Тайна Железного Самсона.

Лондон. Пестрая толпа завсегдатаев цирка, собравшихся посмотреть выступление советских артистов. Разноязыкий гомон в фойе. И вдруг на чистом русском языке: «Владимир Григорьевич, можно вас?» Как будто и не в Лондоне вовсе, а в Москве, на Цветном бульваре мимоходом окликнул старый знакомый.

Дуров обернулся. Перед ним стоял небольшого роста пожилой человек. Респектабельная лысина. Аккуратный пиджачок. Клерк, вышедший на покой, — таких в Лондоне тысячи. Вот только плечи, пожалуй, широковаты для клерка. Да и в улыбке проскальзывает что-то профессиональное, актерское.

Тем временем незнакомец заговорил. Голос его звучал глухо, взволнованно и удивительно контрастировал с будто приклеенной безликой улыбкой.

— Я русский, не удивляйтесь. Старый русский цирковой актер. Работал с вашим дедом. Потом перешел в силовой жанр. Когда вы приехали в Лондон, я долго колебался — подойти к вам или нет. Уж больно много между нами теперь границ. Но ведь душа моя — в России, на Родине… А тут еще мне на глаза попалась газетная заметка: «Старый „русский лев“ Георг Гакеншмидт в Нью-Йорке напутствует молодых русских силачей». Это было, когда советские штангисты приезжали в Америку. А ведь Гакеншмидта называли Львом тогда же, когда меня называли Самсоном. Нам обоим не повезло: последние годы жизни и — далеко от родины. Но ведь если Георг смог поговорить с нашими ребятами, почему же мне нельзя?

Самсон заметно волновался. Речь его становилась все более сбивчивой.

— Я не отниму у вас много времени. Я знаю — у вас очень напряженная программа. Но уж не откажите старику — я так хочу услышать от вас рассказ о сегодняшнем нашем цирке. Пожалуйста, очень прошу вас…

Вернувшись в Москву, народный артист СССР Владимир Дуров так рассказывал об этой встрече на страницах журнала «Советский цирк»:

— …В Лондоне среди наших новых знакомых оказался артист Самсонов — русский человек, которого превратности первой мировой войны оторвали от родины. Этот очень известный артист восхищенно, с гордостью говорил об успехах советского цирка в Англии, жадно расспрашивал нас о положении артистов в СССР, о системе подготовки кадров в нашем цирке. Узнав о существовании в Ленинграде музея циркового искусства, Самсонов попросил передать туда его красочные афиши… «Вы не можете себе представить, — говорил он нам, — каким непререкаемым авторитетом пользуется советский цирк в Англии. Англичане любят артистов из СССР, всегда тепло отзываются об их выступлениях».

С тех пор имя Александра Ивановича Засса (Самсонова), замечательного русского артиста-силача стало все чаще и чаще появляться на страницах наших газет и журналов. Его поразительные выступления, эти подвиги силы, за которые он и получил прозвище Железный Самсон, не перестают восхищать не только историков цирка, но и всех любителей силовых упражнений. А их в нашей стране немало.

Но статьи об Александре Ивановиче носили односторонний характер. В них основной упор делался на сенсационность номеров Самсона: человек поднимает за колесо тяжело груженный автомобиль; ловит руками 90-килограммовое ядро, вылетевшее из пушки; продев одну ногу в петлю, висящую под куполом цирка, удерживает в зубах платформу с пианино и играющим музыкантом. И так далее…

Значительно меньше внимания уделялось спортивной стороне его номеров. А ведь в начале нашего века силовой цирк и тяжелая атлетика практически не разделялись. В то время соревнований по поднятию тяжестей, подобных нынешним, не существовало. Единственным местом, где выступали силачи, был цирк. Блестящие успехи русских борцов и атлетов-гиревиков на цирковых аренах вошли в золотой фонд истории спорта. Поэтому мы и решили собрать по крупицам сведения об одном из сильнейших людей XX века, приподнять завесу тайны, которой были окутаны тренировки Железного Самсона.

Интересным казалось проследить, как крепла не только сила, но и воля этого удивительного человека, как в тяжелейшей жизненной школе вырабатывался его характер — ведь многие номера Самсона требовали незаурядного мужества!

Книга эта не претендует на биографическую строгость. Однако основывается она на документах и воспоминаниях людей, знавших Александра Ивановича Засса.

ДЕТСТВО.

Серым осенним утром на безымянном хуторе, недалеко от Вильно, в доме Ивана Петровича Засса родился сын. Новорожденного назвали Александром, в глубине души надеясь, что ждет его славное будущее, достойное великих тезок.

Гордое имя — это почти все, что могла дать большая семья новому ее члену.

Шура был пятым ребенком. Мать со смешанным чувством гордости и горечи смотрела на кривящийся в гримасе крика ротик малыша: еще новый рот, а чем кормить? Большая семья — единственное богатство бедняка. И хоть ты разбейся — достатка не прибавится. Да откуда взяться-то? Земля бедная, дом чуть не по крышу в болоте, а за окном опять дождь. Пропадет урожай, жди года голодного.

Может, и не пережила бы семья ту зиму, да посоветовал свояк поехать за Волгу, в имение княгини Юсуповой. Много не обещал, но сытный стол посулил. Зато уж и работа, конечно, до седьмого пота…

Недолго собирались, скарб небогат. За гроши продали соседям то, что можно было продать. Сели в поезд и увидели, что земля-то большая, можно сказать, бескрайняя — поля, поля, леса да перелески, города великие и малые. Не торопясь катился паровоз через всю Россию.

Подъехали к Саранску. Дальше — на лошадях, по степи, под знойным, безжалостным, несмотря на осеннюю пору, солнцем. Жутковато показалось после привычного лесного, болотного края — степь без предела, солнце да ветер.

Вот, наконец, и господский дом. Управляющий строг: имение громадное, два десятка деревень. Из конца в конец — больше тридцати верст. И везде нужен глаз, чтобы не оскудевала хозяйская казна. Дети старшие — тоже на работу: кто в поле, а кто помогать пастухам. Выходить завтра. Все.

И случилось так, что скоро, очень скоро начал маленький Шура самостоятельную жизнь. Отца почти не видел — он со старшими ребятами в поле от зари до зари. А мать с младшей сестрой то на кухне, то обед несут косарям, то в доме уборка, то еще что.

Одиноко крошечному человеку — в пустом доме ни души. Вот разве что щенок, маленький, пузатый, на толстых лапах. На том они и подружились, стали друг для друга товарищами в одиноких играх. А когда оба выросли, оказалось, что понимают они друг друга с полуслова, с полувзгляда. Пес, повинуясь мальчику, охотно проделывал всяческие уморительные трюки: ходил на задних и передних лапах, кувыркался и даже «подпевал» своему хозяину заунывным собачьим баритоном. Смотрели на эти бесплатные представления батраки, возвращающиеся с поля, и награждали маленьких артистов веселым смехом. С ними вместе смеялся и мальчик. И даже пес, носивший теперь роскошную кличку Хан, казалось, хохочет своими черными добрыми глазами.

А когда пришла пора маленькому Шуре выходить на работу, он своего любимца Хана не бросил. Правда, и работа к этому располагала. Взял управляющий мальчика к себе посыльным. То туда сбегай, то туда сходи — то в кузню, то на скотный двор, то в соседнюю деревеньку. Выучился Шура ездить верхом. Так они и служили втроем — Шура, Хан и старый мерин Форсун, которого управляющий приказал давать Шуре для дальних оказий.

Это трио было предметом постоянных беззлобных насмешек всех рабочих в имении. Да и было от чего развеселиться — тощий, тяжело перекидывающий ноги мерин, на нем лихо подбоченившийся коренастый, дочерна загорелый малыш, а рядом — рыжий, кудлатый пес.

Тогда-то и услышал впервые будущий знаменитый артист слово «цирк». Произнес его конюх дядя Гриша. Личностью Григорий был примечательной. Служил он когда-то в кавалерии, говорят, воевал даже «с туркой». Оттуда принес Георгиевский крест да пустой рукав. И еще принес безудержную любовь к лошадям. На всю жизнь запомнил маленький Александр, как «беседовал» дядя Гриша со своими подопечными и как понимали его эти большие добродушные животные.

Была у нового конюха еще одна страсть — любил он порассказать про свое былое житье, про походы и страны, про войны и про родную деревню, что стоит на севере, откуда Гриша ушел давным-давно.

— А хлеб у нас пекут из ячменя — во вышиной! — рассказывал он, держа ладонь довольно высоко над землей. — Ей-богу, не вру! И ведь ячменный хлеб — он вкусный, пашеничного вкусней. Да и не растет у нас, на севере, пашеница. А хлеб вкусный… Только когда свежий. Зачерствеет — никуда, — дядя Гриша негодующе мотал головой и топорщил седые, прокуренные усы.

В одну из таких бесед и услышал мальчик удивительную историю про большой дом с круглой крышей, про разукрашенных дорогой сбруей лошадей, про смешных клоунов и могучих силачей. Когда он повторил дома рассказ старого солдата, отец усмехнулся: «Ну, что же, осенью поедем в город, увидишь цирк».

Осени ждать пришлось долго. Но настал вожделенный день — отец собрался в город, на ярмарку.

…Базар шумел пестрой, неумолчной толпой. Полевые работы были закончены, и настали дни торгов и гулянок. После тяжкой страды особенно много охотников было повеселиться, так что цирк, разместившийся в большом балагане на краю рыночной площади, оказался тут как нельзя кстати.

Пока отец торговал у барышников лошадь, Шура, забыв о всех других ярмарочных соблазнах, с немым восторгом наблюдал волшебную жизнь балагана.

Готовилось представление. Со стороны, противоположной главному входу, прямо на куче лошадиного помета тренировались акробаты. Тут же клоун старательно мазал свое лицо разноцветными красками. А богатырского сложения человек перебрасывал зубами стул через голову.

Но вот на небольшой помост перед входом выбежал рыжий детина в красной рубахе и громко заорал:

Эй, сынок! Давай первый звонок! Представление начинается! Сюда! Сюда! Все приглашаются! Стой, прохожий! Остановись! На наше чудо подивись. Барышни-вертушки, Бабы-болтушки, Старушки-стряпушки, Солдаты служивые И деды ворчливые, Горбатые, плешивые, Косопузые и вшивые, С задних рядов протолкайтесь, К кассе направляйтесь. За гривенник билет купите И в балаган входите.

Увидев в толпе отца, Шура протиснулся к нему, и они вместе стали прокладывать себе дорогу к кассе. А закликала не унимался:

Сынок! Давай третий звонок! Давай, давай! Налетай! Билеты хватай! Чудеса узрите — В Америку не захотите. Человек без костей, Гармонист Фаддей, Жонглер с факелами, На лбу самовар с углями, Огонь будем глотать, Шпаги жрать, Цыпленок лошадь пожрет, Из глаз змея поползет, Эй, люди — не дурачки! Тащите к нам пятачки! Пошли начинать — музыку прошу играть.

И началось волшебство. Лошади танцевали. Люди парили в воздухе. Жонглер балансировал на носу зажженной лампой. Все это под музыку, крики, смех. И вдруг тишина.

— На арене — сильнейший человек в мире, Ваня Пуд, — бойко выкрикнул закликала. Все дружно захлопали в ладоши.

Вышел толстый и, видимо, очень сильный человек, раскланялся по-медвежьи. Несколько раз поднял огромную бочку, наполненную водой. Потом согнул толстенный железный прут. Предложил любому из публики повторить номер, обещал 10 рублей тому, кто сумеет. Желающих нашлось множество, удачников — ни одного.

Дальше Ваня Пуд ломал подкову. Подкидывал зубами табурет. А в конце выступления взвалил себе на плечи огромный корабельный якорь и пошел с ним к выходу под громкие аплодисменты.

Конец. Народ не спеша выходил из балагана. А в это время закликала перед входом вновь заманивал «почтеннейшую публику» посмотреть на чудеса.

— Да, нелегкий у них хлеб, — сказал отец Шуре, кивнув в сторону цирка: — Каждый рублик потом выходит.

Мальчик слушал и не понимал. У кого нелегкий хлеб? У этих вот раззолоченных акробатов, легко порхающих под куполом? У красавицы наездницы, которая только что со счастливой улыбкой гарцевала на разукрашенной лошадке? Или у Ивана Пуда тяжелая жизнь? Да не может того быть — вон он как легко подкову сломал! Очевидно, отец ошибается. Вот у батраков в имении действительно хлеб нелегкий.

Так думал Шура, трясясь вместе с отцом в телеге по пути домой. Тогда-то он и решил непременно стать одним из этих счастливцев-циркачей.

Сказано — сделано. Для начала был использован тяжелый табурет, стоящий у матери на кухне: вцепившись в его край зубами, Шура попытался повторить номер циркового атлета. Однако табурет не хотел не только взлетать в воздух, но даже хотя бы чуть-чуть оторваться от пола. Во рту остался неприятный привкус старой просаленной кухонной доски.

Шура никак не хотел смириться с неудачей и принялся за бочки. Облюбовав в подвале большую деревянную бадью, он мужественно обхватил ее тонкими ручонками и попробовал сдвинуть с места. Бадья стояла как вкопанная. Но мальчик был упрям. Снова и снова пытался он сдвинуть теперь уже ненавистную деревянную махину. День за днем в подвале шел упорный поединок между ребенком и неподъемной бадьей.

Но хотя бадья стояла по-прежнему недвижимо, Шурка вдруг стал замечать в себе странные вещи. Тяжелое раньше седло, которое он с трудом мог протащить через конюшню, седлая Форсуна, вдруг стало легче. Как будто полегчали и мешки с зерном…

Много лет спустя известный цирковой атлет Александр Засс оценит по достоинству свои детские опыты и создаст целую систему тренировок. Основные принципы этой системы получат признание во всем мире, воплотившись в так называемые изометрические упражнения. Характерная их черта — напряжение мышц без сокращения, без движения в суставах.

Вдумайтесь, читатель, в эти слова: «без движения в суставах». Издавна люди привыкли связывать спорт с движением: стремительные рывки и тяжкие жимы гиревиков казались наиболее полным воплощением физической силы человека. Естественным представлялось, что тренировка приближена к реальным условиям соревнований. И вот на тренировках стальной снаряд десятки раз идет вверх-вниз, вверх-вниз. Поклонники силы в надежде на скорейшее развитие мускулатуры снова и снова поднимают колоссальные тяжести. Сила и движение кажутся неразделимыми. И вдруг — сила без движения.

…Попробуйте взять обыкновенную гирю подхватом, поддерживая ее ладонью снизу. Поднимите этот тренировочный снаряд к плечу. И вы увидите, как укорачиваются, утолщаются мышцы, сгибающие руку в локте. Такой режим работы известен в спортивной литературе под названием динамического.

Если ту же гирю удерживать, согнув руку в локте, но не поднимая снаряд к плечу, напряженные мышцы сокращаться не будут. Это и есть статический, или изометрический, режим.

Александр Засс одним из первых обнаружил, что изометрические упражнения дают значительный эффект при силовых тренировках. Между тем сокращение мышц под нагрузкой считалось традиционнейшим способом развития мускулатуры. Железный Самсон был убежден, что ворочать во время тренировок с места на место пуды железа вовсе недостаточно. Если человек, напрягая сухожилия и мышцы, будет стараться согнуть стальной прут (хотя ему это может и не удастся), внешне безуспешные такие попытки окажутся очень полезными для развития силы.

Забегая вперед, отметим: время полностью подтвердило точку зрения Александра Засса.

В 1961 году в зарубежной печати появились сенсационные заметки о влиянии неподвижных упражнений на спортсменов. Так, один американский штангист без особых успехов занимался тяжелой атлетикой почти полтора десятилетия. В возрасте 35 лет (отнюдь не самый цветущий возраст для спортсмена) он начал упражняться по изометрической системе и вскоре прибавил к своему результату в троеборье 30 килограммов.

Такие примеры не единичны. Статическая нагрузка стала одним из непременных элементов тренировок не только штангистов, но и легкоатлетов, гребцов, пловцов. Достоинства этой системы, которые и обеспечили ей всемирное признание, очевидны. Обычно, развивая силовые качества, спортсмены поднимают тонны стали и тратят на тренировки массу времени, а прибегнув к статическим упражнениям, они экономят и время и энергию — ведь разовое напряжение мышц при использовании изометрической системы продолжается не более 10 секунд. Если учесть, что оборудование в этом случае чрезвычайно упрощается (а зачастую снаряды и вовсе не нужны), то достоинства изометрии станут особенно явны.

Но это все в будущем. Пока же Шура безуспешно пытался сдвинуть с места деревянную бадью. За этим занятием и застал его однажды местный бухгалтер, личность весьма интересная и своеобразная.

МИР СИЛЫ.

Звали его Клим Иванович. Старший сын в богатой крестьянской семье, человек обеспеченный и независимый, он тем не менее жестоко страдал от хрупкости сложения. Младшие братья его — богатыри как на подбор, спорые в любой работе: и в поле, и в плотницком деле, и в кузнечном мастерстве. А вот Клим фигурой не вышел. Бледный, худой, с нездоровым цветом лица, он не только что поднять большой молот в кузне, мешка с зерном сдвинуть не мог. Старик Иван Фадеич, глядя на своего старшого, только вздыхал — не работник, нет, не работник.

И пошел Клим Иванович учиться на бухгалтера. Выучился. Жил неплохо, но обиду на судьбу затаил и решил перехитрить ее. Выписал всяких спортивных книжек и журналов, накупил гирь и станков для развития силы и потихоньку тренировался в своей комнатушке. Частенько падал он в изнеможении на пол, случалось, хлынет кровь носом, не остановить. Но Клим занятий не бросал, хотя пользы от них особой не ощущал.

Вот этот человек, горько переживающий свою немощь, и обнаружил Шуру в подвале. На смену первому удивлению пришло взаиморасположение. Странная была это пара — худой, болезненный тридцатилетний мужчина и маленький двенадцатилетний крепыш. По вечерам они теперь почти не расставались. Среди хаоса спортивной литературы, кучей сваленной в комнате бухгалтера, Шура нашел множество журналов и всяческих наставлений «по развитию силы и совершенствованию фигуры». Клим Иванович со смешанным чувством разочарования, зависти и доброго участия помогал своему новому приятелю разобраться в премудростях цирковой и спортивной терминологии, разучивал вместе с мальчиком атлетические упражнения, рассказывал истории о силачах, гимнастах, борцах, которые ему приходилось читать и слышать. Перед Шурой открылся целый мир, населенный сказочными силачами.

Нужно сказать, что увлечение Клима Ивановича не было чем-то исключительным в тогдашней России. Борьба, поднятие тяжестей, акробатика в то время пользовались популярностью необычайной. Боролись всюду: в роскошном петербургском цирке «Модерн» и пуританском саду общества «Попечительства о народной трезвости», в городских театрах Одессы и Ставрополя, в парках Пензы и Оренбурга. Не только мужчины, но и женщины отдавали дань всеобщему увлечению. Сильная половина рода человеческого относилась к участию женщин в соревнованиях борцов весьма скептически. Так, журналы печатали такого рода информационные заметки: «Архангельск. На смену мужскому чемпионату прибыли борчихи: Эттингер, Сокольская, Морозова, Поддубная и др. Дела — не таё…», «Кишинев. Скоро приезжает дамский чемпионат в составе 12 борчих. Не так это нам интересно, потому что мы ждали борцов, а не… борчих». Несмотря на столь скептическое отношение к дамской борьбе, она тем не менее продолжала существовать. Трудно сказать, велика ли была польза от такого рода «спортивных» мероприятий. Однако сам факт существования женских «чемпионатов» убедительно свидетельствует, сколь распространен был силовой спорт в России в начале XX века.

В те годы были тесно связаны цирк и спорт, популярные зрелища и серьезная тренировочная работа. Можно с уверенностью сказать, что именно цирк был первым пропагандистом спорта сильных. Конечно же, сотни не слишком разборчивых антрепренеров наживались на организации чемпионатов борцов и гиревиков. Конечно же, зрелища эти были астрономически далеки от подлинной физической культуры. Но одно важное дело они делали с успехом — пропагандировали силу и красоту человеческого тела.

Культ силы победоносно шествовал по стране. И на то были свои причины. Россия, страна крестьянская, выходила на путь капиталистического развития с огромным бюрократическим аппаратом, с чудовищно расплодившимися конторами, банками и другими непроизводящими учреждениями, Множество людей были оторваны от привычного сельского быта, от повседневной работы, требующей физических усилий. Между тем по складу своему, по настроениям и склонностям они по-прежнему тяготели к труду, в котором сила имела первостепенное, если не решающее значение. И как реакция на новые, противоестественные для больших масс населения условия жизни вспыхнуло увлечение силовыми упражнениями.

Увлечение это подогревалось и иными причинами. Если интеллигенция видела в нем возврат к «золотому веку» античности, к культу красивого тела, то беднейшие слои населения рассматривали спорт с точки зрения практической. По деревням ходили легенды о крестьянских парнях, ставших мировыми чемпионами, вернувшихся в родные села с большими деньгами, на которые можно и корову купить, и хозяйство поправить. Наивные эти истории гнали деревенских юношей на цирковые подмостки, где они становились легкой добычей дельцов. Мало кто из богатырей вернулся в родной дом — опутанные контрактами они до последних дней, до «выхода в тираж» добывали деньги для своих хозяев. И все-таки новые и новые русские Геркулесы шли на цирковые арены: надежда выгодно продать единственное свое достояние, единственное, что выделяло их среди других — физическую силу, была слишком привлекательна.

Всего этого, конечно, не знал Шура, листающий книжки и журналы в комнате Клима Ивановича. Перед его глазами мелькали медали и жетоны, победные призы и кубки силачей. Любимым его героем стал Евгений Сандов. Этот атлет в те годы, как, впрочем, и много лет спустя, волновал воображение тысяч людей. Изустные и опубликованные рассказы о его удивительно красивой силе составили целую литературу об основах атлетизма. И до сих пор, так же, как больше полувека назад, о Сандове спорят, на него нападают, им восхищаются так, будто речь идет о нашем современнике, будто и не было в октябре 1925 года роковой автомобильной катастрофы, погубившей замечательного спортсмена.

Мальчик в далекой заволжской деревеньке боготворил Сандова. Его книга «Строительство тела» стала для Шуры тем, чем для верующего Библия. Затаив дыхание, он следил за спортивной биографией своего любимого героя.

Болезненный студент-медик был страстно увлечен анатомией Он решает стать профессиональным борцом, хочет применить свои знания не столько для лечения, сколько для совершенствования человеческого тела. «Вы можете быть лучше, сильнее и красивее», — говорил Сандов людям И доказал это всей своей жизнью.

Одна за другой сенсационные победы на ковре. Сенсационные, потому что публика в то время привыкла к атлетам гигантского веса — по 150 и более килограммов.

Сандов был иным Средний рост, вес, немного превышающий 80 килограммов, казалось, не оставляли ему никаких шансов на успех в поединках с циклопами, чьи тела напоминали неуклюжие, но непробиваемые несгораемые шкафы За Сандовым признавали изящество поз, красоту тела. И только…

Но этот атлет умел не только позировать. Он побил мировой рекорд в жиме одной рукой Стоя на носовом платке с полуторапудовыми гантелями в руках, делал сальто назад и точно вставал ногами на носовой платок. Сандов рисковал даже бороться со львом. Необыкновенное сочетание ловкости, силы и красоты тела при весьма скромном весе сделали его любимцем цирка.

Казалось, непреодолимая пропасть лежит между мировым чемпионом и мальчонкой из глухой деревушки, затерянной в бескрайних просторах России. Шура думал иначе. Он решил не только учиться у Сандова, но и достичь такого же совершенства тела. (Забегая вперед, отметим двадцать лет спустя журнал «Здоровье и сила» напечатал их портреты рядом на специальном цветном развороте.).

И разгорелся невидимый поединок.

Шура теперь начинал свой ранний день с гимнастики и пробежки. Каждую свободную минуту он проводил на заднем дворе господского дома, где соорудил своеобразный манеж с трапецией, самодельными каменными гирями, подкидной доской и другими снарядами. Мальчик чувствовал, как крепнет, наливается силой его тело.

А Сандов… Сандов поехал в Америку. Как-то там его обследовал врач. Атлет попросил служителя Эскулапа встать одной ногой ему на ладонь. Затем поднял доктора на вытянутой руке и поставил его на стол.

Шура, прочитав эту историю, духом не пал. Кроме книги Сандова, он успел уже познакомиться с работами русских атлетов Анохина, Дмитриева-Моро и других. Упрямый подросток совершенствует свой манеж: сооружает два турника для перелетов с одной перекладины на другую, мастерит из камней и палок все более тяжелые штанги. И как награда за упорный труд приходят первые успехи — Шуре удалось «прокрутить солнце» на перекладине, подтянуться на одной руке, поймать камень, брошенный с подкидной доски.

Последним трюком он особенно гордился. Выглядело это так. Поперек большого бревна укладывали доску. На одном ее конце — полупудовый булыжник, на другой, свободный, прыгал Клим Иванович. Камень взлетал ввысь, и маленький Засс ловил его на лету.

Смотрел на эти упражнения старый конюх Григорий (единственный человек, разделявший привязанность двух друзей к цирковым номерам) и неодобрительно качал головой. «Разобьете вы себе лбы, честно говорю — покалечитесь», — увещевал он самодеятельных циркачей. Не раз и вправду камень срывался, не раз пролетал на миллиметр от головы Шуры. А однажды накликал беду старый солдат — не удержал Шура каменный снаряд, упал с поломанной ключицей. Месяц ходил с рукой на перевязи. Потом начал все сначала. И не зря — через много лет на цирковых аренах мира Александр Засс будет удивлять публику двумя «смертельными» номерами. Сначала он поймает 90-килограммовое ядро, выпущенное специальной пушкой, затем еще более усложнит номер, назвав его «человек-снаряд»: партнерша атлета будет вылетать из жерла огромного орудия и, пролетев через весь манеж, окажется в «железных» руках Самсона.

Но это все еще будет, будет… А пока мальчишка заочно состязается с мировым чемпионом. Силы не равны — у чемпиона специальные снаряды, тренеры, врачи, опыт, знания. У Шуры Засса неуклюжие самодельные штанги, кривые турники да болезненный Клим Иванович — и тренер, и напарник. Но мальчишка упрям, очень упрям.

Вскоре дошла до будущего Самсона новая весть о его кумире. Сандов организовал в Лондоне первый конкурс атлетического сложения. Парад богатырей принимали известнейшие в Англии люди, и среди них популярный писатель Артур Коннан-Дойль. Конкурс прошел с большим успехом.

Конкурс так конкурс. И Шура решился на предприятие рискованнейшее — добраться до Саранска, а там вызвать на соревнование, уж если не Сандова, то по крайней мере местного силача Ваню Пуда. Ведь Ваня сам предлагал любому желающему согнуть железный прут, даже 10 рублей обещал удачнику. Никто этого сделать не смог. А он сможет: он, Александр Засс, не уступит Ивану Пуду. И ему будет аплодировать публика, как Сандову в далеком туманном Лондоне.

Никого не посвятив в свои планы, Шура стал готовиться к выступлению. Железного прута не нашлось, пришлось заменить его толстыми ветвями тополя, который рос у дороги недалеко от усадьбы. По-прежнему проводя много времени с Климом Ивановичем в тренировках маленький соперник Сандова по вечерам потихоньку убегал к одинокому дереву. По-обезьяньи забравшись к самой его вершине, Шура старался руками покруче согнуть толстые ветви степного великана. Такие упражнения требовали не только силы, но и ловкости, смелости, умения удерживать равновесие. Все это пригодилось Самсону позже. А пока — упрямая зеленая крона, мозоли на детских ладошках, ссадины на коленях…

Наконец Шура решил, что он готов к выступлению. Почему к нему пришла твердая уверенность в своих богатырских возможностях именно в то время, Самсон никогда объяснить не мог. Видимо, психологический сдвиг стал необратимым — отдав столько сил тренировке, мальчик не мог даже подумать о возможной неудаче. Да и в самом деле — разве не подчинился ему тяжелый летающий булыжник, разве не научился он «крутить солнце» на самодельном турнике, разве, наконец, не покорил он ветви степного дерева? Все это говорило о его силе, силе Александра Засса, готового вступить в единоборство с Ваней Пудом. А там и с Сандовым и со всеми силачами мира.

Раздумывая о вещах столь приятных, наш герой отправился в цирк. Вышел пораньше: 15 верст — путь неблизкий. Никому в имении он не сказал ни слова — ни родным, ни Климу Ивановичу, ни дяде Грише. Слава о победе Александра Засса должна была опередить его возвращение. Мальчик готовил большой сюрприз.

Он успел к дневному представлению. Купив самый дешевый билет на галерку, Шура с замиранием сердца следил за акробатами, за наездницей-девочкой, за уморительным клоуном.

А когда на арену вышел иллюзионист, к восхищению стало примешиваться чувство страха: вдруг этот человек, со странным, неулыбающимся лицом, накроет его, Шуру Засса, своим звездным плащом и превратит в кролика? Ведь он только что проделывал такие фокусы со своими ассистентами…

Но ничего страшного не произошло. Иллюзиониста сменили дрессированные собачки, а затем на манеже появился Иван Пуд.

Шура впился в него глазами. Огромный, неуклюжий человек совершенно преображался, выполняя силовые упражнения. Когда он подбрасывал вверх наполненную водой бочку, пробивал кулаком толстенную доску, рвал стальные цепи, его руки проделывали все это так быстро, что временами глаз не успевал следить за их движением. Гром аплодисментов непрестанно гремел в цирке.

И вот наступила тишина. Великан достал свой знаменитый железный прут и предложил любому желающему попытаться согнуть его. Штальмейстер вынес на серебряном подносе десятирублевую бумажку и поставил поднос на барьер манежа: тот, кому в этой силовой игре будет сопутствовать удача, получит деньги вместе с подносом.

Цирк замер. Мастеровые подталкивали друг друга: поди, мол, попробуй. И вдруг с самого верха, с галерки, раздался детский голос: «Я попробую!».

По рядам прокатился смешок. Однако штальмейстер поднял руку и широким жестом пригласил мальчика на арену.

Когда Шура вышел на манеж, цирк сотрясло от хохота. Рядом с исполинской фигурой Ивана Пуда тоненький двенадцатилетний мальчик, с твердо сжатым ртом и решительно стиснутыми кулаками, казался очень забавным.

Штальмейстер пошептался с ассистентом Пуда, потом с самим атлетом и, успокоив поднятой рукой зал, произнес: «Дамы и господа! Хотя нашему прославленному богатырю Ивану Пуду и неприлично принимать вызов от столь неравного соперника, однако он вынужден согласиться на это соревнование, поскольку у взрослых посетителей, видно, коленки совсем слабы, слабее, чем у этого мальчонки».

Зал загудел. Со всех концов к арене стали проталкиваться возмущенные, подзадориваемые зрителями мужчины. Намерения их были не совсем ясны — вполне можно было допустить, что их влечет на манеж не стремление помериться силой с Пудом, а желание продемонстрировать свои физические возможности на физиономии штальмейстера.

Назревал скандал. Но штальмейстер не растерялся. Перекрикивая гам возмущенной толпы, он объявил, что Пуд готов допустить всех желающих к соревнованию при одном условии.

В зале вновь воцарилась тишина.

— Наш прославленный богатырь готов соревноваться со всеми желающими, — продолжал штальмейстер. — Однако ввиду большого наплыва соревнователей дирекция цирка сочла возможным допустить к состязанию лишь публику солидную. Ваня Пуд станет соревноваться с теми противниками, которые сумеют ответить на его вызов не только силой, а и деньгами, залогом в десять рублей. Делаем мы это для того, чтобы привлечь к арене людей серьезных и не отвлекать почтеннейших зрителей безобразным видом немощных попыток разных недолгодумающих господ.

Ход был сделан безошибочный. В состоянии крайнего возбуждения желающие соревноваться стали вытаскивать кошельки, занимать недостающие суммы у соседей и знакомых. Отказаться теперь было совестно. Отказаться — значило спасовать не только перед силачом Пудом, но перед его добровольным противником, этим загорелым до черноты скуластым чертенком. Кто же хотел такого позора!

На это и рассчитывал штальмейстер. Когда беспорядочная толпа соревнующихся превратилась в стройную очередь, когда внесенные залоги кучкой разместились на том же серебряном подносе, он раскланялся со зрителями и поднял руку, чтобы дать сигнал оркестру.

Но тут взгляд его упал на Шуру. В суматохе штальмейстер совсем забыл об этом маленьком виновнике чуть было не вспыхнувшего скандала. Теперь мальчик ему был не нужен. Денег у паренька явно не было.

Штальмейстер попытался незаметно спровадить его с арены. Шепотом пообещал рубль, если тот исчезнет быстро и без скандала. Но не тут-то было.

Этот человек в потертом фраке не знал, с кем он имеет дело. Он не знал, что перед ним будущий победитель Сандова, иначе Шурка о себе и не думал. Он гордо выпятил грудь и почти закричал: «Нет, я хочу соревноваться».

Голос его был слаб и тонок, но все-таки первые ряды услышали. «Пусть соревнуется без залога, допусти мальчишку», — поддержал его какой-то бородач в партере. «Давай, парень, действуй!» — кричали ложи. «Желаем мальчишку!» — отозвалась галерка.

Делать было нечего. Штальмейстер взмахнул рукой, заиграла музыка. Служитель в униформе поднес Шуре стальной прут.

Прут обыкновенный. Потоньше тополиных ветвей. Только почему же так жжет ладони, почему страшно ноет колено, о которое Шура старается перегнуть стальную палку, почему такой тяжелый гул в ушах? Еще чуть-чуть, и поддастся эта проклятая железяка. Ну, сгибайся же!

И тут Шура услышал свистки, топанье ног, хохот. Симпатии зала сменились злыми наемниками: «Брось, пацан! Пойди за мамкину сиську подержись», — грохотала галерка. Заливисто хихикал кто-то совсем рядом в партере. Все было кончено. Провал. Позор…

Вдруг, перешагнув через три кресла и невысокий барьер манежа, рядом с Шурой очутился тот самый бородач, который первым начал кричать «допусти мальчишку». Дорогой костюм, казалось, вот-вот лопнет на его могучих плечах. В руке — трость с золотым набалдашником. Во рту — сигара.

Аккуратно положив трость на барьер, бородач взял у Шуры железный прут и внимательно его осмотрел. Зрители притихли, с нетерпением ожидая, что сообщит им новое действующее лицо этого полного неожиданностей представления.

Бородач продолжал рассматривать прут. И лишь когда с галерки раздался крик: «Эй, ты там, в чем дело-то, что глазеешь», — он заговорил медленно, почти не повышая голос. «Дамы и господа, — зазвучал над ареной его несильный, но звонкий бас. — Мальчик согнул прут. Извольте убедиться». Он взял стальной стержень за оба конца и поднял над головой. Действительно, изгиб был. Маленький, но явственно видный изгиб на знаменитом стальном пруте Вани Пуда. Тут началось нечто невообразимое. Аплодисменты, топот, свист, треск скамеек и кресел — все смешалось в один нестройный гул. Шура снова был героем толпы.

Напрасно потерявший всю свою солидность Ваня Пуд пытался перекричать эти сотни глоток и убедить взбудораженных посетителей балагана в том, что не мальчик согнул прут. «Это все он, он сделал! Покрутил, покрутил, да и подогнул немного!» — вопил Ваня, тыкая пальцем в невозмутимо улыбающегося бородача. Но его никто не слушал. Человек, еще несколько минут назад бывший воплощением силы, кумиром ярмарки, больше не существовал — на арене остался просто толстый, суетливый, потный да еще смешно выряженный в полосатое трико мужичок.

Среди всей этой суматохи только штальмейстер, бородач и Шура сохраняли относительное спокойствие. Шура просто не знал, что делать. Руки вдруг стали ему мешать, он то прятал их за спину, то глубоко засовывал в карманы, то скрещивал на груди, а потом опять тут же прятал за спину. Бородач безмятежно улыбался, опираясь на свою форсистую трость. А штальмейстер, внимательно вглядываясь в бушующий зал, оценивал обстановку. И оценил ее правильно. Теперь, когда мальчик согнул прут, пусть согнул чуть-чуть, пусть сомнительно, он ли это сделал или ему помог удивительный бородач, — количество желающих померяться силой с Ваней возрастет. Пуд побежден, и немало найдется людей, готовых показать свое превосходство над поверженным кумиром.

Придя к этому выводу, штальмейстер поднял руку и хорошо тренированным голосом прокричал: «Господа, продолжаем! Желающие принять участие в состязании — прошу на арену».

Конца выступления наш герой не видел. Сжимая в руке денежную бумажку, он вышел из цирка вместе с бородачом, и их тут же впитала в себя плотная, пестрая ярмарочная толпа. У какого-то павильона бородач остановился, положил Шуре руку на плечо и сказал: «Ну, прощай. Как-нибудь встретимся. Кучкин я, борец, не слыхал про такого? — Потом, чуть подумав, добавил: — Прут-то я действительно немного того, подогнул. Но ты парень здоровый. Еще не то делать сможешь. А что сжулил, так ведь в цирке без этого не проживешь». — И бородач, добродушно хохотнув, исчез в базарной толкучке.

Шура стоял растерянный. Сложной штукой оказался цирк. С одной стороны, он вроде бы проиграл. Но в то же время его похвалил, обнадежил этот большой и сильный человек. Деньги, конечно, он заработал нечестно. Но ведь и штальмейстер тоже жук, знает, что никому из соревнующихся не удастся вернуть свой залог, вот и обирает простаков. А Сандов? О, Сандов! Это спортсмен, настоящий спортсмен, честный и гордый…

Дойдя в своих сложных размышлениях до Сандова, Шура почувствовал, как гадко стало у него на душе. Все сразу прояснилось. Как далек этот ярмарочный балаган, этот мелочный торг от красивого культа силы, от благородного мужества Сандова! Как все это непохоже на ту блистательную победу, которой он добивался в долгие часы тренировок, которую видел в рассказах Клима Ивановича, в беседах с дядей Гришей! Сейчас Шура оказался от нее дальше, чем когда бы то ни было раньше.

Так бродил он по ярмарке из одного ее конца в другой, проклиная цирк, проклиная себя, ненавидя всех этих толкущихся, снующих, суетливых людей. А когда стемнело, Шура снова оказался у дверей цирка.

Начиналось вечернее представление. В толпе у входа только и разговоров было, что о дневных событиях. О том, что какой-то мальчонка показал силу необыкновенную, и как понесли простаки червонцы в залог хитрому штальмейстеру, но никто потом не смог согнуть этот знаменитый Ванин прут. Уплыли денежки простаков в карман хозяина балагана, а Ваня Пуд восстановил свое имя сильнейшего человека. Суждения высказывались разные. Одни говорили, что мальчишка был удивительно силен, другие — что это все хитрости циркачей: денежки, мол, из простого народа выманивают.

Шура забился в темный край галерки. Он боялся быть узнанным, стыдился самого себя, страшился наказания, которое неминуемо ждет его дома за самовольную отлучку. Но не мог покинуть цирк.

Выступление прошло спокойно. Опять были и дрессированные собачки, и лошади, и клоуны, и фокусник. Только Ваня Пуд вышел насупленным., сердитым. Штальмейстер уже не предлагал никому меряться с богатырем силой. Проделав все, что положено, Ваня под редкие хлопки покинул манеж.

Представление окончилось. Люди стали расходиться по домам. И тут только Шура задумался: что же делать?

Он догадывался, что его уже начали искать, что в имении поднялась тревога, видел обеспокоенные лица отца и матери, Клима Ивановича, дяди Гриши. Крутой характер отца был хорошо известен всем соседям, и встреча с ним среди ночи ничего хорошего не сулила. Шура чувствовал себя глубоко несчастным.

И тут в голову пришла мысль: а что, если остаться в цирке? Утро вечера мудренее, да и лучше ночь провести где-нибудь здесь, под скамейками, чем встретиться с городовым, который непременно схватит его на улице чужого города и посадит в участок, как бродягу.

Однако скамейки были слишком узки, чтобы под ними спрятаться. Других сокровенных мест не находилось. Ничего не придумав, Шура стал двигаться к выходу. И тут он заметил какие-то большие деревянные ящики. Подойдя к ним, мальчик огляделся. В цирке оставалось немного народу, почти все огни были потушены. Убедившись, что за ним никто не следит, Шура скользнул за ящик и присел на корточки.

Александр Иванович Засс.

Этот цирковой номер — повторение одного из фронтовых эпизодов.

«Мост» — не аттракцион иллюзиониста, а демонстрация колоссальной физической силы.

Под звуки бравурного марша Самсон проносил по манежу пианино с музыкантом и танцовщицей.

Такую платформу А. Засс приподнимал при помощи лямок, надетых на плечи (крайний справа — У. Черчилль).

«Человек-снаряд».

Один из коронных номеров Самсона — человек под автомобилем.

Номер «живой домкрат».

«Растяжка лошадьми».

Иногда на концы такой балки садились ассистенты.

«Чертова кузница».

Стальная балка, пианино и платформа с людьми поднимались таким образом под купол цирка.

Эта цепь выдерживала более 800 килограммов.

Железный стержень толщиной 1,5 сантиметра и длиной 25 сантиметров Самсон сгибал в подкову за несколько секунд.

Полоса железа, побывав в руках Самсона, приобретала затейливый узор.

Александр Иванович Засс в последние годы жизни дрессировал львят.

Так, сжавшись в комочек, он просидел довольно долго. Выглянув из своего укрытия, он увидел то, чего больше всего боялся: прямо к нему с фонарями приближались два служителя, проверявших помещение цирка, прежде чем оставить его на ночь. Мальчику нечем было бы оправдаться, заметь они его в этом укромном уголке — отсюда путь вел прямо в полицейский участок.

На счастье, все лампы в цирке были погашены, и увидать прячущегося человека было нелегко. Шура быстро юркнул в один из ящиков, который был открыт и лежал на боку. Там оказались солома и стружки, видимо, перевозили какой-то хрупкий реквизит, и мальчик зарылся в них с головой. Сделал он это вовремя: блики огня покачивающихся фонарей скользнули у него над головой, и он услышал совсем близко голоса.

— Никуда сборы, — сказал один голос, молодой и сильный.

— Да уж куда хуже, — ответил надтреснутый, хриплый бас.

— Видал, Зельма чуть не укусила Серегу. Собака, она же не человек, она не понимает, почему надо голодать, ей мясо подавай, и все.

— Ничего не соображают, это точно, — откликнулся собеседник. — С голодным зверем никакой антраша не выйдет…

Продолжение разговора Шура уже не слышал. Но эти слова запомнил на всю жизнь.

Огни удалились, люди ушли. Сон и усталость взяли свое. Шура заснул.

Проснулся он от голода и сильной жажды. Осторожно встал и отправился по цирку в поисках ведра с водой. Ведра не нашел, но зато обнаружил нечто, повергшее его в совершенный восторг, — гири и штанги, реквизит выступавшего силача.

«Очень хорошо, — сказал себе будущий победитель Сандова. — Теперь я смогу испытать свою силу».

Но как Шура ни старался, он смог лишь чуть-чуть оторвать тяжелую штангу от земли. А Ваня Пуд поднимал ее на вытянутые руки без видимого труда. Так в темном закутке пустого цирка, на рассвете дня, не предвещавшего ничего хорошего, Шура Засс понял, как далека его дорога к победе над знаменитыми соперниками.

Цирк просыпался. Из клеток и стойл доносились вой и всхрапывание пробудившихся животных, мучимых, как и наш герой, голодом и жаждой. Скоро должны были прийти служители. Пора было выбираться на волю.

Шура пополз вдоль края тента, ища место, где его можно было бы приподнять и выбраться из балагана. В одном углу веревки были натянуты не очень туго. Шура приподнял брезент, и в глаза ему ударили лучи восходящего солнца.

Несколько минут он стоял в растерянности. Нужно было что-то делать. Первая мысль — гнев отца. За отлучку без разрешения отец мог не только жестоко избить, но и совсем выгнать из дому.

Однако иного выхода, кроме как отправиться домой с повинной, в голову не приходило. Мелькнула, правда, робкая надежда попроситься служить в цирк. Но перипетии прошедших суток отогнали ее прочь.

И наш герой зашагал к дому. Разочарование, боязнь отцовского гнева, стыд — все это удлиняло и без того неблизкую дорогу. Шура шел кружным путем, через овраги и перелески — не хотел встретиться с кем-нибудь из знакомых. Саднили сбитые в кровь ноги, нестерпимо хотелось есть и спать. Хорошо еще, что удалось напиться из ручья…

Около полудня он толкнул дверь дома. Его никто не встретил. На столе нашелся кусок хлеба и луковица. Съев этот нехитрый харч, Шура тут же за столом и заснул.

Разбудил его старший брат. Беседа братьев была предельно краткой.

— Где ты был всю ночь?

— В городе, в цирке. Куда ушел отец?

— Поехал в город, заявить в полицию. Ты его не встретил?

— Нет, я не шел дорогой.

— Худо тебе будет.

— Знаю.

Вскоре пришла мать с остальными детьми — оказывается, вся семья с раннего утра ушла на поиски в окрестные овраги. Думали, случилось несчастье. А может, бандиты украли младшенького из семьи Зассов…

Шура отвечал на распросы неохотно, прятал глаза.

Все решила мать. «Седлай лошадь и езжай в поле, — сказала она. — Отец вернется, узнает, что ты работаешь, — авось смилостивится».

Но случилось иначе.

…Шура возвращался домой после тяжелого трудового дня, которому предшествовали сумбурные цирковые приключения и беспокойная ночь. Он чуть было не падал с ног от усталости. И тут в дверях дома перед ним вырос отец. Старший Засс уже был, видимо, осведомлен о всех приключениях сына — кнут в руке свидетельствовал об этом. Позже, вспоминая этот эпизод своего детства, в одном из интервью знаменитый цирковой актер Александр Засс употребил английскую поговорку: «Можете радоваться, что вам не пришлось носить мои ботинки». Поговорка эта идентична русской: «Хорошо, что ты не побывал в его шкуре». А «шкура» Шуры в тот вечер, надо сказать, трещала по всем швам.

Отец не сказал ни слова, пока не закончил свою работу кнутом по спине сына. Потом он произнес всего несколько слов: провинившемуся предстоит жить в чулане на голом полу и питаться хлебом с водой. Даже заработанные Шурой в цирке деньги не смягчили его гнева.

Такой полутюремный режим продолжался три дня. На четвертый день Шуре было объявлено, что он уезжает на год в дальнюю деревню подпаском. Отец договорился с управляющим об этой черной и неблагодарной работе для своего младшего сына с целями чисто педагогическими — самоволие должно быть строго наказано.

ДАЛЕКО В СТЕПИ.

Обнялся Шура с Климом Ивановичем, с дядей Гришей, бросил на дно брички две самодельные штанги и, как писали тогда в романах, отправился навстречу своей судьбе.

Судьба эта оказалась не слишком милостивой к подростку. Он должен был помогать пастуху пасти огромное стадо — 200 верблюдов, почти 400 коров и больше 300 лошадей. Такая работа и для мужчины тяжела, не только что для 12-летнего мальчугана. С раннего утра до поздней ночи в седле, с раннего утра под жгучим солнцем. Следить, чтобы животные не дрались. Следить, чтобы не разбредались. Следить, чтобы не залезали в чужие владения. Утомительный, однообразный труд.

Но самым тяжелым была не физическая нагрузка. Шура лишился привычных разговоров с Климом Ивановичем, лишился книг и журналов. Не хватало ему старого Григория. С пастухами он не ужился. Эти люди, не щадя самолюбия мальчика, издевались над его злоключениями, зло насмешничали, осуждая Шурину привязанность к цирку.

Выручали Шуру тренировки. Сначала сил едва хватало, чтобы добраться до постели после трудового дня. Но потом все чаще и чаще удавалось выкроить часок-другой для занятий с самодельными гирями. Начал Шура тренироваться и с толстыми зелеными ветвями деревьев — пытался гнуть их одними руками, без упора. Добавил и новые упражнения — перетаскивал большие камни, удерживая их только пальцами рук, совершал дальние пробежки с теленком на плечах.

Общение с животными тоже дало много будущему цирковому актеру. Он старался выучить лошадей тем приемам, которые подметил у цирковых наездников, совершенствовался в верховой езде, вольтижировке. Вскоре мальчик стал чувствовать себя на спине лошади так же уверенно, как на земле.

Шура старался подчинить себе своих подопечных не силой, а лаской. После бесчисленных неудач ему многого удалось добиться — даже злые и упрямые верблюды охотно слушались нового пастушонка.

Но что особенно удивляло пастухов и что сам Шура считал главной своей победой — это его дружба со сторожевыми собаками. Ему дали шесть огромных волкодавов, свирепых и безжалостных не только к диким зверям, но и к мирным животным, которых они охраняли, и даже к своим собратьям. Единственный человек, безбоязненно входивший в эту свору, был маленький Засс. Он даже рисковал бороться с самым злым и сильным псом. Конечно, это было не то же самое, что схватка Сандова со львом, но для Шуры и такая борьба была большой удачей.

Выучился Александр и отлично стрелять — не раз в течение долгой зимы приходилось отбиваться от волков. Словом, «ссылка» для будущего Самсона проходила не бесплодно.

Зима сменилась весной, весна летом. Подошла и осень, а вместе с ней конец наказанию. Однажды за Шурой приехала бричка, и он вернулся домой, где ждало его неожиданное известие.

ПЕРВАЯ ПОБЕДА.

B деревне Волчановке, недалеко от Саранска, жил в то время крестьянин по фамилии Петров. О нем ходили легенды. Говорили, будто зашел он как-то в кузню заказать подкову. Когда кузнец повернулся к горну за заготовкой, Петров поднял наковальню и спрятал ее под полой своего тулупа. Пораженный кузнец бросился искать пропажу. «Вот же только сию минуту тут стояла! Не черт же унес в самом деле». А Петров, лукаво улыбаясь, держал под полой огромную тяжесть.

Что было правдой, а что сказкой в этой истории — сказать трудно. Но Петрова считали самым сильным человеком в округе. Со временем он и сам в это поверил.

Неудержимо хвастался крестьянин своей силой. Из-за этого поспорили они однажды с Зассом-отцом: тот объявил Петрову, что готов поставить лошадь, если его сын Александр будущей весной не сделает всего, что имеет делать Петров Надо сказать, что до отца Засса доходили слухи о занятиях сына, и спор этот имел под собой основу довольно прочную.

Ударили по рукам. Поэтому-то, когда Шура вернулся в родной дом, отец встретил его ласково, обещал освободить от всякой крестьянской работы на целую зиму. Спросил даже, какие снаряды нужны сыну для упражнений, чтобы побить весной богатыря Петрова.

Шуру такой оборот дела удивил и обрадовал. Еще бы, отец не только поверил в него, но и готов помочь ему стать самым сильным человеком в округе. Он убедил отца купить настоящие гантели, гири, заказать кузнецу стальные пруты и цепи. Вместе с Климом Ивановичем Шура внимательно проштудировал все системы развития силы, которые предлагали своим ученикам признанные авторитеты. Всю зиму шли напряженнейшие занятия.

И вот настал первый день масленицы, день схватки Александра Засса и Дмитрия Петрова. Поглядеть на диковинное зрелище собрались жители всех ближайших деревень. Принаряженный Клим Иванович единогласно был избран судьей состязания. Однорукий Григорий помогал Шуре.

Петров вышел в круг уверенно, окинул своего противника презрительным взглядом — щупл да молод — и начал первое упражнение. Металлический прут длиною в полметра и толщиною сантиметра полтора он согнул как подкову.

Шура легко сделал то же самое.

Затем взялись за длинный железный прут, который был вдвое толще первого. Петров обвил его вокруг своего тела и разогнул. Этот трюк дался Шуре с трудом. Под ногтями у него появилась кровь, в глазах потемнело. И все-таки он согнул эту ненавистную железку, снова повторил то, что сделал Петров.

Теперь в круг вынесли деревянные чурбаки. Соревнующиеся встали на них. На равном расстоянии от опор был положен камень, обвязанный толстой проволокой. Его нужно было оторвать от земли, уцепившись за проволоку одной рукой.

Первым начал Петров. Мертвой хваткой впились его пальцы в проволоку, и камень взлетел ввысь. Шура повторил.

Единодушный вздох удивления пронесся над толпой. Зрители дружно захлопали молодому силачу.

— Ну, а теперь попробуй сделать то, что сделаю я, — сказал Александр, беря в руки толстую стальную цепь.

Петров следил за ним исподлобья. Шура скрутил цепь и резко дернул. Одно звено сломалось.

Противник был явно озадачен. Он взял цепь, с сомнением повертел ее и бросил наземь.

— Победил Александр Засс! — ликующе прокричал Клим Иванович и обнял Шуру.

— Стой! — внезапно сказал Петров: — Я еще не побежден. Засс просто удивил меня своими трюками. Я хочу с ним помериться не только силой, но и храбростью. Пусть сделает то, что покажу вам я.

Шура насторожился. Неужели в запасе у противника оказался какой-то новый, не известный ему прием?

Клим Иванович объявил, что по условиям соревнования Засс победил. Толпа ответила согласным гулом. Но Шура шагнул вперед и, протянув руку, приглашая противника в круг, крикнул: «Давай, показывай, что еще можешь!».

Тогда и появилась эта страшная, усеянная острыми зубьями полоса. Петров согнул ее вокруг шеи. По его плечам и рукам потекла кровь. Потом он соединил железные концы и завязал их узлом, похожим на галстук. Залитый кровью, поддерживаемый криками односельчан, он немного отдохнул с этим страшным галстуком на шее и без видимых усилий развязал узел.

— Вот теперь пусть Засс, — прохрипел Петров. — Если он развяжет галстук, какой я ему завяжу, — что ж, его победа.

Отказаться было невозможно. Петров велел Шуре стать на колени и принялся закручивать полосу вокруг его шеи. Стянул так, что нельзя было шевельнуть головой. А напоследок еще повернул узел — галстук на спину.

Кровь вязкими струйками бежала по пальцам мальчишки, когда он пытался повернуть узел со спины на грудь. Дыхание перехватывало. Первая попытка — неудача. Еще попытка. Осталось чуть-чуть… Шура повернул узел вперед и, почти теряя сознание, развязал его.

Победа была полной. Победителя обнимал Клим Иванович, отец прижал его к груди и дружески хлопал по спине, Григорий приговаривал только: «Герой, чисто герой». Шура был счастлив. Победа, первая победа!

В ДЕПО ИЛИ В ЦИРК?

Немногое изменилось в жизни Шуры после победы над Петровым. Правда, слух о его необыкновенном мужестве быстро распространился по окрестным деревням и селам. Стали его часто звать на всякие празднества и гулянки, где люди непрочь были помериться силою. Управляющий, показавший себя большим поклонником состязаний, подарил «на счастье» золотую монету. В остальном все осталось по-старому.

Так же рано утром выходил он в поле на нелегкую крестьянскую работу. До гулянок охоч не был, не нравилось, что часто кончались они пьянками и мордобитием. При всей своей незаурядной силе Александр был человеком удивительно тихим, не драчливым. По-прежнему манили его успехи Сандова, по-прежнему старался он подражать своему божеству во всем. Каждую свободную минуту Шура отдавал своему самодельному манежу.

Так прошло лето и подступила ранняя осень. Тут в судьбе мальчика наступил перелом.

Дело в том, что отец Шуры не захотел смириться с крестьянской долей для своего младшего сына. Мечтал он увидеть его инженером. Ну, а если уж нельзя инженером (откуда деньги-то взять на ученье!), так хотя бы паровозным машинистом. В форменной фуражке, управляющим могучей машиной.

Нужно сказать, что профессия паровозного машиниста тогда была не только почетной и «хлебной», но и романтичной. «Железный зверь» с длинным хвостом вагонов только-только осваивал бескрайние российские просторы. Стальные рельсы казались в то время такими же загадочными и манящими, как нашему поколению трассы космических полетов.

Отец умел настоять на своем. Несмотря на довольно робкие, правда, протесты Шуры, всей душой рвавшегося в цирк, Засс-младший был отправлен в Оренбург. Там, по словам одного знающего земляка, в паровозном депо принимали подростков учиться на кочегара, а если повезет, то и на помощника машиниста.

Оренбург встретил Шуру тоскливым осенним дождем. Городишко утопал в грязи. Пасмурно было и на душе у нашего героя, путь к депо представлялся ему самой тяжелой дорогой в жизни.

Не то чтобы Засс-младший не разделял романтических склонностей Засса-старшего. И дальние дороги, и мощные машины увлекали его. Но цирк… Блестящий калейдоскоп номеров, сильные, ловкие люди, добродушные морды дрессированных лошадей — отказаться от этого было выше Шуриных сил. Ну, а если отказаться все-таки приходится, так почему бы не взглянуть на это великолепие еще раз? Вот и афиша на стене вокзала: «Гастроли цирка Анджиевского».

«В конце концов ведь вовсе не обязательно являться в депо немедленно по приезде, — подумал Шурка. — А цирк Анджиевского — знаменитый цирк, совсем не то, что балаган в Саранске. Не часто повезет его встретить».

Не спеша двинулся он по адресу, указанному на афише. Так с небольшой дорожной котомкой за плечами он и перешагнул порог цирка. И снова представление захватило его, закружило, рассыпалось золотым каскадом.

Одно было плохо — слишком быстро кончилось это волшебство. Когда народ стал расходиться, Шура, стараясь отдалить момент прощания со сказочным миром, нарочно задержался у дверей конюшни. Тут его увидел директор манежа, лицо в цирке немаловажное. Решив, что мальчишка хочет бесплатно посмотреть вечернее представление, он схватил его за рукав и поволок к выходу.

Обида, гнев, злость охватили Шурку. Он рванул руку с такой силой, что директор манежа, не ожидавший столь яростного сопротивления, оказался на полу. На его крик прибежали служители. Однако Шурка был уже во всеоружии — в руках у него появился кошелек с деньгами, данными ему на дорогу и устройство. Вид денег успокаивающе подействовал на директора манежа. Получив от Шуры плату за право сидеть в первом ряду партера, он счел инцидент исчерпанным и даже сам провел «почтенного посетителя» в зал.

Второе представление отличалось от первого — добавились выступления дрессированных собачек и силача. И велико же было удивление Шуры, когда в раскланивающемся перед публикой гиганте он узнал того самого бородача, который выручил его два года назад в Саранске. Но в каком виде был старый знакомый! Обвисший живот, дряблые жилистые руки, дрожащие колени. С тяжелой одышкой Кучкин проделывал обычные трюки цирковых силачей. Чувствовалось, что он давно уже, выражаясь современным языком, вышел из формы.

После представления Шура бросился разыскивать давнего знакомца. Нашел он его в буфете, в компании каких-то странных растрепанных людей. Гигант держал в руке штоф водки и что-то несвязно кричал прямо в ухо совершенно пьяному господину в форменном сюртуке. Кучкин долго не мог узнать Шуру, и когда вспомнил, заплакал пьяными, бессильными слезами, уткнув голову ему в грудь. Потом вдруг выпрямился, одернул кургузый пиджачок и голосом совершенно трезвым объявил: «Идем к хозяину, ты будешь служить у нас в цирке».

Хозяин цирка Анджиевский оказался седеющим блондином с тонким, нервным лицом. Оглядев Шуру с головы до ног, он похрустел длинными пальцами и спросил безразличным тоном: «Хотите служить в цирке?».

Шура от волнения ничего не мог сказать, только кивнул головой.

— Ну что ж, хорошо, — сказал Анджиевский. — Вы можете поступить к нам чернорабочим. Будете выполнять любую, обратите внимание, любую работу, которая от вас потребуется. Жизнь вам покажется трудной, могу уверить, путь ваш не будет усыпан розами. Работать придется по многу часов в день, случится и голодать. Подумайте хорошенько, прежде чем связать свою судьбу с цирком, прежде чем стать «бродягой и артистом».

А может быть, только бродягой, — добавил Анджиевский, улыбнувшись. — Вернуться с этого пути вы не сможете никогда. Не захотите…

Шура был удивлен. Слова его поразительно точно совпадали со словами отца, когда тот накануне отъезда убеждал его держаться подальше от цирка, заняться делом серьезным.

Заметив замешательство мальчика, Анджиевский внезапно переменил тон.

— Ну, что же ты задумался, парень? — сказал он, хлопая Шуру по плечу.

— Я остаюсь, — выпалил тот.

Во время их разговора Кучкин стоял молча, прислонившись к косяку двери. Хозяин будто бы и не замечал его. Но уходя, Шура слышал, как из-за закрытой двери доносились два голоса: глухой, виноватый — Кучкина, и звонкий, резкий — хозяина. Наиболее явственны были слова «пьянство» и «выгоню».

Цирк Анджиевского оставался в Оренбурге долго. И хотя молодому циркачу действительно приходилось трудно, тем не менее он был счастлив. Ведь, кроме всякого рода «черного» труда — от уборки манежа до чистки животных, — он еще помогал Кучкину во время выступлений.

Они подружились, несмотря на разницу в возрасте. Шура рассказал своему «крестному отцу» все: и про Сандова, и про Клима Ивановича, и про зверскую стальную полосу Петрова. Не утаил и историю с поездкой на учебу в депо. Кучкин очень привязался к мальчику, учил его разным премудростям цирковых силачей. Особенно старательно тренировал он своего молодого помощника в балансировании тяжелыми предметами. В то время успехом пользовался такой номер: на глазах публики заливался горячей водой и засыпался горящим углем огромный самовар. Когда из-под крышки начинал валить пар, силач жонглер водружал его на лоб и таким образом разгуливал по манежу. Номер требовал сочетания силы, ловкости и смелости. Самому Кучкину он был уже непосилен — запои все больше выбивали его из колеи. Он стал репетировать «баланс с самоваром» с Шурой.

За собой же Кучкин сохранил другой номер, менее эффектный, но безопасный и, главное, близкий сердцам крестьянских зрителей: он ломал подковы. По десятку за вечер. Ломал на пари по две подковы, сложенные вместе. Словом, это был Король подков.

Однажды, когда дела цирка шли из рук вон плохо и сборы сильно упали, Анджиевский приказал расклеить по городу новые афиши. В них сообщалось, что он лично вручит кошелек с золотом тому, кто принесет в цирк подкову, которую знаменитый силач Кучкин сломать не сможет. Такие же афиши были разосланы по близлежащим деревням.

И началось столпотворение. За сто верст приезжали знаменитые кузнецы, чтобы попытать счастье, увезти золотой кошелек.

Сборы стали полными, настроение в труппе улучшилось. Но тут Михаил Кучкин запил. Да так, что еле-еле вышел на вечернее выступление.

Перед выходом хозяин свистящим шепотом объявил силачу свою волю: или он сегодня сломает положенное количество подков, или завтра получит расчет.

Шура никогда не видел своего друга в таком состоянии. Огромного роста человечище стал похож на мяч, из которого выпустили воздух: руки бессильно повисли, он стал как будто ниже ростом, плаксиво молил хозяина разрешить ему пропустить выступление. Но Анджиевский был неумолим.

Кучкин вышел на манеж. Публика встретила его аплодисментами, приветственными криками. Особенно неистовствовал худенький, явно пьяный мужичонка в третьем ряду. «Давай, давай, — кричал он Кучкину. — Выходи, выходи! Вот я тебе кой-чего приготовил! Видал такую подкову? — и мужичонка помахал над головой куском железа. — Мой кошель, мой!».

Обладателей подков пригласили на манеж. Кроме крикливого мужика, набралось еще человек 30. К ним вышел Анджиевский и объявил, что нужно бросить жребий. «Наш силач сломает только шесть подков, как он делает это каждый вечер», — закончил свою речь хозяин и пригласил претендентов к розыгрышу. Как нередко случается, мужичонка, похваляющийся своей подковой на весь зал, в число шестерых удачников не попал. Возмущенный, он начал ругаться. Кучкина величал не иначе, как трусом, а хозяина — жуликом. Во избежание скандала Анджиевский объявил, что и эта подкова тоже будет сломана.

Первой Кучкин взял подкову настойчивого мужичонки. Рывок, еще рывок. Неудача — подкова целехонька. Новые попытки — и никакого результата, к удивлению зала и к радости крестьянина. Замерли на арене и остальные шестеро претендентов. Реальной стала надежда, что и их подковы не будут сломаны. А коли так, значит, и они получат вознаграждение.

Нужно было спасать престиж цирка и хозяйские деньги. Сам Анджиевский второй раз в этот вечер появился перед публикой. Безмятежно улыбнувшись, он объявил, что Кучкин сначала сломает все шесть подков, а потом уже эту, седьмую.

Кучкин понимал, чем грозит ему неудача. Пот градом катился с его тела, мышцы напряглись. Шура протянул ему другую подкову. Михаил ее легко разломил.

Тут к нему вернулась былая уверенность, и он сломал еще пять. Настала очередь «заколдованной» подковы. Михаил взял ее, секунду повертел в руках, как бы примеряясь, и потом мощным рывком разорвал на две половины.

Хозяин удивительной подковы опешил. Он внимательно осмотрел место излома, бросил обе половинки на манеж, махнул рукой и пошел к выходу под густой шум зала.

Престиж цирка был спасен. Хозяйские денежки тоже. После выступлений Анджиевский обнял Михаила и подарил ему три золотые монеты. Однако тот от подарка отказался. Разыскав Шуру, он привел его к хозяину. «Победил Засс, а не я», — прерывающимся голосом сказал Кучкин. Хозяин потребовал объяснений.

Запинаясь, с трудом выдавливая слова, Шура рассказал, как во время номера он незаметно подменил подкову. Знали об этом только он да Кучкин. «А настоящая вот она, целая», — закончил Шура, протягивая подкову хозяину.

Анджиевский рассмеялся. Внимательно осмотрев железо, он сказал, что Михаилу просто повезло — действительно, это было уникальное кузнечное изделие: «И не будь Засс таким расторопным, худо бы нам всем пришлось».

Золотые монеты он отдал Зассу. Это был его второй цирковой гонорар. И снова он был получен путем нечестным.

Снова в его душе боролись отвращение к жульничеству и любовь к цирку. Цирк оказался сильнее.

С тех пор Александр Засс стал цирковым актером. В благодарность за оказанную услугу хозяин дал ему собственный небольшой номер: демонстрируя силу, Шура перебрасывал из руки в руку через голову здоровенный камень. Подготовка «баланса с самоваром» шла успешно, это сулило шумный успех. Отцу же он написал, что старательно учится и вкладывает в свое дело всю душу. Это была ложь. Но это было и правдой — Александр Засс действительно вкладывал всю душу в тяжелую работу. Работу циркача,

ВЫГОДНОЕ ДЕЛО.

Шура чувствовал себя теперь полноправным членом большой цирковой семьи. Тяжелая работа, более чем скромные заработки, страх отцовского гнева — ничто не могло омрачить его радости сопричастности к пестрому, буйному и веселому миру цирка.

Но все на свете имеет конец. Сборы стали катастрофически низкими. Никакие ухищрения Анджиевского не помогали. Нужно было менять место.

Хозяин решил перебраться в Ташкент. Там он надеялся поправить свои финансовые дела, а заодно прикупить лошадей для дрессировки. Узнав о готовящемся отъезде, Шура бросился к Кучкину. Ведь если цирк уедет, то как же отец будет получать письма из Оренбурга? А если писем не будет, отец напишет в депо, и все выяснится.

Кучкин долго сокрушенно кивал головой, но ничего придумать не мог. Положение казалось безвыходным — Шуре нужно было уходить из цирка.

Анджиевский, узнав обо всем, был раздосадован. Ведь уходил многообещающий цирковой силач, вдобавок не гнушающийся никакой подсобной работы.

Тогда Шура рассказал ему все, вплоть до наказания за самовольный уход в цирк два с половиной года назад. Анджиевский приказал ему вернуться к отцу. «Поезжай, Шура, и чистосердечно во всем признайся, — сказал хозяин. — Помни, что людям очень часто приходится врать. А мы, в цирке, случается, делаем обман своей профессией. Но должен быть среди этого моря лжи где-то островок правды. Пусть для тебя им будет твоя семья. Я чувствую, что родители твои — честные, пекущиеся о твоей судьбе люди. Езжай и расскажи им все начистоту. Хотя, право же, мне не хочется тебя отпускать».

Кучкин в день прощания со своим помощником напился до бесчувствия. Но в пьяной болтовне Шура все-таки услышал кое-что важное. «Ты очень сильный человек, малыш Засс, — говорил Кучкин. — И ты весишь всего 63 килограмма. Я тоже сильный, но я вешу 114 килограммов. Тренируйся, тренируйся, несмотря ни на что, и ты будешь сильнейшим циркачом в мире».

«Кто же прав — Кучкин или Анджиевский?» — думал Шура, направляясь к вокзалу. Он вспомнил, как тепло прощались с ним товарищи по цирку, даже те, с кем он не был особенно близок. И Шуре показалось, что он невозвратно потерял дружную и добрую семью.

Поезда до Саранска нужно было ждать долго. Шура бросил свои мешки на платформу и сел. В голову приходили самые невеселые мысли: о цирке, который, наверное, вот сейчас уже погрузился в большие красные вагоны на товарной станции, о позоре, который придется пережить дома после полугода свободной жизни. Внимание привлек большой лист бумаги, укрепленный в конце платформы на фанерном столбе. Это оказалась афиша цирка Юпатова, который гастролировал в близлежащем городишке, а на будущей неделе приезжает в Оренбург.

О цирке Юпатова он слышал много. Это был так называемый «цирк-шедевр». В состав небольшой труппы входили прославленные «звезды». Каждый из них в своем жанре был непревзойденным специалистом. Отличался еще этот цирк тем, что каждый артист вносил определенную плату за право работать в нем, и это связывало всю труппу воедино.

Шура решил, что это предопределение судьбы.

Размышляя об этом, Шура вместе с тем оценивал два возможных пути. Саранск, повинная, наказание, позор. Цирк Юпатова, трудная, но любимая работа, может быть, успех. И главное, возможность вернуться вместе с цирком в Оренбург, тем самым оттянув тяжелую развязку.

Надо ли говорить, что после недолгих колебаний Шура выбрал Юпатова. Через два часа он был уже у дверей цирка. Представление произвело на него огромное впечатление. После цирка Анджиевского номера, исполненные «звездами арены», поражали чистотой, блестящей выдумкой, неповторимой техникой.

Когда спектакль закончился, наш герой отправился для переговоров к директору манежа. Жизнь среди цирковых артистов научила его разговаривать с такого рода людьми. Представившись Александром Зассом, актером цирка Анджиевского, он рассказал о своих номерах (умолчав о работе чернорабочего), а свое желание перейти к Юпатову объяснил просто: «Хочу заработать побольше». Это был не очень красивый, но весьма убедительный аргумент, и директор манежа оценил его. Через полчаса Шура был приглашен для переговоров к хозяину цирка. Едва взглянув на Засса, Юпатов объявил, что готов взять его чернорабочим. Шура без восторга, но с удовлетворением выслушал этот ответ. Однако дальнейший разговор с хозяином привел его в смятение. «Прежде чем поступить в цирк, — сказал Юпатов, — вы должны внести залог в 200 рублей. Согласны?».

— Согласен, — выпалил Засс. — Но видите ли, — продолжал он уже просительным тоном, — у меня сейчас нет денег, я смогу — их внести в конце недели.

— Хорошо, — согласился Юпатов. — Но если вы за неделю не достанете денег, вы покинете цирк. И без жалования.

На том и порешили. Между тем к исполнению своих обязанностей он должен был приступить немедленно. Его отвели на конюшню и приказали почистить лошадей. После ужина в компании конюхов и уборщиков Шура отправился в указанный ему тесный чулан и лег спать. Но сон не шел — мысли о проклятых деньгах не давали покоя.

А что, если написать домой, обратиться к отцу? Шура отогнал эту мысль как нереальную. Однако никакого иного решения не находилось, и постепенно эта фантастическая идея стала казаться осуществимой. Только, что придумать?..

С этими мыслями Шура и уснул. Утром у него уже был готов план. Цирк еще не проснулся, а младший Засс уже писал старшему Зассу письмо.

Расчет был прост. Отец неприязненно относился к цирку, считал его делом несерьезным. Однако он много раз говорил, что готов помочь своим детям пробить себе дорогу в жизни. «Вот и чудесно, — рассуждал далее Шура, — мне эти деньги нужны для того, чтобы получить выгодную работу. А о цирке упоминать вовсе и не обязательно».

Он написал, что когда ехал в Саранск, чтобы повидаться с родителями, познакомился с железнодорожным подрядчиком, который предложил ему работу. Работа эта сулила значительно больше благ, чем труд кочегара и даже помощника машиниста. Но чтобы ее получить, нужно 200 рублей «как залог добропорядочности».

Разорвав несколько писем, Шура наконец написал такое, которое ему показалось достаточно убедительным. Он не был уверен, что отец без особого труда сможет перевести ему столь значительную сумму. «Но если отец и влезет из-за меня в долги, так я же верну», — думал Шура по дороге к почтовой конторе.

Прошла неделя. Хозяин вызвал Шуру и спросил о деньгах. Тот рассказал ему про письмо родителям и попросил подождать еще дня два — отец не подведет. И действительно, на другой день прибыл перевод. Теперь Александр Засс стал полноправным участником юпатовских представлений.

А представления действительно были великолепны. Особенно хороши были выступления Анатолия Дурова, к которому Шура вскоре попал ассистентом.

…На арену выходил по-клоунски одетый человек и свистом сзывал «артистов». Первыми появлялись птицы и собаки, затем цыплята, утки, свинки, обезьяны, крысы и мыши. Шум на манеже поднимался невообразимый. Куры кудахтали, утки крякали, обезьяны кричали, свинки хрюкали, мыши пищали. Ноев ковчег, да и только!

По сигналу Дурова шум смолкал и наступала тишина. Это был как бы пролог к спектаклю театра зверей.

Спектакль состоял из множества забавных сцен. Вот с верхней площадки, из-под самого купола опускали канат. Наверху укреплялась огромная с оскаленной пастью голова кошки. Крысы и мыши должны были подняться вверх по вертикальной веревке и влезть в пасть этой страшной кошачьей головы. И когда маленькие «артисты» проделывали это, цирк разражался дружными, сочувственными аплодисментами.

Но венцом «звериной программы» был знаменитый дуровский поезд. Две обезьяны забирались на паровоз, исполняя роль машиниста и его помощника. Собаки и кошки занимали вагон первого класса, цыплята размещались во втором классе, свинки ехали третьим, а крысы и мыши залезали в багажник. Затем поезд начинал медленно двигаться Представление заканчивалось под неизменную овацию зрительного зала.

После полугода работы в труппе Дурова Шуру неожиданно перевели на место заболевшего кассира. Зарплата там была большая (он даже смог вернуть долг отцу, не особенно вдававшегося теперь в суть «выгодной» работы), но сидеть целый день за конторкой было скучно. И как только кассир выздоровел, Шура вернулся на манеж, правда не к Дурову, а в труппу наездников.

У Юпатова было четверо джигитов. Засс стал пятым. Только Александр освоился в этой веселой и дружной компании, как его перевели к воздушным гимнастам.

Так Юпатов воспитывал молодых актеров. Он «пропускал» их через многие специальности. Во-первых, для того чтобы выявить истинные склонности, а во-вторых, чтобы иметь замену в случае необходимости.

И у воздушных гимнастов Шура задержался недолго, хотя работа пришлась ему по сердцу. Он стал выступать в группе борцов.

Старшим в группе был Сергей Николаевский, превосходно сложенный гигант, который весил около 140 килограммов.

Приглядываясь к борцам, Шура обнаружил удивительную вещь: оказывается, распределение ролей в команде отнюдь не соответствовало действительным спортивным качествам атлетов. Исключение, правда, представлял собой Николаевский. Его первенство было бесспорным. Он был и самым сильным, и самым ловким, и самым храбрым из всей команды. В остальном же схватки определялись не действительным преимуществом в силе и технике, а чисто корыстными соображениями. Публика, валом валившая в цирк, делала ставки то на одного, то на другого своего любимца. Ставки были немалые. И именно они-то и решали судьбу всякого поединка. В результате борцы выигрывали немало денег у простаков, считавших себя знатоками цирка. Однако деньги эти были сущей безделицей по сравнению с тем, что выигрывал хозяин цирка — Юпатов.

Делалось это так. Перед началом выступления борцов какой-нибудь посетитель («подставной», по цирковой терминологии) доверительно сообщал двум-трем соседям, что Николаевский нынче не здоров, выступать будет плохо и обязательно проиграет Сердюку, чемпиону Малороссии. Вспыхивал спор. «Подставной» специально подводил спор к грани ссоры и тут предлагал пари: ставил сотню рублей на непопулярного Сердюка. В ответ сыпались фантастические предложения: 500 против сотни на Николаевского. «Подставной» делал вид, что он входит в азарт, и ставок заключал множество.

Хозяин цирка был, естественно, информирован о ходе споров. И когда с его точки зрения «игра стоила свеч», Николаевский получал команду «Лечь!».

Дальше события развивались по-разному. Одни спорщики безропотно отдавали проигранные денежки «подставному». Другие скандалили, уличая борцов в нечестной работе. Бывало, и поколачивали «подставного». Однако заведенный порядок не менялся. Говорить о честной победе в честной схватке не приходилось.

Редко, очень редко, но все-таки боролись богатыри на честность, как тогда говорили «по гамбургскому счету», без свидетелей (выражение это пошло от знаменитых гамбургских чемпионатов, куда зрители не допускались). И бывало, что по этому самому «гамбургскому счету» сильнейший действительно оказывался слабейшим.

Только Николаевский был вне конкуренции. Он действительно боролся лучше всех, и борцы это признавали.

Зная свою силу, Сергей любил задирать товарищей, вызывать их на соревнования, часто рискованные. Однажды, когда борцы после выступления сидели в ближайшем трактире и немало уже выпили, он завел речь, показавшуюся всем забавной.

— Вы все, конечно, сильны, — начал Николаевский, подвигая к себе бутылку с пивом. — Но найдется ли среди вас человек, который, не наложив в штаны от страха, сделает одну простую штуку. Какую — я покажу. Впрочем, если хотите, могу и рассказать. — Николаевский был порядком пьян и говорил несвязно. — Тигра нашего знаете? Ну да, Акбарку. Так вот, я сейчас пойду и разведу прутья у его клетки. И пусть кто-нибудь из вас сделает то же самое…

Вызов был брошен. Борцы толпой отправились в цирк. Засс, единственный трезвый в компании человек, ясно представлял себе опасность затеи. Вряд ли тигр будет спокойно смотреть, как кто-то пытается раздвинуть прутья его клетки. Шуре виделся молниеносный прыжок зверя, удары могучих лап, кровь. Но отговорить товарищей было невозможно. Хмельная удаль гнала их вперед.

Оттеснив недоумевающего служителя, борцы с гамом и хохотом ввалились в зверинец. Вот и клетка Акбара.

Николаевский снял пиджак, поплевал на ладони и вцепился в решетку. Тигр поднял голову и поглядел на напрягающегося гиганта. Что было в этом взгляде, угадать не мог никто. Но шум вокруг клетки стих. Только отчетливо слышалось тяжелое дыхание Сергея. Когда Николаевский отошел от решетки, все увидели, что два огромных стальных прута разведены примерно на вершок.

Сергей театрально поклонился и сделал рукой приглашающий жест: «Прошу!» Однако желающих не находилось. И это можно было понять. Хозяин клетки встал и внимательно обнюхивал прутья, прогнутые Николаевским. Кто знает, что придет ему в голову при следующей попытке. Дело становилось опасным.

И тут вперед вышел Шура Засс. «Я попробую», — сказал он, снимая пиджак. За его спиной раздался смех. Николаевский тяжелым взглядом смерил борцов: «Потише, вы! Малыш Засс меньше вас всех. Но у него сердце мужчины. А ну, Александр, покажи этим трусам, на что ты способен», — и Сергей дружески хлопнул Шуру по спине.

Прутья были холодными. Прямо напротив — глаза зверя. Пустые, зеленоватые зрачки. Шура чувствовал зловонное дыхание Акбара. Но прутья уже поддаются! Еще усилие, и они изогнуты так же, как у Николаевского.

— Хорошо сработал, Засс, — сказал Сергей. — У тебя есть и сила, и мужество. Ну, а вы что же, — обратился он к другим борцам, — струсили?

Насмешка опять всех раззадорила. Сбросил пиджак Сердюк, Иван Пещерный не спеша скатал свой сюртучок, Андрей Вахонин стал разминать пальцы. Увидев оживление у клетки, Акбар начал бегать большими кругами, бросаться на решетку. Но Николаевский не считал волнение Акбара причиной для прекращения состязаний. Он позвал дрессировщика, и пока тот держал Акбара трезубцем в дальнем углу, борцы по очереди безуспешно пытались изогнуть прутья.

После последней тщетной попытки Николаевский улыбнулся и сказал: «Ну, а теперь взгляните, что я сделаю еще». Он подошел и с большим трудом поставил два прута на место. Следом за ним выпрямил прутья и Шура. Побежденные борцы смотрели на него хмуро. Но победа была бесспорной.

Вскоре эта победа принесла свои плоды. С радостью Шура узнал, что его вызывает хозяин цирка для обсуждения нового силового номера. Номер, который выполнять будет он, Александр Засс.

Нечего говорить о том, как волновался Шура, идя к хозяину. Единственный трюк, на который он возлагал кое-какие надежды — «баланс с самоваром» — был еще не готов. Ну, а остальное, по его мнению, явно не годилось для юпатовского цирка шедевров.

Однако Юпатов сразу же забраковал саму идею «баланса с самоваром», как слишком провинциальную. Зато остальные трюки он обдумывал долго и тщательно.

После многочисленных обсуждений родился план выступления. В основу его легли силовые упражнения — изгибание железных прутьев, разрыв цепей руками и усилием грудной клетки. Дополнялись эти трюки номерами менее трудными, но очень эффектными. Так, чтобы продемонстрировать силу грудных мышц, Шура ложился на спину, а у него на груди размещалась специальная платформа, вмещавшая до 10 человек. Позже этот номер был усовершенствован. Атлет ложился уже не на пол, а на борону с острыми гвоздями. При этом он удерживал на груди огромный камень. Мышцы спины в этом случае напрягались до такой степени, что в них не входил острый гвоздь.

Чтобы продемонстрировать силу челюстей, Александр удерживал в зубах специальное приспособление с платформой, на которую садились два самых тяжелых борца или устанавливалось пианино. Удерживая все это сооружение, он цеплялся ногами за два кольца и его вместе с платформой поднимали под самый купол цирка. Номер был особенно эффектным, когда вместе с пианино ввысь взмывала пианистка, исполнявшая бравурный марш.

Кончалось выступление необычно. Засс сажал на стол гармониста. Потом устанавливал этот стол на специальный шест. Шест водружал себе на лоб. И балансируя таким образом, под аккомпанемент гармоники покидал арену.

…По всему Оренбургу были расклеены афиши, возвещавшие о появлении нового силача. (Одну из таких афиш Шура вместе с подробным письмом послал отцу. Тот ответил сердитой запиской: «Цирк — это вздор».) Народ валил на представление валом. Сборы были превосходные, Юпатов ходил довольный и в виде надбавки к зарплате после наиболее удачных выступлений дарил Шуре золотые монеты. Казалось, настали счастливые времена.

Но счастье циркача недолговечно. В одну глухую августовскую ночь вспыхнул с четырех углов цирковой зверинец. Поговаривали, что не обошлось здесь без конкурентов. Так это было или нет — выяснить не удалось.

Урон от пожара был катастрофичен. Большинство животных погибло, имущество сгорело. Артистам платить было нечем, и труппа распалась. Дуров уехал в Петербург, джигиты-наездники отправились на Кавказ. А Шура с группой борцов подался в Среднюю Азию.

«ЧЕРНАЯ МАСКА».

По дорогам южной Сибири шла небольшая группа мужчин. Семеро борцов обанкротившегося юпатовского цирка пробирались в хлебную Среднюю Азию. На пропитание себе зарабатывали выступлениями. Ареной служила в лучшем случае площадь уездного городишки, а чаще — проезжая дорога или улица. Посмотреть на богатырские схватки жители сел и городов сходились охотно, однако кошельки развязывать не торопились. Совсем отощали и ослабели борцы от такой жизни. Вид у них был смешной и жалкий, когда добралась группа до Ашхабада.

В городе они пошли разыскивать афиши цирка. На круглой тумбе на базарной площади увидели объявление о выступлении цирка Хойцева. Главным номером стояла борьба с вызовом желающих из зрителей. Разыгрывались призы.

Почуяв добычу, Сергей Николаевский начал действовать. Решили, что он и Засс примут вызов хойцевских борцов. Остальные пятеро должны привести себя в достойный вид, тщательно вымыться, вычистить одежду, побриться и сесть в первом ряду партера. Если хозяин цирка попробует сделать какой-то обманный ход, эта пятерка в партере должна будет разыграть глубочайшее возмущение и, апеллируя к публике, принудить Хойцева вести честную игру. Если же это не поможет, нужно постараться нанести максимальный урон Хойцеву — разломать скамейки или даже обрушить полотнянное здание цирка. Учитывая горячий характер местных зрителей и имея определенный опыт встреч с цирковой публикой, Сергей Николаевский был убежден, что подбить народ на разгром цирка, где директор жулик, будет совсем не трудно. Разгром цирка, кроме акта мести за жульничество, преследовал и другую цель. Борцы под предводительством Николаевского в этом случае могли организовать собственное выступление, не боясь конкуренции и используя интерес местного населения к борьбе, который им уже успел привить Хойцев.

И вот семеро плечистых, голодных, готовых на все парней двинулись к балагану.

После парада борцов арбитр встречи обратился в публике: «А теперь, уважаемые, любой сильный человек может попытать счастье в борьбе с нашими силачами. Победителю — приз!!!».

Николаевский и Засс поднялись со своих мест и двинулись к арене. Сергей громким басом возвестил:

— Мы с товарищем принимаем вызов. Готовы бороться с любыми бойцами.

По залу прокатился сдержанный смешок. Уж больно комичная была пара — гигант Николаевский и маленький, с виду щуплый Засс. Арбитр, определив настроение публики, решил превратить этот вызов в шутливую сценку.

— А ваш товарищ не боится быть раздавленным кем-нибудь из наших великанов? — обратился он к Николаевскому.

— Нет, — коротко бросил Сергей.

— Но при его росте и весе это будет игра в кошки-мышки, — не унимался арбитр. — Какая кошка вам предпочтительнее? — обратился он к Шуре, обводя рукой строй бойцов.

Цирк хохотал «Давай малыш, не тушуйся! Не съедят тебя. А съедят — не беда». Шура отовсюду слышал язвительные, насмешливые выкрики.

— Мне все равно, — ответил он арбитру спокойно.

Это спокойствие, видимо, насторожило судью.

— Не откажите назвать ваши фамилии, — обратился он к Николаевскому и Зассу.

— Мы будем драться инкогнито — господин Икс и Игрек.

Цирк замолк. А арбитр почему-то вдруг пришел в хорошее настроение.

— Вы, очевидно, знаменитые бойцы из какого-то близлежащего кишлака, — сказал он громко. — И вам, конечно, стыдно будет проиграть под своими настоящими именами.

Под тентом опять прокатился смех. Сергей начал злиться.

— Ну, так будет бой или будем разговаривать? — Тон гиганта не сулил ничего доброго.

Арбитр засуетился.

— Конечно, конечно, сейчас начинаем. Вот ваш противник, — сказал он Шуре, подводя его к огромному толстому детине.

Противник был килограммов на 50 тяжелее Шуры (после схватки он выяснил, что разница в весе составляла 48 килограммов). На успех надеяться позволял только толстый слой жира, покрывавший его мышцы. Шура решил измотать этого ожиревшего парня, сбить ему дыхание, а потом бросить на ковер.

И началось то, что арбитр заранее назвал игрой в кошки-мышки. Шура бегал по ковру, нырял между ног гиганта, набрасывался на него и тут же отпускал. Всеми силами он стремился избежать захвата огромных рук, заставить противника делать как можно больше лишних движений. Когда он увидел, что тот уже устал, пошел сам в атаку.

Шура схватил противника и попытался бросить через бедро. Но тот без труда выскользнул из захвата. Тут только Шура заметил, что тело парня смазано маслом. К тому же он оказался не таким уставшим, как решил Засс. Благополучно отразив нападение, тот кинулся в контратаку и чуть было не поймал Шуру на нельсон. Только удивительная ловкость спасла его.

Схватка продолжалась. Четыре раза пытался Шура бросить противника на ковер, и все эти попытки кончались неудачей. Но гигант устал, очень устал. Ожиревшее сердце не успевало гнать в его легкие достаточное количество крови. Он задыхался. И тут-то Шура поймал его «на бедро». Грузно рухнул детина на ковер. «Лопатки», — зафиксировал арбитр.

Зрители, до самой последней минуты не верившие в Шурину победу, бурно аплодировали. Директор манежа отсчитывал ему денежный приз.

Настала очередь Николаевского. Но тут на арену вышел хозяин цирка Хойцев. Невысокого роста, худой, кривоногий, в прошлом — неплохой наездник, он обычно избегал появляться перед публикой. Однако случай был исключительный, цирку грозил большой убыток.

Николаевский невозмутимо пожал Хойцеву руку, а Шура подмигнул товарищам, сидевшим в первом ряду: «Будьте готовы ко всяким неожиданностям». Поздоровавшись с Сергеем, как с почетным гостем, он поздравил Шуру с победой и лишь после этого обратился к зрителям.

— Уважаемая публика, вы видели блестящую победу господина Икс. А сейчас вы увидите зрелище еще более захватывающее — наш лучший боец, чемпион Европы и Америки Чая Янош вызывает таинственного господина Игрек бороться с ним на поясах. Вы принимаете вызов, господин Игрек?

Сергей наклонил голову в знак согласия.

Принесли пояса. Это были тяжеленные, окованные медью, кожаные ремни с петлями. С помощью ассистентов борцы обрядились в эту сбрую. Став друг против друга, они вцепились в петли, и каждый старался оторвать противника от ковра. Два гиганта застыли в напряженных позах. Цирк подбадривал то венгра, то Сергея. И вдруг раздался треск — петли от пояса Николаевского оторвались.

Тут на арене снова появился Хойцев.

— Уважаемая публика, — кричал он. — Наш великан, господин Игрек, оказался так тяжел и могуч, что пояс не выдержал. Приходите завтра смотреть на этот захватывающий бой. Мы укрепим на поясе самые крепкие петли, которые только могут быть.

Цирк недовольно гудел. Сергей нагнулся к Хойцеву и шепнул: «Петли на моем поясе были подрезаны. Сто рублей сейчас же, иначе я объявлю об этом публике. Они же разнесут цирк».

— Согласен, — только и сказал Хойцев. Тогда Сергей, подняв руку, установил тишину.

— Уважаемые дамы и господа! Каждый, кто придет завтра, не пожалеет, ибо он увидит не только этот интересный бой, но и много нового, в виде премии за сегодняшний конфузный случай.

Слова Николаевского были встречены аплодисментами. Хойцев благодарно улыбнулся Сергею и повел его за кулисы.

— Перестанем валять дурака, — сказал Хойцев, когда они остались с Сергеем наедине. — Вы — цирковой борец?

— Да.

— Ваш товарищ тоже?

— Да.

— Вы здесь всего вдвоем?

— Нет.

— Сколько вас?

— Это неважно.

— Что вы здесь делаете?

— Зарабатываем на пропитание.

— Почему же вы просто не пришли ко мне? Мы бы могли договориться.

— Именно потому, что у нас нет ни малейшего желания с вами договариваться. Или вы примете наши условия, или мы разорим вашу лавочку. Каждый день мои ребята будут класть ваших борцов на лопатки. И это будет продолжаться до тех пор, пока вы не обанкротитесь на призах.

— Ультиматум?

— Слишком громкие слова для таких пустяков. — Сергей улыбнулся. — Просто закон выживания: «Или всех грызи, или лежи в грязи».

— Что же вы хотите?

— Вот это уже мужской разговор, хозяин! — И Сергей заулыбался.

Тут же он выложил Хойцеву свои условия: все семеро борцов бывшего Юпатовского цирка поступают в труппу Хойцева, зарплата и количество выступлений — такие же, как у Юпатова. Хойцеву ничего не оставалось, как согласиться.

С появлением юпатовской семерки цирк Хойцева стал преимущественно борцовским цирком. Это было и хорошо, поскольк> борьба пользовалась популярностью, и плохо: на фоне сильной борцовской команды все остальные жанры проигрывали.

Приходилось выдумывать разные новшества для поддержания сборов. Так, однажды было объявлено, что хозяин цирка заплатит 50 рублей тому, кто ударом кулака в живот собьет с ног самого легкого (64 кг) борца Александра Засса. Множество народа хлынуло в цирк, но никому не удалось получить желаемый приз.

Несколько раз повторял Хойцев и трюк с подрезанными ручками борцовских поясов. Это позволяло ему растягивать схватку на два дня — и редкий зритель, видевший начало боя, не приходил назавтра посмотреть его конец.

Несмотря на все ухищрения, сборы продолжали падать. Особенно плохо было в Актюбинске, куда цирк переехал из Ашхабада. Тогда-то у Сергея Николаевского и родилась идея «черной маски».

— Надо разыграть сенсацию, — сказал он товарищам в один особенно неудачный вечер. — Нас должен вызвать на поединок какой-нибудь таинственный незнакомец. Лучше всего, если будет он под черной маской.

«Неизвестный борец под черной маской» — звучит! Затем молва дала бы ему много разных имен. А мы могли бы «по секрету» рассказать, что он дворянин или еще лучше — князь-инкогнито. Слух об этом разнесется быстро, как это бывает обычно с секретами. И народ валом хлынет посмотреть таинственного князя…

Шуре мысль очень понравилась. Он горячо убеждал всех, что эта затея принесет успех, до тех пор, пока Сергей не предложил «черной маской» сделать именно его. Шуркин пыл поостыл, но отступать было некуда — все согласились с таким распределением ролей.

Александру очень не хотелось выступать под этой полушутовской маской. Он попробовал отговориться возможностью провала. Николаевский был неумолим — Засс выйдет под черной маской и победит в первом бою.

«Ну, ладно, — подумал Шура. — Уж я тебе это вспомню». И не теряя времени, начал готовить выступление.

Запасшись фраком, цилиндром, двумя саквояжами, Шура сел в поезд и уехал за две станции от Актюбинска. Оттуда он дал телеграмму в цирк Хойцеву: «Прибываю среду. Вызываю всех борцов. Черная маска».

Телеграмма эта была вывешена у дверей цирка. Хойцев распорядился напечатать специальные афиши, расклеить их по всему городу. Стоустная молва быстро распространила новость.

Между тем Шура уже два дня жил на безымянном разъезде. Когда настала назначенная среда, он надел фрак, цилиндр, завязал лицо черным платком и отправился к поезду. Зрелище он являл собой презабавное. Фрачные брюки оказались очень длинными и узкими. Сам фрак был широк и тоже длинен. Цилиндр съезжал ему на уши.

Проклиная и свою шутовскую роль, и весь белый свет, Шура в сопровождении большой толпы подошел к поезду. До Актюбинска наш герой добрался спокойно.

В городе с нетерпением ждали «черную маску». Появление ее вносило оживление в однообразную провинциальную жизнь. Депутация городских чиновников с духовым оркестром прибыла на вокзал встречать неизвестного графа. Под восторженные крики, под гром оркестра загадочный «незнакомец» вышел на перрон.

К цирку двинулось целое шествие. Возглавлял его, сияя медью труб, оркестр, за которым вышагивал наш герой. На почтительном расстоянии от него роилась толпа чиновников в парадной форме с позументами. Простой народ замыкал процессию. Носильщик с трудом тащил два саквояжа, которые привезла с собой загадочная «черная маска». Каково бы было его удивление, узнай он, что эти пудовые саквояжи набиты камнями для придания веса их владельцу в глазах общества и хозяина гостиницы.

У цирка «маску» встречал парад борцов во главе с хозяином труппы. Шура пытался сказать речь, но из-за шумных возгласов толпы не было слышно ни одного-его слова. Когда же шум поутих, он лично передал борцам вызов, чем вызвал неудержимый смех своих товарищей. Хотя такая реакция не была предусмотрена замыслом Николаевского, она тоже «пошла в дело» — зрители неодобрительно зашумели, считая смех борцов неспортивным. Так эффект появления «черной маски» даже превзошел ожидания цирковых актеров.

Остановив смех, Сергей Николаевский вышел вперед и от имени труппы принял вызов. Затем он добавил, что «черная маска» может выбрать противника по своему усмотрению.

Александр решил хоть чуть отыграться за выдумку Сергея. Он объявил, что будет бороться с самим Николаевским.

Это было нарушением договора: Засс должен был бороться с кем-нибудь из тех, кого он мог наверняка победить. Теперь Николаевскому предстояло или пожертвовать своим престижем, или отказаться от всей затеи.

Взбешенный Сергей молчал. В толпе раздались свистки, крики: «Трус!» Наконец Николаевский выдавил из себя: «Согласен».

Встречу назначили на вечер. А пока Засс в сопровождении все тех же чиновников отправился в лучшую гостиницу города, где его уже ждал роскошный стол. Будь схватка настоящей, Шура не позволил бы себе столько съесть и выпить, но зная заранее исход поединка, он, как сам вспоминал вспоследствии, «себя не обидел».

Засс держался уверенно, пока не увидел большой толпы около цирка. А вдруг все откроется? От этой мысли мурашки забегали у него по спине, и холодный пот покрыл лоб. Но отступать было некуда.

…Представление шло своим чередом. Однако зрители скучали. Все ждали решительного поединка чемпиона хойцевской труппы и смелого «графа».

Бой начался с разведки. Они долго кружили, выискивая слабые места друг у друга. Николаевский держался не слишком внимательно, не так, как бы он вел себя с настоящим противником. Шуре удалось поймать его на «захват» и сильно бросить на ковер. Затем он молниеносно сделал двойной нельсон и стал давить Сергею на голову, стремясь согнуть ему шею. Удивленный Николаевский безуспешно старался высвободиться. Тут Шура немного ослабил захват и дал Сергею возможность быстро вскочить на ноги.

Затем еще несколько раз Зассу удалось провести приемы и броски. Сергей разозлился.

— Пора мне тебя положить, малыш, — шепнул Николаевский, когда их головы достаточно сблизились и можно было говорить без риска быть услышанным.

— Я то же самое думаю о тебе, — ответил Шура.

— Какая муха тебя укусила? — прохрипел Сергей, пытаясь «прожать» мост противника.

Засс не ответил. Счастливо увернувшись, он снова кинулся в атаку. Схватка приняла ожесточенный характер. На арене соревновались два первоклассных спортсмена. Напрасно Хойцев что-то пытался сказать то одному, то другому. Их захватил азарт поединка.

Шура не надеялся положить Сергея — тот был сильнее и опытнее. Он только хотел «помучить» его, отомстить за необходимость играть дурацкую роль. Но в пылу боя сам забыл об этом, так же, как и Сергей забыл о необходимости своевременно «лечь».

Прошло 10 минут. Преимущества не было ни у одного из противников.

Рефери прекратил бой и объявил, что по условиям договора денежный залог выиграл борец под черной маской: он выстоял 10 минут против чемпиона цирка Хойцева.

Цирк неистовствовал. Засса дважды пронесли на руках вокруг манежа, а он думал об этом; хватит ли у Хойцева денег от сбора, чтобы выплатить залог, или нет. Конечно, дело было не в Шуре. Все равно эти деньги он возвратит труппе, но, если в кассе не окажется денег, публика разнесет цирк…

На счастье, денег хватило. В гостинице победителя ждал пир, который окончился только утром. Хозяин гостиницы выставил угощение за свой счет. Сильно опьяневший Николаевский говорил на ухо Шуре: «Вот так вся наша жизнь, врешь — тебе не верят, не врешь — тоже не верят. А потом вдруг задумываешь потеху, и оказывается — настоящий бой… Ничего не поймешь в цирке».

НАСТОЯЩАЯ РАБОТА.

До самого отъезда из Актюбинска Засс не выходил на манеж, дабы никто не узнал в «черной маске» профессионального циркового борца. Хойцев отстранил его от выступлений.

Теперь цирк мог позволить себе такую роскошь, как содержать неработающего актера: публика, заинтересованная таинственным незнакомцем, нашла вдруг обычную борьбу, без масок и прочих загадочных атрибутов, зрелищем увлекательным Сборы были полные. Хойцев благодушествовал и гнал Шуру с манежа: «Иди занимайся».

Александр начал усердно тренироваться. Бродячая жизнь после банкротства Юпатова, заранее расписанные победы и поражения в цирке Хойцева сказались на его спортивной форме. Бицепсы стали твердыми, неэластичными, брюшной пресс ослаб, спина горбилась. Словом, надо было серьезно браться за дело, если Александр не хотел превратиться в цирковой баласт.

Размышляя над своей судьбой, подумал Шура и о Сергее Николаевском. Видно, и он был не в лучшей своей форме. Ведь год назад Засс и мечтать не мог о том, чтобы устоять против Сергея, а теперь они боролись на равных.

Шура поделился своими мыслями с другом. Сергей горько вздохнул и только рукой махнул: «Ты прав, малыш. Я выдыхаюсь, чувствую это. Разве так можно бороться? Ты — иное дело. Поел ты или не поел, поспал или не поспал — молодость берет свое, силу накачиваешь, матереешь. Время, брат, да и стаканчик опять же… Ты держись, не поддавайся. Хочешь, с Хойцевым поговорю, чтобы пустил тебя на силовой номер? А то с такой борьбой совсем закиснешь».

Хойцев идеи Сергея не одобрил. Он был старше Николаевского, так же, как Николаевский был старше Засса. И много опытнее в цирковых делах.

— Если бы под стать Зассу у нас были еще номера, — убеждал он Сергея, — ну, наездники, акробаты, укротители, вот тогда бы его выступление гляделось. А на одной силе не уедешь, не пойдет народ. И знаешь почему? В Российской империи много людей сильных. Чтобы убедить зрителей, что Засс делает действительно необыкновенные вещи, а не жульничает, публику надо сначала ошарашить чем-нибудь. Нужно, чтобы всякий поверил — в цирке все возможно, и летающие люди, и говорящие куры. Вот тогда пускай силача, будет аншлаг. А у нас?

Полтора немощных клоуна да облезлые дрессированные собаки. Тут еще выйдет заморыш Засс, ростом тебе едва по плечо, да и щуплый с виду. Объявляем публике его вес — 67 килограммов. Заморыш, определенно. И вдруг заморыш этот начинает цепи рвать! Что думает человек, сидящий в зале, человек, к чудесам еще не приученный? После наших клоунов да собачек он уже пожалел, что заплатил за билет. А увидев малыша Засса, уверится, что его тут морочат, что все сплошное жульничество. Погорим мы с твоим дружком…

— Ну, а как же борьба? — возразил Сергей, терпеливо дослушав хозяйские объяснения.

— О, борьба — другое дело! Выходите вы, этакие богатыри. Пощупывает мещанин свои бицепсы и сокрушается. Вы же начинаете у него на глазах возиться, как медведи. Зрителю интересно, во-первых, что это вы эдакими ручищами сотворить можете, не дай бог (а вернее — дай бог) еще что друг другу повредите — рассказов хватит на неделю. А во-вторых, — Хойцев загнул указательный палец, показал его Сергею, — глядя на вас, любой прыщавый гимназистик свою власть ощущать начинает. «Вот захочу, думает он, и они начнут друг другу носы квасить. А не захочу — не пойду в цирк, да еще дружкам скажу, чтобы не ходили, и начнут эти геркулесы с голоду пухнуть». Оно, конечно, может, так и не все думают, ясно так себе не представляют, но внутри себя соображают: я, мол, в кресле сижу, а ты хоть и сильнее меня, передо мной по ковру ползаешь. Публику возвышать надо, а не унижать. Если же мы Засса выпустим, мы хилостью его зрителя и унизим, — закончил свою хитроумную речь Хойцев.

Но Сергей не отступал.

— Откормить Засса — хитрость небольшая, — спорил он. — Месяц покойной жизни да специальные упражнения, чтобы мышцы росли. Такой будет товарный малый, хоть куда. Опять же в запасе у него есть «баланс с самоваром». Юпатов, правда, считал этот номер не достойным своего цирка, а у нас пойдет…

С явной неохотой, чтобы только не ссориться с Сергеем, хозяин разрешил готовить силовой номер. Тем более, рассудил он, выпускать Засса в борьбе сейчас все равно нельзя, узнают. Пусть потренируется пока, а там поглядим.

Теперь день Александра начинался с трехкилометровой пробежки. Затем шли тренировки с железными прутьями — он сгибал их на колене, завязывал узлом, завивал спиралью. Цепи он научился рвать в два движения: возьмет два соседних звена, стиснет пальцами, повернет туда-сюда до упора — и распадается цепь.

Немало времени занимали упражнения на развитие грудных и спинных мускулов. Нагрузив размещенную на груди платформу камнями, молодой атлет делал несколько глубоких вдохов, потом отдыхал, после чего становился на «мост», прогибался. Заканчивались утренние занятия серией упражнений с мешком. Мешок этой формой походил на диванную подушку и наполнялся опилками. Весила «подушка» 7 килограммов. Каждый день Шура отсыпал из него горсть опилок, а добавлял горсть песку. Когда все опилки были заменены песком, он начал отсыпать песок, а досыпать дробь. В конце концов он тренировался уже с мешком, наполненным свинцом, весившим около 70 килограммов.

Вспоминая об этих тренировках, Самсон позже писал, что крупный бицепс не является критерием силы так же, как большой живот — признаком хорошего пищеварения. Однако именно упражнения с мешком помогли ему развить большую мышечную массу. Масса эта нужна была не столько для выполнения номеров, сколько для приобретения «товарного» вида — ведь по мнению хозяев цирка борца можно было «продать» зрителям лишь тогда, когда его мускулы производят угрожающее впечатление.

Конечно же, Самсон никогда не отрицал роль мышц, никогда не считал динамические упражнения с мешком или другим отягощением бесполезными. Наоборот, всегда, на всех этапах своей карьеры, он подчеркивал необходимость упражнений такого рода Однако первостепенным он считал развитие сухожилий — «шнуроподобных» эластичных образований, при помощи которых мышцы прикрепляются к костям…

«Некоторые люди с тонкими ногами сильнее, чем люди с толстыми, — писал Самсон, излагая 20 лет спустя суть своей системы. — Почему? Потому что сила лежит в сухожилиях, в тех невидимых твердых тканях, которые уступают по плотности только костям. Без сухожилий человек превратился бы в студень. Но сухожилия надо тренировать. На моем опыте можно убедиться, что не обязательно крупный мужчина должен быть сильным, а человек скромного сложения — обязательно слабым.

Я не верю в большие мускулы, если рядом с ними нет настоящей большой силы сухожилий. Можно видеть энтузиастов физической культуры, обладающих довольно большими мускулами. Но какой от них прок, если отсутствует мощная основа — развитые сухожилия. Они не могут полностью использовать силу своих мышц в момент действительного испытания силы. И поэтому их сила — только иллюзия.

Сухожилия же лучше всего увеличивают свою крепость, когда их мощь прилагается к какому-либо почти неподвижному предмету. Они становятся сильнее от сопротивления, чем от движения».

Так определял Самсон основные принципы своих тренировок: сочетание изометрических, неподвижных нагрузок с динамическими упражнениями, требующими сокращения мышц и работы с «отягощением».

Но это будет через 20 лет. А пока Шура, закончив утреннюю тренировку, отдыхал.

Второй раз он тренировался вечером. Во время этих занятий он отрабатывал равновесие, упражнялся в верховой езде с вольтижировкой. Удачно был закончен «баланс с самоваром». Развивая силу челюстей, Шура поднимал с земли стальную балку и переносил ее на два метра. Готовил сенсационный номер — «растяжка двумя лошадьми».

Номер этот был действительно очень интересен и опасен. Держась за упряжь двух коней, Засс становился на деревянный помост. Конюхи начинали нахлестывать лошадей бичами, направляя их в противоположные стороны. Те рвались, стремились пуститься вскач. Помощники убегали, и на арене начиналось единоборство атлета с двумя лошадьми. Казалось, сейчас разорвут взбешенные кони крошечного человека, удерживающего их бег. Но нет! Прочно стоит Александр Засс, будущий Железный Самсон. И покоряясь его воле, замирают, затихают скакуны.

Подумывал в ту пору Александр и о пушке, стреляющей человеком.

«Хорошо бы сделать номер — полет из орудия, человек-снаряд Пушка. Тишина. Тррах! Вылетает человек. А я его ловлю над ареной», — так описывал он свою идею Сергею Николаевскому. Но денег на дорогой реквизит не было. И потому пришлось ограничиться старым номером — ловить камень (теперь, правда, обтесанный под ядро), подбрасываемый подкидной доской.

В напряженных занятиях прошел месяц, в конце которого Хойцев получил настоящего циркового силача, могучего и артистичного.

На прогон Шуриного выступления собралась вся труппа. Засс превзошел себя. Он рвал цепи руками и грудью, загибал немыслимые узоры из стальных прутьев, перебрасывал зубами на целых полметра стальной рельс, лежал на гвоздях, держа на груди каменную глыбу, носил на лбу самовар с кипятком и углями. А когда увидел Хойцев единоборство с двумя конями, не выдержал, зааплодировал.

Решено было дополнить программу только одним номером, на котором настаивал Хойцев. Александр должен был забить кулаком в доску огромный гвоздь. Хозяин когда-то в молодости видел этот номер и теперь непременно хотел включить его в выступление Засса. «Это же совсем нетрудно, — убеждал он Шуру. — Если ты развил мускулы настолько, что тебе в спину гвоздь не лезет, когда ты лежишь на бороне с тяжеленной глыбой на груди, так загнать кулаком гвоздь в доску для тебя будет сущие пустяки».

Александру не нравилось, что вмешиваются в его дела, но он решил уступить хозяину.

Вскоре были готовы афиши. Для дебюта решено было переехать в Оренбург. Там Засса ждал триумф.

Вопреки опасениям Хойцева, народ в цирк шел. Шел смотреть удивительного силача, делающего невероятные вещи. Шура выступал дважды в день, тренировался по утрам, уставал зверски, но был счастлив.

Недолго задержавшись в Оренбурге, труппа Хойцева отправилась в турне по российским городам. Всюду успех был полным. Слава о знаменитом силаче бежала, как говорил Хойцев, впереди паровоза. Одно огорчало Шуру: ушли из труппы старые друзья — борцы Чая Янош, Сердюк, Сергей Николаевский. «Мы тебе теперь не нужпы, — сказал на прощание Сергей, с преувеличенной живостью хлопая Шуру по плечу. — Ты теперь самый сильный. Держись, малыш, держись настоящей работы. Авось увидимся».

Так они и ушли из жизни Шуры, прикрыв шуткой горечь разлуки. А его манили новые дали. Однажды попал он в город Саранск. Хойцев раскинул цирк на том месте, где Шурка впервые увидел цирковое представление. Ожили воспоминания детства — Ваня Пуд, Кучкин и волшебство первого представления. Он надеялся встретиться здесь с отцом и старыми друзьями.

Они пришли. Пришли все — мать с отцом, братья, сестры, еще больше похудевший Клим Иванович и старый Григорий. Они высыпали из брички в то самое время, когда Хойцев укреплял прощальную афишу.

«Во вторник, 3 сентября, прощальная гастроль известного бесконкурентного атлета и борца А. Засса, — вслух читал Клим Иванович. — Чтобы показать удивительную выносливость и силу своих мускулов, господин Засс увеличит в 2 раза как толщину цепей, так и железа.

Сегодня господин Засс будет пробивать гвоздем две доски одним ударом кулака.

Из толстого железа завяжет галстук.

Цепи, выдерживающие до 50 пудов, будет рвать, вставши на один конец ногой, а также напором мускулов груди.

Господин Засс предлагает денежную премию и отдает все свои жетоны, если 10 человек будут в состоянии разорвать его цепь.

Сегодня, во вторник, господин Засс будет разбивать кулаком цепь.

Одной рукой поднимет трех человек.

В заключение — „чертова кузница“, или удивительная выносливость спинных мускулов.

Господин Засс просит до начала сеанса осмотреть как цепи, так и железо, чтобы убедиться, что никакой подделки не существует».

Мать плакала, слушая о муках, которые предстоит вытерпеть ее сыну. Остальные ее успокаивали. Дядя Гриша особенно напирал на то, что Шурка-то теперь знаменитым артистом стал.

Они сидели в первом ряду. Александр видел их напряженные, внимательные лица. Лежа на гвоздях, он слышал, как вскрикнула мать, когда двое здоровенных парней начали разбивать молотами камень у него на груди. Ему очень хотелось встать, успокоить ее, но нельзя: «Чертова кузница» — самый сенсационный номер.

Потом, в ресторане, Клим Иванович настойчиво расспрашивал его о тренировке, отец сосредоточенно пил водку, часто чокаясь с Григорием, а мать гладила по руке своего меньшого и уговаривала: «Поедем с нами в деревню, Шура, поедем, хоть ненадолго, на недельку?!».

Домой он не поехал — боялся, что забросит там тренировки. И жалел потом об этом всю жизнь.

В гастрольной поездке догнала его повестка, приказывающая явиться на военную службу. Александр Засс, цирковой актер, поехал в Вильно, откуда был родом. Там забрили ему лоб и послали на персидскую границу в 12-й туркестанский полк.

Страшно тосковал Шура без цирка. Если бы не лошади, к которым его приставили конюхом, сбежал бы, наверное. «Сбежал бы и попал как раз под трибунал за дезертирство», — рассуждал он потом, когда туркестанский полк погрузили в вагоны и повезли на запад.

На западе Александра ждала мировая война.

ЗА РЕШЕТКАМИ ГОЛУБОЕ НЕБО.

— Кто хочет служить в Виндавском кавалерийском полку, кто не боится дерзких рейдов в тыл врага — два шага вперед! — выкрикнул поручик.

Строй замер. Несколько добровольцев шагнули вперед. Среди них был и Александр Засс.

Окопная жизнь осточертела Шуре хуже гороховой каши, которой потчевал солдат интендант. И когда появилась возможность эту жизнь изменить, да еще попасть в кавалерию, Шура с радостью сделал два шага вперед.

Виндавский полк был особенным подразделением. Его бросали на самые «темные» участки австрийского фронта, чтобы выяснить, какими силами располагает противник. Случалось, что уходили виндавцы в тыл врага на несколько десятков километров и громили вторые его эшелоны. Бывало, что встречала их на передовых позициях гибельная картечь. Дорогой ценой добывались те стрелки и цифры, которыми испещряли штабные офицеры свои карты после каждого рейда виндавцев.

Александру такая отчаянная жизнь нравилась. Нравился ему и буланый, с белой звездой на лбу жеребец Мальчик. Отличный был конь, выносливый, смелый, быстрый. Но ударила его однажды в переднюю ногу австрийская пуля. Упал Мальчик, заржал жалобно. Вот они, свои окопы, рядом, да не допрыгнешь. Лежит Шура рядом с конем на нейтральной полосе и не знает, что делать.

Товарищи проскакали мимо, скрылись в березовой роще — теперь их не достанут. А что придумать рядовому Зассу? Ползти к окопам, бросить тут коня? Жалко Смотрит Мальчик прямо человеческими глазами и как бы просит: не бросай на гибель. Остаться — сам пропадешь…

И все-таки Александр остался. Притворившись мертвым, дождался ночи. Потом взвалил Мальчика на плечи и пошел к своему окопу. Солдаты, что дозорную службу несли, побросали ружья и начали неистово креститься увидев, как из темноты возник вдруг человек с лошадью на плечах.

Выходил Шура Мальчика. Конечно, для боевой атаки конь уже не был пригоден. Но в упряжке санитарного фургона службу свою исполнял. Рядовому Зассу дали нового коня — гнедого Бурана.

Долго еще фронтовые офицеры ездили во второй эскадрон Виндавского полка посмотреть на солдата, вынесшего с поля боя раненого коня. Долго еще легенды о силе и мужестве Александра Засса ходили по солдатским окопам.

Но не спасла слава Шуру. Во время боя разорвался рядом с ним фугас, упал наземь Буран, в бок ему уткнулся хозяин, единственно что запомнив — жгучую боль в ногах.

Очнулся он в незнакомой, полутемной комнате. Голова пылала. «Пи-и-ть», — с трудом протянул Шура. Какой-то однорукий, в сером больничном халате появился у плеча и поднес к его губам жестяную кружку.

— Где я? — спросил Шура, сделав несколько трудных глотков.

— В плену, в госпитале, — ответил однорукий. И без перехода добавил: — Сейчас тебе ноги будут резать.

— Как — резать? — Шура резко дернулся и застонал от пронзительной, жгучей боли.

— Так и резать — чего с нашим братом церемониться. Раз — и в корзину, — ответил однорукий, показывая на свой пустой рукав.

В это время подошли санитары, положили Шуру на носилки и понесли. «Нельзя, никак нельзя дать, чтобы отрезали ноги, куда же я без ног», — одна мысль билась у него в голове.

Александр лихорадочно стал вспоминать немецкие слова — объяснить врачу, упросить его не трогать ног. «Их бин» — дальше дело не шло. «Их бин цирковой актер», — сочинив эту странную фразу, он стал старательно повторять ее про себя, чтобы на операционном столе сказать немцу-врачу.

Хирург не обратил никакого внимания на сдавленный хрип, вырывавшийся из горла раненого. Этот хрип, правда, очень отдаленно напоминал немецкие слова, но хирург устал, очень устал. Двадцать первая операция за этот проклятый день. Он приказал поднять простыню и замер, пораженный, — перед ним лежал античный полубог, великолепно сложенный, с прекрасно развитой мускулатурой. Казалось, этот русский солдат сошел с полотна старинной картины.

— Жалко резать такое тело, — бросил хирург сестре: — Попробуем спасти.

Шура этого уже не слышал. Очнулся он в той же палате. У изголовья кровати сидел однорукий.

— Повезло, брат, — сказал он, увидев, что Шура открыл глаза: — Оставили тебе ноги.

Выздоровление тянулось медленно. Шура часами молча смотрел в окно, забранное решетками. За стеклом дождь сменялся солнцем, солнце — снова дождем. Облетели каштаны в госпитальном парке, потянуло холодным ветром. Небо стало голубовато-белесым, прозрачным и льдистым.

За то время, пока кончалось лето, Шура своими изрезанными ногами научился владеть уже «вполне порядочно», как выразился однорукий. И еще сосед добавил, что лучше бы не торопиться с выздоровлением, а то отправят австрияки в лагерь.

Александр внимательно присматривался к своему соседу, назвавшемуся Степаном Колесниковым. Каждый день он обнаруживал в нем какую-то новую, неприметную раньше черту характера. То тот прикидывался этаким простачком-мужичком («Что я, рязанец косопузый, понимать могу?»), то вдруг задавал Шуре вопросы ясные и четкие. Отвечать на эти вопросы можно было только прямо, по совести. А ответы-то попахивали «изменой государю-императору» — об этом однажды так и сказал рядовой Александр Засс рядовому Степану Колесникову.

После этого разговоры их на время прекратились. Но спустя три дня Степан снова завел с Шурой неторопливую беседу вроде бы ни о чем. «Вон, гляди, Иоганн как старается, — сказал он, показывая на санитара, тщательно начищающего сапоги. — Тоже небось к милке своей собирается». Шура посмотрел на Иоганна и рассмеялся: очень трудно было представить этого маленького, с вечным насморком очкарика в роли кавалера.

Помолчали. Потом Степан сказал, будто бы и не обращаясь к Шуре, а так — подумал вслух: «Чистится, чистится, а завтра — пожалуйте в окоп. А там снарядик прилетит — бах, и нету Иоганна! Одна лужица осталась. А между прочим, Александр, чего ты с Иоганном не поделил?».

Шура удивился. Ничего он с Иоганном не делил. Да и делить ему нечего: «На кой черт мне этот очкарик сдался, я и не видал-то его до вчерашнего дня ни разу». Степана этот ответ вроде бы удовлетворил. Он обнял Шуру за плечи и доверительно так, на ухо ему сказал:

— А тогда объясни мне, друг, почему такие, как ты да я, Степаны да Александры должны по таким вот Иоганнам из пушек стрелять? И такие вот Иоганны, между прочим, по таким вот, как мы с тобой, тоже? Кому от этого прок?

Часто потом вспоминал Шура этот разговор. В тот вечер он так и не нашелся что ответить Степану. А наутро, еще лишь светать стало, пришли в палату двое солдат с офицером и увели соседа. Впервые тогда услыхал Шура слово «большевик». Смысл этого слова он узнал много позже. И горько пожалел, что не получился у него откровенный разговор со Степаном Колесниковым. Как знать, может, сложилась бы иначе трудная Шурина судьба, сумей он тогда поговорить с этим одноруким солдатом.

Без Степана стало Александру совсем тоскливо. И начал он настойчиво, с остервенением тренировать свои искалеченные ноги. Хоть в лагерь, хоть в тюрьму, только подальше от этой опостылевшей палаты.

Вскоре он смог уже двигаться без костылей. Но хирург выписывать его не спешил — хотел, видимо, понаблюдать за человеком редкостного сложения. Так попал Шура сначала на госпитальную кухню, а потом на строительство дороги, ведущей в соседний городок.

Строили эту дорогу выздоравливающие больные и раненые под охраной австрийского конвоя. Однажды Шура увидел, как в сторону госпиталя в сопровождении патруля шел очень худой и много дней небритый человек в сером больничном халате.

— Побег. Теперь пуля, — сказал, не поворачивая головы, старый солдат с перевязанным горлом, работавший рядом с Шурой.

Побег… Значит, это возможно? Сердце Шуры забилось учащенно. Казалось, оно выстукивает одно слово: по-бег, по-бег, по-бег.

Убежать было нетрудно, госпиталь охранялся плохо. Но как пробраться к своим через целую страну, забитую войсками? Нужна одежда, нужна карта и прежде всего еда.

Он начал экономить пищу. Прятал в матрас куски хлеба, в железной жестянке в саду держал сбереженное от обедов сало.

Катастрофа наступила неожиданно, когда Шура пытался вырвать карту Австрии из атласа в госпитальной читальне. При обыске у него нашли хлеб. И хотя ничто не указывало на готовящийся побег, рядовой Александр Засс был направлен из госпиталя в лагерь военнопленных.

Тут все было иначе. Лагерь хорошо охранялся, бараки были оцеплены колючей проволокой. Кормили плохо.

Он снова стал готовиться к побегу. Но теперь у Шуры был единомышленник, земляк по фамилии Ашаев. Живой, как ртуть, неугомонный татарин просто не мог жить за колючей проволокой. Он готов был сейчас же бежать, без всякой подготовки.

Шура рассуждал трезвее. Прежде всего нужно было скопить немного денег. За деньги можно достать если не карту, так хотя бы компас и немного провизии.

Однажды Александр разговорился с охранником Яном, добродушным чехом, неплохо владеющим русским языком. Чех оказался в прошлом цирковым борцом, и им нашлось о чем поговорить.

Охранник был не прочь заработать за счет заключенных, которые в свободное время занимались ремеслами — кто сапожничал, кто столярничал, кто мастерил разные поделки. Сбывать эти кустарные изделия в близлежащие деревушки было выгодно. Конвоиры на этом неплохо наживались.

Шура занялся резьбой по дереву. Сделанные им деревянные ложки, чарки, бадейки продавал чех оптом и в розницу. По договору одна треть доходов шла Шуре. Так вскоре удалось сколотить немного денег. Теперь нужно было добыть карту или компас.

Заговорил он об этом с Яном.

— Зачем тебе компас? — спросил тот.

— Чтобы точно знать, в какой стороне находится родина. Представляешь, Ян, — морочил Шура голову конвоиру, — просыпаюсь я утром, смотрю на стрелку и вижу — там моя страна. А если человек точно знает, где его родина, ему легче сидеть взаперти.

Ян заломил несусветную цену, но через два дня принес Шуре игрушечный компас.

Теперь оставалась колючая проволока, увешанная звонками и жестянками. Стоило лишь прикоснуться к изгороди, как поднимался неистовый звон (в то время немецкие специалисты еще не додумались подводить к колючей проволоке электрический ток высокого напряжения, как начали они это делать 20 лет спустя).

Путь за проволоку был один — подкоп. Но как его сделать на глазах у охраны? И тут на помощь пришла странная причуда коменданта лагеря.

Майор фон Путлиц был англоман. Трудно представить себе что-либо более несуразное, нежели рыжий, толстомясый прусский майор, из кожи вон лезущий, чтобы быть похожим на английского лорда.

О странном увлечении майора знали все — от заключенных до его начальников. Над майором посмеивались потихоньку. И не больше. Считалось, что его любовь ко всему английскому — причуда аристократа.

У майора было немало забавных идей. Он завел у себя перед домом настоящий английский газон, по утрам ездил вокруг лагеря на кровной кобыле, вырядившись в жокейские бриджи и картузик, курил английскую трубку и изъяснялся с помощью малопонятной англопрусской смеси слов.

Этого Путлицу казалось мало. Он решил, что все военнопленные должны играть в гольф. Не будь эта идея совершенно идиотской, ее можно было бы принять за изощреннейшее изуверство — измученные непосильной работой, плохо накормленные, оборванные военнопленные, мечтающие добраться до завшивленных нар, лупят клюшками мяч на потеху и радость коменданту.

Но гольф так гольф. За решеткой выбирать не приходится. И они играли, играли с ненавистью, стиснув зубы. Играли потому, что иначе — карцер.

Александр решил использовать причуду коменданта в своих целях. С лопатой в руках он несколько вечеров подряд копал землю вдоль колючей проволоки. Охрана была убеждена, что он роет ямки для гольфа. На самом деле он искал мягкий грунт, свободный от камней и корней деревьев.

Наконец место будущего подкопа было определено. В безлунную глухую ночь Шура и Ашаев вышли из барака и начали рыть лаз. Они трудились около четырех часов, уже был близок выход, как вдруг услышали гортанную перекличку патрулей. Беглецы затаились, стараясь как можно глубже вжаться в землю.

Их спасла темная ночь. Патруль, потоптавшись, ушел. Шура с Ашаевым продолжали работу.

Они выбрались из своей норы в полуметре от проволоки, усталые, обессиленные. Впереди еще километров десять до леса — позади уже сереет утренним светом небо.

Пришлось пуститься бегом. Трудно представить себе этот кросс двух изможденных людей. Когда Ашаев падал, Шура, сам еле передвигавший ноги, подхватывал его и тащил, тащил из последних сил. Нужно успеть в лес до рассвета, пока не увидит охрана.

Они упали у первых деревьев. Никакая сила в мире не могла заставить их двинуться дальше. Всходило солнце, заливая безжалостным светом все вокруг. Здесь они и уснули.

Проснувшись, увидели солнце в зените. Погони не оказалось. Подкрепившись, беглецы углубились в лес. Очень хотелось пить, язык прилипал к гортани. Но ни ручья, ни лужицы не попадалось. Пожевали сырого мха. Пить захотелось еще больше.

Их схватили через три дня, когда они вышли из леса и попросили напиться в крайнем доме небольшой деревушки.

Патруль полевой жандармерии сначала зверски избил Шуру и Ашаева шомполами, а потом, привязав их к спинам лошадей, повез в ближайшую комендатуру. Там беглецов бросили в сырой и холодный подвал.

Обратный путь в лагерь занял всего несколько часов. В лагере снова шомпола и снова подвал. Когда они очнулись, оказалось, что все пережитое — лишь начало истязаний. На другой день им надели ручные кандалы и за эти наручники подвесили, к потолку. И снова били, били, били… Целую неделю. Потом Шуру вывели из подвала, втолкнули в кузов повозки и повезли. Ашаева ему больше увидеть не привелось.

Покинув лагерный подвал утром, к вечеру Шура оказался в еще худшем подвале окружной тюрьмы. Там он разделил камеру со словаком Людвигом. Людвиг оказался художником.

Обоим им грозила смерть. Шуре — за бегство из лагеря, Людвигу — за дезертирство. Естественно, что оба они думали о побеге.

Случай подвернулся неожиданно. Людвиг огрызком карандаша нацарапал на стене портрет караульного офицера. Солдат, разносивший баланду, увидел этот рисунок и пригрозил обоим карцером. На следующий день в камеру явился сам начальник. Ему портрет понравился.

— Ты будешь писать меня ф польный рост, — ткнул он пальцем Людвигу в грудь и направился к двери.

— Но мне нужен помощник, — крикнул Людвиг ему в спину.

Теперь их выводили на два часа в день в одну из верхних пустующих камер. Караульный офицер приходил туда на полчаса позировать, после чего Шура и Людвиг оставались одни.

Нужно было действовать.

Обязанности они распределили строго: когда начальник тюрьмы уходил и Людвиг работал над портретом, Шура расшатывал решетку. Слава богу, прутья были потоньше тех, что он гнул на тренировках. Но расширить пространство между ними настолько, чтобы можно было пролезть взрослому мужчине, оказалось делом нелегким. Шура трудился четыре дня. Задача осложнялась тем, что после каждого «сеанса» он должен был придавать решетке первоначальный вид — иначе это бросилось бы в глаза конвоирам.

И вот однажды, среди бела дня они с Людвигом протиснулись сквозь решетку и спрыгнули в глухой переулок. Дальше пути беглецов разошлись. Людвиг пошел в сторону железнодорожной линии. Александр отправился… в цирк.

СИЛЬНЕЙШИЙ ЧЕЛОВЕК В МИРЕ.

Да, в цирк, потому что на рекламной тумбе недалеко от тюрьмы он увидел афишу о выступлениях Чая Яноша. «Страшный венгр», как величал Яноша в афишах еще Хойцев, судя по рекламе, теперь стал владельцем цирка. У него Шура надеялся найти убежище и помощь.

Швейцар был строг. Он ни за что не хотел пропустить изможденного оборванца к хозяину. Спор грозил затянуться. Но в это время в дверях цирка появился сам Чая Янош.

Они обнялись. Шура чуть не задохнулся, стиснутый медвежьими лапами Яноша. «Ослаб я», — подумалось с горечью. И от этой мысли еще больше потянуло на арену. Они прошли в кабинет.

Чая Янош вообще был молчалив, обладал замкнутым характером, но прозвище «страшный венгр» никак не соответствовало его спокойному, благожелательному нраву. Но сейчас Шура чувствовал себя под его взглядом неуверенно — кто знает, что стало с Яношем за те долгие годы, что они не встречались. Александр все больше и больше волновался. И вдруг Янош произнес фразу, поразившую своей обыденностью: «Ты обедал? Нет? Сейчас…» Он крикнул швейцара и послал его за едой в ближайшую харчевню.

Лед был сломан. И хотя Янош по-прежнему молчал, Шура вдруг понял, что все будет хорошо. Он заговорил, волнуясь и торопясь. Рассказал про рану, про плен, про побег с Людвигом. Умолчал только о первой неудачной попытке бежать.

Янош все это выслушал спокойно. Потом положил Шуре руку на колено и сказал: «По-моему, ты что-то скрываешь. Мы, наверное, будем работать вместе. Я не вижу никакой возможности переправить тебя через фронт — тебя поймают и расстреляют, как шпиона. Я хочу, чтобы мы полностью доверяли друг другу».

«Черт стоглазый», — мысленно подивился Шура интуиции старого приятеля. Вслух же он начал подробно и обстоятельно излагать то, что хотел поначалу скрыть. Не без оснований он предполагал, что два его побега могут напугать Яноша больше, чем один. К концу его грустного повествования Янош улыбнулся: «Ну вот, теперь все. Давай есть».

Три дня Шура блаженствовал — ел и спал. А на четвертый Янош вывел его на манеж. Там он познакомил Засса со всей группой борцов. «Ну, с кем, малыш, ты хочешь попробовать свою силу?» — спросил он. Шура выбрал самого рослого. Это был румын Пашковский. Весил он без малого 130 килограммов.

Схватка продолжалась всего три минуты, на четвертой Пашковский лежал на ковре со сломанной ключицей и вывихнутой лопаткой. Александр очень горевал о таком исходе боя. Ему совсем не хотелось калечить этого рослого, незлобивого парня. Но стремление выложить все силы, показать Яношу все, на что он способен, оказалось сильнее рассудка.

Пашковского унесли. Янош, никак не выразив своего отношения к схватке, сказал Шуре, что он включит его в завтрашнюю вечернюю программу.

— Пока поборешься, только не так прытко. А потом начнешь готовить силовой аттракцион. По-моему, это будет лучшее для тебя укрытие. Вряд ли жандармы станут искать сбежавшего арестанта на таком людном месте, как цирковая арена.

Немалое мужество нужно было иметь, чтобы во время войны взять в труппу человека, сбежавшего из лагеря для военнопленных. Шура ценил доброту и смелость Яноша. Он старался изо всех сил.

…Под музыку на арену выходили борцы. Чая Янош возглавлял шествие, Александр Засс, как самый маленький, замыкал. Затем появлялся арбитр и приглашал желающих из публики вступить в борьбу с любым атлетом. На Александра падало абсолютное большинство вызовов — всех вводили в заблуждение его рост и поджарая фигура. Те, кто стояли в середине шеренги, действительно были первоклассными борцами, но в прошлом. Сейчас их включали в строй для рекламы: имена и великолепные мышцы внушали уважение зрителям.

Малыш Засс боролся с претендентами из публики и ни разу не был побежден. Почтенные борцы схватывались друг с другом, демонстрируя силу и ловкость. Выступление кончалось поединком между Чая Яношем и Александром Зассом. Как правило, побеждали они друг друга по очереди. Публика была довольна.

Так проходили вечера. А по утрам Александр напряженно готовил свою программу силовых выступлений. Разминка и пробежки, как и в цирке Хойцева. Потом репетиция выступлений. Он решил начать со сложного номера — растяжка лошадьми.

В подготовке этого выступления принимала участие почти вся труппа. Александр не был уверен в своих силах — рана нет-нет да и давала себя чувствовать. Поэтому начал с упрощенного варианта растяжки. Двадцать человек с одной стороны и двадцать с другой тянули канат, который Шура удерживал руками. Это было не очень сложно. Но с лошадьми все обстоит труднее, они дергают упряжь неравномерно. И Александр меняет условия репетиции. Сначала один человек, потом двое, потом трое переходят с одного конца растяжки на другой. Вот уже пятнадцать человек, напрягая все силы, стараются стащить его влево, в то время как двадцать пять с противоположной стороны пытаются сдвинуть вправо. Причем дергают канат рывками.

Следующим номером Александр решил сделать «чертову кузницу». Нелегко было после раны и побегов, после большого перерыва в тренировках заставить себя лечь голой спиной на гвозди. Для начала он специально затупил концы зубьев страшной бороны, смазал спину хлопковым маслом и, напрягая все мускулы, осторожно опустился на торчащие стальные стержни. В некоторых местах начала сочиться кровь, кое-где гвозди порвали кожу, но в целом Александр был доволен — ему удалось пролежать почти минуту.

Изо дня в день Шура увеличивал длительность этого номера. А потом попросил одного из служителей встать ему на грудь. Тот согласился не без робости. Шура выдержал. Назавтра встали двое. А через месяц три здоровенных молотобойца разбивали у него на груди камень весом в полтонны. Александр Засс полностью восстановил свои силы.

Этих двух номеров для программы было мало. И он стал добавлять трюки еще и еще. Балку весом в 220 килограммов Шура поднимал зубами и переносил на расстояние в два метра. Подобные вещи он делал и раньше. Теперь же он взлетал с балкой в зубах под самый купол цирка, продев ногу в специальную петлю. Номер получился эффектным.

Но этого Александру показалось мало. Он начал репетировать «артиллерийский залп». Это был не новый номер. Еще 50 лет назад Анри Стьернон, прозванный Северным Геркулесом, выходил на арену с пушкой на плече. Гремел холостой выстрел — публика была в восторге. Правда, однажды дело кончилось трагически. Вместо холостого заряда кто-то вложил в пушку боевой снаряд. Несколько человек было убито. Сам Стьернон получил тяжелую травму и уже не мог выступать как силач. Штраф же в 60 000 франков его совсем разорил, и он умер чернорабочим. Однако его судьба не остановила других. Датчанин Джон Хольтум, известный под прозвищем Король пушек, ловил рукой вылетающее из орудия ядро весом 8 килограммов. Поймав, он бросал снаряд на большой железный лист, что порождало жестокий грохот.

Шура решил повторить номер Короля пушек, но с ядром, которое весило 90 килограммов и летело на расстояние 8 метров.

«Пушечный залп» требовал специального, довольно сложного реквизита. Нечего было и думать бросить на 8 метров девяностокилограммовое ядро при помощи подкидной доски. Александр засел за чертежи. Он встречался с кузнецами и литейщиками, изобретал какую-то особо мощную машину. Не все ладилось. Пушка то выбрасывала ядро слишком далеко, то снаряд вдруг летел вверх, вместо того чтобы по заданной траектории скользить над ареной, то совсем не вылетал. Нужно было добиться устойчивых результатов. Иначе нечего было рассчитывать на успех.

К слову сказать, технические занятия А. Засса принесли ему в будущем немалую пользу. Несколько лет спустя он ввел в спортивный обиход кистевой динамометр — сначала как прибор соревновательный, а потом как тренировочный.

Пока шла отработка баллистических элементов номера, Шура готовился к встрече с летящей тяжестью. Он укрепил над ареной специальный желоб. Его помощник пускал по нему крупное ядро, почти в 100 килограммов весом. Все больше и больше разгоняясь, ядро вылетало из желоба, как настоящий артиллерийский снаряд. Тут-то и ловил его атлет.

Репетиции проходили тяжело. Одно неловкое движение — и вывихнуто плечо. После двух дней отдыха он снова у желоба. Пусть трудно — с пушкой-то будет еще труднее. А если заменить ядро человеком?.. «Люди-снаряды», «Единственный и неповторимый аттракцион»… Выбросить человека из пушки можно, а вот поймать!.. Тут ни миллиметра ошибки, на кон ведь ставишь не только свою жизнь, но и жизнь партнера.

Александр упрямо шел к цели. Когда пушку привезли в цирк, он был готов встретить ее первый выстрел.

Репетиция прошла удачно. Чая Янош сказал, что можно готовить номер с полетом человека: из пушки — через всю арену — в руки Александру Зассу. «Стрелять начнем с нее, — сказал он и поманил пальцем невысокую стройную девушку. — Познакомься, прекрасная гимнастка Бетти».

Шуре нечасто приходилось знакомиться с девушками. Бесконечные тренировки, борцовские схватки, силовые выступления — все это как-то не располагало к лирическому настроению. Поэтому он предпочитал мужскую компанию, отношения пусть грубоватые, но простые и сердечные.

Трудно сказать, чем тронула его сердце Бетти. Может быть, беззащитностью, робостью. Ему вдруг захотелось ее спасти от кого-то невидимого, но опасного и коварного. А может быть, все дело было в имени. С имени и начался их первый разговор.

— Откуда у вас такое имя? — Шура спросил это подчеркнуто небрежно.

— Я англичанка.

— А как же вы попали сюда?

— Превратности судьбы…

— Вы не боитесь работать со мной?

— Боюсь. Но у меня нет выхода.

— Но это очень опасно. Может быть, лучше отказаться?

— Я же говорю — у меня нет выхода.

— Почему?

Бетти пожала плечами. Александр задавал вопросы прямо, настойчиво, требовал ясных ответов. Он решил следовать мудрому правилу Чая Яноша — о человеке, с которым работаешь, нужно знать все или отказаться от него. Тем более когда работа опасная. Бетти многого не договаривала. Она вся казалась созданной из полутонов, полунамеков. «Вот сейчас пойду и скажу хозяину, что Бетти — это не напарник», — убеждал он себя. Но к Яношу Шура так и не пошел. Ни сейчас, ни завтра. Он начал репетиции с Бетти. Вскоре она вошла в его жизнь навсегда.

Увлекшись новыми номерами, Шура не забывал и о своих коронных трюках — работе с цепями и со стальными прутьями. Он старательно тренировал пальцы, добивался, чтобы разрыв звена цепи не занимал у него более 30 секунд.

Что касается прутьев, то он решил усложнить номер: не просто сгибать стальной стержень, а превращать его в затейливый узор.

Делалось это так. Александр тщательно определял середину прута, сбалансировав его на указательном пальце. Затем обматывал это место носовым платком, зажимал зубами и, обеими руками взявшись за концы прута, сгибал его до прямого угла.

Дальше в работу вступали ноги. Положив изогнутый прут на землю так, чтобы одна половина его занимала вертикальное положение, а другая была горизонтальна, Александр становился правым коленом на горизонтальную часть стержня. Левая ступня помещалась внутри прямого угла изгиба, левое колено находилось примерно на середине вертикальной его половины. Затем, опираясь о левое колено левой рукой, Шура «обкручивал» стальным прутом предплечье этой руки. Аналогичную операцию он проделывал, сменив положение ног.

Так на концах изогнутого прута появлялись как бы ручки. Держась за них, он без видимых усилий делал еще несколько оборотов, скручивая петли в центре стержня. Толстая железная полоса становилась орнаментальным украшением.

Большие надежды возлагал Шура и на забивание гвоздей кулаком. Этот номер делали и другие. Но исполнителей его неоднократно ловили на жульничестве: они предварительно просверливали дырки в досках, которые ловко замазывали специальной замазкой, и, конечно, без труда загоняли в дерево гвозди.

Шура решил, что зрители будут сами выбирать и доски, и гвозди. Честность он решил сделать принципом своих выступлений. В этом сказывались не только его душевные качества, но и опыт. Ему слишком часто приходилось видеть, как кончалось шумным провалом самое ловкое жульничество.

Если предстоит выступать на совесть, значит, нужно работать. Сначала он загонял гвозди кулаком, одетым в перчатку, потом — голой рукой. Но и этого ему показалось мало. Шура переворачивал доску с забитыми в нее гвоздями, несколько раз несильно ударял по остриям куском дерева, чтобы расшатать шляпки, а потом, вцепившись в шляпку пальцами, вытаскивал гвоздь из доски.

Однажды гвоздь попал в сук и согнулся. Этот момент он решил использовать при выступлении: согнутый гвоздь тут же выпрямил пальцами.

Другой случай был еще более интересен. При неудачном ударе Александр поранил руку. Раздосадованный, он вдавил пальцем гвоздь в доску. И тут же решил включить этот эпизод в свой номер, ставший потом известным цирковым трюком.

Когда программа была готова, Чая Янош заказал огромные красочные афиши. «На арене — сильнейший человек мира, Александр Засс». На случай, если у какого-то дотошного жандарма появится мысль поинтересоваться, кто такой Александр Засс, были заготовлены фальшивые документы, по которым Засс значился коренным жителем Будапешта. Там же, в Будапеште, и состоялось его первое выступление.

Успех был полным. Зрители валом валили в цирк.

Сборы превзошли все ожидания. Неделя пролетела безмятежно.

Вдруг случилось непредвиденное. В цирк приехал военный комендант Будапешта. Поаплодировав великолепной программе, он, между прочим, поинтересовался, кто такой Александр Засс и почему такой богатырь не служит в австро-венгерской армии. Объяснения и документы, с которыми познакомился адъютант любознательного коменданта, показались подозрительными. Делом занялись военные жандармы. Александр Засс, сильнейший человек в мире, был арестован. Истину установили без особого труда.

Он стоял перед военным трибуналом, ожидая расстрела. Однако суд счел возможным ограничиться пожизненным заключением в крепости. Сыграли свою роль два довода: во-первых, Александр во время своих двух побегов не убил никого из охраны; во-вторых, будапештский комендант не хотел бы «лишать жизни великого циркового актера», как он изволил выразиться, присутствуя при разбирательстве дела,

ТАЙНА ЖЕЛЕЗНОГО САМСОНА.

И снова тюрьма. Глубокий сырой и холодный подвал. Воздух и свет проникает через крошечное окошечко где-то на высоте шести-семи метров. Ноги и руки за спиной скованы цепями. Побег невозможен. Кандалы снимают лишь дважды в день во время еды.

С трудом передвигаясь по дну каменного мешка, Александр обследовал каждый миллиметр стены. Результаты были неутешительны. Ему предстоит здесь сгнить заживо. Выхода нет.

Два дня он неподвижно просидел в углу на груде прелой соломы. Не ел, не пил. Одна мысль неустанно билась в голове: «Конец, всему конец. Не будет больше блеска арены, не будет радости ощущения своей силы, не будет Бетти. Да и его самого не будет».

На третьи сутки он почувствовал, что близок к помешательству. Нужно взять себя в руки, продержаться какое-то время, а там выход найдется. Может быть, поможет Янош, может быть, кончится война и объявят амнистию. Мало ли что может быть…

И опять давило, угнетало: ты сдохнешь тут, тебе не выбраться из этой вонючей дыры.

Нет! Самое страшное — размякнуть, дать волю этому проклятому липкому страху. Он выберется, выберется, хотя это и трудно.

Между тем он чувствовал, что уходят силы, словно вытекает песок из горсти. Еще вот только что он ощущался плотной весомой тяжестью, но побежали неприметные струйки между пальцами, и нет ничего.

Сберечь силы… Сберечь во что бы то ни стало! И Александр начинает тренироваться. В подвале, скованный по рукам и ногам, он занимается упорно, сдирая кандалами в кровь кожу, закусывая губы от нестерпимой боли. Приседания. Прогибы. Гусиный шаг. Напряжения мышц. 15–20 секунд выдержка «включенных» мускулов. Потом расслабление. И так множество раз подряд.

Он мог бы сломать цепи. Но охрана очень внимательна. Сломанное звено заменят новым и еще больше ужесточат режим.

Через три месяца ему разрешили ежедневную получасовую прогулку. Тюремный двор с высокой стеной, за ним ров с водой. Крохотный каменный пятачок — сто шагов из конца в конец. Сто шагов, скованных тяжелыми неподъемными кандалами.

Но что значит все это — цепи, стена, ров, если он снова увидел солнце! Пусть ненадолго. Пусть оно холодное, зимнее. Но снова солнце на синем небе. Нет, он не намерен сдаваться. Он еще будет жить. Жить и видеть солнце!

Однажды во время такой прогулки к нему подбежала огромная овчарка. Пес недоверчиво обнюхал незнакомого человека, а потом с радостным лаем стал носиться рядом, выражая свое благодушие. Шуре он напомнил Хана, товарища детских лет. И хотя выхоленная овчарка ничем не походила на безродную дворняжку в глухой деревне под Саранском, он вдруг почувствовал, что этот пес ему близок и дорог. Видимо, и собака прониклась к нему доверием. Не прошло и десяти минут их знакомства, как она доверчиво лизнула Шуре щеку, изъявляя готовность к дружбе.

Назавтра повторилось то же самое. Вспомнив уроки Дурова, Шура попытался обучить пса некоторым несложным трюкам. Пес оказался на редкость понятливым. И через несколько дней он охотно выполнял команды «лечь», «сидеть», «идти рядом». Со скованными за спиной руками, с кандалами на ногах дрессировать собаку было неимоверно трудно. Конвоиры хохотали, глядя на жалкие попытки закованного в железо человека подчинить своей воле холеного независимого пса.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, не вмешайся в дело начальник тюрьмы — хозяин собаки. Понаблюдав за Шуриными приемами дрессировки, он предложил ему взяться за обучение собаки всерьез.

— Что вам для этого нужно?

— Прежде всего снять кандалы, — ответил Шура: — И потом еду получше, а то я долго не протяну.

Начальник задумался. Нарушить инструкцию… Но, собственно говоря, куда денется этот симпатичный молодой человек, если с него снять ножные кандалы, а руки заковать спереди? Стены, ров, решетка, охрана. Правда, он уже бегал дважды, но отсюда не убежит. И улучшить пищу можно. Зато Рэкс получит настоящего дрессировщика. И совершенно бесплатно. А если показать на офицерских вечеринках все, чему Рэкса выучит этот парень, это будет иметь успех…

Так Шура освободился от ножных кандалов, получил некоторую свободу для рук и сносное питание.

Он сразу же начал готовить побег Играя в тюремном дворе с собакой, внимательно изучал расположение караульных постов, прикидывал высоту стены и ширину рва, окружавшего крепость. Однажды ему удалось незаметно спрятать за пазухой железный прут, который выбросили при ремонте верхних камер. В другой раз он подобрал и так же ловко спрятал кусок толстой проволоки. Теперь ночами Засс старательно расширял щели между камнями, чтобы можно было быстро добраться до зарешеченного окна. Не хватало только веревки. Он решил попросить ее для дрессировки Рэкса.

Начальник тюрьмы веревку дал, но приказал караульному забирать ее каждый раз после окончания занятий.

Так началась тонкая и опасная игра. Занимаясь с собакой, Александр отделял от плетеной веревки одну небольшую прядь. Через неделю у него собрался достаточный запас волокон, и он сплел из них короткий, но прочный канат. Если надвязать его разорванными кусками арестантской одежды, будет достаточно.

Теперь оставалось дождаться подходящей ночи. Она наступила вскоре. Бурная, весенняя гроза разразилась ливнем и молниями.

Александр быстро, как на арене, сломал звенья цепи. Руки свободны, но мешают наручники. Уже не раз он пробовал отпирать их прогнутым куском проволоки, и всегда получалось. А сейчас неудача: заело. Ждать некогда. С наручниками по отвесной стене, испещренной крошечными зарубками, вверх, к окну.

Вот и прутья решетки. Мощный рывок, наддал еще плечом, и прутья раздвинулись. Быстро перебежал двор. Стена. Крючок из согнутого прута с привязанной к нему веревкой надежно зацепился наверху. Только бы выдержал самодельный канат.

Ура. Канат выдержал. Теперь с двадцатиметровой высоты в ров. А если там мелко? Эта мысль приходит уже во время прыжка. К счастью, все обошлось. Александр уже плывет. Травянистый берег. Только бы дождь не кончился!

Мокрый, грязный, полуголый, с наручниками на запястьях, он ввалился среди ночи в квартиру Чая Яноша.

Было не до разговоров. «Тебе повезло, малыш, мы собирались уезжать», — сказал Янош, растирая друга мохнатым полотенцем. А у Александра зуб на зуб не попадал — и от волнения и от купания в холодную весеннюю ночь.

Разломать наручники оказалось делом несложным. И тут-то Александр вдруг почувствовал себя смертельно усталым. Через минуту он спал. Янош отнес друга в постель и пошел за Бетти.

Ночное купание не прошло даром для ослабленного организма — наутро у беглеца началось воспаление легких. Со всякими предосторожностями Янош погрузил Александра в бричку и отправил с надежным человеком в деревню, к сестре. В городе оставаться было опасно. Жандармы уже наведывались в цирк, могли прийти и еще раз. Уехала в деревню и Бетти.

Железный организм Засса выдюжил и на этот раз. Через две недели он уже разгуливал с Бетти по цветущему лугу, помогал сестре Яноша по хозяйству.

Вскоре приехал сам Янош. Он привез с собой высокого и худого человека, одетого во все черное. Состоялось знакомство: синьор Пазолини — Александр Засс.

— Рад встретиться, много о вас слышал.

— Знаешь, малыш, тебе тут оставаться небезопасно, — сказал Янош. — Меня уже замучили фараоны, как вы их называете в России. Они ищут тебя. Если тебя найдут здесь, мне тоже не поздоровится. В прошлый раз я отделался штрафом. Деньги немалые, ну, да это я как-нибудь переживу, не обанкрочусь. Теперь будет хуже. Они закроют цирк. А может быть, и меня упрячут в тюрьму за укрывательство, ведь у тебя это третий побег.

— Я уйду сейчас же, — вспылил Шура. — Уйду, если ты боишься.

— Не горячись, малыш, — спокойно продолжал Янош, — далеко ты не уйдешь, тебя быстро схватят. Есть ход лучше. Синьор Пазолини обещает вывезти тебя в Италию. Он готов ссудить тебе деньги, если ты согласишься сделать его своим импресарио. Честно говоря, это значит, что он готов вытащить тебя из этой истории, если ты в будущем станешь на него работать. Ведь так, синьор Пазолини?

Синьор Пазолини невозмутимо кивнул головой.

— Подумай, малыш, только быстро, — закончил Янош.

— Я согласен, — тут же ответил Шура.

Воцарилось молчание. Говорить было не о чем.

— Бетти, конечно, едет с тобой? — не очень уверенно спросил Янош.

— Да.

Тут в разговор вступил молчавший до сих пор синьор Пазолини.

— Уважаемые господа, — начал он, не спеша подбирая русские слова. — Я, разумеется, вам абсолютно доверяю. Я не сомневаюсь в силе господина Александра Засса, хотя и не видел ни одного из его выступлений. Однако согласитесь, что все мы склонны немного преувеличивать свои возможности, равно, как и возможности своих друзей. А я хотел бы быть уверен, что сделка совершенно честная. Точнее говоря, я хотел бы убедиться в необыкновенной силе уважаемого господина Засса. Я понимаю, что вы ослаблены болезнью. Но может быть, вы все-таки сможете сделать хотя бы что-то из того, что обещает эта афиша?

И тут синьор Пазолини развернул напечатанный полгода назад плакат с броской надписью: «Александр Засс — сильнейший человек в мире».

— Хотите знать, что покупаете? — усмехнулся Александр.

— Вот именно, — невозмутимо ответил импресарио.

Александр взял стоявшую у двери железную кочергу и завязал ее двойным узлом. Синьор Пазолини внимательно осмотрел металл, вынул из кармана напильник и попробовал им твердость железа. Проверка, видимо, не разочаровала его, он удовлетворенно хмыкнул.

Однако это был еще не конец. Синьор вынул из кармана железную цепь и протянул ее Александру:

— Попробуйте разорвать.

Тот выполнил это без особых усилий.

— Превосходно, — сказал Пазолини. — Ну, а теперь сделайте то же самое грудью.

Шура стал обматывать цепь вокруг ребер. Синьор Пазолини остановил его:

— Позвольте, я сделаю это сам. Одну минуточку. Готово.

Глубокий вдох, выдох, снова вдох. Александр напрягся, цепь сдавила ребра. Еще усилие. Цепь разорвалась. Синьор Пазолини осмотрел обломки.

— Превосходно, — сказал он. — У меня нет сомнений. Теперь поговорим о формальностях. Вы получите английское подданство — это самое устойчивое государственное устройство в мире. У меня есть друзья, с их помощью мы легко устроим получение гражданства. Зарабатывать будете хорошо. Полагаю, что 20 процентов от ваших сборов выразится в круглой сумме. Это и будет ваша доля. Со мной вы не расстанетесь до тех пор, пока я этого не захочу. Иначе вам придется платить неустойку, которую не сможете заработать за всю жизнь. А английские законы строги. Вот договор, — синьор вынул из кармана бумагу, — подпишите.

Александр подписал контракт. Он не думал о последствиях. Он не верил, что такой вот листок может закабалить его на всю жизнь. Три побега — это чего-нибудь да стоит. Главное, выбраться отсюда, а там поглядим.

Пазолини спрятал бумагу в карман.

— Теперь одно условие. Никакого Засса больше не существует. Афиши сообщат о появлении загадочного Железного Самсона. Никаких разговоров без моего ведома, никаких интервью без моего просмотра. Чем меньше будет известно о вашей жизни, тем лучше. Вы таинственная личность — Железный Самсон.

* * *

…Прошло сорок лет.

На окраине Лондона, у стола с зеленой лампой сидит старый, усталый человек. Он разбирает пожелтевшие бумаги. Это его любимое занятие с тех пор, как пришлось расстаться с силовым цирком. Правда, он еще появляется на манеже с дрессированными животными. В газетах иногда мелькает его имя: «Железный Самсон — дрессировщик пони, обезьян и комнатных собачек; неповторимые номера — сальто вперед, изящные пируэты». Его питомцы пользуются хорошей славой. Но разве это слава?.. Похоже на некролог.

А ведь было иное время. Мистер Пулум, директор знаменитого тяжелоатлетического клуба «Камбервел», писал о нем в журнале «Силач» — вот она, старая, обтрепавшаяся вырезка: «Прямо в сердце Англии прибыл человек, способный выполнять номера, в которые здравый смысл отказывается верить. Причина, которая заставляет подозревать Самсона в недобросовестных трюках, — его „внешность“. Лучше сказать — отсутствие этой „внешности“.

Ибо, если сравнить его с гигантами, посещавшими Англию в былые времена, он, несмотря на мощную мускулатуру, сильно проиграет. Его рост — 1 метр 66 сантиметров, вес — не более 75 килограммов. Был бы он громадным детиной, его номера, возможно, и воспринимались бы как более правдоподобные. Правда, расширение его груди и расширение мышц колоссальны (экскурсия грудной клетки равна 23 сантиметрам: 96—119 сантиметров. Но это не бросается в глаза).

После полуофициального выступления Самсона в тяжелоатлетическом клубе „Камбервел“ он завоевал огромную популярность. В частности, сгибание прутьев является шедевром технически законченных и глубоко продуманных движений. Я утверждаю, что он не только человек, обладающий незаурядной силой, не только великолепный артист, но и превосходный спортсмен, использующий свой разум не хуже своих мышц».

А вот афиша знаменитого зала Альгамбра, где в 1903 году «русский лев» Георг Гакеншмидт одержал победу над знаменитым Каркисом. Афиша эта посвящена другому русскому силачу — Александру Зассу. Но его имени нет среди крикливых строк. Он, человек без родины, — Железный Самсон, и только.

«В Манчестере во время строительных работ, — сообщает афиша, — Самсон, подвешенный одной ногой к крану, поднял в зубах железную балку с земли, и был перенесен на верх здания подъемным краном, в то время как толпа, разинув рты, стояла внизу.

Если бы Самсон разжал рот, толпа никогда не смогла бы рассказать, что она видела, — немало любопытных жизнью заплатили бы за любопытство».

Не отставали от афиш и газеты.

«Дейли телеграф»:

«Господин, называющий себя Самсоном, является сильнейшим человеком на земле. В это можно легко поверить, увидев, как он вяжет железные прутья в узлы».

«Манчестер гардиан»:

«Согласно объявлениям, он самый сильный человек на земле, и после того как мы сами увидели его… это заявление можно считать неопровержимым».

«Хэле энд стрэнгс»:

«В лице Самсона мы имеем настоящего силача, чьи достижения полностью открыты для проверки».

«Хэлс энд эфишенш»:

«Увидеть — значит поверить. Воистину кажется, что его мускулы сделаны из стали».

И так далее. Это была слава. Теперь остались воспоминания.

Горько. Но не только прошлые успехи заставляют грустить старого человека. Шут с ней, со славой, не в ней счастье. Счастье в другом — оставить после себя след на земле, воспитать учеников, преемников. А их нет. В этой стране он всегда был феноменом, загадкой. Конечно, были люди, которым он за определенную мзду помогал «накачать» мускулатуру. Но где те, кому он мог бы передать все свои знания, весь свой опыт? Тут их нет.

Живи он на родине — все, наверное, сложилось бы иначе. Он читал в газетах о преемниках Дурова, об учениках Поддубного. С одним из Дуровых встречался в Лондоне во время его гастролей. Там, на родине, Александр Засс не остался бы на старости лет одиноким, никому не нужным.

Мысль о родине, смутной тоской всю жизнь бередившая сердце, становится самой больной его болью. Контракты… Проклятые контракты!.. Из их цепких сетей он не мог выбраться всю жизнь. Неустойки, которые он никогда не смог бы выплатить, вечная угроза суда. Об этом горько думать. Но это держит крепче тюремных решеток. Самый сильный человек в мире оказался Гулливером, которого привязали к земле крошечные лилипуты.

Он узнал, что в России живы его сестра, племянник. Племянник тоже спортсмен. Сложись судьба иначе — может быть, он сделал бы из него первоклассного силача.

Александр Иванович Засс берется за перо. Он пишет сестре, как ему одиноко на чужбине, как мечтает он вернуться домой. Одно письмо следует за другим. Листки бумаги летят на родину.

В Лондон из Москвы начинают поступать письма. Приходят объемистые пакеты с цирковыми журналами — родственники, коллеги не забывают старого циркового актера. Рождественская поздравительная телеграмма Дурова была для Самсона настоящим праздником.

…Когда он умер, английский журнал «Здоровье и сила» писал в некрологе:

«Судьба А. Засса, бывшего русского казака, драматична и сенсационна. В одном из сражений в 1914 году он раненым попал в плен к австрийцам, затем бежал, но был пойман, две последующие попытки также не были удачными. Когда его схватили в третий раз, его заковали в цепи и посадили в крепость. Но даже оттуда ему удалось бежать.

Уже во время побега он продемонстрировал свое искусство, разорвав цепи и разогнув железные прутья. Это составило часть его будущих выступлений. В последние годы жизни занимался дрессировкой».

* * *

В июле 1967 года во время IV Спартакиады народов СССР в одном из лучших тяжелоатлетических залов Москвы была открыта выставка, посвященная истории тяжелой атлетики. Экспонаты рассказывали о подвигах силы, совершенных Сандовым и Крыловым, Гакеншмидтом и Зассом, Власовым и Жаботинским и многими другими атлетами. У портрета Александра Засса остановились два плечистых парня со значками мастеров спорта. Они о чем-то оживленно говорили. И невольно подумалось: как важно, как хорошо, что эти парни пришли к вершинам мастерства прямым спортивным путем. На их пути никогда не встречались ни деляги импресарио, ни хозяева цирков, обирающие актеров. Им никогда не приходилось развлекать подвыпивших посетителей балаганов и мюзик-холлов. Они служат благороднейшему делу пропаганды физкультуры и спорта, совершенствования человеческого тела. Об этом мечтали и Александр Иванович Засс, и многие другие замечательные русские атлеты, выступавшие на подмостках и аренах дореволюционных цирков.

ПРИЛОЖЕНИЕ. ДИНАМИЧЕСКИЕ УПРАЖНЕНИЯ А. ЗАССА.

Для упражнений применяется отягощение — мешок специальной формы (в виде подушки), который можно сделать из дерматина, клеенки, кожи и т. д. Мешок наполняется опилками, которые по мере тренированности постепенно заменяются песком.

После двух недель с начальным весом в 4–7 кг из мешка вынимают пригоршню опилок и заменяют пригоршней песка. В дальнейшем эта замена производится через каждые 3–4 дня.

Не нужно спешить с увеличением веса. Концентрация внимания на выполнении упражнений составляет половину успеха.

Эти упражнения могут выполнять не только молодые люди, стремящиеся к спортивному совершенству, но и люди разного возраста, при условии, если отягощение будет небольшое и прибавка в весе будет происходить очень медленно или вес вообще не будет повышаться.

Перед тем как приступить к занятиям, необходимо посоветоваться с врачом и в дальнейшем наряду с самоконтролем регулярно показываться в медицинском кабинете. Результаты обследования необходимо заносить в свой дневник самоконтроля.

После каждого упражнения с мешком делаются упражнения, стимулирующие глубокое дыхание Дыхательные упражнения делаются из исходного положения стоя, пятки вместе, носки врозь, руки вдоль тела:

А) делая глубокий вдох, поднять руки через стороны до положения несколько выше уровня плеч с одновременным подниманием на носки. Возвратиться в исходное положение — выдох;

Б) исходное положение — то же Делая глубокий вдох, поднять руки вперед (ладони внутрь) и развести в стороны. Возвратиться в исходное положение.

При выполнении упражнений с мешком особое внимание нужно обращать на постановку правильного дыхания.

Вдох должен совпадать с наиболее выгодными условиями для расширения грудной клетки при затрате наименьших усилий при выполнении упражнения Такие условия создаются при выпрямленном корпусе и разведении или поднимании рук.

Для выдоха наиболее благоприятным положением является сгибание корпуса, сведение или опускание рук.

Темп движений при выполнении упражнений первое время должен быть медленный, а по мере тренированности — средним.

Упражнение 1.

Исходное положение — ноги на ширине плеч, мешок (отягощение) на полу около носков. Наклониться, несколько согнув ноги, взять мешок руками и в один темп поднять на грудь. Сделав паузу, выжать на прямые руки Четко зафиксировав, опустить на грудь и на пол. Повторяется 10–15 раз.

Упражнение 2.

Исходное положение — стоя, пятки вместе, носки врозь, мешок в руках на груди. Медленно присесть на носках с одновременным выжиманием мешка вверх на прямые руки. После отчетливой фиксации опустить мешок на грудь с одновременным выпрямлением ног.

Следить за синхронным движением рук и ног, Повторить 10–15 раз.

Упражнение 3.

Исходное положение — стоя, ноги на ширине плеч, мешок на ладони одной руки, у плеча. Выжать мешок на прямую руку, повернуть его дважды влево и вправо, используя запястье как ось вращения. Возвратиться в исходное положение. Повторять упражнение до усталости работающих групп мышц. Затем упражнение выполняют другой рукой. Через некоторое время в это упражнение вносят изменение (главным образом для развития пальцев). После поднятия отягощения на прямую руку, начните двигать по отдельности каждым пальцем, как будто вы пытаетесь поднять мешок еще выше. Выполнять до усталости работающих групп мышц.

Упражнение 4.

Исходное положение — стоя, ноги несколько шире плеч. Мешок на ладони согнутой руки у плеча, локоть отведен в сторону. За счет толчка руки и ног перебросить мешок с одной руки на другую так, чтобы мешок в полете описал полукруг. Затем упражнение выполняется в обратном порядке. Постепенно повышать траекторию полета мешка. Повторяется 10–15 раз.

Упражнение 5.

Исходное положение — стоя, ноги шире плеч, несколько согнуты в коленях. Мешок в руках около колен. Выпрямляя ноги и туловище, подбросить мешок вверх над собой на 1,0–1,5 м. Поймать его на лопатки и шею (с амортизацией ног). Затем толчком сбросить влево от себя и, не давая упасть на пол, поймать руками. Снова подбросить вверх, поймать на шею и лопатки и сбросить вправо, поймав затем руками Повторить 10–15 раз.

Упражнение 6.

Исходное положение — лежа на спине (на полу), взять мешок, находящийся на полу за головой прямыми руками и медленно поднять вверх до вертикального положения рук Опустить на грудь, выжать и медленно вернуться в исходное положение Повторить 10–15 раз.

Упражнение 7.

Исходное положение — то же. Поднять ноги, согнуть их в коленях, положить мешок на ступни ног и выжать, выпрямляя ноги После фиксации опустить в исходное положение Выполняется до усталости работающих групп мышц По мере тренированности упражнение начинают выполнять каждой ногой поочередно.

Упражнение 8.

Исходное положение — стоя, пятки вместе, носки врозь, руки с мешком внизу Дугой влево вверх прямыми руками поднять мешок над головой, затем дугой вправо вниз опустить в исходное положение При следующем повторении движение выполняют в другую сторону Выполняют 10–15 раз.