижения своей кандидатуры.

— Этого не случится, Дик, мы просто сделаем для них невозможным мешать твоей работе.

— Как?

— Мы подберем тебе вице–президента, которого люди будут так бояться, что у них уж не будет охоты критиковать тебя.

— Мне эта мысль никогда не приходила в голову, — признался Никсон. — Кто же подходит для этой должности?

Министр юстиции вытащил листок бумаги.

— У нас есть несколько человек, пригодных для данной роли. Стром Термонд, губернатор Флориды Кирк, калифорнийский губернатор Рейган, Макинтайр из Христианского антикоммунистического похода, Эдгар Гувер и еще тот парень из штата Мэриленд… как его зовут?

— Так как же его имя?

— Оно у меня где‑то записано… Вот — Спиро Агню![8].

— Ерунда! Кто слышал об этом Спиро Агню?

— Это не имеет никакого значения. С помощью телевидения мы за один вечер сумеем ввести его в каждую американскую семью. Вопрос лишь в том, сможет ли он нагнать достаточно страха на любого избирателя, чтобы уберечь тебя от всяческих нападок.

— А как мы узнаем об этом? — спросил Никсон.

— Мы этого пока не знаем, — ответил мистер Митчелл, — но мы поговорили с парнем, и он выглядит вполне подходящим. Если пошлем его на разные банкеты для сбора благотворительных средств, создадим ему достаточную популярность и позволим говорить все, что ему захочется, никто в нашей стране не станет критиковать тебя…

Любой знает, что Никсон воспользовался этой идеей…

«НЕ ВПУТЫВАЙТЕ МЕНЯ В ЭТИ ДЕЛА!».

Кто не знает, что существуют два Никсона — старый и новый? В последнее время только новый Никсон появляется на экранах телевизоров и на пресс–конференциях, а старый пребывает в тени. Он только разик разрешил себе публично выступить в Пентагоне, где назвал студентов лодырями и бездельниками. Нового Никсона это так взбесило, что он приказал старому держаться вне поля зрения. Но это вовсе не означает, что оба Никсона перестали быть ближайшими друзьями. К примеру, когда новый Никсон вернулся из своей недавней поездки в Европу, первый, с кем он столкнулся, был старый Никсон.

— Ну, как тут шли дела во время моего отсутствия? — спросил новый Никсон.

— Ты великолепно сработал, Дик! — воскликнул старый Никсон. — А я тут дал указание Спиро Агню наброситься на отчет о волнениях в университетах и назвать все это дело сплошным мошенничеством.

— Чудесно, — сказал новый Никсон. — Надеюсь, ты меня не впутал в эти дела?

— Конечно нет, Дик. Теперь, после того как Агню выбил почву из‑под комиссии Скрэнтона[9], ты можешь говорить об этом все, что тебе угодно, и люди не станут волноваться.

— Великолепно! Что еще?

— Ну что ж, мы здорово навалились и на порнографическую комиссию. Спиро Агню уверил страну, что это демократическая партия несет ответственность за все скабрезные фильмы и книжонки в Соединенных Штатах.

— Мне это очень нравится, — сказал новый Никсон. — И все‑таки не впутывайте меня в эти дела.

— Они не могут затронуть тебя, Дик. Каждый раз, когда кто‑нибудь начинает вопить относительно спировской болтовни, мы говорим, что сл выступает от своего имени. А когда позже мы намекаем на то, что на самом деле он говорил от твоего имени, то одним выстрелом убиваем двух зайцев.

— Здорово! — сказал новый Никсон. — Не знаю, право, как я обошелся бы без вас обоих.

— Дик, ты должен присмотреться к Спиро. Он гораздо лучший демагог, чем я, — сообщил старый Никсон.

— Но пока он не впутывает меня во все это! — сказал новый Никсон.

— Он сыплет такие словечки, какие не услышишь ни от кого, кроме него, и срывает овации. А тут еще и денежки сыплются, Дик. Каждый раз, когда он произносит с ненавистью «доктор Спок»[10], мы получаем дополнительно сто тысяч долларов…

— Пока никто не впутывает меня в эти дела. Послушай, а ты видел по телевизору, как я ехал под дождем?

— Нет. У меня не было возможности смотреть телевизионные передачи.

Новый Никсон кивнул: «Я надеюсь, никто не думает, что я имею какое‑либо отношение ко всему этому».

КОГО САЖАТЬ В КУТУЗКУ.

Министр юстиции США Джон Митчелл подстрекает все полицейские силы страны подражать тактике столичной полиции в обращении с участниками майских демонстраций. «Решительное противодействие, проявленное вашингтонской полицией, — пример для остальной страны», — заявил мистер Митчелл полицейским вожакам в Калифорнии. Он, однако, не обнародовал громогласно основных принципов поведения, которых полиция обязана придерживаться, чтобы остаться верной успешной тактике, примененной в Вашингтоне. Возможно, нам удастся восполнить этот пробел.

Вопрос. Как вы подавите массовую демонстрацию людей, которые угрожают разнести город?

Ответ. Нужно арестовывать каждого с длинными волосами и лозунгами мира!

Вопрос. Выписываете ли вы ордера на арест?

Ответ. Нет! Это лишь замедлит процесс задержания под стражу и позволит многим улизнуть от ареста.

Вопрос. Представьте, что в полицейском азарте наряду с виновными будут задержаны и невиновные.

Ответ. Невиновных нет, когда полиция прочесывает определенный район. Если они невиновны, им нечего там делать.

Вопрос. Проводя массовые аресты, кого из двух людей вы выберете, если можно схватить только одного?

Ответ. Всегда в первую очередь арестовывайте бородатого. В массовой демонстрации бородатые более виновны, чем безбородые.

Вопрос. А как насчет женщин?

Ответ. Верной приметой являются брюки. Женщины в брюках участвуют в беспорядках.

Вопрос. Предположите, что полисмен фактически не видит ничего преступного в ходе демонстрации.

Ответ. Он все равно обязан арестовать определенное число людей. Хотя граждане не совершили преступления в данный момент, они могли совершить его прежде, и для блага общества их надо посадить в тюрьму.

Вопрос. А если все юнцы одинаково одеты, как вы распознаете, кто из них совершил преступление, а кто нет?

Ответ. Что вы! Все молодые люди виновны в чем‑нибудь, и, кроме того, большинство из них против войны.

Вопрос. Ну, а арестовав, что вы делаете с захваченными?

Ответ. Забираем их на ближайший стадион или в парк и держим там.

Вопрос. Как долго?

Ответ. Как можно дольше! Борцы за гражданские права и свободы потребуют, чтобы обвинение было предъявлено возможно быстрее, но ведомство юстиции поддержит нас, если мы подержим их взаперти подольше.

Вопрос. Не собираются ли органы юстиции защищать конституционные права народа?

Ответ. Нет! Единственная функция юстиции — наблюдать, чтобы не нарушалось движение транспорта.

Вопрос. Если невиновные могут быть задержаны во время массовой демонстрации, в ходе которой они не совершали ничего противозаконного, то почему нельзя арестовать за то же самое, когда нет демонстрации?

Ответ. Вот это хороший вопрос! Мы надеемся, что при поддержке министра юстиции начнем в будущем осуществлять такие аресты. Теперь‑то мы видим, что невозможно соблюдать закон и порядок, если полиция строго придерживается закона.

ЧЕРЕСЧУР ЛЕГКИЙ ДОЛЛАР.

Президент нажал на кнопку, и Джерри Рэфшу»[11] немедленно появился в Овальном кабинете.

— Джерри, — спросил президент, — что сделано сегодня вами, чтобы улучшить мой образ?

Рэфшун был озадачен. Всего первый день, как он взялся за работу в качестве мастера, созидающего облик президента, и у него еще не возникло никаких идей.

— Быть может, — сказал он, — мы полетаем на вертолете над Нью–Йорком и осмотрим, какой ущерб нанесли снежные заносы?

— А что, они причинили повреждения в Нью–Йорке?

— Нет! — ответил Рэфшун. — Но это будет очень эффектно выглядеть. Я уже вижу крупные заголовки в газетах: «Президент Картер тщательно осматривает, какой ущерб причинили снежные заносы в Нью–Йорке. Его политика борьбы со снегом принесла свои плоды».

— Думаю, Джерри, что у вас есть размах. Но, если нет ничего иного, мне хотелось бы инсценировать мою борьбу с инфляцией.

Рэфшун выглянул в окно и неожиданно сказал:

— Есть неплохая мысль. Почему бы вам не перекинуть серебряный доллар через Потомак, чтобы продемонстрировать огромное доверие к нашей валютнофинансовой системе? Последним, кто проделал такую штуку, был первый президент США Джордж Вашингтон.

Президент на минуту задумался:

— А можно ли в действительности перебросить доллар через Потомак? Мне кажется, что легенда о том, как Вашингтон перекинул серебряный доллар, была подвергнута сомнению Джеком Андерсоном[12].

— Андерсон напечатал свою версию, основываясь на том, что он не верит в возможность использовать для этой цели бумажный доллар. Совершенно очевидно, конечно, что вам не удастся перебросить через Потомак бумажный доллар.

— Но, — сказал президент, — если сделать из доллара бумажный самолетик и дождаться попутного ветра, он сможет перелететь через реку.

— Слишком много риска, мистер президент. Если вы пустите бумажный доллар через Потомак в виде самолетика, а он круто спикирует в воду и потонет, курс доллара упадет на всех фондовых биржах в мире… Мне думается, надо остановить свой выбор на серебряном долларе.

— У вашего плана, Джерри, один крупный недостаток, — сказал президент. — В настоящее время у нас в обращении не осталось серебряных долларов. Новые долларовые монеты гораздо меньше и легче старых.

— Мы можем попросить казначейство отчеканить новый доллар со специальным крошечным реактивным двигателем, чтобы он смог благополучно долететь до противоположного берега.

— Это же будет обман, Джерри, а я обещал американскому народу, что никогда не буду ему лгать. По–моему, лучше попросить перебросить доллар через Потомак кого‑нибудь другого и сделать это тайно, чтобы выяснить такую возможность в принципе. Мне не хочется выйти на берег реки в окружении журналистов и публично потерпеть неудачу.

— Прекрасная мысль, мистер президент! Давайте предложим сделать это кому‑нибудь из игроков футбольной команды «Вашингтонские краснокожие».

— А нельзя ли привлечь к этому делу кого‑нибудь из правительства?

— Как насчет Майкла Блюменталя? Он ведь министр финансов и всегда может сказать газетчикам, что испытывает новый американский серебряный доллар, чтобы выяснить его способность взлететь вверх.

— Ол–райт! Немедленно займитесь этим и дайте мне знать, если что‑нибудь получится.

Рэфшун вернулся через несколько дней потрясенный — министр финансов провел операцию с серебряным долларом, который долетел лишь до середины Потомака.

— Чем он объясняет неудачу?

— Он показал мне последние статистические данные. Оказывается, от доллара осталась только половина того, чем он был десять лет назад…

«ЧИСТАЯ БОМБА» ДЛЯ ГРЯЗНЫХ ЦЕЛЕЙ.

Однажды утром в дверь моего вашингтонского дома назойливо постучали. На пороге стояла какая‑то личность.

— Здравия желаю, сэр, — сказала личность. — Не пожелаете ли приобрести новейшую нейтронную бомбу нашей фирмы?

— А зачем мне ваша нейтронная бомба?

— Как же! Это же величайшее открытие со времени изобретения синтетического хрустящего картофеля! Строго говоря, нейтронная бомба вовсе даже не бомба, а нечто вроде артиллерийского снаряда с маломощным атомным зарядом.

— Премного благодарен, но я уже вполне обеспечен всем необходимым атомным оружием.

— Умоляю, сэр, не захлопывайте дверь, не выслушав меня до конца, — взмолилась личность. — Нейтронная бомба — это же чистое оружие. Это значит, сэр, что оно, убивая все живое, не разрушает материальных ценностей! Вы можете сегодня сбросить такую бомбу на город или какой другой населенный пункт, а завтра занять его практически целехоньким. И поскольку это оружие только–только разработано, вы будете его единственным обладателем. Вам станут завидовать все в округе.

— Не знаю, что и думать. Все это довольно любопытно. Но в последнее время я ухлопал такую уйму денег на всякое оружие, что вряд ли в состоянии раскошелиться еще и на «чистую бомбу».

— Позвольте показать наш каталог, — настаивала личность. — Посмотрите на габариты бомбы. Вы можете свободно разместить ее в кузове вашего пикапа и запустить с любого автоприцепа. Это же не роскошь, а совершенно необходимая вещь. Если вы хотите быть сильной личностью, вам без нее никак не обойтись.

— То же самое мне толковали насчет стратегического бомбардировщика «Б-1».

— Да забудьте вы об этом «Б-1». Задумайтесь‑ка лучше о связи нейтронной бомбы с решением проблемы охраны окружающей среды. Ведь она навсегда избавит вас от тревог по поводу загрязнения местности радиоактивными осадками, вам не придется годами разбирать руины или опасаться атомной радиации.

— Все это, конечно, довольно заманчиво, однако не существует ли каких‑нибудь ограничений на применение такой «чистой бомбы»?

— Абсолютно никаких. В соглашении об ограничении стратегических вооружений нет ни слова о нейтронной бомбе. В отличие от ракет, мы считаем ее не стратегическим оружием, а всего–навсего артиллерийским снарядом, используемым наземными войсками наравне с огнеметами или танками.

— А располагает ли такой бомбой другая сторона?

— Нет. Вот именно это и делает ее особенно привлекательной. Патент на разработку такого оружия принадлежит исключительно нашей фирме. И если вы его купите, то мы сможем вас заверить, что будете лидировать в гонке вооружений.

— Да, но тут возникает одна проблема. Если у меня будет «чистая бомба», а у другой стороны ее не будет, то что может этой другой стороне помешать использовать грязную бомбу, чтобы уравняться со мной?

— Это уж будет против правил ядерной войны. В конце концов если вы не будете разрушать их ма–термальные ценности, то с их стороны было бы безумно применять грязную бомбу.

— По–вашему, выходит все проще простого. Но вот в чем загвоздка: если бы я оказался в положении другой стороны и не имел «чистой бомбы», то не преминул бы использовать все, чтобы уравнять свою мощь.

— Тогда это чревато уже настоящей войной! А прелесть «чистой бомбы» в том‑то и состоит, что военные действия будут ограничены и будут вестись только между вооруженными силами. Вы сможете направить нейтронную бомбу на строго ограниченную цель. Вообразите теперь, сколько тем самым вы спасете гражданского населения!

— Короче, почем ваша бомба?

— Пустяки. Она обойдется лишь по нескольку центов в день на душу каждого американца — мужчину, женщину или ребенка. Причем даже одна маленькая война окупит расходы на ее приобретение.

— Хорошо. Я покупаю. Однако если ее применю, то могу ли быть уверен, что другая сторона не обратит на меня в ответ грязную бомбу?

— Мы продаем нашу продукцию с гарантией. Если вы используете «чистую бомбу», а другая сторона ответит ударом грязной бомбы, то мы вернем вам ваши деньги без всяких оговорок.

И ЭТО СВОБОДНАЯ СТРАНА!

Пришел я вечером с работы и увидел на крыльце своего дома человека, который на специальной парилке вскрывал мои письма.

— Эй, подонок, что тут делаешь? — крикнул я.

Он достал бумажник и похвастался удостоверением.

— Я из Центрального разведывательного управления и как раз проверяю, не получаете ли вы писем из‑за «железного занавеса».

— Ты не имеешь права вскрывать чужую корреспонденцию. Это же противозаконно!

— Иногда в, нашей профессии приходится заниматься и противозаконными делами, чтобы узнать, кто планирует ниспровержение наших устоев, — возразил он.

— Какое это имеет отношение к моей корреспонденции. И почему ты вскрыл письмо от моей тещи?

— А как нам узнать, что оно от тещи?

— Это же указано прямо на конверте! — запротестовал я.

— Ага! Вы говорите, что оно от вашей тещи, а как мы знаем, переписка с агентами всегда ведется через тещу.

— Вы попираете мои конституционные права! — снова запротестовал я.

— Если б не наша бдительность, у вас не было бы вовсе никаких конституционных прав. Долго ли в стране просуществовала нынешняя форма правления, если б мы не нарушали законов во имя национальной безопасности?

Как раз в это время к дому подошел человек с длинной лестницей.

— А вы, черт возьми, откуда взялись? — спросил я сердито.

Он извлек свой бумажник и показал удостоверение, пробурчав:

— Федеральное бюро расследований.

— Где же вас так долго носило? — полюбопытствовал я. — Послушайте, хочу, чтобы вы арестовали этого типа за то, что вскрывает мою почту.

— Не могу этого сделать, — сказал он, приставляя лестницу к окну моей спальни. — Меня прислали сюда, чтобы проникнуть в ваш дом и выяснить, не собираетесь ли вы свергнуть правительство.

— У вас есть ордер на обыск?

— Еще чего! Потому‑то я и лезу в ваш дом тайком. Подайте‑ка, пожалуйста, мой саквояж с инструментами для взлома.

— Кто дал вам право врываться в мой дом?

— Это не совсем законное право. Если хотите, то можете именовать такое вторжение «прецедентом». Покойный директор ФБР Эдгар Гувер — мир праху его — решил, что законы против подрывных элементов слишком мягки. Так вот, ради сохранения справедливой системы в нашей стране, которой могут угрожать коммунисты, он разрешил нам вторгаться в дома наших граждан.

— Вам полагается стоять на страже законов, а не нарушать их.

Взбираясь по лестнице со своим саквояжем, он сказал:

— В этой стране никогда не будет законности и порядка, если федеральные власти будут соблюдать законы. А теперь извините, мне надо работать.

В этот момент к дому подкатил армейский штабной автомобиль, из которого выскочил полковник со знаками различия медицинской службы.

— Хэллоу! Вы, оказывается, здесь, — сказал он, протягивая мне руку. — Мы проводим в вашем районе небольшой эксперимент, и я хочу узнать, не окажете ли вы помощь своей стране?

— Что я должен сделать?

— Сущий пустяк. Просто съешьте один из кубиков сахара.

— А что в нем? — спросил я.

— О! Мы не можем вам этого сказать. Это сорва–ло бы весь наш эксперимент[13]. Но заверяю вас, что данные, которые мы почерпнем после того, как вы съедите этот кусочек сахара, помогут нам защитить нашу великую державу от всех врагов — внутренних и внешних.

— А если я съем ваш кубик, поможете ли вы мне пресечь просмотр моей корреспонденции агентами ЦРУ и вторжение ФБР в мой дом?

Полковник улыбнулся. «Возможно! Но после того, как вы съедите этот кубик. Хотя тогда вам, вероятно, все уже будет безразлично».

«ГРАЖДАНСКИЙ ЛОББИЗМ»[14].

Одна из читательниц газет, обеспокоенная всяческими историями, касающимися поведения лоббистов в Вашингтоне, внесла предложение, которое могло бы весьма благотворно повлиять на весь наш законодательный процесс. Эта читательница считает, что бездействие конгресса главным образом объясняется тем, что американские граждане совершенно не представлены в Вашингтоне. Вот почему мы нуждаемся в «гражданском лоббизме».

Как это сделать? Следует обратиться с общенародным призывом ко всем гражданам страны, предлагая им вносить ежемесячно один доллар для поддержки лоббизма. Единственный расход, который понадобится для этой операции, — это содержание одного человека, который получал бы деньги, помещал их в банк и затем выписывал чеки для расчетов.

Деньги эти должны поступать в распоряжение членов конгресса и выдаваться им во время выборов или для удовлетворения их личных нужд. Вашингтонские законодатели не будут иметь иных обязательств, кроме обдумывания законов в соответствии с точкой зрения американского гражданства в целом, а не в частных интересах индустрии стали, фармацевтической промышленности или владельцев недвижимой собственности.

Если даже небольшой процент граждан страны уплатит свой однодолларовый членский взнос в «гражданский лоббизм», наберется несколько миллионов долларов. В использовании этих денег для законодателя не должно быть никаких ограничений. Если он желает совершить поездку на Бермудские острова с женой или секретаршей либо захочет приобрести поднимающиеся акции любой компании, это его дело. Если ему необходимо организовать пикник или бесплатный обед в свою честь или же широкую благотворительную кампанию, деньги должны быть предоставлены. Некоторые законодатели могут пожелать скрыть, для чего им нужны деньги, других заинтересуют азартные игры в Лас–Вегасе, а третьи захотят опустить деньги в автоматы, продающие мелкие предметы. Разницы нет никакой! Самое главное — это наличие денег и то, что не придется пользоваться благосклонностью частных лоббистов, поддержкой промышленников.

Прибегая к фонду, члены палаты представителей и сенаторы поймут, что они могут поддерживать лучшие интересы среднего гражданина, а не служить меньшинству, которое не сможет, вероятно, соперни–чать с «гражданским лоббизмом». Не будет никаких запутанных сложностей, взаимных обвинений, никаких расследований, никакого столкновения интересов.

Чтобы «гражданский лоббизм» эффективно действовал, всякие денежные подсчеты не столь уж необходимы. Любой член конгресса сможет пользоваться фондом. Единственное, что от него требуется, —подписать торжественное обязательство, что взамен подарков он будет поддерживать весь американский народ.

Многие лоббисты наверняка станут протестовать против такого «несправедливого» вторжения в их владения, многие монополии будут остро переживать поражение частного лоббизма. Но самое удивительное в этом плане, что законодатели будут располагать достаточными суммами, чтобы подкупать лоббистов вместо того, чтобы быть подкупленными ими.

Если у кого‑нибудь возникнет более блестящая идея улучшения нашего законодательства и государственного правления, мы будем рады ее услышать.

ДВОРЕЦ ДЛЯ ЛОББИСТОВ.

Должен признаться, что я, как и большинство людей, был весьма критически настроен, когда услышал, что новое, чрезмерно разукрашенное здание для сенатского ведомства, стоимость которого предусмотрена бюджетом в 45 миллионов долларов, теперь уже обходится в 122 миллиона, а к 1981 году, когда строительство будет завершено, его стоимость, как ожидается, возрастет до 200 миллионов.

Однако один из лоббистов, с которым я поговорил, убедил меня, что здание абсолютно необходимо, сколько бы оно ни стоило.

— Совершенно невозможно, — сказал он, — лоббистам совершать свою работу в двух ныне существующих сенатских зданиях. У нас нет места, где посидеть в ожидании встречи с сенаторами. Помню, как однажды собралось так много лоббистов, что половине из них пришлось сидеть на полу.

— А как насчет холлов? — спросил я. — Мне кажется, что ваши люди слишком часто задерживают сенаторов для утомительных и скучных излияний.

— Холлы как раз недурно используются лоббистами, — ответил он. — Но вы не представляете, как расплодилось наше племя. У нас теперь имеются лоббисты, лоббистирующие лоббистов. Холлы в обоих сенатских зданиях забиты толпами. Только ты начнешь «обрабатывать» сенатора, как вдруг другой лоббист отталкивает тебя в сторону и, даже не извинившись, пристает со своими претензиями по поводу того или иного законопроекта. Вот почему так необходимо новое сенатское здание, сколько бы оно ни стоило… Когда законопроект обсуждается, сидя на полу, у вас нет возможности предостеречь сенатора об ошибках, содержащихся в нем. Если вы не можете непосредственно встретиться с сенатором, он так и не осознает, сколь пагубна та или иная поправка к закону.

— У вас тяжелая работа, — заметил я.

— Конечно! К тому же ежедневно приходят дилетанты–любители, желающие повидать своего сенатора. Дорогу тебе перебивают работники телевидения и репортеры из газет и журналов. Старые сенатские помещения превратились попросту в джунгли. Нас спасет только новое здание!

Но совершенно ясно, что стремительно вздымающаяся стоимость этого здания должна заставить сенат более внимательно отнестись к перерасходам. Многих налогоплательщиков тревожит также, что, получив гораздо большую ведомственную площадь, сенаторы увеличат штаты своих сотрудников.

Большие штаты означают большую действенность законодательства. Мало кто знает, например, об этом, но главная законодательная работа в нашей стране первоначально осуществляется как раз лоббистами. Если у них будет место для работы, это ее значительно ускорит.

ПЕРСИДСКИЕ СКАЗКИ ВАШИНГТОНА. Пер. Оболенского А. Н.

Вопрос, который не перестают задавать в Вашингтоне буквально все, в том числе и президент, звучит приблизительно так: «Неужели никто не знал о неприятностях шаха? Возможно ли такое?» За ответом я решил обратиться вначале в Пентагон, к одному из руководителей управления по продаже оружия за границу.

— Ну, что вам сказать? — в задумчивости произнес он. — Мы знали, что с деньгами у шаха все в порядке. Он покупал больше самолетов, танков, пушек и ракет, чем любой другой шах в мире. И знаете, он никогда не торговался. Брал все, что было в наших каталогах. Надо, не надо, все равно брал. Этот самый великий из всех великих расточителей в мире не скупился, когда речь заходила о приобретении оружия с с клеймом «Сделано в США».

— А вы не предполагали, что шах живет не по средствам?

— Послушайте, о чем вы говорите?! Представьте себе, в демонстрационный зал Пентагона, где выставлена наша боевая техника, входит человек, который всем известен как хозяин огромных нефтяных богатств. Его глаза горят, когда он смотрит на наши вертолеты. Мы тут же предлагаем эти машины. Он покупает. Затем берет истребители «Р-16» и даже не просит скидки. Потом приобретает все танки, что находятся в зале, дюжинами заказывает корабли и подводные лодки. Если кто‑нибудь вот так же войдет в вашу торговую лавку, разве у вас появятся подозрения, что у этого человека есть какие‑нибудь неприятности дома?!

— Нет, конечно, не появятся, — ответил я. — Но позвольте задать вопрос, что будет, если Иран откажется платить за все, что заказал шах?

— Мы предъявим счет Центральному разведывательному управлению. Его агенты должны были предупредить нас, что не все благополучно у иранского монарха.

Тогда я решил пойти в ЦРУ. В дверях меня встретил один из сотрудников. Его‑то я и стал расспрашивать.

— Военные утверждают, что именно по вине ЦРУ им приходится теперь производить оптовую распродажу заказанного, но не оплаченного шахом оружия. Что вы можете сказать по этому поводу?

— В задачу ЦРУ не входит вмешательство во внутренние дела других государств, — возмущенно ответил сотрудник. — Шах был нашим другом в течение двадцати лет. И когда он говорил нам, что «купается» в нефти, мы не ставили его слова под сомнение.

— Так уж совсем не занимались шпионажем в Иране?

— Не занимались. Это было бы нарушением суверенных прав шаха.

— А я полагал, что главная задача ЦРУ — информировать президента США обо всем происходящем в мире. Почему же вы не следили за событиями в Иране?

— Потому, что мы вынуждены экономить на кадрах. Наш директор Тэрнер ликвидировал восемьсот «рабочих мест», когда занял свой пост. Теперь мы не можем вести наблюдение за тем, что происходит в отдаленных уголках земли. У нас лишь один агент на всю Африку!

— Иран находится не в Африке.

— Да? — улыбнулся в ответ мой собеседник из ЦРУ.

Следующий визит я нанес в госдепартамент.

— Я хотел бы побеседовать с сотрудниками иранского отдела.

— Они на обеде, —ответила миловидная секретарша.

— Может быть, меня просветите вы? — нерешительно спросил я. — Почему государственный департамент даже не подозревал, что народ Ирана в ссоре с шахом?

— Государственный департамент не прислушивается к сплетням о личной жизни людей! — отпарировала секретарша.

— Понимаю. Значит, у государственного департамента не было ни малейшего представления о том, что на улицах иранских городов зреет оппозиция?

— Наши дипломаты не разгуливали по улицам.

— Почему же?

— Потому что значительно приятнее было посещать шахский дворец.

ПОЧЕМУ ФБР НЕ ИНТЕРЕСУЕТ БОЛЬШЕ МАФИЯ. Пер. Данилова С. Н.

Крестный отец[15] был в прекрасном настроении, когда я, приблизившись, поцеловал перстень на его руке. Он пригласил меня сесть в кресло и предложил сигару.

— Чем могу быть полезен? — поинтересовался он. — У вас есть враги, и вы хотите, чтобы я ими занялся? Или, быть может, для вашего сына нужно найти хорошую работу в Лас–Вегасе? Или вы решили поиграть на тотализаторе при бегах?

— Нет, ни в чем подобном не нуждаюсь, — ответил я. — Наверно, вы просто забыли, что сами хотели повстречаться со мной.

— Да, совершенно верно. Моя память стала сдавать в последние годы. Что же я хотел от вас?.. Вспомнил! Расскажите о жизни в Вашингтоне.

— Она там не лучше и не хуже, чем прежде.

— Но ведь в столице совершается множество преступлений, не так ли?

— Действительно, преступлений, похоже, стало значительно больше. Особенно среди служащих — «белых воротничков». Сотрудники государственных учреждений расхищают правительственную казну и имущество. Члены палаты представителей и сенаторы берут взятки. Я уже не говорю об обычных делах — нарушениях компаниями всех законов.

Крестный отец задумчиво промолвил:

— Представляю, сколько работы у Федерального бюро расследований. Наверное, его сотрудники денно и нощно трудятся, чтобы разобраться во всех этих махинациях в Вашингтоне.

— Да, работы у них по горло. Каждый раз, когда вспыхивает новый скандал, президент или конгресс обращаются к ФБР с просьбой провести расследование.

— Дело обстоит именно так, как я предполагал, — заметил Крестный отец. — В последнее время я обратил внимание на то, что Федеральное бюро расследований перестало интересоваться деятельностью мафии. Мои люди поговаривали, что за всем этим что‑то скрывавается, это лишь затишье перед бурей. Но я сказал им: «Почитайте газеты! У ФБР просто нет времени вести борьбу с организованной преступностью. Его агенты расследуют слишком много дел, связанных с людьми их собственного круга. До нас у ФБР теперь просто руки не доходят».

— Думаю, вы правы. Со времени уотергейтского скандала я не слышал, чтобы какой‑нибудь сотрудник ФБР или министерства юстиции упоминал о мафии.

— Я знаю, что прав. В былые времена перед моим домом круглые сутки дежурили агенты ФБР. Четверо ребят в машине снимали кинокамерой каждого, кто переступал порог дома. Ныне же появляется лишь один парень, да и то по четвергам, и наспех делает парочку снимков любительским фотоаппаратом «Полароид». А иногда исчезает на целый месяц.

— И это вас тревожит?

— Когда все время занимаетесь жульничеством в крупных масштабах, к вам должны относиться серьезно. «Солдаты» моей «семьи» начинают терять ко мне доверие. Они считают, что, если Федеральное бюро расследований не проявляет ко мне интереса, значит, я не такая уж важная персона. И как я могу держать в повиновении своих людей, если министерство юстиции действует так, будто я больше не представляю никакой угрозы?!

— Пожалуй, ваши слова имеют смысл, — сказал я. — Но чем же я могу вам быть полезен?

— Я хочу, чтобы вы рассказали моим ребятам, которые, кстати, не читают первых страниц газет, но пробегают глазами те, где печатаются ваши фельетоны, почему у министерства юстиции больше нет времени для мафии. Я хочу, чтобы они знали, что все ресурсы Федерального бюро расследований мобилизованы для расследований вашингтонских скандалов.

«СВОЙ НЕГОДЯЙ» ВАШИНГТОНА. Пер. Оболенского А. Н.

На днях ко мне в кабинет заглянул знакомый американский обозреватель.

— Послушай, кого ты поддерживаешь в Никарагуа — Сомосу или коммунистов? — спросил он меня в лоб.

— А почему я должен выбирать только между диктатором и коммунистами? А вдруг мне нравится Лопес?

— Кто такой Лопес? — растерянно спросил мой собеседник.

— Я назвал это имя просто для примера. Скажем, это человек, который ненавидит Сомосу и одновременно не питает особых симпатий к коммунистам.

— Если тебе дороги американские интересы в Центральной Америке, ты непременно должен поддерживать Сомосу!

— Но я не желаю делать этого! Сомоса — тиран и вдобавок, как известно из газетных сообщений, крупный мошенник. Более чем за сорок лет господства он выжал из страны все соки. Надеюсь, скоро его вытащат за ушко да на солнышко.

— Что за человек Сомоса и чем он занимается — не нашего ума дело. Разве ты не понимаешь, что, если его сместят с занимаемого поста, коммунисты смогут угрожать Панамскому каналу?

— Но ведь ясно, что близок конец диктатуры Сомосы. И нам нужно, чтобы Лопес не был настроен против нас. Разве такое будет возможным, если американские военные инструкторы будут по–прежнему обучать национальную гвардию Сомосы, как расстреливать народ Никарагуа?

— Итак, ты хочешь сказать, что нам следует сесть в одну лодку с Кастро?

— Нет, я хочу сказать, что просто не понимаю, почему нам всегда следует поддерживать военные хунты, против которых выступает народ.

— Причина весьма проста. Большинство генералов, заправляющих делами в некоторых странах Южной Америки, прошли подготовку в нашей военной академии Уэст–Пойнт, в том числе и Сомоса. Они хорошо говорят по–английски, и нам легко вести с ними дела. А если к власти придет народ, через шесть месяцев появится другая Куба!

— Но ведь Сомоса удерживается у власти только благодаря поддержке Соединенных Штатов. А народ Никарагуа настроен антиамерикански потому, что знает: Сомоса — свой человек Вашингтона. Я думаю, что, если мы окажем помощь Лопесу, это не будет означать, что мы пляшем под дудку марксистов.

— Мы не знаем, каким курсом может повести страну Лопес. А за Сомосу мы совершенно спокойны. Разумеется, он может быть отъявленным негодяем, но это наш негодяй!

— Выходит, мы должны поддерживать всех негодяев в мире, если это отвечает нашим интересам?

— Разумеется. В противном случае к власти может прийти деятель вроде Сальвадора Альенде, как это в свое время случилось в Чили.

— Но ведь Альенде был избран на пост президента народом, а Соединенные Штаты содействовали его свержению!

— На то были веские основания. Зато со времени военного путча мы спокойны за Чили.

— И все же я не собираюсь поддерживать Сомосу, несмотря на все то, что ты сказал мне.

— Напрасно. Когда Лопес национализирует предприятия американской компании «Юнайтед фрут», ты запоешь по–другому!

НЕТ ЛУЧШЕЙ РАБОТЫ В США. Пер. Данилова С. Н.

Говорят, что этой работой никто не интересуется. Говорят, нечего там делать. Говорят, что это скукота и унижение. И тем не менее, как мы видим, за последнее время не было недостатка в кандидатах на пост вице–президента США.

Поистине это, вероятно, наилучшая работа в правительстве. Заработная плата хорошая, и к тому же десять тысяч долларов из нее освобождены от налогов. Затем вы получаете право жить в прекрасном доме на Массачусетской авеню, великолепно обставленном и оборудованном зеркалами благодаря стараниям Рокфеллера. Там даже на двуспальной кровати зеркала и спереди, и сзади, и сбоку… Вы располагаете также секретной обслугой и штатом работников на случай, если президент попросит вас написать ему письмо. Выступая с речью или докладом, вы имеете право прикрепить к кафедре государственный герб США.

Вице–президенту положено пользоваться военным самолетом, если президент никуда не летит. Он может покататься по Потомаку на яхте «Секвойя», если она не занята детьми президента.

Но и это не все. Вы можете бесплатно восседать в президентской ложе и смотреть лучшие представления, если эта ложа не занята президентским штатом.

Еще одно преимущество — вице–президент может на казенный счет съездить на похороны любого государственного деятеля, которые он сочтет необходимым посетить. Он может, кроме того, получать билеты на игры футбольной команды «Вашингтонские краснокожие». Если этого недостаточно для того, чтобы бороться за такую работу, добавим, что вице–прези–денту и его супруге гарантировано ежегодно не менее пяти приглашений на обед в Белом доме.

Но истинная прелесть быть вице–президентом — это то, что вы всегда располагаете своим временем. Вас ничуть не тревожит, когда вставать утром, и вы никогда не задерживаетесь по вечерам на работе. Если кто‑нибудь приглашает вас сыграть партию в теннис — вы в любое время составите ему компанию. А если богатый друг захочет, чтобы вы приехали к нему на курорт Пальм–Спринг провести уик–энд, никто не станет вычитать из вашей зарплаты время вашего отдыха там.

Ну а когда президент уезжает из страны, вы можете проскользнуть в Овальный кабинет и посидеть в его кресле.

Вице–президент — вторая по рангу высокая должность в стране. По этой причине люди, о которых вы никогда не слышали, стараются оказать вам любезность. Некоторые из них предлагают разные бакалейные товары, другие — наличные деньги. Но если даже вас поймали на взятке — не все потеряно. Вы можете всегда иметь дело с министром юстиции и представить ему убедительные доводы, почему не стоит подымать скандал на всю страну. И даже после вынужденной отставки вы возвращаетесь домой, подыскиваете хорошего борзописца и выступаете как автор воспоминаний, заработав на этом вдвое больше, чем когда вы были вице–президентом[16].

Надо ли удивляться тому, что столько людей в нашей стране готовы дать многое, лишь бы стать вице- президентом Соединенных Штатов?

«ЭНЕРГЕТИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ».

Президент Картер, передавая на рассмотрение конгресса свою программу в области энергетики, заявил, что она «эквивалентна моральной войне». Однако во время обсуждения в конгрессе из нее было выхолощено все то, за что первоначально выступал президент. Почему же энергетическую программу постигла столь незавидная участь?

Чтобы найти ответ на этот вопрос, я повстречался с генералом энергетики в его штаб–квартире. На стенах были развешаны военные схемы. Адъютанты генерала передвигали взад и вперед по огромной карте, расстеленной на столе, флажки, на которых были проставлены крупные суммы в долларах.

— Ну и как же идет ваша война? — поинтересовался я.

— В полном соответствии с планом, — бодро ответил генерал. — Думаю, к рождеству наши ребята возвратятся домой из сената с победой.

— Однако сообщения с передовых позиций свидетельствуют о том, что нефтяные и газовые компании здорово потрепали ваших людей. Говорят, энергетический план, на принятие которого надеялся главнокомандующий, повержен в руины.

Генерал бросил на меня свирепый взгляд.

— Мы были вынуждены пойти на кое–какие жертвы, чтобы спасти суть энергетической программы, — процедил он сквозь зубы.

— Но разве ваши люди не капитулировали на всех фронтах?

— Мы не капитулировали, — ответил генерал, — а отошли с занимаемых позиций в полном боевом порядке. Поймите, в моральной войне никак нельзя обойтись без потерь. Действительно, мы проиграли битвы за регулирование цен на газ, потерпели поражение в схватке за установление потолка для прибылей нефтяных компаний и подверглись неожиданным атакам, когда попытались убедить промышленников использовать на американских предприятиях в качестве топлива не газ, а нефтепродукты. По нашему мнению, за все это просто не стоило драться. В настоящее время наша главная боевая задача — спасти от полной гибели энергетическую программу.

— А я думал, что первоначально главной задачей было защитить интересы потребителя и обеспечить рациональное использование нефтяных и газовых ресурсов.

— Потребителю никто не угрожает, — заявил генерал. — Ему, быть может, и придется платить больше за газ и нефтепродукты, если удастся спасти нашу энергетическую программу, но ведь нельзя вести моральную войну так, чтобы не были ранены гражданские лица. Стратегия главнокомандующего заключается в том, чтобы завоевать сердца избирателей до президентских выборов 1980 года.

— Кстати, а как насчет рационального использования энергетических ресурсов? Похоже, ваши силы проиграли и это сражение.

— Мы не проиграли сражение, а просто изменили тактику: вместо штурма Капитолийского холма устроили осаду противника. Если он намеревается выжить, ему придется экономно обращаться с энергетическими ресурсами. Наши войска надежно окопались, а донесения разведки свидетельствуют, что боевой дух крупных нефтяных и газовых корпораций падает с каждым днем. Вопрос времени, когда силы, с которыми мы ведем войну, выкинут белый флаг.

— Они, похоже, уже завоевали все, что хотели.

Даже если завтра будет объявлено перемирие, какими успехами может похвастаться ваша сторона?

— Средства массовой информации без устали повторяют, что мы проиграли, — горестно вздохнул генерал. — Однако мы сделали ставку на нечто большее, чем победа в нескольких мелких сражениях. Разве вы не понимаете, что, если энергетическая программа не будет спасена, престиж Соединенных Штатов упадет до невиданно низкого уровня?!

Тем временем адъютант поставил на карту еще несколько долларовых флажков.

— Что он делает? — спросил я.

— Нам следует вложить больше средств для укрепления наших позиций, — объяснил генерал. — Первоначальные подсчеты, во что обойдется каждому американцу наша война, оказались заниженными.

— Если ваша программа оказалась столь несовершенной, почему бы не отказаться от нее совсем и не выработать новую?

— Этого нельзя делать ни в коем случае! — воскликнул генерал. — Главнокомандующий не хочет войти в историю как первый президент США, проигравший моральную войну.

ДАВАЙТЕ НЕ КРИТИКОВАТЬ!

Джон В. Б. Сэлливан, вице–президент ВНИВ, одной из ведущих нью–йоркских радиостанций, объявил, что отныне он исключает из программы все комедийные передачи, в которых в смешном виде выставляются правительство Соединенных Штатов, его действия и учреждения.

За это высказывание мистер Сэлливан получил немало упреков. Но мы лично целиком на его стороне. В самом деле, уже сколько лет безответственные элементы высмеивают наше правительство, наших политических деятелей. В Вашингтоне это уж надоело.

Мы можем понять чувства мистера Сэлливана. Годами вынуждали нас острить по поводу таких священных американских институтов, как конгресс, государственный департамент, Пентагон и исполнительные органы правительства. Вполне лояльные, но легкомысленные знакомые твердили нам, что все эти институты— неистощимый кладезь для юмориста и что высмеивать их — наша первейшая обязанность. Но мы всегда отвечали им: «Когда политические страсти накалены, а общество потрясают неурядицы, следует относиться ко всему с удвоенным чувством ответственности. Критикуя наши правительственные учреждения, мы играем на руку внутренним и внешним врагам Америки. Сатира занимает важное место в жизни общества до тех пор, пока никого не задевает и никого не высмеивает. Сатира становится вредной, если ею пользоваться для осмеяния».

Следовательно, всем, кто работает в газетах, на радио или телевидении, надо избавиться от насмешливого отношения к политике.

Радиостанция ВПИВ известила, что она отнюдь не возражает, если ее авторы станут комментировать события за границей и благодаря этому юмор не совсем исчезнет в Соединенных Штатах. Но, как сказал мистер Сэлливан, юмор на внутренние темы надо ограничить, особенно когда он касается наших политических деятелей.

До тех пор, пока не появится славный закон, запрещающий отпускать шутки в адрес нашего правительства, мы должны будем сами цензурировать свою сатиру. Радиостанция ВНИВ указала нам путь, и все мы должны быть благодарны ей за это. Так давайте, пожалуйста, не критиковать мистера Сэлливана.

С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ «СЕМИ СЕСТЕР»[17].

С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ «СЕМИ СЕСТЕР». Пер. Данилова С. Н.

Что делает людей в нашей стране наиболее информированными— это то, что у нас так много «экспертов», которые могут дать консультацию, когда мы сталкиваемся с какой‑нибудь проблемой.

Как только меня поставил в тупик вопрос об энергетической политике правительства, я отыскал профессора Генриха Эплбаума, возглавляющего Мозговой трест ископаемого горючего в Технологическом институте «Семи Сестер».

— Скажите, профессор, это правда, что серьезная нехватка бензина в Соединенных Штатах вызвана сокращением поставок нефти из Ирана?

— Да!

— Это плохо! — вздохнул я.

— Наоборот, — заметил он, — это очень хорошо, потому что, по данным ЦРУ, несмотря на недостачу иранской нефти, производство бензина в США в январе и феврале возросло по сравнению с тем же периодом прошлого года на четыре процента.

— Тогда, вероятно, нефтяные компании искусственно создают кризис, чтобы повысить цены и добиться не предвиденных ранее прибылей.

— Именно к такому умозаключению пришли некоторые люди. Но дело в том, что без стимулирующего повышения цен нефтяные компании будут не способны в дальнейшем удовлетворять нужды потребителя. Компаниям необходимы эти неожиданные прибыли для бурения новых нефтяных скважин.

— Профессор, а как вы относитесь к планам правительства отменить контроль за ростом цен на бензин на внутреннем рынке?

— Не вижу в этом ничего хорошего!

— Вы против этой меры?

— Не совсем. Если контроль за ценами будет отменен, стоимость бензина на частных заправочных станциях возрастет, а это будет способствовать экономии горючего в США. Любой с этим согласится.

— Так это же хорошо! — обрадовался я.

— Это хорошо, если мера «сработает». Но суть проблемы в том, что американцы волей–неволей вынуждены раскошеливаться на «корм» для своей автомашины, даже если это отразится на питании их семей. И мы знаем, к чему это приведет при нынешнем росте инфляции.

— Это плохо! — пробормотал я.

— Никому растущая инфляция не улыбается, но повышение цен на бензин позволит нам использовать полученные средства для выработки нефти из сланцевых масел, разработки месторождений нефти на континентальном шельфе и возвратиться к добыче других видов топлива, которые считались нерентабельными. А это ослабит зависимость Соединенных Штатов от внешних источников горючего.

— Это хорошо! — воскликнул я. — А что вы скажете о предложении закрывать бензозаправочные станции в субботние и воскресные дни?

— Никого не прельстит лицезрение закрытых станций в любое время и особенно, когда бак вашей машины почти пуст. Однако это способствовало бы экономии миллионов галлонов бензина. Хотя опять‑таки вряд ли…

— Извините, я вас не понял.

— Очень просто: если заправочные станции будут закрыты в уик–энд, каждый будет заполнять до краев бак своей машины в будние дни. Так что потребление бензина ничуть не уменьшится.

— Это плохо! — сник я, —Кто же все‑таки виноват в энергетическом кризисе?

— Руководители нефтяных корпораций обвиняют, например, защитников окружающей среды, которые воспротивились строительству нескольких нефтеперерабатывающих заводов, что, по мнению этих руководителей, вызвало нехватку бензина с низким содержанием свинцовых примесей.

— Какова же на основе ваших исследований и прогнозов ситуация с запасами топлива в стране?

— Если не принимать в расчет несущественных отклонений, в точности такая, какая должна быть на данной стадии. При прогнозировании я забыл включить в компьютер некоторые данные, например, что министр энергетики Джеймс Шлеспнджер курит трубку.

УРОК ЛЖИ. Пер. Данилова С. Н.

Самый важный пост в любой крупной корпорации— пост представителя по связям с прессой. Именно этот человек выдвигается на первый план, когда корпорацию обвиняют в нарушении законов или в других темных делишках.

Мой приятель профессор Генрих Эплбаум читает курс лекций по подготовке кадров на посты представителей корпораций для связей с прессой в Уолстоунской школе бизнеса. На днях он позволил мне побывать на одном из занятий.

В аудитории было установлено три макета телекамер, чтобы все выглядело так, как на настоящей пресс–конференции. Профессор начал урок:

— Хорошо. Вы, Бенсинджер, будете играть роль представителя нефтяной корпорации «Уиндфолл ойл».

Макс, Роджерс и Клэрман будут тележурналистами. Итак, министерство энергетики только что обнародовало доклад, в котором сообщается, что «Уиндфолл» надула своих клиентов на миллиард долларов. Задавайте вопросы!

— Мистер Бенсинджер, министерство энергетики заявляет, что вы содрали с клиентов на миллиард долларов больше, чем положено. Что вы можете сказать в связи с этим?

Бенсинджер облизал пересохшие от волнения губы.

— Это грязная, возмутительная ложь…

Эплбаум перебил его:

— Нет, Бенсинджер, представитель корпорации должен сохранять хладнокровие под градом вопросов журналистов. Вы должны ответить: «Мы не хотим выступать с комментариями по данной проблеме, пока не ознакомимся с письменными обвинениями в наш адрес».

— Хорошо, сэр, — сказал Бенсинджер.

Эплбаум добавил:

— Это, быть может, и не позволит вам слезть с крючка, на который вас подцепили, но зато послужит хорошим началом. Макс, задайте какой‑нибудь заковыристый вопрос!

— С 1975 года вы обманным путем взыскали с общественности пять миллиардов долларов. Намереваетесь ли вы возвратить хоть часть этой суммы?

— Это — политическое обвинение, выдвигаемое мстительным правительством, которое поставило целью обложить большими налогами прибыли нефтяных корпораций!

— Прекрасно, Бенсинджер! Как только вам пришел в голову такой хороший ответ?

— Я слышал нечто подобное во вчерашнем вечернем выпуске теленовостей.

— А ну‑ка, Роджерс, пни его посильнее! — приказал Эплбаум.

— Мистер Бенсинджер, на прошлой неделе вы поместили в газетах рекламное объявление, где говорилось, что «Уиидфолл» зарабатывает лишь по полцента на каждом галлоне проданного бензина. Однако ваши прибыли увеличились на 234 процента. Как вам удалось сделать такие деньги?

Бенсинджер встревоженно встрепенулся.

— Я не понял вопроса… — промямлил он.

Эплбаум воскликнул:

— Плохо, очень плохо! Объективы телекамер будут нацелены на ваше лицо, и зрители поймут, что вы лжете.

Знает ли кто‑нибудь, как Бенсинджер должен ответить на этот вопрос?

В аудитории воцарилась гробовая тишина.

— Он должен заявить, что большая часть прибылей на бензоколонках получена от автоматов, торгующих безалкогольными напитками, — разъяснил Эплбаум. — Можно также сказать, что плата за пользование туалетом увеличилась с десяти до пятнадцати центов, то есть в пределах рекомендуемых правительством границ.

— Поверят ли в это зрители, профессор?

— Поверят, если вы сообщите об этом достаточно авторитетно. И еще один момент. Бенсинджер, обратите внимание, пожалуйста, на ваши руки. Телеоператоры любят показывать крупным планом руки представителей нефтяных корпораций, отвечающих на вопросы журналистов. Ваши руки могут выдать вас, когда вы пытаетесь что‑либо скрыть. Ваша очередь, Клэрман!

— Мистер Бенсинджер, общественность заявляет, что нефтяные корпорации грабят людей. Похоже, доклад министерства энергетики подтверждает это. Как вы можете восстановить доверие?

— Вы видели наши рекламные телевизионные передачи. Общественность должна сама решить, кому больше верить — Бобу Хоупу[18] или каким‑то подхалимам, выступающим в защиту правительства.

— Браво! —воскликнул Эплбаум. — Ставлю вам четыре балла, Бенсинджер. Я бы поставил и пятерку, если бы вы так не потели перед телекамерами! А теперь хочу дать вам задание на завтра. Приготовьте заявление от имени химической корпорации в ответ на обвинение телекомментатора Майка Уоллеса в том, что из‑за безалаберности отходы с отравляющими веществами попали в сеть городского водоснабжения, в результате чего нью–йоркцы вынуждены прекратить чистку зубов.

ЛОГИКА КОНГРЕССМЕНА. Пер. Данилова С. Н.

Многие конгрессмены, которые в будущем году должны переизбираться, не на шутку встревожены. Их избиратели живут не столь счастливо и наверняка склонны возложить на обитателей Капитолийского холма ответственность за многие беды. Вот почему в ходе своих предвыборных кампаний законодатели предпочитают не касаться внутренних проблем, а сосредоточить внимание на внешней политике. А это может оказаться опасным и для американцев и для всего мира. Дело в том, что многие хитроумные конгрессмены горят желанием привлечь внимание своих избирателей к тем районам мира, в связи с которыми, как им кажется, можно поговорить в год выборов об угрозе нашей национальной безопасности.

На днях я попал на заседание комитета по проведению избирательной кампании конгрессмена Ларри Билджа как раз в тот момент, когда там обсуждалась предвыборная стратегия. И кое на что у меня приоткрылись глаза.

— Ларри, — сказал председатель комитета, — мы только что получили результаты последнего опроса, которые показывают, что положение с топливом, инфляция и безработица, не говоря уже о повышении цен на кофе, чертовски беспокоят наших избирателей. У нас будут проблемы!

— Не говори, — отвечал Билдж, — в прошлый выходной моя собственная мать, между прочим, сказала, что, по ее мнению, я не заслуживаю повышения жалованья. Мне ничего другого не оставалось, как согласиться с ней.

На это председатель заметил:

— Прежде всего нам необходимо отвлечь внимание избирателей от волнующих их проблем и сосредоточить на том, о чем они раньше и думать не думали.

— Дайте мне сценарий, — распорядился Билдж.

— О’кэй. На следующей неделе мы отправляемся на городской митинг в округе Дэйзи. И первое, о чем вас наверняка спросят тамошние обыватели, — это почему им приходится платить по девяносто центов за галлон жидкого топлива.

— Что же я должен им ответить?

— То, что вы ничего не можете поделать с ценами на жидкое топливо до тех пор, пока Соединенные Штаты не заставят Советский Союз вывести своих военнослужащих с Кубы.

— Не следует ли мне просто объявить Кубе войну? — спросил Билдж.

При этих словах пресс–секретарь конгрессмена заметил:

— Это решение находится в сфере компетенции президента. Однако пришло время сказать русским прямо: «Не будет вывода — не будет ОСВ».

— Понимаю. Теперь, как отвечать, когда спросят, что конгресс собирается делать с инфляцией?

— Скажите им, — подключился составитель речей конгрессмена, — что реальную угрозу для нашей страны представляет не инфляция, а договор о Панамском канале, против которого вы голосовали. Скажите, что вы не собираетесь предоставить шанс двуличному диктатору из банановой республики обвести нашу страну вокруг пальца.

— Прекрасное выражение! —воскликнул Билдж. — Дайте‑ка я его запишу.

Председатель комитета порылся в своей желтой папке.

— Теперь по поводу безработицы. С тех пор, как «Каннибал радио компани» закрыло свое отделение в нашем избирательном округе, у нас очень плохие показатели. Наверняка найдутся умники, которые спросят вас о том, что вы собираетесь предпринять для создания новых рабочих мест.

— Желающих задать подобный вопрос всегда бывает более чем достаточно на каждом собрании, — сокрушенно заметил Билдж.

— Скажите им, что главная причина безработицы кроется в нашем отставании от Советского Союза в области ракетного вооружения. К 1985 году мы превратимся во второсортную державу. Если Соединенные Штаты не найдут, чем ответить на военную угрозу со стороны Москвы, уровень безработицы в нашей стране поднимется выше, да и вся экономика свободного мира рухнет еще до первого выстрела коммунистов.

— Ладно, достаточно о безработице. Что отвечать, когда спросят о дороговизне медицинского обслуживания?

— Сошлитесь на присутствие кубинских войск в Анголе, скажите, что, если Кастро их в скором времени не выведет, вы будете настаивать, чтобы конгресс не бездействовал.

— Прекрасно. А как быть с жалобами на повышение цен на продукты?

— Ваш ответ мог бы быть таким, — сказал пресс–секретарь. — Если вьетнамцы ничего не предпримут, чтобы ограничить поток беженцев, вы потребуете у президента стереть Ханой с лица земли.

— Чудесно, —вздохнул с облегчением Билдж, — если и это не убедит моих избирателей в том, что я неусыпно пекусь об их проблемах, то уж не знаю, что еще нужно.

СТАНЕМ ОБХАЖИВАТЬ МЕКСИКУ. Пер. Оболенского А. Н.

На днях ко мне нагрянул визитер по имени Белликоуз. Он умолял меня войти в правление общества американо–мексиканской дружбы.

— Почему я должен сделать это? — поинтересовался я.

— Разве вы не читаете газет? Мексика купается в нефти. Быть может, она располагает большими запасами «черного золота», чем Саудовская Аравия. В течение многих лет мы игнорировали мексиканцев, однако сейчас нам нужно улучшить с ними отношения как можно быстрее, а не то они начнут продавать свою нефть кому‑нибудь другому.

— Вы правы, — заметил я, —К любой стране, у которой так много «черного золота», следует относиться с уважением. Каковы же, по вашему мнению, запасы нефти в Мексике?

— Никто точно пока не знает. Однако каждый раз, когда вы тыкаете палкой в мексиканскую землю, начинает бить нефтяной фонтан высотой сто метров.

— Мне всегда нравились мексиканцы, — сообщил я. — Правда, я до сих пор никому не говорил об этом, но меня приводил в восхищение Панчо Вилья[19].

— Да, это был величайший человек, — согласился со мной Белликоуз.

— Теперь мы можем даже устроить сожжение чучела американского генерала Першинга, который расправился с Вильей, —предложил я.

— Ну, нам не следует заходить так далеко, — ответил Белликоуз. — Когда Першинг охотился за Вильей, мы не знали, что Мексика располагает такими запасами нефти.

— Генералу Першингу следовало бы знать об этом, — с негодованием сказал я. — Ведь в его распоряжении была разведывательная служба. Что мы, американцы, еще могли бы сделать для мексиканцев?

— Следует добиться того, чтобы американцы перестали называть «нелегальными иностранцами» тех мексиканцев, которые пересекают границу с США без соответствующих документов.

— Как же их называть?

— Испаноязычными туристами, которые сбились с пути.

— Мне нравится эта идея. Представляете, что будет, если мы забудем прозвище «мокрые спины»?[20].

— По–моему, нам придется пойти и на это, — заметил Белликоуз.

— Кого же будем называть «мокрыми спинами»? — осведомился я.

— Олимпийских пловцов, которые практикуют тренировочные заплывы на реке Рио–Гранде.

— Мексиканцы оценят это!

— Ставка очень высока, и нам следует доказать, что наши обещания относиться к мексиканцам с уважением не пустые слова. А это означает, что не будет больше коммерческих телевизионных передач, в которых фигурирует ленивый мексиканец, сидящий на солнце в сомбреро.

— Кем же мы заменим этот персонаж?

— Нам следует показать Брюса Дженнера, который выигрывает золотую олимпийскую медаль, а затем говорит: «Мне не удалось бы этого добиться, если бы я не любил национальное мексиканское блюдо — толченую кукурузу с мясом и красным перцем».

БЕНЗИН ИЛИ ХЛЕБ!

То и дело появляется кто‑нибудь с магическим словом о том, что должен наступить конец энергетического кризиса. Последней возникла надежда на «бензохол». Это о том, что теперь вполне возможно делать горючее для автомашин из зерновых продуктов, картофеля и всего, что произрастает на фермах. Некоторые крупные нефтяные корпорации начали интересоваться «бензохольным» бизнесом. И так как мы крупнейшая в мире страна, производящая пищевые продукты, эксперты в области энергетики настроены весьма оптимистически относительно будущего нового горючего. Пессимисты, однако, господствуют среди пищевых экспертов, и повод для этого имеется.

Вот что может произойти в ближайшие несколько лет на ферме в штате Небраска:

Покупатель от нефтеочистительного завода и торговец зерном появляются там одновременно.

— Мы заберем весь ваш урожай, — говорит фермеру покупатель с завода.

— Подождите минутку! — восклицает скупщик зерна. — Пшеница необходима для хлеба.

— «Бензохол» гораздо важнее хлеба, — настаивает человек с завода. — Чем больше горючего мы сможем производить на родине, тем меньше придется покупать его за рубежом.

— Люди нуждаются в хлебе больше, чем в бензине! — протестует скупщик зерна.

Фермер в конце концов говорит: «Мне не важно, для чего покупается зерно. Сколько вы заплатите?».

— Мы дадим тебе пять долларов за бушель, — заявляет человек с завода.

— А мы пять с половиной! — говорит скупщик зерна.

— Мы заплатим шесть долларов за бушель, и нас совсем не беспокоит качество пшеницы, как она выглядит, — произносит нефтяник.

Торговец зерном начинает нервничать.

— Мы, — говорит он, — заплатим шесть с половиной, но это означает, что цена на хлеб очень поднимется. Вы не можете допустить, чтобы люди голодали этой зимой.

— Люди скорее предпочтут иметь полный бак бензина, а не полный желудок! — возражает нефтяник.

— Называйте цену! — говорит фермер. — Другие аргументы меня не интересуют!

— Мы дадим тебе семь долларов и две большие машины для уборки урожая в качестве премии, — предлагает нефтяник.

— Конкурировать с этим мне трудно, — заявляет торговец зерном. — Ну что ж, о’кэй, мы заплатим восемь долларов за бушель и предоставим двухнедельную поездку на курорт Акапулько в Мексике.

— Быть может, я услышу цифру десять? — спрашивает фермер.

— Десять долларов! — кричит нефтяник.

Торговец зерном готов его избить.

— Вы совсем обезумели, — говорит он. — Если мы не сможем прокормить население этой страны, она обречена на опустошение.

— Ерунда, ничего подобного не случится, пока люди смогут водить свои машины! — возражает нефтяник.

Фермер улыбается и говорит:

— Нас ожидает много забавных развлечений. Думаю, что я выйду из Союза фермеров и присоединюсь к Организации стран экспортеров нефти — ОПЕК.

Тут нефтяник обращается к торговцу зерном:

— У вас ведь тоже есть зерно. Мы можем использовать все ваши запасы.

— Я обычно продаю свое зерно для откорма крупного рогатого скота…

— Забудьте о скоте! Продайте нам ваше зерно.

— А как быть с мясом для людей? — спрашивает торговец зерном.

— Пусть едят пирожные! — отвечает нефтяник.

МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ РЕЙГАНА.

— Мне хочется повидать президента Рейгана, — сказал я человеку в сюртуке и брюках в полоску, который восседал за столом.

— Очень жаль, — ответил этот человек, — но президент справляет медовый месяц.

— С кем это у него медовый месяц?

— С американским народом, конгрессом и прессой. Каждый президент имеет право на медовый месяц, после того как он принес присягу.

— Это же смешно! — воскликнул я. — У президента Соединенных Штатов нет времени для медового месяца. Предстоит такая большая работа.

— Он и работает в медовый месяц, но покой его нарушать нельзя.

— И как долго это будет продолжаться?

— Трудно сказать. У некоторых президентов медовый месяц длился шесть месяцев, а у других меньше месяца.

— Уверен, вы от меня скрываете что‑то, о чем должен знать американский народ.

— Вам же сказано, что президент находится в медовом месяце с американским народом. Разве не ясно, сэр, что в этот период нельзя говорить с человеком ни о чем плохом? Потому‑то такой месяц и называется медовым. У вас еще четыре года впереди. Чем вызвана столь большая спешка писать о нем сегодня?

— Он же не единственный президент, который мне достался. Я обязан сообщить моим читателям, что он делает плохого.

— Но он всего несколько дней как стал президентом. И что мог совершить плохого за эти дни?

— Именно это я и стараюсь выяснить.

— Президентский медовый месяц ограничивает прием таких людей, как вы, и вам не удастся добиться от меня пропуска наверх!

— Не могу же я ожидать здесь полгода, пока не окончится медовый месяц президента с американским народом.

Человек за столом сказал:

— Мы огорчены, сэр, но таков уж порядок — президента нельзя волновать, пока не закончится его медовый месяц.

— А не мог бы я поговорить с ним по телефону?

— О чем вы хотите с ним говорить?

— Об экономике, инфляции, о положении в мире и о ценах на бензин, которые никак не устраивают людей.

— Мы не можем позволить вам говорить с ним на подобные темы, так как вы испортите его медовый месяц. У нас имеются инструкции допускать к нему для разговора только дружественных представителей прессы, лидеров конгресса и влиятельных друзей, считающих его удивительной личностью. Каждый президент имеет на это право. Даже у президента Картера был медовый месяц с американским народом, когда он впервые принес присягу.

Как раз в это время в вестибюль вошли политические карикатуристы Херб Блок, Олифант, Конрад и фельетонист Джек Андерсон.

— Кончился уже медовый месяц? — спросил меня Блок.

— Нет! — ответил я. — Насколько я могу понять, он только начался.

— Ох, парень, — воскликнул Андерсон, — мы, видно, влипли в неприятную историю.

— Я давал Никсону неделю, — заметил Олифант, — но боюсь, что теперь это продлится гораздо дольше.

— Ну что ж, — сказал я, — придется нам посидеть здесь, в вестибюле, и отдохнуть. Быть может, кто‑нибудь из вас захватил колоду карт?

ПРАВДИВЫЕ ПРИЗНАНИЯ СУПРУГИ КОНГРЕССМЕНА.

— Мистер Макколл, приехала жена конгрессмена Весли Хейгта, чтобы поговорить с вами об издании своей книги.

— Давайте ее быстрее… Ах, миссис Хейгт, это такое наслаждение… Я ужасно огорчен, что ваш муж признан судом виновным, и твердо уверен, что его конституционные права были нарушены![21].

— А знаете ли вы, что он настоящий пьянчуга?

— Мне кажется, я читал кое‑что об этом в газетах.

— Они, право, не влезали в омерзительные подробности. Все это здесь, в моей книге. Он бывал пьян с утра до ночи. Мне приходилось выливать целую кастрюлю кофе ему на голову, чтобы он достаточно протрезвел и мог присутствовать на завтраках при приеме просителей в конгрессе.

— Уверен, что вы не захотите рассказывать об этом, миссис Хейгт.

— Да вы что, ребенок? Все это описано здесь, в главе первой. Кстати сказать, он был ужасный грязнуля.

— Вам, наверное, приходилось очень туго?

— Гораздо хуже были его забавы, о которых рассказывается во второй главе. Клянусь, вы и представить себе не можете, каких женщин он притаскивал домой по ночам. Они были так стары, что годились ему в матери.

— А как вели себя вы?

— Об этом в главе третьей. Я была хорошей женой конгрессмена и притворялась, что не вижу в этом ничего дурного! Это была роль, сыгранная мною для людей из его избирательного округа.

— И все это описано в книге?

— Вы можете биться об заклад! Знаете, была однажды ночь, когда я проснулась и…

— Очень хорошо, миссис Хейгт, я прочту рукопись. Ваша книга повествует и о социальной обстановке в Вашингтоне?

— Конечно! Об этом в главе четвертой. Я приняла однажды участие в увеселительной прогулке, и кто‑то предложил мне кока–колу, и когда я отказалась, он сказал, что в Вашингтоне любой пользуется этим возбуждающим средством и я не гожусь в команду. Затем мы отправились вдоль Потомака, и, когда утром возвращались обратно, вся компания была мертвецки пьяна.

— Простите, но Артур Шлезингер[22] рисует несколько иную картину.

— Но Шлезингер ведь никогда не был женой конгрессмена! В пятой главе я говорю о других женах политиков и о том, что они мне рассказывали.

— Вы проделали огромную работу за очень короткий промежуток времени.

— Я вела дневник и вообще очень быстро пишу. Кроме того, мой муж помог мне заполнить пробелы, так как ему удалось кое‑что вспомнить.

— Значит, ваш муж знает о книге?

— Конечно! Он внес огромный вклад в главу шестую, где я рассказываю, как он взял деньги у поддельного арабского шейха.

— Он же не думал, что вы об этом напишете.

— Напротив, он рассказал мне много забавных историй, которых нет в магнитофонных записях. О том, например, как он втискивал стодолларовые ассигнации себе в носки и украл у шейха золотую зажигалку.

— Должен сказать, миссис Хейгт, что это необычные для Вашингтона мемуары. Но они могут представить некоторый интерес для читающей публики, свидетельствуя, в частности, о женской точке зрения. Уверен, что мы можем сделать вам весьма выгодное предложение. Но меня разбирает любопытство, почему вы написали эту книгу.

— Мне наскучило быть женой конгрессмена!

ЧТО УВИДЕЛ МИСТЕР ГЛИМ. Пер. Оболенского А. Н.

Мой сосед мистер Глим — предсказатель будущего. Когда я вошел к нему, он сидел за столом перед хрустальным шаром в затемненной комнате.

— И что же нас ждет? — спросил я.

— Пятьдесят долларов.

— Простите, вы видите в шаре банкноту в пятьдесят долларов?

— Нет. Я говорю, что вам придется выложить пятьдесят долларов прежде, чем я открою для вас будущее.

— Но в прошлом году вы брали всего лишь двадцать пять долларов.

— Это было до того, как я увидел в хрустальном шаре надвигающуюся инфляцию, выражающуюся двузначной цифрой.

Я отсчитал пятьдесят долларов.

— Так что же ожидает нас в 1981 году?

— Дюнкерк[23].

— Дюнкерк? Но это же было во время второй мировой войны.

— Я вижу экономический Дюнкерк. Экономисты, борющиеся за места на спасательных плотах, в панике бросаются с тонущих конструкций своих прогнозов на 1980 год.

— А не видите ли вы сокращения налогов?

— Вижу.

— Слава богу.

— Минуту. Сейчас я вижу рост стоимости жизни и цен на бензин. Вы знаете, сокращение налогов куда‑то исчезло.

— Послушайте, и за это вы берете пятьдесят долларов?

— Подождите, сейчас я вижу большой торговый центр — универсам. Какая‑то леди сдает свое обручальное кольцо с бриллиантом, чтобы купить кусок говядины. А мужчина обменивает новый автомобиль на фунт масла.

— Боже мой, ну и год нас ожидает! Но, может быть, Глим, вы все‑таки разглядите что‑нибудь обнадеживающее в вашем хрустальном шаре?

— Я вижу банкира, объявляющего о том, что он снизил учетную ставку до шести процентов[24].

— Это хорошо! А что же дальше?

— Подъезжает машина «скорой помощи», и санитары в белых халатах увозят его в психиатрическую лечебницу.

— И это все?

— Да, но если вы заплатите еще пятьдесят долларов, то я…

— Спасибо, вполне достаточно!

НЕ ПРИШЕЛСЯ КО ДВОРУ — НА АЛЯСКУ! Пер. Оболенского А. Н.

Полковник Баэз Грэплинг, один из авторов плана по спасению заложников в Иране, ответственный за то, чтобы ни один секретный американский документ не попал в руки противника, произведен в бригадные генералы и назначен руководителем всех разведывательных операций на Среднем Востоке.

Командор Гарольд Уиннинджер, разведчик из Пентагона, написавший докладную записку, в которой предупреждал, что 48–часовый рейд обречен на неудачу из‑за недостаточного числа вертолетов, выделенных для осуществления операции, переведен на плавучую базу по обслуживанию подводных лодок в ожидании, пока будут оформлены документы об увольнении его в запас.

Уильям Петтибоун, аналитик министерства финансов, предсказывавший незначительный спад и минимальное увеличение безработицы, стал одним из ближайших советников президента Картера по экономическим вопросам. Он заменил Томаса Кислера, который убеждал Белый дом, что, если резко затормозить рост промышленного производства, нельзя будет избежать затяжной и глубокой депрессии. Президент был разгневан, узнав, что прогнозы Кислера оправдались.

Роджер Чэффи, специальный посланник президента по особым поручениям, которому было предписано убедить союзников не участвовать в Олимпийских играх в Москве, награжден медалью «За заслуги», поскольку добился от Бермудских островов согласия не направлять команду в Москву.

Имя Роя Иглберри, доказывавшего президенту, что тот рискует потерпеть тяжелое дипломатическое поражение, настаивая, чтобы Запад не принимал участия в Московской Олимпиаде, вычеркнуто из списка сотрудников, которым президент посылает лично подписанное поздравление к рождеству.

В то время, когда Чэффи получал свою медаль, Фрэнсис Доннер стал заместителем государственного секретаря в награду за то, что смог убедить страны «Общего рынка» принять самые жесткие санкции в отношении Ирана.

Когда в телевизионной передаче «Лицом к стране» президент Картер гордо объявлял о введении санкций, Одри Эберхард, экономист государственного департамента, заметила приятельнице: «Интересно, о каких санкциях он говорит?» Это стало известно президенту, и Эберхард была вызвана «на ковер» главой штата сотрудников Белого дома Гамильтоном Джорданом, который упрекнул ее в том, что она не является «преданным членом команды».

Фредерик Симбалист, председатель правления «Магна ньюклиэр констракшн компани» — частной фирмы, строящей атомные электростанции, объявил, что его корпорация получила правительственный контракт на сумму в 600 миллионов долларов для ликвидации последствий аварии на одном из ее предприятий, вызванной несовершенством конструкции и ошибками при проектировании. Симбалист заявил, что новый контракт обеспечит и в этом году дальнейший рост прибылей корпорации. Марти Темплтон, правительственный эксперт, которая настаивала на том, чтобы «Магна» ликвидировала последствия аварии и производила ремонт за свой собственный счет, переведена из Вашингтона в юридическую службу министерства энергетики в город Ном на Аляске.

О ЧЕМ ЛЮБОЙ БОРМОЧЕТ.

Возможно, это мое воображение, но все больше и больше людей в нынешний год выборов разговаривают сами с собой. Достаточно пройтись по улице, и вы услышите странное бормотание. Мне было очень любопытно узнать, о чем это люди говорят, и я последовал за человеком, который что‑то бормотал. И вот что услышал:

— Не могу голосовать за Картера. Любой другой, но не Картер. Не могу голосовать и за Рейгана. Если я отдам свой голос Андерсону, это тоже бросовое дело. Уж лучше проголосую за Картера. Но он, как мне кажется, не знает, что творит. Довел нас до экономического спада, а еще за четыре года доведет и до депрессии. Не лучше ли Рейган? Этот, однако, не вовлечет ли нас в войну? Ужасное будущее — одновременно спад и война. Лучше проголосую за Андерсона. А что я о нем знаю? В прошлый раз голосовал за Картера, хотя ничего не знал о нем. Не хочется повторять ошибку. Проголосую за Картера.

…Не уверен, что смогу еще четыре года вытерпеть мафию из штата Джорджия. Проголосую лучше за Рейгана. Если я так поступлю, это будет чересчур простым ответом на трудные для понимания вопросы. Быть может, лучше отдать свой голос Андерсону? Он выглядит честным человеком, но вначале они все кажутся честными. Полагаю, что брошу свой бюллетень за Картера!

…Позвольте, о чем же я говорю? Причина всех наших невзгод — голосование за Картера. Он не разрешил ни одной из проблем, с которыми мы столкнулись лицом к лицу. Сегодня он говорит одно, а завтра другое.

Похоже, что у меня нет выбора! Отдать рычаг управления Рейгану? Если он придет к власти, то сделает два или три назначения в Верховный суд, а я не могу с этим примириться. Придется, очевидно, забыть о двухпартийной системе и поддержать независимого Андерсона. Но Андерсон не выиграет, он лишь поможет одному из двух других кандидатов войти в Белый дом, и вероятнее всего Картеру.

…Жена сказала мне, что перестанет разговаривать со мной, если я опять проголосую за Картера. Она говорит, что сыта новыми возрождениями прежних президентов. Не думаю, что Рейган станет возрождаться.

Смекаю, это должен быть Рейган. Но нет, Рейган никогда не блистал стабильными деяниями. Все это правильно, когда ты баллотируешься в заветный Овальный кабинет. Подумаю лучше об Андерсоне. Не является ли он как раз той путеводной звездой, которая сгорит дотла после выборов. Откуда он взялся? Что я знаю о нем, кроме того, что он выглядит иначе, чем другие? Я поддаюсь своим чувствам, и это меня не радует. Проголосую за Картера! Но если я так поступлю, мы опять приведем в Белый дом всю эту проклятую семейку.

…Отдам‑ка я свой голос Андерсону и позабуду обо всем. Но появление его в Белом доме тоже не радует. Он говорит, что изменил мнение о множестве вещей. Ну что ж, если он может менять свое мнение, то могу и я.

Если кто‑нибудь спросит меня, являюсь ли я человеком Картера, не смогу с честным лицом ответить положительно на данный вопрос. А смогу ли я с честным лицом сказать: «Я человек Рейгана». Нетушки! Не выйдет! И то же самое с Андерсоном. Взгляните на мое честное лицо. Честное ли оно? Боюсь, что нет!

…Возможно, Картер научился чему‑нибудь за первые четыре года и станет хорошим президентом на свой второй срок. Такое прежде случалось. Когда это случалось? Откуда я знаю! А что, если я проголосую за Рейгана? Он обещал, что останется только на один срок. Это его преимущество, но опять‑таки оно объясняется его возрастом.

…Как же мне решить проблему? Подождите минутку! Полагаю, что выход имеется. Почему эта мысль не пришла мне раньше? Отправлюсь в Чикаго и проголосую за всех троих сразу.

ДИПЛОМАТИЯ В НОКДАУНЕ.

Тедди Кеннеди был очень недоволен тем, что президент Картер не покинул Белый дом, чтобы принять участие в дискуссии с ним на первичных выборах в штате Новая Англия. А по–моему, президент прав. В такие кризисные времена он должен оставаться в Вашингтоне.

Возьмем, к примеру, прошлую неделю. Президент был в Овальном кабинете, когда его советник по вопросам безопасности Бжезинский стремительно вошел, держа в руке телеграмму.

— Это из Пакистана?

— Нет, — сообщил Бжезинский, —это от Мухаммеда Али из Танзании. Он хочет вернуться в Соединенные Штаты.

Президент, который никогда не впадает в панику в кризисной обстановке, сказал:

— Он не может так, поступить. Его миссия — краеугольный камень нашей внешней политики.

— Я понимаю это, мистер президент, но он в своей телеграмме пишет, что президент Танзании не хочет с ним встретиться.

— Почему? Не потому ли, что Али больше не чемпион мира?

— Нет! Потому, что он черный.

— А сам президент Танзании разве не черный?

— Вот в этом как раз и суть дела. Президент Танзании раздражен тем, что мы послали негра, чтобы уговорить его присоединиться к нашему призыву бойкотировать Олимпийские игры. Он считает, что вы относитесь к нему свысока.

— Разве он не понимает, что я послал Али вовсе не из‑за цвета его кожи. Я послал его только потому, что он наилучший дипломат, какого я мог раздобыть.

— Я это знаю, и вы это знаете, но ведь больше об этом никто не знает.

— О чем еще Али сообщает в своей телеграмме?

Бжезинский прочел: «Все черные африканцы здесь, в Танзании, говорят мне о своей борьбе с Южной Африкой, а не с русскими. Как случилось, что вы не сказали мне об этом, когда посылали меня специальным послом на «черный континент»?».

— Я знал, что делал! — воскликнул Картер, —Почему бы вам не телеграфировать ему, что, если он прервет столь быстро свою миссию, русские могут на этом выиграть со своими Олимпийскими играми.

— Я разговаривал с нашими людьми в Танзании, они, оказывается, уже сказали ему это. Но он заявил, что вопрос вовсе не в этом, а в том, что он — величайший дипломат в мире и лишится этого титула, если ни один глава государства не встретится с ним.

— Но ведь это только одна страна. Уверен, что президенты Кении и Либерии его примут.

— Конечно, но они ведь уже решили не участвовать в Московской Олимпиаде.

— Он лее об этом не знает, — сказал Картер.

— Думаю, что вам следует послать ему немедленно телеграмму, мистер президент. Если Али отменит свою поездку, мы можем не только потерять Афганистан, но и проиграть предварительные игры в штатах Мэн и Нью–Гэмпшир.

— Ол–райт! Пошлите ему следующую телеграмму: «Дорогой чемпион! Как президент Соединенных Штатов и верховный главнокомандующий, приказываю вам продолжить дипломатическую миссию. Наша единственная надежда избежать конфронтации между двумя величайшими ядерными державами упирается в вашу способность убедить Нигерию и Сенегал оставаться этим летом дома. Вся Америка ожидает вашего решения».

К счастью для всех нас, Али решил продолжить свое историческое путешествие.

Единственная причина, почему я сейчас напоминаю эту историю, объясняется тем, что президент продолжал упорствовать и оставался в Овальном кабинете во время предварительных выборов в штате Мэн, в то время как Тедди Кеннеди имел возможность использовать в своих целях «кризис вокруг Али», который многие дипломатические обозреватели рассматривают теперь как поворотный пункт в советско–американских отношениях.

ЯПОНЦА — В ВИЦЕ–ПРЕЗИДЕНТЫ. Пер. Данилова С. Н.

Когда несколько недель назад Ронни Рейган предложил мне баллотироваться вместе с ним на предстоящих выборах в качестве кандидата в вице–президенты, это показалось мне крайне соблазнительным. Но в последнюю минуту я сказал ему:

— Ронни, я могу так сделать, однако это будет неправильно.

Я знаю, он был разочарован. Он просил меня:

— Ты ведь единственный член партии, не считая, конечно, мою жену Нэнси, который разделяет мои убеждения. Мы бы с тобой составили прекрасный дуэт.

— Это правда, — сказал я. — Мы оба верим в одни и те же идеалы и полагаем, что доллар должен быть твердой валютой, а Советский Союз — слабым. Однако я считаю, что ты должен выбрать в вице–президенты кого‑нибудь более либеральных, нежели наши с тобой, убеждений, чтобы таким образом сбалансировать взгляды будущего руководства страны и тем самым вернуть Америке уважение всего мира, которого она лишилась в последние четыре года.

— Чью кандидатуру бы посоветовал? — спросил он.

— У меня есть кое‑кто на примете, правда, не знаю, устроит ли он тебя, — отвечал я.

— Выкладывай, — сказал он.

— Полагаю, — начал я, — что тебе следовало бы пригласить в вице–президенты японца.

— Ты имеешь в виду американца японского происхождения? — удивился он.

— Нет. Я имею в виду самого настоящего японского японца. Видишь ли, японцы все больше внедряются в нашу экономику, так почему бы им не иметь своего человека в американском правительстве? Возьми, например, сообщение о том, что «Форд компани» собирается сотрудничать с «Тоётой». Парни из «Крайслера» заигрывают с «Мицубиси», а администрация «Хитачи» объявила, что компания вскоре начнет выпуск своих компьютеров в Соединенных Штатах. Для американской экономики было бы чрезвычайно полезно, если бы японский бизнесмен стал нашим вице–президентом.

— Сомневаюсь, — отвечал Ронни, — что эта идея столь привлекательна. Кое‑кто у нас все еще помнит Пёрл–Харбор.

— Но ведь все больше американцев разъезжают в «хондах», — не сдавался я. — Послушай, Ронни, японцы зарекомендовали себя эффективными, продуктивными и дисциплинированными работниками. Именно это необходимо сейчас нашей стране гораздо больше, чем что бы то ни было еще. Выбрать в вице–президенты японца — значит продемонстрировать всем, что ты стремишься вновь превратить Соединенные Штаты в нацию номер один в мире, даже если из‑за этого придется завалить весь земной шар японскими телевизорами.

— Но я не знаком ни с одним из японских бизнесменов. Как я могу быть уверен, что мы сработаемся с ним в Белом доме? — спросил Ронни.

— Это и хорошо. Тебе не надо будет об этом даже беспокоиться. Они настолько вежливы и сдержанны, что твой японский вице–президент скорее покончит жизнь самоубийством, чем выразит недовольство своим постом и потребует чего‑то большего. Зато никто лучше них не делает кинокамеры. Японцы через десять лет будут иметь долю в каждом бизнесе в Соединенных Штатах, так почему бы не выбрать одного из них, чтобы он оказал нам помощь уже сейчас? — настаивал я.

— Мне надо время, чтобы это обдумать, — ответил Ронни.

Итак, ясно, что мое предложение не принято, поскольку имя ни одного из японцев так и не всплыло в процессе поисков кандидата на пост вице–президента. Некоторые говорят, что эту идею отвергло консервативное крыло партии. А другие утверждают, что заполучить японского бизнесмена, который согласился бы баллотироваться с Рейганом, можно, лишь заставив Белый дом приобрести 1500 автомобилей марки «Датсун».

ДАЙТЕ ИМ РАБОТУ... В АРМИИ. Пер. Оболенского А. Н.

Республиканцы обещают выделить 100 миллиардов долларов на новое оружие, чтобы «догнать русских». Очевидно, это будут новые ракеты, бомбардировщик «Б-1», усовершенствованные подводные лодки, военные корабли и увеличенные вооруженные «силы быстрого реагирования», которые можно перебросить в любой район мира.

Лишь одно не объяснила нам республиканская партия: где она возьмет живую силу для обслуживания новой военной техники.

По правде говоря, ВВС, ВМС и армии не хватает людей для обслуживания даже того вооружения, которое у них уже имеется. Судя по всему, американцы готовы расходовать деньги на все, что, по словам военных, необходимо, лишь бы на их сыновей и дочерей не надевали военную форму.

Спрашивается, как же быть? По–моему, ничего другого не остается, как призвать в армию всех нелегально прибывших в США иностранцев и, не мешкая долго, привести их к воинской присяге. Думаю, что из них получатся хорошие служаки. Хотя бы потому, что жалованье военнослужащего, которое американцу, возможно, покажется скудным, для нелегала–латиноамериканца — мексиканца или беженца с Гаити — целое состояние. Конечно же это гораздо лучше, чем собирать помидоры на полях или убирать виноград. Форма спасет от преследований со стороны иммиграционных властей, даст им различные привилегии, в их честь будут устраиваться танцевальные вечера, и они станут получать продовольственные талоны на членов своих семей. С другой стороны, и американцы немало выиграют, если у нас появятся кубинские подводники, эквадорские пилоты и китайские танкисты.

Офицерский корпус можно будет укомплектовать иностранными генералами, полковниками, майорами, адмиралами и капитанами, которые оказались не у дел у себя на родине в результате прихода к власти коммунистов.

Это будет прекрасным дополнением к израсходованным республиканцами 100 миллиардам долларов на вооружение, если ни одному американцу не придется и дня служить в армии.

Согласно подсчетам, в США сейчас свыше 10 миллионов иностранцев, находящихся на нелегальном положении. Чтобы иметь внушительную армию, нам достаточно лишь половины этой численности. Другие 5 миллионов можно направить в резерв и разрешить им работать на полях с условием, что, когда возникнет угроза войны, их немедленно призовут под знамена.

Притом нелегалов можно официально обязать служить в армии всего четыре года. Но пусть каждый из них знает, что, если он откажется пойти на сверхсрочную службу, его немедленно вышлют на родину из‑за отсутствия американской визы.

Еще одно достоинство моего плана заключается в том, что, реализовав его, наши правители могли бы выполнять все военные обязательства, не опасаясь падения своей популярности из‑за того, что они решили рисковать жизнью американских юношей. Отпала бы также необходимость спорить о том, следует ли призывать американских женщин на военную службу.

И наконец, последнее: исчезла бы та враждебность, с какой некоторые американцы относятся к различным «людям на лодках», прибывающим в США. Вместо того чтобы стремиться отправить назад беженцев, мы принимали бы их с распростертыми объятиями как новых наемников, готовых сражаться за Америку.

ПУШКИ ВМЕСТО МАСЛА.

Большие споры ведутся ныне в нашей стране относительно пушек и масла. Это не вопрос о том, как много мы должны тратить на пушки, а о том, что сможем купить на свои деньги.

Некоторые желают отдать пальму первенства военно–морскому флоту. Другие делают ставку на систему подземных сооружений для метания летательных снарядов. Есть и те, кто думают, что лучше всего потратиться на новые бомбардировщики. И имеются люди, уверенные в том, что обладание говядиной гораздо важнее наших воздушных сил.

Теперь эти проблемы решены — конгресс занялся вопросом о масле. Сенатский комитет стратегической масляности приступил к слушанию данной темы, и показания рисуют в зловещих красках картину национальной способности опередить Советы. Заместитель секретаря, ссылаясь на данные агентурной разведки маслобоен, сообщил подкомитету на закрытом заседании:

— В настоящий момент наша страна имеет достаточно масла, чтобы намазать каждый ломоть хлеба в мире, подрумяненный на огне. Но мы знаем, что русские усовершенствовали свое намазывание и оно может сделать устаревшими наши запасы масла.

— Речь идет о соленом или несоленом масле? — спросил один из сенаторов.

— Соленое масло, сэр. С тех пор как сорваны переговоры СОЛТ[25], Кремль делает ставку на них в своем масле. Наша разведка сообщает, что русские производят высококачественное, наилучшее масло с привкусом сливочного крема.

— Почему же у нас не делается такое масло?

— Вопрос упирается в деньги. Мы не располагаем фондами, чтобы дать Америке масло, удовлетворяющее ее нужды. Чем больше мы тратим на пушки, тем меньше способны тратить на масло.

— Вы хотите сказать, что наша страна не может иметь одновременно пушки и масло?

— Масло теперь стоит 2,15 доллара за фунт. Многие уже не могут позволить себе такие затраты и прибегают к более дешевой «намазке». Даже в этой погоне за дешевизной масса американцев остаются ни с чем.

— Говоря это, вы подразумеваете, что мы не можем даже позволить себе пушки и маргарин?

— Мы уже достигли, сэр, такой фазы. Каждый раз, когда конгресс санкционирует новый боевой план, кто‑нибудь в Америке заграбастывает жирного цыпленка на свой кусок хлеба.

— Ужасная ситуация, — с раздражением воскликнул сенатор. — Почему же нас не информировали об этом раньше?

— Люди, производящие масло, не раз пытались сообщить вам об этом, но любой конгресс был глух к их предостережениям.

— Что же вы советуете предпринять? — спросил сенатор.

— Сердца всего контингента избирателей жаждут масла. Это очень трудно собирать яйца, держа в руке гранату.

— Похоже, дело выглядит так, что следует снизить цену на масло, чтобы люди могли снова вернуться к американской мечте.

— Гораздо лучше, если вы сможете снизить цену на авианосец.

— А как мы можем это сделать?

— Отобрав жирный бутерброд у военно–промышленного комплекса.

ЧТО ЗА ВОЙНА БЕЗ БОБА ХОУПА[26].

— Мистер Боб Хоуп? Говорит государственный секретарь Александр Хейг.

— Здорово, Ал! Боб у телефона.

— Огорчен, что приходится тебя побеспокоить, Боб, но я был бы рад, если б ты согласился поехать в Сальвадор развлечь наших ребят в рождественские дни.

— А я и не знал, Ал, что в Сальвадоре находятся наши парни.

— Мы теперь как раз работаем над этим. Нами направлено туда около 100 советников, но никто не может знать, как много «джи–ай»[27] окажется там к рождеству. Если будет уверенность в твоем участии в рождественских представлениях, мы не колеблясь пошлем в Сальвадор как можно больше военных, там они нужны. Но что за война без Боба Хоупа?

— Черт возьми, Ал, ты знаешь, какое огромное наслаждение доставили мне выступления перед «джи–ай», но мне говорили, что после Вьетнама американцы больше никогда не полезут в подобные авантюры.

— Боб, но это очень важно! Не могу вдаваться во все детали, но Советы и кубинцы снабжают оружием сальвадорских партизан.

— Советским оружием?

— Нет, Боб. Американским оружием, которое было захвачено во Вьетнаме. Мы придерживаемся твердой линии, иначе вся Центральная Америка станет коммунистической. Президент пока не хочет, чтобы наши советники принимали участие в боевых действиях. Все они направлены туда, чтобы создать уверенность сальвадорской армии в способности умиротворить сельскую местность.

— Фу ты, Ал, но у меня совершенно нет сальвадорских шуточек. Я даже не знаю, где находится Сальвадор.

— Мы предоставим тебе массу смешных материалов на месте. Территория там похожа на Вьетнам, так что вполне сможешь, переработав, использовать свои старые шутки. Мы предоставим тебе самолет и сильную охрану, чтобы благополучно добираться до расположения наших специальных сил.

— Вы что, планируете посылку туда специальных сил?

— Это запланировано на случай непредвиденных обстоятельств. Нам понадобятся американские отряды, чтобы охранять наши воздушные силы.

— Вы, значит, собираетесь послать туда и летчиков?

— Нам иначе нельзя. Надо прервать поставки из Никарагуа. Если те не прекратят снабжение повстанцев, мы, возможно, разбомбим Манагуа.

— Да, дело действительно важное. Как ты думаешь, сколько же «джи–ай» мне придется развлекать?

— Мы пока не располагаем точными цифрами, но, если партизаны добьются успехов, думаю, что можно будет говорить об огромном множестве парней, тоскующих по родине. Мы надеемся послать с тобой туда и Мисс Америку. Все будет как в старые времена!

— А почему ты звонишь мне так рано?[28].

— Национальный совет безопасности встретился вчера на своем заседании с президентом, и он немедленно спросил, будешь ли ты выступать с рождественскими концертами в Сальвадоре. Ронни сказал, что он не пошлет американских ребят сражаться в какой‑то войне до тех пор, пока в ней не примет участие Боб Хоуп. Если ты скажешь, что поедешь, — уверен, он даст нам «зеленый свет»…

— Ну что ж, поскольку дела обстоят так — мне придется сказать «да!».

— Не могу выразить, что значит для меня, Боб, твое участие. Теперь я могу увидеть свет в конце тоннеля!

— Не беспокойся, Ал. Как только все твои военные советники окажутся на месте, мои писаки сядут сочинять подходящие шутки.

СРЕДСТВО УБЕЖДЕНИЯ.

— Мистер Эллис, вас хочет видеть мистер Флик из комитета «Поддержим президента Рейгана — иначе…».

— Пусть войдет.

— Мистер Эллис, меня зовут Флик. Дело в том, что некоторые деятели, работающие в аппарате Белого дома, решили собрать немного денег и помочь Ронни протолкнуть его экономическую программу. Мы подумали, что вы как президент «Дайнэмик аэроспейс» можете подкинуть нам некую сумму.

— Как вы сказали, для чего вы собираете деньги?

— Для того, чтобы создать рекламу его программе в нашей стране. У Ронни возникли трудности в конгрессе из‑за некоторых предложений, поэтому мы подумали, что создать небольшую рекламу — наш моральный долг.

— Сколько вы надеетесь собрать?

— Миллион или два. Мы решили, что у каждого делового человека что‑нибудь да связано с программой Ронни, особенно у тех, кто работает на оборону, и что они не подведут Ронни.

— А президент знает, что вы собираете деньги?

— Конечно нет. Ему нельзя иметь ничего общего с такими делами. Но ничто не может помешать сознательным гражданам или заинтересованным лицам вроде нас с вами пропагандировать то, что он хочет сделать.

— Я с удовольствием дам вам 10 тысяч.

— Мы рассчитывали на 100 тысяч. Конечно, вам лучше известны возможности вашей компании. Я не знал, что дела у вас идут так плохо.

— Дела у нас идут вовсе не плохо. Между прочим, мы надеемся получить контракт на 500 миллионов долларов на поставки наших новых ракет «воздух — воздух».

— Мы об этом знаем. По–моему, концерн «Чешир роботе» претендует на этот нее контракт. Они дали нам 100 тысяч долларов и не задавали никаких вопросов.

— У меня тоже нет никаких вопросов. Меня просто интересует, как вам удалось скрыть все это от президента?

— Нелегко это было. Мы ведь все время встречаемся с ним. Нам надо соблюдать максимальную осторожность, чтобы ничего не вышло на поверхность. Если бы он услышал, что мы выпрашиваем деньги у деловых людей, ведущих бизнес с правительством, он был бы вне себя. Но раз уж мы посадили Ронни в Белый дом — наш долг обеспечить ему максимальную поддержку.

— Мистер Флик, я немедленно выпишу вам чек.

— Не спешите. Дело терпит. Я собираюсь пойти в «Кунг боут». Они рассчитывают заключить с военно–морскими силами крупный контракт на строительство подводной лодки.

— Уверен, что они пойдут вам навстречу.

— Не стоит так ставить вопрос, мистер Эллис. Дело здесь чисто добровольное. Если кто‑то хочет дать нам деньги — отлично. Если нет — мы всегда найдем, где построить наши подводные лодки.

— Мистер Флик, вы не обидитесь, если я дам вам чек на 150 тысяч долларов, а не на 100 тысяч?

— Нет, наверное. Но я хочу, чтобы вы хорошенько поняли: сколько бы вы ни пожертвовали, это никак не повлияет на то, получите ли вы контракт в 500 миллионов долларов на ваши первоклассные ракеты.

— Понимаю! Этот чек — только свидетельство моей веры в правительство Рейгана.

— Вы настоящий патриот, мистер Эллис. Если бы у нас была еще сотня таких, как вы!

— А разве их нет?

— Они есть, но мы не всех еще взяли в оборот.

— Возьмите чек, мистер Флик. У меня к вам только одна просьба. Пожалуйста, не говорите президенту, что я делаю такое щедрое пожертвование в его поддержку; я хочу, чтобы наши ракеты оценивали по их собственным достоинствам.

— Заверяю вас, я не скажу ни слова. А у меня к вам такая просьба: президент никогда не должен узнать, чем мы занимаемся. Он считает себя большим специалистом убеждать людей и никогда не поймет, почему нам пришлось в срочном порядке мобилизовать средства, чтобы протолкнуть его программу.

СКАЖИ, КТО ТВОЙ ДРУГ... Пер. Данилова С. Н.

В одной тоталитарной стране «свободного мира» в камере сидели поэт и журналист, выступавшие против режима. Туда же втолкнули жестоко избитого лидера оппозиции.

— Какие новости в мире? == спросил у него журналист.

— Соединенные Штаты изменили ориентацию своей внешней политики, — отвечал глава оппозиции. — Отныне они не будут делать упор на права человека.

Вот это да! — воскликнул поэт. — А на чем же будет теперь сфокусирована американская внешняя политика?

— Сейчас первоочередная забота Америки не права человека, а международный терроризм, — отвечал политик.

— Я всегда подозревал, что Соединенные Штаты недолго будут ратовать за права человека, — сказал поэт, — В Претории этот лозунг никогда не имел успеха.

Лидер оппозиции согласился.

— Меня арестовали через два часа после того, как государственный департамент США провозгласил новую линию, — сказал он. — Генерал Сесар не посмел бы бросить меня за решетку, если бы США по–прежнему стояли на страже прав человека.

— То, что Соединенные Штаты решили впредь не концентрировать внимание на защите прав человека, — отметил журналист, — меня в общем‑то не удивляет. Одного не пойму: почему в Вашингтоне объявили войну международному терроризму? Что они собираются—разбомбить Рим, если «красные бригады» похитят еще какого‑нибудь судью?

— В Вашингтоне не уточнили, — ответил опальный парламентарий. — Однако мне кажется, что это имеет какое‑то отношение к событиям в Иране, где год держали американских заложников. Вероятно, там полагают, что, если Соединенные Штаты будут выступать за права человека, это может быть расценено как проявление слабости. В то время как ужесточение политики продемонстрирует, что нынешняя администрация не позволит с собой шутить.

— Мне это кажется убедительным, — вновь заговорил поэт. — Кроме того, пока генерал Сесар верен Вашингтону, там никого не касается, бросает генерал кого‑нибудь в тюрьму или нет.

— Что об этом толковать, — перебил его лидер оппозиции. — Лучше подумаем о себе. Вы же знаете, Сесар не церемонится с противниками.

— У меня возникла мысль, — сказал поэт. — Поскольку новая американская администрация пальцем о палец не ударит, чтобы вызволить политических заключенных, почему бы нам не объявить, что нас держат здесь как заложников.

— Неплохая мысль, — откликнулся политический деятель. — Американцы сейчас очень болезненно реагируют на любое упоминание о заложниках.

— Но ведь мы не американские заложники, — возразил журналист. — Мы заложники в своей собственной стране!

— А скажем, что мы американцы! Тогда сюда слетятся репортеры прессы, радио и телевидения, и генералу Сесару придется пустить их в тюрьму, чтобы доказать, что мы не американцы. Но как только американская общественность узнает, как обходится с нами Сесар, государственному департаменту волей–неволей придется поднять вопрос о нарушении прав человека.

— Ну что ж, попытаемся, — решил журналист. — Я тайно переправлю на волю письмо, в котором напишу, что генерал Сесар держит в подземельях 500 американских заложников. Воображаю, как прореагирует госдепартамент, когда обнаружит, что этот трюк задуман, чтобы заставить США действительно заняться защитой прав человека.

— Ну и пусть! — отрезал поэт. — У чиновников всего–навсего подскочит кровяное давление, а у нас жизнь висит на волоске.

МЫ ВЛЕЗАЕМ В ВОЙНУ.

— Что ты там делаешь, отец?

— Вытаскиваю свои старые бутсы морского пехотинца.

— Для чего?

— Соединенные Штаты могут влезть в драку в Сальвадоре.

— Сальвадор. Что это такое?

— Это страна в Центральной Америке, и Советы вместе с кубинцами снабжают оружием тамошних партизан, чтобы они смогли свергнуть военную хунту.

— Ты хочешь сказать, папаша, что Соединенные Штаты серьезно подумывают о том, чтобы втянуть нас в войну из‑за Сальвадора?

— Тут дело не в Сальвадоре, мать. Администрация Рейгана выискивает повод показать Советам, что мы считаем происходящее в Сальвадоре вполне ко времени и к месту и что оно касается нас непосредственно.

— Но ведь то же самое говорилось и относительно Вьетнама, отец.

— Тут есть разница, мать. Это наше полушарие, наша сфера. Мы не можем допустить, чтобы комми подвозили оружие и снаряжение повстанцам, которым не нравится их правительство.

— Партизаны Сальвадора сами разберутся с хунтой.

— Никто, мать, полностью в этом не уверен. Думаю, надо что‑то сделать для нуждающихся там в земельной реформе. Против нее могущественные семьи в Сальвадоре, военщина убивает крестьян, а правительство пытается найти половинчатое решение.

— И мы влезаем в войну ради этого решения?

— Нам не к чему влезать в войну, но я вытаскиваю свои бутсы как раз вовремя, потому что государственный секретарь Хейг придерживается твердой позиции против любого, кто принимает оружие от комми.

— Знаешь, отец, я не против того, чтобы приостановить комми, но хотелось бы более серьезного повода, чем Сальвадор.

— У Хейга нет выбора. Они обнаружили трофейные вражеские документы на телах убитых повстанцев.

— Об этих «трофейных вражеских документах» мы уже слышали в дни нашего вторжения во «Вьетнам. Как же, по–твоему, Хейг надеется остановить снабжение партизан оружием?

— Судя по телевизионной передаче, он собирается блокировать Кубу.

— Это серьезная вещь, отец.

— Вот потому‑то я и готовлю свои старые бутсы. Если начнутся серьезные дела — молодых ребят будет недоставать па службе и возникнет нужда в нас — бывалых, которые энергично включатся в драку.

— Мне помнится, Рейган обещал не вовлекать нас в войны.

— Это не настоящая война, мать, а лишь испытание наших возможностей. Никто не станет нам доверять, если мы не будем держать раскрытыми наши карты.

— Дело все более и более попахивает Вьетнамом, отец!

— Зря ты так говоришь, старуха. Сальвадор страна маленькая, джунглей там достаточно, и если мы завоюем там сердца и умы людей, то сможем чертовски припугнуть Никарагуа.

— При чем тут Никарагуа?

— Именно оттуда, говорят, партизаны получают оружие. Поверь мне, мать, если дело так пойдет, мы по шею погрузимся в старую позорную грязь.

— Когда же, ты думаешь, они призовут тебя, отец?

— Как только молодые парни начнут утекать из нашей страны в Канаду.