Рассказ предка. Путешествие к заре жизни.

ПРОФЕССОР РИЧАРД ДОКИНЗ – всемирно знаменитый эволюционный биолог и писатель. Он является членом Королевского общества и возглавляет кафедру Чарльза Симони «Приобщения общественности к научным знаниям» в Оксфордском университете. Его первая книга «Эгоистичный Ген» (1976) была всемирным бестселлером и стала авторитетной классической работой по современной эволюционной биологии. «Слепой часовщик» (1986) тоже стал всемирно известным. Его другие работы для широкой общественности, все чрезвычайно успешные, включают «Реку, текущую из рая» (1995), «Восхождение на пик Невероятности» (1996) и «Расплетая радугу» (1998).

ТЩЕСЛАВНЫЙ ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ.

«История не повторяет себя, а рифмует».

 Марк Твен.

«История повторяется. Это один из ее недостатков».

 Кларенс Дарроу.

История была охарактеризована как одна жуткая вещь за другой. Это замечание можно истолковать как предостережение против двух искушений, но, должным образом предупрежденный, я буду осторожно заигрывать с обоими. Во-первых, историк испытывает желание отыскивать в прошлом примеры, которые повторяются, или, по крайней мере, следуя Марку Твену, искать причину и рифму для всего. Эта жажда примеров оскорбляет тех, кто настаивает, что Марк Твен также, как известно, сказал: «История обычно не случайное, грязное дело», и нигде не указал, что более правильно. Второе взаимосвязанное искушение – тщеславие современности: созерцание прошлого, будто нацеленного в наше собственное время, как если бы у героев разворачивающейся истории не было ничего важнее в их жизни, чем быть нашими предшественниками.

Малозначимые для нас, они – реальные персонажи в истории человечества, проявляют значительную силу и никудышную согласованность на длинной временной шкале эволюции. Эволюционная история может быть представлена как вымирание одного вида за другим. Но многие биологи присоединятся ко мне в признании того, что это представление изжито. Рассматривая эволюцию подобным образом, Вы упускаете значительную часть ее сути. Рифмы эволюции, ее образцы возникают снова и снова. И это не просто совпадения. Это происходит по хорошо понятым причинам: дарвинистские аргументы, в основном касающиеся биологии, в отличие от истории человечества или даже физики, уже объединены в великую теорию, принятую всеми образованными практиками, хотя в различных версиях и интерпретациях. В описании эволюционной истории я не уклоняюсь от поиска примеров и принципов, но попытаюсь быть осторожным.

А как же со вторым искушением, тщеславием современности, идеей, что исследования прошлых лет избавляют нас от их подробного рассмотрения? Покойный Стивен Джей Гулд справедливо указывал, что преобладающее изображение эволюции в популярной мифологии, карикатура, почти столь же вездесущая как лемминги, прыгающие с утеса (этот миф также ошибочен), является представлением о волочащих ноги обезьяноподобных предках, распрямляющихся постепенно, вслед за идущей вертикально, величественной фигурой Homo sapiens sapiens: человек как последнее слово эволюции (и в этом контексте это всегда мужчина, а не женщина); человек, как некто такой, для кого все и было направленно организовано; человек как магнит, который тащит эволюцию из прошлого к ее наивысшей точке.

Есть версия физика, которая, очевидно, менее тщеславна и которую я должен упомянуть мимоходом. Это – «антропный» взгляд, что непосредственно сами законы физики, или фундаментальные константы вселенной являются тщательно подстроенным подлогом, рассчитанным на то, чтобы человечество, в конечном счете, смогло существовать. Этот взгляд не обязательно основан на тщеславии. Это не должно означать, что вселенная была преднамеренно сделана, чтобы мы существовали. Это должно означать только, что мы здесь, и мы не могли быть во вселенной, которая была бы неспособна нас произвести. Как указывают физики, нет никакой случайности, что мы видим звезды на небе, потому что звезды являются необходимой частью любой вселенной, способной произвести нас. Еще раз, это не подразумевает, что звезды существуют, чтобы создавать нас. Это означает только, что без звезд не было бы никаких атомов в периодической таблице, более тяжелых, чем литий, а химия только трех элементов является слишком бедной, чтобы поддерживать жизнь. Наблюдение – вид деятельности, которая может продолжаться только в той вселенной, где Вы видите звезды.

Но есть еще кое-что, о чем следует сказать. Представленный тривиальный факт, что наше присутствие требует физических законов и констант, способных к созданию нас, существование таких мощных основных правил может все еще казаться дразняще невероятным. В зависимости от своих предположений физики могут счесть, что набор возможных вселенных значительно превосходит численностью то подмножество, законы которого и константы позволили физике развиться через звезды к химии и через планеты к биологии. Для некоторых это означает, что законы и константы должны были быть преднамеренно придуманы заранее (хотя это сбивает меня с толку, почему они расценивают это как объяснение чего-нибудь, давая возможность вопросу стремительно регрессировать к более обширной проблеме оправдания существования приспособленного, и в той же мере невероятного Предсозерцателя).

Другие физики менее уверены, что законы и константы могли изменяться. Когда я был младше, для меня не было очевидно, почему пять раз по восемь должно было дать тот же результат, что и восемь раз по пять. Я принял это как один из тех фактов, которые утверждают взрослые. Лишь позже я стал понимать, возможно, благодаря наглядности прямоугольников, почему такие пары умножения не могут измениться независимо друг от друга. Мы понимаем, что окружность и диаметр круга весьма зависимы, иначе мы могли бы ощутить искушение постулировать множество возможных вселенных, каждую с различным значением числа ПИ. Возможно, как доказывают некоторые физики, такие как Нобелевский лауреат, теоретик Стивен Вейнберг, фундаментальные константы Вселенной, которые в настоящее время мы рассматриваем как независимые друг от друга, в некотором полном Великом Объединенном времени будут восприниматься как имеющие меньше степеней свободы, чем мы сейчас думаем. Возможно, есть только один способ для существования Вселенной. Это подорвало бы мнение о том, что появление человечества является случайным стечением обстоятельств.

Иные физики, включая сэра Мартина Риса, астронома, настоящего президента Лондонского королевского общества, признают несомненное стечение обстоятельств, требующее объяснения, и объясняют это, постулируя множество фактических вселенных, существующих параллельно, взаимно отрезанных друг от друга, каждая со своим собственным набором законов и констант (Эту идею «множества вселенных» не нужно путать (хотя это часто бывает) с «множеством миров» Хью Эверетта, объясняющих квантовую теорию, блестяще пропагандируемых Дэвидом Дойчем (David Deutsch) в «Структуре реальности». Подобие между этими двумя теориями является поверхностным и бессмысленным. Обе теории могли быть верными, или ни одна из них, или одна, или другая. Они были предложены, чтобы дать ответ на совершенно различные проблемы. В эвереттской теории различные вселенные не отличаются по своим константам. Но центральный вопрос теории, которую мы здесь рассматриваем, заключается в том, что у различных вселенных есть различные константы.). Очевидно, мы, размышляющие над такими вещами, должны находиться в одной из этих вселенных, какими бы редкими они ни были, чьи законы и константы допускают нашу эволюцию.

Физик-теоретик Ли Смолин остроумно добавил «дарвиновский спин», который уменьшает очевидное статистическое неправдоподобие нашего существования. В модели Смолина вселенные рождают дочерние вселенные, которые изменяются по своим законам и константам. Дочерние вселенные рождаются в черных дырах, произведенных родительской вселенной, и они наследуют ее законы и константы, но с небольшой возможностью маленького случайного изменения – «мутации». Те дочерние вселенные, которые имеют все для того, чтобы воспроизвести нас (живут достаточно долго, чтобы создать черные дыры, например) являются, несомненно, вселенными, которые передают свои законы и константы своим дочерям. Звезды предшествуют черным дырам, которые в модели Смолина являются результатом рождений. Таким образом, вселенные, которые имеют все для создания звезд, одобрены в этом космическом дарвинизме. Свойства вселенной, которая способна передавать их в будущее, являются теми же самыми свойствами, которые попутно приводят к производству больших атомов, включая необходимые для жизни атомы углерода. Мало того, что мы живем во вселенной, которая способна к созданию жизни. Последовательные поколения вселенных прогрессивно развиваются, чтобы стать теми видами вселенных, которые, в виде побочного продукта, все более и более способны произвести жизнь.

Логика теории Смолина обязана привлекать дарвинизм, несомненно, в любом из мысленных образов, но что касается физики, я недостаточно квалифицирован, чтобы судить об этом. Я не нахожу, что физики осуждают эту теорию как определенно неправильную; самое плохое, что они могут сказать – что она лишняя. Некоторые, как мы видели, мечтают об окончательной теории, в свете которой предполагаемая точная настройка Вселенной, так или иначе, обернется заблуждением. Ничто из того, что мы знаем, не исключает теорию Смолина, и он ставит ей в заслугу – что было оценено учеными более высоко, чем многими непрофессионалами – проверяемость. Его книга – «Жизнь Космоса», и я рекомендую ее Вам.

Но это было отступление о ретроспективном взгляде в прошлое по версии физика. Версию биолога легче отклонить, начиная с Дарвина, хотя тяжелее до него, и это вызывает здесь наше беспокойство. У биологической эволюции нет никакой привилегированной родословной линии и никакой предначертанной цели. Эволюция достигла многих миллионов временных результатов (число выживших видов за время наблюдения), и нет никакой причины, кроме тщеславия – человеческого тщеславия, поскольку мы о нем говорим – чтобы назвать кого-то более привилегированным или наивысшим, чем любого другого.

Это не означает, что есть общий недостаток причин или рифм в эволюционной истории. Я верю, что сценарии повторяются. Я также верю, хотя это более спорно сегодня, чем было когда-то, что есть смысл в том, что эволюция, можно сказать, является направленной, прогрессивной и даже предсказуемой. Но эволюционный прогресс – решительно не одно и то же, что и прогресс человечества, и мы вынуждены жить со слабым и незавидным чувством предсказуемости. Историк должен остерегаться приведения аналогий, которые, казалось бы, даже до наименьших деталей повторяют кульминационные моменты человеческой истории.

У меня есть книга (в основном хорошая книга, поэтому я не буду называть и позорить ее) которая послужит нам в качестве примера. В ней сравнивается Homo habilis (человеческий вид, вероятно предковый по отношению к нам) со своими предшественниками австралопитеками (Законы зоологической терминологии следуют строгим приоритетам, и я боюсь, что нет никакой надежды на изменение названия «австралопитек» на нечто менее запутывающее для современного большинства, испытывающего недостаток в классическом образовании. Он не имеет никакого отношения к Австралии. Ни один представитель рода никогда не был за пределами Африки. Australo просто означает «южный». Австралия — большой южный континент, Aurora australis является южным аналогом северного сияния, Aurora borealis (borealis означает «северный»), и австралопитек был впервые найден в Южной Африке, в лице «ребенка Таунга».). Книга говорит, что Homo habilis был «значительно более развит, чем представители рода австралопитеков». Более развит? Что имелось в виду, что эволюция движется в некотором заранее указанном направлении? Книга не заставляет нас сомневаться в том, каково предполагаемое направление. «Первые признаки подбородка очевидны». «Первые» заставляет нас ожидать вторые и третьи признаки, до «полного» человеческого подбородка. «Зубы начинают напоминать наши...» Как будто особенности тех зубов были таковыми не потому, что они удовлетворяли диете хабилиса, а потому что они шли по пути к становлению нашими зубами. Отрывок заканчивается показательным замечанием о более позднем вымершем человеческом виде, Homo erectus:

Хотя их лица все еще отличаются от наших, в их глазах намного более человеческий взгляд. Они похожи на недоделанные скульптуры, «незаконченные» работы.

Недоделанные? Незаконченные? Только при неразумном взгляде в прошлое. В оправдание этой книги можно, вероятно, согласиться с тем, что, если бы мы могли встретиться с Homo erectus лицом к лицу, они бы выглядели в наших глаза как незаконченная скульптура в стадии доработки. Но это только потому, что мы смотрим в прошлое из своего времени. Живое существо всегда занимается выживанием в своем собственном окружающем мире. Оно никогда не незакончено – или, в другом смысле, оно всегда незакончено. И мы, по-видимому, тоже.

Тщеславный взгляд в прошлое искушает нас и в другие периоды нашей истории. С нашей, человеческой точки зрения выход наших отдаленных рыбоподобных предков из воды для освоения суши был важным шагом, эволюционным обрядом посвящения. Он был предпринят в девонский период лопастеперой рыбой, немного похожей на современного розогуба. Мы осматриваем древние окаменелости с простительным состраданием, вглядываемся в наших прародителей и прельщаемся знанием того, что произошло позже; мы увлечены созерцанием этой девонской рыбы, стоящей «на полпути» к становлению сухопутным животным, ее промежуточности, обреченности на стремление к легендарному заселению земли и началу следующей большой фазы развития. В то время не было подобного маршрута. Те девонские рыбы лишь добывали средства к существованию. Перед ними не стояла задача эволюционировать, они не искали путей к отдаленному будущему. Другая превосходная книга об эволюции позвоночных содержит следующее изречение о рыбе, которая осмелилась перейти из воды на землю в конце девонского периода и перескочила промежуток, если можно так выразиться, отделяющий один класс позвоночных от другого, чтобы стать первыми амфибиями...

«Промежуток» появляется из-за ретроспективного взгляда. В то время не было ничего, напоминающего промежуток. И «классы», которые мы теперь признаем, были в те дни не больше отделены друг от друга, чем два вида. Как мы вновь увидим, перепрыгивание промежутков – не то, чем занимается эволюция.

Нет большого смысла в том, чтобы сделать объектом нашего исторического рассказа Homo sapiens, а не любой другой современный вид – осьминога обыкновенного, скажем, или лева, или секвойю. Интересующийся историей стриж, по понятным причинам гордящийся полетом как явно главным достижением жизни, расценит стрижей – эти захватывающие аэропланы с их завернутыми назад крыльями, которые одновременно парят в воздухе в течение года и даже совокупляется в свободном полете – как высшую точку эволюционного развития. Основываясь на мысленных образах Стивена Пинкера, если слоны могли бы написать историю, они бы изобразили тапиров, длинноухих прыгунчиков, морских слонов и обезьян носачей как предполагаемых новичков на главной магистральной дороге эволюции, делающих первые неловкие шаги. Но все они – по некоторым причинам – никогда полностью не сравнялись с ними: похожи, но не то. Астрономы-слоны могли бы задаться вопросом, существуют ли на некой другой планете внеземные формы жизни, которые пересекли носовой Рубикон и совершили заключительный прыжок к полноценной хоботности.

Мы не стрижи и не слоны, мы люди. Когда мы блуждаем в своих мысленных образах через некую давно вымершую эпоху, по-человечески естественно приберечь особое теплое отношение и любопытство для одного вида в том древнем пейзаже, нашего предка (это интригующе непривычная мысль, что всегда есть один такой вид). Трудно устоять перед соблазном представить себе этот вид как бы «на главной линии» эволюции, а другие как исполнителей второстепенных ролей, немую массовку. Есть один способ, не совершая эту ошибку, потворствовать законному человеческому центризму и в то же время соблюсти историческую пристойность. Этот метод состоит в том, чтобы пройти нашу историю назад, и в этом – суть этой книги.

Обратная хронология в поисках предков действительно может разумно иметь единственную отдаленную цель. Отдаленная цель – великий предок всей жизни, все пути сходятся к нему, и не имеет значения, откуда мы начнем: со слона или орла, стрижа или сальмонеллы, секвойи или женщины. Обратная и прямая хронология – каждая полезна для различных целей. Продвигайтесь назад и, независимо от того где Вы начинаете, Вы закончите торжеством единства жизни. Двигайтесь вперед, и Вы восхвалите разнообразие. Это срабатывает на малой временной шкале так же, как на большой. Прямая хронология млекопитающих на их большой, но все же ограниченной временной шкале, является историей ветвящегося многообразия, раскрывающей изобилие этой группы волосатых теплокровных. Обратная хронология, беря за отправную точку любое современное млекопитающее, будет всегда сходиться к одному и тому же единственному млекопитающему: скрытному, насекомоядному, ночному современнику динозавров. Это – локальная конвергенция. Еще более локальная конвергенция сводит к одному предку всех грызунов, которые жили во времена, когда вымерли динозавры. Еще более локальная, более поздняя, сводит всех обезьян (включая людей) к их общему предку, который жил приблизительно 18 миллионов лет назад. В большем масштабе может быть обнаружена аналогичная конвергенция, если мы движемся назад от любого позвоночного животного, и еще большая конвергенция, если двигаться назад от любого животного к предку всех животных. Наибольшая всеобщая конвергенция берет начало от любого современного существа: животного, растения, гриба или бактерии, и ведет назад к единому прародителю всех живых организмов, вероятно, напоминающему некоторую бактерию.

Я использовал термин «конвергенция» в последнем абзаце, но на самом деле я хочу приберечь это слово для обозначения совершенно иного понятия в прямой хронологии. Поэтому в нашем случае я заменю его «слиянием» или, по причинам, которые станут понятны через мгновение, «свиданием». Я, возможно, использовал бы кроме этого термин «соединение», однако, как мы увидим, генетики уже используют его в более точном смысле, подобном моему «слиянию», но сосредоточенному на генах, а не на видах. В обратной хронологии предки любой группы видов должны, в конечном счете, встретиться в особый геологический момент. Их место свидания – последний общий предок, которого они все разделяют, которого я назову копредком (Я благодарен Никки Уоррену (Nicky Warren) за то, что он предложил это слово.): скажем, фокальный грызун или фокальное млекопитающее, или фокальное позвоночное. Самый древний копредок – великий предок всех сохранившихся живых существ.

Мы можем быть совершенно уверены в том, что он действительно единственный копредок всех сохранившихся форм жизни на этой планете. Доказательством служит то, что все, кого когда-либо изучали, разделяют (полностью в большинстве случаев, почти полностью в остальных) один и тот же генетический код; и генетический код слишком детализирован в некоторых аспектах своей сложности, чтобы быть изобретенным дважды. Хотя не каждый вид был исследован, у нас уже есть достаточно информации, чтобы быть достаточно уверенными в том, что никакие неожиданности, увы, нас не ждут. Если бы мы теперь обнаружили, что есть форма жизни, достаточно отличающаяся, чтобы иметь полностью иной генетический код, это было бы самое захватывающее биологическое открытие во всей моей взрослой жизни, независимо, живет ли она на этой планете или на другой. При существующем положении вещей, кажется, что все известные формы жизни могут быть прослежены до единственного предка, который жил более 3 миллиардов лет назад. Если были другие, независимые источники жизни, они не оставили потомков, которых мы могли бы обнаружить. И если бы теперь они возникли вновь, то их, вероятно, быстро съели бы бактерии.

Великое слияние всей сохранившейся жизни не то же самое, что само зарождение жизни. Это потому, что все сохранившиеся виды, по-видимому, разделяют общего копредка, жившего после возникновения жизни; иной вариант был бы маловероятным совпадением, поскольку это позволяет предположить, что первоисточник жизненных форм тотчас разветвился, и больше чем одна из его ветвей выжила до настоящего времени. Нынешние учебники традиционно датируют самые древние бактериальные ископаемые приблизительно 3.5 миллиардами лет, таким образом, зарождение жизни должно, по крайней мере, предшествовать этому. Если мы примем во внимание последние дискуссии (Часто цитируемое свидетельство Д. Шопфа (J. W. Schopf) о бактериях возрастом 3.5 миллиарда лет было резко раскритиковано моим оксфордским коллегой Мартином Бразье (Martin Brasier). Бразье может быть прав относительно доказательств Шопфа, но новое свидетельство, опубликованное, когда эта книга была в корректуре, может восстановить 3.5 миллиарда лет как возраст самых древних ископаемых. Норвежский ученый Harald Furnes и его коллеги нашли крошечные отверстия в вулканическом стекле того возраста в Южной Африке, которые, они верят, были оставлены микроорганизмами. Эти «норы» содержат углерод, который, как заявляют исследователи, имеет биологическое происхождение. Никаких следов самих микроорганизмов не осталось.) вокруг этих очевидно древних ископаемых, наша дата зарождения жизни могла бы быть немного более недавней. Стоящий у Великого Слияния последний общий предок всех сохранившихся существ мог быть предшественником самых древних окаменелостей (он не фоссилизировал), или он мог жить миллиард лет спустя (все, кроме одной из нескольких линий, вымерли).

Учитывая, что все обратные хронологии, независимо от того, где они начинаются, достигают высшей точки в одном Великом Слиянии, мы обоснованно сможем не отказывать себе в своих человеческих пристрастиях и сконцентрироваться на единственной линии наших собственных предков. Вместо того чтобы рассматривать эволюцию, как направленную в нашу сторону, мы выбираем современного Homo sapiens, к которому питаем простительное предпочтение, как отправную точку для обратной хронологии. Мы выбираем этот маршрут из всех возможных маршрутов к прошлому, потому что нам интересен наш собственный Великий Прапредок. В то же время мы не будем забывать, что, хотя мы не должны детально следовать за ними, есть другие историки, животные и растения, принадлежащие другим видам, кто самостоятельно шагает назад из своих собственных отправных точек, в своих собственных путешествиях, чтобы посетить своих собственных предков, включая, в конечном счете, тех, которых они разделяют с нами. Если мы будем следовать своей дорогой в прошлое, то мы неизбежно встретим этих других странников, и они присоединятся к нам в определенном порядке, порядке в котором их жизненные линии сливаются с нашей, порядке возрастания степени родственных отношений.

Странствие? Соединится со странниками? А почему нет? Странствие – подходящий способ серьезно обдумать наш путь в прошлом. Эта книга будет составлена в форме эпического странствия из настоящего в прошлое. Все дороги ведут к зарождению жизни. Но потому, что мы являемся людьми, путь, по которому мы будем следовать, будет путем наших собственных предков. Это будет человеческое странствие в поисках предков человека. Идя этой дорогой, мы повстречаем других путешественников, которые присоединятся к нам в строгом порядке по мере достижения наших общих с ними предков.

Первая пара путешественников, которых мы встречаем приблизительно 5 миллионов лет назад, глубоко в Африке, где Стэнли памятно обменялся рукопожатием с Ливингстоном – это шимпанзе. Странствующие шимпанзе и бонобо уже присоединились друг к другу, «прежде чем» мы встречаемся с ними. И здесь у нас есть небольшая лингвистическая уловка, с которой я должен разобраться прежде, чем мы проследуем дальше. Я поместил «прежде» в кавычках потому, что это могло ввести в заблуждение. Я использовал это, чтобы выразить прежде в обратном смысле – «прежде, в ходе странствия в прошлое». Но это, конечно, означает потом в хронологическом смысле, совершенно противоположном! Я полагаю, что ни один читатель не был сбит с толку в данном случае, но будут другие случаи, где терпение читателя может быть испытано. При написании этой книги я опробовал эксперимент создания нового предлога, приспособленного к специфическим потребностям обратного историка. Но это не сработало. Вместо этого давайте придем к соглашению об использовании «прежде» в кавычках. Когда Вы видите «прежде», помните, что это на самом деле означает после! Когда Вы видите прежде, это действительно означает прежде. И то же самое для «после» и после, mutatis mutandis («с соответствующими поправками», лат., Пр. пер.).

Следующие странники, с которыми мы встретимся, продвигаясь нашей дорогой назад, являются гориллами, затем орангутаны (гораздо глубже в прошлом, и, вероятнее всего, в Африке). Затем мы повстречаем гиббонов, потом обезьян Старого Света, после обезьян Нового Света, затем различные другие группы млекопитающих... и так далее до тех пор, пока, в конечном итоге, все путешественники по жизни будут идти вместе в поисках зарождения самой жизни. Поскольку мы отправляемся в прошлое, то настанет время, когда не будет иметь значения, как назывался континент, на котором происходит встреча: карта мира очень отличалась от нынешней из-за замечательного явления тектоники плит. Еще далее в прошлом наши свидания будут происходить в море.

Довольно удивительный факт, что мы, путешественники-люди, пройдем всего лишь около 40 пунктов свиданий прежде, чем достигнем непосредственно зарождения жизни. На каждой из 40 ступеней мы найдем одного определенного общего предка, Копредка, который будет иметь тот же номер, что и Свидание. Например, Копредок 2, которого мы встретим на Свидании 2, является самым последним предком горилл с одной стороны и {людей + {шимпанзе + бонобо}} с другой. Копредок 3 является самым последним предком орангутана и {{людей + {шимпанзе + бонобо}} + горилл}. Копредок 39 является Великим Предком всех сохранившихся форм жизни. Копредок 0 является особым случаем, последним предком всех живущих людей.

Странствуя, мы будем постоянно пополнять наше общество благодаря включению других групп странников, которые также увеличивались на их собственном пути до свидания с нами. После каждого свидания мы продолжаем идти вместе по главной дороге назад к нашей общей архейской цели, нашему «Кентербери». Есть и другие литературные намеки, конечно, и я почти взял Баньяна (Bunyan) за образец и «Обратный путь пилигрима» за название. Но именно к «Кентерберийским рассказам» Чосера (Chaucer) я и мой научный сотрудник Ян Вонг возвращались в наших обсуждениях, и нам казалось все более и более естественным думать о Чосере повсюду в этой книге.

В отличие от большинства странников Чосера, мои не начинают путешествие все вместе, хотя они действительно отправляются в одно и то же самое время, в настоящее время. Эти другие путешественники направляются к древнему Кентербери из различных отправных точек, присоединяясь к нашему странствующему человеку в ходе различных свиданий по пути. В этом отношении мои путешественники не похожи на тех, кто собрался в лондонской гостинице «Тэбэд». Мои больше похожи на зловещего каноника и его вероломного дворцового стража, которые присоединились к странникам Чосера в Boughton-under-Blee, не доходя пять миль до Кентербери. Как и у Чосера, мои странники, представляющие всем различными видами живых существ, будут иметь возможность болтать по дороге к Кентербери, который является зарождением жизни. Именно эти рассказы формируют главное содержание этой книги.

Покойники не рассказывают историй, и вымершим существам, таким как трилобиты, не полагается быть странниками, способными поведать свой рассказ, но я сделаю исключения для двух особых случаев. Животное, такое как дронт, которое жило в исторические времена и чья ДНК все еще доступна для нас, будем рассматривать как почетного члена палаты современной фауны, отправляющегося в путешествие одновременно с нами и присоединяющегося к нам на некотором отдельном свидании. Так как мы ответственны за их столь недавнее исчезновение, это представляется тем немногим, что мы можем сделать для них. Другие почетные странники, исключения из правила, что мертвецы не рассказывают историй, на самом деле являются мужчинами (или женщинами). Так же как мы, странствующие люди, непосредственно ищущие наших собственных предков, окаменелости, которых можно было бы правдоподобно принять в кандидаты на то, чтобы быть нашими предками, считаются членами нашего человеческого странствия, и мы услышим рассказы от некоторых из этих «призрачных странников», например от Мастера, Homo habilis.

Я думаю, было бы неправильным позволять моим животным и растениям говорить от первого лица, и я не буду так делать. Если бы не случайные отступления и вступительные замечания, странники Чосера также не делают этого. Многие из историй Чосера имеют свой собственный пролог, и у некоторых есть также эпилог, все они передаются автором от имени странников. Я буду иногда следовать его примеру. Как и у Чосера, эпилог может служить мостом от одного рассказа к следующему.

Прежде, чем начинаются рассказы, у Чосера есть длинный пролог, в котором он излагает свой список участников: профессии и, в некоторых случаях, имена странников, которые собираются отправиться из таверны. Вместо этого я буду представлять новых путников тогда, когда они будут присоединяться к нам. Общительный чосеровский хозяин вызвался быть проводником у путешественников, и призывал их коротать путь, рассказывая свои истории. Я в роли хозяина буду использовать пролог для некоторых предварительных замечаний о методах и проблемах воссоздания эволюционной истории, которые должны быть смело встречены и решены, независимо от того, воссоздаем ли мы историю в прямом или в обратном направлении.

Затем мы начнем само путешествие в прошлое. Хотя мы сконцентрируемся на наших собственных предках, обращая внимание на другие существа обычно только тогда, когда они присоединяются к нам, мы будем время от времени поднимать глаза от нашей дороги и напоминать себе, что есть другие путники, идущие своими собственными, более или менее независимыми путями к нашей последней цели. Пронумерованные вехи свиданий плюс несколько промежуточных опознавательных знаков, необходимых, чтобы зафиксировать хронологию, обеспечат поддержку нашему путешествию. Каждый обозначит новую главу, где мы остановимся, чтобы осмотреться на нашем пути, и, возможно, послушать рассказ или два. В редких случаях что-то важное будет случаться в мире вокруг нас, тогда наши странники смогут сделать короткую паузу, чтобы поразмышлять над этим. Но, по большей части, мы будем отмечать наше продвижение к рассвету жизни отсчетом тех 40 естественных вех, свиданий, украшающих наше путешествие.

ПРОЛОГ.

Как мы будем узнавать о прошлом, и как его датировать? Какие вспомогательные средства для нашего наблюдения помогут нам всмотреться в театры древней жизни и восстановить сцены и актеров, их появления и исчезновения в далеком прошлом? У обычной истории человечества есть три главных метода, и мы найдем их аналоги на большей шкале – эволюционной шкале времени. Во-первых, есть археология, исследование костей, наконечников стрел, фрагментов горшков, остатков отбросов, статуэток и других останков, которые сохраняются как веские свидетельства прошлого. В эволюционной истории самые очевидные твердые останки – кости и зубы, и окаменелости, которыми они, в конечном счете, становятся. Во-вторых, есть восстановленные реликвии, записи, которые сами по себе не стары, но которые содержат или воплощают копию или представление того, что старо. В истории человечества они записывались или передавались устно из поколения в поколение, повторялись, переиздавались или копировались от прошлого до наших дней. В эволюции я бы выдвинул ДНК как главный восстановленный реликт, эквивалентный письменной перекопированной записи. В-третьих, есть триангуляция. Это название происходит от метода оценки расстояний с помощью измерения углов. Зафиксируйте направление на объект. Затем перейдите ко второму месту наблюдения и измерьте между ними расстояние. Снова сориентируйтесь на цель. Определив точку пересечения двух углов, вычислите расстояние до цели. Некоторые дальномеры используют этот принцип, топографы, составляя карту, традиционно полагаются на него. Эволюционисты могут сказать, что «производят триангуляцию» предка, сравнивая двух (или больше) его выживших потомков. Я буду использовать три вида надежных свидетельств, начиная с твердых останков и, в частности, окаменелостей.

Окаменелости.

Тела или кости могут сохраниться для нашего внимания, каким-то образом избежав встречи с гиенами, жуками-могильщиками и бактериями. «Ледяной Человек» из итальянского Тироля сохранился в леднике в течение 5 000 лет. Насекомые становились забальзамированными в янтаре (окаменевшей древесной смоле) в течение 100 миллионов лет. Безо льда или янтаря твердые части, такие как зубы, кости и раковины, имеют лучшие шансы, чтобы быть сохраненными. Зубы сохраняются дольше всех, потому что, чтобы выполнять свои функции в жизни, они должны были быть более твердыми, чем все то, что их владелец, вероятно, ест. Кости и раковины должны быть твердыми по различным причинам, и они также могут сохраняться долгое время. Такие твердые части и, в редких счастливых случаях, мягкие части также, иногда становятся ископаемыми окаменелостями, которые сохраняются сотни миллионов лет. Несмотря на привлекательность окаменелостей, удивительно, насколько много мы можем узнать о нашем эволюционном прошлом без них. Если бы все окаменелости вдруг исчезли, то используя сравнительные исследования современных организмов, подобие их структур, особенности их генетических последовательностей, распределение среди видов и то, как виды распределены по континентам и островам, можно все еще продемонстрировать, вне всякого разумного сомнения, что наша история эволюционна, и что все живые существа – кузены. Окаменелости являются бонусом. Долгожданным бонусом, что и говорить, но не обязательным. Это стоит помнить, когда креационисты продолжают утомительно говорить о «промежутках» в летописи окаменелостей. Летопись окаменелостей могла бы быть одним большим промежутком, и все еще были бы сильны доказательства эволюции. В то же время, если бы у нас были только окаменелости и никаких других свидетельств, то факт эволюции был бы снова всецело подтвержден. При существующем положении вещей мы благословлены с обеих сторон.

Слово «окаменелость» традиционно используется в значении любого реликта, датируемого более чем 10 000 лет: не очень полезное правило, поскольку нет ничего особенного в круглом числе 10 000. Если бы у нас было меньше или больше, чем десять пальцев, то мы признали бы круглыми другой набор чисел (Если бы мы имели восемь (или шестнадцать) пальцев, то считали бы, естественно, октальными (или шестнадцатеричными) числами, бинарная логика была бы легче для понимания, и компьютеры, возможно, были бы изобретены значительно раньше.). Когда мы говорим об окаменелости, мы обычно подразумеваем, что подлинный материал был заменен или пропитан минералом другого химического состава и поэтому выдано, можно сказать, новое свидетельство о смерти. Отпечаток первоначальной формы действительно может быть сохранен в камне в течение очень долгого времени, возможно, смешанный с частью первоначального материала. Есть различные пути, которыми это может произойти. Я оставляю детали, названные техническим термином «тафономия», для «Рассказа Работающего».

Когда окаменелости были первоначально обнаружены и нанесены на карту, их возрасты были неизвестны. Самое большое, на что мы могли надеяться, был относительный возраст. Ранжирование возраста зависит от предположения, известного как «закон суперпозиции». По очевидным причинам младшие страты лежат над старшими, если обстоятельства не являются исключительными. Такие исключения, хотя они иногда вызывают временное недоумение, обычно довольно заметны. Глыба старой скалы, полная окаменелостей, может быть перемещена на вершину младшей страты, например, ледником. Или ряд страт может быть массово перевернут и их вертикальный порядок полностью изменен. С этими аномалиями можно работать, сравнивая эквивалентные скалы в других частях мира. Как только это сделано, палеонтолог может, сложив все части вместе, увидеть истинную последовательность полной летописи окаменелостей, мозаично наложившихся последовательностей из различных частей мира.

Зачем необходима мозаика? Почему мы не можем только копнуть, насколько нам надо, и считать, что возраст рассматриваемого слоя пропорционально зависит от глубины его залегания? Хорошо, что само время может течь гладко, но это не означает, что где-нибудь в мире есть единая последовательность слоев, отложенных равномерно и непрерывно от начала и до конца в течение геологического времени. Слои окаменелостей отлагаются спорадически и при хороших условиях.

В любом месте и в любое время вполне возможно, что никакие осадочные породы и никакие окаменелости не отлагаются. Но весьма вероятно, что в какой-то части мира окаменелости осаждаются в тот или иной момент времени. Перемещаясь по миру от участка к участку, где различные страты оказываются доступными, выходя на поверхность, палеонтолог может сопоставить части вместе и получить нечто похожее на непрерывную летопись. 

Упрощенная версия шкалы времени, изданная Международной Комиссией по Стратиграфии (www.stratigraphy.org). Она соответствует colour coding system of the Commission de la Carte Geologique du Monde, Paris. Шкала времени разделена на эоны, эры, периоды, и эпохи. Время измерено в «миллионах лет назад» (Mya) с оттенками серого, используемого пропорционально возрасту. Обратите внимание, что эпохи Плейстоцен и Голоцен часто неофициально упоминаются как «четвертичный» период, хотя они, вместе с «третичным», является частью теперь устаревшей системы датирования. Нижний предел временной шкалы формально не определен, хотя он, как предполагается, простирается в прошлое приблизительно до 4.6 миллиардов лет назад, когда были сформированы Земля и остальная солнечная система. 

Конечно, отдельные палеонтологи не перелетают от участка к участку. Они перелетают от музея к музею, рассматривая экземпляры в ящиках, или от журнала к журналу в университетских библиотеках, глядя на описания окаменелостей, места обнаружения которых были тщательно обозначены, и они используют эти описания для того, чтобы собрать воедино все части, фрагменты загадки из различных регионов мира.

Задача осложняется фактом, что отдельные страты с опознаваемыми характерными свойствами породы, последовательно покрывающие одни и те же виды окаменелостей, продолжают выходить на поверхность в различных областях. Девонская скальная порода, называемая так, потому что была первоначально описана как «старый красный песчаник» красивого графства Девон, неожиданно возникает в различных других районах Британских островов, в Германии, на острове Гренландия, в Северной Америке и в других местах. Эти породы опознаваемы как Девонские везде, где они могут быть найдены, частично из-за свойств породы, но также и из-за содержащихся в ней окаменелостей. Это похоже на круговой аргумент, но в действительности это не так: не более чем тогда, когда ученый узнает Свиток Мертвого моря по содержащимся в нем свидетельствам, таким как фрагмент Первой Книги Самуила. Девонские горные породы надежно маркированы присутствием определенных характерных окаменелостей.

То же самое справедливо и для пород из других геологических периодов, начиная со времен самых ранних твердотелых окаменелостей. От древнего кембрийского периода до современного голоцена, геологические периоды, перечисленные выше в диаграмме, были главным образом отделены друг от друга на основе изменений в составе окаменелых останков. И в результате конец одного периода и начало другого часто разграничиваются вымираниями, которые заметно прерывают цепь окаменелостей. Как выразился Стивен Джей Гулд (Stephen Jay Gould), ни у кого из палеонтологов нет проблем с идентификацией той или иной горной плиты, лежащей до или после пермского массового вымирания. В типах животных нет почти никакого наложения. Действительно, окаменелости (особенно микроостатки) настолько полезны при классификации и датировании скальных пород, что этим часто пользуются нефтяные и горнодобывающие компании.

Такое «относительное датирование» затем делает возможным вертикальное сращивание мозаики скальных пород. Геологические периоды были названы своими именами в целях относительного датирования, прежде чем абсолютное датирование стало возможным. И они все еще полезны. Но относительное датирование является более трудным для пород без окаменелостей, включая все породы, старше, чем кембрийские: первые восемь девятых истории Земли.

Абсолютное датирование должно было дожидаться недавних событий в физике, особенно физике радиоактивности. Она нуждается в некотором объяснении, и детали станут понятны из «Рассказа Секвойи». Пока этого достаточно, чтобы знать, что у нас есть ряд надежных методов для того, чтобы определить абсолютный возраст окаменелости или скальной породы, которая ее содержит или окружает. Кроме того, различные методы этой серии обладают чувствительностью к целому спектру возрастов: для сотен лет (кольца дерева), для тысяч лет (углерод 14), миллионов, сотен миллионов (урано-ториево-свинцовый), для миллиардов лет (калий-аргоновый).

Восстановленные реликты.

Окаменелости как археологические образцы являются более или менее прямыми реликтами прошлого. Мы возвращаемся теперь к нашей второй категории исторических свидетельств, восстановленным реликтам, скопированным последовательно в течение поколений. Для историков они могли бы означать рассказы очевидца, переданные в форме устных преданий или в письменных свидетельствах. Мы не можем спросить живущих свидетелей, на что была похожа жизнь в четырнадцатом столетии в Англии, но мы знаем об этом благодаря письменным документам, включая Чосера. Они содержат информацию, которая была скопирована, напечатана, сохранена в библиотеках, переиздана и распространена для нас, чтобы читать сегодня. Как только история выходит в печать или, в настоящее время, в компьютерную среду определенного вида, у ее копий есть благоприятный шанс для того, чтобы быть увековеченными в отдаленном будущем.

Письменные материалы более надежны, чем устные предания. Вероятно, каждое поколение детей, перенимая познания своих родителей, слушает их детальные воспоминания и передает их следующему поколению. Можно было бы полагать, что на протяжении пяти поколений пространные устные предания должны были бы сохраниться. Я ясно помню четырех своих бабушек и дедушек, но о своих восьмерых прабабушках и прадедушках я знаю горстку фрагментарных подробностей. Один прадед обычно пел определенную рифмованную бессмыслицу (которую я могу спеть), но только тогда, когда зашнуровывал свои ботинки. Другой был жадным до сливок и опрокидывал шахматную доску, проигрывая. Третий был сельским врачом. Это мой предел. Как могут целых восемь жизней настолько уменьшиться? Как же получается, что, даже когда цепь информантов, соединяющих нас во времени с очевидцем, кажется столь короткой, и человеческая беседа столь богатой, все же тысячи деталей, из которых состояли восемь целых человеческих жизней, были так быстро забыты?

К нашему разочарованию, устные предания прекращаются почти немедленно, если им не посвящены бардовские декламации, как те, которые были, в конечном счете, записаны Гомером, и даже тогда история совсем не точна. Она распадается в чепуху и неправду после удивительно немногих поколений. Исторические факты о реальных героях, злодеях, животных и вулканах быстро вырождаются (или расцветают, в зависимости от Вашего вкуса) в мифы о полубогах, дьяволах, кентаврах и огнедышащих драконах (Джон Ридер (John Reader) в своем «Человеке на Земле», отмечает, что инки, у которых не было письменности (если, как было недавно показано, их веревки с узелками не использовались в качестве языка так же, как для подсчетов), предпринимали, возможно, компенсирующие усилия, чтобы улучшить точность своих устных преданий. Официальные историки были обязаны запомнить огромное количество информации и повторять ее по мере необходимости для пользы высокопоставленных лиц. Не удивительно, что роль историка переходила от отца к сыну.). Но устные предания и их недостатки не должны нас останавливать, потому что, в любом случае, у них нет никакого аналога в эволюционной истории.

Письменность является огромным усовершенствованием. Бумага, папирус и даже каменные таблички могут стереться или распасться, но у письменных документов есть вероятность быть точно скопированными для неопределенного числа поколений, хотя на практике точность не является полной. Я должен объяснить особый смысл, который я вкладываю в понятие «точность», и действительно особый смысл, который я вкладываю в понятие «поколение». Если Вы напишете мне сообщение, и я скопирую его и передам третьему лицу (следующее «поколение» копирования), то это не будет точная копия, поскольку мой почерк отличен от Вашего. Но если Вы пишете внимательно, и если я кропотливо следую за каждой из Ваших закорючек, точно выводя знаки нашего общего алфавита, у Вашего сообщения есть хороший шанс быть скопированным мною с абсолютной точностью. В теории эта точность могла бы быть сохранена через неопределенное число «поколений» писцов. Учитывая, что есть дискретный алфавит, согласованный автором и читателем, копирование позволяет передавать сообщение, сохраненное после разрушения оригинала. Эту особенность письма можно назвать «самоупорядочением». Она работает, потому что буквы истинного алфавита, дискретны. Момент, напоминающий о различии между аналоговыми и цифровыми кодами, нуждается в немного более детальном объяснении.

Существует согласный звук, который является промежуточным между английскими твердым «с» и «g» (во французском твердое «c» в comme). Но никто не думал бы о попытке представить этот звук буквой на письме, которая выглядела бы промежуточной между «c» и «g». Все мы понимаем, что при написании буквы в английском языке должны быть одними и теми же членами нашего 26-буквенного алфавита. Мы понимаем, что французский язык использует те же самые 26 букв для звуков, которые не являются в точности теми же, что и наши, и которые могут быть промежуточными в сравнении с нашими. Безусловно, каждый язык, каждый местный акцент или диалект отдельно использует алфавит для того, чтобы самоупорядочить обозначение различных звуков.

Самоупорядочение борется против «китайского шепота» (В игре «китайский шепот» (американские дети называют ее «телефоном») много детей становится в ряд. Историю шепчут первому ребенку, который шепчет ее второму, и так далее до последнего ребенка, чья, наконец, обнародованная версия истории оказывается забавно искаженной и ухудшенной версией оригинала.), вырождающего сообщения в поколениях. Та же самая защита не применима для рисунка, скопированного и перерисованного рядом художников- подражателей, если стиль рисунка не включает ритуальные соглашения как собственную версию «самоупорядочения». У записей очевидца некоторого случая, в отличие от нарисованных картин, есть хороший шанс все еще быть точно воспроизведенными в исторических книгах несколько столетий спустя. Мы обладаем тем, что является, вероятно, точным свидетельством разрушения Помпей в 79 году нашей эры, потому что очевидец Плиний Младший записал увиденное в двух посланиях историку Тацитусу, и некоторые из писем, переживших Тацитуса, были последовательно скопированы и, в конечном счете, напечатаны, чтобы мы прочитали их сегодня. Даже в догутенберговое время, когда документы дублировались писцами, письменное изложение представляло большой прогресс в точности по сравнению с памятью и устными преданиями .

Это – только теоретический идеал, что повторное копирование сохраняет прекрасную точность. На практике писцы склонны ошибаться и все более фальсифицировать свои копии, заставляя их говорить то, что, как они думают (без сомнения искренне), оригинал документа должен был сказать. Самым известным примером этого, кропотливо зарегистрированным немецкими богословами девятнадцатого столетия, является исправление дефектов Нового Завета, чтобы заставить его соответствовать пророчествам (Причастные к этому переписчики не были, вероятно, преднамеренно лживы. Как создатели Евангелия, жившие спустя долгое время после смерти Иисуса, они искренне полагали, что он был воплощением мессианского пророчества Ветхого Завета. Он «должен» был быть, поэтому, рожден в Вифлееме и происходить от Давида. Если документы по какой-то причине не говорили об этом, честной обязанностью писца было восполнить пробел. Достаточно набожный писец, я полагаю, считал это не большей фальсификацией, чем мы, когда автоматически исправляем орфографические ошибки или грамматические погрешности.) Ветхого Завета.

Действительно, кроме намеренной фальсификации любое повторное копирование подвержено прямым ошибкам, таким как пропуск строки или слова на листе. Но в любом случае, письмо не может поведать нам, что было до его изобретения, которое произошло только приблизительно 5 000 лет назад. Опознавательные знаки, счетная символика и картины вырождаются немного дольше, возможно несколько десятков тысяч лет, но все подобного рода периоды – пустяки по сравнению с эволюционным временем.

К счастью, применительно к эволюции есть другой вид дублированной информации, которая перенесла почти невообразимо большое число поколений копирования. С небольшой поэтической вольностью, мы можем расценить ее как аналог письменного текста: историческую запись, которая воспроизводится с поразительной точностью в течение сотен миллионов поколений, именно потому, что, как у нашей письменности, у нее есть алфавит самоупорядочения. Информация ДНК во всех живых существах передавалась от отдаленных предков с потрясающей точностью. Отдельные атомы в ДНК меняются непрерывно, но информация, которую они кодируют в своей структуре расположения, копируется миллионы, иногда сотни миллионов лет. Мы можем прочитать эту запись непосредственно, используя возможности современной молекулярной биологии, расшифровывая существующие последовательности букв ДНК или, немного более косвенно, последовательности аминокислот белка, на которые они переведены. Или, намного более косвенно, как через мутные очки, мы можем прочитать ее, изучая эмбриологические продукты ДНК: формы тел и их органов, их взаиморасположение. Мы не нуждаемся в ископаемых, чтобы всмотреться в историю. Поскольку ДНК изменяется в поколениях очень медленно, история вплетена в структуру современных животных и растений и написана ее закодированными знаками.

Сообщения ДНК написаны с помощью истинного алфавита. Как римские, греческие и кириллические системы письма, алфавит ДНК представляет собой строго ограниченный набор символов без очевидного значения. Произвольные символы выбраны и объединены, чтобы сделать значащими сообщения неограниченной сложности и размера. Как в английском алфавите есть 26 букв, в греческом 24, так же алфавит ДНК является четырехбуквенным алфавитом. Наиболее успешно ДНК составляет трехбуквенные слова из словаря, ограниченного 64 словами, и каждое слово названо «кодоном». Некоторые из кодонов в словаре синонимичны с другими, поэтому можно сказать, что генетический код является технически «вырожденным» («Избыточный» иногда по ошибке употребляется вместо «вырожденного», но означает нечто другое. Генетический код, между прочим, также избыточен, потому что любая из нитей двойной спирали при расшифровке могла бы дать одну и ту же информацию. На самом деле расшифровывается только один из них, а другая используется для того, чтобы исправлять ошибки. Инженеры также используют избыточность — повторяемость – для исправления ошибок. Вырожденность генетического кода является чем-то другим, и именно об этом здесь идет речь. Вырожденный код содержит синонимические кодоны и мог бы, поэтому, обеспечить больший диапазон значений, чем это есть на самом деле.).

Словарь преобразовывает 64 кодовых слова в 21 значение – 20 биологических аминокислот, плюс один универсальный знак препинания. Человеческие языки многочисленны и изменчивы, и их словари содержат десятки тысяч различных слов, но словарь ДНК с 64 словами универсален и неизменен (с очень незначительными вариациями в некоторых редких случаях). Эти 20 аминокислот связаны в последовательности, обычно по нескольку сотен, каждая упорядочивает определенную молекулу белка. Принимая во внимание, что число букв ограничено четырьмя, а число кодонов 64, нет никакого теоретического предела числу белков, которые могут быть записаны различными последовательностями кодонов. Их невозможно подсчитать. «Предложение» из кодонов, определяющих одну молекулу белка, является опознаваемой единицей, часто называемой геном. Гены не отделены от своих соседей (других генов или повторяющейся бессмыслицы) никакими разделителями, не говоря уже о том, что можно прочитать в их последовательности. В этом отношении они напоминают ТЕЛЕГРАММЫ ЗПТ КОТОРЫЕ НЕ ИМЕЮТ ЗНАКОВ ПРЕПИНАНИЯ ИСПОЛЬЗУЮТ ВМЕСТО НИХ СЛОВА ЗПТ ХОТЯ ДАЖЕ ТЕЛЕГРАММЫ ИМЕЮТ ПУСТОЕ МЕСТО МЕЖДУ СЛОВАМИ ЗПТ КОТОРЫХ ДНК НЕТ ТЧК.

ДНК отличается от письменного языка тем, что острова смысла отделены в ней морем бессмыслицы, никогда не транскрибируемой. «Целые» гены собираются в течение транскрибирования из значащих «экзонов», отделенных бессмысленными «интронами», тексты которых просто пропускаются считывающим устройством. И даже значащие отрезки ДНК во многих случаях остаются никогда не прочитанными – по-видимому, они являются упраздненными копиями некогда полезных генов, которые существуют поблизости, как ранние черновики глав на загроможденном жестком диске. Действительно, образ генома как старого жесткого диска, ужасно нуждающегося в генеральной чистке, будет время от времени служить нам в этой книге.

Следует еще раз отметить, что молекулы ДНК давно умерших животных не сохраняются. Информация в ДНК может сохраняться вечно, но только посредством частого копирования. Сюжет «Парка юрского периода», хотя и не глупый, расходится с практическими фактами. Очевидно, в течение короткого времени после бальзамирования в янтаре кровососущее насекомое, возможно, содержало инструкции, необходимые для реконструкции динозавра. Но, к сожалению, после смерти организма ДНК в его теле и в крови, которую он высосал, не сохраняется неповрежденной дольше, чем несколько лет, и всего лишь несколько дней в случае некоторых мягких тканей. Фоссилизация также не сохраняет ДНК.

Даже глубокое замораживание не сохраняет ее очень надолго. Когда я это пишу, ученые выкапывают замороженного мамонта из сибирской вечной мерзлоты в надежде на извлечение достаточного количества ДНК, чтобы вырастить нового мамонта, клонированного в матке современного слона. Я боюсь, что это – тщетная надежда, хотя мамонт всего лишь несколько тысяч лет как мертв. Среди самых старых трупов, из которых была извлечена удобочитаемая ДНК, Неандертальский человек. Вообразите шумиху, если кому-то удалось бы его клонировать. Но, увы, только отдельные фрагменты его 30 000-летней ДНК могут быть восстановлены. Для растений в вечной мерзлоте рекордом является приблизительно 400 000 лет.

Важная особенность ДНК состоит в том, что, пока цепь воспроизводства жизни не прервана, ее закодированная информация копируется в новой молекуле прежде, чем старая молекула будет разрушена. В этом смысле информация ДНК намного переживает свои молекулы. Она возобновима – скопирована, и, поскольку копирование буквально безупречно для большинства ее букв, она теоретически может сохраняться неопределенно долгое время. Большое количество предковой информации ДНК выжило в совершенно неизменном виде, некоторая даже в течение сотен миллионов лет, сохранившись в последовательных поколениях живых тел.

Таким образом, понятно, что летопись ДНК – невероятно богатый подарок историку. Какой историк мог бы осмелиться надеяться на мир, в котором все отдельные особи каждого вида несут в своем теле длинный и детальный текст, письменный документ, передаваемый сквозь время? Кроме того, в нем происходят незначительные случайные изменения, которые бывают достаточно редко, чтобы не испортить запись, но все же достаточно часто, чтобы создать явственные метки. Он еще лучше. Текст не просто произволен. В книге «Расплетая радугу» я высказал дарвинистское соображение, рассматривая ДНК животного как «генетическую Книгу Мертвых»: письменный след предшествующих миров. Из факта дарвиновской эволюции следует, что любое животное или растение, его физическая форма, его наследственное поведение и химия его клеток является закодированным сообщением о мирах, в которых выжили его предки: о той пище, которую они искали; хищниках, от которых они убегали; климате, который они испытывали; партнерах, которых они обманывали. Сообщение, в конечном счете, записано в ДНК, прошедшей через сито естественного отбора. Когда мы научимся читать его должным образом, ДНК дельфина сможет однажды подтвердить то, что мы уже знаем из его анатомии и физиологии: что его предки когда-то жили на суше. Тремястами миллионами лет ранее предки всех сухопутных позвоночных животных, включая сухопутных предков дельфинов, вышли из моря, где они обитали с момента зарождения жизни. Несомненно, в ДНК есть запись этого факта, который мы могли бы прочитать. Все в современном животном, особенно его ДНК, а также его конечности и сердце, его мозг и его цикл размножения может быть расценено как архив, хроника его прошлого, даже если эта хроника – палимпсест, неоднократно записанный на месте стертого текста.

Хроника ДНК может быть подарком историку, но она сложна для чтения и требует интерпретации, основанной на глубоком владении информацией. Она срабатывает более надежно в сочетании с нашим третьим методом исторической реконструкции, триангуляцией. Именно к ней мы теперь возвращаемся, и снова мы начинаем с аналогов в истории человечества, на этот раз с истории языков.

Триангуляция.

Лингвисты часто желают проследить историю языков. Там, где сохранились письменные свидетельства, это довольно легко. Историк-лингвист может использовать второй из наших двух методов реконструкции, прослеживая прошлое восстановленных реликтов, в данном случае слов. Современный английский язык берет начало тот древнеанглийского языка, через среднеанглийский, используя непрерывную литературную традицию произведений Шекспира, Чосера и Беовульфа. Но речь, очевидно, возникла прежде, чем была изобретена письменность, во всяком случае, у многих языков нет никакой письменной формы. В изучении ранней истории мертвых языков лингвисты обращаются к версии того, что я называю триангуляцией. Они сравнивают новые языки и группируют их иерархически в семьи в пределах семей. Романские, германские, славянские, кельтские и другие европейские языковые семьи в свою очередь сгруппированы с некоторыми индийскими языковыми семьями в индоевропейский язык. Лингвисты полагают, что «праиндоевропейский» был настоящим языком, на котором говорило конкретное племя приблизительно 6 000 лет назад. Они даже стремятся восстанавливать многие из его деталей, экстраполируя назад различные особенности его потомков. Другие языковые семьи в других частях мира, аналогично ряду индоевропейских языков, были прослежены в прошлое таким же образом, например алтайский, дравидский и урало-юкагирский. Некоторые оптимистичные (и вызывающие полемику) лингвисты полагают, что они могут вернуться еще дальше, объединяя такие главные семьи в еще более всеобъемлющее семейство семей. Таким образом, они убедили себя, что могут восстановить элементы гипотетического языка, который они называют ностратическим, и на котором, как они верят, говорили между 12 000 и 15 000 лет назад.

Многие лингвисты в то же время были бы счастливы восстановить праиндоевропейский и другие подобного рода предковые языки и сомневаются относительно возможности восстановления языка столь же древнего, как ностратический. Их профессиональный скептицизм укрепляет мой собственный, любительский скептицизм. Но нет сомнения, что все аналогичные методы триангуляции – различные методы, служащие для того, чтобы сравнивая современные организмы, восстанавливать течение эволюционной истории – могут использоваться, чтобы проникнуть в прошлое на сотни миллионов лет. Даже если бы у нас не было никаких окаменелостей, то комплексное сравнение современных животных позволило бы выполнить точную и правдоподобную реконструкцию их предков. Так же, как лингвист проникает в прошлое к праиндоевропейскому языку, триангулируя от современных и уже восстановленных мертвых языков, мы можем сделать то же самое с современными организмами, сравнивая их внешние особенности, или их белки, или последовательности ДНК. Поскольку в мире накапливаются библиотеки последовательностей ДНК современных видов, надежность наших триангуляций увеличивается, особенно потому что у текстов ДНК есть такой большой диапазон наложений.

Позвольте мне объяснять, что я подразумеваю под «диапазоном наложений». Даже в случае чрезвычайно дальних родственников, например людей и бактерий, большие участки ДНК все еще недвусмысленно напоминают друг друга. У очень близких родственников, таких как люди и шимпанзе, есть намного больше общей ДНК. Если Вы выбираете свои молекулы разумно, есть полный спектр строго возрастающих пропорций общей ДНК. Выбирая молекулы ДНК, мы охватываем целую гамму возможностей для сравнения, начиная от отдаленных кузенов, таких как люди и бактерии, заканчивая такими кузенами, как два вида лягушек. Сходство между языками распознать тяжелее, кроме близких пар языков, таких как немецкий и голландский. Цепь рассуждений, которая приводит некоторых оптимистичных лингвистов к ностратическому языку, достаточно неубедительна, чтобы сделать ее звенья предметом скептицизма со стороны других лингвистов. Можем ли мы, аналогично с триангуляцией к ностратическому языку, применить этот метод для триангуляции, скажем, между ДНК людей и бактерий? Но у людей и бактерий есть некоторые гены, которые вообще едва изменились со времен общего предка, их аналога ностратического языка. И сам генетический код фактически идентичен у всех видов и должен был быть тем же самым у их общих предков. Можно сказать, что подобие между немецким и голландским языком сравнимо с подобием между любой парой млекопитающих. ДНК человека и шимпанзе настолько подобны, что похожи на два немного различных акцента английского языка. Подобие между английским и японским языком или между испанским и баскским является настолько небольшим, что ни одна пара живых организмов не может быть выбрана для аналогии, не говоря уже о людях и бактериях. У людей и бактерий есть последовательности ДНК, которые настолько подобны, что целые абзацы слово в слово идентичны.

Я говорил об использовании последовательностей ДНК для триангуляции. В принципе этот метод применим и для явных морфологических характеристик, но в отсутствие молекулярной информации отдаленные предки столь же неуловимы, как ностратический язык. Для морфологических характеристик, как и для ДНК, мы полагаем, что особенности, характерные для многих потомков, вероятно, унаследованы (или, по крайней мере, немного более вероятно, унаследованы, чем не унаследованы) от единого предка. У всех позвоночных животных есть спинной хребет, и мы предполагаем, что они унаследовали его (строго говоря, унаследовали гены для того, чтобы вырастить позвоночник) от отдаленного предка, который жил, как свидетельствуют окаменелости, более пятисот миллионов лет назад и также имел позвоночник. Именно этот вид морфологической триангуляции использовался, чтобы помочь представить внешний вид копредка в этой книге. Я предпочел бы полагаться в более значительной степени на триангуляцию, используя саму ДНК, чем на нашу способность предсказывать, как изменение в гене отразится на морфологии организма.

Триангуляция еще более эффективна, если мы задействуем много видов. Но для этого мы нуждаемся в сложных методах, которые опираются на наличие точно построенного генеалогического дерева. Эти методы будут объяснены в «Рассказе Гиббона». Триангуляция также предоставляет возможность для вычисления даты любой эволюционной точки разветвления, которую Вы захотите. Это – «молекулярные часы». В нескольких словах, метод подсчитывает несоответствия в молекулярных последовательностях между сохранившимися видами. У близких кузенов с недавними общими предками есть меньше несоответствий, чем у дальних родственников, возраст общего предка должен быть - надо надеяться - пропорциональным числу молекулярных несоответствий между их двумя потомками. Затем мы калибруем произвольную временную шкалу молекулярных часов, переводя ее в реальные годы. При этом мы используем доступные окаменелости для определения даты нескольких ключевых точек ветвления. На практике это не столь просто, и осложнения, трудности и связанные с этим споры займут эпилог к «Рассказу Бархатного Червя».

В прологе Чосер знакомил нас со всеми своими странниками, одним за другим. Мой список действующих лиц слишком велик для этого. В любом случае, сам рассказ – длинная последовательность знакомств в 40 пунктах свиданий. Но необходимо сделать одно предварительное отступление, чего не было у Чосера. Его персонажи были людьми. Мои – ряд группировок. По пути мы классифицируем животных и растения, нуждающиеся в представлении. На Свидании 10 к нашему путешествию присоединяются приблизительно 2 000 видов грызунов плюс 87 видов кроликов, зайцев и пищух, вместе называемых грызунообразными. Виды сгруппированы иерархически, и у каждой группировки есть собственное название (семейство мышеподобных грызунов называют мыши, а подобных белке грызунов – беличьи). И у каждой категории есть название. Мыши – семейство, беличьи - также. Грызуны – название отряда, к которому оба принадлежат. Грызунообразные – надотряд, который объединяет грызунов с кроликами и их разновидностями. Есть названия для классов, семейств и отрядов, находящихся где-нибудь в середине иерархии. Вид находится у основания иерархии. Мы продвигаемся вверх через род (многочисленные рода), семейство, отряд, класс, и тип (многочисленные типы) с приставками под- и над -.

У вида есть особый статус, как мы узнаем в ходе различных рассказов. У каждого вида есть собственное научное двойное название, состоящее из названия рода с большой буквы вначале, сопровождаемого названием вида без заглавной буквы, оба печатаются курсивом. Леопард («пантера»), лев и тигр, все являются членами рода пантеры: соответственно Panthera pardus, Panthera leo и Panthera tigris, в семействе кошачьих, Felidae, который в свою очередь является членом отряда хищных, класса млекопитающих, подтипа позвоночных и типа хордрвых. Я не буду здесь рассуждать о принципах таксономии, но упомяну их, по мере необходимости, на протяжении этой книги.

ПУТЕШЕСТВИЕ НАЧИНАЕТСЯ.

Пришло время отправляться в наше путешествие в прошлое, которое напоминает нам поездку в машине времени в поисках наших предков. Или более точно, по причинам, которые будут объяснены в «Рассказе Неандертальца», в поисках наших предковых генов. Первые несколько десятков тысяч лет наших поисков наши предковые гены принадлежат людям, которые выглядят одинаково с нами. Это, очевидно, не совсем верно, потому что мы сами не выглядим одинаково. Позвольте мне перефразировать это. В первые десятки тысяч лет нашего путешествия все люди, которых мы встречаем, выходя из нашей машины времени, будут не более отличаться от нас, чем мы сегодня отличаемся друг от друга. Примите во внимание, что «мы сегодня» включаем немцев и зулусов, пигмеев и китайцев, берберов и меланезийцев. Наши генетические предки 50 000 лет назад находились бы в пределах того же диапазона изменчивости, который мы видим в мире сегодня.

Если не считать биологическую эволюцию, то, какие изменения мы можем видеть, продвигаясь назад через десятки тысячелетий, в противоположность сотням тысяч или миллионам лет? Есть похожий эволюции процесс, более быстрый, чем биологическая эволюция, который в ранних стадиях поездки в нашей машине времени будет преобладать в пейзажах из иллюминатора. Его называют культурным развитием, внеклеточной эволюцией или технологическим развитием. Мы замечаем его в «развитии» легкового автомобиля, или галстука, или английского языка. Мы не должны слишком высоко оценивать его подобие биологической эволюции, и в любом случае, он не задержит нас надолго. У нас есть дорога длиной в 4 миллиарда лет, и мы должны будем скоро значительно увеличить скорость нашей машины времени, позволив себе лишь мимолетный взгляд на события в масштабе человеческой истории.

Но сначала, пока наша машина времени движется все еще на первой скорости, перемещаясь по временной шкале истории человечества, а не эволюционной истории, послушаем пару рассказов о двух главных культурных достижениях. «Рассказ Фермера» – история аграрной революции, человеческого нововведения, который, возможно, имел самые серьезные последствия для других организмов. И «Рассказ Кроманьонца» о «великом прорыве», о том расцвете человеческого разума, который, в особом смысле, обеспечил новые условия для самого процесса эволюции.

Рассказ Фермера.

Аграрная революция началась после окончания последнего ледникового периода, приблизительно 10 000 лет назад, в так называемом «плодородном полумесяце» между Тигром и Евфратом. Это колыбель человеческой цивилизации, невосстановимые реликвии которой в Багдадском музее были разрушены в 2003 году перед равнодушным взором американских интервентов, приоритеты которых принудили их защищать вместо этого Министерство нефтяной промышленности. Сельское хозяйство также возникло, вероятно, независимо в Китае и вдоль берегов Нила и совершенно независимо в Новом Свете. Интересным примером может служить еще одна независимая колыбель сельскохозяйственной цивилизации в удивительно изолированном внутреннем горном районе Новой Гвинеи. Аграрная революция датируется началом нового каменного века, неолитом.

Переход от кочевых охотников-собирателей к оседлому сельскохозяйственному образу жизни может символизировать первое появление у людей понятия дома. Современники первых фермеров в других частях мира были неисправимыми охотниками-собирателями, которые кочевали более или менее непрерывно. Действительно, образ жизни охотника-собирателя (к «охотникам» можно причислить и рыбаков) не исчез. Он все еще практикуется в различных районах мира: австралийскими аборигенами, южноафриканскими туземцами (неправильно называемыми «бушменами»), различными племенами американских туземцев (названный «индейцами» после навигационной ошибки), и инуитами Арктики (которые предпочитают не называть себя эскимосами). Охотники-собиратели обычно не выращивают растений и не держат домашний скот. Сейчас обнаружены практически все промежуточные звенья между чистыми охотниками-собирателями и чистыми земледельцами или пастухами. Но ранее, чем приблизительно 10 000 лет назад все человеческие поселения были охотниками-собирателями. Скоро, вероятно, не останется ни одного. Не вымершие будут «цивилизованы» – или развращены, в зависимости от Вашей точки зрения.

Колин Тудж (Colin Tudge) в своей небольшой книге «Неандертальцы, бандиты и фермеры: то, как сельское хозяйство действительно начиналось» соглашается с Джаредом Даймондом (Jared Diamond) («Третий шимпанзе»), что переход к сельскому хозяйству от охоты и собирательства ни в коем случае не был усовершенствованием, как мы с нашим ретроспективным взглядом в прошлое могли бы полагать. Аграрная революция, на их взгляд, не увеличивает человеческое счастье. Сельское хозяйство прокармливало большие поселения, чем жизненный уклад охотников-собирателей, который оно заменило, но не очевидно, что улучшило здоровье или счастье. Фактически большие поселения, как правило, таят более опасные болезни, по веским эволюционным причинам (паразит менее заинтересован, чтобы продлить жизнь своего хозяина, если он может легко найти и заразить новые жертвы).

Однако наша ситуация с охотниками-собирателями не была утопией. В последнее время стало модным расценивать охотников-собирателей и примитивные (Повсюду в этой книге я использую «примитивный» в техническом смысле, что означает «более схожий с предковой структурой». Никакая неполноценность не подразумевается.) сельскохозяйственные общества как живущих в большем «равновесии» с природой, чем мы. Это, вероятно, ошибка. У них, возможно, было больше знаний о дикой природе, просто потому, что они жили и выживали в ней. Но так же, как мы, они, кажется, использовали свои знания, чтобы эксплуатировать (и часто сверхэксплуатировать) окружающую среду для улучшения своих возможностей в то время. Джаред Даймонд подчеркивал подрыв запасов природных ресурсов ранними земледельцами, приводящий к экологическому краху и упадку их общества. Далекие от того, чтобы быть в равновесии с природой, предсельскохозяйственные охотники-собиратели были, вероятно, ответственны за масштабные исчезновения многих животных на земном шаре. Именно до аграрной революции колонизация отдаленных областей народами охотников-собирателей подозрительно часто сопровождается в археологической летописи вымиранием многих (по-видимому, приятных на вкус) птиц и млекопитающих.

Мы склонны расценивать «городской» как антитезу «сельскому», но в более отдаленной перспективе, которую должна принять на вооружение эта книга, городские обитатели должны рассматриваться вместе с фермерами в противоположность охотникам-собирателям. Почти вся пища для городов поставляется из находящихся в собственности, обработанных земель: в древние времена – из областей вокруг городов, сейчас – отовсюду в мире она транспортируется и продается через посредников, прежде чем быть потребленной. Аграрная революция вскоре привела к специализации. Гончары, ткачи и кузнецы продавали свое мастерство за пищу, которую выращивали другие. До аграрной революции продукты не выращивались на находящихся в собственности землях, а захватывались или собирались на бесхозных общественных землях. Пастушество, пасение животных на общинной земле, вероятно, было промежуточной стадией.

Были ли эти изменения к лучшему или худшему, аграрная революция не была, по-видимому, внезапным событием. Земледелие не было ночным озарением гения, неолитическим аналогом Репы Таунсенда. Поначалу охотники на диких животных на открытой и ничейной территории, возможно, охраняли охотничьи угодья от конкурирующих охотников или охраняли сами стада, неотступно следуя за ними. Эта деятельность закономерно переросла в пасение животных, затем в их кормление, и, наконец, в содержание их в загоне и одомашнивание. Я смею утверждать, что ни одно из этих изменений не могло казаться революционным, когда оно происходило.

Тем временем сами животные эволюционировали, становясь «одомашненными» в результате применения зачаточных форм искусственной селекции. Дарвиновские последствия сказывались на животных постепенно. Без какого-либо продуманного намерения выводить новые породы «для» домашних нужд наши предки неосторожно изменили давление отбора на животных. В генофондах стад больше не было награды за быстроту или другие навыки выживания в дикой природе. Последующие поколения домашних животных стали более ручными, менее способными постоять за себя, более склонными пышно расти и толстеть в изнеживающих домашних условиях. Заманчивы параллели с приручением социальными муравьями и термитами тлей – «скот», и грибов – «сельскохозяйственные культуры». Мы услышим об этом в «Рассказе Муравья-Листореза», когда путешественники-муравьи присоединятся к нам на Свидании 26.

В отличие от современных селекционеров растений и животных, наши основоположники аграрной революции сознательно не занимались искусственным отбором для получения желаемых признаков. Я сомневаюсь, понимали ли они, что, для увеличения производства молока Вы должны скрестить высокопродуктивных коров с быками, рожденными от других высокопродуктивных коров, и отбраковывать низкопродуктивных телят. Некоторое представление о случайных генетических последствиях приручения дает интересная российская работа с черно-бурыми лисицами.

Д.К.Беляев и его коллеги содержали в неволе черно-бурых лисиц Vulpes vulpes и намеревались методично сделать их ручными. Они достигли сенсационных успехов. Скрещивая самых ручных лисиц каждого поколения, Беляев за 20 лет вывел лисиц, которые вели себя как бордер-колли, активно ища человеческую компанию и виляя хвостами при встрече. Это не очень удивительно, хотя поразительна скорость, с которой это случилось. Менее ожидаемыми были побочные продукты отбора на приручаемость. Эти генетически прирученные лисы не только вели себя как колли, они стали похожи на колли. Они имели черно-белую шерсть и белую переднюю часть и морду. Вместо острых ушей, характерных для дикой лисы, они развили «симпатичные» болтающиеся уши. Их репродуктивный гормональный баланс изменился, и они приобрели способность к размножению круглый год вместо определенных сезонов. Вероятно, в связи с их пониженной агрессией они, как обнаружилось, содержали более высокие уровни неврального химически активного серотонина. Потребовалось всего 20 лет, чтобы превратить лисиц в «собак» искусственной селекцией (Археолог из Канады Сьюзан Крокфорд (Susan Crockford) приписывала такие превращения изменению уровней двух гормонов щитовидной железы.).

Я поместил «собак» в кавычки, потому что наши домашние собаки не происходят от лис, они происходят от волков. Кстати, известное предположение Конрада Лоренца (Konrad Lorenz), что только некоторые породы собак (его любимцы, такие как чау-чау) получены от волков, а остальные от шакалов, как теперь известно, является неправильным. Он подкреплял свою теорию проницательными историями об их характере и поведении. Но молекулярная таксономия взяла верх над человеческой интуицией, и молекулярное свидетельства ясно указывают, что все современные породы собак происходят от серого волка Canis lupus. Следующими самыми близкими родственниками собак (и волков) являются койоты и «шакалы» Симьена (которые, как теперь кажется, должны быть названы волками Симьена). Настоящие шакалы (золотистые, с полосатыми боками и черной спиной) являются более отдаленными родственниками собак, хотя они все еще принадлежат к семейству псовых.

Без сомнения, подлинная история эволюции собак от волков была подобна истории, воспроизведенной Беляевым с лисами, с тем отличием, что Беляев разводил их для приручения специально. Наши предки сделали это непреднамеренно, и это, вероятно, случалось несколько раз независимо в различных частях мира. Возможно, первоначально волки питались отбросами вокруг стоянок людей. Люди, возможно, посчитали таких мусорщиков удобным средством ликвидации отходов, возможно, также оценили их как сторожей и использовали их для согревания во время сна. Этот удивительно мирно звучащий сценарий говорит о том, что средневековая легенда о волках, выходящих из леса, как мифических символах террора родилась от невежества. Наши дикие предки, жившие в основном на открытых территориях, знали об этом лучше. Они действительно знали волков лучше, потому что закончили тем, что одомашнили волка, создав, таким образом, верную, преданную собаку.

С точки зрения волка, человеческие стоянки предоставляли ценные объедки для мусорщика, и особи, извлекающие выгоду, наиболее вероятно были теми, чьи уровни серотонина и другие мозговые особенности («склонность к приручению»), как оказалось, позволили им почувствовать себя с людьми непринужденно. Некоторые авторы размышляли, достаточно правдоподобно, об осиротевших детёнышах, принятых детьми в качестве домашних животных. Эксперименты показали, что домашние собаки лучше, чем волки, при «чтении» выражений лица человека. Это, по-видимому, непреднамеренное последствие нашей симбиотической эволюции в течение многих поколений. В то же время мы читаем на их мордах, и выражения морды собаки стали более похожи на человеческие, нежели у волков, из-за непреднамеренной селекции людьми. Это, по-видимому, та причина, почему мы думаем, что волки выглядят зловещими, в то время как взгляд собак любящий, виноватый, чувственный и так далее.

Отдаленная параллель имеет место в случае с японскими «крабами самураями». У этих диких крабов есть рисунок на спине, который напоминает лицо воина самурая. Согласно дарвиновской теории, суеверные рыбаки выбрасывали обратно в море крабов, которые немного напоминали воина самурая. На протяжении поколений, поскольку гены, отвечающие за рисунок, напоминающий человеческое лицо, выживали с большей вероятностью в телах «своих» крабов, частота таких генов увеличилась в популяции до нынешнего уровня. Верна ли эта история о диких крабах или нет, нечто похожее, конечно, имело место в эволюции истинно одомашненных животных.

Вернемся к российскому эксперименту с лисами. Он демонстрирует ту скорость, с которой может происходить приручение, и, вероятно, факт, что за отбором на приручаемость могла бы следовать цепь необычных результатов. Вполне вероятно, что рогатый скот, свиньи, лошади, овцы, козы, цыплята, гуси, утки и верблюды следовали путем, который был столь же быстр и столь же богат неожиданными побочными эффектами. Также кажется вероятным, что мы сами после аграрной революции развивались параллельным курсом одомашнивания в направлении нашей собственной версии приручаемости и связанных с ней побочных результатов.

В некоторых случаях история нашего собственного приручения ясно записана в наших генах. Классическим примером, тщательно задокументированным Уильямом Дарэмом (William Durham) в его книге «Коэволюция», является терпимость к лактозе. Молоко – продукт детского питания, не «предназначенный» для взрослых и первоначально непригодный для них. Лактоза, молочный сахар, требует особый фермент, лактазу, чтобы ее перерабатывать. (Кстати, это терминологическое соглашение стоит запомнить. Название фермента будет часто образовываться добавлением «-аза» к первой части названия вещества, на которое он воздействует). У молодых млекопитающих выключается ген, который производит лактазу, после того, как они достигают возраста естественного отнимания от груди. Ген, конечно, никуда не исчезает. Гены, необходимые только в детстве, не удаляются из генома даже у бабочек, которые должны носить большое количество генов, необходимых только для создания гусениц. Но выработка лактазы выключается у человеческих младенцев в возрасте приблизительно четырех лет под влиянием другого, регулирующего гена. Свежее молоко заставляет взрослых чувствовать себя плохо, с симптомами от вздутия живота и кишечных спазмов до диареи и рвоты.

Всех взрослых? Нет, конечно, нет. Есть исключения. Я – одно из них, и есть хороший шанс, что Вы также. Мое обобщение касалось человеческих видов в целом и косвенно дикого Homo sapiens, от которого все мы произошли. Это – как будто я сказал, что «волки – большие, жестокие, хищные животные, которые охотятся стаями и воют на луну», хорошо зная, что пекинесы и йоркширские терьеры опровергают это. Разница в том, что у нас есть отдельное слово «собака» для одомашненного волка, но нет для одомашненного человека. Гены домашних животных изменились в результате поколений контакта с человечеством, невольно следуя тем же курсом, что и гены черно-бурой лисицы. Гены (некоторых) людей изменились в результате поколений контакта с домашними животными. Терпимость к лактозе, кажется, развилась у меньшей части племен, включая тутси Руанды (и, в меньшей степени, их традиционных врагов хуту), скотоводов фульбе Западной Африки (хотя, что интересно, не у оседлой ветви фульбе), у синдхов Северной Индии, туарегов Западной Африки, бежа Северо-Восточной Африки и некоторых европейские племен, от которых я, и, возможно, Вы происходите. Существенно, что общим для всех этих племен есть история скотоводства.

В другом конце спектра народы, которые сохранили нормальную человеческую нетерпимость к лактозе у взрослых, включая китайцев, японцев, инуитов, большинство американских индейцев, яванцев, фиджийцев, австралийских аборигенов, иранцев, ливанцев, турок, тамилов, цейлонцев, жителей туниса, и множество африканских племен, включая сан, и тсван, жителей зулуса, Xhosas и свази Южной Африки, Dinkas и Nuers Северной Африки, и Yorubas и игбо Западной Африки. У этих нетерпимых к лактозе народов вообще нет истории скотоводства. Есть поучительные исключения. Традиционная диета масаев Восточной Африки состоит, кроме всего прочего, еще из молока и крови, и можно было бы предположить, что они особенно терпимы к лактозе. Однако дело обстоит не так, вероятно потому, что они створаживают свое молоко прежде, чем потреблять его. Как и в случае с сыром, лактоза в значительной степени удаляется бактериями. Один из способов избавиться от нежелательных эффектов – отказаться от самого продукта. Другой способ состоит в том, чтобы изменить Ваши гены. Это произошло в других скотоводческих племенах, упомянутых выше.

Конечно, никто преднамеренно не изменяет свои гены. Наука только теперь начинает работать над тем, как это сделать. Как обычно, для нас потрудился естественный отбор, и это случилось несколько тысячелетий назад. Я не знаю точно, каким путем естественный отбор вызвал у взрослых терпимость к лактозе. Возможно, взрослые обратились к продукту детского питания во времена бедствий, и люди, которые были самыми терпимыми к нему, выживали лучше. Возможно, некоторые культуры отложили отлучение ребенка от груди, и отбор на выживание детей в этих условиях постепенно перерастал во взрослую терпимость. Вне зависимости от деталей, изменение, хотя и генетическое, направлялась культурой. Развитие приручения и увеличивающиеся надои молока рогатого скота, овец и коз были подобны развитию терпимости к лактозе у племен, которые их пасли. В обеих этих истинно эволюционных тенденциях изменялись частоты встречаемости гена в геноме в поселениях. Но обе они направлялись негенетическими культурными изменениями.

Является ли терпимость к лактозе только вершиной айсберга? Пронизаны ли наши геномы свидетельствами приручения, затрагивающими не только нашу биохимию, но и наш разум? Как одомашненные лисы Беляева и как одомашненные волки, которых мы называем собаками, стали ли мы более ручными, более привлекательными, с человеческими аналогами гибких ушей, чувственных лиц и виляющих хвостов? Я оставляю Вам эти вопросы для размышления и спешу дальше.

В то время как охота выродилась в пасение, собирательство, по-видимому, подобным образом превратилось в культивирование растений. Снова же, это было сделано, вероятно, главным образом непреднамеренно. Без сомнения, были моменты творческих открытий, как тогда, когда люди впервые заметили, что если поместить семена в почву, они превращаются в растения, подобные тем, от которых они происходят. Или когда кто-то впервые заметил, что лучше их полить, прополоть и удобрить. Было, вероятно, труднее понять, что могло бы быть хорошей идеей использовать лучшие семена для посева, вместо того, чтобы следовать очевидным путем поедания лучшего и сеяния остатков (мой отец, будучи молодым выпускником колледжа, преподавал земледелие сельским фермерам в центральной Африке в 1940-ых, и он говорит мне, что объяснить им это – было одной из самых сложных задач). Но, главным образом, переход от собирателя к земледельцу прошел незамеченным, как и переход от охотника к пастуху.

Многие из наших основных зерновых пищевых культур, включая пшеницу, овес, ячмень, рожь и кукурузу, являются членами семейства трав, которое очень изменилось с появлением сельского хозяйства, поначалу случайно, а позднее благодаря преднамеренному отбору человеком. Возможно, по прошествии тысячелетий мы также стали генетически модифицированными, увеличив нашу терпимость к хлебным злакам параллельно с развитием нашей терпимости к молоку. Крахмалистые хлебные злаки, такие как пшеница и овес не могли занимать заметное место в наших диетах до аграрной революции. В отличие от апельсинов и земляники, зерновые семена не «хотят» быть съеденными. Прохождение через пищеварительный трактат животного не входит в их стратегию распространения, как это имеет место у семян томатов и слив. С нашей стороны человеческий пищеварительный трактат не в состоянии без посторонней помощи поглощать много пищи из семян травянистых растений с их малыми запасами крахмала и с твердой, неприятной шелухой. Немного помогает размалывание и кулинарная обработка, но также кажется вероятным, что параллельно с развитием терпимости к молоку мы могли развить увеличенную физиологическую терпимость к пшенице по сравнению с нашими дикими предками. Нетерпимость к пшенице – известная проблема для значительного числа несчастных людей, которые обнаруживают на своем тяжелом опыте, что они лучше себя чувствуют, если избегают хлеба. Могло бы быть показательным сравнение уровня нетерпимости к пшенице у охотников-собирателей, таких как сан и другие народы, аграрные предки которых долго ели пшеницу. Если и было большое сравнительное исследование терпимости к пшенице, как то, которое было сделано для терпимости к лактозе у различных племен, то я не знаю об этом. Было бы интересно также системное сравнительное исследование нетерпимости к алкоголю. Известно, что определенные аллели генов делают нашу печень менее способной к разрушению алкоголя, чем мы могли бы желать.

В любом случае, в коэволюции между животными и их растительной пищей не было ничего нового. Травоядные животные проявляли своего рода благосклонный дарвиновский отбор трав, ведя их эволюцию к симбиотическому сотрудничеству в течение миллионов лет, прежде чем мы начали одомашнивать пшеницу, ячмень, овес, рожь и кукурузу. Травы процветают в присутствии травоядных, и это, вероятно, продолжалось в течение большинства из этих 20 миллионов лет, как свидетельствует их окаменелая пыльца. Конечно, не верно, что отдельные растения фактически извлекают выгоду, будучи съеденными, но, возможно, что травы могут лучше противостоять ощипыванию, чем конкурирующие растения. Враг моего врага – мой друг, и травы, даже будучи ощипанными, процветают, когда травоядные животные поедают (наряду с самими травами) другие растения, которые конкурировали бы за почву, солнце и воду. В течение тысячелетий травы становились все более способными процветать в присутствии дикого рогатого скота, антилоп, лошадей и других травоядных (и, в конечном счете, газонокосилок). И травоядные животные стали лучше оснащены, например специализированными зубами, усложнили пищеварительные трактаты, включая емкости ферментации с культурами микроорганизмов, и процветают, поедая травы.

Это не то, что мы обычно подразумеваем под приручением, но в действительности – похоже на него. Когда, начиная приблизительно 10 000 лет назад, дикие травы рода Triticum были одомашнены нашими предками и превратились в то, что мы теперь называем пшеницей, это было, в некотором смысле, продолжением того, что травоядные животные многих видов делали с предками Triticum в течение 20 миллионов лет. Наши предки ускорили процесс, особенно когда мы позже переключились от ненамеренного, случайного одомашнивания, к обдуманному, планомерному селективному разведению (и совсем недавно к научной гибридизации и генной инженерии).

Это - все, что я хочу сказать о происхождении сельского хозяйства. Теперь, когда наша машина времени проходит 10 000-летнюю отметку и направляется к Свиданию 0, мы ненадолго сделаем паузу до, приблизительно, 40 000 лет назад. Здесь человеческое общество, полностью состоящее из охотников-собирателей, подверглось тому, что, возможно, было еще большей революцией, чем аграрная, «Великому культурному скачку». «Рассказ о Великом скачке», будет рассказан Кроманьонским человеком, названным так в честь пещеры у реки Дордонь, где окаменелости этой расы Homo sapiens были впервые обнаружены.

Рассказ Кроманьонца.

Археология показывает, что нечто весьма особенное начало происходить с нашим видом приблизительно 40 000 лет назад. Анатомически наши предки, которые жили до этой границы эпох, были такими же как те, что появились позже. Люди, жившие до того поворотного момента, не более отличались от нас, чем от их собственных современников в других частях мира, или, безусловно, чем мы от наших современников. Это – если рассматривать их анатомию. Если обратить внимание на их культуру, есть огромная разница. Конечно, и сегодня есть также огромные различия между культурами различных народов во всем мире, и, вероятно, были тогда. Но все было не так, если вернуться намного дальше, на 40 000 лет. То, что произошло тогда, многие археологи считают достаточно внезапным, чтобы оно могло быть названо «событием». Мне нравится название Джареда Даймонда «Великий скачок».

До Великого скачка искусственные артефакты почти не изменялись в течение миллионов лет. Те, что сохранились до наших дней, почти все являются каменными инструментами и оружием, весьма грубо сделанными. Несомненно, древесина (или, в Азии, бамбук) была материалом, обрабатываемым чаще, но деревянные реликвии живут недолго. Насколько мы можем судить, не было никаких картин, никаких резных фигурок, никаких статуэток, никаких серьезных изделий, никаких украшений. После Скачка все эти вещи внезапно появляются в археологических записях вместе с музыкальными инструментами, такими как костяные флейты, и это произошло незадолго до появления ошеломляющих творений – фресок пещеры Ласко, созданных кроманьонцами. Беспристрастный наблюдатель, долго следящий за нами с другой планеты, мог бы увидеть, что наша современная культура с ее компьютерами, сверхзвуковыми самолетами и исследованием космоса является последствием Великого скачка. На очень длинной геологической временной шкале все наши современные достижения, от Сикстинского собора до Специальной Теории Относительности, от вариаций Гольдберга до гипотезы Гольдбаха, могли быть представлены как почти одновременные с Венерой Виллендорфской и пещерой Ласко; все они являются частями одной и той же культурной революции, расцветающего культурного прогресса, который следовал за длинным застоем нижнего палеолита. Фактически я не уверен, что беспристрастный взгляд нашего инопланетного наблюдателя заменил бы весьма глубокий анализ, но он мог бы быть хоть кратко оправдан.

«Разум в пещере» Дэвида Льюиса Вильямса рассматривает вопрос наскальной живописи верхнего палеолита, и кое-что может рассказать нам о расцвете сознания у Homo sapiens.

 

Начало происходить нечто особое...

Эта картина быка – одно из самых поразительных изображений из пещеры Ласко на р. Дордонь, Франция. Найденным в 1940 г. картинам, содержащим многих животных, более чем 16 000 лет. Они обнаруживают глубокую согласованность формы животных и их движения, и прекрасное мастерское восприятие. Назначение картин неизвестно.

Некоторые авторы столь впечатлены Великим Скачком, что думают, что он совпал с происхождением языка. Что еще, спрашивают они, могло служить причиной такого внезапного изменения? Не столь уж глупо, как это может показаться, предположение, что язык возник внезапно. Описывая прошлое больше, чем на несколько тысяч лет, никто не думает, что изменилась анатомия мозга, совпав по времени с чем-нибудь столь недавним, как изобретение письма. Теоретически речь могла быть другим примером того же явления. Однако я, поддерживаемый авторитетными лингвистами, такими как Стивен Пинкер (Steven Pinker), считаю, что язык старше, чем Скачок. Мы вернемся к этому через миллион лет далее в прошлом, когда наше путешествие достигнет Homo ergaster (erectus).

Если не сам язык, то, возможно, Великий скачок совпал с внезапным открытием того, что мы могли бы назвать новым техническим оснащением программного обеспечения: возможно, новым приемом грамматики, таким как условное предложение, которое одним махом позволило «как бы» расцвести воображению. Или, возможно, ранний язык до Скачка мог использоваться, чтобы говорить только о вещах, которые были там, на месте действия. Или некий забытый гений понял возможность использования слов, соотносимых с вещами, которые непосредственно в данный момент отсутствовали. Это различие между «Источником воды, который мы можем видеть» и «Предположим, что есть источник на другой сторона холма». Или, возможно, изобразительное искусство, которое почти неизвестно в археологических записях до Скачка, было мостом к ссылочному языку. Возможно, люди научились привлекать бизона прежде, чем они научились говорить о бизоне, который не был непосредственно виден.

Хоть я и хотел бы задержаться в бурном времени Великого Скачка, но нам нужно довести до конца наше длинное путешествие, и мы должны нажать на кнопку «назад в прошлое». Мы приближаемся к пункту, где сможем начать поиски Копредка 0, последнего предка всех сохранившихся людей.

СВИДАНИЕ 0. ВСЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО.

Стилизованная картина человеческого генеалогического дерева. Она не предназначена для точного описания – реальное дерево было бы неконтролируемо плотным. Белые линии иллюстрируют образцы межрасового скрещивания в пределах континентов и случайного перемещения между ними. Пронумерованный круг отмечает Копредка 0, последнего общего предка всех живущих людей. Проверьте это, следуя маршрутами вверх от Копредка 0: Вы сможете достигнуть любой точки на уровне современных людей.

* Америки опущены, потому что свидетельства указывают, что люди прибыли туда недавно из Азии. Копредок 0 логически должен быть, по крайней мере, столь же молодым, как любой из генов последнего общего предка (таких как «Адам» на Y-хромосоме), и даже низких уровней межрасового скрещивания достаточно, чтобы привести к очень недавнему последнему общему предку всех людей [4S]. Отсюда и недавняя дата, используемая здесь.

Проект «Геном человека» достиг завершения, справедливо приветствуемый гордым человечеством. Для нас было бы простительно задаться вопросом, чей геном был подвергнут секвенированию? Известное лицо, занимающее высокий пост было удостоено чести, или это случайный некто, выдернутый с улицы, или же это клон клеток анонима из лабораторной культуры ткани? Это имеет значение, потому что мы разные. У меня карие глаза, в то время как у Вас, возможно, голубые. Я не могу скрутить свой язык в трубочку, тогда как с вероятностью 50/50 Вы можете. Какую версию гена сворачивания языка содержит этот опубликованный человеческий геном? Каков канонический цвет глаз?

Я поднимаю этот вопрос только для того, чтобы провести параллель. Эта книга прослеживает прошлое «наших» предков, но о чьих предках мы говорим: ваших или моих, пигмея Бамбути или островитянина пролива Торреса? Я перейду к этому вопросу вскоре. Но подняв аналогичный вопрос о проекте «Геном человека», я не могу оставить его без ответа. Чей геном был выбран для анализа? В случае «официального» проекта «Геном человека» ответом было бы то, что, для небольшого процента отличающихся участков ДНК каноническим геномом является выбранный «большинством голосов» среди нескольких сотен человек, подобранных так, чтобы дать хороший разброс расового разнообразия. В случае конкурирующего проекта, начатого доктором Крейгом Вентером (Craig Venter), проанализированный геном был главным образом геномом... доктора Крейга Вентера. Об этом он объявил сам (Когда его команда продолжила расшифровку генома собаки, не было неожиданностью обнаружить, что этой уважаемой особью был собственный пудель доктора Вентера. Намек) к легкому ужасу комитета по этике, который рекомендовал для всех горячих и достойных умов, что доноры должны быть анонимными и выбираться среди разнообразных представителей различных рас. Есть другие проекты исследования генетического разнообразия человека, которые, на удивление, подвергаются периодическим политическим атакам, как если бы было неприличным признать, что все люди разные. Слава богу, мы разные, хотя не очень.

Но теперь – к нашему путешествию в прошлое. Чьих предков мы собираемся проследить? Если мы вернемся достаточно далеко назад, мы все имеем общих предков. Все Ваши предки являются моими, кем бы Вы ни были, и все мои являются Вашими. Не только приблизительно, но и буквально. Это – одна из тех истин, которая, оказывается, если подумать, не нуждается ни в каких новых доказательствах. Мы доказываем ее безупречным соображением, используя математический прием доведения до абсурда. Перенесите нашу воображаемую машину времени абсурдно далеко назад, скажем, на 100 миллионов лет, ко времени, когда наши предки напоминали землероек или опоссумов. Где-нибудь в мире в то далекое время должен был жить, по крайней мере, один из моих собственных предков, или меня не было бы здесь. Позвольте нам называть это особенное небольшое млекопитающее Генри (это может быть фамилией). Мы стремимся доказать, что, если Генри – мой предок, он должен быть и Вашим также. Вообразите на мгновение обратное: я происхожу от Генри, а Вы – нет. Для того чтобы так было, Ваша и моя родословные линии должны были бы идти рядом, все же никогда не касаясь друг друга в течение 100 миллионов лет эволюции до наших дней; никогда не скрещиваясь, они оканчиваются в одном том же эволюционном пункте и настолько подобны, что Ваши родственники все еще способны к межпородному скрещиванию с моими. Это доведение явно абсурдно. Если Генри – мой предок, он должен быть и Вашим также. Если не мой, он не может быть Вашим.

Не оговаривая, насколько «достаточно», мы только что доказали, что достаточно древний индивидуум, имеющий каких-либо человеческих потомков, должен быть предком всего человеческого рода. Дальнее родство конкретной группы потомков, таких как человеческие виды, является вопросом «все или ничего». Кроме того, вполне возможно, что Генри – мой предок (и обязательно Ваш, при условии, что Вы – в достаточной мере человек, чтобы читать эту книгу), в то время как его брат Эрик – предок, скажем, всех выживших муравьедов. Мало того, что это возможно. Это – замечательный факт, что должен быть момент в истории, когда было два животных одного и того же вида, одно из которых стало предком всех людей и ни одного из муравьедов, в то время как другое стало предком всех муравьедов и ни одного из людей. Они, возможно, мило встречались, и, возможно, даже были братьями. Вы можете вычеркнуть муравьеда и заменить любыми другими современными видами, которые Вам нравятся, и утверждение все еще должно быть верным. Подумайте над этим, и Вы обнаружите, что это следует из факта, что все виды – кузены друг друга. Примите во внимание, что предок всех муравьедов также был предком большого количества совершенно других животных, помимо муравьедов (в данном случае всей большой группы, названной Afrotheria, которую мы увидим на Свидании 13, и которая включает слонов и дюгоней, даманов и мадагаскарских тенреков).

Мое рассуждение было построено как доведение до абсурда. Оно предполагало, что «Генри» жил достаточно давно, чтобы было очевидным, что он породил или всех живущих людей, или ни одного. Насколько «достаточно давно»? Это – более трудный вопрос. Ста миллионов лет более чем достаточно, чтобы закончить наши поиски. Если мы вернемся только на сто лет, ни один человек не сможет утверждать, что весь человеческий род – его прямые потомки. Между очевидными случаями 100 лет и 100 миллионов, что мы можем сказать о неочевидных промежуточных датах, таких как 10 000, 100 000 или 1 миллион лет? Точные вычисления были вне моих сил, когда я объяснял это доведение в «Реке, текущей из рая», но, к счастью, статистик Йельского университета по имени Джозеф T. Чанг (Joseph T. Chang) теперь положил им начало. Его результаты и их значение образуют «Рассказ Тасманца», рассказ исключительно важный для этого свидания, потому что Копредок 0 является последним общим предком всех живых людей. Чтобы датировать Свидание 0, мы используем более проработанный вариант вычислений Чанга.

Свидание 0 в нашем путешествии является тем временем, когда мы в встречаемся с общим человеческим предком. Но, согласно нашему доведению, есть пункт далее в прошлом, когда каждый человек, с которым мы сталкиваемся, используя нашу машину времени, является или общим предком или не предком вообще. И хотя ни один предок не может быть выделен к нашему вниманию на этом отдаленном этапе, Свидание 0 является добрым знаком, которым мы руководствуемся, потому что оно отмечает пункт, где мы можем прекратить волноваться о том, является ли предок, которого мы ищем, Вашим или моим: начиная от этой вехи, все мои читатели идут плечом к плечу в строю путешественников в прошлое.

Рассказ Тасманца.

Обнаружение предков является увлекательным времяпрепровождением. Как и в случае с самой историей, существует два метода. Вы можете двигаться назад, перечисляя Ваши двух родителей, четырех бабушек и дедушек, восьмерых прабабушек и прадедушек, и так далее. Или Вы можете выбрать отдаленного предка и пойти вперед, перечисляя его детей, внуков, правнуков, пока не закончите непосредственно Вами. Генеалоги-любители используют оба метода, двигаясь вперед и назад между поколениями, пока они не заполнят дерево настолько, насколько позволяют приходские метрические книги и семейные Библии. Этот рассказ, как и книга в целом, использует метод продвижения назад.

Выберите любых двух людей и двигайтесь назад по поколениям и, рано или поздно, мы найдем их самого последнего общего предка – ПОП. Вы и я, водопроводчик и королева, любая пара из нас должны сходиться на одном копредке (или двух). Но, если исключить близких родственников, мы обнаруживаем, что копредок нуждается в обширном генеалогическом дереве, и большинство из его ветвей будет неизвестно. Это тем более применимо к копредку всех людей, живущих сегодня. Определение возраста Копредка 0, последнего общего предка всех живущих людей – не то задание, которое может быть выполнено специалистом по практической генеалогии. Это – задача на вычисление: задача для математика.

Прикладной математик пытается понять реальный мир, выстраивая его упрощенную версию – «модель». Модель облегчает понимание, пока не теряет способности освещать действительность. Иногда модель дает нам исходную линию, новое направление, объясняющее реальный мир.

В создании математической модели для определения возраста общего предка всех живых людей хорошим упрощающим допущением – своего рода игрушечным миром – является популяция постоянного размера, живущая на острове без иммиграции или эмиграции. Пусть это будет идеализированная популяция тасманских аборигенов в более счастливые времена, прежде чем они были истреблены как сельскохозяйственные паразиты поселенцами девятнадцатого столетия. Последний чистокровный тасманец, Труганини, умер в 1876 году, вскоре за своим другом «Королем Билли», мошонка которого была превращена в кисет (тени нацизма). Тасманские аборигены были изолированы приблизительно 13 000 лет назад, когда сухопутные мосты с Австралией были затоплены возрастающим уровнем моря, и они не знали чужаков, пока не столкнулись с их возмездием в Холокосте девятнадцатого века. В целях моделирования мы полагаем, что Тасмания была вполне изолирована от остальной части мира в течение 13 000 лет до 1800 года. Понятие «настоящее время» в нашей модели будет означать 1800 год нашей эры.

Следующий шаг должен смоделировать паттерн спаривания. В реальном мире люди влюбляются или устраивают браки, но здесь мы, разработчики модели, безжалостно заменяем детали человека послушной математикой. Существует более чем одна модель спаривания, которую мы смогли себе представить. В случайной диффузионной модели есть мужчины и женщины, ведущие себя как частицы, распространяющиеся от места их рождения, с большей вероятностью столкнутся с более близкими, чем отдаленными соседями. Еще более простая и менее реалистичная модель – случайная модель спаривания. Здесь мы забываем о расстоянии в целом и просто предполагаем, что, строго в пределах острова, спаривание между любым мужчиной и любой женщиной одинаково вероятно.

Конечно, любая модель лишь отдаленно правдоподобна. Случайная диффузия предполагает, что люди движутся в любом направлении от своей отправной точки. В действительности есть пути или дороги, которые направляют их стопы: узкие каналы генов через леса, острова и поля. Случайная модель спаривания даже более нереалистична. Не беда. Мы настраиваем модели, чтобы увидеть то, что происходит при идеальных, упрощенных условиях. Они могут быть удивительными. Тогда мы должны обсудить, реальный мир более удивителен или менее, и в какой сфере.

Джозеф Чанг (Joseph Chang), следуя давней традиции математических генетиков, выбирал случайное спаривание. Его модель игнорировала размер популяции, считая его постоянным. Он не занимался конкретно Тасманией, но мы примем, снова для упрощения расчетов, что наше игрушечное население неизменно составляло 5 000 человек; это является единственной оценкой для исконного населения Тасмании в 1800 году, прежде чем началась резня. Я должен повторить, что такие упрощения являются очень важными в математическом моделировании, это не слабость метода, но, в определенных случаях, сила. Чанг, конечно, не верит в случайное спаривание людей, не больше, чем Эвклид, полагавший, что у линий нет никакой толщины. Мы последуем за абстрактными предположениями, чтобы увидеть, к чему они ведут, и затем решим, отличаются ли детали от объектов реального мира.

Итак, на сколько поколений Вы должны были бы возвратиться, чтобы быть обоснованно уверенными, что обнаружите человека, который был предком всех живущих ныне людей? Ответ, рассчитанный из абстрактной модели – логарифм (с основанием 2) размера населения. Логарифм показывает степень, в которую нужно возвести 2, чтобы получить это число. Чтобы получить 5 000 Вы должны умножить 2 на себя приблизительно 12.3 раз, поэтому для нашего тасманского примера теория велит нам вернуться на 12.3 поколений, чтобы найти копредка. Принимая четыре поколения в столетии, это меньше, чем четыре столетия. Эта цифра даже меньше, если люди производят потомство раньше, чем в 25 лет.

Я даю название «Чанг Один» дате, когда жил последний общий предок некоторой конкретной популяции. Продвигаясь во времени назад от Чанг Один, очень скоро мы попадем в пункт – я назову его «Чанг Два» – в котором все либо являются общими предками, либо не имеют никаких выживших потомков. Только в период краткого междуцарствия между Чанг Один и Чанг Два действительно существует промежуточная категория людей, которые имеют некоторых выживших потомков, но не являются общими предками для всех. Удивительный вывод, что в Чанг Два большое количество людей – всеобщие предки: приблизительно 80 процентов людей в любом поколении будут теоретически предками всех, кто будет жить в отдаленном будущем.

Что касается распределения во времени, математика дает результат, что Чанг Два приблизительно в 1.77 раза старше, чем Чанг Один. 1.77 помноженное на 12.3 дает менее 22 поколений, от пяти до шести столетий. Поскольку мы движемся на своей машине времени в прошлое Тасмании, то ко времени Джеффри Чосера в Англии мы входим на территорию «все или ничего». 0 этой даты назад ко времени, когда Тасмания была соединена с Австралией, можно биться об заклад, что все, с кем встретится наша машина времени, будут либо предками всего населения, либо не будут иметь потомков вообще.

Не знаю как Вы, но нахожу эти вычисленные даты на удивление недавними. К тому же выводы не сильно изменятся, если Вы примите большее население. Беря в качестве модели население, размером как в сегодняшней Британии, 60 миллионов, мы все еще должны вернуться лишь на 23 поколения, чтобы достигнуть Чанг Один с нашим самым последним всеобщим предком. Если модель применить к Великобритании, то дата Чанг Два, когда все являются либо предками всех современных британцев, либо ни одного, соответствует приблизительно 40 поколениям назад, или приблизительно 1000 году нашей эры. Если допущения модели верны (конечно, это не так), то Король Альфред Великий – либо предок всех сегодняшних британцев, либо ни одного.

Я должен повторить предостережения, с которых я начал. Существуют всевозможные различия между «модельными» и «реальными» поселениями в Великобритании, или Тасмании, или где-нибудь еще. Население Британии круто возросло в историческое время, чтобы достигнуть нынешнего размера, и это полностью меняет вычисления. В любой реальной популяции люди не спариваются случайным образом. Они предпочитают свое собственное племя, языковую группу или район местности и, конечно, у них всех есть индивидуальные предпочтения. История Британии вдобавок осложнена тем, что, хотя географически это – остров, его население совсем не изолировано. Волны иностранных иммигрантов неслись из Европы в течение столетий: среди них римляне, саксы, датчане и норманны.

Если Тасмания и Великобритания – острова, то мир – больший «остров», так как у этого нет никакой иммиграции или эмиграции (плюс-минус похищения инопланетянами в летающих тарелках). Но он подразделен на континенты и меньшие острова, где не только моря, но и горные цепи, реки и пустыни в различной степени препятствуют движению людей. Сложные отклонения от случайного спаривания путают наши вычисления, не просто немного, а чрезвычайно. Нынешнее население мира – 6 миллиардов, но было бы абсурдно искать логарифм 6 миллиардов, умножать его на 1.77 и воспринимать получившийся 500 год нашей эры как дату Свидания 0! Реальная дата старше, хотя бы только потому, что очаги обитания человечества были разделены намного дольше, чем порядок величины, которую мы сейчас вычисляем. Если остров был изолирован в течение 13 000 лет, как это было с Тасманией, для человеческого рода в целом невозможно иметь всеобщего предка, младше чем 13 000 лет. Даже частичная изоляция субпопуляций вносит беспорядок в наши слишком аккуратные вычисления, поскольку делает спаривания в некотором роде неслучайными.

Дата, когда население самого обособленного острова в мире стало изолированным, устанавливает нижнюю границу для Свидания 0. Но чтобы всерьез воспринимать эту дату, изоляция должна быть абсолютной. Это следует из расчетного значения 80 процентов, которое мы получили ранее. У единственного мигранта в Тасманию, который был бы достаточно адаптирован в обществе для нормального воспроизводства, есть 80-процентный шанс, в конечном счете, стать общим предком всех Тасманцев. Таким образом, даже небольшого числа мигрантов достаточно, чтобы привить генеалогическое дерево некоторой изолированной популяции к одному из материковых. Расчет времени Свидания 0, вероятно, будет зависеть от даты, когда самый отдаленный очаг обитания человечества стал полностью изолированным от своего соседа, плюс даты, когда его сосед стал полностью изолированным от своего соседа, и так далее. Понадобится несколько скачков с острова на остров, прежде чем мы сможем воссоединить все генеалогические деревья вместе, и затем, вернувшись еще на несколько столетий назад, мы наткнемся на Свидание 0. Это оценивает Свидание 0 несколькими десятками тысяч лет назад, возможно, какими-нибудь первыми сотнями тысяч лет, не больше.

В отношении того, где происходило Свидание 0, есть кое-что удивительное. Вы, возможно, склонны были думать об Африке. Такова же была и моя первая реакция. Население Африки наиболее глубоко генетически раздроблено, таким образом, кажется логичным искать здесь общего предка всех живущих людей. Хорошо было сказано, что, если бы Вы стерли с карты часть Африки в районе Сахары, Вы потеряли бы значительное большинство человеческого генетического разнообразия, тогда как Вы могли стереть что угодно, кроме Африки, и ничего сильно не изменилось бы. Однако Копредок 0 мог бы прекрасно жить и вне Африки. Копредок 0 является последним общим предком, который объединяет наиболее географически изолированное население – к примеру, Тасманию – с остальной частью мира. Если мы предполагаем, что поселения всюду в остальной части мира, включая Африку, подвергались, по крайней мере, некоторому межпопуляционному скрещиванию в течение длительного периода, когда Тасмания была полностью изолирована, логика вычислений Чанга могла заставить нас подозревать, что Копредок 0 жил вне Африки, недалеко от места начала миграции людей, потомство которых стало тасманскими иммигрантами. Тем не менее, африканские группы все еще сохраняют большую часть генетического разнообразия человечества. Этот кажущийся парадокс разрешается в следующем рассказе, когда мы исследуем генеалогические деревья генов, а не людей.

Мы неожиданно приходим к заключению, что Копредок 0, вероятно, жил несколько десятков тысяч лет назад, и, очень возможно, даже не в Африке. У других видов также могут быть весьма недавние общие предки. Но это не единственная часть «Рассказа Тасманца», который вынуждает нас исследовать биологические идеи в новом свете. Профессиональным дарвинистам кажется парадоксом, что 80 процентов населения станут всеобщими предками. Позвольте мне объяснять. Мы привыкли думать об индивидуальных организмах, как борющихся за максимизацию величины, названной приспособленностью. Точное определение понятия приспособленности является предметом споров. Один предпочитаемый подход – «общее количество детей». Другой – «общее количество внуков», но нет никакой очевидной причины останавливаться на внуках, и многие авторы предпочитают говорить о чем-то вроде «общего количества потомков, живущих в некотором отдаленном будущем». Но у нас, кажется, есть проблема, поскольку в нашей теоретически идеализированной популяции в отсутствие естественного отбора 80 процентов населения могут ожидать иметь максимально возможную «приспособленность»: то есть, они могут претендовать на то, что все население окажется их потомками! Это имеет значение для дарвинистов, потому что они широко полагают, что приспособленность является тем, что все животные постоянно изо всех сил пытаются максимизировать.

Я давно утверждал, что единственная причина, по которой организм ведет себя как полностью квазицеленаправленное существо – существо, способное к максимизации чего-либо – в том, что он построен генами, которые выжили в прошлых поколениях. Есть искушение персонифицировать и приписывать намерения: превращать «выживание генов в прошлом» в некое «стремление воспроизвести в будущем». Или «индивидуальное намерение иметь много потомков в будущем». Такая персонификация может также относиться к генам: мы испытываем желание видеть гены как влияющие на индивидуальные организмы, чтобы те вели себя таким образом, чтобы увеличить число будущих копий тех же генов.

Ученые, которые используют такой язык на уровне особи или гена, очень хорошо знают, что это – только оборот речи. Гены – только молекулы ДНК. Нужно быть сумасшедшим, чтобы думать, что у «эгоистичных» генов действительно есть умышленное намерение выжить! Мы всегда можем перевести это на приемлемый язык: мир становится полным тех генов, которые выжили в прошлом, поскольку мир имеет определенную стабильность и не изменяется своенравно, гены, которые выжили в прошлом, имеют тенденцию становиться способными выживать в будущем. Их методы хороши при программировании тел для выживания и создания детей, внуков и дальних потомков. Итак, мы вернулись к нашему, основанному на особи, определению приспособленности, заглядывающему в будущее. Но мы теперь признаем, что особи имеют значение лишь как транспортные средства для выживания генов. Особи, имеющие внуков и отдаленных потомков, являются только способом выживания генов. И это приводит нас снова в нашему парадоксу. 80 процентов репродуктивных особей, кажется, наполнены до предела, перенасыщены максимальной приспособленностью!

Чтобы разрешить парадокс, мы возвращаемся к теоретической основе – генам. Мы нейтрализуем один парадокс, создавая другой, как будто два заблуждения могут привести к правильным суждениям. Подумайте над этим: индивидуальный организм может быть общим предком всего населения в некотором отдаленном будущем, и все же ни один из его генов не сохранится к тому времени! Как такое может быть?

Каждый раз, когда особь производит ребенка, ровно половина ее генов переходит к этому ребенку. Каждый раз, когда у нее появляется внук, четверть ее генов в среднем переходит к этому внуку. В отличие от первого поколения потомства, где процент вклада точен, число для каждого внука является статистическим. Оно может быть больше, чем четверть, или меньше. Половина Ваших генов происходят от Вашего отца, половина – от Вашей матери. Когда Вы производите ребенка, Вы помещаете в него половину своих генов. Но какую половину Ваших генов Вы даете ребенку? В среднем они будут выбраны в одинаковой пропорции из тех, что Вы первоначально получили от дедушки ребенка, и тех, что Вы получили от бабушки ребенка. Но может случиться, что Вы случайно передали Вашему ребенку все гены своей матери и ни одного гена Вашего отца. В этом случае Ваш отец не дал бы генов своему внуку. Конечно, такой сценарий очень маловероятен, но, поскольку от нас происходят более отдаленные потомки, полное невложение генов становится более возможным. В среднем Вы можете ожидать, что одна восьмая Ваших генов окажется в каждом правнуке, одна шестнадцатая – в каждом праправнуке, но их может быть больше или может быть меньше. И так далее, пока вероятность буквально нулевого вклада в данного потомка не становится существенной.

В нашем гипотетическом тасманском населении Чанг Два устанавливает дату в 22 поколения назад. Так, когда мы говорим, что 80 процентов населения могут рассчитывать стать предками всех выживших людей, мы говорим об их правнуках в 22 поколении. Доля генома предка, которую в среднем мы можем ожидать обнаружить в конкретном одном из его пра-пра-(22 раза) правнуков –одна четырехмиллионная часть. Так как у человеческого генома есть только десятки тысяч генов, то очевидно, что одна четырехмиллионная их часть должна быть достаточно скупо распределена! Конечно, наш случай не столь похож на это, потому что население нашей гипотетической Тасмании – лишь 5 000 человек. Любой из них может произойти от общего предка многими различными путями. Но, тем не менее, случайно могло так случиться, что некоторые общие предки не передали далеким потомкам ни один из своих генов.

Возможно, я выгляжу предубежденным, но мне видится, что имеется очередная причина вернуться к гену, как центру естественного отбора: думать о прошлом генов, которые смогли выжить до настоящего времени, а не о будущем особей, или на самом деле генов, пытающихся выжить в перспективе. «Направленный вперед взгляд в будущее» – стиль мышления, который может быть полезным, если используется осторожно и правильно понимается, но он не необходим по-настоящему. Язык «прошлого гена» не менее ярок, когда Вы привыкаете к нему, ближе к правде и с меньшей вероятностью приведет к неправильному ответу.

В «Рассказе Тасманца» мы говорили о генеалогических предках: исторических лицах, которые являются предками современных людей в обычном генеалогическом смысле: «человеческими предками». Но то, что можно сказать о людях, можно сказать и о генах. У генов также есть гены-родители, гены-прародители, гены-внуки. У генов также есть родословные, генеалогические деревья, «последние общие предки». У генов также есть свое собственное Свидание 0, и здесь мы, действительно, можем сказать, что для большинства генов их собственное Свидание 0 происходило в Африке. Это очевидное противоречие требует некоторого объяснения, и это – цель «Рассказа Евы».

Перед тем как продолжить, я должен прояснить возможную путаницу со значением слова «ген». Разные люди подразумевают под этим разные вещи, но особую опасность таит здесь путаница, которая заключается в следующем. Некоторые биологи, особенно молекулярные генетики, определенно зарезервировали слово «ген» для местоположения на хромосоме («локуса»), и они используют слово «аллель» для каждой из альтернативных версий гена, которая могла бы находиться в этом месте. Чтобы привести упрощенный пример, ген цвета глаз входит в различные версии или аллели, включая голубую аллель и карюю аллель. Другие биологи, особенно та их категория, к которой принадлежу я, которую иногда называют социобиологами, поведенческими экологами или этологами, склонны использовать слово «ген», чтобы обозначать то же самое, что и «аллель». Когда нам нужно слово для сегмента в хромосоме, который может быть заполнен любым набором аллелей, мы имеем тенденцию говорить «локус». Люди, подобные мне, склонны говорить: «Представьте себе ген синих глаз и конкурирующий ген карих глаз». Не все молекулярные генетики выражаются так, но это – известная привычка у биологов моей категории, и я буду иногда следовать ей.

Рассказ Евы.

Есть впечатляющая разница между «родословными деревьями генов» и «родословными деревьями людей». В отличие от человека, который происходит от двух родителей, у гена есть только один родитель. Каждый из Ваших генов должен был быть получен или от Вашей матери, или от Вашего отца, от одного и только одного из Ваших четырех бабушек и дедушек, от одного и только одного из Ваших восьми прабабушек и прадедушек, и так далее. Но когда люди прослеживают своих предков традиционным путем, становится очевидным, что они происходят в равной мере от двух родителей, четырех бабушек и дедушек, восьми прабабушек и прадедушек и так далее. Это означает, что «генеалогия людей» намного более запутана чем «генеалогия генов». В некотором смысле, ген следует единственным путем, выбранным из лабиринта перекрещивающихся маршрутов, отображенных на (человеческом) родовом дереве. Фамилии ведут себя как гены, а не как люди. Ваша фамилия выбирает тонкую линию на Вашем широком генеалогическом дереве. Она указывает на родословную, передающуюся от мужчины к мужчине. ДНК, с двумя примечательными исключениями, к которым я перейду позже, не является такой женоненавистницей, как фамилии: гены прослеживают свою родословную через мужчин и женщин с равной вероятностью.

Некоторые из наиболее хорошо задокументированных человеческих родословных принадлежат европейским королевским семьям. В следующем генеалогическом дереве дома Саксен-Кобург, обратите особое внимание на принцев Алексиса, Вольдемара, Генриха, и Руперта. «Родословное дерево» одного из их генов особенно легко проследить, потому что, к сожалению для них, но к счастью для нас, рассматриваемый ген был дефектным. Он дал этим четырем принцам и многим другим из их злополучной семьи легко узнаваемую болезнь крови – гемофилию; их кровь не сворачивалась должным образом. Гемофилия наследуется особым образом: ее несут X-хромосомы. У мужчин есть только одна X-хромосома, которую они наследуют от своей матери. Женщины имеют две X хромосомы, по одной от каждого родителя. Они страдают от болезни, только если унаследовали дефектную версию гена и от своей матери, и от своего отца (то есть гемофилия является «рецессивной»). Мужчины страдают от болезни, если их единственная «неохраняемая» X-хромосома имеет дефектный ген. Очень немногие женщины страдают от гемофилии, зато многие женщины – «переносчики». У них есть одна копия дефектного гена и 50-процентный шанс передать его каждому ребенку. Женщины-переносчики всегда, когда беременны, надеются на дочь, но у них все еще есть существенный риск иметь гемофилийных внуков. Если страдающий гемофилией мужчина живет достаточно долго, чтобы иметь детей, он не может передать этот ген сыну (мужчины никогда не получают свои X-хромосомы от своего отца), но он обязательно передаст его дочери (женщины всегда получают только X-хромосому от своего отца). Зная эти правила, и зная, у каких мужчин королевской семьи была гемофилия, мы можем проследить дефектный ген. Вот обратное генеалогическое дерево с выделенным путем гена гемофилии.

Родословная злополучного дома Саксен-Кобург.

Кажется, сама Королева Виктория была мутантом. Это не был Альберт, потому что его сын, принц Леопольд, страдал гемофилией, а сыновья не получают X-хромосому от своего отца. Ни один из непрямых родственников Виктории не страдал от гемофилии. Она была первой королевской особой, несущей этот ген. Неправильное копирование должно было произойти или в яйце ее матери, Виктории Саксен-Кобург, или, что более вероятно по причинам, объясненным моим коллегой Стивом Джонсом (Steve Jones) в «Языке генов», «в августейших яичках ее отца, Эдварда, герцога Кентского».

Хотя ни один из родителей Виктории не был переносчиком и не страдал от гемофилии, у одного из них действительно был ген (строго говоря, аллель), который был предмутантным «родителем» королевского гена гемофилии. Мы можем предположить (хотя не можем проследить) родословную этого гена королевы Виктории, прежде чем он мутировал, чтобы стать геном гемофилии. В наших целях является несущественным, кроме диагностического удобства, что копия гена Виктории была повреждена, в то время как его предшественники не были. Поскольку мы прослеживаем назад генеалогическое дерево гена, мы игнорируем его эффекты, кроме тех, которые делают его опознаваемым. Происхождение гена должно брать начало до Виктории, но видимый след утерян, поскольку тогда это не был ген гемофилии. Мораль в том, что у каждого гена есть один родительский ген, даже если из-за мутации они не идентичны с родительским. Так же у него есть только один ген-прародитель, только один ген-прапрародитель, и так далее. Это может показаться странным способом мышления, но нужно помнить, что наше путешествие имеет целью поиск предка. Данное упражнение должно помочь нам увидеть то, на что похожи поиски предка с точки зрения гена, а не человека.

В «Рассказе Тасманца» мы столкнулись с акронимом ПОП (последний общий предок), как альтернативой понятия «копредок». Я хочу зарезервировать «копредок» для последнего общего предка во всеобщей генеалогии (людей или других организмов). Так, говоря о генах, я буду использовать «ПОП». У двух или более аллелей различных людей (или даже, как мы увидим, одного и того же человека) конечно есть ПОП. Это – предковый ген, а каждый из этих аллелей – его копия (возможно, видоизмененная). ПОП генов гемофилии прусских принцев Вольдемара и Генриха располагался на одной из двух X-хромосом их матери, Ирэн, герцогини фон Гессен и на Рейне. Когда она была еще плодом, две копии одного гена гемофилии, который она несла, были переданы последовательно в две яйцеклетки – предшественниц ее несчастных сыновей. Эти гены, в свою очередь, разделяют ПОП с геном гемофилии российского цесаревича Алексея (1904-1918) в виде гена, который несла их бабушка, принцесса Алиса Гессенская. Наконец, ПОП генов гемофилии всех четырех из наших выбранных принцев является тем самым, который впервые предстал нашему вниманию как мутантный ген самой королевы Виктории.

У генетиков есть слово для подобного рода прослеживаемых генов: их называют сросшимися. Если смотреть в прошлое, линии происхождения этих двух генов, можно сказать, соединяются в одной точке, где, если снова смотреть в будущее, родитель копирует два экземпляра гена для двух последующих детей. Пункт соединения представляет собой ПОП. У любого родового дерева генов есть много точек соединения. Гены гемофилии Вольдемара и Генриха соединяются в ген ПОП, который несет их мать Ирэн. Затем их линия соединяется с ветвью, нисходящей к цесаревичу Алексею. И, как мы видели, все королевские гены гемофилии воссоединяются в королеве Виктории. Ее геном содержит ПОП генов гемофилии всей династии.

В моем примере соединение генов гемофилии всех четырех принцев происходит в одном человеке (Виктории), которая оказалась также их последним общим генеалогическим («человеческим») предком, их копредком. Но это – только совпадение. Если бы мы выбрали другой ген (скажем, ген цвета глаз), то его путь по генеалогическому дереву был бы совсем другим, и гены соединились бы в более отдаленном предке, чем Виктория. Если бы мы выбрали ген карих глаз принца Руперта и ген голубых глаз принца Генриха, то соединение должно быть, по крайней мере, столь же далеким, как разделение предкового гена цвета глаз на два типа, карий и голубой, событие, погребенное в доисторической эпохе. У каждого участка ДНК есть родословная, которая может быть прослежена в некотором смысле отдельно, но параллельно той родословной, где мы следуем за фамилиями в «Книге регистрации рождений, браков и смертей».

Мы можем даже сделать это для двух тождественных генов одного и того же человека. У принца Чарльза голубые глаза, что означает, поскольку голубой является рецессивным, что у него есть два голубоглазых аллеля. Эти два аллеля должны соединяться где-нибудь в прошлом, но мы не можем сказать, когда и где. Это могло произойти столетия или несколько тысячелетий назад, но в частном случае принца Чарльза, возможно, что два голубоглазых аллеля соединяются в столь же недавно жившем человеке, как королева Виктория. Так могло случиться потому, что принц Чарльз происходит от Виктории дважды: через короля Эдуарда VII и через принцессу Алису Гессенскую. Следуя этой гипотезе, единственный ген голубых глаз Виктории в разное время создал две свои копии. Эти две копии одного и того же гена передались по наследству нынешней королеве (правнучке Эдуарда VII) и ее мужу, принцу Филиппу (правнуку принцессы Алисы) соответственно. Две копии одного гена Виктории, возможно, могли встретиться снова на двух различных хромосомах у принца Чарльза. Фактически это почти наверняка случилось для некоторых из его генов, будь то ген голубых глаз или нет. И независимо от того, соединяются ли его два гена голубых глаз в королеве Виктории, или в ком-то из более отдаленных предков, у этих двух генов должен был быть ПОП в некоторой определенной точке в прошлом. Не имеет значения, говорим ли мы о двух генах одного человека (Чарльз), или двух людей (Руперт и Генрих): логика одна и та же. Для любых двух аллелей различных людей или одного и того же человека закономерен вопрос: когда и в ком, соединяются эти гены, если проследить их прошлое? Мы можем расширить этот же вопрос для любых трех генов или любого числа генов в популяции в одной и той же генетической позиции («локусе»).

Глядя намного далее назад в прошлое, мы можем задать тот же вопрос относительно пар генов в различных локусах, потому что гены дают начало генам в других локусах в процессе «дупликации». Мы встретим это явление снова в «Рассказе Обезьяны-Ревуна» и в «Рассказе Миноги».

Отдельные люди, которые связаны близким родством, имеют большое количество общих генных родовых деревьев. Мы разделяем большинство наших генных родовых деревьев с нашими близкими родственниками. Но некоторые из этих генных деревьев, представляющие «меньшинство голосов», относят нас ближе к нашим более отдаленным родственникам. Мы можем представить себе близость родства среди людей как своего рода решение большинством голосов среди генов. Некоторые из Ваших генов голосуют за, скажем, королеву, как близкую кузину. Другие утверждают, что Вы ближе, по-видимому, к намного более отдаленным особам (как мы увидим, даже членам других видов). Когда проведен опрос, у каждой части ДНК окажется различное представление об общем прошлом, потому что каждый прошел различный путь через поколения. Мы можем надеяться получить всестороннее представление, только опрашивая большое количество генов. Но в этом вопросе мы должны с подозрением относиться к генам, расположенным близко друг от друга на хромосоме. Чтобы понять, почему, мы должны знать кое-что о явлении рекомбинации, которая случается каждый раз при создании сперматозоида или яйцеклетки.

При рекомбинации, случайно выбранные участки тождественной ДНК меняются местами на хромосомах. В среднем в хромосоме человека наблюдаются только один или два обмена (меньше – при создании сперматозоида, больше – при создании яйцеклетки, неизвестно почему). Но во многих поколениях множество различных участков хромосомы, в конечном счете, обмениваются местами. Так, вообще говоря, у двух близлежащих на хромосоме участков ДНК шанс, что граница обмена пройдет между ними, ниже, и с большей вероятностью они будут унаследованы вместе.

Поэтому, считая «голоса» генов, мы должны помнить, что чем ближе пара генов друг к другу на хромосоме, тем с большей вероятностью они должны разделять одну и ту же историю. И это побуждает гены, которые являются близкими коллегами, поддерживать друг друга при голосовании. В крайних случаях участки ДНК так сильно связаны, что весь фрагмент проходит через историю как единое целое. Такие неразлучно путешествующие фрагменты известны как «гаплотипы» – слово, которое мы еще встретим. В условиях такой политики подтасовки выборов в парламенте генов две фракции заметно выделяются, не потому, что их взгляд на историю более правильный, но потому, что они широко использовались, чтобы уладить биологические дебаты. Обе придерживаются сексистских взглядов, потому что одна наследуется только через женские тела, а другая никогда не была вне мужского тела. Они – два главных исключения в беспристрастном генном наследовании, о котором я ранее упоминал.

Как и фамилия, Y хромосома (ее нерекомбинирующая часть) всегда передается только по мужской линии. Совместно с некоторыми другими генами, Y хромосома содержит генетический материал, который фактически переключает эмбрион на мужской тип развития предпочтительнее, чем на женский. Митохондриальная ДНК, с другой стороны, передается исключительно по женской линии (хотя в этом случае она не ответственна за развитие эмбриона в женщину: у мужчин также есть митохондрии, но они не передаются по наследству). Как мы увидим на Большом Историческом Свидании, митохондрии – крошечные тела в клетках, остатки некогда свободных бактерий, приобретших, вероятно, приблизительно 2 миллиарда лет назад особое место жительства внутри клеток, где они размножались с тех пор бесполо, простым делением. Они потеряли многие из своих бактериальных качеств и большую часть ДНК, но достаточно сохранились, чтобы быть полезными для генетиков. Митохондрии составляют независимую линию генетического воспроизводства в наших телах, несвязанную с главной ядерной линией, и мы думаем о них, как о наших «собственных» генах.

Из-за скорости их мутации Y-хромосомы являются самыми полезными для исследований современных популяций. В одном изящном исследовании были взяты образцы Y-хромосомной ДНК вдоль прямой линии, проходящей через современную Великобританию. Результаты показали, что англосаксонские Y-хромосомы двигались на запад через Англию из Европы, резко остановившись у уэльсской границы. Не трудно вообразить причины, почему эта несомая мужчинами ДНК является нетипичной для остальной части генома. Чтобы привести более очевидный пример, корабли викингов несли грузы Y- хромосом (и другие гены) и распространили их среди широко разбросанных поселений. Нынешнее распределение генов Y-хромосомы викингов, по-видимому, показывает, что они были немного более «путешествующими», чем другие гены викингов, статистически с большей вероятностью предпочитающие домашний очаг бандитам:

Что такое женщина, что ты покидаешь ее,

И очаг, и поместье,

Дабы пойти со старым седым бандитом?

РЕДЬЯРД КИПЛИНГ: «Песня датчанки под арфу».

Митохондриальная ДНК также может быть показательной, особенно для очень древних образцов. Если мы сравним Вашу митохондриальную ДНК с моей, мы сможем сказать, как давно они разделяли предковую митохондрию. И, так как все мы получаем наши митохондрии от наших матерей, а те – от материнских бабушек, материнских прабабушек, и т.д., сравнение митохондрий может сказать нам, когда жил наш последний предок по женской линии. То же самое может быть сделано для Y -хромосом, чтобы сообщить нам, когда жил наш последний предок по мужской линии, но по техническим причинам это не настолько легко. Красота Y-хромосомной и митохондриальной ДНК состоит в том, что ни одна из них не загрязнена половым смешением, что облегчает рассмотрение этой особой категории предков.

Митохондриального ПОП всего человечества, который определяет «человеческого» общего предка по женской линии, иногда называют Митохондриальной Евой, и это ее рассказ. И, конечно, ее аналог по мужской линии можно было бы также назвать Y-хромосомным Адамом. У всех людей-мужчин есть Y-хромосома Адама (креационисты, пожалуйста, воздержитесь от преднамеренного неправильного цитирования). Если бы фамилии всегда строго наследовались по современным правилам, у нас всех также была бы фамилия Адама, которая потеряла бы отличительные черты, присущие фамилиям.

Ева – великая обманщица, и хорошо бы быть заранее вооруженным. Ошибки весьма поучительны. Во-первых, важно понять, что Адам и Ева – только двое из множества последних общих предков, которых бы мы смогли найти, если бы прослеживали свой путь в прошлое по различным линиям. Они – особые общие предки, которых мы достигаем, если путешествуем генеалогическим деревом от матери к матери матери, или отца к отцу отца соответственно. Но есть много-много других способов подниматься генеалогическим деревом: от матери к матери отца отца, от матери к отцу матери отца, и т.д. У каждой из этих возможных троп будет различный ПОП.

Во-вторых, Ева и Адам не были парой. Было бы крупным совпадением, если бы они когда-либо встречались, и они, возможно, были отделены друг от друга десятками тысяч лет. Вдобавок, есть отдельные причины полагать, что Ева предшествовала Адаму. Мужчины более переменчивы в репродуктивном успехе, чем женщины: если некоторые женщины имеют в пять раз больше детей, чем другие женщины, то у самых успешных мужчин могло быть в сотни раз больше детей, чем у неудачливых. Мужчина с большим гаремом легко может стать всеобщим предком. Женщина, поскольку у нее с меньшей вероятностью будет большая семья, нуждается в большем числе поколений, чтобы совершить такой же подвиг. И действительно, сегодняшние лучшие «молекулярные часы» установили соответствующий возраст: приблизительно 140 000 лет для Евы и всего лишь приблизительно 60 000 для Адама.

В-третьих, Адам и Ева – переходной почетный титул, а не имена отдельных людей. Если завтра последний член некоторого отдаленного племени должен будет умереть, эстафетная палочка Адама или Евы может быть внезапно передана на несколько тысяч лет вперед. То же самое верно для всех других ПОП, выявленных различными генными деревьями. Чтобы увидеть, почему так происходит, предположите, что у Евы было две дочери, одна из которых, в конечном счете, давала начало тасманским аборигенам, а от другой произошла остальная часть человечества. И предположите, совершенно оправдано, что ПОП по женской линии, объединяющий «остальную часть человечества» жил 10 000 лет спустя после того, как все другие сопутствующие линии, происходящие от Евы, кроме Тасманцев, оказались вымершими. Когда Труганини, последний тасманец, умер, титул Евы немедленно был передан на 10 000 лет вперед.

В-четвертых, не было ничего особенно заметного, выделяющего Адама или Еву в их собственном времени. Вопреки их легендарным тезкам, Митохондриальная Ева и Y-хромосомный Адам не были особенно одинокими. Оба имели множество товарищей, и у каждого, возможно, было много половых партнеров, от которых у них также могут быть сохранившиеся потомки. Единственное обстоятельство, которое их выделяет – то, что Адам, в конечном счете, оказался чрезвычайно обеспеченным потомками по мужской линии, а Ева – потомками по женской. Другие их современники могли оставить так же много разнополых потомков.

Когда я это писал, кто-то послал мне видеозапись документального фильма телевидения Би-Би-Си под названием «Родина», раздутого как «невероятно проницательный фильм», с «воистину красивым, воистину незабываемым сюжетом». Героями фильма были трое «черных» (Для объяснения кавычек вокруг «черный» см. «Рассказ Кузнечика».) людей, семьи которых иммигрировали в Великобританию из Ямайки. Их ДНК сопоставлялась с международными базами данных в попытке проследить часть Африки, из которой их предки были вывезены в рабство. Продюсерская компания тогда организовала полное слез «воссоединение» наших героев и их давно потерянными африканскими семьями. Они использовали Y-хромосомную и митохондриальную ДНК, потому что, по очевидным причинам, они более прослеживаемы, чем гены вообще. Но, к сожалению, продюсеры ни разу по-настоящему не признались в том, какие ограничения это наложило. В частности, без сомнения, по веским телевизионным причинам они стремились к активному обману этих людей, а также их давно потерянных африканских «родственников», для создания намного больших эмоций при воссоединении, чем это имело право быть.

Позвольте мне объяснять. Когда Марк, позже получивший племенное имя Кэйджама, посетил племя Канури в Нигере, он полагал, что «возвращается» на землю «своего народа». Беула была встречена как давно потерянная дочь восемью женщинами племени Буби, митохондрии которых соответствовали ее митохондриям, на острове неподалеку от берега Гвинеи. Беула сказала:

Это было похоже на родство, трогательное родство... Это было похоже на семью... Я просто плакала, мои глаза были просто наполнены слезами, мое сердце дрожало. Все, о чем я продолжала думать, было: «Я еду на свою родину».

Сентиментальный вздор, и она никогда не должна была обманываться в этом отношении. Все, кого она или Марк действительно посещали – по крайней мере, насколько мы могли судить – были люди, которые разделяли их митохондрии. В отношении Марка же было сказано, что его Y-хромосома пришла из Европы (это его расстроило, но позже он ощутил облегчение, обнаружив африканские корни у своей митохондрии!) У Беулы, конечно, нет никакой Y-хромосомы, и, очевидно, они не потрудились рассмотреть ее отца, хотя это было бы интересно, поскольку она была весьма светлокожей. Но никто не объяснил ни Беуле, ни Марку, ни телевизионной аудитории, что гены, находящиеся вне их митохондрий, почти наверняка прибыли из огромного множества «родин», нигде с ними не отождествленные в целях документального фильма. Если бы их другие гены были прослежены, то у них, возможно, были бы одинаково эмоциональные «воссоединения» в сотнях различных мест на всем протяжении Африки, Европы и, весьма вероятно, Азии также. Это, конечно, испортило бы драматическое впечатление.

Как я непрерывно повторял, опираясь на единственный ген, можно оказаться обманутым. Но, взятые в совокупности, данные по многим генам дают нам сильный инструмент для того, чтобы заглянуть назад в историческое прошлое. Генные деревья популяции и пункты соединений, которые их характеризуют, отражают события прошлого. Мало того, что мы можем установить эти пункты соединений, мы также можем оценить их даты, используя молекулярные часы. И здесь лежит ключ к данному вопросу, потому что схема ветвления во времени может поведать историю. Случайное спаривание, предположенное в «Рассказе Тасманца», приводит к совсем иным схемам соединения, чем различные виды неслучайного спаривания, каждый из которых, в свою очередь, отпечатывает свою собственную форму на дереве соединений. Колебания в размере популяции также оставляют свою собственную характерную подпись. Таким образом, мы можем взглянуть назад, используя сегодняшние схемы генного распределения, сделать выводы о размерах популяции и рассчитать время миграций. Например, когда население маленькое, события соединений будут происходить более часто. Разрастающаяся популяция означает деревья с длинными концами ветвей, таким образом, пункты соединений будут сконцентрированы около основы дерева: в прошлом, когда население было маленьким. Благодаря молекулярным часам этот эффект может использоваться, чтобы определить, когда популяция разрасталась и когда она сокращалась в «узких местах». (Хотя, к сожалению, серьезные узкие места имеют тенденцию стирать следы того, что случилось до них, уничтожая родословную генов).

Соединения генных деревьев помогли решить давнишний спор о происхождении человека. Теория «из Африки» считает, что все выжившие народы вне Африки происходят от единственного массового исхода около ста тысяч лет назад. Других крайних взглядов придерживаются теоретики «отдельного происхождения» или «мультирегионалисты». Они полагают, что расы, все еще живущие в, скажем, Азии, Австралии и Европе, были разделены ранее и происходят отдельно от региональных поселений более ранних видов Homo erectus. Оба названия вводят в заблуждение. Название «Из Африки» неудачно, потому что все согласны с тем, что наши предки родом из Африки, если вернуться достаточно далеко в прошлое. «Отдельное происхождение» – также не идеальное название, потому что снова, если Вы вернетесь достаточно далеко в прошлое, разделение должно исчезнуть в любой теории. Разногласие касается даты, когда мы вышли из Африки. Было бы лучше назвать эти две теории «молодые из Африки» (МИА) и «древние из Африки» (ДИА). У этой идеи есть дополнительное преимущество подчеркивания непрерывного спектра между двумя теориями.

Если бы сегодняшние неафриканцы все происходили от единственной недавней эмиграции из этого континента, мы ожидали бы, что современное генное распределение продемонстрирует недавнее, сосредоточенное в Африке «бутылочное горлышко» маленькой популяции. Пункты соединений были бы сконцентрированы вокруг времени массового исхода. Однако если мы отдельно происходим от региональных H. erectus, то гены вместо этого должны иметь признаки ранее отделившихся генетических линий в каждой области. В то время, когда сторонники МИА заявляют о массовом исходе, мы вместо этого обнаружили бы отсутствие пунктов соединений. Кто же прав?

Ожидая единственный ответ на этот вопрос, мы попали бы в ту же самую ловушку, что и телевизионный документальный фильм «Родина». Различные гены рассказывают разные истории. Для некоторых из наших генов вполне вероятно недавно выйти из Африки, в то время как другие переданы нам от отдельной популяции H. erectus. Или, говоря иначе, мы можем быть одновременно потомками недавнего африканского массового исхода и потомками регионального H. erectus, потому что в любой момент времени в прошлом у нас есть огромное число генеалогических предков. Некоторые, возможно, недавно прибыли из Африки. Некоторые, вероятно, были жителями, скажем, Явы в течение тысяч лет. И мы, возможно, унаследовали африканские гены от одних и Яванские гены от других. Один участок ДНК, такой как митохондриальная ДНК или Y-хромосома, дает столь же скудное представление о прошлом, как одна фраза из учебника истории. Все же, позиции «Молодых из Африки» часто поддерживаются на основании выявления родины Митохондриальной Евы. Что случится, если мы опросим и других членов парламента генов?

Фактически именно это сделал эволюционный биолог Алан Темплтон (Alan Templeton). Он придумал свою теорию с привлекательным названием «из Африки снова и снова». Темплтон использовал модель теории соединения, подобную нашей в обсуждении гемофилии, но сделал ее для большого количества отдельных генов вместо одного. Это позволило ему восстановить историю и географию генов по всему миру на сотни тысяч лет. В настоящее время я одобряю теорию Темплтона «из Африки снова и снова», потому что он, мне кажется, использует всю доступную информацию, что в известной мере максимизирует его способность делать выводы; и потому что он оглядывается на каждом шаге своей работы, дабы принять меры против ненадежных данных.

Вот что сделал Темплтон. Он просмотрел литературу по генетике, используя строгие критерии, чтобы снять сливки: ему нужны были только крупные исследования в области генетики человека, где образцы были взяты в различных частях мира, включая Европу, Азию и Африку. Изученные гены принадлежали долговечным «гаплотипам». Гаплотип, как мы видели, является фрагментом генома, который либо невосприимчив к разрушению половой рекомбинацией (как с Y-хромосомой и митохондриальной ДНК), либо (как с некоторыми меньшими частями генома) может быть признан достаточно неповрежденным спустя многие поколения, чтобы соответствовать интересующему нас периоду времени. Гаплотип – долговечный, опознаваемый фрагмент генома. Вы не слишком далеки от истины, если представляете его себе как большой «ген».

Темплтон обнаружил 13 гаплотипов. Для каждого из них он вычислил «генное дерево» и датировал различные пункты соединений, используя молекулярные часы, которые, в конечном счете, были откалиброваны по окаменелостям. С помощью этих дат и географического распределения образцов он смог сделать выводы о генетической истории нашего вида за несколько прошедших миллионов лет. Он обобщил свои выводы в полезной диаграмме, воспроизведенной здесь.

Главное заключение Темплтона, что было не две крупномасштабных миграции из Африки, а три. В дополнение к ДИА (Homo erectus), массовому исходу приблизительно 1.7 миллиона лет назад (с которым все соглашаются, и доказательства которого получены главным образом из окаменелостей), и недавней миграции, поддерживаемой теорией МИА, был другой Большой Поход из Африки в Азию между 840 000 и 420 000 лет назад. Эта среднее переселение – мы назовем это СИА? – подтверждено существующими «знаками» в трех из тринадцати гаплотипов. Переселение МИА подтверждено митохондриальными и Y-хромосомными свидетельствами. Другие генетические «знаки» выдают масштабное обратное перемещение из Азии в Африку приблизительно 50 000 лет назад. Немного позже митохондриальная ДНК и другие меньшие гены раскрывают иные миграции: из Южной в Северную Европу, из Южной Азии в Северную Азию и через Тихий океан в Австралию. Наконец, как показано митохондриальной ДНК и археологическими данными, Северная Америка была колонизирована через перешеек, которым была тогда земля Беринга, из Северо-Восточной Азии приблизительно 14 000 лет назад. 

Колонизация Южной Америки через Панамский перешеек прошла быстро. Между прочим, предположение, что какой-нибудь Христофор Колумб или Лейф Эриксон «открыл» Америку – не что иное, как расизм. Одинаково неприятно, на мой взгляд, релятивистское «уважение» к устным историям американских индейцев, которые по неосведомленности отрицают, что их предки когда-либо жили вне Америки.

Между тремя темплтоновскими масштабными миграциями из Африки другие генетические знаки показывают непрерывные водовороты генного потока назад и вперед между Африкой, Южной Европой и Южной Азией. Его данные свидетельствуют, что крупные и незначительные переселения обычно сопровождались некоторым скрещиванием с местным населением, а не полным истреблением одной или другой стороны, что, вероятно, тоже случалось. Очевидно, это имело большое значение для нашей эволюционной родословной.

Этот рассказ и исследование Темплтона сосредоточены на людях и их генах. Но, конечно, у всех видов есть генеалогические деревья. Все виды наследуют генетический материал. У всех видов с двумя полами есть Адам и Ева. Гены и генные деревья – повсеместно распространенная особенность жизни на Земле. Методы, которые мы применяем к недавней истории человечества, могут также быть применены к остальной жизни. ДНК гепарда показывает 12 000 лет назад популяционное «бутылочное горлышко», важное для активных борцов за охрану кошачьих. В ДНК кукурузы отпечатан безошибочный признак ее 9 000-летнего мексиканского приручения. Соединения маршрутов разных штаммов ВИЧ могут использоваться эпидемиологами и врачами, чтобы понять и сдержать вирус. Гены и генные деревья показывают историю флоры и фауны Европы: обширные миграции, вызванные ледниковыми периодами, чье надвигание медленно оттеснило виды в южно-европейские убежища и чье отступление оставило за собой арктические виды в изолированных горных областях. Все эти и другие события могут быть прослежены в распределении ДНК по земному шару, историческом справочнике, который мы только учимся читать.

Мы видели, что различные гены способны рассказать разные истории, которые могут быть собраны вместе, чтобы показать нам кое-что из нашего прошлого, и недавнего, и отдаленного. Насколько отдаленного? Удивительно, но наши самые древние ПОП генов могут относиться ко времени, когда мы не были людьми вообще. Особенно поразительно то, что естественный отбор одобряет разнообразие в популяции для его же собственной пользы. Вот как это работает.

Предположим, что есть две группы крови A и B, которые определяют невосприимчивость к различным болезням. Каждая группа крови подвержена болезни, против которой у другого типа есть иммунитет. Болезни расцветают, когда группа крови, на которую они могут напасть, в изобилии, поэтому может развиться эпидемия. Так, если люди B, скажем, случайно распространены в популяции, болезнь, которой они подвержены, перерастет в эпидемию. Следовательно, люди B будут умирать, пока их процент в населении не уменьшится, а доля людей А – наоборот, увеличится. Всякий раз, когда у нас есть два типа, более редкий из которых одобрен, потому что он редкий, это - рецепт для полиморфизма: несомненное поддержание разнообразия для пользы разнообразия. Система групп крови АВ0 – известный полиморфизм, который был, вероятно, одобрен по причинам подобного рода.

Некоторые полиморфизмы могут быть весьма стабильными – настолько стабильными, что они переходят из предкового в потомственный вид. Удивительно, но наш полиморфизм АВ0 присутствует у шимпанзе. Могло ли случиться так, что мы и шимпанзе независимо «изобрели» полиморфизм, и по той же причине. Но, более вероятно, что мы оба унаследовали его от нашего общего предка и независимо друг от друга хранили его в течение наших шести миллионов лет отдельной эволюции, потому что соответствующие болезни существовали непрерывно на всем протяжении этого времени. Это называется трансспецифическим полиморфизмом, и он может применяться к гораздо более дальним кузенам, чем мы с шимпанзе.

Потрясающий вывод, что для отдельных генов Вы более близко связаны с некоторыми шимпанзе, чем с некоторыми людьми. И я ближе к некоторым шимпанзе, чем к Вам (или к «Вашим» шимпанзе). Люди как вид, а также люди как особи, являются временными сосудами, содержащими смесь генов из различных источников. Люди – временные пункты свиданий на перекрещивающихся маршрутах генов, проходящих сквозь время. Это – основанный на родовом дереве способ выразить центральную идею «Эгоистичного гена», моей первой книги. Как я там выразился: «После того как мы выполнили свою задачу, нас выбрасывают. Но гены – выходцы из геологического времени, они здесь навеки». На заключительном банкете на конференции в Америке я высказал тот же тезис в стихе:

Странствующий эгоистичный ген сказал.

«Тел много я видал. ты думаешь,

Ты так умен, но я буду жить вечно.

А ты – лишь выживания машина.».

И, как непосредственный ответ тела гену, я пародировал ту же «Песнь датчанки под арфу», приводимую ранее:

Что такое тело, что сначала Вы берете его,

Выращиваете, а затем покидаете его,

Уходя со старым слепым часовщиком?

Мы оценили дату Свидания 0 как, вероятно, несколько десятков тысяч лет назад, самое большое - сотен тысяч. Мы не зашли далеко в нашем путешествии в прошлое. Следующее наше знакомство – со странствующими шимпанзе на Свидании 1 – происходит на миллионы лет дальше, и большая часть наших свиданий – еще на сотни миллионов лет. Чтобы иметь шанс успеть завершить наше странствие мы должны будем ускориться и начать движение «вглубь времен». Мы должны форсировать последние приблизительно 30 ледниковых периодов, которые характеризуют прошедшие три миллиона лет, такие радикальные события, как высыхание и вторичное наполнение Средиземного моря, которое произошло между 4.5 и 6 миллионами лет назад. Чтобы ослабить этот первоначальный разгон, я присвою себе необычное право останавливаться в некоторых промежуточных пунктах пути и разрешать мертвым ископаемым рассказывать истории. Фоссилизированые «тени» странников, которых мы встретим, и рассказы, которые они нам поведают, помогут удовлетворить наше естественное любопытство к нашим прямым предкам.

АРХАИЧНЫЙ HOMO SAPIENS.

Наша первая остановка на пути в прошлое, к Свиданию 1, происходит в глубине позапрошлого ледникового периода, приблизительно 160 000 лет назад. Я выбрал этот пункт для остановки, чтобы осмотреть окаменелые находки из Херто, впадины Афар в Эфиопии (Тот же «Афар», в честь которого назвали намного старшего Australopithecus afarensis или Люси.). Нас заинтриговали люди Херто, потому что, по словам их исследователей, Тима Уайта (Tim White) и его коллег, они из «популяции, которая еще находится на краю анатомической современности, но еще не полностью современна». Выдающийся палеонтолог Кристофер Стрингер (Christopher Stringer) расценивает «материалы Херто как самый древний ясный отчет о том, о ком мы в настоящее время думаем как о современном H. sapiens», отчет, ранее содержащийся в более молодых Ближневосточных окаменелостях, датируемых приблизительно свыше 100 000 лет назад. Несмотря на незначительность отличий между «современным» и «почти современным», ясно, что люди Херто находятся на перегибе между современными людьми и теми предшественниками, которых мы знаем под всеобъемлющим названием «архаичный Homo sapiens». Отдельные авторы относят это название приблизительно к 900 000 лет назад, где оно располагается внутри более раннего вида, Homo erectus. Как мы увидим, другие предпочитают давать различные латинские названия переходным архаичным формам. Я обойду эти споры, используя англицизмы в стиле моего коллеги Джонатана Кингдона (Jonathan Kingdon): «Современный», «Архаичный», «Прямоходящий» и другие, которых я упомяну, когда мы доберемся до них. Мы не должны рассчитывать провести четкую линию между ранним Архаичным и Прямоходящим, от которого они произошли, или между Архаичным и самым ранним Современным, который произошел от него. Не смущайтесь, между прочим, фактом, что Прямоходящий был еще более архаичным (с маленькой a) чем Архаичный (с большой A), и что все три типа были прямоходящими с маленькой п!

Архаичные формы сохранились рядом с современными до, по крайней мере, 100 000 лет назад (дольше всех среди нас жили неандертальцы, о ком подробнее – через мгновение). Архаичные окаменелости найдены во всем мире и датируются различными временами в течение последних нескольких сотен тысяч лет: например, немецкий «Гейдельбергский человек», «Родезийский человек» из Замбии (которую обычно называют Северной Родезией) и китайский «человек Дали». Архаичный имел большой мозг, похожий на наш, объемом в среднем 1 200 - 1 300 кубических сантиметров. Это немного меньше, чем среднее значение объема нашего мозга: 1 400 кубических сантиметров, но их диапазон спокойно укладывается в наш. Их тела были более крепкими, чем наши, их черепа были более толстыми, и у них были более выражены надбровные дуги и менее развиты подбородки. Они были больше похожи на Прямоходящих, чем мы, и, глядя в прошлое, мы справедливо видим в них промежуточное звено. Некоторые таксономисты считают их подвидом Homo sapiens, называя Homo sapiens heidelbergensis (а нас при этом Homo sapiens sapiens). Другие не признают Архаичного как Homo sapiens вообще, а называют их Homo heidelbergensis. Иные же делят Архаичного более чем на один вид, например Homo heidelbergensis, Homo rhodesiensis, и Homo antecessor. Думая об этом, мы должны удивляться, если не возникает разногласий во мнениях из-за классификации. На эволюционной панораме жизни должен ожидаться непрерывный диапазон промежуточных звеньев.

Современный Homo sapiens sapiens не является единственным ответвлением Архаичного. Другой вид продвинутых людей, так называемые неандертальцы, были нашими современниками в большей части нашей предыстории. В некотором отношении они напоминали Архаичных больше, чем мы, и они, похоже, произошли от Архаичного предка приблизительно между сотней и двумястами тысяч лет назад – в данном случае не в Африке, а в Европе и на Ближнем Востоке. Окаменелости из этих областей демонстрируют постепенный переход от Архаичных до неандертальцев, начиная с первых явных окаменелостей неандертальцев, заложенных как раз перед началом последнего ледникового периода, приблизительно 130 000 лет назад. Они упорно сохранялись в Европе в течение большей части этого холодного периода, исчезнув приблизительно 28 000 лет назад. Другими словами, неандертальцы были ровесниками Современных европейских мигрантов из Африки. Некоторые люди полагают, что Современные были ответственны за их исчезновение, либо убивая их непосредственно, либо конкурируя с ними.

Анатомия неандертальцев (Уголок Педантов: Thai или на современном немецком языке Tal обозначает долину. Неандер — долина, в которой была обнаружена первая окаменелость этого типа. Когда в конце девятнадцатого столетия было преобразовано немецкое правописание, долину  изменили с Thai на Tal, но латинское название Homo neanderthalensis было оставлено, пойманное законами зоологической терминологии. Чтобы соответствовать традиции и латыни, я предпочитаю оставлять английское правописание в его оригинальной форме и его придерживаться.) достаточно отличалась от нашей, поэтому некоторые люди предпочитают выделять их в отдельный вид, Homo neanderthalensis. Они сохранили некоторые особенности Архаичных, такие как большие надбровные дуги, которых у Современных нет (что является основанием для некоторых авторов классифицировать их просто как другой тип Архаичных). Их адаптация к холодной окружающей среде включает коренастость, короткие конечности и огромные носы, и они, конечно, должны были быть тепло одеты, по-видимому, в меха животных. Их мозг был столь же большим, как наш, или еще больше. Есть множество незначительных данных, что они церимониально хоронили своих умерших. Никто не знает, могли ли они говорить, и мнения расходятся в этом важном вопросе. Археология указывает, что технологические идеи, возможно, передавались в обоих направлениях между неандертальцами и Современными, но это могло происходить и благодаря подражанию, а не языку.

Правила путешествия указывают, что только современные животные, отправляющиеся из настоящего времени, имеют право рассказывать истории. Мы делаем исключение для дронта и слоновой птицы, потому что они жили в недавние исторические времена. И для окаменелых Homo erectus и Homo habilis, относимых к «призрачным странникам», потому что вполне правдоподобным выглядит факт, что они – наши прямые предки. Относятся ли и неандертальцы к этой категории? Происходим ли мы от них? Что ж, оказалось, что ответ на этот вопрос является темой истории, которую хотят рассказать неандертальцы. Считайте «Рассказ Неандертальца» предлогом, позволяющим нам об этом поговорить.

Рассказ Неандертальца.

Происходим ли мы от неандертальцев? Если так, то они должны были скреститься с Homo sapiens sapiens. Но так ли это? Они в течение долгого времени соседствовали в Европе, и был, конечно, контакт между ними. Но выходило ли это за рамки контакта? Наследуют ли современные европейцы какие-нибудь неандертальские гены? Это горячо обсуждаемая проблема, недавно вновь разгоревшаяся из-за замечательного извлечения ДНК из костей поздних неандертальцев. Пока мы извлекли только наследуемую по материнской линии митохондриальную ДНК, но этого достаточно для предварительного вердикта. Неандертальские митохондрии весьма отличны от митохондрий всех живущих ныне людей, предполагается, что неандертальцы были не ближе к европейцам, чем к любым другим современным народам. Другими словами, общий предок по женской линии неандертальцев и всех живущих людей намного старше Митохондриальной Евы: приблизительно 500 000 лет в противоположность 140 000. Эти генетические данные предполагают, что успешное скрещивание между неандертальцами и Современными было редкостью. И часто говорят, что они вымерли, не оставив потомков.

Но давайте не забывать про «80-процентный» аргумент, который столь удивил нас в «Рассказе Тасманца». Единственный иммигрант, которому удалось бы прорваться в размножающееся тасманское население, имел бы 80-процентный шанс присоединиться к компании всеобщих предков: кругу людей, могущих назвать себя предками всех Тасманцев, которые будут жить в отдаленном будущем. Справедливо и то, что если хотя бы один неандертальский мужчина, скажем, размножался в населении sapiens, это дало бы ему приемлемый шанс, чтобы стать общим предком всех европейцев, живущих сегодня. Это может быть верно, даже если европейцы не несут неандертальских генов вообще. Поразительная мысль.

Так, несмотря на то, что немногие, если таковые вообще имеются, из наших генов происходят от неандертальцев, возможно, что у некоторых людей есть много неандертальских предков. В этом заключается различие, которое мы встретили в «Рассказе Евы», между родовыми деревьями генов и людей. Эволюцией управляет поток генов, и мораль «Рассказа Неандертальца», если мы позволим ему высказать ее, в том, что мы не можем и не должны взирать на эволюцию сквозь призму родословных людей. Конечно, люди важны во всех других отношениях, но если мы говорим о родословных, то это значит – о родовых деревьях генов. Слова «эволюционное происхождение» указывают на генных, а не на генеалогических предков.

Разнообразие ископаемых также является отражением генных родословных, а не (или разве что случайно) генеалогических родословных. Окаменелости свидетельствуют, что анатомия Современного перешла в остальной мир благодаря миграции «молодые из Африки». Но работа Алана Темплтона (описанная в «Рассказе Евы») предполагает, что мы также частично «произошли» от неафриканца Архаичного, возможно даже от неафриканца Homo erectus. Описание будет проще и ярче, если мы переключимся с человеческого языка на генный. Гены, которые определяют нашу анатомию Современного, несли мигранты «молодые из Африки», оставляя за собой окаменелости. В то же время факты Темплтона свидетельствуют, что другие гены, которыми мы теперь обладаем, текли по миру другими маршрутами, оставляя некоторые анатомические свидетельства для своего опознания. Большинство наших генов, вероятно, следовало маршрутом «молодые из Африки», в то время как лишь некоторые попали к нам другими путями. Как по-другому мы смогли бы столь ярко выразить это?

Итак, неандерталец доказал свое право рассказывать историю? Возможно, это был рассказ о генеалогии, если не рассказ о генах.

РАБОТАЮЩИЙ.

Двигаясь вглубь времен в поисках предков, мы высаживаемся на отметке в один миллион лет. Единственный подходящий кандидат этого возраста относится к типу, обычно называемому Homo erertus, хотя некоторые назвали бы его африканскую разновидность Homo ergaster – Человек работающий, и я буду называть их так же. В качестве английской формы названия для этих существ я выберу Ergasts – Работающий, а не Прямоходящий, частично потому что я верю, что большинство наших генных следов ведут нас в прошлое к африканской разновидности, и частично потому, что, как я уже заметил, они были не более прямоходящими, чем их предшественники (Homo habilis) или их преемники (мы). Каким бы ни было название, которое мы предпочитаем, тип Работающий продолжал существовать от приблизительно 1.8 миллиона до приблизительно четверти миллиона лет назад. Они широко признаны как непосредственные предшественники, и частично современники Архаичных, кто в свою очередь предшествовал нам, Современным.

Работающие были заметно несхожи с современным Homo sapiens, и, в отличие от Archaic sapiens, их ареал не накладывался на наш. Окаменелые находки указывают, что они жили на Ближнем и Дальнем Востоке, включая Яву, и были древними переселенцами из Африки. Вы, возможно, слышали, как их называли старыми именами: питекантроп и Пекинский Человек. На латыни, прежде чем их допустили в круг Homo, у них были родовые названия Pithecanthropus и Sinanthropus. Они передвигались на двух ногах, как и мы, но имели меньший мозг (900 см куб. у ранних экземпляров и 1 100 см куб. у последних), размещенный в более низком, менее куполообразном, более «скошенном назад» черепе, чем наш, и имели срезанные подбородки. Их выступающие надбровные дуги образовывали резко выраженный горизонтальный выступ над глазами, посаженными на широких лицах с приплюснутым лбом.

Волосы не подвергаются фоссилизации, поэтому в нашем рассказе нет места для обсуждения очевидного факта, что в некоторый момент нашей эволюции мы потеряли большую часть своих волос на теле, за исключением обильно поросших верхушек наших голов. Вполне вероятно, Рвботающие были более волосатыми, чем мы, но мы не можем исключить возможность, что Работающие уже потеряли свои волосы на теле миллион лет назад. Они, возможно, были столь же лысыми, как мы. В равной степени никто не должен жаловаться на художественно воссозданный образ, столь же волосатый, как шимпанзе, или с любым другим промежуточным уровнем косматости. Современные люди, по крайней мере, мужчины, остаются весьма изменчивыми в том, насколько они волосаты. Волосатость – одна из тех особенностей, которая может увеличиваться или уменьшаться в процессе эволюции снова и снова. Остаточные волосы и связанные с ними вспомогательные клеточные структуры, скрывающиеся в кажущейся даже самой голой коже, готовы в короткий срок развиться в настоящую шерсть из густых волос или уменьшиться снова, пока естественный отбор в любой момент снова не призовет их на службу. Посмотрите на шерстистых мамонтов и шерстистых носорогов, которые быстро эволюционировали в ответ на последние ледниковые периоды в Евразии. Мы вернемся к эволюционной потере волос человеком в достаточно странном «Рассказе Павлина».

Как свидетельствуют неоднократно используемые очаги, по крайней мере, некоторые группы Работающих открыли применение огня, что стало значительным событием в нашей истории. Эти свидетельства является менее убедительным, чем мы могли бы надеяться. Почернение от сажи и древесного угля не сохраняется столь долгое время, но оставляет другие следы, более стойкие. Современные экспериментаторы систематично конструировали очаги различных видов и затем исследовали остаточный результат. Выяснилось, что сознательно построенные походные костры намагничивают почву особым образом, что отличает их от лесных пожаров и от сгоревших пней деревьев – я не знаю почему. Но такие признаки свидетельствуют о том, что у Работающего и в Африке, и в Азии, были лагерные костры почти полтора миллиона лет назад. Это не должно означать, что они знали, как зажечь огонь. Они, возможно, начали с овладевания естественно встречающимся огнем, заботясь о нем, подпитывая и поддерживая, как заботятся о домашнем животном тамагочи. Возможно, прежде чем начать готовить пищу, они использовали огонь, чтобы отпугнуть опасных животных, обеспечить освещение, высокую температуру, и как социальный центр.

Работающие также затачивали и использовали каменные инструменты, и, по-видимому, деревянные и костяные также. Никто не знает, могли ли они говорить, на этот счет трудно отыскать какие-либо свидетельства. Вы можете подумать, что «трудно отыскать» – преуменьшение, но мы уже достигли пункта в нашем путешествии в прошлое, когда окаменелые ископаемые начинают говорить. Так же, как следы походных костров в почве, необходимость говорить вызывает крошечные изменения в скелете: не столь существенные, как полая костистая коробка в горле, усиливающая громоподобный голос обезьяны-ревуна южноамериканских лесов, но все же заметные признаки, которые можно было бы надеяться обнаружить у некоторых ископаемых. К сожалению, признаки, которые были добыты, не являются достаточно красноречивыми, чтобы уладить этот вопрос, и он остается открытым.

У современного человека есть два участка мозга, которые, похоже, связаны с речью. На каком этапе нашей истории увеличились эти участки – область Брока и Область Вернике? Самым приемлемым принципом, который мы применяем к мозгу окаменелости, является метод дополнения, описанный в «Рассказе Работающего». К сожалению, линии, разделяющие различные области мозга, фоссилизируют не очень отчетливо, но некоторые эксперты считают, что можно утверждать, что речевые области мозга увеличились еще два миллиона лет назад. Те, кто полагает, что Работающий обладал даром речи, воодушевлены этим доказательством.

Их обескураживает, однако, когда они изучают скелет. Самый полный скелет Homo ergaster, который мы знаем, является Мальчиком Тукана, который умер около озера Тукана в Кении приблизительно 1.5 миллиона лет назад. Его ребра и небольшой размер отверстий в позвоночнике, через которые проходят нервы, показывают, что он не обладал хорошим контролем над дыханием, которое, похоже, связано с речью. Другие ученые, изучая основание черепа, заключили, что даже неандертальцы всего 60 000 лет назад были безмолвны. Доказательством является то, что их форма горла не позволяла воспроизводить полный диапазон гласных, который используем мы. С другой стороны, как заметил лингвист и эволюционный психолог Стивен Пинкер: «Рачь с малам калачаствам гласнах мажат аставатьса дастатачна варазатальнай». Если письменный иврит может быть понятным без гласных, я не вижу причин, почему таким не мог быть разговорный неандертальский или даже игастерский. Заслуженный южноафриканский антрополог Филип Тобиас (Philip Tobias) подозревает, что язык может предшествовать даже Homo ergaster, и он, возможно прав. Как мы видели, другие придерживаются крайне противоположных взглядов, датируя происхождение языка Великим скачком, всего несколькими десятками тысяч лет назад.

Это может оставаться одним из тех споров, которые не будут разрешены никогда. Все рассмотрения зарождения языка начинаются с цитирования Парижского Лингвистического Общества, которое в 1866 году запретило обсуждение этого вопроса, потому что его считали не имеющим ответа и бесполезным. Может быть вопрос и труден, но он не относится к тем, которые в принципе не имеют ответа, как некоторые философские вопросы. Во всем, что связано с научной изобретательностью, я – оптимист. Так же, как теперь, несомненно, закрыт вопрос о дрейфе континентов, с многочисленными потоками убедительных доказательств, и так же, как по «отпечаткам пальцев» ДНК можно установить точный источник пятна крови с уверенностью, о которой судебные эксперты могли когда-то только мечтать, я сдержанно ожидаю, что ученые однажды обнаружат некий новый изобретательный метод для установления, когда наши предки начали говорить.

Даже у меня, однако, нет никакой надежды, что мы когда-либо узнаем то, что они говорили друг другу, или язык, на котором они это говорили. Начинался ли он с чистых слов и без грамматики, подобно лепету младенца? Или грамматика проявилась рано и внезапно, что вероятно и даже не глупо? Возможно, способность к грамматике уже была в глубинах мозга, используемая для чего-нибудь еще, вроде мысленного планирования. Может быт даже, что грамматика, по крайней мере, применительно к коммуникации, была внезапным изобретением гения? Я сомневаюсь относительно этого, но в этой области ничего нельзя исключить с уверенностью.

Как маленький шаг к обнаружению даты возникновения языка появились некоторые многообещающие генетические свидетельства. Семья, которую мы назовем KE, страдает от странного наследственного дефекта. Приблизительно из 30 членов семьи, представляющих более чем три поколения, около половины нормальны, но пятнадцать показывают любопытное лингвистическое заболевание, которое, кажется, затрагивает и речь и понимание. Его назвали вербальной диспраксией, и оно сначала выявляется как неспособность к разборчивой артикуляции в детстве. Другие авторы полагают, что корень неприятностей в «признаке ослепленности», подразумевая неспособность схватывать определенные грамматические особенности, такие как род, время и число. Ясно то, что ненормальность является генетической. У людей или она есть, или ее нет, и это связано с мутацией важного гена под названием FOXP2, который у остальных из нас имеется в невидоизмененной форме. Как большинство наших генов, версия F0XP2 присутствует у мышей и других видов, где он, вероятно, выполняет различные функции в мозге и в других местах (Многие гены имеют более одного эффекта: явление, известное как плейотропия.). Опыт семьи KE показывает, что у людей F0XP2 важен для развития некоторой части мозга, которая связана с речью.

Итак, мы, естественно, хотим сравнить человеческий F0XP2 с таким же самым геном у животных, не обладающих даром речи. Вы можете сравнить гены, глядя на последовательности ДНК непосредственно, или глядя на последовательности аминокислот в белках, которые они кодируют. Есть случаи, когда это имеет значение, и это – один из них. F0XP2 кодирует протеиновую цепь длиной 715 аминокислот. Версии гена мыши и шимпанзе отличаются только одной аминокислотой. Человеческая версия вдобавок отличается от обеих этих животных двумя аминокислотами. Вы видите, что это могло бы означать? Хотя люди и шимпанзе разделяют большую часть совместной эволюции и генов, ген F0XP2 – то место, где люди, кажется, эволюционировали быстро за короткое время раскола между ними. И один из самых важных аспектов, в котором мы отличаемся от шимпанзе, что у нас есть язык, а у них – нет. Ген, который изменился где-то на пути к нам, но после разделения с шимпанзе, относится к тому виду генов, которые мы должны искать, чтобы попытаться понять развитие языка. И именно этот ген мутировал в злополучной семье (А также у других, у совершенно неродственных людей, имеющих тот же языковой дефект.) KE. Возможно, именно изменение в F0XP2 сделало людей, в противоположность шимпанзе, способными к языку. Не было ли у Работающего видоизмененного гена F0XP2?

Не замечательно ли было бы, если бы мы могли использовать эту генетическую гипотезу для датирования происхождения языка у наших предков? Пока мы не можем сделать этого с уверенностью, но мы можем сделать кое-что весьма наводящее на размышления по этому поводу. Очевидным подходом должны быть варианты триангуляции среди современных людей в попытках вычислить возраст гена F0XP2. Но, за исключением редких горемык, таких как члены семьи KE, нет никакого различия среди людей ни в одной из аминокислот F0XP2. Таким образом, нет достаточных различий, чтобы можно было применить триангуляцию. К счастью, однако, есть другие части гена, которые никогда не транслируются в белок и которые поэтому могут видоизмениться без «замечающего» естественного отбора: они – «молчащие» кодовые знаки в тех частях гена, которые никогда не транслируются и названы интронами (в противоположность «экзонам», которые считываются и поэтому «замечаются» естественным отбором). Молчащие последовательности, в отличие от экспрессируемых, являются весьма отличными среди отдельных людей и между людьми и шимпанзе. Мы можем лучше понять эволюцию гена, если посмотрим на образцы изменений в молчащих участках. Даже притом, что сами молчащие последовательности не подлежат естественному отбору, они могут быть вовлечены в отбор соседних экзонов. Даже еще лучше, математически проанализированный образец изменения в молчащих интронах является хорошим показателем того, когда произошла чистка естественным отбором. И ответ для F0XP2 – меньше, чем 200 000 лет назад. Изменение естественным отбором человеческой формы F0XP2, кажется, примерно совпадает с превращением архаичного Homo sapiens в анатомически современного Homo sapiens. Могло ли это быть временем, когда родился язык? Предел погрешности в этом виде вычислений широк, но эти остроумные генетические свидетельства считаются голосом против теории, что Homo ergaster мог говорить. Что еще более важно для меня, неожиданный новый метод повышает мой оптимизм, что однажды наука найдет способ смутить пессимистов Парижского Лингвистического Общества.

Homo ergaster является первым ископаемым предком, встреченным нами в нашем путешествии, кто однозначно принадлежит к виду, отличному от нашего. Мы собираемся предпринять часть странствия, в которой окаменелости являются самыми важными свидетельствами, и они продолжают постоянно расти – хотя никогда не смогут сокрушить молекулярные данные – пока мы не достигнем очень древних времен, и соответствующие ископаемые начнут иссякать. Это – удобный момент, чтобы более детально взглянуть на окаменелости и на то, как они сформировались. Слово Работающему.

Рассказ Работающего.

Разве мы не хотели бы этого для себя, когда придет наше время?

Мальчику Туркана (Homo ergaster), было приблизительно 9-11 лет, когда он умер около 1.5 миллиона лет назад. Он был приблизительно 1.65 метра высотой. Его скелет, почти полный, за исключением рук и ног, был обнаружен близ озера Трукана на севере Кении. [Иллюстрация восстановлена переводчиком.].

Ричард Лики (Richard Leakey) трогательно описывает открытие, сделанное его коллегой Кимойя Кимеу (Kimoya Kimeu)22 августа 1984, мальчика Туркана (Homo ergaster),возрастом 1.5 миллиона лет, самого древнего из когда-либо найденных почти полных скелетов гоминид. Одинаково трогательным было открытие скелета, описанного Дональдом Йохансоном (Donald Johanson), более старого и, неудивительно, менее полного, относящегося к австралопитекам, хорошо известного как Люси. Наконец, также замечательным было открытие «Литл Фута». Какими бы необычными ни были условия, благословившие Люси, «Литл Фута» и мальчика Туркана в их варианте бессмертия, разве мы не пожелаем того же для себя, когда настанет наше время? Какие препятствия мы должны преодолеть, чтобы достигнуть этой цели? Что нужно для формирования какой-либо окаменелости? Это – предмет «Рассказа Работающего». Чтобы его начать, мы нуждаемся в небольшом отступлении в геологию.

Горные породы построены из кристаллов, хотя те зачастую слишком малы, чтобы их можно было разглядеть невооруженным глазом. Кристалл – отдельная гигантская молекула, ее атомы упорядочены в аккуратной решетке с правильным расположением, повторенным миллиарды раз, пока, в конечном счете, не будет достигнут край кристалла. Кристаллы растут, когда атомы появляются из жидкого состояния и постепенно выстраиваются на расширяющемся краю существующего кристалла. Жидкостью обычно является вода. В других случаях это не растворитель вообще, а сам жидкий минерал. Форма кристалла и углы, под которыми пересекаются его грани, наглядно воспроизводят в большом масштабе атомную решетку. Форма решетки иногда действительно проецируется в форму очень большого кристалла, как в алмазе или аметисте, грани которого передают невооруженному глазу трехмерную геометрию самоформирующейся атомной решетки. Обычно, однако, части кристаллов, из которых сделаны породы, слишком малы для глаза, чтобы их обнаружить, что является одной из причин, почему большинство горных пород не прозрачно. Среди важных и распространенных кристаллических пород – кварц (диоксид кремния), полевые шпаты (главным образом также диоксид кремния, но некоторые из атомов кремния в нем заменены атомами алюминия), и кальцит (карбонат кальция). Гранит – плотно упакованная смесь кварца, полевого шпата и слюды, кристаллизуется из жидкой магмы. Известняк – главным образом кальцит, песчаник – главным образом кварц, в обоих случаях перемолотые тонкие слои были затем спрессованы отложениями песка или грязи.

Магматические породы возникают из охлажденной лавы (которая в свою очередь является расплавленной породой). Зачастую, как в случае с гранитом, они кристаллические. Иногда их форма может быть видима как стекловидная затвердевшая жидкость и иногда, при большой удаче, литая лава может застыть в естественной форме, такой как след динозавра или пустой череп. Но главная польза от магматической породы для историков заключается в датировании. Как мы увидим в «Рассказе Секвойи», лучшие методы датирования доступны только для магматических пород. Сами окаменелости обычно не могут быть датированы точно, но мы можем найти поблизости магматические породы. Тогда мы либо считаем, что окаменелость и порода являются ровесниками, либо ищем два образца вулканической породы, поддающиеся датированию, расположенные один над другим, между которыми лежит наша окаменелость, и устанавливаем верхние и нижние границы ее возраста. Это датирование бутерброда подвержено небольшому риску, что труп был унесен наводнением, гиенами или аналогичными им динозаврами в анахронический участок. К счастью, это обычно бывает очевидным; иначе мы должны прибегнуть к сопоставлению с основными статистическими образцами.

Осадочные породы, такие как песчаник и известняк, сформированы из крошечных фрагментов, измельченных ветром или водой из более ранних скал или других твердых материалов, таких как раковины моллюсков. Они переносятся во взвешенном состоянии, как песок, ил или пыль, и осаждаются где-то в другом месте, где опускаются на дно и спрессовываются в течение долгого времени в новые слои скал. Большинство окаменелостей лежит в пластах осадочных пород.

Именно находясь в осадочной породе, их материалы непрерывно перерабатываются. Старые горы, такие как гористая местность в Шотландии, медленно стачиваются ветром и водой, производя материалы, которые позже оседают в отложениях и могут, в конечном счете, подняться снова где-то в другом месте, как новые горы вроде Альп, и цикл возобновится. В мире такого кругооборота мы должны сдержать свои настойчивые требования непрерывности в летописи окаменелостей, чтобы они перекрывали каждый промежуток в эволюции. Это не просто невезение, что окаменелости зачастую не обнаружены, но и характерное следствие того процесса, в котором образуются осадочные породы. Несомненно, вызывало бы беспокойство, если бы не было никаких промежутков в летописи окаменелостей. Старые скалы, вместе с содержащимися в них окаменелостями, активно разрушаются под влиянием того же процесса, который создает новые.

Зачастую окаменелости формируются, когда насыщенная минералами вода проникает в ткани погребенного существа. При жизни кость является пористой и губчатой по обоснованным инженерным и экономическим причинам. Когда вода просачивается через поры мертвой кости, минералы медленно откладываются на протяжении лет. Я по традиции говорю «медленно», но это не всегда медленно. Представьте, как быстро чайник покрывается накипью. На австралийском берегу я когда-то нашел крышку от бутылки, заключенную в камень. Но процесс обычно является медленным. Независимо от скорости, камень, в конечном счете, принимает форму оригинальной кости, и эта форма обнаруживается нами миллионы лет спустя, даже если – что не всегда случается - каждый атом оригинальной кости исчез. Ископаемый лес в Раскрашенной пустыне в Аризоне состоит из деревьев, ткани которых медленно заменялись кварцем и другими минералами, выносимыми из грунтовых вод. Мертвые в течение двухсот миллионов лет деревья теперь сплошь каменные, но многие из микроскопических деталей их клеток все еще могут быть ясно различимы в окаменелой форме.

 

Сплошь каменные.

Ископаемое бревно, Аризона. Видна сохраненная детальная структура дерева, включая годичные кольца, хотя само дерево теперь почти полностью заменено минералом.

Я уже упомянул, что иногда оригинальный организм или его часть формирует естественный шаблон или форму, которая впоследствии удаляется или растворяется. Я с удовольствием вспоминаю два счастливых дня в Техасе в 1987 году, потраченные на переправу через исследуемую реку Палэкси, где я даже вставлял свои ноги в следы динозавра, сохраненные на гладком пласте известняка. Возникла странная местная легенда, что некоторые из них – гигантские человеческие следы, и они являются ровесниками бесспорных отпечатков динозавра. В результате соседний город Глен Роуз стал местом зарождения процветающей кустарной промышленности, просто фальсифицируя гигантские отпечатки ног человека в цементных блоках (для продажи легковерным креационистам, которые знают слишком хорошо, что «были гиганты на земле в те дни»: Книга Бытия 6:4). История же реальных следов была тщательно проработана и оказалась увлекательной. Очевидно, следы динозавров являются трехпалыми. Те, которые немного похожи на человеческую ногу, не имеют никаких пальцев и были сделаны динозаврами, ступающими на пятки, вместо того, чтобы бежать на пальцах ног. Кроме того, вязкая грязь имела бы свойство выдавливаться по краям следа, делая нечеткими отпечатки боковых пальцев ног динозавра. Более трогательно для нас в Лаэтоли в Танзании были найдены отпечатки ног трех компанейских истинных гоминид, вероятно Australopithecus afarensis, которые шли вместе 3.6 миллиона лет назад по тому, что было тогда свежим вулканическим пеплом. Кто из нас не задумается над тем, кем приходились эти люди друг другу, держались ли они за руки или даже разговаривали, и какие забытые поручения они совместно выполняли в тот Плиоценовый рассвет?

Держались ли они за руки?

Следы гоминид возрастом 3.6 миллиона лет в Лаэтоли, Танзании, были обнаружены Мэри Лики (Mary Leakey) в 1978 году. Они фоссилизировали в вулканическом пепле. Следы простираются приблизительно на 70 метров и были, вероятно, сделаны Australopithecus afarensis. [Иллюстрация восстановлена переводчиком.] 

Иногда, как я упоминал при обсуждении лавы, форма может заполниться различным материалом, который впоследствии затвердевает, формируя слепок настоящего животного или части тела. Я пишу это на столе в саду, столешница которого – шестидюймовой толщины семифутовая квадратная плита осадочного юрского пурбекского известняка возрастом, возможно, 150 миллионов лет (Журналист брал у меня интервью на этом двухтонном мегалите больше часа и затем описал его в своей газете как «белый кованый стол»: мой любимый пример ошибочности показаний очевидца.). Наряду с большим количеством окаменелых раковин моллюсков имеется предполагаемый (известным и эксцентричным скульптором, который добыл ее для меня) след динозавра на нижней стороне стола, но это – объемный след, выступающий над поверхностью. Первоначальный след (если действительно он является подлинным, как по мне, он выглядит довольно неопределенно), должен был служить формой, в которой позже собрался осадок. Затем форма исчезла. Большая часть того, что мы знаем о древних мозгах, доходит до нас в виде таких слепков, «отлитых» внутри черепов, часто отпечатываемых с удивительными подробностями самой мозговой поверхности.

Нам повезло, что есть окаменелости вообще.

Ископаемый червь, Palaeoscolex sinensis, из Чэнцзян, прекрасно видны детали мягких частей тела. Окаменелости Чэнцзян относятся ко времени нижнего кембрийского периода, приблизительно 525 миллионов лет назад. [Иллюстрация добавлена переводчиком.].

Менее часто, чем раковины, кости или зубы, иногда фоссилизируют мягкие части животных. Самые известные места – сланец Бюргера в канадских Скалистых горах и немного старший Чэнцзян в Южном Китае, с которым мы встретимся снова в «Рассказе Бархатного Червя». И на обоих этих участках окаменелые черви и другие мягкие, беспозвоночные и беззубые существа (так же как обычные твердые) прекрасно увековечили кембрийский период более пятисот миллионов лет назад. Большая удача, что есть Чэнцзян и Сланец Бюргера. Действительно, как я уже заметил, нам сильно повезло, что мы имеем ископаемые вообще где-нибудь. Считалось, что 90 процентов всех видов никогда не будут известны нам как ископаемые. Если это число справедливо для видов в целом, только подумайте, как мало людей могут когда-либо надеяться достигнуть цели, о которой упоминалось в начале рассказа, и превратиться в окаменелость. По одной из оценок для позвоночных животных вероятность составляет один к миллиону. Мне кажется, это высокие шансы, и для животных без твердых частей истинное число должно быть гораздо меньше.

УМЕЛЫЙ.

За 1 миллион лет до Homo ergaster больше нет никаких сомнений, на каком континенте лежат наши генетические корни. Все, включая «мультирегионалистов», согласны с тем, что это место – Африка. Самые очевидные ископаемые кости этого возраста обычно классифицируются как Homo habilis. Некоторые авторы признают другой, очень подобный, современный ему тип, который они называют Homo rudolfensis. Другие приравнивают его кениапитеку, описанному командой Лики в 2001 году. Еще другие осторожно воздерживаются от предоставления этим окаменелостям названия вида вообще и только называют их всех «ранний Homo». Как обычно я не буду занимать чью-либо позицию в названиях. Это не имеет значения для существ с реальной плотью и костями, и я буду использовать «Habilines» - «Умелый» как англицизм для их всех. Ископаемые Умелые, будучи старше, понятно, менее многочисленны, чем Работающие. Сохраненный лучше всего череп имеет базовый номер KNM-ER 1470 и широко известен как «Четырнадцать семьдесят». Его обладатель жил приблизительно 1.9 миллиона лет назад.

Почему мозг увеличивался?

Пронумерованный KNM-ER1470 череп Homo habilis был обнаружен Ричардом Лики в Восточном Туркана, Кения, в 1972 году. Лицо длинное и плоское, лоб выше, чем у представителей рода австралопитеков, обеспечивает больше места для мозга. [Иллюстрация восстановлена переводчиком.] 

Умелый столь же сильно отличался от Работающего, как Работающий от нас, и, как мы и ожидали, были промежуточные звенья, которые трудно классифицировать. Черепа Умелого менее крепкие, чем черепа Работающего, и не обладают столь явно выраженными надбровными дугами. В этом отношении Умелые были больше похожи на нас. Это не должно вызвать удивление. Прочность черепа и надбровные дуги являются особенностями, которые, вероятно, подобно волосам, гоминиды, похоже, способны приобретать и терять снова в процессе эволюции. Умелые отмечают место в нашей истории, где мозг, этот самый впечатляющий из органов человека, начинает увеличиваться. Или, более точно, начинает увеличиваться в сравнении с нормальным размером уже увеличенного мозга других обезьян. Это различие, действительно, является основанием для того, чтобы поместить Умелого в род Homo вообще. Для многих палеонтологов большой мозг – отличительный признак нашего рода. Умелые с их мозгами, вышедшими за пределы 750 см куб, пересекли Рубикон и являются людьми. Читатели скоро могут устать слушать, что я не любитель рубиконов, барьеров и промежутков. В частности нет никакой причины ожидать, что ранний Умелый будет отделен от своего предшественника большим промежутком, чем от своего преемника. Это может показаться заманчивым, поскольку у предшественника есть иное родовое название (австралопитек), тогда как преемник (Homo ergaster) является «просто» другим Homo. Верно, что, если рассматривать живущие виды, можно ожидать, что члены различных родов будут менее подобны, чем члены различных видов в пределах одного и того же рода. Но это не срабатывает в отношении окаменелостей, где есть непрерывный исторический ряд поколений в развитии. На границе между любым ископаемым видом и его непосредственным предшественником должны быть некоторые особи, о которых нелепо спорить, так как доведение такого аргумента до абсурда должно показать, что родители одного вида родили ребенка другого. Еще более нелепо предположить, что ребенок рода Homo появился от родителей совершенно иного рода, австралопитеков. Это – эволюционные области, для которых наши зоологические соглашения о названиях никогда не предназначались (Рубикон в 750 см куб для определения Homo изначально был выбран сэром Артуром Кейтом (Arthur Keith). Как уверяет нас Ричард Лики (Richard Leakey) в «Происхождении человечества», когда Луи Лики впервые описал Homo habilis, у его экземпляра был объем мозга 650 см куб, и Лики фактически переместил Рубикон, чтобы это уладить. Более поздние экземпляры Homo habilis впоследствии оправдали его, достигая показателей ближе к 800 см куб. Это льет воду на мою анти-рубиконовую мельницу.).

Принятие одного из названий дает нам возможность более конструктивно обсудить, почему мозг внезапно начал увеличиваться. Как бы мы измерили увеличение мозга гоминида и начертили бы график зависимости среднего размера мозга от геологического времени? Совершенно понятно, в каких единицах мы будем измерять время: в миллионах лет. С размером мозга сложнее. Ископаемые черепа и слепки позволяют нам оценивать размер мозга в кубических сантиметрах и достаточно легко преобразовать его в граммы. Но абсолютный размер мозга не обязательно служит мерой, которая нам нужна. У слона мозг больше, чем у человека, но не только тщеславие заставляет нас думать, что мы мозговитее, чем слоны. Мозг тиранозавра не был намного меньшим, чем наш, но все динозавры расцениваются как тупые существа с маленьким мозгом. Нас делает более умными то, что у нас больший мозг для нашего размера, чем у динозавра. Но что именно означает «для нашего размера»?

Есть математические методы корректировки абсолютного размера и выражение размера мозга животного в зависимости от того, насколько большой ему «нужен» размер тела. Это – тема, достойная отдельного рассказа, и Homo habilis, умелец, стоящий одновременно на обеих сторонах мозгового «Рубикона», расскажет его со своей ненадежной точки зрения.

Рассказ Умельца.

Мы хотим оценить, каков мозг у определенного существа, такого как Homo habilis: больше или меньше, чем он «должен» быть, если учесть размеры тела животного. Мы принимаем (немного неохотно в моем случае, но я соглашусь с этим), что у больших животных должен быть большой мозг, а у маленьких животных – маленький. Делая поправку на это, мы все еще хотим знать, являются ли некоторые виды более «мозговитыми», чем другие. Итак, как мы делаем поправку на размер тела? Нам необходимо разумное основание для того, чтобы вычислить ожидаемый размер мозга животного в зависимости от размера его тела, так, чтобы мы могли решить, больше или меньше реальный мозг определенного животного, чем ожидаемый.

В нашем путешествии в прошлое мы, как оказалось, столкнулись с проблемой, связанной с мозгом, но подобные вопросы могут возникнуть относительно любой части тела. Имеют ли некоторые животные большие (или меньшие) сердца, или почки, или лопатки, чем они должны иметь при их размерах? Если так, то можно было бы предположить, что их образ жизни диктует особый размер сердца (почки или лопатки). Как мы узнаем, какой размер «должен» быть у какой-либо части животного, при условии, что мы знаем общий размер его тела? Заметьте, что «должен быть», не означает «необходимо иметь по функциональным причинам». Это означает, «можно было бы ожидать, сравнивая с сопоставимыми животными». Так как это – «Рассказ Умельца», и так как самый удивительный признак Умельца – его мозг, мы продолжим использовать мозг при обсуждении этой проблемы. Уроки, которые мы усвоим, будут более общими.

Мы начинаем, вычерчивая график разброса массы мозга относительно массы тела для большого количества видов. Каждый символ на графике ниже (сделанном моим коллегой, выдающимся антропологом Робертом Мартином (Robert Martin)) представляет один живой вид млекопитающих – их 309 в диапазоне от наименьшего до наибольшего. В случае если Вас заинтересует, Homo sapiens - отметка со стрелкой, а та, что рядом с нами – дельфин. Толстая черная линия, протянувшаяся среди отметок, является прямой, которая, согласно статистическому вычислению, дает наилучшее совпадение по всем отметкам (Это  линия, которая минимизирует сумму квадратов расстояний от точек до нее.).

Двойной логарифмический график зависимости массы мозга от массы тела для различных видов плацентарных млекопитающих. Закрашенные треугольники представляют приматов. Адаптировано от Мартина (Martin) [185].

Небольшое затруднение, смысл которого станет понятен через мгновение, состоит в том, что график работает лучше, если мы сделаем значения обеих шкал логарифмическими, и именно так этот график и был построен. Мы откладываем логарифм массы мозга животного в зависимости от логарифма массы его тела. Логарифмический означает, что равные отрезки вдоль нижней части графика (или равные отрезки вдоль вертикальной оси) представляют собой степени некоторого определенного числа, десяти, а не приращение числа, как в обычном графике. Основание десять удобно тем, что мы можем рассматривать логарифм как количество нолей в числе. Если Вы должны умножить массу мыши на миллион, чтобы получить массу слона, это значит, что Вы должны добавить шесть нолей к массе мыши: Вы должны добавить шесть к логарифму первого, чтобы получить логарифм второго. На полпути между ними – в логарифмическом масштабе три ноля – находится животное, которое весит в тысячу раз больше, чем мышь, или одну тысячную веса слона: возможно, человек. Использование круглых чисел, таких как тысяча и миллион, должно сделать интерпретацию легкой. «Три с половиной ноля» лежат где-то между тысячей и десятью тысяч. Заметьте, что «на полпути между», когда мы считаем ноли, совсем не одно и то же, что «на полпути между», когда мы считаем граммы. Это все делается автоматически благодаря отысканию логарифмов чисел. Логарифмические величины служат для различного рода интерпретаций простых арифметических величин, которые полезны для различных целей.

Есть, по крайней мере, три серьезных основания для того, чтобы использовать логарифмический масштаб. Во-первых, это позволяет отобразить карликовую землеройку, лошадь и голубого кита на одном и том же графике, не нуждаясь в ста ярдах бумаги. Во-вторых, это помогает отмечать мультипликативные признаки, что иногда мы и делаем. Мы не просто хотим знать, насколько большой у нас мозг, а каков он по отношению к размерам нашего тела. Нам интересно узнать, что наш мозг, скажем, в шесть раз больше, чем он должен быть. Такие мультипликативные суждения могут быть вынесены при непосредственном прочтении логарифмического графика: таковы логарифмические средства. Третья причина для предпочтения логарифмических величин требует немного больше времени для объяснения. Один подход состоит в том, чтобы отобразить разброс наших значений вдоль прямых линий вместо кривых, но есть кое-что еще. Позвольте мне попытаться объяснить это моему собрату, неспециалисту в числах.

Предположите, что Вы берете объект, такой как сфера или куб, или действительно мозг, и раздуваете его равномерно таким образом, чтобы это была все та же форма, но в десять раз больше. В случае сферы это означает увеличение диаметра в десять раз. В случае куба или мозга это означает десятикратную ширину (и высоту, и длину). Во всех этих случаях пропорционального увеличения, что случится с объемом? Он не будет в десять раз большим – он будет в тысячу раз большим! Вы можете доказать это для куба, если представите себе укладывание кубиков сахара. То же самое относится к равномерному увеличению любой формы, которую Вы захотите. Умножьте длину на десять и, если форма не изменяется, Вы автоматически умножаете объем в тысячу раз. В частном случае десятикратного увеличения это эквивалентно добавлению трех нолей. В общем, объем пропорционален третьей степени длины и ее логарифму, умноженному на три.

Мы можем сделать те же вычисления для площади поверхности. Но площадь увеличивается пропорционально второй степени длины, а не третьей. Недаром возведение во вторую степень называется квадратом, в то время как возведение в третью – кубом. Объем куска сахара определяет его количество и сколько он стоит. Но то, как быстро он растворится, будет зависеть от площади его поверхности (не простое вычисление, потому что когда он растворяется, площадь поверхности будет сокращаться медленнее, чем объем оставшегося сахара). Когда Вы увеличиваете объем объекта, удваивая его длину (ширину, и т.д.), Вы умножаете площадь поверхности на 2 ? 2 = 4. Умножьте его длину на десять, и Вы умножите площадь поверхности на 10 ? 10 = 100 или добавите два ноля к числу. Логарифм площади увеличивается как двойной логарифм длины, в то время как логарифм объема увеличивается как тройной логарифм длины. Двухсантиметровый кусок сахара будет содержать в восемь раз больше сахара, чем односантиметровый кусок, но он будет передавать этот сахар в чай только в четыре раза быстрей (по крайней мере, первоначально), потому что это зависит от поверхности куска, которая реагирует с чаем.

Теперь представьте, что для кусков сахара с широким диапазоном размеров мы составляем график зависимости массы куска (пропорционального объему) по горизонтальной оси от (начальной) скорости растворения (пропорциональной площади) по вертикальной оси графика. На нелогарифмическом графике отметки расположатся вдоль кривой линии, которая будет весьма трудно интерпретируема и не очень полезна. Но если мы представим логарифм массы против логарифма начальной скорости растворения, то увидим кое-что намного более информативное. Для каждого утроенного логарифма приращения массы мы будем видеть удвоенный логарифм площади поверхности. В таком двойном логарифмическом масштабе отметки не будут ложиться вдоль кривой, они лягут вдоль прямой линии. Более того, наклон прямой будет выражать нечто весьма определенное. Это будет наклон два к трем: для каждых двух шагов вдоль оси площади прямая делает три шага вдоль оси объема. Для каждого удвоения логарифма площади утраивается логарифм объема. Две трети – не единственный информативный наклон прямой, которую мы могли бы видеть на двойном логарифмическом графике. Графики подобного рода информативны, потому что наклон прямой дает нам интуитивное чувство того, что происходит в отношении таких вещей как объемы и площади. И объемы, и площади, и сложные отношения между ними чрезвычайно важны в понимании живых тел и их частей.

Я не являюсь особым знатоком математики (это мягко сказано), но даже я могу видеть в этом очарование. И еще больше мне нравится, что тот же самый принцип работает для любых тел, не только для таких аккуратных, как кубы и сферы, но и для тел сложной формы: животных и частей животных, таких как почки и мозг. Все, что требуется – чтобы изменение размера сопровождалось простым увеличением или сжатием, без изменения формы. Это дает нам своего рода нереальные перспективы сравнивать реальные размеры. Когда один вид животных в 10 раз длинней другого, то их масса будет в 1 000 раз большей, но только если их форма одинакова. Фактически же формы, весьма вероятно, эволюционировали, становясь систематически различными, если двигаться от маленьких животных к большим, и мы можем теперь понять, почему.

Большие и малые животные должны иметь различную форму, если учитывать правила масштабирования площади/объема, которые мы только что рассмотрели. Если бы Вы превратили землеройку в слона, только равномерно увеличивая ее, сохраняя ту же самую форму, то она бы не выжила. Поскольку она теперь была бы приблизительно в миллион раз тяжелее, возникло бы много новых проблем. Некоторые из проблем животных зависят от объема (массы). Другие зависят от площади поверхности. Еще другие зависят от некоторой сложной функции этих двух величин или нескольких различных факторов вместе. Как скорость растворения куска сахара, скорость потери тепла животного или потери воды через кожу будет пропорциональна поверхности, которую оно представляет внешнему миру. Но его скорость выработки тепла, вероятно, сильнее связана с числом клеток в теле, которое является функцией объема.

У землеройки, приведенной к масштабу слона, были бы веретенообразные ноги, которые сломались бы под весом, и ее тонкие мышцы были бы слишком слабы, чтобы работать. Сила мышцы пропорциональна не ее объему, а площади ее поперечного сечения. Это справедливо потому, что мускульное движение – суммарное движение миллионов молекулярных волокон, скользящих друг мимо друга параллельно. Число волокон, которые Вы можете упаковать в мышцу, зависит от площади ее поперечного сечения (вторая степень линейного размера). Но задача, которую мышца должна выполнять – поддержка слона – пропорциональна массе слона (третья степень линейного размера). Так слон нуждается в пропорционально большем количестве мышечных волокон, чем землеройка, чтобы поддержать свою массу. Поэтому поперечное сечение мышц слона должно быть большим, чем Вы ожидали бы при простом масштабировании, и объем мышц слона также должен быть больше, чем Вы ожидали бы при простом масштабировании. По различным специфическим причинам подобное заключение справедливо и для костей. По этой причине большие животные, вроде слонов, имеют массивные ноги, подобные стволам деревьев. Галилей был одним из первых, кто понял это, хотя его диаграмма преувеличивает истинный результат. 

Галилей был одним из первых, кто понял это.

Иллюстрации Галилея сравнительных размеров кости, из «Бесед и математических доказательств двух новых наук», изданных в 1638 году.

Предположим, что животное размером со слона в 100 раз больше животного размером с землеройку. Без изменения формы площадь поверхности его кожи была бы в 10 000 раз большей, чем у землеройки, и его объем и масса были бы в миллион раз большими. Если сенсорно-тактильные клетки будут одинаково располагаться на коже, то слону их будет необходимо в 10 000 раз больше, и область мозга, обслуживающая их, возможно, должна быть пропорционально увеличена. Общее количество клеток в теле слона будет в миллион раз большим, чем у землеройки, и они все должны быть обслужены капиллярными кровеносными сосудами. Как это отразится на количестве миль кровеносных сосудов, которое мы ожидаем у большого животного, в отличие от маленького? Это – сложное вычисление, и к нему мы возвратимся в более позднем рассказе. В настоящий момент этого нам достаточно, чтобы понять, что когда мы производим эти расчеты, мы не можем игнорировать правила вычисления для объемов и площадей поверхности. И логарифмический график – хороший метод для того, чтобы получить интуитивные ключи к разгадке подобных вещей. Главный вывод состоит в том, что, поскольку животные становятся большими или меньшими в ходе эволюции, мы, безусловно, ожидаем, что их форма изменится в предсказуемых направлениях.

Мы пришли к этому, размышляя о размере мозга. Нельзя просто сравнить свой мозг с таковыми у Homo habilis, Australopithecus или любого другого вида, не делая поправку на размер тела. Мы нуждаемся в некотором индексе размера мозга, который делает поправку на размер тела. Мы не можем разделить размер мозга на размер тела, хотя это было бы лучше, чем простое сравнение абсолютных размеров мозга. Лучший метод состоит в том, чтобы использовать логарифмические графики, которые мы только что обсуждали. Представьте графически зависимость логарифма массы мозга от логарифма массы тела для большого количества видов разного размера. Отметки, вероятно, лягут близ прямой линии, как действительно происходит на графике. Если наклон линии будет 1/1 (размер мозга строго пропорционален размеру тела), то это предполагает, что каждая клетка мозга способна обслуживать некоторое фиксированное число соматических клеток. Наклон 2/3 означал бы, что мозг подобен костям и мускулам: для данного объема тела (или числа соматических клеток) необходима определенная поверхностная область мозга. Любой другой наклон нуждался бы в другой интерпретации. Итак, каков действительный наклон линии?

Его значение не 1/1, и не 2/3, но примерно между ними. Чтобы быть точным, оно удивительно хорошо соответствует наклону 3/4. Почему 3/4? . Что ж, это – отдельная история, которая будет рассказана, как Вы, несомненно, догадываетесь, цветной капустой (ведь мозг действительно немного похож на цветную капусту). Не забегая наперед, я только скажу, что наклон 3/4 не является специфичным для мозга, а неожиданно возникает везде у всех видов живых существ, включая такие растения, как цветная капуста. Относительно размера мозга, учитывая наглядное объяснение, ожидающее нас в «Рассказе Цветной Капусты», эта наблюдаемая линия с ее наклоном 3/4 подразумевает, что мы могли бы использовать слово «ожидаемая» в начальных абзацах этого рассказа.

Хотя отметки группируются вокруг «ожидаемой» прямой линии с наклоном 3/4, не все отметки строго с ней совпадают. «Мозговитый» вид – тот, чья отметка на графике ложится выше линии. Его мозг больше, чем «ожидаемый» для его размера тела. Вид, мозг которого меньше, чем «ожидаемый», располагается ниже линии. Величина отклонения от линии в одну или другую сторону является нашей мерой того, насколько мозг больше или меньше, чем «ожидаемый». Отметка, которая лежит точно на линии, представляет вид, мозг которого имеет размер, точно совпадающий с ожидаемым для его размера тела.

Ожидаемым, при каких условиях? При условии, что он типичен для набора видов, данные которых использовались при расчете линии. Так, если линия была вычислена для типичного ряда наземных позвоночных животных от гекконов до слонов, то факт, что все млекопитающие располагаются выше линии (а все рептилии, ниже) означает, что млекопитающие имеют больший мозг, чем Вы «ожидали бы» обнаружить у типичного позвоночного животного. Если мы рассчитаем отдельную линию для типичного ряда млекопитающих, то она будет параллельна линии позвоночных, все еще будет обладать наклоном 3/4, но ее абсолютная высота будет больше. Отдельная линия, рассчитанная для типичного ряда приматов (обезьян), будет еще выше, но все еще параллельной, с наклоном 3/4. И Homo sapiens выше любой из них.

Человеческий мозг «слишком» большой даже по стандартам приматов, и средний мозг примата слишком большой по стандартам млекопитающих вообще. В этом отношении средний мозг млекопитающего слишком большой по стандартам позвоночных животных. Другой способ сказать все это состоит в том, что разброс отметок на графике позвоночных более широк, чем разброс отметок на графике млекопитающих, который в свою очередь более широк, чем разброс приматов, включаемых в него. Разброс отметок на графике неполнозубых (неполнозубые – отряд южноамериканских млекопитающих, включающий ленивцев, муравьедов и броненосцев) располагается ниже среднего значения разброса млекопитающих, в котором он является составной частью (Мы должны принимать во внимание такие вещи, реконструируя вымерших животных. Великий викторианский анатом Ричард Оуэн описал вымершее австралийское сумчатое хищное животное и назвал его Tkylacoko, потому что он думал, что оно был размером со льва. Затем было обнаружено, что его мозг был всего лишь размером с мозг леопарда, поэтому люди начали реконструировать целое животное как размером с леопарда. Но потом они поняли, что сумчатые вообще имеют меньший мозг для своих размеров, чем плацентарные млекопитающие. Так, если у этого сумчатого был мозг размером с мозг леопарда, у него, вероятно, было тело размером со льва, и Оуэн был, в конце концов, прав.).

Гарри Джерисон (Harry Jerison), отец исследований размера мозга ископаемых, предложил показатель, коэффициент энцефализации (Encephalisation Quotient) или EQ как меру того, насколько больше или меньше мозг определенного вида, чем он должен быть для его размера, при условии, что этот вид – член некоторой большей группы, такой как позвоночные животные или млекопитающие. Заметьте, что EQ требует, чтобы мы определили большую группу, которая используется как основание для сравнения. EQ вида – это расстояние от него до средней линии, лежащей выше или ниже его, для указанной большой группы. Джерисон думал, что наклон линии составляет 2/3, тогда как современные исследователи сходятся во мнениях, что он – 3/4, таким образом, собственные оценки EQ Джерисона должны быть соответственно исправлены, как было указано Робертом Мартином. Когда это было сделано, оказалось, что современный человеческий мозг приблизительно в шесть раз больше, чем он должен быть у млекопитающего эквивалентного размера (EQ был бы большим, если его рассчитать относительно уровня всех позвоночных животных, а не всех млекопитающих. И он был бы меньше, если его рассчитать относительно уровня всех приматов) (Почти то же самое касается IQ. Это не абсолютная мера интеллекта. Точнее, Ваш IQ отражает, насколько Вы более (или менее) интеллектуальны, чем среднее значение по отдельной популяции, и это среднее значение было стандартизировано как 100. Мой IQ, если его калибровать на фоне населения Оксфордского университета, был бы ниже, чем если его калибровать на фоне населения Англии. Отсюда и шутка о политическом деятеле, жалующемся на факт, что у половины населения показатель интеллекта менее 100.). Мозг современного шимпанзе в два раза превышает размером мозг, который должен быть у типичного млекопитающего, и равен мозгу представителей рода австралопитеков. Homo habilis и Homo erectus, виды, которые являются, вероятно, промежуточными в эволюции между австралопитеком и нами, являются также промежуточными в отношении размера мозга. У обоих EQ около 4, что означает, что их мозг был приблизительно в четыре раза больше, чем он должен был быть у млекопитающего аналогичного размера.

График EQ Гарри Джерисона или «индекс мозговитости» относительно времени в миллионах лет в логарифмическом масштабе. Результаты были исправлены до наклона 3/4 для опорной базовой линии (см. текст).

График показывает значение EQ, «индекс мозговитости», для различных ископаемых приматов и питекантропов как функцию времени, в котором они жили. С небольшой долей сомнения Вы можете считать его приближенным графиком уменьшающейся мозговитости, если смотреть назад в эволюционном времени. Наверху на графике – современный Homo sapiens с EQ 6, что означает, что масса нашего мозга в шесть раз больше, чем она должна быть у типичного млекопитающего нашего размера. У основания графика – ископаемые виды, которые могли бы, возможно, представлять собой некого Копредка 5, нашего общего предка с обезьянами Старого Света. Их предполагаемый EQ был приблизительно 1, что подразумевает, что у них был мозг, который был бы «в самый раз» для нынешнего типичного млекопитающего их размера. Промежуточные виды на графике - различные виды Australopithecus и Homo, которые могли быть близкими родственниками нашей предковой линии во времена, когда они жили. Проведенная линия – прямая, которая лучше всего соответствует отметкам на графике.

Сравнение четырех черепов гоминид показывает ясный рост размера мозга, начиная с Homo habilis. Черепа были измерены на одной и той же высоте и имеют средние параметры, основанные на нескольких ископаемых образцах.

H. sapiens H. erectus H. habilis A. afarensis.

Я рекомендовал бы отнестись к этому с небольшой долей сомнения, но позвольте мне говорить о большом сомнении. Индекс «мозговитости» EQ вычислен на основании двух измеренных величин, массы мозга и массы тела. В случае с ископаемыми эти величины должны быть оценены, исходя из фрагментов, которые дошли до нас, и есть огромный диапазон погрешностей, особенно при оценке массы тела. Отметка на графике для Homo habilis показывает, что он «мозговитее» чем Homo erectus. Я не верю этому. Абсолютный размер мозга H. erectus бесспорно больше. Возрастание EQ H. habilis происходит от предполагаемой намного меньшей массы тела. Чтобы оценить диапазон погрешностей, подумайте об огромном размахе варьирования массы тела у современных людей. Критерий EQ чрезвычайно чувствителен к ошибке в измерении массы тела, которую возводят, как Вы помните, в степень в формуле EQ. Итак, разброс отметок вдоль линии в значительной степени отражает изменчивую оценку массы тела. С другой стороны, общее направление представленной линиии на протяжении долгого времени, вероятно, реально. Методы, объясненные в этом рассказе, в особенности оценка EQ на графике, в конце концов, подкрепляют наше субъективное впечатление, что одной из самых важных вещей, которая случилась в течение прошлых 3 миллионов лет нашей эволюции, было увеличение нашего уже большого мозга примата. Следующий очевидный вопрос – почему? Как дарвиновское давление отбора управляло расширением мозга в течение прошлых трех миллионов лет?

Поскольку это случилось после того, как мы встали на задние ноги, некоторые предположили, что раздувание мозга было стимулировано освобождением рук и возможностями, которые это предоставило для четко контролируемой ловкости рук. В общем, я нахожу эти предположения правдоподобными, хотя не больше, чем некоторые другие, которые были предложены. Но увеличение человеческого мозга в ходе эволюции напоминает взрыв. Я думаю, что инфляционная эволюция требует особого рода инфляционного объяснения. В «Расплетая радугу», в главе, названной «Воздушный шар разума», я развивал эту инфляционную тему в общей теории того, что я назвал «коэволюцией программно-аппаратных средств». Я использовал компьютерную аналогию с новшествами программного обеспечения и аппаратных средств, подхлестывающими друг друга в возрастающей спирали. Новшества программного обеспечения требуют роста аппаратных средств, которые в свою очередь вызывают рост в программном обеспечении, и таким образом инфляция набирает темп. В мозге моими кандидатами на роль новшеств программного обеспечения были язык, чтение следов, работа с гончарным кругом и мемы. Одна теория мозговой инфляции, где я показал себя не с лучшей стороны в моей более ранней работе, была половым отбором, и это явилось одной из причин, чтобы я специально вернулся к этому вопросу позже в настоящей книге.

Мог ли увеличенный человеческий мозг, или скорее его продукты, такие как раскрашивание тела, эпическая поэзия и ритуальные танцы, развиваться как своего рода интеллектуальный хвост павлина? Я долго питал слабость к этой идее, но никто не развивал ее в надлежащую теорию, пока Джеффри Миллер (Geoffrey Miller), молодой американский эволюционный психолог, работавший в Англии, не написал свою книгу «The Mating Mind». Мы услышим об этой идее в «Рассказе Павлина», после того, как путешественники-птицы присоединятся к нам на Свидании 16.

ПИТЕКАНТРОП.

Популярная литература о человеческих окаменелостях взбудоражена заявленным стремлением обнаружить «самого раннего» предка человека. Это глупо. Вы можете задать конкретный вопрос, вроде «Кто был самый ранний предок человека, который обычно ходил на двух ногах?» Или «Какое первое существо было нашим предком, но не предком шимпанзе?» Или «У кого из самых ранних предков человека был объем мозга больший, чем 600 куб. см?» Эти вопросы, по крайней мере, означают кое-что в принципе, хотя на них трудно ответить практически, и некоторые из них страдают от такого недостатка, как создание искусственных промежутков в сплошном диапазоне. Но «Кто был самым ранним предком человека?» не значит вообще ничего.

Более коварно, соперничество в поисках предков человека подразумевает, что новые обнаруженные окаменелости навязываются нам как находящиеся на «главной» линии человека всякий раз, когда это отдаленно возможно. Но поскольку земля отдает все больше окаменелостей, становится все более ясно, что во время большей части истории гоминид в Африке обитали несколько видов гоминид одновременно. Это должно означать, что многие ископаемые виды, которых сейчас считают прародителями, окажутся нашими кузенами.

Неоднократно с тех пор, как Homo впервые появился в Африке, он разделял континент с массивными гоминидами, возможно с несколькими различными их видами. Как обычно, их родство и точное число видов вызвало горячие дискуссии. Названия, которые были присвоены некоторым из этих существ (мы встретили их на графике в конце «Рассказа Умельца»): Australopithecus (или Paranthropus) robustus, Australopithecus (или Paranthropus, или Zinjanthropus) boisei, и Australopithecus (или Paranthropus) aethiopicus. Они, кажется, развились от большого количества «изящных» обезьян («изящные» является противоположностью «массивных»). Изящные обезьяны также относятся к роду Australopithecus, и мы почти наверняка произошли из числа представителей изящных австралопитеков. Действительно, часто трудно отличить раннего Homo от изящных представителей рода австралопитеков, что вызвало мою резкую критику по соглашениям о присвоении имен, помещающим их в отдельные рода.

Непосредственные предки Homo могли бы быть классифицированы как некий вид изящных австралопитеков. Давайте посмотрим на некоторые окаменелости изящных. Миссис Плес – та, к кому я был особо привязан с тех пор, как Трансваальский Музей в Претории подарил мне красивый слепок ее черепа в честь пятидесятой годовщины ее открытия поблизости от Стеркфонтейна, когда я давал лекцию на Мемориале Роберта Брума в честь ее исследователя. Она жила приблизительно 2.5 миллиона лет назад. Ее прозвище происходит от рода Plesianthropus, в который ее первоначально определили, прежде чем люди решили отнести ее к Australopithecus, и благодаря тому, что ее считали (возможно, ошибочно, как теперь подозревается) женщиной. Отдельным ископаемым гоминидам часто подбирают уменьшительно-ласкательные имена, вроде «Миссис Плес»; это, естественно, относится и к позже обнаруженной окаменелости из Стеркфонтейна, которая относится к тому же виду, что и Миссис Плес, к Australopithecus africanus. Окаменелости с другими прозвищами включают «Милого Мальчика», массивного представителя рода австралопитеков, также известного как «Зиндж», потому что его первоначально назвали Zinjanthropus boisei, «Литл Фута» (см. ниже) и знаменитую Люси, на которую мы теперь обращаем наше внимание.

«Люси в небесах с алмазами».

Пластинка с таким названием играла в лагере , когда этот известный скелет был обнаружен Дональдом Джоансоном (Donald Johanson) и его коллегами в 1974 году в Хадаре, в районе эфиопской пустыни Афар. Ее пропорции предполагают, что она, вероятно, ходила на двух ногах, хотя с согнутыми бедрами и коленями. [Иллюстрация добавлена переводчиком.].

Мы встречаем Люси, когда одометр нашей машины времени достигает 3.2 миллионов лет. Еще один изящный представитель рода австралопитеков, она часто упоминается, потому что ее вид, Australopithecus afarensis, является страстным претендентом на звание предка человека. Ее исследователи, Дональд Джоансон и его коллеги, также нашли в той же области окаменелости 13 подобных людей, известные как «Первая семья». Другие «Люси», возрастом приблизительно от 3 до 4 миллионов лет, были найдены с тех пор в других частях Восточной Африки. 3.6-миллионолетние следы, обнаруженные Мэри Лики в Лаэтоли, приписаны A. afarensis. Вне зависимости от латинского названия, очевидно, что кто-то ходил тогда на двух ногах. Люси совсем не отличается от Миссис Плес, и некоторые считают Люси более ранней версией Миссис Плес. Они вообще больше похожи друг на друга, чем любой из них – на массивных представителей рода австралопитеков. У ранних восточноафриканских Люси, говорят, был немного меньший мозг, чем у более поздней южноафриканской Миссис Плес, но ненамного. Их мозг не более отличался друг от друга, чем какой-нибудь современный человеческий мозг от другого современного человеческого мозга.

Как мы и ожидали, более поздние особи afarensis, такие как Люси, немного отличаются от самых ранних форм afarensis, возрастом 3.9 миллиона лет. Различия накапливались в течение долгого времени и, поскольку мы появляемся из нашей машины времени 4 миллиона лет назад, мы обнаруживаем больше существ, которые вполне могли бы быть предками Люси и ее семьи, но которые достаточно отличались в направлении большей схожести с шимпанзе и заслужили отдельное название вида. Обнаруженные Мив Лики (Meave Leakey) и ее командой, эти Australopithecus anamensis представлены более 80 ископаемыми из двух различных участков около озера Туркана. Ни один неповрежденный череп не был найден, но есть прекрасная нижняя челюсть, которая правдоподобно могла принадлежать нашему предку.

Но самым захватывающим открытием в этот период времени и серьезным основанием для того, чтобы совершить здесь временную остановку, является ископаемое, уже полностью описанное в печати. Известный под нежным именем Литл Фут, этот скелет из пещер Стеркфонтейн в Южной Африке был первоначально датирован приблизительно тремя миллионами лет назад, но недавно был передатирован немного более чем четырьмя миллионами. Его открытие – часть расследования, достойного истории Конана Дойля. Кусочки левой ноги Литл Фута были выкопаны в Стеркфонтейне в 1978 году, но кости хранились незамеченными и немаркированными до 1994 года, когда палеонтолог Рональд Кларк (Ronald Clarke), работавший под руководством Филипа Тобиаса (Phillip Tobias), случайно открыл их вновь в коробке в сарае, используемом рабочими в пещере Стеркфонтейн. Три года спустя Кларк случайно наткнулся на другую коробку костей из Стеркфонтейна в кладовой в Университете Витватерсранда. Эта коробка была маркирована «Cercopithecoids». Кларк проявлял интерес к этому виду обезьяны, поэтому он осмотрел коробку и был рад заметить кость ноги гоминида среди костей обезьяны. Несколько костей ноги и ступни в коробке, казалось, соответствовали костям, ранее найденным в сарае в Стеркфонтейне. Одна была половиной сломанной правой берцовой кости. Кларк дал слепок берцовой кости двум африканским коллегам, Нквану Молефе и Стивену Моцуми (Nkwane Molefe and Stephen Motsumi), и попросил, чтобы они вернулись в Стеркфонтейн и нашли другую половину.

Поставленная им задача была похожа на поиск иголки в стоге сена, поскольку грот – огромная, глубокая, темная пещера с обломочной породой, выходящей на поверхность на стенах, полу и потолке. После двух дней поиска при помощи переносных ламп они нашли ее 3 июля 1997 года.

Подвиг Молефе и Моцуми был более чем удивительным, потому что кость, которая соответствовала их слепку, была  

В противоположном конце пещеры, где ранее производились земляные работы. Совпадение было полным, несмотря на то, что части кости были разнесены рабочими 65 или больше лет назад. Слева от обнажившегося конца правой голени можно было заметить фрагмент обломанной кости левой голени, к которой можно было присоединить нижний конец левой голени с костями ступни. Слева от него была видна обломанная левая малоберцовая кость. Судя по положению нижних конечностей, исходя из правильного анатомического взаиморасположения, казалось, что весь скелет должен был быть там, лежащий лицом вниз.

Фактически он не был там полностью, но, после обдумывания геологического оседания в исследуемой области, Кларк рассчитал, где он должен находиться, и достаточно уверено зубило Моцуми его там нашло. Кларку и его команде действительно повезло, но здесь мы имеем первоклассный пример правила ученых, начиная с Луи Пастера: «Удача любит подготовленные умы».

Литл Фута еще нужно было полностью выкопать, описать и официально назвать, но предварительные отчеты отрекомендовали его как захватывающую находку, конкурирующую с Люси в целостности, но более древнюю. Хотя он более похож на человека, чем на шимпанзе, большой палец ноги отведен больше, чем на наших ногах. Это дает основание предположить, что Литл Фут захватывал ветки дерева своими ногами так, как мы захватить не можем. Хотя он почти наверняка передвигался на двух ногах, он, вероятно, также карабкался и ходил иной походкой, чем мы. Как другие представители рода австралопитеков, он, возможно, проводил время на деревьях, возможно, располагался в них на ночлег, как современные шимпанзе.

Сделав паузу на отметке в 4 миллиона лет, давайте бросим быстрый взгляд на то, что расстилается вокруг. Есть некоторые фрагментарные останки, возможно, прямоходящего, похожего на австралопитека существа еще далее в прошлом, приблизительно 4.4 миллиона лет назад. Тим Уайт (Tim White) и его коллеги обнаружили его в Эфиопии, очень близко от могилы Люси. Они назвали его Ardipithecus ramidus (некоторые различают второй вид, Ardipithmis kadabba.), хотя некоторые предпочитают относить его к роду Australopithecus. Ни один череп Ardipithecus пока не найден, но его зубы предполагают, что он был больше похож на шимпанзе, чем на того или иного более позднего человека. Его зубная эмаль была более толстой, чем у шимпанзе, но не столь толстой, как наша. Были найдены несколько отдельных костей черепа, и они указывают, что череп опирался на вершину позвоночного столба, как у нас, а не перед ним, как у шимпанзе. Это предполагает вертикальное положение, и те кости ноги, которые были найдены, подтверждают мнение, что Ardipithecus передвигались на двух ногах. Прямохождение отделяет людей от остальных млекопитающих настолько кардинально, что я чувствую, что оно заслуживает отдельного рассказа. И кто лучше подходит, чтобы рассказать его, чем Литл Фут?

Рассказ Литл Фута.

Нет большой необходимости выдумать причины, почему ходьба на двух ногах могла бы быть вообще полезной. Если бы это было так, то шимпанзе ходили бы так же, не говоря уже о других млекопитающих. Нет никакой очевидной причины для мнения, что бег на двух или четырех ногах быстрее или эффективнее, чем другой. Скачущие млекопитающие могут быть удивительно быстры, используя подвижность позвоночника, двигающегося то вверх, то вниз, чтобы добиться – среди других преимуществ – удлиненного, эффектного шага. Но страусы показывают, что человеческая походка на двух ногах может достойно конкурировать с четвероногой у лошади. Действительно, лучший спринтер среди людей, хотя заметно уступает в скорости лошади или собаке (или страусу, или кенгуру если на то пошло), не является позорно медленным. Четвероногие обезьяны – вообще невыдающиеся бегуны, возможно потому, что конструкция их тела должна идти на компромисс с потребностями альпиниста. Даже бабуины, которые обычно бегают и добывают корм на земле, используют деревья для сна и защиты от хищников, но бабуины могут бегать быстро, когда это нужно.

Так, когда мы спрашиваем, почему наши предки встали на задние ноги, и когда мы представляем себе четвероногую альтернативу, от которой мы отказались, неправильно было бы «придумывать гепарда», или что-то вроде того. Когда наши предки впервые поднялись на задние ноги, не было никакого очень сильного преимущества в расторопности или скорости. Мы должны в другом месте искать давление естественного отбора, которое привело нас к такому революционному изменению в походке.

Как и некоторые другие четвероногие животные, шимпанзе могут научиться ходить на задних ногах, и они часто так и поступают, во всяком случае, на коротких расстояниях. Таким образом, вероятно, не было бы непреодолимо трудным для них переключиться, если бы были серьезные преимущества от таких действий. Орангутаны еще больше способны к этому. Дикие гиббоны, чей самый быстрый метод передвижения – брахиация (качание под ветвями на руках), также перебегают через поляны на своих задних ногах. Некоторые обезьяны становятся вертикально, чтобы осмотреться над высокой травой или перебраться через воду. Лемур сифака Верро, хотя и живет главным образом на деревьях, где он – эффектный акробат, «танцует» на земле между деревьями на задних ногах, придерживаясь передними лапами с балетным изяществом. Когда врачи проверяют наше здоровье, они иногда просят, чтобы мы бежали на месте в маске, таким образом, они могут измерить потребление нами кислорода и другие показатели метаболизма. В 1973 году некие американские биологи Тэйлор и Раунтри (C. R. Taylor and V. J. Rowntree), сделали это с обучаемыми шимпанзе и капуцинами на «бегущей дорожке». Заставляя животных управлять «бегущей дорожкой» на четырех или на двух лапах (им давали что-то, чтобы держаться), исследователи могли сравнить потребление кислорода и эффективность этих двух походок. Они ожидали, что передвижение на четырех лапах будет более эффективным. Так, в конце концов, обычно и поступают эти виды, и этому соответствует их анатомия. Возможно, прямохождению помог факт, что у них было что-то, чтобы держаться. В любом случае, результат был иным. Не было никакого существенного различия между потреблением кислорода при этих двух способах бега. Тэйлор и Раунтри заключили, что:

Относительная стоимость энергии при беге на двух ногах в сравнении с бегом на четырех не должна использоваться в аргументации о развитии прямохождения у человека.

Даже если это – преувеличение, оно должно, по крайней мере, заставить нас искать возможные преимущества нашей необычной походки в другом месте. Это пробуждает подозрение, что, вне зависимости от нелокомоторных преимуществ прямохождения, мы могли бы выдвинуть в качестве стимула их эволюции то, что они, вероятно, не должны были бороться против сильных двигательных затрат.

На что могли бы быть похожи нелокомоторные преимущества? Стимулирующим предположением является теория полового отбора М. Шитс-Джонстон (Maxine Sheets-Johnstone) из Университета Орегона. Она думает, что мы поднялись на задние ноги для хвастовства нашими членами. Те из нас, у кого есть эти члены. Женщины, на ее взгляд, делали это по противоположной причине: для сокрытия своих гениталий, которые у приматов более заметны на четвереньках. Это – привлекательная идея, но я не являюсь ее поклонником. Я упоминаю ее только как пример того, что я подразумеваю под нелокомоторной теорией. Многие из этих теорий заставляют нас задаться вопросом, почему это коснулось нашей линии, а не других обезьян.

Различные группы теорий подчеркивают освобождение рук как действительно важное преимущество прямохождения. Возможно, мы поднялись на задние ноги не потому, что это – хороший способ передвигаться, а из-за того, что мы тогда могли бы сделать нашими руками – нести пищу, например. Многие обезьяны питаются растительной пищей, которая широкодоступна, но не особенно питательна или сконцентрирована, поэтому необходимо есть на ходу, более или менее непрерывно, как корова. Другие виды пищи, такие как мясо или большие корнеплоды, получить тяжелее, но, когда Вы действительно находите их, они ценнее – ценность приносится домой в большем количестве, чем Вы можете съесть. Когда леопард убивает, первое, что он обычно делает, вытаскивает жертву на дерево и развешивает ее на ветки, где она будет в относительной безопасности от разграбления падальщиками, и к ней можно вернуться вновь при желании поесть. Леопард использует свои сильные челюсти, чтобы удерживать тушу, и нуждается во всех четырех лапах, поднимаясь на дерево. Имея намного меньшие и более слабые челюсти, чем леопард, наши предки извлекали выгоду из навыка ходьбы на двух ногах, потому что это освободило их руки для того, чтобы нести пищу – возможно, супруге или детям, или обмениваться с другими компаньонами, или держать в кладовой для будущих потребностей?

Между прочим, последние две возможности могут быть ближе друг к другу, чем кажется. Идея (я приписываю вдохновленный способ выразить ее Стивену Пинкеру) в том, что до изобретения морозильника лучшей кладовой для мяса был живот товарища. Как так? Конечно, само мясо больше не доступно, но доброжелательность, которая за него куплена, будет надежно храниться длительное время в мозгу компаньона. Ваш товарищ будет помнить услугу и возместит ее, когда к нему повернется удача (В дарвинизме есть хорошо разработанная теория взаимного альтруизма, начатая  новаторской работой Роберта Триверса (Robert Trivers) и продолженная моделированием Роберта Аксельрода (Robert Axelrod) и других. Оказание любезностей  с отсроченной отплатой действительно работает. Мое собственное объяснение этого находится в «Эгоистичном гене», особенно во втором издании.). Шимпанзе, как, известно, благосклонно делятся мясом. В исторические времена этот вид долговой расписки стал обычным, как деньги.

Особой версией теории «доставки пищи домой» является теория американского антрополога Оуэна Лавджоя (Owen Lovejoy). Он полагает, что женщинам часто препятствовали в их поиске пищи грудные младенцы, поэтому они не в состоянии были далеко передвигаться, разыскивая еду. Постоянное скудное питание и недостаточная выработка молока задержали бы отнимание ребенка от груди. Кормящие грудью женщины бесплодны. Любой мужчина, снабжающий пищей кормящую грудью женщину, ускоряет отнимание от груди ее теперешнего ребенка и раньше приводит ее к рецептивности. Когда это случается, она могла бы сделать свою рецептивность особенно доступной для того мужчины, чье снабжение пищей ускорило этот процесс. Так, мужчина, который может принести домой много пищи, мог бы получить прямое репродуктивное преимущество перед конкурирующим мужчиной, который только ест то, что находит. Следовательно, прямохожение развилось, чтобы освободить руки для переноски.

Другие гипотезы эволюции прямохождения взывают к преимуществам высокого роста, возможно, вертикальная стойка применялась, чтобы осмотреться над высокой травой, или, пробираясь через воду, держать голову выше. Последняя из них – образная теория «водной обезьяны» Алистера Харди (Alister Hardy), умело отстаиваемая Элайном Морганом (Elaine Morgan). Другая теория, поддерживаемая Джоном Ридером (John Reader) в его очаровательной биографии Африки, предполагает, что вертикальное положение минимизирует воздействие солнца, ограничивая его вершиной головы, которая поэтому снабжена защитными волосами. Кроме того, когда тело не пригнуто к земле, оно может быстрее отдавать лишнюю тепловую энергию.

Мой коллега, выдающийся художник и зоолог Джонатан Кингдон (Jonathan Kingdon) сосредоточил целую книгу «Lowly Origin» вокруг вопроса развития человеческого прямохождения. После живого обзора 13 более или менее различных гипотез, включая те, которые я упомянул, Кингдон выдвигает свою собственную сложную и многогранную теорию. Вместо того чтобы искать непосредственную выгоду от ходьбы в вертикальном положении, Кингдон излагает комплекс количественных анатомических изменений, которые возникли по некоторой иной причине, но облегчили возникновение прямохождения (технический термин для подобного рода изменений – предадаптация). Предадаптацию, которую предполагает Кингдон, он называет приземным питанием. Приземное питание известно у бабуинов на открытой местности, и Кингдон видит нечто подобное у наших обезьяноподобных предков в лесу, переворачивающих камни или опавшие листья в поисках насекомых, червей, улиток и другой питательной закуски. Чтобы делать это эффективно, они должны были разрушить часть своей адаптации к жизни на деревьях. Их ноги, ранее похожие на руки, предназначенные для того, чтобы хвататься за ветки, стали бы более плоскими, формируя устойчивое основание, чтобы присесть на корточки на задних ногах. Вы уже получили намек, к чему клонят его аргументы. Более плоские, менее похожие на руки ступни ног, удобные для сидения на корточках, позже послужили предадаптацией к ходьбе в вертикальном положении. Понятно, что имелось в виду – они должны были «испортить» свою адаптацию к качанию на деревьях, и т.д. – краткое выражение, которое легко переводится в дарвинистские термины. Те особи, гены которых оказались способны сделать ноги более подходящими для приземного питания, сохранились, чтобы передать эти гены, потому что приземное питание было выгодным и помогало их выживанию. Я продолжу использовать краткие выражения, потому что они гармонируют с обычным человеческим способом мыслить.

Обезьяна, передвигающаяся с помощью брахиации, причудливо выражаясь, ходит вверх ногами под ветвями – в случае атлетичного гиббона бегает и скачет, используя руки как «ноги» и плечевой пояс как «таз». Наши предки, вероятно, прошли через фазу брахиации, и истинный таз, поэтому, стал довольно жестко связанным с торсом длинными костными пластинами, сформировав прочное, жесткое туловище, которое можно раскачивать как единое целое. Многие из них, согласно Кингдону, должны были измениться, перейдя от брахиации к приземному питанию. Однако не полностью. Руки, остались длинными. Действительно, длинные руки брахиатора были бы, несомненно, выгодной «предадаптацией», увеличивая предел досягаемости при приземном питании и уменьшая частоту, с которой он должен был перемещаться в новое положение на корточках. Но массивное, несгибаемое, с высоким центром тяжести туловище обезьяны было бы неудобным в приземном питании. Таз должен был стать свободным и менее жестко связанным к торсом, а его пластины уменьшиться до более человеческих пропорций. Это дает возможность предвидеть более поздние стадии доказательства (Вы могли бы сказать, что предвидение – доказательство предадаптации), что таз сделался лучше приспособленным для ходьбы на двух ногах. Талия стала более гибкой, а позвоночник занял более вертикальное положение, что позволило приземно питающемуся животному обшаривать руками все вокруг, включая основание плоских стоп и пригнутые к земле бедра. Плечи стали уже, а центр тяжести тела – ниже. И суть в том, что эти едва уловимые количественные сдвиги и равномерно распределенные, сбалансированные изменения, которые произошли с ними, попутно осуществили «подготовку» тела к ходьбе на двух ногах.

Никогда предположения Кингдона не были чем-либо вроде прогноза на будущее. Но справедливо то, что обезьяна, предки которой были верхолазами на деревьях, но которая перестроилась, сев на корточки и питаясь на поверхности земли в лесу, теперь имеет тело, которое чувствует себя относительно удобно при ходьбе на задних ногах. И это началось в то время, когда приземное питание привело к новому положению сидения на корточках, тогда как старое себя исчерпало. Не осознавая, что происходит, кормящиеся на земле животные из поколения в поколение готовили свои тела, чтобы чувствовать себя более удобно, стоя вертикально на двух ногах, и чувствовать себя более неуклюже на четырех. Я использую слово «удобно» преднамеренно. И не из тривиальных соображений. Мы можем ходить на четвереньках, как типичное млекопитающее, но это неудобно: тяжелое занятие из-за изменившихся пропорций нашего тела. Те изменения в пропорциях, которые сейчас заставляют нас чувствовать себя удобно на двух ногах, первоначально появлялись, как предполагает Кингдон, для обслуживания незначительных отклонений в особенностях питания – чтобы сидеть на корточках во время кормежки.

Есть много интересного в изящной и сложной теории Джонатана Кингдона, но я, порекомендовав его книгу «Lowly Origin», буду двигаться дальше. Моя собственная, слегка необычная теория прямохождения полностью отлична, но весьма совместима с его. Действительно, большинство теорий человеческого прямохождения взаимно совместимы и способны сотрудничать, а не противоречить друг другу. Как в случае с увеличением человеческого мозга, мое предварительное предположение – что прямохождение могло развиться путем полового отбора, и я снова откладываю этот вопрос до «Рассказа Павлина».

Какой бы теории мы ни придерживались, мы убеждены в эволюционных корнях человеческого прямохождения, и впоследствии оказалось, что оно было чрезвычайно важным событием. Ранее было возможным полагать, что уважаемые антропологи и делали до 1960-ых годов, что решающим эволюционным событием, первоначально отделившим нас от других обезьян, было увеличение мозга. Прямохождение было вторичным и обусловлено преимуществами освобождения рук для определенного квалифицированного труда, который можно было теперь контролировать и использовать благодаря увеличенному мозгу. Недавно обнаруженные ископаемые решительно указывают на обратный порядок. Прямохождение было первым. Люси, которая жила намного позже Свидания 1, была прямоходящей, почти или столь же прямоходящей, как мы, и все же ее мозг был приблизительно такого же размера, как у шимпанзе. Увеличение мозга, вероятно, все же было связано с освобождением рук, но последовательность событий была полностью изменена. Словно что-то освободило руки для ходьбы на двух ногах, и это привело к увеличению мозга. Вначале возникли аппаратные средства, затем развилось мозговое программное обеспечение, чтобы использовать руки, а не наоборот.

Эпилог к «Рассказу Литл Фута».

Какой бы ни была причина развития прямохождения, недавно обнаруженные окаменелости, похоже, указывают, что гоминиды уже были прямоходящими к дате, которая почти вплотную приближена к Свиданию 1, развилке между нами и шимпанзе (смущающей, потому что создается впечатление, что она оставляет мало времени для развития прямохождения). В 2000 году французская команда во главе с Бриджит Сеню и Мартином Пикфордом (Brigitte Senut and Martin Pickford) представила новую окаменелость из Туген Хиллса, к востоку от Озера Виктория в Кении. Названный «Человеком тысячелетия», датированный 6 миллионами лет и давший название еще одному новому роду Orrorin tugenensis, он также был, согласно его исследователям, прямоходящим. Действительно, они утверждают, что верхушка его бедренной кости около сустава была более похожа на человеческую, чем на кость австралопитека. Этот факт, в совокупности с фрагментами костей черепа, внушил Сеню и Пикфорду, что Оррорин является предком более поздних гоминид, а Люси – нет. Эти французские исследователи пошли далее и предположили, что ардиопитек мог бы быть предком современных шимпанзе, а не нашим. Ясно, что мы нуждаемся в большем количестве окаменелостей, чтобы уладить этот спор. Другие ученые относятся скептически к этим заявлениям французов, и некоторые сомневаются, что есть достаточно оснований, чтобы судить, был ли Оррорин прямоходящим. Если был, то 6 миллионов лет назад – приблизительное время отделения от шимпанзе согласно молекулярным свидетельствам, и это поднимает трудные вопросы о скорости, с которой прямохождение должно было возникнуть.

Если прямоходящий Оррорин был отброшен назад во времени тревожно близко к Свиданию 1, то недавно обнаруженный череп из Чада в Южной Сахаре, найденный другой французской командой во главе с Мишелем Бруне (Michel Brunet), является еще более тревожным для общепринятых взглядов. Отчасти потому, что он настолько древний, и отчасти, потому что место, где он был обнаружен, расположено далеко на запад от Восточно-Африканской зоны разломов (поскольку, как мы увидим, многие авторы предполагали, что ранняя эволюция гоминид происходила восточнее разлома). Прозванный Турнаи («Надежда на жизнь» на местном языке горан), он официально назван Sahelanthropus tchadensis от области Сахел Сахары в Чаде, где его нашли. Этот занимательный череп выглядит спереди почти как человеческий (не имеет выступающей морды, как у шимпанзе или гориллы), но похож на череп шимпанзе сзади, с мозговой полостью размера шимпанзе.

Надежда на жизнь. Череп Sahelanthropus tchadensis, или «Турнаи», обнаруженный в области Сашель Чада Мишелем Бруне и коллегами в 2001 году.

У него чрезвычайно хорошо развиты надбровные дуги, и он еще толще, чем череп гориллы, что является главным основанием полагать, что Турнаи был мужчиной.

Зубы, скорее, похожи на человеческие, особенно толщиной эмали, промежуточной между шимпанзе и нашей. Большое затылочное отверстие (отверстие, через которое проходит спинной мозг) располагается дальше вперед, чем у шимпанзе или гориллы, что навело Бруне на мысль, что Турнаи был прямоходящим, хотя некоторые с этим не согласны. Идеально было бы подтвердить это костями таза и ног, но, к сожалению, пока найден только череп.

В этом районе нет следов вулканизма, чтобы применить радиометрическое датирование, и команда Бруне должна была использовать другие близлежащие окаменелости как косвенные часы. Они сравнивались с уже известными фаунами других частей Африки, которые могли быть датированы точно. Сравнение показало, что возраст Турнаи между 6 и 7 миллионами лет. Бруне и его коллеги утверждают, что он старше, чем Оррорин, и это, как и ожидалось, вызвало возмущенные ответы исследователей Оррорина. Одна из них, Бриджит Сеню из Музея Естествознания в Париже, сказала, что Турнаи – «самка гориллы», в то время как ее коллега Мартин Пикфорд описал глазные зубы Турнаи как типичные «для большой самки обезьяны». Эти двое вспомнили, кто (возможно справедливо) выписал человеческие документы ардипитеку, другой угрозе старшинству их собственного ребенка, Оррорина. Другие авторы приняли Турнаи более великодушно: «Удивительно». «Поразительно». «Он произведет эффект маленькой атомной бомбы».

Если их исследователи правы, что Оррорин и Турнаи были прямоходящими, это представляет проблему для любого упорядоченного взгляда на происхождение человека. Наивно ожидать, что эволюционные изменения распределятся равномерно, чтобы заполнить все время, доступное для них. Если прошло 6 миллионов лет между Свиданием 1 и современным Homo sapiens, то множество изменений должно было растянуться пропорционально, как можно было бы наивно думать, на все эти 6 миллионов лет. Но Оррорин и Турнаи жили очень близко к дате, установленной по молекулярным данным для Копредка 1, развилке между нашей линией и линией шимпанзе. Эти окаменелости даже предшествуют Копредку 1, согласно некоторым оценкам возраста.

Полагая, что молекулярные даты и возрасты окаменелостей установлены верно, представляется, что есть четыре варианта (или какая-либо комбинация из них), которые могли бы дать ответ на проблему Оррорина и Турнаи.

1.  Оррорин и/или Турнаи ходили на четвереньках. Это не невероятно, но остальные три варианта предполагают, ради дискуссии, что это неверно. Если мы принимаем вариант 1, то проблема отпадает.

2.  Чрезвычайно быстрая, взрывоподобная эволюция произошла сразу после Копредка 1, который ходил на четвереньках, как шимпанзе. Вдобавок гуманоиды Турнаи и Оррорин развили свое прямохождение так стремительно после Копредка 1, что разделение по датам получить нелегко.

3.  Человеческие особенности, такие как прямохождение, возникали не раз, возможно много раз. Оррорин и Турнаи могли представлять более ранние случаи, когда африканские обезьяны экспериментировали с прямохождением, и, возможно, другими человеческими признаками также. Согласно этой гипотезе, они могли действительно предшествовать Копредку 1, будучи прямоходящими, и наше собственное происхождение представляет более позднее покушение на прямохождение.

4.  Шимпанзе и гориллы происходят от других человекоподобных, также прямоходящих предков и вернулись к хождению на четвереньках позже. Согласно этой гипотезе, скажем, Турнаи фактически мог быть Копредком 1.

У последних трех гипотез есть трудности, и многие авторы заставляют сомневаться относительно датирования или относительно воображаемого прямохождения Турнаи и Оррорина. Но если мы принимаем их в настоящий момент и рассматриваем эти три гипотезы как признающие древнее прямохождение, нет никаких сильных умозрительных причин одобрять или осуждать конкретно любую из них. Мы узнаем из «Рассказа Галапагосского Вьюрка» и «Рассказа Рогозуба», что эволюция может быть чрезвычайно быстрой или чрезвычайно медленной. Таким образом, Теория 2 не неправдоподобна. «Рассказ Сумчатого Крота» сообщит нам, что эволюция может повторять свой путь или идти поразительно параллельными путями более чем в одном случае. Тогда нет ничего особенно неправдоподобного и в Теории 3. Теория 4 на первый взгляд кажется самой удивительной. Мы столь привыкли к идее, что произошли от обезьян, что Теория 4, кажется, помещает телегу перед лошадью и может, вдобавок, даже оскорбить человеческое достоинство (по моему опыту она часто хороша для смеха). Также есть так называемый закон Долло, который утверждает, что эволюция никогда полностью не повторяется, и может показаться, что Теория 4 нарушает его.

«Рассказ Слепой Пещерной Рыбы», в котором речь идет о законе Долло, убедит нас, что последний вариант не случаен. Нет ничего принципиально неверного в Теориии 4. Шимпанзе на самом деле, возможно, прошли через более гуманоидную, прямоходящую стадию, прежде чем вернуться к четвероногому, обезьяньему образу жизни. Между прочим, это предположение было возрождено Джоном Гриббином и Джереми Черфасом (John Gribbin and Jeremy Cherfas) в их двух книгах «Загадка обезьяны» и «Первый шимпанзе». Так они предположили, что шимпанзе происходят от изящных австралопитеков (как Люси), а гориллы – от массивных австралопитеков (как «Милый Мальчик»). Для такого шокирующего радикального предположения они приводят удивительно хорошие доводы. Они сосредотачивают внимание на объяснении человеческой эволюции, которое долгое время была широко признанной, хотя не без разногласий: люди – юные обезьяны, которые стали половозрелыми. Или, говоря иначе, мы похожи на шимпанзе, которые никогда не вырастают.

«Рассказ Аксолотля» разъясняет теорию, которая известна как неотения. Чтобы подвести итог, аксолотль – переросшая личинка, головастик с половыми органами. В классическом эксперименте Вилема Лауфбергера (Vil?m Laufberger) в Германии гормональные инъекции заставили аксолотля превратиться в полностью взрослую саламандру, в вид, который никто прежде не видел. В англоговорящем мире Джулиан Хаксли (Julian Huxle) позже более здорово повторил этот эксперимент, не зная, что он был уже сделан. В эволюции аксолотля взрослая стадия была удалена из конца жизненного цикла. Под влиянием экспериментально введенного гормона аксолотль, наконец, вырос, и была воссоздана взрослая саламандра, предположительно, никогда прежде не виданная. Недостающая последняя стадия жизненного цикла была восстановлена.

Урок не был забыт младшим братом Джулиана, писателем-романистом Олдосом Хаксли. Его «Через много лет»* был одним из моих любимых романов, когда я был подростком. Роман о богатом человеке, Джо Стойте, напоминающем Уильяма Рэндольфа Херста и собирающем предметы искусства с тем же жадным безразличием. Его строгое религиозное воспитание передало ему страх смерти, и он нанимает и оснащает блестящего, но циничного биолога, доктора Сигизмунда Обиспо, чтобы исследовать, как продлить жизнь вообще и жизнь Джо Стойта в частности. Джереми Пордэдж, (истинный) британский ученый, был нанят, чтобы занести в каталог некоторые рукописи восемнадцатого столетия, недавно приобретенные по дешевке для библиотеки мистера Стойта. В старом дневнике, сохраненном Пятым графом Гонистера, Джереми делает сенсационное открытие, которое он передает доктору Обиспо. Старый граф был помешан на преследовании вечной жизни (Вы должны есть сырые рыбьи кишки), и нет никаких свидетельств, что он когда-либо умирал. Обиспо берет все более и более капризного Стойта в Англию в поисках останков Пятого графа... и находит его все еще живым в 200 лет. Суть в том, что он, наконец, вполне развился из младенца обезьяны, кем являемся все мы, в совершенно взрослую обезьяну: четвероногую, волосатую, гадкую, мочащуюся на пол, напевающую в гротесковой манере искаженный остаток арии Моцарта. Дьявольский доктор Обиспо вне себя, с ликующим смехом и, очевидно, познакомившийся с работой Джулиана Хаксли, говорит Стойту, что тот может начать с рыбьих кишок завтра.

Гриббин и Черфас, в сущности, предполагают, что современные шимпанзе и гориллы похожи на графа Гонистера. Они – люди (или австралопитеки, оррорины или сахелантропы), кто повзрослел и стал четвероногими обезьянами снова, как их и наши более отдаленные предки. Я никогда не думал, что теория Гриббина/Черфаса была явно глупа. Новые находки очень древних гоминид, таких как Оррорин и Турнаи, которые отдаляют дату нашего разделения с шимпанзе, могли почти подтвердить ее вполголоса: «Мы ведь Вам говорили».

Даже если бы мы признали Оррорина и Турнаи как прямоходящих, я не сделал бы уверенный выбор между Теориями 2, 3 и 4. И мы не должны забывать о Теории 1, что они ходили на четвереньках; многие думают, что проблема исчезла, и эта теория является самой вероятной. Но, конечно, эти различные теории предсказывают Копредка 1, наш следующий остановочный пункт. Теории 1,2, и 3 соглашаются с предположением, что Копредок 1 был похож на шимпанзе, ходил на четвереньках, но иногда вставал на задние ноги. Теория 4 отличается от других признанием Копредком 1 большего количества гуманоидов. В повествовании о Свидании 1 я вынужден сделать выбор между теориями. Несколько неохотно, я соглашусь с большинством и предположу, что копредок был похож на шимпанзе. На встречу с ним!

СВИДАНИЕ 1. ШИМПАНЗЕ.

Ветвь шимпанзе. Белые линии изображают эволюционное дерево (или «филогенез») шимпанзе и людей, разветвляющееся от Копредка 1 (отмеченного пронумерованным кругом). Правая вертикальная ветвь представляет сложившийся круг странников: в данном случае только людей. Левая ветвь показывает расщепление шимпанзе на два вида около 2 миллионов лет назад.

Если бы мы должны были увеличить масштаб на любой из линий, мы нашли бы их не сплошными, а представляющими собой сеть межрасового скрещивания, как изображено на диаграмме человечества на Свидании 0. В дальнейшем мы будем продолжать использовать это изображение сплошными линиями.

От 5 до 7 миллионов лет назад где-то в Африке нам, путешествующим людям, предстоит важная встреча. Это – Свидание 1, наше первое свидание с путешественниками другого вида. Двух других видов, если быть точными, со странствующими вместе шимпанзе и карликовым шимпанзе или бонобо, уже воссоединившихся друг с другом приблизительно за 4 миллиона лет «до» их встречи с нами. Общий предок, которого мы разделяем с ними, Копредок 1, является нашим прародителем в 250 000 поколении – это, конечно, округленная оценка, как и при аналогичных подсчетах, которые я буду делать для других копредков.

[Графика удалена].

*КОПРЕДОК 1. В целом копредок был бы весьма похож на шимпанзе [20]. Он, вероятно, демонстрировал невысокую степень полового диморфизма, ходил на четвереньках, но был способен к случайному передвижению на двух ногах [238], использовал инструменты (возможно, вовлеченный во внутривидовые драки), питался, прежде всего, фруктами, добавляя листья, наиболее зависел от зрения, но больше, чем люди, доверял обонянию, обменивался информацией с помощью вокализации и имел меньшую плотность волос на теле по сравнению с обезьянами (особенно на спине). Вероятно, жил в маленьких, связанных родством группах в африканских лесах.

Когда мы подходим к пункту Свидания 1, путешествующие шимпанзе приближаются к нему с другой стороны. К сожалению, мы ничего не знаем об этой другой стороне. Хотя Африка отдала несколько тысяч ископаемых гоминид или их фрагментов, не было найдено ни одного ископаемого, которое могло бы быть абсолютно точно расценено как расположенное на генеалогической линии, ведущей к шимпанзе от Копредка 1. Это могло произойти потому, что они – лесные животные, а опавшие листья лесной подстилки не благоприятствуют окаменелостям. Каковы бы ни были причины, это означает, что наши путешественники-шимпанзе ищут вслепую. Их сопоставимые по геологическому возрасту, сверстники Мальчика Туркана, 1470, Миссис Плес, Люси, Литл Фута, Милого Мальчика, и остальных «наших» окаменелостей – до сих пор не найдены.

Часто упоминалось, что ни одно животное не использует инструментов.

Шимпанзе обыкновенный (Pan troglodytes) использует палку, чтобы «выуживать» термитов. [Иллюстрация добавлена переводчиком.] 

Однако в нашем воображении путешественники-шимпанзе встречают нас на некой плиоценовой лесной полянке, и их темно-карие глаза, как и наши менее предсказуемого цвета, уставились на Копредка 1: их предка, так же как и нашего. Стараясь вообразить себе общего предка, мы задаем очевидный вопрос, на кого он больше похож – на современного шимпанзе или современного человека, является ли он промежуточным между ними или полностью отличается от них?

Несмотря на приятное предположение в конце предыдущего раздела, которое я ни в коем случае не буду исключать, рассудительный ответ – что Копредок 1 больше был похож на шимпанзе, хотя бы только потому, что шимпанзе больше похожи на остальных обезьян, чем на людей. Люди – самые необычные среди обезьян, и живые, и ископаемые. Это является основанием, чтобы сказать, что больше эволюционных изменений произошло на генеалогической линии от общего предка к человеку, чем на линии, ведущей к шимпанзе. Мы не должны предполагать, как многие непрофессионалы, что нашими предками были шимпанзе. Действительно, сама фраза «недостающее звено» наводит на размышления об этом недоразумении. Вы все еще слышите людей, говорящих нечто вроде: «Хорошо, если мы происходим от шимпанзе, почему все еще существуют шимпанзе?».

Итак, когда мы и путешествующие шимпанзе/бонобо собираемся на месте встречи, вероятно, что общий предок, которого мы приветствуем на Плиоценовой поляне, был волосатым, как шимпанзе, и имел мозг размера шимпанзе. С неохотой отбрасывая предположения предыдущей главы, мы допускаем, что он, вероятно, как шимпанзе, ходил на руках (костяшках пальцев), так же как на ногах. Он, вероятно, проводил некоторое время на деревьях, но также много времени и на земле, возможно, практиковал приземное питание, как утверждает Джонатан Кингдон. Все доступные факты свидетельствуют, что он жил в Африке и только в Африке. Он, вероятно, использовал и изготовлял инструменты, следуя местным традициям, как это все еще делают современные шимпанзе. Он был, вероятно, всеядным, иногда охотился, но предпочитал фрукты.

Отмечалось, что бонобо убивают антилоп дукеров, но охота чаще документально подтверждается для обыкновенного шимпанзе, включая высоко скоординированное групповое преследование обезьян колобусов. Но мясо – только дополнение к фруктам, которые являются главной диетой обоих видов. Джейн Гудолл(Jane Goodall), первая обнаружившая охоту и межгрупповую войну у шимпанзе, была также первой, кто сообщил об их ныне известной привычке выуживать термитов, используя инструменты их собственного изготовления. Бонобо, как отмечалось, не делают этого, но это может быть потому, что они менее изучены. В неволе бонобо с готовностью используют инструменты. Обыкновенные шимпанзе в различных частях Африки развивают местные традиции в использовании инструментов. Там, где животные Джейн Гудолл на восточной стороне горной гряды выуживают термитов, другие группы на западе развили местный обычай колоть орехи с помощью камня или деревянных молотков и наковален. Для этого требуются некоторые навыки. Вы должны ударить достаточно сильно, чтобы вскрыть сердцевину, но не настолько, чтобы превратить сам орех в мягкую массу. Хотя об этом часто говорится как о новом и захватывающем открытии, между прочим, раскалывание ореха было упомянуто Дарвином в главе 3 «Происхождения человека» (1871):

Часто говорилось, что никакое животное не использует инструменты; но шимпанзе в природных условиях раскалывают местные фрукты, такие как грецкий орех, камнем.

Свидетельство, процитированное Дарвином (сообщенное миссионером из Либерии в 1843 году в номере Бостонского журнала естествознания), является кратким и неопределенным. Тот просто заявляет, что «Троглодиты нигер, или Черные африканские орангутаны» любят неопознанный вид ореха, который «они раскалывают камнями точно так же, как люди».

Особенно интересен рассказ о раскалывании орехов, выуживании термитов и других таких привычках шимпанзе – тем, что у локальных групп есть свои нравы, передаваемые из поколения в поколение. Это - истинная культура. Локальные культуры распространяются на общественные привычки и манеры. Например, у одной локальной группы в горах Махале в Танзании есть специфический стиль социального груминга, известный как груминг рукопожатия. Тот же самый жест был замечен в другой популяции в лесу Кибале в Уганде. Но он никогда не наблюдался в тщательно изученной Джейн Гудолл популяции в Гомбе Стрим. Интересно, что этот жест также спонтанно возник и распространился среди группы шимпанзе в условиях неволи.

Если оба вида современных шимпанзе используют инструменты в дикой природе, как это делаем мы, то это заставляет нас предположить, что Копредок 1, вероятно, использовал их также. Я думаю, что, скорее всего, так оно и было – даже притом, что бонобо не были замечены в использовании орудий в природных условиях, они искусно владеют ими в неволе. Факт, что обыкновенные шимпанзе используют различные инструменты в различных областях, следуя местным обычаям, подсказывает мне, что отсутствие таких обычаев в конкретной области не нужно считать опровергающим доказательством. В конце концов, шимпанзе Джейн Гудолл из Гомбе Стрим, как отмечалось, не раскалывали орехи. По-видимому, они бы поступали так, если бы западноафриканский обычай раскалывать орехи был им привит. Я подозреваю, что это может быть справедливо и для бонобо. Возможно, они просто не были достаточно изучены в диких условиях. В любом случае, я думаю, что есть достаточно сильные признаки того, что Копредок 1 изготовлял и использовал инструменты. Эта мысль подкреплена фактом, что использование инструментов также имеет место у дикого орангутана, чьи локальные популяции отличаются способами их применения, рекомендуемыми местными обычаями (Использование инструментов, в любом случае, широко распространено среди млекопитающих и птиц, как документально подтвердила сама Джейн Гудолл (и другие).).

Современные представители линии шимпанзе являются лесными обезьянами, тогда как мы – обезьяны саванны, больше похожие на бабуинов, если, конечно, не считать, что бабуины – не человекообразные обезьяны. Бонобо сегодня ограничены лесами к югу от большого изгиба реки Конго и к северу от ее притока Касаи. Обычные шимпанзе населяют более широкий пояс континента, к северу от Конго, на запад до побережья и распространены до Восточно-Африканской зоны разломов на востоке.

Как мы увидим в «Рассказе Цихлиды», современная дарвиновская ортодоксальность предполагает, что, как правило, для предкового вида, чтобы разделиться на два дочерних вида, изначально необходимо случайное географическое разъединение между ними. Без географического барьера половое смешение этих двух генофондов удержит их вместе. Возможно, что большая река Конго представляла барьер для генного потока, который помог эволюционному разделению двух видов шимпанзе два или три миллиона лет назад. Точно так же было высказано мнение, что Восточно-Африканская зона разломов, формировавшаяся в тот период, возможно, обеспечила барьер генному потоку, который, позже позволил нашей линии отделиться от той, что дала начало шимпанзе.

Эта теория Восточно-Африканской зоны разломов была предложена и обоснована выдающимся голландским приматологом Эдрианом Кортландом (Adriaan Kortlandt). Она стала более известной, когда была позже поддержана французским палеонтологом Ивом Коппенсом (Yves Coppens), и сейчас названа именем, которое дал ей Коппенс – «истсайдская история». Кстати, я не знаю, как воспринимать тот факт, что в своей родной Франции Ив Коппенс широко цитируется как первооткрыватель Люси, даже как «отец» Люси. В англоговорящем мире это важное открытие повсеместно приписывается Дональду Йохансону (Donald Johanson). Истсайдской истории приходится нелегко, когда она имеет дело с сахелантропом («Турнаи») из Чада, найденным за тысячу миль на запад от Восточно-Африканской зоны разломов. Australopithecus bahrelghazali, малоизвестный представитель рода австралопитеков, также обнаруженный в Чаде, добавляет проблем, хотя он моложе.

Что бы я ни говорил по этому поводу, это скоро устареет, когда будут обнаружены новые окаменелости, поэтому здесь я перехожу к бонобо и его рассказу.

Рассказ Бонобо.

Бонобо, Pan paniscus, в значительной степени похож на обычного шимпанзе, Pan troglodytes, и до 1929 года они не признавались отдельными видами. Бонобо, несмотря на его второе название, карликовый шимпанзе, от которого следует отказаться, не намного меньше, чем обычный шимпанзе. У него немного другие пропорции тела и немного другие привычки, и это является основанием для его короткого рассказа. Приматолог Франс де Вааль (Frans de Waal) выразился четко: «шимпанзе решает сексуальные проблемы, используя власть; бонобо решает проблемы власти, используя секс...» Бонобо используют секс как валюту при социальном взаимодействии, также как мы используем деньги. Они используют копуляциию или жесты, обозначающие копуляцию, чтобы успокаивать, утверждать господство, укреплять связи с другими членами группы любого возраста или пола, включая маленьких детей. Педофилия не смущает бонобо; все виды «-филии» кажутся им прекрасными. Де Вааль описывает, как, в группе находящихся в неволе бонобо, которую он наблюдал, у самцов возникала эрекция, когда служащий приближался во время кормления. Он полагает, что так они подготавливаются к сексуально опосредованному разделению пищи. Самки бонобо разделяются на пары, чтобы заняться так называемым ГГ (генитально-генитальным) петтингом.

Одна самка, стоящая перед другой, цепляется руками и ногами за партнершу, которая, стоя на руках и ногах, поднимает ее с земли. Затем эти две самки потирают друг другу их генитальные выпуклости, издавая усмешки и визги, которые, вероятно, отражают оргазменные переживания.

Представление в стиле «Хайт-Эшбери» о свободной любви бонобо привело отчасти к принятию желаемого за действительное среди милых людей, которые, возможно, достигли совершеннолетия в 1960-ых – или, возможно, исповедуют школу мысли «средневекового бестиария», где животные существуют только для того, чтобы давать нам уроки морали. Принятие желаемого за действительное – то, что мы более близко связаны с бонобо, чем с обычными шимпанзе. Маргарет Мид чувствует, что нам ближе этот нежный образец для подражания, чем патриархальный, убивающий обезьян шимпанзе. К сожалению, однако, хочешь не хочешь, мы абсолютно одинаково близки к обоим видам. Это просто, потому что P. troglodytes. и P. paniscus разделяют общего предка, который жил позже, чем предок, которого они разделяют с нами. К тому же молекулярные данные свидетельствуют, что шимпанзе и бонобо более близко связаны с людьми, чем с гориллами. Из этого факта следует, что люди настолько же близки к гориллам, как шимпанзе и бонобо. И мы точно такие же близкие кузены орангутана, как шимпанзе, бонобо, и гориллы.

Из этого не следует, что мы одинаково напоминаем шимпанзе и бонобо. Если шимпанзе изменились больше, чем бонобо, начиная с общего предка, Копредка 1, мы могли бы быть больше похожими на бонобо, чем на шимпанзе, или наоборот – и мы, вероятно, найдем сходство с обоими нашими кузенами рода Pan , возможно, в примерно равной мере. Они одинаково близко связаны с нами, потому что это связь через одного и того же общего предка. В этом – мораль «Рассказа Бонобо», мораль простая и очень универсальная, которую мы будем встречать снова и снова в нашем путешествии.

СВИДАНИЕ 2. ГОРИЛЛЫ.

Ветвь горилл. Филогенез показывает, что гориллы отделились от других африканских обезьян приблизительно 7 миллионов лет назад, как предполагают генетики. Правая ветвь теперь представляет шимпанзе и людей (Копредок 1 отмечен на ветви точкой, соответствующей возрасту 6 миллионов лет). Левая ветвь представляет единственный род горилл, ныне полагают, что она включает два вида.

Молекулярные часы говорят нам, что Свидание 2, где гориллы присоединяются к нам, снова в Африке, отстоит в нашем путешествии всего на миллион лет далее, чем Свидание 1. Семь миллионов лет назад Северная и Южная Америка не были соединены, Анды не претерпели серьезного подъема, а Гималаи выросли только недавно. Однако континенты выглядели в значительной степени как же, как теперь, и африканский климат, в то время менее сезонный и немного более влажный, был схожим. Африка тогда была сильнее покрыта лесами, чем теперь – даже Сахара была лесистой саванной в то время.

К сожалению, нет никаких ископаемых, чтобы восполнить промежуток между Копредками 2 и 1, ничего, что подвело бы нас к решению, был ли Копредок 2, который является, возможно, нашими прародителем в 300 000 поколении, больше похож на гориллу, на шимпанзе или, действительно, на человека. Мое предположение – что на шимпанзе, но только потому, что огромная горилла кажется более экстремальной и меньше похожа на большинство обезьян. Тем не менее, не нужно преувеличивать необычность горилл. Они – не наибольшие обезьяны, которые когда-либо жили. Азиатская обезьяна гигантопитек, своего рода гигантский орангутан, была выше и массивнее в плечах, чем наибольшая из горилл. Она жила в Китае и вымерла только недавно, приблизительно полмиллиона лет назад, частично совпадая во времени с Homo erectus и архаичным Homo sapiens. Это было настолько недавно, что некоторые инициативные писатели-фантасты зашли насколько далеко, чтобы предположить, что Йети или гималайский Снежный Человек..., но я отвлекся. Гигантопитек, по-видимому, ходил на костяшках пальцев рук, как горилла, и, вероятно, на подошвах ног, как ходят гориллы и шимпанзе, но не ходят орангутаны, связанные с жизнью на верхушках деревьев.

Было бы разумным предположить, что Копредок 2 также ходил, опираясь на костяшки пальцев, а также что он, как шимпанзе, проводил время на деревьях, особенно ночью. Естественный отбор под тропическим солнцем одобряет темную пигментацию как защиту против ультрафиолетовых лучей, поэтому, если бы мы должны были предположить, какого цвета кожа была у Копредка 2, мы, по-видимому, сказали бы, что черной или темно-коричневой. Все обезьяны, кроме людей, волосатые, таким образом, было бы удивительно, если бы Копредки 1 и 2 были бы лысыми. Шимпанзе, бонобо и гориллы – жители густого леса, поэтому было бы правильным назначить Свидание 2 в лесу, в Африке, но нет никакой серьезной причины предполагать любую конкретную часть Африки.

Гориллы – не просто гигантские шимпанзе, эти виды отличаются в других отношениях, которые мы должны иметь в виду, пытаясь восстановить Копредка 2. Гориллы – абсолютные вегетарианцы. У самцов есть гаремы самок. Шимпанзе являются более разнородными, и среди различий в системах размножения есть интересные эффекты в размере их яичек, как мы узнаем из «Рассказа Тюленя». Я подозреваю, что системы размножения эволюционно неустойчивы, а значит, легко изменяемы. Я не вижу очевидного способа определить, как обстояли дела у Копредка 2 в этом отношении. Действительно, факт, что различные человеческие культуры сегодня показывают большое варьирование систем размножения, от преданного единобрачия до потенциально очень больших гаремов, укрепляет мое нежелание размышлять об этом в отношении Копредка 2, и убеждает меня побыстрее закончить с предположениями относительно их природы.

Обезьяны, пожалуй, особенно гориллы, долго были мощным генератором – и жертвами – человеческих мифов. «Рассказ Гориллы» рассматривает наши измененные отношения к нашим самым близким кузенам.

Рассказ Гориллы.

Влияние дарвинизма в девятнадцатом веке поляризовало отношение к обезьянам. Противники, которые могли стерпеть саму эволюцию, с внутренним ужасом отказывались от родства с теми, кого они воспринимали как низких и отвратительных скотов, и отчаянно старались раздувать наши с ними отличия. Они нигде не были столь истовыми, как по отношению к гориллам. Обезьяны были «животными», а мы помещены отдельно. Хуже того, там, где другие животные, такие как кошки или олени, могли быть представлены как красивые в своем роде, гориллы и другие обезьяны именно из-за их подобия с нами были похожи на карикатуры, искажения, гротески.

Дарвин никогда не упускал возможность осветить и другую сторону, иногда в небольшом отступлении по ходу повествования, таком как его очаровательное наблюдение в «Происхождении человека», что обезьяны «с удовольствием курят табак». У T. Г. Хаксли (T. H. Huxley), преданного союзника Дарвина, была оживленная беседа с сэром Ричардом Оуэном (Richard Owen), ведущим анатомом того времени, который настаивал (несправедливо, как указывал Хаксли), что «меньший гиппокамп» был уникальным диагностическим критерием человеческого мозга. В настоящее время ученые не только считают, что мы напоминаем обезьян. Мы сами относимся к человекообразным обезьянам, а именно к африканским человекообразным обезьянам. Мы своим контрастом подчеркиваем отличие человекообразных обезьян, включая людей, от других обезьян. Называть гориллу или шимпанзе monkey (а не ape – прим. Пер.) – ошибка.

Так было не всегда. В старину человекообразных обезьян часто смешивали с другими обезьянами, и некоторые из ранних описаний путали человекообразных обезьян с бабуинами или с берберийскими макаками, которые действительно все еще известны как человекообразные берберийские обезьяны. Более удивительно, что задолго до того, как люди начали говорить эволюционным языком вообще, и прежде, чем человекообразные обезьяны были четко отделены друг от друга или от других обезьян, большие человекообразные обезьяны часто смешивались с людьми. Приятно, поскольку это должно было бы утвердить несомненное предвосхищение эволюции, хотя этот факт, к сожалению, своим существованием сильно обязан расизму. Ранние белые исследователи Африки представляли себе шимпанзе и горилл как близкую родню только черных людей, а не свою. Интересно, что у племен в Юго-Восточной Азии и в Африке есть передаваемые из поколения в поколение легенды, предлагающие отменить эволюцию в обычном понимании: их местные большие человекообразные обезьяны рассматривались как люди, которые сбились с пути истинного. Орангутан на малайском языке означает «лесной человек».

Картина «Ourang Outang», написанная голландским доктором Бонтиусом в 1658 году; по словам T. Г. Хаксли, «всего лишь очень волосатая женщина довольно миловидной внешности, с пропорциями и ногами совершенно человеческими». Она покрыта волосами везде, кроме, как ни странно, одного из немногих мест, где у реальной женщины растут волосы: ее лобковая область заметно голая. Также очень по-человечески столетие спустя написана картина учеником Линнея, Хоппиусом (1763). Одно из его существ имеет хвост, но в остальном выглядит совсем как человек, ходит на двух ногах и носит трость. Плиний Старший говорил, что «хвостатые особи, как точно известно, играли в шашки».

Кто-то, возможно, подумает, что такая мифология подготовила нашу цивилизацию к идее эволюции, пока та не появилась в девятнадцатом веке, и, возможно, даже ускорила ее открытие. Очевидно, нет. Вместо этого картина – одна из путаниц между человекообразными обезьянами, другими обезьянами и людьми. Это затрудняет датирование научных открытий каждого вида больших обезьян, и зачастую неясно, который из них был обнаружен. Исключением является горилла, которая стала известна науке совсем недавно.

В 1847 году американский миссионер доктор Томас Сэвэдж видел в доме другого миссионера на реке Габон «представленный туземцами череп обезьяноподобного животного, примечательного своими размерами, свирепостью и телосложением». Несправедливая репутация свирепости, которая позже была преувеличена в истории Кинг Конга, сквозит громко и ясно в статье о горилле в «Иллюстрированных лондонских новостях», изданных в том же году, что и «Происхождение видов». Этот сюжет переполнен неправдой в таком количестве, что испытывает на прочность даже высокие стандарты, установленные дорожными рассказами того времени:

... близко рассмотреть почти невозможно, тем более, что в тот момент, когда он видит человека, он нападает на него. Сила взрослого самца потрясающа, зубы большие и сильные, говорят, что он наблюдает, скрываясь в толстых ветвях лесных деревьев, за приближением людей, и, когда они проходят под деревом, опускает свои ужасные задние ноги, оснащенные огромным большим пальцем, хватает свою жертву за горло, поднимает ее над землей и, наконец, роняет ее на землю мертвой. Явная пагубность побуждает животное к такому поведению, поскольку оно не ест мертвую плоть, но находит дьявольское наслаждение в простом акте убийства.

Сэвэдж полагал, что череп, которым владел миссионер, принадлежал «новому виду орангутана». Позже он решил, что его новый вид был никем иным как «понго» из рассказов прежних африканских путешественников. В своем официальном названии Сэвэдж со своим коллегой анатомом профессором Уаймэном отклонил «понго» и восстановил «горилла», название, используемое древним карфагенским адмиралом для расы диких волосатых людей, которых, как он утверждал, он нашел на острове у африканского побережья. «Горилла» сохранилось и как латинское, и как общее название для животных Сэвэджа, в то время как Pongo – теперь латинское название азиатского орангутана.

Судя по его местоположению, вид Сэвэджа, по-видимому, был западной гориллой, Gorilla gorilla. Сэвэдж и Уаймэн поместили его в тот же род, что и шимпанзе, и назвали Troglodytes gorilla. По правилам зоологической спецификации шимпанзе и горилла не могли быть троглодитами, поскольку это название уже использовалось – подумать только – для крошечного крапивника. Название сохранилось как видовое имя шимпанзе обычного, Pan troglodytes, в то время как прежнее видовое название гориллы Сэвэджа было повышено, став ее родовым названием, Gorilla. «Горная горилла» была «обнаружена» – он застрелил ее! – Германом Робертом фон Беринге (German Robert von Beringe) уже в 1902 году. Как мы увидим, она теперь считается подвидом восточной гориллы, и все восточные виды теперь – можно считать, несправедливо – носят его имя: Gorilla beringei.

Сэвэдж не считал, что его гориллы действительно были расой островитян, о которых сообщает карфагенский моряк. Но «пигмеи», первоначально упомянутые Гомером и Геродотом как легендарная раса очень маленьких людей, позже были приняты исследователями семнадцатого и восемнадцатого веков за шимпанзе, обнаруженных затем в Африке. Тайсон (Tyson ) (1699) показал рисунок «пигмея», который, как указывал Хаксли, является попросту молодым шимпанзе, хотя он также изображен идущим вертикально и несущим трость. Теперь, конечно, мы снова используем слово «пигмей» для маленьких людей.

Это приводит нас обратно к расизму, который до самого конца двадцатого века был свойственен нашей культуре. Ранние исследователи часто считали туземные лесные народы более близко сродненными с шимпанзе, гориллами или орангутанами, чем с самими исследователями. В девятнадцатом веке, после Дарвина, эволюционисты часто расценивали африканские народы как промежуточное звено между обезьянами и европейцами на восходящем пути к господству белых. Это не только неправильно в плане фактического содержания. Это нарушает фундаментальный принцип эволюции. Два кузена всегда строго одинаково связаны с тем или иным корневым видом, потому что они связаны с этим корневым видом через общего предка. По причинам, приведенным в «Рассказе Бонобо», все люди – строго одинаково близкие кузены со всеми гориллами. Расизм и безжалостность по отношению к животным, наша постоянная путаница по поводу того, как широко мы желаем раскинуть нашу моральную и этическую сеть, привели к острым и иногда неудобным темам в истории наших отношений с нашими собратьями-людьми и наших отношений с обезьянами, нашими собратьями-обезьянами (Проект «Большая обезьяна», придуманный выдающимся моральным философом Питером Сингером (Peter Singer), добирается до сути проблемы, предлагая, чтобы большим обезьянам предоставили, насколько это практически возможно, одинаковый моральный статус с людьми. Моим собственным вкладом в книгу «Проект Большая Обезьяна» является одно из эссе, перепечатанное в «Адвокате дьявола».).

СВИДАНИЕ 3. ОРАНГУТАН.

Ветвь орангутана. Принято считать, что два вида азиатского орангутана отклонились от остальных больших обезьян приблизительно 14 миллионов лет назад. Как и во всех наших филогенезах свиданий, правая ветвь представляет виды, которые уже присоединились к странствию, положения предыдущих копредков отмечены точками.

Молекулярные данные оценивают время Свидания 3 – где к нашему странствию в поисках предков присоединяется орангутан – 14 миллионами лет назад, как раз серединой Миоценовой Эпохи. Хотя мир начинал входить в его нынешнюю прохладную фазу, климат был более теплым, и уровни морей выше, чем в настоящее время. Вместе с незначительными отличиями в положениях континентов это привело к образованию суши между Азией и Африкой, так же как и на большей части Юго-Восточной Европы, которая периодически погружалась в море. Это имеет отношение, как мы увидим, к нашему размышлению над тем, где мог жить Копредок 3, возможно наш «прародитель в две трети миллионном поколении». Жил ли он в Африке, как 1-й и 2-й, или в Азии? Так как он является нашим общим предком с азиатскими обезьянами, мы должны быть готовы обнаружить его на любом из континентов, и приверженцев обоих найти нетрудно. В пользу Азии говорит ее богатство достоверными ископаемыми, относящимися именно к тому периоду времени, второй половине Миоцена. С другой стороны – Африка, где обезьяны возникли до начала Миоцена. Африка была свидетелем большого расцвета обезьян в раннем Миоцене в форме proconsulids (несколько видов раннего рода обезьян проконсул) и других, таких как афропитек и кениапитек. Наши самые близкие живущие ныне родственники и все наши постмиоценовые ископаемые являются африканцами.

[Графика удалена].

*КОПРЕДОК 3. Большая древесная четвероногая обезьяна [20], которая, вероятно, жила в Азии. Морда выпячивается меньше, чем у орангутана, с более круглыми, шире посаженными глазницами (заключение сделано на основании миоценовой обезьяны Ankarapithecus). Передние конечности служат для поддержки тела, хотя меньше, чем у орангутана; локомоция подобна носатой обезьяне Nasalis. Следует упомянуть также надбровные дуги, выступающие над переносицей, относительно высокую степень развития мозга, основанную главным образом на фруктах диету, и (по сравнению с гиббонами и обезьянами Старого Света) увеличенные молочные железы и более искривленную лучевую кость.

Но наши особые родственные связи с шимпанзе и гориллами стали известны только несколько десятилетий назад. До этого большинство антропологов считало, что мы были сестринской группой ко всем обезьянам, и поэтому одинаково близки к африканским и азиатским обезьянам. По договоренности предпочтение отдавалось Азии как дому наших последних миоценовых предков, и некоторые авторы даже подобрали особого ископаемого «предка», рамапитека. Это животное, как теперь считают, является тем же, кого ранее называли сивапитеком, поэтому, согласно законам зоологической спецификации, это имя имеет приоритет. Рамапитек больше не должен использоваться – жаль, потому что название стало привычным. Независимо от того, что каждый из нас испытывает по отношению к сивапитеку/рамапитеку как предку человека, многие авторы согласны с тем, что он близок к линии, дающей начало орангутану, и мог бы быть даже прямым предком орангутана. Гигантопитека можно расценивать как разновидность гигантской версии сивапитека, живущую на земле. Некоторые другие азиатские ископаемые соответствуют именно тому периоду времени. Уранопитек и дриопитек, похоже, борются за звание самого вероятного миоценового человеческого предка. Если только, хотелось бы заметить, они были на надлежащем континенте. Как мы увидим, это «если только» может соответствовать действительности.

Если бы только поздние миоценовые обезьяны обитали в Африке вместо Азии, то у нас был бы плавный ряд достоверных ископаемых, связывающих современных африканских обезьян с самым ранним Миоценом и богатой проконсулами африканской фауной. Несмотря на молекулярные данные, устанавливающие, вне всякого сомнения, нашу близость с африканскими шимпанзе и гориллами, а не с азиатскими орангутанами, искатели человеческих предков неохотно отворачивались от Азии. Они допускали, несмотря на правдоподобие их азиатских обезьян, что наша наследственная линия должна лежать в Африке, проходя через Миоцен, и сделали вывод, что, по некоторым причинам, наши африканские предки не подверглись фоссилизации после начального расцвета проконсулов в раннем Миоцене.

Такое положение вещей сохранялось до 1998 года, пока остроумный образец нестандартного мышления не был представлен в газете под заголовком «Эволюция примата – в Африку и из Африки» Каро-Без Стюартом и Тоддом Р. Дизотеллом (Caro-Beth Stewart and Todd R. Disotell). Этот рассказ о движении туда и обратно между Африкой и Азией будет поведан орангутаном. Его выводом будет то, что Копредок 3, вероятно, жил все-таки в Азии.

Но в настоящий момент не важно, где он жил. На кого Копредок 3 был похож? Он – общий предок орангутана и всех нынешних африканских человекообразных обезьян, таким образом, он мог бы напоминать любого из них или всех сразу. Какие ископаемые могли бы дать нам полезные подсказки? Так вот, глядя на генеалогическое дерево, ископаемые, известные как люфенгпитек, ореопитек, сивапитек, дриопитек и уранопитек, жили именно в тот период времени или немного позже. Наша предполагаемая наиболее вероятная реконструкция Копредка 3 могла бы объединить элементы всех этих пяти азиатских ископаемых родов – но она могла бы помочь, если бы мы приняли Азию как местоположение копредка. Давайте послушаем «Рассказ Орангутана» и увидим то, о чем мы размышляем.

Рассказ Орангутана.

Возможно, мы были слишком готовы предположить, что наши связи с Африкой простираются очень далеко в прошлое. Что, если вместо этого наша предковая линия выпорхнула из Африки приблизительно 20 миллионов лет назад, процветала в Азии до приблизительно 10 миллионов лет, и затем переместилась обратно в Африку?

В Африку и из Африки.

Генеалогическое дерево африканских и азиатских обезьян Стюарта и Дизотелла. Расширенные области представляют даты, известные по ископаемым, в то время как линии, связывающие их с деревом, выведены из анализа экономичности. Стрелки указывают предполагаемые события миграций. Адаптировано от Stewart и Disotell [273].

На этой диаграмме все живущие обезьяны, включая тех, что оказались в Африке, происходят от линии, которая мигрировала из Африки в Азию. Гиббоны и орангутаны являются потомками этих мигрантов, которые остались в Азии. Более поздние потомки мигрантов возвратились в Африку, где более ранние Миоценовые обезьяны вымерли. Возвратившись в свой старый предковый дом в Африку, эти мигранты дали начало гориллам, шимпанзе с бонобо и нам.

Известные данные о дрейфе континентов и колебаниях уровня моря непротиворечивы. В те времена были сухопутные мосты через Аравию. Прямые доказательства, подтверждающие теорию, зависят «от экономичности»: экономики допущений. Хорошая теория – та, которая делает немного предположений, чтобы объяснить многое. (В соответствии с этим критерием, как я часто замечал в других работах, дарвиновская теория естественного отбора может быть признана лучшей теорией всех времен). Здесь мы говорим о минимизации наших допущений относительно миграционных событий. Теория, что наши предки оставались в Африке все время (никаких перемещений) казалась, на первый взгляд, более экономичной в своих допущениях, чем теория, что наши предки двигались из Африки в Азию (первая миграция) и позже возвратились в Африку (вторая миграция).

Но такое вычисление экономичности было бы слишком ограниченным. Мы сосредотачиваемся на собственном происхождении и пренебрегаем всеми другими обезьянами, особенно многими ископаемыми видами. Стюарт и Дизотелл сделали пересчет миграционных событий, но они посчитали также и те, которые были бы необходимы, чтобы объяснить распространение всех обезьян, включая ископаемых. Чтобы сделать это, Вы сначала должны построить генеалогическое дерево, на котором Вы отмечаете все виды, о которых у Вас есть достаточно информации. Следующим шагом Вы должны указать для каждого вида на генеалогическом дереве, жил ли он в Африке или Азии. На диаграмме, взятой из статьи Стюарта и Дизотелла, азиатские ископаемые выделены черным, а африканские – белым. Были представлены не все ископаемые, но Стюарт и Дизотелл действительно включали всех, чье положение на генеалогическом дереве могло быть точно высчитано. Они также включили обезьян Старого Света, которые отделились от человекообразных обезьян приблизительно 25 миллионов лет назад (самый очевидный признак, отличающий обычных обезьян от человекообразных, как мы увидим, в том, что они сохранили свои хвосты). Миграционные события обозначены стрелками.

Принимая во внимание окаменелости, теория «прыжка в Азию и обратно» является теперь более экономной, чем теория «наши предки все время обитали в Африке». Не учитывая бесхвостых обезьян, для которых в обеих теориях рассматриваются два случая миграции из Африки в Азию, для человекообразных обезьян первая теория должна постулировать только два перемещения, а именно:

1. Популяция человекообразных обезьян мигрировала из Африки в Азию приблизительно 20 миллионов лет назад и стала всеми азиатскими обезьянами, включая живущих гиббонов и орангутанов.

2. Популяция человекообразных обезьян мигрировала обратно из Азии в Африку и стала нынешними африканскими человекообразными обезьянами, в том числе и нами.

С другой стороны, теория «наши предки все время обитали в Африке» для обоснования распределения человекообразных обезьян требует шесть событий миграции из Африки в Азию:

1. Гиббоны, приблизительно 18 миллионов лет назад.

2. Ориопитеки, приблизительно 16 миллионов лет назад.

3. Люфенгпитеки, приблизительно 15 миллионов лет назад.

4. Сивапитеки и орангутаны, приблизительно 14 миллионов лет назад.

5. Дриопитеки, приблизительно 13 миллионов лет назад.

6. Уранопитеки, приблизительно 12 миллионов лет назад.

Конечно, весь этот список миграций справедлив, только если у Стюарта и Дизотелла есть правильное генеалогическое дерево, основанное на анатомических сравнениях. Они считают, например, что среди ископаемых человекообразных обезьян, уранопитек – самый близкий кузен современных африканских человекообразных обезьян (его ветвь, ведущая к африканским обезьянам – последняя, отделившаяся от генеалогического дерева на диаграмме). Следующие самые близкие кузены, согласно их анатомическим оценкам, являются выходцами из Азии (дриопитеки, сивапитеки, и т.д.). Если их анатомические данные неверны: если, например, африканский ископаемый кениапитек в действительности наиболее близок к современным африканским человекообразным обезьянам, то количество миграций должно быть пересчитано вновь.

Генеалогическое дерево само было построено на основании экономичности. Но это – разные стороны экономичности. Вместо того чтобы пытаться минимизировать количество географических миграций, мы забываем о географии, стараясь минимизировать число анатомических соответствий (сходящееся развитие). Получив наше генеалогическое дерево без учета географии, мы затем добавляем географическую информацию (черно-белое маркирование на диаграмме), чтобы посчитать события миграций. И мы делаем вывод, что, наиболее вероятно, «современные» африканские человекообразные обезьяны, такие как гориллы, шимпанзе и люди, пришли из Азии.

Теперь – небольшой интересный факт. Передовой учебник человеческой эволюции Ричарда Г. Кляйна (Richard G. Klein) из Стэнфордского Университета дает прекрасное описание того, что известно об анатомии основных ископаемых. В одном из мест Кляйн сравнивает выходца из Азии уранопитека и африканского кениапитека и спрашивает, кого из них в большей степени напоминает наш собственный близкий кузен (или предок) австралопитек. Кляйн заключает, что австралопитек напоминает уранопитека больше, чем кениапитека. Он продолжает, что, если только уранопитек жил в Африке, он мог бы даже достоверно быть человеческим предком. «На взятых вместе географическо-морфологических основаниях», однако, кениапитек – лучший кандидат. Вы видите, что получается? Кляйн делает молчаливое предположение, что африканские обезьяны вряд ли происходят от азиатского предка, даже если анатомическое данные об этом свидетельствуют. Географическая экономичность подсознательно позволяет уничтожить категорию анатомической экономичности. Анатомическая экономичность предполагает, что уранопитек – наш более близкий кузен, чем кениапитек. Но, не будучи явно так называемой, географическая экономичность, как предполагается, превосходит анатомическую экономичность. Стюарт и Дизотелл утверждают, что, когда Вы принимаете во внимание географию всех ископаемых, анатомическая и географическая экономичность соответствуют друг другу. География, оказывается, согласовывается с первоначальным анатомическим суждением Кляйна, что уранопитек ближе к австралопитеку, чем кениапитек.

Этот вопрос все еще не может быть улажен. Это – сложный предмет, манипулирующий анатомической и географической экономичностью. Работа Стюарта и Дизотелла развязала процветающую переписку в научных журналах, как за, так и против. В настоящее время на основании доступных данных я думаю, что мы должны в итоге предпочесть теорию эволюции человекообразных обезьян «прыжок в Азию и обратно». Два миграционных события более экономичны, чем шесть. И действительно, кажется, есть немало впечатляющих сходств между вымершими миоценовыми обезьянами в Азии и нашей собственной линией африканских человекообразных обезьян, таких как австралопитек и шимпанзе. Это – только предпочтение «с учетом всего вышесказанного», но оно принуждает меня определять место Свидания 3 (и Свидания 4) в Азии, а не Африке.

У «Рассказа Орангутана» двойная мораль. Экономичность всегда находится в центре внимания ученого, выбирающего между теориями, но не всегда очевидно, как ее оценить. И обладание хорошим генеалогическим деревом часто является существенной начальной предпосылкой к сильным дальнейшим рассуждениям в рамках эволюционной теории. Но построение хорошего генеалогического дерева само по себе трудноосуществимо. Достоинства и недостатки этого будут проблемой гиббонов, в рассказе, который они расскажут нам в мелодичном хоре после того, как они присоединятся к нашему путешествию на Свидании 4.

СВИДАНИЕ 4. ГИББОН.

Свидание 4, где к нам присоединяются гиббоны, происходит приблизительно 18 миллионов лет назад, вероятно в Азии, в более теплом и более лесистом мире раннего Миоцена. В зависимости от автора, на которого Вы ссылаетесь, есть до двенадцати современных видов гиббонов. Все живут в Юго-Восточной Азии, включая Индонезию и Борнео. Некоторые авторы помещают их всех в род Hylobates. Черный гиббон сиаманг обычно обитал отдельно, и люди говорили о «гиббонах и сиамангах». В варианте, когда они делятся на четыре группы, а не на две, это различие стало устаревшим, и я назову их всех гиббонами (Сиаманги были отделены, потому что они больше и имеют горловой мешок для усиления своих криков.).

Гиббоны – маленькие бесхвостые обезьяны, и, возможно, самые прекрасные древесные акробаты, которые когда-либо жили. В Миоцене было много маленьких обезьян. Уменьшение или увеличение в размерах в процессе эволюции достигается легко. Так же, как гигантопитек и горилла стали большими независимо друг от друга, многие обезьяны в миоценовом Золотом Веке обезьян стали маленькими. Pliopithecids, например, были маленькими обезьянами, которые процветали в Европе в раннем Миоцене и, вероятно, вели похожий образ жизни с гиббонами, не будучи предковыми по отношению к ним. Я предполагаю, например, что они использовали брахиацию.

Brachia – по-латински рука. Брахиация означает использование для передвижения Ваших рук, а не ног, и гиббоны в этом, очевидно, преуспели. Их большие цепкие руки и сильные запястья похожи на перевернутые семимильные сапоги, с помощью которых гиббон, пружинисто раскачиваясь, перебирается с ветки на ветку и с дерева на дерево. Длинные руки гиббона, отлично приведенные в соответствие с физикой маятников, способны перебросить его через сплошной десятиметровый просвет в куполе из крон деревьев. В моем воображении высокоскоростная брахиация кажется мне даже более захватывающей, чем полет, и мне нравится представлять себе моих предков, наслаждающихся тем, что, несомненно, было одним из величайших жизненных переживаний, которое возможно испытать. К сожалению, современные теории вызывают сомнения, что наша родословная линия когда-либо проходила стадию, полностью подобную гиббону, но разумно предположить, что Копредок 4 – наш прародитель в приблизительно 1-миллионном поколении – был маленькой, живущей на дереве бесхвостой обезьяной, обладающей, по крайней мере, некоторым мастерством в использовании брахиации.

Среди обезьян гиббоны также занимают второе место после людей в трудном искусстве вертикальной ходьбы. Используя свои руки только для стабилизации, гиббон будет двигаться на двух ногах, перемещаясь вдоль ветки, тогда как брахиация нужна ему, чтобы путешествовать поперек, с ветки на ветку. Если Копредок 4 упражнялся в том же искусстве и передал его своим потомкам гиббонам, то мог ли некоторый остаток этого навыка сохраниться также в мозгу его человеческих потомков, ожидая, чтобы проявиться снова в Африке? Это – не более чем приятное предположение, но верно, что у обезьян вообще есть склонность время от времени ходить на двух ногах. Мы можем также только размышлять о том, обладал ли Копредок 4 вокальной виртуозностью своих потомков гиббонов, которая могла предвосхитить уникальную многосторонность человеческого голоса в речи и в музыке. С другой стороны, гиббоны искренне моногамны, в отличие от больших обезьян, которые являются нашими более близкими родственниками. Это не свойственно, безусловно, большинству человеческих культур, в которых обычаи и некоторые религиозные каноны поощряют (или, по крайней мере, позволяют), многоженство. Мы не знаем, напоминал ли Копредок 4 в этом отношении своих потомков гиббонов, или своих потомков больших обезьян.

 

Перевернутые семимильные сапоги.

Черношапочный гиббон (Hylobates pileatus) демонстрирует искусство брахиации. [Иллюстрация добавлена переводчиком.]

Давайте подведем итог того, что мы можем предположить о Копредке 4, сделав обычное слабое предположение, что он имел большое количество особенностей, разделенных всеми его потомками, всеми бесхвостыми обезьянами, включая нас. Он, вероятно, больше времени посвящал жизни в деревьях, чем Копредок 3, и был меньше размером. Хотя, как я подозреваю, он висел и раскачивался на руках, его руки не были, возможно, так чрезвычайно специализированы для брахиации, как таковые у современных гиббонов, и не такие длинные. У него, вероятно, была гиббоноподобная внешность с короткой мордой. Он не имел хвоста. Или, чтобы быть более точным, его хвостовые позвонки, как у всех человекообразных обезьян, слились в коротком внутреннем хвосте, копчике.

Я не знаю, почему мы, человекообразные обезьяны, потеряли наш хвост. Этот вопрос биологи обсуждают на удивление мало (Возможно, добрые старомодные семейные ценности гиббонов и благочестивая надежда, что наши эволюционные предки когда-то разделяли их, должны были привлечь внимание правого «морального большинства», чья невежественная и целенаправленная оппозиция преподаванию эволюции подвергает опасности образовательные стандарты в некоторых отсталых североамериканских штатах. Конечно, привлечь любую мораль означало бы совершить «естественноисторическую ошибку», но ошибкой является то, к чему прилагают все усилия эти люди. Недавним исключением является Джонатан Кингдон в «Lowly Origin», но даже он не добивается удовлетворительного завершения дискуссии.). Зоологи, сталкиваясь с подобного рода загадками, часто рассуждают сравнительно. Осмотрите млекопитающих, отметьте тех, у кого независимо внезапно возникла бесхвостость (или очень короткий хвост) и попытайтесь увидеть в этом смысл. Я не думаю, что кто-то делал это методично, хотя было бы неплохо этим заняться. Кроме обезьян, потеря хвоста отмечена у кротов, ежей, бесхвостых тенреков Tenrec ecaudatus, морских свинок, хомяков, медведей, летучих мышей, коал, ленивцев, агути и некоторых других. Возможно, самыми интересными для наших целей являются бесхвостые обезьяны или обезьяны с хвостом столь коротким, что его все равно, что нет, как у Мэнской бесхвостой кошки.* Берберийский макак Macaca sylvanus - бесхвостая обезьяна и, возможно вследствие этого, его часто неверно называют Берберийской человекообразной обезьяной. «Целебесская человекообразная обезьяна» Macaca nigra является другой бесхвостой обезьяной. Джонатан Кингдон говорил мне, что она выглядит и ходит точно так же, как миниатюрный шимпанзе. На Мадагаскаре есть несколько бесхвостых лемуров, таких как индри, и несколько вымерших видов, включая «коаловых лемуров» (Megaladapis) и «ленивцевых лемуров», некоторые из которых были размером с гориллу.

Любой орган, который не используется, при прочих равных условиях уменьшится в сравнении с прочими по экономическим причинам. Хвосты у млекопитающих используются для удивительно разнообразных целей (У мэнкских кошек есть единственный ген, который делает их бесхвостыми. Он летален для гомозигот (содержащих две копии), поэтому вряд ли распространится в эволюции. Но я задался вопросом, не были ли первые обезьяны «мэнкскими обезьянами». Если так, мутация, по-видимому, была в Hox-гене (см. «Рассказ Плодовой Мушки»). Я имею предубеждение против такой теории эволюции «счастливого урода», но не могло ли это быть исключением? Было бы интересно исследовать скелет бесхвостых мутантов обычно хвостатых «мэнкских» млекопитающих, чтобы увидеть, приобретают ли они свою бесхвостость тем же способом, что и обезьяны. Овцы содержат в хвосте запас жира. Бобры используют его как весло. Хвост обезьяны-паука имеет мозолистые хватательные подушечки и используется как «пятая конечность» в верхушках деревьев Южной Америки. Массивный хвост кенгуру является рессорой, утяжеленной, чтобы помогать скачкам. Копытные животные используют хвост как мухобойку. Волки и многие другие млекопитающие используют его для того, чтобы подавать сигналы, но это, вероятно, было вторичным «оппортунизмом» со стороны естественного отбора.). Но здесь мы должны особо сосредоточиться на животных, которые живут на деревьях. Белка хвостом улавливает воздух, таким образом, ее «прыжок» почти аналогичен с полетом. У обитателей деревьев часто имеются длинные хвосты как противовесы или как рули для прыжков. Лори и потто, которых мы встретим на Свидании 8, ползают по деревьям, медленно преследуя свою добычу, и имеют очень короткие хвосты. Их родственники галаго, с другой стороны, являются энергичными прыгунами, и они обладают длинными, пушистыми хвостами. Древесные ленивцы бесхвосты, как и сумчатые коалы, которых можно было бы рассматривать как их австралийских аналогов, и оба передвигаются по деревьям медленно, как лори.

На Борнео и Суматре длиннохвостые макаки живут на деревьях, в то время как близкородственные им свиннохвостые макаки живут на земле и имеют короткий хвост. У обезьян, которые активны на деревьях, обычно длинные хвосты. Они бегают вдоль ветвей на четырех лапах, используя хвост для баланса. При перепрыгивании с ветки на ветку их тело принимает горизонтальное положение, а хвост вытягивается сзади как балансирующий руль. Почему же тогда гиббоны, которые столь же активны на деревьях, как и всякие обезьяны, не имеют никакого хвоста? Возможно, ответ лежит в совершенно ином способе их перемещения. Все обезьяны, как мы видели, иногда ходят на двух ногах, и гиббоны, если не применяют брахиацию, движутся вдоль ветвей на своих задних ногах, используя длинные руки для поддержания устойчивости. Легко представить себе хвост, являющийся неудобством при ходьбе на двух ногах. Мой коллега Десмонд Моррис (Desmond Morris) говорил мне, что обезьяна-паук иногда ходит на задних ногах, и длинный хвост для нее – явно главная помеха. И когда гиббон намеривается перелететь на отдаленную ветку, он делает это из вертикально висящего положения, в отличие от горизонтального положения прыгающей обезьяны. Далекий от того, чтобы быть стабилизирующим рулем, развевающимся сзади, хвост, несомненно, был бы бременем для вертикального брахиатора, такого как гиббон или, по-видимому, Копредок 4.

Это лучшее, что я могу сделать. Я думаю, зоологам нужно уделять больше внимания загадке, почему мы, человекообразные обезьяны, потеряли наш хвост. Противоречие фактам, основанным на опыте, вызывает приятные домыслы. Как хвост уживался бы с нашей привычкой к ношению одежды, особенно брюк? Это придает новую актуальность классическому вопросу портного: «Сэр, висит налево или направо?» 

Рассказ Гиббона.

Свидание 4 является первым случаем, когда мы встречаем группу путешественников, большую, чем совокупность уже объединенных видов. Более того, могут возникнуть проблемы с установлением родственных связей. Эти проблемы усугубятся по мере продвижения в нашем странствии. Как решить их – тема «Рассказа Гиббона» (Предмет этого рассказа неизбежно делает его более трудным, чем другие части книги. Читатели должны или серьезно напрячь мысли на следующих десяти страницах, или пропустить их и вернуться к рассказу, когда они захотят поупражнять свои нейроны. Кстати, я часто задавался вопросом, какова на самом деле «интеллектуальная кепка» (Put on thinking caps— «пораскинуть мозгами», дословно «надеть интеллектуальную кепку» — прим. Пер.). Хотел бы я ее иметь. Мой благодетель Чарльз Симони (Charles Simonyi), один из самых великих компьютерных программистов в мире, как говорят, носит специальный «костюм, устраняющий ошибки», который может помочь объяснить его огромный успех.).

Мы видели, что есть 12 видов гиббонов, разделенных на четыре главных группы. Это Bunopithecus (группа, состоящая из единственного вида, обычно известного как хулок), Hylobates (шесть видов, из которых наиболее известен белорукий гиббон Hylobates lar), Symphalangus (чёрный гиббон симанг), и Nomascus (четыре вида «хохлатых» гиббонов). В этом рассказе объясняется, как построить эволюционные родственные отношения или филогенез, связав эти четыре группы.

Генеалогические деревья могут быть «корневыми» или «бескорневыми». Когда мы перемещаемся по корневому дереву, мы знаем, где находится предок. Большинство деревьев на схемах в этой книге корневые. У бескорневых деревьев, в отличие от них, нет никакого ориентированного направления. Их часто называют звездчатыми диаграммами, и у них нет никакой стрелы времени. Они не начинаются с одного края страницы и не заканчиваются на другом. Вот три примера, которые охватывают возможности родственных взаимоотношений четырех субъектов.

Для каждой развилки дерева не имеет никакого значения, какая из ветвей является левой, а какая правой. И пока (хотя это изменится позже в ходе рассказа) длины ветвей не несут никакой информации. Схема дерева, длины ветвей которого не имеют значения, известна как кладограмма (в данном случае бескорневая кладограмма). Порядок ветвления – единственная информация, передаваемая кладограммой: остальное только создает внешний вид. Попробуйте, например, развернуть любую из развилок в другую сторону относительно горизонтальной линии в середине. Это не будет иметь никакого значения для схемы взаимоотношений.

Эти три бескорневых кладограммы представляют единственно возможные способы соединить четыре вида, при условии, что мы ограничиваемся связями через ветви, которые только разделяются надвое (дихотомия). Как и в случае с корневыми деревьями, здесь обычно не принимается во внимание разделение на трое (трихотомия) или более (полихотомия) как временное их непризнание – «неразложимость».

Любая бескорневая кладограмма превращается в корневую в тот момент, когда мы определяем первоначальный пункт («корень») дерева. Некоторые исследователи – те, на чьи деревья мы положились в начале этого рассказа – предложили корневую кладограмму гиббонов, показанную ниже слева. Однако другие исследователи предложили корневую кладограмму справа.

В первом дереве хохлатые гиббоны, Nomascus, являются отдаленными родственниками всех других гиббонов. Во втором – хулок, Bunopithecus, проявляет такую особенность. Несмотря на их различия, оба происходят от одного и того же бескорневого дерева (дерево A). Кладограммы отличаются только по расположению их корня. Первая образована привязкой корня дерева к ветви, ведущей к Nomascus, вторая помещает корень на ветвь, ведущую к Bunopithecus.

Как мы «укореняем» дерево? Применяя обычный метод, мы должны расширить дерево, чтобы включить, по крайней мере, одного – а лучше более чем одного – «outgroup»: члена группы, который, как заранее повсеместно установлено, был бы только отдаленно связан со всеми другими. Для дерева гиббона, например, орангутан или горилла – или, безусловно, слоны или кенгуру – могли быть использованы как outgroup. Однако сомнительно, что мы сможем выяснить родственные отношения среди гиббонов; мы знаем, что общий предок любого гиббона с большими обезьянами или слонами старше, чем общий предок любого гиббона с любым другим гиббоном: не вызывает сомнения, что корень дерева, которое включает гиббонов и больших обезьян, нужно поместить где-то между ними. Легко проверить, что три бескорневых дерева, которые я нарисовал, являются единственно возможными дихотомическими деревьями для четырех групп. Для пяти групп имеется 15 возможных деревьев. Но не пытайтесь сосчитать число возможных деревьев, скажем, для 20 групп. Оно исчисляется в сотнях миллионов миллионов миллионов. Фактическое число круто возрастает с увеличением количества систематизируемых групп, и даже самый быстрый компьютер может считать вечно. В принципе, однако, наша задача проста. Из всех возможных деревьев мы должны выбрать то, которое лучше всех объясняет общие черты и различия между нашими группами.

Как нам судить, какое «лучше всех объясняет»? Когда мы смотрим на ряд животных, перед нами предстает бесконечное разнообразие сходств и различий. Но их сложнее истолковать, чем Вам может показаться. Часто одной «особенностью» является сложная часть другой. Если Вы считаете их как отдельные, Вы в действительности считаете одно и то же дважды. В качестве чрезвычайного примера приведем четыре вида многоножек, A, B, C, и D. A и B напоминают друг друга во всех отношениях за исключением того, что у A красные ноги, а у B – синие. C и D – тоже похожи друг на друга и очень отличаются от A и B, за исключением того, что у C красные ноги, в то время как у D – синие. Если мы считаем цвет ног как единственную «особенность» мы правильно группируем AB отдельно от CD . Но если мы наивно посчитаем каждую из 100 ног как отдельную, то их цвет даст стократное увеличение числа особенностей, подтверждающих альтернативное группирование AC против BD. Все могли бы согласиться, что мы ложно посчитали одну и ту же особенность 100 раз. Это – «в действительности» всего одна особенность, потому что единственное эмбриологическое «решение» определило цвет всех 100 ног одновременно.

То же самое справедливо для двусторонней симметрии: эмбриология работает таким образом, что, за немногими исключениями, каждая сторона животного является зеркальным отображением другой. Никакой зоолог не посчитал бы каждую зеркальную особенность дважды при создании кладограммы, но их зависимость не всегда настолько очевидна. Голубь нуждается в мощной грудине для крепления летательных мышц. Бескрылой птице, такой как киви, она не нужна. Считаем ли мы мощную грудину и машущие крылья как две отдельных особенности, которыми голуби отличаются от киви? Или мы считаем их только как единственную особенность, на том основании, что строение одного признака определяет другой, или, по крайней мере, уменьшает его способность варьировать? В случае с многоножками и отражением разумный ответ довольно очевиден. В случае грудин это не так. Разумные люди могут иметь противоположные мнения.

На этом можно покончить с видимыми подобиями и различиями. Но видимые особенности развиваются только тогда, когда они являются проявлениями последовательностей ДНК. В настоящее время мы можем сравнивать последовательности ДНК непосредственно. Как дополнительное преимущество, будучи длинными последовательностями, тексты ДНК обеспечивают намного больше материала для расчета и сравнения. Проблемы комплекса крыла-и-грудины, вероятно, будут заглушены в потоке данных. Что еще лучше, многие различия в ДНК будут невидимы для естественного отбора, и таким образом обеспечен «более чистый» сигнал родословной. Как крайний пример, некоторые кодоны ДНК синонимичны: они определяют одну и ту же аминокислоту. Мутация, которая изменяет слово ДНК на один из его синонимов, невидима для естественного отбора. Но генетику такая мутация не менее видима, чем любая другая. То же самое справедливо и для «псевдогенов» (обычно случайных копий реальных генов) и для многих других последовательностей «мусорной» ДНК, которые находятся в хромосоме, но никогда не читаются и никогда не используются. Независимость от естественного отбора позволяет ДНК свободно видоизменяться путями, которые оставляют очень информативные следы для таксономистов. Ничто из этого не отменяет факт, что некоторые мутации действительно имеют реальные и важные эффекты. Даже если они являются только верхушками айсбергов, именно эти верхушки видимы для естественного отбора и отвечают за всю видимую и привычную красоту и сложность жизни.

ДНК также весьма уязвима к проблеме многократного подсчета – молекулярный эквивалент ног многоножек. Иногда последовательность дублирована многократно повсюду в геноме. Приблизительно половина человеческой ДНК состоит из многократных копий бессмысленных последовательностей, «взаимозаменяемых элементов», которые могут быть паразитами, захватившими механизмы репликации ДНК, чтобы распространиться о геноме. Только один из этих паразитных элементов, Alu, присутствует более чем в миллионе копий у большинства людей, и мы встретим его снова в «Рассказе Обезьяны-Ревуна». Даже в случае значащей и полезной ДНК есть несколько примеров, когда гены присутствуют во множестве идентичных (или почти идентичных) копий. Но на практике многократный подсчет не становится проблемой, потому что дуплицированные последовательности ДНК обычно легко опознать.

Как лучшее основание для предостережения, обширные области ДНК иногда выявляют загадочные сходства между сравнительно неродственными существами. Никто не сомневается, что птицы более близко связаны с черепахами, ящерицами, змеями и крокодилами, чем с млекопитающими (см. Свидание 16). Однако у последовательностей ДНК птиц и млекопитающих есть больше подобия, чем можно было бы ожидать, учитывая их отдаленные родственные отношения. У обоих есть избыток соединений G-C в их некодирующей ДНК. Соединение G-C химически более сильно, чем A-T, и может случиться так, что виды с теплой кровью (птицы и млекопитающие) нуждаются в более сильно связанной ДНК. Какой бы ни была причина, мы должны остерегаться позволять этому смещению G-C убедить нас в близких родственных связях между всеми животными с теплой кровью. ДНК, кажется, обещает утопию для биологических таксономистов, но мы должны знать о таких опасностях: есть многое, что мы все еще не понимаем в геномах.

Итак, произнеся необходимые предостерегающие заклинания, как мы можем использовать информационные подарки ДНК? Очаровательно, литературоведы используют те же методы, что и эволюционные биологи в рассмотрении родословных текстов. И едва ли не слишком хорошо, чтобы быть правдой – одним из лучших примеров оказалась работа над проектом «Кентерберийских рассказов». Члены этого международного синдиката литераторов использовали инструменты эволюционной биологии, чтобы проследить историю 85 различных версий рукописи «Кентерберийских рассказов». Эти древние рукописи, скопированные от руки до появления печати, являются нашей главной надеждой на восстановление потерянного оригинала Чосера. Как и в случае с ДНК, текст Чосера сохранился, пройдя через повторные копирования, со случайными изменениями, увековеченными в копиях. Придирчиво ведя подсчет накопленных различий, ученые могут восстановить историю копирования, эволюционное дерево этого воистину эволюционного процесса, состоящего из постепенного накопления ошибок в последовательных поколениях. Методы и трудности в эволюции ДНК и эволюции литературных текстов столь подобны, что каждая может использоваться для иллюстрации другой.

Итак, давайте временно обратимся от наших гиббонов к Чосеру, к четырем из 85 отдельным версиям рукописи «Кентерберийских рассказов»: «Британской Библиотеки», «Церкви Христа», «Эджертона», и версии «Хенгврт» (Манускрипт «Британской библиотеки» принадлежал Генри Дину, архиепископу Кентерберийскому в 1501 году, и вместе с манускриптом «Эджертона» и другими теперь хранится в Британской библиотеке в Лондоне. Манускрипт «Церкви Христа» теперь пребывает недалеко от того места, где я пишу, в библиотеке Церкви Христа в Оксфорде. Самое раннее упоминание о манускрипте «Хенгврта» обнаруживает его принадлежащим Флюку Даттону в 1537 году. Поврежденный крысами, грызущими овчину, на которой он написан, он находится теперь в Национальной библиотеке Уэльса.). Здесь – первые две строчки пролога:

БРИТАНСКАЯ БИБЛИОТЕКА:

                     Whan that Apiylle / wyth hys showres.

                      The drowhte of Marche / hath pcede to the rote 

ЦЕРКОВЬ ХРИСТА: 

                      Whan that Auerell w’ his shoures soote.

                      The droght f Marche hath peed to the roote.

ЭДЖЕРТОН: 

                      Whan that Aprille with his showres soote.

                      The drowte of marche hath peed to the roote.

ХЕНГВРТ: 

                      Whan that Aueryll w’ his shoures soote.

                      The droghte of March / hath peed to the roote.

Первое, что мы должны сделать с ДНК или с литературными текстами, определить местонахождения сходств и различий. Для этого мы должны их «выровнять» – не всегда легкая задача, поскольку тексты могут быть фрагментарными или смешанными и неравной длины. Компьютер – большая помощь, когда приходится туго, но мы не нуждаемся в нем, чтобы выровнять первые две строчки пролога Чосера, в которых я выделил четырнадцать позиций, где источники расходятся.

У двух мест, второго и пятого, есть три варианта, а не два. Это составляет в общей сложности шестнадцать «значений». Собрав список различий, мы теперь решаем, какое дерево лучше всего их объясняет. Есть много способов сделать это, и все могут использоваться для животных так же, как для литературных текстов. Самый простой – сгруппировать тексты на основе полного подобия. Он обычно основывается на некоторых вариантах следующего метода. Сначала мы определяем местонахождение пары текстов, которые являются самыми подобными. Затем мы рассматриваем эту пару как единый усредненный текст, и ставим рядом с оставшимися текстами, потом мы ищем следующую самую подобную пару. И так далее, формируя последовательно вложенные группы, пока дерево отношений не будет создано. Методы такого типа – одни из самых часто используемых известны как «присоединение соседа» – быстры при вычислениях, но не включают логику эволюционного процесса. Они – просто меры подобия. Поэтому «кладистская» школа таксономии, которая очень эволюционна в своей основе (хотя не все ее участники понимают это) предпочитает другие методы, из которых ранее всех был разработан метод экономичности.

Экономичность, как мы заметили в «Рассказе Орангутана», здесь означает экономику объяснений. В эволюции животных или рукописей самое экономное объяснение то, которое постулирует наименьшее количество эволюционных изменений. Если два текста разделяют общую черту, экономное объяснение состоит в том, что они совместно унаследовали ее от общего предка, а не в том, что каждый развил ее независимо. Это далеко не неизменное правило, но оно, по крайней мере, с большей вероятностью будет оправдано, нежели его противоположность. Метод экономичности – во всяком случае, в принципе – просматривает все возможные деревья и выбирает то, которое минимизирует количество изменений.

Когда мы выбираем деревья, исходя из их экономичности, определенные типы различий не могут помочь нам. Различия, которые уникальны для единственной рукописи или единственного вида животного неинформативны. Метод присоединения соседа использует их, но метод экономичности игнорирует их полностью. Экономичность полагается на информативные изменения, которые отражены более чем в одной рукописи. Предпочтительное дерево – то, которое использует совместную родословную, чтобы объяснить столько информативных различий, сколько возможно. В наших чосеровских линиях есть пять таких информативных различий. Четыре из них разделяют рукописи на:

{Британская Библиотека плюс Эджертон} против {Церковь Христа плюс Хенгврт}.

Это различия, выделенные первой, третьей, седьмой и восьмой линиями. Пятое, делительная черта (косой штрих), выделенная двенадцатой линией, разделяет рукописи по-другому:

{Британская Библиотека плюс Хенгврт} против {Церковь Христа плюс Эджертон}.

Эти разделения противоречат друг другу. Мы не можем построить дерево, в котором каждое изменение случается только однажды. Лучшее дерево, которое мы можем создать, является следующим (отметьте, что это – бескорневое дерево). Оно минимизирует конфликт, требуя только, чтобы делительная черта появилась или исчезла дважды.

Фактически в этом случае у меня нет большой уверенности в нашем предположении. Конвергенции или реверсии распространены в текстах, особенно когда значение стиха не изменяется. У средневекового писца могло возникнуть небольшое раскаяние при изменении правописания, и даже меньшее при вставке или удалении знака препинания, такого как делительная черта. Лучшими индикаторами взаимоотношений были бы такие изменения, как перестановка слов. Генетические аналоги – «редкие геномные изменения»: такие события, как большие вставки, делеции или дупликации ДНК. Мы можем явно учесть их, присваивая больший или меньший вес различным типам изменений. Изменения, известные как общие или ненадежные, являются легковесными, и используются при подсчете дополнительных изменений. Изменениям, о которых известно, что они редкие или являются надежными индикаторами родства, придается надбавка в весе. Тяжелая надбавка к изменению означает, что мы вовсе не хотим посчитать ее дважды. Самое экономное дерево в этом случае то, у которого самый малый общий вес.

Метод экономичности широко используется для построения эволюционных деревьев. Но если конвергенции или реверсии распространены – как во многих последовательностях ДНК, а также в наших чосеровских текстах – экономичность может вводить в заблуждение. Это проблема, печально известная как «притяжение длинных ветвей». Вот, что она означает.

Кладограммы, корневые или бескорневые, передают только порядок перехода. Филограммы или филогенетические деревья (по-греческий phylon = раса/племя/класс), похожи на них, но используют также и длину ветвей для передачи информации. Обычно длина ветви обозначает эволюционное расстояние: длинные ветви представляют большие изменения, короткие – небольшие изменения. Первая строка «Кентерберийских рассказов» приводит к следующей филограмме:

В этой филограмме ветви не слишком отличаются по длине. Но вообразите, что случилось бы, если бы какие-либо две рукописи сильно изменились по сравнению с двумя другими. Ветви, ведущие к ним, протянулись бы очень далеко. Но пропорции изменений не стали бы уникальными. Они просто стали бы идентичными с изменениями в другом месте дерева, но (и в этом все дело), особенно с изменениями на другой длинной ветви. Это справедливо потому, что большинство изменений, так или иначе, сосредоточены на длинных ветвях. Достаточное количество эволюционных изменений ложно связывает две длинных ветви и заглушает истинный сигнал. Основанная на простом подсчете числа изменений, экономичность ложно группирует концы особенно длинных ветвей. Метод экономичности заставляет длинные ветви ошибочно «притягивать» друг друга.

Проблема «притяжения длинных ветвей» – главная головная боль биологических таксономистов. Она поднимает голову всякий раз, когда распространены конвергенции и реверсии, и, к сожалению, мы не можем надеяться избежать ее, рассматривая больше текста. Наоборот, чем больше текст, который мы рассматриваем, тем больше ошибочных общих черт мы находим и сильнее укрепляется наша убежденность в неправильном ответе. Такие деревья, как говорят, лежат в угрожающе звучащей «зоне Фельзенштайна», названной в честь выдающегося американского биолога Джо Фельзенштайна. К сожалению, информация ДНК особенно уязвима к притяжению длинных ветвей. Главная причина в том, что существует только четыре буквы в коде ДНК. Если большинство различий являются изменениями единственной буквы, независимая случайная мутация в той же букве особенно вероятна. Притяжение длинных ветвей создает для нас минное поле. Ясно, что в этих случаях мы нуждаемся в альтернативе экономичности. Она сводится к форме техники, известной как анализ вероятности, которая все больше и больше помогает в биологической таксономии.

Анализ вероятности использует даже больше компьютерной производительности, чем экономичность, потому что теперь важна длина ветвей. Таким образом, мы имеем дело с намного большими деревьями, потому что, в дополнение к рассмотрению всех возможных образцов ветвления, мы должны также рассматривать все возможные длины ветвей – Гераклова задача. Это означает, что, несмотря на умные сокращенные методы, сегодняшние компьютеры могут справиться с анализом вероятности, вовлекающим лишь небольшое число видов.

«Вероятность» не является неопределенным термином. Напротив, у нее есть точное значение. Для дерева специфической формы (не забываем включать длины ветвей) из всех возможных эволюционных путей, которые могли бы создать филогенетическое дерево такой же формы, только крошечное число образует точно те же тексты, которые мы теперь видим. «Вероятность» данного дерева – исчезающе маленькая вероятность окончиться фактическими существующими текстами, а не любыми другими текстами, которые могли быть созданы таким деревом. Хотя значение вероятности для дерева является крошечной, мы все еще можем использовать сравнение одного очень маленького значения с другим как способ оценки.

В анализе вероятностей есть различные альтернативные методы получения «лучшего» дерева. Самое простое – искать одно дерево с самой высокой вероятностью: наиболее вероятное дерево. Не безосновательно такой способ имеет название «максимальная вероятность», но только то, что это – единственное наиболее вероятное дерево, не означает, что другие возможные деревья намного менее вероятны. Позже было предложено, чтобы вместо того, чтобы доверять единственному наиболее вероятному дереву, мы рассматривали все возможные деревья, но оказывали пропорционально большее доверие более вероятным. Этот подход, альтернативный максимальной вероятности, известен как филогения Байеса (Bayesian phylogeny). Если много вероятных деревьев согласуются в специфической точке ветвления, то мы считаем, что у нее есть высокая вероятность того, чтобы быть правильной. Конечно, так же, как в максимальной вероятности, мы не можем рассмотреть все возможные деревья, но есть способы сокращенных вычислений, и они работают вполне прилично.

Наша уверенность в дереве, которое мы, наконец, выбираем, будет зависеть от нашей уверенности, что его различные ветви правильны, и мы обычно помещаем значения вероятностей около каждой точки ветвления. Вероятности вычисляем автоматически, используя метод Байеса, но для других способов, таких как экономичность или максимальная вероятность, мы нуждаемся в альтернативных мерах. Обычно используется метод «bootstrap», который неоднократно производит повторную выборку различных данных, чтобы выяснить, насколько большие отклонения создаются в окончательном дереве – другими словами, насколько дерево устойчиво к ошибке. Чем выше значение «bootstrap», тем больше заслуживает доверия точка разветвления, но даже эксперты бьются над тем, как точно истолковать, что говорит нам специфическая величина «bootstrap». Подобные методы – «складной нож» и «индекс распада». Все они – меры того, насколько мы должны доверять каждой точке ветвления дерева.

Прежде, чем мы оставим литературу и возвратимся к биологии, вот итоговая диаграмма эволюционных отношений между первыми 250 строчками 24 рукописей Чосера. Это филограмма, в которой не только схема ветвления, но и длины линий имеют значение. Вы можете непосредственно прочитать, какие рукописи незначительно отличаются друг от друга, а какие сильно отклонились. Филограмма бескорневая – в ней не зафиксировано, какая из этих 24 рукописей наиболее близка к «оригиналу».

Пришло время возвращаться к нашим гиббонам. За эти годы многие люди пытались выяснить наши родственные отношения с гиббонами. Экономичность предсказала четыре группы гиббонов. На следующей странице – корневая кладограмма, основанная на физических особенностях.

Эта кладограмма убедительно показывает, что виды Hylobates образуют группу, также как Nomascus. У обеих групп относительно высокие значения bootstrap (числа на линиях). Но в нескольких местах не решен порядок перехода. Даже притом, что выглядит, как будто бы Hylobates и Bunopithecus формируют группу, значение bootstrap 63 неубедительно для тех, кто обучен читать подобные руны. Морфологических особенностей недостаточно, чтобы построить дерево.

Поэтому Кристиан Рос и Томас Гайсман (Christian Roos, Thomas Geissmann) из Германии обратились к молекулярной генетике, а именно к участку митохондриальной ДНК, названному «областью контроля». Используя ДНК шести гиббонов, они расшифровали последовательности, выровняли их буква к букве и выполнили для них исследования на присоединение соседа, экономичность и максимальную вероятность. Максимальная вероятность, лучший из этих трех методов при преодолении притяжения длинных ветвей, дал самый убедительный результат. Его заключительный вердикт относительно гиббонов показан выше, и Вы можете увидеть, что он разрешает вопрос отношений между этими четырьмя группами. Величины bootstrap были достаточно, чтобы убедить меня использовать полученное дерево для филогении в начале этой главы.

Гиббоны разделились на отдельные виды относительно недавно. Но поскольку мы рассматриваем все более отдаленно связанные виды, разделенные все более длинными ветвями, даже сложные методы максимальной вероятности и анализа Байеса начинают нас подводить. Может создаться ситуация, когда недопустимо большая пропорция общих черт окажется случайной. Различия, как говорят в таких случаях, насыщают ДНК. Никакие причудливые методы не могут восстановить информацию о родословной, потому что любые остатки родственных отношений были уничтожены разрушительным действием времени. Проблема становится особенно острой для нейтральных различий в ДНК. Сильный естественный отбор держит гены в точном, ограниченном диапазоне. В крайних случаях важные функциональные гены могут оставаться без преувеличения идентичными в течение сотен миллионов лет. Но, для псевдогена, который никогда ничего не делает, таких отрезков времени достаточно, чтобы привести к безнадежной насыщенности. В таких случаях нам нужны другие данные. Самая многообещающая идея состоит в том, чтобы использовать редкие геномные изменения, которые я упоминал прежде – изменения, которые вовлекают перестройку ДНК, а не только замену единственной буквы. Эти редкие, безусловно, обычно уникальные, совпадающие подобия создают намного меньше проблем. И однажды найденные, они могут замечательно выявлять родственные связи, как мы выясним, когда к нашей увеличивающейся группе странников присоединится гиппопотам, и мы будем шокированы его удивительным рассказом о ките.

А теперь, важная запоздалая мысль об эволюционных деревьях, которую мы извлекли из уроков в «Рассказе Евы» и «Рассказе Неандертальца». Мы могли бы назвать ее концом гиббонов и гибелью видового дерева. Мы обычно предполагаем, что можем нарисовать единое эволюционное дерево для нескольких видов. Но «Рассказ Евы» уверил нас, что у различных частей ДНК (и таким образом различных частей организма) могут быть различные деревья. Я думаю, что это формулирует характерную проблему самой идеи видовых деревьев. Виды – смеси ДНК из многих различных источников. Как мы заметили в «Рассказе Евы» и повторили в «Рассказе Неандертальца», каждый ген, фактически каждая буква ДНК идет своим собственным путем сквозь историю. У каждой части ДНК и каждого свойства организма могут быть различные эволюционные деревья.

Примеры этого возникают ежедневно, но хорошая осведомленность принуждают нас игнорировать смысл этой информации. У марсианского таксономиста, обнаружившего гениталии только у мужчины, женщины и самца гиббона не было бы никакого сомнения в классификации этих двух мужчин как более близко сродненных друг с другом, чем с любой женщиной. Действительно, ген, определяющий мужской пол (названный SRY), никогда не был в женском теле, по крайней мере, с тех пор, как мы и гиббоны отделились друг от друга. Традиционно морфологи признают особый случай для половых признаков, избегая «бессмысленных» классификаций. Но идентичные проблемы возникают и в других местах. Мы видели это раньше с группами крови АВО в «Рассказе Евы». Мой ген группы крови В более близко связывает меня с шимпанзе группы В, чем с человеком группы А. И это относится не только к половым генам или генам группы крови, но и ко всем генам и особенностям, которые подвержены такому воздействию при определенных обстоятельствах. Большинство молекулярных и морфологических особенностей указывают, что шимпанзе – наши самые близкие родственники. Но большое меньшинство свидетельствует, что это гориллы, или, что шимпанзе наиболее близко связаны с гориллами, и они оба одинаково близки к людям.

Это не должно нас удивлять. Различные гены наследуются, проходя различными маршрутами. Популяция, предковая ко всем трем видам, будет разнородна – каждый ген имеет множество различных линий. Ген у людей и горилл, вполне возможно, имеет одну родословную, в то время как шимпанзе он был передан от более отдаленного родственника. Все, что необходимо для ранее разошедшихся линий гена, пройти через раскол человек-шимпанзе, таким образом, у людей этот ген может происходить от одной из них, а у шимпанзе от другой (Чем  больше времени прошло между расколами видов (или чем меньший размер популяции), тем больший ущерб потерпели предковые линии от генетического дрейфа. Те аккуратные таксономисты, кто надеется, что деревья видов совпадут с  деревьями генов, обнаружат, что легче иметь дело с животными, расколы которых достаточно растянуты во времени, в отличие от африканских обезьян. Но всегда есть гены, такие как SRY, для которого отдельные линии систематически поддерживаются естественным отбором на огромных промежутках времени.).

Таким образом, мы должны признать, что единственное дерево – не вся история. Деревья видов могут быть построены, но их нужно считать упрощенным обобщением множества генных деревьев. Я могу предложить интерпретировать дерево вида двумя различными способами. Первый – обычная генеалогическая интерпретация. Один вид – самый близкий родственник другого, если из всех видов, которые мы рассматриваем, он разделяет последнего общего генеалогического предка. Второй, я подозреваю, способ будущего. Дерево вида может быть представлено как изображение отношений среди демократического большинства генома. Оно соответствует результату «решения большинством голосов» среди генных деревьев.

Демократическая идея – генное голосование – является той, которую я предпочитаю. В этой книге все отношения между видами должны интерпретироваться таким образом. Все филогенетические деревья, которые я представляю, должны быть рассмотрены в духе генетической демократии, от отношений между обезьянами до отношений между животными, растениями, грибами и бактериями. 

СВИДАНИЕ 5. ОБЕЗЬЯНЫ СТАРОГО СВЕТА.

 Поскольку мы достигли этого свидания и готовы приветствовать Копредка 5, нашего прародителя в приблизительно 1.5-милионном поколении, мы пересекаем важную (хотя и несколько произвольную) границу. Впервые в нашем путешествии мы покидаем один геологический период, неоген, чтобы войти в более ранний, палеоген. В следующий раз, когда мы сделаем это, мы должны будем внезапно оказаться в Меловом мире динозавров. Свидание 5 назначено приблизительно на 25 миллионов лет назад, в палеогене. Более конкретно оно происходит в олигоценовую эпоху этого периода, последняя наша остановка в поездке в прошлое, когда климат и растительность на Земле узнаваемо подобны сегодняшним. Далее в прошлое мы не встретим признаков открытых лугов, которые так символизируют наш период неогена, или блуждающих стад травоядных, которые сопровождали их распространение. Двадцать пять миллионов лет назад Африка была полностью изолирована от остальной части мира, отделена от самой близкой части суши, Испании, морем, столь же широким как то, что отделяет ее от Мадагаскара сегодня. Именно на этом гигантском острове Африка нашему путешествию собирается придать силу приток новых энергичных и находчивых новичков, обезьян Старого Света – первых странников, имеющих хвосты.

[Графика удалена].

*КОПРЕДОК 5. В значительной степени взят за основу олигоценовый проплиопитековый примат Aegyptopithecus. Стоит упомянуть плотоядную диету, умеренно длинную морду с крутым профилем и высокими щеками, направленные вниз ноздри, собачий половой диморфизм и хвост. Вероятно, жил в социальных группах.

Сегодня число обезьян Старого света насчитывает почти 100 видов, некоторые из которых мигрировали из их родного континента в Азию (см. «Рассказ Орангутана»). Они разделены на две главных группы: с одной стороны обезьяны колобусы в Африке вместе с лангурами и носачами в Азии; с другой стороны главным образом азиатские макаки плюс бабуины, мартышки и т.д. Африки.

Последний общий предок всех живущих обезьян Старого света жил приблизительно на 11 миллионов лет позже, чем Копредок 5, вероятно, около 14 миллионов лет назад. Из ископаемых самым полезным для того, чтобы осветить тот период, является род Victoriapithecus, который сейчас известен благодаря более чем тысячи фрагментам, включая роскошный череп с острова Мабоко на озере Виктория. Все путешествующие обезьяны Старого света объединяются 14 миллионов лет назад, чтобы приветствовать своего собственного копредка, возможно самого викториапитека, или кого-то похожего. Затем они идут далее, чтобы 25 миллионов лет назад присоединиться к путешествующим обезьянам в лице нашего собственного Копредка 5.

И на кого был похож Копредок 5? Возможно, немного на ископаемый род Aegyptopithecus, который действительно жил приблизительно 7 миллионами лет ранее. Сам Копредок 5, согласно нашему обычному эмпирическому правилу, наиболее вероятно, не разделял характерных признаков своих потомков, узконосых обезьян, которые включают человекообразных обезьян и обезьян Старого света. Например (эта особенность дает узконосым обезьянам их название), Копредок 5, вероятно, имел узкие, направленные вниз ноздри, в отличие от широких, направленных в стороны ноздрей у обезьян Нового света, широконосых обезьян. Для самок, вероятно, была характерна полная менструация, которая распространена среди человекообразных обезьян и обезьян Старого света, но не среди обезьян Нового Света. У них, вероятно, слуховая труба была сформирована барабанной костью, в отличие от обезьян Нового света, в ухе которых отсутствует костистая труба.

Этот филогенез приблизительно 100 видов обезьян Старого Света является общепринятым. Круги, теперь видимые на концах ветвей, указывают порядок количества известных видов в каждой группе: отсутствие круга означает 1–9 известных видов, маленький круг означает 10–99 видов, большой – 100–999, и т.д.; каждая из приведенных здесь четырех групп содержит от 10 до 99 видов.

Был ли у него хвост? Почти наверняка, да. Учитывая, что самое очевидное различие между человекообразными (ape) и другими обезьянами (monkey) – наличие или отсутствие хвоста, мы склоняемся к нелогичному заключению, что разделение 25 миллионов лет назад соответствует моменту, когда был потерян хвост. Фактически Копредок 5 был, по-видимому, хвостатым, как практически все другие млекопитающие, а Копредок 4 был бесхвостым, как и все его потомки – современные человекообразные обезьяны. Но мы не знаем, в какой момент по дороге, ведущей от Копредка 5 к Копредку 4, был потерян хвост. И при этом нет никакой особой причины для нас вдруг начинать использовать слово «ape», чтобы выразить потерю хвоста. Африканский ископаемый род проконсул, например, можно скорее назвать «ape», а не «monkey», потому что на развилке Свидания 5 он находился на стороне человекообразных обезьян. Но факт, что на этой развилке он находился на стороне человекообразных обезьян, ничего не говорит нам о том, был ли у него хвост. Между прочим, соотношение этих фактов свидетельствует, что, цитируя название недавней авторитетной статьи, «У проконсула не было хвоста». Но это никоим образом не следует из факта, что проконсул находился на стороне человекообразных обезьян при разделении.

Кого тогда мы могли бы назвать промежуточным звеном между Копредком 5 и проконсулами, прежде чем те потеряли свой хвост? Строгий кладист назвал бы их «ape», потому что при разделении они находились на стороне человекообразных обезьян. Различные таксономисты назвали бы их «monkey», потому что они были хвостаты. Я не впервые говорю, что глупо слишком разжигать страсти в связи с названиями.

Обезьяны Старого света, Cercopithecidae – истинная филогенетическая ветвь, группа, которая включает всех потомков единого общего предка. Чего, однако, нельзя сказать обо всех «monkey», так как они включают обезьян Нового света, Platyrrhini. Обезьяны Старого света являются более близкими кузенами человекообразных обезьян, с которыми они объединены в Catarrhini, чем обезьян Нового света. Все обезьяны вместе составляют естественную филогенетическую ветвь, Anthropoidea. «Monkey» составляют искусственную (формально «парафилетическую») группу, потому что она включает всех platyrrhines плюс некоторых из catarrhines, но исключает человекообразную часть catarrhines. Возможно, лучше было бы называть обезьян Старого света хвостатыми apes. «Catarrhine», как я упоминал ранее, обозначает «нос вниз»: ноздри направлены вниз; в этом отношении мы – идеальные catarrhines. Вольтеровский доктор Панглосс заметил, что «нос создан для очков, поэтому мы рождаемся, чтобы носить очки». Он, возможно, добавил, что ноздри наших узконосых превосходно приспособлены, чтобы препятствовать попаданию дождя. «Platyrrhine» означает плоский или широкий нос. Нос – не единственное диагностическое различие между этими двумя большими группами приматов, но он дает им их названия. Давайте поспешим на Свидание 6 и встретим широконосых. 

СВИДАНИЕ 6. ОБЕЗЬЯНЫ НОВОГО СВЕТА.

 Свидание 6, где широконосые обезьяны Нового света встречают нас и нашего прародителя в приблизительно 3-миллионном поколении, Копредка 6, первого антропоида, происходит около 40 миллионов лет назад. Это было время пышных тропических лесов – даже Антарктида была, по крайней мере, частично зеленой в те дни. Хотя все широконосые обезьяны теперь живут в Южной или Центральной Америке, само свидание почти наверняка было не там. Я предполагаю, что Свидание 6 происходило где-то в Африке. Группа африканских приматов с плоскими носами, которые не оставили живых африканских потомков, каким-то образом стояла у основания широконосых обезьян в форме маленькой популяции, достигшей Южной Америки. Мы не знаем когда это случилось, но это было до 25 миллионов лет назад (когда первые ископаемые обезьяны появляются в Южной Америке), и после 40 миллионов лет назад (Свидание 6). Южная Америка и Африка были ближе друг к другу, чем теперь, и уровень моря ниже, что, возможно, обнажало цепь островов на промежутке до Западной Африки, удобных для перемещения с острова на остров. Обезьяны, вероятно, переправлялись на обломках мангровых лесов, которые, как плавучие острова, могли поддерживать жизнь в течение короткого времени. Течения имели направления, подходящие для случайной переправы на плотах. Другая крупная группа животных, дикобразовые грызуны, вероятно, прибыла в Южную Америку приблизительно в то же время. Снова вероятно, что они прибыли из Африки, и действительно их называют в честь африканского дикобраза, Hystrix. Вероятно, обезьяны переправлялись через ту же цепь островов, что и грызуны, используя те же благоприятные течения, хотя, по-видимому, не одни и те же плоты.

Действительно ли все приматы Нового света произошли от единственного иммигранта? Или был коридор для перемещения с острова на остров, неоднократно используемый приматами («Используемый», конечно, неудачное выражение, если оно означает нечто большее, чем непреднамеренность. Как мы увидим в «Рассказе Дронта», ни одно животное никогда не пытается колонизировать совершенно новую территорию. Но когда это случайно происходит, эволюционные последствия могут быть серьезными.)? Что могло бы представить прямое доказательство двойной иммиграции? В случае с грызунами, в Африке все еще существуют грызуны семейства дикобразовых, включая африканских дикобразов, кротовых крыс, скальных крыс и тростниковых крыс. Если бы оказалось, что некоторые из южноамериканских грызунов – близкие кузены некоторых африканских (скажем, дикобразов), в то время как другие южноамериканские грызуны – более близкие кузены других африканских (скажем, кротовых крыс), то это было бы хорошим доказательством того, что грызуны не раз дрейфовали в Южную Америку. Имеющиеся аргументы несовместимы с представлением, что грызуны распространились по Южной Америке только однажды, хотя это не убедительные доказательства. Все южноамериканские приматы также являются более близкими кузенами друг другу, чем любому африканскому примату. Снова же, это совместимо с гипотезой единственного случая распространения, и снова доказательства не убедительны.

Филогенез приблизительно 100 видов обезьян Нового света несколько оспариваем, но здесь мы следуем нынешнему консенсусу.

Это – удобный случай, чтобы повторить, что неправдоподобность переправы на плотах вовсе не является причиной, чтобы сомневаться в том, что это случилось. Это звучит удивительно. Обычно, в повседневной жизни, внушительное неправдоподобие – серьезное основание считать, что что-то не может случиться. Проблема с межконтинентальной переправой на плотах обезьян, или грызунов, или кого-нибудь еще в том, что это должно было случиться всего однажды, и времени для этого было достаточно, чтобы иметь важные последствия – это находится за пределами того, что мы можем воспринять интуитивно. Шансы против плавающего мангрового дерева с находящейся на нем беременной самкой обезьяны, достигшего берега в любом году, могут быть десять тысяч к одному. Это кажется равносильно невозможному в свете человеческого опыта. Но, учитывая 10 миллионов лет, это становится почти неизбежным. Как только это случилось, остальное было просто. Удачливая самка родила семью, которая, в конечном счете, стала династией, которая, в конечном счете, разрослась, чтобы стать всеми видами обезьян Нового света. Однажды это должно было случиться: маленькое дало начало великому.

Так или иначе, случайные переправы на плотах не столь уж редки, как Вам могло бы показаться. Маленькие животные часто бывали замечены на плавающих обломках. И животные не всегда были маленькими. Зеленая игуана, как правило, бывает один метр длиной, и может быть до двух метров. Я цитирую заметку в «Nature» Эллен Ченски (Ellen J. Censky) и др.:

4 октября 1995 года, по крайней мере, 15 особей зеленой игуаны, Iguana iguana, появились на восточных берегах Ангильи в Карибском море. Этот вид ранее не встречался на острове. Они приплыли на спутанных бревнах и корнях деревьев, некоторые из которых были более 30 футов длиной и имели большие корневые скопления. Местные рыбаки говорят, что переплетение деревьев было обширно и заняло два дня, чтобы нагромоздиться на берегу. Они сообщили, что видели игуан и на берегу и на бревнах в заливе.

Игуаны, по-видимому, на каком-то другом острове устроились на ночлег в деревьях, которые были выкорчеваны и унесены в море ураганом: или Льюисом, который бушевал над Восточными Карибами 4-5 сентября, или Мэрилин две недели спустя. Ни один ураган не достиг Ангильи. Ченски и ее коллеги впоследствии поймали или видели зеленых игуан на Ангилье и на островке в половине километра от берега. Популяция все еще сохранилась на Ангилье в 1998 году и включала, по крайней мере, одну репродуктивно активную самку (Игуаны и родственные им ящерицы особенно хороши при колонизации островов повсюду в мире. Игуаны даже встречаются на Фиджи и Тонге, намного более отдаленных, чем острова Вест-Индии.).

Не могу удержаться от замечания, насколько приводит в уныние этот вид логики «однажды это должно было случиться», когда Вы применяете ее в отношении более близкого случая. Принцип ядерного сдерживания и единственное отдаленно напоминающее оборонительное объяснение стремления обладать ядерным оружием – что никто не посмеет рискнуть ударить первым из страха крупного возмездия. Каковы шансы ошибочного ракетного запуска: диктатор, который сходит с ума; компьютерная система, работающая со сбоями; возрастание угроз, которые выходят из-под контроля? Нынешний лидер наибольшей ядерной державы в мире (я пишу в 2003 году) думает, что слово «ядерный» (nuclear) пишется «nucular». И он никогда не давал повода предположить, что его мудрость или его интеллект превосходят его грамотность. Он продемонстрировал склонность к «упреждающим» первым ударам. Каковы шансы ужасной ошибки, начинающей Армагеддон? Один против ста в течение любого года? Я был бы более пессимистичным. Мы подошли ужасно близко в 1963 году, и это было при интеллектуальном президенте. В любом случае, что могло бы случиться в Кашмире? Израиле? Корее? Даже если ежегодные шансы настолько же низки, как одна сотая, столетие – очень короткое время, учитывая масштабы бедствия, о котором мы говорим. Однажды это должно было случиться.

Давайте вернемся к более веселой теме, обезьянам Нового света. Передвигаясь вдоль ветвей на четырех ногах, как обезьяны Старого света, некоторые обезьяны Нового света висят, как гиббоны, и даже используют брахиацию. Хвост выделяется у всех обезьян Нового света, у паукообразных обезьян, шерстистых обезьян и ревунов; он цепкий и используется как дополнительная рука. Обезьяны могут счастливо висеть на одном только хвосте или любой комбинации рук, ног и хвоста. У хвоста нет руки на конце, но Вы почти верите, что есть, когда наблюдаете за паукообразной обезьяной (Хвосты, позволяющие цепляться за ветки, также обнаружены у некоторых других южноамериканских групп, включая кинкажу (хищники), дикобразов (грызуны), древесных муравьедов (неполнозубые), опоссумов (сумчатые), и даже саламандр Bolitoglossa. Может быть, есть что-то особенное в Южной Америке? Но хвосты, позволяющие цепляться за ветки, также встречаются у панголинов, некоторых древесных крыс, некоторых сцинков и хамелеонов не из Южной Америки!).

Обезьяны Нового света также включают некоторых эффектных акробатичных прыгунов, а также единственных ночных антропоидов, совиных обезьян. Как у сов и кошек, у совиных обезьян большие глаза – самые большие из всех обезьян, включая человекообразных. Карликовые игрунки размером с соню меньше, чем любой другой антропоид. Самые большие – обезьяны-ревуны, однако они всего лишь столь же большие, как крупный гиббон. Ревуны также напоминают гиббонов в обладании способностью висеть и раскачиваться на руках, и тем, что являются очень шумными – но если гиббоны похожи на нью-йоркские полицейские сирены в бешеной погоне, отряд обезьян-ревунов с их резонирующими полыми костистыми голосовыми коробками больше напоминает мне призрачный эскадрон реактивных самолетов, устрашающе ревущий в верхушках деревьев. Как оказалось, у обезьян-ревунов есть свой рассказ для нас, обезьян Старого света – о способах, позволяющих нам видеть цвета, поскольку они независимо нашли такое же решение.

Пятая рука.

 

Черная обезьяна-ревун (Alouatta caraya) демонстрирует свой цепкий хвост.

[Иллюстрации добавлены переводчиком.] 

Рассказ Обезьяны-Ревуна.

 Новые гены не добавляются к геному из ничего. Они возникают как дубликаты старых генов. Затем в течение эволюционного времени они идут своими собственными путями, благодаря мутации, отбору и дрейфу. Мы обычно не видим этого, но, как детективы, появляющиеся на сцене после преступления, мы можем, сложив части вместе, выяснить, что могло случиться, используя оставленные улики. Гены, вовлеченные в цветовое зрение, представляют поразительный пример. По причинам, которые вскоре станут понятны, обезьяна-ревун имеет все возможности рассказать эту историю.

В течение мегалет своего формирования млекопитающие были ночными существами. День принадлежал динозаврам, у которых, вероятно, если ориентироваться на их современных родственников, было превосходное цветовое зрение. Такое же, как мы можем обоснованно предположить, было и у отдаленных предков млекопитающих, млекопитающеподобных рептилий, наполнявших дни до расцвета динозавров. Но во время длинного ночного изгнания млекопитающих их глаза должны были улавливать любые фотоны, которые были доступны, независимо от цвета. Не удивительно, что по причинам, которые мы исследуем в «Рассказе Слепой Пещерной Рыбы», способность различать цвета ухудшилась. По сей день у большинства млекопитающих, даже у тех, кто вернулся к дневному образу жизни, довольно плохое цветовое зрение, со всего двухцветной системой («дихроматическое»). Это объясняется количеством различного типа чувствительных к цвету клеток – «колбочек» – в сетчатке. Мы, узконосые обезьяны и обезьяны Старого света, имеем три типа: красные, зеленые и синие, и поэтому наше зрение трихроматическое, но факты свидетельствуют, что мы вернули третий тип колбочек после того, как наши ночные предки потеряли его. Большинство других позвоночных животных, таких как рыбы и рептилии, но не млекопитающие, имеют зрение с тремя типами колбочек (трихроматическое) или с четырьмя (тетрахроматическое), а птицы и черепахи могут быть еще более искушенными. Мы рассмотрим особый случай с обезьянами Нового света и даже еще более особый случай с обезьянами-ревунами через мгновение.

Есть любопытные данные, что австралийские сумчатые отличаются от большинства млекопитающих наличием хорошего трихроматического цветового зрения. Кэтрин Арресе (Catherine Arrese) и ее коллеги, которые обнаружили его у медовых опоссумов и сумчатых тушканчиков (оно было также продемонстрировано у кенгуру-валлаби), предполагают, что австралийские (но не американские) сумчатые сохранили наследственный зрительный пигмент рептилий, который потеряли остальные млекопитающие. Но у млекопитающих вообще, вероятно, самое плохое цветовое зрение среди позвоночных животных. Большинство млекопитающих видит цвета, если вообще видит, лишь так же, как дальтоники. Характерные исключения были обнаружены среди приматов, и не случайно, что они больше, чем любая другая группа млекопитающих, использовали яркие цвета в половых демонстрациях.

В отличие от австралийских сумчатых, которые, возможно, никогда не теряли его, мы можем сказать, глядя на наших родственников среди млекопитающих, что мы, приматы, не сохранили трихроматическое зрение наших рептильных предков, но открыли его вновь – не однажды, но дважды независимо: сначала у обезьян Старого света и человекообразных обезьян, и второй раз в Новом свете у обезьяны-ревуна, хотя и не у обезьян Нового света вообще. Цветовое зрение обезьяны-ревуна похоже на зрение человекообразных обезьян, но достаточно отличается, чтобы приписывать ему независимое происхождение.

Почему хорошее цветовое зрение было настолько важно, что трихроматизм развился независимо в Новом свете и у обезьян Старого света? Основное предположение – что это имеет отношение к питанию фруктами. В преимущественно зеленом лесу фрукты выделяются своими цветами. Это, в свою очередь, вероятно, не является случайностью. Фрукты, возможно, развили яркие цвета, чтобы привлечь плодоядных животных, таких как обезьяны, кто играет жизненно важную роль в распространении и удобрении их семян. Трихроматическое зрение также помогает в обнаружении молодых, более сочных листьев (часто светло-зеленого цвета, иногда даже красного), на фоне более темных зеленых цветов – но это, по-видимому, не выгодно растениям.

Цвет поражает наше сознание. Слова, обозначающие цвет – среди первых прилагательных, которые изучают младенцы, и которые они наиболее нетерпеливо связывают с любым употребляемым существительным. Трудно представить, что оттенки, которые мы воспринимаем, являются обозначениями электромагнитных излучений, лишь немного отличающихся длиной волны. У красного света длина волны – приблизительно 700-миллиардная доля метра, у фиолетового – приблизительно 420-миллиардная доля метра, но вся гамма видимого электромагнитного излучения, которая находится в этих пределах, является лишь смехотворно узким окном, крошечной частью полного спектра, длины волн которого колеблются от километров (некоторые радиоволны) до долей нанометра (гамма-лучи).

Все глаза на нашей планете настроены таким образом, чтобы использовать длины волн электромагнитного излучения, в котором наша местная звезда сияет наиболее ярко, и которые проходят сквозь окно нашей атмосферы. На глаз как биохимическое оборудование, соответствующее этому конечному диапазону длин волн, законы физики налагают определенные ограничения к области электромагнитного спектра, который может быть виден при использовании этого средства. Ни одно животное не может видеть далеко в инфракрасной части спектра. Лучше других это делает ямкоголовая гадюка, имеющая на голове ямки, которые как никакие другие органы чувств сосредотачивают инфракрасные лучи в точное изображение, позволяя этим змеям достигать некоторой направленной чувствительности к высокой температуре, производимой их добычей. И ни одно животное не может видеть далеко в ультрафиолетовой области, хотя некоторые из них, пчелы например, могут видеть немного дальше, чем мы. Но с другой стороны, пчелы не могут видеть наш красный: для них он инфракрасный. Все животные сходятся на том, что «свет» является узким диапазоном длин электромагнитных волн, лежащим где-то между ультрафиолетовым в коротковолновом конце и инфракрасным в длинноволновом. Пчелы, люди и змеи отличаются только слегка в том, где они проводят границы в каждом конце «света».

Еще более узкое поле зрения получает каждая из различного рода светочувствительных клеток в сетчатке. Некоторые колбочки немного более чувствительны к красной области спектра, другие – к синей. В этом состоит отличие между колбочками, которое делает возможным цветовое зрение, и качество цветового зрения зависит в значительной степени от того, сколько различных классов колбочек сравниваются. Дихроматичные животные имеют лишь два класса колбочек, вперемежку друг с другом. Трихроматичные имеют три, тетрахроматичные – четыре. У каждой колбочки есть кривая чувствительности, которая достигает максимума где-нибудь в середине спектра и угасает не очень симметрично с обеих сторон от пика. За пределами своей кривой чувствительности клетка, как говорят, является слепой.

Предположим, пики чувствительности колбочки лежат в зеленой части спектра. Означает ли это, что клетка посылает импульсы в мозг, когда тот смотрит на зеленый объект, как трава или бильярдный стол? Решительно нет. Это означает, что клетка нуждается в большем количестве, (скажем), красного света, чтобы достигнуть того же уровня возбуждения, как при данном количестве зеленого света. Такая клетка вела бы себя одинаково при ярком красном свете или более тусклом зеленом свете (Сравнивается чувствительность трех типов колбочек к различным длинам волн. Хотя колбочки называются синими, зелеными и красными, их пиковые чувствительности лежат в фиолетовой, зеленой и оранжевом конце желтой области. Ответные реакции трех видов колбочек объединяются мозгом, чтобы создать разнообразие оттенков, которые мы видим.). Нервная система может различить цвет объекта, только сравнивая одновременно уровни возбуждения (по крайней мере) двух клеток, предпочитающих различные цвета. Каждая служит «контролем» для другой. Вы можете получить еще лучшее представление о цвете объекта, сравнивая уровень возбуждения трех клеток с различными кривыми чувствительности.

Цветные телевизоры и компьютерные экраны из-за того, что они разработаны для наших трихроматичных глаз, также используют трехцветную систему. На нормальном компьютерном мониторе каждый «пиксел» состоит из трех точек, помещенных слишком близко друг к другу, чтобы глаз мог это заметить. Каждая точка всегда горит одним и тем же цветом: если Вы посмотрите на экран при достаточном увеличении, Вы всегда увидите одни и те же три цвета, обычно красный, зеленый и синий, хотя и при других комбинациях можно достичь того же эффекта. Телесный тон, едва различимая тень – любой оттенок, который Вы пожелаете – можно достичь, варьируя интенсивностью, с которой горят эти три основных цвета (Это дает интригующую возможность. Представьте себе, что нейробиолог вставляет крошечный зонд, скажем, в зеленую колбочку и электрически ее стимулирует. Зеленая клетка теперь докладывает: «свет», в то время как все другие клетки молчат. Будет ли мозг «видеть» «супер зеленый» оттенок, который не может быть достигнут никаким реальным светом? Реальный свет, независимо от того, насколько чистый, всегда стимулировал бы все три класса колбочек в различной степени. Хотя тетра-хроматические черепахи, например, могли бы быть больше всех разочарованы нереалистичными (для них) картинами на нашем телевидении и киноэкранах.).

Точно так же, сравнивая уровни возбуждения только трех видов колбочек, наш мозг может воспринимать огромный диапазон оттенков. Но большинство плацентарных млекопитающих, как уже сказано, является не трихроматами, а дихроматами, лишь с двумя классами колбочек в их сетчатках. Один класс достигает максимума в фиолетовой области (или, в некоторых случаях, ультрафиолетовой), пики других классов лежат где-то между зеленым и красным. У нас, трихроматов, колбочки с короткой длиной волны достигают максимума между фиолетовой и синей областями, и их обычно называют синими колбочками. Другие два класса наших колбочек можно назвать зелеными и красными колбочками. Это сбивает с толку, но даже «красные» колбочки достигают максимума при длине волны, которая является фактически желтоватой. Но их кривая чувствительности в целом простирается в красный конец спектра. Даже если кривая достигает максимума в желтой области, они все еще сильно возбуждаются в ответ на красный свет. Это означает, что, если Вы вычитаете уровень возбуждения «зеленой» колбочки из уровня «красной», Вы получите особенно сильный эффект, глядя на красный свет. С этого момента я забуду о пиковой чувствительности (фиолетовой, зеленой и желтой) и обращусь к трем классам колбочек – синим, зеленым и красным. В дополнение к колбочкам есть также палочки: светочувствительные клетки отличной от колбочек формы, которые особенно полезны ночью, и которые не используются в цветовом зрении вообще. Они не будут играть роли в дальнейшей нашей истории.

Химия и генетика цветового зрения довольно хорошо изучены. Главные молекулярные актеры в истории – опсины: белковые молекулы, которые служат оптическими пигментами, находящимися в колбочках (и палочках). Каждая молекула опсина работает, будучи упакованной и присоединенной к единственной молекуле ретинола: химическому соединению, полученному из витамина A (Морковь богата бета-каротином, из которого может быть образован витамин А: отсюда и слух — слухи могут быть правдивыми — что морковь улучшает зрение.). Молекула ретинола была предварительно сильно изогнута, чтобы соответствовать молекуле опсина. При попадании единственного фотона соответствующего цвета петля распрямляется. Это – сигнал для клетки, чтобы запустить нервный импульс, который говорит мозгу: «свет моего типа здесь». Затем молекула опсина перезаряжается другой изогнутой молекулой ретинола из магазина в клетке.

Теперь – важный момент: не все молекулы опсина одинаковы. Опсины, как и все белки, создаются под влиянием генов. Различия в ДНК способствуют производству опсинов, которые чувствительны к различным цветам, и это является генетической основой двухцветных или трехцветных систем, о которых мы говорили. Конечно, поскольку все гены присутствуют во всех клетках, различие между красной и синей колбочкой не в том, какими генами они обладают, а в том, какие гены они запускают. И есть своего рода правило, которое говорит, что любая колбочка запускает ген только одной категории.

Гены, которые создают наши зеленые и красные опсины, очень похожи друг на друга; они находятся на X хромосомах (половых хромосомах, которые у женщин имеются в двух копиях, а у мужчин - только в одной). Ген, который делает синий опсин, немного отличается, и лежит не на половой хромосоме, а на одной из обычных, неполовых хромосом, названных аутосомами (в нашем случае это хромосома 7). Наши зеленые и красные клетки были, очевидно, получены в результате недавнего случая дупликации гена, а намного раньше они, должно быть, отделились от гена синего опсина в другом случае дупликации. Обладает ли человек дихроматичным или трихроматичным зрением зависит от того, сколько генов различных опсинов он имеет в своем геноме. Если у него будут, скажем, опсины, чувствительные к синему и зеленому свету, но не красному, то он будет дихроматом.

Это объясняет, как цветовое зрение работает вообще. Теперь, прежде чем мы непосредственно рассмотрим особый случай обезьяны-ревуна, и как он стал трихроматом, мы должны понять странную двуцветовую систему остальных обезьян Нового света (между прочим, она имеется также у некоторых лемуров, но не у всех обезьян Нового света – например, ночные обезьяны обладают монохроматическим зрением). В целях данного обсуждения мы временно исключим обезьяну-ревуна и другие необычные виды из «обезьян Нового света». Мы дойдем до обезьяны-ревуна позже.

Во-первых, оставим в стороне синий ген как постоянно закрепленный на аутосоме, присутствующей у всех особей, самцов или самок. Красные и зеленые гены на X хромосомах более сложны и привлекут наше внимание. В каждой X хромосоме есть только один локус, где мог бы находиться красный или зеленый аллель (Фактически  красный и зеленый — только два из ряда возможных в этом локусе, но мы имеем достаточно много сложностей для начала. В целях этого рассказа они будут твердо «красным» и «зеленым».). Так как самка имеет две X хромосомы, у нее есть две возможности обладать красным или зеленым геном. Но у самца со всего одной X хромосомой имеется или красный, или зеленый ген, но не оба. Таким образом, типичный самец обезьяны Нового света должен быть дихроматичным. У него имеются только два вида конусов: синий плюс либо красный, либо зеленый. По нашим стандартам все самцы дальтоники, но они дальтоники двух различных типов; некоторые самцы в популяции не имеют зеленого опсина, у других нет красного. Все они имеют синий.

Самкам потенциально повезло больше. Имея две X хромосомы, они могли бы быть достаточно удачливыми, чтобы обладать красным геном на одной из них, а зеленым - на другой (плюс синий цвет, который снова сам собой разумеется). Такая самка была бы трихроматом (Что касается того, чтобы обеспечить в любой колбочке включение только красного или зеленого гена опсина, но не обоих, это оказалось нетрудным для самок. У них уже есть механизм, чтобы отключить всю систему  X-хромосомы в любой клетке. Случайно выбранная половина клеток дезактивирует одну из двух  X-хромосом, другая половина — другую. Это важно, потому что все гены в  X-хромосоме настроены, чтобы работать, если активна всего одна – что необходимо, потому что у самцов есть только одна X-хромосома.). Но невезучая самка может иметь два красных или два зеленых гена, и поэтому будет дихроматом. По нашим стандартам такие самки дальтоники, и двух типов, точно так же как самцы.

Популяции обезьян Нового света, таких как игрунки или беличьи обезьяны, поэтому являются странной сложной смесью. Все самцы и некоторые самки являются дихроматами: дальтониками по нашим стандартам, но двух альтернативных типов. Некоторые самки, но не самцы, являются трихроматами с настоящим цветовым зрением, которое, по-видимому, похоже на наше. Экспериментальные данные с игрунками, ищущими пищу в закамуфлированных коробках, показали, что трихроматичные особи были более успешны, чем дихроматы. Возможно, добывающие пропитание группы обезьян Нового света полагаются на своих удачливых трихроматичных самок, чтобы найти пищу, которую иначе пропустило бы большинство из них. С другой стороны, есть возможность, что у дихромата, одного или в сговоре с дихроматом другого типа, могли бы быть странные преимущества. Есть анекдоты про экипаж бомбардировщика во Второй Мировой войне, нарочно принимавший в свой состав одного дальтоника, потому что он мог выявить определенные типы камуфляжа лучше, чем его более удачливые трихроматичные товарищи. Экспериментальные данные подтверждают, что человек-дихромат может действительно распознать определенные формы камуфляжа, которые обманывают трихромата. Действительно ли возможно, что отряд обезьян, состоящий из трихроматов и двух видов дихроматов, мог бы совместно найти больше разнообразных фруктов, чем отряд чисто трихроматов? Это могло бы показаться неправдоподобным, но это не глупо.

Гены красного и зеленого опсина у обезьян Нового света являются примером «полиморфизма». Полиморфизм – одновременное существование в популяции двух или больше альтернативных версий гена, где ни один из них не является достаточно редким, чтобы быть просто недавним мутантом. Существует известный принцип эволюционной генетики, что полиморфизмы, подобные этому, не возникают без серьезного основания. Если не случится ничего особенного, обезьяны с красным геном будут или более удачливы, или окажутся в более затруднительном положении, чем обезьяны с зеленым геном. Мы не знаем, какой именно, но очень маловероятно, что они оба были бы строго одинаково хороши. И худшая разновидность должна исчезнуть.

Устойчивый полиморфизм в популяции указывает на нечто особое. На что именно? Два основных предположения были сделаны для полиморфизмов вообще, и любое из них могло бы быть применимо в данном случае: частотно-зависимый отбор и преимущество гетерозигот. Частотно-зависимый отбор имеет место, когда более редкий тип имеет преимущество просто на основании того, что он более редок. Итак, поскольку тип, о котором мы думали как о «худшем», начинает исчезать, он перестает быть худшим и приходит в норму. Как такое может быть? Что ж, предположим, что «красные» обезьяны способны особенно хорошо видеть красные фрукты, в то время как «зеленые» обезьяны – зеленые фрукты. В популяции, где преобладают красные обезьяны, будет уже сорвано большинство красных фруктов, и единственная зеленая обезьяна, способная видеть зеленые фрукты, могла бы обладать преимуществом – и наоборот. Даже если это не особенно правдоподобно, это является примером особых условий, которые могут сохранить оба типа в популяции без вымирания одного из них. Легко заметить, что некоторые параллели нашей «теории» экипажа бомбардировщика могли бы быть разновидностью особых условий, которые поддерживают полиморфизм.

Возвращаясь теперь к преимуществу гетерозигот, классическим примером – почти клише – является серповидно-клетчатая анемия у людей. Ген серповидно-клетчатости плох тем, что люди с двумя его копиями (гомозиготы) имеют поврежденные кровяные тельца, похожие на серпы, и страдают от тяжелой формы анемии. Но этот ген хорош тем, что люди только с одной его копией (гетерозиготы) защищены от малярии. В областях, где малярия является проблемой, польза перевешивает вред, и ген серповидно-клетчатости имеет тенденцию распространяться в популяции, несмотря на отрицательное воздействие на людей, достаточно неудачливых, чтобы быть гомозиготными (Это, к сожалению, затрагивает многих афро-американцев, которые больше не живут в малярийной стране, но наследуют гены предков, которые там жили. Другой пример — изнурительная болезнь кистозный фиброз, ген которого в гетерозиготном состоянии, похоже, предоставляет защиту от холеры.). Профессор Джон Моллон (John Mollon) и его коллеги, исследования которых важны главным образом для раскрытия полиморфной системы цветового зрения у обезьян Нового света, предполагают, что преимущества гетерозигот, которым обладают трихроматичные самки, было достаточно, чтобы одобрить сосуществование красных и зеленых генов в популяции. Но обезьяна-ревун сделала свою систему цветового зрения лучше, и это переносит нас к самому рассказчику.

Обезьянам-ревунам удалось воспользоваться достоинствами обеих сторон полиморфизма, комбинируя их в одной хромосоме. Они сделали это с помощью удачной транслокации. Транслокация – особый вид мутации. Часть хромосомы по ошибке произвольно приклеивается к другой хромосоме или к другим местам на той же самой хромосоме. Это, похоже, случилось с удачливым мутантным предком обезьяны-ревуна, который в результате оказался с красным и зеленым генами рядом друг с другом на одной X хромосоме. Эта обезьяна была одобрена на своем эволюционном пути к становлению истинным трихроматом, даже если это был самец. Мутантная X-хромасома распространилась в популяции, и теперь ею обладают все обезьяны-ревуны.

Для обезьяны-ревуна было легко выполнить этот эволюционный трюк, потому что три гена опсина уже присутствовали в популяции обезьян Нового света: просто, за исключением некоторых удачливых самок, у любой обезьяны было только два из них. Когда мы, человекообразные обезьяны и обезьяны Старого света независимо сделали то же самое, мы действовали иначе. Дихроматы, от которых мы произошли, были дихроматами только одной разновидности: не было полиморфизма, чтобы от него отталкиваться. Факты свидетельствуют, что удвоение гена опсина на X хромосомах в нашей родословной было настоящей дупликацией. Подлинный мутант оказался с двумя тандемными копиями идентичного гена, считается, с двумя зелеными рядом на хромосоме, и он, поэтому, не стал почти мгновенно трихроматом, как мутантный предок обезьяны-ревуна. Это был дихромат с одним синим геном и двумя зелеными. Обезьяны Старого света становились трихроматами постепенно в последующей эволюции, по мере того, как естественный отбор одобрил расхождение цветовой чувствительности двух генов опсинов к зеленому и красному соответственно.

Когда случается транслокация, то перемещается не только интересующий нас ген. Иногда его путешествующие компаньоны – его соседи по первоначальной хромосоме, которые переселяются с ним в новую хромосому – могут нам кое-что рассказать. Так было и в этом случае. Ген, называемый Alu, известен как «транспозируемый элемент»: короткая, подобная вирусу часть ДНК, которая копирует себя в геноме как своего рода паразит, нарушающий механизм репликации клеточной ДНК. Действительно ли Alu был ответственен за перемещение опсина? Похоже, что так. Мы находим «дымящийся пистолет» – явную улику, когда разглядываем детали. Гены Alu расположены на обоих концах дуплицированой области. Вероятно, дупликация была случайным побочным продуктом паразитного воспроизводства. У некой давно забытой обезьяны эоценовой эпохи геномный паразит, близкий к гену опсина, пытаясь воспроизвести себя, случайно скопировал намного больший кусок ДНК, чем предполагалось, и направил нас на путь к трехцветному зрению. Остерегайтесь, впрочем, искушения – слишком распространенного – считать, что, поскольку геномный паразит, кажется, непредусмотрительно сделал для нас полезное, поэтому геномы предоставляют убежище паразитам в надежде на будущую помощь. Естественный отбор так не работает.

Совершенные Alu или нет, ошибки подобного рода все еще иногда случаются. Когда две X -хромосомы выстраиваются друг напротив друга перед кроссинговером, у них есть вероятность выровняться неправильно. Вместо того чтобы выровнять красный ген на одной хромосоме с таким же красным на другой, схожесть генов может привести к путанице в процессе выравнивания, при этом красный ген может быть выровнен с зеленым. Если тогда происходит кроссинговер, он является «неравноценным»: в конечном итоге на одной хромосоме может оказаться, скажем, дополнительный зеленый ген, в то время как другая X-хромосома не получит зеленого гена вообще. Даже если кроссинговер не происходит, может иметь место процесс, названный «генная конверсия», когда короткая последовательность одной хромосомы преобразуется в соответствующую последовательность другой. В невыровненных хромосомах часть красного гена может быть заменена аналогичной частью зеленого или наоборот. И неравноценный кроссинговер, и невыровненная генная конверсия могут привести к красно-зеленому дальтонизму.

Мужчины чаще страдают от красно-зеленого дальтонизма, чем женщины (страдание не является большим, но все же доставляет неприятность, и они, по-видимому, лишены эстетических переживаний, которые доступны для всех нас), потому что, если они наследуют одну дефектную X-хромосому, у них нет другой, служащей резервной копией. Никто не знает, видят ли они кровь и траву так же, как другие видят кровь, или так же, как другие видят траву, или они их видят иным, совершенно различным образом. Безусловно, это может варьировать от человека к человеку. Мы лишь знаем, что люди, которые являются красно-зелеными дальтониками, думают, что подобные траве вещи имеют цвет в значительной степени похожий на кровь. У людей двуцветный дальтонизм поражает приблизительно два процента мужчин. Не смущайтесь, кстати, фактом, что другие виды красно-зеленого дальтонизма распространены сильнее (затрагивают приблизительно восемь процентов мужчин). Этих людей называют аномальными трихроматами: генетически они - трихроматы, но один из трех видов опсинов у них не работает (Марк Ридли в «Демоне Менделя» (получившем в Америке второе название «Кооперированный ген»), указывает, что восемь процентов (или больше) относятся к европейцам и другим с хорошей историей медицины. Охотники-собиратели и другие «традиционные» общества, находящиеся ближе к переднему краю естественного отбора, показывают более низкий процент. Ридли предполагает, что ослабление естественного отбора позволило дальтонизму возрасти. Все аспекты дальтонизма рассматривает  характерно оригинальным способом Оливер Сакс (Oliver Sacks) в «Острове дальтоников».).

Неравноценный кроссинговер не всегда делает вещи хуже. Некоторые X-хромосомы оказываются более чем с двумя генами опсина. Добавочные, кажется, почти всегда являются зелеными, а не красными. Рекордное число достигает двенадцати добавочных зеленых генов, выстраиваемых последовательно. Нет никаких данных, что люди с добавочными зелеными генами могут видеть немного лучше, но не все «зеленые» гены полностью аналогичны друг другу – таким образом, для человека теоретически возможно иметь не трихроматическое, а тетрахроматическое или пентахроматическое зрение. Я не знаю, проверял ли кто-либо это.

Возможно, Вам пришла беспокойная мысль. Я говорил так, как если бы приобретение с помощью мутациии нового опсина автоматически даровало бы усовершенствованное цветовое зрение. Но конечно, различия между цветовой чувствительностью колбочек невозможно использовать, если у мозга нет какого-нибудь способа узнать, какой вид колбочек посылает ему сообщение. Если бы это было достигнуто с помощью жесткой генетической коммутации – эта мозговая клетка присоединена к красной колбочке, та нервная клетка присоединена к зеленой колбочке – система работала бы, но она не могла бы справиться с мутациями в сетчатке. Как же она действует? Как мозговые клетки могут «узнать», что новый опсин, чувствительный к необычному цвету, внезапно стал доступен, и что особый набор колбочек в огромной популяции колбочек в сетчатке включил ген для того, чтобы создать новый опсин?

Кажется, единственный вероятный ответ – что мозг учится. По-видимому, он сравнивает уровни возбуждения, которые возникают в популяции колбочек в сетчатке и «замечает», что одна субпопуляция клеток возбуждается сильнее, когда он смотрит на помидоры и землянику; другая субпопуляция – когда глядит на небо; иная – на траву. Это – «игрушечное» предположение, но я считаю, что нечто подобное позволяет нервной системе оперативно приспособить генетическое изменение в сетчатке. Мой коллега Колин Блэкмор (Colin Blakemore), с которым я поднял этот вопрос, видит эту проблему как одну из семейства подобных проблем, которые возникают всякий раз, когда центральная нервная система должна приспособиться к изменению в периферии (Я ожидаю, что примерно такое же обучение должно использоваться птицами и рептилиями, увеличивающими свой диапазон цветовой чувствительности благодаря внедрению крошечных цветных капелек жира на поверхности сетчатки.).

Заключительный урок «Рассказа Обезьяны-Ревуна» – важность генной дупликации. Гены красного и зеленого опсина, несомненно, получены из одного предкового гена, который создал свою ксерокопию в другой части X-хромосомы. Дальше в прошлом, мы можем быть уверены, произошла похожая дупликация, которая отделила синий аутосомный ген (Или ультрафиолетовый, или другой, который был в те дни. По-видимому, точная цветовая чувствительность всех этих классов опсинов была так или иначе изменена за время эволюции.) от того, который должен был стать красным/зеленым геном X-хромосомы. Для генов на абсолютно разных хромосомах характерно принадлежать к одной и той же «генной семье». Генные семьи возникли при давних дупликациях ДНК, сопровождаемых разделением функций. Различные исследования выявили, что у типичного гена человека средняя вероятность дупликации приблизительно от 0.1 до 1 процента за миллион лет. Дупликация ДНК может быть постепенным событием или может быть взрывной, например, когда недавно опасный паразит ДНК, вроде Alu, распространяется повсюду в геноме, или когда геном дуплицируется целиком. (Дупликация всего генома распространена у растений, и, как предполагается, это случалось, по крайней мере, дважды в нашей родословной при возникновении позвоночных животных). Независимо от того, когда или как это случилось, случайная дупликация ДНК – один из главных источников новых генов. За эволюционное время не только гены изменяются внутри геномов. Изменяются сами геномы. 

СВИДАНИЕ 7. ДОЛГОПЯТ.

Ветвь долгопятов. Последние морфологические и молекулярные исследования располагают пять видов долгопятов как сестринскую группу к обезьянам, а не к ветви лемуров, как полагалось ранее.

Филиппинский долгопят (Tarsius syrichta). [Иллюстрация добавлена переводчиком.].

Мы, человекообразные странники, достигли Свидания 7 пятьдесят восемь миллионов лет назад в густых и разнообразных лесах палеоценовой эпохи. Здесь мы приветствуем небольшую эволюционную струйку кузенов, долгопятов. Мы нуждаемся в названии для ветви, которая объединяет антропоидов и долгопятов, и это – сухоносые обезьяны. Сухоносые обезьяны включают Копредка 7, возможно нашего прародителя в 6-миллионном поколении, и всех его потомков: долгопятов и обезьян.

Первое, что Вы замечаете у долгопята – его глаза. Если смотреть на череп, они – почти единственное, что мы можем заметить: «пара глаз на ногах» вполне прилично характеризует долгопята. Каждый из его глаз такого размера, как весь его мозг, и максимально широко открытые зрачки также. Глядя спереди на его череп, может показаться, что он носит пару модных, больших, если не сказать гигантских, очков. Их огромный размер делает затруднительным вращение глаз в гнездах, но долгопят, как и некоторые совы, способен решить проблему. Они поворачивает всю голову на очень гибкой шее почти на 360 градусов. Причина огромного размера их глаз та же, что у сов и ночных обезьян – долгопяты являются ночными существами. Они полагаются на лунный, звездный и сумеречный свет и должны подбирать каждый последний фотон, какой могут.

У других ночных млекопитающих есть tapetum lucidum – отражающий слой позади сетчатки, который возвращает фотоны обратно, таким образом, давая ретинальным пигментам второй шанс перехватить их. Этот выстилающий слой сетчатки облегчает отыскивание кошек и других животных ночью (Большинство ночных птиц также имеют отражающие глаза, но не совиный лягушкорот (Aegothelidae) Австралазии и не галапагосская вилохвостая чайка, Creagrus furcatus, единственная ночная чайка в мире. Согласно этой теории, если бы долгопяту удалось нарастить тапетум, он не нуждался бы в таких огромных глазах, и это было бы здорово.). Осветите фонарем пространство вокруг себя. Это привлечет внимание всяких животных поблизости, и они будут смотреть прямо на Ваш свет из любопытства. Лучи будут отражены выстилающим слоем. Иногда Вы можете определить местонахождение множества пар глаз единственным взмахом фонарика. Если бы лучи электрического света были особенностью окружающей среды, в которой эволюционировали животные, то они, возможно, не развили бы столь хорошо tapetum lucidum, поскольку это – демаскирующий признак.

У долгопята, на удивление, нет никакого tapetum lucidum. Выдвигалось предположение, что их предки, наряду с другими приматами, прошли через дневную фазу и потеряли тапетум. Это подтверждается фактом, что долгопяты обладают той же странной системой цветового зрения, что и большинство обезьян Нового света. Несколько групп млекопитающих, которые были ночными во времена динозавров, стали дневными, когда смерть динозавров сделала это безопасным. Существует предположение, что долгопяты впоследствии вернулись к ночи, но, по некоторым причинам эволюционные пути возрождения отражающего слоя были для них заблокированы. Таким образом они достигли того же результата (Определенно наибольшие глаза во всем животном мире — глаза гигантского кальмара, около фута в диаметре. Они также должны справляться с очень низкими уровнями освещенности, на сей раз не потому, что являются ночными, а потому, что настолько мало света проникает на большие глубины океана, где они обитают.) в улавливании возможно большего количества фотонов, сделав свои глаза действительно очень большими.

Другие потомки Копредка 7, обезьяны, также не имеют tapetum lucidum, и это не удивительно, принимая во внимание, что все они являются дневными существами, кроме ночных обезьян Южной Америки. И ночные обезьяны, как и долгопяты, скомпенсировали недостаток, вырастив очень большие глаза – хотя не настолько большие в пропорциональном отношении к голове, как глаза у долгопятов. Мы можем высказать хорошее предположение, что Копредок 7 также не имел tapetum lucidum и был, вероятно, дневным. Что еще мы можем сказать о нем?

Кроме того, что он был дневным, он, возможно, был весьма похож на долгопята. Причиной для такого высказывания является то, что есть несколько внушающих доверие ископаемых, названных омомидами, датируемыми тем периодом. Копредок 7, возможно, был кем-то вроде омомида, а омомиды были весьма похожи на долгопятов. Их глаза не были столь большими, как у современных долгопятов, но достаточно большими, чтобы предположить, что они были ночными животными. Возможно, Копредок 7 был дневной версией омомида, живущего на деревьях. Из его двух потомков один остался дневным и превратился в обезьян. Другой вернулся в темноту и стал современным долгопятом.

Если не считать глаз, что можно сказать о долгопятах? Они – выдающиеся прыгуны, с длинными ногами, как у лягушки или кузнечика. Долгопяты могут подпрыгивать более чем на 3 метра горизонтально и на 1.5 метра вертикально. Их назвали пушистыми лягушками. Вероятно, не случайно, что они напоминают лягушек также соединением двух костей задних ног, большой и малой берцовой кости, что создает единую, сильную кость, tibiofibula. Все антропоиды имеют ногти вместо когтей, и долгопят также, за любопытным исключением «ухоженных когтей» на вторых и третьих пальцах.

Мы не можем предположить с какой-либо уверенностью, где происходило Свидание 7. Можно только отметить, что Северная Америка богата ранними ископаемыми омомидами того периода, и что она была в те дни прочно соединена с Евразией теперешним островом Гренландия. Возможно, Копредок 7 был жителем Северной Америки. 

СВИДАНИЕ 8. ЛЕМУРЫ, ГАЛАГО И ИХ БЛИЖАЙШИЕ РОДСТВЕННИКИ.

 Собирая небольших прыгающих долгопятов в нашем путешествии, мы направляемся назад к Свиданию 8, где к нам должна присоединиться остальная часть приматов, традиционно называемых полуобезьянами: лемуры, потто, галаго и лори. Нам необходимо название для тех «полуобезьян», которые не являются долгопятами. Общепринятым стало «мокроносые обезьяны». Это означает «разбитые ноздри» (split nostril) (буквально – разбитый нос). Это – немного сбивающее с толку название. Все, что оно означает – что ноздри имеют такую форму, как у собак. Остальные приматы, включая нас, являются сухоносыми обезьянами (простой нос: наши ноздри – всего лишь простые отверстия).

[Графика удалена].

*КОПРЕДОК 8. За основу взяты ископаемые адапиды и омомиды. Вероятно, весил 1 – 4 кг, был ночным или (более вероятно) cathemeral (активным и днем, и ночью). Следует отметить направленные вперед глаза [134] для обнаружения фруктов и/или насекомых, короткие усы, нос по типу мокроносых обезьян и цепкие руки и ноги [128] с ногтями, а не когтями [26] для лазания среди мелких конечных ветвей.

Мы, странствующие сухоносые обезьяны, теперь встречаем на Свидании 8 наших мокроносых кузенов, значительное большинство которых является лемурами. Различные даты были предложены для этой вехи. Я посчитал ее как 63 миллиона лет назад, общепризнанная дата «перед» самым нашим обратным переходом в меловой период. Имейте в виду, однако, что некоторые исследователи считают, что эта встреча происходила еще раньше, непосредственно в период мела. 63 миллиона лет назад растительность Земли и климат отошли от радикального потрясения, случившегося, когда мел – и динозавры – подошли к концу (см. «Большую Меловую Катастрофу»). Мир был в значительной степени влажным и лесистым, и, по крайней мере, северные континенты были покрыты относительно ограниченной смесью опадающих хвойных и распространенных цветущих видов растений.

Возможно, в ветвях деревьев мы сталкиваемся с Копредком 8, ищущим фрукты или, может быть, насекомых. Этот последний общий предок всех живых приматов – наш прародитель в приблизительно 7-миллионном поколении. Ископаемые, которые могли бы помочь нам восстановить внешний вид Копредка 8, включают большую группу, названную plesiadapiforms. Они жили именно в то время, и у них были многие из качеств, которые Вы ожидали бы найти у великого предка всех приматов. Не у всех, однако, что делает их воображаемое близкое к предку приматов место спорным.

Среди нынешних мокроносых большинство – лемуры, живущие исключительно на Мадагаскаре, и мы дойдем до них в следующем рассказе. Другие делятся на две главных группы, прыгающие галаго и ползающие лори и потто. Когда я был трехлетним ребенком в Ньясаленде (теперь Малави), у нас было домашнее животное, галаго. Перси принес местный африканец, и он был, вероятно, осиротевшим подростком. Он был крошечным: достаточно маленьким, чтобы взгромоздиться на краешке стакана виски, в которое он мог опустить свою руку и выпить с очевидным удовольствием. Он спал в течение дня, обхватив нижнюю часть балки в ванной. Когда наступало его «утро» (вечером), и если мои родители были не в состоянии поймать его вовремя (что бывало часто, потому что он был чрезвычайно проворен и потрясающе прыгуч), он несся к вершине моей противомоскитной сетки и мочился на меня сверху. Прыгая, например, к человеку, он не проявлял общую для галаго привычку сначала мочиться у него на руках. Согласно теории, что «омовение мочой» используется для запаховых меток, это имело бы смысл, учитывая, что он не был взрослым. По альтернативной теории, что моча улучшает захват, менее ясно, почему он не делал этого.

Я никогда не узнаю, к какому из 17 видов галаго принадлежал Перси, но он, конечно, был прыгающим, а не ползающим. Ползающими являются потто из Африки и лори из Азии. Они двигаются намного медленнее – особенно «медленные лори» Дальнего Востока, которые являются хитрыми охотниками, медленно перемещаясь вдоль ветки, пока не окажутся в пределах досягаемости добычи, после чего они делают выпад с большой скоростью.

Живущие приматы могут быть разделены на семью лемуров и всех остальных. Время их разделения спорно – некоторые эксперты относят его на целых 20 миллионов лет ранее с последовательным увеличением возраста Копредков 9, 10, и 11. Пять мадагаскарских семей лемура (приблизительно 30 видов) и семья лори (18 видов) известны как «мокроносые обезьяны». Порядок ветвления лемуров в филогении мокроносых обезьян остается спорным.

Галаго и потто напоминают нам, что тропический лес – трехмерный мир, как море. Видимые поверх лесного полога зеленые волны на его поверхности вздымаются к горизонту. Нырните вниз, в более темный зеленый мир, и Вы пересечете различные слои. Лесные животные, как рыба в море, находят столь же легким перемещаться вверх и вниз, как и в горизонтальном направлении. Но, также как в море, каждый вид на практике специализируется на жизни на особом уровне. В западноафриканских лесах ночью поверхность лесного полога является областью карликового галаго, охотящегося на насекомых, и поедающего фрукты потто. Ниже уровня навеса стволы деревьев отделены промежутками, и это – область иглокоготного галаго, чье оснащение, давшее животному название, позволяет ему цепляться за стволы, перепрыгнув промежуток между ними. Еще глубже в подлеске золотой потто и его близкий родственник ангвантибо охотятся на гусениц. На рассвете ночные галаго и потто уступают место охотящимся днем обезьянам, которые делят лес на такие же стратифицированные слои. Тот же вид стратификации продолжается и в южноамериканских лесах, где можно встретить целых семь видов (сумчатого) опоссума, каждого на своем собственном уровне.

Лемуры происходят от тех давних приматов, которые оказались изолированными на Мадагаскаре в течение времени, пока обезьяны эволюционировали в Африке. Мадагаскар – достаточно большой остров, чтобы служить лабораторией для естественных эволюционных экспериментов. Рассказ о Мадагаскаре будет рассказан одним из лемуров, наиболее нетипичным из них, мадагаскарской руконожкой, aye-aye Daubentonia. Я не многое помню из лекции о лемурах, которую Гарольд Пьюзи (Harold Pusey) – мудрый и эрудированный «боевой конь» лекционного зала – дал моему поколению Оксфордских зоологов, но я действительно помню навязчивый рефрен, которым он заканчивал почти каждую фразу о лемурах: «Кроме Daubentonia.» «КРОМЕ Daubentonia!» Несмотря на внешность, мадагаскарская руконожка является вполне почтенным лемуром, а лемуры – самые известные жители большого острова Мадагаскар. «Рассказ Мадагаскарской Руконожки» – о Мадагаскаре, образцовой лаборатории естественных биогеографических экспериментов, рассказ не только лемуров, но и всей мадагаскарской специфической фауны и флоры.  

Рассказ Мадагаскарской Руконожки.

 Британский политический деятель однажды охарактеризовал конкурента (который позже достаточно продвинулся, чтобы стать лидером своей партии) как имеющего «что-то ночное». Мадагаскарская руконожка производит подобное впечатление, и действительно она является абсолютно ночным животным – самым большим из ночных приматов. У нее бескомпромисно широко посаженные глаза на бледной как смерть морде. Пальцы абсурдно длинные: пальцы ведьмы Артура Рекхэма. «Абсурдно» только по человеческим стандартам, однако, как мы можем убедиться, на это есть серьезная причина: мадагаскарская руконожка с более короткими пальцами была бы оштрафована естественным отбором, даже если мы не знаем почему. Естественный отбор – достаточно сильная теория, чтобы давать подобные предсказания, теперь, когда наука больше не нуждается в подтверждении ее правильности.

Что-то ночное.

Ауе-aye (Daubentonia madagascariensis) или мадагаскарская руконожка. [Иллюстрация добавлена переводчиком.] 

Один палец, средний, уникален. Чрезвычайно длинный и тонкий даже по стандартам руконожки, он используется особым образом, чтобы делать отверстия в мертвых деревьях и выковыривать личинки. Мадагаскарская руконожка обнаруживает добычу в дереве, барабаня тем же длинным пальцем и прислушиваясь к изменению тонов, выдающем насекомое под поверхностью (Ту же привычку  с тем же длинным пальцем (за исключением того, что это четвертый палец вместо третьего) имеют конвергентно эволюционировавшие в Новой Гвинее сумчатые, полосатый опоссум и trioks (Dactylopsila). Впрочем, эти сумчатые производят впечатление чемпионов в конвергенции. Их полосы образуют тот же рисунок, что и у скунсов. И, как скунсы, они испускают сильный запах для защиты.). Это не все, для чего им нужен длинный средний палец. В Университете Дюк, хранящем, безусловно, наибольшую коллекцию лемуров за пределами Мадагаскара, я видел мадагаскарскую руконожку, с большим изяществом и точностью вставляющую длинный средний палец в свою собственную ноздрю в поисках того, о чем я не знаю. Покойный Дуглас Адамс (Douglas Adams) написал замечательную главу о мадагаскарской руконожке в «Больше вы их не увидите» (Last Chance To See), своей туристической книге о его поездках с зоологом Марком Карвардином (Mark Carwardine):

Мадагаскарская руконожка – ночной лемур. Это очень странного вида существо, которое, кажется, было собрано из частей других животных. Она немного похожа на большую кошку с ушами летучей мыши, зубами бобра, хвостом, похожим на большое страусовое перо, средним пальцем, как длинная сухая ветка, и огромными глазами, которые, кажется, всматриваются мимо Вас в абсолютно другой мир, который существует прямо за Вашим левым плечом... Как фактически все, что живет на Мадагаскаре, она не встречается больше нигде на Земле.

Какое чудесное, содержательное описание, как прискорбно было потерять ее автора. Целью Адамса и Карвардина в «Больше вы их не увидите» было привлечь внимание к тяжелому положению вымирающих видов. Приблизительно 30 живущих видов лемуров – остатки намного большей фауны, жившей до тех пор, пока на Мадагаскар не вторглись несущие разрушение люди около 2 000 лет назад.

Мадагаскар – фрагмент Гондваны, который отделился от того, что является теперь Африкой, приблизительно 165 миллионов лет назад, и окончательно отделился от того, что стало Индией приблизительно 90 миллионов лет назад. Этот порядок событий может казаться удивительным, но, как мы увидим, как только Индия стряхнула с себя Мадагаскар, она стала двигаться необычайно быстро по лориевым стандартам тектоники плит.

Исключая летучих мышей (которые, по-видимому, прилетели извне) и заселение людьми, земные жители Мадагаскара являются потомками или древней флоры и фауны Гондваны, или редких иммигрантов, невероятно удачливо переправившихся на плотах из других мест. Это естественный ботанический и зоологический сад, приютивший приблизительно пять процентов всех видов земных растений и животных, больше чем 80 процентов из них нигде больше не встречаются. Все же, несмотря на это удивительное богатство видов, Мадагаскар также отличается полным отсутствием большого количества основных групп животных. В отличие от Африки или Азии, на Мадагаскаре нет местных антилоп, лошадей или зебр, нет никаких жирафов, слонов, кроликов, никаких слоновых землероек, никаких членов семейств кошачьих или псовых: никого вообще из ожидаемой африканской фауны (Однако окаменелости наталкивают на предположение, что несколько видов гиппопотамов существовали до настоящего времени.). Есть кистеухие свиньи, которые, кажется, появились весьма недавно, возможно, были завезены людьми. (Мы вернемся к мадагаскарской руконожке и другим лемурам в конце рассказа).

На Мадагаскаре обитают три члена семейства мангустов, которые, несомненно, являются родственными друг другу, и, должно быть, прибыли из Африки как один вид-основатель и впоследствии разветвились. Самый известный из них – фосса, своего рода гигантский мангуст размером с гончую, но с очень длинным хвостом. Его меньшие родственники – фаланук и фаналока, чье латинское название, Fossa fossa, вносит путаницу (Собственное латинское название фоссы совсем другое, и в любом случае местные жители называют ее foosh.).

Существует группа странных мадагаскарских грызунов, всего девять родов, объединенных в одну подсемью, Nesomyinae. Они включают роющую норы гигантскую крысоподобную форму, лазающую по деревьям «болотную крысу» с хохолком на хвосте и подскакивающую, подобную табаргану форму. Долгое время велись дискуссии, появились ли странные мадагаскарские грызуны в результате одного случая иммиграции или нескольких. Если был единый основатель, то это означало бы, что его потомки эволюционировали со времени прибытия на Мадагаскар, заполняя все эти различные грызуновые ниши: очень мадагаскарский сюжет. Последние молекулярные свидетельства указывают, что пара видов с африканского материка более близко связана с некоторыми мадагаскарскими грызунами, чем некоторые мадагаскарские грызуны друг с другом. Это, казалось бы, говорит о многократных иммиграциях из Африки. Однако более близкое рассмотрение свидетельств поддерживает более удивительную гипотезу. Кажется, все мадагаскарские грызуны происходят от единого основателя, который пришел не из Африки, а из Индии. Если бы это оказалось верным, сходство с двумя африканскими грызунами служило бы признаком более поздней переправы на плотах из Мадагаскара в Африку. Предки африканских видов прибыли из Индии через Мадагаскар. Это выглядит, как если бы Индийский океан благоволил бы переправе на плотах в западном направлении. И снова мы не должны забывать, что когда происходила иммиграция, Индия была ближе к Мадагаскару.

Шесть из восьми видов баобабов растут исключительно на Мадагаскаре, и количество мадагаскарских пальм, 130 видов, затмевает их число во всей Африке. Некоторые авторы считают, что оттуда произошли хамелеоны. В самом деле, две трети видов хамелеонов в мире являются исконными мадагаскарцами. Существует особая мадагаскарская семья подобных землеройке животных, тенреков. После того, как они были отнесены к семейству насекомоядных, в настоящее время они принадлежат к Афротериям, с кем мы встретимся на Свидании 13. Они, вероятно, прибыли на Мадагаскар из Африки как две различные предковые популяции, раньше всех других млекопитающих. Они теперь насчитывают 27 разнообразных видов, включая некоторых, напоминающих ежей, некоторых, напоминающих землероек, и тех, которые живут главным образом под водой, как водная землеройка. Сходства являются конвергентными – независимо эволюционировавшими типично мадагаскарским способом. На изолированном Мадагаскаре не было никаких «настоящих» ежей и никаких «настоящих» водных землероек. Так тенреки, которые имели удовольствие оказаться в этой местности, эволюционировали в местные эквиваленты ежей и водных землероек.

Мадагаскарский ответ обезьянам?

У индри (Indri indri) громкий, жалобный крик, который можно услышать на расстоянии более чем в одну милю. [Иллюстрация добавлена переводчиком.] 

На Мадагаскаре нет вообще никаких обезьян, что подготовило почву для лемуров. Пользуясь удачной возможностью, около 63 миллионов лет назад корневая популяция ранних мокроносых приматов случайно нашла дорогу на Мадагаскар. Как обычно, мы понятия не имеем, как это случилось. Эволюционный раскол (Свидание 8, 63 миллиона лет назад) произошел позже, чем географическое разделение Мадагаскара и Африки (165 миллионов лет назад), и Индии (88 миллионов лет назад), таким образом, мы не можем сказать, что предки лемуров были жителями Гондваны, находившимися там все время. В нескольких местах в этой книге я использовал «переправу на плотах» как своего рода сокращенное выражение для «статистически очень невероятного удачного морского пересечения с помощью каких-то неизвестных плавательных средств, которое должно было однажды произойти, и которое, как мы знаем, произошло по крайней мере однажды, поскольку мы видим более поздние результаты». Я должен добавить, что «статистически очень невероятное» используется там для проформы. Как мы видели на Свидании 6, факт «пререправы на плотах» в общем смысле более обычен, чем можно было бы интуитивно предположить. Классический пример – быстрое повторное заселение остатков Кракатау после того, как он было внезапно разрушен катастрофическим извержением вулкана (В «Многообразии жизни» Э. О. Уилсона есть красивое описание.).

На Мадагаскаре последствия удачной переправы на плотах были драматическими и восхитительными: лемуры, большие и маленькие, от карликового мышиного лемура, меньшего, чем хомяк, до недавно вымершего археоиндри (Archaeoindris), который был тяжелее, чем большая горилла и похож на медведя; обыкновенные лемуры, похожие на кольцехвостых, с их длинными, полосатыми, напоминающими волосатых гусениц хвостами, носятся по воздуху, как отряд бежит по земле; или индри, или танцующий сифака, который может быть самым большим прямоходящим приматом после нас.

И конечно, есть мадагаскарский лемур, рассказчик этого рассказа. Мир станет более грустным местом, когда он вымрет, поскольку я боюсь, что это может произойти. Но мир без Мадагаскара был бы не только более грустным – он был бы обедневшим. Если бы Вы стерли с лица земли Мадагаскар, то Вы разрушили бы всего лишь около одной тысячной всей мировой поверхности суши, но целых четыре процента всех видов животных и растений.

Для биолога Мадагаскар – блаженный остров. В нашем путешествии он является первым из пяти больших – в некоторых случаях действительно очень больших – островов, изоляция которых в ключевые моменты истории Земли радикально структурировала разнообразие млекопитающих. И не только млекопитающих. Нечто подобное случалось с насекомыми, птицами, растениями и рыбами, и когда к нам, в конечном счете, присоединятся более далекие странники, мы найдем другие острова, играющие ту же роль – не все они острова суши. «Рассказ Цихлиды» убедит нас, что каждое из больших африканских озер – свой собственный водный Мадагаскар, а рыбы цихлиды – его лемуры.

Острова или островные континенты, которые повлияли на эволюцию млекопитающих, в том порядке, в котором мы их посетим: Мадагаскар, Лавразия (большой северный континент, который был когда-то изолирован от своей южной копии, Гондваны), Южная Америка, Африка, и Австралия. Сама Гондвана могла бы быть добавлена к списку, поскольку, как мы обнаружим на Свидании 15, она также породила свою собственную уникальную фауну, прежде чем разбилась на все наши континенты Южного полушария. «Рассказ Мадагаскарской Руконожки» показал нам фаунистическую и флористическую расточительность Мадагаскара. Лавразия – древний дом и дарвиновский испытательный полигон для огромного потока странников, с которыми мы познакомимся на Свидании 11, лавразиотерий. На Свидании 12 к нам присоединится странная группа путешественников, неполнозубых, которые проходили эволюционную стажировку на тогдашнем островном континенте Южная Америка, и кто расскажет нам рассказ о других его обитателях. На Свидании 13 мы обнаружим афротерий, другую чрезвычайно пеструю группу млекопитающих, многообразие которых было выработано на островном континенте Африка. Затем, на Свидании 14 мы обратимся к Австралии и сумчатым. Мадагаскар – микрокосм, который подает пример – достаточно большой, чтобы ему следовать, и достаточно маленький, чтобы показать себя с образцовой четкостью.

БОЛЬШАЯ МЕЛОВАЯ КАТАСТРОФА.

Свидание 8, где наши путешественники встречают лемуров 63 миллиона лет назад, является нашей последней встречей, «прежде чем» в нашей поездке в прошлое мы прорвемся сквозь барьер 65 миллионов лет, так называемую границу М/Т (мело-третичную), отделяющую эпоху млекопитающих от намного более длинной эпохи динозавров, которая ей предшествовала. М/Т была водоразделом в судьбе млекопитающих. Они были маленькими, подобными землеройке существами, ночными насекомоядными, их эволюционное изобилие сдерживалось влиянием гегемонии рептилий больше 100 миллионов лет. Внезапно гнет был сброшен, и за геологически очень короткое время потомки тех землероек расцвели, заполняя экологические ниши, оставленные динозаврами.

Что вызвало саму катастрофу? Спорный вопрос. В это время в Индии была повышенная активность вулканов, извергающих потоки лавы, которая покрыла более чем миллион квадратных километров («Деканский трапп»), что должно было оказать радикальное влияние на климат. Однако множество фактов формируют мнение, что заключительный смертельный удар был более внезапным и более сильным. Кажется, что снаряд из космоса – большой метеорит или комета – поразил Землю. Общеизвестно, что детективы восстанавливают события по пеплу сигары и следам ног. Пеплом в данном случае служит распространенный по всему миру слой химического элемента иридия, найденный в соответствующих геологических слоях. Иридий, как правило, редок в земной коре, но обычен в метеоритах. Удар, о котором мы говорим, распылил бы прилетевший болид и рассеял бы пыль повсюду в атмосфере, и эта пыль, в конечном счете, выпала бы дождем по всей Земле. Следом – в 100 миль шириной и 30 миль глубиной – служит колоссальный ударный кратер Чайксалаб в оконечности полуострова Юкатан в Мексике. Местоположение отмечено на карте, которая также иллюстрирует расположение континентов, океанов и мелких морей в то время.

Земля во время М/Т- вымирания[257]. Показано место удара болида Чайксалаб. К концу мела Лавразия и Гондвана были разбиты на континентальные формы, широко знакомые нам сегодня, хотя Европа была все еще большим островом, а Индия, теперь отделенная от Мадагаскара, двигалась своим быстрым путем к Азии. Климат был теплым и умеренным даже в полярных областях, как это было в течение мезозойской эры, отчасти в результате формирования теплых океанских течений.

Космос полон движущихся объектов, блуждающих в случайных направлениях с разнообразными скоростями друг относительно друга. Существует намного больше объектов, движущихся относительно нас с высокими скоростями, чем с низкими. Так, большинство объектов, которые поражают нашу планету, действительно перемещаются очень быстро. К счастью, большинство из них малы и сгорают в нашей атмосфере как «метеоры». Некоторые являются достаточно большими, чтобы сохранить некоторую солидную массу до самой поверхности планеты. И один раз в несколько десятков миллионов лет очень большой метеорит сталкивается с нами, вызывая катастрофу. Из-за своей высокой скорости относительно Земли эти массивные объекты при столкновении выделяют невообразимо большое количество энергии. Огнестрельное ранение обжигает из-за скорости пули. Метеорит или комета при столкновении, вероятно, будут двигаться еще быстрее, чем высокоскоростная винтовочная пуля. И если винтовочная пуля весит всего лишь унцию, масса астрономического снаряда, который положил конец мелу и убил динозавров, измерялась в гигатоннах. Шум от удара, обогнувшего планету со скоростью тысяча километров в час, вероятно, оглушал каждое живое существо, не сожженное взрывом, не задохнувшееся от ударной волны, не утопленное 150-метровым цунами, которые мчались по буквально кипящему морю, или не уничтоженное землетрясением в тысячу раз более сильным, чем произошедшее в разломе Сан-Андреас. И это был только сам катаклизм. Затем наступили последствия – глобальные лесные пожары, дым, пыль и пепел, затмившие солнце двухлетней ядерной зимой, которая погубила большинство всех растений и прервала пищевые цепочки по всему миру.

Не удивительно, что все динозавры, за известным исключением птиц, погибли – и не только динозавры, но также и приблизительно половина всех других видов, особенно морских (Заманчиво представить катастрофу как удивительно избирательную. Глубоководные фораминиферы (простейшие в крошечных раковинах, которые фоссилизируют в огромных количествах и поэтому широко используются геологами как виды-индикаторы) были почти полностью пощажены.). Удивительно, что вообще какая-либо жизнь пережила эти разрушительные испытания. Между прочим, катастрофа, положившая конец мелу и динозаврам, не была самой большой – эта честь принадлежит массовому вымиранию, которое ознаменовало конец пермского периода четверть миллиарда лет назад, и в котором исчезли приблизительно 95 процентов всех видов. По последним данным еще большая комета или метеорит были ответственны за возникновение той матери всех исчезновений. Мы тревожно осознаем, что подобная катастрофа может поразить нас в любой момент. В отличие от динозавров в меловом периоде или пеликозавровых (подобных млекопитающим) рептилий в пермском, астрономы предупредили бы нас за несколько лет, или, по крайней мере, месяцев. Но это не стало бы благом, так как, по крайней мере, при современных технологиях, мы не смогли бы сделать ничего, чтобы предотвратить катастрофу. К счастью, шансы, что это случится при жизни любого конкретного человека, по обычным страховым стандартам незначительны. В то же время шансы, что это случится при жизни каких-либо несчастных людей, близки к неизбежности. Страховые компании просто не привыкли рассчитывать настолько далеко вперед. И те несчастные особи, вероятно, не будут людьми, поскольку статистически вероятно, что мы к тому времени вымрем, так или иначе.

Рациональные доводы убеждают нас в том, что человечество должно начать изыскания защитных мер сейчас, доведя технологии до такого уровня, при котором, если достоверное предупреждение будет получено, было бы время, чтобы принять меры. Современные технологии могут только минимизировать воздействие, сохранив соответствующий баланс семян, домашних животных, машин, включая компьютеры и базы данных, заполненных накопленными культурными знаниями, в подземных бункерах для привилегированных людей (теперь возникает политическая проблема). Лучше было бы развивать технологию, о которой пока можно только мечтать, способную предотвращать катастрофу, отклоняя или разрушая вторженца. Политические деятели, которые выдумывают внешние угрозы от иностранных государств, чтобы поднять экономику или поддержать своего избирателя, могли бы сообразить, что потенциальное столкновение с метеоритом отвечает их позорным целям точно так же, как Империя Зла, Ось Зла, или еще более туманная абстракция «терроризм», с дополнительной выгодой от международного сотрудничества, а не раздора. Сама технология подобна системам вооружений наиболее продвинутых «звездных войн» и передовым технологиям космических исследований. У массовой идеи, что все человечество разделяет общего врага, могло бы быть огромное преимущество в сплочении, а не, как в настоящее время, разделении людей.

Очевидно, раз мы существуем, наши предки пережили Пермское вымирание, а позже и Меловое вымирание. Обе эти катастрофы, как и другие, которые также случались, по-видимому, были чрезвычайно неприятны для них, и они выжили еле-еле, возможно, глухие и слепые, но лишь способные к репродуцированию, иначе нас бы здесь не было. Возможно, в то время они впали в зимнюю спячку и не просыпались, пока не закончилась ядерная зима, которая, как считают, следует за такими катастрофами. И затем при обилии эволюционного времени они пожинали плоды. Для переживших Меловую катастрофу не было теперь никаких динозавров, чтобы их съесть, никаких динозавров, чтобы с ними конкурировать. Вы могли бы подумать, что, с другой стороны, не было никаких динозавров, чтобы ими питаться. Но немногие млекопитающие были достаточно большими, и немногие динозавры – достаточно маленькими, чтобы считать это значительной утратой. Несомненно, млекопитающие могли широко расцвести после М/Т, но порядок расцвета и его взаимосвязь с нашими пунктами свиданий вызывают споры. Было предложено три «модели», и настало время обсудить их. Они незначительно отличаются друг от друга, и я представлю их в отдельном виде только для простоты. Для ясности я изменю их обычные названия на модель Большого Взрыва, модель Отсроченного Взрыва, и Невзрывную модель. Прослеживаются параллели к полемике по так называемому Кембрийскому Взрыву, который будет обсужден в «Рассказе Бархатного Червя».

1. Модель Большого Взрыва в своей крайней форме рассматривает единственный вид млекопитающих, переживших М/Т катастрофу, своего рода палеоценового Ноя. Сразу после катастрофы потомки этого Ноя начали распространяться и ветвиться. В модели Большого Взрыва большинство свиданий произошло в связке сразу по эту сторону границы М/Т – обратный подход к рассмотрению быстро расходящегося ветвления потомков Ноя.

2. Модель Отсроченного Взрыва признает, что был большой взрыв разнообразия млекопитающих после границы М/Т. Но после взрыва млекопитающие не произошли от одного Ноя, и большая часть пунктов свиданий между странниками-млекопитающими предшествует границе М/Т. Когда динозавры внезапно покинули сцену, было множество небольших, подобных землеройке животных, которые выжили, чтобы принять у них эстафету. Одна «землеройка» эволюционировала в плотоядных животных, вторая «землеройка» – в приматов, и так далее. Эти различные «землеройки», хотя, вероятно, весьма похожие друг на друга, вели свои отдельные родословные из глубокого прошлого, где они, в конечном счете, объединялись в эпохе динозавров. Их предки шли параллельно, каждый за своим длинным горящим фитилем в будущее через эпоху динозавров к границе М/Т. Затем, после исчезновения динозавров, все они более или менее одновременно взорвались разнообразием видов. Вывод: копредки современных млекопитающих задолго предшествовали границе М/Т, хотя до смерти динозавров они только лишь начали отличаться друг от друга по внешности и образу жизни.

3. Невзрывная модель не проводит вообще границу М/Т как отметку какого-либо резкого изменения в эволюции разнообразия млекопитающих. Млекопитающие же ответвлялись и ответвлялись, и этот процесс происходил до границы М/Т почти так же, как и после нее. Как и в модели Отсроченного Взрыва, копредки современных млекопитающих предшествуют границе М/Т. Но в этой модели они уже значительно различались к тому времени, когда исчезли динозавры.

Из этих трех моделей свидетельства, особенно молекулярные, но также все больше и больше ископаемых, кажется, подтверждают модель Отсроченного Взрыва. Большинство главных разветвлений в генеалогическом дереве млекопитающих лежат глубоко в прошлом, во времена динозавров. Но большинство тех млекопитающих, которые сосуществовали с динозаврами, были довольно похожи друг на друга, и так продолжалось до тех пор, пока устранение динозавров не дало им возможность взорваться в кайнозойской эре. Некоторые представители главных линий не очень изменились с тех ранних времен, и они, следовательно, похожи друг на друга, даже притом, что общие предки, которых они разделяют, были чрезвычайно древними. Евразийские и тенрековые землеройки, например, очень похожи друг на друга, вероятно не потому, что они конвергировали от различных отправных точек, но потому что они не сильно изменились с первозданных времен. Их общий предок, Копредок 13, как считают, жил приблизительно 105 миллионов лет назад, почти настолько же задолго от границы М/Т, как М/Т от современности.

СВИДАНИЕ 9. ШЕРСТОКРЫЛЫ И ТУПАЙИ.

Положения шестокрыла и тупайи очень спорны (см. сопровождающий рассказ) и здесь основаны на последних молекулярных свидетельствах [207]. Расположенная в основе дата тогда ограничена окружающими ответвлениями 63-75 миллионов лет назад.

Свидание 9 происходит 70 миллионов лет назад, еще во времена динозавров и прежде, чем по-настоящему начался расцвет млекопитающих. Фактически только что начался расцвет самих цветов. Цветущие растения, несмотря на разнообразие, были ранее ограничены разрушениями среды обитания, такими как выкорчевывание неуклюжими динозаврами или разорение огнем, но к настоящему времени постепенно эволюционировали, чтобы включать ряд лесных деревьев с густой кроной и подлесковых кустарников. Копредок 9, наш прародитель в 10-миллионном поколении, был общим предком, которого мы разделяем с двумя группами белкоподобных млекопитающих. Так одни из них больше похожи на белку, а другие – на белку-летягу. Это – 18 видов тупайи и два вида шестокрылов или «летающих лемуров», все из Юго-Восточной Азии.

Все тупайи очень похожи друг на друга и относятся к семейству Tupaiidae. Большинство живут как белки на деревьях, а некоторые виды даже внизу напоминают белок наличием длинного, пушистого, аэродинамического хвоста. Подобие, однако, является поверхностным. Белки – грызуны. Тупайи, безусловно – не грызуны. Кто же они? Как раз этому и будет частично посвящен следующий рассказ. Может быть они – землеройки, поскольку их второе название «древесная землеройка»? Или они – приматы, как определенные авторы долгое время полагали? Или они – нечто совсем иное? Прагматичное решение состояло в том, чтобы поместить их в их собственный, неопределенно расположенный, относящийся к млекопитающим отряд Scandentia (от латинского scandere – восходить, подниматься). Но в поисках копредка мы не можем избежать проблемы так легко. «Рассказ Шестокрыла» содержит мое оправдание – или извинение? – за то решение, которое я принял, объединив шестокрылов и тупай, «прежде чем» они присоединятся к нашему путешествию.

Шестокрылы долгое время были известны как летающие лемуры, вызывая понятную критику: они не только не летают, но и не являются лемурами. Последние данные свидетельствуют, что они ближе к лемурам, чем представляли себе даже ответственные за неправильное употребление этого термина. И, хотя у них нет летательного механизма, как у летучих мышей или птиц, они – искусные планеристы. Два вида, кагуан или филиппинский шестокрыл (Cynocephalus volans) и C. variegatus, малайский шестокрыл, объединены в собственный отряд, Dermoptera. Это означает «кожаные крылья». Как у белок-летяг Америки и Евразии, у более отдаленно связанной с ними африканской чешуйчатохвостой летающей белки и у сумчатых планеристов Австралии и Новой Гвинеи шестокрылов есть одна большая складка кожи, патагий, которая работает почти как управляемый парашют. В отличие от патагия других планеристов, у шестокрыла он охватывает не только конечности, но и хвост и простирается до кончиков пальцев задних и передних лап. Шестокрыл также имеет размах «крыльев» 70 сантиметров, больше, чем у любого из других планеристов. Шестокрыл может планировать более 70 метров через лес, ночью, на отдаленное дерево с небольшой потерей высоты.

Факт, что патагий простирается до кончиков пальцев задних и передних лап, предполагает, что шестокрылы более тесно связаны с планирующим образом жизни, чем другие относящиеся к млекопитающим планеристы. И действительно, они выглядят на земле довольно абсурдно. Но они с лихвой восполняют это в воздухе, где их огромный парашют дает им возможность пролетать большие участки леса на большой скорости. Это требует хорошего стереоскопического зрения для того, чтобы пилотировать ночью точно на выбранное дерево, избегая фатальных столкновений, и затем выполняя точное приземление. И действительно, у них большие стереоскопические глаза, замечательные для ночного видения.

Шестокрылы и тупайи обладают необычными репродуктивными системами, но совершенно разными. Шестокрылы напоминают сумчатых, у которых молодняк рождается рано в эмбриональном развитии. Не имея сумки, мать приспособила патагий. Хвостовая область патагия сворачивается вперед, формируя импровизированную сумку, в которой (обычно один) сидит детеныш. Мать часто висит вверх тормашками на ветках, как ленивец, и патагий тогда выглядит и осязается малышом как гамак.

Быть детенышем шестокрыла, выглядывая из-за края теплого, пушистого гамака, кажется привлекательным. Детеныш тупайи, с другой стороны, получает, возможно, меньше материнской заботы, чем любой другой детеныш млекопитающего. У матери тупайи, по крайней мере, у нескольких видов, есть два гнезда: то, в котором живет она сама, и другое, в котором помещены младенцы. Она посещает их только чтобы накормить, и то в течение насколько возможно более короткого времени, от пяти до десяти минут. И это она делает только однажды через каждые 48 часов. Тем временем в отсутствие матери для сохранения тепла, которое любой другой детеныш млекопитающего может получить, маленькие тупайи должны согреваться от пищи. Для этих целей молоко матери исключительно ценно.

Сходство тупайи и шестокрыла друг с другом и с остальными млекопитающими – предмет дискуссий и неопределенности. Этот факт содержит предостережение, и в этом – урок «Рассказа Шестокрыла».

Рассказ Шестокрыла.

Шестокрыл мог бы поведать рассказ о ночном планировании через леса Юго-Восточной Азии. Но в целях нашего путешествия у него есть более приземленный рассказ, мораль которого – предупреждение. Это предупреждение о том, что наша, несомненно, опрятная история о копредках, пунктах свиданий и последовательности, в которой путешественники присоединяются к нам, является серьезным поводом для разногласий и исправлений на основании новых исследований. Диаграмма филогенеза на Свидании 9 демонстрирует одно поддерживаемое в последнее время мнение. Согласно этому мнению, с которым я здесь временно соглашусь, мы, путешественники-приматы приветствуем на Свидании 9 уже объединенную группу, состоящую из шестокрылов и тупай. Несколько лет назад шестокрылы не вписались бы в этот пейзаж. В ортодоксальной таксономии было бы объединение только одних тупай и приматов на этом свидании: шестокрылы присоединились бы к нам позже в будущем, и даже не в самом ближайшем.

Нет никакой гарантии, что наши существующие представления останутся неизменными. Новые факты могут возродить наше прежнее мнение или привести к совершенно иному. Некоторые исследователи даже думают, что шестокрылы ближе к приматам, чем тупайи. Если они правы, то шестокрылы присоединяются к нам, приматам, на Свидании 9. Мы должны были бы ожидать тупай на Свидании 10, и нумерация копредков с тех пор должна быть увеличена на один. Но это мнение я не разделяю. Сомнение и неуверенность могут показаться довольно неудовлетворительными в качестве морали для рассказа, но это – важное предупреждение, которое должно быть принято во внимание перед нашим путешествием дальше в прошлое. Предупреждение будет относиться ко многим другим свиданиям.

Я, возможно, указал на свою неуверенность наличием разделений на несколько направлений («политомия»: см. «Рассказ Гиббона») в моих филогенетических деревьях. Это объяснение признано некоторыми авторами, особенно Колином Таджем (Colin Tudge) в его кратком мастерском филогенетическом обзоре всей жизни на земле «Разнообразие жизни». Но наличие политомии на некоторых ветвях рискует вселить ложную веру в другие. Революция в классификации млекопитающих, вовлекающая лавразиотериев и афротериев (Свидание 11 - 13), случилась уже после того, как книга Таджа была издана в 2000 году, и таким образом некоторые места в его классификации, которые он считал твердыми, были затем изменены. Если он выпустит новую редакцию, они, конечно, будут радикально переделаны. Весьма возможно, что то же самое случится с этой книгой, и не только лишь в отношении тупайи и шестокрыла. Положение долгопятов (Свидание 7) и группировки миног с миксинами (Свидание 22) ненадежно. Близость афротериев (Свидание 13) и целакантов (Свидание 19) снова же немного ненадежна. Порядок наших свиданий с книдариями и гребневиками (Свидание 28 и 29) мог быть обратным.

Другие свидания, такие как наше с орангутаном, почти бесспорны, насколько это возможно, и еще многие относятся к этой благополучной категории. Есть также некоторые промежуточные случаи. Так, вместо того, чтобы предполагать (что близко к субъективному мнению), какие группы заслуживают твердо установленных деревьев, а какие нет, я занял свою более или менее неуверенную позицию в 2004 году, объясняя сомнения в тексте при любой возможности (кроме единственного свидания 37, где порядок настолько ненадежен, что даже эксперты не желают рисковать, выдвигая предположения). Боюсь, что через определенное время некоторые (но, я надеюсь, относительно немногие) из моих пунктов свиданий и их филогенезы окажутся неправильными в свете новых фактов (Неправильное цитирование креационистов таит опасность: креационисты, пожалуйста, не цитируйте это как свидетельство, что «эволюционисты не могут ни о чем договориться» в том смысле, что целая крупная основополагающая теория может быть, поэтому, отброшена. С небольшой оговоркой, что это дерево фактически будет представлять собой консенсус среди большинства генных деревьев, как объясняется в заключительных абзацах «Рассказа Гиббона».).

Более ранние системы таксономии, которые не были привязаны к эволюционным стандартам, могли бы быть спорными, также как бывают спорными вкусы или суждения. Таксономист мог бы утверждать, что по причинам удобства в показе музейных экземпляров тупайи должны быть сгруппированы с землеройками, а шестокрылы – с белками-летягами. В таких взглядах нет абсолютно никакого правильного решения. Филетическая таксономия, принятая в этой книге, не такая. Есть правильное дерево жизни, но мы еще не знаем, каково оно. Все еще есть место для человеческих мнений, но эти мнения, в конечном счете, окажутся бесспорной правдой. И только потому, что мы еще не учли достаточно многие детали, особенно молекулярные детали, мы все еще не уверены, какова эта правда. Правда действительно остается невыясненной там, где мы ожидаем, что она будет обнаружена. То же самое не может быть сказано относительно мнений о вкусах или удобстве музейной экспозиции. 

СВИДАНИЕ 10. ГРЫЗУНЫ И ЗАЙЦЕОБРАЗНЫЕ.

 Свидание 10 происходит на 75-м миллионе лет в нашей поездке. Именно здесь к нашим путешественникам присоединяется – скорее сокрушает, заполоняет обилием, стремительным бегом, грызением, трепетанием усов – нашествие грызунов. Вдобавок в этом пункте мы также приветствуем кроликов, включая очень похожих на них зайцев, американских зайцев и намного более отдаленных пищух. Кролики были когда-то классифицированы как грызуны, потому что они также имеют сильно торчащие передние резцы – действительно, в этом они переигрывают грызунов, имея дополнительную пару. Затем они были отделены от грызунов и помещены в свой собственный отряд зайцеобразных, Lagomorpha, в противоположность грызунам, Rodentia. Но современные авторы группируют зайцеобразных с грызунами в «когорте», называемой грызунообразные, Glires. С точки зрения этой книги зайцеобразные путешественники и путешественники-грызуны объединились друг с другом, «прежде чем» всей компанией присоединиться к нашему странствию. Копредок 10 является нашим прародителем в приблизительно 15-миллионном поколении. Это – последний предок, которого мы разделяем с мышью, но мышь связана с ним очень большим числом поколений из-за короткого времени жизни.

Грызуны – одна из великих историй успеха млекопитающих. Более 40 процентов всех видов млекопитающих – грызуны, и считается, что в мире особей грызунов больше, чем всех других млекопитающих вместе взятых. Крысы и мыши были скрытыми бенефициариями нашей аграрной революции, и они путешествовали с нами через моря во все уголки мира. Они разоряют наши зернохранилища и разрушают наше здоровье. Крысы со своим грузом блох несли ответственность за Черную смерть и Большую Чуму (вспышки бубонной чумы), они распространяли сыпной тиф и были виновниками большего числа смертельных случаев среди людей во втором тысячелетии, чем все войны и революции вместе взятые. Даже когда четыре всадника будут повергнуты апокалипсисом, останутся крысы, которые обглодают их останки, крысы, которые будут кишеть как лемминги на руинах цивилизации. И, между прочим, лемминги являются грызунами, также как и северные полевки, которые по не совсем ясным причинам накапливают свои популяции, массово размножаясь до так называемых «годов лемминга», и затем предаются безумной – хотя и не бессмысленно убийственной, как ложно предполагается – массовой миграции.

Грызуны грызут машины. Спереди у них есть пара очень заметных резцов, постоянно растущих, чтобы компенсировать серьезный износ. Жевательные мышцы у грызунов развиты особенно хорошо. У них нет глазных зубов и большой промежуток или диастема, которая отделяет резцы от задних зубов, улучшает эффективность их грызения. Грызуны могут прогрызть себе дорогу почти через что угодно. Бобры валят солидные деревья, перегрызая их стволы. Крысы-землекопы живут всецело под землей, прокладывая туннели не передними лапами, как кроты, а просто своими зубами (За исключением одного из 15 видов, они прогрызают себе дорогу в земле. Экстремальные троглодиты среди слепышей, голые землекопы для массового производства нор образуют вереницы, расположившись один за другим, отбрасывая назад ногами по цепочке почву, подточенную  зарывающимся в землю ведущим рабочим. Я использую слово «рабочий» намеренно, поскольку голые землекопы также замечательны тем, что близко схожи с социальными насекомыми, представленными в мире млекопитающих. Они даже немного похожи на очень больших термитов — необычайно уродливых по нашим стандартам, но, поскольку сами они являются слепыми, это их, по-видимому, не волнует.). Различные виды грызунов проникли в мировые пустыни (гребнепалые крысы, песчанки), высокие горы (сурки, шиншиллы), лесные кроны (белки, включая белок-летяг), реки (водные полевки, бобры, водосвинки), тропический подлесок (агути), саванны (мара, долгоноги), и арктическую тундру (лемминги).

Ветвь грызунов и кроликов.

Эксперты обычно признают около 70 родственных видов кроликов и приблизительно 2 000 видов грызунов (две трети которых принадлежат семейству мышей), группируемых вместе. Недавние генетические исследования размещают эту группу как сестринскую приматам, шестокрылам и тупайам. Часть последовательностей ветвления грызунов полностью не установлена, но филогенез, подобный этому, подтверждается большинством молекулярных данных.

ИЗОБРАЖЕНИЯ, СЛЕВА НАПРАВО: водосвинка (Hydrochaeris hydrochaeris); капский землекоп (Georychus capensis); дикобраз (Hystrix africaeaustralis); обыкновенная белка (Sciurus vulgaris); обыкновенная соня (Muscardinus aveltanarius); долгоног (Pedetes capensis); европейский бобер (Castor fiber); рыжая полёвка (Clethrionomys glareolus); лесная мышовка (Sicista betulina); арктический заяц (Lepus orcticus); американская пищуха (Ochotona princeps). [Иллюстрации добавлены переводчиком.].

Большинство грызунов размером с мышь, но изменяются по величине от сурка, бобра, агути и мара, заканчивая водосвинками южноамериканских водоемов размерами с овцу. Водосвинок ценят за мясо и не только из-за их большого размера, но и потому что, как ни странно, римско-католическая церковь традиционно считала их почетной рыбой в течение многих пятниц, по-видимому, из-за того, что они живут в воде. Такие же большие современные водосвинки затмеваются различными гигантскими южноамериканскими грызунами, которые вымерли лишь весьма недавно. Гигантская водосвинка, Protohydrochoerus, была размером с осла. Telicomys был еще более крупным грызуном, размером с маленького носорога, и, как гигантская водосвинка, вымер во время Большого американского Обмена, когда Панамский перешеек покончил со статусом острова Южной Америки. Эти две группы гигантских грызунов не были особенно близко связаны друг с другом, и, похоже, развили свой гигантизм независимо.

Мир без грызунов был бы совсем другим миром. Но он менее вероятен, чем мир во власти грызунов и свободный от людей. Если ядерная война уничтожит человечество и большую часть остальной жизни, у крыс есть хорошие шансы на выживание в ближайшей перспективе и на эволюцию родословной в долгосрочной перспективе. У меня есть предвидение последствий Армагеддона. Мы и все другие большие животные умерли. Грызуны появляются как последние постчеловеческие мусорщики. Они прогрызают себе путь через Нью-Йорк, Лондон и Токио, переваривая рассыпавшиеся кладовые, призрачные супермаркеты и человеческие трупы, и превращая их в новые поколения крыс и мышей, быстрорастущие популяции которых вырываются из городов в сельскую местность. Когда все остатки человеческого расточительства съедены, популяции рушатся снова и грызуны набрасываются друг на друга и на тараканов, копошащихся в мусоре вместе с ними. В период сильной конкуренции короткие поколения, возможно, с увеличенной радиоактивностью скоростью мутации, повышают скорость эволюции. Без человеческих судов и самолетов острова становятся снова островами с местными популяциями, изолированными друг от друга, если не считать случаев удачной переправы на плотах: идеальные условия для эволюционной дивергенции. В течение 5 миллионов лет целый ряд новых видов заменяет те, которые мы знаем. Стада гигантских травоядных крыс преследуют хищные саблезубые крысы (Дугал Диксон (Dougal Dixon) давно предвидел это, и у него был талант описать это в своей художественной книге «Человек после человека: зоология будущего».). Если предоставить достаточно времени, появится ли вид интеллектуальных, культурных крыс? Может быть, грызущие историки и ученые, в конечном счете, организуют тщательные археологические раскопки (прогрызы?) сквозь пласты наших уплотненных в течение долгого времени городов и восстановят особые и трагические обстоятельства, которые позволили грызунам совершить их большой прорыв? 

Рассказ Мыши.

 Из всех тысяч грызунов у домашней мыши, Mus musculus, есть свой особый рассказ, потому что она стала вторыми наиболее тщательно изученным видом млекопитающих после нашего собственного. Намного более общеизвестная, чем морская свинка, мышь является основой медицинских, физиологических и генетических лабораторий во всем мире. В частности мышь – одно из очень немногих млекопитающих, кроме нас самих, геном которых к настоящему времени был полностью секвенирован.

Две особенности этих недавно секвенированных геномов вызвали необоснованное удивление. Прежде всего, геномы млекопитающих кажутся довольно маленькими: состоящими из порядка 30 000 генов или, возможно, даже меньше. И второе, что они настолько похожи друг на друга. Человеческое достоинство, казалось бы, требовало, чтобы наш геном был намного большим, чем геном крошечной мыши. И, во всяком случае, разве он не должен быть, безусловно, большим, чем 30 000 генов?

Это последнее ожидание привело людей, включая некоторых, кто должен знать лучше, к заключению, что «окружающая среда» должна быть более важной, чем мы думали, потому что нет достаточного количества генов, чтобы описать тело. Это действительно – до умопомрачения наивный образец логики. Какими нормами мы определяем, сколько Вам нужно генов, чтобы описать тело? Этот вид рассуждений основан на подсознательном предположении, которое является неправильным: предположение, что геном – своего рода проект, и каждый ген задает свой собственный маленький кусочек тела. Как мы узнаем из «Рассказа Плодовой Мушки», это не проект, а нечто больше напоминающее рецепт, компьютерную программу или описание инструкций для самосборки.

Если Вы представляете себе геном как проект, Вы можете ожидать, что у такого большого, сложного животного как вы сами будет больше генов, чем у маленькой мыши с меньшим количеством клеток и менее сложным мозгом. Но, как я сказал, гены работают не так. Даже рецепт или сборник инструкций могут вводить в заблуждение, если они неверно истолкованы. Мой коллега Мэтт Ридли (Matt Ridley) проводит другую аналогию, которую я нахожу превосходно понятной, в своей книге «Nature via Nurture». Большая часть генома, который мы секвенируем, не является книгой инструкций или базовой компьютерной программой для построения человека или мыши. Если бы это было так, то мы могли бы действительно ожидать, что наша программа будет больше, чем у мыши. Но большая часть генома больше похожа на словарь, слова из которого доступны для того, чтобы написать книгу инструкций – или, как мы скоро увидим, на набор подпрограмм, которые вызывает основная программа. Как говорит Ридли, набор слов в «Дэвиде Копперфилде» почти такой же, как в «Над пропастью во ржи». Обе использовали словарь образованного носителя английского языка. То, чем совершенно отличаются эти две книги, это порядок, в котором одни и те же слова собраны вместе.

При сборке человека или мыши эмбриология использует один и тот же словарь генов: нормальный словарь эмбриологии млекопитающего. Различие между человеком и мышью проявляется из-за различного порядка, в котором разворачиваются гены из этого общего для всех млекопитающих словаря, различных мест в теле, где это происходит, и выбора времени. Все это находится под контролем специфических генов, чья обязанность – включить другие гены в сложных и изящно рассчитанных каскадах. Но такие регулирующие гены составляют лишь меньшинство генов в геноме. Не поймите «порядок» неправильно, будто это обозначает порядок расположения генов вдоль хромосомы. С известными исключениями, которые мы встретим в «Рассказе Плодовой Мушки», порядок генов вдоль хромосомы столь же произволен, как порядок, в котором слова перечислены в словаре – обычно в алфавитном порядке, но, особенно в разговорниках для зарубежных путешествий, иногда в порядке удобства использования: слова, полезные в аэропортах, при посещении врача, при посещении магазина, и так далее. Порядок, в котором гены собраны на хромосомах, неважен. Вопрос в том, что клеточные механизмы находят правильный ген, когда им это нужно, и используют его с помощью методов, которые становятся все более и более понятыми. В «Рассказе Плодовой Мушки» мы вернемся к тем немногим случаям, очень интересным, где порядок генов, расположенных на хромосоме, непроизволен, как в иностранном разговорнике. Пока что главная особенность, которая отличает мышь от человека – это в основном не сами гены, не порядок, в котором они собраны в хромосомном «разговорнике», а порядок, в котором они включаются: аналогично выбору Диккенсом или Сэлинджером слов из словаря английского языка и размещения их в предложениях.

В одном отношении аналогия со словами вводит в заблуждение. Слова короче, чем гены, и некоторые авторы уподобили каждый ген предложению. Но предложения – неудачная аналогия, по различным причинам. Различные книги не составляются перестановкой фиксированного набора предложений. Большинство предложений уникально. Гены, как слова, но в отличие от предложений, используются много раз в различных контекстах. Лучшей аналогией для гена, чем слово или чем предложение, служит подпрограмма инструментальных средств в компьютере.

Компьютером, с которым мне посчастливилось познакомиться, является Макинтош, и прошло несколько лет с тех пор, как я занимался каким-либо программированием, поэтому я, конечно, отстал в деталях. Ничего – принцип остался, и он действителен также и для других компьютеров. В Mac существует набор инструментов программ, сохраняемых в ROM (Read Only Memory) или в файлах системы, постоянно загружаемых во время запуска. Существуют тысячи этих инструментов программ, каждая выполняет специфическую операцию, которая, вероятно, будет востребована много раз немного различными способами различными программами. Например, ObscureCursor скрывает экранный курсор, пока мышь остается неподвижной. Невидимый Вами, «ген» ObscureCursor вызывается каждый раз, когда Вы начинаете печатать, и курсор мыши исчезает. Инструменты программ стоят за знакомыми компонентами, общими для всех программ на Mac (и их скопированными аналогами на машинах Windows): разворачиваемым меню, полосой прокрутки, стягиваемыми окнами, которые Вы можете перетаскивать по экрану мышью, и многими другими.

Причина, по которой у всех программ Mac один и тот же «вид и функции» (а само их подобие стало предметом судебных споров) именно в том, что все программы Mac, написаны ли они Apple, или Microsoft, или кем-либо еще, вызывают один и тот же набор инструментов программ. Если Вы – программист, который желает переместить целую область экрана в определенном направлении, скажем, перетягивая мышью, Вы потратили бы впустую свое время, если бы не вызывали инструмент программ ScrollRect. Или если бы Вы хотели поместить галочку в раздел разворачиваемого меню, Вы были бы сумасшедшим, написав для этого свою собственную программу. Просто наберите вызов Checkltem для Вашей программы, и работа сделана за Вас. Когда Вы видите текст программы Mac, кто бы ее ни написал, на любом языке программирования и для любой цели, главное, что Вы заметите – что она состоит в значительной мере из вызовов знакомых, встроенных наборов инструментов программ. Тот же набор стандартных программ доступен для всех программистов. Различные программы вместе направляют к ним запросы в различных комбинациях и последовательностях.

Геном, находящийся в ядре каждой клетки, является набором инструментов программ ДНК, доступных для того, чтобы выполнить стандартные биохимические функции. Ядро клетки похоже на ROM Макинтоша. Различные клетки, например клетки печени, костные и мышечные клетки, направляют «запросы» к этим стандартным программам вместе в различных последовательностях и комбинациях для выполнения специфических функций клетки, включая рост, деление или секретирование гормонов. Костные клетки мыши более похожи на человеческие костные клетки, чем на клетки печени мыши – они выполняют очень похожие операции и вынуждены для этого вызывать одни и те же наборы инструментов программ. В этом как бы причина, почему все геномы млекопитающих приблизительно одинаковы по размеру – они все нуждаются в одном и том же наборе инструментов.

Однако костные клетки мыши действительно ведут себя не так, как человеческие костные клетки; и это также будет отражено в различных запросах к набору инструментов в ядре. Сам набор инструментов не идентичен у мыши и человека, но в принципе он мог бы быть и идентичным, не подвергая опасности главные различия между двумя видами. Для построения мыши, отличного от построения людей, различия в запросах к наборам инструментов программ играют большую роль, чем различия в самих наборах.

Рассказ Бобра.

«Фенотип» – это то, что находится под влиянием генов. В значительной степени он говорит все о теле. Но есть тонкости значения, которые вытекают из этимологии слова. Phaino в переводе с греческого – «показать», «обнародовать», «выявить», «обнаружить», «раскрыть», «обнажить», «сделать очевидным». Фенотип – внешнее и видимое проявление скрытого генотипа. Оксфордский словарь английского языка определяет его как «общая совокупность видимых особенностей особи, рассматриваемых как результат взаимодействия его генотипа с окружающей его средой», но ему предшествует более тонкое определение: «тип организма, отличимого от других видимыми особенностями».

Дарвин рассматривал естественный отбор как выживание и воспроизводство определенных типов организмов за счет конкурирующих типов организмов. «Типы» здесь не означают группы, расы или виды. В подзаголовке «Происхождения видов» очень недооцененная фраза «сохранение благоприятных рас» наиболее подчеркнуто не означает расы в обычном смысле. Дарвин писал прежде, чем гены получили свое название или должным образом были изучены, но в современных терминах он подразумевал под «благоприятными расами» «сохранение благоприятных генов».

Отбор управляет эволюцией только тогда, когда альтернативные типы имеют различия в генах. Если различия не унаследованы, разное выживание не оказывает влияния на будущие поколения. Для дарвиниста фенотипы – проявления, которыми отбор оценивает гены. Когда мы говорим, что хвост бобра сплющен, чтобы служить веслом, мы подразумеваем, что гены, фенотипическое проявление которых включало сплющивание хвоста, выжили благодаря этому фенотипу. Особи бобров с плоскохвостым фенотипом выжили вследствие того, что были лучшими пловцами; ответственные за это гены выжили в них и были переданы новым поколениям бобров с плоскими хвостами.

В то же время гены, которые проявлялись в огромных, острых резцовых зубах, способных перегрызть дерево, также выжили. Особи бобров построены благодаря перестановкам генов в генофонде бобра. Гены выжили в поколениях бобровых предков, потому что они оказались хорошими при сотрудничестве с другими генами в генофонде бобра, произведя фенотипы, которые процветают при образе жизни бобра.

В то же время альтернативные кооперативы генов сохраняются в других генофондах, делая тела, которые выживают, занимаясь другими жизненными специальностями: кооператив тигра, кооператив верблюда, кооператив таракана, кооператив моркови. Мою первую книгу «Эгоистичный ген» можно было бы в равной степени назвать «Кооперативный ген», не изменив ни слова в самой книге. Действительно, это, возможно, помогло бы избежать некоторых недоразумений (некоторые из наиболее шумных книжных критиков довольствуются прочтением только названия книги). Эгоизм и кооперация – две стороны дарвинистской монеты. Каждый ген содействует своему собственному эгоистичному благополучию, сотрудничая с другими генами в перемешиваемом половым размножением генофонде, который является окружающей средой гена, строя с ним общее тело.

Но гены бобра обладают особыми фенотипами, весьма отличными от таковых у тигров, верблюдов или моркови. Бобры обладают фенотипами озера, обусловленными фенотипами дамбы. Озеро – расширенный фенотип. Расширенный фенотип – особый вид фенотипа, и это – тема оставшейся части данного рассказа, краткое резюме моей книги с одноименным названием. Он интересен не только сам по себе, но и потому, что это помогает нам понять, как развиваются обычные фенотипы. Оказывается, что нет никакой большой принципиальной разницы между таким расширенным фенотипом, как озеро бобра, и обычным фенотипом, как его сплющенный хвост.

Можно ли считать правильным использование одного и того же слова, фенотип, с одной стороны для хвоста из плоти, костей и крови, а с другой стороны для массы неподвижной воды, перегороженной в лощине дамбой? Ответ – оба являются проявлением генов бобра и эволюционировали, становясь все лучше и лучше для сохранения этих генов; оба связаны с генами, которые их экспрессируют, соответствующей цепочкой эмбриологических причинных связей. Позвольте мне объяснять.

Эмбриологический процесс, в котором гены бобра формируют его хвост, подробно не изучен, но мы кое-что знаем о его последствиях. Гены в каждой клетке бобра ведут себя так, как будто они «знают», в какой клетке они находятся. Клетки кожи имеют такие же гены, что и клетки костей, но в этих двух тканях включены различные гены. Мы видели это в «Рассказе Мыши». Гены в каждой из различного рода клеток в хвосте бобра ведут себя, как будто они «знают», где они. Они заставляют свои клетки взаимодействовать друг с другом таким образом, чтобы весь хвост принял характерную для него гладкую сплюснутую форму. Есть огромные трудности в постижении того, как они «узнают», в какой части хвоста они находятся, но мы в принципе понимаем, как эти трудности преодолеть; и решения, как и сами трудности, будут иметь тот же универсальный вид, когда мы обратимся к развитию ног тигра, горбов верблюда и листьев моркови.

Они имеют тот же универсальный вид также и при развитии нейронных и нейрохимических механизмов, управляющих поведением. Копулятивное поведение у бобров инстинктивно. Мозг самца бобра дирижирует – через секретирование в кровь гормонов, через нервы, управляющие мускулами на искусных шарнирных костях – симфонией движений. В результате происходит точная координация с самкой, которая тоже движется гармонично в своей собственной симфонии движений, одинаково тщательно организованной, чтобы облегчить союз. Вы можете убедиться, что такая изящная нейромускульная музыка была отточена и усовершенствована в поколениях естественным отбором. А это подразумевает гены. В генофондах бобра выжили гены, чьи фенотипические эффекты на мозг, нервы, мускулы, гланды, кости, и органы чувств поколений потомственных бобров улучшили возможности тех же генов, проходящих через те же поколения, чтобы достичь современности.

Гены «для» поведения выживают таким же самым образом, что и гены «для» костей и кожи. Вы возразите, что нет «по-настоящему» никаких генов для поведения; только гены для нервов и мускулов, которые создают поведение? Вы все еще тонете среди варварских грез. Анатомические структуры не обладают никаким особым статусом относительно поведенческих, где затронуто «прямое» влияние генов. Гены «фактически» или «прямо» ответственны только за белки или другие непосредственные биохимические эффекты. Все другие эффекты – будь то анатомический или поведенческий фенотип – являются косвенными. Но различие между прямым и косвенным бессмысленно. Какое имеет значение в дарвинистском смысле, что различия между генами представлены как различия в фенотипах. Эти различия – забота естественного отбора. И, почти абсолютно также, эти различия – забота генетиков.

Вспомните «более тонкое» определение фенотипа в Оксфордском словаре английского языка: «тип организма, отличимого от других видимыми особенностями». Ключевое слово – «отличимого». Ген «для» карих глаз не является геном, который непосредственно кодирует синтез коричневого пигмента. Да, такое могло бы быть, но дело не в этом. Главное в вопросе о гене «для» карих глаз то, что обладание им позволяет следить за цветом при сравнении с некоторой альтернативной версией гена – «аллелем». Цепи причинной обусловленности, которые достигают высшей точки в различии между одним фенотипом и другим, скажем, между карими и голубыми глазами, обычно длинны и извилисты. Ген создает белок, который отличается от белка, созданного альтернативным геном. Белок имеет ферментативный эффект на химию клетки, который затрагивает X, который затрагивает Y, который затрагивает Z, который затрагивает... длинную цепь промежуточных причин, которая затрагивает... интересующий фенотип. Аллель имеет значение, когда его фенотип сравнивается с аналогичным фенотипом в конце соответственно длинной цепи причинной связи, которая исходит из альтернативного аллеля. Генные различия вызывают фенотипичные различия. Генные изменения вызывают фенотипичные изменения. В дарвинистской эволюции аллели отобраны в сравнении с альтернативными аллелями на основании различий в их воздействии на фенотипы.

Суть бобра в том, что это сравнение между фенотипами может иметь место где угодно вдоль цепочки причинной связи. Все промежуточные звенья цепи – истинные фенотипы, и любой из них мог оказаться тем фенотипическим эффектом, на основании которого отобран ген: он просто должен быть «виден» для естественного отбора, и никого не заботит, видим ли его мы. Нет такого понятия как «окончательное» звено в цепи: нет никакого заключительного, окончательного фенотипа. Любое изменение в аллелях, где угодно в мире, какой бы косвенной и длинной ни была цепь причинной связи, является результатом беспристрастной игры естественного отбора при условии, что оно влияет на выживание соответствующего аллеля относительно его конкурентов.

Теперь, давайте посмотрим на эмбриологическую цепь причинной связи, приводящую к построению бобром плотины. Построение плотины – сложный поведенческий стереотип, встроенный в мозг как точно настроенный часовой механизм. Или, если придерживаться истории часов в век электроники, построение плотины прошито в мозге. Я видел замечательный фильм о бобрах в неволе, заточенных в пустую, необорудованную клетку, без воды и дерева. Бобры совершали «в вакууме» все стереотипные движения, обычно наблюдаемые в естественном строительном поведении, когда есть реальный лес и реальная вода. Они, казалось, помещали виртуальное дерево в виртуальную плотину, трогательно пытаясь построить призрачную стену из призрачных веток, и все это на твердом, сухом, плоском полу их тюрьмы. Каждый чувствует себя виноватым перед ними: они как будто отчаянно пытаются тренировать свой разбитый часовой механизм постройки плотины.

Только у бобров существует мозговой часовой механизм подобного рода. Другие виды имеют часовой механизм для копуляции, чесания и борьбы, и бобры – также. Но только у бобров есть мозговой часовой механизм для построения плотины, и он должен был развиваться постепенно в поколениях бобров. Он развился, потому что озера, созданные плотинами, полезны. Не вполне ясно, для чего они полезны, но они должны были быть полезны для бобров, которые их строили, а не только для каких-то древних бобров. Кажется, наилучшее предположение – что озеро предоставляет бобру безопасное место для постройки его домика вне досягаемости большинства хищников и безопасного канала для того, чтобы транспортировать пищу. Какими бы ни были преимущества, они должны быть существенными, иначе бобры не посвящали бы так много времени и усилий постройке плотин. Еще раз отметим, что естественный отбор – предсказывающая теория. Дарвинист может сделать уверенное предсказание, что, если бы плотины были бесполезной пустой тратой времени, конкурирующие бобры, которые воздерживаются от их построения, выживут лучше и передадут генетическую склонность их не строить. Факт, что бобры столь стремятся строить плотины, является очень убедительным доказательством, что плотины приносили пользу их предкам.

Как и любая другая полезная адаптация, часовой механизм строительства плотины в мозгу должен был развиться благодаря дарвинистскому отбору генов. По-видимому, произошли генетические изменения в строении мозга, которые затронули построение плотины. Те генетические варианты, которые привели к улучшенным плотинам, с большей вероятностью выживали в генофонде бобра. Это – тот же сюжет, что и у всей дарвинистской адаптации. Но что является фенотипом? О каком звене в цепи причинных связей мы скажем, что генетическое различие проявляет свое воздействие? Ответ – все звенья, где различие заметно. В строении мозга? Да, почти наверняка. В химии клеток, приводящей в эмбриональном развитии к такому строению? Конечно. Но также и поведение – симфония мышечных сокращений, называемая поведением – также является совершенно приемлемым фенотипом. Различия в создании поведения являются, без сомнения, проявлениями различий в генах. И к тому же следствия этого поведения также полностью приемлемы как фенотипы генов. Какие следствия? Плотины, конечно. И озера, которые являются следствиями плотин. Различия между озерами под влиянием различий между плотинами такие же, как различия между плотинами под влиянием различий между образцами поведения, которые в свою очередь являются следствиями различий между генами. Мы можем сказать, что особенности плотины или озера являются истинными фенотипическими эффектами генов, если использовать точно ту же логику, которую мы используем, чтобы сказать, что особенности хвоста – фенотипические эффекты генов.

Традиционно биологи видят фенотипичные эффекты гена как ограниченные кожей человека, несущего этот ген. «Рассказ Бобра» показывает, что это нецелесообразно. Фенотип гена, в истинном смысле слова, может простираться вне кожи человека. Гнезда птиц – расширенные фенотипы. Их форма и размер, сложные воронки и туннели там, где они есть, все это – дарвинистская адаптация, и она должна была развиться благодаря разнице в выживании альтернативных генов. Гены для строительного поведения? Да. Гены для создания мозга, способного строить гнезда правильной формы и размера? Да. Гены для гнезд правильной формы и размера? Да, по той же причине, да. Гнезда сделаны из травы, веток или земли, а не из клеток птицы. Но это несущественно в вопросе о том, появляются ли различия между гнездами под влиянием различий между генами. Если да, то гнезда – настоящие фенотипы генов. И для этого различия в гнездах, конечно, должны находиться под влиянием генных различий, а иначе как же еще они могли быть улучшены естественным отбором?

Артефакты, подобные гнездам и плотинам (и озерам), являются легко понятыми примерами расширенных фенотипов. Есть и другие, где логика немного более... как раз, расширена. Например, у генов паразита, можно сказать, существует фенотипическое выражение в телах их хозяев. Это может быть верным даже там, где, как в случае с кукушкой, они не живут в своих хозяевах. И многие примеры коммуникации у животных – как тогда, когда кенар поет для самки, и ее яичники увеличиваются – могут быть переписаны на языке расширенного фенотипа. Но это увело бы нас слишком далеко от бобра, рассказ которого заканчивается одним заключительным наблюдением. При благоприятных условиях озеро бобра может охватывать несколько миль, что может сделать его наибольшим в мире фенотипом любого гена.

СВИДАНИЕ 11. ЛАВРАЗИОТЕРИИ.

Восемьдесят пять миллионов лет назад в тепличном мире верхнего мела мы приветствуем Копредка 11, нашего прародителя в приблизительно 25-миллионном поколении. Здесь к нам присоединяется намного более разнообразная группа странников, чем грызуны и кролики, которые увеличили нашу компанию на Свидании 10. Рьяные таксономисты признают их отдельную родословную, дав им название лавразиотерии, но оно редко используется, потому что, по правде говоря, это – смешанная группа. Грызуны все построены по одному и тому же зубастому проекту, и они распространились и стали разнообразными, по-видимому, потому, что этот проект был удачным. «Грызуны» поэтому действительно подразумевают нечто строгое; они объединяют животных, которые имеют много общего. Группа «лавразиотерии» столь же неуклюжа, как это звучит. Она включает очень несоизмеримых млекопитающих, которых объединяет только одно: все эти странники присоединились друг к другу «прежде», чем к нам. Все они изначально происходят из древнего северного континента Лавразия.

И что за разнообразная компания эти странствующие лавразиотерии: некоторые из них летают, некоторые плавают, многие скачут, половина из них нервно оглядывается от страха быть съеденными другой половиной. Они принадлежат к семи различным отрядам: Pholidota (ящеры), плотоядные (собаки, кошки, гиены, медведи, ласки, тюлени, и т.д.), Perissodactyla (лошади, тапиры и носороги), Cetartiodactyla (антилопы, олени, коровы, верблюды, свиньи, гиппопотамы и... что ж, мы дойдем до неожиданного члена этой группы позже), Microchiroptera и Megachiroptera (соответственно маленькие и большие летучие мыши) и Insectivora (кроты, ежи и землеройки, но не слоновые землеройки или тенреки, мы должны дождаться Свидания 13, чтобы встретиться с ними).

Плотоядные – раздражающее название, потому что, в конце концов, это просто означает мясоеды, а поедание мяса было изобретено независимо буквально сотни раз в животном мире. Не все Плотоядные являются хищниками (пауки – Плотоядные, и было такое копытное – Andrewsarchus, наибольший едок мяса со времен гибели динозавров), и не все хищники – Плотоядные (вспомните кроткую гигантскую панду, питающуюся почти исключительно бамбуком). Среди млекопитающих отряд хищников – кажется, действительно подлинно монофилетическая ветвь: то есть, группа животных, произошедшая от единого копредка, который мог бы быть классифицирован как один из них. Кошки (включая львов, гепардов и саблезубых), собаки (включая волков, шакалов и гиеновидных собак), ласки и их разновидности, мангусты и их разновидности, медведи (включая панд), гиены, росомахи, тюлени, морские львы и моржи, все – члены лавразиотерийского отряда хищников, и все происходят от копредка, который был бы помещен в тот же самый отряд. 

Ветвь лавразиотериев.

В начале 2000-ых генетические исследования привели к революции в таксономии млекопитающих. Согласно этой новой точке зрения, существует четыре основных группы плацентарных млекопитающих. Первая – наша нынешняя группа (главным образом состоящая из грызунов и приматов). Следом за ней идет другая главная группа, являющаяся их самыми близкими родственниками, приблизительно 2 000 видов лавразиотериев. Филогенез лавразиотериев, изображенный здесь, считают довольно бесспорным сторонники этой новой классификации.

Хищникам и их добыче нужно опередить друг друга, и не удивительно, что требования быстроты подталкивали их в сходных эволюционных направлениях. Вам нужны длинные ноги для того, чтобы бежать, и большие травоядные и хищные лавразиотерии независимо и по-разному удлинили свои ноги, мобилизуя кости, которые у нас неприметно скрыты внутри рук (пястная кость) или ног (плюсневая кость). «Берцовая кость» лошади – увеличенная треть пястной (или плюсневой кости) сросшаяся вместе с двумя крошечными «малыми берцовыми костями», которые являются остатками второй и четвертой пястной (плюсневой) кости. У антилоп и других парнокопытных животных берцовая кость – слияние третьй и четвертой пястной (плюсневой) кости. Хищники также удлинили свои пясти и плюсны, но эти пять костей остались отдельными вместо того, чтобы соединиться вместе или совсем исчезнуть, как у лошадей, коров и остальных так называемых копытных животных.

Unguis – по-латыни коготь, и ungulates (копытные) – животные, которые ходят на своих когтях – копытах. Но копытный способ ходьбы был изобретен несколько раз, и копытное животное – описательный термин, а не представительное таксономическое название. Лошади, носороги и тапиры – непарнокопытные животные. Лошади ходят на одном пальце ног, среднем. Носороги и тапиры – на средних трех, так же как древние лошади и некоторые атавистические лошади-мутанты сейчас. Парнокопытные или двукопытные животные ходят на двух пальцах ног, третьем и четвертом. Конвергентные сходства между парнокопытными коровами и непарнокопытными лошадьми скромны по сравнению с конвергентными сходствами каждого из них отдельно с известным вымершим южноамериканским травоядным животным. Группа, называемая литоптерны, ранее независимо «обрела» характерную особенность лошадей ходить на одних средних пальцах ног. Их скелеты ног почти идентичны таковым у лошадей. Другие южноамериканские травоядные из числа так называемых нотонгулатов независимо обрели характерную особенность коров/антилоп ходить на третьих и четвертых пальцах ног. Такие потрясающие подобия действительно дурачили старшего аргентинского зоолога в девятнадцатом столетии, который думал, что Южная Америка была эволюционным питомником многих из наших больших групп млекопитающих. В частности он полагал, что литоптерны были древними родственниками настоящей лошади (пожалуй, с некоторой национальной гордостью, что его страна, возможно, была колыбелью этого благородного животного).

Странствующие лавразиотерии, присоединяющиеся к нам сейчас, включают как маленьких животных, так и больших копытных и хищников. Летучие мыши замечательны во всех отношениях. Они – единственные живущие позвоночные животные, кто может посостязаться с птицами в полете, и очень впечатляющие мастера высшего пилотажа. Насчитывая почти тысячу видов, они намного превосходят численностью все другие группы млекопитающих, кроме грызунов. И летучие мыши усовершенствовали сонар (звуковой аналог радара) до более высокого уровня, чем любая другая группа животных, включая людей, проектирующих подводные лодки (Я  бы хотел в этом месте вставить «Рассказ Летучей Мыши», но он был бы в значительной степени аналогичным главе другой из моих книг, поэтому я не буду этого делать. Впрочем, я должен был проявить подобную сдержанность по отношению к «Рассказу Паука», «Рассказу Фигового Дерева» и полдюжины других.).

Другая главная группа маленьких лавразиотерий – так называемые насекомоядные. Семейство Насекомоядных, Insectivora, включает землероек, кротов, ежей и других маленьких, роющих существ, которые едят насекомых и маленьких земных беспозвоночных, таких как черви, слизняки и многоножки. Как и в случае с Плотоядными, я буду использовать заглавную букву, чтобы обозначить таксономическую группу, Насекомоядные, в противоположность насекомоядным с маленькой н, что всего лишь обозначает всякого, кто ест насекомых. Так, ящер (или чешуйчатый муравьед) является насекомоядным, но не Насекомоядным. Крот – Насекомоядное, которое фактически ест насекомых. Как я уже заметил, жаль, что ранние таксономисты использовали такие названия, как Насекомоядные и Плотоядные, что всего лишь приближенно коррелирует с описанием излюбленной диеты, которая может легко сбить с толку.

С такими хищниками, как собаки, кошки и медведи, связаны родством тюлени, морские львы и моржи. Мы скоро услышим «Рассказ Тюленя», в котором речь пойдет о системах спаривания. Я нахожу тюленей интересными и по другой причине: они перешли в воду и изменились в этом направлении приблизительно до половины той степени, в какой изменились дюгони или киты. И это напомнило мне, что есть другая главная группа лавразиотериев, которую мы не рассматривали. В «Рассказе Гиппопотама» нас ждет настоящая неожиданность.

Рассказ Гиппопотама.

Гиппопотам (Hippopotamus amphibius) в своей стихии. Два вида гиппопотама живут сегодня в Африке (второй – карликовый гиппопотам, Hexaprotodon liberiensis), но окаменелые останки указывают, что, вероятно, три вида гиппопотамов жили на Мадагаскаре незадолго до голоцена. [Иллюстрация добавлена переводчиком.].

Когда я был школьником, изучающим греческий язык, я узнал, что «гиппо» обозначает «лошадь», а «потамос» – «реку». Гиппопотамы были речными лошадьми. Позже, когда я бросил греческий и изучал зоологию, я был не очень смущен, узнав, что гиппопотамы все-таки не были близки к лошадям. Вместо этого они вместе со свиньями были твердо классифицированы среди парнокопытных или антракотериев. Затем я узнал нечто настолько шокирующее, что все еще отказываюсь верить этому, но, похоже, приходится это признать. Самые близкие живые родственники гиппопотамов – киты. Даже парнокопытные включают китов! У китов, само собой разумеется, нет копыт вообще, ни парных, ни непарных. Действительно, у них нет копыт, поэтому будет меньше путаницы, если мы применим научное название антракотерии (artiodactyls) (что фактически обозначает всего лишь «парнокопытное» по-гречески, таким образом, изменение имени помогает не очень сильно). Для полноты я должен добавить, что аналогичное название для отряда лошади – Perissodactyla (греческое название непарнокопытных). Киты, как теперь свидетельствуют серьезные молекулярные доказательства, являются парнокопытными. Но так как они ранее были помещены в отряд китообразных, и так как «парнокопытные» было также известным названием, был выдуман новый таксон: китопарнокопытные (Cetartiodactyla). Киты – чудеса света. Они включают наибольшие организмы, которые когда-либо перемещались. Они плавают благодаря попеременным движениям позвоночника вверх и вниз, произошедших от галопа млекопитающих, в противоположность волнообразным поперечным движениям из стороны в сторону плывущей рыбы или бегущей ящерицы (Или, по-видимому, плывущего ихтиозавра, который в других отношениях  был похож скорее на дельфина, за исключением красноречивого вертикального хвоста, который у дельфина горизонтален, чтобы галопировать по морю.), передние конечности используются для управления и стабилизации. Снаружи не видно никаких задних конечностей вообще, но у некоторых китов имеется маленький остаточный таз и кости ног, сокрытые глубоко в их телах. Не трудно предположить, что киты – более близкие кузены парнокопытных, чем любых других млекопитающих. Возможно, немного странно, но не потрясающе признать, что некоторый отдаленный предок ответвился в одну сторону и последовал в море, дав начало китам, в то время как другой ответвились в другую, произведя всех парнокопытных. Потрясающе то, что, согласно молекулярным свидетельствам, киты располагаются среди парнокопытных. Гиппопотамы – более близкие кузены китов, чем чьи-либо еще, включая других парнокопытных, таких как свиньи (Между прочим, мы были неправы, когда отнесли гиппопотамов к группе, наиболее близкой к свиньям среди парнокопытных. Молекулярные доказательства свидетельствуют, что сестринской группой к ветви кита/гиппопотама являются жвачные: коровы, овцы и антилопы. Свиньи располагаются за пределами их всех.). В своем путешествии в прошлое странствующие гиппопотамы и странствующие киты объединяются друг с другом, «прежде чем» оба они присоединяются к жвачным, а затем к другим парнокопытным, таким как свиньи. Киты – удивительное включение, которое я скромно упомянул, когда представлял китопарнокопытных в этом Свидании. Это известно как гипотеза Whippo.

Все это подразумевает, что мы верим молекулярным доказательствам (Молекулярным доказательством этой радикальной точки зрения является то, что я упомянул в «Рассказе Гиббона» как Редкое Геномное Изменение (RGC). Весьма опознаваемые мобильные генетические элементы обнаружены в особых местах в геноме, и, по-видимому, унаследованы от предка гиппопотама/кита. Хотя это — очень сильное доказательство, однако разумно рассматривать также ископаемые.). О чем говорят ископаемые? К моему первому удивлению, новая теория согласуется с ними весьма неплохо. Большинство крупных отрядов млекопитающих (хотя и не их подразделения) – уходят корнями далеко в прошлое, в эпоху динозавров, как мы заметили при рассмотрении Большой Меловой катастрофы. Свидание 10 (с грызунами и кроликами) и Свидание 11 (которого мы только что достигли) происходят в меловом периоде в разгар господства динозавров. Но все млекопитающие в те дни были довольно маленькими, похожими на землеройку существами, независимо от того, предстояло ли стать их соответствующим потомкам мышами или гиппопотамами. Реальный рост разнообразия млекопитающих внезапно начался после того, как динозавры вымерли 65.5 миллионов лет назад. Именно тогда млекопитающие были в состоянии освоить все ниши, освобожденные динозаврами. Большой размер тела был лишь одним, что стало возможным для млекопитающих только после ухода динозавров. Процесс дивергентной эволюции был быстр, и огромное число млекопитающих всех размеров и форм бродило по земле в течение 5 миллионов лет после «освобождения». Пять – десять миллионов лет спустя, с позднего палеоцена до ранней эоценовой эпохи, появилось обилие ископаемых парнокопытных.

Еще 5 миллионов лет спустя, в раннем и среднем эоцене мы обнаруживаем группу, названную археоцеты. Название подразумевает «древние киты», и большинство авторов признают, что среди этих животных должны быть предки современных китов. Самый древний из них, пакицет (Pakicetus) из Пакистана, кажется, проводил, по крайней мере, часть своего времени на земле. Более поздние включают неудачно названного базилозавра (Basilosaurus) (неудачно не из-за базилика, а потому что -завр (saurus) означает ящерицу: когда базилозавр был впервые обнаружен, он считался морской рептилией, и правила присвоения имен твердо расставляют приоритеты, даже притом, что мы теперь знаем больше) (Знаменитый викторианский анатом Ричард Оуэн попытался изменить название на зеуглодон, и Геккель последовал примеру его филогенеза. Но мы упорно используем базилозавр.). Базилозавр имел очень длинное тело и был бы хорошим кандидатом на то, чтобы считаться легендарной гигантской морской змеей, если бы не был давно вымершим. В то время, когда киты были представлены существами, подобными базилозавру, современные предки гиппопотама, возможно, были членами группы, названной антракотерии (anthracotheres), некоторые реконструкции которых делают их весьма похожими на гиппопотамов.

Возвращаясь к китам, каковы были предшественники археоцетов, прежде чем те вернулись в воду? Если молекулы правы, что киты ближе всего к гиппопотамам, было бы заманчиво искать их предков среди ископаемых, предоставляющих некоторые доказательства своей травоядности. С другой стороны, ни один современный кит или дельфин не травояден. Совершенно не связанные с ними дюгони и ламантины, между прочим, демонстрируют, что для чисто морского млекопитающего вполне возможно иметь чисто травоядную диету. Киты питаются любыми планктоновыми ракообразными (усатые киты), рыбой или кальмарами (дельфины и большинство зубатых китов); или большой добычей, такой как тюлени (дельфины-косатки). Это заставило людей искать предков китов среди наземных хищных млекопитающих, начиная с собственного предположения Дарвина, иногда высмеиваемого, хотя я никогда не понимал почему:

В Северной Америке Хирном был замечен черный медведь, плавающий в течение многих часов с широко открытым ртом, вылавливающий таким образом, подобно киту, насекомых в воде. Даже в столь чрезвычайном случае как этот, если ресурсы насекомых были постоянными и при отсутствии в данной местности лучше приспособленных конкурентов я не вижу трудностей для превращения представленных медведей с помощью естественного отбора во все более водных в своем строении и привычках, со все большими и большими ртами, пока не было создано существо столь же чудовищное, как кит («Происхождение видов», 1859, стр. 184).

Замечу, что это предположение Дарвина иллюстрирует важную общую суть эволюции. Медведь, замеченный Херном, был, очевидно, предприимчивой особью, внедряющей необычную для своего вида привычку. Я подозреваю, что новые значительные отклонения в эволюции часто начинаются именно так, с образца нестандартного мышления особи, которая обнаруживает новую и полезную уловку и учится ее усовершенствовать. Если затем привычке подражают другие, включая, возможно, собственных детенышей особи, возникает новое давление отбора. Естественный отбор одобрит генетическую предрасположенность к способности изучить новую уловку и часто следовать ей. Я подозреваю, что «инстинктивные» привычки питания, такие как выстукивание дерева дятлами и разбивание моллюсков дроздами и морскими выдрами, начинались подобным образом (У этой идеи есть название, эффект Болдуина, хотя идея была независимо предложена Ллойдом Морганом (Lloyd Morgan) в том же самом году и Дугласом Сполдингом (Douglas Spalding) ранее. Я следую маршрутом Алистера Харди (Alister Hardy's), развившего ее в «Живом потоке». По некоторым причинам она является излюбленной для мистиков и мракобесов.).

В течение долгого времени люди, просматривающие доступные ископаемые в поисках возможных предшественников археоцетов, отдавали предпочтение мезонихидам, большой группе наземных млекопитающих, которые процветали в эпоху палеоцена, сразу после исчезновения динозавров. Мезонихиды, похоже, были в значительной степени хищными или всеядными, как дарвиновский медведь, и они соответствуют тому, о чем все мы – до того, как постигли теорию гиппопотама – думали, как о возможных предках кита. Вдобавок милый факт, касающийся мезонихид: у них были копыта. Они были копытными хищными животными, возможно, немного похожими на волков, но бегающими на копытах (Внушающий страх эндрюсарх был одним из них.)! Могли ли они затем дать начало парнокопытным, так же как к китам? К сожалению, идея определенно не вписывается в теорию гиппопотамов. Даже притом, что мезонихиды, похоже – кузены нынешних парнокопытных (и есть причины этому верить, кроме их копыт), они не ближе к гиппопотамам, чем ко всем остальным парнокопытным. Мы продолжаем возвращаться к вызывающим шок молекулярным свидетельствам: киты не только кузены всех парнокопытных, они располагаются среди парнокопытных, ближе к гиппопотамам, чем гиппопотамы к коровам и свиньям.

Собрав все вместе, мы можем сделать следующий обзор прямой хронологии. Молекулярные свидетельства помещают раскол между верблюдами (плюс ламы) и остальными парнокопытными 65 миллионов лет назад, более или менее точно, когда вымерли последние динозавры. Не думайте, между прочим, что общий предок выглядел подобно верблюду. В то время все млекопитающие были более или менее похожи на землероек. Но 65 миллионов лет назад «землеройки», впоследствии давшие начало верблюдам, откололись от «землероек», давших начало всем остальным парнокопытным. Раскол между свиньями и остальными (главным образом жвачными) имел место 60 миллионов лет назад. Раскол между жвачными и гиппопотамами произошел приблизительно 55 миллионов лет назад. Затем, вскоре после этого, линия кита отделилась от линии гиппопотама, считается, приблизительно 54 миллиона лет назад, что дает время для примитивных китов, таких как полуводный пакицет, чтобы развиться 50 миллионов лет назад. Зубатые и беззубые киты разделились намного позже, приблизительно 34 миллиона лет назад, в то время, которому соответствуют самые ранние из найденных ископаемых беззубых китов.

Возможно, я немного преувеличивал, когда давал понять, что классический зоолог как я должен быть, безусловно, огорчен открытием родственной связи кита с гиппопотамом. Но позвольте мне объяснить, почему я был искренне смущен, когда впервые прочитал об этом несколько лет назад. Не только потому, что это отличалось от того, что я изучал студентом. Это вообще не встревожило бы меня, фактически я нашел бы это положительно оживляющим. Меня обеспокоило, и все еще беспокоит до некоторой степени сейчас, то, что это, казалось, подрывало все обобщения, которые можно было бы сделать в классификации животных. Жизнь молекулярного таксономиста слишком коротка, чтобы позволить себе попарное сравнение каждого вида с любым другим видом. Вместо этого он берет два или три вида, скажем, китов и предполагает, что они представляют всех китов как группу. Это равносильно предположению, что киты – ветвь, разделяющая общего предка, которого они не разделяют с другими животными, с которыми делается сравнение. Другими словами, предполагается, что не имеет значения, какого кита Вы берете, чтобы представлять всех. Точно так же, испытывая недостаток во времени, чтобы проверить каждый вид, скажем, грызунов или парнокопытных, мы могли бы взять образцы крови (На самом деле, кровь — не лучший источник ДНК у млекопитающих, потому что, необычно для позвоночных животных, их красные кровяные тельца не имеют ядер.) крысы и коровы. Не имеет значения, какое парнокопытное Вы берете, чтобы сравнить с репрезентативным китом, потому что снова мы предполагаем, что парнокопытные – надежная ветвь, таким образом, не имеет никакого значения, берем ли мы корову, свинью, верблюда или гиппопотама.

Но теперь нам говорят, что это действительно имеет значение. Кровь верблюда и кровь гиппопотама действительно дадут различные результаты при сравнении с кровью кита, потому что гиппопотамы – более близкие кузены китов, чем верблюдов. Смотрите, к чему это нас приводит. Если мы не можем доверять тому, что парнокопытные поведут себя как цельная группа, представляя ее любым из них, как мы можем убедиться, что группа остается целой? Можем ли мы хотя бы предположить, что гиппопотамов можно рассматривать вместе, и поэтому не имеет значения, выбираем ли мы карликового или обычного гиппопотама для сравнения с китами? Что, если киты ближе к карликовым, чем к обычным гиппопотамам? Фактически мы, вероятно, можем исключить это, потому что ископаемые факты свидетельствуют, что два вида гиппопотамов отделились друг от друга уже во время нашего отделения от шимпанзе, что действительно оставляет слишком мало времени для эволюции всех различных видов китов и дельфинов.

Более проблематично, остаются ли целыми все киты. На первый взгляд, зубатые и беззубые киты могли бы хорошо представлять две абсолютно отдельных линии, вернувшихся с суши в море. Действительно, такая возможность часто отстаивалась. Молекулярные таксономисты, которые демонстрировали родственные связи гиппопотама, очень благоразумно брали ДНК и зубатого, и беззубого кита. Они обосновали, что эти два кита – действительно намного более близкие кузены друг друга, чем гиппопотама. Но снова же, как мы узнаем, что «зубатые киты» остаются целым как группа? И то же самое для «беззубых китов»? Возможно, все беззубые киты связаны с гиппопотамом, кроме малого полосатика, который связан с хомяком. Нет, я не полагаю, что это так, и я действительно думаю, что беззубые киты – объединенная ветвь, разделяющая общего предка, который не разделяется больше никем, кроме беззубых китов. Но Вы можете увидеть, как открытие гиппопотама/кита поколебало уверенность?

Мы могли бы вернуть свою уверенность, если бы нашли серьезное основание, почему киты могли бы быть особенными в данном отношении. Если киты – прославленные парнокопытные, то они – парнокопытные, которые внезапно оторвались от земли, говоря эволюционным языком, оставив позади остальных парнокопытных. Их самые близкие кузены, гиппопотамы, оставались относительно статичными, как нормальные репрезентативные парнокопытные. Что-то произошло в истории китов, что заставило их включить эволюционное ускорение. Они эволюционировали настолько быстрее, чем все остальные парнокопытные, что их происхождение от этой группы было неясно, пока молекулярные таксономисты не пришли и не раскрыли его. Так что же особенного в истории китов?

Когда Вы пишете подобное, решение само спрыгивает со страницы. Покинуть землю и стать совершенно водным – это немного похоже на выход в космос. Когда мы выходим в космос, мы невесомы (не потому, между прочим, что мы оказываемся далеко от земной гравитации, как многие люди думают, а потому что мы пребываем в свободном падении, как парашютист прежде, чем дернет рипкорд). Кит плавает. В отличие от тюленя или черепахи, которые все еще появляются на земле для размножения, кит никогда не прекращает плавать. Он никогда не должен бороться с силой тяжести. Гиппопотам проводит время в воде, но он все еще нуждается в крепких, подобных стволам деревьев ногах с сильными мускулами для передвижения по земле. Киту не нужны ноги вообще, и действительно у него их нет. Считайте китов теми, кем хотели бы быть гиппопотамы, если бы только они могли освободиться от тирании силы тяжести. И конечно, есть очень много других необычных вещей для тех, кто все время живет в море, и это заставляет казаться намного менее удивительным тот факт, что эволюция кита должна была резко ускориться, как это и произошло, оставив гиппопотамов привязанными к земле, и оставаясь среди парнокопытных. Это означает, что я излишне впадал в отчаяние несколько абзацев назад.

Почти то же самое произошло и в другом направлении, 300 миллионами лет ранее, когда наши предки-рыбы вышли из воды на сушу. Если киты – возвеличенные гиппопотамы, то мы – возвеличенные двоякодышащие. Появление безногих китов среди парнокопытных, оставивших других парнокопытных «позади», не должно казаться более удивительным, чем появление четвероногих наземных животных от одной специфической группы рыб, оставивших «позади» других рыб. Так, во всяком случае, я логически объясняю родство кита с гиппопотамом и возвращаю свое потерянное зоологическое спокойствие.

Эпилог к «Рассказу Гиппопотама».

Зоологическое спокойствие – не уставать поражаться. Когда эта книга была в своей заключительной стадии подготовки, мое внимание было привлечено к следующему. В 1866 году великий немецкий зоолог Эрнст Геккель (Ernst Haeckel) составил схематичное эволюционное дерево млекопитающих. Я часто видел все дерево, воспроизведенное в историях зоологии, но никогда прежде не обращал внимания на положение китов и гиппопотамов в схеме Геккеля. Киты, как и сегодня – «китообразные» («Cetacea»), и Геккель прозорливо разместил их близко к парнокопытным. Но действительно потрясающе – куда он поместил гиппопотамов. Он назвал их нелицеприятным названием «тучные» («Obesa»), и классифицировал их не как парнокопытных, а как крошечный отросток на ветви, приводящей к китообразным (Геккель, впрочем, не все понимал правильно. Он помещал сирен (дюгоней и ламантинов) к китам.). Геккель классифицировал гиппопотамов как сестринскую группу к китам: гиппопотамы, в его понимании, были более близко связаны с китами, чем со свиньями, и все трое были более близко связаны друг с другом, чем с коровами.

... и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас.

ЕККЛЕЗИАСТ 1, 9-10.

Рассказ Тюленя.

В большинстве популяций диких животных приблизительно равное число самцов и самок. На это есть хорошая дарвинистская причина, которая была ясно осознана великим статистиком и эволюционным генетиком Р. Э. Фишером (R. A. Fisher). Вообразите популяцию, в которой числа были бы неравны. Теперь у особей более редкого пола в среднем будет репродуктивное преимущество перед особями более распространенного пола. Не потому, что они пользуются спросом и легче находят партнера (хотя это могло бы быть дополнительной причиной). Причина Фишера глубже, с тонким экономическим уклоном. Предположите, что в популяции имеется в два раза больше самцов, чем самок. Значит, поскольку у каждого рожденного ребенка есть ровно один отец и одна мать, у среднестатистической самки должно, при прочих равных условиях, быть в два раза больше детей, чем у среднестатистического самца. И наоборот, если популяционное соотношение полов полностью изменено. Это – просто задача распределения доступного потомства среди доступных родителей. Итак, любой всеобщей тенденции родителей одобрять сыновей, а не дочерей, или дочерей, а не сыновей, будет тотчас же противодействовать естественный отбор с противоположной тенденцией. Единственное эволюционно устойчивое соотношение полов – 50/50.

Но все не так просто. Фишер распознал экономический нюанс в логике. Что, если вырастить сына стоит, скажем, вдвое больше, чем вырастить дочь, по-видимому, потому что самцы в два раза больше? Что ж, теперь, обсудим изменения. Выбор, стоящий перед родителем, больше не «сын у меня будет или дочь?» Это теперь «будет ли у меня сын или – за ту же цену – две дочери?» Теперь равновесное соотношение полов в популяции – вдвое больше самок, чем самцов. Родители, которые предпочитают сыновей на том основании, что самцы редки, обнаружат, что это преимущество полностью развеяно дополнительной стоимостью выращивания самцов. Фишер предсказал, что истинное соотношение полов, уравновешенное естественным отбором, не является отношением количества самцов к количеству самок. Это – отношение экономических расходов на выращивание сыновей к экономическим расходам на выращивание дочерей. И что означают экономические расходы? Пищу? Время? Риск? Да, практически все это, вероятно, будет важно, и для Фишера субъектами, делающими расходы, всегда были родители. Но экономисты используют более общее выражение стоимости, которую они называют альтернативными издержками. Для родителя истинная стоимость создания ребенка измеряется в потерянных возможностях сделать других детей. Эти альтернативные издержки Фишер назвал родительскими расходами. Под названием «родительские инвестиции» Роберт Триверс (Robert L. Trivers), блестящий интеллектуальный преемник Фишера, использовал ту же самую идею, объясняющую половой отбор. Триверс был также первым, кто ясно выразил интереснейшее явление конфликта родителей с потомством в теории, продолженной далее в поразительных направлениях столь же блестящим Дэвидом Хейгом (David Haig).

Как всегда, рискуя наскучить тем из моих читателей, кто не страдает недостатком философских знаний, я еще раз должен подчеркнуть, что целевой язык, который я использовал, нельзя рассматривать буквально. Родители не садятся обсуждать, иметь ли им сына или дочь. Естественный отбор благоприятствует или не одобряет генетические тенденции инвестировать пищу или другие ресурсы таким способом, который приводит, в конечном счете, к равным или неравным родительским расходам на сыновей и дочерей во всей размножающейся популяции. На практике чаще всего оказывается, что в популяции количество самцов равно количеству самок.

Но что можно сказать относительно тех случаев, когда меньшинство самцов содержит большинство самок в гаремах? Нарушают ли они ожидания Фишера? Или те случаи, где самцы гордо выступают перед самками в «леке», а самки просматривают их и выбирают своего фаворита? У большинства самок один и тот же фаворит, поэтому исход такой же, как и в случае с гаремом: многоженство – непропорциональный доступ к большинству самок привилегированным меньшинством самцов. Это меньшинство самцов, в конце концов, порождает большую часть следующего поколения, а остальные самцы остаются холостяками. Нарушает ли многоженство ожидания Фишера? Как ни удивительно, нет. Фишер все еще ожидает равные инвестиции в сыновей и дочерей, и он прав. У самцов может быть более низкая вероятность воспроизводства вообще, но если они действительно воспроизводят, они воспроизводят в избытке. У самок вряд ли совсем не будет детей, но у них также вряд ли их будет очень много. Даже в условиях крайнего многоженства достигается равновесие, и принцип Фишера остается в силе.

Некоторые из самых крайних примеров многоженства встречаются среди тюленей. Тюлени выползают на берег для размножения, часто на огромные «лежбища» с высокой агрессивностью и интенсивной половой активностью. В известном исследовании морских слонов калифорнийским зоологом Берни Лебефом (Burney LeBoeuf) четыре процента самцов принимали участие в 88 процентах всех замеченных копуляций. Неудивительно, что остальные самцы остаются неудовлетворенными, и неудивительно, что поединки среди морских слонов самые жестокие в животном мире.

Морские слоны названы так из-за своих хоботов (коротких по стандартам слона и используемых только в социальных целях), но в той же мере их можно было так назвать из-за размера. Южные морские слоны могут весить 3.7 тонны, больше чем некоторые слонихи. Только самцы тюленей достигают такого веса, и это – один из центральных моментов рассказа. Самки морских слонов обычно достигают менее четверти веса самцов, которые регулярно давят их и детенышей при атаках в борьбе друг с другом (Не удивляйтесь, что самцы тюленей давят телят своего собственного вида. У любого раздавленного теленка не больше шансов оказаться собственным детенышем тюленя, чем детенышем любого конкурирующего тюленя. Поэтому нет никакого дарвиновского отбора против раздавливания.).

Почему самцы настолько больше самок? Потому что большой размер помогает им завоевывать гаремы. Большая часть молодых тюленей, какой бы ни был их пол, рождаются от гигантского отца, который завоевал гарем, а не от меньшего самца, который был не в состоянии этого сделать. Большинство молодых тюленей, какой бы ни был их пол, рождаются относительно маленькой матерью, размер которой был оптимизирован для рождения и выращивания младенцев, а не для победы в поединках.

Раздельная оптимизация мужских и женских особенностей проявляется через генный отбор. Люди иногда удивляются, узнав, что соответствующие гены присутствуют у обоих полов. Естественный отбор одобрил так называемые сцепленные с полом гены. Сцепленные с полом гены присутствуют у обоих полов, но включаются только у одного из них. Например, гены, указывающие развивающемуся тюленю «если ты – самец, становись очень большим и сражайся» одобрены так же, как гены, которые говорят «если ты – самка, становись маленькой и не сражайся». Оба класса генов передаются сыновьям и дочерям, но каждый экспрессируется у одного пола, а не у другого.

Если мы посмотрим на млекопитающих в целом, можем сделать обобщение. Половой диморфизм – означающий большое различие между самцами и самками – имеет тенденцию больше всего проявляться у полигинных видов, особенно у сообществ с гаремной моделью. Как мы видели, для этого есть веские теоретические причины, и мы также видели, что тюлени и морские львы зашли дальше всех на этой особой шкале. 

Отношение между половым диморфизмом и размером гарема. Каждая точка представляет вид морского льва или тюленя. Адаптировано от Alexander [5].

График взят из исследования, сделанного выдающимся зоологом Ричардом Д. Александером (Richard D. Alexander) из мичиганского университета и его коллегами. Каждый кружок на графике представляет один вид тюленя или морского льва, и Вы можете увидеть, что есть четкая зависимость между половым диморфизмом и размером гарема. В крайних случаях, например у южных морских слонов и северных морских котиков, которые представлены двумя кружками в верхней части графика, вес самцов может более чем в шесть раз превышать вес самок. И можно быть достаточно уверенным, что в этих видах у успешных самцов – мягко говоря, меньшинства – есть огромные гаремы. Два крайних вида не могут быть использованы, чтобы сделать общие выводы. Но статистический анализ известных данных для тюленей и морских львов подтверждает, что тенденция, которую мы, похоже, наблюдаем, существует (вероятность того, что этот эффект не был случайным, больше чем 5 000 к 1). Есть более слабые аргументы той же направленности от копытных животных и от обезьян.

Стоит повторить эволюционное объяснение этому факту: у самцов есть много шансов выиграть и также много шансов проиграть в борьбе с другими самцами. Большинство рожденных особей любого пола происходит от длинной линии предков мужского пола, которые преуспели в том, чтобы завоевать гаремы, и множества предков по женской линии, которые были их членами. Поэтому большинство особей, самцов или самок, продолжают ли они побеждать или проигрывают, наследуют генетический багаж для того, чтобы помочь мужским телам завоевывать гаремы, и женским телам, чтобы присоединиться к ним. Размер в большом почете, и успешные самцы могут быть действительно очень большими. Самки, в отличие от них, извлекли бы не много от борьбы с другими самками, и они всего лишь такого размера, какой им нужен для того, чтобы выжить и быть хорошими матерями. Особи обоих полов наследуют гены, которые заставляют самок избегать борьбы и концентрироваться на воспитании детей. Особи обоих полов наследуют гены, которые заставляют бороться самцов против других самцов, даже за счет времени, которое, возможно, могло быть использовано для помощи в воспитании детей. Если бы только самцы могли бы договориться улаживать свои споры, бросая монету, они, по-видимому, уменьшились бы за эволюционное время до размера самок или меньше, приобретя кругом большую экономическую выгоду, и могли бы посвятить свое время заботе о детях. Их избыточная масса, которая в крайних случаях должна стоить им много пищи для их роста и содержания, является ценой, которую они платят, чтобы быть конкурентоспособными по отношению к другим самцам.

Размер в большом почете.

Самец и самка южного морского слона (Mirounga leonina). [Иллюстрация добавлена переводчиком.] 

Конечно, не все виды похожи на тюленей. Многие моногамны, и у них оба пола намного более подобны. Виды, у которых оба пола одинакового размера, склонны, с некоторыми исключениями, такими как лошади, не иметь гаремов. Виды, в которых самцы заметно больше самок, склонны иметь гаремы или заниматься какой-либо иной формой многоженства. Большинство видов либо полигамны, либо моногамны, по-видимому, в зависимости от различных экономических условий. Многомужие (самки спариваются с больше чем одним самцом) редко. Среди наших близких родственников у горилл существует основанная на гаремах полигинная система размножения, а гиббоны истинно моногамны. Мы, возможно, предполагаем это, исходя из их полового диморфизма или его отсутствия. Большой самец гориллы весит вдвое больше, чем типичная самка, в то время как самцы гиббона приблизительно равны по размеру с самками. Шимпанзе более разнородны.

Может ли «Рассказ Тюленя» сказать нам что-либо о нашей собственной естественной системе размножения, прежде чем цивилизация и обычаи стерли ее следы? Наш половой диморфизм умеренный, но бесспорный. Многие женщины выше, чем многие мужчины, но самые высокие мужчины выше, чем самые высокие женщины. Многие женщины могут бегать быстрее, поднимать большие тяжести, дальше метать копья, лучшие играть в теннис, чем многие мужчины. Но у людей, в отличие от скаковых лошадей, лежащий в основе половой диморфизм исключает не разделенные по половому признаку соревнования на высоком уровне в почти любом виде спорта, который Вы могли бы назвать. В большинстве физических спортивных состязаний любая лучшая сотня мужчин в мире победила бы любую лучшую сотню женщин.

Даже в этом случае по стандартам тюленей и многих других животных мы являемся лишь немного диморфными. Менее диморфными, чем гориллы, но более, чем гиббоны. Возможно, наш небольшой диморфизм означает, что наши предки-женщины жили иногда моногамно, а иногда в маленьких гаремах. Современные общества отличаются настолько, что Вы можете найти примеры, которые подтверждают почти любое предвзятое мнение. Этнографический атлас Мердока (G. P. Murdock), изданный в 1967 году, является смелой подборкой информации. Он описывает подробные сведения о 849 человеческих сообществах, собранные по всему миру. В нем мы могли бы надеяться подсчитать количество сообществ, дозволяющих гаремы, по отношению к количеству тех, которые навязывают единобрачие. Проблема с подсчетом сообществ состоит в том, что редко очевидно, где между ними прочертить линию или какие из них считать обособленными. Это делает трудным составление надлежащей статистики. Однако атлас прилагает все усилия. Из этих 849 обществ 137 (приблизительно 16 процентов) моногамны, четыре (меньше чем один процент) полиандричны, и внушительные 83 процента являются полигинными (у мужчин может быть больше одной жены). 708 полигинных сообществ разделены почти поровну на те, где многоженство разрешено по правилам общества, но является редким практически, и те, где это – норма. Если быть жестоко точным, то, разумеется, «норма» приписывает женщинам быть членами гарема, а мужчинам – стремиться к гарему. По определению, учитывая равное число мужчин и женщин, большинство мужчин остаются не у дел. Гаремы некоторых китайских императоров и оттоманских султанов побили самые высокие рекорды котиков и морских слонов. Все же наш физический диморфизм невелик по сравнению с тюленями, и также вероятно – хотя эти свидетельства оспариваются – по сравнению с австралопитеками. Могло ли это означать, что у лидеров австралопитеков были гаремы еще большие, чем у китайских императоров?

Нет. Мы не должны применять теорию невежественным способом. Корреляция между половым диморфизмом и размером гарема нестрогая. И физический размер – только один из индикаторов конкурентоспособности. Для самцов морских слонов размер важен, по-видимому, потому, что они завоевывают свои гаремы, физически борясь с другими самцами, кусая их или одолевая с помощью огромного веса подкожного жира. Размер, вероятно, имеет немалое значение и для гоминид. Но любой вид характерной власти, позволяющей некоторым самцам управлять непропорциональным количеством самок, может занять место физического размера. Во многих обществах эту роль играет политическое влияние. Положение друга руководителя – или, лучше, самого руководителя – повышает возможности человека: позволяет ему запугать конкурентов таким же способом, который эквивалентен физическому запугиванию большим самцом тюленя меньшего самца. Или огромное неравенство может проявляться в экономическом состоянии. Вы не боретесь за жен, Вы покупаете их. Или Вы платите солдатам, чтобы бороться за них от Вашего имени. Султан или император могут быть физическим слабыми, но, несмотря на это, они могут все еще обеспечить гарем, больший, чем у любого самца тюленя. Я выдвигаю аргумент, что даже если представители рода австралопитеков были намного более диморфными в размерах, чем мы, все же мы в своей эволюции, пожалуй, не далеко ушли от многоженства. Это, возможно, была только смена оружия, используемого в соревновании мужчин: от огромного размера и грубой силы к экономической власти и политическому запугиванию. Или, разумеется, мы также могли измениться в направлении более подлинного равенства полов.

Для тех из нас, кто с отвращением относится к половому неравенству, это – утешение надеждой, что от культурного многоженства, в отличие от многоженства грубой силы, довольно легко избавиться. На первый взгляд, это, кажется, случилось в таких обществах, как христианские (немормонские) общества, которые официально стали моногамными. Я говорю «на первый взгляд» и «официально», потому что есть также некоторые факты, что очевидно моногамные общества – не совсем то, чем они кажутся. Лаура Бетзиг (Laura Betzig)– историк с дарвинистским складом ума, и она обнаружила интригующие факты, что очевидно моногамные общества, как древний Рим и средневековая Европа, были в действительности скрыто полигинными. У богатого дворянина, или владельца поместья, возможно, была только одна законная жена, но фактически у него был гарем женщин-рабов или горничных, и жен и дочерей арендаторов. Бетзиг цитирует другие документы, что то же самое было верно для священников, даже для тех, кого считали холостыми.

Эти исторические и антропологические факты были отмечены некоторыми учеными как предположение, вместе с нашим умеренным половым диморфизмом, что мы эволюционировали в условиях полигинного режима размножения. Но половой диморфизм – не единственный указатель, который нам может дать биология. Другой интересный знак из прошлого – размер яичек.

У наших ближайших родственников, шимпанзе и бонобо, очень большие яички. Эти виды не полигинны, как гориллы, и при этом не моногамны, как гиббоны. Самки шимпанзе в период течки обычно совокупляются с больше чем одним самцом. Этот образец разнородного спаривания – не многомужие, означающее устойчивое соединение одной самки с больше чем одним самцом. Он не представляет собой простой пример полового диморфизма. Но это подсказало британскому биологу Роджеру Шорту (Roger Short) объяснение больших яичек: гены шимпанзе были переданы в поколениях через сперматозоиды, которые должны были бороться в соперничестве с конкурирующей спермой нескольких самцов в одной и той же самке. В таком мире имеет значение абсолютное количество сперматозоидов, и это требует больших яичек. У самцов горилл, с другой стороны, маленькие яички, но могучие плечи и огромная резонирующая грудь. Гены гориллы конкурируют через поединки между самцами и демонстративные угрозы в завоевании самок, что дает преимущество при последующем соперничестве спермы внутри самки. Шимпанзе конкурируют через представительство спермы во влагалищах. Поэтому гориллы декларируют половой диморфизм и маленькие яички, в то время как шимпанзе имеют большие яички и слабый половой диморфизм.

Отношение между массой яичек и массой тела.

Каждая точка представляет вид приматов. Адаптировано от Harvey and Pagel.

Мой коллега Пол Харви с рядом сотрудников, включая Роджера Шорта, опробовал идею использовать сравнительные свидетельства от обезьян. Они взяли двадцать видов приматов и взвесили их яички. Что ж, на самом деле они пошли в библиотеку и собрали изданную информацию относительно масс яичек. Большим животным, очевидно, свойственно иметь большие яички, чем у маленьких животных, таким образом, нужно было сделать поправку на это. Их метод был таким же, как изложенный в «Рассказе Умельца» в отношении мозга. Они определили для каждой обезьяны точку на графике массы яичек относительно массы тела и, по тем же причинам, которые мы отметили в «Рассказе Умельца», взяли логарифмы обоих. Точки легли вдоль прямой линии, от мартышек в основании до горилл наверху. Как и с мозгом, был интересен вопрос, у каких видов относительно большие яички для их размера, а у каких маленькие. Из всех точек, рассеянных вдоль линии, какие лежали выше линии, а какие ниже?

Результаты наводят на размышления. Закрашенные черные отметки представляют животных, которые похожи на шимпанзе в том, что самки имеют больше чем одного партнера, и где поэтому, вероятно, будет конкуренция спермы. Сами шимпанзе – черный кружок сверху. Светлые кружки –животные, системы размножения которых не приводят к большой конкуренции спермы, также потому что они – содержатели гаремов, как гориллы (светлый кружок далеко справа), или они истинно моногамны, как гиббоны.

Разделение между светлыми и закрашенными кружками убедительно (В диаграммы подобного рода важно включать только независимые друг от друга данные, иначе Вы можете необоснованно завысить результат. Харви и коллеги стремились избежать этой опасности, считая рода вместо видов. Это — шаг в правильном направлении, но идеальное решение заключается в том, к чему настоятельно призывал Марк Ридли в «Объяснении органического многообразия» и что полностью подтверждал Харви: смотрите на само генеалогическое дерево и не считайте ни виды, ни рода, а независимые развития интересующих особенностей.), у нас, кажется, есть подтверждение гипотезе соперничества спермы. И теперь, конечно, мы хотим узнать, где на графике располагаемся мы. Насколько большие наши яички? Наше положение на графике (см. маленький вертикальный крестик) близко к орангутану. Мы, кажется, относимся к группе светлых кружков, а не закрашенных черным. Мы не похожи на шимпанзе, и, вероятно, не должны были состязаться количеством спермы в нашей эволюционной истории. Но этот график ничего не говорит о том, была ли похожа система размножения в нашем эволюционном прошлом на горилл (гарем) или гиббонов (преданное единобрачие). Это отсылает нас назад к свидетельствам полового диморфизма и антропологии, оба они предполагают умеренное многоженство: небольшая тенденция в направлении гаремов.

Если существуют несомненные данные, что наши недавние эволюционные предки были слабо полигинными, я надеюсь, не нужно говорить о том, что это не должно использоваться для оправдания той или иной моральной или политической позиции. «Вы не можете получить то, что должно быть, из того, что есть», (Дэвид Юм – прим. Пер.) – говорилось так часто, что это рискует стать утомительным. И, тем не менее, в нашем случае это верно. Давайте поспешим на наше следующее свидание.

СВИДАНИЕ 12. НЕПОЛНОЗУБЫЕ.

На Свидании 12, приблизительно 95 миллионов лет назад, во времена нашего прародителя в 35-миллионном поколении мы встречаем неполнозубых странников из Южной Америки, которая в то время довольно недавно оторвалась от Африки и была очень большим островом – необходимое обстоятельство, способствовавшее развитию уникальной фауны. Неполнозубые – довольно необычная группа млекопитающих, состоящая из броненосцев, ленивцев, муравьедов и их вымерших родственников. Их название, xenarthrans, означает «чужестранные суставы», имеется в виду особый способ соединения их позвоночных суставов друг с другом: у них есть дополнительные сочленения между поясничными позвонками, что укрепляет опору для рытья, которым занимаются так многие из них. Среди муравьедов лишь южноамериканские – неполнозубые. Другие млекопитающие, такие как панголины и трубкозубы, также едят муравьев и названы, соответственно, чешуйчатыми муравьедами и муравьиными медведями. Всех «муравьедов», между прочим, можно было бы с таким же успехом назвать термитоядными – они очень любят термитов.

У неполнозубых есть свой рассказ о Южной Америке, и рассказать его выпало броненосцу. Мы рассмотрим разнообразие неполнозубых непосредственно в ходе рассказа.

Рассказ Броненосца.

Говоря зоологическим языком, Южная Америка – своего рода гигантский Мадагаскар. Как Мадагаскар, она откололась от Африки, но с западной, а не с восточной стороны, приблизительно в то же время или немного позже, чем Мадагаскар. Как Мадагаскар, Южная Америка была отделена от остальной части мира в течение большей части периода развития млекопитающих. Ее длительная изоляция, которая закончилась лишь приблизительно 3 миллиона лет назад, привела к тому, что Южная Америка стала гигантским естественным экспериментом, достигшим высшей точки в уникальной и очаровательной фауне млекопитающих. Как Австралия, но в отличие от Мадагаскара, фауна Южной Америки была богата сумчатыми. В случае Южной Америки сумчатые заполнили большинство плотоядных ниш. В отличие от Австралии, в Южной Америке также было много плацентарных (несумчатых) млекопитающих, включая броненосцев и других неполнозубых, и различных уникальных южноамериканских «копытных», теперь полностью вымерших, которые эволюционировали совершенно независимо от парнокопытных и непарнокопытных остального мира.

Мы уже видели, что обезьяны и грызуны пришли в Южную Америку, вероятно, благодаря отдельным случаям переправы на плотах после того, как континент оторвался от Африки. Когда обезьяны и грызуны прибыли, они обнаружили гигантских наземных ленивцев, неуклюжих наземных кузенов нынешних древесных ленивцев. Наземные ленивцы часто изображаются стоящими вертикально на задних ногах, чтобы кормиться деревьями, и они, возможно, также ломали их, как делают нынешние слоны. Наибольшие из них действительно были сопоставимы по размеру со слонами, шесть метров длиной и от трех до четырех тонн весом. Наземные ленивцы (кроме самых больших из них) проникли через Северную Америку с такого далекого севера, как Аляска.

Прибывшие другим путем ламы, альпаки, гуанако и викуньи, все члены семейства верблюдовых, теперь ограничены Южной Америкой, но верблюды первоначально развились в Северной Америке. Они распространились в Азии и затем в Аравии и Африке весьма недавно, по-видимому, через Аляску, где дали начало бактрианам монгольских степей и дромадерам жарких пустынь. Семейство лошадиных также в основном развилось в Северной Америке, но затем там вымерло, что делает трогательным то удивление, с которым американские индейцы отреагировали на лошадей, повторно ввезенных из Евразии бесславными конкистадорами.

Муравьеды, похоже, развились не в Северной Америке, но три рода выжили в Южной Америке, и это очень необычные млекопитающие. У них нет вообще никаких зубов, а череп, особенно у Myrmecophaga, большого наземного муравьеда, стал почти как длинная, кривая трубка, своего рода соломинка для того, чтобы всасывать муравьев и термитов, которым они досаждают в их гнездах посредством длинного липкого языка. И позвольте мне рассказать Вам о них кое-что удивительное. Большинство млекопитающих, таких как мы, выделяет соляную кислоту в своих желудках, чтобы помочь пищеварению, но южноамериканские муравьеды делают не так. Вместо этого они полагаются на муравьиную кислоту из муравьев, которых они едят. Это типично для оппортунизма естественного отбора.

Из других «старожилов» Южной Америки сумчатые выжили только в виде опоссумов (которые также теперь распространены и в Северной Америке), очень несхожих «крысовидных опоссумов» (ограниченных Андами) и единственного мышеподобного вида чилийского опоссума, monito del monte (который, похоже, достаточно странно, мигрировал назад в Южную Америку из Австралии). Мы встретим их должным образом, когда доберемся до Свидания 14.

Все древние южноамериканские «копытные» вымерли, и очень жаль, потому что они были удивительными существами. Название Симпсона «старожилы» означает всего лишь, что их предки жили в Южной Америке в течение очень долгого времени, вероятно, с тех пор, как этот континент откололся от Африки. Они развивались и порождали разнообразие в течение такого же длительного периода, как наши более близкие млекопитающие в Старом Свете. Многие из них процветали до времени Большого американского Обмена, а в некоторых случаях и после него. Ранее произошел раскол литоптерн на лошадоподобные и верблюдоподобные формы, у которых, надо полагать (судя по положению костей носа), был хобот, как у слона. Другая группа, пиротерии, также, вероятно, имела хобот, и, возможно, была весьма похожа на слонов в других отношениях. Они, конечно, были очень большими. Южноамериканская фауна млекопитающих, пожалуй, двигалась к массивным, подобным носорогу формам, чьи окаменелые кости были впервые обнаружены Дарвином. Нотоунгуляты включали огромных, похожих на носорогов токсодонов, и меньшие, кроликоподобные и грызуноподобные формы. «Рассказ Броненосца» – рассказ о Южной Америке в кайнозойской эре. Этот рассказ о гигантском плоте, таком как Мадагаскар, Австралия или Индия, уносимом течениями распадающейся Гондваны. С Мадагаскаром мы уже имели дело в «Рассказе Мадагаскарской Руконожки». Австралия будет предметом «Рассказа Сумчатого Крота». Индия была бы четвертым экспериментом с плотом, если бы не то обстоятельство, что она переместилась на север настолько быстро, что достигла Азии довольно рано, и таким образом ее фауна интегрировалась с фауной Азии во время второй половины кайнозойской эры. Африка также была гигантским островом во времена расцвета млекопитающих, не столь изолированная, как Южная Америка, и не столь долго. Но достаточно долго для большой и очень разнообразной группы млекопитающих, дабы они прошли свой собственный путь в изоляции, более близкие кузены друг другу, чем остальным млекопитающим, хотя Вы никогда не предположили бы этого, глядя на них. Они – афротерии, и мы собираемся встретить их на Свидании 13.

СВИДАНИЕ 13. АФРОТЕРИИ.

Афротерии – последние плацентарные млекопитающие, которые присоединяются к нашему путешествию. Они возникли в Африке, как свидетельствует их название, и включают слонов, слоновых землероек, дюгоней и ламантинов (также известных как морские слоны или морские коровы), даманов, трубкозубов или земляных свиней, и, вероятно, тенреков Мадагаскара и златокротов Южной Африки. Следующими странниками, которых мы встретим, будут наши гораздо более дальние родственники – сумчатые, таким образом, афротерии – все в равной степени – будут нашими самыми отдаленными несумчатыми кузенами. Копредок 13 жил 105 миллионов лет назад и был нашим прародителем в 45-миллионном поколении или близко к этому. Снова же, он выглядел подобно Копредку 12 и Копредку 11, в значительной степени подобно землеройке.

[Графика удалена].

*КОПРЕДОК 13. Основанный на информации о раннемеловом плацентарном Eomaia [144]. Следует отметить его когти и его насекомоядный, ночной, древолазный (преимущественно на нижних ветвях) образ жизни.

Я никогда не видел слоновых землероек, пока повторно не посетил красивую страну Малави, которая, будучи Ньясалендом, была домом моего детства. Моя жена и я провели некоторое время в охотничьем заказнике Мвуу, немного к югу от озера в Восточно-Африканской зоне разломов, которое дало стране его название, и на чьи песчаные берега я давным-давно потратил свои первые каникулы с ведром и лопатой. В охотничьем заказнике мы воспользовались энциклопедическими знаниями о животных нашего африканского гида, его острым глазом, для того чтобы отыскать их, и его привлекательными оборотами речи, обращенными к нашему вниманию. Слоновые землеройки всегда вызывали у него одну и ту же шутку, которая, казалось, улучшалась с каждым повторением: «Один из маленькой пятерки».

Слоновые землеройки, которые названы так из-за своих длинных, похожих на хобот носов, больше, чем европейские землеройки, и они бегают быстрее на более длинных ногах, немного напоминая миниатюрных антилоп. Наименьшие из 15 видов скачут. Слоновые землеройки ранее являлись более многочисленными и разнообразными, и включали некоторые травоядные виды, так же как насекомоядные, живущие сегодня. У слоновых землероек есть благоразумная привычка посвящать свое время и внимание прокладке троп, чтобы использовать их позже, спасаясь от хищников (Это похоже на предвидение и так, в некотором смысле, это и есть. Но под этим не должен подразумеваться преднамеренный расчет (хотя, как всегда, он не может быть исключен). Животные часто ведут себя, как будто они знают, что хорошо для них в будущем, но мы должны быть осторожны, чтобы не забывать про это «как будто». Естественный отбор – обманчивый подделыватель умышленных намерений.).

Несмотря на их милые небольшие хоботы, никогда и никому не приходило на ум, что слоновые землеройки могли бы быть очень близкими родственниками слонов. Всегда предполагалось, что они были только африканскими версиями евразийских землероек. Недавние молекулярные свидетельства, однако, удивляют нас информацией, что слоновые землеройки – более близкие кузены слонов, чем землероек, и некоторые люди теперь выдвигают свое альтернативное название, хоботковая собачка, чтобы отдалить их от землероек. Между прочим, «хоботы» слоновых землероек почти наверняка не имеют отношения к их родственным связям со слонами. От маленькой пятерки к большой, мы переходим непосредственно к слонами.

Ветвь афротериев. Новая филогения плацентарных млекопитающих признает раскол между приблизительно 70 видами афротериев и всеми другими плацентарными как самое раннее разделение в пределах группы. Однако порядок Свиданий 12 и 13 точно не определен. В пределах афротериев все еще дискутируется порядок ветвления между слонами, сиренами и даманами, положение трубкозубов, тенреков и златокротов.

КОПРЕДОК 13.

[Графика удалена].

Он был ночным, подобным землеройке существом, лазающим вдоль низких ветвей, чтобы поймать насекомых. У него были особенности типичного плацентарного млекопитающего. Стоит отметить на заднем плане покрытосеменные растения, развившиеся последними из основных групп растений.

Сегодня слоны сократились до двух родов: Elephas, индийский слон, и Loxodonta, африканский слон, но различные виды слонов, включая мастодонтов и мамонтов, когда-то бродили почти по всем континентам, кроме Австралии (Есть даже дразнящие намеки, что они, возможно, бродили в Австралии также. Сообщалось о фрагментах ископаемого слона, но они, возможно, были плавающими обломками из Африки.). Мастодонты и мамонты обитали в Америке вплоть до приблизительно 12 000 лет назад, когда они были истреблены, вероятно, людьми Кловис. Мамонты вымерли в Сибири так недавно, что их иногда находят замороженными в вечной мерзлоте, и из них даже, как воспевают поэты, делают суп:

ЗАМОРОЖЕННЫЙ МАМОНТ.

Их доныне находят в тайге иногда,

Вмерзших в глыбы прозрачные вечного льда.

На пространствах Восточной Сибири.

Как известно кочующим там дикарям,

Замороженных мамонтов можно «ням-ням»,

Лишь котел надо выбрать пошире:

Важно, чтобы никто из туземцев тайком.

Не прельстился еще не готовым куском –

Потому-то в котел их кладут целиком.

И отваривают в мундире.

ХИЛЭР БЕЛЛОК (Перевод Г. Кружкова).

Как и для всех афротериев, Африка – древний дом слонов, мастодонтов и мамонтов, корень их эволюции и место их наибольшего разнообразия. Африка также стала домом для большого числа других млекопитающих, таких как антилопы и зебры, и для хищников, которые охотятся на них, но они – лавразиотерии, пришедшие в Африку позже с большого северного континента Лавразия. Афротерии – африканские «старожилы».

Отряд слонов называют хоботными из-за их длинного хобота, который является увеличенным носом. Хобот используется для многих целей, включая питье, которое, возможно, было его первичной функцией. Если Вы – очень высокое животное, как слон или жираф, питье является проблемой. Пища для слонов и жирафов главным образом растет на деревьях, что может являться первой причиной, почему они настолько высоки. Но вода находит свой собственный уровень, который, как правило, неприятно низок. Один из вариантов – становиться на колени возле воды. Так делают верблюды. Но вставать снова – тяжелая работа, особенно для слонов или жирафов. Оба решают проблему, всасывая воду через длинный сифон. У жирафов голова расположена на конце сифона – шее. Головы жирафов, поэтому, должны быть довольно маленькими. Слоны оставили свою голову – которая может, поэтому, быть больше и мозговитей – у основания сифона. Их сифон, конечно – хобот, и он приходится кстати также при множестве различных обстоятельств. Я ранее цитировал Орию Дуглас-Гамильтон (Oria Douglas-Hamilton) о хоботе слона. Большая часть их жизни с ее мужем Яном была посвящена исследованию и сохранению диких слонов. Это – гневный пассаж, вызванный ужасающей картиной массовой «отбраковки» слонов в Зимбабве.

Я смотрела на один из сваленных хоботов и задавалась вопросом, сколько миллионов лет должно было потребоваться, чтобы создать такое чудо эволюции. Оснащенный пятьюдесятью тысячами мускулов и управляемый мозгом соответствующей сложности, он может дергать и толкать с силой в одну тонну. Однако в то же время он способен выполнять самые тонкие операции, например, сорвать маленький стручок с семенами, чтобы сунуть его в рот. Это универсальный орган: сифон, способный удерживать четыре литра воды для питья или разбрызгивания по телу, он действует как протянутый палец и как труба или громкоговоритель. Хобот имеет также социальные функции; ласки, сексуальные ухаживания, успокаивание, поздравления и взаимно переплетающиеся объятия... И все же он лежит там ампутированный, как очень многие слоновьи хоботы, которые я видел повсюду в Африке.

Хоботные также используют бивни, которые являются сильно увеличенными резцовыми зубами. Современные слоны имеют бивни только в верхней челюсти, но у некоторых вымерших хоботных помимо (или вместо) них были клыки и в нижней челюсти. У дейнотерия были большие, изогнутые вниз бивни в нижней челюсти и совсем не было бивней в верхней челюсти. У амбелодона, североамериканского члена большой группы ранних хоботных, названной гомфотерии, были похожие на слоновьи бивни в верхней челюсти и плоские, похожие на лопату бивни в нижней челюсти. Возможно, они действительно использовались как лопаты для выкапывания клубней. Это предположение, между прочим, не противоречит гипотезе об эволюции хобота как сифона, чтобы избавиться от необходимости становиться на колени для питья. Нижняя челюсть с ее двумя плоскими лопатами на конце была такой длинной, что стоящие хоботные, возможно, легко использовали ее для копания в земле.

В «Детях вод» Чарльз Кингсли (Charles Kingsley) написал, что слон «приходится двоюродным братом небольшому волосатому кролику (coney) Священного писания...» Первичное значение coney в английском словаре – кролик (rabbit), и два из четырех случаев употребления этого слова в Библии объясняют, почему кролик не является кошерным: «и кролик (coney, в русском варианте – тушканчик–Прим. Пер.), потому что он жует жвачку, но копыта у него не раздвоены, нечист он для вас» (Левит 11:5 и очень похожий отрывок во Второзаконии 14:7). Но Кингсли не мог подразумевать кролика, потому что он переходит к утверждению, что слон – 13-юродный или 14-юроюный кузен кролика (rabbit). Другие две библейских ссылки обращаются к животному, которое живет среди скал: Псалом 104 («Высокие горы – сернам, каменные утесы – убежище кроликам (coneys, в русском варианте – зайцам, Псалом 103–Прим. Пер.)) и Книга притчей Соломоновых 30:26 («кролики [coneys, в русском варианте – горные мыши–Прим. Пер.], народ слабый – но ставят домы свои на скале»). Здесь вообще условлено, что кролик (coney) подразумевает дамана, скальную крысу или капского дамана, и Кингсли, этот достойный восхищения дарвинистский священник, был прав.

Что ж, он, по крайней мере, был прав, пока не вмешались эти надоедливые современные таксономисты. Учебники говорят, что самые близкие живые кузены слонов – даманы, в чем соглашаются с Кингсли. Но недавний анализ показывает, что мы должны также включить группу дюгоней и ламантинов, возможно даже, как самых близких живых родственников слонов, с даманами как сестринской группой. Дюгони и ламантины – исключительно морские млекопитающие, которые никогда не выходят на берег, даже для размножения, и похоже, что мы введены в заблуждение, как в случае с гиппопотамами и китами. Исключительно морские млекопитающие свободны от ограничений, налагаемых земной гравитацией, и могут быстро развиваться в своем собственном особом направлении. Даманы и слоны, оставшиеся на земле, сохранили большую схожесть друг с другом, так же, как гиппопотамы со свиньями. Оглядываясь назад, немного похожие на хобот носы дюгоней и ламантинов, их маленькие глаза на морщинистой морде придают им слегка слоновью внешность, но, вероятно, это – случайность.

Дюгони и ламантины принадлежат к отряду сирен. Название происходит от их предполагаемой схожести с мифическими сиренами, хотя, нужно сказать, она не очень убедительна. Их медленное, в стиле «сонной лагуны» плавание, возможно, представлялось подобным русалке, и они вскармливают своих детенышей парой грудей под плавниками. Но нельзя удержаться от ощущения, что моряки, которые первыми обнаружили сходство, должно быть, находились в море в течение очень долгого времени. Сирены с китами – единственные млекопитающие, которые никогда и ни при каких обстоятельствах не выходят на сушу. Один вид, амазонский ламантин, живет в пресной воде; другие два ламантина встречаются также в море. Дюгони обитают исключительно в море, и все четыре вида подвержены опасности исчезновения, что вдохновило мою жену разработать футболку: Dugoing Dugong Dugone. Душераздирающая история имеет отношение к пятому виду, огромной морской корове Стеллера, которая жила в Беринговом проливе и весила более 5 тонн. На нее охотились до полного исчезновения спустя каких-то 27 лет после ее открытия злополучным экипажем Беринга в 1741 году, показав, какими уязвимыми могут быть сирены.

Как у китов и дельфинов, верхние конечности сирен стали плавниками, и у них вовсе отсутствуют задние конечности. Сирены также известны как морские коровы, но они не связаны с коровами, и они не жвачные. Их вегетарианская диета требует очень длинного кишечника и низких затрат энергии. Высокая скорость плавания плотоядного дельфина резко контрастирует с ленивым дрейфом растительноядного дюгоня: наводимая ракета по отношению к управляемому дирижаблю.

Существуют также маленькие афротерии. Златокроты и тенреки, похоже, связаны друг с другом, и наиболее современные авторы размещают их среди афротериев. Златокроты живут в Южной Африке, где они занимаются тем же, чем кроты занимаются в Евразии, и делают это красиво, плывя через песок, как если бы это была вода. Тенреки живут главным образом на Мадагаскаре. Есть некоторые полуводные «выдровые землеройки», которые являются фактически тенреками Западной Африки. Как мы видели в «Рассказе Мадагаскарской Руконожки», мадагаскарские тенреки включают формы, подобные землеройке, формы, подобные ежу, и водный вид, который, вероятно, вернулся к воде независимо от африканских видов.

СВИДАНИЕ 14. СУМЧАТЫЕ.

Теперь мы достигли начала мела, 140 миллионов лет назад, когда Копредок 14, наш прародитель в приблизительно 80-миллионном поколении, жил в тени динозавров. Как сказано в «Рассказе Слоновой Птицы», Южная Америка, Антарктида, Австралия, Африка, и Индия, которые были частями большого южного суперконтинента Гондваны, только начали разъединяться. Следовательно, климатические изменения погрузили мир в недолгий (по геологическим меркам) холодный период, со снегом и льдом, отбеливающим полюса в течение зимних месяцев. Только несколько цветущих растений росли в умеренных хвойных лесах и папоротниковых равнинах, которые покрывали северные и южные части земного шара, и, соответственно, существовали немногие из опыляющих насекомых, которых мы знаем сегодня. Именно в таком мире все многочисленные странствующие плацентарные млекопитающие – лошади и кошки, ленивцы и киты, летучие мыши и броненосцы, верблюды и гиены, носороги и дюгони, мыши и люди – все вместе теперь представленные маленьким насекомоядным, встречают другую большую группу млекопитающих, сумчатых (marsupials).

Marsupium по-латыни означает сумку, мешочек. Анатомы используют его как технический термин для любого мешочка, такого как человеческая мошонка. Но самые известные сумки в животном мире – те, в которых кенгуру и другие сумчатые содержат своих детенышей. Сумчатые рождаются как крошечные эмбрионы, способные только ползти – ползти для спасения своих крошечных жизней через лес шерсти их матери в сумку, где они прижимаются ртом к соску.

Другую главную группу млекопитающих называют плацентарными, потому что они кормят свои эмбрионы с помощью различного вида плаценты: большого органа, через который мили капиллярных кровеносных сосудов, принадлежащих детенышу, приходят в тесный контакт с милями капиллярных кровеносных сосудов, принадлежащих матери. Эта превосходная обменная система (служащая для того, чтобы удалять продукты выделения плода, а так же кормить его) позволяет детенышу рождаться очень поздно в его развитии. Она позволяет пользоваться защитными средствами тела его матери до рождения, в случае копытных травоядных животных, например, она помогает держать детеныша в стаде, пока он не станет на собственные ноги, и даже убегать от хищников. Сумчатые делают это по-другому. Сумка похожа на внешнюю матку, и большой сосок, к которому ребенок прикладывается как полупостоянный придаток, отчасти работает как пуповина. Позже детеныш кенгуру отделяется от соски и сосет только иногда, как плацентарный младенец. Он появляется из сумки, как будто при втором рождении, и использует ее всё реже и реже, как временное убежище. Сумки кенгуру открываются вперед, но у многих сумчатых сумки открыты назад. 

Ветвь сумчатых. Отражены три главных линии живых млекопитающих на основании их метода воспроизводства. Это – яйцекладущие млекопитающие (однопроходные), млекопитающие с сумкой (сумчатые) и плацентарные млекопитающие (включая нас самих). Морфология и большинство результатов исследований ДНК совпадают в группировании вместе сумчатых и плацентарных, получая Свидание 14, расхождение приблизительно 270 видов сумчатых от приблизительно 4 500 плацентарных млекопитающих. Общепринято разделять сумчатых на семь отрядов, показанных здесь. Их взаимосвязи твердо не установлены: особенно проблематично положение жителя Южной Америки, чилийского опоссума.

Сумчатые, как мы видели, являются одной из двух больших групп, на которые разделены живущие млекопитающие. Мы обычно связываем их с Австралией, которая, как условно подразумевается с фаунистической точки зрения, включает Новую Гвинею. Досадно, что не существует никакого широко признаваемого слова, объединяющего эти два массива суши. «Меганезия» и «Сахул» не являются запоминающимися или достаточно выразительными. Австралазия не сработает, потому что она включает Новую Зеландию, у которой зоологически мало общего с Австралией и Новой Гвинеей. Я для этой цели выдумал название Австралинея (Фауна Австралинеи простирается немного далее Новой Гвинеи, в Азию. Линия Уоллеса, названная в честь великого сооткрывателя естественного отбора, отделяет преобладающую австралийскую фауну от таковой в Азии. Может показаться удивительным, что линия проходит между двумя маленькими островами индонезийского архипелага, Ломбока и Бали, которые отделены только довольно узким проливом. Дальше на север линия Уоллеса разделяет большие острова Сулавеси и Борнео.). Австралинейское животное происходит из материковой Австралии, Тасмании или Новой Гвинеи, но не из Новой Зеландии. С зоологической точки зрения, хотя не с человеческой, Новая Гвинея похожа на тропическое крыло Австралии, и в фаунах млекопитающих обоих господствуют сумчатые. У сумчатых, к тому же, как мы видели в «Рассказе Броненосца», есть длинная и старинная история объединения с Южной Америкой, где они все еще встречаются главным образом в форме приблизительно дюжины видов опоссумов.

Хотя современные американские сумчатые – почти все опоссумы, так было не всегда. Если мы примем во внимание окаменелости, большая часть диапазона разнообразия сумчатых находится в Южной Америке. Более древние ископаемые были найдены в Северной Америке, но самые старые из всех ископаемых сумчатых – из Китая. Они вымерли в Лавразии, но выжили на двух главных остатках Гондваны, а именно, в Южной Америке и Австралинее. И именно Австралинея является главной ареной для современного разнообразия сумчатых. Большинство согласно с тем, что сумчатые прибыли в Австралинею из Южной Америки через Антарктиду. Те ископаемые сумчатые, которые были найдены в Антарктиде, не представляют собой достоверных предковых форм Австралинейцев, но это, вероятно, только потому, что вообще было найдено не так много Антарктических ископаемых.

Случилось так, что в Австралинее в течение большой части ее истории, с тех пор, как она отделилась от Гондваны, не было никаких плацентарных млекопитающих. Весьма вероятно, что все сумчатые Австралии происходят от единственного внедрения подобного опоссуму животного-основателя из Южной Америки через Антарктиду. Мы не знаем точно, когда, но это не могло быть намного позже, чем 55 миллионов лет назад, что приблизительно соответствует времени, когда Австралия (а особенно Тасмания) оторвалась достаточно далеко от Антарктиды, чтобы стать недоступными для прыжков млекопитающих с острова на остров. Это могло произойти намного раньше, в зависимости от того, насколько неприветлива была Антарктида к млекопитающим. Американские опоссумы не ближе связаны с животными, которых Австралийцы называют опоссумами, чем с любыми другими австралийскими сумчатыми. Другие американские сумчатые, главным образом ископаемые, похоже, связаны более отдаленным родством. Другими словами, большинство главных ветвей в генеалогическом дереве сумчатых – американские, что является одной из причин, почему мы думаем, что сумчатые зародились в Америке и мигрировали в Австралинею, а не наоборот. Но ветвь Австралинейских семей породила большое разнообразие после того, как их родина стала изолированной. Изоляция закончилась приблизительно 15 миллионов лет назад, когда Австралинея (особенно Новая Гвинея) подошла достаточно близко к Азии, чтобы ее могли достичь летучие мыши и (по-видимому, перепрыгивающие с острова на остров) грызуны. Затем, намного позже, прибыли динго (в торговых каноэ, как мы можем предположить), и, наконец, целая уйма других животных, таких как кролики, верблюды и лошади, ввезенные иммигрантами из Европы (Включая, что смешнее всего, лис, чтобы на них охотиться – красноречивый комментарий к утверждению, что их преследование может быть оправдано борьбой с вредителями.). 

Вместе с однопроходными, которые присоединяются к нам следующими, развивающиеся австралийские сумчатые были перенесены на большом плоту, которым стала Австралия, в южно-тихоокеанскую изоляцию. Там в течение следующих 40 миллионов лет сумчатые (и однопроходные) получили Австралию в собственное распоряжение. Если возникали другие млекопитающие (Было найдено несколько зубов, которые, похоже, принадлежат condylarths (группе вымерших плацентарных млекопитающих), но ничего младшее 55 миллионов лет.), они скоро вымирали. Места динозавров осваивались в Австралии, так же как во всем мире. С нашей точки зрения, захватывающая особенность Австралии в том, что она была изолирована в течение очень долгого времени и имела очень маленькую популяцию основателей сумчатых млекопитающих, возможно даже единственный вид.

А результаты? Они были великолепны. Из приблизительно 270 ныне живущих видов сумчатых в мире три четверти – австралинейские (остальные – все американские, главным образом опоссумы плюс несколько других видов, таких как загадочный колоколо, чилийский опоссум). 200 австралинейских видов (плюс-минус несколько, в зависимости от того, являемся ли мы объединителями или разделителями) (Эти более или менее самоочевидные термины стали техническими терминами для таксономистов, которые обычно объединяют животных (или растения) в несколько больших групп или обычно раскалывают их на большое количество маленьких групп. Название «разделители» распространилось в крайних случаях, когда при рассмотрении ископаемых почти каждому экземпляру придается статус вида.) ветвились, чтобы заполнить весь диапазон «профессий», прежде занятых динозаврами и независимо занятых другими млекопитающими в остальном мире. «Рассказ Сумчатого Крота» перечисляет некоторые из этих профессий, одну за другой.

Рассказ Сумчатого Крота.

Существует подземный образ жизни, который кроты (семейство кротовые) сделали привычным для нас в Евразии и Северной Америке. Кроты – специализированные роющие машины, их руки видоизменились в лопаты, их глаза, которые были бы бесполезны под землей, почти полностью выродились. В Африке нишу кротов заполнили златокроты (семейство златокротовые). Они внешне очень похожи на евразийских кротов и в течение многих лет были помещены с ними в один и тот же отряд: насекомоядные. В Австралии, как мы и ожидали, нишу заполненяют сумчатые кроты, Notoryctes (Necrokstes, южно-американское сумчатое миоценовой эпохи, также, кажется, было «кротом». Его название, довольно несоответствующее, переводится как «расхититель могил».).

Сумчатые кроты похожи на настоящих кротов (Talpa) и златокротов, они питаются червями и личинками насекомых, как настоящие кроты и златокроты, и прячутся, как настоящие кроты, и даже больше, чем златокроты. Настоящие кроты, когда они роют в поисках добычи, оставляют позади себя пустой туннель. Златокроты, по крайней мере, те, что живой в пустынях, «плавают» через песок, который осыпается позади них, и сумчатые кроты делают то же самое. Эволюция сформировала «лопаты» кротов из всех пяти пальцев рук. Сумчатые кроты и златокроты используют два (или некоторые златокроты три) когтя. У настоящих и сумчатых кротов хвост короткий, и совсем не заметен у златокротов. Все трое слепы и не имеют заметных ушей. Сумчатые кроты (как подразумевает их название) имеют сумку, в которой размещаются преждевременно рожденные (по плацентарным стандартам) детеныши.

Общие черты этих трех «кротов» конвергентны: независимо развитое у них роющее поведение имеет различное происхождение от нероющих предков. И это – конвергенция тремя путями. Хотя златокроты и евразийские кроты более близко связаны друг с другом, чем с любым сумчатым кротом, их общий предок, конечно, не был специализированным роющим животным. Все три похожи друг на друга, потому что все они роющие. Кстати, мы настолько привыкли к идее о млекопитающих, освоивших ниши динозавров, что не задумываемся о том, что ни один динозавровый «крот» пока не найден. И окаменелые норы, и специальные органы, приспособленные для рытья, были описаны для «млекопитающеподобных рептилий», которые предшествовали динозаврам, но никогда убедительно для самих динозавров.

Австралинея является домом не только для сумчатых кротов, но и для впечатляющего списка сумчатых, каждый из которых играет более или менее схожую роль как плацентарное млекопитающее на другом континенте. Есть сумчатые «мыши» (лучше названные сумчатыми землеройками, потому что они едят насекомых), сумчатые «кошки», «собаки», «белки-летяги», и ряд аналогов животных, знакомых по другим уголкам мира. В некоторых случаях подобие очень разительно. Белки-летяги, такие как Glaucomys volans американских лесов, выглядят и ведут себя в точности как подобные жители австралийских эвкалиптовых лесов, как сахарный летающий поссум (Petaurus breviceps) или махагоновый планерист (Petaurus gracilis). Американские белки-летяги – настоящие белки, связанные с нашими знакомыми белками. Интересно, что в Африке профессией белки-летяги заняты так называемые шипохвостые летяги (Anomaluridae), которые, хотя также относятся к грызунам, не являются истинными белками. Австралийские сумчатые также создали три линии планеристов, которые развили свои особенности независимо. Возвращаясь к плацентарным планеристам, мы уже повстречали на Свидании 9 загадочных «летающих лемуров» или шестокрылов, у которых, в отличие от белок-летяг и сумчатых планеристов, хвост охвачен планирующей мембраной, как все четыре конечности.

Тилацин, тасманийский волк, является одним из самых известных примеров конвергентной эволюции. Тилацинов иногда называют тасманийскими тиграми из-за их полосатой спины, но это – неудачное название. Они намного больше похожи на волков или собак. Тилацины когда-то были распространены на всем протяжении Австралии и Новой Гвинеи и выжили в Тасмании до достопамятных времен. До 1909 года была объявлена премия за их скальпы. Последний достоверный экземпляр, обнаруженный в дикой местности, был застрелен в 1930 году, а последний находящийся в неволе тилацин умер в зоопарке Хобарта в 1936 году. В большинстве музеев есть их чучела. Их легко отличить от настоящей собаки из-за полос на спине, но по скелету различить сложнее. Студенты моего поколения, изучающие зоологию в Оксфорде, среди прочего на заключительном экзамене должны были идентифицировать 100 зоологических экземпляров. Скоро распространился слух, что если давали какой-либо череп «собаки», лучше было идентифицировать его как тилацина на том основании, что столь очевидная вещь, как череп собаки, должен был быть подвохом. Тогда в один год экзаменаторы, к своей чести, дважды шли на хитрость и давали череп настоящей собаки. На случай, если Вас это интересует, самый легкий способ выявить различие – по двум заметным отверстиям в небной кости, которые характерны для всех сумчатых. Динго, конечно, являются не сумчатыми, а настоящими собаками, вероятно, интродуцированными аборигенами. Возможно, отчасти конкуренция с динго привела тилацинов к вымиранию на австралийском материке. Динго никогда не достигал Тасмании, может быть поэтому там выжили тилацины, пока европейские поселенцы не довели их до вымирания. Но ископаемые указывают, что в Австралии были другие виды тилацинов, которые вымерли слишком рано для людей или динго, чтобы те несли за это ответственность.

«Природный эксперимент» австралинейских «альтернативных млекопитающих» часто иллюстрируется серией картин, каждая из которых противопоставляет австралинейское сумчатое его более знакомому плацентарному аналогу. Но не все экологические копии напоминают друг друга. Похоже, нет плацентарного эквивалента поссума-медоеда. Легче понять, почему нет сумчатого эквивалента китов: действительно, кроме трудностей обращения с сумкой под водой, «киты» не могли быть объектом изоляции, которая позволила австралийским сумчатым эволюционировать обособленно. Подобные рассуждения объясняют, почему нет сумчатых летучих мышей. И хотя кенгуру могли быть охарактеризованы как австралинейский эквивалент антилоп, они выглядят совсем по-другому, потому что большая часть их тела построена для необычного прыгающего аллюра на двух задних ногах с массивным уравновешивающим хвостом. Тем не менее, по питанию и образу жизни ряд из 68 видов австралинейских кенгуру и кенгуру-валлаби соответствует ряду из 72 видов антилоп и газелей. Наложение не безупречно. Некоторые кенгуру ловят насекомых, если есть возможность, а ископаемые свидетельствуют о большом хищном кенгуру, который, наверное, был ужасным. Существуют плацентарные млекопитающие за пределами Австралии, которые прыгают на манер кенгуру, но это главным образом маленькие грызуны, вроде прыгающего тушканчика. Африканский долгоног – также грызун, не настоящий заяц, и является единственным плацентарным млекопитающим, которое можно было бы по-настоящему принять за кенгуру (или скорее за маленького кенгуру-валлаби). Действительно, мой коллега доктор Стивен Кобб (Stephen Cobb), когда преподавал зоологию в Университете Найроби, был удивлен, встретив взволнованные возражения своих учеников, когда он сказал им, что кенгуру ограничены Австралией и Новой Гвинеей.

Уроки «Рассказа Сумчатого Крота» – о значении конвергенции в эволюции, реальной конвергенции в прямом направлении, а не объединении на пути назад, центральной метафоре этой книги – будут подняты в заключительной главе, «Возвращении Хозяина».

СВИДАНИЕ 15. ОДНОПРОХОДНЫЕ.

Свидание 15 происходит приблизительно 180 миллионов лет назад в полумуссонном, полузасушливом мире нижнего юрского периода. Южный континент Гондвана был все еще связан с большим северным континентом Лавразия – впервые в нашем путешествии в прошлое мы обнаруживаем все значительные участки суши собранными в сплошную «Пангею». В будущем раскол Пангеи имел важные последствия для потомков Копредка 15, вероятно, нашего прародителя в 120-миллионном поколении. Наше свидание довольно асимметрично. Новые путешественники, которые здесь присоединяются ко всем остальным млекопитающим, представлены только тремя родами: Ornithorhynchus anatinus, утконос, который живет в Восточной Австралии и Тасмании; австралийская ехидна с коротким клювом, Tachyglossus aculeatus, которая живет на всем протяжении Австралии и Новой Гвинеи; и Zaglossus, ехидна с длинным клювом, ареал которой ограничен горами Новой Гвинеи (Известно три вида Zaglossus, я рад сообщить, что один из них назван  Z. attenboroughi.). Вместе эти три рода известны как однопроходные.

В отдельных рассказах уже развивалась тема островных континентов как питомников для основных групп животных: Африка для афротериев, Лавразия для лавразиотериев, Южная Америка для неполнозубых, Мадагаскар для лемуров, Австралия для большей части живых сумчатых. Но выглядит все более и более вероятным, что было намного более раннее континентальное разделение среди млекопитающих. Согласно одной обоснованной теории, перед закатом динозавров млекопитающие были расколоты на две главных группы, названные australosphenidans и boreosphenidans. «Australo», еще раз, не означает «австралийский», а означает «южный». А «boreo» означает «северный», как в северном полярном сиянии (northern aurora borealis). Аustrаlоsрhеnidаns были теми ранними млекопитающими, которые развились на большом южном континенте Гондвана. А boreosphenidans развились на северном континенте Лавразия, в своего рода более раннем воплощении, задолго до развития известных ныне лавразиотериев. Однопроходные – единственные живые представители australosphenidans. Все остальные млекопитающие, звери, включая сумчатых, которых мы теперь связываем с Австралией, происходят от северных boreosphenidans. Те звери, которые позже стали связаны с югом и с распадом Гондваны – например, афротерии Африки и сумчатые Южной Америки и Австралии – были boreosphenidans, которые, возникнув на севере, мигрировали на юг, в Гондвану.

Теперь вернемся к однопроходным. Ехидны живут на суше и едят муравьев и термитов. Утконосы живут главным образом в воде, где они питаются маленькими беспозвоночными в тине. Их «клюв» действительно похож на утиный. Клюв ехидны более цилиндрический. Кстати, немного удивительно, но молекулярные доказательства свидетельствуют, что копредок ехидны с утконоса жил позже, чем ископаемый утконос обдуродон (Obdurodon), который был, по сути, похож на современного утконоса за исключением того, что в его утином клюве были зубы. Это означало бы, что ехидны – измененные утконосы, которые покинули воду в течение прошлых 20 миллионов лет, потеряв перепонки между пальцами ног, сузив утиный клюв, чтобы создать исследовательскую трубку, как у муравьеда, и развив защитный позвоночник. Один аспект, в котором однопроходные напоминают рептилий и птиц, определил их название. Monotreme по-гречески означает единственное отверстие. Как у рептилий и птиц, задний проход, мочевыводящие пути и репродуктивный трактат выходят в единый общий проход, клоаку. Даже более рептильно, потому что из этой клоаки появляются яйца, а не детеныши. И не микроскопические яйца, как у всех других млекопитающих, а двухсантиметровые яйца с жесткой белой кожистой скорлупой, содержащие питательные вещества, чтобы накормить пока не готового вылупиться детеныша, который, в конечном счете, похож на рептилий или птиц приспособлением для разгрызания яйца на конце своего «клюва». У однопроходных также есть некоторые другие, типичные для рептилий особенности, такие как межключичная кость в области плеча, которой обладают рептилии, но не млекопитающие подкласса зверей. С другой стороны, в скелете однопроходных также есть много стандартных признаков млекопитающих. Их нижняя челюсть состоит из единой кости, dentary. У рептилии в нижней челюсти есть три дополнительных кости вокруг шарнира в основании черепа. За время эволюции млекопитающих эти три кости переместились далеко от нижней челюсти в среднее ухо, где, переименованные в молоток, наковальню и стремя, они передают звук от барабанной перепонки к внутреннему уху хитрым способом, который физики называют согласованием импеданса. Однопроходные в этом прочно связаны с млекопитающими. Однако само их внутреннее ухо более схоже с ухом рептилий или птиц, его улитка, трубка во внутреннем ухе, которая улавливает звуки различного тона, более прямая, чем раковинообразная спираль, которую имеют все другие млекопитающие и которая дает органу его название.

Ветвь однопроходные. Все живущие млекопитающие, насчитывающие менее 5 000 видов, имеют мех и вскармливают грудью своих детенышей. Из тех, кого мы встретили ранее – плацентарные и сумчатые млекопитающие – как полагают, имеют общее происхождение из Северного полушария в юрском периоде. Пять видов однопроходных – единственные выжившие из некогда разнообразной линии млекопитающих Южного полушария, которые сохранили обычай откладывать яйца.

К тому же однопроходные с млекопитающими сходны в выделении молока для своих детенышей: этого вещества, которое наиболее часто упоминается в связи с млекопитающими. Но еще раз, однопроходные немного портят эффект отсутствием отдельных сосков. Вместо этого молоко выделяется через поры обширного участка кожи на брюшной поверхности, где его слизывает языком детеныш, цепляющийся за волосы на животе матери. Наши предки, вероятно, делали так же. Конечности однопроходных раскинуты в стороны немного больше, чем конечности типичных млекопитающих. Вы можете заметить это в причудливой раскачивающейся походке ехидн: не совсем подобно ящерице, но также и не полностью подобно млекопитающему. Это добавляет впечатление, что однопроходные – своего рода промежуточное звено между рептилиями и млекопитающими.

На кого был похож Копредок 15? Конечно, нет никаких оснований полагать, что он был похож на ехидну или утконоса. Это был, в конце концов, наш предок, так же как их, и мы все имели очень много времени, чтобы эволюционировать с тех пор. Ископаемые тех лет юрского периода принадлежат к различным типам маленьких животных, похожих на землеройку или грызуна, таких как морганукодон и большая группа, известная как многобугорчатые. Очаровательный портрет одного из этих ранних млекопитающих, eupantothere, на дереве гинкго.

Он мог быть Вашим предком?

Добывая хенкелотериум, eupantothere Эльке Грининг. (Показанная форма листьев является формой современных гинкго; листья юрского гинкго были разделены более четко.).

Рассказ Утконоса.

Древнее латинское название утконоса – Ornithorhynchus paradoxus (парадоксальный птицеклюв). Когда его впервые обнаружили, он казался настолько причудливым, что экземпляр, посланный в музей, как полагали, был обманом: части млекопитающего и птицы, сшитые вместе. Другие задались вопросом, может быть у Бога был неблагоприятный день, когда он создавал утконоса. Найдя некоторые запчасти, оставшиеся на полу мастерской, он решил их не выбрасывать, а соединить. Более коварно (потому что они не шутят) некоторые зоологи списывают однопроходных как «примитивных», словно оставаться примитивными было всегда образом их жизни. Подвергнуть это сомнению – цель «Рассказа Утконоса».

После Копредка 15 у утконоса было ровно столько же времени, чтобы эволюционировать, как и у остальных млекопитающих. Нет никаких оснований, почему любая группа должна быть более примитивной, чем другая (примитивный, напомню, в точности означает «напоминающий предка»). Однопроходные могли бы быть более примитивными, чем мы, в некоторых аспектах, таких как откладывание яиц. Но нет совсем никаких оснований, почему примитивность в одном аспекте должна обуславливать примитивность в другом. Нет никакого вещества, называемого «отличительный признак древности», которое проникает в кровь и впитывается в кости. Примитивная кость – та, которая не сильно изменилась в течение долгого времени. Не существует правила, которое говорило бы, что соседняя кость также должна быть примитивной, и даже слабого основания для предположения в этом направлении – по крайней мере, если нет дополнительных аргументов. Нет лучшей иллюстрации, чем сам давший название утиный нос. Он значительно эволюционировал, даже если другие части утконоса изменились не так сильно.

Клюв утконоса кажется комическим, его схожесть с клювом утки делает его более нелепым благодаря относительно большим размерам, а также, потому что у утиного клюва есть определенная внутренняя смехотворность, возможно заимствованная у Дональда. Но юмор несправедлив к этому поразительному приспособлению. Если Вы хотите мыслить на языке несовместимой трансплантации, забудьте все об утках. Более сильная аналогия – специальная носовая часть, пересаженная на самолет-разведчик «Нимрод». Американский эквивалент – AWACS, более знакомый, но менее подходящий для моей аналогии, «трансплантированный» AWACS находится на верху фюзеляжа, а не впереди, как клюв. 

Летающий утконос?

Установленная на самолет «Нимрод» система раннего оповещения с выпуклым наростом спереди, несущим бортовое радарное оборудование. Американский эквивалент AWACS несет свой нарост в виде диска над фюзеляжем. [Иллюстрация добавлена переводчиком.].

Дело в том, что клюв утконоса – не просто пара челюстей для питья и питания, как у утки. Для этого он используется также, хотя он эластичный, а не роговой, как клюв утки. Но намного более интересно, что клюв утконоса – устройство разведки, орган АWАСSа. Утконосы охотятся на ракообразных, личинок насекомых и других маленьких существ в тине на дне ручьев. Глаза не помогают в мутной воде, и утконосы во время охоты держат их плотно закрытыми. Не только глаза, они также закрывают свои ноздри и уши. Не видя добычу, не слыша добычу, не чувствуя никакого запаха добычи: все же они находят добычу с большой эффективностью, ловя половину своего собственного веса в день.

Если бы Вы скептически исследователи того, кто утверждает, что он обладает «шестым чувством», как бы Вы поступили? Вы завязали бы ему глаза, закрыли бы ему уши и ноздри, и затем поставили бы ему некоторую задачу сенсорного восприятия. Утконосы в Вашем эксперименте выходят из положения по-своему. Они выключают три чувства, которые важны для нас (и, возможно, для них на суше), как будто сконцентрировав все свое внимание на каком-то другом чувстве. И ключ к разгадке кроется в одной дополнительной особенности их охотничьего поведения. Они раскачивают клювом в движениях, называемых саккада, из стороны в сторону, так же как они плавают. Это похоже на сканирование блюда радаром...

Одно из первых научных описаний утконоса в публикации сэра Эверарда Хоума (Everard Home) в Философских трудах Королевского Общества за 1802 год, было дальновидным. Он заметил, что ветвь тройничного нерва, которая возбуждает лицо, необыкновенно большая. Это обстоятельство наводит нас на мысль, что чувствительность различных участков клюва очень велика, и поэтому он выполняет функции руки и способен хорошо улавливать различия в ощущениях.

Сэр Эверард не знал о нем и половины. Об этом говорит упоминание руки. Великий канадский нейролог Уайлдер Пенфильд (Wilder Penfield) опубликовал знаменитое изображение человеческого мозга вместе с диаграммой, показывающей пропорционально обслуживаемые им различные части тела. Вот карта участка мозга, обеспечивающего управление различными мышцами с одной стороны тела. Пенфильд сделал похожую карту для участка мозга, отвечающего за осязание в различных частях тела. Удивительно то, что на обеих картах огромный выступ отдан руке. Лицо выделяется также, особенно участки, управляющие движениями челюсти при жевании и разговоре.

Но именно рука по-настоящему обращает на себя внимание, когда Вы видите «гомункула» Пенфильда. На следующей странице то же самое представлено в другом виде. Этот гротеск искажает тело пропорционально долям мозга, обслуживающим его различные части. Это еще раз показывает, что человеческий мозг очень чувствителен к рукам.

О чем это говорит? Мой «Рассказ Утконоса» признателен выдающемуся австралийскому нейробиологу Джеку Петтигрю (Jack Pettigrew) и его коллегам, включая Пола Мангера (Paul Manger), и одна из интереснейших вещей, которую они сделали, это препарировали «утконосункула», утконосовый аналог гомункула Пенфильда. Прежде всего, скажем, что это было сделано намного более тщательно, чем в случае с гомункулом Пенфильда, основанного на очень скудных данных. «Утконосункул» – очень детально разработанный труд. Вы можете увидеть три небольших карты верхнего отдела мозга утконоса: отдельное представление сенсорной информации от поверхности тела в различных участках мозга: три карты тела, окрашенные в различные цвета, чтобы их различить. Факт, что синяя и красная карта обращены в одну сторону, а карта коричневого цвета – в другую, не важен. Это, между прочим, является общим уроком для всех карт мозга. Для животного несущественно, что есть упорядоченная пространственная увязка между каждой частью тела и соответствующей частью мозга.

Карта мозга Пенфильда. Адаптировано от Penfield и Rasmussen [222]. 

Заметьте, что руки и ноги, окрашенные темным на трех картах, приблизительно пропорциональны самому телу, в отличие от случая гомункула Пенфильда с его огромными руками. У «утконосункула» непропорционален клюв. Карты клюва – огромные области, достигающие размером карт остальных частей тела. Красная карта особо преувеличивает клюв, также, как рука доминирует в карте человека. Если в человеческом мозгу широко представлены руки, то в мозгу утконоса – клюв. Предположение сэра Эверарда Хоума выглядит оправданно. Но, как мы увидим, в одном аспекте клюв даже лучше, чем рука: он может достать и «почувствовать» предметы, не касаясь их. Он может чувствовать на расстоянии. Он делает это с помощью электричества.

Когда любое животное, такое как пресноводная креветка, которая является типичной добычей утконоса, использует свои мышцы, неизбежно генерируются слабые электрические поля. Они могут быть обнаружены достаточно чувствительным аппаратом, особенно в воде. Учитывая специализированную вычислительную способность обрабатывать данные от большого количества таких чувствительных элементов, может быть вычислен источник электрических полей. Утконос, конечно, не вычисляет так, как это делает математик или компьютер. Но на каком-то уровне в их мозгу происходит аналог вычисления, и в результате они ловят свою добычу.

У утконоса приблизительно 40 000 чувствительных электрических элементов, распределенных в продольных бороздах на обеих сторонах клюва. Как показывает «утконосункул», большие участки мозга отданы под обработку данных от этих 40 000 датчиков. Но диаграмма усложняется. В дополнение к 40 000 электрическим датчикам существует приблизительно 60 000 механических датчиков, названных толкателями, рассеянных по поверхности клюва. Петтигрю и его сотрудники нашли нервные клетки в мозге, которые получают входные сигналы от механических датчиков. И они нашли другие мозговые клетки, которые отвечают как за электрические, так и за механические датчики (пока они не нашли мозговых клеток, которые отвечают только за электрические датчики). Оба вида клеток занимают свою точную позицию на пространственной карте клюва, и они являются многослойными, что напоминает человеческий зрительный отдел мозга, где многослойность помогает бинокулярному зрению. Так же, как наш слоистый мозг объединяет информацию от двух глаз, чтобы создать стереоскопическое восприятие, группа Петтигрю полагает, что утконос мог бы объединять информацию от электрических и механических датчиков некоторым столь же полезным способом. Как это могло быть сделано?

Они предлагают аналогию грома и молнии. Вспышка молнии и раскат грома случаются одновременно. Мы видим молнию сразу, но грому необходимо больше времени, чтобы достигнуть нас, перемещаясь с относительно невысокой скоростью звука (и, между прочим, удар становится грохотом из-за эха). Рассчитав задержку между молнией и громом, мы можем вычислить, насколько далеко гроза. Возможно, электрический разряд от мышц добычи – молния утконоса, в то время как гром – волновое возмущение воды, вызванное движениями добываемых животных. Мозг утконоса настроен так, чтобы вычислять временную задержку между этими двумя явлениями, и, следовательно, вычислять, насколько далеко добыча? Это кажется вероятным.

Что касается точного определения направления на добычу, оно должно быть реализовано благодаря сравнению входных сигналов от различных рецепторов на всем протяжении карты, чему, по-видимому, способствует движение клюва из стороны в сторону, так же, как созданный человеком радар использует вращение тарелки. С таким огромным количеством датчиков, составляющих карту благодаря множеству клеток мозга, утконос, весьма вероятно, формирует детальное трехмерное изображение любых электрических возмущений в своей близи.

Петтигрю и его коллеги подготовили эту карту изолиний равной электрической чувствительности вокруг клюва утконоса. Когда Вы представляете себе утконоса, забудьте об утке, представьте «Нимрод», представьте AWACS; представьте огромную руку, нащупывающую путь отдаленными булавками и иглами; представьте сверкание молнии и раскаты грома в мутных водах Австралии.

Утконос – не единственное животное, использующее подобный вид электрического восприятия. Его применяют различные рыбы, включая веслоноса, такого как Polyodon spathula. Формально «костистые» рыбы, веслоносы вместе со своими родственниками, осетрами, вторично развили хрящевой скелет, как у акулы. В отличие от акул, однако, веслоносы живут в пресной воде, часто в мутных реках, где снова же глаза бесполезны. «Весло» сформировано в значительной степени как верхняя челюсть клюва утконоса, хотя это не челюсть вообще, а продолжение черепа. Оно может быть чрезвычайно длинным, часто достигая одной трети длины тела. Оно напоминает мне самолет «Нимрод» даже больше, чем утконос.

Весло, очевидно, играет какую-то важную роль в жизни рыбы, и действительно, было ясно продемонстрировано, что оно выполняет ту же функцию, что и клюв утконоса – обнаружение электрических полей добываемых животных. Как у утконоса, электрические датчики установлены в порах, размещенных в продольных бороздах. Впрочем, эти две системы эволюционировали независимо. Электрические поры утконоса – измененные слизевые железы. Электрические поры веслоноса настолько подобны порам, которые используются акулами для электрического восприятия и названы ампулами Лоренцини, что им дали то же самое название. Но если утконос распределяет свои сенсорные поры в дюжине узких борозд вдоль клюва, у веслоноса есть две широких борозды с обеих сторон средней линии весла. Как утконос, веслонос имеет огромное количество сенсорных пор – фактически даже больше, чем у утконоса. И веслонос и утконос намного более чувствительны к электричеству, чем любой из их датчиков в отдельности. Они должны выполнять своего рода сложное суммирование сигнала от различных датчиков.

Есть данные, что электрическое восприятие более важно для молодых веслоносов, чем для взрослых. Взрослые, которые случайно потеряли свое весло, были найдены живыми и, очевидно, здоровыми, но не было найдено ни одного подростка, выжившего в каком-либо водоеме без весла. Может быть потому, что юные веслоносы, как взрослые утконосы, выцеливают и ловят отдельную добычу. Взрослые веслоносы питаются в основном как планктоноядные усатые киты, просеивая ил, улавливая добычу скопом. Они растут на этой диете, не столь сильно, как киты, но становясь столь же длинными и тяжелыми, как человек, крупнее, чем большинство животных, плавающих в пресной воде. По-видимому, если Вы просеиваете планктон как взрослый, Вам не настолько необходим точный обнаружитель добычи, чем, если бы Вы набрасывались на отдельную добычу, как подросток.

Утконос и веслонос при этом независимо нашли один и тот же изобретательный прием. Был ли он обнаружен другими животными? Занимаясь докторской работой по философии в Китае, мой научный сотрудник Сэм Тарви (Sam Turvey) столкнулся с чрезвычайно необычным трилобитом, называемым Reedocalymene. «Заурядный» в других отношениях трилобит (подобный саранче Дадли, Calymene, которая изображена на гербе города Дадли), Reedocalymene имеет одну уникальную и замечательную особенность: огромный сплюснутый клюв, как у веслоноса, торчащий впереди на целую длину тела. Он не мог использоваться для придания обтекаемой формы телу, так как этот трилобит, в отличие от многих других, был, очевидно, неспособен плавать над морским дном. Защитная функция также маловероятна по различным причинам. Как клюв веслоноса, осетра или утконоса, клювовидный выступ трилобита усеян чем-то похожим на сенсорные рецепторы, вероятно, используемые для того, чтобы обнаруживать добычу. Тарви не знает ни одно современное членистоногое с электрическим восприятием (которые интересны сами по себе, учитывая разносторонность членистоногих), но он поставил бы деньги, что Reedocalymene – еще один «веслонос» или «утконос». Он надеется скоро начать работать над этим.

У других рыб, не имеющих, подобную «Нимроду», «антенну», как у утконоса и веслоноса, есть еще более сложное электрическое чувство. Не довольствуясь улавливанием электрических сигналов, неосторожно испущенных добычей, эти рыбы вырабатывают свои собственные электрические поля. Они обнаруживают и отслеживают добычу, читая искажения в этих самогенерируемых полях. Наряду с различными хрящевыми скатами две группы костистых рыб семейства гимнотид из Южной Америки и семейства мормирид из Африки независимо развили это высокое искусство.

Как эти рыбы вырабатывают свое собственное электричество? Так же, как это непреднамеренно делают креветки, личинки насекомых и другая добыча утконоса: с помощью своих мышц. Но если креветки не могут сдерживать генерирование небольшого количества электричества, потому что так устроены их мышцы, электрические рыбы организуют свои мускулы в блоки, точно так же, как последовательно соединенные батареи (Конечно, слово «батарея» в его электрическом смысле первоначально означало батарею последовательно соединенных элементов, в противоположность одному элементу. Если Ваш транзисторный радиоприемник берет шесть «батарей», педант настоял бы, что требуется одна батарея из шести элементов.). У электрических рыб, относящихся к гимнотидам или мормиридам, есть батареи блоков мышц, расположенных последовательно вдоль их хвоста, каждая генерирует низкое напряжение, которое суммируется, создавая более высокое напряжение. Электрический угорь (не настоящий угорь, а другой южноамериканский пресноводный гимнотид) довел это до крайней степени. У него очень длинный хвост, в котором он может собрать намного большую батарею электрических клеток, чем рыба нормальной длины. Он оглушает свою добычу ударами тока, которые могут превысить 600 вольт и могут быть фатальными для людей. Другие пресноводные рыбы, такие как африканский электрический сом Malapterurus и морской электрический скат Torpedo, также генерируют достаточное напряжение, чтобы убить или, по крайней мере, оглушить свою добычу.

Эти высоковольтные рыбы, кажется, выработали буквально крайне оглушающую способность, которая первоначально была своего рода локацией, используемой рыбой, чтобы не заблудиться и обнаружить добычу. У слабо электрических рыб, таких как южноамериканский гимнотус и несвязанный с ним африканский гимнархус, есть электрический орган, как у электрического угря, но намного короче – их батарея состоит из меньшего количества последовательных модифицированных мускульных пластин – и слабо электрическая рыба обычно генерирует менее одного вольта. Рыба держится в воде как жесткая палка, как мы увидим, по очень серьезным причинам, и электрические токи искривляются вдоль кривых линий, которыми был бы восхищен Майкл Фарадей. По всей длине с боков тела поры содержат электрические датчики – крошечные вольтметры. Препятствия или объекты охоты искажают поля различным образом, что обнаруживается этими небольшими вольтметрами. Сравнивая показатели различных вольтметров и коррелируя их с колебаниями поля (синусоидального у некоторых видов, импульсного у других), рыба может вычислить местоположение препятствий и добычи. Они также используют свои электрические органы и датчики, чтобы общаться друг с другом.

Южноамериканская электрическая рыба, такая как гимнотус, удивительно похожа на гимнархуса, своего африканского коллегу, но существует одно показательное различие. Оба имеют единственный длинный плавник, расположенный на всем протяжении срединной линии, и оба используют его в одинаковых целях. Они не могут изгибать тело в извилистые волны, как обыкновенно плывущие рыбы, потому что это исказило бы их электрическое восприятие. Оба обязаны держать тело жестко, поэтому они плавают с помощью продольного плавника, который волнообразно изгибается точно так же, как это должна делать нормальная рыба. Это означает, что плавают они медленно, но, по-видимому, выгода от получения хорошего, ясного сигнала того стоит. Красивый факт в том, что у гимнархуса продольный плавник расположен на спине, в то время как гимнотус и другие южноамериканские электрические рыбы, включая электрического «угря», имеют продольный плавник на животе. Именно для таких случаев и было выдумано выражение, что это «исключение, которое доказывает правило».

Вернемся к утконосу. Жало по рассказам находится фактически в задних когтях самцов утконоса. Истинные ядовитые жала для подкожных инъекций обнаружены у различных беспозвоночных, и у рыб и рептилий среди позвоночных – но никогда у птиц или млекопитающих, кроме утконоса (если не считать ядовитую слюну некоторых землероек, которая делает их укусы немного ядовитыми). Среди млекопитающих самец утконоса относится к собственному классу, и он также может относиться к собственному классу среди ядовитых животных. Факт, что жало найдено только у самцов, предполагает, достаточно удивительно, что оно нацелено не на хищников (как у пчел), не на добычу (как у змей), а на конкурентов. Оно не опасно, но чрезвычайно болезненно, и невосприимчиво к морфину. Выглядит, как если бы яд утконоса воздействовал непосредственно на рецепторы боли. Если ученые смогли бы понять, как он действует, есть надежда, что это могло бы подсказать, как противостоять боли, вызванной раком.

Этот рассказ начался с упреков тем зоологам, которые называют утконоса «примитивным», как если бы это каким-то образом объясняло его образ жизни. В лучшем случае это – характеристика. Примитивный обозначает «похожий на предка» и во многих отношениях это – справедливая характеристика утконоса. Клюв и жало – интересные исключения. Но более важная мораль рассказа – что даже животное, которое действительно примитивно во всех отношениях, примитивно по особой причине. Предковые особенности хороши для его образа жизни, таким образом, нет никакой причины изменяться. Как любил говорить профессор Артур Кейн (Arthur Cain) из Ливерпульского университета, животное – это образ жизни, потому что ему необходимо существовать.

Что сказал Звездонос Утконосу.

Звездонос, который присоединился к путешествию наряду с другими лавразиотериями на Свидании 11, слушал «Рассказ Утконоса» с пристальным вниманием и с растущим осознанием того, что в нем осталось рудиментарного – булавочные глазки. «Да!»,– пищал он слишком высоким тоном для некоторых из больших путешественников, чтобы его услышали, и с волнением хлопал своими лопатами. «Это – просто мой образ жизни, который меня... ну, типа того».

Нет, он не скажет этого, я хотел следовать Чосеру и посвятить хотя бы одну главу тому, что один путешественник сказал другому, но я ограничу его заголовком и первым абзацем и теперь вернусь к моей практике повествования рассказа непосредственно моими собственными словами. Брюс Фогл («101 вопрос, который задала бы ваша собака своему ветеринару, если бы умела говорить») или Оливия Джадсон («Доктор Татьяна: сексуальные советы для всех живых созданий») могли бы с этим справиться, но не я.

Звездонос, Condylura cristata – североамериканский крот, который, вдобавок к рытью и охоте на червей, как другие кроты, является также хорошим пловцом, охотясь на подводную добычу – он часто прокладывает туннели глубоко в речных берегах. Он также чувствует себя более комфортно на поверхности земли, чем другие кроты, где все еще предпочитает влажные, сырые места. У него большие руки-лопаты, как у других кротов.

Что его выделяет – это замечательный нос, давший ему название. Две направленных вперед ноздри окружает необычное кольцо мясистых щупалец, как маленькая актиния с 22 отростками. Щупальца не используются, чтобы хватать предметы. И при этом они не помогают обонянию, что является следующей гипотезой, которая могла бы прийти нам на ум. И, несмотря на начало этого раздела, они – не электрический радар, как у утконоса. Их истинная природа была красиво выяснена Кеннетом Катания и Йоном Каасом (Kenneth Catania and Jon Kaas) из университета Вандербилт, Теннесси. Звезда – сенсорно-тактильный орган, как сверхчувствительная человеческая рука, но лишенный хватательной функции руки и вместо этого сделавший упор на чувствительность. Но это не просто обычный сенсорно-тактильный орган. Звездонос раздвигает пределы осязания за рамки наших мечтаний. Кожа его носа более чувствительна, чем любая другая область кожи у кого-либо среди млекопитающих, за исключением человеческой руки.

Раздвигает пределы осязания за рамки наших мечтаний. «Кричащий» внешний вид звездоноса, Condylura cristata.

Существует 11 щупалец, образующих дугу вокруг каждой ноздри, обозначенных по порядку от 1 до 11. Щупальце 11, которое находится близко к средней линии и немного ниже уровня ноздри, является особенным, как мы увидим через мгновение. Хотя они не используются для хватания, щупальца двигаются, независимо или особыми группами. Поверхность каждого щупальца равномерно покрыта множеством небольших круглых бугорков, названных органами Эймера, каждый – элемент тактильной чувствительности, и каждый соединен с нервными волокнами: семью –для щупальца 11, и четырьмя – для большинства других щупалец.

Плотность органов Эймера одинакова для всех щупалец. Щупальце 11, будучи меньшим, имеет меньше этих органов, но у него больше нервов, обслуживающих каждый. Катания и Каас смогли нанести щупальца на карту мозга. Они создали (по крайней мере) две независимых карты носовой звезды в коре головного мозга. В каждой из этих двух областей мозга части мозга соответствуют по порядку каждому выступающему щупальцу. Кроме того, щупальце 11 является особенным. Оно более чувствительно, чем остальные. Как только объект обнаруживается сначала любым из щупалец, животное перемещает звезду так, чтобы щупальце 11 могло исследовать его более тщательно. Только затем принимается решение, съесть это или нет. Катания и Каас рассматривают щупальце 11 как «центральный канал» звезды (Ямка - маленькая область в середине сетчатки человека, где колбочки сконцентрированы так, чтобы острота и цветовое зрение были максимальны. Мы читаем нашей ямкой, узнаем лица друг друга и делаем все, для чего нужно прекрасное зрительное различение.). В общем, они говорят:

Хотя нос звездоноса действует как осязательная сенсорная поверхность, существуют анатомические и поведенческие сходства между сенсорной системой крота и визуальной системой других млекопитающих.

Если звезда – не электрический датчик, откуда эмпатия к утконосу, которым я начал эту главу? Катания и Каас построили схематическую модель относительного количества мозговой ткани, отданной под различные поверхности тела. Это – «кротункул», по аналогии с гомункулом Пенфильда и «утконосункулом» Петтигрю. Вы только посмотрите на это (Заметьте, что части «кротункула» скрыты позади частей, которые мы можем видеть.)!

Вы можете увидеть, где лежат его приоритеты.

«Кротункул»: карта мозга звездоноса. От Катании и Каас [41].

Вы можете увидеть, где лежат приоритеты звездоноса. Вы можете прочувствовать мир звездоноса. И чувствовать – правильное слово. Это животное живет в осязательном мире с преобладающим влиянием щупалец носа и второстепенным значением больших лопатообразных рук и усов.

На что похоже – быть звездоносом? Я испытываю желание предложить для звездоноса аналог, который я когда-то предложил для летучих мышей. Летучие мыши живут в мире звука, и то, как они действуют своими ушами, в значительной степени подобно тому, как, скажем, охотящиеся на насекомых птицы, такие как ласточки, действуют своими глазами. В обоих случаях мозг должен построить мысленную модель трехмерного мира, осуществлять навигацию на высокой скорости, с препятствиями, которых нужно избегать, и маленькими движущимися целями, которые следует поймать. Модель мира должна быть одинакова, независимо от того, как она построена и обновляется, при помощи лучей света или звукового эха. Моя догадка была в том, что летучая мышь, вероятно, «видит» мир (используя эхо) в значительной степени так же, как ласточка или человек видит мир, используя свет.

Я даже зашел настолько далеко, чтобы предположить, что летучие мыши слышат в цвете. У оттенков, которые мы ощущаем, нет никакой очевидной связи с особыми длинами световой волны, которую они представляют. Ощущение, которое я называю красным (и никто не знает, является ли мой красный таким же, как ваш) – это произвольное обозначение для света с длинными волнами. Оно, возможно, одинаково хорошо используется для коротких (синих) длин волн, а ощущение, которое я называю синим, используется для длинных волн. Эти ощущения оттенков применяются мозгом для того, чтобы связать их с тем, что во внешнем мире является наиболее удобным. В мозгу летучей мыши эти яркие ощущения были бы потрачены впустую, ассоциируясь со светом. Они, более вероятно, будут использоваться как обозначения, привязанные к особым свойствам эха, возможно, структурой поверхностей препятствий или добычи.

Мое предположение – что звездонос «видит» своим носом. И моя гипотеза состоит в том, что он использует те же ощущения, которые мы называем цветом, как обозначения для осязательных восприятий. Точно так же я хочу предположить, что утконосы «видят» клювом и используют ощущения, которые мы называем цветом, как внутренние обозначения для электрических восприятий. Может быть поэтому утконосы держат свои глаза плотно закрытыми, когда электрически охотятся клювом? Возможно, это происходит потому, что глаза и клюв конкурируют в мозгу за внутренние обозначения ощущений, и использование обоих чувств одновременно привело бы к беспорядку?

МЛЕКОПИТАЮЩЕПОДОБНЫЕ РЕПТИЛИИ.

Однопроходные, присоединившиеся к нашей компании странствующих млекопитающих, теперь идут в прошлое через продолжительный период в 130 миллионов лет, пока что самый длинный промежуток между любыми двумя вехами, к Свиданию 16, где мы должны встретить еще большую группу путешественников, чем наша – завропсид: рептилий и птиц. Это в значительной степени означает всех позвоночных животных, которые откладывают на земле большие яйца с водонепроницаемой скорлупой. Я должен сказать «в значительной степени», частично потому что однопроходные, которые уже присоединились к нам, также откладывают такие яйца. Даже черепахи, которые являются в других отношениях совершенно морскими, выбираются на берег, чтобы отложить яйца. Плезиозавры, возможно, делали так же. Ихтиозавры, однако, были столь специализированы для плавания, что, как позже напоминающие их дельфины, по-видимому, вообще не могли выбраться на берег. Они независимо открыли для себя, как родить живого детеныша, о чем мы узнали благодаря окаменелым матерям (Некоторые ныне живущие ящерицы также открыли для себя живорождение.).

Я сказал, что наши странники шли в течение 130 миллионов лет без вех, но конечно «без вех» верно только в пределах допущений этой книги: мы признаем как вехи только свидания с живыми путешественниками. Наша наследственная генеалогия в течение того времени позволяла себе обильное эволюционное ветвление, о чем мы узнали из ценных ископаемых материалов «млекопитающеподобных рептилий», но ни одну из ветвей среди них нельзя считать «свиданием», поскольку, как оказалось, ни одна из них не выжила. Поэтому нет никаких нынешних их представителей, отправившихся путешествовать с нами из современности. Когда мы встретили подобную проблему с гоминидами, мы решили дать определенным ископаемым почетный статус «призрачного странника». Так как мы – путешественники, ищущие своих предков, путешественники, которые фактически хотят знать на кого был похож наш прародитель в 100-миллионном поколении, мы не можем проигнорировать млекопитающеподобных рептилий и перейти прямо к Копредку 16. Копредок 16, как мы увидим, был похож на ящерицу. Интервал с Копредком 15, который был похож на землеройку, слишком большой, чтобы оставить его неликвидированным. Мы должны исследовать млекопитающеподобных рептилий как призрачных странников, как если бы они были живыми путешественниками, присоединяющимися к нашему походу – хотя в действительности они не должны рассказывать истории. Но сначала – некоторая предварительная информация о рассматриваемом промежутке времени, потому что он был очень длинным.

Прошедшие годы без пунктов свиданий охватывают половину юрского, весь триасовый период, весь пермский и заключительные 10 миллионов лет каменноугольного периода. Поскольку путешествие переходит из разгара юрского периода в более жаркий и более сухой мир триасового периода – один из самых жарких периодов в истории планеты, когда вся суша была объединена, формируя Пангею – мы минуем последнее триасовое массовое вымирание, когда исчезли три четверти всех видов. Но это – ничто по сравнению со следующим переходом, из триасового периода на один период назад, в пермский. На пермо-триасовой границе умопомрачительные 90 процентов всех видов погибли, не оставив потомков, включая всех трилобитов и несколько других больших групп животных. За длительный период трилобиты, будем справедливыми, уже пришли в упадок. Но массовое вымирание в конце пермского периода было самым разрушительным за все время. Есть некоторые свидетельства из Австралии, что это вымирание, как и в Мелу, было вызвано столкновением с массивным болидом. Даже насекомые получали серьезный удар, единственный в своей истории. В море донные сообщества были почти уничтожены. На земле Ноем среди млекопитающеподобных рептилий был листрозавр. Сразу после катастрофы приземистый, низкорослый листрозавр с коротким хвостом стал очень распространенным во всем мире, быстро занимая свободные ниши.

Естественная ассоциация с апокалиптическим массовым вымиранием должна быть умеренной. Исчезновение – возможная судьба почти всех видов. Предположительно 99 процентов всех видов, которые когда-либо существовали, вымерли. Однако норма вымираний за миллион лет не установлена и лишь иногда превышает 75 процентов, этот порог произвольно признан «массовым» вымиранием. Массовые вымирания – пики в норме вымираний, возвышающиеся над данной нормой.

Процент вымираний морских родов на протяжении фанерозоя. Адаптировано от Сепкоски (Sepkoski)[260].

Диаграмма показывает процент вымираний за миллион лет. Что-то случилось во время этих пиков. Что-то плохое. Возможно, единовременный катастрофическое событие, такое как столкновение с массивной астрономической глыбой, которая убила динозавров 65 миллионов лет назад в мелово-палеогеновом вымирании. В других случаях из пяти пиков агония могла затянуться. То, что Ричард Лики и Роджер Левин (Richard Leakey and Roger Lewin) назвали Шестым Вымиранием – вымирание, творимое Homo sapiens – или Homo insipiens (Человеком неразумным), как предпочитал говорить мой старый учитель немецкого Уильям Картрайт (Абсолютные числа ниже, чем 75 процентов, потому что они относятся к родам, а не видам. Абсолютные числа для видов выше, чем для родов, потому что каждый род содержит много видов, таким образом, тяжелее уничтожить род, чем вид. Замечательный, малоразговорчивый человек с густыми бровями, который резал правду-матку  и которого редко видели без лопаты, м-р Картрайт обнаруживал активизм в вопросах экологии задолго до того, как это вошло в моду, и заполнял свои уроки экологией в ущерб нашему немецкому языку, но с пользой для нашего гуманитарного  образования.).

Прежде, чем мы доберемся до млекопитающеподобных рептилий, мы столкнемся с несколько утомительным вопросом терминологии. Такие термины, как рептилия и млекопитающее, могут быть отнесены к «кладам» или «градам», и эти два – не исключения. Клад – ряд животных, состоящих из предка и всех его потомков. «Птицы» составляют хороший клад. «Рептилии» в традиционном понимании не являются хорошим кладом, потому что они исключают птиц. Биологи, следовательно, относят рептилий к «парафилетическим». Некоторые рептилии (например, крокодилы) приходятся более близкими кузенами некоторых нерептилий (птиц), чем других рептилий (черепах). У всех рептилий есть что-то общее, и они – члены града, а не клада. Град – ряд животных, которые достигли соответствующей стадии в опознаваемом прогрессивном эволюционном направлении.

Еще одним неофициальным градом, одобренным американскими зоологами, является «герп». Герпетология – исследование рептилий (кроме птиц) и амфибии. «Герп» – редкая разновидность слова: сокращение, для которого нет полной формы. Герп – просто вид животного, изучаемого герпетологом, и это – довольно неубедительный способ охарактеризовать животное. Из других названий единственным близким является библейское «гады».

Другой град называется рыбы. «Рыбы» включают акул, различные вымершие ископаемые группы, костистых рыб (таких как форель и щука) и целакантов. Но форель – более близкий кузен человека, чем акул (а целаканты – еще более близкие кузены людей, чем форель). Таким образом «рыба» – не клад, потому что она исключает людей (и всех млекопитающих, птиц, рептилий и амфибий). Рыба – название града для животных таких разновидностей, которые выглядят как рыбы. Практически невозможно сделать терминологию града точной. Ихтиозавры и дельфины выглядят как рыбы, и, вполне возможно, похожи на рыбу на вкус, если бы мы должны были их съесть, но они не считаются членами «града» рыб, потому что вернулись к рыбообразности от предков, которые не выглядели как рыбы.

Терминология града работает хорошо, если у Вас есть твердое убеждение, что эволюция идет прогрессивно в одном направлении, параллельными линиями от общей отправной точки. Если, скажем, Вы думаете, что много родственных линий независимо параллельно развились от амфибийных форм через рептилийных к млекопитающеподобным, Вы можете говорить о том, что прохождение через град рептилий приводит к граду млекопитающих. Возможно, произошло нечто похожее на этот параллельный переход. Существовало мнение, что я обсуждал это с моим собственным уважаемым учителем палеонтологии позвоночных Гарольдом Пьюзи. У меня на это есть много времени, но этот параллельный переход – не то, что может быть принято вообще без доказательств, и он не обязательно должен быть закреплен в терминологии.

Если мы качнемся к другой противоположности и примем строгую кладистскую терминологию, слово «рептилия» может быть спасено, только если оно, как считают, охватывает птиц. Это направление одобрено авторитетным проектом «Дерево Жизни», основанным братьями Мэддисон (Maddison) (Этот превосходный ресурс непрерывно обновляется в http://Utlwnb.org/treef. У вебсайта есть восхитительное предупреждение: «Дерево находится в разработке. Пожалуйста, имейте терпение: реальных 3 000 000 000 лет, чтобы вырасти».). Многое можно сказать их сторонникам, а также относительно совсем непохожей тактики замены «млекопитающеподобных рептилий» на «рептилиеподобных млекопитающих». Но слово «рептилия» настолько укоренилось в своем традиционном смысле, что я боюсь, может создаться путаница, если теперь его изменить. Кроме того, временами строгое кладистское дерево перенимает пуризм, что может дать нелепые результаты. Вот доведение до абсурда. Копредок 16, должно быть, имел прямого потомка по линии млекопитающих и прямого потомка по линии ящериц/динозавров/крокодилов. Эти двое должны быть почти идентичными друг другу. Фактически, по-видимому, было время, когда они могли скрещиваться друг с другом. Все же, строгий кладист настоял бы на том, чтобы называть одного из них завропсидом, а другого млекопитающим. К счастью, мы не часто достигаем такого доведения до абсурда на практике, но такие гипотетические случаи хороши, чтобы указать кладистским пуристам, когда их начинает заносить.

До динозавров.

Филогенетические отношения млекопитающеподобных рептилий. Адаптировано от Тома Кемпа (Tom Kemp) [151].

Мы столь привыкли к идее млекопитающих как преемников динозавров, что можем найти удивительным, что млекопитающеподобные рептилии процветали до возникновения динозавров. Они заполняли те же ниши, которые были позже заполнены динозаврами, и которые сами млекопитающие должны были снова заполнить еще позже. Фактически они заполняли эти ниши не однажды, а за несколько раз, отделенных крупномасштабными вымираниями. В отсутствии вех, удовлетворяющих свиданиям живых странников, я признаю, что три призрачных вехи соединяют промежуток между Копредком 15 (который объединяет нас с однопроходными и был похож на землеройку) и Копредком 16 (который объединяет нас с птицами и динозаврами и был похож на ящерицу). Мой коллега Том Кемп – один из наших ведущих авторитетов в области млекопитающеподобных рептилий, и я представил его картину некоторых из них, а также их родственных связей.

Он ел ваших прародителей в 160-миллионном поколении?

Череп горгонопсида. Нарисован Томом Кемпом.

Ваш прародитель в 150-миллионном поколении, возможно, был немного похож на тринаксодона, который жил в середине триасового периода, и чьи окаменелости были найдены в Африке и Антарктиде, затем соединившихся друг с другом в Гондвану. Было бы чрезмерным надеяться, что это был сам тринаксодон или любое другое отдельное ископаемое, которое нам посчастливилось найти. Тринаксодона, как любое ископаемое, нужно представлять себе как кузена нашего предка, а не самого предка. Это был член группы млекопитающеподобных рептилий, названных цинодонтами. Цинодонты были настолько похожи на млекопитающих, что есть соблазн назвать их млекопитающими. Но не все ли равно, как мы их назовем? Они – почти безупречные промежуточные звенья. Учитывая, что эволюция имела место, было бы странно, если бы не было промежуточных звеньев, таких как цинодонты.

Цитодонты были одной из групп, которые произошли от более ранней группы млекопитающеподобных рептилий, названных терапсиды. Ваш прародитель в 160-миллионном поколении был, вероятно, терапсидом, живущим в пермском периоде, но трудно выбрать отдельное ископаемое, чтобы его представить. Терапсиды доминировали на суше прежде, чем динозавры преуспели в триасовом периоде, и даже в самом триасе они задали динозаврам жару. Они включали некоторых огромных животных: трехметровой длины травоядных, а также больших и, вероятно, свирепых хищников, охотящихся на них. Среди них были горгонопсиды (см. рисунок выше), чьи внушающие страх клыки заставляют каждого вспомнить о саблезубых кошках и саблезубых сумчатых более поздних времен.

Наш предок терапсид был, вероятно, меньшим и более незначительным существом. Похоже, существует правило, что большие и специализированные животные, такие как этот снабженный клыками горгонопсид, или большие травоядные, на которых он охотился, не имеют продолжительного эволюционного будущего, а принадлежат к 99 процентам видов, обреченных на вымирание. Вид Ноя, один процент, от которого произошли мы, более поздние животные – независимо от того, являемся ли мы сами большими и эффектными в своем собственном времени – имеет тенденцию быть меньшим и более скромным.

Ранние терапсиды были немного менее млекопитающеподобными, чем их преемники, цинодонты, но более млекопитающеподобными, чем их предшественники, пеликозавры, обеспечившие раннее эволюционное расхождение млекопитающеподобных рептилий. До терапсидов Вашим прародителем в 165-миллионном поколении почти наверняка был пеликозавр, хотя, еще раз, было бы безрассудным попытаться выбрать отдельное ископаемое для этой чести. Пеликозавры были самой ранней волной млекопитающеподобных рептилий. Они процветали в каменноугольный период, когда были заложены большие бассейны каменного угля. Самый известный пеликозавр – диметродон, с большим парусом на спине. Никто не знает, как диметродон использовал свой парус. Это, возможно, была панель солнечной батареи, помогавшая животному нагреться до температуры, когда оно могло использовать свои мышцы, и/или, возможно, это был радиатор, чтобы остыть в тени, когда все вокруг становилось слишком горячим. Или, возможно, он использовался для половой демонстрации, как костный эквивалент павлиньего хвоста. Пеликозавры вымерли в основном в пермский период – все, за исключением Ноя – пеликозавра, давшего начало второй волне млекопитающеподобных рептилий, терапсидам. Терапсиды затем потратили начало триасового периода, «повторно изобретая многие из утраченных форм тела поздней перми» (Этот удачный оборот речи взят из «Массовых вымираний и их последствий» A. Hallara и P. B. Wignall.).

Становление родительской заботы млекопитающего у дифиодонта.

О развитии черт млекопитающего можно судить по результатам сложных взаимодействий между изменениями в морфологии и метаболизме, представленных здесь в виде сети. Адаптировано от Тома Кемпа [150].

Пеликозавры были значительно менее млекопитающеподобными, чем терапсиды, которые в свою очередь были менее млекопитающеподобными, чем цинодонты. Например, пеликозавры лежали на своих животах как ящерицы, с расставленными в стороны ногами. У них, вероятно, была виляющая подобно рыбе походка. Терапсиды, а затем цинодонты и, наконец, млекопитающие поднимали свои животы все выше и выше от земли – их ноги стали более вертикальными, а их походка – менее напоминающей рыбу на земле. Другие тенденции «маммализации» – возможно, признанные прогрессивными только с точки зрения таких млекопитающих, как мы – включают следующее. Нижняя челюсть уменьшилась до единственной нижнечелюстной кости, поскольку другие ее кости были присвоены ухом (как обсуждалось на Свидании 15). В какой-то момент, хотя ископаемые не позволяют точно его установить, наши предки развили волосы и терморегуляцию, молоко и усовершенствованную родительскую заботу, и сложные зубы, специализированные для различных целей. Том Кемп видит изменения, которые дали начало млекопитающим, как комплекс взаимодействующих изменений, происходивших одновременно. Я думаю, что его рисунок – хороший пример того, что, вероятно, происходит также в других главных эволюционных преобразованиях, вот почему я захотел его воспроизвести. Многие из внешне различных, но, вероятно, взаимосвязанных особенностей изменяются одновременно. Изменения питают друг друга отношениями, которые трудно выразить словами, но которые в сжатой форме поданы в диаграмме, такой как у Кемпа. Пусть вас не сильно беспокоят детали. Имеет значение лишь идея одновременных изменений и сложного взаимодействия.

Я имел дело с ключевыми пунктами в эволюции наших млекопитающеподобных рептилий – «призрачными странниками» – тремя главными волнами: пеликозаврами, терапсидами и цинодонтами. Сами млекопитающие – четвертая волна, но их эволюционное вторжение в привычные пространства экотипов было отложено на 150 миллионов лет. Прежде всего, у динозавров должно было быть свое движение, и оно продлилось в два раза дольше, чем все три волны млекопитающеподобных рептилий вместе взятые.

В нашем походе в прошлое самые ранние из наших трех групп «призрачных странников» привели нас к довольно похожему на ящерицу пеликозавру «Ною», нашему прародителю в 165-миллионном поколении, который жил в триасовый период, приблизительно 300 миллионов лет назад. Мы достигли Свидания 16.

СВИДАНИЕ 16. ЗАВРОПСИДЫ.

Копредок 16, наш прародитель в приблизительно 170-миллионном поколении, жил около 310 миллионов лет назад во второй половине каменноугольного периода, в период обширных болот, гигантских тропических плауновых деревьев (источника большей части угля) и обширной ледяной шапки на Южном полюсе. В этом свидании к нам присоединяется огромное множество новых странников: завропсидов. Завропсиды – безусловно, наибольший контингент вновь прибывших, с которыми нам до сих пор приходилось иметь дело на нашем Пути Странников. В течение большинства лет, когда жил Копредок 16, завропсиды в форме динозавров доминировали на планете. Даже сегодня, когда динозавры исчезли, число видов завропсидов более чем втрое превышает число видов млекопитающих. На Свидании 16 приблизительно 4 600 странствующих млекопитающих встречают 9 600 странствующих птиц и 7 770 остальных странствующих рептилий: крокодилов, змей, ящериц, гаттерий, черепах. Они – основная группа сухопутных позвоночных путешественников. Единственная причина, по которой я расцениваю их как присоединяющихся к нам, а не нас как присоединяющихся к ним, в том, что мы произвольно хотели видеть путешествие глазами человека.

[Графика удалена].

*КОПРЕДОК 16. В общих чертах за основу взят верхне-карбоновый амниот хилономус [40]. Следует отметить крепкий череп с гвоздевидными зубами для ловли насекомых, барабанные перепонки, изменение морфологии чешуи вдоль тела, относительно длинные пальцы ног и амниотические яйца.

Если смотреть глазами завропсидов, последние, кто присоединился к их странствию «перед» свиданием с нами, были черепахи, turtles (использую это слово в его американском смысле, включающем, кроме сухопутных, также водных черепах и террапинов). Контингент завропсидов, поэтому, состоит из черепах и остальных. «Остальные» – союз двух главных групп: ящерицеподобных рептилий, которые включают змей, хамелеонов, игуан, комодских драконов и гаттерий; и динозавроподобных рептилий или архозавров, которые включают птеродактилей, крокодилов и птиц. Большие водные группы рептилий, такие как ихтиозавры и плезиозавры, не являются динозаврами и, во всяком случае, похоже, ближе к ящерицеподобным рептилиям. У птеродактилей меньше оснований называться динозаврами, чем у птиц. Птицы – боковая ветвь одного особого отряда динозавров, ящеротазовых. Ящеротазовые динозавры, такие как тиранозавр и гигантский зауропод, ближе к птицам, чем к другой главной группе динозавров, неудачно названной птицетазовыми, такими как игуанодон, трицератопс, и утконосый гадрозавр. Птицетазовые (Ornithischian) означает «с птичьими бедрами», но подобие является поверхностным и сбивающим с толку.

Ветвь рептилий (включая птиц).

Прорывом в эволюции наземных позвоночных животных был амнион, водонепроницаемая, и все же воздухопроницаемая мембрана яйца. Сегодня выжили две рано разошедшихся линии «амниотов»: синапсиды (представленные млекопитающими), и завропсиды (17 000 живых видов «рептилий» и птиц), присоединившиеся к нам теперь. Филогенез, показанный здесь, в разумной степени надежен.

КОПРЕДОК 16.

[Графика удалена].

Это было существо, подобное ящерице и ходящее вразвалку. Реконструкция отображает сухой ландшафт каменноугольного периода. Обратите внимание на кладку амниотических яиц на переднем плане. 

Недавние захватывающие находки крылатых динозавров в Китае сделали надежными родственные отношения птиц с ящеротазовыми динозаврами. Тиранозавры – даже более близкие кузены птиц, чем других ящеротазовых, таких как большие растительноядные зауроподы: диплодок и брахиозавр.

Итак, это – странствующие завропсиды, черепахи, ящерицы и змеи, крокодилы и птицы, вместе с огромной толпой призрачных странников – птерозаврами в воздухе, ихтиозаврами, плезиозаврами и мозазаврами в воде и, прежде всего, динозаврами на суше. Обращая особое внимание на то, что эта книга о путешественниках из современности, неуместно разглагольствовать о динозаврах, которые господствовали на планете так долго и которые господствовали бы на ней и дальше, но жестокий – нет, безразличный – метеорит похоронил их. Кажется вдвойне жестоким рассматривать их теперь настолько равнодушно (Другие книги оказали им честь, например «Dinosaur» Дэвида Нормана  и «The Dinosaur Heresies» Роберта Бэккера, не забывая восхитительно нежную «How to Keep Dinosaurs» Роберта Маша.). Они действительно некоторым образом выжили – в особом и красивом образе птиц – и мы окажем им уважение, слушая четыре рассказа о птицах. Но сначала, в память о динозаврах, известная ода Шелли:

Рассказывал мне странник, что в пустыне,

В песках, две каменных ноги стоят.

Без туловища с давних пор поныне.

У ног – разбитый лик, чей властный взгляд.

Исполнен столь насмешливой гордыни,

Что можно восхититься мастерством,

Которое в таких сердцах читало,

Запечатлев живое в неживом.

И письмена взывают с пьедестала;

«Я Озимандия. Я царь царей.

Моей державе в мире места мало.

Все рушится. Нет ничего быстрей.

Песков, которым словно не пристало.

Вокруг развалин медлить в беге дней».

(Перевод В. Микушевича).

Пролог к «Рассказу Галапагосского Вьюрка».

Человеческое воображение запугано древностью, и протяженность геологического времени пока вне кругозора поэтов и археологов, она может быть пугающей. Но геологическое время велико не только по сравнению со знакомой шкалой времени человеческой жизни и истории человечества. Оно велико в масштабах самой эволюции. Это удивило бы тех, начиная от критиков самого Дарвина, кто жаловался на недостаток времени для естественного отбора, чтобы дать выход изменениям, которых требует теория. Сейчас мы понимаем, что проблема, скорее, в обратном. Было слишком много времени! Если мы измеряем масштаб эволюции за короткое время и затем экстраполируем, скажем, на миллион лет, потенциальное количество эволюционных изменений оказывается намного больше, чем фактическое их количество. Как будто бы эволюция должна была топтаться на месте в течение большего периода времени. Или, не стоя на месте, блуждать на своем пути, вынужденно, за короткое время отклоняясь в случайную сторону, независимо от долгосрочных тенденций.

Различные свидетельства и теоретические вычисления подчеркивают это заключение. Дарвиновский отбор, если мы вводим его искусственно, насколько можно более жестко, может стимулировать эволюционные изменения в процентном соотношении намного быстрее, чем мы когда-либо наблюдали в природе. Чтобы осознать это, мы воспользуемся тем случайным фактом, что наши предки, понимали ли они полностью то, что делали, или нет, в течение многих столетий выборочно разводили домашних животных и растения (см. «Рассказ Фермера»). В любом случае, эти захватывающие эволюционные изменения были достигнуты не больше, чем за несколько столетий или, самое большее, тысячелетий: намного быстрее, чем даже самые быстрые эволюционные изменения, которые мы можем измерить благодаря ископаемым летописям. Не удивительно, что Чарльз Дарвин описал большинство приручений в своих книгах.

Мы можем сделать то же самое в более управляемых экспериментальных условиях. Самый прямой тест для проверки гипотез об особенностях природы – эксперимент, в котором мы преднамеренно и искусственно подражаем ключевым для этих гипотез элементам природы. Если у Вас есть гипотеза, что, скажем, растения лучше растут в почве, которая содержит нитраты, Вы не просто анализируете почвы, чтобы увидеть, есть ли там нитраты. Вы экспериментально добавляете нитрат в некоторые образцы почвы, но не в другие. Таким образом, осуществляется дарвиновский отбор. Гипотеза об особенностях природы – что неслучайное выживание в поколениях приводит к систематическому изменению в типичной форме. Экспериментальный тест должен смоделировать только такое неслучайное выживание, пытаясь направить эволюцию в некотором желательном направлении. Таков искусственный отбор. В самых аккуратных экспериментах одновременно выбирают две линии в противоположных направлениях от одной и той же отправной точки: скажем, одну линию, делающую животных больше, а другую – делающую их меньше. Очевидно, если Вы хотите получить приличные результаты прежде, чем умрете от старости, Вы должны выбрать организм с более быстрым циклом жизни, чем Ваш собственный.

У плодовых мушек и мышей поколения измеряются в неделях и месяцах, а не в десятилетиях, как у нас. В одном эксперименте плодовые мушки дрозофилы были разбиты на две «линии». Одна линия была выведена в течение нескольких поколений с положительной тенденцией влечения к свету. В каждом поколении особям, наиболее энергично ищущим свет, разрешали размножаться. Другая линия систематически выводилась в противоположном направлении в течение того же числа поколений с тенденцией избегать света. Всего за 20 поколений было достигнуто разительное эволюционное изменение в обоих направлениях. Продолжалось бы расхождение всегда с одной и той же скоростью? Нет, хотя бы потому, что доступные генетические изменения, в конечном счете, закончилось бы, и мы должны были бы ждать новых мутаций. Но прежде, чем это случится, могут быть достигнуты весьма большие изменения. 

Влияние отбора.

Воздействие отбора на высокое и низкое содержание масла в семенах кукурузы, передающееся по поколениям. Адаптировано от Дадли и Ламберта (Dudley and Lambert) [E5].

У кукурузы более длинные поколения, чем у дрозофилы. Но в 1896 году Сельскохозяйственная лаборатория штата Иллинойс начала выводить кукурузу на содержание масла в семенах. «Высокая линия» отбиралась на повышенное содержание масла, а низкая линия одновременно отбиралась на уменьшенное содержание масла. К счастью, этот эксперимент продолжался намного дольше, чем исследовательская карьера любого нормального ученого, и есть возможность увидеть в течение более чем 90 поколений примерное линейное увеличение содержания масла в высокой линии. Низкая линия сокращала содержание масла менее быстро, но это, по-видимому, потому, что она достигла дна графика: у Вас не может быть меньшего количества масла, чем ноль.

Этот эксперимент, как и эксперимент с дрозофилой и как многие другие подобного рода, демонстрирует потенциальную способность отбора стимулировать поистине очень быстрые эволюционные изменения. Переведите 90 поколений кукурузы, или 20 поколений дрозофилы, или даже 20 поколений слона в реальное время и Вы все же получите величину, ничтожную в геологическом масштабе. Один миллион лет – время слишком короткое, чтобы его заметить в большинстве ископаемых летописей – в 20 000 раз больше того, что у нас было, чтобы утроить содержание масла в семенах кукурузы. Конечно, это не означает, что миллион лет отбора могли увеличить содержание масла в 60 000 раз. Действительно, кроме исчерпания генетических вариаций, есть предел тому, при каком количестве масла семя кукурузы может прекратить его увеличение. Но эти эксперименты служат предостережением против очевидного распространения тенденций более чем на миллионы прошедших лет и наивной их интерпретации как ответной реакции на устойчиво длительное давление отбора.

Давление дарвиновского отбора наверняка имеет место. И оно чрезвычайно важно, как мы можем увидеть повсюду в этой книге. Но давление отбора неустойчиво и неоднородно на протяжении временной шкалы, которая обычно может быть получена благодаря окаменелостям, особенно для древних ископаемых материалов. Кукуруза и плодовые мушки учат нас тому, что дарвиновский отбор мог блуждать в различных направлениях, то вперед, то назад, десять тысяч раз, в пределах самого короткого времени, которое мы можем измерить благодаря летописи горных пород. Держу пари, что это случалось.

Все же есть основные тенденции на протяжении более длинных отрезков времени, и мы должны знать о них также. Чтобы повторить аналогию, которую я использовал прежде, представьте себе пробку, относимую волнами от Атлантического побережья Америки. Гольфстрим вынуждает пробку дрейфовать в основном в восточном направлении, и она, в конечном счете, будет выброшена на какой-то европейский берег. Но если Вы оцените направление ее движения в течение любой минуты, то она, уносимая волнами, вихрями и водоворотами, будет казаться, дрейфует на запад так же часто, как на восток. Вы не заметите смещения на восток, если не будете отмечать ее положение за намного более длинные периоды. И все же смещение на восток реально, оно есть, и это также заслуживает объяснения.

Волны и водовороты естественной эволюции обычно слишком медленны, чтобы мы могли наблюдать за ней в течение нашей маленькой жизни, или, по крайней мере, в пределах ограниченных объемов типичного исследовательского гранта. Есть несколько известных исключений. Школа Э. Б. Форда (E. B. Ford), эксцентричного и скрупулезного ученого, по которому мое поколение Оксфордских зоологов изучало нашу генетику, посвятила десятилетия исследований отслеживанию ежегодной судьбы особых генов в диких популяциях бабочек, моли и улиток. Их результаты в некоторых случаях, кажется, имеют прямые дарвинистские объяснения. В других случаях шум случайных волн заглушает эффект любого Гольфстрима, возможно, борющегося с обратным течением, и результаты загадочны. Мысль, на которую я обращаю Ваше внимание – что такая загадка должна ожидаться любым смертным дарвинистом – даже дарвинистом с такой длинной исследовательской карьерой, как у Форда. Одним из главных предсказаний, которые Форд вывел в работе своей жизни, было то, что давления отбора фактически заложены в основу природы, и даже если они не всегда тянут в одном и том же направлении, они имеют величину большего порядка, чем могли бы мечтать самые оптимистичные основатели неодарвинистского возрождения. И это снова подчеркивает вопрос: почему эволюция не идет намного быстрее, чем могла бы?

Рассказ Галапагосского Вьюрка.

Галапагосский архипелаг является вулканическим и имеет возраст не более 5 миллионов лет. Во время столь краткого существования здесь эволюционировало захватывающее количество разновидностей. Наиболее известные из них –14 видов вьюрков, которые широко, хотя, возможно, неправильно, считались основным вдохновением Дарвина (Стивен Гулд обсуждает этот вопрос в «Darwin at sea — and the virtues of port», одном из эссе, собранных в  «Улыбке фламинго».). Галапагосские вьюрки – среди наиболее полно изученных существующих диких животных. Питер и Розмари Грант (Peter and Rosemary Grant) посвятили свои профессиональные жизни слежению за ежегодной судьбой этих маленьких островных птиц. За годы между Чарльзом Дарвином и Питером Грантом (непосредственно имеющим привлекательное внешнее сходство с Дарвином) крупный (но чисто выбритый) орнитолог Дэвид Лэк (David Lac) также нанес им познавательный и продуктивный визит (См. его книгу «Дарвиновы вьюрки», 1947. В 1994 году  работа Грантов стала основой другой превосходной книги, «Клюв вьюрка» Джонатана Вейнера. В 1999 году была переиздана собственная классическая монография Питера Гранта 1986 года «Экология и эволюция вьюрков Дарвина».).

Гранты, их коллеги и студенты ежегодно более четверти века возвращаются на Галапагосские острова, ставя ловушки на вьюрков, отдельно помечая их, измеряя их клювы и крылья, и позже беря образцы крови для анализа ДНК, чтобы установить отцовство и другие родственные отношения. Вероятно, в диких популяциях никогда не было более полного исследования особей и генов. Гранты точно и в мельчайших деталях знают, что случается с качающимися на волнах пробками, которыми являются популяции вьюрков, поскольку их бросает то вперед, то назад в море эволюции давлениями отбора, изменяющимися каждый год.

В 1977 году была серьезная засуха, и кормовые ресурсы резко снизились. Общее количество особей вьюрков всех видов на маленьком острове Дафни Майор упало с 1 300 в январе до менее чем 300 к декабрю. Популяция доминирующего вида, Geospiza fortis, среднего земляного вьюрка, снизилась с 1 200 до 180. Кактусовые вьюрки, G. scandens, сократились с 280 до 110. Количественные данные для других видов подтверждают, что 1977 год был для вьюрков annus horribilis («ужасный год», лат. –прим. Пер). Но команда Гранта не просто считала количество погибших и выживших для каждого из видов. Будучи дарвинистами, они отслеживали в выборке число смертей для каждого вида. Имели ли особи с определенными особенностями большую вероятность пережить катастрофу, чем другие? Изменила ли засуха избирательно относительный состав популяции?

Да, изменила. В популяции G. fortis, выжившие были в среднем более чем на пять процентов крупнее, чем те, которые погибли. И средний клюв после засухи был 11.07 мм длиной, по сравнению с 10.68 мм прежде. Средняя глубина клюва также повысилась с 9.42 мм до 9.96 мм. Эти различия могут показаться ничтожными, но, в пределах скептических соглашений статистической науки, они были слишком последовательными, чтобы произойти случайно. Но почему засушливый год мог одобрить такие изменения? У команды уже были свидетельства, что большие птицы с большими клювами более расторопны, чем средние птицы, при контакте с большими, жесткими, остроконечными семенами, такими как семена сорняка якорца (Tribulus), которые были едва ли не единственными семенами, добываемыми во время сильнейшей засухи. Другой вид, большой земляной вьюрок G. magnirostris, является профессионалом, когда дело доходит до разделывания семян якорца. Но дарвинистское выживание самого приспособленного всецело посвящено относительному выживанию особей в пределах вида, а не относительному выживанию одного вида по сравнению с другим. И в популяции средних земляных вьюрков наибольшие особи с наибольшими клювами выживали лучше. Среднестатистические особи G. fortis стали чуть больше похожи на G. magnirostris. Команда Гранта в течение одного года наблюдала маленький эпизод естественного отбора в действии.

После того, как засуха закончилась, они засвидетельствовали другой эпизод, который подтолкнул популяции вьюрков в том же эволюционном направлении, но по другой причине. Как у многих видов птиц, у G. fortis самцы больше, чем самки, и имеют большие клювы, которые, по-видимому, помогают им лучше пережить засуху. До засухи было приблизительно 600 самцов и 600 самок. Из 180 выживших особей 150 были самцами. Дожди, когда они, наконец, вернулись в январе 1978 года, быстро создали условия, идеальные для размножения. Но теперь было пять самцов на каждую самку. Понятно, что была жесткая конкуренция среди самцов за немногочисленных самок. И самцы, которые выиграли в этой половой конкуренции, новые победители среди лучших из лучших выживших самцов, снова в основном были наибольшими самцами с наибольшими клювами. Снова естественный отбор заставил популяцию развить больший размер тела и большие клювы, но по другой причине. Относительно того, почему самки предпочитают более крупных самцов, «Рассказ Тюленя» подготовил нас к значимости того факта, что самцы Geospiza – более конкурирующий пол – крупнее самок.

Если большой размер – такое преимущество, почему птицы вообще не очень большие? Поскольку в другие годы, когда засухи нет, естественный отбор одобряет меньших особей с меньшими клювами. Гранты действительно засвидетельствовали это после 1982-83 года, когда, случилось наводнение Эль-Ниньо. После наводнения изменился баланс семян. Большие, жесткие семена растений, таких как Tribulus, стали редкими по сравнению с меньшими, более мягкими семенами таких растений, как какабус (Cacabus). Теперь меньшие вьюрки с меньшими клювами взяли свое. Нельзя сказать, что большие птицы не могли съесть маленькие, мягкие семена. Но они нуждались в большем их количестве, чтобы поддерживать свои большие тела. Таким образом, у меньших птиц теперь было небольшое конкурентное преимущество. И в популяции средних земляных вьюрков все повторилось с точностью до наоборот. Эволюционная тенденция засушливых лет была полностью изменена.

Не правда ли, различия в размере клюва между успешными и неудачливыми птицами в засушливом году кажутся ужасно маленькими? Джонатан Вейнер (Jonathan Weiner) рассказал показательную короткую историю об этом, цитируя Питера Гранта:

Однажды, как раз когда я начинал лекцию, в аудитории меня прервал биолог: «Какое различие Вы утверждаете, что находите,– спросил он меня, – между клювом выжившего вьюрка и клювом умершего?».

«В среднем половина миллиметра»,– сказал я ему.

«Я не верю этому!» – сказал мужчина. «Я не думаю, что половина миллиметра действительно имеет такое значение».

«Однако это – факт», – сказал я. «Отслеживайте мою информацию и затем задавайте вопросы». И он не задал никаких вопросов.

Питер Грант вычислил, что потребуется всего лишь 23 случая засухи на Дафни Майор вроде той, что была в 1977 году, чтобы превратить Geospiza fortis в G. magnirostris. Это, конечно, уже не был бы в настоящем смысле magnirostris. Но это – наглядный способ представить себе происхождение видов и то, как быстро оно может произойти. Дарвин знал, столкнувшись с ними и будучи не в состоянии маркировать их должным образом, какими сильными помощниками «его» вьюрки, в конечном счете, окажутся (Гавайи – еще более отдаленный вулканический архипелаг и столь же молодой, как Галапагосский. Гавайская птица Робинзона Крузо была тангрой-медососом, чьи потомки быстро эволюционировали, «делая Галапагос» – даже развили «дятла»! Точно так же приблизительно 400 первоначальных видов насекомых иммигрантов породили все 10 000 эндемичных гавайских видов, включая уникальную плотоядную гусеницу и полуморского сверчка. Кроме летучей мыши и тюленя, нет никаких местных гавайских млекопитающих. Увы, цитируя красивую книгу Э. О. Уилсона «Многообразие жизни»: «Большинство тангр-медососов теперь исчезло. Они отступили и вымерли под давлением чрезмерной охоты, сведения леса, крыс, плотоядных муравьев, малярии и водянки, приносимых экзотическими птицами, завезенными, чтобы «обогатить» гавайский пейзаж».).

Рассказ Павлина.

«Хвост» павлина – не настоящий морфологический хвост (настоящий хвост птицы – крошечная «куриная гузка»), а «веер», сделанный из длинных задних перьев. «Рассказ Павлина» является образцовым для этой книги, потому что в истинном Чосеровском стиле он несет идею или мораль от одного странника, что помогает другим странникам познать себя. В частности, когда я обсуждал два главных преобразования в человеческой эволюции, я с нетерпением ждал, когда павлин (и я подразумеваю данном случае самца, а не самку) присоединится к нашему путешествию и поделится своим рассказом. Это, конечно – рассказ о половом отборе. Этими двумя преобразованиями гоминид были наш переход от четвероногости к прямохождению и последующее увеличение нашего мозга. Давайте добавим третью, возможно, менее важную, но очень характерную человеческую особенность: нашу утрату волос на теле. Почему мы стали «голой обезьяной»?

В позднем миоцене в Африке существовало множество видов обезьян. Почему один из них внезапно и быстро начинает развиваться совсем в ином направлении, чем остальные – более того, чем все остальные млекопитающие? Что выхватило этот вид и отправило его с высокой скоростью в новых и странных эволюционных направлениях: сначала, чтобы стать прямоходящим, затем, чтобы стать мозговитым, и в какой-то момент потерять большую часть волос на своем теле?

Необычная, причудливая эволюция.

Вильсонова райская птица (Diphyllodes respublica). [Иллюстрация добавлена переводчиком.].

Быстрые, очевидно произвольные всплески эволюции в причудливых направлениях говорят мне об одном: о половом отборе. Здесь мы должны начать слушать павлина. Почему павлин имеет хвост, который затмевает остальные части его тела, трепеща и мерцая на солнце великолепными глазчатыми мотивами королевского пурпурного и зеленого цвета? Потому что поколения пав выбрали павлинов, которые щеголяли наследственными аналогами этой экстравагантной рекламы. Почему у самцов нитчатой райской птицы красные глаза и черный гребень с переливающимся зеленым краем, в то время как Вильсонова райская птица обращает на себя внимание алой спиной, желтой шеей и синей головой? Не потому, что их соответствующие диеты или среда обитания предрасполагают эти два вида к их различным цветовым сочетаниям. Нет, эти различия, и те, которые так заметно отличают все другие виды райских птиц, произвольны, причудливы, несущественны для всех – кроме самок райских птиц. Их создает половой отбор. Половой отбор становится причиной необычной, причудливой эволюции, которая уводит в явно произвольных направлениях, подпитывая саму себя, чтобы дать волю диким полетам эволюционной фантазии.

С другой стороны, половой отбор также имеет тенденцию увеличивать различия между полами – половой диморфизм (см. «Рассказ Тюленя»). Любая теория, считающая человеческий мозг, прямохождение или безволосость результатом полового отбора, должна мужественно встретить главную трудность. Нет никаких свидетельств, ни что один пол мозговитее, чем другой, ни что один пол является более прямоходящим, чем другой. Верно, что один пол имеет склонность быть более голым, чем другой, и Дарвин использовал это в своей собственной теории потери человеком волос в результате полового отбора. Он предположил, что в предшествующих поколениях мужчины выбрали женщин, а не наоборот, как обычно в животном мире, и что они предпочитали лишенных волос женщин. Когда эволюция одного пола опережает эволюцию другого (в данном случае женский пол на пути к потере волос), другой пол можно представить как «подтягиваемый вслед за ним». Подобное объяснение мы в некоторой степени должны предложить для такой избитой темы, как мужские соски. Не столь неправдоподобным было бы ссылаться на это, говоря об эволюции частичной наготы мужчин, подтягиваемой вслед за более всеохватывающей потерей волос у женщин. Теория «подтягивания вслед» работает менее хорошо на прямохождении и мозговитости. Уму непостижимо – даже ужасно – когда пытаешься вообразить прямоходящего представителя одного пола, выходящего с четвероногим представителем другого. Однако теория «подтягивания вслед» имеет право на существование.

Есть условия, при которых половой отбор может одобрить мономорфизм. Мое собственное подозрение и Джеффри Миллера (Geoffrey Miller) в «The Mating Mind», что у людей выбор партнера, в отличие, возможно, от выбора партнера у павлинов, идет в обоих направлениях. Кроме того, наши критерии отбора могут быть разными, когда мы ищем долгосрочного партнера и когда мы ищем роман на одну ночь.

В настоящий момент мы возвращаемся в более простой мир павлинов и пав, где самки делают выбор, а самцы ходят вокруг с напыщенным видом и стремятся быть выбранными. Одна версия идеи предполагает, что выбор партнера (в данном случае выбор павами) произволен и причудлив по сравнению, например, с выбором пищи или выбором среды обитания. Но Вы можете обоснованно спросить, почему это должно быть так. Согласно, по крайней мере, одной влиятельной теории полового отбора, теории великого генетика и статистика Р.Э. Фишера (R. A. Fisher), имеется очень веское основание. Я разъяснил эту теорию подробно в другой книге («Слепой Часовщик», Глава 8) и не буду делать это здесь снова. Основная суть в том, что внешность самца и пристрастие самки эволюционируют вместе в своего рода взрывной цепной реакции. Новшества в согласованности предпочтений самок вида и соответствующие изменения во внешности самцов усиливаются в безудержном процессе, ведущем их обоих далее и далее в жестко установленном одном направлении. Нет никакой тщеславной причины, дабы было выбрано именно это направление: просто случайно оказалось, что в этом направлении началась эволюционная тенденция. Случилось так, что предки пав сделали шаг в направлении предпочтения большего веера. Этого было достаточно для запуска полового отбора. Он вступил в действие, и за очень короткое по эволюционным стандартам время павлины, в отличие от пав, вырастили большие и более переливающиеся веера.

Каждый вид райских птиц, многие другие птицы, рыбы и лягушки, жуки и ящерицы ушли в своих собственных эволюционных направлениях к всевозможным ярким цветам или фантастическим формам – но различным ярким цветам и различным фантастическим формам. Для наших целей несущественно, что половой отбор, согласно провозглашенной математической теории, склонен стимулировать эволюцию, уноситься в произвольных направлениях и подталкивать предметы предпочтения к непрактичным крайностям. В главах по эволюции человека возникло предположение, что именно на это похожа стремительная инфляция мозга. А также стремительная потеря волос тела и даже стремительное развитие прямохождения.

«Происхождение человека» Дарвина в значительной степени посвящено половому отбору. Его пространный обзор полового отбора у животных служит вступлением к отстаиванию полового отбора как доминирующей силы в недавней эволюции нашего вида. Его трактовка человеческой безволосости начинается с отказа от рассмотрения – более убедительного, чем его современные последователи считают достаточным – возможности, что мы потеряли свои волосы по прагматическим причинам. Его вера в половой отбор укреплена наблюдением, что во всех расах, сколь угодно волосатых или сколь угодно лысых, женщины склонны быть менее волосатыми, чем мужчины. Дарвин полагал, что предки-мужчины считали волосатых женщин непривлекательными. Поколения мужчин выбирали в партнеры самых голых женщин (Конечно, как мой коллега Десмонд Моррис, я использую «голый» в значении лысый, а не раздетый.). Безволосость мужчин подтягивалась вслед за эволюционной безволосостью женщин, но никогда ее не догоняла, что объясняет, почему мужчины остаются более волосатыми, чем женщины.

Для Дарвина предпочтение, которое приводит в действие половой отбор, считалось само собой разумеющимся – определенным. Мужчины просто предпочитают гладкокожих женщин, и на этом точка. Альфред Рассел Уоллес, соавтор открытия естественного отбора, ненавидел произвольность дарвиновского полового отбора. Он хотел, чтобы женщины выбирали мужчин не на основе прихоти, а по заслугам. Он хотел, чтобы яркие перья павлинов и райских птиц были признаками, подразумевающими приспособленность. Для Дарвина павы выбирают павлинов просто потому, что в их глазах они симпатичны. Более поздняя математика Фишера поместила эту дарвиновскую теорию на более здравый математический фундамент. Для уоллесовцев (Термин Хелены Кронин (Helena Cronin) в ее замечательной книге «Муравей и Павлин».) павы выбирают павлинов не потому, что они симпатичны, а потому, что их яркие перья – признак их внутреннего здоровья и приспособленности.

На постуоллесовском языке уоллесовская женщина, в сущности, читает гены мужчины по их внешними проявлениями, по которым она судит об их качестве. И потрясающее следствие некоторых сложных неоуоллесовских теоретических предсказаний – что мужчины, как ожидается, будут идти по пути облегчения для женщин чтения их качеств, даже если эти качества плохие. Эта часть теории – скорее, ряда теорий – которой мы обязаны А. Захави (A. Zahavi), У. Д. Гамильтону (W. D. Hamilton) и А. Графену (A. Grafen), завела бы нас слишком далеко, хотя это и интересно. Моя лучшая попытка ее толкования находится в примечаниях ко второму изданию «Эгоистичного гена».

Это приводит нас к первому из трех наших вопросов об эволюции человека. Почему мы потеряли свои волосы? Марк Пагель (Mark Pagel) и Уолтер Бодмер (Walter Bodmer) сделали интригующее предположение, что безволосость развилась, чтобы противостоять эктопаразитам, таким как вши и, в соответствии с темой этого рассказа, как отобранная полом демонстрация свободы от паразитов. Пагель и Бодмер следовали за дарвиновской ссылкой на половой отбор, но в неоуоллесовской версии У. Д. Гамильтона.

Дарвин не пытался объяснить женское предпочтение, но довольствовался его постулированием для обоснования мужской внешности. Уоллесовец ищет эволюционные объяснения самих половых предпочтений. Предпочитаемое объяснение Гамильтона всецело посвящено здоровью. Когда люди выбирают своих партнеров, они ищут здоровье, свободу от паразитов или признаки, что партнер, вероятно, будет способен избегать или бороться с паразитами. И люди, стремящиеся быть выбранными, подчеркивают свое здоровье: облегчают расшифровку здоровья для тех, кто их выбирает, хорошее оно или плохое. Участки голой кожи у индюков и обезьян – видимые экраны, на которых просматривается здоровье их обладателей. Вы даже можете видеть цвет крови через кожу.

Люди имеют голую кожу не только на ягодицах, как обезьяны. У них кожа голая везде, за исключением верха головы, под руками и лобковой области. Когда мы заражаемся эктопаразитами, такими как вши, они часто ограничиваются именно этими областями. Лобковую вошь, Phihirus pubis, главным образом обнаруживают в лобковой области, но она также заражает подмышки, бороду и даже брови. Головная вошь, Pediculus humanus capitus, заражает только волосы головы. Платяная вошь, P. h. humanus, является подвидом тех же видов, что и головная вошь, которая, что любопытно, считается, развилась от нее только после того, как мы начали носить одежду. Некоторые исследователи в Германии изучали ДНК головных и платяных вшей, чтобы выяснить, когда они разошлись, в целях установления даты изобретения одежды. Они полагают, что это произошло 72 000 лет назад, плюс-минус 42 000 лет.

Вшам нужны волосы, и Пагель с Бодмером первыми предположили, что преимущество от потери нами волос на теле было в том, что это уменьшало области, доступные для вшей. Возникают два вопроса. Почему, если потеря волос является такой хорошей идеей, существуют другие млекопитающие, также страдающие от эктопаразитов, которые их сохранили? Те, кто мог позволить себе потерять волосы, такие как слоны и носороги, являющиеся достаточно большими, чтобы согреться без них, действительно их потеряли. Пагель и Бодмер предполагают, что изобретение огня и одежды позволило нам обойтись без наших волос. Это немедленно приводит ко второму вопросу. Почему мы сохранили волосы на голове, под руками и в лобковой области? Должно быть, были какие-то важные преимущества. Вполне вероятно, что волосы на верху головы защищают от солнечного удара, который может быть очень опасным в Африке, где мы развивались. Что касается подмышек и лобковых волос, они, вероятно, помогают распространять сильные феромоны (переносимые по воздуху пахучие сигналы), которые наши предки, конечно, использовали в своей половой жизни, и которые мы все еще используем больше, чем многие из нас думают.

Итак, видимая сторона теории Пагеля/Бодмера – что эктопаразиты, такие как вши, опасны (вши несут сыпной тиф и другие серьезные болезни), и эктопаразиты предпочитают волосы голой коже. Избавление от волос является хорошим способом затруднить жизнь этим неприятным и опасным паразитам. При этом нам намного легче обнаруживать и собирать эктопаразитов, вроде клещей, если у нас нет волос. Приматы тратят значительное количество времени, делая это себе и друг другу. Это действительно стало главной общественной деятельностью и, как побочное свойство, средством социальной коммуникации.

Но я прихожу к заключению, что самая интересная сторона теории Пагеля/Бодмера – та, которую они рассматривают в своей работе скорее вкратце: это, конечно, половой отбор, из-за которого она и имеет отношение к «Рассказу Павлина». Безволосость – не просто плохая новость для вшей и клещей. Это – хорошая новость для выбирающих, пытающихся обнаружить, есть ли у потенциального полового партнера вши или клещи. Теория Гамильтона/Захави/Графена предсказывает, что половой отбор увеличит то, на основе чего выбирают, чтобы помочь выбирающим сказать, есть ли у потенциальных партнеров паразиты. Безволосость – красивый пример. Закрывая работу Пагеля/Бодмера, я вспомнил знаменитые слова Т. Г. Хаксли: «Как глупо было с моей стороны не подумать об этом!».

Но безволосость – пустяки. Как было обещано, давайте обратимся теперь к прямохождению и мозгу. Может ли павлин помочь нам разобраться этими двумя важными явлениями в человеческой эволюции – переходом к прямохождению и увеличением нашего мозга? Прямохождение возникло первым, и я сначала рассмотрю его. В «Рассказе Литл Фута» я упоминал различные теории прямохождения, включая последнюю теорию приземного питания Джонатана Кингдона, которую я посчитал очень убедительной. Я говорил, что откладываю свое собственное предположение до «Рассказа Павлина».

Половой отбор и его способность вести эволюцию в произвольных, непрагматичных направлениях являются первой составной частью моей теории развития прямохождения. Вторая – стремление к подражанию. В английском языке даже есть глагол «to ape», означающий «обезьянничать», «подражать», хотя я не знаю, насколько он уместен. Среди всех обезьян люди – чемпионы в подражании, но шимпанзе занимаются этим также, и нет никакой причины полагать, что австралопитеки этого не делали. Третья составная часть – широко распространенная среди, в основном, обезьян привычка временно становиться на задние ноги, в том числе во время половой демонстрации и агрессии. Гориллы поступают так, чтобы барабанить по своей груди кулаками. Самцы шимпанзе также бьют себя в грудь, и у них есть замечательная демонстрация, названная танцем дождя, которая включает прыгание на задних ногах. В неволе шимпанзе по имени Оливер обычно предпочитал ходить на задних ногах. Я видел фильм о его походке, и его положение было поразительно вертикальным – не неуклюжее ковыляние, а почти военная поступь. Походка Оливера была столь нехарактерная для шимпанзе, что он оказался предметом причудливых предположений. Пока тесты ДНК не показали, что он был шимпанзе, Pan troglodytes, люди полагали, что он мог быть гибридом шимпанзе и человека, шимпанзе и бонобо, даже реликтовым австралопитеком. К сожалению, биографию Оливера тяжело систематизировать, и никто, кажется, не знает, был ли он обучен ходить для выполнения цирковых трюков или ярмарочных реприз, или это было его странной особенностью: он мог бы даже быть генетическим мутантом. Кроме Оливера, орангутаны немного лучше передвигаются на своих задних ногах, чем шимпанзе; а дикие гиббоны даже бегают на двух ногах через поляны, стилем, который не сильно отличается от бега по ветвям деревьев – когда они не используют брахиацию под ними.

Соединяя все эти составные части, мое предположение о происхождении человеческого прямохождения таково. Наши предки, как и другие обезьяны, ходили на четвереньках, когда не поднимались на деревья, но время от времени становились на задние ноги, возможно, как при танце дождя, или собирая фрукты с нижних ветвей, или перемещаясь с одного места приземного питания на другое, или пробираясь через реки, или выставляя напоказ свои пенисы, или по любой комбинации причин, так же, как это делают современные обезьяны. Затем, и это – ключевое новое предположение, которое я добавляю, случилось нечто необычное с одним из тех видов обезьян – с тем, от которого происходим мы. Появилась мода ходить на двух ногах, и она возникла так внезапно и своенравно, как возникают моды. Это была новинка. Можно найти аналогию в легенде (увы, вероятно ложной), что испанская шепелявость возникала от модного подражания уважаемому придворному, или, по другой версии легенды, королю династии Габсбургов, или инфанте, у которой был дефект речи.

Мне было бы проще всего рассказывать историю в предвзятой по отношению к полам манере, с самками, выбирающими самцов, но я буду помнить, что это может быть наоборот. В моем представлении уважаемая или доминирующая обезьяна, возможно, плиоценовый Оливер, получила сексуальную привлекательность и социальный статус из-за необычной виртуозности в поддержании положения на двух ногах, возможно, в некотором древнем подобии танца дождя. Другие подражали его бесполезной привычке, и это стало «ништяк», «отпад», «продвинуто» в ограниченном районе, так же, как у местных групп шимпанзе есть характерные особенности при раскалывании орехов или выуживании термитов, которые распространенны модной имитацией. Когда я был подростком, одна особенно глупая популярная песня имела припев:

 Каждый склонен говорить.

 О новом способе ходить!

И, несмотря на то, что эта конкретная строка была, вероятно, выбрана в угоду ленивой рифме, без сомнения, верно, что стили ходьбы своего рода заразны, и им подражают, потому что ими восхищаются. В посещенной мною школе-интернате Ундла в центральной Англии был ритуал, в соответствии с которым старшие мальчики, маршировавшие в часовню после всех остальных, занимали свои места. Их взаимно подражаемый стиль ходьбы, смесь самодовольства и развязности (которую я теперь, как исследователь поведения животных и коллега Десмонда Морриса признаю как демонстрацию превосходства) были настолько характерными и особенными, что мой отец, который видел это однажды во время Родительского дня, дал этому название «Ундловская походка вразвалку». Социально внимательный автор Том Вулф (Tom Wolfe) назвал особую гибкую походку американских пижонов, следящих за модой в определенном общественном секторе, «Перекатывающейся походкой сутенера». Во время своей речи американскому президенту британский премьер-министр за свою презренную лесть заработал титул «Пудель Буша». Некоторые комментаторы заметили, что, особенно находясь в его компании, премьер-министр подражает брутальной «ковбойской манере» Буша, с руками, расставленными в стороны, как будто готовыми вытащить два пистолета.

Возвращаясь к нашей предполагаемой последовательности событий среди человеческих предков, женщины в локальной области моды предпочитали спариваться с мужчинами, которые усвоили новый способ ходьбы. Они предпочитали их по той же причине, по которой люди хотят приобщиться к моде: потому что этим восхищались в их социальной группе. И теперь – следующий, крайне важный шаг в аргументации. Те, кто был особенно хорош в модной новой ходьбе, с большей вероятностью могли бы привлечь партнеров и произвести на свет детей. Но это имело бы эволюционное значение, только если присутствовала генетическая составляющая в измененной способности «прогуливаться». И это вполне вероятно. Помните, что мы говорим об изменении в количестве времени, проводимом за данной деятельностью. Для количественного изменения в существующем отклонении было бы странным, если бы отсутствовала генетическая составляющая.

Следующий шаг в аргументации логически вытекает из общепринятой теории полового отбора. Те выбирающие особи, чей вкус соответствует вкусу большинства, будут, как правило, иметь детей, которые наследуют от своих матерей выбор партнера, искусного в ходьбе согласно прямоходящей моде. У них также будут дочери, которые наследуют пристрастия своих матерей к мужчинам. Этот двойной отбор – среди мужчин на обладание некоторым качеством и среди женщин на восхищение этим же качеством – является компонентом для взрывного, безудержного отбора, согласно теории Фишера. Ключевой момент в том, что точное направление безудержной эволюции произвольно и непредсказуемо. Оно могло бы быть противоположным. Действительно, в другой местной популяции, возможно, оно имело бы обратное направление. Взрывное отклонение эволюции в произвольном и непредсказуемом направлении является тем самым обстоятельством, в котором мы нуждаемся, чтобы объяснить, почему одна группа обезьян (ставшая нашими предками) внезапно эволюционировала в направлении прямохождения, в отличие от другой группы обезьян (предков шимпанзе). Дополнительное достоинство теории в том, что этот эволюционный всплеск мог произойти исключительно быстро: именно то, что нам нужно, чтобы объяснить иначе приводящую к затруднениям близость во времени Копредка 1 и, вероятно, прямоходящих Турнаи и Оррорина.

Давайте обратимся теперь к другому большому прогрессу в человеческой эволюции, расширению мозга. В «Рассказе Умельца» обсуждались различные теории, и снова мы оставили половой отбор напоследок, откладывая его до «Рассказа Павлина». В «The Mating Mind» Джеффри Миллер утверждает, что некоторая очень большая доля человеческих генов, возможно до 50 процентов, экспрессируется в мозге. В очередной раз для ясности удобно рассказывать историю только с одной точки зрения – женщин, выбирающих мужчин – но история могла пойти другим путем или двумя путями одновременно. Женщина, которая пыталась бы проницательно и тщательно читать качества генов мужчины, преуспела бы, сконцентрировавшись на его мозге. Она не может буквально смотреть на мозг, поэтому она смотрит на его работу. И, согласно теории, что мужчины должны облегчить им это, рекламируя свои качества, мужчины не будут скрывать свой ум и талант, а станут выявлять их. Они будут танцевать, петь, льстить, шутить, создавать музыку или поэзию, играть ее или декламировать ее, раскрашивать стены пещеры или потолки Сикстинской капеллы. Да, да, я знаю, что Микеланджело не мог быть заинтересован в том, чтобы производить впечатление на женщин. Все же вполне вероятно, что его мозг был «разработан» естественным отбором для того, чтобы производить на женщин впечатление так же, как – несмотря на его личные предпочтения – его пенис был разработан для того, чтобы оплодотворять их. Человеческий разум с этой точки зрения является интеллектуальным хвостом павлина. И мозг расширялся под влиянием того же полового отбора, который привел к увеличению хвоста павлина. Сам Миллер одобряет версию полового отбора Уоллеса, а не Фишера, но результат, в сущности, одинаков. Мозг становится больше – стремительно и взрывоподобно.

У психолога Сьюзен Блэкмор (Susan Blackmore) в ее смелой книге "Меметическая машина" есть более радикальная теория полового отбора умственных способностей человека. Она использует то, что назвали «мемами», единицами культурного наследия. Мемы – не гены, и они не имеют никакого отношения к ДНК, исключая подобие. Принимая во внимание, что гены передаются через оплодотворенное яйцо (или через вирусы), мемы передаются посредством имитации. Если я научу Вас, как сделать бумажную модель китайской джонки, мем переходит из моего мозга в Ваш. Теперь Вы можете обучить двух других людей тому же навыку, каждый из них обучит еще двоих, и так далее. Мемы распространяются по экспоненте, как вирус. Полагая, что все мы сделали свою учительскую работу должным образом, более поздние «поколения» мемов не будут заметно отличаться от более ранних. Все создадут один и тот же бумажный «фенотип» (Как мы видели в «Рассказе Бобра», фенотип обычно означает внешнее проявление гена, например цвет глаз. Безусловно, я здесь использую его в аналогичном смысле: видимый фенотип мема, в иных отношениях скрытого в мозге, в противоположность фенотипу гена, скрытого в хромосоме. Это также хорошая аналогия для «самоупорядочения», которое я упоминал в прологе в «Восстановленных реликтах».). Некоторые джонки могут быть более совершенными, чем другие, поскольку некоторые сгибы бумаги сделаны, скажем, более старательно. Но качество не будет ухудшаться постепенно и прогрессивно в «поколениях». Мем передан, цел и невредим, как ген, даже если его детальная фенотипическая экспрессия изменится. Этот особый пример мема – хороший аналог для гена, особенно гена в вирусе. Манера разговора или навык в плотницких работах могли бы быть более сомнительными кандидатами на роль мема, потому что – я пролагаю – прогрессивно более поздние «поколения» в линии подражаний, вероятно, станут прогрессивно более отличными от оригинального поколения.

Блэкмор, как и философ Дэниел Деннет (Daniel Dennett), полагает, что мемы играли решающую роль в процессе, который сделал нас человеком. По словам Деннета:

Пристанищем всех мемов, независимо от достижений, является человеческим разум, но человеческий разум сам по себе – искусственное творение, поскольку мемы меняют структуру человеческого мозга, чтобы сделать его лучшей средой обитания для мемов. Пути входа и выхода видоизменились, чтобы удовлетворять местным условиям, и усилились различными искусственными устройствами, которые увеличивают правильность и многословие репликации: чисто китайские умы кардинально отличаются от чисто французских умов, а грамотные умы отличаются от неграмотных умов (Деннет конструктивно использует теорию мемов в различных местах, включая «Consciousness Explained» (откуда взята цитата) и «Darwin's dangerous idea».).

С точки зрения Деннета, главное различие между анатомически современным мозгом до культурного Великого скачка и после него заключается в том, что более поздний содержит рой мемов. Блэкмор идет далее. Она прибегает к мемам, чтобы объяснить эволюцию большого мозга человека. Это не могут быть только мемы, конечно, потому что здесь мы говорим о главном анатомическом изменении. Мемы могут проявляться в фенотипе обрезанного пениса (который иногда переходит квазигенетическим способом от отца к сыну), и они могли бы даже проявляться в форме тела (вспомните о передаваемой моде на похудение или удлинение шеи с помощью колец). Но удвоение размера мозга – другой вопрос. Оно должно происходить вследствие изменений в генофонде. Итак, какую роль, по мнению Блэкмор, играют мемы в эволюционном увеличении человеческого мозга? Здесь снова вступает в силу половой отбор.

Люди наиболее склонны копировать свои мемы с моделей, которыми восхищаются. Факт в том, что рекламодатели используют это: они платят футболистам, кинозвездам и супермоделям, чтобы расхваливать продукты – людям, у которых нет никакой компетенции, чтобы судить о них. Привлекательные, уважаемые, талантливые или знаменитые в других отношениях люди – мощные доноры мемов. Эти же люди также имеют тенденцию быть сексуально привлекательными и поэтому, по крайней мере, в полигамном обществе, в котором, вероятно, жили наши предки, мощными донорами генов. В каждое поколение те же привлекательные люди привносят больше, чем справедливая доля их генов и мемов в следующем поколении. Теперь Блэкмор предполагает, что часть того, что делает людей привлекательными – созданные их мемами умы: творческие, артистические, говорливые, красноречивые умы. А гены помогают создавать свойства мозгов, которые способны производить привлекательные мемы. Итак, квазидарвинистский отбор мемов в пул идет рука об руку с подлинно дарвинистским половым отбором генов в генофонд. Это – еще один рецепт безудержной эволюции. Какова же, с этой точки зрения, точная роль мемов в эволюционном расширении человеческого мозга? Я думаю, что самый целесообразный способ смотреть на это заключается в следующем. Генетические изменения в мозгах, которые остались бы незамеченными без мемов, были раскрыты. Например, установленным фактом является то, что в изменении музыкальных способностей присутствует генетическая составляющая. Музыкальный талант членов семьи Баха, вероятно, был многим обязан их генам. В мире, полном музыкальных мемов, генетические различия в музыкальных способностях пробиваются наружу и потенциально доступны для полового отбора. В мире до того, как музыкальные мемы проникли в человеческие мозги, генетические различия в музыкальных способностях все еще были бы, но не проявлялись бы, по крайней мере, не таким же образом. Они были бы недоступны половому или естественному отбору. Меметический отбор самостоятельно не может изменить размер мозга, но он может сделать его видимым. Он может быть замечен как генетическое изменение, которое иначе осталось бы скрытым.

«Рассказ Павлина» использовал красивую дарвиновскую теорию полового отбора, чтобы обсудить критерии или проблемы человеческой эволюции. Почему мы безволосы? Почему мы ходим на двух ногах? И почему у нас большой мозг? Я не хочу углубляться в детали полового отбора, будто они являются универсальным ответом на все оставшиеся нерешенными вопросы об эволюции человека. В особом случае прямохождения, я, по крайней мере, склоняюсь к теории Джонатана Кингдона о приземном питании. Но я одобряю нынешнюю моду на то, чтобы придавать половому отбору другой серьезный облик, после длительного периода пренебрежения с тех пор, как Дарвин впервые его предложил. И он действительно дает готовый ответ на дополнительный вопрос, который зачастую следует за главным вопросом: почему, если прямохождение (или мозговитость, или безволосость) была такой хорошей идеей для нас, мы не видим его у других обезьян? Половой отбор способен на это, потому что он предсказывает внезапные эволюционные всплески в произвольных направлениях. С другой стороны, недостаток полового диморфизма в мозговитости и прямохождении нуждается в некотором особом оправдании. Давайте оставим этот вопрос. Он требует большего внимания.

Рассказ Дронта.

Наземные животные по очевидным причинам имеют проблемы в достижении отдаленных океанских островов, таких как Галапагосский архипелаг или Маврикий. Если, благодаря часто цитируемому причудливому случаю непреднамеренной переправы на плотах из отдельных мангровых деревьев, они действительно случайно окажутся на таком острове как Маврикий, то начнется, вероятно, легкая жизнь. Это возможно, потому что трудно добраться до острова впервые, таким образом, конкуренция и пресс хищников обычно не столь жестоки, как на оставленном материке. Как мы видели, вероятно, так обезьяны и грызуны прибыли в Южную Америку.

Если я говорю, что «трудно» колонизировать остров, я должен спешно предупредить распространенное недоразумение. Тонущая особь может попытаться отчаянно достигнуть земли, но никакой вид никогда не добьется колонизации острова. Вид не представляет собой некое существо, которое пытается что-нибудь сделать. Особи вида могут оказаться удачливыми, найдя возможность колонизировать остров, ранее не населенный их видом. Рассматриваемые особи могут, как ожидается, использовать в своих интересах разреженное пространство, и следствием может быть то, что их вид непреднамеренно, как говорят, колонизирует остров. Потомки этих видов могут впоследствии за эволюционное время изменить свои пути, приспосабливаясь к незнакомым условиям острова. А теперь – главный вопрос «Рассказа Дронта». Для сухопутных животных сложно достигнуть острова, но это намного легче, если у них есть крылья. Как у предков галапагосских вьюрков... или предков дронта, кем бы ни они были. Летающие животные находятся в особой ситуации. Они не нуждаются в часто упоминаемом плоту из мангровых деревьев. Их крылья несут их, возможно, совершенно случайно, гонимые бурей, к отдаленному острову. Прилетев на крыльях, они обнаруживают, что больше в них не нуждаются. Особенно потому, что на островах часто отсутствуют хищники. По этой причине островные животные, как отмечал Дарвин на Галапагосах, зачастую являются удивительно ручными. И это делает их легкой добычей для моряков. Самый известный пример – дронт или додо, Raphus cucullatus, безжалостно названный отцом таксономии Линнеем Didus ineptus (ineptus–глупый, лат. – прим. Пер.).

Само название «додо» произошло от португальского «глупый». Глупым назвали несправедливо. Когда португальские моряки прибыли на Маврикий в 1507 году, многочисленные додо были совершенно ручными и приближались к морякам, имея манеры, не далекие от «доверия». Почему бы им не доверять, раз их предки не сталкивались с хищником в течение тысяч лет? Тем хуже для доверчивого. Несчастные додо избивались до смерти португальскими, а позже голландскими моряками – даже притом, что их считали «невкусными». По-видимому, это был «спорт». Исчезновение заняло менее двух столетий. Как часто бывает, оно произошло благодаря комбинации убийств и более косвенных воздействий. Люди ввозили собак, свиней, крыс и религиозных беженцев. Первые три съели яйца дронта, а последние посадили сахарную свеклу и разрушили среду обитания.

Охрана природы – весьма новая идея. Я сомневаюсь, что вымирание и то, что оно означает, приходило кому-то в голову в семнадцатом веке. Я едва могу удержаться, чтобы рассказать историю Оксфордского дронта, последнего дронта, чучело которого было набито в Англии. Его владелец и набивщик чучел Джон Традескант (John Tradescant) был вынужден завещать свою большую коллекцию редкостей и сокровищ бесчестному (как говорят) Элиасу Эшмолу(Elias Ashmole), из-за которого Эшмоловский музей в Оксфорде не называют Традескантским, как (говорят) он должен называться. Хранители Эшмоловского музея позже решили сжечь как мусор всех дронтов Традесканта, за исключением клюва и одной ноги. Они находятся теперь в месте моей работы, Университетском музее естествознания, где они незабвенно вдохновили Льюиса Кэрролла. А также Хилэр Беллок (Hilaire Belloc):

 Любил гулять среди травы,

 Любил он солнца свет…

 Вновь светит солнце – но увы!

 Додо на свете нет.

 Он больше не взмахнет крылом,

 Теплу и солнцу рад.

 Стоит в музее за стеклом.

 Научный экспонат.

Белый дронт, Raphus solitarius, как предполагалось, встретил ту же судьбу на соседнем острове Реюньон (Однако мой удивительно хорошо осведомленный научный сотрудник Сэм Тарви сообщает мне, что белый дронт почти наверняка никогда не существовал: белые додо изображены на нескольких картинах семнадцатого столетия, и современные путешественники упоминали больших белых птиц на Реюньоне, но сообщения неопределенны и спутаны, и ни один скелетный материал с острова не представлен. Хотя виду дали научное название Rajjftus solitaries, и эксцентричный японский натуралист Masauji Hachisuka отстаивал наличие двух видов дронта на Реюньоне (которые он назвал Viktorionus imperieilis и Omithaptera solitaria), более вероятно, что ранние сообщения, на которые все ссылаются, относятся к вымершему реюньонскому ибису (Tirskiornis soliliritis), чей скелетный материал известен, и кто был, очевидно, похож на живущего белого священного ибиса  или на юную особь серого дронта Маврикия. Или же они могут быть просто результатом художественной вольности.). И Родригес, третий остров в Маскаренском архипелаге, обеспечил жилье и гибель по тем же причинам немного более отдаленному родственнику, родригесскому дронту-отшельнику, Pezophaps solitaria.

У предков додо были крылья. Их предки были летающими голубями, достигшими Маскаренских островов благодаря силе собственных мускулов, которым, возможно, помогал аномальный ветер. Однажды им не нужно было больше летать – не было от кого убегать– и, таким образом, они потеряли свои крылья. Как Галапагосы и Гавайи, эти острова – недавние вулканические образования, ни одному из них не больше семи миллионов лет. Молекулярные данные свидетельствуют, что дронт и дронт-отшельник, вероятно, прибыли на Маскаренские острова с востока, не из Африки или Мадагаскара, как мы, возможно, могли предположить. Возможно, дронт-отшельник по большей части дивергировал прежде, чем, наконец, достиг Родригеса, сохранив достаточную силу крыльев, чтобы добраться туда из Маврикия.

Зачем было лишаться крыльев? Им потребовалось много времени, чтобы развиться, почему бы не оставить их на случай, если однажды они могли бы оказаться снова полезными? Увы (для дронта), эволюция так не думала. Эволюция не думает вообще, и конечно, не наперед. Если бы это было так, додо сохранил бы свои крылья, и у португальских и голландских моряков не было бы беззащитных мишеней для их вандализма.

Покойный Дуглас Адамс был растроган грустным случаем дронта. В одном из эпизодов «Доктора Кто», написанного им в 1970-ых, комната старого профессора Хронотиса в Кембридже служит машиной времени, но он использует ее только с одной целью – удовлетворения своего тайного порока: он одержимо и многократно посещает Маврикий семнадцатого века, чтобы оплакивать дронта. Из-за забастовки на Би-би-си этот эпизод «Доктора Кто» никогда не транслировался, и Дуглас Адамс позже переработал навязчивый мотив дронта в своем новом «Детективном агентстве Дирка Джентли». Назовите меня сентиментальным, но я должен сделать на мгновение паузу – из-за Дугласа, из-за профессора Хронотиса и из-за того, кого он оплакивал.

У эволюции или ее приводного двигателя, естественного отбора, отсутствует всякое предвидение. В любом поколении особи любого вида, лучше всего приспособленные для выживания и воспроизводства, вносят в следующее поколение больше, чем их средняя доля генов. Последствием, действительно слепым, является наиболее точное приближение к предвидению, которое допускает природа. Крылья могли бы быть полезными миллион лет, начиная с того времени, когда прибыли моряки с дубинами. Но крылья не будут помогать птице содействовать потомству и генам в следующем поколении, а только здесь и сейчас. Наоборот, крылья и особенно массивные грудные мускулы, необходимые для приведения их в действие, дорогая роскошь. Сократите их, и спасенные ресурсы могут теперь быть потрачены на кое-что полезное в данный момент, такое как яйца: полезные в данный момент для выживания и репродуцирования самих генов, которые запрограммировали сокращение.

Естественный отбор делает подобное все время. Это всегда аляповато: немного сокращается здесь, немного расширяется там, постоянно понемногу, внося и отнимая, оптимизируя немедленный репродуктивный успех. Выживание в будущих столетиях обоснованно в расчет не идет, потому что это на самом деле вообще не расчет. Все это случается автоматически, поскольку некоторые гены выживают в генофонде, а другие нет.

Грустный конец оксфордского дронта (дронта Алисы, дронта Беллока) смягчен более счастливым продолжением. Группа оксфордских ученых в лаборатории моего коллеги Алана Купера (Alan Cooper) получила разрешение взять крошечный образец одной из костей ноги. Они также получили кость бедра дронта-отшельника, найденного в пещере на Родригесе. Эти кости дали достаточное количество митохондриальной ДНК, чтобы позволить детальное побуквенное сравнение между двумя вымершими птицами и широким спектром живущих птиц. Результаты подтверждают, что, как давно подозревалось, дронты были видоизмененными голубями. Не удивительно также, что в семействе голубиных самый близкий родственник дронта – дронт-отшельник, и наоборот. Что ожидалось менее – эти два вымерших бескрылых гиганта вложены глубоко в генеалогическое дерево голубя. Другими словами, дронты более близко связаны с некоторыми летающими голубями, чем эти летающие голуби с другими летающими голубями; несмотря на то, что, глядя на них, можно было бы ожидать, что все летающие голуби будут более близко связаны друг с другом, а дронт будет боковой ветвью. Среди голубей, дронт ближе всего к красивому никобарскому голубю, Caloenus nicobarica, из Юго-Восточной Азии. В свою очередь группа, состоящая из никобарского голубя и дронта, наиболее близко связана с венценосным голубем Виктории, роскошной птицей из Новой Гвинеи, и зубчатоклювым голубем (Didunculus), редким полинезийским голубем, который весьма похож на дронта и чье название даже означает «маленький дронт» (Ископаемый гигантский нелетающий голубь, Natunaoniis, близкий по размеру к дронту был недавно найден на Фиджи.).

Оксфордские ученые комментируют, что кочевой образ жизни никобарского голубя делает его идеально подходящим для заселения отдаленных островов, а ископаемые типа никобарского голубя известны от Тихоокеанских островов до Дальнего Востока как Pilcairn. Эти венценосные и зубчатоклювые голуби, которые продолжают обращать на себя внимание, являются большими, живущими на земле птицами, которые редко летают. Похоже, что когда целая подгруппа голубей обычно колонизирует острова, они затем теряют свою способность летать, становятся крупней и более похожими на дронта. Сам дронт и дронт-отшельник смещают тенденции в сторону крайностей.

Нечто похожее на «Рассказ Дронта» повторялось на островах всего мира. Много различных семейств птиц, большинство из которых количественно преобладают среди летающих видов, эволюционировали в бескрылые формы на островах. На самом Маврикии жил большой бескрылый рыжий пастушок, Aphanapteryx bonasia, также теперь вымерший, который, возможно, случайно был перепутан с дронтом. На Родригесе жил родственный вид, A. leguati. Пастушки, похоже, подходят для «Рассказа Дронта» из-за бескрылости, которая развилась после перелета на остров. Вдобавок к формам Индийского океана есть водяной пастушок в группе островов Тристан-да-Кунья в Южной Атлантике; и на большинстве Тихоокеанских островов существуют – или существовали – свои собственные виды бескрылых пастушков. Прежде чем человек разрушил Гавайскую орнитофауну, на этом архипелаге существовало более двенадцати видов бескрылых пастушков. Более четверти из всех 60 с лишним живущих в мире видов пастушков являются бескрылыми, и все бескрылые пастушки живут на островах (если считать и большие острова, такие как Новая Гвинея и Новая Зеландия). Возможно, не менее 200 видов вымерло на тропических Тихоокеанских островах после контакта с человеком. Снова же на Маврикии, и снова же ныне вымерший, обитал большой попугай Lophopsittacus mauritianus. Этот хохлатый попугай был плохим летуном и, возможно, занимал нишу, подобную все еще (едва) живому какапо Новой Зеландии (Также незабываемо прославленный Дугласом Адамсом в «Последнем шансе увидеть».). Новая Зеландия является, или являлась, домом для большого количества бескрылых птиц, принадлежащих ко многим различным семействам. Одним из наиболее поразительных был так называемый теслонос (adzebill) – крепкая, коренастая птица, отдаленно связанная с журавлями и пастушками. Различные виды теслоносов обитали на Северных и Южных Островах, но ни на одном острове не было млекопитающих, кроме (по очевидной причине, которая лежит в основе «Рассказа Дронта») летучих мышей, и легко предположить, что образ жизни теслоноса был довольно подобным млекопитающим, заполняя свободные ниши.

Во всех этих случаях эволюционная история – почти точная версия «Рассказа Дронта». Предковые летающие птицы переносятся на своих крыльях на отдаленный остров, где отсутствие млекопитающих открывает возможности для того, чтобы добывать средства к существованию на земле. Их крылья больше не приносят им пользы, как это было на материке, таким образом, птицы перестают летать, и их крылья и затратные мускулы крыла вырождаются. Есть одно известное исключение, одна из самых древних и самых известных групп бескрылых птиц: страус, отряд страусообразные. Эволюционная история страуса очень отличается от всех остальных бескрылых птиц, и у них есть собственный рассказ, «Рассказ Слоновой Птицы».

Рассказ Слоновой Птицы.

Из рассказов «Арабские ночи» образ, наиболее сильно взбудораживший мое ребяческое воображение, был птицей Рух, с которой сталкивается Синдбад-мореход, впервые увидевший эту чудовищную птицу, словно облако, охватившее солнце:

Я слышал прежде от паломников и путешественников, что на неком острове есть огромная птица, называемая «птицей Рух», которая кормит своих детей слонами.

Легенда о птице Рух (rucke или rukh) появляется в нескольких историях «Арабских ночей» – две с участием Синдбада и две с Абд Аль-Рахманом. Она упоминалась Марко Поло как живущая на Мадагаскаре, и посланцы короля Мадагаскара, как говорили, подарили китайскому Хану перо птицы Рух. Майкл Драйтон (Michael Drayton , 1563-1631) взывал к имени чудовищной птицы, противопоставляя ее часто упоминаемому крошечному крапивнику:

 Все крылатые существа, когда-либо известные людям,

 От огромной Рух до маленького Крапивника...

Каково происхождение легенды о птице Рух? И если это – чистая фантазия, откуда периодически повторяющаяся связь с Мадагаскаром?

Ископаемые из Мадагаскара говорят нам, что гигантская птица, эпиорнис или слоновая птица, Aepyornis maximus, жила там, возможно, еще до семнадцатого века (Фактически было несколько родственных видов в двух родах, Aepyornis и MiilliToniis. A. maximus, как предполагает его название, являлся видом, наиболее заслужившим право называться слоновой птицей.), хотя более вероятно, около 1000 года нашей эры. Слоновая птица, наконец, погибла, возможно, частично из-за людей, крадущих ее яйца, которые были до метра в обхвате (Не в диаметре – это не столь же удивительно, как звучит.) и могли предоставить столько же пищи, как 200 куриных яиц. Слоновая птица была три метра высотой и весила почти половину тонны – целых пять страусов. В отличие от легендарной птицы Рух (которая использовала свой 16-метровый размах крыльев, чтобы унести Синдбада в небо, так же как слонов), настоящая слоновая птица не могла летать, и ее крылья были (относительно) маленькими, как у страуса. Но, несмотря на родство, было бы неправильно представлять ее как увеличенного страуса: она была более крепкой, крупной птицей, своего рода крылатым баком с большой головой и шеей, в отличие от тонкого перископа страуса. Учитывая то, как охотно увеличиваются и раздуваются легенды, эпиорнис – вероятный прародитель птицы Рух.

Слоновая птица была, вероятно, вегетарианкой, в отличие от вымышленной громадной птицы Рух, и в отличие от более ранних групп гигантских хищных птиц, таких как семейство фороракосов в Новом Свете. Они могли вырастать до такой же высоты, что и эпиорнис, с ужасно крючковатым клювом, который, как будто в оправдание их прозвища «крылатый тираннозавр», выглядит способным проглотить целиком адвоката среднего размера. Эти чудовищные подъемные краны кажутся на первый взгляд лучшими кандидатами на роль ужасающей птицы Рух, чем эпиорнис, но они вымерли слишком давно, чтобы породить легенду, и в любом случае Синдбад (или его реальные арабские прототипы) никогда не посещали Америки.

Они умерли, и нет моа.

Сэр Ричард Оуэн (Richard Owen) со скелетом динорниса, гигантского моа. Оуэн, которому мы обязаны термином «динозавр», был первым, кто описал моа. 

Слоновая птица Мадагаскара – самая тяжелая из всех известных живших когда-либо птиц, но она не была самой длинной. Некоторые виды моа могли достигать высоты 3.5 метров, но только с поднятой шеей, как у модели Ричарда Оуэна. В жизни они, похоже, обычно держали голову лишь немного выше спины. Но моа не мог породить легенду о птице Рух, ибо Новая Зеландия также была далеко за пределами познаний Синдбада. Приблизительно десять видов моа существовало в Новой Зеландии, и они варьировали по величине от индейки до страуса двойного размера (Киви меньше, чем индюки, но больше не рассматриваются как карликовый моа. Как мы увидим, они – более близкие кузены страусов эму и казуаров и прибыли позже из Австралии.), моа – экстремальные среди бескрылых птиц, у них вообще отсутствуют даже следы крыльев, и даже скрытые остатки костей крыльев. Они процветали на северных и южных островах Новой Зеландии до недавнего вторжения народа маори приблизительно в 1250 году нашей эры. Они были легкой добычей, несомненно, по той же причине, что и дронт. За исключением (вымершего) орла Хааста, наибольшего из когда-либо живших орлов, они не знали хищников в течение десятков миллионов лет, и маори убили их всех, съедая наилучшие части и отказываясь от остальных, что противоречит, не впервые, желаемому мифу о благородном дикаре, живущем в почтительной гармонии со своей окружающей средой. Ко времени прибытия европейцев, спустя всего несколько столетий после прибытия маори, умер последний моа. Легенды и невероятные истории наблюдений сохраняются по сей день, но надежда существует очень слабая. В словах печальной песни, спетой с жалобным новозеландским акцентом:

Нету моа, нету моа.

В старой Ао-теа-роа (Маорийское название Новой Зеландии.)

Не найдешь их.

Не встретишь их;

Они умерли, и нету моа!

Слоновые птицы и моа (но не хищные фороракосы, не различные другие вымершие бескрылые гиганты) относились к страусовым, древнему семейству птиц, которое сейчас включает южноамериканских страусов, австралийских страусов эму, казуаров Новой Гвинеи и Австралии, киви Новой Зеландии и страусов, ограниченных сейчас Африкой и Аравией, но ранее обычных для Азии и даже Европы.

Я восхищаюсь силой естественного отбора, и мне доставило бы удовольствие сообщить, что страусовые развили свою бескрылость по отдельности в различных частях мира, что соответствует содержанию «Рассказа Дронта». Другими словами, мне понравилось бы, если бы страусовые оказались искусственной группой, доведенные до внешнего подобия параллельными давлениями в различных местах. Увы, это не так. Настоящий рассказ о страусовых, который я приписываю слоновой птице, совсем иной. И я должен сказать, что он, в конечном счете, оказался, по своей сути, еще более очаровательным. «Рассказ Слоновой Птицы» вместе с его эпилогом является рассказом о Гондване и о дрейфе континентов или, как это теперь называют, тектонике плит.

Страусовые – действительно естественная группа. Страусы, эму, казуары, нанду, киви, моа и слоновые птицы действительно более близко связаны друг с другом, чем с любыми другими птицами. И их общий предок был также бескрылым. Вероятно, он изначально потерял свои крылья, следуя веским доводам «Рассказа Дронта», после перелета из Гондваны на некий давно забытый остров. Но это было прежде, чем страусовые разделились на отдельные формы, потомков которых мы теперь обнаруживаем на различных южных континентах и островах. Кроме того, раскол страусовых с остальными птицами чрезвычайно древний. Страусовые – истинно древняя группа в следующем смысле. Выжившие птицы распадаются на две группы. С одной стороны – страусовые и скрытохвосты (группа южноамериканских птиц, которые могут летать). С другой стороны– все остальные выжившие птицы, объединенные вместе. Итак, если Вы – птица, то Вы – или страусовое/скрытохвост, или Вы среди всех остальных, и разделение между этими двумя категориями – самый древний раскол среди выживших птиц (Я должен сказать «выживших птиц», потому что есть несколько групп вымерших птиц (включая бескрылые и летающие формы), родственные связи которых лежат за пределами всех современных птиц.).

Поэтому страусовые являются естественной группой, с общим страусовым предком, который был также бескрылым. Это не отрицает того, что более ранний предок всех страусовых летал. Конечно, он летал, иначе, почему у них (у большинства из них) имеются остаточные крылья (Есть даже ископаемые свидетельства в форме Lithornis, летающем родственнике страусообразных, который жил в Северной Америке в палеоценовую и эоценовую эпоху.)? Но последний общий предок всех выживших страусовых уже имел уменьшенные до коротких остатков крылья прежде, чем его потомки разветвились на различные группы страусовых, которые мы видим сегодня. Это лишает нас привычного по «Рассказу Дронта» представления о предках, летящих через море к отдаленным землям и затем, каждый независимо, теряющих свои крылья. Страусовые достигли своих теперешних родных сторон, не используя преимуществ полета. Как они там оказались?

Они шли. Всю дорогу (За вероятным исключением киви, как мы увидим.). Как это возможно? Это – главный вопрос «Рассказа Слоновой Птицы». Моря не было – не было через что переправляться. Мы теперь знаем, что отдельные континенты были объединены, и большие бескрылые птицы шли, не замочив ног.

Когда я был маленьким ребенком в Африке, мой отец радовал мою маленькую сестру и меня сказками на ночь. Когда мы лежали под нашими противомоскитными сетками и пристально глядели на его люминесцентные наручные часы, он рассказывал о «бронкозавре», который жил даааааааалеко в местах, называемых «Гонвонки-лэнд». Я позабыл обо всем этом, пока, намного позже, не узнал о большом южном континенте Гондвандлэнд.

Сто пятьдесят миллионов лет назад Гондвандлэнд, или Гондвана («Гондвандлэнд»  раскритиковано как тавтология, потому что «vana» на санскрите означает «земля» (на самом деле «лес»). Я не буду использовать это название. Но у него есть достоинство различать гигантский континент и центральный штат Индии Мадхья-Прадеш, где живут гонды, который все еще называют Гондваной, и который дал название геологической системе Гондвана.), состоял из всего того, что мы теперь знаем как Южная Америка, Африка, Аравия, Антарктида, Австралазия, Мадагаскар и Индия. Южный край Африки касался Антарктиды и был наклонен «вправо». Поэтому существовал треугольный промежуток между восточным побережьем Африки и северным побережьем Антарктиды – но это не был настоящий промежуток, потому что он был занят Индией. Индия была в те дни отделена от остальной части Азии (Лавразии) океаном Тетис, центр которого сейчас примерно соответствует современному Индийскому океану, и чьи самые западные границы превратились в теперешнее Средиземное море. Мадагаскар устроился между Индией и Африкой, с которыми был соединен с обеих сторон. Австралия с Новой Гвинеей и зачаточной Новой Зеландией также была соединена с Антарктидой далее по побережью от Индии.

Но Гондвана скоро разделилась. Вы можете догадаться, к чему клонится рассказ. Если страусовые птицы сперва бродили по Гондване, они могли прийти в любое из мест, где они позже жили, из любого другого. Ископаемые страусовые были найдены даже в Антарктиде, которая, как мы знаем по ископаемым растениям, была в то время покрыта теплым, субтропическим лесом. Предки страусовых свободно бродили по всему континенту Гондвана, не подозревая, что их родине суждено быть расколотой на куски, отделенные тысячами миль океана. 

Земля в верхнем юрском периоде, приблизительно 150 миллионов лет назад [257]. Суперконтинент Пангея разделен на Лавразию (на севере) и Гондвану (на юге), и Атлантический океан начал формироваться. Сама Гондвана почти развалилась. Климат был очень теплым.

Когда она действительно распалась, страусовые последовали за ней. Они оказались на отличном плоту. Но их плот не был часто упоминаемым обломком мангрового дерева. Это была та же земля под ногами. И у них было много времени, чтобы эволюционировать в отдельных направлениях на своих обособленных, расступающихся землях.

Распад произошел довольно внезапно и взрывоподобно по стандартам геологического времени. Приблизительно 150 миллионов лет назад Индия (все еще с присоединенным Мадагаскаром) начала отрываться от Африки. Поскольку разрыв между Африкой и Индией/Мадагаскаром расширялся, примерно 140 миллионов лет назад открытое море начало возникать между другой стороной Индии и Антарктидой и между Австралией и Антарктидой. Немного позже Южная Америка начала отходить от западной стороны Африки, и 120 миллионов лет назад их разделил очень длинный, узкий и угловатый канал. Последнее место, через которое можно было пройти, было там, где Западная Африка едва цеплялась нитью за то, что теперь является Бразилией. К тому времени такой же длинный, узкий канал открылся между Антарктидой и нынешним южным побережьем Австралии. Приблизительно 80 миллионов лет назад Мадагаскар откололся от Индии и остался приблизительно в своем нынешнем положении, в то время как Индия начала эффектно быстро перемещаться на север и, в конечном счете, врезалась в южное побережье Азии и подняла Гималаи. В течение того же периода другие обломки Гондваны продолжали расходиться, каждый перевозил своих определенных страусовых пассажиров – предков нанду на новом южноамериканском континенте, предков слоновой птицы в Индии/Мадагаскаре, предков эму в Австралии, предков страусов в..., но нет, давайте отложим тот вопрос.

Ископаемые растения говорят нам, что в меловом периоде Антарктида была субтропической, покрытой буйной растительностью и прекрасным местом для жизни животных. Недостаток фактически найденных ископаемых не говорит о недостатке соответствующих животных; столь богатая растительность, должно быть, поддерживала такую же богатую фауну. Как я уже упомянул, среди немногих ископаемых животных, которые были найдены – большие страусовые, некоторые из них такие же большие, как моа, и кажется вероятным, что эти птицы изобиловали в меловом периоде в Антарктиде. Не обязательно являясь Большим Центральным Пунктом страусовых, Антарктида обеспечила мягкий и благоприятный для страусовых сухопутный мост, связывающий Африку и Южную Америку на одной стороне мира с Австралией и Новой Зеландией на другой, а также с Индией/Мадагаскаром.

С точки зрения блуждающего предка страусовых, не имело значения, что его собственная часть континента отделилась от остальной Гондваны. Не имело значения, что это – последняя возможность все еще перейти через разрыв. Например, 100 миллионов лет назад Африка была значительно отделена от Антарктиды на юге и от Индии/Мадагаскара на востоке. С этой точки зрения Африка уже была островом. Она также была значительно отделена от Южной Америки почти по всей длине своего западного побережья. Но все еще существовал протяженный мост между южным краем западноафриканского выступа и частью того, что теперь является Бразилией. Это был последний момент контакта между предками нанду и остальной частью того, что когда-то было Гондваной. У нас есть и другие даты последнего контакта между различными элементами гондванской континентальной диаспоры.

Есть ли соответствие между датами, когда различные континенты и острова раскололись географически, и датами, когда, согласно молекулярным генетическим свидетельствам, соответствующая линия страусовых птиц откололась эволюционно? Или, если это сложный вопрос, по крайней мере, совместимы ли друг с другом две системы отсчета времени? Да, это так. И (за исключением киви и, в интересном смысле, до которого я дойду, страуса) они несовместимы с альтернативной гипотезой, что страусовые были распространены на своих прежних массивах суши после того, как эти массивы суши отделились друг от друга.

Алан Купер и его коллеги из Оксфорда, которых мы встретили в «Рассказе Дронта», сравнили молекулярную генетику всех страусовых птиц. Сделать это для живущих птиц легко. Вы просто берете образцы крови в зоопарке у страусов, эму и остальных. Действительно, множество секвенций было обнародовано в технической литературе. Но команда Купера достигла новой удачи в секвенировании митохондриальной ДНК двух родов моа и слоновой птицы, для чего у них были только старые кости, заимствованные из музеев. Замечательно, команда справилась, соединив вместе весь митохондриальный геномом обоих родов моа, хотя они были, по крайней мере, 700 лет как мертвы. Материал от слоновых птиц сохранился не так хорошо, но, тем не менее, им удалось секвенировать некоторое количество ДНК слоновой птицы. Эти древние последовательности ДНК можно было затем сравнить друг с другом и с другими последовательностями сохранившихся страусовых. Метод молекулярных часов позволил им определить приблизительные даты в эволюционном расхождении страусовых.

Было бы хорошо иметь возможность сказать, что молекулярные расколы среди страусовых на самом деле точно совпадают с географическими расколами между их родинами. К сожалению, датирование было не достаточно точным, чтобы в этом убедиться. Помните также, что прыжки между островами оставляют право выбора даже для бескрылых животных долгое время после того, как их континенты разошлись, таким образом, точный момент, когда различные части Гондваны отдалились друг от друга, не является слишком существенным. Бескрылые птицы, в конце концов, являются не более бескрылыми, чем млекопитающие, такие как обезьяны и грызуны, которые так или иначе переправились из Африки в Южную Америку, или игуаны, унесенные ураганом к Ангилье. Сделать это тяжелее, Гондвана раздробилась на большинство своих частей почти одновременно (снова же, употребляя это слово в его геологическом смысле, «плюс-минус несколько миллионов лет»). То, о чем молекулярные последовательности теперь позволяют нам говорить с уверенностью – что предковые расколы страусовых очень древние – достаточно древние, чтобы быть полностью совместимыми с представлением, что их предки уже находились на своих отдельных родинах Южного полушария, когда те разделились.

Вот лучшее предположение о том, что случилось. Представьте Антарктиду как единое целое, от которого откалываются другие континенты. Конечно, континенты откалывались друг от друга также, но это помогает иметь точку привязки, а Антарктида удобно располагается в центре, что облегчает мысленное представление. Более того, как мы видели, в течение времени, которое имеет значение для нашего рассказа, в меловой период, охватывающий примерно по 40 миллионов лет с обеих сторон от отметки 100 миллионов лет, Антарктида ни в коем случае не была замерзшей пустыней, какова она теперь. Не потому ли, что Антарктида находилась в более мягких широтах? Нет, она располагалась лишь немного северней своего нынешнего положения. Она была теплой, потому что б очертания в те дни, случайно оказалось, направляли теплые потоки от тропиков к высоким южным широтам, более эффектным маршрутом, чем тот, благодаря которому Гольфстрим сейчас благоприятствует пальмам в Западной Шотландии. Одним из последствий распада Гондваны было то, что теплый поток больше не был направлен на юг. Антарктида вернулась к ледяному климату, соответствующему ее широте, и с тех пор была холодной (Может показаться странным, но самые южные области все еще проводили существенную часть года в темноте. По-видимому, это привело ко всем видам поведенческой адаптации, для которых нет никаких современных аналогов в нынешних высоких широтах, связанных  с крайним холодом.).

Итак, в Антарктиде в то время было много страусовых. Остальная часть рассказа ясна. Южная Америка была уже полностью заселена предками нанду. Новая Зеландия отдалилась от Антарктиды приблизительно 70 миллионов лет назад, неся предков моа в виде груза. Молекулярные свидетельства говорят, что моа уже отклонились от других страусовых приблизительно 80 миллионов лет назад. Австралия потеряла контакт с Антарктидой приблизительно 56 миллионов лет назад. Это согласуется с молекулярными данными, что моа откололись от других страусовых ранее (82 миллиона лет), чем австралийские страусовые, эму и казуар, отколовшиеся друг от друга приблизительно 30 миллионов лет назад. Вероятно, киви – одно из исключений к правилу, что страусовые птицы повсюду шли пешком. Они не связаны близко с моа. Они сходны с австралийскими страусовыми и, по-видимому, прыгали с острова на остров от Австралии до Новой Зеландии через Новую Каледонию. Что касается слоновой птицы, она осталось на Мадагаскаре после того, как Индия оторвалась 75 миллионов лет назад, и пребывала там до появления человека.

Я говорил, что я вернусь к страусу. Начиная приблизительно с 90 миллионов лет назад, стало больше невозможно переправляться по суше из Африки в любую другую часть бывшей Гондваны. Могло показаться, что это был последний момент, когда страус, будучи африканской птицей, возможно, отклонился от остальных страусовых. Фактически, однако, молекулярные данные говорят о том, что линия страусов отклонилась позже, приблизительно 75 миллионов лет назад. Как это может быть?

Доказательство немного замысловато, поэтому позвольте мне повторить вопрос. Географические факты свидетельствуют, что Африка была уже отделена от остальной части бывшей Гондваны примерно 90 миллионов лет назад, однако молекулярные свидетельства говорят, что страус откололся от других птиц Гондваны приблизительно 75 миллионов лет назад. Где были предки страуса во время этих промежуточных 15 миллионов лет? По-видимому, не в Африке, по причине, которую мы только что выяснили. Они, возможно, находились где-то в другой части Гондваны, потому что все другие куски – Южная Америка, Австралия, Новая Зеландия и Индо-Мадагаскар, оставались связанными друг с другом, хотя бы через Антарктиду и хотя бы протяженными сухопутными мостами.

Как, тогда, современным страусам удалось очутиться в Африке? У Алана Купера есть остроумная теория. Индия/Мадагаскар оставались связанными с Антарктидой широким сухопутным мостом, названным Кергеленским Плато (сейчас покрытым водой), до 75 миллионов лет назад, когда оторвалось то, что является теперь Шри-Ланкой. До того момента предки страуса и слоновой птицы были все еще в контакте с Антарктидой – и, следовательно, с остальной частью Гондваны, кроме Африки, которая отделилась ранее. Купер полагает, что предки страуса и слоновой птицы были в Индии/Мадагаскаре во время этого разделения. Согласно этой гипотезе, мы можем расценить 75 миллионов лет как последний момент, когда линия страуса и слоновой птицы, возможно, откололась от других страусовых, и это хорошо согласуется с молекулярными свидетельствами. Затем, приблизительно 5 миллионов лет спустя, Индия отделилась из Мадагаскара, взяв с собой в путешествие тех, кто должны были стать страусами, и, оставив тех, кто должны были стать слоновыми птицами.

Пока неплохо. Но мы все еще не разгадали загадку, с которой началась эта часть нашего рассказа. Если предки страуса укрылись на тогдашнем острове Индия, как они, наконец, добирались до Африки? Теперь мы переходим к заключительной части теории Купера. Индия, как вы помните, после отделения от Мадагаскара поспешила на север, в свое нынешнее положение части Азии. Купер полагает, что она несла с собой предков страусов, которые воспользовались столкновением, чтобы вылиться в Азию. Затем, однажды в Азии, линия страусов разветвилась большой петлей на север. В Аравии все еще есть страусы, и имеются ископаемые страусы в Азии, включая Индию, и даже в Европе. В те времена, как и теперь, Африка была соединена с Азией через Аравию, и этим маршрутом страусы, наконец, пришли, возможно, около 20 миллионов лет назад в Африку, где мы теперь их и встречаем. Согласно Куперу, предки страусов ни в коем случае не были единственными животными, поймавшими индийский паром в Азию. Он полагает, что груз индийских животных из Гондваны играл главную роль в переколонизации Азии после катастрофы, которая убила динозавров.

Легенда о птице Рух, невероятной большой птице, способной переносить слонов, является чудом из детства. Но разве реальная история о том, как перемещались сами континенты на тысячи миль, не большее чудо, более достойное взрослого воображения? Мы ожидаем подробностей в эпилоге к этому рассказу.

Эпилог к «Рассказу Слоновой Птицы»

Теория тектоники плит, как ее теперь называют – одна из историй успеха современной науки. Когда мой отец занимался в Оксфорде в 1930-ых, теория, которую тогда назвали дрейфом континентов, была широко, хотя не повсеместно, высмеяна. Она была связана с немецким метеорологом Альфредом Вегенером (Alfred Wegener, 1880–1930), но и другие предлагали нечто подобное до него. Некоторые заметили достаточное соответствие восточного побережья Южной Америки и западного побережья Африки, но его в основном списали на совпадение. Было несколько еще более поразительных совпадений в распределениях животных и растений, которые должны были объясняться постулированием сухопутных мостов между континентами. Но ученые главным образом думали, что изменения на карте обусловлены уровнем моря, колеблющимся вверх и вниз, а не самими континентами, дрейфующими в стороны. Название «Гондвана» было первоначально выдумано для континента, состоящего из Африки и Южной Америки в их нынешних положениях, но с осушенной Южной Атлантикой. Идея Вегенера, что дрейфовали сами континенты, была намного более революционной и спорной.

Даже когда я был студентом, в 1960-ых вместо 1930-ых, это не был простой вопрос. Чарльз Элтон (Charles Elton), старый Оксфордский эколог, читал нам лекцию по этой теме. В конце своей лекции он поставил на голосование (я сожалею, что высказал свое мнение, потому что демократия – не лучший способ установить правду), и я думаю, мы разделились более или менее поровну. Все изменилось вскоре после того, как я получил высшее образование. Вегенер, оказывается, был намного ближе к правде, чем большинство его современников, которые его высмеивали. Главное, что он понимал превратно, было существование континентальных массивов, плавающих в полужидкой мантии и бороздящих ее, как плоты море. Современная теория тектоники плит рассматривает всю поверхность Земли – океанского ложа, а также видимых континентов – как ряд плит. Континенты – толстые, менее плотные части плит, которые выпирают в атмосферу, формируя горы, и вниз в мантию. Границы плит, как правило, находятся под морем. Действительно, мы поймем теорию лучше, если забудем все о море: сделаем вид, что его нет. Мы вернем его, чтобы затопить низменности позже.

Плиты не бороздят ни море, ни воду, ни расплавленные породы. Вместо этого вся поверхность Земли покрыта плитами, скользящими по поверхности, иногда ныряющими под другую плиту в процессе, известном как субдукция. Когда плита перемещается, она не оставляет бреши позади себя, как предполагал Вегенер. Вместо этого «бреши» непрерывно заполняются новым веществом, поднимающимся из глубоких слоев мантии Земли и предоставляющими материал для плит, в процессе, названном расширением океанического дна. До некоторой степени плита кажется слишком неудачной метафорой: лучшая метафора – ленточный конвейер или бюро с выдвижной крышкой. Я поясню это, используя самый изящный, самый ясный пример – Срединно-Атлантический рифт.

Срединно-Атлантический рифт – подводный каньон 16 000 километров длиной, который змеится на юг в огромном S-образном изгибе от середины Северной до Южной Атлантики. Рифт – зона вулканического подъема. Расплавленная порода поднимается из глубин мантии. Затем она течет в стороны на восток и запад, как два бюро с выдвижными крышками. Крышка, выдвигающаяся на восток, толкает Африку прочь от середины Атлантики. Крышка, выдвигающаяся на запад, толкает Южную Америку в другом направлении. Именно поэтому эти два континента отодвигаются друг от друга со скоростью приблизительно один сантиметр в год, что является, как кто-то образно заметил, скоростью, с которой растут ногти, хотя скорости движения отличаются от плиты к плите. Это действует та же сила, которая изначально расталкивала их, когда раскалывалась Гондвана. Существуют подобные зоны вулканического подъема в ложе Тихого и Индийского океанов и в различных других местах (хотя их иногда называют возвышенностями, а не рифтами). Эти обширные океанские рифты – двигатели движения плит.

Выражение «толкать», однако, чрезвычайно обманчиво, если оно предполагает, что поднятие океанского ложа «толкает» плиту сзади. Действительно, как может объект, столь же массивный, как континентальная плита, перемещаться, будучи толкаемым сзади? Не может. Скорее, кора и верхняя часть мантии перемещаются циркулирующими ниже потоками расплавленной породы. Плита не столько толкается сзади, как тянется потоком жидкости, в которой она плавает, буксируемая с нижней стороны всей поверхности плиты.

Доказательство тектоники плит изящно аргументировано, и теория теперь доказана вне разумного сомнения. Если Вы измерите возраст горных пород с обеих сторон рифта, такого как Срединно-Атлантический рифт, Вы заметите действительно замечательную вещь. Самые близкие к рифту горные породы являются самым молодыми. Чем дальше Вы продвигаетесь от рифта, тем старше скалы. Результат в том, что, если Вы чертите «изохронны» (то есть, контурные линии равного возраста), они пройдут параллельно самому рифту, извиваясь вместе с ним на юг по Северной, а затем и по Южной Атлантике. Это верно с обеих сторон рифта. Изохроны с одной стороны рифта являются почти зеркальным отражением другой стороны (см. ниже).

Представьте, что мы отправляемся в путь, чтобы пересечь дно Атлантики в способном погружаться под воду тракторе на восток вдоль десятой параллели, от бразильского порта Масейо к мысу Барра-до-Куанза в Анголе, пропустив на пути лишь остров Вознесения. По мере продвижения мы берем пробы горных пород под нашими гусеницами (шины не смогли бы выдержать давление). По причинам, которые следуют из теории вулканического расширения океанического дна, нас интересуют только изверженные базальты (затвердевшая лава), лежащие в основании любых осадочных пород, возможно, отложенных сверху. Именно эти магматические породы, согласно теории, и представляют собой бюро с выдвижной крышкой или ленточный конвейер, перемещающий Южную Америку на запад, а Африку – на восток. Мы будем бурить землю сквозь осадочные отложения – вероятно, весьма толстые в местах, сложившихся более чем миллионы лет назад – и брать образцы твердых вулканических пород, лежащих ниже.

Эти две карты, представляющие возрасты горных пород на дне океана, основаны на их остаточном магнетизме. Карта слева показывает Землю 68 миллионов лет назад, в верхнем меловом периоде, когда Атлантический океан был намного более узким, чем теперь. Карта справа показывает Землю сегодня. Псевдоцветные полосы показывают горные породы дна океана, начиная с мелового раскола, когда сформировалось новое океанское ложе, расширившееся в Атлантику. Похожие перемещения можно увидеть в Тихом и Индийском океанах.

Первые 50 километров нашей поездки на восток мы находимся на континентальном шельфе. В наших целях не будем считать его морским дном вообще. Мы не покинули континентальную Южную Америку, просто имеется небольшой слой неглубокой воды у нас над головой. В любом случае, с целью объяснения тектоники плит мы не обращаем на воду внимания. Но затем мы быстро спускаемся на настоящее морское дно, берем свой первый образец истинного ложа океана и радиометрически анализируем возраст базальта под осадочными породами. Здесь, на западном краю Атлантики, они, оказывается, имеют возраст нижнего мелового периода, приблизительно 140 миллионов лет. Мы продолжаем свою поездку на восток, регулярно беря образцы вулканических пород в основании отложений, и обнаруживаем замечательный факт: они непрерывно становятся моложе. Пятьсот километров от нашей отправной точки – мы далеко в верхнем меловом периоде, моложе 100 миллионов лет. Приблизительно 730 километров в нашей поездке, хотя мы не увидим отделенной границы, потому что рассматриваем только вулканическую породу, мы пересекаем 65-миллионолетний рубеж между меловым периодом и палеогеном, геологический момент, когда динозавры на земле внезапно исчезли. Последовательное уменьшение возраста продолжается. Продвигаясь на восток, вулканические породы под морем непрерывно становятся моложе и моложе. Тысяча шестьсот километров от нашей отправной точки – мы находимся в плиоцене, глядя на молодые горные породы, ровесников шерстистых мамонтов в Европе и Люси в Африке.

Когда мы достигаем непосредственно Срединно-Атлантического рифта, приблизительно 1 620 километров от Южной Америки и немного дальше (на этой широте) от Африки, мы замечаем, что образцы наших горных пород теперь настолько молоды, что принадлежат нашему собственному времени. Они только что прорвались из глубин морского дна. Действительно, если нам очень повезет, мы сможем увидеть извержение в определенной части Срединно-Атлантический рифта, который мы пересекаем. Но нам должно очень повезти, потому что, несмотря на образ непрерывно движущегося конвейерного бюро с выдвижной крышкой, он не буквально непрерывен. Как это может быть, притом, что среднее перемещение бюро с выдвижной крышкой составляет один сантиметр в год? Когда происходит извержение, горные породы перемещаются больше, чем на один сантиметр. Но, соответственно, извержения в любом месте вдоль рифта происходят менее часто, чем один раз в год.

Пересекая Срединно-Атлантический рифт, мы продолжаем свою поездку на восток в направлении Африки, снова беря образцы вулканической породы из-под отложений. И мы теперь замечаем, что возрасты горных пород становятся зеркальными отображениями тех, что мы измерили прежде. Теперь, когда мы удаляемся от центрального рифта, горные породы становятся прогрессивно старше, и это продолжается всю дорогу до Африки и восточного края Атлантики. Наш последний образец, почти с самого африканского континентального шельфа, обнаруживает горные породы нижнего мелового периода, точно такие же, как их зеркальные отображения на западной стороне, вблизи Южной Америкой. Действительно, вся последовательность отражается относительно Срединно-Атлантического рифта, и отражение даже более точно, чем Вы могли узнать из одного только радиометрического датирования. То, что из этого следует, крайне изящно.

В «Рассказе Секвойи» мы познакомимся с остроумной техникой датирования, известной как дендрохронология. Кольца дерева возникают благодаря факту, что деревья имеют ежегодный сезон вегетации, и не все годы одинаково благоприятны, таким образом, проявляются характерные признаки в виде толстых и тонких колец. Такие характерные признаки, когда они иногда возникают в природе, представляют собой подарок природы науке, и мы охотно используем их всякий раз, когда с ними сталкиваемся. Особенно удачными являются обстоятельства, когда нечто похожее на древесные кольца, хотя и на большей временной шкале, впечатывается в вулканическую лаву, когда она охлаждается и отвердевает. Это происходит так. В то время, когда лава все еще жидкая, молекулы в ней ведут себя как крошечные стрелки компаса и выравниваются по магнитному полю Земли. Когда лава отвердевает в горную породу, стрелки компаса застывают в своем текущем положении. Магматическая порода, поэтому, действует как слабый магнит, полярность которого – застывшая летопись магнитного поля Земли в момент отвердевания. Эта полярность, которую легко измерить, указывает нам направление магнитного Северного полюса в момент, когда горная порода отвердела.

Магнитные полосы по обеим сторонам океанического рифта. Темные полосы представляют нормальную полярность; белые – обратную полярность. Геологи группируют их в магнитные интервалы преобладающей нормальной или обратной полярности. Симметрия полос была поначалу определена Фредом Вайном и Друммондом Мэтью как доказательство расширения морского дна в классической статье в «Nature» в 1963 году. Кора и твердый верхний слой мантии, вместе известные как литосфера, толкаются отдельными конвективными потоками магмы из полужидкого слоя мантии ниже (астеносферы). Отличительные особенности полос позволяют нам идентифицировать возраст горных пород океанского ложа до приблизительно 150 миллионов лет назад. Более древнее дно океана уничтожено субдукцией.

Тут подоспел хороший факт. Полярность магнитного поля Земли изменяется на обратную через нерегулярные, но, по геологическим стандартам, весьма частые интервалы, по шкале десятков или сотен тысяч лет. Вы можете непосредственно наблюдать увлекательные последствия этого. Когда две конвейерные ленты текут на запад и восток от Срединно-Атлантического рифта, их измеренная магнитная полярность демонстрирует полосы, отражающие переворачивание поля Земли, застывшее в момент отвердевания горной породы. Характер полос на западной стороне зеркально отобразит определенный характер полос на восточной, потому что оба набора горных пород разделяли одно и то же магнитное поле, когда они извергались вместе, как жидкость, из серединно-океанского рифта. Можно точно указать соответствие, какая полоса на восточной стороне рифта относится к какой полосе на западной стороне, и эти две полосы могут быть датированы (они, конечно, имеют один и тот же возраст, потому что были жидкостью в одно и то же время, когда изливались вместе из рифта). Один и тот же характер полос будет обнаружен с обеих сторон распространяющихся зон на дне других океанов, хотя расстояния между зеркально отображенными полосами изменятся, потому что не все ленточные конвейеры перемещаются с одной и той же скоростью. Вы не могли бы и пожелать более убедительного доказательства.

Имеются затруднения. Характер параллельных полос не змеится на юг по ложу океана в простом ненарушенном виде. Он подвержен многочисленным переломам – «ошибкам». Я выбрал десятую параллель к югу от экватора преднамеренно для нашей поездки на гусеничном тракторе, потому что она оказалась не осложнена какими-либо линиями сдвига горных пород. На другой широте наша последовательность постепенно изменяющегося возраста была бы прервана случайными отклонениями, когда мы бы пересекали линии сдвига. Но общая картина параллельных изохрон совершенно ясна из геологической карты всего дна Атлантики.

Таким образом, факты расширения дна океана в теории тектоники плит очень убедительны, и датирования различных тектонических событий, таких как разделение отдельных континентов, по геологическим стандартам являются точными. Революция тектоники плит была одной из самых быстрых, однако, в то же время самой решительной во всей истории науки.

СВИДАНИЕ 17. АМФИБИИ.

Триста сорок миллионов лет назад, в раннем каменноугольном периоде, всего лишь приблизительно через 30 миллионов лет после отметки Свидания 16 мы, амниоты (название, которое объединяет млекопитающих с рептилиями и птицами), встречаем наших земноводных кузенов на Свидании 17. Реконструкция земного шара ниже примерно показывает, на что приблизительно был похож мир в то время. Пангея еще не объединилась, и северный и южный массивы суши окружал океан пред-Тетис. Начинала формироваться южная полярная ледовая шапка, вокруг экватора существовали тропические леса плаунов, и климат был, вероятно, примерно таким, как сейчас, хотя флора и фауна были, конечно, совсем иными.

[Графика удалена].

*КОПРЕДОК 17. За основу частично взято нижне-карбоновое четвероногое баланерпетон [198]. Следует отметить большие, выдающиеся глаза, барабанные перепонки, рифленые блоки мышц, соотношение голова : тело : хвост приблизительно 1:3:3. Хотя у некоторых ископаемых амфибий было меньше пальцев на некоторых конечностях, учитывая очевидную трудность восстановления пальцев, наиболее вероятно, сам копредок имел пять. Окраска более тусклая, чем у многих живущих амфибий, потому что предупреждающая окраска против наземных хищников была, вероятно, не нужна.

Копредок 17, наш прародитель приблизительно в 175-миллионном поколении, является предком всех живущих тетраподов. «Тетрапод» означает «четыре ноги». Мы, не ходящие на четырех ногах, являемся бывшими тетраподами, бывшими недавно в нашем случае, намного менее недавно в случае птиц, но все мы называемся тетраподами. Главное, что Копредок 17 является общим предком великого множества наземных позвоночных животных. Несмотря на мою более раннюю резкую критику тщеславного взгляда в прошлое, выход рыб на землю был главным преобразованием в нашей эволюционной истории.

Земля в раннем каменноугольном периоде, приблизительно 356 миллионов лет назад [257]. Палеоконтинент Гондвана располагается на Южном полюсе, в то время как Еврамерика (иногда называемая Лавразией) приблизилась к ней, в итоге закрыв океан между ними совокупностью серий столкновений, сформировавших Пангею. Эти тектонические события закончились в период горообразования (орогенеза), образуя Аппалачи и Варицийскую складчатость. Ледовая шапка начала формироваться на Южном полюсе и будет расти во время каменноугольного периода. Тем временем массивы суши в более высоких широтах были теплыми, с пышной растительностью, которая исчезнет, в конечном счете, образуя пласты угля.

Три основных группы современных земноводных путешественников объединились намного «раньше», чем встретились с нами, амниотами. Это – лягушки (и жабы: зоологически бесполезное различие), саламандры (и тритоны – виды, которые возвращаются в воду для размножения) и безногие земноводные (влаголюбивые, безногие роющие или плавающие животные, отдаленно напоминающие земляных червей или змей). У лягушек нет хвоста во взрослом возрасте, но личинки имеют сильный хвост для плавания. У саламандр есть длинный хвост, как во взрослой, так и в личиночной стадии, и их пропорции тела больше всего напоминают предковых амфибий, судя по ископаемым. У безногих земноводных совсем нет конечностей – нет даже внутренних следов плечевого и тазового пояса, которые поддерживали конечности их предков. Большая длина тела безногих земноводных была достигнута увеличением количества позвонков тела (до 250, по сравнению с 12 у лягушек), и ребер, которые оказывают эффективную поддержку и защиту. Хвост, что странно, очень короткий или даже отсутствует: если бы у безногих земноводных были ноги, то их задние конечности находились бы прямо на заднем конце тела, там, где они на самом деле были у некоторых вымерших амфибий.

Даже если они живут на земле во взрослом возрасте, многие амфибии размножаются в воде, в то время как амниоты (исключая случаи вторичного видоизменения, такие как киты, дюгони и ихтиозавры) размножаются на земле. Амниоты размножаются либо как живородящие, производя на свет живых детенышей, либо с помощью относительно больших, покрытых водонепроницаемой оболочкой яиц. В обоих случаях эмбрион плавает в своем собственном «частном водоеме». Эмбрионы земноводных, по всей вероятности, будут плавать в реальном водоеме или в чем-то аналогичном. Земноводные путешественники, которые присоединяются к нам на Свидании 17, могут проводить часть своего времени на земле, но они редко пребывают вдалеке от воды и, по крайней мере, на определенной стадии своей жизни, они обычно возвращаются к ней. Те, которые размножаются на суше, идут на все, чтобы создать водные условия.

Деревья обеспечивают зону относительной безопасности, и лягушки нашли способ размножаться в них, не теряя жизненно важной связи с водой. Некоторые используют маленькие лужи из дождевой воды, образующиеся в розетках бромелиевых растений. Самцы африканской древесной серой лягушки, Chiromantis xerampelina, кооперируются, чтобы взбить задними лапами толстую белую пену из жидкости, выделяемой самками. Эта пена затвердевает на внешней стороне коры, защищая сырое внутреннее пространство, служащее гнездом для группы яиц. Головастики развиваются во влажном пенном гнезде на дереве. Когда они вылупляются в следующем сезоне дождей, они освобождаются и падают в лужи воды под деревом, где развиваются в лягушек. Другие виды используют технику пенного гнезда, но они не кооперируются при его создании. Вместо этого один самец взбивает пену из выделений одной самки.

КОПРЕДОК 17.

[Графика удалена].

Этот копредок был скорее похож на саламандру, но, вероятно, имел по пять пальцев и на передних, и на задних лапах. Как большинство современных амфибий, он, вероятно, мог обитать во влажных местах или поблизости. На заднем плане плауны, хвощи и древесные папоротники, типичные для раннекаменноугольных болотных лесов. 

Некоторые виды лягушек сделали интересные шаги в направлении истинной вивипарии – живорождения. Самка южноамериканской сумчатой лягушки (различные виды рода Gastroiheca) помещает свои оплодотворенные яйца на спину, где они покрываются слоем кожи. Там головастики развиваются и могут быть отчетливо видны, извивающимися под кожей на спине матери, пока, в конечном счете, не вылупляются. Еще раз, некоторые другие виды делают нечто подобное, вероятно, эволюционировав независимо.

Другой вид южноамериканской лягушки, названный Khinoderma darwinii в честь своего прославленного исследователя, практикует наиболее необычный вариант живорождения. Кажется, что самец ест яйца, которые он оплодотворил. Яйца, однако, не передвигаются вниз по кишечнику. Как у многих самцов лягушек, у него есть просторный вокальный мешок, используемый как резонатор для усиления голоса, и именно эта влажная комната является приютом для яиц. Там они развиваются, пока, наконец, не извергаются как полностью сформировавшиеся лягушки, отказавшись от права плавать как головастики.

Основное различие между амфибиями и амниотами в том, что кожа амниот и яичная скорлупа водонепроницаемы. Кожа земноводных обычно позволяет воде испаряться через нее с той же самой скоростью, которую Вы могли бы ожидать от слоя стоячей воды с такой же поверхностью. Что касается воды под кожей, с таким же успехом могло не быть вообще никакой кожи. Она сильно отличается от кожи рептилий, птиц и млекопитающих, где одно из главных ее назначений – служить барьером для воды. Есть исключения среди амфибий, наиболее примечательные – среди различных видов пустынных лягушек Австралии. Они используют факт, что даже в пустыне могут быть периоды затоплений, хотя короткие и очень редкие. В течение таких редких и кратковременных периодов сильных ливней каждая лягушка создает заполненный водой кокон, в котором она прячется в состоянии оцепенения, в течение двух или, по некоторым подсчетам, даже семи лет. Некоторые виды лягушек могут выдерживать температуры значительно ниже нормальной точки замерзания воды, производя глицерин в качестве антифриза.

Амфибии не живут в морской воде, и поэтому не удивительно, что, в отличие от ящериц, их редко обнаруживают на отдаленных островах (Сэм Тарви говорил мне, что два вида лягушек с ареалами на самых отдаленных островах, фиджийские лягушки Platymantis vitiensis и P. vitianus (близко связанные и, по-видимому, произошедшие от единственного предка-колонизатора), развиваются полностью в яйце, вместо того чтобы иметь свободно плавающих головастиков. Они, похоже, более терпимы к соли, чем большинство лягушек. P. vitianus иногда обнаруживают на пляжах. Эти необычные особенности, по-видимому, присутствовавшие у их предка-колонизатора, могли бы предадаптировать их к прыжкам с острова на остров.). Дарвин отмечал это более чем в одной из своих книг, а также факт, что лягушки, которые были искусственно введены только на этих островах, там процветают. Он предположил, что яйца ящерицы защищены от морской воды твердой скорлупой, тогда как морская вода быстро убивает лягушечью икру. Лягушки, однако, встречаются на всех континентах, кроме Антарктиды, и, вероятно, существовали там непрерывно, прежде чем континенты разошлись. Они – очень преуспевающая группа.

Лягушки в одном аспекте напоминают мне птиц. Те и другие имеют план строения тела, который является довольно причудливой модификацией предкового. Не очень удивительно, но птицы и лягушки взяли этот причудливый план тела и сделали его основой для целого ряда новых изменений. Существует не так много видов лягушек, как птиц, но больше чем 4 000 видов лягушек во всех частях света весьма впечатляют. Так же, как план строения тела птицы, очевидно, предназначен для полета, даже у птиц, таких как страусы, которые не летают, лучше всего представить себе план тела взрослой лягушки как высокоспециализированный механизм для прыжков. Некоторые виды могут подпрыгивать на эффектные расстояния, до 50 размеров длины тела, как удачно названная rocket frog, литория из Австралии (Litoria nasuta). Самая большая лягушка в мире, лягушка-голиаф (Conraua goliath) из Западной Африки, размером с маленькую собаку, говорят, подскакивает на три метра. Не все лягушки прыгают, но все происходят от скачущих предков. Они, по крайней мере, являются бывшими прыгунами, так же, как страусы – бывшими летунами. Некоторые древесные виды, такие как летающая лягушка Уоллиса, Rhacophorus nigropalmatus, увеличивают длину прыжка, растопыривая свои длинные пальцы, перепонки между которыми работают как парашют. Действительно, они планируют почти как белки-летяги.

Саламандры и тритоны плавают как рыбы, когда находятся в воде. Даже на земле их ноги слишком малы и слабы, чтобы ходить или бегать в общепринятом смысле, и саламандра использует извилистые плавательные движения, как рыба, а ноги только помогают им в этом. Большинство саламандр сегодня весьма малы. Наибольшие достигают почтительных 1.5 метров, но они все же намного меньше, чем гигантские амфибии прежних лет, которые властвовали над землей до расцвета рептилий.

Но на кого был похож Копредок 17: предок, которого амфибии разделяют с рептилиями и нами? Конечно, больше на амфибию, чем на амниоту, и больше на саламандру, чем на лягушку – но, вероятно, не очень похож на любого из них. Лучшие ископаемые были найдены на острове Гренландия, который в девонском периоде был на экваторе. Эти, возможно промежуточные, ископаемые были хорошо изучены, среди них акантостега, которая, кажется, была полностью водной, и ихтиостега (Особенно в последние годы доктором Дженифер Клэк (Jennifer Clack) из Кембриджского Университета и ее коллегами. См. ее книгу «Gaining Ground: The Origin and Evolution of Tetrapods».).

Вероятно, полностью водная.

Реконструкция раннего тетрапода акантостеги. Согласно Дженни Клэк, акантостега была полностью водной, что доказывает, что ее «ноги» изначально развились для перемещения в воде, а не на суше.

Копредок 17, вероятно, был схожим с ихтиостегой или акантостегой, хотя оба они были большими, чем мы обычно ожидаем от великих предков. Есть некоторые другие неожиданности для зоологов, обусловленные знакомством с современными животными. Мы, я думаю, склонны обладать пятью пальцами, глубоко запечатленными в руках и ногах четвероногих животных – «пятипалые» конечности – классический зоологический тотем. Все же недавние свидетельства указывают, что у ихтиостеги было семь пальцев на лапах, у акантостеги восемь, у тулерпетона, третьего рода девонских тетрапод, было шесть. Заманчиво заявить, что число пальцев не имеет значения: функционально нейтрально. Я сомневаюсь относительно этого. Мое предварительное предположение – что в те ранние времена различные виды действительно извлекали выгоду из их соответствующего количества пальцев лап. Они действительно были более эффективными для плавания или ходьбы, чем другие количества. Позже, проект конечностей тетрапода стабилизировался на пяти пальцах, вероятно потому, что возник некоторый внутренний эмбриологический процесс, основанный на этом числе. У взрослых это количество часто уменьшено относительно числа у эмбрионов – в крайних случаях, таких как современные лошади, всего лишь до одного, среднего пальца ноги.

Группа рыб, от которой произошли амфибии, известна как лопастеперые. Единственными сохранившимися лопастеперыми являются розогубы и целаканты (Название «лопастеперые» не используется по всеобщему согласию. Некоторые авторы исключают розогубов и говорят, что целаканты – единственные сохранившиеся лопастеперые. Я следую за терминологией «Палеонтологии и развития позвоночных» профессора Роберта Кэррола (Robert Carroll) и включаю розогубов в число лопастеперых.), и мы встретим их на Свидании 18 и 19 соответственно. В девонские времена лопастеперые были намного более значительными и в морской, и в пресноводной фауне. Тетраподы, вероятно, развились от другой вымершей группы лопастеперых, названных остеолепиформами. Среди остеолепиформ – эустеноптерон и пандерихтис, оба датированы поздним девоном, временем, когда первые тетраподы начинали выходить на сушу.

Почему рыбы впервые развили изменения, которые позволили им выйти из воды на сушу? Легкие, например? И ребра, чтобы можно было ходить, вместо того, чтобы (или вместе с тем, чтобы) плавать? Они не пытались начать следующую большую главу в эволюции! В течение многих лет преимущественным ответом на этот вопрос был тот, который выдающийся американский палеонтолог Альфред Шервуд Ромер (Alfred Sherwood Romer) получил от геолога Джозефа Баррела (Joseph Barrell). Идея была в том, что, если эти рыбы и пытались что-то делать, то пытались вернуться к воде. Во времена засухи рыба может легко остаться на мели в высыхающей луже. У особей, приспособленных к ходьбе и дыханию воздухом, есть огромное преимущество, они могут покинуть обреченный, высушенный водоем и отправиться в другое, более глубокое место.

Эта замечательная теория стала немодной, но, я думаю, без каких-либо серьезных оснований. К сожалению, Ромер выразил преобладающее представление своего времени, что девонский период был временем засух, представление, которое позже было подвергнуто сомнению. Но я не думаю, что Ромеру был нужен его засушливый девонский период. Даже во времена, когда нет никакой особой засухи, всегда будут некоторые водоемы, достаточно мелкие, чтобы была опасность стать слишком мелкими для некоторого особого вида рыбы. Если водоемы в три фута глубиной были бы в опасности при условиях серьезной засухи, условия умеренной засухи создадут опасность для водоемов в один фут глубиной. Для гипотезы Ромера достаточно, что существуют некоторые водоемы, которые высыхают, и, следовательно, некоторая рыба, которая, мигрируя, могла спасти свою жизнь. Даже если бы мир позднего девона был решительно затоплен, то можно было бы сказать, что это просто увеличивает число водоемов, доступных для высыхания, таким образом, увеличивая возможность того, чтобы спасти жизнь ходячей рыбе и теории Ромера. Однако моя обязанность упомянуть, что теория является теперь немодной. Следующий тезис против теории – что современные рыбы, которые отваживаются выходить на сушу, делают это во влажных, сырых областях – то есть, когда условия на суше «хороши» для водных животных, а не плохи, как в гипотезе Ромера.

И, несомненно, есть много других серьезных оснований для рыбы, чтобы выйти, временно или надолго, на сушу. Ручьи и пруды могут стать непригодными по другим причинам, кроме высыхания. Они могут засориться травой, тогда снова рыба, которая может мигрировать по суше к более глубокой воде, могла бы иметь преимущество. Если, как высказывались противники Ромера, мы говорим о девонских болотах, а не о девонских засухах, болота обеспечивают большие возможности рыбе, чтобы получить преимущество от ходьбы, или ползания, или шлепанья, или другого вида передвижения через болотистую растительность в поисках большой глубины или, безусловно, пищи. Это все еще сохраняет сущность идеи Ромера, что наши предки покинули воду не непосредственно, чтобы заселить сушу, а чтобы вернуться в воду.

Группа лопастеперых, от которой произошли мы, тетраподы, сегодня уменьшилась до жалких четырех родов, но они когда-то господствовали в морях, почти так же, как сейчас костистые рыбы. Мы не ожидаем встретить костистых рыб до Свидания 20, но они помогут нашему обсуждению, потому что некоторые из них вдыхают воздух, по крайней мере, иногда, и некоторые даже выходят из воды и ходят по земле. Немного дальше в нашем странствии мы услышим об одном из них, илистом прыгуне, чей рассказ – о независимом, более позднем вторжении на сушу.

Рассказ Саламандры.

Названия – угроза эволюционной истории. Не секрет, что палеонтология – спорный предмет, где имеет место даже некоторая личная вражда. Напечатаны, по крайней мере, восемь книг под названием «Кости раздора». И если Вы посмотрите на то, из-за чего ссорятся два палеонтолога, то чаще всего это оказывается названием. Это ископаемый Homo erectus, или это архаичный Homo sapiens? Это ранний Homo habilis или поздний австралопитек? Люди, очевидно, имеют непоколебимые убеждения в таких вопросах, но они, как часто выясняется, спорят по пустякам. Действительно, это напоминает теологические вопросы, что, я полагаю, дает подсказку, почему они пробуждают такие страстные противоречия. Навязчивая идея с дискретными названиями – пример того, что я называю тиранией дискретного мышления. Рассказ Саламандры противостоит дискретному мышлению.

Центральная долина простирается на большей части Калифорнии, ограниченная Костал Рэндж на западе и Сьерра-Невадой на востоке. Эти длинные горные цепи соединяются на северном и южном концах долины, которая, следовательно, окружена возвышенностью. Повсюду на этой возвышенности живет род саламандр, называемый Ensatina. Сама Центральная долина, приблизительно 40 миль шириной, неблагоприятна для саламандр, и они там не встречаются. Они могут перемещаться повсюду вокруг долины, но обычно не через нее, в вытянутом кольце более или менее сплошной популяции. Практически короткие ноги любой саламандры за всю ее короткую жизнь не переносят ее далеко от места рождения. Но гены, сохраняющиеся на более длинной временной шкале – другое дело. Отдельные саламандры могут скрещиваться с соседями, родители которых, возможно, скрещивались с соседями дальше вокруг кольца, и так далее. Поэтому потенциально существует генный поток по кольцу. Потенциально. Что случается, на практике, было изящно получено в исследовании моих старых коллег из Калифорнийского университета в Беркли, начатом Робертом Стеббинсом (Robert Stebbins) и продолженном Дэвидом Уэйком (David Wake).

В исследуемой области под названием Camp Wolahi, в горах на юге долины, существуют два ясно отличимых вида Ensatina, которые не скрещиваются. Один заметно различим благодаря желтым и черным пятнам. Другой – однородно светло-коричневый, без пятен. Camp Wolahi находится в зоне наложения, но более широкая выборка показывает, что покрытый пятнами вид типичен для восточной стороны Центральной долины, которая здесь, в Южной Калифорнии, известна как долина Сан-Хоакин. Светло-коричневый вид, напротив, обычно встречается на западной стороне Сан-Хоакина.

Противостоит дискретному мышлению. Популяция Ensatina вокруг Центральной долины, Калифорния. Пунктирные области указывают промежуточные зоны. Карта адаптирована от Стеббенса (2003).

Немежпородное скрещивание – признанный критерий того, заслуживают ли две популяции различных названий видов. Поэтому должно быть ясно, что нужно использовать название Ensatina eschscholtzii для одноцветных западных видов и Ensatina klauberi для пятнистых восточных – ясно, но с одним удивительным обстоятельством, которое является сутью рассказа.

Если Вы поднимитесь в горы, которые ограничивают северный край Центральной долины, названной там долиной Сакраменто, то Вы обнаружите только один вид Ensatina. Его внешний вид – промежуточный между пятнистым и одноцветным видом: главным образом коричневый, с довольно нечеткими пятнами. Это не гибрид между ними: такое направление в рассмотрении вопроса неправильно. Чтобы обнаружить правильное направление, сделайте две экспедиции на юг, отбирая образцы в популяции саламандры, которая разветвляется на запад и восток с обеих сторон Центральной равнины. С восточной стороны они становятся прогрессивно более пятнистыми, пока не достигают крайней степени klauberi далеко на юге. С западной стороны саламандры становятся прогрессивно более похожими на одноцветных eschscholtzii, которых мы встретили в зоне наложения в Camp Wolahi.

По этой причине трудно рассматривать Ensatina eschscholtzii и Ensatina klauberi с уверенностью как отдельные виды. Они – «кольцевой вид». Вы признаете их как отдельные виды, только если возьмете образцы на юге. Однако если Вы двинетесь на север, они постепенно превращаются друг в друга. Зоологи обычно следуют примеру Стеббенса и размещают их всех в один и тот же вид, Ensatina eschscholtzii, но присваивают им ряд названий подвидов. Стартовав далеко на юге с Ensatina eschscholtzii eschscholtzii, одноцветной коричневой формы, мы продвигаемся западной стороной долины через Ensatina eschscholtzii xanthoptica и Ensatina eschscholtzii oregonensis, которые, как подсказывают их названия, также встречаются дальше на север в Орегоне и Вашингтоне. В северном конце Центральной долины Калифорнии обитает Ensatina eschscholtzii picta, полупятнистая форма, упоминавшаяся ранее. Идя дальше по кольцу на юг по восточной стороне долины, мы движемся через Ensatina eschscholtzii platensis, которые немного более пятнисты, чем picta, затем Ensatina eschscholtzii croceater, пока не достигнем Ensatina eschscholtzii klauberi (очень пятнистая форма, которую мы ранее назвали Ensatina klauberi, когда полагали, что это отдельной вид).

Стеббинс полагает, что предки Ensatina достигли северного края Центральной долины и эволюционировали постепенно на юг по обеим сторонам долины, отклоняясь по мере продвижения. Альтернативная возможность состоит в том, что они начали на юге как, скажем, Ensatina eschscholtzii eschscholtzii, затем эволюционировали по пути на север по западной стороне долины, вокруг вершины и на юг, с другой стороны, закончив как Ensatina eschscholtzii klauberi на другом конце кольца. Какой бы ни была история, сегодня мы имеем скрещивание повсюду вокруг кольца, кроме того места, где оба конца линий встречаются, на дальнем юге Калифорнии.

Как затруднение, кажется, что Центральная долина – не сплошной барьер для генного потока. Иногда саламандры, похоже, преодолевали его, поскольку есть популяции, например xanthoptica, один из западных подвидов на восточной стороне долины, скрещивающиеся с восточными подвидами, platensis. Еще одно затруднение состоит в том, что существует маленький разрыв возле южного конца кольца, где, кажется, нет никаких саламандр вообще. По-видимому, они прежде были там, но вымерли. Или, возможно, они все еще там, но не были найдены: я говорил, что горы в этой области изрезанны и сложны для поисков. Кольцо запутанно, однако, кольцо непрерывного генного потока – преобладающая модель для этого вида, как и в знаменитом случае с серебристой чайкой и малой морской чайкой вокруг Северного полярного круга.

В Великобритании серебристая чайка и малая морская чайка – ясно отличимые виды. Любой может их различить, наиболее легко по цвету задней части крыла. У серебристых чаек задние части крыльев серебристо-серые, а у малой морской чайки – темно серые, почти черные. Ближе к сути, сами птицы также могут выделять различия, поскольку они не скрещиваются, хотя они часто встречаются и иногда даже размножаются рядом друг с другом в смешанных колониях. Зоологи поэтому чувствуют себя полностью оправданными, предоставляя им различные названия, Larus argentatus и Larus fusais.

Но теперь – интересное наблюдение и главное подобие с саламандрами. Если Вы последуете за популяцией серебристых чаек на запад к Северной Америке, затем вокруг света через Сибирь и назад в Европу, Вы заметите любопытный факт. «Серебристые чайки», когда Вы перемещаетесь вокруг полюса, постепенно становятся всё меньше и меньше похожими на серебристых чаек и все больше – на малых морских чаек, пока не оказывается, что наши западноевропейские малые морские чайки фактически – другой конец кольцевого ряда, который начался с серебристых чаек. На каждом отрезке вокруг кольца птицы достаточно подобны своим непосредственным соседям в кольце, чтобы скрещиваться с ними. До тех пор, пока не достигнут конец ряда, и кольцо смыкается. Серебристая чайка и малая морская чайка в Европе никогда не скрещиваются, хотя они связаны непрерывным рядом скрещивающихся коллег на всем протяжении вокруг света.

Кольцевые виды, такие как саламандры и чайки, всего лишь показывают нам в пространственном измерении то, что должно всегда случаться на протяжении времени. Предположим, что мы, люди, и шимпанзе, были кольцевым видом. Это могло случиться: кольцо, возможно, продвигалось с одной стороны Восточно-Африканской зоны разломов и с другой стороны на юг как два совершенно отдельных вида, сосуществующие на южном конце кольца, но с непрерывным рядом межрасового скрещивания на всем протяжении, взад и вперед, по кругу до другого конца. Если бы это было так, что изменилось бы в нашем отношении к другим видам? И к видимой дискретности вообще?

Многие из наших правовых и этических принципов зависят от разделения между Homo sapiens и всеми другими видами. Из тех людей, которые расценивают аборт как грех, включая меньшинство, доходящее до убийства врачей и взрывов клиник для абортов, многие – бездумные мясоеды, не заботящиеся о шимпанзе, заключаемых в тюрьму в зоопарках и приносимых в жертву в лабораториях. Может быть, они лишний раз задумались бы, если мы могли бы отметить живой ряд промежуточных звеньев между нами и шимпанзе, связанный неразрывной цепью межрасовых производителей, как калифорнийские саламандры? Конечно, они задумались бы. Ведь это – простая случайность, что все промежуточные звенья оказались мертвы. Лишь из-за этой случайности мы можем спокойно и легко вообразить огромную пропасть между нашими двумя видами – или между любыми двумя видами, если на то пошло.

Я ранее рассказывал случай с озадаченным адвокатом, который задавал мне вопросы после общественной лекции. Он использовал всю свою юридическую сообразительность, чтобы опереться на следующий милый тезис. Если вид A эволюционирует в вид Б, рассуждал он старательно, то должен наступить момент, когда ребенок принадлежит к новому виду Б, но его родители все еще принадлежат к старому виду A. Члены различных видов не могут, по определению, скреститься друг с другом, однако, безусловно, ребенок не мог быть столь различным со своими родителями, чтобы быть неспособным к межвидовому скрещиванию с их видом. Разве это – завершил он, потрясая своим метафорическим пальцем особым образом, как это делают только адвокаты, по крайней мере, в судебных драмах – не подрывает всю идею об эволюции?

Это похоже на высказывание: «Когда Вы нагреваете чайник с холодной водой, нет никакого особого момента, когда вода прекращает быть холодной и становится горячей, поэтому невозможно сделать чашку чая». Так как я всегда пытаюсь повернуть вопросы в конструктивном направлении, я рассказал моему адвокату о серебристых чайках, и думаю, что он заинтересовался. Он настаивал на том, чтобы определять особей конкретно в тот или другой вид. Он не учитывал возможность, что особь могла бы стоять на полпути между двумя видами или на одной десятой пути от вида A до вида Б. Точно такая же ограниченность мысли сводит на нет бесконечные дебаты о том, когда точно в развитии эмбриона он становится человеком (и когда, подразумевается, аборт должен быть расценен как аналог убийства). Бесполезно говорить этим людям, что, в зависимости от человеческих особенностей, которые Вас интересуют, плод может быть «половиной человека» или «сотой долей человека». «Человек», по авторитетному, абсолютистскому мнению, похож на «алмаз». Нет ничего, лежащего на полпути. Абсолютистские взгляды могут быть опасными. Они вызывают реальное страдание, человеческое страдание. Это – то, что я называю тиранией дискретного мышления, и это принуждает меня излагать мораль «Рассказа Саламандры».

Для определенных целей названия и дискретные категории – именно то, что нам нужно. Действительно, адвокаты нуждаются в них все время. Детям не разрешено водить машину; только взрослым. Закон должен провести черту, например семнадцатый день рождения. Показательно, страховые компании имеют совсем другое мнение о надлежащем пороговом возрасте.

Некоторые дискретности реальны по любым стандартам. Вы – человек, а я – другой человек, и наши имена – дискретные ярлыки, которые правильно означают нашу обособленность. Угарный газ действительно отличен от углекислого газа. Нет никакого наложения. Молекула состоит из углерода и одного атома кислорода или углерода и двух атомов кислорода. Ни у одного нет углерода и 1,5 атомов кислорода. Один газ является смертельно ядовитым, другой необходим растениям, чтобы создавать органические вещества, от которых все мы зависим. Золото действительно отличается от серебра. Алмазные кристаллы действительно отличаются от кристаллов графита. Оба сделаны из углерода, но атомы углерода в природе располагаются двумя весьма различными способами. Нет никаких промежуточных вариантов.

Но дискретность часто далеко не столь очевидна. Моя газета содержала следующую заметку во время недавней эпидемии гриппа. Действительно ли это была эпидемия? Этот вопрос был темой статьи.

Официальная статистика показывает, что 144 человека из каждых 100 000 заболели гриппом, сказала представительница Министерства здравоохранения. Поскольку обычный критерий эпидемии 400 человек на каждые 100 000, правительство официально не рассматривают ее как эпидемию. Но представительница добавила: «Профессор Дональдсон придерживается своей версии, что это – эпидемия. Он полагает, что заболевших намного больше, чем 144 на 100 000. Это очень неясно, и все зависит от того, какое определение Вы выбираете. Профессор Дональдсон посмотрел на свою диаграмму и сказал, что это – серьезная эпидемия».

Мы знаем, что некоторое определенное число людей страдает от гриппа. Не это ли само по себе говорит нам о том, что мы хотим знать? Все же для представительницы важен вопрос – считать ли это «эпидемией». Пересекло ли соотношение пострадавших Рубикон в 400 на 100 000? Это – серьезное решение, которое должен был принять профессор Дональдсон, поскольку он детально изучал свою диаграмму. Надо полагать, что он, вероятно, лучше выполнял свою работу, пытаясь что-то сделать в зависимости от того, рассматривалось ли это официально как эпидемия.

Как это бывает в случае с эпидемий, на этот раз действительно есть естественный Рубикон: критическая масса инфекции, выше которой вирус или бактерия внезапно «набирает обороты» и резко увеличивает скорость своего распространения. Вот почему чиновники здравоохранения так стараются сделать прививок больше, чем пороговая пропорция населения, против, скажем, коклюша. Цель не состоит в том, чтобы только защитить привитых людей. Это должно также лишить болезнетворные микроорганизмы возможности достигнуть их собственной критической массы для «набора оборотов». В случае нашей эпидемии гриппа, что должно действительно волновать представительницу Министерства здравоохранения – пересек ли вирус гриппа все же свой Рубикон, «набрав обороты», и не увеличилась ли резко скорость его распространении среди населения. Это должно быть решено некоторым способом без ссылки на магические числа, такие как 400 на 100 000. Интерес к магическим числам – признак дискретного, или квалифицирующего мышления. Забавно то, что в данном случае дискретное мышление упускает подлинную дискретность, точку «набора оборотов» эпидемии. Обычно нет подлинной дискретности, которую можно проглядеть.

Многие Западные страны в настоящее время демонстрируют то, что характеризуется как эпидемия тучности. Я, кажется, вижу доказательства ее повсюду вокруг себя, но я не убежден в преимущественном методе превращать ее в цифры. Процент населения описывается как «клинически тучные». Еще раз, дискретное мышление настаивает на том, чтобы делить людей на тучных с одной стороны и нетучных с другой. Этот способ в реальной жизни не работает. Тучность распределена непрерывно. Вы можете измерить, насколько тучный каждый человек, и Вы можете вычислить статистику группы по таким измерениям. Подсчет числа людей, пребывающих выше некоторого произвольно определенного порога тучности, не являются поясняющим хотя бы потому, что это немедленно влечет за собой требование к порогу быть установленным и, возможно, пересмотренным.

Такое же дискретное мышление также скрывается за всеми теми официальными данными, сообщающими число людей «за чертой бедности». Вы можете в большой степени выразить бедность семьи, сообщая нам о ее доходе, предпочтительно выраженном в реальном исчислении того, что они могут купить. Или Вы можете сказать «Х столь же беден, как церковная мышь» или «У богат, как Крез», и все будут знать, что Вы подразумеваете. Но мнимо точный подсчет или процент людей, скажем, поднявшихся выше или опустившихся ниже некоторой произвольно определенной черты бедности, является пагубным. Он является пагубным потому, что точности, подразумеваемой процентами, сразу противоречит бессмысленная искусственность «линии». Линия – навязывание дискретного мышления. Еще более политически чувствителен ярлык «черный», в противоположность «белому», в контексте современного общества – особенно американского общества. Это – центральная проблема в «Рассказе Кузнечика», и я пока оставлю ее, скажу лишь, что я полагаю, что раса является еще одним из многих случаев, где мы не нуждаемся в дискретных категориях, и где мы должны обойтись без них, если не будет приведено очень веских доводов в их пользу.

Вот другой пример. Университеты в Великобритании присуждают степени, которые разделены на три различных категории – первую, вторую и третью категорию. Университеты в других странах поступают аналогично, только под другими названиями, A, B, C и т.д. Суть в следующем. На самом деле студентов нельзя аккуратно разделить на хороших, посредственных и плохих. Нет дискретных и отдельных категорий способности или усердия. Экзаменаторы сталкиваются с некоторыми затруднениями, оценивая студентов по точной, непрерывной числовой шкале, присуждая оценки или баллы, разработанные, чтобы добавлять их к другим таким же оценкам, или иным способом управляясь с математическими непрерывными особенностями. Баллы на такой непрерывной числовой шкале передают гораздо больше информации, чем классификация в одну из трех категорий. Однако оглашаются только дискретные категории. В очень большой выборке студентов распределение способностей и мастерства обычно представляло бы колоколообразную кривую с немногими, относимыми к очень хорошим, немногими, относимыми к очень плохим, и многими промежуточными. Фактически это не будет симметричный колокол, как на рисунке, но он, конечно, будет плавно непрерывным, и он становился бы все более гладким, если включать все больше и больше студентов.

Некоторые экзаменаторы (особенно, я надеюсь, что меня простят за добавление, по ненаучным предметам), похоже, фактически полагают, что действительно существует дискретная сущность, названная «первоклассным мышлением» или «альфа-мышлением», и студент либо, безусловно, имеет ее, либо, безусловно, не имеет. Задача экзаменатора состоит в том, чтобы отделить первых от вторых, а вторых от третьих, так же, как можно было бы отделить овец от коз. Вероятность, что в действительности существует ровный диапазон, плавно переходящий от чисто овечьих качеств через все промежуточные звенья к чисто козьим качествам, сложна для понимания некоторыми умами.

Если, против всех моих ожиданий, должно оказаться, что, чем больше студентов Вы включаете, тем больше распределение оценок экзамена приближается к дискретному распределению с тремя пиками, то II диаграмма была бы очаровательным результатом. Присуждение первых, вторых и третьих категорий степени могло бы тогда действительно быть оправданным.

Но этому нет, конечно, никаких доказательств, и это было бы очень удивительно, принимая во внимание все, что мы знаем о человеческой изменчивости. Такое положение вещей, очевидно, неправильно: существует гораздо больше различий между вершиной одной категории и основанием той же категории, чем между основанием одной категории и вершиной следующей категории. Было бы более справедливо огласить фактически полученные оценки или выстроить последовательность, основанную на этих оценках. Но дискретное или квалифицирующее мышление требует, чтобы люди были впечатаны в одну или другую дискретную категорию.

Возвращаясь к нашей теме эволюции, что можно сказать относительно самих овец и коз? Действительно ли между видами существует резкая дискретность, или они сливаются друг с другом, как результаты экзаменов первой и второй категории? Если мы посмотрим только на живущих животных, обычный ответ – да, есть резкая дискретность. Исключения, такие как чайки и калифорнийские саламандры, редки, но показательны, потому что они переводят в пространственную сферу непрерывность, которая обычно проявляется только в сфере времени. Люди и шимпанзе, безусловно, связаны непрерывной цепью промежуточных звеньев и общим предком, но промежуточные звенья вымерли: то, что осталось, представляет собой дискретное распределение. То же самое верно для людей и обезьян, и людей и кенгуру, за исключением того, что вымершие промежуточные звенья жили раньше. Поскольку промежуточные звенья оказываются почти всегда вымершими, мы можем обычно избежать неприятностей, допустив, что есть резкая дискретность между любыми двумя видами. Но в этой книге мы рассматриваем эволюционную историю мертвых так же, как живых. Когда мы обсуждаем всех животных, которые когда-либо жили, не только тех, которые живут сейчас, эволюция говорит нам, что существуют линии постепенной непрерывности, связывающие буквально каждые два вида между собой. Когда мы пересказываем ход истории, даже очевидно дискретные современные виды, такие как овцы и собаки, связаны через их общего предка в целостные линии плавной непрерывности.

Эрнст Майр (Ernst Mayr), выдающийся эволюционный старейшина двадцатого века, осудил иллюзию дискретности – под ее философским названием эссенциализм – как главную причину, почему эволюционное понимание наступило столь поздно в истории человечества. Платон, в чьей философии может быть найдено вдохновение для эссенциализма, полагал, что существующие вещи – несовершенные версии идеального образца сходных предметов. Вывешенный где-нибудь в идеальном месте, существует совершенный, безупречный кролик, который имеет такое же отношение к реальному кролику, как математически безупречный круг – к кругу, начерченному в пыли. По сей день многие люди глубоко пропитаны идеей, что овцы – это овцы, а козы – это козы, и никакой вид никогда не может давать начало другому, потому что если бы это было так, они должны были бы изменить свою «сущность».

Нет такой вещи как сущность.

Ни один эволюционист не думает, что современные виды изменяются в другие современные виды. Кошки не превращаются в собак или наоборот. Скорее кошки и собаки эволюционировали от общего предка, который жил десятки миллионов лет назад. Если бы только все промежуточные звенья были все еще живы, то попытка отделить кошек от собак была бы обреченным предприятием, как это было с саламандрами и чайками. Далекое от того, чтобы быть вопросом идеальных сущностей, отделение кошек от собак оказывается возможным только из-за счастливого (с точки зрения эссенциалиста) факта, что промежуточные звенья оказались мертвы. Платон нашел бы нелепым узнать, что фактически существует несовершенство – спорадическое несчастье смерти – что делает возможным размежевание двух любых видов. Это, конечно, касается и отмежевания людей от наших самых близких родственников – и, безусловно, также от наших более отдаленных родственников. В мире прекрасной и полной информации информация об ископаемом, такая как современные, дискретные названия животных, стала бы неприемлемой. Вместо дискретных названий нам нужны были бы плавные меры, также же, как слова «горячий», «теплый», «прохладный» и «холодный» лучше заменяются плавной шкалой, такой как шкала Цельсия или Фаренгейта.

Эволюция сейчас повсеместно принята мыслящими людьми как факт, таким образом, можно было надеяться, что эссенциалистские знания, основанные на интуиции, в биологии будут, наконец, преодолены. Увы, этого не случилось. Эссенциализм отказывается сдаваться. На практике это обычно не проблема. Все соглашаются, что Homo sapiens – отличный вид (а большинство сказало бы, отличный род) от Pan troglodytes, шимпанзе. Но все также соглашаются, что, если Вы проследуете за человеческой родословной назад к общему предку, а затем вперед к шимпанзе, промежуточные звенья по пути сформируют последовательный ряд, в котором каждое поколение было бы способно к спариванию со своим родителем или ребенком противоположного пола.

В соответствии с критерием скрещивания, каждая особь – член того же вида, что и ее родители. Это является неудивительным, чтобы не сказать банально очевидным заключением, пока Вы не понимаете, что оно поднимает невыносимый парадокс в сознании эссенциалиста. Большинство наших предков повсюду в эволюционной истории принадлежали к отличным от нас видам, в соответствии с любым критерием, и мы, конечно, не могли бы скреститься с ними. В девонский период наши прямые предки были рыбами. Все же, хотя мы не могли скреститься с ними, мы связаны сплошной цепью наследственных поколений, каждое из которых, могло скрещиваться со своими непосредственными предшественниками и непосредственными преемниками в цепи.

Учитывая это, видно, насколько пустыми являются большинство тех страстных аргументов о названиях отдельных ископаемых гоминид. Homo erectus широко признан как предшествующий вид, который дал начало Homo sapiens, таким образом, я покажу на их примере, что из этого следует. Название Homo erectus как отдельного вида от Homo sapiens в принципе могло иметь точный смысл, даже если это невозможно проверить на практике. Это означает, что если мы могли бы вернуться в нашей машине времени и встретить своих предков Homo erectus, мы не могли бы скреститься с ними (Я не утверждаю это как факт. Я не знаю, является ли это фактом, хотя подозреваю, что да. Это – подразумеваемое условие нашего возможного согласия дать Homo erectus отличное от нас видовое название.). Но предположим, что вместо приближения непосредственно к временам Homo erectus или любых других действительно вымерших видов на нашей предковой линии мы останавливали нашу машину времени каждую тысячу лет на нашем пути и брали молодого и способного к деторождению пассажира. Мы перемещаем этого пассажира в прошлое на следующую тысячу лет, останавливаемся и выпускаем ее (или его: давайте брать женщин и мужчин поочередно на остановках). Если наша одноостановочная путешественница во времени может приспособиться к местным социальным и лингвистическим обычаям (весьма серьезное требование), не будет никакого биологического барьера для ее межрасового скрещивания с членом противоположного пола на 1 000 лет ранее. Теперь мы принимаем нового пассажира, скажем, на сей раз мужчину, и перевозим его назад еще на 1 000 лет. И снова, он также был бы биологически способен к оплодотворению женщины за 1 000 лет до своего родного времени. Живая цепь могла бы продолжиться назад до того времени, когда наши предки плавали в море. Она может тянуться назад без разрыва к рыбам, и все еще будет верно, что каждый пассажир, перемещенный на 1 000 лет ранее его собственного времени, будет в состоянии скрещиваться со своими предшественниками. Однако в какой-то момент, который мог быть миллион лет назад, но мог бы быть раньше или позже, наступает время, когда мы, современные люди, не могли бы скреститься с предком, даже притом, что наш последний одноостановочный пассажир мог бы. В этот момент можно было бы сказать, что мы переместились назад в другой вид.

Барьер не возник бы внезапно. Никогда не было бы поколения, в котором имело смысл говорить о человеке, что он – Homo sapiens, но его родители – Homo erectus. Вы можете считать это парадоксом, если хотите, но нет никакой причины полагать, что любой ребенок когда-либо был членом отличного от его родителей вида, даже притом, что живая цепь родителей и детей простирается назад от людей к рыбам и далее. Фактически это ни для кого не парадоксально, кроме твердолобого эссенциалиста. Это не более парадоксально, чем утверждение, что не существует момента, когда растущий ребенок перестает быть низким и становится высоким. Или чайник перестает быть холодным и становится горячим. С юридической точки зрения можно посчитать необходимым наложить барьер между детством и совершеннолетием – при наступлении полуночи в восемнадцатый день рождения, или когда-либо еще. Но всем понятно, что это (необходимая в некоторых целях) фикция. Хотелось бы только, чтобы больше людей могло бы понять, что то же самое относится к моменту, когда, скажем, развивающийся эмбрион становится «человеком».

Креационисты любят «промежутки» в ископаемой летописи. Они и не подозревают, что у биологов есть серьезное основание, чтобы также их любить. Без промежутков в ископаемой летописи сломалась бы наша целостная система наименований видов. Ископаемые не могли бы быть названными, им нужно было бы присваивать числа или координаты на графике. Или вместо того, чтобы горячо спорить, является ли ископаемое «действительно», скажем, ранним Homo erectus или последним Homo habilis, мы могли бы назвать его habirectus. Об этом можно много говорить. Однако, вероятно потому, что наш мозг развивался в мире, где большинство вещей действительно попадает в дискретные категории, и в частности, где большинство промежуточных звеньев между живыми видами мертво, мы часто чувствуем более удобным, если можем использовать отдельные названия для вещей, когда говорим о них. Я – не исключение, и вы тоже, поэтому я не буду из кожи лезть вон, чтобы избежать использования дискретных названий для видов в этой книге. Но «Рассказ Саламандры» объясняет, почему это является человеческим недостатком, а не чем-то глубоко встроенным в естественный мир. Позвольте нам использовать наименования, как будто они действительно отражают дискретную действительность, но пожалуйста, давайте в глубине помнить о том, что, по крайней мере, в мире эволюции, они – не больше, чем удобная фикция, потакание нашим собственным недостаткам.

Рассказ Узкорота.

Microhyla (которых иногда путают с Gastrophryne) – это род маленьких лягушек, узкоротых лягушек. Существует несколько видов, включая два в Северной Америке: восточного узкорота, Microhyla carolinensis, и узкорота Великой равнины, Microhyla olivacea. Эти двое так близко связаны, что иногда скрещиваются в природе. Ареал восточного узкорота простирается на юг вдоль восточного побережья, от Каролины до Флориды, и на запад до середины пути между Техасом и Оклахомой. Узкороты Великих равнин распространены от Калифорнии на западе до самого Восточного Техаса и Восточной Оклахомы и на севере до Северной Миссури. Их ареал, поэтому – западное зеркальное отражение восточного узкорота, и их можно было бы также назвать западными узкоротами. Важный момент в том, что их ареалы встречаются в середине: есть зона наложения, охватывающая восточную половину Техаса и Оклахому. Как я сказал, гибриды иногда встречаются в этой зоне наложения, но в основном лягушки распознают различие, точно так же, как это делают герпетологи. Это оправдывает наше обращение с ними как с двумя различными видами.

Как в случае с любыми двумя видами, должно быть, было время, когда они были одним видом. Что-то разделило их: используя технический термин, единственный предковый вид «подвергся видообразованию», став двумя. Это модель того, что случается в каждом пункте ветвления в эволюции. Каждое видообразование начинается со своего рода начального разделения между двумя популяциями одного и того же вида. Это не всегда географическое разделение, но, как мы увидим в «Рассказе Цихлиды», первоначальное разделение в некотором роде позволяет статистическим распределениям генов в этих двух популяциях отдалиться. Это обычно приводит к эволюционному расхождению относительно чего-то видимого: формы, или цвета, или поведения. В случае этих двух популяций американских лягушек западный вид приспособился к жизни в более сухом климате, чем восточный, но самое заметное различие лежит в звуках, призывающих партнера. Оба скрипуче гудят, но каждое гудение западного вида длится в два раза дольше (2 секунды), чем восточного вида, и его преобладающий тон заметно выше: 4 000 колебаний в секунду по сравнению с 3 000. Другими словами, преобладающий тон западного узкорота рядом с до мажором, самой высокой тональностью на фортепиано, а у восточного преобладающий тон ниже, рядом с фа мажором. Тем не менее, эти звуки не музыкальные. Оба призыва содержат смесь частот, изменяющихся от намного ниже преобладающего до намного выше. Оба являются гудением, но восточное гудение ниже. Западный призыв, так как он более длинный, начинается с отчетливого писка, повышающегося в тоне, прежде чем перейти в гудение. Восточная лягушка переходит прямо к своим более коротким гудкам.

Зачем вдаваться в такое большое количество деталей об этих призывах? Поскольку то, что я описал, верно только в зоне наложения, где сходство между ними является самым отчетливым, и в этом – основная суть рассказа. Блэр (W. F. Blair) записал на магнитофон лягушек, большое количество образцов из различных мест Соединенных Штатов, и получил очаровательные результаты. В областях, где два вида лягушек никогда не встречаются друг с другом – Флориде для восточного вида и в Аризоне для западного – их песни намного более похожи друг на друга по тону: преобладающий тон обоих – приблизительно 3 500 колебаний в секунду: ля мажор на фортепиано. В областях, близких к зоне наложения, но не прямо в ней, два вида более различны, но не столь различны, как в самой зоне наложения.

Вывод интригует. Что-то подталкивает призывы этих двух видов к обособленности в зоне их наложения. В интерпретации Блэра, которую не все принимают, оштрафовываются гибриды. То, что помогает потенциальному смешивателю видов отличать их и избегать неправильного спаривания, одобрено естественным отбором. Такие маленькие различия как это, возможно, преувеличены именно в тех частях страны, где это имеет значение. Великий эволюционный генетик Феодосий Добжанский (Theodosius Dobzhansky) назвал это «укреплением» репродуктивной изоляции. Не все принимают теорию укрепления Добжанского, но «Рассказ Узкорота», похоже, по крайней мере, предлагает поддержку.

Есть другое серьезное основание, почему близко связанные виды могли бы подталкиваться к обособленности при взаимном наложении. Они, вероятно, будут конкурировать за сходные ресурсы. В «Рассказе Галапагосского Вьюрка» мы видели, как различные виды вьюрков делили доступные семена. Виды с большими клювами получают больше семян. Там, где они не накладываются, оба вида могут получать более широкий диапазон ресурсов – большие семена и маленькие семена. Где они накладываются, каждый вид вынужден конкурировать с другим, став более отличным от другого. Большеклювые виды могли бы развить еще больший клюв, а короткоклювые – еще меньший клюв. Как обычно, впрочем, не заблуждайтесь метафорической идеей о вынужденности эволюционировать. Фактически происходит то, что в пределах каждого вида, когда присутствует другой вид, особи, которые оказались более отличными от конкурирующих видов, процветают.

Это явление, когда два вида отличаются друг от друга больше при наложении, чем когда его нет, называют «смещением признака» или «обратным градиентом признака». Легко обобщить от биологических видов до случаев, при которых любые классы организмов отличаются больше, когда они сталкиваются друг с другом, чем когда они одни. Человеческие параллели заманчивы, но я воздержусь от них. Как обычно говорят авторы, это оставим как упражнение для читателя.

Рассказ Аксолотля.

Мы думаем о молодых животных как о маленьких версиях взрослых, которыми они должны стать, но это далеко от правды. Вероятно, большинство видов животных обращаются с историей своей жизни совсем по-другому. Молодняк добывает пропитание, специализируясь в полностью отличном от своих родителей образе жизни. Существенная фракция планктона состоит из плавающих личинок, взрослая жизнь которых – если они выживут, что статистически маловероятно – будет совершенно другой. У многих насекомых личиночная стадия – та, в которой происходит большая часть питания для создания тела, изменяющегося, в конечном счете, во взрослого, чья роль только в рассеивании и воспроизводстве. В крайних случаях, таких как подёнки, взрослые не питаются вообще, и – ибо природа всегда скупа (Я использую это слово намеренно. В 1999 году мэр Вашингтона, округ Колумбия, принял отставку чиновника, чье описание бюджетного предложения как скупого нанесло ему обиду (niggardly – скупой перепутано с наречием от nigger – ниггер,  прим. Пер.)  Джулиан Бонд (Julian Bond), известный председатель Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, правильно описал постановление мэра как «скупое». Вдохновленный случаем, отвратительный маленький студент из Университета Висконсина принес официальную жалобу против своего профессора, который использовал слово «скупой» в лекции о Чосере. Такая невежественная охота на ведьм не является специфичной для США. В 2001 году толпа британских линчевателей забросала камнями дом врача-педиатра, приняв его за педофила.) – не имеют кишечника и другого дорогостоящего питательного аппарата.

Гусеница – машина для питания, которая, когда вырастает до хороших размеров на растительной пище, в сущности, перерабатывает свое собственное тело и воссоздает себя как взрослая бабочка, летающая, сосущая нектар, как авиационное топливо, и размножающаяся. Взрослые пчелы также обеспечивают энергией свои полетные мускулы благодаря нектару, в то время как пыльцу (совсем другой вид пищи) они собирают для червеобразных личинок. Личинки многих насекомых живут под водой, прежде чем превратиться во взрослых, летающих по воздуху и рассеивающих свои гены над другими водоемами. Среди огромного разнообразия морских беспозвоночных есть взрослые стадии, которые живут на морском дне, иногда надолго прикрепляясь к одному месту, но также есть совсем другие, личиночные стадии, которые рассеивают гены, плавая в планктоне. Они включают моллюсков, иглокожих (морских ежей, морских звезд, морских огурцов, офиур), морских шприцев, червей многих видов, крабов и омаров, и моллюсков. У паразитов, как правило, есть ряд различных личиночных стадий, каждая со своим собственным характерным образом жизни и диетой. Часто различные стадии жизни являются также паразитическими, но паразитируют совсем на других хозяевах. У некоторых паразитических червей есть целых пять совершенно различных ювенильных стадий, каждая из которых ведет свой образ жизни, отличающийся от всех других.

Все это означает, что одна особь должна нести внутри себя полный генетический набор команд для каждой из личиночных стадий с их различными образами жизни. Гены гусеницы «знают», как сделать бабочку, и гены бабочки знают, как сделать гусеницу. Несомненно, некоторые из тех же генов вовлечены, по-разному, в создание обоих этих совершенно различных тел. Другие гены бездействуют в гусенице и включены в бабочке. Еще другие активны в гусенице и выключаются и забываются, когда она становится бабочкой. Но весь набор генов находится там, в обоих телах, и передается следующему поколению. Урок в том, что мы не должны быть слишком удивлены, когда столь отличающиеся друг от друга животные, как гусеницы и бабочки, иногда непосредственно превращаются одно в другое. Позвольте мне объяснять, что я имею в виду.

Волшебные истории полны лягушками, превращающимися в принцев, или тыквами, превращающимися в кареты, запряженные белыми лошадьми, превращенными из белых мышей. Такие фантазии глубоко неэволюционны. Этого не могло случиться ни по биологическим причинам, ни по математическим. У таких преобразований было бы присущее им невероятное достоинство в конкуренции, скажем, идеальная способность выходить из затруднений, что означает, что практически мы можем их исключить. Но для гусеницы превратиться в бабочку – нет проблем: это случается все время, правила для этих возрастов были созданы естественным отбором. И хотя никто никогда не видел, чтобы бабочка превращалась в гусеницу, это не должно удивлять нас так же, как, скажем, лягушка, превращающаяся в принца. Лягушки не содержат гены для создания принцев. Но они действительно содержат гены для создания головастиков.

Мой бывший коллега по Оксфорду Джон Гердон (John Gurdon) наглядно продемонстрировал это в 1962 году, когда превратил взрослую лягушку (точнее клетку взрослой лягушки!) в головастика (было предложено удостоить это самое первое экспериментальное клонирование позвоночного Нобелевской премии). Точно так же бабочки содержат гены для превращения в гусениц. Я не знаю, какие эмбриологические препятствия должны быть преодолены, чтобы убедить бабочку превратиться в гусеницу. Без сомнения, это было бы очень трудно. Но возможность не совсем смехотворна, как при преобразовании лягушка/принц. Если бы биолог заявил, что заставил бабочку превратиться в гусеницу, то я изучил бы его сообщение с интересом. Но если бы он утверждал, что заставил тыкву превратиться в стеклянную карету, или лягушку в принца, то я знал бы, что это мошенник, даже, несмотря на доказательства. Различие между этими двумя случаями важно.

Головастики – личинки лягушек или саламандр. Водные головастики полностью изменяются в процессе, названном «метаморфозом», в наземную взрослую лягушку или саламандру. Головастик, возможно, не настолько отличается от лягушки, как гусеница от бабочки, но достаточно сильно. Типичный головастик живет как маленькая рыба, плавает с помощью своего хвоста, дышит под водой жабрами и питается растительными веществами. Типичная лягушка живет на земле, прыгает, а не плавает, дышит воздухом, а не водой, и охотится на животную добычу. Несмотря на то, что они кажутся различными, мы можем легко вообразить похожего на лягушку взрослого предка, эволюционировавшего в похожего на головастика взрослого потомка, потому что все лягушки содержат гены для создания головастиков. Лягушка генетически «знает», как быть головастиком, а головастик – как быть лягушкой. То же самое верно для саламандр, и они немного больше похожи на свои личинки, чем лягушки. Головастики саламандр не теряют свои хвосты, хотя их хвосты имеют свойство терять свою вертикальную килевую форму и становиться круглыми в поперечном сечении. Личинки саламандры часто являются хищниками, как взрослые. И, как у взрослых, у них есть ноги. Самое заметное различие – что у личинок есть длинные, перистые внешние жабры, но также имеется множество менее очевидных различий. Фактически превратить вид саламандры в вид, чья взрослая стадия была бы головастиком, легко – все, что для этого нужно – раннее созревание репродуктивных органов и подавление метаморфоза. Все же, если бы случилось так, что только взрослые стадии превратились бы в окаменелость, то это было бы похоже на большое и явно «невероятное» эволюционное преобразование. 

Переросший головастик аксолотля (Ambystoma mexicanum).

[Иллюстрация добавлена переводчиком.].

И таким образом мы переходим к аксолотлю, чей рассказ перед нами. Это странное существо – уроженец горного озера в Мексике. Суть этого рассказа в том, что трудно сказать точно, кто такой аксолотль. Действительно ли он – саламандра? Да, похоже на то. Его название – Ambystoma mexicanum, и он – близкий родственник тигровой саламандры, Ambystoma tigrinum, которая обнаружена в той же области, а также более широко в Северной Америке. Тигровая саламандра, названная так по очевидным причинам, является обычной, ходящей по земле саламандрой с цилиндрическим хвостом и сухой кожей. Аксолотль нисколько не похож на взрослую саламандру. Он похож на личинку саламандры. Фактически он – личинка саламандры, за исключением одной вещи. Он никогда не превращается в настоящую саламандру и никогда не покидает воду, но спаривается и размножается, несмотря на то, что выглядит и ведет себя как личинка. Я, было, сказал, что аксолотль спаривается и размножается, все еще будучи личинкой, но это могло бы нарушить определение личинки.

Кроме определений, существуют, похоже, небольшие сомнения относительно того, что произошло в эволюции современного аксолотля. Недавний предок был просто обычной наземной саламандрой, вероятно, очень похожей на тигровую саламандру. У него была плавающая личинка с внешними жабрами и весьма килевидным хвостом. В конце личиночной стадии она превращалась, как предполагается, в наземную саламандру. Но затем произошло замечательное эволюционное изменение. Вероятно, в контроле гормонов что-то сместилось в эмбриологическом календаре таким образом, что половые органы и половое поведение развивались все ранее и ранее (или, возможно, это было даже внезапное изменение). Этот эволюционный регресс продолжался, пока половая зрелость не достигла того, что в других отношениях было явно личиночной стадией. А взрослая стадия была удалена из конца жизни. В качестве альтернативы Вы можете предпочесть рассматривать изменения не как ускорение половой зрелости относительно остальных частей тела («прогенез»), а как замедление всего остального относительно половой зрелости («неотения») (Стивен Джей Гулд  охотно уладил терминологию своими классическими онтогенезом и филогенезом.).

Имеется ли в виду неотения или прогенез, эволюционное проявление называют педоморфозом. Нетрудно заметить его правдоподобие. Замедление или ускорение одних процессов развития относительно других процессов развития случается в эволюции постоянно. Это называют гетерохронией, и она, по-видимому, если подумать, должна лежать в основе многих, если не всех, эволюционных изменений анатомических форм. Когда репродуктивное развитие гетерохронически изменяется относительно остальной части развития, может развиться новый вид, у которого отсутствует старая взрослая стадия. Похоже, это случилось с аксолотлем.

Аксолотль – всего лишь крайность среди саламандр. Многие виды, кажется, по крайней мере, до некоторой степени, стали педоморфными. Другие совершают иные гетерохронные интересные вещи. У различных видов саламандр, в разговорной речи называемых «тритонами», есть особенно показательная история жизни. Тритон вначале живет в воде как личинка, имеющая жабры. Затем он выходит из воды и живет в течение двух или трех лет как своего рода сухопутная саламандра, потеряв свои жабры и киль на хвосте. Но в отличие от других саламандр, тритоны не размножаются на суше. Вместо этого они возвращаются в воду, приобретая вновь, хотя не все, свои личиночные особенности. В отличие от аксолотлей, у тритонов нет жабр, и их необходимость всплывать на поверхность, чтобы вдохнуть воздух, является важным конкурентным ограничением в их подводном ухаживании. В отличие от личиночных жабр, они действительно возвращают себе киль личиночного хвоста, а в других отношениях они напоминают личинку. Но в отличие от типичной личинки, их репродуктивные органы развиваются, и они ухаживают и спариваются под водой. В сухопутной фазе они никогда не размножаются и, в этом смысле, можно было бы предпочесть не называть их «взрослыми».

Вы можете спросить, зачем вообще тритоны стараются изменяться в сухопутную форму, если они собираются возвращаться в воду для размножения. Почему просто не делают так, как делают аксолотли: начинают в воде и остаются в воде? Ответ, кажется, в том, что есть преимущество в размножении во временных водоемах, которые формируются во влажный сезон и обречены на высыхание, и Вы должны хорошо себя чувствовать на суше, чтобы до них добраться (тень Ромера). Достигнув водоема, как Вы затем заново изобретете свое водное оборудование? На помощь приходит гетерохрония: но гетерохрония особого рода, включающая переход в режим реверса после того, как «сухопутный взрослый» достиг своей цели и добрался до нового временного водоема.

Тритоны помогают подчеркнуть гибкость гетерохронии. Они напоминают нам о вопросе, который я затронул, о том, как гены одного жизненного цикла «знают», как создать другие части. Гены сухопутных саламандр знают, как сделать водную форму, потому что именно ею они однажды были; и доказательством тому служит то, что делают тритоны.

Аксолотли в этом отношении более прямолинейны. Они урезали сухопутную фазу в конце предкового цикла жизни. Но гены для создания сухопутной саламандры все еще таятся в каждом аксолотле. Давно было известно, с классической работы Лауфбергера и Джулиана Хаксли (Laufberger and Julian Huxley), упомянутой в эпилоге к «Рассказу Литл Фута», что они могут быть активизированы подходящей дозой гормонов в лаборатории. Аксолотли подвергались действию тироксина, теряли свои жабры и становились сухопутными саламандрами, так же, как их предки делали когда-то естественным путем. Возможно, то же достижение могло быть получено благодаря естественному развитию, если отбор благоволит этому. Так, мог бы произойти генетически опосредованный подъем естественной выработки тироксина (или увеличение чувствительности к существующему тироксину). Возможно, аксолотли подвергались педоморфной и реверсивно-педоморфной эволюции неоднократно в своей истории. Возможно, эволюция животных вообще непрерывно, хотя и менее наглядно, чем в случае с аксолотлем, так или иначе, двигалась вдоль оси педоморфоз/реверсо-педоморфоз.

Педоморфоз – одна из тех идей, примеры которой, как только Вы приобретаете в ней навык, Вы начинаете видеть повсюду, куда ни посмотрите. Кого напоминает Вам страус? Во время Второй Мировой войны мой отец был чиновником в Королевских Африканских Стрелках. Его денщик Али, как многие африканцы того времени, никогда не видел большую часть крупных диких животных, которыми знаменита его родина, и первый быстро промелькнувший перед глазами страус, бегущий через саванну, вызвал у него вопль удивления: «Большая курица, БОЛЬШАЯ КУРИЦА!» Али был почти прав, но более прозорливым было бы «Большой цыпленок!» Крылья страуса – жалкие короткие обрубки, точно такие же, как крылья недавно вылупившегося птенца. Вместо крепких перьев летающих птиц, страусовые перья – грубые версии мягкого пуха птенца. Педоморфоз проливает свет на наше понимание эволюции бескрылых птиц, таких как страус и дронт. Да, экономика естественного отбора одобрила пушистые перья и короткие крылья птицы, которая не должна была летать (см. «Рассказ Слоновой Птицы» и «Рассказ Дронта»). Но эволюционным маршрутом, используемым естественным отбором для достижения этого полезного результата, был педоморфоз. Страус – переросший птенец.

Пекинесы – переросшие взрослые щенки. У пекинесов выпуклый лоб и детская походка, даже детское обаяние щенка. Конрад Лоренц злобно высказал мнение, что пекинесы и другие породы с детской мордой, такие как спаниели короля Карла, взывают к материнским инстинктам несостоявшихся матерей. Селекционеры могли знать, а могли и не знать, чего они пытались добиться, но они, конечно, не знали, что делали это при помощи искусственной версии педоморфоза.

Уолтер Гарстанг (Walter Garstang), известный английский зоолог прошлого века, был первым, кто подчеркнул важность педоморфоза в эволюции. Дело Гарстанга позже было подхвачено его зятем, Алистером Харди (Alister Hardy), который был моим профессором, когда я был студентом. Сэр Алистер доставлял нам удовольствие, декламируя забавные стихи, которые были излюбленным способом Гарстанга выражать свои мысли. Они были немного смешными в это время, но я полагаю, не настолько смешными, чтобы оправдать детально разработанный зоологический глоссарий, который должен был бы сопровождать их переиздание в данной работе (Фрагмент одного из них лежит в начале «Рассказа Ланцетника».). Идея педоморфоза Гарстанга, однако, сегодня столь же интересна, как всегда – что не обязательно означает, что она правильна.

Мы можем представить педоморфоз как своего рода эволюционный гамбит: гамбит Гарстанга. Теоретически он может предвещать целое новое направление в эволюции: может даже, как верили Гарстанг и Харди, допускать резкий и, по геологическим меркам, внезапный прорыв из эволюционного тупика. Он кажется особенно многообещающим, если жизненный цикл мутирует в несхожую личиночную фазу, как головастик. Личинка, которая уже приспособилась к отличному от исходного взрослого образу жизни, является зарядом, способным отклонить эволюцию в совершенно новом направлении простой уловкой ускорения половой зрелости относительно всего остального.

Среди кузенов позвоночных животных – морские шприцы или оболочники. Это кажется удивительным, поскольку взрослые морские шприцы – прикрепленные фильтраторы, обосновавшиеся на скалах или морских водорослях. Как могут эти мягкие мешки с водой быть кузенами энергично плавающих рыб? Да, взрослый морской шприц может быть похож на мешок, но личинка похожа на головастика. Ее даже называют «личинкой головастика». Вы можете представить, что из этого заключил Гарстанг, и мы вновь вернемся к этому вопросу, и, к сожалению, подвергнем сомнению теорию Гарстанга на Свидании 24, когда встретим морских шприцев.

Помня, что взрослый пекинес – это переросший щенок, подумайте о головах юных обезьян. Что они Вам напоминают? Разве Вы не согласитесь, что молодой шимпанзе или орангутанг более человекообразен, чем взрослый шимпанзе или орангутанг? По общему признанию это спорно, но некоторые биологи расценивают человека как юную обезьяну. Обезьяну, которая никогда не выросла. Обезьяний аксолотль. Мы уже знакомились с этой идеей в эпилоге к «Рассказу Литл Фута», и я не буду обстоятельно объяснять ее здесь снова.

СВИДАНИЕ 18. РОЗОГУБ.

Ветвь рогозуба. Можно сказать, что человек и другие тетраподы являются лопастеперыми рыбами, чьи руки, крылья, или ноги – измененные лопастные рули. Две другие живые линии лопастеперых образуют дугу целакантов и рогозубов. Считают, что разделение этих трех линий в конце силура случилось за очень короткий промежуток времени. Это усложняет определение порядка ветвлений, даже используя генетические данные. Однако результаты генетических исследований и исследований ископаемых начинают сходятся на том, что три вида розогуба – наиболее близкие живые родственники тетрапод, как показано здесь.

Мечехвост Limulus, также называемый «подковообразным крабом» (вообще не краб, а существо, поверхностно напоминающее большого трилобита) помещен в тот же самый род, что и Limulus walchi, живший в юрском периоде 200 миллионов лет назад. Лингула принадлежит к типу плеченогих, иногда называемых ламповыми моллюсками (lampshells). Разновидность лампы, которую они напоминают, если такие вообще имеются, является лампой Алладина, с ее фитилем, выходящим из чего-то вроде носика заварочного чайника, но что очевидно напоминает лангулу – это ее собственные предки, жившие 400 миллионов лет назад. Их причисление к тому же роду было поставлено под сомнение, но ископаемые формы все еще удивительно похожи на их современных представителей. 

Австралийский розогуб (Neocera todus forsteri). [Иллюстрация добавлена переводчиком.].

На Свидании 18, приблизительно 417 миллионов лет назад, в теплых и мелких морях на рубеже между девоном и силуром, к нам вливается маленький ручеек странников, которые брели одиноким курсом из современности. Это – розогубы, и они присоединяются к нам в поисках общего предка, которого мы разделяем с ними – приключение, которое может показаться им менее странным, чем нам, поскольку они находят, что имеют много общего с Копредком 18. Наш прародитель в приблизительно 185-миллионном поколении, он был лопастеперой, кистеперой рыбой, конечно намного больше похожей на розогуба, чем на тетрапода.

[Графика удалена].

*КОПРЕДОК 18. Создан на основе информации о нижнедевонском рипидистовом StyloichWiys [326]. Следует отметить плавниковые лопасти, щитки головы, боковую линию и гетероцеркальный хвост.

Сегодня существует всего лишь шесть видов розогубов: Neoceratodus forsteri из Австралии, Lepidosiren paradoxa из Южной Америки и четыре вида Protopterus из Африки. Австралийский розогуб выглядит действительно весьма волнующе, как древняя лопастеперая рыба, с мясистыми лопастевидными плавниками, как у целаканта. Африканский и южноамериканский вид, которые близко связаны друг с другом, уменьшили свои плавники до длинных, волочащихся кисточек и поэтому меньше похожи на лопастеперых рыб, от которых они происходят. Все розогубы дышат воздухом, используя легкие. Австралийский розогуб имеет единственное легкое, другие виды имеют по два. Африканские и южноамериканские виды используют свои легкие, чтобы выстоять в сухой сезон. Они зарываются в ил и впадают в спячку, дыша воздухом через небольшое вентиляционное отверстие в иле. Австралийские розогубы, в отличие от них, живут в постоянных водоемах, заполненных водорослями. Они захватывают воздух своим легким в дополнение к своим жабрам в бедной кислородом воде.

Когда их впервые обнаружили в 1870 году, современные розогубы, живущие в Квинсленде, были объединены с ископаемыми рыбами более чем 200-миллиолетнего возраста под одним и тем же названием, цератоды. Это служит признаком того, насколько слабо они изменились в течение этого времени. Как бы то ни было, давайте не будем терять голову. В классическом исследовании, опубликованном в 1949 году, британский палеонтолог Т. С. Вестолл (T. S. Westoll) показал, что, хотя розогубы действительно застоялись в течение прошлых приблизительно 200 миллионов лет, они развивались намного быстрее до того. В каменноугольном периоде, начиная приблизительно с 350 миллионов лет назад, они действительно мчались вперед, прежде чем замедлились почти до полной остановки приблизительно 250 миллионов лет назад, к концу пермского периода.

«Рассказ Розогуба» – история о «живых ископаемых».

Рассказ Розогуба.

Живое ископаемое – это животное, которое, будучи столь же живым, как Вы или я, сильно напоминает своих древних предков. Должно произойти не так много эволюционных изменений, чтобы, в конечном счете, привести к живому ископаемому. Одним из случайных, бессмысленных фактов является то, что все четыре самых известных живых ископаемых начинаются с буквы L: Lungfish (розогуб), Limulus (мечехвост), Latimeria (целакант) и Lingula (лингула). Хотя анатомия и, по-видимому, образы жизни этих живых ископаемых изменились довольно слабо, тексты их ДНК не прекращали развиваться. Мы, кузены розогуба, чрезвычайно изменились в течение сотен миллионов лет с тех пор, как ответвились. Но хотя тела розогубов застоялись в течение этого времени, Вы не могли бы предположить этого, глядя на скорость развития их ДНК.

Лучеперые рыбы (знакомые рыбы, такие как форель или окунь) в это время произвели удивительное разнообразие форм. Также, еще более знакомые, появились тетраподы – мы прославляли лопастеперую рыбу, которая перебралась на сушу. Тела самих лопастеперых развивались чрезвычайно медленно. Однако в то же время – вот вопрос, который явился причиной этого рассказа – их генетические молекулы, похоже, не придерживались такого же медленного темпа. Если бы они изменялись с той же скоростью, то последовательности ДНК розогубов и целакантов были бы намного более схожими друг с другом (и, по-видимому, с древними предками), чем с нами и с лучеперыми рыбами. Однако это не так.

Мы знаем благодаря окаменелостям приблизительное время предковых расколов между розогубом, целакантом, нами и лучеперой рыбой. Первый раскол, приблизительно 440 миллионов лет назад, произошел между лучеперой рыбой и всеми остальными. Следующими, кто откололся, были целаканты, приблизительно 425 миллионов лет назад. Они оставили розогуба с остальными. Еще приблизительно 5 или 10 миллионов лет спустя откололся розогуб, покинув нас, теперь названных тетраподами, чтобы идти своим собственным эволюционным путем. В конце концов, все три этих раскола произошли почти в одно и то же время, гораздо меньшее по сравнению с тем долгим временем, в течение которого затем развивались все четыре линии.

[Графика удалена].

КОПРЕДОК 18. Наземные позвоночные развились от лопастеперых рыб, таких как те, что реконструированы здесь. Название происходит от заметных лопастей на всех плавниках, кроме спинного плавника и гетероцеркального (асимметричного) хвоста.

Эволюционное дерево различных видов из анализа максимальных вероятностей ДНК (см. «Рассказ Гиббона»). Адаптировано от одного из нескольких деревьев, соединенных Сардойя и Мейером (Zardoya and Meyer)[324].

Работая над различными проблемами, Рафаэль Сардойя из Испании и Алекс Мейер из Германии получили эволюционное дерево для ДНК различных видов. Длина каждой ветви искажена, чтобы отразить вдоль нее количество эволюционных изменений в митохондриальной ДНК.

Если бы ДНК эволюционировала с постоянной скоростью, независимо от вида, то мы ожидали бы, что все ветви, оканчиваясь, выстроятся в линию по правому краю. Но это явно не так. Ни одна из них не создает организмы, доказывающие, что у наименее морфологически измененных – самые короткие ветви. ДНК, похоже, эволюционировали с приблизительно одинаковой скоростью, как в розогубе и целаканте, так и в лучеперой рыбе. Позвоночные животные, которые колонизировали сушу, претерпели более высокую скорость эволюции ДНК, но даже это, очевидно, не связано с морфологическим изменением. Победитель и второй призер этой молекулярной конкуренции – утконос и аллигатор, ни один из них не развивался морфологически с такой скоростью, как, скажем, голубой кит или (не могу сдержать тщеславия) мы.

Диаграмма иллюстрирует важный факт. Скорость развития ДНК не всегда постоянна, но при этом, ни одна из них, очевидно, не коррелирует с морфологическими изменениями. Данное дерево – только один пример. Линделл Бромхэм (Lindell Bromham) из университета Сассекса и ее коллеги сравнили эволюционные деревья, основанные на морфологических изменениях, с эквивалентными деревьями, основанными на изменениях ДНК. И то, что они нашли, подтверждает сообщение «Рассказа Розогуба». Общая скорость генетического изменения не зависит от морфологической эволюции (В более раннем исследовании был получен другой результат. Но Бромхэм и ее коллеги убедительно показали, что предыдущее исследование было не в состоянии учесть независимость данных – проблему многократного подсчета, которую мы встретили в «Рассказе Тюленя».). Нельзя сказать, что она постоянна – это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой. У определенных линий, таких как грызуны и черви нематоды, кажется, есть довольно высокая общая скорость молекулярной эволюции по сравнению с ближайшими родственниками, а у других, таких как книдарии, скорость намного ниже, чем у родственных линий.

«Рассказ Розогуба» вселяет надежду, которую несколько лет назад ни один зоолог не смел бы лелеять. С должными предосторожностями в отношении выбора генов и благодаря доступным методам корректировки для линий, которые показывают непостоянные скорости эволюции, мы должны быть способны проставить время в миллионах лет, отделения любых видов от любых других. Эту светлую надежду называют «молекулярными часами», и эта техника ответственна за большинство указанных дат для наших пунктов свиданий в этой книге. Принцип молекулярных часов и дискуссии, которые все еще не утихают вокруг него, будут объяснены в эпилоге к «Рассказу Бархатного Червя».

СВИДАНИЕ 19. ЦЕЛАКАНТЫ.

Ветвь целакантов. Растет единодушие о положении целакантов (среди которых известны два живых вида) в самом раннем расхождении трех сохранившихся линий лопастеперых.

Коморский целакант (Latimeria chalumnae). [Иллюстрация добавлена переводчиком.].

Копредок 19, возможно, наш прародитель в 190-миллионном поколении, жил приблизительно 425 миллионов лет назад, именно тогда, когда растения колонизировали сушу, а коралловые рифы распространились в море. В этом свидании мы встречаем одну из самых редких, самых маленьких групп странников в этой истории. Мы знаем только один род целаканта, живущий сегодня, и его открытие, когда оно произошло, было огромной неожиданностью. Этот эпизод хорошо описан Китом Томсоном (Keith Thomson) в его «Living fossil: the story of the coelacanth».

Целаканты были известны в ископаемой летописи, но считалось, что они вымерли до динозавров. Удивительно, но живой целакант появился в сетях южноафриканского траулера в 1938 году. По счастливой случайности капитан Гарри Гусен, шкипер «Нерита», дружил с Марджори Кортни-Латимер, полной энтузиазма молодой хранительницей Ист-Лондонского музея. У Гусена была привычка откладывать для нее интересные находки, и 22 декабря 1938 года он позвонил и сказал ей, что у него кое-что есть. Она спустилась к причалу, и старый шотландец из команды показал ей разнообразную коллекцию забракованной рыбы, которая поначалу не вызвала никакого интереса. Она собиралась уезжать, когда:

Я увидела синий плавник. И, раздвинув рыбу, заметила самую красивую рыбу, которую я когда-либо видела. Она была 5 футов длиной, бледного сиренево-синего цвета, с переливающимися серебряными отметинами.

Она сделала эскиз рыбы, который послала в Южную Африку ведущему ихтиологу, доктору Дж. Л. Смиту (J.L.B.Smith), и это ошеломило его. «Я не был бы более удивлен, если бы увидел, что динозавр гуляет по улице». К сожалению, Смит не поспешил на место происшествия, по причинам, которые трудно понять. По мнению Кита Томсона в «Living fossil», Смит, не доверяя своему суждению, попросил доктора Барнарда, коллегу из Кейптауна, прислать особый справочник. Смит неохотно признался в своей тайне Барнарду, который сначала был скептичен. Кажется, прошла неделя, пока Смит смог добраться до Ист-Лондона и увидеть рыбу воочию. Тем временем бедная мисс Кортни-Латимер боролась с ее гниением и распадом. Слишком большую, чтобы поместиться в банке с формалином, она обертывала ее в тканью, пропитанной формалином. Этого было недостаточно, чтобы предотвратить распад, и, в конечном счете, ей пришлось ее туда втиснуть. Именно в такой форме Смит, наконец, увидел ее:

Целакант, да, ей-богу! Хотя я был подготовлен, вначале его вид поразил меня, как раскаленный взрыв, и заставил меня почувствовать себя нетвердо и странно, мое тело горело. Я стоял, как будто меня ударили камнем... Я забыл обо всем, а затем подошел почти вплотную, дотронулся и погладил, пока моя жена тихо наблюдала. Только потом ко мне вернулась речь, я точно не помню, что говорил, но я сказал им, что это была правда, это действительно была правда, это бесспорно был целакант. Я больше не сомневался.

Смит назвал его латимерия в честь Марджори. С тех пор еще многие из них были найдены в глубоких водах вокруг Коморских островов около Мадагаскара, и второй вид был поднят на другой стороне Индийского океана, рядом с Сулавеси. Род теперь изучен подробно, хотя не обошлось без колкостей и обвинений в подделке, что, похоже – прискорбно, но я полагаю, понятно – сопровождает редкие и очень важные открытия.

СВИДАНИЕ 20. ЛУЧЕПЕРЫЕ РЫБЫ.

Свидание 20 – примечательное свидание, происходящее 440 миллионов лет назад в начале силура, все еще с южной ледяной шапкой, оставшейся от холодного ордовикского периода. Копредок 20, которого я оцениваю как нашего прародителя в 195-миллионном поколении, объединяет нас с актиноптериями или лучеперыми рыбами, большинство из которых принадлежит к большой и преуспевающей группе, известной как костистые рыбы. Костистые рыбы – большая история процветания среди современных позвоночных животных – их существует приблизительно 23 500 видов. Они важны на многих уровнях подводных пищевых цепей, и в соленой, и в пресной воде. Им удалось вторгнуться в термальные источники с одной стороны и в ледяные воды арктических морей и высоких горных озер с другой. Они процветают в кислотных потоках, зловонных болотах и соленых озерах.

«Лучеперые» объясняется фактом, что их плавники имеют скелет, подобный вееру викторианской леди. У лучеперых нет мясистой лопасти в основе каждого плавника, дающей имя для лопастеперых рыб, таких как целаканты и Копредок 18. В отличие от наших рук и ног, имеющих относительно немного костей и мышц, которые могут перемещаться в конечности друг относительно друга, плавники актиноптерий главным образом перемещаются с помощью мышц развитой стенки тела. В этом отношении мы больше похожи на лопастеперых рыб – как и должно быть, поскольку мы – лопастеперые рыбы, приспособленные для жизни на суше. У лопастеперых рыб есть мышцы в их мясистых плавниках, так же, как у нас есть бицепсы и трицепсы в плечевых частях рук и «мускулы моряка Попая» в предплечьях.

Лучеперые – в основном костистые рыбы, плюс немного всякой всячины, включая осетров, и веслоноса, которого мы встретили в «Рассказе Утконоса». Было бы правильным и уместным, чтобы такая весьма преуспевающая группа представила несколько рассказов, и я приберегу большинство того, что я должен сказать о них, для рассказов. Костистые путешественники вливаются в тесную компанию великолепием своего многообразия. Величина этого многообразия служит вдохновением для «Рассказа Лиственного Морского Дракона».

Рассказ Лиственного Морского Дракона.

Когда моя дочь была маленькой, она любила просить, чтобы взрослые изобразили для нее рыбу. Она мчалась ко мне, когда я пытался написать книгу, толкая карандаш в моей руке и крича: «Нарисуй рыбу. Папа, нарисуй рыбу!» Карикатурная рыба, которую я тотчас изображал, чтобы ее успокоить – и единственный вид рыбы, который она всегда хотела, чтобы я рисовал – была всегда одной и той же: тривиальной рыбой, такой как сельдь или окунь, с треугольными плавниками сверху и снизу, треугольным хвостом сзади, наконец, с обозначенным точкой глазом, охватываемым кривой жаберной крышки. Я не думаю, что я рисовал грудные или брюшные плавники, что было небрежностью с моей стороны, потому что у них они есть. Стандартная рыба – действительно чрезвычайно общая форма, та, которая, очевидно, хорошо работает во всем диапазоне размеров от пескаря до тарпона.

Ветвь лучеперых рыб.

Лучеперые рыбы – самые близкие родственники нас, лопастеперых, и включают примерно такое же число описанных видов – приблизительно 25 000. Их филогенез полностью не улажен, хотя ясно, что осетры и веслоносы, многоперы, сарганы и ильные рыбы, все ответвились рано. Филогенез, показанный здесь, особенно сомнителен. Поэтому некоторые из особо неясных групп были пропущены в этом дереве.

Что сказала бы Джульетта, если бы я сумел нарисовать для нее лиственного морского дракона, Phycodurus equus? «НЕТ, Папа. НЕ морскую водоросль. Нарисуй рыбу. Нарисуй РЫБУ». Идея «Рассказа Лиственного Морского Дракона» в том, что формы животных податливы, как пластилин. Рыба может приобрести за эволюционное время любую нерыбью форму, требуемую для ее образа жизни. Те рыбы, которые похожи на тривиальную рыбу Джульетты, таковы только потому, что это удовлетворяет их требованиям. Это – хорошая форма для плавания в открытой воде. Но если выживание – вопрос неподвижного зависания в придонных мягких водорослях ламинарии, стандартная форма рыбы может быть искажена, смята, удлинена в фантастических ветвистых проектах, подобие которых ветвям коричневой морской водоросли настолько велико, что ботаник мог бы испытать желание свести их в один вид (возможно, рода фукуса).

Кривохвостка, Aeoliscus strigatus, которая живет в рифах на западе Тихого океана, снова же слишком ловко замаскирована для Джульетты, дабы соответствовать ее требованиям изобразить ее как «рыбу». Ее очень удлиненное тело далее продолжается длинной мордой, и эффект усиливается темной полосой, тянущейся прямо через глаз к хвосту, не похожему на хвост. Рыба похожа на длинную креветку, или немного на бритву убийцы – что отражено в ее втором названии рыба-бритва. Она покрыта прозрачным панцирем, и мой коллега Джордж Барлоу (George Barlow), который наблюдал их в дикой природе, говорил мне, что они даже чувствует себя подобно креветке. Однако сходство с креветкой, вероятно, не является частью их маскировки. Как многие костистые рыбы, кривохвостки повсюду плавают скоординированными группами, с военной синхронностью. Но в отличие от любых других костистых рыб, Вы могли бы подумать, что кривохвостки плавают с телом, направленным вниз. Я не имею в виду, что они плавают в вертикальном направлении. Они плавают в горизонтальном направлении, но с вертикально ориентированным телом. Дополняет впечатление от этого синхронного плавания сходство со стоящими водорослями, или, еще более поразительно, с высокими шипами гигантского морского ежа, где они часто находят убежище. Плавание головой вниз – преднамеренное решение. Будучи потревоженными, они вполне способны переключиться на более обычный, горизонтальный способ, и тогда они убегают с удивительной скоростью.

Или, что сказала бы Джульетта, если я нарисовал бы для нее нитехвостого угря (Nemichthyidae) или большерота (Eurypharynx pelecanoides), двух глубоководных угрей с птицами в своих названиях ? (бекасовый угорь и пеликановидный большерот – Прим. Пер.) Нитехвостый угорь похож на скобу, нелепо длинную и тонкую, с похожими на птичий клюв челюстями, которые изгибаются далеко друг от друга, подобно мегафону. С виду эти расходящиеся челюсти функционируют столь неправильно, что я не могу сдержать удивления, сколь многие из этих рыб были замечены живыми. Может быть, мегафоновые челюсти были искривлены при высыхании музейных экспонатов?

Большерот похож на кошмар. С челюстями, как могло бы показаться, нелепо большими для его тела, он способен проглотить целиком добычу, большую, чем он сам – одна из нескольких глубоководных рыб с таким замечательным талантом. Конечно, для хищников свойственно убивать добычу, большую, чем они сами, а затем съедать ее по частям. Так поступают львы и пауки (Пауки едят большую добычу не столько по частям, сколько в жидком виде. Они вводят в нее пищеварительные соки и затем всасывают, как будто через соломинку.). Но проглотить животное, большее, чем они сами, целиком – такое трудно себе вообразить. Большерот и другая глубоководная рыба, такая как близкородственный живоглот и не близкородственный черный живоглот, который не является угрем, используют такой прием. Они совершают его благодаря комбинации непропорционально объемных челюстей и свободно растягивающегося живота, который отвисает только когда полный, становясь похожим скорее на какую-то крупную наружную опухоль. После длительного периода переваривания живот сжимается снова. Почему потрясающая манера проглатывания должна быть характерной для змей (Змеи делают это, разъединяя свои черепа. Для змеи поедание пищи должно быть испытанием, сопоставимым с родами для женщины.) и глубоководных рыб – для меня не очевидно. Большерот и живоглот привлекают добычу ближе к своему рту люминесцентной приманкой на конце хвоста.

Формы животных податливы, как пластилин.

Разнообразие форм костистых рыб: большерот (Eurypharynx pelecanoides); рыба-луна (Mola mola); камбала (Pleuronectes platessa); черный живоглот (Chiasmodon niger) после еды. [Иллюстрация добавлена переводчиком.].

План строения тела костистых рыб кажется почти бесконечно податливым в течение эволюционного времени, допуская вытягивание или сжатие в любую форму, какой бы она ни была далекой от «стандартной» формы рыбы. Латинское название океанской рыбы-луны, Mola mola, означает жернов, и легко понять почему. Если смотреть сбоку, она похожа на огромный диск удивительной величины, до четырех метров в диаметре, и весит до двух тонн. Округлость ее очертаний нарушают только два плавника сверху и снизу, каждый по два метра длиной.

В «Рассказе Гиппопотама» приводилось объяснение его разительного отличия от своего кузена кита в результате освобождения от силы тяжести, чем киты, должно быть, наслаждались, как только они порвали все связи с сушей. Без сомнения, нечто подобное объясняет большое разнообразие форм, демонстрируемое костистыми рыбами. Но, с некоторыми оговорками, у костистых рыб есть одно преимущество по сравнению, например, с акулами. Костистые рыбы справляются с плавучестью весьма особым способом, и свой рассказ расскажет щука.

Рассказ Щуки.

В печальной провинции Ольстер, где «горы Морн круто обрываются к морю», я знаю красивое озеро. Однажды компания детей плавала там нагишом, когда кто-то закричал, что увидел большую щуку. Тотчас все мальчики – но не девочки – выскочили на берег. Щука обыкновенная, Esox lucius, является огромным хищником для маленькой рыбы. Она красиво замаскирована, не против хищников, а чтобы легче было подкрадываться к добыче. Хитрая хищница, не особенно быстрая на больших дистанциях, она висит почти неподвижный в воде, незаметно ползя вперед, пока не окажется на расстоянии броска. Во время смертоносного подкрадывания она плывет с помощью незаметных движений растущего сзади спинного плавника.

Вся эта охотничья техника зависит от способности висеть в воде на заданной глубине, как дрейфующий дирижабль, без какого-либо усилия, в прекрасном гидростатическом равновесии. Вся двигательная активность сконцентрирована в незаметном деле – медленном движении вперед. Если бы щука должна была плавать, удерживаясь на своей глубине, как делают многие акулы, ее техника нападения из засады не работала бы. Не требующее усилий поддержание и регулирование гидростатического равновесия – то, в чем костистые рыбы в высшей степени искусны, и это, возможно, единственный и самый существенный ключ к их успеху. Как они это делают? С помощью плавательного пузыря: измененного легкого, заполненного газом, которое обеспечивает чувствительный динамичный контроль плавучести животного. За исключением некоторых донных обитателей, которые вторично потеряли плавательный пузырь, у всех костистых рыб он есть – не только у щуки и не только у ее добычи.

Действие плавательного пузыря часто объясняют как работу «ныряльщика Декарта», но я думаю, это не совсем правильно. Ныряльщик Декарта – миниатюрный водолазный колокол, содержащий пузырь воздуха, который висит в гидростатическом равновесии в бутылке воды. Когда мы увеличиваем давление (обычно, нажимая вниз пробку в горлышке бутылки), пузырь сжимается, и ныряльщик в целом вытесняет меньше воды. Поэтому по «принципу Архимеда» ныряльщик тонет. Если пробку немного ослабить, чтобы давление в бутылке уменьшилось, пузырь в ныряльщике расширяется, вытесняется больше воды, и водолаз всплывает немного выше. Так, держа большой палец на пробке, Вы можете осуществлять прекрасный контроль над глубиной, на которой ныряльщик находится в равновесии.

Принципиальная особенность ныряльщика Декарта в том, что число молекул воздуха в пузыре остается постоянным, в то время как объем и давление изменяются (в обратных пропорциях, по закону Бойля - Мариотта). Если бы рыба действовала как ныряльщик Декарта, то она использовала бы силу мышц, сжимая или расслабляя плавательный пузырь, таким образом, изменяя давление и объем, но сохраняя одно и то же число молекул. Это работало бы в теории, но происходит не так. Вместо того чтобы сохранять количество молекул постоянным и регулировать давление, рыбы регулируют число молекул. Чтобы опуститься вниз, рыба поглощает некоторые молекулы газа из своего плавательного пузыря в кровь, таким образом, уменьшая объем. Чтобы всплыть, она делает наоборот, выпуская молекулы газа в плавательный пузырь.

Некоторые костистые рыбы также используют плавательный пузырь для содействия слуху. Тело рыбы, состоящее главным образом из воды, в значительной степени пропускает через себя звуковые волны, как пропускала их вода до того, как они достигли рыбы. Однако когда они достигают стенок плавательного пузыря, они внезапно попадают в другую среду, газ. Плавательный пузырь, поэтому, действует как своего рода барабанная перепонка. У некоторых видов он находится прямо напротив внутреннего уха. У других он связан с внутренним ухом рядом мелких костей, названных косточками Вебера. Они действуют подобно нашим молоточку, наковальне и стремени, но являются совершенно непохожими костями.

Плавательный пузырь, похоже, развился – был «кооптирован» – из примитивного легкого, и некоторые живущие костистые рыбы, такие как ильные рыбы, панцирные щуки и многоперы, все еще используют его для дыхания. Это, возможно, немного удивительно для нас, кому дыхание воздухом кажется существенным «прогрессом», достигнутым с выходом из воды на сушу. Кто-то может предположить, что легкое было измененным плавательным пузырем. На самом деле, похоже, что примитивное дыхательное легкое эволюционно раздвоилось и пошло двумя путями. С одной стороны, оно выполняло свою старую дыхательную функцию на суше, и мы его все еще используем. Другая ветвь была новой и захватывающей: старое легкое изменилось, чтобы сформировать подлинное новшество – плавательный пузырь.

Рассказ Илистого Прыгуна.

В эволюционном путешествии некоторые из соответствующих рассказов, хотя и рассказаны живыми странниками, должны иметь дело с недавними реконструкциями древних эволюционных событий. Костистые рыбы настолько изменчивы и настолько разнообразны, что можно было бы ожидать, что некоторые из них могли бы воспроизвести часть истории лопастеперых и выйти на сушу. Илистый прыгун – как раз такая рыба, которая может обойтись без воды, чтобы поведать рассказ.

Многие виды костистых рыб живут в болотной воде, бедной кислородом. Их жабры не могут извлечь достаточно кислорода, и они нуждаются в воздухе. Знакомые аквариумные рыбки из болот Юго-Восточной Азии, такие как бойцовая рыбка, Betta splendens, часто выныривают на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, но они все еще используют свои жабры для извлечения кислорода. Я предполагаю, что, поскольку жабры являются влажными, можно сказать, что глотание воздуха аналогично локальному насыщению кислородом их мокрых жабр, также как Вы можете газировать воздухом свой аквариум. Однако они пошли дальше, потому что полость жабр обладает дополнительным воздушным пространством, обильно снабженным кровеносными сосудами. Эта впадина – не настоящее легкое. Настоящий гомолог легкого у костистых рыб – плавательный пузырь, который, как сказано в «Рассказе Щуки», они используют для того, чтобы сохранять свою плавучесть нейтральной.

Те рыбы, которые вдыхают воздух через полость своих жабр, открыли вновь дыхание воздухом, совершенно другим способом. Возможно, наиболее передовыми представителями рыб, вдыхающих воздух полостями жабр, являются рыбы-ползуны или анабасы. Эти рыбы также живут в бедной кислородом воде, и у них есть обыкновение выходить на сушу в поисках воды, когда их прежнее жилище высыхает. Они могут выжить без воды в течение многих дней подряд. В самом деле, анабас – живой, дышащий пример того, о чем говорил Ромер в своей (теперь менее модной) теории о том, как рыбы вышли на сушу.

Другой группой ходячих костистых рыб являются илистые прыгуны, например Periophthalmus, чей рассказ перед нами. Некоторые илистые прыгуны обычно проводят больше времени вне воды, чем в ней. Они едят насекомых и пауков, которых обычно нельзя встретить в море. Возможно, наши девонские предки пользовались подобными преимуществами, когда впервые покинули воду, поскольку до них суша была заселена насекомыми и пауками. Илистый прыгун, трепеща своим телом, пересекает кромку моря, и он может также ползать, используя свои грудные плавники (руки), мышцы которых так хорошо развиты, что они могут поддерживать вес рыбы. Действительно, ухаживание илистых прыгунов происходит частично на суше, и самец может делать отжимания в упоре лежа, как делают некоторые самцы ящериц, красуясь своим золотистым подбородком и горлом перед самками. Более того, скелет плавника эволюционировал конвергентно, вызывая сходство с таким тетраподом, как саламандра.

Илистые прыгуны могут подскакивать больше чем на полметра, сгибая тело в одну сторону и внезапно выпрямляя его – отсюда некоторые из множества их разговорных названий, включая «гряземешалку», «прыгуна Джонни», «рыбу-лягушку» и «рыбу-кенгуру». Другое общее название, «лазающая рыба», произошло от их обыкновения вылазить на мангровые деревья в поисках добычи. Они цепляются за деревья грудными плавниками, которым помогает своего рода присоска, образованная сведенными под телом брюшными плавниками.

Как уже упомянутые болотные рыбы, илистые прыгуны дышат, набирая воздух в свои влажные жаберные камеры. Они также получают кислород через кожу, которая должна оставаться влажной. Если илистый прыгун рискнет высохнуть, то он будет перекатываться в луже. Его глаза особенно уязвимы к высыханию, и он иногда протирает их влажным плавником. Глаза выпячиваются близко друг от друга у вершины головы, где, как у лягушек и крокодилов, они могут использоваться как перископы, чтобы смотреть выше поверхности, когда рыба находится под водой. Находясь на суше, илистый прыгун будет часто втягивать свои выпученные глаза в гнезда, чтобы увлажнить их. Прежде, чем покинуть воду и совершить вылазку на сушу, рыба заполнит свои жаберные камеры водой.

В популярной книге о покорении суши автор упоминает сообщение художника восемнадцатого столетия, жившего в Индонезии, который держал «рыбу-лягушку» в течение трех дней в своем доме:

Она следовала за мной повсюду с большой фамильярностью, подобно маленькой собаке.

В книге есть карикатура «рыбы-лягушки», гуляющей как небольшая собака, но кого она в действительности изображает – так это, очевидно, рыбу-удильщика: глубоководную рыбу с приманкой на конце шипа, выставленного над головой, используемой, чтобы поймать меньшую рыбу. Я подозреваю, что карикатурист стал жертвой недоразумения: поучительного, потому что оно показывает, что может случиться, если мы будем полагаться на разговорные общие названия для животных, а не научные названия, которые, несмотря на недостатки, разработаны, чтобы быть уникальными. Верно, что некоторые люди называют рыбу-удильщика рыбой-лягушкой. Но очень маловероятно, чтобы рыба, которая следовала повсюду за художником, подобно собаке, могла быть глубоководной рыбой-удильщиком. Впрочем, это, безусловно, мог быть илистый прыгун. Они действительно живут в Индонезии, и рыба-лягушка – одно из их разговорных названий. Илистый прыгун похож, по крайней мере, на мой взгляд, гораздо больше на лягушку, чем на рыбу удильщика, и он прыгает, как лягушка. Я предполагаю, что домашнее животное художника, «рыба-лягушка», которая следовала за ним повсюду, подобно маленькой собаке, была илистым прыгуном.

Мне нравится идея, что мы происходим от некоторого существа, которое, даже если оно отличалось от современного илистого прыгуна во многих других отношениях, было столь же отважно и предприимчиво, как небольшая собака: возможно, самое близкое к собаке существо, которое мог являть собой житель девона? Моя давняя подруга так объясняла, почему она любит собак: «Собаки – такие славные малые». Я думаю, что первая рыба, решившаяся выйти на сушу, должно быть, была типичным славным малым, кого можно было бы с удовольствием назвать предком.

Рассказ Цихлиды.

Озеро Виктория – третье из наибольших озер в мире, но оно также одно из самых молодых. Геологические факты указывают, что ему всего лишь приблизительно 100 000 лет. Оно является родиной огромного числа местных рыб цихлид (по-английски произносится «сик-лид»). Местных означает, что они больше нигде не обнаружены, кроме озера Виктория, и, по-видимому, развились там. В зависимости от того, является ли Ваш ихтиолог объединителем или разделителем, число видов цихлид в озере Виктория колеблется от 200 до 500, а при недавнем авторитетном подсчете было определено, что их 450. Из этих местных видов значительное большинство принадлежит к одной трибе, хаплохромисов. Выглядит, как если бы они все эволюционировали как одна «группа видов» в течение прошлых ста тысяч лет или около того.

Как мы видели в «Рассказе Узкорота», эволюционное разделение одного вида на два называют видообразованием. Молодой возраст озера Виктория удивляет нас тем, что он предполагает удивительно высокую скорость видообразования. Есть факты, что озеро полностью высохло приблизительно 15 000 лет назад, и некоторые даже сделали вывод, что 450 местных видов, должно быть, эволюционировали от одного основоположника за это удивительно короткое время. Как мы увидим, это, вероятно, преувеличение. Но в любом случае, небольшое вычисление помогает теоретически получить такое короткое время. Какой должна быть скорость видообразования, чтобы образовать 450 видов за 100 000 лет? Теоретически самая плодовитая схема видообразования была бы последовательностью удвоений. В этой идеализированной схеме один предковый вид дает начало двум дочерним видам, каждый из которых раскалывается на два, затем каждый из полученных раскалывается еще на два, и так далее. Следуя этой самой производительной («показательной») схеме видообразования, предковый вид мог легко произвести 450 видов через 100 000 лет при довольно длинном интервале в 10 000 лет между образованиями видов в любой линии. Начав с любой современной странствующей цихлиды и продвигаясь в прошлое, через 100 000 лет было бы лишь десять пунктов свиданий.

Конечно, очень маловероятно, что реальное видообразование на практике следовало бы за идеальной схемой последовательного удвоения. Крайней противоположностью был бы пример, в котором основополагающий вид последовательно порождал бы один дочерний вид за другим, и ни один из дочерних видов впоследствии не образовывал бы новый. Следуя этой «наименее эффективной» схеме видообразования, чтобы произвести 450 видов за 100 000 лет интервал между событиями видообразования должен был составлять несколько столетий. Даже он не кажется смехотворно коротким. Правда, конечно, находится между двумя крайними схемами: скажем, одно или несколько тысячелетий как средний интервал между событиями видообразования в любой линии. Если Вы принимаете такой интервал, скорость видообразования все же не кажется столь захватывающе высокой, особенно принимая во внимание эволюционные скорости, которые мы видели в «Рассказе Галапагосского Вьюрка». Однако как длительное проявление видообразования, оно является очень быстрым и плодовитым по ожидаемым стандартам эволюции, и по этой причине цихлиды озера Виктория стали легендарными среди биологов (Озеро Виктория было жертвой искусственной катастрофы. В 1954 году британские колониальные власти, надеясь улучшить рыболовство, запустили нильского окуня (Lutes niloticus) в озеро. Это решение встретило сопротивление биологов, которые предсказывали, что окунь разрушит уникальные экосистемы озера. Их предсказание полностью оправдалось. Цихдиды не эволюционировали, чтобы справляться с большим хищником, таким как нильский окунь. Вероятно, 50 видов цихлид исчезли и еще 130 подвергаются критической опасности. Всего лишь за полстолетия вполне предотвратимое невежество опустошило местную экономику вокруг этого озера и безвозвратно уничтожило бесценный научный ресурс.).

Озера Танганьика и Малави лишь немного меньше, чем Виктория – то есть меньше по площади. Но если Виктория – широкий, мелкий бассейн, то Танганьика и Малави – озера Восточно-Африканской зоны разломов: длинные, узкие и очень глубокие. Они не столь молоды, как Виктория. Озеру Малави, которое я уже с ностальгией упомянул как место моих первых «морских» отпусков, от 1 до 2 миллионов лет. Озеро Танганьика является самым древним, 12-14 миллионов лет. Несмотря на эти различия, все три озера разделяют одну замечательную особенность, которая инспирировала этот рассказ. Все они изобилуют сотнями местных цихлид, уникальных для каждого озера. Цихлиды Виктории представляют собой совершенно отличный от цихлид Танганьики набор видов, также иной набор видов представляют цихлиды Малави. Тем не менее, каждое из трех скоплений сотен видов производит, благодаря конвергентной эволюции в своем озере, крайне похожий диапазон типов. Выглядит, как если бы один основополагающий вид хаплохромисов (или очень немногие) проник в каждое зарождающееся озеро, возможно, через реку. Из-за таких маленьких первопричин последующие эволюционные уровни – «события видообразования» – произвели сотни видов цихлид, чей диапазон типов близко сравним с любым из других Великих озер. Подобные быстрые расхождения на множество различных типов называют «адаптивной радиацией». Дарвиновские вьюрки – другой известный пример адаптивной радиации, но африканские цихлиды особенно замечательны, потому что у них это произошло трижды (Вся тема рассматривается подробно в недавней книге Долфа Шлютера (Dolph Schluter) «Экология адаптивной радиации».).

Большинство изменений в каждом озере имеют отношение к рациону питания. В каждом из этих трех озер есть свои специалисты в поедании планктона, свои специалисты в ощипывании морских водорослей на скалах, есть хищники, поедающие других рыб, есть мусорщики, воры пищи, поедатели рыбьей икры. Есть четкие параллели с особенностями рыб-чистильщиков, которые более известны среди тропических рыб коралловых рифов (см. «Рассказ Полипа»). У цихлид есть сложная система двойных челюстей. В дополнение к «обычным» внешним челюстям, которые можно увидеть, есть второй набор «глоточных челюстей», расположенных глубоко в горле. Вероятно, это новшество принесло цихлидам разносторонность их рациона и, следовательно, их способность постоянно порождать разнообразие в Больших африканских озерах.

Несмотря на их старший возраст, в озерах Танганьика и Малави нет заметно большего количества видов, чем в Виктории. Словно каждое озеро достигает своего рода насыщения в количестве видов, которое прекращает возрастать с течением времени. Действительно, оно может даже стать меньшим. У озера Танганьика, самого старого из этих трех озер – наименьшее количество видов. Озеро Малави, промежуточного возраста, имеет наибольшее. Кажется вероятным, что все три озера последовали примеру Виктории в чрезвычайно быстром видообразовании из очень маленького числа источников, произведя сотни новых местных видов за несколько сотен тысяч лет.

«Рассказ Узкорота» касался популярной теории о том, как происходит видообразование, теории географической изоляции. Это не единственная теория, и не она одна может быть правильной в различных случаях. «Симпатрическое видообразование», разделение популяций на отдельные виды в одной и той же географической области, может происходить при некоторых условиях, особенно у насекомых, где оно может быть даже нормой. Есть некоторые доказательства симпатрического видообразования у цихлид в маленьких африканских кратерных озерах. Но географическая изоляционная модель видообразования все еще является доминирующей, и она будет преобладать в оставшейся части этого рассказа.

Согласно теории географической изоляции, видообразование начинается со случайного географического разделения одного предкового вида на отдельные популяции. Больше не способные скрещиваться, эти две популяции дрейфуют обособленно или подталкиваются естественным отбором в различных эволюционных направлениях. Затем, если они впоследствии встречаются после этого расхождения, они или не могут, или не хотят скрещиваться. Они часто признают собственный вид по некоторым особым признакам и тщательно избегают похожих видов без этих признаков (Естественный отбор штрафует спаривание с неправильными видами, особенно когда виды достаточно близки, чтобы было такое искушение, и достаточно близки, чтобы могло выжить гибридное потомство, потребляющее дорогостоящие родительские ресурсы, а затем оказывающееся бесплодным, как мулы. Многие зоологи интерпретируют демонстрации ухаживания как нацеленные главным образом против смешения пород. Это может быть преувеличением, и есть другие важные давления отбора, касающиеся ухаживания. Но это все еще, вероятно, верно для интерпретации некоторых демонстраций ухаживания, некоторых ярких цветов и других заметных демонстраций, как «механизмов репродуктивной изоляции», развитых благодаря отбору против гибридизации.).

Между прочим, особенно ясный эксперимент был проведен с цихлидой Оле Зеехаузеном (Ole Seehausen), теперь из университета Халла, и его коллегой Жаком ван Альфеном (Jacques van Alphen) из университета Лейдена. Они взяли два родственных вида цихлид из озера Виктория, Pundamilia pundamilia и P. nyererei (названный в честь одного из великих лидеров Африки, Джулиуса Ньерере из Танзании). Оба вида очень похожи, за исключением того, что P. nyererei красноватого цвета, тогда как P. pundamilia синеватый. В контрольных опытах при нормальных условиях самки предпочитают спариваться с самцами своих собственных видов. Но затем Зеехаузен и ван Альфен провели свой ключевой опыт. Они предоставили самкам тот же выбор, но в искусственном монохроматическом свете. Это придает драматическую особенность воспринимаемому цвету, как я наглядно помню из школьных дней в Солсбери, городе, улицы которого, как оказалось, были освещены натриевыми фонарями. Наши ярко-красные кепки и ярко-красные автобусы – все выглядели грязно-коричневыми. То же самое случилось и с красными и с синими самцами Pundamilia в Seehausen в эксперименте ван Альфена. Красные или синие в дневном свете, они все стали грязно-коричневого цвета. А результат? Самки больше не различали их и спаривались без разбора. Потомство от этих спариваний было вполне плодовито, что указывает на то, что выбор самок – единственная вещь, которая стоит между этими видами и гибридизацией (Похожий пример представлен в «Рассказе Кузнечика».). Если бы два вида были немного более различными, то их потомство, вероятно, было бы неплодовито, как мулы. Еще позже в процессе расхождения изолированные популяции достигают момента, когда они не могут скреститься, даже если захотят.

Независимо от предпосылок разделения, отказ скрещиваться определяет пару популяций как принадлежащих к различным видам. Каждый из двух видов теперь свободен эволюционировать отдельно, свободен от загрязнения генами другого, даже притом, что первоначального географического барьера для такого загрязнения больше не существует. Без начального воздействия географических барьеров (или чего-то аналогичного), виды никогда не смогли бы стать специализированными в своих рационах, средах обитания или образцах поведения. Заметьте, что «воздействие» не обязательно означает, что сама география создала текущее изменение, как в случае затопления долины или извержения вулкана. Тот же эффект достигается, если географические барьеры существовали все время, достаточно широкие, чтобы препятствовать генному потоку, но не настолько огромные, что они никогда не пересекались случайными исходными популяциями. В «Рассказе Дронта» мы встретили предположение о случайных особях, которым удалось переправиться на отдаленный остров, где они затем размножались в изоляции от родительской популяции.

Такие острова, как Маврикий или Галапагосы – классические поставщики географического разделения, но острова не должны означать сушу, окруженную водой. Когда мы говорим о видообразовании, «остров» означает любую изолированную область размножения, обособленную с точки зрения животного. Недаром красивая книга Джонатана Кингдона об экологии Африки называется «Остров Африка». Для рыбы озеро – остров. Как, в таком случае, сотни новых видов рыб могли отклониться от одного предка, если они все живут в одном и том же озере?

Один ответ – что с точки зрения рыбы в большом озере существует много небольших «островов». Все три больших восточноафриканских озера имеют изолированные рифы. Конечно, «риф» здесь не означает коралловый риф, но «узкий горный хребет или цепь скал, гальки, или песка, лежащего над или около поверхности воды» (Оксфордский словарь английского языка). Эти озерные рифы покрыты морскими водорослями, и многие виды цихлид их ощипывают. Для таких цихлид риф вполне мог бы представлять собой «остров», отделенный большой глубиной от следующего рифа, на расстоянии достаточно большом, чтобы представлять барьер для генного потока. Даже притом, что цихлиды способны переплыть от одного рифа до другого, они не хотят этого. В поддержку этого есть генетические данные, полученные в результате исследования на озере Малави, в котором брались образцы одного вида цихлид, Labeotropheus fuelleborni. Особи в противоположных концах большого рифа разделяли одно и то же распределение генов: существовал обильный генный поток вдоль рифа. Но когда исследователи брали образцы того же вида в других рифах, отделенных большой глубиной, они нашли существенные различия в видимой окраске и в генах. Промежутка в два километра было достаточно, чтобы вызвать значительное генетическое разделение; и чем большим был физический промежуток, тем большим был промежуток генетический. Новые доказательства получены благодаря «природному эксперименту» на озере Танганьика. Сильный шторм в начале 1970-ых годов создал новый риф в 14 километрах от своего самого близкого соседа. Он должен был стать основной средой обитания для живущих в рифах цихлид, но когда риф был исследован несколько лет спустя, оказалось, что ни один вид его не достиг. Очевидно, с точки зрения рыбы, в этих больших озерах действительно существуют «острова».

Для того чтобы произошло видообразование, должны быть популяции, достаточно изолированные для генного потока между ними, чтобы быть исключительными; но не столь изолированные, чтобы ни одна особь-основатель не достигли ее вообще. Рецепт для видообразования – «генный поток, но не сильный». Это – заголовок главы из Джорджа Барлоу (George Barlow) «The Cichlid Fishes», книги, которая была моим главным вдохновением при написании этого рассказа. Глава описывает еще одно генетическое исследование четырех видов цихлид на озере Малави, населяющих четыре соседних рифа примерно на расстоянии один – два километра. Все четыре вида, известные как мбуна на местном диалекте, присутствовали во всех четырех рифах. В каждом из четырех видов между этими четырьмя рифами были генетические различия. Сложный анализ распределения генов показал, что действительно существовала струйка генного потока между рифами, но очень небольшая – прекрасный рецепт для видообразования.

Вот другой путь, которым могло случиться видообразование, и тот, который кажется особенно вероятным для озера Виктория. Радиоуглеродное датирование ила показывает, что озеро Виктория высохло приблизительно 15 000 лет назад. Homo sapiens незадолго до появления фермеров Месопотамии мог идти посуху из Кисуму в Кении прямо в Букобу в Танзании – путешествие, которое сегодня совершается 300-километровым рейсом моторного судна «Виктория», корабля приличного размера, обычно известного как «Королева Африки». Это было совсем недавнее высыхание, но кто знает, как много раз бассейн Виктории был осушен и затоплен, затоплен и осушен за сотни тысяч лет до этого? В масштабах тысяч лет уровень озера может возрастать и понижаться, как йо-йо.

Теперь, помня об этом, подумайте о теории видообразования географической изоляцией. Когда бассейн Виктории время от времени высыхал, что оставалось? Это могла быть пустыня, если бы высыхание было полным. Но частичное высыхание оставило бы россыпь небольших озер и водоемов, представляющих более глубокие впадины в бассейне. У любой рыбы, пойманной в этих небольших озерах, была бы прекрасная возможность развиваться отдельно от своих коллег в иных небольших озерах и стать отдельными видами. Когда бассейн затоплялся снова, и большое озеро воссоздавалось, новые отдельные виды выплывали бы и присоединялись к большой фауне Виктории. Когда йо-йо опускалось в следующий раз, это мог быть другой набор видов, которые случайно оказались разделенными, каждый в своем маленьком убежище. Снова же, какой замечательный рецепт для видообразования.

Доказательства от митохондриальной ДНК подтверждают эту теорию подъемов и опусканий уровня озера для старшего озера Танганьика. Хотя это – глубокое озеро в ущелье, а не мелкий водоем, как Виктория, есть данные, что уровень озера Танганьика обычно был намного ниже, и в то время оно было разделено на три озера среднего размера. Генетические свидетельства показывают раннее разделение цихлид на три группы, предположительно по одной в каждом из старых озер, что сопровождалось дальнейшими видообразованиями после формирования нынешнего большого озера.

В случае озера Виктория Эрик Верхейен, Уолтер Зальцбургер, Джоз Снокс и Аксель Мейер (Erik Verheyen, Walter Salzburger, Jos Snoeks, Axel Meyer) сделали очень полное генетическое исследование митохондрий хаплохромин цихлид не только в главном озере, но и в соседних реках и спутниковых озерах Киву, Эдвард, Джордж, Альберт и других. Они показали, что Виктория и его меньшие соседи разделяют монофилетическую «группу видов», которая начала отклоняться приблизительно 100 000 лет назад. В этой сложной части исследования использовались методы экономичности, максимальной вероятности и байесовский анализ, которые мы встретили в «Рассказе Гиббона». Верхейен и его коллеги рассматривали распределения во всех озерах и соседних реках 122 «гаплотипов» митохондриальной ДНК этих рыб. Гаплотип, как мы видели в «Рассказе Евы», представляет собой длинную ДНК, которая сохраняется достаточно долго, чтобы неоднократно быть признанной у многих особей, которые могли бы твердо принадлежать большому количеству различных видов. Для простоты я буду использовать слово «ген» как приближенный синоним гаплотипа (хотя генетики-пуристы не стали бы). Ученые временно игнорировали вопрос видов. В сущности, они представляли себе гены плавающими вокруг в озерах и реках и считали их количество.

Легко неправильно истолковать красивую диаграмму напротив, которой Верхейен и его коллеги подвели итог своей работы. Заманчиво предположить, что круги представляют виды, сгруппированные вокруг родительских видов, как в генеалогическом дереве. Или они представляют маленькие озера, сгруппированные вокруг больших озер, как в стилизованной маршрутной карте пунктов назначения сети авиалинии. Ни одно из предположений даже близко не подходит к тому, что представляет диаграмма. Круги – не виды и не географические центры. Каждый круг – гаплотип: «ген», специфический отрезок ДНК, которым отдельная рыба могла бы обладать или не обладать.

Каждый ген, тогда, представлен одним кругом. Площадь круга выражает количество особей, независимо от вида, подсчитанных во всех исследованных озерах и реках, обладающих этим специфическим геном. Маленькие круги означают ген, который был найден только у одной особи. Ген 25, судя по площади круга (наибольшей), был найден у 34 особей. Число кругов или шариков на линии, соединяющей два круга, представляет минимальное число мутационных изменений, необходимое для перехода от одного к другому. Вы признаете, согласно «Рассказу Гиббона», что это – разновидность анализа экономичности (Но немного легче, чем анализ экономичности отдаленно связанных генов, потому что все еще существуют промежуточные звенья.), маленькие черные шарики представляют промежуточные гены, которые не были найдены у реальных рыб, но могут быть приняты как вероятно существовавшие в ходе эволюции. Это – бескорневое дерево, которое не передает направление эволюции.

География отражается в диаграмме только в цветном представлении. Каждый круг – круговая диаграмма, показывающая, сколько раз интересующий нас ген был найден в каждом из обследованных озер или рек. Из многочисленных генов, обозначенные 12,47, 7 и 56 были обнаружены только в озере Киву (все красные круги). Гены 77 и 92 были обнаружены только в озере Виктория (все синего цвета).

Бескорневая сеть гаплотипа от Верхейена и др.

Ген 25, самый распространенный из всех, обнаружен главным образом в озере Киву, но также в значительном количестве в «озерах Уганды» (группа маленьких озер, расположенных близко друг от друга к западу от озера Виктория). Круговая диаграмма показывает, что ген 25 был также найден в реке бассейна Виктории – Ниле, в самом озере Виктория и в озере Эдуард / Джордж (эти два маленьких, соседствующих озера объединены в целях вычислений). Снова же, примите во внимание, что диаграмма вообще не содержит информации о видах. Синий сектор круговой диаграммы в генном круге 25 указывает, что две особи из озера Виктория имели этот ген. У нас нет указаний о том, принадлежали ли эти две особи к одному и тому же виду, и были ли в озере Киву какие-либо особи других видов, переносящие этот ген. Данная диаграмма для этого не предназначена. Эта диаграмма для того, чтобы доставить удовольствие любому приверженцу эгоистичного гена.

Результаты были очень показательными. Небольшое озеро Киву выступает как источник всего семейства видов. Генетические признаки указывают, что озеро Виктория было «засеяно» хаплохроминами цихлид в двух различных случаях из озера Киву. Большое высыхание 15 000 лет назад вовсе не уничтожило множество видов, и, очень вероятно, увеличило его способом, который мы можем себе только вообразить, благодаря бассейну Виктории, становившемуся «озерной Финляндией». Что касается происхождения более древней популяции цихлид в самом озере Киву (в нем теперь обитают 26 видов, включая 15 местных хаплохромин), генетическое прорицание говорит, что они приплыли из танзанийских рек.

Эта работа только начинается. Воображение сначала приходит в ужас, а затем преображается в ожидании того, что будет достигнуто, когда такие методы будут обычно применяться не только к цихлидам африканских озер, но и к любым животным в любом «архипелаге» ареалов.

Рассказ Слепой Пещерной Рыбы.

Животные различных видов проникли в темные пещеры, где условия жизни, очевидно, совсем отличны от внешних. Неоднократно у многих различных групп животных, включая плоских червей, насекомых, речного рака, саламандр и рыб, обитающих в пещерах, независимо развились многие одинаковые изменения. Некоторые можно представить как конструктивные изменения – например, отсроченное размножение, меньшие по количеству, но более крупные яйца и увеличение долголетия. Очевидно, в качестве компенсации за их бесполезные глаза пещерные животные обладают повышенным чувством вкуса и запаха, длинными усами и, в случае рыбы, усовершенствованной боковой линией (органом восприятия давления, отсутствующим у нас, но очень важным для рыбы). Другие изменения относятся к регрессивным. Обитатели пещер склонны терять свои глаза и пигмент кожи, становясь слепыми и белыми.

Мексиканский тетра, Astyanax mexkanus (также известный как A. fasciatus) особенно замечателен, потому что различные популяции одного вида рыбы независимо последовали за потоками в пещеры и очень быстро развили общую схему связанных с пещерой регрессивных изменений, которые могут быть непосредственно сопоставлены с их собратьями – членами вида, все еще живущими за пределами пещеры. Эта «мексиканская слепая пещерная рыба» обнаружена только в мексиканских пещерах – главным образом известняковых пещерах в единственной долине. Некогда отнесенные каждая к своему виду, они теперь классифицированы как породы одного и того же вида, Astyanax mexkanus, который распространен в наземных водоемах от Мексики до Техаса. Слепая порода была обнаружена в 29 отдельных пещерах и, повторюсь, очень похоже, что, по крайней мере, некоторые из этих пещерных популяций развили свои регрессивные глаза и белую окраску друг независимо от друга: живущие на поверхности тетры во многих случаях переселялись жить в пещеры и в каждом случае независимо теряли свои глаза и цвет.

Интригующе, кажется, что некоторые популяции находились в своих пещерах дольше, чем другие, и это проявляет себя как градиент степени, до которой они продвинулись в типичном характерно пещерном направлении. Крайняя степень обнаружена в пещере Пачон, которая, как полагают, содержала самую древнюю пещерную популяцию. В «молодом» конце градиента – пещера Микос, популяция которой относительно не изменилась от нормальной, живущей на поверхности видовой формы. Ни одна из популяций не могла быть в своей пещере очень долго, потому что они – южноамериканские виды, которые не могли переправиться в Мексику до формирования Панамского перешейка 3 миллиона лет назад – Великого американского Обмена. Я предполагаю, что пещерные популяции тетры намного моложе него.

Легко понять, почему обитатели тьмы никогда изначально не могли развить глаза; менее просто понять, почему, при условии, что у их недавних предков, конечно, были нормальные, функционирующие глаза, пещерная рыба должна «потрудиться» избавиться от них. Если есть вероятность, хоть небольшая, что пещерные рыбы, будут вымыты из их пещеры на дневной свет, разве не было бы выгоднее сохранить глаза «на всякий случай»? Эволюция работает не так, и это может быть перефразировано в приемлемых терминах. Построение глаз – на самом деле, построение чего угодно – не бесплатно. Особи рыб, которые отвлекают ресурсы в некоторый другой сегмент экономики животного, имели бы преимущество перед конкурирующими рыбами, которые сохраняют полноценные глаза (Глаза могут быть еще более дорогим удовольствием, если они инфицируются или раздражаются, что, вероятно, является причиной, почему роющие кроты уменьшили их в максимально возможной степени.). Если у пещерного жителя будет недостаточная потребность в глазах, чтобы возместить экономические затраты их создания, то глаза исчезнут. Там, где затронут естественный отбор, даже очень небольшие преимущества являются существенными. Другие биологи упускают экономику из виду. Для них достаточно сослаться на накопление случайных изменений в развитии глаза, которые не штрафуются естественным отбором, потому что не имеют никакого значения. Существует намного больше способов быть слепым, чем быть зрячим, поэтому, случайные изменения, просто по статистическим причинам, ведут по направлению к слепоте.

И это приводит нас к главному вопросу «Рассказа Слепой Пещерной Рыбы». Это – рассказ о законе Долло, который гласит, что эволюция необратима. Опровергают ли закон Долло очевидные изменения пещерной рыбой эволюционной тенденции, сокращающей снова глаза, которые так кропотливо выращивались за прошедшее эволюционное время? Во всяком случае, существуют ли какие-либо общие теоретические причины ожидать, что эволюция будет необратимой? Ответ на оба вопроса – нет. Но закон Долло должен быть правильно понят, что является целью этого рассказа.

Исключая короткие периоды, эволюция не может быть точно и полностью реверсирована, но подчеркнем «точно и полностью». Совершенно невероятно, что любая особая, заранее заданная эволюционная тропа будет реверсивной. Существует слишком много возможных троп. Точное реверсирование эволюции – всего лишь особый случай специфической, заданной заранее эволюционной тропы. При таком большом количестве возможных путей, по которым могла бы следовать эволюция, шансы одного особого пути малы, включая точное реверсирование недавно пройденного пути вперед. Но также нет никакого закона против эволюционного реверсирования.

Дельфины происходят от наземных млекопитающих. Они вернулись в море и напоминают, во многих внешних отношениях, большую, быстро плавающую рыбу. Но эволюция реверсировала не полностью. Дельфины в определенных отношениях напоминают рыбу, но большинство их внутренних особенностей ясно относит их к млекопитающим. Если бы эволюция действительно полностью реверсировала, они просто были бы рыбой. Возможно, некоторые «рыбы» – действительно дельфины, а реверсирование к рыбам было настолько безупречным и далеко идущим, что мы этого не заметили? Хотите ставку? Это – суждение, в котором Вы можете твердо ставить на закон Долло. Особенно, если Вы смотрите на эволюционное изменение на молекулярном уровне.

Эту интерпретацию закона Долло можно было назвать термодинамической интерпретацией. Она является напоминанием о втором законе термодинамики, который гласит, что энтропия (или беспорядок или «перемешанность») увеличивается в закрытой системе. Популярным аналогом (или это может быть более чем аналог) для второго закона является библиотека. Без библиотекаря, энергично возвращающего книги на правильные места, библиотека имеет тенденцию становиться беспорядочной. Книги перемешиваются. Люди оставляют их на столе или помещают не на ту полку. С течением времени библиотечный аналог энтропии неизбежно увеличивается. Вот почему все библиотеки нуждаются в библиотекарях, постоянно работающих, чтобы восстанавливать порядок книг.

Широкое неправильное понимание второго закона предполагает, что существует сильное стремление к некоторой особой цели – состоянию беспорядка. Это совсем не так. Просто существует гораздо больше способов быть приведенным в беспорядок, чем быть в порядке. Если книги будут перетасованы как попало неаккуратными пользователями, то библиотека автоматически отдалится от состояния (или незначительного меньшинства состояний), которое любой признал бы как порядок. Нет никакого стимула к состоянию высокой энтропии. Скорее, блуждания библиотеки в некотором случайном направлении далеки от начального состояния высокого порядка и, независимо от того, где она блуждает в пространстве всех возможных библиотек, огромное множество возможных маршрутов приведет к увеличению беспорядка. Точно так же из всех эволюционных маршрутов, по которым могла следовать родословная, только один из огромного количества возможных маршрутов будет точным реверсированием пути, которым она возникла. Закон Долло оказывается не более глубоким, чем «закон», что, если Вы бросаете монету 50 раз, Вы не получите ни всех орлов, ни всех решек, ни строгого чередования, ни любую другую особую, предсказанную последовательность. Тот же самый «термодинамический» закон также заявил бы, что любым особым эволюционным маршрутом в направлении «вперед» (независимо от того, что это могло бы означать!) нельзя точно проследовать дважды.

В этом термодинамическом смысле закон Долло правилен, но не примечателен. Он не заслуживает названия закона вообще, больше чем «закон» против того, чтобы бросить монету 100 раз и получить каждый раз орлы. Можно было вообразить «реальный закон», объясняющий закон Долло, который гласит, что эволюция не может вернуться к чему-либо неопределенно похожему на предковое состояние, как дельфин неопределенно похож на рыбу. Такая интерпретация действительно была бы замечательной и интересной, но она (спросите любого дельфина), ложна. И я не могу представить разумного теоретического объяснения, которое предполагало бы, что она будет верной.

Рассказ Камбалы.

Привлекательным качеством Чосера является его наивная доктрина стремления к усовершенствованию, прослеживаемая в его прологе, где он представляет своих странников. Не достаточно было иметь доктора медицины в путешествии – он должен был быть самым прекрасным доктором на земле:

Во всем этом мире не было подобного ему.

Способного говорить о физике и хирургии.

«Истинный профессионал», он был, казалось, непревзойденным в Христианском мире в храбрости, верности и даже нраве. Что касается его сына, сквайра, он был «Влюбчивый и похотливый юнец... Необыкновенно живой и сильный». И вдобавок ко всему «Он был свеж, как месяц май». Даже рыцарев йоман знал все о законах лесной охоты. Читатель считает само собой разумеющимся, что, если профессия упомянута, то практикующий ее человек автоматически окажется непревзойденным во всей Англии.

Доктрина стремления к усовершенствованию – недостаток эволюционистов. Мы столь привыкли к чудесам дарвиновской адаптации, что склонны полагать, что не могло быть ничего лучше. Фактически это – соблазн, который я могу едва ли не хвалить. Удивительно веские доказательства могут быть выстроены в пользу эволюционного совершенства, но это должно быть сделано с осмотрительностью и утонченным вниманием (Я изложил трудности в главе «Расширенного фенотипа», названной «Ограничение на совершенствование».). Здесь я приведу только один пример исторического ограничения, так называемый «эффект реактивного двигателя»: представьте, каким несовершенным был бы реактивный двигатель, если вместо того, чтобы быть разработанным на чистом чертежном листе, он должен был бы изменяться пошагово, винтик за винтиком и заклепка за заклепкой, от двигателя до пропеллера.

Скат – плоская рыба, которая могла быть разработана на чертежной доске плоской, лежащей на животе, с широкими «крыльями», вытянутыми симметрично по обеим сторонам. У костистых донных рыб все устроено по-другому. Они лежат на одной стороне, либо на левой (например, морская камбала), либо на правой (например, палтус и речная камбала). Какой бы ни была сторона, форма всего черепа искажена так, чтобы глаз с нижней стороны сдвинулся на верхнюю сторону, где он может видеть. Пикассо бы их полюбил. Но по стандартам любой чертежной доски они показательно несовершенны. У них определенно есть своего рода дефект, который можно было бы ожидать от того, кто эволюционировал, а не был разработан. 

Пикассо бы их полюбил.

Скат (Raja bath, сверху) лежит на животе; речная камбала (Botbus lunotus) – на правой стороне. Глаз с этой стороны мигрировал со временем на левую (верхнюю) сторону. Рисунки Лаллы Вард.

СВИДАНИЕ 21. АКУЛЫ И ИХ БЛИЖАЙШИЕ РОДСТВЕННИКИ.

«Из смертоносной девственности моря...» Контекст стихотворения Йейтса был совершенно другим, но – я ничего не могу поделать – фраза всегда заставляет меня думать об акуле. Смертоносная, но невинная в преднамеренной жестокости, всего лишь добывающая пропитание как, возможно, самая эффективная машина для убийства в мире. Я знаю людей, для которых большая белая акула – их худший кошмар. Если Вы – один из них, Вы, возможно, не пожелаете узнать, что акула из Миоцена Carcharocles megalodon была в три раза больше белой, с соответствующими челюстями и зубами.

Мой собственный периодически повторяющийся кошмар, возникший как точный ровесник атомной бомбы – не акула, а огромный, черный, футуристический самолет с дельтовидными крыльями, ощетинившийся ракетными пусковыми установками на основе высоких технологий, наполняющий небо своей тенью, а мое сердце предчувствием. Фактически почти точная форма ската манта. Мрачная форма, которая ревет над верхушками деревьев моих снов, со своими двумя орудийными башнями, такими загадочно зловещими – является своего рода техническим кузеном Manta birostris. Я всегда находил, что трудно признать в этих семиметровых монстрах безобидных фильтраторов, отцеживающих планктон через свои жабры. Они также чрезвычайно красивы.

Что вы скажете о рыбе-пиле? А о молотоголовой акуле? Молотоголовые иногда нападают на людей, но это не причина, почему они могли бы вторгнуться в Ваши сны. Дело в причудливой Т- образной голове, глаза посажены шире, чем Вы ожидаете вне сферы научной фантастики, как если бы эта акула была разработана художником с воображением, находящимся под воздействием наркотиков. А акула-трешер, Alopias, не другое ли произведение искусства, другой кандидат на сон? Верхняя лопасть хвоста почти такая же длинная, как остальное тело. Трешеры используют свой потрясающий хвост-клинок сначала, чтобы собрать добычу в стаю, а затем – чтобы молотить их до смерти. Трешер, потревоженный рыбаками в лодке, как известно, обезглавливает человека одним сильным ударом этого великолепного хвоста.

Акулы, скаты и другие хрящевые рыбы или chondrichthyans присоединяются к нам на Свидании 21, 460 миллионов лет назад, в морях середины ордовикского периода, свободных от ледяного холода и бесплодных земель. Самое значимое различие между новыми странниками и всеми остальными, присоединившимися на этот момент – то, что у акул нет костей. Их скелет сделан из хряща. Мы также используем хрящ в определенных целях, таких как покрывание поверхности наших суставов, и весь наш скелет начинает свою жизнь как гибкий хрящ в эмбрионе. Большая его часть позже превращается в кость, когда встраиваются минеральные кристаллы, главным образом фосфат кальция. За исключением зубов, скелет акулы никогда не подвергается этому преобразованию. Однако их скелет достаточно тверд, чтобы отделить Вашу ногу одним укусом.

Акулы не имеют плавательного пузыря, который способствует успеху костных рыб, и многие из них должны плавать непрерывно, чтобы удерживаться на необходимом уровне в воде. Они помогают своей плавучести, сохраняя ненужный продукт – мочевину в крови, и наличием большой, богатой жиром печени. Между прочим, некоторые костные рыбы использует жир вместо газа в своем плавательном пузыре.

Если бы Вы были так неосторожно ласковыми, чтобы погладить акулу, Вы обнаружили бы, что вся ее кожа на ощупь похожа на наждачную бумагу, по крайней мере, если Вы гладите ее «против зерна». Она покрыта кожными зубчиками – острыми, похожими на зубы, чешуйками. Мало того, что они похожи на зубы, но и огромные зубы акулы сами являются эволюционной модификацией кожных зубчиков.

Почти все акулы и скаты живут в море, хотя несколько родов отваживаются подниматься в устья и реки. Нападения пресноводных акул на людей были распространены на Фиджи, но это было, когда люди были каннибалами. Все наилучшие обрезки сбрасывались в реки, и, похоже, что акул привлекали вверх по течению запахи остатков от каннибальских банкетов. Когда прибыли европейцы, они положили конец людоедству, но в то же самое время невольно принесли новые болезни, против которых Фиджийцы не развили иммунитет. Трупы больных жертв также сплавлялись в реки, таким образом, акулы продолжали привлекаться. В настоящее время тела больше не бросают в реки, и нападения акул соответственно уменьшились. В отличие от костных рыб, акулы никогда не выявляли склонность выходить на сушу.

Хрящевые рыбы разделяются на две главных группы: довольно причудливо выглядящие химеры или рыбы-крысы, которые не очень многочисленны, чтобы быть существенной частью фауны, и многочисленные акулы и скаты. Скаты – сплющенные акулы. Катраны – маленькие акулы, но они все же не очень маленькие: акул размером с малька не существует. Ловимая на спиннинг карликовая акула, Squaliolus laticaudus, растет приблизительно до 20 сантиметров. План строения тела акулы, кажется, сводится к большим размерам, и самая большая из всех, китовая акула Rhincodon typus, может быть 12 метров длиной и весить 12 тонн. Как вторая по величине, гигантская акула Cetorhinus maximus, и как наибольшие киты, китовая акула планктоноядна. Carcharocles megalodon, уже упомянутый как источник кошмаров, не был – мягко говоря – планктоноядным. У этого миоценового монстра были зубы, каждый столь же большой, как Ваше лицо. Это были прожорливые хищники, как большинство современных акул, и они венчали морские пищевые цепи сотни миллионов лет, изменяясь сравнительно мало.

Если скаты манта рисуются в кошмарах как бомбардировщики, более скромная роль реактивного истребителя с вертикальным взлетом могла бы быть сыграна химерами, также известными как рыбы-крысы или призрачные акулы. Эти странные глубоководные рыбы занимают класс Holocephali (цельноголовых), тогда как все остальные хрящевые рыбы, акулы и скаты, вместе принадлежат к Elasmobranchii, пластиножаберным. Цельноголовых можно опознать по необычным жаберным крышкам, которые полностью закрывают отдельные жабры, предоставляя единственную щель. В отличие от акул и скатов, их кожа не покрыта кожными зубчиками, а «голая». Это, возможно, и придает им «призрачную» внешность. Их подобие кошмарному самолету происходит от факта, что их хвосты незаметны, и они плавают, «летая» с помощью своих больших грудных плавников. Всего существует приблизительно 35 живых видов химер.

Несомненно, преуспевающие, как акулы – и в отношении очевидной продолжительности жизни также – костистые рыбы превосходят их численностью в тридцать раз, если считать количество видов. Было две главных эволюционных радиации акул. Первая чрезвычайно процветала в палеозойских морях, особенно в течение каменноугольного периода. Это древнее господство акул закончилось к началу мезозойской эры (времени динозавров на суше). После затишья приблизительно в 100 миллионов лет акулы испытали другой значительный всплеск в меловом периоде, который продолжается по сей день.

Тест на называние слов по свободной ассоциации при упоминании слова «акула», очень вероятно, вызовет ответ «челюсти», таким образом, будет уместным считать, что Копредок 21, возможно, наш прародитель в 200-миллионном поколении, является великим предком всех позвоночных животных, у которых есть истинные челюсти, челюстноротых (gnathostomes). Gnathos по-гречески означает «нижняя челюсть», и это определенно разделяет акул и всех нас. Одним из триумфов классической сравнительной анатомии было продемонстрировать, что челюсти эволюционировали от измененных частей жаберного скелета. Следующими странниками, которые присоединятся к нам на Свидании 22, являются бесчелюстные позвоночные, Agnatha, полностью наделенные жабрами, но без нижней челюсти. Когда-то многочисленные, разнообразные и надежно бронированные, бесчелюстные теперь сократились до угреобразных миног и миксин.

СВИДАНИЕ 22. МИНОГИ И МИКСИНЫ.

Ветвь бесчелюстных рыб. Все еще ведется множество дискуссий об эволюционных родственных отношениях в основании лини позвоночных, особенно относительно живых бесчелюстных рыб: 41 вида миног и 43 видов миксин. Окаменелости доказывают, что самое раннее расхождение, произошедшее между миксинами и другими позвоночными, следовало за ответвлением линии миног. Однако молекулярные данные решительно свидетельствуют, что миноги и миксины объединяются, как показано здесь.

Свидание 22, где мы встречаем миног и миксин, происходит где-то в теплых морях раннего кембрийского периода, скажем, 530 миллионов лет назад, и я мог бы очень приблизительно предположить, что Копредок 22 был нашим прародителем в 240-миллионном поколении. Миноги и миксины выжили как основные вестники рассвета позвоночных. Хотя удобно рассматривать их вместе как бесчелюстных и не имеющих конечностей рыб, я должен признать, что многие морфологи думают, что миноги – более близкие кузены нам, чем миксинам. Согласно их школе, мы должны приветствовать странников-миног на Свидании 22, и миксин на Свидании 23. С другой стороны, молекулярные биологи столь же настойчивы, что оба присоединяются к нам в одном свидании, и это мнение я временно здесь принимаю. В любом случае, справедливости ради стоит отметить, что ни миноги, ни миксины не дают оснований судить о бесчелюстных рыбах в целом, большинство которых вымерли.

Миноги и миксины на первый взгляд имеют сходную с угрем внешность, с мягкими телами – но когда бесчелюстные рыбы доминировали в морях в девонском «периоде рыб», у многих из них, известных как панцирные, была твердая, костная бронированная обшивка, и некоторые имели парные плавники, в отличие от миног и миксин. Они опровергают любое предположение, что кости, «унаследованные» от хрящей, были «прогрессивной» особенностью позвоночных. Осетры и некоторые другие «костные» рыбы напоминают акул и миног в обладании скелетом, почти полностью сделанным из хряща, но они происходят от намного более костных предков – от рыб с действительно тяжелой бронированной обшивкой – и весьма возможно, что акулы и миноги тоже.

Еще более тяжело бронированными были пластинокожие, полностью вымершая группа рыб с неопределенным родством, имевших челюсти и конечности, которые также жили в девонском периоде в одно время с некоторыми бесчелюстными панцирными рыбами и, по-видимому, происходили от ранних бесчелюстных рыб. Некоторые пластинокожие были настолько тяжело бронированы, что даже у их конечностей был трубчатый, сочлененный экзоскелет, внешне напоминавший лапу краба. Если бы Вы встретились с ними при плохом свете и в творческом расположении духа, то Вас можно было бы простить за то, что Вы бы подумали, что наткнулись на странного вида омара или краба. Когда я был довольно молодым студентом, мне часто снились обнаруженные живые пластинокожие – это был мой аналог фэнтези «scoring-a-century-for-England».

Почему и бесчелюстные пластинокожие, и бесчелюстные панцирные развили такие надежно укрепленные тела? Что в тех палеозойских морях потребовало такую внушительную защиту? Предполагаемый ответ – в равной степени внушительные хищники, и явными кандидатами, кроме других пластинокожих, являются ракоскорпионы или морские скорпионы длиной приблизительно более двух метров – наибольшие членистоногие, которые когда-либо жили. Были ли у кого-то из ракоскорпионов ядовитые жала, как у современных скорпионов (недавние факты указывают, что нет), они все же должны были быть грозными хищниками, способными заставить девонских рыб – и бесчелюстных, и челюстных – развить дорогостоящую бронированную обшивку.

Миноги не защищены броней, и их легко съесть, о чем у короля Генриха I было серьезное основание сожалеть (школьные учебники истории не перестают напомнить нам, что он умер от их переедания). Большинство миног паразитируют на другой рыбе. Вместо челюстей у них круглая присоска вокруг рта, немного похожая на присоску осьминога, но с концентрическими кольцами крошечных зубов. Минога прикрепляет свою присоску с наружной стороны другой рыбы, маленькие зубы перетирают кожу, и минога сосет кровь своей жертвы, как пиявка. Миноги серьезно использовались в рыболовстве, например в североамериканских Великих озерах.

Никто не знает, на кого был похож Копредок 22, но, живя, вероятно, в кембрийском периоде, задолго до девонского периода рыб и страшных морских скорпионов, он, по-видимому, не был бронирован, как панцирные во время расцвета бесчелюстных рыб. Однако панцирные, кажется, более близкие кузены нам, челюстным позвоночным животным, чем миногам. Другими словами, «прежде чем» наши странники присоединяются к миногам на Свидании 22, мы уже включили панцирных в наше странствие. Наш копредок с панцирными, которых мы не перечисляем, потому что они все вымерли, был, по-видимому, бесчелюстным.

Современные миксины напоминают миног своей длинной, угреобразной формой, отсутствием нижней челюсти, отсутствием парных конечностей, рядом жаберных отверстий с обеих сторон и хордой, сохраненной у взрослых (этот придающий жесткость ствол, проходящий вдоль спины, присутствует у большинства современных позвоночных только в эмбрионе). Но миксины – не паразиты. Они роются своим ротовым отверстием повсюду на дне моря, выискивая маленьких беспозвоночных, или питаются мертвой рыбой или китами, часто пробираясь внутрь, чтобы поесть изнутри. Они чрезвычайно скользкие и используют свой удивительный талант завязываться в узел, чтобы получить точку опоры, зарываясь в трупы.

Позвоночные, как когда-то думали, возникли после кембрийского периода. Возможно, это было выражением нашего снобистского желания распределить животный мир на лестнице прогресса. Так или иначе, это оказалось правильным, и это был именно тот период, когда животная жизнь была ограничена беспозвоночными, подготовившими почву для возможного появления могущественных позвоночных. Зоологам моего поколения преподавали, что самое раннее известное позвоночное было бесчелюстной рыбой, именуемой Jamoytius (названный, несколько вольно, в честь Дж. А. Мой-Томаса (J. A. Moy-Thomas)), которая жила в середине силурийского периода, спустя 100 миллионов лет после кембрийского периода, когда возникло большинство типов беспозвоночных. Безусловно, позвоночные должны были иметь предков, живших в кембрийском периоде, но они, как предполагалось, были беспозвоночными предшественниками истинных позвоночных животных – протохордовых. Пикайя широко выдвигалась как самое древнее ископаемое протохордовое (Эта Кембрийская окаменелость, первоначально классифицированная как кольчатый червь, была позже признана протохордовым, чью роль она играла в «Удивительной жизни» С. Дж. Гулда.). Поэтому было восхитительной неожиданностью, когда окаменелости, несомненно, истинного позвоночного начали выявляться в кембрийских пластах Китая, причем в нижних кембрийских пластах. Это отняло у пикайи части ее мистики. Существовали истинные позвоночные, бесчелюстные рыбы, жившие до пикайи. Позвоночные возвращаются в глубокий кембрийский период.

Не удивителен установленный для них огромный возраст, эти ископаемые, названные Myllokunmingia и Haikouichthys (хотя они могут принадлежать к одному и тому же виду) не молоды, и очень много не известно об этих первобытных рыбах. Они, похоже, обладали большинством особенностей, которые Вы ожидали бы от родственников миног и миксин, включая жабры, сегментированные блоки мышц и хорду. Myllokunmingia, кого мы встретим снова в «Рассказе Бархатного Червя», возможно, не слишком далек от того, чтобы быть вероятной моделью для Копредка 22.

Свидание 22 является главной вехой. С этого времени впервые все позвоночные животные объединяются в единую группу путешественников. Это – великое событие, потому что традиционно животные были разделены на две главных группы, позвоночных и беспозвоночных. В качестве удобства различие всегда было полезно на практике. Согласно строго кладистической точке зрения, однако, различие позвоночное/беспозвоночное является неестественным, почти столь же неестественным, как древняя еврейская классификация человечества на себя и «иноверцев» (gentiles – буквально «все остальные»). Важно, что, несмотря на то, кем мы, позвоночные животные, себя считаем, мы не составляем даже целый тип. Мы – подтип типа хордовых, а тип хордовых нужно представлять на одном уровне, скажем, с типом моллюсков (улитки, морские блюдца, кальмары, и т.д.) или типом иглокожих (морские звезды, морские ежи, и т.д.). Тип хордовые включает других похожих на позвоночных существ, у которых, однако, отсутствует хребет – например, амфиоксус, которого мы собираемся встретить на Свидании 23.

Несмотря на строгий кладизм, действительно у позвоночных животных есть что-то очень особое. Профессор Питер Холланд (Peter Holland) привел мне сильный довод, что есть огромное различие в сложности генома между (всеми) позвоночными животными и (всеми) беспозвоночными. «На генетическом уровне это, возможно – самое большое изменение в нашей многоклеточной родословной». Холланд думает, что традиционное разделение между позвоночными и беспозвоночными должно быть восстановлено, и я понимаю, что он имеет в виду.

Хордовые животные получили свое название от уже упомянутой хорды, хрящевого стержня, который проходит вдоль спины животного, у эмбриона, если не у взрослого. Другие особенности хордовых животных (включая позвоночных), которые у нас встречаются только в эмбрионе, включают жаберные отверстия на переднем конце с обеих сторон и хвост, тянущийся позади заднего прохода. У всех хордовых животных есть спинной нервный тяж (проходит вдоль спины), в отличие от многих беспозвоночных, где нервный тяж является брюшным (проходит вдоль живота).

У всех эмбрионов позвоночных есть хорда, но она заменяется более или менее сегментированным, сочлененным позвоночником. У большинства позвоночных сама хорда сохраняется у взрослых только во фрагментах, таких как межпозвоночные диски, свойство которых смещаться может принести нам так много огорчений. Миноги и миксины – необычные позвоночные, сохранившие хорду более или менее неизменной у взрослых. В этом отношении они, я считаю, являются граничными позвоночными, но все равно все называют их позвоночными.

Рассказ Миноги.

Причина, по которой миноге выпало рассказывать этот рассказ, будет выявлена в конце. Это – повторение темы, с которой мы сталкивались прежде: есть отдельный взгляд на происхождение и родословную с точки зрения гена, удивительно независимый от представления, которое мы получаем, когда думаем о генеалогических деревьях более традиционным способом.

Отдельный взгляд на родословную с точки зрения гена.

Компьютерное графическое представление молекулы гемоглобина, показывающее две альфа-цепи глобина синим цветом и две бета-цепи глобина желтым.

Гемоглобин известен как жизненно важная молекула, которая несет кислород к нашим тканям и придает нашей крови ее захватывающий цвет. Человеческий взрослый гемоглобин – в действительности соединение четырех цепей белка, названных глобинами, закрученных друг вокруг друга. Их последовательности ДНК показывают, что четыре цепи глобина близко связаны друг с другом, но не идентичны. Две из них называют альфа-глобинами (каждая соединяет цепочкой 141 аминокислоту), и две – бета-глобинами (каждая соединяет 146 аминокислот). Гены, кодирующие альфа-глобины, находятся на нашей 11 хромосоме; а кодирующие бета-глобины – находятся на хромосоме 16. На каждой из этих хромосом располагается подряд кластер генов глобинов вперемежку с некоторым количеством мусорной ДНК, которая никогда не транскрибируется. Альфа-кластер на хромосоме 11 содержит семь генов глобина. Четыре из них – псевдогены – выведенные из строя версии альфы с ошибками в их последовательности, никогда не переводимые в белок. Два истинных альфа-глобина используются во взрослом возрасте. Последний глобин называют дзэтой, и он используется только в эмбрионах. В бета кластере на хромосоме 16 есть шесть генов, некоторые из которых повреждены, а один используется только в эмбрионе. Гемоглобин взрослого, как мы видели, содержит две альфа и две бета цепи, обвитые друг вокруг друга, чтобы сформировать красиво функционирующий узел.

Не обращайте внимания на все эти сложности. Вот очаровательный момент. Тщательный побуквенный анализ показывает, что различные виды генов глобина – буквально кузены друг друга, члены семьи. Но эти дальние родственники все еще сосуществуют в Вас и во мне. Они все еще сидят бок о бок со своими кузенами в каждой клетке каждого бородавочника и каждого вомбата, каждой совы и каждой ящерицы.

В масштабе целых организмов, конечно, все позвоночные животные – также кузены друг друга. Дерево эволюции позвоночных – генеалогическое дерево, с которым мы все знакомы, его точки ветвления представляют события видообразования – раскол видов на дочерние виды. В обратном направлении они – пункты свиданий, которые перемежают это странствие. Но есть другое генеалогическое дерево, занимающее ту же шкалу времени, ветви которого представляют не события видообразования, а события дупликации гена в геномах. И образец ветвления дерева глобина выглядит очень отличающимся от образца ветвления генеалогического дерева, если мы чертим его обычным, ортодоксальным способом, с видами, ветвящимися, чтобы сформировать дочерние виды. Не существует единственного эволюционного дерева, в котором виды делятся и дают начало дочерним видам. У каждого гена есть свое собственное дерево, своя собственная хроника расщеплений, свой собственный перечень близких и дальних родственников.

Около дюжины различных глобинов в Вас и во мне перешли к нам через все родословные наших позвоночных предков. Приблизительно пятьсот миллионов лет назад у бесчелюстных рыб, возможно, похожих на миногу, предковый ген глобина случайно раскололся на два, обе копии остались в различных частях генома той рыбы. Потом было две копии этого гена, в различных частях генома всех потомков животного. Одной копии было предопределено дать начало альфа-группе на том, что, в конечном счете, станет хромосомой 11 в нашем геноме, другой – бета группе на нашей теперешней хромосоме 16. Нет никакого смысла пытаться догадаться на какой хромосоме любой из них располагался у промежуточных предков. Местоположения опознаваемых последовательностей ДНК, фактически ряд хромосом, на которые разделен геном, перетасованы и изменены с удивительно беспечной энергией. Системы нумерации хромосом, поэтому, не являются общими для всех групп животных.

Прошли века, были дальнейшие дупликации, и, несомненно, также некоторые делеции. Приблизительно 400 миллионов лет назад предковый альфа-ген был дуплицирован снова, но на сей раз две копии оставались близкими соседями друг друга в кластере на одной и той же хромосоме. Одной из них было суждено стать дзэтой наших эмбрионов, другая стала альфа-генами глобина взрослых людей (дальнейшие ветвления дали начало атрофированным псевдогенам, о которых я упоминал). Подобная история произошла с бета-ветвью, но с дупликациями в другие моменты геологической истории.

Теперь интересный момент. Учитывая, что раскол между альфа- и бета-группой имел место пятьсот миллионов лет назад, конечно, не только наши, человеческие геномы свидетельствуют о расколе и обладают как альфа-, так и бета-генами в различных своих частях. Мы должны ожидать увидеть тот же раскол, если посмотрим на геномы любых других млекопитающих, птиц, рептилий, амфибий или костных рыб – до нашего общего со всеми ими предка, жившего меньше чем 500 миллионов лет назад. Везде, где он был исследован, это ожидание оказалось правильным. Наша самая большая надежда на обнаружение позвоночного животного, которое не разделяет с нами древний альфа/бета раскол, было бы бесчелюстной рыбой, такой как минога или миксина, поскольку они – наши самые отдаленные кузены среди сохранившихся позвоночных животных. Они – единственные сохранившиеся позвоночные животные, чей общий предок с остальными является достаточно древним, чтобы он мог предшествовать альфа/бета расколу. Без сомнения, эти бесчелюстные рыбы – единственные известные позвоночные животные, у которых отсутствует альфа/бета разделение. Другими словами, Свидание 22 является настолько древним, что оно предшествовало расколу между альфа- и бета-глобином.

Нечто подобное «Рассказу Миноги» могло быть сказано для каждого из наших генов, поскольку все они, если вернуться достаточно далеко, обязаны своим происхождением расколу некоторого древнего гена. И нечто подобное этой всей книге могло быть написано для каждого гена. Мы произвольно выбрали, что это должно быть человеческим путешествием, и мы определили свои вехи как пункты свиданий с другими линиями, что означает в прямом направлении события видообразования, в которых наши человеческие предки откалываются от других. Я уже отмечал, что мы могли точно так же начать свое путешествие с современного дюгоня или современного черного дрозда и перечислить другой ряд копредков на пути назад к Кентербери. Но я теперь выскажу более радикальное соображение. Мы могли также описать обратное странствие для любого гена.

Мы могли бы проследить за странствием альфа-гемоглобина, или цитохромома-c, или любого другого упомянутого гена. Свидание 1 было бы вехой, в которой наш выбранный ген последний раз был дуплицирован, создав свою копию в другом месте в геноме. Свидание 2 было бы предыдущим случаем дупликации, и так далее. Каждое из свиданий происходило бы в некотором отдельном животном или растении, так же как «Рассказ Миноги» определил кембрийскую бесчелюстную рыбу как вероятный сосуд, где произошел раскол между бета- и альфа- гемоглобином.

Точка зрения гена на эволюцию продолжает привлекать наше внимание.

СВИДАНИЕ 23. ЛАНЦЕТНИК.

Ветвь ланцетника. Наиболее близкие живые родственники позвоночных животных – 25 известных видов рыбоподобных животных, обычно называемых ланцетниками. Вокруг них возникла небольшая дискуссия. Снова-таки, даты пунктов свиданий от настоящего времени в прошлое часто оспариваются (см. эпилог к «Рассказу Бархатного Червя»).

Теперь перед нами аккуратный маленький странник, весь извивающийся, чтобы присоединиться к странствию. Это – амфиокс или ланцетник. Amphioxus ранее было его латинским названием, но правила терминологии навязали ему имя Branchiostoma. Все же он стал настолько известным как амфиокс, что имя живо. Ланцетник или амфиокс – протохордовое, не позвоночное животное, но он, очевидно, связан с позвоночными, и помещен с ними в тип хордовые. Существует несколько других взаимосвязанных родов, но они очень похожи на Branchiostoma, и я не буду отличать их, но буду неофициально называть их всех амфиокс.

[Графика удалена].

КОПРЕДОК 23. Этот копредок, как полагают, выглядел подобно современному ланцетнику. У него была хорда – жесткий хрящевой тяж – тянувшаяся вдоль его тела ниже зачаточного мозга. Как и современный ланцетник, он мог иметь толстые миомеры (блоки мышц V-образной формы) и пропускать пищу через свои жаберные щели в полость, названную атриумом, вдоль нижней части своего тела. 

Я называю амфиокса аккуратным, потому что он изящно выставляет особенности, которые свидетельствуют, что это – хордовое животное. Это – живая, плавучая (ну ладно, в основном обычно зарывающаяся в песок) иллюстрация учебника. Есть хорда, протянувшаяся вдоль тела, но нет и следа позвоночного столба. Есть нервная трубка на задней стороне хорды, но нет никакого мозга, если не считать маленькой выпуклости на переднем конце нервной трубки (где есть также глазное пятно), и никакого костного черепа. Есть жаберные щели по бокам, которые используются для фильтрующего питания, и сегментированные блоки мышц вдоль тела, но нет и следа конечностей. Есть хвост, тянущийся позади заднего прохода, в отличие от типичного червя, у которого задний проход находится в заднем конце тела. Амфиокс также не похож на червя, но, как многие рыбы, он имеет форму, подобную вертикальной лопасти, а не цилиндрическую. Он плавает как рыба, виляя телом из стороны в сторону, используя блоки мышц, такие как у рыбы. Жаберные щели являются частью питательного аппарата, а вовсе не служат преимущественно для дыхания. Вода втягивается через рот и выходит через жаберные щели, которые действуют как фильтры, улавливая частицы пищи. Это очень похоже на то, как Копредок 23 использовал свои жаберные щели, и может означать, что жабрами для дыхания они стали позже, как запоздалая идея. Если так, то это приятно меняет на обратную ситуацию, подразумевающую, что когда нижняя челюсть, в конечном счете, была развита, она была преобразована из части жаберного аппарата.

Теперь мы приближаемся к пункту, где датирование становится настолько затруднительным и спорным, что моя храбрость подводит меня. Если бы я был вынужден определить дату Свидания 23, я предположил бы приблизительно 560 миллионов лет назад, год рождения нашего прародителя в 270-миллионном поколении. Но я могу легко ошибиться, и по этой причине я в дальнейшем оставлю свои попытки описать состояние окружающего мира во времена копредка. Что касается того, на кого он был похож, я не думаю, что мы когда-либо узнаем наверняка, но вероятно, Копредок 23 действительно был весьма похож на ланцетника. Если это так, это равнозначно высказыванию, что ланцетник примитивен. Но это требует безотлагательную назидательную историю – «Рассказ Ланцетника».

Рассказ Ланцетника.

Если одно лишь прикосновение солнечного света должно заставить его гонады расти, Претендование ланцетника на то, чтобы быть предком, получило бы серьезный удар.

УОЛТЕР ГАРСТАНГ (1868-1949).

Мы уже встречали Уолтера Гарстанга, выдающегося зоолога, который своеобразно выражал свои теории в стихах. Я сослался на двустишие выше, чтобы не развивать собственную тему Гарстанга, которая, хотя и достаточно интересна, чтобы быть предметом «Рассказа Аксолотля», здесь не соответствует моей цели. Меня интересует только последняя строчка, и особенно фраза «претендование на то, чтобы быть предком». Ланцетник, Branchiostoma или амфиокс, имеет достаточно много особенностей, общих с истинными позвоночными, чтобы давно быть расцененным как сохранившийся родственник некоторого отдаленного предка позвоночных. Или даже – что является реальной целью моей критики – как непосредственно сам предок.

Я несправедлив к Гарстангу, отлично знавшему, что ланцетник как сохранившееся ныне животное, не мог быть предком в буквальном смысле. Однако такой язык действительно иногда вводит в заблуждение. Студенты-зоологии заблуждаются, воображая, что, когда они смотрят на некоторое современное животное, которое они называют «примитивным», они видят отдаленного предка. Это заблуждение выдается фразами, такими как «низшее животное», или «у основания эволюционной лестницы», которые являются не только снобистскими, но и эволюционно непоследовательными. Совет Дарвина самому себе служил бы нам всем: «Никогда не используйте слова `высший` и `низший`».

Ланцетники – живые существа, наши точные современники. Они – современные животные, у которых было ровно столько же времени, как и у нас, чтобы эволюционировать. Другая красноречивая фраза – «боковая ветвь, в стороне от главной линии эволюции». Все сохранившиеся животные – боковые ветви. Никакая линия эволюции не является более «главной», чем любая другая, если не принимать во внимание тщеславный взгляд в прошлое. 

В стихотворении Гарстанга «его» гонады приписываются не ланцетнику, а «пескоройке», личинке миноги. [Иллюстрация добавлена переводчиком].

Современные животные, такие как ланцетник, в таком случае, не должны быть почитаемы как предки, к ним нельзя ни снисходительно относиться как к «низшим», ни, в сущности, льстить как «высшим». Немного более удивительно – и здесь мы переходим ко второму главному вопросу «Рассказа Ланцетника» – что, вероятно, в большинстве случаев можно то же самое сказать об ископаемых. Теоретически возможно, что отдельное ископаемое действительно является прямым предком некоторого современного животного. Но это статистически маловероятно, потому что дерево эволюции – не рождественская елка или ломбардийский тополь, а густо разветвленная заросль или кустарник. Ископаемое, на которое Вы смотрите, вероятно, не является Вашим предком, но оно может помочь Вам понять особенности промежуточной стадии, которую прошли Ваши реальные предки, по крайней мере, относительно некоторой отдельной части тела, такой как ухо или таз. У ископаемого, поэтому, такой же статус, как у современного животного. Оба могут использоваться, чтобы пролить свет на наши предположения о некоторой предковой стадии. При нормальных обстоятельствах ни одного из них нельзя рассматривать как действительно предкового. Ископаемых, так же как живых существ, обычно лучше всего рассматривать как кузенов, а не как предков.

Члены кладистской школы таксономистов могут стать в этом отношении, безусловно, фанатичными, провозглашая неуникальность ископаемых с рвением пуританина или испанского инквизитора. Некоторые идут напролом. Они берут осмысленное утверждение, «маловероятно, что любое отдельное ископаемое – предок любого сохранившегося вида», и интерпретируют это как «среди них никогда не было никаких предков!» Очевидно, эта книга не доходит до такой нелепости. В каждый отдельный момент истории должен был быть, по крайней мере, один предок человека (современник или схожий, по крайней мере, с одним предком слона, предком стрижа, предком осьминога, и т.д.), даже если какое-нибудь определенное ископаемое почти наверняка предком не является.

В результате в нашем путешествии в прошлое копредок, которого мы встретили, вообще не был определенным ископаемым. Лучшее, на что мы обычно надеемся – составить перечень признаков, которые, вероятно, имел предок. У нас нет никакого ископаемого общего предка, которого мы разделяем с шимпанзе, даже притом, что он жил меньше чем 10 миллионов лет назад. Но мы были способны предположить, скрепя сердце, что предок, наиболее вероятно, будет, по известным словам Дарвина, волосатом четвероногом животном, потому что мы – единственная обезьяна, которая ходит на задних ногах и имеет голую кожу. Ископаемые могут помочь нам с выводами, но главным образом таким же косвенным способом, которым нам помогают сохранившиеся животные.

Мораль «Рассказа Ланцетника» в том, что значительно тяжелее найти предка, чем кузена. Если Вы хотите знать, на кого были похожи Ваши предки 100 миллионов лет назад или 500 миллионов лет назад, бесполезно добираться до соответствующей глубины в горных породах и надеяться натолкнуться на окаменелость, маркированную «Предок», как будто в некоторой мезозойской или палеозойской кадке с отрубями, в которой прячут рождественские подарки. Наибольшее, на что мы можем обычно надеяться – это ряд ископаемых, которые, некоторые в отношении одной части, другие в отношении другой части, представляют то, на что, вероятно, были похожи предки. Возможно, это ископаемое скажет нам что-то о зубах наших предков, в то время как более современное на несколько миллионов лет ископаемое даст нам отдаленное представление о руках наших предков. Любое определенное ископаемое – почти наверняка не наш предок, но, если повезет, некоторые его части могут напоминать соответствующие части предка, так же как сегодня лопатка леопарда – приемлемая модель лопатки пумы.

СВИДАНИЕ 24. АСЦИДИИ.

Ветвь асцидий. Животные с жесткой хрящевой «хордой» относятся к категории хордовых (у людей остатки этого тяжа остаются как диски между позвонками). Долгое время было принято считать, что хордовые животные, асцидии и родственные им формы (из них около 2 000 описанных видов) связаны со всеми остальными наиболее отдаленным родством. Это было также подтверждено недавними молекулярными данными.

Изображение: голубая асцидия (Rhopalaea crassa). [Иллюстрация добавлена переводчиком].

Асцидии поначалу кажутся невероятными новыми членами в нашем путешествии, сконцентрированном на человеке. Предыдущие новоприбывшие не отличалось столь кардинально от тех, кто уже на марше. Даже ланцетник может быть оправданно расценен как упрощенная рыба: не имеющая главных особенностей, разумеется, но Вы можете легко наметить в общих чертах путь, по которому что-то вроде ланцетника могло эволюционировать в рыбу. Асцидия – нечто особенное. Она не плавает, как рыба. Она не плавает, как кто угодно. Она не плавает. Совсем не ясно, почему она заслуживает яркого названия хордового животного вообще. Типичная асцидия – мешок, прикрепленный к скале, заполненный морской водой, плюс пищеварительный канал и репродуктивные органы. Мешок увенчан двумя сифонами – один для всасывания воды, а другой для того, чтобы ее выпускать. День и ночь вода течет внутрь через один сифон и выходит через другой. По пути она проходит через глоточную корзину, фильтрующую сеть, которая процеживает частицы пищи. Некоторые асцидии скученны в колонии, но каждый участник делает по существу одно и то же. Никакая асцидия даже слабо не напоминает рыбу, или любое позвоночное, или ланцетника.

Не напоминает взрослая асцидия. Однако непохожая на хордовое животное взрослая асцидия имеет личинку, которая похожа... на головастика. Или на личинку миноги, пескоройку из рифмы Гарстанга. Как многие личинки прикрепленных, живущих на дне, питающихся фильтрацией животных, личинка асцидии плавает в планктоне. Она продвигается, как рыба, с помощью постанального хвоста, колеблющегося из стороны в сторону. У нее есть хорда и спинная нервная трубка. У личинки, хотя не у взрослой асцидии, внешность, по крайней мере, зачаточного хордового животного. Когда она готова превратиться во взрослого, личинка закрепляется на камне (или на чем-нибудь, что будет ее взрослой опорой) головой вперед, теряет свой хвост, свою хорду и большую часть своей нервной системы и обосновывается для жизни.

Ее даже называют «личинкой-головастиком», и смысл этого был понятен Дарвину. Он представил асцидий следующим неутешительным образом:

Они едва обозначились как животные и состоят из простого, жесткого, кожистого мешка с двумя маленькими, выходящими наружу отверстиями. Они принадлежат к моллюскообразным Хаксли – низшему подразделению большого царства моллюсков, но были недавно размещены некоторыми натуралистами среди Vermes или червей. Их личинки несколько напоминают головастиков по форме и обладают способностью свободно плавать кругом.

Я должен сказать, что ни моллюскообразные, ни черви более не являются признанными, а асцидии больше не размещаются близко к моллюскам или червям. Дарвин продолжает упоминать о своей убежденности в обнаружении такой личинки на Фолклендских островах в 1833 году, и он продолжает следующим образом:

M. Ковалевский в последнее время заметил, что личинки асцидий связаны с позвоночными своим способом развития, относительным положением нервной системы и обладанием структурой, близко похожей на спинную хорду позвоночных животных... В таком случае, мы должны быть вправе полагать, что в чрезвычайно отдаленную эпоху существовала группа животных, напоминающая во многих отношениях личинок нашей современной асцидии, которые разошлись на две больших ветви – одна регрессирует в развитии и производит нынешний класс асцидий, другая достигает короны и встречает на вершине власти королевство животных, порождая позвоночных.

Но теперь у нас есть расхождение во мнениях среди экспертов. Есть две теории того, что случилось: одна, высказанная Дарвином, и более поздняя, которую «Рассказ Аксолотля» уже приписал Уолтеру Гарстангу. Вы помните тезис аксолотля, тезис о неотении. Иногда ювенильная стадия в жизненном цикле может развить половые органы и размножаться: она становится половозрелой, оставаясь незрелой в других аспектах своей сути. Мы ранее применили идею аксолотля к пекинесам, к страусам и к нам самим: мы, люди, представляемся некоторым ученым юными обезьянами, которые ускорили свое репродуктивное развитие и обрубили взрослую фазу жизненного цикла.

Гарстанг применил ту же теорию к асцидиям в этом намного более древнем узловом моменте нашей истории. Он предположил, что взрослая фаза нашего отдаленного предка была прикрепленной асцидией, которая развила личинку как адаптацию, чтобы распространяться, точно так же как у семян одуванчика есть небольшой парашют, чтобы разносить следующее поколение далеко от места обитания своего родителя. Гарстанг говорил, что мы, позвоночные животные, происходим от личинок асцидии – личинок, которые никогда не выросли: или, скорее, личинок, чьи репродуктивные органы выросли, но кто никогда не превращался во взрослую асцидию.

Второй Олдос Хаксли мог бы составить проект вымышленного человеческого долголетия в тезисе, где некоторый супер-Мафусаил, наконец, обосновывается на голове и трансформируется в гигантскую асцидию, постоянно прикрепленную к дивану перед телевизором. Сюжет приобрел бы дополнительный сатирический эффект благодаря популярному мифу, что личинка асцидии, когда отказывается от морской активности, в течение сидячей взрослой жизни «поедает свой собственный мозг». Кто-то должен однажды красочно выразить более обыденный факт, что, как гусеница в своей куколке, подвергающаяся метаморфозе личинка асцидии разрушает свои личиночные ткани и перерабатывает их во взрослое тело. Это включает разрушение ганглия головы, который был полезен, когда личинка была активным пловцом в планктоне. Обыденная или нет, литературная метафора также перспективна, поскольку она не прошла незамеченной – плодовитый мем не может не распространиться. Я не раз находил упоминания о личиночной асцидии, которая, когда настает время, приступает к оседлой жизни и «ест свой мозг, как адъюнкт-профессор, получивший назначение на должность».

Существует группа современных животных в одном подтипе с асцидиями, названная аппендикуляриями, которые являются репродуктивными взрослыми, но напоминают личинок асцидии. Гарстанг набросился на них, видя в них более современное повторение их древнего эволюционного подлинника. На его взгляд, у аппендикулярий были предки, которые жили на дне, как прикрепленные асцидии, с планктонной личиночной фазой. Они развили способность размножаться в личиночной стадии и затем отрезали старую взрослую стадию в конце своего жизненного цикла. Все это выяснилось достаточно недавно, давая нам некоторое захватывающее представление о том, что могло случиться с нашими предками пятьсот миллионов лет назад.

Теория Гарстанга, конечно, привлекательна и была в почете много лет, особенно в Оксфорде под влиянием зятя Гарстанга, Алистера Харди (Alister Hardy), умевшего убеждать. К сожалению, недавние данные ДНК качнули маятник в пользу оригинальной теории Дарвина. Если аппендикулярии представляют современную реконструкцию древнего сценария Гарстанга, они должны обнаружить более близкое родство с одними современных асцидиями, чем с другими. Увы, это не так. Самый древний раскол во всем типе – между аппендикуляриями с одной стороны, и всей остальной частью типа с другой. Это окончательно не доказывает, что Гарстанг был неправ, но, как обратил мое внимание нынешний заведующий кафедрой Алистера Харди, Питер Холланд, это ослабляет его доводы – и в той мере, которую, не могли предвидеть, ни Гарстанг, ни Харди.

Оценка, которую я принял для возраста Копредка 24, 565 миллионов лет назад, определила бы его как нашего прародителя приблизительно в 275-миллионном поколении, но такие оценки теперь становятся все более и более натянутыми. Он, возможно, сильно напоминал личинку асцидии. Но, вопреки Гарстангу, теперь кажется вероятным, что взрослая асцидия эволюционировала позже, как предполагал Дарвин. Дарвин подразумевал, что взрослые отдаленного вида были похожи на личинок асцидии. Одна ветвь его потомков осталась личинковидной формы и эволюционировала в рыб. Другая ветвь, получив назначение на должность, обосновалось на морском дне и стала прикрепленным фильтратором, сохранив свою прежнюю взрослую форму только в личиночной стадии.

СВИДАНИЕ 25. ВТОРИЧНОРОТЫЕ.

Теперь наше странствие – толпящаяся ватага, состоящая из всех позвоночных вместе с их примитивными хордовыми кузенами, амфиоксами и асцидиями. Довольно удивительно, что среди следующих путешественников, которые присоединятся к нам – наши самые близкие родственники среди беспозвоночных, включая таких странных существ – я буду охотно именовать их «марсианами» – как морские звезды, морские ежи, офиуры и морские огурцы. Они, вместе с вымершей в значительной степени группой, называемой морскими лилиями, составляют тип Echinodermata, иглокожих. «Прежде чем» иглокожие присоединяются к нам, они шли под руку с несколькими разнообразными подобными червям группами, которые, в отсутствии молекулярных данных, были помещены в другом месте в животном мире. Полухордовые и их разновидности (кишечнодышащие и перистожаберные) были ранее отнесены к категории с асцидиями как протохордовые. Молекулярные свидетельства теперь связывают их, не очень отдаленно, с иглокожими в сверхтип, называемый вторичноротые.

Также теперь помещен ко вторичноротым любопытный небольшой червь, называемый ксенотурбеллой. Никто не знал, куда поместить маленькую ксенотурбеллу – у нее, похоже, отсутствует большинство вещей, которые должен иметь приличный червь, таких как надлежащая выделительная система и сквозной пищеварительный канал. Зоологи перемещали этого неясного небольшого червя из типа в тип и вполне прилично разочаровались в нем, когда в 1997 году кто-то объявил, что, несмотря на все признаки, он был очень вырожденным двустворчатым моллюском, родственным сердцевидкам. Это уверенное утверждение было сделано благодаря молекулярным свидетельствам. ДНК ксенотурбеллы имеет близкое сходство с ДНК моллюска и, как будто решая вопрос окончательно, найденные экземпляры ксенотурбеллы содержали моллюскообразные яйца. Ужасное предостережение! Как в классическом кошмаре современного судебного детектива – загрязнение ДНК подозреваемого ДНК убитой жертвы – теперь оказалось, что причина, по которой ксенотурбелла содержала ДНК моллюска и яйца моллюска, в том, что она ест моллюсков! Подлинная ксенотурбелла, которая осталась, когда ДНК моллюска была удалена, показывает еще более удивительную близость: ксенотурбелла – представитель вторичноротых, возможно, последний представитель, который присоединился к ним, «прежде чем» мы встречаем их на Свидании 25. Другое молекулярное свидетельство помещает это свидание где-то в поздний докембрий, возможно, приблизительно 570 миллионов лет назад. Я предполагаю, что Копредок 25 был нашим прародителем в приблизительно 280-миллионном поколении. Мы понятия не имеем, на что он был похож, но он, конечно, был более похож на червя, чем на морскую звезду. Есть все признаки, что иглокожие развили свою радиальную симметрию вторично от двусторонне симметричных предков – «билатеральных».

Ветвь морской звезды и ее ближайших родственников.

Мы, хордовые животные, принадлежим к большой ветви животных, известной как вторичноротые. Недавние молекулярные исследования говорят о том, что все другие вторичноротые связаны между собой. Эта новая группа, получившая название Ambulacraria, весьма строго обоснована, хотя есть неуверенность в положении огорчительно неопределенной пары видов в Xenoturbellida.

Иглокожие – большой тип, включающий приблизительно 6 000 живых видов и очень представительную ископаемую летопись, берущую начало во времена раннего кембрия. Те древние ископаемые включают некоторых сверхъестественных асимметричных существ. Действительно, «сверхъестественные» – вероятно, то прилагательное, которое первым приходит на ум при одном созерцании иглокожих. Коллега однажды описал головоногих моллюсков (осьминогов, кальмаров и каракатиц) как «марсиан». Он сделал дельное замечание, но я думаю, что мой кандидат на эту роль мог бы быть морской звездой. «Марсианин» в этом смысле – существо, чья абсолютная странность помогает нам видеть себя более ясно, показывая нам, кем мы не являемся.

Бородавчатая сосиска.

Морской огурец (Thelenota sp.).

Земные животные в основном двусторонне симметричны: у них есть передний и задний конец, левая и правая сторона. Морская звезда является радиально симметричной, со ртом прямо посередине нижней стороны и задним проходом прямо посередине верхней. Большинство иглокожих аналогичны, но сердцевидные и плоские морские ежи открыли вновь скромную толику двусторонней симметрии, с передней и задней стороной, с целью зарываться в песок. Если у «марсианской» морской звезды вообще есть стороны, они имеют пять сторон (или, в некоторых случаях, несколько большее количество), а не две, как у большинства из нас на Земле. У земных животных чаще всего есть кровь. Морская звезда вместо нее перекачивает морскую воду. Земные животные главным образом перемещаются с помощью мышц, тянущих кости или другие скелетные элементы. Морские звезды перемещаются посредством уникальной гидравлической системы, используя накачанную морскую воду. Их истинные движущие органы – сотни маленьких «трубчатых ножек» на нижней стороне, выстраиваемые в двойной ряд вдоль пяти осей симметрии. Каждая трубчатая ножка похожа на тонкое щупальце с маленькой круглой присоской на конце. Сами по себе они слишком маленькие, чтобы переместить животное, но целое их множество, тянущее вместе, может сделать это медленно, но эффективно. Трубчатая ножка растягивается гидравлическим давлением, приложенным к небольшому сжимаемому пузырьку на ее ближнем конце. Каждая отдельная трубчатая ножка обладает циклической активностью, в некоторой степени как у крошечной ноги. Приложив усилие, она освобождает свою присоску, поднимается и качается вперед, чтобы крепко схватиться присоской и тянуть снова.

Морские ежи двигаются тем же самым способом. Морские огурцы, имеющие форму бородавчатой сосиски, тоже могут перемещаться таким образом, но роя нору, огурцы двигают всем телом, как делают земляные черви, поочередно сжимая тело, таким образом, они растягиваются вперед, а затем подтаскивают заднюю часть. Офиуры, которые (обычно) имеют пять тонких, колеблющихся лучей, исходящих из почти круглого центрального диска, движутся, гребя всеми лучами, вместо того, чтобы тащиться с помощью трубчатых ножек. У морской звезды также есть мышцы, которые размахивают всеми лучами. Морские звезды используют их, например, чтобы обхватывать добычу и разрывать раковины мидий.

«Перёд» произволен для этих «марсиан», включая офиур и большинство морских ежей, так же как для морской звезды. В отличие от большинства земных форм жизни, имеющих определенный передний конец с головой, морская звезда может «вести» любым из своих пяти лучей. Сотням трубчатых ножек, так или иначе, удается «соглашаться» следовать за ведущим лучом в любой момент, но ведущая роль может передаваться от луча к лучу. Координация достигается нервной системой, но это – иной образец нервной системы, чем любые другие, к которым мы привыкли на этой планете. Большинство нервных систем основано на длинном магистральном кабеле, бегущем от переднего конца к заднему вдоль спинной стороны (как наш спинной мозг) или вдоль брюшной стороны, в этом случае он часто двойной, с лестницей связей между левой и правой стороной (как у червей и всех членистоногих). У типичного земного существа главный продольный магистральный кабель имеет боковые нервы, часто соединенные в сегменты, повторяемые последовательно от переднего конца к заднему. И у него обычно есть ганглии, местные расширения, которые, будучи достаточно большими, удостоены названия мозга. Нервная система морской звезды совершенно иная. Как мы до сих пор и ожидали, она устроена радиально. Есть сплошное кольцо, идущее прямо вокруг рта, от которого расходятся пять (или по количеству лучей) кабелей, по одному вдоль каждого луча. Как Вы могли бы ожидать, трубчатыми ножками каждого луча управляет бегущий вдоль него магистральный нерв.

В дополнение к трубчатым ножкам у некоторых видов также есть сотни так называемых педицелярий (необычайных педицелярий), рассеянных по нижней поверхности их пяти лучей. Они имеют крошечные щипчики и используются для того, чтобы ловить пищу или защищать от мелких паразитов.

Хотя они могли бы показаться чужестранными «марсианами», морская звезда и ее ближайшие родственники являются все же нашими относительно близкими кузенами. Менее четырех процентов всех видов животных – более близкие кузены нам, чем морским звездам. Безусловно, большая часть животного мира должна все еще присоединиться к нашему путешествию. И они главным образом прибывают все вместе к Свиданию 26, в одном гигантском потоке странников. Первичноротые собираются ошеломить даже большое число странников, уже находящихся на марше.

СВИДАНИЕ 26. ПЕРВИЧНОРОТЫЕ.

В глубинах геологического времени, и все в большей мере лишенные твердой поддержки ископаемых, мы теперь полностью уверены в технике, которую я упомянул в прологе как молекулярные часы. Положительная сторона в том, что техника становится все более сложной. Молекулярные часы подтверждают мнение, долгое время разделяемое сравнительными анатомами, или, точнее, сравнительными эмбриологами, что большая часть животного мира глубоко разделена на два больших подраздела, вторичноротые и первичноротые.

[Графика удалена].

*КОПРЕДОК 26. Двусторонне-симметричный червь с передним концом и сквозным кишечником. Следует отметить глаза, ротовые питающие придатки, тело, сформированное последовательным повторением (но не истинную сегментацию) и некоторую степень орнаментации тела.

Вот как оказалась полезной эмбриология. Животные, как правило, проходят через переломный момент в своей ранней жизни, называемый гаструляцией. Выдающийся эмбриолог и научный бунтарь Льюис Уолперт (Lewis Wolpert) сказал:

Не рождение, брак или смерть, а гаструляция является действительно самым важным временем в Вашей жизни.

Гаструляция – это то, что все животные делают в начале своей жизни. Как правило, перед гаструляцией эмбрион животных состоит из полого шара клеток, бластулы, стенка которой толщиной в одну клетку. Во время гаструляции шар вминается, формируя чашу с двумя слоями. Просвет чаши сокращается, формируя маленькое отверстие, называемое бластопором. Почти все эмбрионы животных проходят эту стадию, что, по-видимому, означает, что это – действительно очень древняя особенность. Вы могли бы ожидать, что столь фундаментальное отверстие станет одним из двух глубоких отверстий в теле, и Вы были бы правы. Но теперь происходит большое разделение в животном мире между вторичноротыми (все путешественники, прибывшие до Свидания 26, включая нас) и первичноротыми (огромное множество тех, кто теперь присоединяется на Свидании 26).

В эмбриологии вторичноротых возможная участь бластопора – стать задним проходом (или, по крайней мере, задний проход развивается близко к бластопору). Рот появляется позже как отдельное отверстие в другом конце пищеварительного канала. Первичноротые делают это по-другому: у некоторых из них бластопор становится ртом, а задний проход появляется позже; у других бластопор – длинный разрез, который впоследствии застегивается на молнию в середине, при этом рот оказывается в одном конце, а задний проход – в другом. Первичноротые означает «сначала рот». Вторичноротые означает «рот во вторую очередь».

Эта традиционная эмбриологическая классификация животного мира была поддержана современными молекулярными данными. В самом деле, существует две основных разновидности животных, вторичноротые (наша компания) и первичноротые (остальные). Однако некоторые типы, которые привычно были приписаны ко вторичноротым, теперь перемещены молекулярными ревизионистами, чьи взгляды я буду поддерживать, к первичноротым. Это – три типа, имеющие так называемый лофофор – форониды, плеченогие и мшанки – теперь группируются с моллюсками и кольчатыми червями в подразделение «спиральных» первичноротых. Во имя всего святого, не утруждайте себя запоминанием «лофофоровых» – я должен упомянуть их здесь только потому, что зоологи определенного возраста могли бы удивиться, не найдя их среди вторичноротых. Есть также некоторые животные, которые не принадлежат ни к первичноротым, ни к вторичноротым, но мы дойдем до них позже.

Ветвь первичноротых.

В этом свидании к 60 000 известным видам вторичноротых присоединяется намного более миллиона описанных первичноротых. Этот филогенез первичноротых представляет еще одну недавнюю и радикальную перестановку, обусловленную генетикой. Две главных группировки теперь являются общепринятыми, но порядок ветвления в них чрезвычайно сомнителен. Порядок в этих семи линиях слева («спиральные») особенно ненадежен.

ИЗОБРАЖЕНИЯ, СЛЕВА НАПРАВО: пескожил (Arenicola sp); садовая улитка (Helix aipena); неизвестная мшанка, gastrotrich (Chaetonotus simrothi); плоский морской червь зебра (Pseudoceros dimidiatus); антарктическая бделлоидная коловратка (Philodina gregaria); неизвестная нематода, муравей-листорез (Atta sp.); бархатный червь (Peripatopsis moseleyi); неизвестная тихоходка. [Иллюстрация добавлена переводчиком].

КОПРЕДОК 26.

[Графика удалена].

Этот подобный червю копредок изображен живущим на морском дне. Тело сформировано из последовательно повторяющихся долей, с головою в одном конце и сквозным пищеварительным каналом. На голове, должно быть, было ротовое отверстие, которое, возможно, было окружено придатками, помогающими при питании. У него также, вероятно, были глаза. 

Свидание 26 является самым большим из всех, самым многочисленным, гигантским объединением странников. Когда оно произошло? Такие древние даты трудно оценить. Моя попытка – 590 миллионов лет плюс или минус большой предел погрешности. То же самое справедливо для оценки, что Копредок 26 является нашим прародителем в 300-миллионном поколении. Первичноротые составляют большую часть животных в нашем странствии. Поскольку наш собственная вид – убежденные вторичноротые, я уделил им особое внимание в этой книге, и я изображаю первичноротых как присоединившихся к странствию всех вместе, на одном главном свидании. Не только сами первичноротые видели бы это наоборот, но также и беспристрастный наблюдатель.

У первичноротых намного больше типов, чем у вторичноротых, в том числе наибольший из всех тип. Они включают моллюсков, число видов которых вдвое больше, чем позвоночных. Они включают три больших типа червей: плоских, круглых и кольчатых червей, виды которых вместе, вероятно, втрое превосходят численностью виды млекопитающих. Прежде всего, первичноротые путешественники включают членистоногих: насекомых, ракообразных, пауков, скорпионов, губоногих и двупарноногих многоножек и несколько других меньших групп. Одни только насекомые составляют, по крайней мере, три четверти всех видов животных, и, вероятно, даже больше. Как сказал Роберт Мэй (Robert May), нынешний президент Королевского Общества, в первом приближении все виды – насекомые.

До эпохи молекулярной таксономии мы группировали и разделяли животных, рассматривая их анатомию и эмбриологию. Из всех классификационных уровней – вид, род, отряд, класс и т.д. – у типа был специальный, почти мистический статус. Животные в пределах одного типа были явно связаны друг с другом. Животные в различных типах были слишком отличны в любых отношениях, воспринимаемых всерьез. Типы были разделены почти непреодолимой пропастью. Молекулярное сравнение теперь свидетельствует, что типы связаны намного сильнее, чем мы всегда полагали. В некотором смысле это было всегда очевидно – никто не считал, что типы животных возникли отдельно из первичной слизи. Они должны были быть связаны друг с другом той же разновидностью иерархических структур, что и их составные части. Только эти связи, затерянные в глубине времен, было трудно увидеть.

Были исключения. Группирование первичноротых/второичноротых выше уровня типа было признано, основываясь на эмбриологии. И среди первичноротых было широко признано, что кольчатые черви (сегментированные земляные черви, пиявки и многощетинковые черви) были родственны членистоногим, оба имеют сегментированный план тела. Как мы увидим, та особая связь теперь кажется неправильной: в настоящее время кольчатые черви являются партнерами с моллюсками. Действительно, всегда вызывало небольшое беспокойство, что морские кольчатые черви имели своего рода личинок, которые были настолько подобны личинкам многих морских моллюсков, что им дали одно и то же название, «трохофора». Если группирование моллюсков с кольчатыми червями является правильным, это означает, что, скорее, сегментированный план тела был изобретен дважды (кольчатыми червями и членистоногими), чем изобретена дважды трохофора (кольчатыми червями и моллюсками). Объединение кольчатых червей с моллюсками и их отделение от членистоногих является одной из больших неожиданностей, которую молекулярная генетика преподнесла тем зоологам, кто воспитан на таксономии, базирующейся на морфологии.

Молекулярные данные делят тип первичноротых на две или, возможно, три  главные группы: надтипы, и я полагаю, что мы могли бы назвать их. Некоторые авторы должны пока принять эту классификацию, но я соглашусь с нею, признав, что она все еще может быть неправильной. Два надтипа называют линяющими и спиральными. Третьим надтипом, который менее широко признан, но который я приму охотнее, чем объединение этих разнородных групп со спиральными, как предпочитают некоторые, является Platyzoa.

Линяющие названы так из-за их характерного обыкновения линять или ecdysis (от греческого слова, примерно означающего «отделываться от своей экипировки»). Это дает прямой намек, что насекомые, ракообразные, пауки, губоногие и двупарноногие многоножки, трилобиты и другие членистоногие – линяющие, и это означает, что фракция линяющих первичноротых странников действительно является очень большой, намного больше, чем три четверти животного мира.

Членистоногие господствуют и на земле (особенно насекомые и пауки), и в море (ракообразные и, в прежние времена, трилобиты). За исключением ракоскорпионов, тех палеозойских морских скорпионов (В палеозое были также гигантские сухопутные скорпионы в один метр длиной, факт, который я не могу хладнокровно приветствовать (одно из моих самых ранних воспоминаний, прежде  чем я потерял сознание, будучи ужаленным современным африканским скорпионом). Наибольший известный трилобит, hotelus rex, достигал 72 сантиметров длиной. Стрекозы с размахом крыльев до 70 сантиметров процветали в карбоне. Нынешнее наибольшее членистоногое, японский краб-паук Macrocheira kaempferi, имеет 30-сантиметровое тело, и размах его чрезвычайно удлиненных, когтистых конечностей может достигать четырех метров.), которые, как мы полагаем, терроризировали палеозойских рыб, членистоногие не достигли огромного размера тела, как некоторые позвоночные. Это часто приписывается пределам, установленным их методом заключать себя в бронированный экзоскелет, с конечностями в твердых, сочлененных трубках. Это означает, что они могут расти только благодаря линьке: сбрасыванию внешней оболочки через равные промежутки времени и укреплению нового, большего экзоскелета. То, как ракоскорпионам удалось освободиться от этого предполагаемого ограничения размеров, мне не совсем ясно.

Затянулся спор о том, как организованы подразделы членистоногих. Некоторые зоологи поддерживают более раннее представление, что насекомые тяготеют к многоножкам (губоногим и двупарноногим многоножкам и их родственникам) и отделены от ракообразных. Большинство теперь заключает в скобки насекомых с ракообразными, продвигая многоножек и пауков как корневые виды. Все соглашаются, что пауки и скорпионы, вместе с ужасающими ракоскорпионами, принадлежат к группе, названной хелицеровые. Мечехвост, живая окаменелость, известная, к сожалению, как подковообразный краб, также помещен к хелицеровым, несмотря на его поверхностное подобие вымершим трилобитам, которые отделены в свою собственную группу.

Близкие к членистоногим среди линяющих, и иногда называемые пан-артроподами, существуют два маленьких контингента странников, онихофоры и тихоходки. Онихофоры или бархатные черви, такие как перипатус, теперь отнесены к типу лопастеногих, имеющему значительный состав ископаемых, как мы увидим в «Рассказе Бархатного Червя». Сам перипатус немного похож на довольно милого вида гусеницу, хотя в этом отношении его превосходит тихоходка. Всякий раз, когда я вижу тихоходку, я хочу, чтобы она была у меня домашним животным. Тихоходок иногда называют водными медведями, и у них приятная внешность медвежонка. Действительно настоящего медвежонка: Вы еле можете увидеть их без микроскопа, махающих своими восемью короткими ножками с очаровательным видом детской неумелости.

В надтипе линяющих другим главным типом являются нематоды. Они также чрезвычайно многочисленны, обстоятельство, давно ставшее незабываемым благодаря американскому зоологу Ральфу Буксбауму (Ralph Buchsbaum):

Если бы все вещество во вселенной кроме нематод исчезло, то наш мир все еще был бы смутно опознаваем..., мы нашли бы его горы, холмы, долины, реки, озера, и океаны представленными тонким слоем нематод... Деревья все еще стояли бы призрачными рядами, представляя наши улицы и шоссе. Местоположение различных растений и животных все еще было бы разборчиво, и, имей мы достаточно знаний, во многих случаях даже их виды могли бы быть установлены благодаря рассмотрению их бывших паразитов, нематод.

Я был восхищен этой картиной, когда впервые прочитал книгу Буксбаума, но должен признаться, возвращаясь, чтобы перечитать ее сейчас, я расположен скептически. Давайте просто скажем, что нематоды чрезвычайно многочисленны и вездесущи.

Меньшие типы среди линяющих охватывают различные другие виды червей, включая приапулид или penis worms. Они названы весьма точно, хотя чемпион в этом направлении – гриб, латинское название которого – фаллос (ждите Свидания 34). На первый взгляд удивительно, что приапулиды сейчас пока отнесены к категории кольчатых червей.

Penis worm.

Спиральные путешественники могут быть численно превзойдены линяющими, но даже они решительно превосходят численностью наших собственных вторичноротых путешественников. Два больших типа спиральных – моллюски и кольчатые черви. Кольчатых червей не спутаешь с нематодами, поскольку, как мы увидим, кольчатые черви сегментированы, подобно членистоногим. Это означает, что их тело устроено как ряд сегментов по всей длине, как вагоны поезда. Многие части тела, например, нервные ганглии и кровеносные сосуды, проходящие вокруг пищеварительного канала, повторяются в каждом сегменте вдоль тела. То же самое верно для членистоногих, наиболее очевидно для губоногих и двупарноногих многоножек, потому что все их сегменты в значительной степени похожи друг на друга. У омара или, более того, у краба многие из сегментов отличаются друг от друга, но Вы можете все еще ясно увидеть, что их тело сегментировано в продольном направлении. У их предков, конечно, были более однородные сегменты, как у мокрицы или многоножки (Есть некоторые замечательные многоножки – pill millipedes – которые выглядят и ведут себя точно так же, как мокрицы. Это – один из моих любимых примеров сходящегося развития.). Кольчатые черви в этом отношении похожи на многоножек или мокриц, хотя черви более близко связаны с несегментированными моллюсками. Самые известные кольчатые черви –обычные или садовые (на этот раз выражение абсолютно уместно) земляные черви. Мне выпало счастье видеть гигантских земляных червей (Megascolides australis) в Австралии, которые, говорят, способны вырастать до четырех метров длиной.

Спиральные включают другие типы червей, например червей немертин, не путать с нематодами. Досадная и бесполезная схожесть названий осложняется дальнейшей неразберихой с двумя другими типами червей, нематоморфами и немертодерматидами (Nemertodermatida). Nema или nematos по-гречески «нить», в то время как Nemertes было именем морской нимфы. Это – неудачное совпадение. На школьной морской биологической экскурсии к шотландскому побережью с нашим вдохновленным учителем зоологии мистером Томасом мы обнаружили Lineus longissimus, легендарный вид немертин, способных вырастать до 50 метров. Наш экземпляр был, по крайней мере, 10 метров длиной, но я не помню точный размер, м-р Томас, к сожалению, потерял свою фотографию этого незабываемого случая, таким образом, эта история должна будет остаться немертиновой версией хвастливого рыбацкого рассказа.

Существуют различные другие более или менее червеобразные типы, но самый большой и самый важный тип спиральных – моллюски: улитки, устрицы, аммониты, осьминоги и их ближайшие родственники. Контингент моллюсков в странствии главным образом ползает со скоростью улитки, но кальмары – среди самых быстрых пловцов в море за счет разновидности реактивного движения. Они и их кузены осьминоги являются самыми выдающимися и искусными в изменении цвета в животном мире, лучше, чем вошедшие в пословицу хамелеоны, не в последнюю очередь потому, что они изменяют цвет в более быстром темпе. Аммониты были родственниками кальмаров, жившими в спиральных раковинах, которые служили им органами плавания, как все еще живому наутилусу. Аммониты когда-то заполоняли моря, но, в конечном счете, вымерли в то же время, что и динозавры. Я надеюсь, они также изменяли цвет.

Другая большая группа моллюсков – двустворчатые: устрицы, мидии, беззубки и морские гребешки, с двумя раковинами или створками. У двустворчатых моллюсков есть один чрезвычайно сильный мускул, аддуктор, функция которого – закрывать створки и удерживать их в закрытом положении, противодействуя хищникам. Не вставляйте свою ногу в гигантского моллюска (Tridacna) – Вы никогда не вернете ее. Двустворчатые моллюски включают Teredo, корабельного червя, который использует свои створки как режущие инструменты, буравя сплавляемый лес, деревянные суда и сваи пирсов и причалов. Вы, вероятно, видели их отверстия, аккуратно круглые в поперечном разрезе. Морские сверлильщики делают нечто подобное в скалах.

Внешне схожи с двустворчатыми моллюсками плеченогие. Они также являются частью большого контингента спиральных первичноротых в странствии, но близко не связаны с двустворчатыми моллюсками. Мы уже встретили одного из них, лингулу, в «Рассказе Розогуба», знаменитое «живое ископаемое». Сейчас существует всего лишь около 350 видов плеченогих, но в палеозойскую эру они конкурировали с двустворчатыми моллюсками (Стивен Гулд сравнил их в хорошем эссе, названном «Корабли, которые проходят ночью».), подобие между ними поверхностное: две раковины двустворчатых моллюсков являются левой и правой, тогда как две раковины плеченогих – верхней и нижней. Статус плеченогих путешественников, с двумя родственными «спиральными» группами, названными форонидами и мшанками, все еще оспаривается. Как уже отмечено, я следую за доминирующей современной школой мысли, помещая их к спиральным (в название которых они действительно внесли свой вклад). Некоторые зоологи оставляют их там, где они были прежде, совсем не среди первичноротых, а среди вторичноротых, но я подозреваю, что они проигрывают сражение.

Третья большая ветвь надтипа первичноротых, плоскочервеобразные (Platyzoa), могла бы быть присоединена некоторыми авторами к спиральным. «Platy» означает «плоский», и название Platyzoa происходит от одного из составляющих типов, плоских червей или Platyhelminthes. «Гельминт» означает «кишечный червь», и в то время как некоторые плоские черви являются паразитами (солитеры и трематоды), есть также большая группа не паразитирующих плоских червей, турбеллярий, которые зачастую чрезвычайно красивы. Недавно некоторые из животных, традиционно относимых к плоским червям, например, acoels, были вовсе исключены молекулярными таксономистами из первичноротых. Мы встретим их вскоре.

Другие типы временно помещены к плоскочервеобразным, но в настоящий момент это связано с тем, что их некуда более уверенно поместить, и они чаще всего не плоские. Принадлежа к так называемым «малым типам», они очаровательны сами по себе, и каждый заслуживает целой главы в учебнике зоологии беспозвоночных. К сожалению, однако, нам нужно закончить путешествие и мы должны поторапливаться. Из этих малых типов я упомяну только коловраток, потому что у них есть для нас рассказ.

Коловратки настолько малы, что они были первоначально объединены с одноклеточными протозойными «простейшими». На самом деле, они являются многоклеточными и весьма сложными в миниатюре. Одна их группа, bdelloid rotifers, замечательна тем, что ни один самец никогда не был замечен. Это – тема их рассказа, и мы скоро дойдем до него.

Итак, этот широкий поток первичноротых странников, составляющий широкую ветвь, действительно главный поток животных странников, сходится в своем свидании со вторичноротыми, молодой (сравнительно) группой, за ходом которой мы до настоящего времени следовали по той обоснованной причине, что она – наша собственная. Великого предка обоих, Копредка 26 с нашей, человеческой точки зрения, чрезвычайно трудно восстановить на таком отдаленном промежутке времени.

Кажется вероятным, что Копредок 26 был некоторым червем. Можно лишь сказать, что он был длинным существом, двухсторонне симметричным, с левой и правой, спинной и брюшной стороной, головой и задней частью. Действительно, некоторые ученые дали название «двусторонне-симметричные» всем животным, произошедшим от копредка 26, и я буду использовать это слово. Почему этот образец, форма червя, столь обычен? Большинство простейших членов всех трех подгрупп первичноротых и самые простейшие вторичноротые имеют форму, которую мы обычно называем формой червя. Итак, давайте послушаем рассказ о том, что значит быть червем.

Я хотел вложить рассказ червя в серый и грязный рот пескожила. К сожалению, пескожил проводит большую часть своего времени в U-образной норе, которая является именно тем, что нам не нужно для рассказа, как скоро станет очевидным. Нам нужен более типичный червь, который активно ползает или плавает по направлению вперед: для которого у переда и зада, левой и правой стороны, верха и низа есть четкие значения. Таким образом, близкая кузина пескожила, нереида Nereis ragworm, должна взять на себя эту роль. В статье журнала для рыболовов за 1884 год сказано: «используемая приманка – влажный вид многоножки, названный нереида». Это, конечно, не многоножка, а многощетинковый червь полихета. Он живет в море, где обычно ползает по дну, но способен плавать в случае необходимости.

Рассказ Нереиды.

Любое животное, которое перемещается, в смысле преодолевает расстояние от А до B вместо того, чтобы просто сидеть на одном месте и махать своими отростками или качать сквозь себя воду, вероятно, будет нуждаться в специализированном переднем конце. Он, кстати, тоже должен иметь название, так давайте называть его головой. Голова первой наталкивается на новые предметы. Имеет смысл получать пищу тем концом, который сталкивается с ней первым, а также сконцентрировать там органы восприятия – возможно, глаза, некоторые усики, органы вкуса и запаха. Тогда главному сосредоточению нервной ткани – мозгу – лучше всего быть около органов восприятия, в гуще событий в переднем конце, где находится аппарат захвата пищи. Таким образом, мы можем определить головной конец как ведущий, конец со ртом, основными органами восприятия и мозгом, если тот имеется. Другая хорошая идея состоит в том, чтобы выделять отходы где-нибудь около заднего конца, далекого ото рта, избегая повторного поглощения того, что было только что извергнуто. Между прочим, хотя все это имеет смысл, если мы являемся червем, я должен напомнить Вам, что этот довод, очевидно, не применим к радиально-симметричным животным, таким как морская звезда. Я искренне озадачен, почему морская звезда и ее ближайшие родственники уклоняются от этого довода, и это одна из причин, почему я именовал их «марсианами».

Вернемся к нашему первобытному червю. Имея дело с передне-задней асимметрией, как насчет верхне-нижней асимметрии? Почему существует спинная и брюшная сторона? Довод аналогичен, и он относится к морской звезде в той же мере, что и к червям. Сила тяжести является причиной многих неизбежных различий между верхом и низом. Низ там, где морское дно, там, где трение, верх там, откуда приходит солнечный свет, верх – это направление, откуда предметы падают на Вас. Маловероятно, что опасности будут угрожать одинаково снизу и сверху, и в любом случае, эти опасности, вероятно, будут качественно различными. Таким образом, у нашего примитивного червя должна быть специализированная верхняя или «спинная» сторона и специализированная «брюшная» или нижняя сторона, а не просто все равно, какая сторона будет обращена к морскому дну, а какая к небу.

Соедините нашу передне-заднюю асимметрию с нашей верхнее-ниженей асимметрией, и мы автоматически определим левую и правую сторону. Но, в отличие от двух других осей, мы не находим общей причины отличать левую сторону от правой: нет причин, почему они должны быть чем-то, кроме зеркальных отображений. Опасность не будет угрожать с большей вероятностью слева, чем справа, и наоборот. Пища не будет с большей вероятностью обнаружена с левой или с правой стороны, хотя вполне может быть более вероятной выше или ниже. Независимо от того, является ли лучшим направлением левая сторона, нет никакой общей причины ожидать какого-либо ее отличия от правой. Конечности или мышцы, которые не являются лево-правым отражением друг друга, будут давать плачевный результат движения животного по кругу, вместо преследования некоторой цели по прямой.

Пожалуй, показательно, что лучшее исключение, которое я могу себе представить, является вымышленным. Согласно шотландской легенде (вероятно выдуманной для развлечения туристов, и, говорят, многие из них в нее верят), хаггис – дикое животное, живущее в горной местности. У него короткие лапы с одной стороны и длинные с другой, в соответствии с его обыкновением бегать только в одном направлении по крутым склонам высокогорья. Самым симпатичным реальным примером, который я могу представить, является разноглазый бриллиантовый кальмар австралийских вод, левый глаз которого намного больше, чем правый. Он плавает под углом 45 градусов, с большим, телескопическим левым глазом, ищущим пищу вверху, в то время как меньший правый глаз высматривает внизу хищников. Кривоносый зуёк – новозеландский кулик, клюв которого заметно изгибается вправо. Птица использует его, чтобы отбрасывать в сторону гальку и обнаруживать добычу. Поразительное доминирование одной из лап замечено у манящих крабов, имеющих одну очень увеличенную клешню для сражений или, главное, демонстрации своей способности сражаться. Но, вероятно, самая интригующая история асимметрии в животном мире была рассказана мне Сэмом Тёрви (Sam Turvey). Ископаемые трилобиты часто демонстрируют следы укусов, указывающих на то, что они едва избежали хищников. Интересно, что приблизительно 70 процентов этих следов укусов находятся с правой стороны. Или у трилобитов было асимметричное восприятие хищников, как у разноглазого бриллиантового кальмара, или у их хищников было доминирование одной из сторон в их стратегии нападения.

Но это все исключения, упоминаемые из-за их редкости и составляющие разительный контраст с симметричным миром нашего примитивного червя и его потомков. У нашей ползающей модели есть левая и правая сторона, которые являются зеркальными отображениями друг друга. Органы имеют тенденцию возникать попарно, и там, где есть исключения, такие как разноглазый бриллиантовый кальмар, мы замечаем их и объясняем.

Как насчет глаз? Правда ли, что первое двусторонне-симметричное животное имело глаза? Недостаточно сказать, что у всех современных потомков Копредка 26 есть глаза. Недостаточно, потому что различные разновидности глаз очень несхожи: до такой степени, что считалось, что «глаз» был развит независимо больше чем 40 раз различными представителями животного царства (Я обсудил это подробно в «Восхождении на пик Невероятности», в главе, названной «Сорокакратный путь к просвещению», и я вернусь к этому в конце этой книги.). Как мы согласуем это с утверждением, что у Копредка 26 были глаза?

Чтобы дать интуитивный ответ, позвольте мне сначала заметить, что то, что, независимо развилось, как утверждают, 40 раз, было, по сути, не светочувствительностью, а формирующей изображение оптикой. Камерный глаз позвоночных и фасеточный глаз ракообразных развили свою оптику (работающую на совершенно различных принципах) независимо друг от друга. Но оба этих глаза происходят от одного органа общего предка (Копредка 26), который был, вероятно, некоторой разновидностью глаза.

Доказательство является генетическим, и оно убедительно. У плодовой мушки дрозофилы есть ген, названный слепым. Генетики имеют порочную привычку называть гены тем, что получается неправильным, когда они мутируют. Слепой ген обычно отрицает свое название, создавая глаза. Когда он мутирует и не в состоянии оказывать свой нормальный эффект на развитие, у мухи отсутствуют глаза, отсюда и название. Это – нелепо запутывающий обычай. Чтобы избежать этого, я не буду ссылаться на слепой ген, а буду использовать понятное сокращение ey. Ген ey обычно создает глаза, и мы знаем это, потому что, когда он работает неправильно, мухи оказываются слепыми. Теперь история начинает становиться интересной. Есть очень похожий ген у млекопитающих, названных Pax6, также известный как ген маленьких глаз у мышей, и ген аниридии (отсутствия радужной оболочки) у людей (снова назван по отрицательному эффекту своей мутантной формы).

Последовательность ДНК человеческого гена аниридии более подобна гену ey плодовой мушки, чем другим человеческим генам. Они, должно быть, унаследованы от общего предка, который был, конечно, Копредком 26. Снова же, я буду называть его ey. Уолтер Геринг (Walter Gehring) и его коллеги в Швейцарии провели крайне замечательный эксперимент. Они ввели мышиный эквивалент гена ey в эмбрион плодовой мушки, что имело поразительный результат. Введенный в часть эмбриона плодовой мушки, которой было суждено стать ногой, он заставлял потенциально взрослую муху выращивать дополнительный «смещённый» глаз на ноге. Кстати, это был глаз мухи: фасеточный глаз, а не глаз мыши. Я не думаю, что существует какое-либо доказательство, что муха могла им видеть, но у него были несомненные свойства приемлемого фасеточного глаза. Инструкция, данная геном ey, похоже, была такой: «выращивайте здесь глаз такого вида, который Вы обычно выращиваете». Факт, что ген у мышей и мух не только похож, но и вызывает развитие глаз у обоих, является очень убедительным доказательством, что он присутствовал у Копредка 26, и в меру убедительным доказательством, что Копредок 26 мог видеть, пускай даже просто наличие или отсутствие света. Возможно, когда будет исследовано больше генов, тот же аргумент может быть обобщен от глаз до других частей тела. Фактически в некотором смысле, это уже было сделано – мы рассмотрим этот вопрос в «Рассказе Плодовой Мушки».

Мозг, находящийся на переднем конце по причинам, которые мы обсудили, должен установить нервный контакт с остальным телом. У животного в форме червя разумно воплотить это с помощью главного кабеля, основного нервного тяжа, проходящего вдоль тела, вероятно, с боковыми ветвями на определенном расстоянии вдоль тела, чтобы осуществлять местный контроль и получать местную информацию. У двусторонне-симметричного животного, такого как нереида или рыба, нервный тяж должен проходить либо ближе к спинной, либо ближе к брюшной стороне от пищеварительного трактата, и здесь мы находим одно из главных различий между нами, вторичноротыми с одной стороны и первичноротыми, присоединившимися к нам в таком большом количестве, с другой. У нас спинной нервный тяж проходит вдоль спины. У типичного первичноротого, такого как нереида или многоножка, он находится с брюшной стороны от пищеварительного канала.

Если Копредок 26 действительно был неким червем, он, по-видимому, развивал или спинной образец нерва, или брюшной. Я не могу назвать их вторичноротыми и первичноротыми образцами, потому что эти два разделения весьма не совпадают. Кишечнодышащих (которые скорее оттеняют вторичноротых, прибывших с иглокожими к Свиданию 25) трудно интерпретировать, но, по крайней мере, с некоторых точек зрения, у них есть брюшной нервный тяж, как у первичноротых, хотя по другим причинам они отнесены ко вторичноротым. Позвольте мне вместо этого делить животное царство на дорсокордовых (спинной тяж) и вентрикордовых (брюшной тяж). Дорсокордовые – все вторичноротые. Вентрикордовые – главным образом первичноротые, плюс некоторые ранние вторичноротые, возможно включая кишечнодышащих. Иглокожие, с их замечательной реверсией к радиальной симметрии, не вписываются в эту классификацию вообще. Вероятно, вторичноротые, как я сказал, были все еще вентрикордовыми некоторое время спустя после Копредка 26.

Различие между дорсокордовыми и вентрикордовыми распространяется не только на положение главного нерва, проходящего вдоль тела. У дорсокордовых брюшное сердце, тогда как у вентрикордовых – спинное, перекачивающее кровь вдоль главной дорсальной артерии. Эти и другие детали подсказали в 1820 году великому французскому зоологу Жоффруа Сент-Илеру (Geoffroy St Hilaire), что позвоночное животное можно представить как членистоногое или земляного червя, перевернутого вверх тормашками. После Дарвина и после одобрения эволюции зоологи время от времени предполагали, что план тела позвоночного фактически эволюционировал от червеподобного предка, буквально перевернутого вверх тормашками.

Это – теория, которую я хочу здесь поддержать по зрелом размышлении и с некоторыми предостережениями. Альтернатива, состоящая в том, что червеподобный предок постепенно перестраивал свою внутреннюю анатомию, достигнув того же результата, кажется мне менее вероятной, потому что она вовлекла бы большее количество внутренних перестроек. Я полагаю, что изменение в поведении пришло первым – внезапно по эволюционным меркам – и оно сопровождалось огромным множеством последовательных эволюционных изменений. Как это часто бывает, существуют современные аналоги, делающие идею наглядной для нас сегодня. Артемия – один из примеров, и далее мы слушаем ее рассказ.

Рассказ Артемии.

Артемии и близко связанные пресноводные артемии (жаброногие раки) – ракообразные, которые плавают на спине, и поэтому имеют нервный тяж (зоологически «правильную» брюшную сторону) на той стороне, которая теперь обращена к небу. Зубатка синодонтис перевертыш, Synodontis nigriventris, является вторичноротым, делающим то же самое наоборот. Это рыба, которая плавает на спине, и поэтому ее главный нервный тяж расположен на стороне, оказавшейся над речным дном, на зоологически «правильной» спинной стороне. Я не знаю, почему артемии делают это, но зубатки плавают вверх тормашками, потому что получают пищу с водной поверхности или с нижней стороны плавающих листьев. По-видимому, отдельная рыба обнаружила, что это было хорошим источником пищи, и училась переворачиваться. Мое предположение (Придерживаясь спекулятивной идеи, известной как «эффект Болдуина». Поверхностно она похожа на ламаркистскую эволюцию и наследование приобретенных признаков. Это не так. Обучение не запечатлевается в генах. Вместо этого естественный отбор одобряет генетические наклонности изучать определенные вещи. После поколений такого отбора развитые потомки обучаются настолько быстро, что поведение становится «инстинктивным».) – что по прошествии поколений естественный отбор одобрил те особи, которые научились выполнять этот прием лучше, их гены были «подхвачены» вместе с обучением, и теперь они никогда не плавают никаким другим способом.

Переворачивание артемии – недавняя реконструкция того, что случилось, на мой взгляд, более пятисот миллионов лет назад. Древнее, давно исчезнувшее животное, некий червь с брюшным нервным тяжем и спинным сердцем, как у любого первичноротого, перевернулся и плавал, или ползал вверх тормашками, как артемия. Зоолог, которому посчастливилось бы присутствовать в это время, скорее умер бы, чем повторно обозначил главный нервный тяж спинным только потому, что он теперь проходил вдоль стороны тела, обращенной к небу. «Разумеется», все его зоологическое обучение говорило бы ему, что это был все еще брюшной нервный тяж, соответствующий всем другим органам и особенностям, которые мы ожидаем увидеть на брюшной стороне первичноротых.

Столь же «разумеется» для этого докембрийского зоолога, что сердце нашего перевернутого червя было, в самом полном смысле, «спинным» сердцем, даже притом, что оно теперь билось под кожей, близкой к морскому дну.

При этом, учитывая достаточное количество времени – если имеется достаточно много миллионов лет для плавания или ползания «вверх тормашками» – произошел бы естественный отбор, придав новую форму всем органам и структурам тела, чтобы соответствовать обыкновению пребывать вверх тормашками. В конечном счете, в отличие от нашей современной артемии, которая перевернулась только недавно, следы первоначальной спино-брюшной гомологии были бы стерты. Более поздние поколения палеозоологов, которые столкнулись бы с потомками этой ранней «белой вороны» после некоторых десятков миллионов лет привычки пребывать вверх тормашками, начали бы пересматривать свои понятия «спинной» и «брюшной». Это произошло бы потому, что очень многие анатомические детали изменились бы за эволюционное время.

Другими животными, которые плавают на спине, являются калан (особенно, занимаясь своей замечательной повадкой разбивать моллюсков камнями на животе), и гребляк (все время). Гребляки – своего рода жуки (Жук означает нечто определенное, а не просто какую-нибудь маленькую букашку. Жук – насекомое отряда Hemiptera.), иногда известные как гладыши, которые скользят по поверхности ручьев. Жуки вертячки делают то же самое, но плавают правильный стороной вверх.

Представьте, что потомки наших современных гребляков или артемий с одной стороны и потомки нашей современной зубатки синодонтис перевертыш с другой должны были бы сохранить свои особенности плавать вверх тормашками в течение 100 миллионов лет в будущем. Не вполне правдоподобно, что каждый из них мог бы дать начало целому новому подцарству, но каждый план тела так радикально изменил бы форму, благодаря обыкновению переворачиваться на другую сторону, что зоологи, которые не знали бы историю, определили бы потомков артемий как имеющих «спинной» нервный тяж, а потомков зубатки – как имеющих «брюшной» нервный тяж.

Как мы видели в «Рассказе Нереиды», мир являет важные практические различия между верхом и низом, и они начали бы запечатлеваться естественным отбором как сторона, направленная к небу, и сторона, направленная ко дну, соответственно. То, что когда-то было зоологически брюшной стороной, начнет все больше походить на зоологически спинную сторону, и наоборот. Я полагаю, что это именно то, что случилось где-то вдоль линии, ведущей к позвоночным животным, и именно поэтому у нас теперь есть спинной нервный тяж и брюшное сердце. Современная молекулярная эмбриология выдвигает немало подтвержденных доказательств маршрутов, в которых экспрессируются гены, определяющие дорсовентральную ось – гены, немного похожие на Hox-гены, которые мы встретим в «Рассказе Плодовой Мушки» – но здесь детали выходят за рамки нашего рассказа.

Зубатка синодонтис перевертыш возникла недавно, хотя ее обыкновение переворачиваться, несомненно, уже сделало один показательный небольшой шаг в этом эволюционном направлении (Так же, как голожаберный моллюск Claucus atlanticus (морской огурец). Это красивое существо плавает вверх тормашками, питаясь португальскими военными корабликами, и оно использует «скрадывающую противотень», точно так же как зубатка.). Ее латинское название – Synodontis nigriventris. Nigriventris означает «темный живот», и это помещает очаровательную виньетку в конце «Рассказа Артемии». Одним из главных различий между верхом и низом в мире является преобладающее направление света. Хотя не обязательно вертикально, лучи солнца обычно падают сверху, а не снизу. Выставьте свою руку, и Вы найдете, что даже под пасмурным небом ее верхняя поверхность лучше освещена, чем нижняя. Этот факт открывает важный способ, с помощью которого мы и многие другие животные можем выявить объемные трехмерные объекты. Равномерно окрашенный объемный объект, такой как червь или рыба, выглядит светлее сверху и темнее снизу. Я не говорю о резкой тени, отбрасываемой телом – здесь эффект более тонкий. Градиент затенения, от светлого выше к более темному ниже, плавно предает искривление тела.

Он оказывает обратное действие. Фотография лунных кратеров напечатана вверх тормашками. Если Ваш глаз (точнее, Ваш мозг) будет работать таким же образом, как мой, то Вы увидите кратеры как холмы. Поверните книгу верх ногами, теперь свет, кажется, падает с другой стороны, и холмы превратятся в кратеры, чем они в действительности являются.

В одном из моих самых первых экспериментов в качестве аспиранта я демонстрировал, что недавно вылупившиеся цыплята, похоже, видят ту же самую иллюзию, едва выйдя из яйца. Они клюют на фотографиях имитируемые зерна и решительно предпочитают те, которые освещены как будто сверху. Переверните фотографию, и они избегают ее. Это, кажется, указывает на то, что цыплята «знают», что свет в их мире обычно падает сверху. Но поскольку они только что вылупились из яйца, как они могут знать? Они изучили это в течение трех дней своей жизни? Это вполне возможно, но я проверил экспериментально и нашел, что это было не так. Я выращивал и испытывал птенцов в специальной клетке, в которой весь когда-либо виденный ими свет проникал снизу. Опыт с клеванием зерен в этом перевернутом мире должен был, пожалуй, научить их предпочитать перевернутые фотографии трехмерных зерен. Вместо этого они вели себя в точности как нормальные птенцы, выращенные в реальном мире со светом, падающим сверху. Очевидно, из-за генетического программирования все птенцы предпочитают клевать на фотографиях трехмерные объекты, освещенные сверху. Объемность иллюзии (И, следовательно, если я прав, «знание» преобладающего направления света в реальном мире.), похоже, генетически запрограммирована в птенцах – то, что мы обычно называем «врожденной» – а не получена в процессе обучения, как (я предполагаю) у нас.

Полученная в результате обучения или нет, без сомнения, иллюзия затенения поверхности объемных объектов является сильной. Это вызвало появление изощренной формы камуфляжа, названного скрадывающей противотенью. Посмотрите на любую типичную рыбу, извлеченную из воды, и Вы заметите, что живот окрашен намного светлее, чем спина. Спина может быть темно-коричневой или серой, в то время как живот светло серый, в некоторых случаях переходящий в белый. И о чем все это свидетельствует? Кажется несомненным, что это – вид маскировки, основанный на уравновешивании градиента затенения, который обычно демаскирует криволинейные, объемные объекты, такие как рыба. В лучших из всех возможных миров рыба, окрашенная скрадывающей противотенью, когда рассматривается в нормальном свете, падающем сверху, будет выглядеть совершенно плоской. Ожидаемому градиенту от светлого выше к темному ниже будет точно противостоять градиент цвета рыбы от светлого ниже к темному выше.

Таксономисты часто называют вид по мертвым экземплярам в музеях (Хотя я должен признать, что привычка зубатки плавать вверх тормашками известна давно. Она изображается в своем обычном положении в древнеегипетской настенной живописи и гравюрах.). Вероятно, этим объясняется nigriventris в противоположность invertus, независимо от того, как по-латыни «вверх тормашками». Если Вы исследуете зубатку синодонтис перевертыша, Вы находите у нее реверсивную скрадывающую противотень. Ее живот, обращенный к небу, более темный, чем спина, обращенная ко дну. Реверсивная скрадывающая противотень – одно из тех чудесно изящных исключений, которые доказывают правило. Первая зубатка, которая плавала вверх тормашками, была бы ужасно заметна. Ее окраска кожи в сочетании с естественным затенением от света, падающего сверху, заставляла ее выглядеть сверхъестественно объемной. Не удивительно, что изменение повадки сопровождалось в течение эволюционного времени реверсированием обычного градиента цвета кожи.

Рыбы – не единственные животные, использующие скрадывающую противотень как прием маскировки. У моего старого мэтра Нико Тинбергена (Niko Tinbergen), прежде, чем он поменял Нидерланды на Оксфорд, был студент по имени Леен Де Руитер, которому он предложил исследование скрадывающей противотени у гусениц. Гусеницы многих видов используют точно тот же прием против своих хищников (в данном случае птиц), что и рыбы против своих. Эти гусеницы красиво окрашены скрадывающей противотенью, так что в итоге они выглядят плоскими, если смотреть в нормальном свете. Де Руитер брал ветки, на которых сидели гусеницы, и переворачивал их вверх тормашками. Тотчас они становились намного более заметными, потому что внезапно смотрелись намного более объемными. И птицы ловили их в большом количестве.

Если Де Руитер преуспеет и вынудит зубатку перевернуться и плавать, как нормальная рыба, своей зоологической дорсальной стороной кверху, она сразу же станет намного более заметно объемной (Вы могли бы спросить, как экспериментатор мог вынудить зубатку перевернуться вопреки ее естественному предпочтению, и я не знаю. Но, чтобы добавить только один крошечный эпизод, я действительно знаю, как заставить артемию плавать  как любое нормальное ракообразное, своей зоологической дорсальной стороной кверху. Просто посветите на них искусственным светом снизу, и они немедленно перевернутся. Очевидно, артемии используют свет как ориентир, чтобы решить, с какой стороны верх. Я не знаю, используют ли зубатки тот же самый ориентир. Они могли бы одинаково хорошо использовать силу тяжести.). Реверсивная скрадывающая противотень у зубаток – единственный пример последовательного изменения, которое следовало в течение эволюционного времени за изменением их поведения. Еще через сто миллионов лет, только представьте, насколько всесторонне могли бы измениться их тела. Нет ничего священного в «спинной» и «брюшной» стороне. Они могут реверсировать, и я думаю, что они действительно реверсировали в ранней истории нынешних дорсокордовых. Держу пари, что у Копредка 26 был главный нервный тяж, проходящий вдоль брюшной стороны тела, как у любого первичноротого. Мы – видоизмененные черви, плавающие на спине, произошедшие от раннего аналога артемии, которая по некоторым давно забытым причинам перевернулась.

Более общая мораль «Рассказа Артемии» такова. Главные преобразования в эволюции, вероятно, начались как изменения в особенностях поведения, возможно даже как изменения негенетических особенностей обучения, которые лишь позже были поддержаны генетической эволюцией. Мне кажется, что аналогичный рассказ мог быть рассказан для первого полетевшего предка птиц, первой рыбы, которая вышла на сушу, и первого предка китов, который вернулся к воде (как Дарвин строил догадки относительно своего ловящего мух медведя). Изменение повадок предприимчивой особи позже сопровождается длительным эволюционным подхватыванием и чисткой. Это – самый важный урок «Рассказа Артемии».

Рассказ Муравья-Листореза.

Так же, как человечество во время нашей аграрной революции, муравьи независимо изобрели город. Единственное гнездо муравьев-листорезов, Atta, может превышать население Большого Лондона. Это – сложная подземная палата до 6 метров глубиной и 20 метров в окружности, увенчанная несколько меньшим куполом над землей. Этот огромный город муравьев, разделенный на сотни или даже тысячи отдельных палат, связанных сетями туннелей, подпирается, в конечном счете, листьями, порезанными на удобные части и принесенными домой рабочими в широких, шелестящих реках зелени. Но листья не едят непосредственно, ни сами муравьи (хотя они действительно высасывают часть сока), ни личинки. Вместо этого они кропотливо мульчируются как компост для подземных грибных садов. Эти маленькие круглые головки или вздутия гифов грибов едят муравьи и, в частности, кормят ими личинок. Подрезание муравьями обычно останавливает формирование грибами споросодержащих тел (аналогов грибов, которые мы едим). Это лишает экспертов по грибам опорной информации, которую они обычно используют, чтобы идентифицировать виды, и это означает, что сами грибы зависят от распространения их муравьями. Они, очевидно, эволюционировали, чтобы процветать только в одомашненной окружающей среде муравейника, что делает их истинным примером окультуривания земледельческими видами, кроме нашего собственного. Когда молодая муравьиная королева отлетает в поисках новой колонии, она берет с собою драгоценный груз: маленькую культура гриба, чтобы посеять первый урожай в своем новом гнезде (Параллели с человеком продолжаются. Когда Флори, Чейн (Florey, Chain) и их оксфордские коллеги обнаружили пенициллин в разгар Второй Мировой войны, будучи (как обычно) не в состоянии заинтересовать британские компании его производством, они обратились к Америке, где (снова как обычно) имели успех. Как муравьиная королева, они взяли с собой культуру драгоценного гриба. При первой возможности ожидалось немецкое вторжение в Великобританию. Флори и его младший коллега Хитли преднамеренно заразили свою собственную одежду грибом, как лучший способ секретного сохранения культуры.).

Энергия для движения колонии, в конечном счете, собирается от солнца листьями, используемыми для создания компоста, общая площадь листьев в случае большой колонии муравьев-листорезов измеряется в акрах. Очаровательно то, что термиты, другая чрезвычайно успешная группа насекомых, строящих города, также независимо открыли грибную агрокультуру. В их случае компост делается из пережеванной древесины. Как у муравьев с их грибами, вид грибов термитов обнаружен только в гнездах термитов, и он, кажется, был «одомашнен». В тех случаях, когда грибу термитов (Termitomyces) разрешают произвести плодоносящее тело, он дает побеги по бокам термитника и, как говорят, бывает вкусным (Его продают как деликатес на рынках Бангкока. Западноафриканский вид, Termitomyces titankus, занесен в «Книгу рекордов Гиннесса»  как наибольший гриб в мире с диаметром шляпки до одного метра.).

Несколько групп муравьев независимо развили обычай содержать домашних «молочных» животных в форме тлей. В отличие от других симбиотических насекомых, которые живут в гнездах муравьев и не приносят им пользы, тли обычно пасутся на открытом воздухе, сося сок растений. Как рогатый скот среди млекопитающих, тли обладают высокой скоростью переработки пищи, усваивая лишь малое количество пищи от каждого блюда. Остаток, который появляется из заднего конца тли, является сиропом – «медвяной росой» – лишь немного менее питательным, чем сок растений, поступающий в их переднюю часть. Вся медвяная роса, которую не съели муравьи, льется дождем вниз с деревьев, наполненных тлями, и, как оправданно считают, является первоисточником «манны» в книге «Исход». Не должно вызывать удивление, что муравьи собирают ее по той же причине, что и последователи Моисея. Но некоторые муравьи пошли далее и оберегают тлей, предоставляя им защиту в обмен на разрешение «доить», щекоча их задние концы, чтобы заставить тлей выделять медвяную росу, которую муравей ест непосредственно из их заднего прохода.

По крайней мере, некоторые виды тли эволюционировали в ответ на свое прирученное существование. Они потеряли некоторые из своих обычных оборонительных реакций и, согласно одному любопытному предположению, некоторые изменили свой задний конец, чтобы тот напоминал физиономию муравья. Муравьи имеют обыкновение передавать жидкую пищу друг другу рот в рот, и существует предположение, что особи тлей, которые развили на заднем конце эту мимикрию физиономии, способствовали «доению» и поэтому получили защиту муравьями от хищников.

«Рассказ Муравья-Листореза» – об отсроченном вознаграждении как основе сельского хозяйства. Охотники-собиратели едят то, что они собирают и то, на что охотятся. Фермеры не едят свои посевные зерна; они зарывают их в землю и месяцами ждут отдачи. Они не едят компост, которым оплодотворяют почву, и не пьют воду, которой ее орошают. Еще раз, это все делается для отсроченного вознаграждения. И муравей-листорез стал здесь первым. Посмотри на деяния его, и будь мудрым.

Рассказ Кузнечика.

«Рассказ Кузнечика» рассматривает без конца обсуждаемую и деликатную проблему рас.

Есть пара европейских видов кузнечиков, Chorthippus brunneus и C. biguttulus, которые настолько похожи, что даже опытные энтомологи не могут их различить, все же они никогда не скрещиваются в дикой природе, хотя иногда пересекаются. Это характеризует их как «хорошие виды». Но эксперименты показали, что если Вы только позволите самке слышать брачный призыв самца ее собственного вида, помещенного в клетке поблизости, она успешно спарится с самцом неправильного вида, «думая», так и хочется сказать, что он – тот самый певец. Когда это случается, образуются здоровые и плодородные гибриды. Этого обычно не происходит в диких условиях, потому что обычно не случается так, что самка оказывается близко, но не в пределах досягаемости, поющего самца своего собственного вида в то время, когда самец неправильного вида добивается ее расположения.

Аналогичные эксперименты были проделаны со сверчками, с использованием температуры как экспериментального параметра. Различные виды сверчков стрекочут на разных частотах, но частота стрекотания также зависит от температуры. Если Вы знаете своих сверчков, Вы можете использовать их как довольно точный термометр. К счастью, не только частота стрекотания самцов, но также и восприятие самок зависит от температуры: они оба изменяются по общему закону, что обычно предотвращает смешение рас. Самка в эксперименте, предполагающем выбор самцов, поющих при двух различных температурах, выбирает самца своей собственной температуры. Самца, поющего при другой температуре, рассматривают, как будто он принадлежит к неправильному виду. Если Вы нагреваете самку, ее предпочтение сдвигается к «более теплой» песне, даже если это заставляет ее предпочесть холодного самца неправильного вида. Ещё раз, этого обычно не случается в природе. Если самка может услышать самца вообще, он не может быть далеко, и поэтому, вероятно, будет приблизительно той же самой температуры, что и она.

Песня кузнечика зависит от температуры в той же мере. Используя кузнечиков того же рода, Chorthippus, с которого мы начали (хотя различные виды этого рода), немецкие ученые провели несколько технически изобретательных экспериментов. Им удалось приложить крошечные термометры (термопары) и крошечные электронагреватели к насекомым. Они были столь миниатюризированы, что экспериментаторы смогли нагреть голову кузнечика, не нагревая его грудь, или нагреть грудь, не нагревая голову. Затем они проверили самочьи предпочтения песен, издаваемых самцами, стрекочущими при различных температурах (Стрекотание – тот звук, который издают кузнечики и сверчки. Кузнечики скребут своими ногами по надкрыльям. Сверчки скребут двумя надкрыльями друг об друга. Они кажутся похожими, но кузнечики  обычно более шумные, сверчки более музыкальные. Об одном ночном древесном сверчке было сказано, что если бы лунный свет можно было услышать, он звучал бы именно так. Цикады весьма разнообразны. Как будто прогибая защитный шлем, они прогибают часть грудной клетки, многократно и быстро, настолько, что это похоже на непрерывное гудение, обычно чрезвычайно громкое и иногда настроенное очень сложным образом, характерно для вида.). Они обнаружили, что основанием для предпочтения самками песен является температура головы. Но температура груди определяет скорость стрекотания. К счастью, как Вы знаете, в природе, где нет никаких экспериментаторов с крошечными электронагревателями, голова и грудь обычно имеют одну и ту же температуру, как у самцов, так и у самок. Так работает система, и гибридизации не случается.

Весьма общепринято находить пары родственных видов, которые никогда не скрещиваются в естественных условиях, но могут делать это, если вмешиваются люди. Случай с Chorthippus brunneus и C. biguttulus является только одним примером. В «Рассказе Цихлиды» говорилось об аналогичном случае с рыбой, у которой монохроматический свет отменил дискриминацию между красноватым и синеватым видом. И это случается в зоопарках. Биологи обычно классифицируют как отдельные виды животных, которые спариваются при искусственных условиях, но отказываются спариваться в дикой природе, как произошло с кузнечиками. Но в отличие от, скажем, львов и тигров, которые могут скрещиваться в зоопарках, производя (бесплодных) «лигров» и «тигонов», те кузнечики выглядят идентичными. Очевидно, единственное различие состоит в их песнях. Они, и только они останавливают их кроссбридинг и поэтому принуждают нас признавать их как отдельные виды. У людей наоборот. Необходим почти сверхчеловеческий подвиг политического усердия, чтобы не обращать внимания на заметные различия между нашими собственными местными популяциями или расами. Все же мы успешно межрасово скрещиваемся и недвусмысленно и бесспорно определены как члены одного и того же вида. «Рассказ Кузнечика» – о расах и видах, о трудностях определения обоих и о том, что все это должно говорить о человечестве.

«Раса» – не четко обособленное понятие. «Вид», как мы видели, не таков. Действительно, есть установленный способ решить, принадлежат ли два животных к одному и тому же виду: могут ли они скрещиваться? Очевидно, не могут, если они принадлежат к одному полу, слишком молоды или слишком стары, или один из них оказался бесплодным. Но это все буквоедство, которое легко обойти. В случае ископаемых, которые также, очевидно, не могут размножаться, мы применяем критерий скрещивания в нашем воображении. Мы считаем вероятным, что, если бы эти два животных не были ископаемыми, а были живыми, фертильными и противоположного пола, были бы они в состоянии скрещиваться?

Критерий скрещивания дает видам уникальный статус в иерархии таксономических уровней. Выше уровня видов – род, являющийся всего лишь группой видов, которые довольно подобны друг другу. Не существует никакого объективного критерия, чтобы решить, насколько подобными они должны быть, и то же самое верно для всех более высоких уровней: семейства, отряда, класса, типа и различных обозначений «под-» или «над-», которые находятся между ними. Ниже уровня видов «раса» и «подвид» используются более или менее попеременно и, снова же, не существует никакого объективного критерия, который позволил бы нам решить, следует ли двух людей считать частью одной и той же расы или нет, или решить, сколько существует рас. И конечно, есть дополнительная сложность, которая отсутствует выше уровня видов – это скрещивание рас, таким образом, есть много людей смешанной расы.

Вероятно, виды на своем пути к достаточной обособленности, чтобы быть неспособными к скрещиванию, обычно проходят через промежуточную стадию, становясь отдельными расами. Отдельные расы могли бы быть расценены как виды в процессе становления, за исключением того, что не приходится ожидать, что становление неизбежно продлится до конца – до образования видов.

Критерий скрещивания работает вполне прилично, и он выносит недвусмысленный вердикт людям и их воображаемым расам. Все существующие человеческие расы скрещиваются друг с другом. Мы все являемся членами одного и того же вида, и ни один уважаемый биолог не скажет ничего иного. Но позвольте мне привлечь Ваше внимание к интересному, возможно, даже немного тревожному факту. В то время как мы успешно скрещиваемся друг с другом, производя непрерывный межрасовый спектр, мы, как ни странно, отказываемся отбросить наш вызывающий рознь расистский язык. Разве не следовало бы ожидать, что, если постоянно выявляются все промежуточные звенья, стремление классифицировать людей как один или другой из двух крайних случаев угасло бы, задушенное нелепостью попыток, которые непрерывно проявляется повсюду, куда мы ни посмотрим? К сожалению, этого не происходит, и, возможно, именно этот факт является показательным.

 

Разве не должен был бы марсианин разделить их на три против одного?

Люди, которые повсеместно считаются всеми американцами как «черные», могут вести меньше чем одну восьмую своей родословной из Африки и часто имеют светлый цвет кожи, полностью лежащей в обычном диапазоне для людей, общепринято считающимися как «белые». На этом снимке четырех американских политических деятелей два описаны во всех газетах как черные, другие два – как белые. Разве не должен был бы марсианин, необученный нашим соглашениям, но способный замечать оттенки кожи, с большей вероятностью разделить их на три против одного? Конечно, да. Но в нашей культуре почти все будут тотчас «видеть» в г. Пауэлле «черного», даже на этой конкретной фотографии, которая, как случайно оказалось, изображает его с, пожалуй, более светлой кожей, чем у Буша или Рамсфелда.

Интересным упражнением было бы взять цветную фотографию, такую как та, на которой Колин Пауэлл стоит рядом с несколькими представительными «белыми» мужчинами (они должны стоять рядом друг с другом, так условия освещения будут одинаковыми). От каждого лица вырезать маленький однородный прямоугольник, скажем, со лба, и поместить вырезки рядом. Вы обнаружите, что различие очень невелико между Пауэллом и «белыми» мужчинами, с которыми он стоит. Он может быть светлее или темнее, в зависимости от частных случаев. Но теперь «измените масштаб изображения» и взгляните снова на оригинальную фотографию. Сразу же Пауэлл будет выглядеть «черным». Какие признаки мы улавливаем?

Рядом с действительно черным человеком. Колин Пауэлл с Даниэлем арап Мои.

Чтобы довести дело до конца, сделайте такое же упражнение с «вырезками» с Пауэллом, стоящим рядом с действительно черным человеком, таким как Даниэль арап Мои, недавним президентом Кении. На сей раз участки лба будут выглядеть кардинально различными. Но тогда, когда мы «изменяем масштаб изображения» и смотрим на лица в целом, мы снова «видим» г. Пауэлла как «черного». Газетное сообщение, которое сопровождало это изображение Пауэлла, посетившего Мои в мае 2001 года, давало понять, что те же самые соглашения общеприняты в Африке.

Почему люди готовы терпеть очевидное противоречие – и существует много подобных примеров – между устным утверждением «он является черным», и фотографией, которая его сопровождает. Что при этом происходит? Различные вещи. Во-первых, мы необычно стремимся использовать расовую классификацию, говоря о людях, смешанное происхождение которых, похоже, делает ее бессмысленной, и даже если (как здесь) она неприменима сколько-нибудь в этом отношении.

Во-вторых, мы стремимся не описывать людей смешанных рас. Вместо этого мы склоняемся либо к одной расе, либо к другой. Некоторые американские граждане имеют чисто африканское происхождение, и некоторые – чисто европейское (не принимая во внимание факт, что в отдаленном прошлом мы все имели африканское происхождение). Возможно, удобно в некоторых целях назвать их черными и белыми соответственно, и я не высказываю принципиальных возражений для этих названий. Но много людей – вероятно больше, чем большинство из нас представляют – имеют и черных, и белых предков. Если мы собираемся использовать цветную терминологию, многие из нас, по-видимому, занимают какое-то промежуточное положение. Все же общество настаивает на том, чтобы называть нас одними или другими. Это – пример «тирании дискретного мышления», которая была предметом «Рассказа Саламандры». Американцев регулярно просят заполнять анкеты, в которых они должны пометить одну из пяти граф: кавказец (независимо от того, что это могло бы означать – это, конечно, не означает с Кавказа), афро-американец, выходец из Латинской Америки (независимо от того, что это могло бы означать – это, конечно, не подразумевает, как, похоже, подсказывает слово, испаноязычный), американский индеец или другой. Нет граф, обозначающих «наполовину». Но сама идея ставить отметку в графах несовместима с правдой, которая состоит в том, что многие, если не большинство людей, являются сложной смесью предлагаемых категорий и «других». Я склоняюсь к тому, чтобы отказаться помечать любую графу, или добавить мою собственную графу, обозначенную «человек». Особенно, когда раздел использует неискренний эвфемизм «этническая принадлежность».

В-третьих, в особом случае «афро-американцев» есть что-то культурно эквивалентное генетической доминантности в нашем употреблении выражений. Когда Мендель скрестил морщинистый горох с гладким, все первое поколение потомства было гладкими. Гладкий является «доминантным», морщинистый – «рецессивным». В первом поколении у всего потомства был один гладкий аллель и один морщинистый, все же сам горох был неотличим от гороха без морщинистых генов. Когда англичанин женится на африканке, потомство являются промежуточным по цвету и по большинству других особенностей. Это не похоже на ситуацию с горохом. Но все мы знаем, как общество назовет таких детей: всегда "черными". Темный цвет кожи – не истинный генетический доминантный признак, как гладкость у гороха. Но социальное восприятие темного цвета кожи ведет себя как доминантный признак. Это – культурный или меметический доминантный признак. Тот, что проницательный антрополог Лайонел Тайгер (Lionel Tiger) приписал расистской «метафоре загрязнения» в культуре белых. И без сомнения, существует также сильное и понятное желание со стороны потомков рабов солидаризироваться со своими африканскими корнями. Я уже высказывался об этом в «Рассказе Евы» – относительно телевизионного документального фильма, где ямайские иммигранты в Великобританию эмоционально воссоединялись с предполагаемой «семьей» в Западной Африке.

В-четвертых, существует высокая межэкспертная согласованность в наших расовых классификациях. Человек, такой как Колин Пауэлл, смешанной расы и с промежуточными физическими признаками не описывается как белый одними экспертами и как черный другими. Небольшое меньшинство опишет его как смешанного. Все другие непременно опишут г. Пауэлла как черного – и то же самое ждет любого, кто продемонстрирует малейший след африканской родословной, даже если процент его европейских предков является подавляющим. Никто не описывает Колина Пауэлла как белого, если не пытается добыть политические очки тем фактом, что это слово дисгармонирует с ожиданиями аудитории.

Существует полезная техника, названная «межэкспертной корреляцией». Это критерий, который часто используется в науке, чтобы установить, что действительно является надежным основанием для суждения, даже если никто не может точно определить, каково это основание. Объяснение, в данном случае, следующее. Мы, возможно, не знаем, как люди решают, является ли кто-то «черным» или «белым» (и надеюсь, что я только что продемонстрировал, что это не потому, что они являются черными или белыми!), но должен быть своего рода надежный критерий, скрывающийся здесь, потому что любые два случайно выбранных эксперта придут к одному и тому же заключению.

Факт, что межэкспертная корреляция остается высокой, даже по огромному межрасовому спектру, является впечатляющим доказательством чего-то весьма укоренившегося в человеческой психологии. Если это подтверждается межкультурно, то это будет напоминать обнаружение антропологами восприятия цветов. Физики говорят нам, что радуга, от красного через оранжевый, желтый, зеленый и синий к фиолетовому, является простым диапазоном длины волны. Это биология и/или психология, а не физика отделяет особо примечательные длины волны вдоль физического спектра для специальной трактовки и обозначения. Синий имеет название. Зеленый имеет название. Сине-зеленый не имеет. Интересный вывод из экспериментов антропологов (в отличие, между прочим, от некоторых влиятельных антропологических теорий) состоит в том, что есть значительная согласованность в отношении таких названий в различных культурах. У нас, похоже, есть такой же вид согласованности в суждениях о расах. Она может оказаться еще более сильной и более ясной, чем для радуги.

Как я сказал, зоологи определяют вид как группу, участники которой скрещиваются друг с другом в естественных условиях – в дикой природе. Не берется в расчет, если они размножаются только в зоопарках, или если мы используем искусственное оплодотворение, или если мы дурачим самок кузнечиков содержащимися в клетке поющими самцами, даже если произведенное потомство фертильно. Мы могли бы дискутировать, является ли это единственным разумным определением вида, но это – определение, используемое большинством биологов.

Однако если мы желаем применить это определение к людям, есть особое затруднение: как мы отличим естественные от искусственных условий для скрещивания? Это нелегкий вопрос. Сегодня все живущие люди твердо отнесены к одному и тому же виду, и они действительно успешно скрещиваются. Но критерий, как Вы помните – хотят ли они делать это в естественных условиях. Каковы естественные условия для людей? Существуют ли они до сих пор? Если во времена предков, как иногда сейчас, два соседних племени имели различные религии, различные языки, различные диетические предпочтения, различные культурные традиции и были непрерывно в состоянии войны друг с другом; если члены каждого племени были воспитаны в вере, что другое племя было неразумными «животными» (как это случается даже сегодня); если их религии учили, что потенциальные половые партнеры из другого племени были табу, «шикса» или нечистыми, не могло быть никакого межплеменного скрещивания между ними. Все же анатомически и генетически они могли быть совершенно такими же, как другие. И изменение одних лишь только религиозных или других обычаев могло бы сломать барьеры к межплеменному скрещиванию. Как, тогда, можно было бы попытаться применить критерий скрещивания к людям? Если Chorthippus brunneus и C. biguttulus отделены как два различных вида кузнечиков, потому что они предпочитают не скрещиваться, хотя физически могли бы, могли бы люди, по крайней мере, в древние времена племенной замкнутости, однажды быть разделены таким же образом? Chorthippus brunneus и C. biguttulus, как Вы помните, во всех заметных отношениях, кроме их песни, идентичны, и когда они (легко) склоняются к скрещиванию, их потомство полностью фертильно.

Независимо от того, что мы можем думать как эксперты внешних признаков, человеческий вид сегодня генетически особенно однороден. Возьмите такие генетические вариации, какими действительно обладает человеческая популяция, мы можем измерить долю, связанную с региональными группами, которых мы называем расами. Окажется, что это маленький процент от общего количества: между 6 и 15 процентами в зависимости от того, как Вы его измеряете – намного меньше, чем у многих других видов, где были распознаны расы. Поэтому генетики делают вывод, что раса – не очень важная характеристика особи. Есть другие способы выразить это. Если бы были истреблены все люди, за исключением одной локальной расы, то значительное большинство генетических вариаций человеческого вида сохранилось бы. Это интуитивно не очевидно и может быть весьма удивительно для некоторых людей. Если бы расовые формулировки были столь содержательны, как привыкли думать, например, большинство людей викторианской эпохи, то Вам, конечно, нужно было бы сохранить значительный диапазон всех различных рас для сохранения большей части вариаций человеческого вида. Однако дело обстоит не так.

Это, конечно, удивило бы викторианских биологов, которые, за немногими исключениями, видели человечество через слегка окрашенные расовые очки. Их позиция сохранилась в двадцатом столетии. Гитлер был необычен тем, что получив власть, превратил расистские идеи в правительственную политику. Многие другие, не только в Германии, имели такие же мысли, но не обладали властью. Я ранее цитировал мечту Г. Уэллса о его Новой Республике («Прозрения», 1902), и я делаю это снова, потому что это – столь полезное напоминание о том, как ведущий британский интеллигент, считавшийся в свое время прогрессивным и лево-настроенным, мог говорить такие ужасающие вещи всего лишь столетие назад и при этом почти не обращать на себя внимание.

Как будет Новая республика обращаться с низшими расами? С чернокожими?.. С желтой расой?.. С евреями?.. С сонмами черных, коричневых, грязно-белых и желтых людей, не нужных в новом, точно отлаженном мире? Что ж, жизнь – это жизнь, а не богадельня, и, полагаю, придется от них избавиться... Что же касается системы нравственности граждан Новой республики – системы, которой суждено господствовать над мировым государством, она будет устроена так, чтобы способствовать распространению самого лучшего, эффективного и прекрасного, что есть в человечестве, – красивых, сильных тел, ясных, светлых умов... До сих пор, во избежание воспроизведения убожеством убожества, природа использовала при организации мира свой метод... смерть... Люди Новой республики... получат идеал, ради которого стоит совершать убийство.

Я предполагаю, что мы должны извлечь пользу из изменений, которые произошли в нашей позиции в течение прошедшего столетия. Возможно, в отрицательном смысле Гитлер может поставить себе это в некоторую заслугу, так как никто не хочет быть пойманным, говоря что-нибудь из сказанного им. Но что, хотелось бы знать, наши преемники двадцать второго века будут в ужасе цитировать, ссылаясь на нас? Возможно, что-либо из того, как мы обращаемся с другими видами?

Но это было отступление. Мы имели дело с необычно высоким уровнем генетической однородности человеческого вида, несмотря на внешность. Если Вы возьмете кровь и сравните молекулы белка, или если Вы секвенируете сами гены, то Вы обнаружите, что существует меньше различий между любыми двумя людьми, живущими где угодно в мире, чем между двумя африканскими шимпанзе. Мы можем объяснить эту человеческую однородность, предположив, что наши предки, но не предки шимпанзе, не очень давно прошли через генетическое «бутылочное горлышко». Население уменьшилось до маленького количества, приблизившись к вымиранию, и едва выжило (Есть свидетельство жестокого «бутылочного горлышка», возможно, сократившего население до 15 000  приблизительно 70 000 лет назад, вызванного шестилетней «вулканической зимой», за которой последовал тысячелетний ледниковый период.). Подобно детям Ноя в мифе, мы все происходим от этой маленькой группы людей, и именно поэтому мы так генетически однородны. Подобное свидетельство еще большей генетической однородности предполагает, что гепарды прошли через еще более узкое место позже, приблизительно в конце последнего ледникового периода.

Некоторые люди могут посчитать доказательства биохимической генетики неудовлетворительными, потому что это, кажется, не согласуется с их каждодневным опытом. В отличие от гепардов, мы не «выглядим» однородными (Как отступление, леопарды не выглядят  также. Но черные «пантеры», когда-то считалось, были отдельным видом, отличающимся от пятнистых леопардов в единственном генетическом локусе.). Норвежцы, японцы и зулусы действительно выглядят довольно резко отличающимися друг от друга. При всем желании интуитивно трудно поверить в то, что, по сути, является правдой: они «на самом деле» более схожи, чем три шимпанзе, которые выглядят, на наш взгляд, намного более схожими.

Это, конечно, политически деликатный вопрос, который при мне быть забавно высмеян западноафриканским медицинским исследователем на встрече приблизительно 20 ученых. В начале конференции председатель попросил, чтобы каждый из нас вокруг стола представился. Африканец, который был там единственным черным человеком – и он действительно был черным, в отличие от многих «афро-американцев» – оказалось, носил красный галстук. Он закончил свое самопредставление, со смехом говоря: «Вы можете легко запомнить меня. Я единственный с красным галстуком». Он добродушно высмеивал людей, которые лезли из кожи вон, чтобы притворяться, что не замечают расовых различий. Я вспоминаю, что был скетч Монти Пайтона на ту же тему. Однако мы не можем списывать со счетов генетические доказательства, которые предполагают, что все наоборот, мы действительно – необычно однородный вид. Что разрешит явный конфликт между внешним видом и сравниваемой реальностью?

Абсолютно верно, что, если Вы измерите все вариации человеческого вида, а затем разделите его на межрасовую и внутрирасовую составляющую, межрасовая составляющая окажется очень маленькой долей от общего количества. Большая часть вариаций среди людей может быть обнаружена в пределах рас, так же как между ними. Только маленькая примесь дополнительных вариаций отличает расы друг от друга. Это все правильно. Неправильным является вывод, что раса поэтому –бессмысленное понятие. Этот вопрос был ясно освещен выдающимся кембриджским генетиком Э. У. Ф. Эдвардсом (A. W. F. Edwards) в недавней статье, названной «Генетическое разнообразие человека: ошибка Левонтина». Р. Ч. Левонтин (R. C. Lewontin) – выдающийся генетик из Кембриджа (Массачусетс), одинаково известный силой своих политических убеждений и своей слабостью к перенесению их на науку при каждой удобной возможности. Взгляд Левонтина на расы почти повсеместно стал ортодоксией в научных кругах. Он написал в известной статье в 1972 году:

Ясно, что наше ощущение довольно больших различий между человеческими расами и подгруппами, по сравнению с вариациями в пределах этих групп, является действительно предубежденным ощущением, и что, основываясь на случайно выбранных генетических различиях, человеческие расы и племена поразительно подобны друг другу, с наибольшим количеством человеческих вариаций, безусловно, вызванных различиями между людьми.

Это, конечно, именно та проблема, которую я признавал выше, и вполне закономерно, что то, что я написал позже, в значительной степени опиралось на слова Левонтина. Но посмотрите, как Левонтин продолжает:

Расовая классификация людей не имеет никакой социальной ценности и является, безусловно, деструктивной в социальном и человеческом отношении. Сейчас видно, что с тех пор, как существует такая классификация рас, она не имеет фактически никакого генетического или таксономического значения, не может быть выдвинуто никаких оправданий для ее продолжения.

Мы все можем счастливо согласиться с тем, что расовая классификация людей не имеет никакой социальной ценности и является, безусловно, деструктивной в социальном и человеческом отношении. Это – одна причина, почему я возражаю против того, чтобы делать отметку в графе анкеты, и почему я возражаю против несомненной дискриминации при выборе работы. Но это не означает, что раса не имеет «фактически никакого генетического или таксономического значения». Это – главный вопрос Эдвардса, и он рассуждает следующим образом. Каким бы, возможно, маленьким ни было расовое распределение совокупных вариаций, если такие имеющиеся расовые особенности весьма коррелируют с другими расовыми особенностями, они по определению информативны и поэтому имеют таксономическое значение.

Информативный означает нечто весьма определенное. Информативное сообщение – такое, которое говорит Вам то, чего Вы не знали прежде. Информационное содержание сообщения измеряется как уменьшение априорной неопределенности. Уменьшение априорной неопределенности, в свою очередь, измеряется как изменение вероятности. Это обеспечивает способ сделать информационное содержание сообщения математически точным, но нас не должно это беспокоить (Как это бывает, сам Левонтин был одним из первых биологов, которые использовали информационную теорию, и действительно он применил ее в своей статье о расе, но для другой цели. Он использовал ее как удобную статистическую оценку для того, чтобы измерить разнообразие.). Если я скажу Вам, что Ивлин – мужчина, Вы тотчас узнаете много вещей о нем. Ваша априорная неопределенность относительно формы его гениталий уменьшена (хотя не уничтожена). Вы теперь знаете факты, которых Вы не знали прежде, о его хромосомах, его гормонах и других аспектах его биохимии, и существует количественное сокращение Вашей априорной неопределенности относительно глубины его голоса и распределения волос на его лице, жира на теле и мускулатуры. Вопреки викторианским предубеждениям, сообщение о его поле оставляет неизменной Вашу априорную неопределенность относительно общего интеллекта Ивлина или способности к обучению. Ваша априорная неопределенность относительно его способностей поднимать тяжести или отличиться на большинстве спортивных состязаний количественно уменьшена, но только количественно. Многие женщины могут победить многих мужчин в любом виде спорта, хотя лучшие мужчины обычно могут победить лучших женщин. Ваша способность делать ставки на скорость бега Ивлина, скажем, или на мощь его теннисной подачи была немного увеличена благодаря моему сообщению о его поле, но она не достигла стопроцентной вероятности.

Теперь к вопросу о расах. Что, если я говорю Вам, Сьюзи – китаянка, насколько Ваша априорная неопределенность уменьшилась? Вы теперь довольно уверенны, что ее волосы прямые и черные (или были черными), что ее глаза имеют изгиб эпикантус и относительно одной или двух других ее особенностей. Если я говорю Вам, что Колин «черный», это, скажете Вы, не значит, как мы видели, что он является черным. Однако это, без сомнения, весьма информативно. Высокая межэкспертная корреляция предполагает, что есть совокупность особенностей, которые большинство людей признает, таким образом, утверждение «Колин является черным» действительно уменьшает априорную неопределенность относительно Колина. Это работает до некоторой степени и наоборот. Если я говорю Вам, что Карл – олимпийский чемпион по бегу, Ваша априорная неопределенность о его «расе» как статистическом факте уменьшается. Действительно, Вы можете довольно уверенно держать пари, что он «черный» (Сэр Роджер Баннистер (Roger Bannister) попал в ужасно неприятное положение по той лишь причине, которую я могу рассматривать как особую чувствительность людей к вопросам расы, когда он сказал нечто подобное несколько лет назад.).

Мы начали это обсуждение из-за сомнений, было или не было понятие расы информативно-ценным способом классифицировать людей. Как мы могли бы применить критерий межэкспертной корреляции при рассмотрении вопроса? Так вот, представьте, что мы взяли стандартные фотографии 20 случайно выбранных уроженцев каждой из следующих стран: Японии, Уганды, Исландии, Шри-Ланки, Папуа-Новой Гвинеи и Египта. Если бы мы представили всем 120 людям все 120 фотографий, я полагаю, что каждый из них достиг бы 100-процентного успеха при сортировке их на шесть различных категорий. Более того, если бы мы сообщили им названия этих шести задействованный стран, то все 120 человек, если бы они были достаточно хорошо образованы, правильно причислили бы все 120 фотографий к правильным странам. Я не делал этого эксперимента, но я уверен, и Вы согласитесь в этом со мной, каков был бы результат. Может показаться ненаучным с моей стороны не потрудиться провести эксперимент. Но моя уверенность в том, что Вы, будучи человеком, согласитесь без эксперимента, является той самой проблемой, которую я пытаюсь описать.

Если бы эксперимент должен был быть проведен, я не думаю, что Левонтин ожидал бы любой другой результат, чем тот, который я предсказал. Все же противоположный прогноз, казалось бы, следует из его утверждения, что у расовой классификации нет фактически никакого таксономического или генетического значения. Если нет никакого таксономического или генетического значения, единственный другой способ получить высокую межэкспертную корреляцию был бы аналогом всемирного культурного предубеждения, и я не думаю, что Левонтин хотел бы спрогнозировать это также. Короче говоря, я думаю, что Эдвардс прав, а Левонтит, не впервые, неправ. Левонтин, конечно, решил задачу правильно: он – блестящий математический генетик. Доля всех вариаций в человеческом виде, которые припадают на расовое разделение вариаций, действительно низка. Но из-за того, что межрасовые вариации, каким бы малым ни был их процент от всех вариаций, корреляционны, они информативны в той мере, которая, безусловно, может быть продемонстрирована измерением межэкспертной согласованности в суждениях.

В этом месте я должен повторить свое решительное возражение против вопросов в анкете, где я должен пометить графу, обозначающую мою «расу» или «этническую принадлежность», и выразить свою твердую поддержку утверждению Левонтина, что расовая классификация является, безусловно, деструктивной в социальном и человеческом отношении – особенно, когда люди используют расовую классификацию как способ рассматривать людей по-разному в плане либо отрицательной, либо положительной дискриминации. Навешивание кому-то расовых ярлыков является информативным в том смысле, что это говорит Вам об этих людях больше чем одну вещь. Это могло бы уменьшить Вашу неопределенность относительно цвета их волос, цвета их кожи, насколько их волосы являются прямыми, формы их глаз, формы носа и насколько они высоки. Но нет никакой причины полагать, что это скажет Вам что-нибудь о том, насколько компетентны они в работе. И даже в маловероятном случае, если бы это действительно уменьшало Вашу статистическую неопределенность относительно их возможной пригодности для некоторой специфической работы, все же, нанимая кого-то, было бы безнравственным использовать расовые ярлыки как основание для дискриминации. Выберите на основании способностей, и если, сделав так, Вы окажетесь со спринтерской командой, состоящей только из черных, пусть будет так. Вы не применяли расовую дискриминацию, чтобы прийти к этому выводу.

Великий дирижер, прослушивая музыкантов для своего оркестра, всегда делал так, чтобы они выступали позади экрана. Их просили не разговаривать, и они даже должны были снимать свою обувь из опасений, что звук высоких каблуков выдаст пол исполнителя. Даже если по статистике женщины имеют тенденцию быть лучшими арфистами, скажем, чем мужчины, это не означает, что Вы должны активно предвзято относиться к мужчинам, когда выбираете арфиста. Предвзятое отношение к людям просто на основании группы, к которой они принадлежат, я склонен полагать, всегда безнравственно. Сейчас почти все согласны с тем, что законы апартеида Южной Африки были порочными. Положительная дискриминация в пользу студентов из «меньшинств» в американских университетских городках может справедливо, по моему мнению, критиковаться на тех же основаниях, что и апартеид. Обе трактуют людей как представителей групп, а не самих по себе. Положительная дискриминация иногда оправдывается как компенсация столетий несправедливости. Но как может быть справедливым, что отдельный человек сегодня должен платить за заблуждения давно умерших членов многочисленной группы, к которой он принадлежит?

Интересно, что путаница такого рода, как между множественным и единственным числом, обнаруживается в форме слов, которые убедительно симптоматичны для фанатиков: «еврей...» (The Jew...) вместо «евреи...» ( Jews ...).

Ваш Фуззи-Вуззи – превосходный боец, но он не может отличить лево от права. Теперь твои патан... (Редьярд Киплинг, «Фуззи-Вуззи». В стихотворении автор использует слово патаны, индийское название членов афганского племени пуштунов, в единственном числе. – Прим. Пер.).

Люди – личности, они индивидуально отличны, намного более отличны от других членов своей группы, чем их группы друг от друга. В этом Левонтин, несомненно, прав.

Межэкспертная согласованность предполагает, что расовая классификация не совсем неинформативна, но о чем она информирует? Не больше, чем об особенностях, используемых экспертами при их соглашениях: о таких вещах, как форма глаз и вьющиеся волосы – ничего более, пока мы не приведем дополнительные причины, чтобы верить этому. Неспроста они кажутся поверхностными, внешними, незначительными особенностями, которые коррелируют с расой – вероятно, главным образом особенностями лица. Но почему человеческие расы настолько различны только в этих, поверхностно заметных особенностях? Или это только потому, что мы, как эксперты, склонны их замечать? Почему другие виды выглядят сравнительно однородными, тогда как люди демонстрируют различия, которые, если бы мы столкнулись с ними в другом месте в животном мире, могли бы заставить нас подозревать, что мы имеем дело со многими отдельными видами?

Наиболее политически приемлемое объяснение состоит в том, что члены любых видов обладают повышенной чувствительностью к различиям среди своего собственного вида. Согласно этому взгляду, мы замечаем человеческие различия более охотно, чем различия в пределах других видов. Шимпанзе, которых мы посчитали бы почти идентичными, выглядят столь же различными в глазах шимпанзе, как кикуйу отличается от голландца в наших глазах. Рассчитывая подтвердить этот разряд теорий на внутрирасовом уровне, выдающийся американский психолог Г.Л.Тойбер (H. L. Teuber), эксперт по мозговым механизмам узнавания лиц, попросил, чтобы китайский аспирант изучил вопрос, «почему жители Запада считают, что китайцы выглядят более схожими, чем жители Запада?» После трех лет интенсивных исследований китайский студент сообщил о своем заключении. «Китайцы действительно выглядят более схожими, чем жители Запада!» Тойбер рассказывал эту историю, сильно моргая и шевеля бровями, что является верным признаком, что он боролся со смехом, таким образом, я не знаю, какова была правда. Но мне не трудно поверить в это, и я, конечно, не думаю, что это должно кого-то расстроить.

Наша (относительно) недавняя всемирная диаспора из Африки привела нас к необычайно широкому разнообразию сред обитания, климатов и образов жизни. Вероятно, различные условия оказали сильное давление отбора, особенно на внешние, видимые части, такие как кожа, которые принимают главный удар солнца и холода. Трудно представить любой другой вид, который процветает так хорошо от тропиков до Арктики, от уровня моря до высоких Анд, от выжженных пустынь до промокших джунглей, и в любых промежуточных условиях. Такие различные условия должны были проявиться в различных давлениях естественного отбора, и было бы, безусловно, удивительно, если бы локальные поселения в результате не приобрели бы отличий. Охотники в густых лесах Африки, Южной Америки и Юго-Восточной Азии все независимо стали маленькими, почти наверняка потому, что высота – помеха среди плотной растительности. Народы высоких широт, нуждающиеся, предположительно, во всем солнце, которое они могут получить для создания витамина D, склонны иметь более светлую кожу, чем те, кто столкнулся с противоположной проблемой – канцерогенными лучами тропического солнца. Вероятно, такой региональный отбор особенно затронул бы внешние особенности, такие как цвет кожи, оставив большую часть генома нетронутой и однородной.

Теоретически это могло быть полным объяснением наших внешних и очевидных вариаций, скрывающих глубинное сходство. Но мне кажется, его не достаточно. По крайней мере, я думаю, что ему могло бы помочь дополнительное предположение, которое я предлагаю в виде эксперимента. Оно начинается с нашего более раннего обсуждения культурных барьеров для скрещивания. Мы – действительно очень однородный вид, если считать всю совокупность генов или если Вы берете действительно случайную выборку генов; но, возможно, есть особые причины для непропорционального количества вариаций в тех самых генах, которые помогают нам замечать вариации и отличать наш собственный вид от других. Это включало бы гены, ответственные за внешне видимые «ярлыки», такие как цвет кожи. В очередной раз я хочу предположить, что эта повышенная способность распознавать эволюционировала благодаря половому отбору, в частности у людей, потому что мы – столь ограниченный культурой вид. Поскольку наши решения спариваться настолько подавлены влиянием культурной традиции, и поскольку наши культуры, и иногда наши религии, поощряют нас предвзято относиться к посторонним, особенно в выборе партнера, те поверхностные различия, которые помогали нашим предкам предпочитать членов своей группы посторонним, были увеличены по отношению к реальным генетическим различиям между нами. Такой значительный мыслитель как Джаред Даймонд поддержал подобную идею в «Подъеме и падении третьего шимпанзе». И сам Дарвин, как правило, прибегал к половому отбору при объяснении расовых различий.

Я хочу рассмотреть две версии этой теории: сильную и слабую. Правда могла бы быть любой комбинацией их двух. Сильная теория предполагает, что цвет кожи и другие заметные генетические опознавательные знаки активно развивались как дискриминаторы у выбирающих партнеров. Слабая теория, которую можно представить как введение в сильную версию, отводит культурным различиям, таким как язык и религия, ту же роль, что и географическому разделению на начальных стадиях видообразования. Как только культурные различия достигли бы такого начального разделения, вследствие которого поток генов больше не удерживал их вместе, группы впоследствии развивались бы генетически обособленно, как будто разделенные географически.

Напомню о «Рассказе Цихлиды» – что предковая популяция может расколоться на две генетически различных популяции, только если положено хорошее начало благодаря исходному случайному разделению, которое, как обычно предполагают, было географическим. Барьер, такой как горная цепь, уменьшает генный поток между двумя заселенными долинами. Таким образом, генофонды в этих двух долинах могут беспрепятственно разойтись. Разделение будет обычно подталкиваться различными давлениями отбора; одна долина, например, может быть более влажной, чем соседняя, с другой стороны гор. Но изначальное случайное разделение, которое я пока принимаю за географическое, необходимо.

Никто не предполагает, что есть что-нибудь преднамеренное в географическом разделении. Это не то, что вообще означает «необходимо». «Необходимо» лишь означает, что, если не происходит географического начального (или аналогичного) разделения, различные части популяции будут генетически связаны между собой половым смешением. Видообразование не могло случиться без начального барьера. Как только два предполагаемых вида, первоначально расы, начинают разделяться, генетически говоря, они затем могут двигаться дальше отдельно – даже если географический барьер впоследствии исчезнет.

Здесь есть противоречие. Некоторые люди думают, что начальное разделение должно быть географическим, в то время как другие, особенно энтомологи, обращают внимание на так называемое симпатрическое видообразование. Многие травоядные насекомые едят только один вид растений. Они встречают партнеров и откладывают свои яйца на излюбленных растениях. Их личинки тогда, очевидно, «запечатлевают» растение, которым они, вырастая, питаются, и они выбирают, когда становятся взрослыми, те же самые виды растений, чтобы отложить свои собственные яйца (Импринтинг – процесс, обнаруженный Конрадом Лоренцом (Konrad Lorenz), посредством которого молодые животные, например гусята, получают своего рода мысленную фотографию объекта, который они видят в ранний, критический период жизни, и за которым они следуют, пока молодые. Обычно это родитель, но это могли быть ботинки Конрада Лоренца. Позже в жизни «мысленная фотография» влияет на выбор партнера: это обычно означает члена своего собственного вида, но они могли бы попытаться спариться с ботинками Лоренца. История гусенка не столь же проста, но аналогия со случаем насекомого должна быть очевидной.). Так, если бы взрослая самка сделала ошибку и отложила свои яйца не на тех видах растений, ее дочь запечатлела бы это растение и, когда наступило время, отложила бы свои яйца на растениях тех же самых неправильных видов. Ее личинки тогда запечатлели бы то же самое неправильное растение, держались бы неподалеку этого растения и, став взрослыми, спаривались бы с другими, кто держится поблизости неправильного растения, и, в конечном счете, отложили бы свои яйца на неправильном растении.

В случае этих насекомых Вы можете видеть, что в одном поколении генный поток родительского типа мог быть резко отрезан. Новый вид теоретически может возникнуть без потребности в географической изоляции. Или – другой способ выразить это – различие между двумя видами пищевых растений для этих насекомых аналогичны горной цепи или реке для других животных. Утверждалось, что этот вид симпатрического видообразования более обычен среди насекомых, чем «истинное» географическое видообразование, при этом, учитывая преобладание видов насекомых, могло даже случиться, что большинство событий видообразования являются симпатрическими. Как бы то ни было, я предполагаю, что человеческая культура обеспечивает особый путь, в котором генный поток может оказаться заблокированным, что несколько похоже на сценарий насекомого, который я только что обрисовал в общих чертах.

В случае насекомого предпочтение растений передается от родителя к потомству однотипными условиями развития личинок на их пищевом растении и взрослых, спаривающихся и откладывающих яйца на тех же самых пищевых растениях. В действительности, ряд поколений основывает «традиции», которые путешествуют вдоль линии потомков. Человеческие традиции подобны, только сложнее. Примеры – языки, религии и социальные обычаи или условности. Дети обычно перенимают язык и религию своих родителей, хотя, так же как с насекомыми и пищевыми растениями, существует достаточно много «ошибок», делающих жизнь интересной. Снова же, как с насекомыми, спаривающимися около своих излюбленных пищевых растений, люди имеют тенденцию спариваться с другими людьми, говорящими на том же самом языке и молящимися тем же самым богам. Таким образом, различные языки и религии могут играть роль пищевых растений или горных цепей в традиционном географическом видообразовании. Различные языки, религии и социальные нравы могут служить барьерами для генного потока. Отсюда, согласно слабой форме нашей теории, случайные генетические различия просто накапливаются на противоположных сторонах языкового или религиозного барьера, так же, как они могли бы накапливаться на противоположных сторонах горной цепи. Впоследствии, согласно сильной версии теории, растущие генетические различия укрепляются, поскольку люди используют заметные различия во внешности как дополнительные метки для дискриминации в выборе партнера, пополняя культурные барьеры, которые обеспечили первоначальное разделение (Потенциальная проблема, которую необходимо уладить, если развивать эту идею, состоит в том, что теория математической генетики предлагает для географического разделения и косвенно для этой культурной гипотезы также, что разделение должно быть довольно полным при генетическом дифференцировании, чтобы быть поддержанным.).

Я, конечно, не предлагаю, чтобы людей представляли как больше чем один вид. Совсем наоборот. Я говорю о человеческой культуре – факт, что мы столь решительно отказываемся от случайного спаривания согласно инструкциям, установленным языком, религией и другими культурными дискриминаторами, сделал очень необычные вещи в нашей генетике в прошлом. Даже притом, что, если принять во внимание общее количество генов, мы – очень однородный вид, мы являемся удивительно изменчивыми во внешних особенностях, которые незначительны, но заметны: подпитка для дискриминации. Дискриминация могла бы применяться не только при выборе партнера, но и при выборе врагов и жертв ксенофобных или религиозных предрассудков.

Рассказ Плодовой Мушки.

В 1894 году пионер генетики Уильям Бэтсон (William Bateson) издал книгу под названием «Материалы по изучению прерывистой изменчивости в происхождении видов». Он собрал очаровательный, почти жуткий список генетических отклонений, и рассмотрел, как они могли бы пролить свет на эволюцию. У него были лошади с раздвоенными копытами, антилопы с единственным рожком в середине головы, люди с лишней рукой и жук с пятью ногами с одной стороны. В своей книге Бэтсон выдумал термин «гомеозис» для замечательного типа генетической вариации. Homoio означает по-гречески «остающийся таким же», и гомеотическая мутация (как мы теперь назвали бы ее, хотя, когда Бэтсон писал, термин «мутация» не был введен в обращение) – та, которая заставляет часть тела появляться на месте какой-либо другой части. 

Нарисованный Бэтсоном жук с гомеотической мутацией, издано в 1894 году [18].

Собственные примеры Бэтсона включали пилильщика с ногой, растущей на месте, где должна была быть антенна. Только услышав об этой замечательной аномалии, Вы могли бы подозревать, вместе с Бэтсоном, что здесь должна быть важная подсказка к тому, как животные обычно развиваются. Вы с Бэтсоном были бы правы, и это – предмет настоящего рассказа. Такой специфический гомеозис – нога вместо антенны – был позже обнаружен у плодовой мушки дрозофилы и назван антеннопедия. Дрозофила («любительница росы») долго была любимым животным генетиков. Эмбриологию никогда не нужно путать с генетикой, но недавно дрозофила приняла на себя главную роль в эмбриологии, так же как в генетике, и это – рассказ об эмбриологии.

Эмбриональным развитием управляют гены, но существует два совершенно разных пути, которыми оно могло бы теоретически происходить. «Рассказ Мыши» представил их как проект и рецепт. Строитель сооружает дом, кладя кирпичи в места, определенные проектом. Повар делает пирог, не помещая крошки и смородины в указанные места, а внося компоненты через указанные процедуры, такие как просеивание, взбалтывание, взбивание и нагревание (Эта любимая аналогия сначала использовалась моим другом сэром Патриком Бэтсоном (Patrick Bateson), между прочим, родственником сэра Уильяма.). Учебники биологии ошибаются, если описывают ДНК как проект. Эмбрионы не делают ничего, отдаленно напоминающего следование проекту. ДНК не является описанием на любом языке, того, на что должно быть похоже законченное тело. Возможно, на какой-то другой планете живые существа развиваются с помощью эмбриологии проекта, но я считаю, что трудно представить, как бы она работала. Это должен быть совсем иной вид жизни. На нашей планете эмбрионы следуют за рецептами. Или, чтобы заменить это на другую, столь же несхожую с проектом аналогию, которая до некоторой степени подходит больше, чем рецепт: эмбрионы создаются, следуя за последовательностью оригами, инструкцией по складыванию бумажных фигурок.

Аналогия с оригами соответствует ранней эмбриологии лучше, чем поздней. Главная организация тела первоначально заложена рядом сворачиваний и выпячиваний слоев клеток. Как только главная схема тела благополучно оказывается на месте, более поздние стадии развития представляют в значительной степени рост, как будто эмбрион раздувается со всех сторон, как воздушный шар. Впрочем, это – очень специфичный вид воздушного шара, потому что различные части тела раздуваются с разной скоростью, тщательно управляемой скоростью. Это важное явление известно как аллометрия. «Рассказ Плодовой Мушки» имеет отношение главным образом к ранней, оригами-фазе развития, а не к более поздней, инфляционной.

Клетки не укладываются, как кирпичи по проекту, но именно поведение клеток определяет эмбриональное развитие. Клетки притягивают или отталкивают другие клетки. Они изменяют форму различными способами. Они выделяют химические вещества, которые могут распространиться за ее пределы и влиять на другие клетки даже на некотором расстоянии. Иногда они выборочно погибают, создавая формы удалением, как будто при работе скульптора. Как термиты, сотрудничающие, чтобы построить термитник, клетки «знают» что делать под влиянием соседних клеток, с которыми они оказываются в контакте, и благодаря градиенту концентрации химических веществ. Все клетки в эмбрионе содержат одни и те же гены, таким образом, не может быть, чтобы гены приводили к различиям в поведении одних клеток относительно других. Что действительно распознает клетка – какие из генов включены, что обычно отражается в генных продуктах, белках, которые она содержит.

В очень раннем эмбрионе клетка должна «знать», где она находится относительно двух главных направлений: спереди или сзади (передне-заднее направление), и вверху или внизу (спинно-брюшное). Что значит «знать»? В начальной стадии это означает, что поведение клетки определяется ее положением вдоль химических градиентов относительно каждой из этих двух осей. Такие градиенты неизбежно начинаются непосредственно в яйце, и находятся, поэтому, под контролем генов матери, а не собственных ядерных генов яйца. Например, существует ген, названный bkoid в материнском генотипе дрозофилы, который экспрессируется в «клетках-няньках», строящих ее яйца. Белок, созданный геном bicoid, транспортируется в яйцо, где концентрируется в одном конце, постепенно исчезая к другому. Итоговый градиент концентрации (и другие похожие) определяет передне-заднюю ось. Аналогичные механизмы под прямым углом определяют спинно-брюшную ось.

Эти маркирующие концентрации сохраняются в веществе клеток, которые образуются, когда яйцо впоследствии делится. Первые несколько делений происходят без какого-либо прибавления нового материала, и деления являются неполными: создается много отдельных ядер, но они полностью не отделены клеточными перегородками. Эту многоядерную «клетку» называют синцитий. Позже перегородки формируются, и эмбрион становятся по-настоящему клеточными. В продолжение всего этого, как я сказал, сохраняются первоначальные химические градиенты. Из этого следует, что ядра клеток в различных частях эмбриона будут плавать в различных концентрациях ключевых веществ, соответствующих первоначальным двумерным градиентам, и это заставит различные гены включаться в различных клетках (мы сейчас, конечно, не говорим о собственных генах эмбриона, больше о материнских). Так начинается дифференциация клеток, и проецирование этого принципа приводит к дальнейшей дифференциации на более поздних стадиях развития. Первоначальные градиенты, настроенные материнскими генами, уступают дорогу новым и более сложным градиентам, настроенным собственными генами эмбриона. Последовательные разветвления в линиях эмбриональных клеток рекурсивно производят дальнейшие дифференциации.

У членистоногих существует более широкомасштабное разделение тела, не на клетки, а на сегменты. Сегменты выстраиваются в линии, от передней части головы до конца брюха. У насекомых есть шесть главных сегментов, в которых антенны находятся на сегменте 2, на следующих сегментах находятся мандибулы, а затем другие ротовые части. Сегменты головы взрослого сжаты до маленьких пределов, таким образом, их расположение вдоль всей длины тела не слишком ясно, но его можно увидеть в эмбрионе. Три грудных сегмента (T1, T2 и T3), расположенных в ряд, более заметны, каждый имеет пару ног. T2 и T3 обычно имеют крылья, но у дрозофилы и других мух крылья есть только на T2 (Некоторые другие насекомые, такие как тараканы и жуки, летают только с помощью крыльев T3, изменив крылья T2 в твердые защитные надкрылья, названные элитра. Сверчки и кузнечики, как мы слышали, затем изменили элитры в звуковоспроизводящие органы.). Вторая пара «крыльев» изменена в жужжальца, маленькие булавообразные органы на T3, которые вибрируют и служат миниатюрными гироскопами, направляющими муху. У некоторых ранних ископаемых насекомых было три пары крыльев, одна пара на каждом из трех грудных сегментов. Позади грудных сегментов расположено большее число брюшных сегментов (11 у некоторых насекомых, восемь у дрозофилы, в зависимости от того, принимаете ли Вы во внимание гениталии на заднем конце). Клетки «знают» (в уже оправданном смысле), в каком сегменте они находятся, и они ведут себя соответственно. Каждая клетка различает, в каком сегменте она расположена, при посредничестве специальных регулирующих генов, Hox-генов, включенных в клетку. «Рассказ Плодовой Мушки» – главным образом рассказ о Hox-генах.

Вопрос бы стал ясным и легко объяснимым, если бы я мог теперь сказать Вам, что есть один Hox-ген для каждого сегмента, при этом все клетки данного сегмента имеют только свой собственный, пронумерованный, включенный в нее Hox-ген. Было бы еще лучше, если бы Hox-гены выстраивались вдоль хромосомы в том же самом порядке, что и сегменты, на которые они влияют. Что ж, это не столь здорово, но почти так. Hox-гены действительно расположены в правильном порядке вдоль одной хромосомы, и это замечательно – учитывая то, что мы знаем о работе генов. Но Hox-генов не достаточно для сегментов – только восемь. И есть более неприятное затруднение, которое я должен устранить. Сегменты взрослого не точно соответствуют так называемым парасегментам личинки. Не спрашивайте меня, почему (возможно, у Проектировщика был неудачный день), но каждый сегмент взрослого составлен из задней половины одного личиночного парасегмента плюс передней половины следующего. Если отдельно не оговорено, я буду использовать слово «сегмент», чтобы обозначить личиночный (пара-) сегмент. Что касается вопроса о том, как восемь Hox-генов подряд ответственны приблизительно за 17 подряд сегментов, это, отчасти, снова происходит благодаря уловке с химическим градиентом. Каждый Hox-ген в основном экспрессируется в одном сегменте, но он также экспрессируется, в уменьшающейся степени, если двигаться назад, в большом количестве следующих сегментов. Клетка знает, в каком сегменте она находится, сравнивая химические продукты более чем одного выше расположенного Hox-гена. Это немного более сложно, но здесь нет никакой потребности вдаваться в такие детали.

Восемь Hox-генов выстраиваются в два генных комплекса, физически разделенных вдоль одной и той же хромосомы. Их называют комплексом Antennapedia и комплексом Bithorax. Эти названия вдвойне неудачны. Комплекс генов называют в честь единственного члена этого комплекса, который не более важен, чем другие. Хуже того, сами гены обычно называют по названию того, что случается, если они работают не так как надо, а не по названию их нормальной функции. Было бы лучше назвать их чем-то вроде передний Hox-комплекс и задний Hox-комплекс. Однако мы упорно придерживаемся существующих названий.

Комплекс Bithorax состоит из последних трех Hox-генов, названных по историческим причинам в которые я не буду вдаваться, Ultrabithorax, Abdominal-A и Abdominal-B. Они затрагивают задний конец животного следующим образом. Ultrabithorax экспрессируется от сегмента 8 по всей длине до заднего конца. Abdominal-A экспрессируется от сегмента 10 до конца, и Abdominal-B экспрессируется от сегмента 13 до конца. Продукты этих генов образуются в уменьшающемся градиенте концентрации в направлении заднего конца животного от своих различных отправных точек. Так, сравнивая концентрации продуктов этих трех Hox-генов, клетка в следующей части личинки может различить, в каком сегменте она находится, и действовать соответственно. Та же история для переднего конца личинки, за который ответственны пять Hox-генов комплекса Antennapedia.

Клетки «думают», что они находятся в другом сегменте. Гомеотическая мутация плодовой мушки.

В таком случае Hox-ген является геном, чье жизненное предназначение состоит в том, чтобы знать свое местонахождение в теле и сообщать о нем другим генам в этой же клетке. Мы теперь готовы понять гомеотические мутации. Когда Hox-ген работает не так как надо, клетки в сегменте дезинформированы, в каком сегменте они находятся, и создают тот сегмент, в котором они «думают», что находятся. Так, например, мы видим, что нога растет в сегменте, в котором обычно выращивалась бы антенна. В этом есть точный смысл. Клетки в любом сегменте вполне способны к сборке структуры любого другого сегмента. Почему бы им этого не делать? Инструкции для изготовления любого сегмента скрываются в клетках каждого из сегментов. Это – Hox-гены, которые, при нормальных условиях, вызывают «правильные» инструкции для создания структуры, соответствующей каждому сегменту. Как справедливо подозревал Уильям Бэтсон, гомеотическая аномалия открывает показательное окно на то, как обычно работает система.

Вспомните, что у мух, необычно для насекомых, как правило, есть только одна пара крыльев, плюс пара гироскопических жужжалец. Гомеотическая мутация Ultrobithorax вводит в заблуждение клетки в третьем грудном сегменте, которые «думают», они находятся во втором грудном сегменте. Поэтому они сотрудничают, чтобы создать дополнительную пару крыльев, вместо пары жужжалец (см. рис.) Есть мутант мучного хрущака (Tribolium), у которого все 15 сегментов развились в антенны, по-видимому, потому что все клетки «думают», что они находятся в сегменте 2.

Это переносит нас в самую замечательную часть «Рассказа Плодовой Мушки». После того, как Hox-гены были обнаружены у дрозофилы, они стали выявляться повсеместно: не только у других насекомых, таких как жуки, но и почти у всех других животных, которых исследовали, включая нас самих. И – что действительно едва ли не слишком хорошо, чтобы быть правдой – они, очень часто, оказывается, делают то же самое, информируют делящиеся на сегменты клетки о том, где они находятся, и (даже лучше) выстраиваются в том же порядке вдоль хромосом. Давайте теперь вернемся к истории млекопитающих, которая была наиболее тщательно изучена благодаря лабораторной мыши – этой дрозофиле мира млекопитающих.

Млекопитающие, как и насекомые, обладают сегментированным планом тела, или, по крайней мере, модульным, повторяемым планом, который затрагивает основу и связанные структуры. Каждый позвонок можно представить себе как соответствующий одному сегменту, но не только кости повторяются по направлению от шеи к хвосту. Кровеносные сосуды, нервы, блоки мышц, хрящевые диски и ребра, где они есть, все придерживаются повторяющегося, модульного плана. Модульного, как у дрозофилы. Хотя у нижеупомянутой, связанной отдаленным родством дрозофилы есть такие же серии вдоль тела, как у млекопитающих, безусловно, вызывало бы беспокойство, если бы их не было также у ланцетника. Мой коллега Питер Холланд со своей исследовательской группой изучил этот вопрос, и их результаты удовлетворительны. Да, модульный план тела ланцетника опосредован (14) Hox-генами, и да, они расположены в правильном порядке вдоль хромосомы. В отличие от мыши, но подобно дрозофиле, существует только один ряд, а не четыре параллельных. По-видимому, вся группа была дублирована четыре раза где-нибудь вдоль линии, ведущей от Копредка 23 к современным млекопитающим, что сопровождалось некоторыми спорадическими потерями отдельных генов.

А как же другие животные, стратегически выбранные потому, что они могут рассказать нам о другом отдельном копредке? Hox-гены были теперь найдены у каждого животного, которого исследовали, кроме гребневиков и губок (см. Свидание 29 и 31 соответственно), включая морских ежей, мечехвостов, креветок, моллюсков, кольчатых червей, кишечнодышащих, асцидий, нематод и плоских червей. Мы могли это предположить, зная, что все эти животные происходят от Копредка 26, и у нас уже есть серьезные основания считать, что у Копредка 26 были Hox-гены, как у его потомков дрозофилы и мыши.

Книдарии, такие как гидра (они не должны присоединиться к нам до Свидания 28), являются радиально-симметричными – у них нет ни передне-задней оси, ни верхне-нижней. У них есть орально-аборальная ось. Не очевидно, во всяком случае, что она соответствует их длинной оси, поэтому каких действий можно было бы ожидать от их Hox-генов? Было бы неплохо, если бы они использовались для определения орально-аборальной оси, но пока не ясно, что это так. Так или иначе, у большинства книдарий есть только два Hox-гена, против восьми у дрозофилы и четырнадцати у ланцетника. Приятно, что один из этих двух генов напоминает передний комплекс дрозофилы, в то время как другой напоминает задний. У Копредка 28, которого мы разделяем с ними, по-видимому, было то же самое. Затем один из них был дуплицирован несколько раз в течение эволюции, создав комплекс Antennapedia, в то время как другой был дуплицирован в той же линии животных, создав комплекс Bithorax. Это как раз является своего рода способом увеличения генов в геноме (см. «Рассказ Миноги»). Но необходимо больше исследований, прежде чем мы узнаем, что вообще эти два гена делают при планировании тела книдарии.

Иглокожие радиально-симметричны, как киндарии, но радиально-симметричны вторично. Копредок 25, которого они разделяют с нами, позвоночными, был двусторонне-симметричным, как червь. У иглокожих различное количество Hox-генов – десять в случае морских ежей. Что делают эти гены? Скрывается ли в теле морской звезды пережиток наследственной передне-задней оси? Или Hox-гены проявляют свое влияние последовательно вдоль каждого пяти ее лучей? Это, казалось бы, имело бы смысл. Мы знаем, что Hox-гены экспрессируются в передних и задних лапах млекопитающих. Я не имею в виду, что множество Hox-генов от 1 до 13 экспрессируются по очереди, от плеча до кончиков пальцев. Это не так просто – как оно могло бы быть – потому что конечность позвоночного устроена не из модулей, которые следуют друг за другом на ее протяжении. Вместо этого там вначале находится одна кость (плечевая в передней конечности, бедренная в задней), затем две кости (лучевая и локтевая кость в передней конечности, голень и малоберцовая кость в задней), затем множество небольших костей достигают наибольшего количества в пальцах передней и задней конечности. Это веерное расположение, унаследованное от более очевидного веера плавников наших рыбоподобных предков, не предоставляет собой простой линейной зависимости Hox. Даже в этом случае Hox-гены вовлечены в развитие конечностей позвоночных.

По аналогии не было бы удивительно, если бы Hox-гены также экспрессировались в лучах морской звезды или офиуры (и даже морских ежей можно представить как о морских звезд, лучи которых завернулись вверх в пятиконечный свод, соединились концами и застегнули по бокам «молнии»). Кроме того, лучи морской звезды, в отличие от наших рук или ног, действительно являются последовательно модульными на своем протяжении. Трубчатые ножки со всей связанной с ними водопроводной системой являются структурными единицами, которые повторяются в двух параллельных рядах вдоль каждого луча: как раз то, что нужно для экспрессирования Hox-генов! Лучи офиур даже выглядят и ведут себя, как пять червей.

T. Г. Хаксли упомянул «большую трагедию науки – сражение красивой гипотезы уродливым фактом». Истинные факты Hox-генов иглокожих, возможно, не уродливы, но они не следуют за симпатичным примером, который я только что предложил. Происходит нечто другое, что имеет свою собственную, довольно удивительную красоту. Личинки иглокожего – крошечные, двусторонне-симметричные, плавающие в планктоне животные. Пятиконечное, радиально симметричное, живущее на дне взрослое животное не развивается как трансформация личинки. Вместо этого оно возникает как крошечный миниатюрный взрослый в теле личинки, который растет, пока, в конечном счете, остальная часть личинки не отбрасывается. Hox-гены экспрессируются в правильном линейном порядке, но не вдоль каждого луча. Вместо этого порядок экспрессирования следует по приблизительно круглому маршруту вокруг маленького взрослого. Если мы представили себе ось Hox как «червя», не существует пяти «червей», по одному для каждого луча. Есть единственный «червь», скрученный вокруг внутренней части личинки. Передний конец «червя» выращивает луч номер 1, задний конец «червя» выращивает луч номер 5. В таком случае, гомеотические мутации у морской звезды, как можно было бы ожидать, вырастят слишком много лучей. И без сомнения, мутантная морская звезда с шестью лучами известна и была зарегистрирована в книге Бэтсона. Есть также некоторые виды морских звезд, у которых намного большее количество лучей, и они, по-видимому, эволюционировали от гомеотических мутантных предков.

Hox-гены не были найдены ни у растений, ни у грибов, ни у одноклеточных организмов, обычно называемых простейшими. Но теперь мы подошли к трудности в терминологии, с которой необходимо справиться прежде, чем мы двинемся дальше. «Hox» был придуман как сокращение от «гомеобокс» (homeobox), но Hox-гены не синонимичны с гомеобокс-генами: они – их подмножество. У растений и грибов действительно есть гомеобокс-гены, но у них нет Hox-генов (Растения и грибы должны иметь системы контролирующих генов и химических градиентов, чтобы превратиться в правильную форму. MADS-box гены определяют эмбриологию цветов и могут произвести гомеотические мутации в цветах таким же образом, как Hox-гены  у животных.).

«Гомео» происходит от «гомеозиса» Бэтсона, а «бокс» указывает на блок из 180 кодовых знаков, который есть у всех генов, известных как гомеобокс-гены, где-нибудь на их протяжении. Сам гомеобокс – это диагностическая последовательность из 180 кодовых знаков, а «гомеобокс-ген» – ген, который содержит последовательность гомеобокс где-нибудь на своем протяжении. Название Hox используется не для всех гомеобокс-генов, а только для линейных множеств генов, которые определяют положение вдоль тела животного и которые оказались гомологичными почти у всех животных.

Hox-семья гомеобокс-генов была первой из обнаруженных, но теперь известно много родственных семей. Например, существует семья генов под названием ParaHox, которая была сначала четко установлена у ланцетников, но которая, кроме того, встречается у всех животных, кроме (пока) гребневиков и губок. Кажется, что ParaHox-гены – «кузены» Hox-генов, в смысле, что они им соответствуют и расположены в том же порядке, что и Hox-гены. Они, конечно, возникли при дупликации от одного и того же предкового набора генов, что и Hox-гены. Другие гомеобокс-гены более отдаленно связаны с Hox и ParaHox, но формируют собственные семьи. Семья Pox обнаружена у всех животных. Особенно известен член этой семьи – Pax6, который соответствует гену, известному как ey у дрозофилы. Я уже упомянул, что Pax6 ответственен за приказ клеткам создавать глаза. Тот же ген делает глаза у столь разных животных, как дрозофила и мышь, даже притом, что созданные глаза у этих двух животных радикально различны. Подобно Hox-генам, Pax6 не сообщает клеткам, как сделать глаз. Он только говорит им, что здесь место, чтобы сделать глаз.

Довольно похожий пример – маленькая семья генов, названных tinman. Снова же, гены tinman присутствуют и у дрозофилы, и у мыши. У дрозофилы гены tinman ответственны за приказ клеткам делать сердце, и они обычно экспрессируются только в надлежащем месте, чтобы создать сердце дрозофилы. Как мы теперь можем ожидать, гены tinman также участвуют в приказах клеткам мыши создавать сердце в надлежащем для него месте.

Весь набор гомеобокс-генов представляет собой очень большое множество, разделенное на семейства и подсемейства, так же как сами животные разделены на семейства и подсемейства. Это похоже на случай гемоглобина, который мы исследовали в «Рассказе Миноги». Там мы узнали, что человеческий альфа-глобин действительно является более близким кузеном, скажем, альфа-глобина ящерицы, чем кузеном человеческого бета-глобина, который, в свою очередь, более близкий кузен бета глобина ящерицы. Точно так же человеческий tinman – более близкий кузен tinman плодовой мушки, чем человеческого Pax6. Есть возможность построить очень полное генеалогическое дерево гомеобокс-генов, которое существует бок о бок с генеалогическим деревом содержащих их животных. Оба генеалогических дерева одинаково обоснованны. Оба – настоящие родословные деревья, сформированные событиями расколов, которые случались в особые моменты геологической истории. В случае генеалогических деревьев животных события расколов представляют собой видообразования. В случае генеалогических деревьев гомеобогс-генов (или генов глобина), события расколов – дупликации гена в геномах.

Дерево гомеобокс-гена животных раскалывается на два больших класса, на AntP и PRD классы. Я не буду обстоятельно объяснять, что обозначают эти сокращения, потому что оба являются упрямо сбивающими с толку. Класс PRD включает Pax-гены и различные другие подклассы. Класс AntP включает Hox и ParaHox, и тоже различные другие подклассы. В дополнение к этим двум большим классам гомеобокс-генов животных существуют различные, более отдаленно связанные гомеобокс-гены, которые (ошибочно) называют «дивергентными». Они обнаружены не только у животных, но и у растений, грибов, а также у «простейших».

Только животные имеют истинные Hox-гены, и они всегда используются для одной и той же цели – чтобы установить информацию о местоположении внутри тела, независимо от того, разделено ли тело четко на дискретные сегменты. Хотя Hox-гены еще не были найдены у губок и гребневиков, это не означает, что такого не случится. Было бы не удивительно обнаружить, что они есть у всех животных. Это воодушевило бы моих коллег Джонатана Слэка (Jonathan Slack), Питера Холланда и Кристофера Грэма (Christopher Graham), тогда всех из Оксфорда, предложивших новое определение самого понятия «животное». До настоящего времени животные были определены в противоположность растениям, довольно неудовлетворительным негативным способом. Слэк, Холланд и Грэм предложили позитивный, особый критерий, имеющий результатом объединение всех животных и исключающий всех неживотных, таких как растения и простейшие. История с Hox показывает, что животные – не очень пестрая, несвязанная смесь типов, каждый со своим собственным фундаментальным планом тела, приобретенным и сохраненным в одинокой изоляции. Если Вы забудете морфологию и посмотрите только на гены, выяснится, что все животные – незначительные вариации на очень специфическую тему. Какое удовольствие быть зоологом в такое время.

Рассказ Коловратки.

Блестящий физик-теоретик Ричард Фейнман, как известно по слухам, сказал: «Если Вы думаете, что Вы понимаете квантовую теорию, Вы не понимаете квантовую теорию». Заманчива аналогия эволюциониста: «Если Вы думаете, что понимаете пол, Вы не понимаете пол». Три современных дарвиниста, от которых, я полагаю, мы можем наибольшему научится – Джон Мэйнард Смит (John Maynard Smith), У. Д. Гамильтон (W. D. Hamilton) и Джордж К. Уильямс (George C. Williams) – все посвятили значительные части своих длинных карьер борьбе с полом. Уильямс в 1975 году так начал свою книгу «Sex and Evolution with a challenge to himself»: «Эта книга написана из убежденности, что распространенность полового размножения у высших растений и животных несовместима с нынешней эволюционной теорией... это своего рода кризис в эволюционной биологии...» Подобные вещи говорили Мэйнард Смит и Гамильтон. Над разрешением этого кризиса трудились все три дарвинистских героя наряду с другими подрастающими поколениями. Я не буду пытаться описать их усилия и, конечно, я не могу предложить никакого альтернативного решения. Вместо этого «Рассказ Коловратки» демонстрирует малоизученные последствия полового размножения для нашего взгляда на эволюцию.

Бделлоидные – большой класс типа коловраток. Существование бделлоидных коловраток является эволюционным скандалом. Не мое собственное острое словцо – это звучат легко узнаваемые интонации Джона Мэйнарда Смита. Многие коловратки размножаются без пола. В этом отношении они напоминают тлей, палочников, различных жуков и некоторых ящериц, и не особенно скандальны. Не по вкусу Мэйнарду Смиту пришлось то, что коловратки в целом размножаются только бесполо – каждая современная коловратка, очевидно, произошла от общего предка коловраток, который, должно быть, жил достаточно давно, чтобы породить 18 родов и 360 видов. Останки в янтаре свидетельствуют, что эта отвергающая самцов самка-матриарх жила, по крайней мере, 40 миллионов лет назад, вполне вероятно, больше. Коловратки – очень преуспевающая группа животных, удивительно многочисленная и господствующая часть мировой пресноводной фауны. Ни один самец никогда не был обнаружен (Чтобы быть безупречно точным, почти за 300 лет научных исследований было сделано одно сообщение о самце бделлоидной коловратки датским зоологом Везенберг-Лундом (C. Wesenberg-Lund, 1866-1955). «С большим сомнением я рискую заметить, что дважды видел среди тысяч Philodinidae (Rotifer vulgaris) маленькое существо, бесспорно самца коловратки..., но оба раза я был не в состоянии его изолировать. Он вертелся среди многочисленных самок с чрезвычайной скоростью» (понятное дело, спору нет). Даже в присутствии убедительных свидетельств Марка Уэлша и Меселсона зоологи не были склонны считать ни разу не подтвержденное наблюдение Везенберг-Лунда достаточным доказательством существования самца бделлоида.).

Что в этом такого скандального? Что ж, представьте, что мы берем генеалогическое дерево всего животного мира. Кончики веток повсюду вокруг внешней стороны дерева представляют виды. Главные ветви представляют классы или типы. Существуют миллионы видов, что означает, что эволюционное дерево ветвится намного более замысловато, чем любое лесное дерево, которое Вы когда-либо видели. Имеется всего лишь несколько десятков типов и не так много классов. Тип коловратки – одна ветвь дерева, и она разделяется на четыре подветви, одна из которых – класс бделлоидных. Эта классовая ветвь все разделяется и разделяется дальше, и, в конечном счете, приводит к 360 тонким веткам, представляющим каждая один вид. То же самое продолжается для всех других типов, каждый со своими собственными классами, и так далее. Мелкие внешние ветви дерева представляют настоящее время; немного внутрь от веток внешней кроны означает короткое расстояние в прошлое; и так далее до главного ствола, который эквивалентен, скажем, миллиарду лет назад.

Это понятно, теперь мы берем краску для нашего серого, зимнего дерева и раскрашиваем кончики отдельных тонких веток, чтобы обозначить специфические особенности. Мы могли бы закрасить красным все тонкие ветки, которые представляют летающих животных – летающих с помощью силы, в отличие от пассивно планирующих, которые намного более распространены. Если мы теперь отступим назад и рассмотрим дерево в целом, то мы заметим большие области красного, отделенные еще большими областями серого, представляющими все главные группы животных, которые не летают. Большинство тонких веток насекомых, веток птиц и летучих мышей являются красными, и они – соседи других красных тонких веток. И ни одной из других. За несколькими исключениями, такими как блохи и страусы, все три класса составлены из летающих животных. Красный цвет распространен в широких очагах однородно красного на фоне однородно серого.

Подумайте, что это означает для эволюции. Три участка красного, должно быть, начались давно с трех предковых животных – древнего насекомого, древней птицы и древней летучей мыши – обнаруживших, как летать. Полет, очевидно, оказался действительно хорошей идеей, когда он был открыт, потому что он сохранился и распространился через все потомственные ветви, поскольку три вида, в конечном счете, дали начало трем большим скоплениям потомственных видов, почти все они сохраняют предковую способность летать: класс насекомых, класс птиц и отряд рукокрылых.

Но теперь мы делаем то же самое не для полета, а для бесполого, без самцов (Ни в коем случае без самок. В отличие от яиц, сперма  слишком мала, чтобы действовать в одиночку. Бесполое размножение у животных означает обходиться без самцов.), размножения. На нашем дереве жизни мы раскрашиваем тонкие ветки всех бесполо размножающихся видов синим. Теперь мы замечаем совершенно другой рисунок. Там, где полет выделялся как большие полосы красного, бесполое размножение обнаруживается как крошечные спорадические синие точки. Бесполый вид жука обнаруживается как синяя веточка, полностью окруженная серыми. Возможно, группа из трех видов в одном роду является синей, но соседние рода серые. Вы понимаете, что это означает? Бесполое размножение время от времени возникает, но оно быстро исчезает, прежде чем у него появляется время, чтобы превратиться в крепкую ветвь со многими синими отростками. В отличие от полета, привычка к бесполому размножению не сохраняется достаточно долго, чтобы дать начало целому семейству, отряду или классу бесполых существ.

За одним скандальным исключением! В отличие от всех других небольших синих отметок, бделлоидные коловратки представляют собой огромный участок непрерывного синего цвета, достаточный, чтобы сделать вошедшие в поговорку брюки моряка. В эволюции это, кажется, означает, что предковый бделлоид открыл бесполое размножение, точно так же как случайный жук, о котором мы говорили. Но если бесполые жуки и сотни других бесполых видов, усеянные вокруг дерева, исчезают прежде, чем смогут развиться в большую группу, такую как семья или отряд, не говоря уже о классе, бделлоиды, кажется, придерживались асексуализма и процветали при этом в течение достаточного количества эволюционного времени, чтобы произвести целый бесполый класс, теперь насчитывающий 360 видов. Для бделлоидной коловратки, но не для любого другого вида животных, бесполое размножение похоже на полет. Это, кажется, хорошее и успешное новшество для бделлоидов, в то время как во всех других частях дерева оно представляет кратчайший путь к вымиранию.

Утверждение, что существует 360 видов, вызывает проблему. Биологическое определение вида – группа особей, которые скрещиваются между собой, а не с другими. Бделлоиды, будучи бесполыми, не скрещивается ни с кем; все они – отдельные самки, каждый потомок которой идет своим собственным любимым путем в генетической изоляции от любой другой особи. Так, когда мы говорим, что существует 360 видов, мы можем только подразумевать, что есть 360 типов, которые мы, люди, признаем выглядящими достаточно отличными друг от друга, чем можно было бы ожидать, если бы они размножались полностью сексуально, видя, что они избегают других типов как половых партнеров.

Не все признали, что бделлоидные коловратки действительно бесполы. Есть большая брешь в логике между отрицательным утверждением, что самцы никогда не встречались, и положительным заключением, что их нет. Как рассказывает Оливия Джадсон (Olivia Judson) в своей подкупающе изощренной зоологической комедии «Доктор Татьяна: сексуальные советы для всех живых созданий», натуралисты попадались на этом и раньше. Явно бесполые виды часто, оказывается, скрывали самцов. Самцы известной рыбы-удильщика являются крошечными карликами, ездящими повсюду как паразиты на телах самок. Если бы они были еще меньшими, мы, возможно, вообще не обратили бы на них внимания, как едва не произошло в случае с определенного размера насекомыми, где самцы являются, по словам моего коллеги Лоренса Херста (Lawrence Hurst), «крошечными созданиями, которые липнут к ногам самок». Херст продолжал цитировать проницательные замечания своего наставника Билла Гамильтона (Bill Hamilton):

Как часто Вы видите людей, занимающихся сексом? Если бы Вы были марсианином, глядящим вокруг, то Вы были бы довольно уверены, что мы бесполы.

Таким образом, было бы неплохо придумать какое-либо более положительное доказательство, что бделлоидные коловратки действительно издревле бесполы. Генетики становятся все более и более изобретательными в искусстве чтения образцов генного распределения у современных животных и выведении заключений об их эволюционной истории. В «Рассказе Евы» мы встретили метод Алана Темплтона по восстановлению древних миграций людей с помощью сбора «сигналов» в генах живущих людей. Логика не является дедуктивной. Мы не делаем вывод из современных генов, что история двигалась таким-то курсом. Вместо этого мы говорим, что если бы курс истории был таким-то, то мы должны ожидать увидеть сегодня такой-то образец генного распределения. Именно это Темплтон и сделал для миграций людей, и нечто подобное было сделано для бделлоидных коловраток Дэвидом Марком Уэлшем (David Mark Welch) и Мэтью Меселсоном (Matthew Meselson) из Гарвардского университета. Марк Уэлш и Меселсон использовали генетические сигналы, чтобы сделать выводы не о миграции, а о бесполом размножении. Снова же, форма их логики не является дедуктивной. Вместо этого они рассуждали, что, если бделлоиды были исключительно бесполы в течение многих миллионов лет, мы должны ожидать, что гены живых бделлоидов продемонстрируют определенную структуру.

Какую структуру? Ход мысли Марка Уэлша и Меселсона был изобретателен. Сначала Вы должны понять, что бделлоидные коловратки, хотя и бесполы, являются диплоидными. То есть они похожи на всех животных с половым размножением наличием двух копий каждой хромосомы. Различие в том, что остальные размножаются, создавая яйцеклетки или сперматозоиды, у которых есть только одна копия каждой хромосомы. Бделлоиды производят яйцеклетки, имеющие обе копии каждой хромосомы. Таким образом, яйцеклетка бделлоидов похожа на любую из других ее клеток, и дочь – однояйцевый близнец своей матери, плюс-минус случайная мутация. Именно эти случайные мутации за миллионы лет постепенно нарастали в расходящихся линиях, предположительно, под давлением естественного отбора, произведя 360 видов, которые мы видим сегодня.

Предковая самка, которую я назову матриархом, видоизменилась таким образом, чтобы обходиться без самцов и мейоза, и использовать митоз как метод производства яиц (Мейоз – особая форма деления клетки, уменьшающая наполовину число хромосом, чтобы создать половые клетки. Митоз – обычная форма деления клетки, используемая для того, чтобы делать соматические клетки, которая дуплицирует все хромосомы клетки.). С тех пор всюду в клонированной популяции самок факт, что хромосомы были первоначально парными, стал неактуальным. Вместо пяти (Или независимо от того, каким было число – аналог 23 пар у нас.) пар хромосом было теперь десять хромосом – каждая связана со своей бывшей парой только своего рода теряющейся памятью. Парные хромосомы обычно встречались и обменивались генами каждый раз, когда коловратка создавала яйцеклетку или сперматозоид. Но в течение миллионов лет, с тех пор, как матриарх вытеснила самцов и основала бделлоидную матриархальную династию, каждая хромосома все больше отдалялась от своей бывшей пары генетически, поскольку их гены мутировали независимо друг от друга. И это произошло даже притом, что все они это время разделяли клетки в общих телах. В добрые старые времена самцов и секса этого не случалось. В каждом поколении каждая хромосома имела свою пару и обменивалась генами прежде, чем делать яйцеклетку или сперматозоид. Это держало пары хромосом в своего рода периодических объятиях, предотвращая расхождение их генного содержимого.

У Вас и у меня 23 пары хромосом. У нас есть две хромосомы 1, две хромосомы 5, две хромосомы 17 и так далее. За исключением половых хромосом X и Y, нет никакого серьезного различия между членами пары. Так как они обмениваются генами каждое поколение, две хромосомы 17 – только хромосомы 17, и нет никакого смысла называть их, скажем, левой хромосомой 17 и правой хромосомой 17. Но с момента, когда матриарх коловраток заморозила свой геном, все изменилось. Ее левая хромосома 5 была передана неповрежденной всем ее дочерям, также как ее правая хромосома 5, и никогда пара не встречалась более 40 миллионов лет. У ее правнучек в 100 поколении все еще была левая хромосома 5 и правая хромосома 5. Хотя к тому времени они приобрели некоторые мутации, все левые хромосомы опознаваемы благодаря их сходству друг с другом, унаследованному от левой хромосомы 5 матриарха.

Сейчас существует 360 видов бделлоидов, все они произошли от матриарха и разделены с ней точно таким же отрезком времени, что и другие. Все особи всех видов все еще имеют левую и правую копию каждой хромосомы, в конечном счете, унаследованную с большим количеством мутационных изменений, но ни один ген не меняет место с левой на правую. Каждые левые и правые хромосомы у каждой особи будут теперь намного более отличаться друг от друга, чем можно было бы ожидать, если бы вообще существовала какая-нибудь половая деятельность в любое время в их истории со времен матриарха. Может даже наступить время, когда Вы больше не сможете признать, что они вообще были первоначально парой.

Но теперь представьте, что мы сравниваем два современных вида бделлоидных коловраток, скажем, Philodina roseola и Macrotrachela quadricornifera. Оба принадлежат к одной и той же подгруппе бделлоидов, Philodinidae, и у них, конечно, есть общий предок, живший намного позже, чем матриарх. Учитывая отсутствие пола, было ровно столько же времени для «левых» и «правых» хромосом у каждой особи любого вида, чтобы быть отнесенными дрейфом – начиная с матриарха. Левые очень отличаются от правых у каждой особи. Но если Вы сравниваете, скажем, левую хромосому 5 Philodina roseola с левой хромосомой 5 Macrotrachela quadricornifera, Вы должны прийти к заключению, что они довольно похожи, потому что не должны были в течение очень долгого времени приобретать отдельные мутации. И правая по сравнению с правой также показывает малое число различий. Мы пришли к замечательному прогнозу, что сравнение некогда соединенных хромосом в пределах особи должно приводить к большему различию, чем межвидовое сравнение – «левых» с «левыми» или «правых» с «правыми» (Чем больше прошло времени, начиная с матриарха, тем больше различий.). Если бы был пол, прогноз был бы в точности противоположным, главным образом потому, что нет такой вещи как «левая» или «правая» тождественность среди видов, и из-за достаточного генного обмена между парными хромосомами в пределах видов.

Марк Уэлш и Меселсон использовали эти противоположные прогнозы, чтобы проверить теорию, что бделлоиды действительно были бесполыми и не имели самцов в течение очень долгого времени – с ошеломляющим успехом. Они изучали современных бделлоидов, чтобы узнать, было ли действительно верно, что парные хромосомы (или хромосомы, которые были когда-то парными), были намного более непохожими друг на друга, чем они «должны» быть, если бы, ген за геном, половая рекомбинация удерживала их. Они использовали других коловраток, не бделлоидных, у которых действительно есть пол, как контроль для сравнения. И ответ – да. Хромосомы бделлоидных намного более отличаются от своих пар, чем «должны», достигнув совместимости с теорией, что они потеряли пол не 40 миллионов лет назад, что является возрастом самого старого янтаря, в котором были обнаружены бделлоиды, а приблизительно 80 миллионов лет назад. Марк Уэлш и Меселсон безупречно старались, обсуждая возможные альтернативные интерпретации своих результатов, но они оказались надуманными, и я считаю, что они вправе заключить, что бделлоидные коловратки действительно издревле, непрерывно, повсеместно и успешно бесполы. Они действительно – эволюционный скандал. В течение, возможно, 80 миллионов лет они процветали, делая то, что никакая другая группа животных не может сделать безнаказанно, за исключением очень коротких периодов, прежде чем исчезнуть.

Почему мы обычно ожидаем, что бесполое размножение приведет к исчезновению? Что ж, это – большая проблема, потому что она равнозначна вопросу, что хорошего в самом поле – вопросу, на который лучшие ученые, чем я, тратили книгу за книгой, будучи не в состоянии ответить. Я только укажу, что бделлоидные коловратки являются парадоксом внутри парадокса. В одном отношении они похожи на солдата, марширующего в отряде, чья мать кричала: «Там идет мой мальчик, он – единственный, кто идет в ногу». Мэйнард Смит назвал их эволюционным скандалом, но он был тем, кто главным образом был способен обратить внимание, что сам пол, на первый взгляд, является эволюционным скандалом. По крайней мере, наивная трактовка теории Дарвина предсказала бы, что пол должен сурово не одобряться естественным отбором, оттесненный удвоенным бесполым размножением. В этом смысле бделлоидные, далекие от того, чтобы быть скандалом, похоже, единственные солдаты, идущие в ногу. И вот почему.

Проблема в том, что Мэйнард Смит назвал двойной стоимостью пола. Дарвинизм в его современной форме ожидает, что особи будут стремиться передать так много своих генов, насколько это возможно. Так не бессмысленно ли просто отбрасывать половину Ваших генов в каждом яйце или сперматозоиде, который Вы создаете, чтобы смешать другую половину с генами кого-либо еще? Не была бы мутантная самка, которая ведет себя как бделлоидная коловратка и передает 100 процентов своих генов каждому потомку вместо 50 процентов, вдвойне успешной?

Мэйнард Смит добавил, что рассуждение рушится, если партнер мужского пола упорно трудится или приносит экономическую пользу таким образом, что пара может вырастить вдвое больше потомства, чем бесполые одиночки. В этом случае двойная стоимость пола уравновешена удвоением числа потомства. У такого вида, как императорский пингвин, где самец и самка вкладывают в потомство приблизительно одинаково труда и других затрат, двойная стоимость пола аннулирована, или, по крайней мере, смягчена. У видов, где экономические и трудовые вклады неравны, почти всегда уклоняется отец, уделяя вместо этого свою энергию обманыванию других самцов. Это увеличивает стоимость пола до полного двойного штрафа в исходном рассуждении. Поэтому альтернативное название Мэйнарда Смита, двойная стоимость самцов, более предпочтительно. В этом свете – за блеск которого был ответственен сам Мэйнард Смит – не бделлоидные коловратки являются эволюционным скандалом, а все остальные. Вернее, мужской пол – эволюционный скандал. За исключением того, что он действительно существует и действительно почти повсеместно распространен в царстве животных. Что происходит? Как писал Мэйнард Смит: «Каждый остается с чувством, что некоторая существенная особенность ситуации осталась незамеченной».

Двойная стоимость – отправная точка для большого количества теорий Мэйнарда Смита, Уильямса, Гамильтона и многих младших коллег. Широко распространенное существование самцов, которые не заслуживают, чтобы их содержали как отцов, должно означать, что действительно есть очень существенные дарвинистские преимущества в самой половой рекомбинации. Не слишком трудно представить, какими они могли бы быть в качественных условиях, и было предложено большое количество возможных преимуществ, как очевидных, так и скрытых. Проблема состоит в том, чтобы представить преимущество достаточной количественной величины, чтобы уравновесить массивную двойную стоимость.

Воздание по заслугам всем теориям заняло бы книгу – оно уже заняло несколько, включая фундаментальные работы Уильямса и Мэйнарда Смита, которые я ранее упомянул, и вершину мастерства Грэма Белла, красиво написанный «Шедевр природы». Все же никакого окончательного мнения не возникло. Хорошей книгой, нацеленной на аудиторию неспециалистов, является «Красная Королева» Мэтта Ридли. Несмотря на предпочтение одной теории, теории У. Д. Гамильтона, что пол служит для непрерывной гонки вооружений против паразитов, Ридли не забыл объяснять саму проблему и другие ее решения. Что касается меня, я порекомендую книгу Ридли и другие, прежде чем идти прямо к главной цели этого рассказа, который должен привлечь внимание к недооцененному последствию эволюционного изобретения пола. Пол привел к существованию генофонда, сделал значащими виды и изменил всю историю самой эволюции.

Представьте, на что должна быть похожа эволюция для бделлоидных коловраток. Представьте, насколько отличной от обычного примера эволюции должна быть эволюционная история этих 360 видов. Мы описываем пол как увеличение разнообразия и, в некотором смысле, так оно и есть: это лежит в основе большинства теорий о том, как пол преодолевает свою двойную стоимость. Но, как это ни парадоксально, он также имеет, по-видимому, противоположный эффект. Пол обычно действует как своего рода барьер для эволюционной дивергенции. Действительно, особый случай этого был основой исследований Марка Уэлша и Меселсона. В популяции мышей, скажем, любая склонность продвигаться в некотором новом эволюционном направлении сдерживается поглощающим эффектом полового смешения. Гены потенциально предприимчивого уклониста поглощаются инертной массой остальной части генофонда. Именно поэтому географическая изоляция настолько важна для видообразования. Она использует горную цепь или труднопроходимое море как препятствие, чтобы позволить недавно изобретенной линии развиваться своим собственным путем, не будучи увлеченной назад, к действующим по инерции правилам.

Представьте, насколько отличным должно быть развитие для бделлоидных коловраток. Далекие от того, чтобы быть втянутыми генофондом в нормальное состояние, они даже не имеют генофонда. Сама идея генофонда не имеет никакого смысла, если нет пола (Люди иногда путают и говорят генофонд, когда подразумевают геном. Геном – набор генов в пределах одной особи. Генофонд – набор всех генов во всех геномах популяции с половым размножением.). Генофонд или «пул генов» – убедительная метафора, потому что гены двуполой популяции непрерывно смешиваются и распространяются, как будто в жидкости. Введите параметр времени, и пул становится рекой, текущей в течение геологического времени (Образ, который я развивал в «Реке, текущей из рая».). Существует ограничивающее воздействие полов, которое предоставляет реке ее ограничительные берега, направляя виды в некотором эволюционном направлении. Без полов был бы не когерентно направленный поток, а бесформенное внешнее рассеивание: меньше похожее на реку, чем на запах, разносящийся во всех направлениях от некоторого места происхождения.

Естественный отбор, по-видимому, имеет место среди бделлоидов, но это должен быть совсем другая его разновидность, отличная от привычного естественного отбора в остальном животном мире. Где есть половое смешение генов, структура, монументально высеченная естественным отбором, является генофондом. Хорошие гены имеют свойство статистически помогать выживать отдельным телам, в которых они находятся. Плохие гены приводят к их смерти. В половом размножении животных смерти и воспроизводства самих отдельных животных составляют события отбора, но отдаленное следствие состоит в изменении статистического распределения генов в генофонде. Поэтому генофонд, как я сказал, является объектом внимания дарвинистского скульптора.

Кроме того, одобрены гены, способные сотрудничать с другими генами в построении тел. Именно поэтому тела – такие гармоничные машины выживания. Правильный способ взглянуть на это, учитывая пол, состоит в том, что гены непрерывно испытываются на фоне различных генетических обстановок. В каждом поколении ген перетасовывается в новую команду компаньонов, что означает другие гены, с которыми он разделяет тело в каждом конкретном случае. Гены, которые являются обычно хорошими компаньонами, хорошо приспосабливаются к другим и хорошо кооперируются с ними, имеют тенденцию быть в командах победителей – что означает успешные отдельные тела, которые передают их потомству. Плохо кооперирующиеся гены обычно оказываются в командах, которые становятся проигравшими – что означает неудачные тела, которые умирают до размножения.

Набор ближайших генов, с которыми он должен кооперироваться – тот, с которыми он разделяет тело – нынешнее тело. Но в долгосрочной перспективе набор генов, с которыми он должен сотрудничать, представляет собой все гены генофонда, поскольку с ними он неоднократно сталкивается, когда перепрыгивает из тела в тело в следующее поколение. Поэтому я говорю, что генофонд видов – структура, монументально высеченная естественным отбором. При ближайшем рассмотрении естественный отбор является дифференцированным выживанием и воспроизводством всех особей – особей, которые генофонд подбрасывает как образцы того, что он может сделать. Еще раз, ничего этого нельзя сказать относительно бделлоидных коловраток. Ничего похожего на ваяние генофонда не происходит, поскольку нет никакого генофонда для ваяния. У бделлоидных коловраток есть всего один большой ген.

Я только что привлек внимание к тому, что является следствием пола, это не теория о пользе пола, не теория о том, почему пол возник изначально. Но если бы я когда-либо должен был попытаться создать теорию преимущества пола; если бы я когда-либо попытался серьезно критиковать «неотъемлемую особенность наблюдаемой ситуации», я начал бы приблизительно с этого. И я слушал бы снова и снова «Рассказ Коловратки». Эти крошечные, незаметные жители луж и болотной сырости могут дать ключ к разгадке неразрешенного парадокса эволюции. Что плохого в бесполом размножении, если бделлоидные коловратки живут с ним так долго? Или, если оно подходит для них, почему остальные из нас не используют его и не экономят на огромной двойной стоимости пола?

Рассказ Моллюска.

Когда я был в школе-интернате, иногда, опоздав на обед, необходимо было извиниться перед старшим воспитателем: «Извините, сэр, я опоздал: репетиция оркестра», или привести какое-то другое оправдание. В тех случаях, когда действительно не было никакого хорошего оправдания, и у нас было что скрывать, мы выработали привычку бормотать: «Извините, сэр, я опоздал: моллюски». Он всегда любезно кивал, и я не знаю, задавался ли он когда-либо вопросом, какой могла бы быть эта таинственная внешкольная деятельность. Возможно, мы были вдохновлены примером Дарвина, который посвятил годы своей жизни моллюскам, настолько целеустремленно, что его дети, показывая дом некоторым друзьям, были в невинном замешательстве, когда их спрашивали: «Тогда, где [Ваш отец] делает своих моллюсков?» Я не уверен, что мы тогда знали историю Дарвина, и я подозреваю, что мы придумали оправдание, потому что в моллюсках есть нечто, кажущееся слишком неправдоподобным, чтобы быть обманом. Моллюски не то, чем они кажутся. Это также относится и к другим животным. И это – тема «Рассказа Моллюска» (Великий ученый Дж. Б. С. Холдейн (J. B. S. Haldane) предложил совсем другой «Рассказ Моллюска», притчу, в которой философствующие моллюски рассматривают свой мир. Действительность, заключают они, является всем тем, чего можно достичь своими фильтрующими отростками. Они смутно знают о «зрении», но сомневаются относительно его физической реальности, потому что моллюски на различных частях скалы расходятся во мнениях относительно ее размеров и формы. Эта хорошая аллегория ограниченности человеческого мышления и развития религиозных суеверий – рассказ Халдейна, не мой, и я просто порекомендую его и пойду дальше. Он находится в одноименной работе «Возможные миры и другие эссе».).

Вопреки всем внешним признакам, моллюски являются ракообразными. Обычные морские желуди, которые покрывают скалы как миниатюрные блюдца, помогая Вашим ботинкам не скользить, если Вы их носите, и повреждая Ваши ноги, если не носите, совсем не похожи на блюдца изнутри. В раковине они – искаженные креветки, лежащие на спине, брыкающие лапками в воздухе. Их лапки имеют перистые гребни или ковши, которыми они фильтруют частицы пищи из воды. Гусиные моллюски делают то же самое, но вместо того, чтобы укрываться под конической раковиной, как морские желуди, они сидят на конце крепкой ножки. Они получили свое название благодаря еще одному непониманию истинной природы моллюсков. Их влажные фильтрующие «перья» придают им внешность птенца в своем яйце. Во времена, когда люди верили в самозарождение, по народному поверию эти гусиные моллюски вырастали, насиживаемые гусями, особенно Branta leucopsis, белощекой казаркой.

Наиболее обманчивый из всех – должно быть, действительно держащий рекорд среди животных, близко не похожих на ту вещь, по которой их знают зоологи – паразитический моллюск, такой как саккулина. Саккулина – не то, чем она кажется, в полном смысле слова. Зоологи никогда бы не поняли, что в действительности это – моллюск, если бы не ее личинки. Взрослая представляет собой мягкий мешок, который цепляется за нижнюю сторону краба и запускает длинные, ветвистые, похожие на растения корни внутрь, чтобы поглощать питательные вещества из тканей краба. Паразит не только не похож на моллюска, он не похож на ракообразное любого вида. Он полностью утратил все следы панцирной пластины и все следы сегментации тела, которую имеют почти все другие членистоногие. С таким же успехом он мог бы быть паразитным растением или грибом. Все же, в терминах его эволюционных родственных отношений, это – ракообразное, и не просто ракообразное, а именно моллюск. Моллюски действительно не то, чем они кажутся.

Удивительно, но эмбриологическое развитие саккулины, необычайно несхожее с телом ракообразного, становится понятным в терминах, вроде Hox-генов, которые были предметом «Рассказа Плодовой Мушки». Ген под названием Abdominal-A, который обычно контролирует развитие типичного живота ракообразного, не экспрессируется у саккулины. Выглядит, как если бы Вы могли превратить плавающее, брыкающееся, длинноногое животное в бесформенный гриб, лишь подавляя Hox-гены.

Между прочим, ветвящаяся корневая система саккулины разборчива в своем вторжении в ткани краба. Она направляется сначала к репродуктивным органам краба, что имеет эффект кастрации. Является ли это только случайным побочным результатом? Вероятно, нет. Кастрация не только стерилизует краба. Как тучный вол, кастрированный краб, вместо того, чтобы сконцентрироваться на том, чтобы стать худой, скупой машиной для размножения, направляет ресурсы для получения большего: больше пищи для паразита (Я рассматривал такие случаи паразитов, скрытно манипулирующих внутренней физиологией своих хозяев,  в главе «Расширенного фенототипа», посвященной паразитам.).

Чтобы довести до конца рассказ об этой группе, вот, небольшая басня, описывающая будущее. Спустя пятьсот миллионов лет после того, как позвоночные и членистоногие полностью погибли от столкновения с матерью всех комет, разумная жизнь, в конечном счете, повторно развилась в виде отдаленных потомков осьминогов. Палеонтологи-октопоиды наталкиваются на богатый окаменелостями слой, датируемый двадцать первым веком нашей эры. Не являясь точным срезом нынешней жизни, этот богатый сланец, однако, производит на палеонтологов впечатление своим многообразием и разнородностью. Тщательно оценив окаменелости, вынеся восмисторонне взвешенное суждение и профессионально обсасывая детали, один ученый октопоид выдвигает предположение, что жизнь в течение этого предкатастрофного рассветного периода была более нелепо расточительна в своем разнообразии, чем когда-либо вновь, подбрасывая причудливые и замечательные новые планы строения тел к радости исследователя. Можно понять, что он имеет в виду, представив своих собственных современных животных и предположив, что небольшое количество их образцов превратится в окаменелости. Представьте себе гераклову задачу, стоящую перед нашим будущим палеонтологом, и посочувствуйте его трудностям в попытках различить их сходства с помощью неполных и спорадических ископаемых остатков. Просто возьмем один пример, как бы Вы классифицировали животное ниже слева? Очевидно, новое «таинственное чудо», вероятно, заслуживающее права иметь ранее неназванный тип, выдуманный в его честь? Целый новый Bauplan (план строения организма – прим. Пер.), до настоящего времени неизвестный зоологии?

Таинственное чудо? Целый новый Bauplan? Самка Thaumatoxena andreinii. Рисунок Генри Диснея.

Однако нет. Возвращаясь из футуристической фантазии в современность, это таинственное чудо – на самом деле муха, Thaumatoxena andreinii. И не просто муха, а принадлежащая к вполне почтенному семейству Phoridae. Более типичный член Phoridae изображен ниже, Megaselia scalaris.

Какой должна быть муха? Муха Phiorid, Megaselia scalaris (Loew). Рисунок Артура Смита.

С Thaumatoxena, «таинственным чудом», произошло вот что – она приобрела резиденцию в гнезде термитов. Жизненные требования в этом монастырском мире настолько необычны, что – вероятно, в довольно короткое время – она потеряла всю схожесть с мухой. Передний конец в форме бумеранга – то, что осталось от головы. Затем идет грудь, и Вы можете увидеть остатки крыльев, подвернутых между грудью и брюшком, представляющим собой волосатую часть на конце. Моралью снова служит моллюск. Но аллегория палеонтолога будущего и его соблазнение риторикой таинственных чудес, радостно пирующих в формообразующем пространстве, была соткана не напрасно. Она была задумана как подготовка к следующему рассказу, целиком посвященному «Кембрийскому Взрыву».

Рассказ Бархатного Червя.

Если современная зоология признает что-нибудь похожее на полноценный миф о зарождении, то это – Кембрийский взрыв. Кембрийский период – первый период фанерозойского эона, последние 545 миллионов лет, в течение которых животная и растительная жизнь, как мы знаем, внезапно стала появляться в окаменелостях. До кембрийского периода окаменелости были или крошечными следами, или загадочными тайнами. От начала кембрийского периода был шумный зверинец многоклеточной жизни, более или менее правдоподобно предваряющий нашу собственную. Внезапность, с которой многоклеточные ископаемые появляются в начале кембрийского периода, внушает метафору взрыва.

Креационисты любят Кембрийский взрыв, потому что он, похоже, вызывает в их тщательно доведенном до нищеты воображении своего рода палеонтологический приют, населенный сиротскими типами: животными без прошлого, как будто они внезапно неожиданно материализовались из ничего, вместе с дырками в своих носках (Бертран Рассел, конечно.). В другой крайности, перегретые романтикой зоологи любят Кембрийский взрыв за его ауру «аркадской идиллии», зоологического возраста невинности, в котором жизнь танцевала в бешенном и радикально отличном эволюционном темпе: безгрешная вакханалия скачущей импровизации перед падением в серьезный прагматизм, который преобладает с тех пор. В «Расплетая радугу» я цитировал следующие слова выдающегося биолога, который, возможно, к настоящему времени, изменил свое мнение:

Вскоре после того, как были изобретены многоклеточные формы, разразился великий взрыв эволюционной новизны. Каждый почти постиг смысл многоклеточной жизни, радостно опробуя все ее возможные ветвления в своего рода диком танце беспечного исследования.

Бредовый взгляд на кембрийскую галлюцигению – реконструирована вверх тормашками.

Если есть животное, ставшее в большей степени, чем другие, причиной бредового взгляда на кембрийский период, это – галлюцигения. На чем она стоит? Не принимая во внимание галлюцинаций, Вы могли бы подозревать, что такое маловероятное существо никогда в своей жизни не стояло. И Вы были бы правы. Оказывается галлюцигения – а Саймон Конвей Моррис (Simon Conway Morris) выбрал это название намеренно – была первоначально реконструирована вверх тормашками. Именно поэтому она стоит на этих невероятных ходулях- зубочистках. Одинокий ряд «щупалец» вдоль спины был ногами, согласно более недавней, перевернутой интерпретации. Один ряд ног – она балансировала, как будто на натянутом канате? Нет, новые ископаемые, обнаруженные в Китае, показывают второй ряд, и современная реконструкция выглядит так, как если бы она чувствовала себя как дома в реальном мире и была способна там выжить. Галлюцигения больше не классифицируется как «таинственное чудо» с неясными и, вероятно, давно исчезнувшими родственными связями. Вместо этого, вместе со многими другими кембрийскими ископаемыми, она теперь ориентировочно помещена в тип лопастеногих, у которого есть современные представители в форме перипатуса и других «онихофор» или «бархатных червей», встреченных нами на Свидании 26.

Могла чувствовать себя как дома в реальном мире. Ископаемая Hallucigenia fortis из Чэнцзян, Южный Китай.

Галлюцигения – современная реконструкция.

Во времена, когда кольчатые черви, как полагали, были близкими родственниками членистоногих, онихофоры часто навязывались как «промежуточное звено» – «заполнение пробела» между ними, хотя это не вполне полезное представление, если хорошо подумать о том, как действует эволюция. Кольчатые черви теперь помещены к спиральным, в то время как онихофоры, вместе с членистоногими, к линяющим. Перипатус с его древними родственными связями разумно помещен среди современных странников, чтобы поведать рассказ о Кембрийском взрыве.

Современные онихофоры широко распространены в тропиках, и особенно в Южном полушарии. Тот, что изображен ниже, Peripatopsis moseleyi – из Южной Африки. Все современные оникофоры живут на суше, в опавших листьях и влажных местах, где они охотятся на улиток, червей, насекомых и другую мелкую добычу. В кембрийском периоде, конечно, галлюцигения и ее отдаленные предки перипатус и перипатопсис жили, наряду со всеми другими, в море.

Связь галлюцигении с современными онихофорами все еще вызывает споры, и мы должны помнить, что большая творческая фантазия обязательно вмешивается между стертым и раздавленным ископаемым в камне и реконструкцией, которая, в конечном счете, нарисована, часто в смелом цвете, на странице. Было даже предположение, что галлюцигения вообще не могла быть отдельным животным, а была частью какого-то неизвестного животного. Это был бы не первый случай, когда была сделана такая ошибка. Реконструкции кембрийских сцен некоторых ранних художников включали плавающее, подобное медузе существо, по-видимому, навеянное консервированными кольцами ананаса, которые оказались частью челюстного аппарата таинственного хищного животного, аномалокариса (см. ниже). Другие кембрийские ископаемые, например Aysheaia, конечно, весьма похожи на морские версии перипатуса, и это укрепляет право перипатуса рассказать этот кембрийский рассказ.

Вне зоологической сферы? Anomalocaris saron, из Чэнцзян.

Большинство окаменелостей из любой эры являются останками твердых частей животных: позвонков, панцирей членистоногих или раковин моллюсков или плеченогих. Но есть три кембрийских залежи окаменелостей – одна в Канаде, одна в Гренландии и одна в Китае – где причудливые условия, к большому счастью для нас, сохранили также и мягкие части. Это – сланец Бёрджесс в Британской Колумбии, Сириус Пассет на севере Гренландии, и район Чэнцзян в Южном Китае (Четвертый участок, Orsten («зловонный камень») в Швеции, сохраняет мягкие тела другим способом.). Сланец Бёрджесс был первоначально обнаружен в 1909 году и получил известность 80 лет спустя благодаря «Удивительной жизни» Стивена Гулда. Сириус Пассет, участок на севере Гренландии, был обнаружен в 1984 году, но пока менее изучен, чем два других. В том же году Hou Xianguang обнаружил окаменелости Чэнцзян. Доктор Hou – один из тех, кто совместно разрабатывал красиво иллюстрированную монографию «Кембрийские окаменелости Чэнцзян, Китай», изданную в 2004 году – к счастью для меня, непосредственно перед тем, как эта книга вышла в печать.

Окаменелости Чэнцзян теперь датированы 525 миллионами лет. Они почти ровесники с Сириус Пассет, и приблизительно на 10 или 15 миллионов лет старше, чем сланец Бёрджесс, но эти знаменитые залежи окаменелостей содержат похожую фауну. Это большое количество лопастеногих, многие более или менее похожи на морские версии перипатуса. Есть морские водоросли, губки, черви различных видов, плеченогие, похожие в значительной степени на современных, и загадочные животные неясных родственных связей. Есть большое количество членистоногих, включая ракообразных, трилобитов и многих других, отдаленно напоминающих ракообразных или трилобитов, но, возможно, принадлежащих к своим собственным, довольно обособленным группам. Большие (в некоторых случаях более метра), очевидно, хищные аномалокарисы и их ближайшие родственники найдены в Чэнцзян, так же как в сланце Бёрджесс. Никто полностью не уверен, кем они были – вероятно, дальними родственниками членистоногих – но они, должно быть, были эффектными. Не все «таинственные чудеса» сланца Бёрджесс были найдены в Чэнцзян, например опабиния, известная своими пятью глазами.

Известная пятью глазами Opabinia regalis, найденная в сланце Бёрджесс, Канада. Рисунок Мэрианн Коллинз.

Разрушает мистическое благоговение перед большими типами.

Halkieria evangelista из Сириус Пассет, Гренландия, датируемая нижним кембрием. Рисунок Саймона Конвея Морриса.

Фауна Сириус Пассет из Гренландии включает красиво названную халкиерию. Она, как считалось, была древним моллюском, но Саймон Конвей Моррис (Simon Conway Morris), который описал многих из странных существ кембрийского периода, полагает, что у нее есть сходство с тремя главными типами: моллюсками, плеченогими и кольчатыми червями. Это радует мое сердце, потому что помогает разрушить почти мистическое благоговение, с которым зоологи расценивают большие типы. Если мы относимся к своей эволюции серьезно, это должно иметь место, потому что, поскольку мы движемся в прошлое и приближаемся к пунктам свиданий с ними, типы станут все больше похожими друг на друга, все более близко связанными. Отвечает или нет халкиерия всем требованиям, волновало бы, если бы не было древнего животного, которое объединяет кольчатых червей, плеченогих и моллюсков. Обратите внимание на раковины, по одной на каждом конце, на иллюстрации выше.

Позвоночные животные, как предполагалось, не были столь древними.

Ископаемая Myllokunmingia fengjiaoa, Чэнцзян. От D-G Shu и др. [264].

Как мы видели на Свидании 22, в Чэнцзян есть ископаемые, которые, кажется, являются настоящими позвоночными, предшествующими ланцетникоподобной пикайе из сланца Бёрджесс и другим кембрийским хордовым животным. Согласно традиционной зоологической мудрости, никогда не было позвоночных, возникших столь рано. Все же, миллокунмингия, больше чем 500 экземпляров которой были теперь обнаружены в Чэнцзян, в значительной степени похожа на хорошую бесчелюстную рыбу, возникшую, как ранее думали, 50 миллионов лет спустя, в середине ордовика. Сначала были описаны два новых рода – миллокунмингия, которая была охарактеризована как относительно близкая к миногам, и хайкоуихтис (Haikouichthys) (названный, увы, не в честь японской формы стиха), у которого, как полагали, было сходство с миксинами. Некоторые таксономисты-ревизионисты теперь помещают обоих в один вид, Myllokunmingia fengjiaoa. Это спорное обновление статуса хайкоуихтиса красноречиво говорит о том, как трудно различать детали очень древних ископаемых. Выше – фотография ископаемой особи миллокунмингии, вместе с рисунком, сделанным с помощью камеры-люциды. Я полон восхищения терпением, которое необходимо для реконструкции таких древних животных, как эти.

Смещение позвоночных назад, в середину кембрийского периода, только укрепляет идею о внезапном взрыве, которая является основой мифа. Действительно, похоже, что большинство нынешних главных типов животных сначала появляются как ископаемые в узком промежутке в кембрии. Это не означает, что не было никаких представителей этих типов до кембрийскиого периода. Но они, главным образом, не превращались в окаменелости. Как мы должны это истолковать? Мы можем выделить различные комбинации трех главных гипотез, скорее похожих на гипотезы взрыва млекопитающих после исчезновения динозавров.

Настоящего взрыва не было. Согласно этой точке зрения был только взрыв способности превращаться в окаменелость, а не подлинной эволюции. Типы, на самом деле, берут начало задолго до кембрийского периода, с копредками, разбросанными на сотни миллионов лет в докембрии. Это представление поддерживается некоторыми молекулярными биологами, которые использовали метод молекулярных часов для датирования основных копредков. Например, Г. Э. Рэй, Дж.С.Левинтон и Л.Х.Шапиро (G.A. Wray, J. S. Levinton, L. H. Shapiro) в известной статье в 1996 году оценили, что копредок, объединяющий позвоночных и иглокожих, жил приблизительно миллиард лет назад, а копредок, объединяющий позвоночных и моллюсков, еще на 200 миллионов лет раньше, более чем в два раза старше так называемого Кембрийского взрыва. Оценки молекулярных часов вообще имеют свойство отодвигать эти глубоко ветвящиеся пути назад в докембрий, намного дальше, чем это устраивает большинство палеонтологов. Согласно этой точке зрения, ископаемые по неизвестным причинам были не полностью сформированы до кембрия. Возможно, им не хватало годных к окаменению твердых частей, таких как раковины, панцири и кости. В конце концов, сланец Бёрджесс и залежи Чэнцзян крайне необычны среди всех геологических слоев, благодаря тому, что в них зарегистрированы окаменелые мягкие части. Возможно, докембрийские животные, несмотря на длительное существование в широком диапазоне сложно организованных тел, были просто слишком маленькими, чтобы превратиться в окаменелость. В пользу этой идеи есть некоторые маленькие типы животных, которые не оставили окаменелостей после кембрия вообще, пока не появились сегодня как живые «сироты». Почему, тогда, мы должны чувствовать себя вправе ожидать окаменелостей до кембрия? В любом случае, некоторые из найденных докембрийских ископаемых, включая фауну эдиакария и окаменелые отпечатки следов и нор, указывают на присутствие реального докембрийского многоклеточного.

Взрыв средней силы. Копредки, объединяющие различные типы, действительно жили довольно близко друг от друга по времени, но все еще были разбросаны более чем на несколько десятков миллионов лет до наблюдаемого взрыва окаменелостей. Далеко удаленный от современности Чэнцзян, возрастом 525 миллионов лет, на первый взгляд кажется довольно близким к предполагаемому копредку, которому, скажем, 590 миллионов лет. Но их разделяют целые 65 миллионов лет, такое же время, как прошло до сегодня со смерти динозавров – все время, в течение которого современные млекопитающие распространялись все шире, производя захватывающе разнообразные группы, которые мы видим сейчас. Даже 10 миллионов лет – длительное время, с учетом быстрых эволюционных взрывов «Рассказа Галапагосского Вьюрка» и «Рассказа Цихлиды». Слишком просто, глядя в прошлое, думать, что, поскольку мы признаем два древних ископаемых как принадлежащие различным современным типам, эти два ископаемых, должно быть, столь же отличаются друг от друга, как современные представители двух типов. Слишком легко забыть, что у современных представителей было пятьсот миллионов лет, чтобы разойтись. Нет никакой веской причины полагать, что кембрийский таксономист, счастливо лишенный богатства 500-миллионолетних зоологических знаний, поместил бы эти два ископаемых в отдельные типы. Он, возможно, разместил бы их только в отдельные отряды, несмотря на непостижимый в то время факт, что их потомкам было суждено, в конечном счете, разойтись насколько, что это послужит основанием для статуса отдельных типов.

Взрыв с коротким запалом. Это третья точка зрения, по моему мнению, безумная. Или, используя более парламентский язык, бесконтрольно и легкомысленно нереалистичная. Но я должен уделить ей некоторое время, потому что она недавно стала необъяснимо популярной, после риторики, которую я приписывал перегретым романтикой зоологам.

Согласно третьей точке зрения, новые типы возникли внезапно, в единственном скачке макромутации. Вот некоторые цитаты в остальном уважаемых ученых, которые я использовал прежде в «Расплетая радугу».

Как будто легкость, с которой делались эволюционные скачки, создавшие главные конструктивные новшества – основу новых типов – была почему-то утрачена, когда кембрийский период подошел к концу. Как будто главный двигатель эволюции потерял часть своей силы... В результате эволюция кембрийских организмов могла совершать большие скачки, включая скачки на уровне типов, в то время как позже она была более ограничена, делая только скромные скачки на уровне классов.

Или вот, тот же выдающийся ученый, о котором мы слышали в начале рассказа.

Вначале, в процессе ветвления, мы обнаруживаем множество длинных скачков мутаций, которые весьма значительно отличаются от основы и друг от друга. Эти виды имеют достаточно морфологических различий, чтобы быть классифицированными как основатели отдельных типов. Эти основатели также ветвятся, но делают это с помощью немного более близких вариантов длинных скачков, производя ветви от каждого основателя типа к различным дочерним видам, основателям классов. По мере продолжения процесса, обнаруживаются более пригодные варианты все более близкого соседства, так по очереди появляются основатели отрядов, семей и родов.

Эти цитаты побудили меня парировать, что это – как если бы садовник посмотрел на старый дуб и озадаченно заметил:

Не странно ли, что ни одна новая толстая ветвь не появились на этом дереве за много лет? В эти дни все новые побеги, кажется, на уровне тонких веточек!

Вот другая цитата, для которой, на сей раз, я укажу автора, потому что она была напечатана после «Расплетая Радугу», и я, поэтому, не использовал ее прежде. Эндрю Паркер (Andrew Parker) в «In the blink of an eye» главным образом увлечен защитой своей интересной и оригинальной теории, что Кембрийский взрыв был вызван внезапным приобретением животными глаз. Но прежде, чем подойти к своей теории непосредственно, Паркер начинает, принимая за чистую монету «бесконтрольную и легкомысленную» версию мифа о Кембрийском взрыве. Сначала он формулирует сам миф в наиболее откровенно «взрывной» версии, которую мне доводилось читать:

544 миллиона лет назад было действительно три типа животных с разнообразными внешними формами, но 538 миллионов лет назад их было тридцать восемь, такое же количество, которое существует сегодня.

Он продолжает пояснять, что не говорит о чрезвычайно быстрой градуалистической эволюции, сжатой в промежуток 6 миллионов лет, которая была бы крайней версией нашей второй гипотезы, и лишь с трудом приемлемой. И при этом он не говорит, как я, что вблизи изначального расхождения пары (будущих) типов они не могут быть совсем разными и должны действительно пройти через последовательные стадии, будучи парой видов, затем родов, и так далее до того, пока, в конечном счете, их разделение не послужило бы основанием признания их на уровне типов. Нет, Паркер расценивает каждый из своих появившихся за 538 миллионов лет 38 типов как полностью оперенный тип, который возник внезапно, в два макромутационных счета:

38 типов животных развилось на Земле. Таким образом, имели место только 38 монументальных генетических события, приведя к 38 различным внутренним организациям.

Монументальные генетические события не могут совершенно не обсуждаться. Контролирующие гены различных семейств Hox, которые мы встретили в «Рассказе Плодовой Мушки», могут, конечно, видоизменяться разительным образом. Но монументальное монументальному рознь. Плодовая мушка с парой ног на месте антенн – монументальнее не бывает, и даже тогда есть большой вопросительный знак относительно выживания. Для этого есть серьезная общая причина, которую я кратко объясню.

Для мутантного животного существует определенная вероятность стать лучше вследствие его новой мутации. «Лучше» означает по сравнению с родительским типом до мутации. Родитель должен быть, по крайней мере, настолько хорош, чтобы выжить и воспроизвести потомка, иначе это был бы не родитель. Легко заметить, что чем меньше мутация, тем больше вероятность, что она должна быть усовершенствованием. «Легко заметить» было любимой фразой великого статистика и биолога Р. Э. Фишера, и он иногда использовал ее, когда было совсем нелегко для обычных смертных заметить. В данном случае, однако, я думаю, что на самом деле легко следовать за аргументами Фишера в случае простой метрической особенности – например такой, как длина бедра, которая изменяется в одном измерении: некоторое количество миллиметров, которое могло стать большим или меньшими.

Представьте себе ряд мутаций увеличения размера. В одной крайности мутация нулевого размера, по определению – практически точная копия родительского гена, который, как мы видели, должен быть достаточно хорош, чтобы, по крайней мере, пережить детство и воспроизвести потомка. Теперь представьте себе случайную мутацию маленькой величины: нога, скажем, становится на один миллиметр длиннее или на один миллиметр короче. Полагая, что родительский ген не безупречен, у мутации, которая бесконечно мало отличается от родительской версии, есть 50-процентный шанс стать лучше и 50-процентный шанс стать хуже: будет лучше, если это будет шаг в правильном направлении, хуже, если это – шаг в противоположном направлении, относительно родительского положения. Но очень большая мутация, вероятно, будет хуже, чем родительская версия, даже если это будет шаг в правильном направлении, потому что она проскочит мимо. Чтобы дойти до крайности, вообразите нормального во всем человека с бедрами двухметровой длины.

Доводы Фишера имели более общий характер. Когда мы говорим о макромутационных скачках на территорию нового типа, мы больше не имеем дело с простыми метрическими признаками, такими как длина ног, и мы нуждаемся в другой версии доказательств. Существенным моментом, как я выразился прежде, является то, что существует гораздо больше способов быть мертвым, чем быть живым. Вообразите математический пейзаж всех возможных животных. Я должен назвать его математическим, потому что это – пейзаж в сотнях измерений, и он включает почти бесконечно большой диапазон мыслимых монстров, так же как (относительно) небольшое количество животных, которые действительно когда-либо жили. То, что Паркер называет «монументальным генетическим событием», было бы эквивалентно макромутации огромного действия, не только в одном измерении, как с нашим примером бедра, но в сотнях измерений одновременно. Таков масштаб изменений, о которых мы говорим, если, подобно Паркеру, вообразить резкое и немедленное превращение из одного типа в другой.

В многомерном пейзаже всех возможных животных живущие существа являются островками жизнеспособности, отделенными от других островов гигантскими океанами гротескного уродства. Начиная с любого острова, Вы можете эволюционировать далеко за его пределы, делая один шаг за раз, здесь медленно перемещаем ногу, там обрезаем кончик рога или закрашиваем перо. Эволюция – это траектория через многомерное пространство, в котором каждый шаг пути должен представлять собой тело, способное к выживанию и размножению, так же как родительский образец, достигнутый предыдущим шагом. Учитывая достаточное количество времени, довольно длинная траектория ведет от жизнеспособной отправной точки до жизнеспособного конечного пункта, настолько отдаленного, что мы признаем его как отдельный тип, скажем, моллюсков. А другая пошаговая траектория из одной и той же отправной точки может привести, через непрерывно жизнеспособные промежуточные звенья, к другому жизнеспособному конечному пункту, который мы признаем как уже другой тип, скажем, кольчатых червей. Нечто подобное, должно быть, случилось для каждой из вилок, приводящих к каждой паре типов животных от их соответствующего копредка.

Суть, к которой мы ведем, в следующем. Случайное изменение достаточной величины, чтобы породить новый тип одним махом, будет настолько большим в сотнях измерений одновременно, что нужно быть несообразно везучим, чтобы приземлиться на другом острове жизнеспособности. Почти неизбежно мегамутация такой величины приземлится в середине океана нежизнеспособности: вероятно, неопознаваемое как животное вообще.

Креационисты глупо уподобляют дарвиновский естественный отбор урагану, дующему через кладбище старых автомобилей, и которому посчастливилось собрать Боинг 747. Они, конечно, неправы, поскольку полностью упускают постепенную, кумулятивную природу естественного отбора. Но метафора кладбища старых автомобилей полностью подходит к гипотетическому неожиданному изобретению нового типа. Эволюционный шаг такой же величины, как, скажем, неожиданный переход от земляного червя к улитке, действительно должен был быть столь же везучим, как ураган на кладбище старых автомобилей.

Мы можем теперь с полной уверенностью отклонить третью из наших трех гипотез, безумную. Это оставляет другие две или некоторый компромисс между ними, и здесь я склонен быть агностиком, стремящийся к большему количеству данных. Как мы увидим в эпилоге к этому рассказу, кажется все более признанным, что ранние оценки молекулярных часов были преувеличены, когда отодвигали главные пункты ветвления на сотни миллионов лет назад в докембрий. С другой стороны, простой факт, что существует мало окаменелостей, если таковые вообще имеются, большинства типов животных до кембрийского периода, не должен заставлять нас предполагать, что эти типы, должно быть, эволюционировали чрезвычайно быстро. Аргументация урагана на кладбище старых автомобилей говорит нам, что у всех этих кембрийских ископаемых, по-видимому, были непрерывно эволюционировавшие предшественники. Эти предшественники должны были быть там, но они не были обнаружены. Какие бы ни были причины, и какой бы ни была шкала времени, они оказались не в состоянии фоссилизировать, но они должны были быть там. На первый взгляд, тяжелее поверить, что многие животные могли быть невидимыми в течение 100 миллионов лет, чем в течение всего лишь 10 миллионов лет. Это вынуждает некоторых людей предпочитать теорию кембрийского взрыва с коротким запалом. С другой стороны, чем короче Вы делаете запал, тем тяжелее поверить, что все это многообразие могло быть втиснуто в имеющееся в наличии время. Таким образом, этот довод урезает оба пути и не делает окончательного выбора между нашими двумя уцелевшими гипотезами.

Летопись окаменелостей не полностью лишена многоклеточной жизни перед Чэнцзян и Сириус Пассетом. Приблизительно на 20 миллионов лет ранее, почти ровно на кембрийско-докембрийской границе, начинает появляться множество микроскопических ископаемых, которые скорее похожи на крошечные раковины – вместе они известны как «маленькая раковинная фауна». Для большинства палеонтологов стало неожиданностью, когда некоторые из них были опознаны как бронированная обшивка лопастеногих – родственников бархатного червя. Это означает, что расхождение между различными группами первичноротых должно было произойти в докембрии, до видимого «взрыва».

Как мы должны это понимать? Dickinsonia costatt часть эдиакарской фауны.

И есть намеки на более древнее разнообразие животных. За двадцать миллионов лет до начала кембрийского периода, в эдиакарии позднего докембрия, отмечается всемирное процветание таинственной группы животных, названных эдиакарской фауной в честь Эдиакара Хиллз в Южной Австралии, где они были впервые найдены. Трудно сказать наверняка, чем являлось большинство из них, но они были среди первых окаменелых крупных животных. Некоторые из них – вероятно, губки. Некоторые немного похожи на медуз. Другие несколько напоминают актиний или морские перья (похожих на перья родственников актиний). Некоторые выглядят немного похожими на червей или слизняков и могли бы, очевидно, представлять настоящих двусторонне-симметричных животных. Другие же явно таинственны. Как мы должны понимать это существо, дикинсонию? Действительно ли это – коралл? Или червь? Или гриб? Или нечто совершенно отличающееся от всего того, что сохранилось сегодня? Есть даже одно похожее на головастика ископаемое из Австралии, все еще формально не описанное, которое подозревается в том, что оно – хордовое (тип, напомню, к которому принадлежат позвоночные). Если бы это оказалось правдой, это было бы очень волнующе, но поживем – увидим. Несмотря на такие дразнящие намеки, зоологи пришли к согласию в том, что эдиакарская фауна, хотя и интригующа, не очень помогает нам каким-то образом рассмотреть родословную большинства современных животных.

Есть также отпечатки окаменелостей, которые, кажется, являются следами или норами докембрийских животных. Эти следы говорят нам о раннем существовании ползающих животных, достаточно больших, чтобы их сделать. К сожалению, они не многое говорят нам о том, на что были похожи эти животные. Есть также некоторые еще более древние, главным образом микроскопические окаменелости, найденные в Доушаньто, в Китае, которые представляются эмбрионами, хотя не ясно, в какое животное они, возможно, превратились. Еще более древние являются маленькими, дискообразными отпечатками из Северо-Западной Канады, датированными приблизительно между 600 и 610 миллионами лет назад, но эти животные, пожалуй, еще более загадочны, чем эдиакарские формы.

Эта книга опирается на ряд из 39 пунктов свиданий, и хотелось бы высказать своего рода предположения относительно возраста каждого. Большинство пунктов свиданий может теперь быть датировано с определенной уверенностью, используя сочетание поддающихся датировке окаменелостей и молекулярных часов, калиброванных такими окаменелостями. Не удивительно, что окаменелости начинают подводить нас, когда мы достигаем более древних пунктов свиданий. Это означает, что молекулярные методы больше не могут быть надежно калиброваны, и мы входим в дебри недатируемости. Для полноты я заставил себя проставить своего рода даты для этих первобытных копредков, примерно от Копредка 23 до 39. Самое последнее доступное свидетельство, мне кажется, поддерживает, даже если только слегка, точку зрения, близкую к взрыву с запалом средней длины. Это противоречит моему более раннему убеждению в пользу отсутствия реального взрыва. При поступлении дополнительных данных, что, надеюсь, будет происходить, я не буду сколь-нибудь удивлен, если мы продвинемся другим путем дальше в глубокий докембрий в наших поисках копредков современных типов животных. Или мы можем быть отодвинуты назад к впечатляюще короткому взрыву, в котором копредки большинства больших типов животных уплотнены во временном отрезке 20 или даже 10 миллионов лет около начала кембрия. В этом случае я серьезно ожидаю, что, даже если мы правильно помещаем двух кембрийских животных в различные типы на основании их подобия современным животным, ранее в кембрийском периоде они были бы намного ближе друг к другу, чем современные потомки каждого к современным потомкам другого. Кембрийские зоологи не поместили бы их в отдельные типы, а только, скажем, в отдельные подклассы.

Я не удивился бы, увидев любую из первых двух гипотез доказанной. Я не принимаю риск на себя. Но я съем свою шляпу, если будет когда-либо найдено какое-нибудь доказательство в пользу третьей гипотезы. Есть все причины полагать, что эволюция в кембрийском периоде была по существу таким же процессом, как эволюция сегодня. Вся эта взволнованная сверх меры риторика о главной движущей силе эволюции, ослабленной после кембрия, все эти эйфорические возгласы о диких, беззаботных танцах сумасбродных изобретений, с новыми типами, прыгнувшими в жизнь во время блаженного рассвета зоологической легкомысленности – из-за всего этого я готов принять риск на себя: все это просто явная глупость.

Я спешу сказать, что не имею ничего против поэзии и прозы кембрия. Но дайте мне вариант Ричарда Форти (Richard Fortey) на странице 120 его красивой книги «Life: an unauthorised biography»:

Я могу представить себя стоящим на кембрийском берегу вечером, почти так же, как я стоял на берегу архипелага Шпицберген и впервые задавался вопросом о биографии жизни. Морской прибой у моих ног выглядел и ощущался бы почти так же. Там, где море встречается с сушей, есть полоса немного липких, скругленных строматолитных подушек, оставшихся от обширных рощ докембрия. Ветер со свистом проносится через красные равнины позади меня, где нет никакой видимой жизни, и я могу почувствовать острые уколы переносимого ветром песка на задней стороне моих ног. Но в грязном песке у моих ног я могу увидеть отпечатки червя, небольшие извивающиеся бороздки, выглядящие так знакомо. Я могу увидеть следы отпечатков, оставленных скрывшимися ракообразными животными... Кроме свиста бриза и ударов прибоя, совсем тихо, и никто не кричит среди ветра...

Эпилог к «Рассказу Бархатного Червя».

В большей части этой книги я беззаботно разбрасывался датами свиданий, и даже был достаточно опрометчив, представляя многих копредков, присваивая им определенное число «пра-» перед «прародителем». Мои даты главным образом были основаны на окаменелостях, которые, как мы увидим в «Рассказе Секвойи», могут быть датированы с точностью, соизмеримой с широко используемой шкалой времени. Но окаменелости никогда сильно не помогали нам при рассмотрении родословной мягкотелых животных, таких как бархатный червь. Целаканты пропали из летописи в течение прошлых 70 миллионов лет, вот почему открытие живого целаканта в 1938 году было таким волнующим сюрпризом. Летопись окаменелостей даже в лучшие времена может быть ненадежным свидетельством. И теперь, достигнув кембрийского периода, мы, к сожалению, остаемся без окаменелостей. Независимо от того, как мы интерпретируем «взрыв», все сходятся во мнениях, что почти все предшественники большой кембрийской фауны по неясным причинам были не в состоянии фоссилизировать. Поскольку мы ищем копредков, предшествующих кембрию, мы не находим больше помощи в горных породах. К счастью, окаменелости – не единственная наша помощь. В «Рассказе Слоновой Птицы», «Рассказе Розогуба» и других местах мы использовали изобретательную технику, известную как молекулярные часы. Настало время объяснить ее должным образом.

Разве не было бы замечательно, если бы измеряемые или исчисляемые эволюционные изменения случались с постоянной скоростью? Мы могли бы тогда использовать саму эволюцию как ее собственные часы. И это не должно приводить к логическому кругу, потому что мы могли бы калибровать эволюционные часы на участках эволюции, где летопись окаменелостей оправданна, а затем экстраполировать на участки, где она не годится. Но как мы измерим скорость эволюции? И, даже если мы могли бы ее измерить, с какой стати мы должны ожидать, что какой-нибудь аспект эволюционных изменений должен идти с постоянной скоростью, как часы?

Нет ни малейшей надежды, что длина ног, или размер мозга, или число усов будут эволюционировать с постоянной скоростью. Такие особенности важны для выживания, и их скорости эволюции, конечно, будут ужасно непостоянны. Как часы, они обречены самими принципами своей собственной эволюции. В любом случае, трудно вообразить согласованный стандарт для измерения скорости видимой эволюции. Вы измеряете эволюцию длины ноги в миллиметрах за миллион лет как процентное изменение за миллион лет, или как? Дж. Б. С. Холдейн (J. B. S. Haldane) предложил единицу скорости эволюции, дарвин, который основан на пропорциональном изменении за поколение. Везде, где он использовался на реальных ископаемых, результаты варьируют от миллидарвинов до килодарвинов и мегадарвинов, и никто не удивлен.

Молекулярные изменения похожи на намного более обнадеживающие часы. Во-первых, потому что ясно, что Вы должны измерить. Так как ДНК является текстовой информацией, написанной в четырехбуквенном алфавите, есть вполне естественный способ измерить скорость ее эволюции. Вы только подсчитайте буквенные различия. Или, если хотите, Вы можете прибегнуть к помощи белковых продуктов кода ДНК и подсчитать замены аминокислот (Когда молекулярные часы были впервые предложены Эмилем Цукеркандлем (Emile Zuckerkandl) и великим Лайнусом Полингом (Linus Pauling), это было единственным доступным методом.). Есть причины надеяться, что большинство эволюционных изменений на молекулярном уровне являются нейтральными, а не управляются естественным отбором. Нейтральные – не то же самое, что бесполезные или нефункциональные – это лишь означает, что различные версии гена одинаково хороши, поэтому изменение от одного к другому не замечается естественным отбором. Это хорошо для часов.

Вопреки моей довольно смешной репутации «ультрадарвиниста» (клевета, против которой я выступил бы более решительно, если бы название не звучало для меня столь лестно), я не думаю, что большинство эволюционных изменений на молекулярном уровне было одобрено естественным отбором. Напротив, я всегда уделял много времени так называемой нейтральной теории, связанной с великим японским генетиком Мотоо Кимурой (Motoo Kimura), или ее продолжению, «почти нейтральной» теории его сотрудницы Томоко Охты (Tomoko Ohta). Реальный мир, конечно, не интересуют пристрастия человека, но оказалось, что я, безусловно, хотел бы, чтобы такие теории были верными. Потому, что они дают нам отдельную, независимую хронику эволюции, не связанную с видимыми особенностями окружающих нас существ, и они дают надежду, что нечто вроде молекулярных часов могло бы действительно работать.

На случай, если смысл был неправильно понят, я должен подчеркнуть, что нейтральная теория ни в коем случае не преуменьшает важность отбора в природе. Естественный отбор всесилен относительно тех видимых изменений, которые затрагивают выживание и размножение. Естественный отбор – единственное объяснение, которое мы знаем для функциональной красоты и будто бы «спланированной» сложности живых существ. Но если есть какие-нибудь изменения, которые не имеют никакого видимого результата – изменения, которые проходят незамеченными прямо перед радаром естественного отбора – они могут накапливаться в генофонде безнаказанно и могут дать именно то, что нам нужно для эволюционных часов.

Как всегда, Чарльз Дарвин опередил свое время в отношении нейтральных вариаций. В первом издании «Происхождения видов», почти в начале 4 главы, он написал:

Сохранение благоприятных вариаций и отклонение вредных вариаций я назвал естественным отбором. Вариации бесполезные и безвредные не подвергаются действию естественного отбора; они сохраняются как колеблющийся элемент, как это наблюдается у некоторых видов, названных полиморфными.

В шестом и последнем издании во втором предложении было даже больше современно звучащих дополнений:

...как это наблюдается у некоторых полиморфных видов, либо же, в конце концов, становятся фиксированными...

«Фиксированный» – генетический специальный термин, и Дарвин, конечно, не мог иметь его в виду в полностью современном смысле, но он дает мне прекрасное вступление к следующему вопросу. Новая мутация, частота которой в популяции вначале близка к нулю по определению, как говорят, становится «фиксированной», когда она достигает 100 процентов в популяции. Скорость эволюции, которую мы стремимся измерить для молекулярных часов, является скоростью, с которой последовательность мутаций в одном и том же генетическом локусе фиксируется в популяции. Оказалось, что очевидный путь для фиксации – если естественный отбор одобряет новую мутацию относительно предыдущего аллеля «дикого типа», и поэтому ведет к его закреплению: он становится нормой, критерием ритма часов. Но новая мутация может также закрепиться, даже если она ровно настолько же хороша, как ее предшественница – истинная нейтральность. Отбор ничего не делает: все происходит абсолютно случайно. Вы можете моделировать процесс, бросая монету, и можете вычислить скорость, с которой это случится. Как только нейтральная мутация сдрейфует к 100 процентам, она станет нормой, так называемым «диким типом» в этом локусе, пока другой мутации не посчастливится сдрейфовать к фиксации.

Если есть сильный компонент нейтральности, у нас потенциально могли бы быть изумительные часы. Сам Кимура не был очень увлечен идеей молекулярных часов. Но он верил – теперь это кажется справедливым – что большинство мутаций в ДНК действительно являются нейтральными – «ни полезными, ни вредными». И, в замечательно ясном и простом алгебраическом примере, который я не буду здесь подробно выписывать, он вычислил, что, если это верно, то скорость, с которой подлинно нейтральные гены должны «в конечном счете, стать фиксированными», точно равна скорости, с которой вариации образуются изначально: скорости мутации.

Вы видите, насколько прекрасно это для каждого, кто хочет датировать пункты развилок («свидания»), используя молекулярные часы. Пока скорость мутации в нейтральном генетическом локусе остается постоянной в течение долгого времени, скорость фиксации также будет постоянной. Вы можете теперь сравнить один и тот же ген у двух различных животных, скажем, ящера и морской звезды, последним общим предком которых был Копредок 25. Теперь подсчитайте число букв, в которых ген морской звезды отличается от гена ящера. Предположим, что половина различий накопилась в линии, ведущей от копредка к морской звезде, а другая половина в линии, ведущей от копредка к ящеру. Это дает Вам количество тиканий часов, начиная со Свидания 25.

Но все не так просто, и осложнения интересны. Во-первых, если бы Вы слушали тиканье молекулярных часов, то оно не было бы регулярным, как у маятниковых или наручных пружинных часов; оно было бы похоже на счетчик Гейгера возле источника радиации. Совершенно беспорядочное! Каждое тиканье – фиксация еще одной мутации. Согласно нейтральной теории, интервал между следующими друг за другом тиканиями может быть длинным, или он может быть коротким, случайным «генетическим дрейфом». В счетчике Гейгера время следующего тиканья непредсказуемо. Но – и это действительно важно – средний интервал в большом количестве тиканий весьма предсказуем. Надежда на то, что молекулярные часы предсказуемы, так же как счетчик Гейгера, и как правило, это верно.

Во-вторых, скорость тиканья варьирует от гена к гену в геноме. Это было замечено давно, когда генетики могли видеть только белковые продукты ДНК, а не саму ДНК. Цитохром-С эволюционировал со своей собственной характерной скоростью, которая быстрее, чем у гистонов, но медленнее, чем у глобинов, у которых в свою очередь медленнее, чем у фибринопептидов. Таким же образом, когда счетчик Гейгера подвергается воздействию очень слабого источника радиации, такого как глыба гранита, в сравнении с очень сильным радиоактивным источником, таким как глыба радия, время следующего тиканья всегда непредсказуемо, но средняя скорость тиканья предсказуема и кардинально различна, если Вы двигаетесь от гранита к радию. Гистоны похожи на гранит, тикающий с очень медленной скоростью; фибринопептиды похожи на радий, жужжащий как случайная пчела. Другие белки, такие как цитохром-С (или, скорее, гены, которые их создают) являются промежуточными. Существует спектр генных часов, каждые идут со своей собственной скоростью, и каждые полезны для различных целей датирования и для перекрестного контроля друг друга.

Почему различные гены бегут с различными скоростями? Что отличает «гранитные» гены от «радиевых» генов? Вспомните, что нейтральные не означает бесполезные, это означает одинаково хорошие. Гранитные гены и гены радия – оба полезны. Просто радиевые гены могут изменяться во многих местах на своем протяжении и все еще быть полезными. Из-за способа работы гена, участки на его протяжении могут изменяться безнаказанно, не затрагивая его функций. Другие части того же гена очень чувствительны к мутации, и его функции нарушаются, если эти части поражены мутацией. Возможно, у всех генов есть гранитная часть, которая не должна сильно изменяться, если ген должен продолжать работать, и радиевые части, которые могут переключаться беспрепятственно, пока гранитная часть не затронута. Возможно, у гена цитохрома-С есть смесь гранитных и радиевых кусочков; у генов фибринопептида – более высокая доля радиевых кусочков, в то время как у генов гистона – более высокая доля гранитных кусочков. Есть некоторые проблемы, или, по крайней мере, затруднения с тем, как объяснить различия в скорости тиканья между генами. Но вся суть для нас в том, что скорости тиканья действительно варьируют от гена к гену, в то время как скорость для любого конкретного гена является довольно постоянной даже у очень отдаленных видов.

Однако не совсем постоянной, и это приносит нам следующую проблему, которая является серьезной. Скорости тиканья не просто неопределенны и нестабильны. Для любого конкретного гена они могут быть систематически больше у некоторых видов существ, чем у других, и это вносит реальную погрешность. У бактерий намного менее эффективная система репарации ДНК, чем сложное «исправление ошибок» нашей ДНК, таким образом, их гены видоизменяются с более высокой скоростью, и их молекулярные часы тикают быстрее. У грызунов также немного неряшливые репаративные ферменты, чем объясняется, почему молекулярная эволюция быстрее у грызунов, чем у других млекопитающих. Главные изменения в эволюции, как внесенные «сгоряча», имеют возможность изменять скорость мутации, что могло бы причинить вред нашими оценками дат ветвления. Сейчас развиваются сложные методы, которые могут учесть изменяющиеся скорости мутации в различных линиях, но они находятся в стадии становления.

Еще более тревожно, что время размножения, казалось бы, предполагает максимальную возможность для мутации. Таким образом, виды с короткими циклами жизни, такие как плодовые мушки, ускоряют мутации до более высокой нормы за миллион лет, чем, скажем, слоны с их длинными интервалами между поколениями. Это предполагало бы, что молекулярные часы могли бы быть рассчитанными в поколениях, а не в реальном времени. Фактически, однако, когда молекулярные биологи изучили скорости изменений в последовательностях, используя линии, у которых оказались хорошие летописи окаменелостей для калибровки, они этого не обнаружили. Казалось, действительно молекулярные часы измеряли время в годах, а не в поколениях. Это было мило, но как это объяснить?

Одно предположение заключалось в том, что, даже притом, что репродуктивное обновление у слонов медленнее по сравнению с плодовыми мушками, в течение всех лет между репродуктивными событиями гены слона подвергались той же бомбардировке космических лучей и другим событиям, которые могут вызвать мутацию, что и гены плодовой мушки. По общему признанию, гены плодовой мушки перескакивают в новую муху однажды за две недели, но почему космические лучи должны заботиться об этом? Что ж, гены, находящиеся в одном слоне в течение десяти лет, поражаются тем же числом космических лучей, что и гены, перескакивающие через ряд из 250 плодовых мушек за тот же период. В этой теории, может быть, что-то есть, но это, вероятно, недостаточное объяснение. Действительно верно, что большинство мутаций происходит тогда, когда создается новое поколение, таким образом, мы, кажется, нуждаемся в другом объяснении очевидной способности молекулярных часов указывать время в годах, а не в поколениях.

Здесь коллега Кимуры, Томоко Охта, сделала разумное дополнение: свою почти нейтральную теорию. Кимура, как я сказал, вычислила из своей полностью нейтральной теории, что скорость фиксации нейтральных генов должна равняться скорости мутации. Это замечательно простое заключение зависело от изящной части алгебраического «уравнивания». И количество, которое уравнивалось, было размером популяции. Размер популяции входит в уравнение, но он оказывается и в числителе, и в знаменателе, таким образом, он удобно исчезает в клубах математического дыма, и скорость фиксации выходит равной скорости мутации. Но только если рассматриваемые гены действительно полностью нейтральны. Охта повторила алгебру Кимуры, но она позволила своим мутациям быть почти нейтральными вместо полностью нейтральных. И это решило исход дела. Размер популяции больше не уравновешивался.

Причина в том, что – как долго вычислялось математическими генетиками – в большой популяции немного вредные гены, более вероятно, будут устранены естественным отбором прежде, чем у них будет шанс дрейфовать к фиксации. В маленькой популяции судьба, более вероятно, приведет немного вредный ген к фиксации до того, как его «заметит» естественный отбор. Доводя до крайности, вообразите популяцию, почти полностью уничтоженную некоторой катастрофой, в которой осталось лишь с полдюжины особей. Было бы не очень удивительно, если бы случайно у всех шестерых оказался немного вредный ген. В этом случае наша фиксация – 100 процентов популяции. Это – крайность, но математика показывает тот же эффект в более общем виде. Маленькие популяции одобряют дрейф к фиксации генов, которые были бы устранены в большой популяции.

Итак, как показала Охта, размер популяции больше алгебраически не сокращается. Напротив, он остается в самом нужном месте, принеся молекулярной теории часов немного пользы. Теперь, назад к нашим слонам и плодовым мушкам. Большие животные с длинными циклами жизни, такие как слоны, также имеют тенденцию создавать маленькие популяции. Маленькие животные с короткими циклами жизни, такие как плодовые мушки, имеют тенденцию создавать большие популяции. Это не просто случайный эффект, а довольно закономерный, и он сохраняется по причинам, которые не трудно понять. Так, даже если плодовые мушки имеют короткие поколения, которые стремятся ускорить часы, у них также большая популяция, которая замедляет их снова. У слонов могут быть настолько медленные часы, как и соответствующие мутации, но их маленькие популяции ускоряют часы снова в области фиксации.

У профессора Охта есть доказательства, что истинно нейтральные мутации, как в мусорной ДНК или в «синонимичном» замещении (Код ДНК  является «вырожденным», если любая аминокислота может быть определена больше чем одной «синонимичной» мутацией. Мутационное изменение, приводящее к точному синониму, не определяет исход.), кажется, измеряют время в поколениях, а не в реальном времени: существа с короткими поколениями демонстрируют ускоренную эволюцию ДНК, если Вы измеряете ее в реальном времени. Напротив, мутации, которые фактически изменяют что-то важное, и поэтому в неладах с естественным отбором, тикают более или менее постоянно в реальном времени.

Какой бы ни была теоретическая причина, на практике, похоже, с известными исключениями, которые мы можем обычно принять во внимание (Практически мы можем учесть их, тщательно выбирая наши гены часов  и избегая видов, таких как грызуны, с необычными нормами мутации.), молекулярные часы оказались применимым инструментом. Чтобы их использовать, мы должны нарисовать эволюционное дерево, которое связывает группу интересующих нас видов, и оценить количество эволюционных изменений в каждой линии. Это не столь же легко, как просто подсчитать различия между генами двух современных видов и разделить на два. Мы должны использовать передовую методику построения деревьев максимальной вероятности и филогенез Байеса, с которым мы познакомились в «Рассказе Гиббона». Зафиксировав несколько известных возрастов окаменелостей для калибровки, мы можем затем высказать обоснованное предположение о датах пунктов свиданий на дереве.

Тщательно настроенные таким образом, молекулярные часы представили некоторые ошеломляющие результаты. Молекулярные часы определили возраст общего предка человека и шимпанзе приблизительно в 6 миллионов лет, плюс или минус миллион лет или около этого. Будучи впервые объявленной, эта дата вызвала чуть ли не возмущение среди палеоантропологов, датировавших раскол приблизительно в 20 миллионов лет. В настоящее время почти все принимают молекулярную, близкую дату. Возможно, история наибольшего успеха часов – датирование расхождения плацентарных млекопитающих, как описано в «Большой Меловой Катастрофе». После исключения грызунов из-за их неправильной скорости мутации, мы обнаруживаем, что некоторые оценки молекулярных часов согласованно помещают копредка всех млекопитающих далеко назад, в меловой период. Одно исследование с помощью часов ДНК современных плацентарных млекопитающих, например, поместило копредка больше чем на 100 миллионов лет назад, прямо в разгар гегемонии динозавров. Когда о таких датах впервые объявили, они не согласовывались с ископаемыми свидетельствами, которые, казалось, показывали намного более поздний «взрыв» млекопитающих и недостаток более ранних окаменелостей млекопитающих. Но даты молекулярных часов теперь доказаны недавно обнаруженными окаменелыми млекопитающими, жившими 125 миллионов лет назад, и древние даты становятся широко признанными. Истории успехов множились, и они представили даты, используемые всюду в этой книге.

Предостережение о самоуспокоенности! Послушайте этот набатный звон.

Молекулярные часы, в конечном счете, зависят от калибровки окаменелостями. Радиометрически подсчитанные возрасты окаменелостей приняты с уважением, которым биология справедливо награждает физику (см. «Рассказ Секвойи»). Одна стратегически расположенная окаменелость, которая уверенно ставит нижние границы даты важного эволюционного пункта ветвления, может использоваться для калибровки множества молекулярных часов, рассеянных вокруг геномов ряда животных, вокруг типов. Но когда мы возвращаемся на территорию докембрия, где запасы ископаемых иссякают, мы зависим от относительно молодых ископаемых, калибровавших пра-пра-прадедушку часов, которые теперь используются, чтобы оценить намного более древние даты. И это предвещает неприятности.

Ископаемые предлагают 310 миллионов лет для даты Свидания 16, пункта соединения млекопитающих и завропсидов (птиц, крокодилов, змей, и т.д.). Эта дата обеспечивает основную калибровку для многих молекулярных часов, датирующих намного старшие пункты ветвления. Теперь у любой оценки возраста есть определенный предел погрешностей, и в своих научных статьях ученые стараются не забывать помещать «усы погрешностей» в каждую из своих оценок. Дата указывается плюс-минус, скажем, 10 миллионов лет. Это очень хорошо, когда даты, которые мы ищем по молекулярным часам, находятся в одном и том же диапазоне, что и даты окаменелостей, используемые для калибровки. Когда есть большое несоответствие между диапазонами, усы погрешностей могут тревожно расти. Широкие усы погрешности означают, что, если Вы вносите некоторое небольшое изменение или немного изменяете некоторое небольшое число, вводимое в вычисление, влияние на заключительный результат может быть грандиозным. Не плюс-минус 10 миллионов лет, а плюс-минус, скажем, пятьсот миллионов лет. Широкие усы погрешностей означают, что предполагаемая дата не является надежной по сравнению с погрешностью измерения.

Непосредственно в «Рассказе Бархатного Червя» мы видели, что оценки различных молекулярных часов помещают важные точки ветвления в глубокий докембрий, например, 1 200 миллионов лет для раскола между позвоночными и моллюсками. Более поздние исследования, используя сложные методы, учитывающие возможные изменения скоростей мутации, снижают оценки дат в пределах 600 миллионов лет: резкое уменьшение – помещенное в усах погрешности первоначальной оценки, но это – слабое утешение.

Хотя, в общем, я твердый сторонник идеи молекулярных часов, я думаю, что оценки очень ранних пунктов ветвления нужно рассматривать с осторожностью. Экстраполяция назад от калибровочной окаменелости 310-миллионолетнего возраста до пункта свидания, который более чем в два раза старше, чревата опасностью. Например, возможно, что скорость молекулярной эволюции позвоночных (которая входит в наше калибровочное вычисление) не типична для остальной жизни. Они, как полагают, подверглись двум циклам удвоения всего их генома. Внезапное создание больших количеств дубликатов генов может повлиять на давление отбора почти нейтральных мутаций. Некоторые ученые (я – не один из них, как я уже ясно дал понять), полагают, что кембрийский период обозначил большие перемены во всем процессе эволюции. Если они правы, молекулярные часы нуждаются в радикальной перекалибровке прежде, чем давать им волю в докембрии.

В общем, поскольку мы идем далее в прошлое, и запасы ископаемых иссякают, мы входим в царство почти сплошных догадок. Однако я надеюсь на будущие исследования. Великолепные окаменелости Чэнцзян и подобных формаций могут далеко расширить пределы пунктов калибровки на территорию царства животных, до настоящего времени закрытую.

Тем временем, признавая, что мы блуждаем в многовековых дебрях догадок, Ян Вонг и я приняли следующую грубую стратегию в попытке оценить даты, начиная с этого места в путешествии. Мы временно приняли 1 100 миллионов лет для Свидания 34, объединения животных и грибов. Эта дата обычно используется в научной литературе, и она согласуется с самым старым ископаемым растением, красной морской водорослью, жившей 1 200 миллионов лет назад. Затем мы растянули копредков 27 – 34 приблизительно в соотношениях, приведенных в исследованиях с помощью молекулярных часов. Однако, если наше Свидание 34 ужасно неверно, то наши даты с этого момента в путешествии могут быть преувеличены на много десятков или даже сотни миллионов лет. Пожалуйста, примите это во внимание, поскольку мы входим в дебри недатируемости. Я настолько неуверен в датах в этих окрестностях, что с этого времени я оставлю уже довольно необычную самонадеянность оценивать количество «пра-», стоящих перед прародителем. Это число будет скоро превышать миллиарды. Порядок соединений в последующих пунктах свиданий более несомненен, но даже он также может быть неправильным.

СВИДАНИЕ 27. АЦЕЛОМОРФЫ.

Ветвь ацеломорфов. Подавляющее большинство двусторонне-симметричных животных образуют кривую первичноротых или вторичноротых. Однако недавние молекулярные данные исключают пару групп плоских червей и из первичноротых, и из вторичноротых, но относят к ранее ответвляющейся линии. Это классы бескишечных турбеллярий (около 320 описанных видов) и Nemertodermatida (десять описанных видов), вместе известные как acoelomorpha. Это, похоже, должно быть быстро признано таксономистами. Современные данные указывают, что бескишечные турбеллярии и Nemertodermatida – сестринские группы, как показано здесь.

Когда мы говорили о первичноротых, потомках Копредка 26, я твердо отнес к их группе плоских червей, Platyhelminthes. Но теперь у нас есть небольшое интересное затруднение. Недавние свидетельства весьма настоятельно внушают, что Platyhelminthes – фикция. Я, конечно, не говорю, что самих плоских червей не существует. Но они являются разнородной коллекцией червей, которые не должны быть объединены под одним названием. Большинство из них – истинные первичноротые, и мы встретили их на Свидании 26, но некоторые из них являются весьма обособленными и не присоединяются к нам до Свидания 27. Мы датируем их 630 миллионами лет назад, хотя на этом отдаленном участке геологического времени эти даты становятся все более сомнительными.

Шестьсот тридцать миллионов лет – довольно намного больше, чем 590-миллионолетняя дата, которую мы приняли для Свидания 26. Возможно, большой разрыв может быть объяснен эпизодом «Земли-снежка», который, согласно одной образной теории, предшествовал кембрийскому периоду. Идея в том, что, по причинам, которые не понятны, но могут иметь отношение к модной и, возможно, переоцененной математической теории хаоса, вся Земля была охвачена глобальным ледниковым периодом, начиная приблизительно с 620 миллионов лет назад до приблизительно 590 миллионов лет, довольно аккуратно заполняющим большой промежуток между Свиданиями 27 и 26. Было достаточно сильное оледенение, как показано на карте. Но действительно ли оледенение охватывало всю планету, спорный вопрос, и я обойду его молчанием.

Земля в позднем докембрии, 650 миллионов лет назад [257]. Древний палеоконтинент Родиния раскололся на континентальные массивы, которые теперь составляют Австралию, Антарктиду и Восточную Азию, дрейфующую к Северному полюсу. Эти движения раскрыли обширный океан Панталасса. Это был «ледниковый» мир с большой и растущей ледяной шапкой на Южном полюсе.

Что общего у всех плоских червей, кроме их эпонимной плоскостности – это то, что они не имеют заднего прохода и не имеют целома. Целом типичного животного, такого как Вы или я, или земляной червь, представляет собой полость тела. Это не означает кишечник: кишечник, хотя и является полостью, топологически представляет собой часть внешнего мира, тело, которое является топологически оболочкой, отверстием в середине кольца, представляющего собой рот, задний проход и кишку, которая их соединяет. Целом, в отличие от него, является полостью внутри тела, в которой находятся кишечник, легкие, сердце, почки и так далее. У Platyhelminthes нет целома. Вместо полости, в которой плещется кишечник, кишки плоских червей и другие внутренние органы вложены в твердую ткань, названную паренхимой. Это может показаться незначительным различием, но целом задан эмбриологически и находится глубоко в коллективном подсознании зоологов.

Не имея заднего прохода, как плоские черви выводят отходы? Через рот, если больше некуда. Кишка может быть простым мешочком или, у больших плоских червей, она ветвится в сложную систему тупиков, как воздушные трубки в наших легких. У наших легких также теоретически мог быть «задний проход» – отдельное отверстие для выхода воздуха с лишним углекислым газом. Рыба как будто служит аналогом, поток воды для их дыхания поступает в одно отверстие, рот, и выходит в другие, жаберные отверстия. Но наши легкие работают по принципу приток-отток, так же как пищеварительная система плоских червей. Плоские черви не имеют легких или жабр и дышат через кожу. Они также не имеют системы кровообращения, таким образом, их разветвленная кишка, по-видимому, служит для транспортировки пищи ко всем частям тела. Некоторые турбелляриии, особенно те, у кого исключительно сложный разветвленный кишечник, повторно изобрели задний проход (или множество задних проходов) после долгого отсутствия.

Поскольку плоские черви не имеют целома и в основном не имеют заднего прохода, они всегда расценивались как примитивные – самые примитивные из двусторонне-симметричных (билатеральных) животных. Всегда предполагалось, что предок всех вторичноротых и первичноротых был, вероятно, чем-то вроде плоского червя. Но теперь, как я начал говорить, молекулярные данные свидетельствуют, что есть две не связанных разновидности плоских червей, и только одна из этих двух разновидностей подлинно примитивна. Подлинно примитивная разновидность – бескишечные турбеллярии и Nemertodermatida. Бескишечные турбеллярии (Acoela) названы так из-за отсутствия у них целома, что для них и Nemertodermatida, но не настоящих Platyhelminthes, является примитивным недостатком. Главная группа настоящих плоских червей, трематоды, солитеры и турбеллярии, как теперь считают, потеряла свой задний проход и свой целом вторично. Они прошли через стадию, когда были больше похожи на нормальных спиральных, а затем снова вернулись к схожести со своими более ранними предками, без заднего прохода и без целома. Они присоединились к нашему странствию на Свидании 26, наряду со всеми остальными первичноротыми. Я не буду детально свидетельствовать, но приму утверждение, что бескишечные турбеллярии и Nemertodermatida различны и присоединяются к нам здесь, на Свидании 27, как крошечный вливающийся ручеек.

Здесь я должен описать этих крошечных червей, которые присоединяются к нам, но, хотя я ненавижу это говорить, по крайней мере, в сравнении с большинством чудес, которые мы видели, почти нечего описывать. Они живут в море и не имеют не только целома, но также и кишечника – ситуация, в которой жизнеспособными являются только очень маленькие животные, как они сами.

Некоторые из них обогащают свой рацион, приютив растения, и, следовательно, извлекая косвенную выгоду из их фотосинтеза. Члены рода Waminoa содержат симбиотические динофлагелляты (одноклеточные морские водоросли) и живут за счет их фотосинтеза. У другой бескишечной турбеллярии, Convoluta, существуют подобные отношения с одноклеточной зеленой морской водорослью, Tetraselmis convolutae. Симбиотические морские водоросли, по-видимому, позволяют этим небольшим червям быть немного меньшими. Черви, кажется, предпринимают шаги, чтобы сделать жизнь легче для своих морских водорослей, и в результате сами толпятся у поверхности, чтобы дать им столько света, сколько возможно. Профессор Питер Холланд писал мне, что Convoluta roscoffensis.

...удивительные животные, если наблюдать их в естественной среде обитания. Они появляются как зеленая «слизь» на некоторых пляжах в Бретани, слизь, на самом деле являющаяся тысячами бескишечных турбеллярий плюс их эндосимбиотические морские водоросли. И когда Вы приближаетесь к «слизи», она скрывается! (исчезая в песок). Очень странно наблюдать.

Бескишечные турбеллярии все еще с нами и поэтому должны рассматриваться как современные животные, но их форма и простота предполагают, что они не могли очень измениться со времен Копредка 27. Современные бескишечные турбеллярии могли бы быть разумно приближенной моделью предка всех двусторонне-симметричных животных.

Наши собранные странники теперь включают все типы, признанные как двусторонне-симметричные, что означает большую часть животного мира. Название объясняется их двусторонней симметрией и предназначено, чтобы исключить два главных радиально-симметричных типа, объединенных как радиальные животные, которые теперь собираются присоединиться к странствию: книдарии (актинии, кораллы, медузы, и т.д.) и гребневики (ктенофоры). К сожалению для этой простой терминологии, морская звезда и ее ближайшие родственники, как уверены зоологи, происходящие от билатеральных, являются также радиально-симметричными, по крайней мере, во взрослой фазе. Иглокожие, как предполагается, стали радиальными вторично, когда перешли к бентосному существованию. Они имеют двусторонне-симметричные личинки и не связаны близко с «истинно» радиальными животными, такими как медуза. Рефлексивно, не все книдарии (актинии и их разновидности) являются (полностью) радиально-симметричными, и некоторые зоологи думают, что у них также были двусторонне-симметричные предки.

В целом, билатеральные – неудачное название, чтобы объединить потомков Копредка 27 и отделить их от тех странников, которые все еще должны присоединиться. Другой возможный критерий – «триплобластные» (три слоя клеток) в сравнении с «диплобластными» (два). В решающей стадии их эмбриологии книдарии и гребневики строят свои тела из двух главных слоев клеток («эктодермы» и «эндодермы»), билатеральные – из трех (они добавляют «мезодерму» в середине). Впрочем, даже это можно оспаривать. Некоторые зоологи полагают, что у «радиальных» также есть мезодермальные клетки. Я думаю, что неразумно волноваться о том, являются ли билатеральные и радиальные действительно хорошими словами для использования, или лучше диплобластные и триплобластные, а просто сконцентрироваться на следующих присоединяющихся странниках.

Даже это является предметом дискуссии. Никто не сомневается, что книдарии – единая группа странников, которые соединились друг с другом, «прежде чем» присоединиться к кому-либо еще. И никто не сомневается в том же относительно гребневиков. Вопрос в том, в каком порядке они присоединяются друг к другу и к нам? Обосновывались все три логических возможности. И в довершение всего, есть крошечный тип, пластинчатые, содержащий только один род, Trichoplax, и никто не знает наверняка, где поместить Trichoplax. Я буду следовать за точкой зрения, которая говорит, что книдарии являются первыми, кто присоединяется к нам на Свидании 28, затем гребневики на Свидании 29, затем Trichoplax на Свидании 30. Все это станет окончательно решенным, когда больше молекулярных данных станут доступными. Это будет скоро, но, я боюсь, не достаточно скоро для этой книги. Помните, что Свидание 28 и 29, так же как 30 и 31, может оказаться в неправильном порядке.

СВИДАНИЕ 28. КНИДАРИИ.

Ветвь книдарий. Порядок ветвления книдарий (медуз, кораллов, морских анемонов и им подобных) и гребневиков фактически не решен. Позиция большинства авторов – или одни, или другие (или иногда оба) являются ближайшими живыми родственниками двусторонне-симметричных животных. Некоторые молекулярные данные указывают, что книдарии могут занимать эту позицию. К сожалению, форма и ветвление подгрупп среди примерно 9 000 видов книдарий также оспариваются, но фундаментальное разделение между линиями с развитой стадией медузы или без нее в их жизненном цикле (см. текст) широко распространено.

Изображения, слева направо: пятнисто-белый розовый анемон (Urticina lofotensis); лептомедуза (Aequorea sp.). [Иллюстрация добавлена переводчиком].

Наша странствующая группа червей и их потомков теперь раздулась до очень больших размеров, и все мы идем дальше в прошлое, к Свиданию 28, где к нам присоединяются книдарии. Они включают пресноводных гидр и более знакомых морских актиний, кораллы и медуз, все очень отличаются от червей. В отличие от двусторонне-симметричных, они являются радиально-симметричными, со ртом в центре. У них нет заметной головы, нет переда или зада, нет левой или правой стороны, только верх или низ.

Какова дата свидания? Что ж, кто знает? Чтобы изобразить пункты свиданий в соразмерных положениях на диаграммах, которые их сопровождают, необходимо проставить дату. Но здесь, в глубине веков, существует такая большая неопределенность, что мы не можем сделать ничего лучше, чем растянуть наши даты на ближайшие 50 или даже 100 миллионов лет. Меньшие промежутки придали бы ложное ощущение точности. Некоторые авторы были бы не согласны с сотнями миллионов лет.

Поскольку они являются одними из наших самых отдаленных кузенов среди животных (некоторые даже были когда-то перепутаны с растениями), книдарии часто расцениваются как очень примитивные. Конечно, это не так – у них было столько же времени, чтобы развиться со времен Копредка 28, как и у нас. Но верно, что у них отсутствуют многие особенности, которые мы расцениваем как прогрессивные у животных. У них нет органов чувств дальнего действия, их нервная система – разбросанная сеть, не сосредоточенная в мозгу, ганглииях или главных нервных тяжах, и их пищеварительный орган – единственная, обычно незамысловатая полость только с одним отверстием, ртом, который также используется вместо заднего прохода.

С другой стороны, не многие животные могли бы заявить, что изменили карту мира. Книдарии создают острова: острова, на которых Вы можете жить; острова, достаточно большие, чтобы нуждаться в аэропорту и разместить его. Большой Барьерный риф свыше 2 000 километров длиной. Именно Чарльз Дарвин определил, как такие коралловые рифы сформировались, мы увидим это в «Рассказе Полипа». Книдарии также включают наиболее опасных в мире ядовитых животных, крайним примером являются кубомедузы, которые заставляют благоразумных австралийских купальщиков носить нейлоновые трико. Используемое книдариями оружие замечательно по различным причинам, в дополнение к их огромной силе. В отличие от змеиных клыков или жала скорпиона или шершня, жало медузы появляется из клетки как миниатюрный гарпун. Тысячи клеток, названных стрекательными (или иногда нематоцистами, но это, собственно – просто одна из вариаций стрекательных), каждая со своим собственным гарпуном размером с клетку, названным жгучим волоском (cnida). Knide по-гречески – крапива, и это дает книдариям их название. Не все они столь же опасны для нас, как кубомедузы, и многие даже не причиняют боли. Когда Вы касаетесь щупалец актинии, «липкое» ощущение на Ваших пальцах вызвано сцеплением сотен крошечных гарпунов, каждый на конце своей собственной небольшой нити, которая прикрепляет его к анемону.

Вероятно, самый сложный орган среди любых клеток. Поперечное сечение гарпуна книдарии. 

Гарпун книдарии – вероятно, самый сложный орган среди любых клеток где-либо в царствах растений или животных. В состоянии покоя гарпун – спирально свернутая внутри клетки трубка под давлением (осмотическим давлением) в ожидании запуска. Волоски, которые я привожу в действие, являются действительно крошечными волосками, книдоцилью, выбрасываемой за пределы клетки. Приведенные в действие клетки взрываются, и давление выворачивает весь намотанный механизм наизнанку с большой силой, стреляя в тело жертвы и вводя яд. Один раз запущенный, гарпун расходуется. Он не может быть заряжен снова для повторного использования. Но, как и большинство видов клеток, все время создаются новые.

У всех книдарий есть стрекательные клетки, и они есть только у книдарий. Это – следующее их замечательное свойство: оно представляет собой один из очень немногих примеров совершенно однозначной, единственной диагностической особенности любой большой группы животных. Если Вы видите животное без каких-либо стрекательных клеток, это не книдария. Если Вы видите животное со стрекательной клеткой, это – книдария. На самом деле, есть одно исключение, и это – столь же изящный случай, о котором говорят, что это – исключение, доказывающее правило. Голожаберные моллюски, названные nudibranchs (они присоединились к нам вместе с почти всеми остальными на Свидании 26), часто имеют сзади красиво окрашенные щупальца, такой расцветки, которая заставляет потенциальных хищников отступать. По серьезным причинам. У некоторых видов эти щупальца содержат стрекательные клетки, аналогичные таковым у истинных книдарий. Но только у книдарий, как предполагается, есть стрекательные клетки, так что же происходит дальше? Как я сказал, исключение доказывает правило. Моллюск ест медузу, от которой он передает стрекательные клетки, неповрежденные и все еще работающие, в свои собственные щупальца. Присвоенное оружие, они все еще способны стрелять, защищая голожаберного моллюска – отсюда и яркая предупредительная окраска.

У книдарий есть два альтернативных плана строения тела: полип и медуза. Актиния или гидра – типичный полип: прикрепленный, рот сверху, противоположный конец зафиксирован на грунте, как у растений. Они питаются, маша щупальцами, гарпуня мелкую добычу, а затем поднося полное добычи щупальце ко рту. Типичная медуза плавает в открытом море благодаря пульсирующим сокращениям мышц колокола. Рот медузы находится в центре, на нижней стороне. Таким образом, Вы можете представить себе медузу как полип, который оторвался от дна и перевернулся, чтобы плавать. Или Вы можете представить полип как медузу, которая обосновалась спиной на дне со щупальцам вверх. У многих видов книдарий есть и полипоидная, и медузоидная форма, чередуемые в зависимости от их жизненного цикла, почти как гусеница и бабочка.

Однажды обосновавшийся, чтобы быть растением. Полип обелия, выпускающий медуз.

Полипы часто размножаются вегетативным почкованием, как растения. Новый детеныш полипа растет на стенке пресноводной гидры, в конечном счете, отпочковываясь в отдельную особь: клон родителя. Многие морские родственники гидры делают нечто подобное, но клон не отпочковывается и переходит на отдельное существование. Он остается прикрепленным и становится ветвью, как на растении. Эти «колониальные гидроидные» ветвятся снова и снова, облегчая нам возможность понять, почему они считались растениями. Иногда больше одного вида полипов растет на одном и том же дереве, адаптируясь для различных ролей, таких как питание, защита, или размножение. Вы можете представить их себе как колонию полипов, но в некотором смысле все они – части одной особи, поскольку дерево является клоном: у всех полипов одни и те же гены. Пища, пойманная одним полипом, может использоваться другими, так как все полости из желудков слиты. Ветви дерева и его главный ствол являются полыми трубами, которые можно представить себе как общий живот, или, возможно, как своего рода циркулирующую систему, играющую роль, которая у нас отводится кровеносным сосудам. Некоторые из полипов отпочковывают крошечных медуз, которые отплывают, чтобы размножиться половым способом и рассеять гены родительского дерева в отдаленных местах.

Группа книдарий, названная сифонофорами, довела до крайности колониальный внешний вид. Мы можем представить себе их дерево, которое, вместо того, чтобы быть прикрепленным к скале или морской водоросли, свешивается с одной или с группы плавающих медуз (которые являются, конечно, членами клона), или плавает на поверхности. У португальского военного кораблика Physalia есть большой, наполненный газом поплавок с вертикальным парусом на верхушке. A запутанная колония полипов и щупалец свисает вниз. Он не плавает, а передвигается благодаря тому, что его несет ветром. Меньший, велелла – плоский, овальный плот с вертикальным парусом, расположенным по диагонали. Он также разносится ветром, и его английские названия «Jack-sail-by-the-wind» или «by-the-wind-sailor». Вы часто находите высушенные небольшие плоты с парусами на берегу, где они обычно теряют свой синий цвет и кажутся сделанными из бледной пластмассы. Из этих двух парусников велелла напоминает настоящий португальский военный корабль. Однако велелла и его родственник Porpita – не плавучие колонии, а единые, сильно измененные полипы, свисающие с поплавка вместо того, чтобы торчать на скале.

Довели до крайности колониальный внешний вид.

Медуза «голубая бутылка», Physalia utriculus, имеющая вид португальского военного кораблика, найдена в Тихом и Индийском океанах. Жала ее тысяч стрекательных клеток очень ядовиты и могут убить человека.

Многие сифонофоры могут регулировать глубину в воде, как регулируют, пожалуй, костные рыбы со своими плавательными пузырями, выделяя газ в поплавок или выпуская его. Некоторые сочетают поплавки и плавающих медуз, и у всех есть полипы и свисающие вниз щупальца. Сифонофоры рассматривались Э. О. Уилсоном (E. O. Wilson), основателем науки социобиологии, как одна из четырех вершин социальной эволюции (другими являются социальные насекомые, социальные млекопитающие и мы). Таким образом, это является другой превосходной степенью, которую можно приписать книдарии. Кроме того, поскольку члены колонии являются клонами, генетически идентичными друг другу, совсем не ясно, почему мы должны назвать их колонией, а не единой особью.

Гидроидные рассматривают медуз как способ для своих генов перепрыгивать иногда с одного постоянного места жительства на другое. Медузы, можно сказать, принимают свою медузоидную форму серьезно, так как от этого зависит их жизнь. Кораллы, в отличие от них, выбрали оседлый образ жизни с чрезвычайно продолжительным строительством твердого, крепкого дома, который предназначен, чтобы оставаться там в течение тысяч лет. Мы разберем их рассказы по порядку.

Рассказ Медузы.

Медузы бороздят просторы океана, как парусники, гонимые ветром. Они не преследуют свою добычу, как барракуда или кальмар. Вместо этого они полагаются на свои длинные, свисающие, вооруженные щупальца, чтобы ловить планктонные организмы, достаточно неудачливые, чтобы в них попадаться. Медузы действительно плавают, томно пульсируя колоколом, но они не плывут в каком-то определенном направлении, по крайней мере, как мы понимаем направление. Наше понимание, однако, ограничено нашими двумерными препятствиями: мы ползаем по поверхности земли, и даже когда взлетаем в третьем измерении, то только для того, чтобы сползти немного быстрее в двух других. Но в море третье измерение является самым существенным. Это – измерение, в котором путешествие наиболее эффективно. В дополнение к большому перепаду давления с глубиной, есть плавный перепад, осложненный изменением цветового баланса. Но свет исчезает так или иначе, когда день уступает ночи. Как мы увидим, предпочитаемая глубина планктонных организмов существенно меняется с 24-часовым циклом.

Во время Второй Мировой войны операторы гидролокатора, ищущие подводные лодки, были озадачены тем, что, казалось, было вторым морским дном, которое поднималось к поверхности каждый вечер, и опускалось, отступая снова следующим утром. Им оказалась масса планктона, миллионы крошечных ракообразных и других существ, поднимающихся к поверхности для питания ночью, а затем опускающихся утром. Почему они должны делать это? Кажется, лучшим предположением является то, что в течение светлых дневных часов они уязвимы для визуальной охоты хищников, таких как рыба и кальмары, таким образом, днем они ищут темную безопасность глубин. Зачем тогда приплывать к поверхности ночью, ведь это – долгое путешествие, которое должно расходовать много энергии? Один исследователь планктона сравнил его с человеком, ежедневно проходящим 25 миль в обе стороны, чтобы только получить завтрак.

Причина посещения поверхности – то, что пища, в конечном счете, происходит от солнца, при посредстве растений. Поверхностные слои моря являются сплошными зелеными прериями, с микроскопическими одноклеточными морскими водорослями в роли колышущихся трав. Поверхность – то место, где, в конечном счете, пребывает пища, и где пребывают травоядные, и те, кто питается травоядными, и те, кто в свою очередь, должно быть, питается ими. Но если безопасно быть там только ночью из-за визуальной охоты хищников, суточная миграция – именно то, что должны предпринимать травоядные и их маленькие хищники. И они, очевидно, так и делают. Сама «прерия» не мигрирует. Если бы и был какой-нибудь смысл это делать, то она должна плавать против потока животных, поскольку вся суть ее существования – поймать солнечный свет у поверхности в течение дня, и избежать быть съеденной.

Каковы бы ни были причины, большинство планктонных животных мигрирует вниз в течение дня и вверх в течение ночи. Медузы, или многие из них, следуют за стадами, как львы и гиены, сопровождающие антилоп гну через равнины Мара и Серенгети. Хотя, в отличие от львов и гиен, медузы не нацеливаются на отдельную добычу, даже вслепую волоча щупальца, они извлекают пользу из преследования стад, и это – одна из причин, почему медузы плавают. Некоторые виды увеличивают свой улов, делая зигзаги, снова не нацеливаясь на отдельную добычу, но увеличивая область охвата щупальцев с их батареями смертельных гарпунов. Другие лишь мигрируют вверх и вниз.

Различные виды миграций были описаны для многочисленных медуз «озера медуз» на Mercherchar, одном из островов Палау (американская колония в Западном Тихом океане). Озеро, сообщающееся под землей с морем, и поэтому соленое, назвали в честь его огромной популяции медуз. Есть несколько видов, но господствующими являются мастигиас, приблизительно 20 миллионов которых обитают в озере 2.5 километра длиной и 1.5 километра шириной. Все медузы проводят ночь у западного конца озера. Когда солнце поднимается на востоке, все они плывут прямо к нему, а следовательно – к восточному концу озера. Они останавливаются прежде, чем достигают берега, по интересно простой причине. Деревья, окаймляющие берег, отбрасывают густую тень, заслоняя большую часть солнечного света, так что ищущий солнце автопилот медузы начинает вести их теперь на более яркий запад. Однако, как только они выходят из тени деревьев, они снова поворачивают на восток.

Это внутреннее противоречие ловит их в западню вокруг линии тени, в результате (который, я не осмеливаюсь полагать, является больше, чем совпадением) сохраняет им безопасное расстояние от угрожающе хищных актиний, которые выстраиваются вдоль берега. Днем медузы следуют за солнцем назад к западному концу озера, где целая армада снова попадает в западню на линии тени деревьев. Когда становится темно, они плавают вертикально вверх и вниз в западном конце озера, пока восход солнца не привлекает их автоматическую систему наведения назад к востоку. Я не знаю, какая им выгода от этой замечательной миграции два раза в сутки. Официальное объяснение удовлетворяет меня слишком мало, чтобы его повторять. Пока урок рассказа должен быть в том, что живой мир преподносит многое, чего мы еще не понимаем, и это само по себе увлекательно.

Армада желе.

Медузы мастигиас, собравшиеся у поверхности воды, Палау, Западный Тихий океан.

Рассказ Полипа.

Все развивающиеся существа следят за изменениями в мире: изменениями в погоде, в температуре, количестве ливней и – более сложные, потому что они дают сдачи в эволюционное время – изменениями в других развивающихся линиях, таких как хищники и добыча. Некоторые развивающиеся существа изменяют самим своим присутствием мир, в котором они живут и к которому они должны приспособиться. Кислорода, который мы вдыхаем, не было здесь прежде, чем его внесли сюда зеленые растения. Сначала ядовитый, он создал совершенно измененные условия, которые большинство линий животных было вынуждено сначала терпеть, а затем от них зависеть. На более короткой шкале времени деревья в высокоразвитом лесу населяют мир, который сами они создавали сотни лет – время, необходимое чтобы преобразовать голый песок в климаксный лес. Климаксный лес, конечно – также сложная и богатая окружающая среда, к которой приспособилось огромное число других видов растений и животных.

Построенные на мертвых скелетах своих собственных прошлых поколений. Коралловые полипы (Diploastrea).

Поскольку слово «коралл» используется и для организма, и для твердого материала, который им создан, я буду потворствовать капризу и позаимствую у Дарвина более старое слово «полип» для кораллового организма, который поведал этот рассказ. Коралловые организмы, или полипы, преобразуют свой мир в течение сотен тысяч лет, строя на мертвых скелетах своих собственных прошлых поколений, чтобы соорудить огромные подводные горы: волностойкие неприступные валы. Прежде чем умереть, коралл объединяется с бесчисленными другими кораллами, чтобы улучшить мир, в котором будут жить будущие кораллы. И не только будущие кораллы, но и будущие поколения огромного и замысловатого сообщества животных и растений. Идея сообщества будет главным тезисом этого рассказа.

Иллюстрация напротив демонстрирует остров Херон, один из островов Большого Барьерного рифа, который я посетил (дважды). Здания, усеявшие ближний конец небольшого острова, дают общее представление о масштабе. Огромная светлая область, окружающая сам остров, является рифом, на котором остров – только самая высокая вершина, покрытая песком, сделанным из измельченного коралла (большая его часть прошла через кишки рыб), на котором растет ограниченный набор растений, поддерживая такую же ограниченную фауну наземных животных. Для объектов, которые полностью созданы живыми существами, коралловые рифы являются большими, и буровые скважины показывают, что некоторые из них имеют глубину сотни метров. Остров Херон – лишь один из больше чем 1 000 островов и почти 3 000 рифов, которые составляют Большой Барьерный риф, образующий дугу в 2 000 километров вокруг северо-западной части Австралии. Большой Барьерный риф, как часто говорится – насколько это правда, не знаю – единственное свидетельство жизни на нашей планете, достаточно большое, чтобы быть видимым от космоса. Он, также говорят, является родиной 30 процентов морских существ в мире, но снова же, я не очень уверен, что это означает – что считалось? Неважно, Большой Барьерный риф – совершенно замечательный объект, и он был полностью построен маленькими животными, похожими на актиний, названными кораллами или полипами. Живые полипы занимают только поверхностные слои кораллового рифа. Ниже их, до глубины сотен метров в некоторых океанских атоллах – скелеты их предшественников, уплотненные в известняк.

Не многие животные могли бы заявить, что изменили карту мира. Остров Херон на Большом Барьерном рифе.

В настоящее время только кораллы строят рифы, но в более ранние геологические эры у них не было такой монополии. Рифы также были неоднократно построены морскими водорослями, губками, моллюсками и трубчатыми червями. Большой успех самих коралловых организмов, кажется, происходит от их ассоциации с микроскопическими морскими водорослями, которые живут в их клетках и фотосинтезируют на освещенной солнцем отмели, к конечной выгоде кораллов. У этих морских водорослей, названных зооксантелла, есть множество различных цветных пигментов для того, чтобы улавливать свет, чем объясняется ярко фотогеничный внешний вид коралловых рифов. Не удивительно, что кораллы когда-то считались растениями. Они получают большую часть своей пищи тем же способом, что и растения, и они конкурируют за свет, как растения. Оставалось только ожидать, что они примут подобные формы. Кроме того, их старание затмить и не остаться в тени приводит к целому сообществу кораллов, принимающих вид лесного полога. И, как любой лес, коралловый риф также является родиной большого сообщества других существ.

Коралловые рифы чрезвычайно увеличивают «экопространство» района. Как выразился мой коллега Ричард Саутвуд (Richard Southwood) в своей книге «История жизни»:

Где иначе была бы скальная порода или песок со столбом воды над ним, риф предоставляет сложную трехмерную структуру с большим количеством дополнительных поверхностей, со многими трещинами и маленькими пещерами.

Леса делают то же самое, увеличивая эффективную площадь поверхности, доступную для биологической деятельности и заселения. Увеличенное экопространство – то, что мы ожидаем обнаружить в сложных экологических сообществах. Коралловые рифы являются вместилищем огромного разнообразия животных всех видов, удобно устроившихся в каждом углу и закоулке предоставленного огромного экопространства.

Нечто подобное происходит в органах тела. Человеческий мозг увеличивает свою эффективную поверхность и, следовательно, свою функциональную способность благодаря сложному складкообразованию. Не может быть случайностью, что «коралл-мозговик» так поразительно его напоминает.

Сам Дарвин был первым, кто понял, как сформировались коралловые рифы. Его дебютная научная книга (после его путевой книги «Путешествие на Бигле») была трактатом о коралловых рифах, который он опубликовал, когда ему было всего 33. Вот проблема Дарвина, как мы видели бы ее сегодня, хотя у него не было доступа к большей части информации, которая относится либо к изложению проблемы, либо к ее решению. Дарвин действительно был так удивительно наделен даром предвидения в своей теории коралловых рифов, как в своих более известных теориях естественного отбора и полового отбора.

Поразительное подобие. Симметричный коралл-мозговик (Diplorio strigoso).

Кораллы могут жить только на мелководье. Они зависят от водорослей в своих клетках, а водорослям, конечно, нужен свет. Мелководье также хорошо для планктонной добычи, которой кораллы дополняют свою диету. Кораллы – жители береговых линий, и Вы можете действительно обнаружить мелководные «окаймляющие рифы» вокруг тропических побережий. Но удивляет в кораллах то, что Вы можете также найти их в окружении очень большой глубины. Океанские коралловые острова являются вершинами высоких подводных гор, созданных поколениями мертвых кораллов. Барьерные коралловые рифы – промежуточная категория, придерживающаяся береговой линии, но более удаленная, чем окаймляющие рифы, и с большей глубиной между кораллами и берегом. Даже в случае отдаленных коралловых островов, полностью изолированных в глубоком океане, живые кораллы всегда находятся на мелководье, близко к свету, где они и их водоросли могут процветать. Но вода здесь мелкая только благодаря любезности поколений предшествующих кораллов, на которых они располагаются.

У Дарвина, как я сказал, не было всей информации, необходимой чтобы понять степень проблемы. Только потому, что люди бурили землю на рифах и обнаружили прессованный коралл на большой глубине, мы теперь знаем, что коралловые атоллы являются вершинами высоких подводных гор, сделанных из древнего коралла. Во время Дарвина преобладающей была теория, что атоллы были поверхностными образованиями коралла на вершинах затопленных вулканов, которые лежат немного ниже поверхности. По этой теории не было никакой проблемы, чтобы ее решать. Кораллы росли только на мелководье, и вулканы давали им высоту, необходимую для получения мелководья. Но Дарвин не верил этому, даже притом, что он никак не мог знать, что мертвый коралл был настолько глубок.

Вторым подвигом предвидения Дарвина была непосредственно его теория. Он предположил, что морское дно непрерывно опускалось вблизи атолла (повышаясь в других местах, поскольку он наглядно знал об обнаружении морских окаменелостей высоко в Андах). Дарвин предположил, что, когда морское дно понижалось, оно поглощало коралловую гору с собою. Кораллы росли на вершине опускающейся подводной горы в одном темпе с опусканием, таким образом, чтобы вершина всегда была вблизи поверхности моря, в зоне света и процветания. Сама гора была только наслоением мертвых кораллов, которые когда-то процветали на солнце. Самые старые кораллы, у основания подводной горы, вероятно, возникли как окаймляющий риф некоторой забытой части суши или давно потухшего вулкана. Как и суша, постепенно погруженная ниже уровня воды, кораллы позже стали барьерным коралловым рифом на увеличивающемся расстоянии от отступающей береговой линии. С дальнейшим понижением первоначальная суша полностью исчезла, и барьерный коралловый риф стал основой для длительного расширения подводной горы, пока понижение продолжалось. Отдаленные океанские коралловые острова начинались на вершинах вулканов, основание которых так же медленно опускалось. Идея Дарвина все еще значительно подтверждается сегодня, дополненная тектоникой плит, объясняющей понижение. Коралловый риф – хрестоматийный пример климаксного сообщества, и это должно быть кульминацией «Рассказа Полипа». Сообщество – скопление видов, которые развивались, процветая в присутствии друг друга. Тропический лес – сообщество. Так же болото. Так же коралловый риф. Иногда один и тот же вид сообщества возникает параллельно в различных частях мира, где климат благоприятствует этому. «Средиземноморские» сообщества возникли не только вокруг самого Средиземного моря, но и на побережьях Калифорнии, Чили, Юго-Западной Австралии и в районе Кэмп в Южной Африке. Особые виды растений, найденных в этих пяти областях, различны, но сообщества самих растений являются характерно «средиземноморскими» как, скажем, Токио и Лос-Анджелес являются узнаваемыми «городскими агломерациями». И в равной мере характерная фауна живет со средиземноморской растительностью. На них похожи тропические сообщества рифов. Они изменяются в деталях, но остаются одинаковыми в основе, говорим ли мы о юге Тихого океана, Индийском океане, Красном море или Карибском море. Есть также умеренно-зональные рифы, которые несколько различны, но одной очень специфической особенностью, которой они совместно обладают, является замечательный феномен рыбы-чистильщика – чудо, олицетворяющее утонченные тесные взаимоотношения, которые могут возникнуть в климаксном экологическом сообществе. Многие виды маленьких рыб и некоторые креветки занимаются процветающим бизнесом, собирая питательных паразитов или слизь с поверхности большей рыбы, и в некоторых случаях даже проникают к ним рот, чистят им зубы и выходят через жабры. Это свидетельствует об удивительном уровне «доверия» (Эволюционные проблемы развивающегося «доверия» интересны, но я уже уделял внимание этому  вопросу в «Эгоистичном гене» и должен воздержаться от повторения здесь.), но здесь мое любопытство больше сосредоточено на рыбе-чистильщике как примере «роли» в сообществе. У отдельных чистильщиков обычно есть так называемая «станция чистки», к которой большие рыбы подплывают, чтобы их обслужили. Это выгодно обеим сторонам – по-видимому, экономится время, которое могло бы иначе быть потрачено на поиски чистильщика или клиента. Постоянное место также делает возможными повторенные встречи между отдельными чистильщиками и клиентами, что позволяет расти крайне важному «доверию». Эти станции чистки можно сравнить с парикмахерскими. Утверждалось – хотя доводы были позже оспорены – что если удалить всех чистильщиков с рифа, общее здоровье рыбы на рифе резко снизится.

Доверие в морской парикмахерской. Рыба-чистильщик (Labroides dimidiatus) работает над розовой зубатой барабулей (Parupeneus rubescens), Красное море.

В различных частях мира местные чистильщики развились независимо и выделились из различных групп рыб. На карибских рифах профессия чистильщика главным образом занята членами семейства бычковых, которые обычно формируют маленькие группы чстильщиков. В Тихом океане, с другой стороны, самый известный чистильщик – губан, Labroides.

L. dimidiatus работает в своей «парикмахерской» днем, в то время как I. bicolor, как сказал мне мой коллега со времен Беркли, Джордж Барлоу, обслуживает ночную гильдию рыб, которые укрываются в пещерах в течение дня. Такая профессия чистильщика среди видов типична для зрелого экологического сообщества. Книга профессора Барлоу «Рыбы цихлиды» приводит примеры пресноводных видов в больших озерах Африки, которые сделали конвергентные шаги к особенностям чистильщика.

На тропических коралловых рифах почти фантастические уровни сотрудничества, достигнутого между рыбой-чистильщиком и «клиентом», являются символом отношений, в которых экологическое сообщество может иногда моделировать сложную гармонию единого организма. Действительно, подобие соблазнительно – слишком соблазнительно. Травоядные животные зависят от растений; плотоядные животные зависят от травоядных животных; без хищников размеры популяций росли бы неконтролируемо с пагубными результатами для всех; без мусорщиков, таких как жуки-могильщики и бактерии, мир пресытился бы трупами, и удобрение никогда не возвращалось бы в растения. Без специфических «ключевых» видов, идентичность которых иногда весьма удивительна, потерпело бы крах целое сообщество. Заманчиво представить себе каждый вид как орган в суперорганизме, которым является сообщество.

Описание лесов мира как его «легких» не причиняет вреда, и могло бы принести некоторую пользу, если оно поощряет людей их оберегать. Но риторика целостной гармонии может выродиться в своего рода придурь, мистицизм в стиле принца Чарльза. Действительно, идея мистического «природного равновесия» часто ссылается на такого же рода болванов, которые ходят к врачам-шарлатанам, чтобы «сбалансировать свои энергетические поля». Но существует глубокое различие между способами, которыми органы тела и виды сообщества взаимодействуют друг с другом в своих соответствующих областях, чтобы обеспечить появление гармоничного целого.

Параллели нужно рассматривать с большой осторожностью. Все же они не совсем безосновательны. Есть экология в пределах отдельного организма, сообщество генов в генофонде вида. Силы, которые обеспечивают гармонию среди частей тела организма, не совсем не похожи на силы, которые порождают иллюзию гармонии видов кораллового рифа. Существует баланс в тропическом лесу, структура в сообществе рифа, изящная координация частей, которая напоминает коадаптацию в пределах тела животного. Ни в том, ни в другом случае не существует сбалансированного целого, одобренного как целое дарвиновским отбором. В обоих случаях баланс возникает благодаря отбору на более низком уровне. Отбор не одобряет гармоничное целое. Вместо этого гармоничные части подпитываются присутствием друг друга, и возникает иллюзия гармоничного целого.

Хищники процветают в присутствии травоядных животных, и травоядные животные процветают в присутствии растений. Но что, если наоборот? Растения процветают в присутствии травоядных животных? Травоядные животные процветают в присутствии хищников? Животные и растения нуждаются в поедающих их врагах, чтобы процветать? Не прямым путем, предложенным риторикой некоторых экологических активистов. Никакое существо обычно не извлекает выгоду из того, чтобы быть съеденным. Но травы, которые могут противостоять ощипыванию лучше, чем конкурирующие растения, действительно процветают в присутствии травоядных – по принципу «враг моего врага». И что-то похожее на такую же историю можно было бы рассказать о жертвах паразитов – и хищниках, хотя здесь история более сложная. Однако обманчиво было бы сказать, что сообществу «нужны» его паразиты и хищники, так же как белому медведю нужны его печень или его зубы. Но принцип «враг моего врага» действительно приводит к чему-то похожему на такой результат. Может быть, правильно было бы представить сообщество видов, такое как коралловый риф, как своего рода сбалансированную сущность, которой потенциально угрожает уничтожение ее частей.

Эта идея сообщества как составленного из единиц низшего уровня, которые процветают в присутствии дуг друга, претворяется в жизнь. Даже в пределах единственной клетки применяется этот принцип. Большинство клеток животных вмещают сообщества бактерий, настолько всесторонне интегрированных в бесперебойную работу клетки, что их бактериальное происхождение только недавно стало понятно. Митохондрии, когда-то свободно живущие бактерии, являются столь же необходимыми для работы наших клеток, как наши клетки для них. Их гены процветают в присутствии наших, так же как наши процветают в присутствии их. Клетки растений неспособны к фотосинтезу. Это химическое колдовство совершается чужими рабочими, первоначально бактериями, теперь перемаркированными в хлоропласты. Травоядные, такие как жвачные и термиты, в значительной степени неспособны к самостоятельному перевариванию целлюлозы. Но они способны находить и жевать растения (см. «Рассказ Миксотрихи»). Ниша, предложенная их заполненными растительностью кишечниками, эксплуатируется симбиотическими микроорганизмами, которые обладают биохимической квалификацией, необходимой, чтобы эффективно переварить растительный материал. Существа со взаимодополняющими специальностями процветают в присутствии друг друга.

Я хочу добавить к этому знакомому вопросу, что процесс зеркально отображается на уровне «собственных» генов каждого вида. Весь геном белого медведя или пингвина, каймана или гуанко, является экологическим сообществом генов, которые процветают в присутствии друг друга. Непосредственное место действия этого процветания – внутренний мир клеток. Но долгосрочное место действия – генофонд видов. Учитывая половое размножение, генофонд является средой обитания каждого гена, поскольку они перекопировались и перекомпоновывались на протяжении поколений.

СВИДАНИЕ 29. ГРЕБНЕВИКИ.

Ветвь гребневиков. Двусторонне-симметричных животных, вместе с книдариями и гребневиками, иногда относят к «эуметазоям». В результате некоторых молекулярных исследований 80 известных видов гребневиков размещены здесь как самые отдаленные родственники остальных, но это положение не окончательно.

Гребневики, присоединившиеся к нам на Свидании 29 – одни из самых красивых среди всех странствующих животных. Поверхностная схожесть заставила неправильно отнести их к категории медуз. Их обычно размещали в том же типе, который был известен как кишечнополостные, превознося их общую особенность – факт, что главная полость тела является также пищеварительной камерой. У них также имеется простая нервная сеть, как у книдарий, и их тела построены аналогично, всего из двух (оспариваемо) слоев ткани. Однако соотношение современных доказательств предполагает, что книдарии – более близкие кузены нам, чем гребневикам: иначе говоря, книдарии присоединяются к путешествию «перед тем», как присоединяются гребневики. Все же я не чувствую достаточной уверенности в этом, чтобы указать дату события.

Гребневик (Ctenophore) по-гречески означает «несущий гребенку». «Гребенки» – торчащие ряды похожих на волосы ресничек, взмахи которых толкают это изящное существо, вместо пульсирующих мышц, которые делают то же самое у поверхностно схожей медузы. Это не быстрая система поступательных движений, но она, по-видимому, работает довольно неплохо, не для активного преследования добычи, а для своего рода самостоятельного улучшения величины захвата, чего достигли медузы. Из-за их схожести с медузами и их нежной желеобразной консистенции гребневики известны в английском языке как гребенчатое желе (comb jellies). Их не много видов – всего лишь приблизительно 100 – но общее число особей не маленькое, и они служат украшением, по любым стандартам, всех океанов мира. Волны синхронных движений отзываются в рядах гребенок сверхъестественными переливами.

Слишком хороша для пояса богини Венеры (Cestum veneris).

Гребневики являются хищниками, но, как медуза, они рассчитывают на добычу, пассивно врезающуюся в их щупальца. Хотя их щупальца похожи на щупальца медузы, у них нет стрекательных клеток. Вместо них у них есть свои собственные клетки, коллобласты, которые выпускают своего рода клей вместо острых, ядовитых гарпунов. Возможно, мы могли бы представить гребневика как своего рода альтернативу медузе. Некоторые из них, однако, совсем не колоколообразны. Восхитительно красивый Cestum veneris является одним из тех редких животных, английское и латинское названия которых означают абсолютно одно и то же, пояс Венеры, и неудивительно: тело длинное, мерцающее, невесомая красивая лента, слишком хорошая для богини. Заметьте, что, хотя пояс Венеры является длинным и тонким, как червь, «червь» не имеет ни головы, ни задней части, а зеркально отражается в середине, где находится рот – «застежка» пояса. Он все еще радиально (или, точнее, двусторонне) симметричен.

СВИДАНИЕ 30. ПЛАСТИНЧАТЫЕ.

Ветвь пластинчатых. Как и для Свиданий 28 и 29, порядок Свиданий 30 и 31 довольно неясен. Свидание 30 могло быть с пластинчатыми (представленными своим единственным видом, Trichoplax), или оно могло быть с губками. В настоящее время этот порядок по существу произволен. Было бы совсем не удивительно, если Свидания 30 и 31 пришлось бы переставить местами.

Изображение: Trichoplax adhaerens.

Вот загадочное небольшое животное: Trichoplax adhaerens, единственный известный вид во всем типе пластинчатых – что, конечно, не обязательно означает, что он всего один. Я должен упомянуть, что в 1896 году было описано второе пластинчатое из Неаполитанского залива и названо Treptoplax reptans. Однако его никогда не находили снова, и большинство экспертов полагает, что исключительный экземпляр был самим трихоплаксом. Молекулярные данные скоро смогут хорошо выявлять другие виды.

Трихоплакс живет в море и ни на что сильно не похож, не симметричен в любом направлении; немного похож на амебу, за исключением того, что сделан из большого количества клеток вместо всего лишь одной; немного похож на очень маленького плоского червя, за исключением того, что у него нет ни очевидной передней или задней части, ни левой или правой стороны. Крошечный половичок неправильной формы, возможно, три миллиметра в поперечнике, трихоплакс ползает по поверхности на маленьком, перевернутом вверх тормашками коврике из пульсирующих ресничек. Он питается одноклеточными существами, главным образом морскими водорослями, еще меньшими, чем сам, которых он переваривает через свою нижнюю поверхность, не захватывая их в свое тело.

Не очень многое в его анатомии связывает трихоплакса с любым другим видом животных. У него два основных слоя клеток, как у книдарий или гребневиков. Зажатые между двумя основными слоями, несколько сокращающихся клеток работают как самый близкий аналог мышц. Животное сокращает их последовательно, чтобы изменить свою форму. Собственно, эти два основных слоя клеток нельзя, вероятно, назвать спинным и брюшным. Верхний слой иногда называют защитным, а нижний – пищеварительным слоем. Некоторые авторы утверждают, что пищеварительный слой впячивается, формируя временную впадину для целей пищеварения, но не все наблюдатели видели это, и это, возможно, не верно.

У трихоплакса была несколько запутанная история в зоологической литературе, как рассказали T. Syed и B. Schierwater в недавней статье. Когда его впервые описали в 1883 году, трихоплакс, как считали, был очень примитивен; теперь он возвратил свой почтенный статус. К сожалению, он имеет поверхностное сходство с так называемой планулой, личинкой некоторых книдарий. В 1907 году немецкий зоолог по имени T. Крумбах думал, что он видел трихоплакса там, где он ранее видел личинок планул, и он расценил маленьких существ как измененных планул. Это не имело бы слишком большого значения, если бы не смерть в 1922 году В.Кукенталя, редактора авторитетного многотомного «Handbuch der Zoologie». К несчастью для трихоплакса, заместителем Кукенталя как редактора был тот же T. Крумбах. Трихоплакс был должным образом объявлен как книдария Кукенталя и Крумбаха, и это было скопировано французским аналогом, «Trait? de Zoologie», редактируемым П. П. Грассе (между прочим, сохранившим антидарвинистские симпатии спустя долгое время после того, как Дарвин отжил свой век). Это было также подхвачено Либби Генриеттой Хайман, автором выдающейся американского многотомного труда «Беспозвоночные».

С таким весом многотомных авторитетных источников, обрушившихся на него, какие шансы имел бедный маленький трихоплакс, особенно учитывая, что никто не смотрел на само животное больше половины столетия? Он томился как предполагаемая личинка книдарии, пока молекулярная революция не открыла возможность обнаружения его реальных родственных сходств. Независимо от того, что это, это – определенно не книдария. Предварительные данные от исследованной рРНК (см. «Рассказ Taq») показывают, что трихоплакс более отдален от остальной части животного мира, чем любая другая группа, кроме губок, и может случиться так, что даже губки ближе к нам, чем трихоплакс. У трихоплакса наименьший геном и самая простая физическая организация из всех многоклеточных животных. Он имеет только четыре типа клеток в своем теле, по сравнению с больше чем 200 в нашем. И у него, кажется, есть единственный Hox-ген.

Молекулярные генетические свидетельства ориентировочно указывают, что этот одинокий маленький странник присоединяется к нам на Свидании 30, возможно, 780 миллионов лет назад, «перед» губками. Но это – действительно чье-то предположение. Может случиться так, что Свидания 30 и 31 (губки) должны поменяться местами, когда трихоплакс – наш наиболее дальний кузен среди настоящих животных. Понятно, что теперь есть некоторое сильное лоббирование за трихоплакса, чтобы присоединить его к той избранной компании организмов, чей геном полностью секвенирован. Я думаю, что это произойдет, в этом случае мы скоро должны узнать, каково на самом деле это странное маленькое существо.

СВИДАНИЕ 31. ГУБКА.

Ветвь губок. Со времен Линнея, животные («многоклеточные») были классифицированы как одно из царств жизни. Приблизительно 10 000 описанных видов губок обычно считаются очень рано отклонившейся ветвью, положение, подтвержденное молекулярными данными (однако трихоплакс, возможно, отклонился еще раньше). Меньшинство молекулярных таксономистов считают, что существует две линии губок, одна более близко связана с остальными многоклеточными, чем другая – подразумевается, что самые ранние многоклеточные действительно напоминали губок и были бы классифицированы как губки – но это чрезвычайно спорно.

Желтая трубчатая губка (Aplysina fistutaris).[Иллюстрация добавлена переводчиком].

Некоторые авторы при этом исключают трихоплакса, небольшое животное, которое мы встретили на Свидании 30. 

[Графика удалена].

КОПРЕДОК 31. Предполагается, что был полым шаром, состоящим из обращенных наружу хоаноцитовых клеток [248] (подобно зародышу губки). Реснички используются для передвижения и чтобы загонять частицы пищи в хоаноцитовый «воротник». Следует также отметить специализацию клеток: половое размножение с помощью яйцеклеток и свободно плавающих сперматозоидов.

Губки – последние странники из действительно многоклеточных животных, которые присоединятся к нам, членам многоклеточных. Губки не всегда удостаивались имени многоклеточных, но были списаны как «паразоа» – название как бы второразрядного гражданина животного мира. В настоящее время различия того же класса поощряют помещение губок к многоклеточным, но выдумано слово эуметазои (настоящие многоклеточные) для всех остальных, кроме губок.

Люди иногда удивляются, узнав, что губки – животные, а не растения: они неподвижны, как растения. Что ж, они не двигают всем своим телом. Ни у растений, ни у губок нет мышц. Есть движение на клеточном уровне, но оно справедливо также и для растений. Губки живут, пропуская непрерывный поток воды прямо сквозь тело, через которое они фильтруют частицы пищи. Следовательно, они полны отверстий, что делает их столь подходящими для впитывания воды в ванне.

Туалетная губка, однако, не дает хорошего представления о типичной форме тела, которая представляет собой полый кувшин с большим отверстием сверху и большим количеством меньших отверстий по сторонам. Как известно, если поместить немного краски в воду за пределами кувшина живой губки, вода всасывается внутрь через маленькие отверстия по бокам и подается в главную полую внутреннюю часть, из которой она вытекает через главный выход кувшина. Воду гонят особые клетки, названные хоаноцитами, которые выстилают камеру и каналы стенок губки. У каждого хоаноцита есть машущий жгутик (как ресничка, только большая), окруженный высоким воротничком. Мы встретим хоаноциты снова, поскольку они важны для нашей эволюционной истории.

У губок нет нервной системы и относительно простая внутренняя структура. Хотя они обладают несколькими различными разновидностями клеток, эти клетки не организованы в ткани и органы, как наши. Клетки губки «тотипотентные», что означает, что каждая клетка способна стать клеткой любого типа из ассортимента губки. Это неверно для наших клеток. Клетка печени не способна дать начало клетке почки или нервной клетке. Но клетки губки настолько гибкие, что любая отдельная клетка способна вырасти в новую губку (и дело не только в этом, как мы увидим в «Рассказе Губки»).

Поэтому неудивительно, что губки не делают различия между «зародышевой линией» и «сомой». У эуметазои клетки зародышевой линии – это те, которые способны дать начало репродуктивным клеткам, и чьи гены, поэтому, в принципе бессмертны. Зародышевая линия – незначительное меньшинство клеток, находящихся в яичниках или яичках и избавленных от необходимости заниматься чем-либо, кроме размножения. Сома – та часть тела, которая не является зародышевой линией – клетки сомы не предназначены, чтобы до бесконечности передавать свои гены. У эуметазои, такой как млекопитающее, в ранней эмбриологии подмножество клеток выделяется как зародышевая линия. Остальные клетки, клетки сомы, могут делиться несколько раз, чтобы создать печень или почку, кость или мышцу, но затем их карьера деления заканчивается.

Раковые клетки – мрачное исключение. Они каким-то образом потеряли способность прекращать деление. Но как указывают Рандолф Нессе (Randolph Nesse) и Джордж Уильямс (George C. Williams), авторы «Science of Darwinian Medicine», мы не должны удивляться. Напротив, удивительно в раке то, что он не столь сильно распространен. Каждая клетка в теле, в конце концов, происходит от непрерывной линии миллиардов поколений зародышевых клеток, которые не прекращали делиться. Внезапно быть приглашенными стать клетками тела, такими как клетки печени, и изучить искусство не делиться – такого никогда не случалось прежде во всей истории предков клетки! Не будьте сбиты с толку. Конечно у тел, которые вмещали предков клетки, были печени. Но клетки зародышевой линии – по определению – не происходят от клеток печени.

Все клетки губки – клетки зародышевой линии – потенциально бессмертны. Есть несколько различных типов клеток, но они разворачиваются в развитии различным образом в большинстве многоклеточных животных. Эмбрионы эуметазои формируют слои клеток, которые сворачиваются и вкладываются сложным способом «оригами», чтобы построить тело. У губок нет подобной эмбриологии. Вместо этого они самособираются – каждая из их тотипотентных клеток обнаруживает склонность присоединяться к другим клеткам, как если бы они были автономными протозоями с социальными тенденциями. Однако современные зоологи считают губок многоклеточными, и я следую за этой тенденцией. Они, вероятно – самая примитивная живущая группа многоклеточных животных, дающая нам лучшее представление о ранних многоклеточных, чем любые другие современные животные.

[Графика удалена].

КОПРЕДОК 31. Он, как считают, был шаром направленных наружу жгутиково-воротниковых клеток (см. «Рассказ Губки»), собирающих бактерии в своих воротничках, маша своими похожими на волосы ресничками. Эти многоклеточные животные использовали половое размножение, и реконструкция показывает свободно плавающие сперматозоиды и яйца, уложенные в колонию. 

Цветочная корзина Венеры. Детали спикульного скелета стеклянной губки, Euplectella aspergillum.

Как у других животных, у каждого вида губки есть своя собственная характерная форма и цвет. Полый кувшин – только одна из многих форм. Другие – ее вариации, системы полых камер, связанных друг с другом. Губки обычно придают жесткость своим конструкциям волокнами коллагена (делающими губки губчатыми), и минеральными спикулами: кристаллами кварца или карбоната кальция, форма которых часто служит самой надежной диагностикой видов. Иногда спикульный скелет может быть замысловатым и красивым, как у стеклянной губки, Euplectella.

Дата Свидания 31 указана на диаграмме филогенеза как 800 миллионов лет назад, но для такого древнего датирования прилагаются обычные отчаянные предупреждения. Развитие многоклеточных губок из одноклеточной протозои является одним из значительных событий в эволюции – происхождением многоклеточных – и мы исследуем его в следующих двух рассказах.

Рассказ Губки.

Выпуск «Journal of Experimental Zoology» 1907 года содержит статью о губках Г. Уилсона (H. V. Wilson) из университета Северной Каролины. Исследование было классическим, и статья, описывающая его, напоминает Золотой Век, когда научные работы, которые были написаны в непоследовательном стиле, Вы могли понять, и длина которых позволяла мысленно представить себе реального человека, проводящего реальные эксперименты в реальной лаборатории.

Уилсон взял живую губку и разделил ее клетки, пропустив их через мелкое решето – кусок «ткани для сита». Разобранные клетки были помещены в блюдце с морской водой, где они сформировали красное облако, главным образом состоящее из отдельных клеток. Облако осело на дне блюдца, где Уилсон наблюдал его своим микроскопом. Клетки вели себя как отдельные амебы, ползающие по дну блюдца. Когда эти амёбоидные ползающие животные встречали других своего вида, они присоединялись, формируя растущие скопления клеток. В конечном счете, как показали Уилсон и другие в ряде работ, такие скопления выросли, став целыми новыми губками. Уилсон также попытался раздробить губки двух различных видов и смешать эти две взвеси вместе. Два вида имели различные цвета, таким образом, он мог легко видеть, что случилось. Клетки предпочитали слипаться со своим собственным видом, а не с другим. Странно, но Уилсон сообщил об этом результате как о «неудаче», так как он надеялся – по причинам, которые я не понимаю, и которые, возможно, отражают различные теоретические предвзятые взгляды зоолога почти столетие назад – что они сформировали бы сложную губку из двух различных видов.

Общительные клетки. Часть стенки губки, показывающая хоаноциты с их отличительными воротничками и жгутиками.

«Общительное» поведение клеток губки, как показали такие эксперименты, возможно, проливает свет на нормальное эмбриональное развитие отдельных губок. Это также дает нам своего рода намек, как первые многоклеточные животные (метазои) эволюционировали от одноклеточных предков (протозоев)? Тело многоклеточного часто называют колонией клеток. По примеру этой книги, использующей некоторые рассказы как современные реконструкции эволюционных событий, мог ли «Рассказ Губки» поведать нам кое-что об отдаленном эволюционном прошлом? Мог ли характер ползания и собирания клеток в экспериментах Уилсона представлять своего рода реконструкцию того, как возникла первая губка – как колония простейших животных?

Почти наверняка в деталях это было не одно и то же. Но здесь есть подсказка. Самые характерные клетки губок – хоаноциты, которые они используют для того, чтобы создавать ток воды. Рисунок на противоположной странице показывает часть стенки губки с внутренней полостью справа. Хоаноциты – клетки, которые выстилают с внутренней стороны полость губки. «Choano-» пришло из греческого языка, где оно означает трубу, и Вы можете увидеть небольшие трубы или воротнички, состоящие из множества тонких волос, известных как микроворсинки. У каждого хоаноцита есть пульсирующий жгутик, который увлекает воду через губку, в то время как воротничок ловит питательные частицы в потоке. Тщательно понаблюдайте за хоаноцитом, поскольку мы встретим нечто довольно похожее в следующем свидании. И затем, в свете этого, следующий рассказ дополнит наши рассуждения о происхождении многоклеточности.

СВИДАНИЕ 32. ХОАНОФЛАГЕЛЛАТЫ.

Ветвь хоанофлагеллатов. Около 120 известных видов хоанофлагеллатов традиционно считаются близкими родственниками животных, положение убедительно подтверждается как морфологическими, так и молекулярными данными.

Хоанофлагеллаты – первые простейшие животные, присоединяющиеся к нашему странствию, и они делают это на Свидании 32, которое, весьма предположительно по молекулярном данным, с тревожно большими экстраполяциями, мы датируем 900 миллионами лет. Посмотрите на рисунок. Вам о чем-нибудь напоминают небольшие жгутиковые клетки? Да, они очень похожи на хоаноциты, выстилающие водные каналы губок. Долгое время подозревалось, что либо они представляют реликт предка губок, либо они – эволюционные потомки губок, которые выродились до единственной клетки или очень немногих клеток. Молекулярные генетические свидетельства предлагает первое из двух, что является причиной, почему я рассматриваю их как отдельных странников, присоединяющихся к нашему путешествию здесь.

Это происходило так? Колония хоанофлагеллатов.

Существует приблизительно 140 видов хоанофлагеллатов. Некоторые – свободно плавающие, движущиеся с помощью жгутика. Другие прикреплены к стеблю, иногда по нескольку вместе в колонии, как на рисунке. Они используют свой жгутик, чтобы загонять воду в трубу, где частицы пищи, такие как бактерии, улавливаются и поглощаются. В этом отношении они отличаются от хоаноцитов губок. В губке каждый жгутик используется не для того, чтобы загонять пищу в отдельную трубу хоаноцита, а чтобы в сотрудничестве с другими хоаноцитами вызывать ток воды через отверстия в стенках губки и через главное отверстие губки. Но анатомически каждый отдельный хоанофлагеллат, в колонии он или нет, подозрительно похож на хоаноцит губки. Этот факт занимает важное место в «Рассказе Хоанофлагеллата», который возобновляет тему, начатую «Рассказом Губки»: происхождения многоклеточных губок.

Рассказ Хоанофлагеллата.

Зоологи долгое время любили размышлять о том, как многоклеточные развились от протозойных предков. Великий немецкий зоолог девятнадцатого века Эрнст Геккель был одним из первых, кто предложил теорию происхождения многоклеточных, и одна версия его теории все еще очень предпочитаема сегодня: первые многоклеточные были колониями жгутиковых протозой.

Мы встретили Геккеля в «Рассказе Гиппопотама» в связи с его пророческим объединением гиппопотамов с китами. Он был страстным дарвинистом, совершившим паломничество в дом Дарвина (которое великий человек нашел надоедливым). Он был также блестящим художником, преданным атеистом (он сардонически назвал Бога «газообразным беспозвоночным»), и исключительным энтузиастом теперь немодной теории рекапитуляции: «Онтогенез повторяет филогенез», или «Развивающийся эмбрион залазит на свое собственное генеалогическое дерево».

Вы можете видеть аргументацию идеи рекапитуляции. История жизни каждого молодого животного является сокращенной реконструкцией его (взрослой) родословной. Все мы возникаем как одна клетка: она представляет простейшее животное. Следующая стадия в развитии – полый шар клеток, бластула. Геккель предположил, что она представляет предковую стадию, которую он назвал бластея. Затем в эмбриологии, бластула впячивается, как ударенный мяч с вмятиной с одной стороны, формируя чашу, выстланную двойным слоем клеток, гаструлу. Геккель предположил предка на стадии гаструлы, которого он назвал гастрея. У книдарий, таких как гидра или актиния, два слоя клеток, как у гастреи Геккеля. С точки зрения геккелевой рекапитуляции книдарии прекращают подниматься вверх по своему генеалогическому дереву, когда достигают стадии гаструлы, но мы упорно продвигаемся вперед. Последующие стадии в нашей эмбриологии напоминают рыб с жаберными щелями и хвостом. Позже мы теряем свой хвост. И так далее. Каждый эмбрион прекращает подниматься вверх по своему генеалогическому дереву, когда достигает своей соответствующей эволюционной стадии.

Аргументированная подобным образом, теория рекапитуляции стала немодной – или, скорее, она теперь расценивается как маленькая часть того, что иногда происходит, но не всегда верно. Весь вопрос полностью обсужден в книге Стивена Гулда «Онтогенез и филогенез». Мы должны пока оставить его, но для нас важно видеть, из чего исходил Геккель. С точки зрения происхождения многоклеточных интересная стадия в теории Геккеля – бластея: полый шар клеток, которая, на его взгляд, была предковой стадией, теперь повторенной в эмбриологии как бластула. Какое современное существо мы можем найти, которое напоминает бластулу? Где мы найдем взрослое существо, которое является полым шаром клеток?

Если оставить без внимания факт, что они зеленые и фотосинтезируют, группа колониальных морских водорослей, названных вольвоксовыми, казалась почти слишком хорошей, чтобы быть правдой. Эпонимный член группы, являющийся наибольшим – сам вольвокс, и едва ли Геккель, возможно, желал более ясной модели бластеи, чем вольвокс. Это – идеальная сфера, пустотелая, как бластула, с одним слоем клеток, напоминающих одноклеточных жгутиковых (которая оказалась зеленой).

Proteroipongia. Хоаноцито-подобные клетки, обращенные наружу, используют свои жгутики, чтобы перемещать колонию в воде.

Теория Геккеля не нашла для себя область применения. В середине двадцатого века венгерский зоолог по имени Йован Хаджи (Jovan Hadzi) предположил, что первые многоклеточными были не круглыми вообще, а удлиненными, как плоские черви. Его современная модель первого многоклеточного была червем acoelomorph, разновидностью, которую мы встретили на Свидании 27. Он установил его происхождение от покрытого ресничками простейшего животного (мы встретим их на Свидании 37) со многими ядрами (которые некоторые из них имеют по сей день). Оно ползало по дну с помощью своих ресничек, как делают сегодня некоторые маленькие плоские черви. Стенки клеток появились между ядрами, превращая удлиняющееся простейшее животное с одной клеткой, но многими ядрами («синцитием»), в ползающего червя со множеством клеток, каждая со своим собственным ядром – первого многоклеточного. С точки зрения Хаджи круглые многоклеточные, такие как книдарии и гребневики, повторно потеряли свою удлиненную червеобразную форму и стали радиально-симметричными, в то время как большая часть животного мира продолжала развивать форму билатерального червя в образцах, которые мы видим вокруг.

Порядок пунктов свиданий Хаджи, поэтому, очень отличался бы от нашего. Свидание с книдариями и гребневиками наступило бы ранее в странствии, чем свидание с плоскими червями acoelomorph. К сожалению, современные молекулярные доказательства работают против порядка Хаджи. Большинство зоологов сегодня поддерживают некоторую версию теории «колониальных жгутиковых» Геккеля, вопреки теории «синцитиального реснитчатого» Хаджи. Но внимание сегодня переключилось далеко от столь изящных вольвоксовых к группе, чей рассказ перед нами, к хоанофлагеллатам.

Один тип колониальных хоанофлагеллатов настолько подобен губке, что его даже называют Proterospongia. Отдельные хоанофлагеллаты (или мы должны рискнуть и называть их хоаноцитами?) помещены в желеобразную межклеточную жидкость. Колония – не мяч, который не понравился бы Геккелю, хотя он ценил красоту хоанофлагеллатов, как нам демонстрируют его замечательные рисунки. Proterospongia – колония клеток типа, почти неотличимого от тех, которые преобладают внутри губки. Хоанофлагеллаты косвенно получают мой голос как самые вероятные кандидаты на современную реконструкцию происхождения губок, и, в конечном счете, всей группы многоклеточных.

Хоанофлагеллаты некогда были огульно смешаны со всеми оставшимися организмами, кто еще не присоединился к нашему странствию, такими как «простейшие». «Простейшие» не служат больше названием для типа. Есть много различных способов быть одноклеточным организмом (или, как некоторые предпочли бы, бесклеточным – имеющим тело, не разделенное на составляющие клетки). Различные члены группы, прежде известной как простейшие, будут теперь присоединяться к нашему странствию по частям, разделенные большими контингентами многоклеточных существ, такими как грибы и растения. Я продолжу использовать слово «простейшее» как неофициальное название для одноклеточных эукариот.

СВИДАНИЕ 33. DRIРы.

Ветвь DRIРов. Самые близкие одноклеточные родственники животных – хоанофлагеллаты и DRIРы. В настоящее время сомнительно, являются ли эти две группы самыми близкими родственниками друг другу (следовательно, сжимая Свидание 32 и 33 в одно), или около 30 описанных видов DRIРов состоят в самом дальнем родстве со всеми остальными. Наиболее широкомасштабное молекулярное исследование с целью датирования поддерживает последнюю схему, за которой мы, поэтому, и последуем.

Есть маленькая группа одноклеточных паразитов, известных либо как Mesomycetozoea, либо как Ichthyosporea, главным образом паразитов рыб и других пресноводных животных. Название Mesomycetozoea вызывает ассоциацию и с грибами и животными, и верно, что их свидание с нами, животными, является последним нашим свиданием перед тем, как все мы присоединимся к грибам. Этот факт теперь известен благодаря молекулярным генетическим исследованиям, которые объединяют тех, кто до настоящего времени были довольно разнородной группой одноклеточных паразитов, друг с другом, с животными и грибами.

Аристократический эволюционный статус. Прорастающая спора Ichthyophonus hoferi из печени сельди. I. hoferi, как полагали, была грибом или простейшим животным, прежде чем она была идентифицирована как DRIP.

И «Mesomycetozoea» и «Ichthyosporea» весьма трудно запомнить, и есть разногласия относительно того, что из них предпочтительнее. Может быть, поэтому возникла практика использовать прозвище DRIP – сокращение из начальных букв от тех всего лишь четырех родов, известных исследователям этой группы. Рода, которые обеспечивают D, I и P, являются Dermocystidium, Ichthyophonus и Psorospermium. R всегда был чем-то вроде самозванца, потому что это не латинское название. Оно осталось от «Rosette agent», важного в коммерческом отношении паразита лосося, теперь формально названного Sphaerothecum destruens. Таким образом, я предполагаю, что аббревиатура должна была в действительности быть исправлена на DIPS, или DIРSы во множественном числе. Но DRIPs с s для множественного числа, кажется, прижилось. И теперь, что похоже на работу терминологического предвидения, недавно обнаруженный другой организм, название которого, как оказалось, начинается с R, также был DRIРом. Это – Rhinosporidium seeberi, паразит из человеческого носа. Таким образом, мы можем создать заново название DRIPS со всеми пятью буквами, являющееся удобной аббревиатурой, и попытаться проигнорировать смущающий вопрос о том, в единственном ли оно числе, или во множественном.

В 1890 году был впервые открыт Rhinosporidium seeberi, и он долго был известен как причина риноспоридоза, неприятной болезни человеческого носа, на самом деле носа млекопитающих, но его родственные связи были загадкой. В разное время его перемещали от ствола простейших до позиции грибов, но молекулярные исследования теперь показывают, что он является пятым DRIРом. К счастью для ненавистников игры слов, R. seeberi, кажется, не заставляет нос капать (drip по-англ. капля Прим. пер). Напротив, он блокирует ноздрю полиповым наростом. Риноспоридоз – главным образом тропическая болезнь, и врачи долго подозревали, что люди подхватывают его, купаясь в пресноводных реках или озерах. Так как все другие известные DRIРы – паразиты пресноводных рыб, речных раков или амфибий, кажется вероятным, что пресноводные животные также представляют собой первичных носителей R. seeberi. Открытие, что он является DRIРом, могло бы быть полезным для врачей в другом смысле. Например, попытки лечить его противогрибковыми препаратами потерпели неудачу, и мы можем теперь получить представление почему: это не гриб.

Dermocystidium появляется как кисты на коже или жабрах карпов, лососевых, угрей, лягушек и тритонов, lehthyophonus вызывают важные в экономическом плане системные инфекции больше чем у 80 видов рыб. Psorospermium, который случайно был первоначально обнаружен нашим старым другом Эрнстом Геккелем, заражает речного рака и, снова же, имеет экономически важное значение для ресурсов речного рака. А Sphaerothecum, как мы видели, заражает лосося.

Организмы самих DRIРов могли бы быть проигнорированы как непримечательные, если бы не их аристократический эволюционный статус – их точка ответвления, в конце концов, является самой глубокой в животном мире. Мы не знаем на кого был похож Копредок 33, если не брать во внимание, что одноклеточные организмы все выглядят в значительной степени схожими для наших пресыщенных многоклеточных глаз. Он не паразитировал, как DRIP – ни на рыбах, ни на амфибиях, ракообразных или людях, это уж точно, поскольку все они все еще находились невообразимо далеко в будущем.

Есть одно прилагательное, которое всегда применяется к DRIРам – «загадочные», и кто я такой, чтобы прервать традицию? Если бы DRIP должен был бы поведать свой загадочный рассказ, я подозреваю, что это был бы рассказ о том, что сейчас, когда мы достигли таких древних пунктов свиданий, почти все равно, кто из наших одноклеточных кузенов оказался выжившим. Не случайно, что также почти все равно, каких одноклеточных организмов хотели исследовать ученые на уровне молекулярной генетики. Люди исследовали DRIРы, потому что некоторые из них – важные в коммерческом отношении паразиты рыб, а другие, как мы теперь знаем, закупоривают наши носы. Могут существовать одноклеточные организмы, которые являются столь же центральными на генеалогическом дереве жизни, но которые никто не потрудился исследовать, потому что они паразитируют, скажем, на комодских драконах, а не на лососях или людях.

Никто, однако, не мог не обратить внимания на грибы. Мы собираемся их приветствовать.

СВИДАНИЕ 34. ГРИБЫ.

На Свидании 34 к нам, животным, присоединяются второе из трех больших царств многоклеточных, грибы. Третье состоит из растений. Поначалу может показаться удивительным, что грибы, которые кажутся настолько похожими на растения, более близко связаны с животными, чем с растениями, но молекулярное сравнение оставляет мало сомнений. И, возможно, это не слишком удивительно. Растения импортируют энергию от солнца в биосферу. Животные и грибы разными способами паразитируют на растительном мире.

Грибы – очень большой и важный приток странников, имеющий пока 69 000 описанных видов из предполагаемого общего количества в 1,5 миллиона. Съедобные грибы и поганки создают неправильное впечатление – эти заметные растениевидные образования являются производящими споры верхушками айсберга. Большая часть организма, которая создает шляпочный гриб, находится под землей: это обширная сеть нитей, названных гифами. Скопление гиф, принадлежащее одному отдельному грибу, называют мицелием. Общая длина мицелия одного гриба может измеряться в километрах и может распространяться на значительную территорию.

Обширная сеть нитей. Цветное сканирование электронным микрографом плодового тела и гифы аксомицетового гриба Aspergillus niger, часто встречающегося загрязнителя пищи. Плодовое тело содержит почти выпущенные споры (видимые как зеленые сферы).

Одиночный гриб похож на цветок, растущий на дереве. Но «дерево», вместо того, чтобы быть высокой, вертикальной структурой, растянуто подобно струнам гигантской теннисной ракетки под землей, в поверхностных слоях почвы. «Ведьмины кольца» – яркое тому напоминание. Периферия кольца представляет собой участок роста мицелия, распространяющегося наружу из центральной отправной точки, возможно, первоначально единственной споры. Кольцевой передний край является питающим краем расширяющегося мицелия, каркасом ракетки, где расщепленные продукты переваривания наиболее плодородны. Они служат источниками пищи для травы, которая, следовательно, растет обильнее вокруг кольца. Там, где есть плодовые тела (шляпочные грибы, или любое множество видов родственных грибов), они также имеют тенденцию расти в кольце.

Гифы могут быть разделены на клетки поперечными стенками. Но иногда они не разделены, и ядра, содержащие ДНК, рассеяны вдоль гифы в ее синцитии, что означает ткань со многими ядрами, не разделенную на отдельные клетки (мы встретили другой синцитий в раннем развитии дрозофилы и в теории Хаджи о происхождении многоклеточных). Не у всех грибов есть нитевидный мицелий. Некоторые, такие как дрожжи, вернулись к одиночным клеткам, которые делятся и растут разобщенной массой. Гифы (или клетки дрожжей) переваривают то, что зарыто вокруг: мертвые листья и другие разлагающиеся материалы (в случае грунтовых грибов), свертывают молоко (в случае молочных дрожжей), виноград (в случае винных дрожжей), или пальцы ног винодела (если оказалось, что он страдает от микоза).

Ветвь грибов. Молекулярная таксономия показывает, что грибы ближе к животным, чем к растениям. Две наибольших группы, Ascomycota (приблизительно 40 000 описанных видов) и Basidio mycota (приблизительно 22 000), обычно считают самыми близкими родственниками, при этом недавние исследования обнаружили, что 160 древовидных микоризных грибов должны быть их сестринской группой. Группирование и порядок ветвления остальных приблизительно 3 000 грибов твердо не установлен, особенно число отдельных ветвей, ранее смешанных в «зигомицеты», и положение микроспоридий.

Разгул грибов. Гриб весёлка, Phallus impudicus, базидиальный.

Ключом к эффективному расщеплению является большая площадь поглощающей поверхности, на которую воздействует пища. Мы добиваемся этого, разжевывая пищу на мелкие части и пропуская фрагменты через длинную свернутую кишку, чья и без того большая площадь увеличена лесом крошечных выступов или ворсинок, покрывающих ее выстилку. У каждой ворсинки в свою очередь есть окаймляющие щеточки похожих на волоски микроворсинок, таким образом, общая поглощающая площадь кишечника взрослого человека – миллионы квадратных сантиметров. Гриб, такой как удачно названный фаллос или полевой гриб Agaricus campestris, распространяет свой мицелий на соответствующую площадь почвы, выделяя пищеварительные ферменты и переваривая почвенные материалы, там где они погребены. Гриб не ходит, пожирая пищу и переваривая ее в своем теле, как делает свинья или крыса. Вместо этого он распространяет свои «кишки» в форме нитевидного мицелия прямо к пище и переваривает ее на месте. Время от времени гифы объединяются, чтобы сформировать одиночное объемное образование опознаваемой формы: гриб (или поганку, или плодовое тело). Это образование производит споры, которые плывут высоко и далеко по ветру, распространяя гены для того, чтобы создать новый мицелий и, в конечном счете, новые грибы.

Как Вы и ожидали бы от нового притока 100 000 странников, они уже соединились друг с другом в большие подгруппы, «прежде чем» встретили нас на Свидании 34. Все главные подгруппы грибов заканчиваются на «мицет», по-гречески гриб. Мы уже встречали «мицеты» в Mesomycetozoea, названии для DRIРов, которое подразумевает своего рода промежуточный статус между животными и грибами. Двумя наибольшими и самыми важными из этих подгрупп странствующих грибов являются аскомицеты (Ascomycota) и базидиомицеты (Basidiomycota).

Аскомицеты включают некоторые известные и важные грибы, такие как пеницилл, плесневый гриб, благодаря которому был случайно открыт первый антибиотик, в значительной степени проигнорированный Флемингом, пока Флори, Чейн и их коллеги не открыли его вновь 13 лет спустя. Кстати, это довольно печальный факт, что к нему прилипло название «антибиотик». Эти вещества являются строго антибактериальными, и если бы их назвали «антибактерики» вместо «антибиотики», пациенты могли бы прекратить требовать, чтобы врачи предписывали их (без толку и даже с обратным результатом) для вирусных инфекций. Другой аскомицет, за который получена Нобелевская премия - Neurospora crassa, плесневый гриб, с которым Бидл и Тейтем (Beadle and Tatum) вывели гипотезу «один ген – один фермент». К тому же есть удобные для человека дрожжи, создающие хлеб, вино и пиво, и недружелюбная кандида, от которой мы получаем неприятные болезни, такие как кольпит (молочница). Съедобные сморчки и высоко ценимые трюфели – аскомицеты. Трюфели традиционно отыскивают при помощи самок свиней, которых сильно привлекает запах, кажущийся им альфа-андростенолом, самцовым половым феромоном, выделяемым боровами. Не ясно, почему трюфели производят этот демаскирующий признак, но может быть – все же несколько интересным способом, чтобы это сработало – они рассчитывают на свою гастрономическую привлекательность для нас.

Большинство съедобных и печально известных несъедобных или галлюциногенных грибов – базидиомицеты: шампиньоны, лисички, боровики, шиитаке, чернильные грибы, бледные поганки, весёлки, древесные грибы, мухоморы и дождевики. Некоторые из их спорообразующих тел могут достигать внушительных размеров. Базидиомицеты имеют также экономическое значение, поскольку являются причиной болезней растений, известных как ржавчина и головня. Некоторые базидиомицеты и аскомицеты, так же как все члены специализированной группы, названой гломеромицетами, сотрудничают с растениями, чтобы добавить их корневые волоски к микоризе, весьма замечательной штуке, о которой я кратко расскажу.

Мы видели, что ворсинки в наших кишечниках и нитях мицелия гриба являются тонкими, чтобы увеличить площадь поверхности для переваривания и поглощения. Точно таким же образом у растений есть многочисленные тонкие корневые волоски, увеличивающие их площадь поверхности для поглощения воды и питательных веществ из почвы. Но удивительный факт, что большинство из того, что кажется корневыми волосками, не является частью самого растения. Вместо этого они предоставлены симбиотическими грибами, мицелий которых и напоминает и работает как настоящие корневые волоски. Они – микориза, и тщательное рассмотрение обнаруживает, что существует несколько независимо развитых способов, которыми был осуществлен принцип микоризы. Жизнь большинства растений на нашей планете полностью зависит от микоризы.

Проявляя еще более внушительное симбиотическое сотрудничество, базидиомицеты и – снова же независимо развитые – аскомицеты формируют ассоциации с водорослями или цианобактериями, создавая лишайники, эти замечательные конфедерации, которые могут достигнуть намного большего, чем любой партнер самостоятельно, и могут производить формы тела, так разительно отличающиеся от формы тела любого партнера. Лишайники иногда принимаются за растения, и это не далеко от правды – растения также, как мы увидим на Большом Историческом Свидании, первоначально достигли соглашения с фотосинтетическими микроорганизмами для производства своей пищи. Лишайники можно свободно представить как «растения в процессе создания», изобретенные двумя организмами. Гриб, можно сказать, «занимается сельским хозяйством» захватывая урожай фотосинтезирующих организмов. Метафора усиливается фактом, что в некоторых лишайниках сотрудничество является в значительной степени совместным, а в других – гриб является более эксплуатирующим (Эволюционная теория предсказывает, что лишайники, в которых размножение грибов и фотосинтез идут обычно рука об руку, строят совместные отношения. Предсказано, что лишайники, в которых гриб просто захватил доступные фотосинтезирующие организмы из окружающей среды, должны иметь более эксплуататорские взаимоотношения. И это, кажется, имеет место.). Что особенно восхищает меня в лишайниках, то, что их фенотипы (см. «Рассказ Бобра») выглядят не похоже ни на гриб, ни, более того, на водоросль. Они составляют очень особую разновидность «расширенного фенотипа», вызванную кооперацией двух наборов генных продуктов. В моем видении жизни, объясненном в других книгах, такая кооперация в принципе не отличается от кооперации «собственных» генов организма. Мы все являемся симбиотическими колониями генов – генов, кооперирующихся, чтобы соткать фенотипы вокруг себя.

СВИДАНИЕ 35. АМЕБОЗОИ.

Ветвь амеб. Слово «амеба» является описанием вместо строгой классификации, потому что многие несвязанные эукариоты обнаруживают амебоидную форму. Амебозои включают классических амеб, таких как, Amoeba proteus, показанная здесь, а также большинство из слизевиков – всего около 5 000 известных видов.

Изображение: Amoeba proteus.

Присоединяющееся к нам на Свидании 35 существо является маленьким, отличающимся в популярном и даже научном представлении тем, что было самым примитивным из всех, немного примитивнее, чем голая «протоплазма»: Amoebaproteus. С этой точки зрения, Свидание 35 было бы заключительной встречей нашего длинного странствия. Что ж, нам еще есть куда идти, и амеба имеет по сравнению с бактериями весьма передовую, сложную структуру. Она является также удивительно большой, видимой невооруженным глазом. Гигантская амеба Pelomyxa palustris может иметь целых половину сантиметра в поперечнике.

У амеб, как известно, нет постоянной формы, поэтому эти виды называют proteus, в честь греческого бога, который мог изменять свою форму. Они двигаются благодаря движению своих полужидких внутренностей, либо как более или менее прочные отдельные капли, либо протягивая ложноножки. Иногда они «ходят» на этих временно выдвинутых «ногах». Они питаются, охватывая добычу, разбрасывая ложноножки вокруг нее и окружая ее сферическим пузырем воды. Быть охваченным амебой было бы кошмаром, если бы Вы не были слишком маленькими, чтобы иметь кошмары. Сферический пузырек или вакуоль можно представить как часть внешнего мира, соприкасающегося изнутри с частью «внешней» стенки амебы. Оказавшись в вакуоли, пища переваривается.

Некоторые амебы живут внутри кишечника животных. Например, Entamoeba coli чрезвычайно распространена в человеческой толстой кишке. Ее не нужно путать с (намного меньшими) бактериями Escherichia coli, которыми она, вероятно, питается. Она безопасна для нас, в отличие от ее близкой родственницы, Entamoeba histolytica, которая разрушает клетки, выстилающие толстую кишку, и вызывает амёбную дизентерию, более известную (в британском варианте английского языка) как Delhi Belly (Дели пучит) или (в американском варианте английского языка) как Montezuma's Revenge (месть Монтесумы).

Три довольно несхожих группы амебозой называют слизевиками, потому что они независимо развили схожие особенности (плюс другая несвязанная группа «слизевиков», acrasids, которая присоединится к нам на Свидании 37). Из амебозой самыми известными являются клеточные слизевики, или диктиостелиды. Они были делом всей жизни выдающегося американского биолога Дж. T. Боннера (J. T. Bonner) и, следовательно, в значительной степени представлены в его научной публикации «Life сусlеs».

Клеточные слизевики являются социальными амебами. Они буквально стирают грань между социальной группой особей и отдельной многоклеточной особью. На некотором этапе своего жизненного цикла отдельные амебы ползают в почве, питаясь бактериями и размножаясь, как делают амебы, делением надвое, питаются еще, затем делятся снова. Потом, довольно резко, амебы переключаются на «социальный образ действий». Они сходятся в центрах скоплений, от которых исходят химические феромоны. Так как все больше и больше амеб стекаются к центру влечения, он становится более притягательным, потому что испускается больше химических сигналов. Это немного похоже на особенности формирования планет из соединяющихся осколков. Чем больше накапливается осколков в некотором центре, тем больше его гравитационное притяжение. Поэтому через некоторое время остается лишь несколько центров притяжения, и они становятся планетами. В конечном счете, амебы в каждом главном центре влечения объединяют свои тела, чтобы сформировать одну многоклеточную массу, которая затем удлиняется в многоклеточного «слизняка». Приблизительно один миллиметр длиной, он даже перемещается как слизняк, имея определенный передний и задний конец и способный следовать в согласованном направлении – например, к свету. Амебы подавили свою индивидуальность, чтобы подделать целый организм.

Поползав некоторое время, слизняк начинает заключительную фазу своего жизненного цикла, постройку грибообразного «плодового тела». Он начинает процесс, стоя на «голове» (переднем конце, если судить по направлению ползания), которая становится «ножкой» миниатюрного гриба. Внутренняя сердцевина ножки становится полой трубкой, сделанной из раздутых целлюлозных каркасов мертвых клеток. Теперь клетки вокруг вершины трубки льются в трубку, как, в сравнении Боннера, фонтан, текущий наоборот. В результате конец ножки поднимается в воздух, изначально задний конец ножки оказывается сверху. Каждая из амеб в изначально заднем конце теперь становится спорой, заключенной в толстую защитную оболочку. Как споры гриба, они теперь распространяются, каждая вырывается из своей оболочки свободноживущей, пожирающей бактерии амебой, и цикл жизни начинается снова.

Боннер дает поучительный список таких социальных микробов – многоклеточные бактерии, многоклеточные инфузории, многоклеточные жгутиковые и многоклеточные амебы, включая его любимых слизевиков. Эти существа могли бы олицетворять поучительное повторное (или предварительное) превращение нашей разновидности метазои в многоклеточное. Но я подозреваю, что все они совершенно различны, и от этого более очаровательны.

СВИДАНИЕ 36. РАСТЕНИЯ.

Я включил бы рассказ о них, если бы уже не сделал этого в двух главах «Восхождения на пик невероятности»: «Пыльцевые зерна и волшебные пули» и «Огороженный сад». Кроме довольно незначительных 13 видов одноклеточных глаукофитов, которые, кажется, являются внешней группой.

Ветвь растений. Растения включают приблизительно 13 видов глаукофитов (одноклеточных водорослей с хлоропластами, морфологически очень похожими на свободноживущие цианобактерии), приблизительно 5 000 видов красных водорослей и приблизительно 30 000 видов «зеленых растений». Зеленые растения включают многие одноклеточные и колониальные зеленые водоросли, такие как вольвокс, так же как более знакомые мхи, папоротники, хвойные, цветущие растения и т.п. Порядок ветвления этих трех групп довольно хорошо установлен, но положение растений в общем филогенезе эукариот оспаривается (см. Свидание 37).

На Свидании 36 мы встречаем истинных властелинов жизни, растения. Жизнь могла обойтись без животных и без грибов. Но уничтожьте растения, и жизнь быстро прекратилась бы. Растения стоят, обязательно, в основе – в самом основании – почти каждой пищевой цепи. Они – самые значимые существа на нашей планете, первые живые существа, которые отметил бы любой посетивший нас марсианин. Безусловно, наибольшие отдельные организмы, которые когда-либо жили, являются растениями, и внушительный процент биомассы в мире помещен в растениях. Это не случайно. Примерно такая высокая пропорция обязательно следует из факта, что почти (Причина этой небольшой оговорки выяснится, когда мы доберемся до Кентербери.) вся биомасса происходит, в конечном счете, от солнца через фотосинтез в большинстве своем в зеленых растениях, и эта операция в каждом звене пищевой цепи лишь приблизительно на 10 процентов эффективна. Поверхность земли зеленая из-за растений, и поверхность моря также была бы зеленой, если бы его плавающий ковер из фотосинтезирующих организмов был макроскопическими растениями вместо микроорганизмов, слишком маленьких, чтобы отразить значительное количество зеленого света. Это – как если бы растения прилагали все свои усилия, чтобы покрыть каждый квадратный сантиметр зеленью, охватывая все. И в значительной степени они это делают, по очень разумной причине.

[Графика удалена].

*КОПРЕДОК 36. Типичная одноклеточная эукариота, а значит с разветвленным микротрубчатым цитоскелетом, ресничками (эукариотическими «жгутиками»), связанными с центриолью (основным телом), действующей как центр организации микроканальца, ядром с поровой структурой, окруженным дырчатыми листами неровного эндоплазматического ретикулюма, которые постепенно переходят в цитозоль, и зернистостью, вызванной крошечными рибосомами. Следует также отметить митохондрии с трубчатыми гребешками, небольшое количество пероксисом и других клеточных полостей и движение с помощью комбинации ресничек и коротких ложноножек.

Конечное число фотонов достигает поверхности планеты от солнца, и все фотоны до последнего драгоценны. Общее количество фотонов со звезды, которые могут быть собраны планетой, ограничено площадью ее поверхности, с оговоркой, что только одна сторона оказывается перед своей звездой в любой отдельно взятый момент. С точки зрения растения, квадратный сантиметр поверхности Земли, который не является зеленым, означает неосмотрительно потраченную впустую возможность подмести фотоны. Листья являются панелями с солнечными элементами, настолько плоскими, насколько возможно, чтобы максимизировать пойманные фотоны, приходящиеся на единицу затрат. Есть вознаграждение за размещение Ваших листьев в таком положении, если они не затенены другими листьями, особенно чьими-либо листьями. По этой причине лесные деревья становятся настолько высокими. Высокие деревья, которые находятся не в лесу, растут не к месту, вероятно, из-за человеческого вмешательства. Вырасти высоким – сплошная трата усилий, если Вы являетесь единственным деревом вокруг. Намного лучше распространяться в сторону, как травы, потому что при этом Вы улавливаете больше фотонов на единицу усилия, вложенного в рост. Что касается лесов, не случайно они настолько темные. Каждый фотон, который достигает земли, представляет собой упущение со стороны листьев наверху.

За немногими исключениями, такими как венерины мухоловки, растения не двигаются. За немногими исключениями, такими как губки, это делают животные. Почему такая разница? Это должно иметь отношение к факту, что растения поглощают фотоны, в то время как животные (в конечном счете) поедают растения. Разумеется, мы нуждаемся в этом «в конечном счете», потому что растения иногда поедаются через вторые или третьи руки, через животных, съедающих других животных. Но как насчет того, чтобы поглощать фотоны, что достигается с помощью хорошей идеи сидеть на месте с корнями в земле? Как насчет того, чтобы поедать растения, а не быть растением, что достигается с помощью хорошей идеи перемещаться? Что ж, я полагаю, что растения остаются на месте, животные должны перемещаться, чтобы съесть их. Но почему растения остаются на месте? Возможно, это имеет некоторое отношение к потребности пускать корни, чтобы высасывать питательные вещества из почвы. Возможно, существует слишком непреодолимое расстояние между наилучшей формой, необходимой, если Вы хотите двигаться (объемной и компактной), и лучшей формой, необходимой, если Вы хотите подвергаться воздействию большого количества фотонов (с большой площадью поверхности, следовательно, беспорядочно раскинувшейся и громоздкой). Я не уверен. Каковы бы ни были причины трех великих групп мегажизни, которые эволюционировали на этой планете, две из них, грибы и растения, стоят главным образом неподвижно, как статуи, в то время как третья группа, животные, большей частью стремительно движутся, большей частью активны. Растения даже используют животных, чтобы быстро перемещаться благодаря им, и цветы, с их прекрасными красками, формами и ароматами, являются инструментами этой манипуляции.

Странники, которых мы встречаем здесь, на Свидании 36, не все зеленые. Самое глубокое разделение среди них – между красными морскими водорослями с одной стороны и зелеными растениями (включая зеленые водоросли) с другой. Красные морские водоросли распространены на побережье. Так, каждая из разновидностей зеленых водорослей и зеленые морские водоросли также многочисленны в пресной воде. Однако самые знакомые водоросли, коричневые морские водоросли, состоят в более отдаленном родстве: они не присоединяются к нам до Свидания 37. Из тех, кого мы приветствуем в нынешнем свидании, самые знакомые и самые внушительные – земные растения. Растения завоевали сушу раньше, чем животные. Это почти очевидно, поскольку без растений, которых можно есть, какую пользу животные могли бы извлечь от пребывания там? Растения, вероятно, не перемещались непосредственно с моря на сушу, но, как животные, шли через пресные водоемы.

Как обычно, когда мы приветствуем большую армию странников, мы находим их уже идущими в сложных подгруппах, присоединившихся друг к другу, «прежде чем» встретиться с нами. В случае зеленых растений, я настоятельно рекомендую потрясающе хорошо сделанную компьютерную программу под названием «Deep Green», которая, когда я это пишу, доступна в интернете. Когда Вы запускаете «Deep Green», Вы видите корневое филогенетическое дерево. У некоторых из ветвей есть на конце название, название растения или группы растений. Некоторые из них не имеют никакого названия и указывают на растение «с листа». Красота этой программы состоит в том, что Вы можете ухватиться за дерево мышью и тянуть ею самым восхитительно естественным и интуитивным образом, чтобы увидеть еще больше дерева. Когда Вы тянете, Вы наблюдаете рост мелких веток на ваших глазах, и когда Вы поворачиваете это дерево, Вы видите, что на экране появляется много новых названий, вместе со многими новыми, неназванными ветвями. Вы поэтому исследуете дерево, как Вам нравится: это, кажется, может продолжаться бесконечно, и это говорит Вам о том, какое огромное разнообразие зеленых растений сформировалось. Когда Вы поднимаетесь по ветвям, кажется, так быстро и легко, как дарвиновская обезьяна на эволюционном небесном дереве, помните, что каждое разветвление, с которым Вы сталкиваетесь, представляет собой истинный пункт свидания точно в смысле этой книги. Было бы замечательно иметь также животную версию.

Если бы только у Дарвина и Хукера был компьютер. Дерево зеленых растений в программе «Deep Green», http://ucjeps.berkeley.edu/map2.html. Программа запускается на Mac или на совместимой версии PC (активируйте Java в Вашем браузере). Корень дерева в нижней части рисунка. 

Я закончил предыдущий рассказ замечанием, что восхитительно быть зоологом в такое время. Я мог бы сказал то же самое относительно ботаников. Какое удовольствие должен был бы доставить «Deep Green» Джозефу Хукеру в компании с его близким другом, Чарльзом Дарвином. Я почти плачу, думая об этом.

Рассказ Цветной Капусты.

Рассказы в этой книге служат для того, чтобы коснуться большего, чем частные проблемы рассказчика. Как у Чосера, они предназначены, чтобы поразмышлять о жизни вообще: в его случае о человеческой жизни, в нашем случае о жизни. Что может сказать цветная капуста огромному скоплению странников на большой встрече после Свидания 36, когда растения присоединяются к животным? Важный принцип, который относится к каждому растению и каждому животному. Он мог бы представлять собой продолжение «Рассказа Умельца».

«Рассказ Умельца» был о размере мозга, и в нем была попытка всесторонне обыграть логарифмический способ создания диаграммы разброса данных, чтобы сравнить различные виды. У больших животных, казалось, был пропорционально меньший мозг, чем у маленьких животных. Точнее сказать, наклон двойного логарифмического графика массы тела относительно массы мозга был довольно близок к 3/4. Он приходился, как Вы помните, между двумя интуитивно понятными наклонами: 1/1 (масса мозга просто пропорциональна массе тела) и 2/3 (площадь поверхности мозга пропорциональна массе тела). Наблюдаемый наклон для логарифма массы мозга относительно логарифма массы тела оказывался не просто неопределенно выше, чем 2/3, и ниже, чем 1/1. Он был точно равен 3/4. Такая точность данных, кажется, требует такой же точности от теории. Можем ли мы найти какое-либо объяснение для наклона 3/4? Это нелегко.

Усугубляя проблему, или, возможно, давая нам подсказку, биологи долго замечали, что много других вещей, помимо размера мозга, придерживается этого точного соотношения 3/4. В частности, использование энергии различными организмами – скорость метаболизма – придерживается нормы 3/4, и это было возвышено до статуса закона природы, закона Клайбера, даже притом, что для этого не было никакого понятного объяснения. График выше представляет логарифм скорости метаболизма относительно логарифма массы тела («Рассказ Умельца» дает обоснование для графика в логарифмическом масштабе по обеим осям).

Действительно, удивительно в законе Клайбера то, что он справедлив от наименьшей бактерии до наибольшего кита. Это приблизительно 20 порядков величины. Вам нужно перемножить 20 раз по десять – или добавить 20 нулей – чтобы добраться от наименьшей бактерии до наибольшего млекопитающего, и закон Клайбера справедлив повсюду. Он также работает для растений и одноклеточных организмов. График показывает, что наилучшее соответствие получено с тремя параллельными линиями. Одна линия для микроорганизмов, вторая для больших холоднокровных существ («большой» здесь означает что-либо более тяжелое, чем приблизительно одна миллионная грамма!) и третья для больших теплокровных существ (млекопитающих и птиц). У всех трех линий один и тот же наклон (3/4), но они имеют различную высоту: не удивительно, у теплокровных существ более высокая скорость метаболизма для каждого размера, чем у холоднокровных существ.

В течение многих лет никто мог найти действительно убедительной причины для закона Клайбера, пока не был представлен образец блестящей совместной работы между физиком Джеффри Уэстом (Geoffrey West) и двумя биологами, Джеймсом Брауном и Брайеном Энквистом (James Brown, Brian Enquist). Их вывод точной формулы для 3/4 является образцом математического волшебства, которое трудно описать словами, но это настолько изобретательно и важно, что попытка того стоит. 

Теория Уэста, Энквиста и Брауна, в дальнейшем УЭБ, исходит из факта, что у тканей больших организмов есть проблема снабжения. Именно этому всецело посвящена кровеносная система животных и сосудистые трубочки растений: транспортировке веществ к тканям и от них. Маленькие организмы не стоят перед этой проблемой в такой степени. У очень маленького организма столь большая площадь поверхности по сравнению с его объемом, что он может получить весь кислород, который ему нужен, через стенки своего тела. Даже если он многоклеточный, ни одна из его клеток не находится слишком далеко от внешней стенки тела. Но у большого организма есть транспортная проблема, потому что большинство его клеток расположены далеко от ресурсов, в которых они нуждаются. Они должны перекачивать вещества по трубочкам с места на место. Насекомые буквально закачивают воздух в свои ткани по ветвящейся сети трубочек, названных трахеями. Мы также имеем сильно разветвленные воздушные трубочки, но они ограничены специальными органами, легкими, имеющими соответственно сильно разветвленную кровеносную сеть, чтобы перенести кислород из легких в остальные части тела. У рыб для этого служат жабры: крайне важные органы, предназначенные, чтобы увеличить поверхность контакта между водой и кровью. Плацента делает то же самое для материнской и эмбриональной крови. Деревья используют свои сильно разделенные ветви, чтобы снабжать свои листья водой, полученной из земли и перекачивать сахар в обратном направлении, от листьев к стволу.

У тканей есть проблема снабжения. Сложная система снабжения цветной капусты.

Эта цветная капуста, недавно купленная у местного зеленщика и разрезанная пополам, показывает, на что похожа типичная система транспортировки веществ. Вы можете видеть, сколько усилий прилагает цветная капуста, чтобы обеспечить снабжение своего поверхностного слоя «бутонов».

Теперь мы можем предположить, что такие питающие сети – воздушные трубки, сосуды для крови или сахарного раствора, или что бы там ни было – могли бы отлично компенсировать увеличение размера тела. Если бы это было так, то типичная клетка средней цветной капусты снабжалась бы точно так же, как типичная клетка гигантской секвойи, и скорость метаболизма этих двух клеток была бы одинаковой. Так как число клеток в организме пропорционально его массе, график разброса общей скорости метаболизма относительно массы тела, с обеими осями в логарифмическом масштабе, представил бы линию с наклоном 1. Все же фактически мы наблюдаем наклон 3/4. У маленьких организмов более высокая скорость метаболизма, чем должна быть для их массы, по сравнению с крупными организмами. Это означает, что скорость метаболизма клетки цветной капусты выше, чем скорость метаболизма аналогичной клетки секвойи, и скорость метаболизма мыши выше, чем скорость метаболизма кита.

На первый взгляд это кажется странным. Клетка есть клетка, и можно было бы предположить, что существует идеальная скорость метаболизма, которая была бы одинаковой как для цветной капусты, так и для секвойи, как для мыши, так и для кита. Возможно, существует. Но, похоже, случаются трудности в снабжении водой, или кровью, или воздухом, или любыми веществами, что, кажется, устанавливает предел достижения этого идеала. Должен быть компромисс. WEB -теория объясняет компромисс и почему он оказывается с наклоном строго 3/4, и делает это с помощью точных количественных деталей.

Теория состоит из двух ключевых моментов. Прежде всего, ветвящееся дерево трубочек, которое снабжает веществами данный объем клеток, само занимает некоторый объем, конкурирующий за место с клетками, которые оно обеспечивает. На пути к концам питающей сети трубочки сами по себе занимают существенное место. И если Вы удваиваете число клеток, которые необходимо обеспечить, объем сети более чем удваивается, потому что больше трубочек нужно, чтобы сеть проникла в главную систему, трубочки которой сами занимают место. Если Вы хотите удвоить число снабжаемых клеток, только удваивая место, занятое трубочками, Вы нуждаетесь в более рассредоточенной проникающей сети. Второй ключевой момент в том, что, являетесь ли Вы мышью или китом, самая эффективная транспортная система – которая для перемещения веществ тратит впустую наименьшее количество энергии – та, которая занимает фиксированный процент от объема Вашего тела. Это предполагает математика, и это также – подтвержденный опытом факт (Фактический процент мог бы немного отличаться в зависимости, скажем, от того, являетесь ли Вы теплокровным или хладнокровным.). Например, млекопитающие, будь то мышь, человек, или кит, имеют объем крови (то есть объем транспортной системы), который составляет от шести до семи процентов их тела.

Эти два момента, взятые вместе, означают, что, если мы желаем удвоить объем снабжаемых клеток, но все еще сохранить наиболее эффективную транспортную систему, мы нуждаемся в более редко рассредоточенной питающей сети. А более редкая сеть означает, что меньше веществ поставляется в клетку, и что скорость метаболизма должна понизиться. Но насколько именно она должна понизиться?

WEB вычислила ответ на этот вопрос. Можно сказать, математика замечательно предсказывает прямую линию с наклоном точно 3/4 для графика логарифма скорости метаболизма относительно логарифма размера тела! Более недавние научные исследования основываются на первоначальной теории, но существенные аспекты все еще остаются. Закон Клайбера – будь то для растений, животных, или даже на уровне транспорта в пределах одной клетки – наконец нашел свое объяснение. Оно может быть получено из физики и геометрии питающих сетей.

Рассказ Секвойи.

Люди спорят о том, какое одно место в мире Вы должны посетить прежде, чем умрете. Мой кандидат – лес Muir Woods, несколько севернее моста «Золотые Ворота». Или, если Вы считаете, что слишком поздно, я не могу вообразить лучшего места, чтобы быть похороненным (вот только я сомневаюсь, что это разрешено, не должно быть). Это зелено-коричневый храм тишины, неф, возвышаемый самыми высокими деревьями в мире, Sequoia sempervirens, секвойями Тихоокеанского побережья, толстая кора которых заглушает эхо, которое заполнило бы рукотворное сооружение. Родственный вид, Sequoiadendron giganteum, найденный в предгорьях цепи Сьерра-Невады, обычно немного ниже, но более массивен. Наибольшее отдельно растущее живое существо в мире, дерево генерала Шермана, является гигантом более чем 30 метров в окружности и более чем 80 метров высотой, предполагаемым весом 1 260 тонн. Его возраст точно не известен, но этот вид знаменит тем, что живет больше чем 3 000 лет. Возраст Генерала Шермана можно установить с точностью до года, если его срубить – непростое дело: одна только кора приблизительно один метр толщиной (Фактически нам не нужно рубить его. Достаточно было бы взять образец из бура.). Будем надеяться, что этого никогда не произойдет, несмотря на печально известное мнение Рональда Рейгана, когда он был губернатором Калифорнии: «Если Вы видели одно, Вы видели их всех».

Как же мы можем узнать возраст большого дерева, даже столь же старого, как Генерал Шерман, с точностью до года? Мы считаем кольца на его пне. Подсчет колец более сложным способом дал начало изящной технике дендрохронологии, с помощью которой археологи, работающие в масштабе столетий, могут точно датировать любой деревянный артефакт.

Этот рассказ призван объяснить, как в течение нашего путешествия мы были способны датировать исторические образцы на абсолютной шкале времени. Кольца дерева очень достоверны, но только в пределах самой ближайшей истории. Возраст ископаемых определяется другими методами, главным образом привлекающими радиоактивный распад, и мы дойдем до них, наряду с другими методами, в ходе рассказа.

Годичные кольца в дереве появляются в результате неудивительного факта, что дерево прибавляет в росте в некоторые сезоны больше, чем в другие. Но, кроме того, будь то летом или зимой, деревья растут интенсивнее в хороший год, чем в плохой. Хороших лет хоть отбавляй, так же как и неблагоприятных, поэтому одно кольцо дерева не годиться для опознания отдельного года. Но последовательность лет составляет отпечаток пальца из широких и узких колец, который характеризует эту последовательность в различных деревьях на большой территории. Дендрохронологи собирают каталоги этих маркированных характерных образцов. При этом деревянный фрагмент, возможно с галеры викингов, похороненный в грязи, может быть датирован благодаря соответствию его кольцевой картины ранее собранным библиотекам характерных признаков.

Тот же принцип используется в каталогах мелодий. Предположим, что у Вас в голове крутится мелодия, и Вы не можете вспомнить ее название. Как ее можно найти? Используются различные принципы, из которых самым простым является код Парсонса. Представьте свою мелодию как ряд подъёмов и спадов (первая нота «*», потому что, очевидно, она не может быть ни выше, ни ниже предыдущей). Вот, например, образец любимой мелодии, «Воздух Лондондерри», или «Воздух графства Дерри», который я только что набрал на веб-сайте Melodyhound:

*UUUDUUDDDDDUUUUUDDDUD.

Melodyhound правильно выследил мою мелодию (назвав ее «Danny Boy» – название, известное в Америке благодаря нескольким словам, вставленным в песню в двадцатом веке). Сначала кажется удивительным, что мелодия может быть идентифицирована с помощью такой короткой последовательности символов, указывающих только на направление изменения, а не на степень, и без признаков продолжительности нот. Но это действительно работает. По тем же причинам довольно короткого образца древесных колец достаточно, чтобы идентифицировать отдельную последовательность годичных слоев.

В недавно срубленном дереве внешнее кольцо представляет настоящее время. Прошлое можно вычислить точно, отсчитывая кольца внутрь. Таким образом, абсолютные даты могут быть проставлены благодаря картине характерных особенностей колец в недавних деревьях, для которых зафиксирована дата рубки. Ища совпадения – характерные особенности вблизи сердцевины молодого дерева, которые соответствуют особенностям во внешних слоях старшего дерева, мы можем проставить абсолютные даты также для кольцевых структур старших деревьев. Благодаря последовательно подобранным взаимным наложениям становится принципиально возможным проставить абсолютные даты для действительно очень старых деревьев, в принципе даже для ископаемого леса Аризоны, если бы был непрерывный ряд ископаемых промежуточных звеньев – если бы был! Благодаря этой технике наложения паззлов, собранных и сверенных с библиотекой образцов отпечатков пальцев, можно признать древесину, которая старше самого старого дерева, когда-либо найденного живым. Изменяющаяся толщина колец дерева может, кстати, также использоваться не только для определения возраста деревьев, но и для того, чтобы год за годом восстановить климат и характер экологии, задолго до того, как стал вестись метеорологический учет.

Дендрохронология ограничена относительно недавними интервалами времени, населенными археологами. Но рост дерева не единственный процесс, который усиливается и ослабляется в ежегодном цикле или в некотором другом регулярном или даже нерегулярном цикле. Любой такой процесс может в принципе использоваться для определения возраста, используя ту же изобретательную уловку обратной цепочки взаимных наложений. И некоторые из этих методов работают на более длинном промежутке времени, чем сама дендрохронология. Осадки откладываются на морском дне с неодинаковой скоростью, полосами, которые мы можем себе представить как аналоги древесных колец. Эти полосы могут быть подсчитаны, и признаки отмечены на буровых образцах, извлеченных глубокими цилиндрическими насадками.

Другим примером, с которым мы столкнулись в эпилоге к «Рассказу Слоновой Птицы», является палеомагнитное датирование. Как мы увидели, магнитное поле Земли время от времени реверсивно меняется. То, что было магнитным севером, внезапно становится магнитным югом в течение нескольких тысяч лет, затем переключается снова. В течение прошедших 10 миллионов лет это случалось 282 раза. Хотя я говорю «переключилось» и «внезапно», это внезапно только по геологическим стандартам. Было бы забавно, если бы переключение полюсов сегодня развернуло бы каждый самолет и судно в противоположную сторону, но оно происходит не так. «Переключение» фактически занимает несколько тысяч лет, и является намного более сложным, чем предполагает слово переключение. Магнитный Северный полюс в любом случае редко точно совпадает с истинным, географическим Северным полюсом (вокруг которого вращается Земля). Он с годами блуждает по полярной области. В настоящее время магнитный Северный полюс расположен около острова Батерст на севере Канады, приблизительно в 1 000 миль от истинного Северного полюса. Во время «переключения» существует интервал магнитного беспорядка с большими и сложными изменениями силы и направления поля, иногда включая временное появление более чем одного магнитного севера и более чем одного магнитного юга. В конечном счете, возмущения снова стабилизируются, и когда пыль оседает, может оказаться, что бывший магнитный север теперь около истинного Южного полюса и наоборот. Стабильность с блужданием затем возобновляется в течение, возможно, миллиона лет до следующего переключения.

С точки зрения геологии тысяча лет – всего лишь ушедший вечер. Время, потраченное на «переключение», незначительно по сравнению со временем, проведенным в приблизительном соседстве либо с истинным Северным, либо с истинным Южным полюсом. Природа, как мы видели ранее, ведет автоматический учет таких событий. В расплавленной вулканической породе определенные минералы ведут себя как маленькие стрелки компаса. Когда расплавленная порода застывает, эти минеральные стрелки составляют «застывшую» запись магнитного поля Земли в момент отвердевания (несколько другим способом палеомагнетизм также может наблюдаться в осадочных породах). После «переключения» миниатюрные компасные стрелки в горных породах указывают в противоположном направлении, по сравнению с тем, что было до переключения. Это вновь похоже на древесные кольца, за исключением того, что интервал между полосами не один год, а порядка миллиона лет. Снова же, образцы полос могут совпасть с другими образцами, и хронология магнитных переключений может быть связана вместе непрерывной цепью. Абсолютный возраст не может быть вычислен с помощью подсчета полос, потому что, в отличие от древесных колец, полосы представляют собою неравные отрезки времени. Однако такие же характерные образцы полос могут быть собраны в различных местах. Это означает, что, если какой-либо другой метод абсолютного датирования (см. ниже) доступен для одного из мест, образцы магнитных полос могут использоваться как код Парсонса для мелодии, чтобы определить тот же временной интервал в других местах. Как с древесными кольцами и другими методами датирования, полная картина создается из фрагментов, собранных в различных местах.

Магнитные полосы с обеих сторон океанского горного хребта. Темные полосы представляют нормальную полярность, белые – обратную полярность. Геологи группируют их в магнитные интервалы с преобладанием нормальной или обратной полярности. Симметрия полос была впервые установлена как доказательство расширения океанского дна Фредом Вайном и Драммондом Мэтью (Fred Vine and Drummond Matthews) в классической статье в «Nature» в 1963 году. Кора и твердый верхний слой мантии, вместе известные как литосфера, раздвигаются расплавленной магмой из нижней части мантии (астеносферы). Отличительные особенности полос позволяют нам установить возраст пород на морском дне приблизительно до 150 миллионов лет назад. Более древнее ложе океана было разрушено субдукцией.

Древесные кольца хороши для того, чтобы датировать недавние реликты самых последних лет. Для более древних дат, определяемых неизбежно менее точно, мы используем широко распространенную физику радиоактивного распада. Чтобы ее объяснить, мы начнем с отступления.

Все вещества сделаны из атомов. Существует больше 100 видов атомов, которым соответствуют столько же номеров элементов. Примерами элементов служат железо, кислород, кальций, хлор, углерод, натрий и водород. Большинство веществ состоит не из чистых элементов, а из соединений: двух или больше атомов различных элементов, сцепленных вместе, как в карбонате кальция, поваренной соли, угарном газе. Связью атомов в соединении служат электроны, которые являются крошечными частицами, вращающимися по орбите (метафора, чтобы помочь нам разобраться в их реальном поведении, намного более странном) вокруг центрального ядра каждого атома. Ядро огромно в сравнении с электроном, но крошечно в сравнении с орбитой электрона. Ваша рука, состоящая главным образом из пустого пространства, встречает большое сопротивление, когда ударяет о железный блок, также состоящий главным образом из пустого пространства, потому что силы, связанные с атомами в этих двух твердых телах, взаимодействуют таким образом, чтобы предотвратить их прохождение друг через друга. Следовательно, железо и камень кажутся нам твердыми, потому что наш мозг наиболее эффективно помогает нам создавать иллюзию твердости.

Долгое время подразумевалось, что химическое соединение может быть разделено на составляющие части и повторно объединено, образуя то же самое или другое соединение с выделением или потреблением энергии. «Легко пришли – легко ушли»: такие взаимодействия между атомами и составляют химию. Но до двадцатого столетия сам атом, как считалось, был неделим. Это была наименьшая частица вещества. Атом золота был крошечной частичкой золота, качественно отличающейся от атома меди, который был наименьшей частицей меди. Современные взгляды более изящны. Атомы золота, меди, водорода и так далее являются лишь различными мерами одних и тех же фундаментальных частиц, так же как гены лошади, салата, человека и бактерии не имеют никакого неотъемлемого «аромата» лошади, салата, человека или бактерии, а являются лишь различными комбинациями одних и тех же четырех букв ДНК. Как химические соединения, долгое время предполагалось, были комбинациями, составленными из конечного набора приблизительно 100 атомов, так же каждое ядро атома оказалось комбинацией двух фундаментальных частиц, протонов и нейтронов. Ядро золота не «сделано из золота». Как все другие ядра, оно сделано из протонов и нейтронов. Ядро железа отличается от ядра золота не потому, что оно сделано из качественно различного вида вещества, названного железом, а просто потому, что оно содержит 26 протонов (и 30 нейтронов), вместо 79 протонов (и 118 нейтронов) у золота. На уровне отдельного атома нет никакого «вещества», имеющего свойства золота или железа. Есть только различные комбинации протонов, нейтронов и электронов. Физики продолжают говорить нам, что даже протоны, нейтроны и электроны состоят из еще более фундаментальных частиц, кварков, но мы не будем следовать за ними в такие глубины.

Протоны и нейтроны почти одинакового размера, и намного больше, чем электроны. В отличие от нейтрона, который электрически нейтрален, каждый протон имеет одну единицу электрического заряда (произвольно названного положительным), который точно уравновешивает отрицательный заряд одного электрона «на орбите» вокруг ядра. Протон может быть преобразован в нейтрон, если он поглощает электрон, отрицательный заряд которого нейтрализует положительный заряд протона. В свою очередь нейтрон может преобразоваться в протон, выбросив единицу отрицательного заряда – один электрон. Такие преобразования являются примерами ядерных реакций, в отличие от химических реакций. Химические реакции оставляют ядро нетронутым. Ядерные реакции его изменяют. Они обычно подразумевают намного больший обмен энергией, чем химические реакции, потому ядерное оружие настолько более разрушительно при одинаковом весе, чем обычные (то есть химические) взрывчатые вещества. Поиски алхимиков по превращению одного металлического элемента в другой потерпели неудачу только потому, что они пытались сделать это химическими, а не ядерными средствами.

У каждого элемента есть характерное число протонов в ядре его атома и такое же число электронов «на орбите» вокруг ядра: один для водорода, два для гелия, шесть для углерода, 11 для натрия, 26 для железа, 82 для свинца, 92 для урана. Именно это число, так называемое атомное число, (действуя через электроны) в значительной степени определяет химическое поведение элемента. Нейтроны имеют небольшое влияние на химические свойства элемента, но они влияют на его массу и на его ядерные реакции.

У ядра обычно примерно такое же число нейтронов, как и протонов, или несколько больше. В отличие от количества протонов, которое фиксировано для любого конкретного элемента, изменяется количество нейтронов. Обычный углерод имеет шесть протонов и шесть нейтронов, что дает общее «массовое число» 12 (так как масса электронов незначительна, и нейтрон весит приблизительно столько же, как протон). Его поэтому называют углеродом 12.

У углерода 13 есть один дополнительный нейтрон, у углерода 14 – два дополнительных нейтрона, но у них у всех по шесть протонов. Такие различные «версии» элемента называют «изотопами». Причина, по которой все три этих изотопа имеют одно и то же название, углерод, в том, что у них одно и то же атомное число, 6, и поэтому все они имеют одни и те же химические свойства. Если бы ядерные реакции были обнаружены до химических, возможно, изотопам дали бы другие названия. В некоторых случаях изотопы достаточно несхожи, чтобы заслужить различные названия. У обычного водорода нет никаких нейтронов. Водород 2 (один протон и один нейтрон) называют дейтерием. Водород 3 (один протон и два нейтрона) называют тритием. Все ведут себя химически как водород. Например, дейтерий объединяется с кислородом, создавая форму воды, названную тяжелой водой, известную своим использованием в изготовлении водородных бомб.

Изотопы, в таком случае, отличаются только по числу содержащихся в них нейтронов, наряду с фиксированным числом протонов, характеризующих элемент. У некоторых из изотопов элемента может быть нестабильное ядро, что означает, что оно имеет тенденцию превращаться в непредсказуемый момент, хотя с предсказуемой вероятностью, в другую разновидность ядра. Другие изотопы устойчивы: вероятность их превращения равна нулю. Другое название для нестабильного – радиоактивный. У свинца есть четыре стабильных изотопа и 25 известных нестабильных. Все изотопы очень тяжелого металла, урана, нестабильны – все являются радиоактивными. Радиоактивность – ключ к абсолютному датированию горных пород и их окаменелостей: таким образом, это отступление необходимо, чтобы ее объяснить.

Что обычно случается, когда нестабильный, радиоактивный элемент превращается в другой элемент? Есть различные пути, которыми это может случиться, но два самых известных называют альфа-распадом и бета-распадом. При альфа-распаде исходное ядро теряет «альфа-частицу», состоящую из двух протонов и двух нейтронов, склеенных вместе. Массовое число, поэтому, понижается на четыре единицы, но атомное число снижается только на две единицы (соответствующие этим двум потерянным протонам). Так элемент превращается, говоря химическим языком, в какой-либо элемент, имеющий на два протона меньше. Уран 238 (с 92 протонами и 146 нейтронами) превращается в торий 234 (с 90 протонами и 144 нейтронами).

Бета-распад не таков. Один нейтрон в исходном ядре превращается в протон, и он делает это, выбрасывая бета-частицу, представляющую собой единицу отрицательного заряда или один электрон. Массовое число ядра остается тем же, потому что общее количество протонов плюс нейтронов остается неизменным, а электроны слишком маленькие, чтобы о них беспокоиться. Но атомное число увеличивается на один, потому что теперь на один протон больше, чем прежде. Натрий 24 превращается в результате бета-распада в магний 24. Массовое число осталось тем же, 24. Атомное число увеличилось с 11, что является однозначным признаком натрия, до 12, что является однозначным признаком магния.

Третья разновидность преобразования – нейтронно-протонная замена. Беспризорный нейтрон поражает ядро и выбивает один протон из ядра, занимая его место. Так же, как и при бета-распаде, массовое число не изменяется. Но на сей раз атомное число уменьшилось на один из-за потери одного протона. Помните, что атомное число – это просто число протонов в ядре. Четвертым способом превращения одного элемента в другой, имеющим такое же влияние на атомное и массовое число, является электронный захват. Это своего рода полная противоположность бета-распада. Принимая во внимание, что при бета-распаде нейтрон превращается в протон и удаляет электрон, электронный захват преобразует протон в нейтрон, нейтрализуя его заряд. Таким образом, атомное число уменьшается на один, в то время как массовое число остается неизменным. Калий 40 (атомное число 19), таким образом, распадается в аргон 40 (атомное число 18). И существуют различные другие пути, которыми ядра могут быть радиоактивно преобразованы в другие ядра.

Одним из кардинальных принципов квантовой механики является невозможность точно предсказать, когда распадется конкретное ядро нестабильного элемента. Но мы можем измерить статистическую вероятность того, что это случится. Эта измеренная вероятность оказалась вполне характерной для данного изотопа. Принятой мерой является период полураспада. Чтобы измерить период полураспада радиоактивного изотопа, возьмите кусок вещества и посчитайте, сколько времени нужно, чтобы ровно одна его половина распалась во что-либо еще. Период полураспада стронция 90 составляет 28 лет. Если у Вас будет 100 граммов стронция 90, то через 28 лет у Вас останется только 50 граммов. Остальной превратятся в иттрий 90 (который, между тем, в свою очередь превратится в цирконий 90). Означает ли это, что еще через 28 лет у Вас не останется стронция? Разумеется, нет. У Вас останется 25 граммов. Еще через 28 лет количество стронция снова сократится наполовину, до 12.5 граммов. Теоретически оно никогда не достигает нуля, а только приблизится к нему, уменьшаясь напополам с каждым шагом. По этой причине мы должны говорить о периоде полураспада, а не о «времени распада» радиоактивного изотопа.

Период полураспада углерода 15 составляет 2.4 секунды. Через 2.4 секунды Вы останетесь с половиной Вашего изначального образца. Еще через 2.4 секунды у Вас будет лишь четверть Вашего изначального образца. Еще через 2.4 секунды – одна восьмая, и так далее. Период полураспада урана 238 составляет почти 4.5 миллиарда лет. Это – приблизительно возраст солнечной системы. Так, от всего урана 238, который присутствовал на Земле сначала, когда она сформировалось, теперь осталась приблизительно половина. Замечательным и очень полезным результатом радиоактивности является то, что полураспад различных элементов охватывают столь колоссальный диапазон, от долей секунд до миллиардов лет.

Мы приближаемся к сути всего этого отступления. Факт, что каждый радиоактивный изотоп имеет определенный период полураспада, предполагает возможность определять возраст горных пород. Вулканические породы часто содержат радиоактивные изотопы, такие как калий 40. Калий 40 превращается в аргон 40 с периодом полураспада 1.3 миллиарда лет. Потенциально это – точные часы. Но бесполезно измерять только количество калия 40 в горной породе. Вы не знаете, сколько его было вначале! То, что Вам нужно – отношение калия 40 к аргону 40. К счастью, когда калий 40 в кристаллической породе распадается, аргон 40 (газ) остается захваченным в кристалле. Если имеется равное количество калия 40 и аргона 40 в веществе кристалла, Вы знаете, что половина исходного калия 40 распалась. Следовательно, прошло 1.3 миллиарда лет, с тех пор как кристалл был сформирован. Если аргона 40 вдвое больше, чем калия 40, прошло 2.6 миллиарда лет, с тех пор как кристалл был сформирован. Если вдвое больше калия 40, чем аргона 40 – кристаллу всего лишь 650 миллионов лет.

Момент кристаллизации, который в случае вулканических пород является временем застывания жидкой лавы, это момент, когда часы были обнулены. После этого исходный изотоп стабильно распадается, а образованный изотоп остается пойманным в кристалле. Все, что Вы должны теперь сделать, это измерить отношение двух количеств, отыскать период полураспада исходного изотопа в учебнике физики и легко вычислить возраст кристалла. Как я сказал ранее, окаменелости обычно находят в осадочных породах, в то время как пригодные для установления возраста кристаллы обычно находятся в вулканических породах, таким образом, сами окаменелости приходится датировать косвенно, глядя на вулканические породы, между которыми помещен их слой.

Трудность состоит в том, что часто первым продуктом распада является другой нестабильный изотоп. Аргон 40, первый продукт распада калия 40, оказался стабильным. Но когда распадается уран 238, он проходит через каскад из не менее чем 14 нестабильных промежуточных стадий, включая девять альфа-распадов и семь бета-распадов, прежде чем, наконец, достигнет равновесия как стабильный изотоп, свинец 206. Безусловно, самый длинный период полураспада каскада (4.5 миллиарда лет) принадлежит первому переходу, от урана 238 к торию 234. У промежуточного перехода в каскаде, от висмута 214 к таллию 210, период полураспада лишь 20 минут, и даже он не является самым быстрым (то есть самым вероятным). Более поздние переходы занимают время, сравнимое с первым, таким образом, наблюдаемое отношение урана 238 к, наконец, устойчивому свинцу 206 может быть сопоставлено с периодом полураспада 4.5 миллиарда лет, чтобы вычислить возраст конкретной горной породы.

Уран-свинцовый и калий-аргоновый методы с их периодами полураспада, измеряемыми в миллиардах лет, полезны для датирования ископаемых большого возраста. Но они слишком грубы для того, чтобы датировать младшие горные породы. Для них нам нужны изотопы с более короткими периодами полураспада. К счастью, в нашем распоряжении диапазон часов с широким выбором периодов полураспада изотопов. Вы выбираете свой период полураспада, дающий наилучшее разрешение для горных пород, с которыми Вы работаете. А еще лучше, если можно использовать различные часы для контроля друг друга.

В качестве самых быстрых радиоактивных часов обычно используют углерод 14, и, сделав полный круг, это приводит нас к рассказчику этого рассказа, поскольку древесина – один из главных материалов, который археологи подвергают датированию углеродом 14. Углерод 14 распадается на азот 14 с периодом полураспада 5 730 лет. Углеродные часы необычны тем, что они используются для датирования фактических мертвых тканей, а не окружающих их вулканических пород. Датирование углеродом 14 настолько важно для относительно недавней истории – намного более молодой, чем большинство ископаемых, и охватывающей диапазон истории, обычно называемый археологией – что оно заслуживает специального рассмотрения.

Большая часть углерода в мире представлена в виде стабильного изотопа, углерода 12. Приблизительно одна миллион-миллионная часть углерода в мире представлена нестабильным изотопом, углеродом 14. Обладая периодом полураспада, измеряемым всего лишь в тысячах лет, весь углерод 14 на Земле давно превратился бы в азот 14, если бы не возобновлялся. К счастью, несколько атомов азота 14, самого распространенного в атмосфере газа, непрерывно превращаются, благодаря бомбардировке космических лучей, в углерод 14. Скорость создания углерода 14 почти постоянна. Большая часть углерода в атмосфере, либо углерода 14, либо более обычного углерода 12, химически объединена с кислородом в виде углекислого газа. Этот газ поглощался растениями, и атомы углерода обычно составляли их ткани. Для растений углерод 14 и углерод 12 выглядят одинаково (растения интересуются только химией, а не ядерными свойствами атомов). Два варианта углекислого газа усваивались приблизительно пропорционально своей доступности.

Растения поедаются животными, которых могут съесть другие животные, таким образом, углерод 14 распространен в известной пропорции относительно углерода 12 повсюду в пищевой цепочке в течение времени, короткого по сравнению с периодом полураспада углерода 14. Эти два изотопа существуют во всех живых тканях в приблизительно одной и той же пропорции, что и в атмосфере, один к миллиону миллионов. Безусловно, они иногда превращаются в атомы азота 14. Но постоянная скорость из превращения компенсируется их непрерывной заменой, через связи пищевой цепочки, на постоянно обновляемый атмосферный углекислый газ.

Все меняется в момент смерти. Мертвый хищник отключен от пищевой цепочки. Мертвое растение больше не получает новые запасы углекислого газа из атмосферы. Мертвое травоядное животное больше не ест новые растения. Углерод 14 в мертвом животном или растении продолжает превращаться в азот 14. Но он не пополняется новыми запасами из атмосферы. Таким образом, отношение углерода 14 к углероду 12 в мертвых тканях начинает понижаться. И оно понижается с периодом полураспада 5 730 лет. Практический результат в том, что мы можем сказать, когда умерло животное или растение, измеряя отношение углерода 14 к углероду 12. Так было доказано, что Туринская плащаница не могла принадлежать Иисусу: ее возраст является средневековым. Определение возраста углеродом 14 является замечательным инструментом для того, чтобы датировать реликвии относительно недавней истории. Оно бесполезно для более древнего датирования, потому что почти весь углерод 14 превратился в углерод 12, а остаток слишком мал для точных измерений.

Существуют другие методы абсолютного датирования, и все время изобретаются новые. Красота наличия большого количества методов состоит частично в том, что вместе они охватывают огромный диапазон шкалы времени. Они также могут использоваться для взаимного контроля друг друга. Чрезвычайно трудно привести доводы против дат, которые подтверждены различными методами.

СВИДАНИЕ 37. НЕУВЕРЕННОЕ.

Не будь он так вертляв и мал,

Я бы для вас его поймал.

И вы бы увидали сами.

Микробью мордочку с усами,

Узор пятнистый вдоль хребта,

Шесть быстрых ног и три хвоста…

Увы, задача нелегка.

Увидеть шустрого зверька.

Ведь без очков и без лорнета.

Непросто различить все это.

Но нам о нем расскажут строгие.

Профессора по зоологии.

Нельзя ж кому-нибудь на свете.

Позволить сомневаться в этом.

ХИЛЭР БЕЛЛОК (l870-1953) «Книга о зверятах для плохих ребят» (1897), (по мотивам перевода Г. Кружкова).

Хилэр Беллок был блестящим поэтом, но необъективным человеком. Если в вышесказанном есть элемент антинаучного предубеждения, давайте не будем заострять на нем внимание. В науке немало вещей, в которых мы не уверены. Где научные результаты слишком противоречат мировым представлениям, мы осознаем свою неуверенность, часто можем измерить ее величину и оптимистично работаем, чтобы ее уменьшить.

На Свидании 37 мы вступаем в мир микробов, а также в царство неуверенности: неуверенности не столько в самих микробах, сколько в порядке, в котором мы должны их приветствовать. Я хотел выдвинуть предположение и придерживаться его, но это будет несправедливо по отношению к другим пунктам свиданий, в которых мы можем быть, по крайней мере, несколько более уверенными. Если бы публикация этой книги была отложена на год или два, было бы больше шансов решить эту проблему. Но пока позвольте нам рассматривать стихотворение Беллока как «Назидательную историю для ученых». Мы знаем, кого мы должны встретить на следующем, или двух, или трех пунктах свиданий, но мы не знаем в каком порядке, и мы не знаем, сколько их.

Эта неуверенность касается всех эукариот, которые должны еще присоединиться к путешествию. Это важное замечание будет объяснено в «Большом Историческом Свидании». В данный момент просто имейте в виду, что одним из наиболее важных событий в истории жизни было формирование эукариотической клетки. Эукариотические клетки – большие и сложные клетки с митохондриями и ядрами, окруженными стенкой, которые составляют тела всех животных, растений и, безусловно, всех странников, которые уже к нам присоединились. Это – все живые существа, кроме истинных бактерий и археев, которых обычно называют бактериями. Эти «прокариоты» составят два заключительных пункта свиданий, и мы, между прочим, в них более уверенны. Я произвольно пронумерую эти два заключительных свидания 38 и 39. Это означает, что все оставшиеся эукариоты присоединяются к нам на свидании 37, что в настоящее время является одним из возможных предположений. Но пожалуйста, примите во внимание, что это – игра в орлянку: наше заключительное свидание с настоящими бактериями могло иметь номер от 39 до 42.

Ветвь остальных эукариот. Высокоуровневый филогенез оставшихся приблизительно 50 000 описанных видов эукариот в настоящее время является нерешенным (см. текст). Тусклые линии указывают на нынешнюю высокую степень неуверенности. Ветвь хромальвеолятов часто подразделяется на хромистов (гетероконтов) и альвеолятов, как показано ниже.

Частично проблема состоит в нахождении корня. Мы столкнулись с этим в «Рассказе Гиббона». Звездчатая диаграмма, такая как эта, совместима со многими различными эволюционными деревьями, а это означает, что существует много различных способов организовать наше свидание.

Отметьте, с должным смирением, к кому мы с Вами относимся.

Бескорневая звездчатая диаграмма всей жизни, основанная на имеющихся на данный момент согласованных результатах молекулярных и других исследований. Адаптировано от Балдауфа (Baldauf)[13].

Прежде чем мы перейдем к главному, отметьте с должным смирением крошечную линию, обозначенную «animals» (животные). Если Вы не можете ее найти, посмотрите на обозначенную «opisthokonts» (опистоконты) ветвь внизу слева, где Вы найдете нас как группу, сестринскую с choanoflagellates (хоанофлагеллатами). Мы с Вами относимся к этой ветви, вместе со всей толпой странников, которые присоединились к нам до Свидания 31 включительно.

Очевидно, есть много мест, где мы можем подвесить корень. Факт, что две наиболее серьезно обоснованных гипотезы (обозначенные пунктирными стрелками) столь противоположны друг другу, способствует подрыву моей уверенности. Но дело еще хуже. Расположение корня – только первая из наших проблем. Вторая проблема состоит в том, что пять линий встречаются в одной точке в середине. Это не означает, как кто-то может подумать, что все эти пять групп одновременно пустили ветви от одного предка, и все являются одинаково близкими кузенами друг другу. Это лишь означает, что у нас есть большие сомнения. Мы не знаем, какие из этих пяти кузенов состоят в более близком родстве друг с другом, поэтому, вместо того чтобы согласиться с тем, что может быть ошибкой, и быть справедливо высмеянными в памфлете современным Беллоком, мы рисуем их всех расходящимися из одной точки. Точка, где эти пять линий встречаются, должна, в конечном счете, быть разделена на серию разветвляющихся линий. Каждая из этих линий является потенциальным местом, где мы могли бы подвесить корень.

Сейчас станет ясно, почему я отказался передавать детали следующих нескольких пунктов свиданий. Фактически, если Вы посмотрите на диаграмму, то заметите, что я был даже несколько опрометчив, поместив Свидание 36 в место, где к нам присоединяются растения. Линия растений – одна из пяти, исходящих из центра звезды. Так как умозаключения поблизости центра все еще настолько произвольны, я решил рассматривать растения, как если бы у них было отдельное свидание с нами, но только потому, что они являются настолько огромной и важной группой, что, похоже, заслужили быть объединенными в собственный отдельный отряд странников. То, что я сделал, в действительности, было растягиванием диаграммы, таким образом, она теперь похожа вот на что.

Мы могли бы принять так же произвольное решение по поводу того, как разделить оставшееся три ветви, но моя смелость покидает меня окончательно. Я оставлю их покрытыми тайной на Свидании 37, свидании с неизвестным.

Вместо того чтобы сосредоточиться на порядке, в котором они присоединяются к нам, я просто пройдусь по оставшимся группам эукариот, кратко описывая их. Ризарии включают различные группы одноклеточных эукариот, некоторые зеленые и фотосинтезируют, некоторые нет. Самые известные – фораминиферы и радиолярии, знаменитые своей красотой, лучше всего запечатленной в рисунках Эрнста Геккеля, выдающегося немецкого зоолога, который, кажется, продолжает появляться на страницах этой книги. Альвеоляты включают некоторых также красивых существ, в том числе инфузорий и динофлагеллятов. В число инфузорий, или это может так показаться, входит Mixotricha paradoxa, чей рассказ мы скоро услышим. «Может так показаться» и «paradoxa» составляют суть рассказа, предвосхищать который я здесь не буду.

Лучше всего запечатлена в рисунках Эрнста Геккеля.

Радиолярии в рисунках Эрнста Геккеля из его трактата «Kunstformen der Natur» («Художественные формы в природе»), 1904 [120]. Качество улучшено с помощью компьютера.

Гетероконты – другая смешанная группа. Они включают несколько также красивых одноклеточных существ, таких как диатомовые водоросли, снова же незабвенно изображенные Геккелем. Но эта группа также независимо открыла для себя многоклеточность в форме бурых водорослей. Они – наибольшие и самые известные из всех водорослей, при этом гигантские бурые водоросли достигают 100 метров в длину. Бурые водоросли включают прибрежные водоросли рода фукус, различные виды которого выделяются в прибрежных слоях, каждый является наиболее подходящим для конкретной зоны приливного цикла. Фукус вполне мог бы быть родом, по образцу которого создан лиственный морской дракон (см. его рассказ).

Discicristates включают фотосинтетических жгутиковых , таких как эвглена зеленая, и паразитных жгутиковых, таких как трипаносома, которая вызывает сонную болезнь. Есть также семья слизевиков acrasid, которые близко не связаны с клеточными слизевиками, которых мы встретили на Свидании 35. Как часто в этом длинном путешествии мы поражаемся способности жизни повторно изобретать похожие формы тела для похожего образа жизни. «Слизевики» появляются как две или даже три различных группы странников; так же как «жгутиковые» и «амебы». Вероятно, мы должны представить себе «амеб» как образ жизни, как в случае с «деревом». «Деревья» означают очень большие растения из жесткой древесины, неожиданно возникающие во многих отдельных семействах растений. Похоже, то же самое верно для «амеб» и «жгутиковых». Это, безусловно, верно для многоклеточных, которые возникли среди животных, грибов, растений, бурых водорослей и различных других форм, таких как слизевики.

Последняя большая группа нашей неразрешимой звезды состоит из excavates. Это одноклеточные существа, которые когда-то назывались жгутиковыми и были объединены с трипаносомой, микрофлорой сонной болезни. Теперь отделенные, excavates включают неприятных кишечных паразитов лямблии, скверного, передающегося половым путем влагалищного паразита трихомонаду и различных очаровательно сложных одноклеточных существ, обнаруженных только в кишечниках термитов. И это – сигнал для их рассказа.

Рассказ Миксотрихи.

Mixotricha paradoxa означает «парадоксальный организм с разными жгутиками», и через мгновение мы увидим почему. Это микроорганизм, который живет в кишечнике австралийского термита, «термита Дарвина», Mastotermes darwiniensis. Приятно, хотя не обязательно для местных жителей, что одним из основных мест, где она процветает, является город Дарвин на севере Австралии.

Термиты стоят в тропиках как рассредоточенный колосс. В тропических саваннах и лесах их популяции достигают плотности 10 000 на квадратный метр и предположительно потребляют до одной трети всех ежегодных объемов мертвой древесины, листьев и травы. Их биомасса, приходящаяся на единицу площади, вдвое больше мигрирующих стад гну в Серенгети и Масаи-Мара, но распространена по всем тропикам.

Если Вы интересуетесь источником волнующего успеха термитов, он является двойным. Во-первых, они могут есть древесину, содержащую целлюлозу, лигнин и другие вещества, которые обычно не могут переваривать кишечники животных. Я вернусь к этому. Во-вторых, они очень социальны и получают большой экономический эффект от разделения труда среди специалистов. У термитника есть множество признаков отдельного большого и жадного организма со своей собственной анатомией, своей собственной физиологией и собственными вылепленными из грязи органами, включающими замысловатую вентиляцию и систему охлаждения. Сам термитник остается на месте, но у него есть бесчисленное количество ртов и в шесть раз большее количество ног, и они пробегают через нагульный ареал размером с футбольное поле.

Легендарные подвиги сотрудничества термитов возможны в дарвинистском мире только потому, что большинство особей бесплодно, но связано близким родством с действительно плодовитым меньшинством. Бесплодные рабочие действуют как родители по отношению к своим младшим родным братьям, тем самым давая возможность королеве стать специализированной фабрикой яиц, гротескно эффективной фабрикой. Гены поведения рабочего передаются будущим поколениям через меньшинство сибсов рабочих, предназначенных для размножения (которым помогает большинство сибсов, призванных быть бесплодными). Вы по достоинству оцените работу системы хотя бы потому, что есть сугубо негенетическое решение, должен ли молодой термит стать рабочим или производителем. У всех молодых термитов есть генетический билет, чтобы участвовать в лотерее окружающих условий, которая решает, станут ли они производителями или рабочими. Если бы существовали гены для того, чтобы быть обязательно бесплодными, то они, очевидно, не могли бы быть переданы. Вместо этого они включаются в зависимости от условий. Они передаются, когда оказываются в королевах или королях, потому что копии этих же генов заставляют рабочих трудиться для этого и воздерживаться от самостоятельного размножения.

Часто проводится аналогия колонии насекомых с человеческим телом, и это не плохая аналогия. Большинство наших клеток подавляют свою индивидуальность, посвящая себя непосредственно помощи репродуктивному меньшинству: клеткам «зародышевой линии» в яичках или яичниках, гены которых предназначены, чтобы путешествовать через сперматозоиды или яйцеклетки в далекое будущее. Но генетическое родство – не единственное основание для подавления индивидуальности при полезном разделении обязанностей. Любой вид взаимной помощи, где каждый исправляет недостатки другого, может быть одобрен естественным отбором. Чтобы привести крайний пример, мы ныряем в кишечник отдельного термита, бурлящий и, как я полагаю, зловонный хемостат, который является миром миксотрихи.

Термиты, как мы видели, обладают дополнительным преимуществом перед пчелами, осами и муравьями: своим потрясающим искусством переваривания. Нет почти ничего, что термиты не могут съесть, от зданий и бильярдных шаров до бесценного первого фолио Шекспира. Древесина является потенциально богатым источником пищи, но она отвергается почти всеми животными, потому что целлюлозу и лигнин настолько трудно переварить. Термиты и некоторые тараканы составляют замечательные исключения. Термиты действительно связаны с тараканами, и термиты Дарвина, как и другие, так называемые «низшие» термиты, являются своего рода живыми ископаемыми. Их можно представить себе на полпути между тараканами и прогрессивными термитами.

Чтобы переварить целлюлозу, необходим фермент, называемый целлулаза. Большинство животных не могут синтезировать целлулазу, но некоторые микроорганизмы могут. Как будет объяснено в «Рассказе Taq», бактерии и археи биохимически более универсальны, чем остальные существующие царства вместе взятые. Животные и растения производят частицы биохимических смесей, доступных для бактерий. Для того чтобы переваривать целлюлозу, все травоядные млекопитающие полагаются на микробов в своих кишечниках. За эволюционное время они вступили в сотрудничество, используя химикаты, такие как уксусная кислота, которые для микробов являются отходами. Сами микробы получают надежное убежище с большим количеством сырья для своей собственной биохимии, предварительно обработанного и измельченного на маленькие, удобные части. У всех травоядных млекопитающих есть бактерии в нижнем отделе кишечника, которые получают доступ к пище после того, как собственные пищеварительные соки млекопитающего попытались ее переварить. Ленивцы, кенгуру, колобусы и особенно жвачные животные независимо развили привычку держать бактерий также в верхней части кишечника, где они предшествуют собственной основной пищеварительной активности млекопитающего.

В отличие от млекопитающих, термиты способны вырабатывать свою собственную целлулазу, по крайней мере, в случае так называемых «прогрессивных» термитов. Но до одной трети чистого веса более примитивного (то есть более похожего на таракана) термита, такого как термит Дарвина, состоит из его богатой микробами кишечной фауны, включая эукариотических простейших, а также бактерий. Термиты обнаруживают и пережевывают древесину на маленькие, удобные крошки. Микробы живут на раскрошенной древесине, переваривая ее ферментами, которых нет в собственном биохимическом наборе термитов. Или можно сказать, что микробы стали инструментами в наборе термитов. Как и в случае с рогатым скотом, термиты кормятся отходами микробов. Я полагаю, можно сказать, что термиты Дарвина и другие примитивные термиты разводят микроорганизмы в своих кишечниках (Существует два основных процесса, в которых энергия извлекается из пищевого топлива: анаэробный (без кислорода) и аэробный (с кислородом). Оба представляют собой химические последовательности, в которых топливо, вместо того, чтобы сжигаться, понемногу отдает свою энергию способом, при котором она может эффективно использоваться. Самая обычная анаэробная последовательность приводит к пирувату как основному продукту, и он является отправной точкой самого простого аэробного каскада. Термиты исходят из своей особенности лишать свой кишечник свободного кислорода, таким образом, вынуждая свои микробы обходиться только анаэробным процессом, применяя древесное топливо для производства пирувата, который может затем использоваться термитом  для аэробного высвобождения энергии.). И это приводит нас, в конечном счете, к миксотрихе, чей рассказ перед нами.

Город бактерий. Схема Mixotricha paradoxa, адаптированная от Кливленда и Гримстоуна (Cteveland и Grimstone) [49]. Левая сторона показывает детали организма. Правая показывает поверхностные особенности (немного преувеличенные для ясности) на нескольких различных, все более и более глубоких уровнях. Маленькие «волоски» на поверхности, отмеченные «s», являются спирохетами, в то время как ниже показаны округлые бактерии (отмеченные «b»). Маленькие частицы в миксотрихе – неусвоенная древесина.

Mixotricha paradoxa не является бактерией. Как и многие микробы в кишечнике термита, она – большое простейшее животное, длиной полмиллиметра или больше, и как мы увидим, достаточно большое, чтобы содержать в себе сотни тысяч бактерий. Она не живет нигде, кроме кишечника термита Дарвина, где является членом смешанного сообщества микробов, которые процветают на деревянной стружке, перемолотой челюстями термита. Микроорганизмы населяют кишечник термита так обильно, как сами термиты населяют термитник, и как термитники населяют саванну. Если термитник – город термитов, то каждый кишечник термита – город микроорганизмов. Здесь мы имеем двухуровневое сообщество. Но – и теперь мы переходим к главному вопросу рассказа – есть третий уровень, с совершенно замечательными особенностями. Сама миксотриха является городом. Вся история была выявлена благодаря работе Л. Р. Кливленда и Э. В. Гримстоуна, и особенно американского биолога Линн Маргулис, которая обратила наше внимание на значение миксотрихи для эволюции.

Впервые исследовав миксотриху в начале 1930-ых, Д. Л. Сазерленд (J. L. Sutherland) обнаружила на ее поверхности два вида «волосков». Миксотриха была почти полностью покрыта тысячами крошечных волосков, колышущихся взад и вперед. Сазерленд также увидела несколько очень длинных, тонких, кнутообразных структур на переднем конце. И те, и другие показались ей знакомыми, маленькие похожими на «реснички», большие – на «жгутики». Реснички распространены в клетках животных, например в наших носовых проходах, и они покрывают поверхность простейших животных, названных, что не удивительно, реснитчатыми. У другой традиционно признаваемой группы простейших, жгутиковых, есть намного более длинный, кнутообразный «жгутик» (единственный, в отличие от частых ресничек). Реснички и жгутики совместно используют одну и ту же ультраструктуру. Те и другие похожи на многожильные кабели, и жилы имеют одни и те же отличительные признаки: девять пар в кольце, окружающем одну центральную пару.

Очевидные отличительные признаки. Электронная микрография, показывающая поперечное сечение жгутика. Ясно различимо расположение «кабелей» микротрубочек как девять пар вокруг центральной пары. От Кливленда и Гримстоуна [49].

Реснички, тогда, можно расценивать просто как меньшие и более многочисленные жгутики, и Линн Маргулис заходит насколько далеко, что отказывается от отдельных названий и называет их всех своим собственным названием «ундулиподия», резервируя «жгутики» для совершенно иных придатков бактерий. Однако, согласно таксономии времен Сазерленд, у простейших, как предполагалось, были или реснички, или жгутики, но не оба сразу.

Предпосылкой к названию Сазерленд Mixotricha paradoxa была «неожиданная комбинация волосков». У миксотрихи, как казалось Сазерленд, есть и реснички, и жгутики. Это нарушает протозоологические соглашения. У нее четыре больших жгутика на переднем конце, три обращены вперед и один назад, таким образом, из-за характерных признаков деталей ранее известная группа жгутиковых была названа парабазалии. Но у них также есть густой слой машущих ресничек. Или похоже на то.

Как оказалось, «реснички» миксотрихи были еще более непредсказуемы, чем Сазерленд осознавала, и они не нарушают прецедент, как она боялась. Жаль, что у нее не было возможности увидеть миксотриху живой, а не закрепленной на предметном стекле. Миксотрихи плавают слишком плавно, чтобы делать это своими собственными ундулиподиями. По словам Кливленда и Гримстоуна, жгутиковые обычно «плавают с переменной скоростью, поворачивая из стороны в сторону, изменяя направление и иногда останавливаясь, чтобы отдохнуть». То же самое верно для инфузорий. Миксотриха движется плавно, обычно по прямой линии, никогда не останавливаясь, если ей физически ничего не препятствует. Кливленд и Гримстоун заключили, что плавное скользящее движение вызвано взмахами «ресничек», но намного более захватывающее заключение, которое они продемонстрировали с помощью электронного микроскопа, что «реснички» – не реснички вообще. Они – бактерии. Каждый из сотен тысяч крошечных волосков является отдельной бактерией спирохетой, чье тело представляет собой длинный, шевелящийся волосок. Некоторые значительные болезни, такие как сифилис, вызываются спирохетами. Обычно они плавают самостоятельно, но спирохеты миксотрихи застревают в стенках ее тела, точно как если бы они были ресничками.

Однако они движутся не как реснички: они движутся как спирохеты. Реснички активно перемещаются с помощью пульсирующих гребущих взмахов, сопровождаемых возвратными взмахами, при которых они сгибаются, чтобы испытывать меньшее сопротивление в воде. Спирохеты движутся волнообразно, совершенно иным и очень характерным способом, и так же делают «волоски» миксотрихи. Удивительно, они, кажется, скоординированы друг с другом, перемещаясь волнами, которые начинаются в переднем конце тела и движутся назад. Кливленд и Гримстоун измерили, что длина волны (расстояние между гребнями волны) приблизительно равна одной сотой миллиметра. Это означает, что спирохеты тем или иным образом находятся «в контакте» друг с другом. Вероятно, они буквально находятся в контакте, непосредственно реагируя на движение соседей, с задержкой, которая определяет длину волны. Я не думаю, что известно, почему волны проходят спереди назад.

Известно, что спирохеты не случайно были втиснуты в кожу миксотрихи. Напротив, миксотриха имеет сложный аппарат удержания спирохет с повторяющимся рисунком на всем протяжении своей поверхности, и вдобавок ориентирует их в заднем направлении так, чтобы их волнообразные движения вели миксотриху вперед. Если эти спирохеты являются паразитами, трудно представить более удивительный пример хозяина, «дружески» расположенного к своим паразитам. У каждой спирохеты есть свое собственное небольшое место, названное Кливлендом и Гримстоуном «скобкой». Каждая скобка специально предназначена для удержания одной спирохеты, или иногда больше, чем одной. Никакая ресничка не могла бы требовать большего. В таких случаях становится весьма сложно разграничить «собственное» и «чужое» тело. И это, как говорилось ранее, является одной из главных идей этого рассказа.

Никакая ресничка не могла бы требовать большего. Электронная микрография продольного сечения плоскостью, проходящей через центр (параллельно телу). Ясно видны бактерии в форме пилюли (b), скобки (br) и спирохеты (s) на своих местах. От Кливленда и Гримстоуна [49].

Продолжаем аналогию с ресничками. Если Вы посмотрите через сильный микроскоп на подлинное строение реснитчатого простейшего, такого как парамеция, то Вы обнаружите, что в основе каждой реснички лежит так называемое базальное тельце. Тогда удивительно, что хотя «реснички» миксотрихи вообще не являются ресничками, у них, похоже, действительно имеются базальные тельца. В каждой спирохетонесущей скобке на дне есть одно базальное тельце, имеющее форму, пожалуй, похожую на пилюлю. Однако... что ж, узнав о своеобразном строении миксотрихи, чем, на Ваш взгляд, на самом деле могли бы являться «базальные тельца»? Да! Они также – бактерии. Совершенно другой вид бактерий, не спирохеты, а овальные бактерии в форме пилюли.

На большей части стенки тела есть однозначные взаимоотношения между скобкой, спирохетой и базальной бактерией. К каждой скобке прикреплена одна спирохета, а на дне находится одна бактерия в форме пилюли. Глядя на это, легко понять, почему Сазерленд видела «реснички». Она, естественно, ожидала увидеть базальные тельца везде, где есть реснички... и когда она смотрела, о чудо, там были «базальные тельца». Ей было невдомек, что и «реснички», и «базальные тельца» были путешествующими автостопом бактериями. Что касается тех четырех «жгутиков», единственных истинных ундулиподий, которыми обладает миксотриха, они, кажется, используются не для поступательного движения вообще, а как рули для поворота судна, приводимого в движение тысячами «галерных гребцов», спирохет. Впрочем, как бы я не хотел этого утверждать, эта выразительная фраза не моя собственная. Ее выдумал С. Л. Тамм (S. L. Tamm), обнаруживший после работы Кливленда и Гримстоуна о миксотрихе, что другое простейшее использует тот же прием в кишечнике термита, но вместо спирохет его галерными гребцами являются обычные бактерии со жгутиками.

Расстановка бактерий в форме пилюли (b), скобок (br) и спирохет (s) на поверхности миксотрихи. От Кливленда и Гримстоуна [49].

Теперь относительно других бактерий в миксотрихе, тех, что имеют форму пилюли и похожи на базальные тельца – что они делают? Помогают ли они экономике своего хозяина? Извлекают ли они сами что-либо из своих взаимоотношений? Вероятно, да, но это ясно не прослеживается. Они могут хорошо делать целлулазу, которая переваривает древесину. Конечно, миксотрихи существуют на крошечных древесных стружках в кишечнике термита, первоначально размолотых их сильными челюстями. Мы имеем здесь трехуровневую зависимость, напоминающую стихотворение Джонатана Свифта:

Под микроскопом он открыл, что на блохе.

Живёт блоху кусающая блошка;

На блошке той – блошинка-крошка,

В блошинку же вонзает зуб сердито.

Блошиночка, и так ad infinitum. (до бесконечности, лат.).

Между прочим, метрика стиха Свифта в средних строках является (на удивление) настолько неловкой, что можно понять, почему Огастес де Морган вслед за ним представил другой вариант, дав нам рифму в той форме, которая большинству из нас известна сегодня.

И, наконец, мы достигли самой странной части «Рассказа Миксотрихи», кульминационного момента повествования. Вся эта история опосредованной биохимии, история заимствования большими существами биохимических талантов меньших существ внутри них, наполнена эволюционным дежа вю. Миксотриха сообщает остальным путешественникам: «Все это происходило и раньше». Мы достигли Большого Исторического Свидания.

БОЛЬШОЕ ИСТОРИЧЕСКОЕ СВИДАНИЕ.

«Свидание» в этой книге имеет особое значение, логически вытекающее из главной метафоры – обратного путешествия во времени. Но есть одно катастрофическое событие, возможно, самое решающее событие в истории жизни, которое действительно было свиданием, буквально историческим свиданием, реально произошедшем в истинном, прямом направлении течения истории. Это было происхождение эукариотической (содержащей ядро) клетки: миниатюрного механизма на основе высоких технологий, которая является микроосновой всей крупномасштабной и сложной жизни на этой планете. Чтобы отличить его от всех других метафорических пунктов свиданий, я назвал его Большим Историческим Свиданием. У слова «историческое» здесь есть двойное значение: оно означает «большой важности», а также означает «прямую хронологию», в отличие от обратной.

Я сослался на Большое Историческое Свидание как на некое событие из-за того, что, как теперь кажется, является его единственным важным последствием – развитием эукариотической клетки с ее ядром, содержащим хромосомы, ее сложной ультраструктурой мембран и ее самовоспроизводящимися миниатюрными органоидами, такими как митохондрии и (у растений) хлоропласты. Но это были фактически два или три события, возможно, далеко отстоящие друг от друга во времени. Каждое из этих исторических свиданий было слиянием с бактериальными клетками, чтобы сформировать большую клетку. «Рассказ Миксотрихи», как современная реконструкция, подготовил нас к пониманию такого рода случаев.

Возможно, 2 миллиарда лет назад древний одноклеточный организм, своего рода прото-простейшее, вступил в странные отношения с бактерией: отношения, подобные тем, что имели место между миксотрихой и ее бактериями. Как и в случае с миксотрихой, то же самое случалась не раз с различными бактериями, события, вероятно, разделенные сотнями миллионов лет. Все наши клетки похожи на отдельную миксотриху, наполненную бактериями, которые стали настолько неузнаваемыми из-за поколений сотрудничества с хозяйской клеткой, что их бактериальное происхождение почти утеряно из виду. Как у миксотрихи, только в большей степени, бактерии стали настолько глубоко связанными с жизнью эукариотической клетки, что было главным научным триумфом обнаружить их там вообще. Мне нравится сравнение с улыбкой Чеширского Кота, используемое сэром Дэйвидом Смитом (David Smith), одним из наших ведущих экспертов по симбиозу, для совместного сосуществования некогда различных составляющих элементов в клетках.

Вторгшийся организм в окружении клетки может прогрессивно терять свои части, медленно смешиваясь с общим фоном, и только некоторые пережитки выдают его прежнюю сущность. Действительно, они напоминают Алису в Стране Чудес, встретившую Чеширского Кота. Она наблюдала, что «он исчезал весьма медленно, начиная с хвоста и заканчивая улыбкой, которая оставалась некоторое время после того, как остальная его часть пропала». Многие объекты в клетке похожи на улыбку Чеширского Кота. Для тех, кто пытается проследить их происхождение, улыбка является стимулирующей и действительно загадочной.

Какие биохимические приемы привнесли эти некогда свободные бактерии в наше существование: приемы, которые они выполняют по сей день, без которых немедленно прекратилась бы жизнь? Два самых важных – фотосинтез, который использует солнечную энергию для синтеза органических соединений и выделяет в воздух кислород как побочный продукт; и окислительный метаболизм, который использует кислород (в конечном счете, растений) для медленного сжигания органических соединений и преобразования энергии, которая первоначально произошла от солнца (Бактерии (включая археев) также обладают монополией (наряду с разрядами молнии и человеческими промышленными химиками) на фиксацию азота.). Эти химические технологии были развиты до Большого Исторического Свидания (различными) бактериями, и, в некотором смысле, бактерии все еще являются оптимальным вариантом. Изменилось только то, что они теперь занимаются своим биохимическим искусством на специальных фабриках, называемых эукариотическими клетками.

Фотосинтетические бактерии ранее назывались сине-зелеными водорослями, ужасное название, так как большинство из них не сине-зеленого цвета, и ни одна из них не является водорослью. Большинство зеленые, и лучше называть их зелеными бактериями, хотя некоторые красноватые, желтоватые, коричневатые, черноватые или, да, в некоторых случаях синевато-зеленые. «Зеленые» также иногда используется как слово для фотосинтезирующего организма, и в этом смысле зеленые бактерии – также хорошее название. Их научное название – цианобактерии. Они, а не археи – истинные бактерии, и они, кажется, являются хорошей монофилетической группой. Другими словами, все они (и ничто иное) происходят от единого предка, который должен быть сам классифицирован как цианобактерия.

Зеленый цвет водорослей и капусты, сосен и трав, происходит от зеленых тел внутри клетки, названных хлоропластами. Хлоропласты – отдаленные потомки когда-то свободно живущих зеленых бактерий. У них все еще есть своя собственная ДНК, и они все еще размножаются бесполым делением, наращивая существенные популяции внутри каждой клетки хозяина. Что касается хлоропласта, он является членом воспроизводящейся популяции зеленых бактерий. Мир, в котором он живет и размножается, является внутренним пространством клетки растения. Время от времени его мир испытывает незначительное потрясение, когда клетка растения делится на две дочерних клетки. Примерно половина хлоропластов оказывается в каждой дочерней клетке и скоро возобновляет свое нормальное воспроизводство, населяя свой новый мир хлоропластами. Все это время хлоропласты используют свой зеленый пигмент, чтобы улавливать фотоны солнца и направлять энергию солнца на полезные цели – для синтеза органических соединений из углекислого газа и воды, поставляемых растением-хозяином. Кислородные отходы частично используются растением и частично выдыхаются в атмосферу через отверстия в листьях, называемые устьицами (своеобразными порами). Органические соединения, синтезируемые хлоропластами, в конечном счете, предоставляются в распоряжение клетки растения-хозяина.

Любопытно напоминая о «Рассказе Миксотрихи», некоторые хлоропласты приводят доказательство того, что попали в клетки растений непрямо, проникнув внутрь других эукариотических клеток, которые, по-видимому, могли называться водорослями. Доказательством служит то, что некоторые хлоропласты имеют двойную мембрану. По-видимому, внутренняя является стенкой исходной бактерии, внешняя – стенкой водоросли. Как в случае с миксотрихой, мы можем видеть современные реконструкции во многих примерах, где одноклеточные зеленые водоросли были включены в клетки или ткани грибов и животных, например морские водоросли, которые населяют кораллы. Те хлоропласты, у которых имеется единственная мембрана, по-видимому, были введены непосредственно, а не с помощью водорослей.

Весь свободный кислород в атмосфере произошел от зеленых бактерий, либо свободно живущих, либо в форме хлоропластов. И, как упоминалось прежде, когда кислород сначала появился в атмосфере, он был ядом. Действительно, некоторые люди красноречиво утверждают, что он все еще является ядом, и поэтому доктора советуют нам принимать «антиоксиданты». В эволюции это был блестящий химический ход, обнаружить, как использовать кислород для извлечения (первоначально солнечной) энергии из органических соединений. Это открытие, которое может быть представлено как своего рода обратный фотосинтез, было сделано исключительно бактериями, но различными видами бактерий. Как в случае с самим фотосинтезом, бактерии все еще имеют монополию на технологию, за исключением того, что (снова же, как в случае с фотосинтезом) эукариотические клетки, как наши, дают прибежище этим любящим кислород бактериям, которые теперь путешествует под названием митохондрий. Мы стали настолько зависящими от кислорода из-за биохимического колдовства митохондрий, что утверждение, что это – яд, имеет смысл только когда произнесено с выражением самоосознанного парадокса. Угарный газ, смертельный яд в выхлопах автомобиля, убивает нас, конкурируя с кислородом за благосклонность наших несущих кислород молекул гемоглобина. Лишение кого-либо кислорода является быстрым способом убить его. Все же наши собственные клетки без посторонней помощи не знали бы, что делать с кислородом. Об этом знали только митохондрии и их бактериальные кузены.

Как в случае с хлоропластами, молекулярное сравнение сообщает нам об особой группе бактерий, от которых произошли митохондрии. Митохондрии возникли из так называемых альфа-протеобактерий, поэтому они родственно связаны с риккетсиями, которые вызывают сыпной тиф и другие скверные болезни. Сами митохондрии потеряли большую часть своего первоначального генома и стали полностью приспособленными к жизни внутри эукариотической клетки. Но, как хлоропласты, они все еще размножаются самостоятельно, делением, создавая популяции внутри каждой эукариотической клетки. Хотя митохондрии потеряли большинство своих генов, они не потеряли их все, к счастью молекулярных генетиков, как мы видели повсюду в этой книге.

Линн Маргулис, которая в значительной степени ответственна за выдвижение этой идеи, только сейчас повсеместно принятой, что митохондрии и хлоропласты являются симбиотическими бактериями, попыталась сделать то же самое с ресничками. Вдохновленная возможными реконструкциями, такими как мы видели в «Рассказе Миксотрихи», она прослеживает прошлое ресничек к спирохетовым бактериям. К сожалению, ввиду красоты и убедительности аналогии миксотрихи, доказательства, что реснички (ундулиподии) являются симбиотическими бактериями, найдены неубедительными почти всеми, кого убедили доводы Маргулис в истории митохондрий и хлоропластов.

Поскольку Большое Историческое Свидание является истинным свиданием в прямом историческом направлении, наше путешествие с этого времени определенно должно разделиться. Мы должны следовать назад во времени за различными участниками эукариотического договора, пока они, наконец, не воссоединятся в глубоком прошлом, но я думаю, что это способствовало бы необоснованному усложнению путешествия. У хлоропластов и митохондрий есть свои сходства с эубактериями, а не с другой прокариотической группой, археями. Но наши ядерные гены немного ближе к археям и к следующему свиданию с ними в нашей обратной истории.

СВИДАНИЕ 38. АРХЕИ.

Ветвь археев. На основании ядерной ДНК и определенных деталей биохимии и клеточной морфологии большинство экспертов полагают, что археи – сестринская группа к эукариотам. Однако если использовать митохондриальную ДНК, самыми близкими родственниками будут альфа-протеобактерии, потому что такими когда-то были сами митохондрии (см. Большое Историческое Свидание). Обычно признают, что археи распадаются на две группы: кренархеоты и euryarchaeotes. Последовательности ДНК из горячих источников предполагают другую, рано отклонившуюся ветвь, korarchaeotes, но ни один из них фактически не был обнаружен. Не дано количество видов: не ясно какие «виды» являются аппаратом бесполых организмов.

После той неуверенности в том, что происходило на Свидании 37, и безусловно, в том, сколько свиданий скрыто под фиговым листом этого заголовка, какое облегчение возвратиться к свиданию, с которым теперь соглашаются большинство людей. Ко всем эукариотическим странникам, по крайней мере, к их ядерным генам, далее присоединяются археи, прежде называемые архебактериями. Является ли оно Свиданием 38, 39, 40 или 41, может стать предметом спекуляций (или, скорее, может стать предметом исследований следующих нескольких лет). Но установлено, что прокариоты или, как некоторые все еще их называют, бактерии, были двух совершенно различных видов – эубактерии и археи. И преобладает мнение, что археи – более близкие кузены нам, чем эубактериям, вот почему я поместил эти два свидания в таком порядке. Но нужно помнить, что вследствие необычных обстоятельств Большого Исторического Свидания частицы наших клеток ближе к эубактериям, даже если наши ядра ближе к археям.

Мой Оксфордский коллега Том Кавалир-Смит (Tom Cavalier-Smith), чьи представления о ранней эволюции жизни основаны на его больших познаниях разнообразия микробов, выдумал название Neomura, чтобы охватить и археев, и эукариот, но исключить эубактерий. Он также использует слово «бактерии», чтобы охватить эубактерий и археев, но не эукариот. Бактерии для него, поэтому, название «категории», тогда как Neomura – ветвь. Ветвь, к которой принадлежат эубактерии, является просто жизнью, так как она также включает археев и эукариот.

Поедатели серы. Гидротермальный источник или «черный курильщик» в Срединно-Атлантическом хребте. Источник извергает перегретую воду, богатую минералами и соединениями серы, при температуре в несколько сотен градусов Цельсия. Такие источники являются домом для множества гипертермофильных археев и эубактерий.

Кавалир-Смит полагает, что Neomura возникла лишь 850 миллионов лет назад, что является более молодым возрастом, чем я смел ожидать. Он думает, что археи развили свои особые биохимические особенности внутри бактерий как адаптацию к термофилии. «Термофилия» происходит от греческого и обозначает «любовь к высокой температуре», что на практике обычно означает жизнь в горячем источнике. Он полагает, что эти любящие высокую температуру бактерии, термофилы, затем раскололись надвое. Некоторые стали гипертермофильными (любящими, когда действительно очень горячо) и дали начало современным археям. Другие покинули горячие источники и, в более прохладных условиях, стали эукариотами, поглощая других прокариот, и используя их на манер «Рассказа Миксотрихи». Если он прав, мы знаем условия, в которых происходит Свидание 38: в горячем источнике, или, возможно, в вулканическом апвеллинге на дне моря. Но конечно, он может быть не прав, и нужно сказать, что его точка зрения далека от консенсуса.

В конце 1970-ых годов великий американский микробиолог Карл Вёзе (Carl Woese) из Университета Иллинойса обнаружил и охарактеризовал археев (тогда названных архебактериями). Глубокое отличие от других бактерий было поначалу спорным, потому что шло вразрез с прежними представлениями. Но теперь оно очень широко признано, и Вёзе был справедливо удостоен премий и медалей, включая очень престижную Премию Крафорда и Медаль Ливенгука.

Археи включают виды, которые процветают в различных экстремальных условиях, будь то очень высокие температуры или очень кислотная, щелочная или соленая вода. Археи как группа, похоже, «расширяют горизонты» того, что может вынести жизнь. Никто не знает, был ли Копредок 38 таким экстремофилом, но это – интригующая возможность.

СВИДАНИЕ 39. ЭУБАКТЕРИИ.

Когда путешествие началось, наша машина времени работала на первой скорости, и мы думали на языке десятков тысяч лет. Мы перешли на более высокую передачу, совершенствуя свое воображение, справляясь с миллионами, затем с сотнями миллионов лет, по мере того, как увеличивали скорость, продвигаясь назад к Кембрию, подбирая по пути животных странников. Но Кембрий был тревожно недавно. Поскольку большую часть своего пути на этой планете жизнь была только лишь прокариотической жизнью. Мы, животные, являемся недавним запоздалым ребенком. Для преодоления последнего этапа до Кентербери наша машина времени должна войти в гипердрайв, чтобы не делать эту книгу невыносимо затянутой. С тем, что может показаться почти неприличной поспешностью, наши странники, теперь включающие эукариот и археев, проносятся назад, как я полагаю, к одному из последних свиданий – Свиданию 39 с эубактериями. Но оно могло бы быть больше чем одним, и мы могли бы быть ближе к одним эубактериям, чем к другим. Такая неуверенность является причиной, почему дерево напротив изображено бескорневым.

Бактерии, как мы уже видели, и как будет согласовано в «Рассказе Taq», являются в высшей степени разносторонними химиками. Они также являются единственными известными мне существами, кроме людей, кто развил этот символ человеческой цивилизации, колесо. Рассказывает ризобий.

Рассказ Ризобия.

Колесо – общеизвестное человеческое изобретение. Разберите любой механизм больше чем элементарной сложности, и Вы найдете колеса. Двигатели судов и самолетов, вращающиеся дрели, токарные станки, гончарные круги – наши технологии используют колеса и застряли бы без них. Колесо, вероятно, было изобретено в Месопотамии в четвертом тысячелетии до н.э. Мы знаем, что это было достаточно труднодостижимым изобретением, поскольку у цивилизаций Нового Света их все еще не было ко времени испанского завоевания. В этом отношении предполагаемое исключение – детские игрушки – кажется настолько причудливым, что вызывает подозрение. Могло ли оно быть одним из тех мифов, который распространяется только потому, что является настолько запоминающимся, как инуитский язык, имеющий 50 слов для снега?

Всякий раз, когда у людей есть хорошая идея, зоологи привыкли обнаруживать, что она использовалась ранее в животном мире. Эта книга полна примеров, включая определение расстояния с помощью эха (летучие мыши), электролокацию («Рассказ Утконоса»), плотины («Рассказ Бобра»), параболический отражатель (морские блюдца), инфракрасный датчик с наведением по тепловому лучу (некоторые змеи), подкожный шприц (осы, змеи и скорпионы), гарпун (жгутиковые) и реактивное движение (кальмары). Почему не колесо?

Ветвь эубактерий.

Бескорневое дерево (см. «Рассказ Гиббона»), с зелеными крестами, обозначающими два предполагаемых положения истинного корня. Конец каждой ветви представляет нынешнее время. Традиционно эубактерий считали сестринской группой к остальной жизни, что равносильно корню у Копредка 39 (крест A). Однако, в отсутствие аутгрупп, нет никаких убедительных доказательств, чтобы это подтвердить. Другая возможность состоит в том, что корень лежит среди эубактерий (например, крест B), что означало бы больше пунктов свиданий. В пределах эубактерий есть значительные разногласия по поводу филогенетических отношений. Группы, использованные здесь, являются общепризнанными; а их взаимосвязи – нет. Это особенно относится к цианобактериям.

КОПРЕДОК 39.

[Графика удалена].

Копредок всей существующей жизни на Земле, прокариот не имеет отдельного ядра; большая часть ДНК формирует отдельный, большой, тугой узел внутри клетки, но также можно заметить маленькие отдельные части ДНК, называемые плазмидами. Остальная часть клетки полна крошечных рибосом, которые обрабатывают генные последовательности, транслирующие ДНК через РНК в белки. 

Возможно, колесо производит на нас впечатление только при сопоставлении с нашими довольно непримечательными ногами. Прежде, чем у нас появился двигатель, приводимый в движение топливом (фоссилизированной солнечной энергией), мы легко увеличивали свою скорость с помощью ног животных. Не удивительно, что Ричард III предложил свое королевство за четвероногий транспорт, когда был в затруднительном положении. Вероятно, большинство животных не извлекло бы выгоду из колес, потому что они и без того могут столь быстро бегать ногами. В конце концов, до совсем недавнего времени все наши колесные транспортные средства перетаскивались силой ног. Мы разработали колесо не для того, чтобы двигаться быстрее лошади, а чтобы позволить лошади перевозить нас в ее собственном темпе – или немного меньше. Для лошади колесо является чем-то тормозящим.

Вот другой подход, в котором мы рискуем переоценить колесо. Его максимальная эффективность зависит от предшествующего изобретения – дороги (или другой гладкой, твердой поверхности). Мощный автомобильный двигатель позволяет обогнать лошадь, или собаку, или гепарда на твердой, ровной дороге. Но устройте гонку по дикой местности или вспаханным полям, возможно, с препятствиями или канавами в пути, и Вы потерпите сокрушительное поражение: лошадь оставит автомобиль далеко позади.

Что ж, тогда, возможно, мы должны изменить свой вопрос. Почему животные не сконструировали дорогу? Нет никаких больших технических трудностей. Дорога должна быть детской игрушкой по сравнению с плотиной бобра или украшенной ареной беседковой птицы. Есть даже некоторые роющие осы, которые усердно уплотняют почву, поднимая для этого каменное орудие. По-видимому, те же навыки могли использовать большие животные, чтобы сделать дорогу ровной.

Но это неожиданно поднимает вопрос. Даже если дорожные работы технически выполнимы, они – угрожающе альтруистическая деятельность. Если я как человек строю хорошую дорогу из пункта А в пункт B, Вы сможете извлечь такую же выгоду из дороги, как я. Почему это должно иметь значение? Потому что дарвинизм – эгоистичная игра. Постройка дороги, которая могла бы помочь другим, будет оштрафована естественным отбором. Конкурирующая особь получает такую же выгоду от моей дороги, как и я, но она не платит стоимость строительства. Халявщики, которые используют мою дорогу и не потрудились построить свою собственную, смогут сконцентрировать свою энергию на том, чтобы опередить меня в размножении, в то время как я надрываюсь на дороге. Если не будут приняты особые меры, генетическая склонность к ленивой, эгоистичной эксплуатации будет процветать за счет трудолюбивых дорожных работников. В результате никакие дороги не будут построены. Предвидя это, мы можем понять, что все проиграют материально. Но у естественного отбора, в отличие от нас, людей, с нашим большим, недавно развившимся мозгом, нет никакого предвидения.

Что в людях столь особенного, что нам удалось преодолеть наши антиобщественные инстинкты и построить дороги, которыми все мы пользуемся? О, довольно многое. Никакой другой вид не подошел так близко к состоянию всеобщего благоденствия, к организации, которая заботится о стариках, которая заботится о больных и осиротевших, которая занимается благотворительностью. На первый взгляд, это представляет вызов дарвинизму, но здесь не место, чтобы к нему обращаться. У нас есть правительство, полиция, налоги, общественные работы, которые все мы субсидируем, нравится ли нам это или нет. Человек, который написал бы: «Сэр, Вы очень любезны, но я предпочел бы не присоединяться к Вашей схеме подоходного налога», получил бы возврат, можете быть уверены, из Налогового управления. К сожалению, никакой другой вид не изобрел налоги. Они, однако, изобрели (реальное) ограждение. Особь может добиться исключительного пользования ресурсом, если она активно защищает его от конкурентов.

Многие виды животных являются территориальными, не только птицы и млекопитающие, но также рыбы и насекомые. Они защищают участок от конкурентов тех же видов, зачастую чтобы изолировать частные места кормежки, или частную беседку для ухаживания, или область гнездования. Животное с большой территорией могло бы извлечь выгоду, строя сеть хороших, ровных дорог на территории, куда не допускаются конкуренты. Это не исключено, но такие дороги животных были бы слишком локальными для дальних, высокоскоростных путешествий. Дороги любого качества были бы ограничены маленькой областью, которую особь может защитить от генетических конкурентов. Не благоприятное начало для создания колеса.

Но теперь, наконец, мы добрались до нашего рассказчика. Есть одно показательное исключение к моей предпосылке. Некоторые очень маленькие существа создали колесо в самом полном смысле слова. Колесо, возможно, даже было первым из когда-либо созданных двигательных механизмов, при условии, что на протяжении большинства своих первых 2 миллиардов лет жизнь состояла только из бактерий. Многие бактерии, среди которых типичным является ризобий, плавают, используя нитевидные спиральные винты, каждый приводимый в движение собственным непрерывно вращающимся приводом. Обычно считалось, что «жгутики» виляли как хвосты, появление спирального вращения явилось результатом волнового движения, проходящего вдоль жгутика, как в извивающейся змее. Правда является намного более удивительной. Жгутик бактерии (Жгутик бактерии полностью отличается по структуре от жгутика эукариоты (или простейшего) или «ундулиподий», которые мы встречали в «Рассказе Миксотрихи». В отличие от расстановки микроканальцев 9+2 у эукариот, жгутик бактерии – полая трубка, сделанная из белка флагеллина.) присоединен к приводу, который вращается свободно и неограниченно в отверстии, проделанном в стенке клетки. Это – настоящая ось, свободно вращающаяся ступица. Она приводится в движение крошечным молекулярным двигателем, который использует те же биофизические принципы, что и мышца. Но мышца – двигатель с возвратно-поступательным движением, который после сжатия должен растянуться снова, чтобы подготовиться к новому силовому движению. Двигатель бактерий просто продолжает работать в одном и том же направлении: молекулярная турбина.

Настоящая ось, свободно вращающаяся ступица, которая... приводится в движение крошечным молекулярным двигателем.

Тот факт, что только очень маленькие существа развили колесо, подсказывает самую вероятную причину, почему крупные существа этого не сделали. Это довольно прозаическая, но, тем не менее, важная реальная причина. Крупное существо нуждалось бы в колесах, которые, в отличие от искусственных, должны расти на месте вместо того, чтобы быть отдельно сформированными из мертвых материалов, а затем установленными. Для большого, живого органа, растущего на месте, требуется кровь или нечто равноценное, и вероятно, также нечто равноценное нервам. Проблема снабжения свободно вращающегося органа кровеносными сосудами (не говоря уже о нервах), которые не завязываются в узлы, слишком наглядна, чтобы нуждаться в обстоятельных объяснениях. Возможно, есть решение, но мы не должны удивляться, что оно не было найдено.

Люди- инженеры могли бы предложить проложить концентрические трубочки, несущие кровь через середину оси в середину колеса. Но на что были бы похожи эволюционные промежуточные звенья? Эволюционное усовершенствование похоже на восхождение на гору. Вы не можете допрыгнуть с основания утеса до вершины за один прыжок. Внезапное, резкое изменение – выбор инженеров, но в природе вершина эволюционной горы может быть достигнута только путем постепенного восхождения вверх от отправной точки. Колесо может быть одним из тех случаев, где техническое решение может быть представлено в открытом виде, но все же быть недосягаемо для эволюции, потому что оно лежит по другую сторону глубокой долины: неспособно развиться у крупных животных, но в пределах досягаемости бактерий из-за их небольшого размера.

Используя творческое, нестандартное мышление Филип Пулман (Philip Pullman) в своей детской фантастической эпопее «Тёмные начала» решает проблему для крупных животных совершенно неожиданным, но очень биологическим способом. Он изобретает вид доброжелательных хоботных животных, мулефа, симбиотически эволюционировавших вместе с видом гигантского дерева, которое роняет твердые, круглые, похожие на колесо стручки семян. На ногах мулефа есть роговая, отполированная шпора, подогнанная под отверстие в центре стручка, который работает как колесо. Деревья извлекают пользу из приспособления, потому что всякий раз, когда колесо изнашивается и раскалывается, что в итоге и должно случиться, мулефа распространяют семена, находящиеся внутри. Деревья эволюционировали, чтобы оказать ответную услугу, создавая совершенно круглые стручки с подходящим отверстием для оси мулефа прямо в центре, куда они выделяют высококачественное смазочное масло. Четыре ноги мулефа расположены ромбом. Передняя и задняя нога находятся на срединной линии и представляют собой посадочные места для колес. Другие две ноги, по сторонам тела, не имеют колес и используются животным для отталкивания, подобно старомодному, исковерканному велосипеду без педалей. Пулман умно замечает, что вся система стала возможной только благодаря геологической особенности мира, в котором живут эти существа. Базальт, как оказалось, принял форму длинных, лентоподобных полос на поверхности саванны, которые служат еще недоделанными, но твердыми дорогами.

За исключением изобретательного симбиоза Пулмана, мы можем временно признать колесо одним из тех изобретений, которые, даже если это изначально были хорошие идеи, не могут развиться в крупных животных: или из-за априорной потребности в дороге, или потому что проблема переплетения кровеносных сосудов вообще не могла быть решена, или потому что промежуточные звенья, ведущие к конечному решению, не могли бы быть для чего-нибудь пригодными. Бактерии были способны развить колесо, потому что мир очень маленького настолько сильно отличается и преподносит такие несхожие технические проблемы.

Между прочим, жгутиковый мотор бактерий в руках разновидности креационистов, которые называют себя «теоретиками разумного замысла» недавно был повышен до статуса иконы предполагаемой невозможности эволюции. Так как он явно существует, результат их доказательств необычен. Поскольку я предложил неспособность к эволюции как объяснение того, почему крупные животные, такие как млекопитающие, не развили колеса, креационисты ухватились за жгутиковое колесо бактерий как за то, что не может существовать, но, тем не менее, существует – таким образом, оно должно было появиться сверхъестественным способом!

Это – древний «аргумент в пользу Творения», также называемый «аргументом часовщика Пали» или «аргументом непреодолимой сложности». У меня для него есть менее доброжелательное название «аргумент субъективного неверия», поскольку он всегда принимает следующую форму: «Лично я не могу себе представить естественную последовательность событий, при которой мог появиться X. Поэтому он должен был появиться сверхъестественным способом». Снова и снова ученые парировали, что, если Вы приводите этот аргумент, то это говорит не столько о природе, сколько о бедности Вашего воображения. «Аргумент субъективного неверия» вынудил бы нас ссылаться на сверхъестественное каждый раз, когда мы видим хорошего фокусника, трюки которого мы не можем понять.

Вполне обоснованно представить аргумент непреодолимой сложности как возможное объяснение отсутствия чего-либо несуществующего, как я сделал в отношении отсутствия колесных млекопитающих. Это очень отличается от уклонения ученого от обязанности объяснить то, что действительно существует, как например колесные бактерии. Однако, справедливости ради, можно представить себе законное использование какого-либо варианта аргумента проекта или аргумента непреодолимой сложности. Будущие космические пришельцы, которые предпримут археологические раскопки на нашей планете, конечно, найдут способы отличить сконструированные механизмы, такие как самолеты и микрофоны, от механизмов развитых, таких как крылья летучей мыши и уши. Интересное упражнение – представить, как они найдут различие. Они могут столкнуться с некоторыми изворотливыми суждениями о беспорядочном наложении между естественной эволюцией и человеческим проектом. Если внеземные ученые смогут изучить живые образцы, а не только археологические останки, что они подумают о хрупких, возбудимых скаковых лошадях и борзых, о сопящих бульдогах, которые едва могут дышать и не могут родиться без помощи кесаревого сечения, близоруких пекинесах, заменяющих ребенка, ходячем вымени, таком как фризские коровы, ходячих ломтиках ветчины, таких как ландрасские свиньи, или ходячих шерстяных комбинезонах, таких как мериносовые овцы? Молекулярные механизмы – нанотехнологии – созданные на благо человека в той же степени, что и жгутиковый двигатель бактерий, могут поставить перед внеземными учеными еще более трудные проблемы.

Фрэнсис Крик (Francis Crick) в «Жизни как она есть» нередко полусерьезно размышлял о том, что бактерии, возможно, возникли не на этой планете, а были занесены откуда-то из другого места. В фантазии Крика их послали в носовом обтекателе ракеты иноземные существа, которые хотели распространить свою форму жизни, но избежать технически более трудной проблемы транспортировки, и положились, вместо этого, на естественное развитие, чтобы закончить работу, как только бактериальная инфекция пустит корни. Крик и его коллега Лесли Оргел (Leslie Orgel), первоначально подсказавший ему идею, предположили, что бактерии сначала развились естественным способом на своей родной планете, но в равной степени они могли, несмотря на атмосферу научной фантастики, добавить чуточку нанотехнологических изобретений к структуре, немного похожей на молекулярное зубчатое колесо, изображенное напроитв. Или на жгутиковый двигатель, который мы видим у ризобия и многих других бактерий.

Молекулярные механизмы, созданные на благо человека. Футуристическое представление молекулярного дифференциала.

Сам Крик – трудно сказать, то ли с сожалением, то ли с облегчением – обнаруживает небольшие достоверные доказательства, которые поддерживают его собственную теорию направленной панспермии. Но внутренние области между наукой и научной фантастикой представляют собой полезную умственную гимнастику, чтобы биться над действительно важным вопросом. Учитывая, что иллюзия замысла, вызываемая дарвиновским естественным отбором, так умопомрачительно сильна, как мы на практике отличим ее результаты от преднамеренно спроектированных артефактов? Другой великий молекулярный биолог, Жак Моно (Jacques Monod), начал свою «Случайность и неизбежность» похожим языком. Могут ли существовать действительно убедительные примеры непреодолимой сложности в природе: сложной структуры, составленной из многих частей, потеря любой из которых была бы фатальной для целого? Если да, то может ли это означать подлинный замысел высшего разума, скажем, старшей и более высокоразвитой цивилизации относительно другой планеты?

Возможно, подобный пример может, в конечном счете, быть обнаружен. Но жгутиковый двигатель бактерий, увы, им не является. Как очень многие из предыдущих утверждений о непреодолимой сложности, начиная от глаза и далее, жгутик бактерий оказался чрезвычайно редуцируемым. Кеннет Миллер (Kenneth Miller) из Брауновского университета изучал весь этот вопрос, проявив ясность суждения. Как продемонстрировал Миллер, утверждение, что составные части жгутикового двигателя не имеют никаких других функций, попросту ложно. В качестве одного примера, у многих паразитных бактерий есть механизм введения химических веществ в клетки хозяина, названный TTSS (секреторная система третьего типа). TTSS использует подмножество тех же белков, которые используются в жгутиковом двигателе. В этом случае они используются не для того, чтобы обеспечивать вращательное движение круглой ступицы, а для того, чтобы делать круглое отверстие в стенке клетки хозяина. Миллер подводит итог:

Говоря прямо, TTSS делает свою грязную работу, используя горстку белков, лежащих в основе жгутика. С эволюционной точки зрения эти отношения едва ли удивительны. Более того, можно ожидать, что оппортунизм эволюционных процессов смешивал и подбирал бы белки, чтобы обеспечивать новые и новые функции. Однако, согласно доктрине непреодолимой сложности, это должно быть невозможным. Если жгутик действительно является не поддающимся упрощению комплексом, то удаление всего лишь одной части, уже не говоря о 10 или 15, должно превратить то, что осталось в «нефункциональное по определению» Все же TTSS действительно вполне функционален, даже притом, что у него отсутствует большинство частей жгутика. TTSS может быть неприятностью для нас, но для бактерий, которые им обладают, это действительно ценный биохимический механизм.

Существование TTSS у широкого круга бактерий демонстрирует, что небольшая часть «неупрощаемо сложных» жгутиков может действительно выполнять важную биологическую функцию. Так как такая функция, несомненно, одобрена естественным отбором, утверждение, что жгутик должен быть полностью собран, прежде чем любая из его составных частей сможет быть полезной, является, очевидно, неправильным. Это означает, что аргумент в пользу разумного замысла жгутика потерпел неудачу.

Возмущение Миллера по поводу «теории Разумного Замысла» было вызвано интересной причиной: его глубокими религиозными убеждениями, которые более полно озвучены в «Обнаружении Бога Дарвина». Бог Миллера (или даже Дарвина) является Богом, выявленным в – или, возможно, тождественным с – глубокими законами природы. Стремление креациониста представить доказательства Бога безрезультатным путем «аргумента Субъективного Неверия», оказывается, предполагает, как показал Миллер, что Бог своенравно нарушает свои собственные законы. И для тех, кто, как Миллер, обладали глубокомысленно религиозным характером, это является подлым и оскорбительным кощунством.

Как нерелигиозный человек, я могу сочувственно подкрепить доводы Миллера своими собственными аналогичными доводами. Если не богохульный, способ выражения разумного замысла с помощью аргументов субъективного неверия является ленивым. Я высмеял его в предполагаемой беседе между сэром Эндрю Хаксли и сэром Аланом Ходжкином, двумя бывшими президентами Королевского Общества, которые разделили Нобелевскую премию за работу по молекулярной биофизике нервного импульса.

«Я считаю, Хаксли, что это ужасно сложная проблема. Ведь я не могу наблюдать, как работает нервный импульс, не так ли?».

«Да, Ходжкин, и я не могу, и эти дифференциальные уравнения чертовски трудно решить. Почему бы нам не сдаться и не сказать, что нервный импульс распространяется с помощью нервной энергии?».

«Превосходная идея, Хаксли, давайте сейчас напишем письмо в «Nature»: как только они получат одну эту строчку, мы сможем заняться чем-то более простым».

Старший брат Эндрю Хаксли, Джулиан высказывал подобные соображения, высмеивая много лет назад витализм, в то время обычно воплощаемый в названии Анри Бергсона (Henri Bergson) ?lan vital (жизненный порыв), как равносильный объяснению, что железнодорожный двигатель приводится в движение благодаря ?lan locomotif (порыву локомотива) (Огорчительно думать, что Анри Бергсон – виталист – наиболее полно представляет собой ученого среди всего списка из 100 лауреатов Нобелевской премии по литературе. Ближайший конкурент – Бертран Рассел, но он выиграл ее благодаря своим еретическим трудам.). Мое осуждение лени и богохульства Миллера не распространяется на гипотезу направленной панспермии. Крик говорил о сверхчеловеческом, а не о сверхъестественном замысле. Различие действительно имеет значение. В мировоззрении Крика сверхчеловеческие разработчики бактерий или способов засеять ими Землю сами изначально развились благодаря некоторому местному аналогу дарвиновского отбора на своей собственной планете. Важно, что Крик всегда искал то, что Дэниел Деннет (Daniel Dennett) называет «краном», и никогда не обращается – как Анри Бергсон – к «небесному крюку».

Главное возражение на аргумент непреодолимый сложности равносильно доказательству, что предположительно нередуцируемое, сложное образование, жгутиковый двигатель, каскад свертывания крови, цикл Кребса, или что бы там ни было, фактически допускает упрощение. Субъективное неверие было попросту необоснованным. Напомню, что, даже если мы еще не можем представить себе поэтапный путь, которым могла появиться сложность, страстное желание соскользнуть к предположению, что она, поэтому, сверхъествественна, является либо богохульством, либо ленью, в зависимость от вкуса.

Но есть другое возражение, которое должно быть упомянуто: «арка и подмости» Грэма Кэрнса-Смита. Кэрнс-Смит писал в различных контекстах, но его аргументы работают и здесь. Арка нередуцируема в том смысле, что если Вы удаляете ее часть, все остальное рушится. Все же ее можно последовательно построить с помощью подмостей. Дальнейшее удаление подмостей, так, чтобы они больше не появлялись в поле зрения, не дает нам право мистифицировать и приписывать масонам сверхъестественные способности.

Жгутиковый двигатель распространен среди бактерий. Ризобий был выбран рассказчиком из-за другого требования – чтобы адаптивность бактерий произвела на нас впечатление. Фермеры сеют растения семейства бобовых, Leguminosae, как элемент чрезвычайно удачной схемы севооборота по одной очень серьезной причине. Стручковые растения могут использовать атмосферный азот (безусловно, самый распространенный газ в нашей атмосфере) прямо из воздуха вместо того, чтобы поглощать азотистые соединения из почвы. Но не сами растения связывают атмосферный азот и превращают его в соединения, годные к употреблению. Это симбиотические бактерии, в частности ризобий, размещенные для этой цели в специальных гранулах на корнях растений, обеспечивает их азотом, всячески выявляя непреднамеренную заботу.

Такой контракт с химически намного более разносторонними бактериями из-за их изобретательных химических приемов является чрезвычайно распространенным примером повсюду среди животных и растений. И это – главная идея «Рассказа Taq».

Рассказ Taq.

Достигнув нашего самого древнего свидания, собрав в нашем странствии всю жизнь, которую знаем, мы имеем возможность рассмотреть ее разнообразие. На самом глубинном уровне разнообразие жизни является химическим. Профессии, которыми заняты наши компаньоны-путешественники, требуют набора навыков химического искусства. И, как мы видели, бактерии, включая археев, демонстрируют широкий диапазон химических навыков. Бактерии как группа являются главными химиками этой планеты. Даже химия наших собственных клеток в значительной степени заимствована у бактериальных гастербайтеров, и это составляет лишь частицу того, на что способны бактерии. Химически мы более похожи на некоторых бактерий, чем некоторые бактерии на других бактерий. По крайней мере, с точки зрения химика, если уничтожить всю жизнь, кроме бактерий, то все еще останется большая часть спектра жизни.

Особая бактерия Thermus aquaticus, о которой я хочу рассказать, известна молекулярным биологам как Taq. Различные бактерии кажутся нам чуждыми по различным индивидуальным причинам. Thermus aquaticus, как предполагает ее название, предпочитает находиться в горячей воде. В очень горячей воде. Как мы видели на Свидании 38, многие археи являются термофилами и гипертермофилами, но археи не имеют монополии на этот образ жизни. Термофилы и гипертермофилы – не таксономические категории, а нечто большее, как профессии или гильдии, как чосеровские Студент, Мельник и Врач. Они могут жить в местах, где никто иной не может: обжигающе горячих источниках Роторуа и Йеллоустонского парка или в жерлах вулканов серединно-океанических хребтов. Thermus – эубактериальный гипертермофил. Она может выжить с небольшими проблемами в почти кипящей воде, хотя предпочитает более приятные 70°C или около того. Она действительно удерживает мировой температурный рекорд: существуют глубоководные археи, которые процветают до 115°C, намного выше нормальной точки кипения воды (Снова же, если кажется удивительным, что вода может быть намного горячее своей нормальной точки кипения, вспомните, что вода кипит более горячей при высоком давлении.).

Thermits известна в кругу молекулярных биологов тем, что была источником фермента дуплицирования ДНК, известного как Taq полимераза. Конечно, все организмы имеют ферменты, чтобы дуплицировать ДНК, но Thermits должна была развить тот, который может противостоять температурам, близким к точке кипения. Он используется молекулярными биологами, потому что самый легкий способ дуплицировать имеющуюся ДНК состоит в том, чтобы кипятить ее, разделяя на две составляющих нити. Повторное кипячение и охлаждение раствора, содержащего ДНК и Taq полимеразу, дуплицирует – либо «амплифицирует» – даже очень ничтожное количество первоначальной ДНК. Метод называют «полимеразной цепной реакцией», или PCR, и это блестяще удачное название.

Известность Thermus как волшебницы биохимической лаборатории – достаточное оправдание, чтобы позволить ей рассказать этот рассказ. Но, между прочим, может быть другая причина, по которой Thermits, в частности, имеет все возможности, чтобы представить поучительно внеземную концепцию бактерий. Thermus принадлежит к маленькой группе бактерий, известных как галобактерии. В таксономической схеме, упомянутой в Свидании 39, Том Кавалир-Смит предполагает, что галабактерии, вместе с их кузенами зелеными несернистыми бактериями, могут быть самой ранней ответвляющейся группой бактерий. Если это так, то их группа – настолько отдаленные кузены остальной жизни, насколько это возможно.

Согласно этому представлению, Thermus и ее родственники находятся за пределами ветви. Все остальные бактерии разделяют друг с другом и с остальной жизнью общего предка, которого не разделяет Thermus. Если это подтвердится, это будет означать следующее. Как любая бактерия могла бы быть объединена с «остальной жизнью» в одну «младшую ветвь» жизни, так же Thermus в пределах бактерий может быть объединена с «остальными бактериями» в одну ветвь бактерий. Вместе с ее склонностью быть вареной, это было той причиной, по которой я выбрал Thermus для рассказа о разнообразии жизни. Но так как доказательства особого статуса Thermus не очень надежны, нет сомнений, что наибольшее разнообразие жизни на фундаментальном уровне химии является микробным, и подавляющее его большинство является бактериальным. Рассказ о разнообразии жизни, поскольку это – главным образом химическое разнообразие, по праву принадлежит бактерии, и равным образом это могла бы быть Taq.

Традиционно, и по понятным причинам, рассказ был рассказан с точки зрения больших животных – нас. Жизнь была разделена на царство животных и растений, и различие казалось довольно очевидным. Грибы считали растениями, потому что более известные из них укоренились на одном месте и не ходят, когда Вы пытаетесь их изучать. Мы даже не знали о бактериях до девятнадцатого века, и когда они были впервые обнаружены в сильный микроскоп, люди не знали, куда их поместить. Некоторые считали их миниатюрными растениями, другие миниатюрными животными. Еще другие поместили поглощающих свет бактерий к растениям (как «сине-зеленые водоросли»), а остальных к животным. Почти так же поступили с «протистами» – одноклеточными эукариотами, которые не являются бактериями и намного крупнее, чем бактерии. Зеленые протисты были названы протофитами, а остальные протозоа. Известным примером протозоа является амеба, и одно время считалось, что она близко связана с великим предком всей жизни – как мы были неправы, поскольку амеба едва отличима от человека, если смотреть на нее «глазами» бактерий.

Все это было во времена, когда живые организмы классифицировались согласно видимой анатомии, в которой бактерии намного менее разнообразны, чем животные или растения, и было простительно оценивать их как примитивных животных и растения. Совсем другое дело, когда мы начали классифицировать существ, используя намного более полную информацию, предоставленную их молекулами, и когда мы посмотрели на ряд химических «профессий», в которых микробы достигли совершенства. Вот, приблизительно, как выглядит положение сегодня.

Самое фундаментальное разделение жизни. Дерево жизни, показывающее разделение на три главных домена, основанное на недавнем молекулярном научном исследовании. Адаптированно от Gribaldo и Philippe [113].

Если животных и растения рассматривают как два царства, то, согласно тем же правилам, существует множество «царств» микробов, уникальность которых дает им право на такой же статус, как у животных и растений. Диаграмма показывает вершину айсберга. Мало того, что некоторые ветви, имеющие глубокие корни, были опущены, но и показаны только те, что живут в доступных местах и могут быть культивированы в лаборатории. Действительно, просто просматривая новые элементы ДНК и не потрудившись узнать, от каких организмов они происходят, можно обнаружить целые новые царства микробов (Всегда изобретательный Крейг Вентер (Craig Venter) и его команда утверждают, что нашли с помощью анализа ДНК технологией «дробовика», по крайней мере, 1 800 новых видов микробов, плавающих в Саргассовом море.). Животные, растения и грибы составляют только три маленьких ветви дерева жизни. Эти три хорошо известных царства отличает от других то, что организмы в них большие, построенные из множества клеток. Другие царства – почти полностью микробные. Почему мы не объединяем их в одно микробное царство, наравне с тремя большими многоклеточными царствами? Одна причина, и веская причина, в том, что на биохимическом уровне многие из микробных царств столь же отличаются друг от друга и от большой тройки, как и три хорошо знакомых царства друг от друга.

Бесполезно детально обсуждать, существует ли « в действительности», скажем, 20 царств в этом масштабе различий, или 25, или 100. Из диаграммы ясно, что это множество распадается на три основных сверхцарства – «домена» в терминологии Карла Вёзе, уже упомянутого как создателя этого нового взгляда на жизнь. Этими тремя доменами являются, во-первых, наш собственный, эукариоты, в чьей компании мы путешествовали в большей части нашей поездки. Во-вторых, археи – микробы, встреченные нами на Свидании 38 – которые, согласно старому представлению о жизни, были смешаны с третьим доменом, истинными (или эу-) бактериями. Члены этого третьего, эубактериального домена, присоединились к нам на последнем этапе нашего странствия. Это большая честь, сделать эти заключительные шаги совместно с самыми вездесущими и эффективными распространителями ДНК, которые когда-либо существовали.

Сама эта звездчатая диаграмма, конечно, основана не на тех признаках, которые мы можем видеть и осязать. Если Вы хотите сравнить организмы, Вы должны выбрать признаки, которые все они ориентировочно разделяют. Вы не можете сравнивать ноги, если у большинства видов их нет. Ноги, головы, листья, ключицы, корни, сердца, митохондрии – каждый признак ограничивает подмножество существ. Но ДНК универсальна, и есть небольшое количество особых генов, которые все живые существа разделяют друг с другом, лишь с незначительными, перечислимыми различиями. Мы должны использовать их для крупномасштабного сравнения. Возможно, лучшим примером являются коды, которые входят в состав рибосом.

Рибосомы – клеточные механизмы, которые читают сообщения РНК (непосредственно транскрибированные с генов ДНК) и производят белки в большом количестве. Рибосомы жизненно важны для всех клеток и повсеместно в них присутствуют. Сами они в значительной степени созданы из РНК – названной рРНК и полностью изолированной от «записанной» информации РНК, которую рибосомы считывают и переводят в белок. Сама рРНК первоначально определяется генами ДНК. Последовательность рРНК может быть прочитана либо непосредственно, либо как гены ДНК, которые ее кодируют: рДНК. Так или иначе, я буду называть ее рДНК. рДНК особенно полезна для прямого сравнения между любыми двумя существами, потому что есть у их всех.

РДНК используется не только из-за своей вездесущности. Что не менее важно, она показывает точное количество генетических изменений – достаточно подобная среди всех живых видов, чтобы было что сравнивать, однако не столь крайне подобна, чтобы не оставить различий для подсчета. Применяя методы «Рассказа Гиббона», мы можем использовать рДНК, чтобы соединить все дерево жизни и вычислить значительные эволюционные расстояния в пределах главных доменов и даже между ними. Мы должны быть осторожными. рДНК вполне уязвима для «притяжения длинных ветвей» и других подобных опасностей. Но с помощью других генов и используя редкие геномные изменения – вставки и делеции больших фрагментов ДНК – можно изобразить предполагаемое дерево. Именно его мы имеем на рисунке. Конечно, некоторые ветви в этом предполагаемом дереве сомнительны, особенно среди эубактерий, и это может отражать их склонность обмениваться между собой ДНК – проблему, которую мы не встречали ни у одной из эукариот. Однако исследователи обнаружили основную группу бактериальных генов, которые обмениваются редко, таким образом, возможно, что мы сможем однажды согласовать достоверный порядок ветвления в дереве жизни. Я с нетерпением этого жду.

Таксономическое расстояние, измеренное с помощью сравнения геномов, является одним из подходов к рассмотрению разнообразия. Другой подход предполагает рассмотрение диапазона образов жизни, диапазона «профессий», которыми занимаются наши странники. На первый взгляд, различные бактерии могли бы казаться более схожими в этом отношении чем, скажем, лев с буйволом или крот с коалой. Для крупных животным, как мы, подземное рытье червей кажется образом жизни, совсем несхожим с жеванием листьев эвкалипта. Но с химической точки зрения нашего бактериального рассказчика, все кроты, коалы, львы и буйволы делают почти одно и то же. Все они получают энергию, расщепляя сложные молекулы, в конечном счете, синтезированные энергией солнца, захваченной растениями. Коалы и буйволы едят сами растения. Львы и кроты получают свою солнечную энергию следующим шагом, при поедании других животных, которые (в конечном счете) едят растения.

Первичный источник внешней энергии – солнце. Солнце, при участии симбиотических зеленых бактерий в клетках растений, является единственным производителем энергии для всей жизни, которую мы можем видеть невооруженным глазом. Его энергия улавливается зелеными солнечными батареями (листьями) и используется, чтобы стимулировать синтез органических соединений, таких как сахар и крахмал в растениях. При этом остальная жизнь в серии энергосопряженных химических реакций питается энергией солнца, первоначально поглощенной растениями. Энергия течет сквозь структуру жизни, от солнца к растениям, к травоядным животным, к хищникам и падальщикам. В любой момент, не только между существами, но и внутри них, каждая энергетическая операция расточительна. Неизбежно часть энергии рассеивается в виде тепла и никогда не восстанавливается. Без ее массового притока от солнца, как обычно говорится в учебниках, жизнь прекратится.

Это обычно верно. Но эти учебники не принимали в расчет бактерий и археев. Если Вы – достаточно изобретательный химик, есть возможность выдумать альтернативные схемы потоков энергии на этой планете, которые не начинаются от солнца. И если подходящий химический пример может быть выдуман, возможно, что бактерия стала здесь первой: может быть даже раньше, чем они открыли для себя уловку с солнечной энергией, и это было больше чем 3 миллиарда лет назад. Должен быть некоторый внешний источник энергии, но это не должно быть солнце. Есть химическая энергия, запертая во многих веществах, энергия, которая может быть выпущена с помощью нужных химических реакций. Источники, имеющие экономическое значение, разрабатываемые живыми существами, включают водород, сероводород и некоторые соединения железа. Мы вернемся к образу жизни, эксплуатирующему эти источники, в Кентербери.

Хотя наши рассказы в основном ведутся не от первого лица, позвольте нам сделать исключение для последних слов всех наших рассказов, и пускай их скажет Thermits aquaticus:

Посмотрите на жизнь с нашего ракурса, и вы, эукариоты, скоро прекратите так важничать. Вы, прямоходящие обезьяны, вы, древесные землеройки с обрубленным хвостом, вы, высохшие лопастеперые, вы, позвоночные черви, вы, развитые Hox-генами губки, вы, новички в нашем доме, вы эукариоты, вы, едва различимое объединение однообразной узкой общины, вы – немного больше, чем причудливая пена на поверхности бактериальной жизни. Да ведь те клетки, из которых вы построены, сами являются колониями бактерий, повторяющих те же самые старые приемы, которые мы, бактерии, обнаружили миллиард лет назад. Мы были здесь прежде, чем вы появились, и мы будем здесь после того, как вы исчезнете.

КЕНТЕРБЕРИ.

 Как и подобает конечной цели 4-миллиардолетнего путешествия, наше Кентербери обладает налетом тайны.

 Это особенность, известная как происхождение жизни, но мы могли лучше назвать ее происхождением наследственности. Сама жизнь явно не определена, факт, который противоречит интуиции и традиционной мудрости. Иезекииль, Глава 37, в которой пророку повелели спуститься в долину костей, отождествляет жизнь с дыханием. Я не могу удержаться от цитирования отрывка («кость с костью своею» – столь замечательная структура языка).

Я изрек пророчество, как повелено было мне; и когда я пророчествовал, произошел шум, и вот движение, и стали сближаться кости, кость с костью своею. И видел я: и вот, жилы были на них, и плоть выросла, и кожа покрыла их сверху, а духа не было в них.

Тогда сказал Он мне: изреки пророчество духу, изреки пророчество, сын человеческий, и скажи духу: так говорит Господь Бог: от четырех ветров приди, дух, и дохни на этих убитых, и они оживут.

И, конечно, дух вошел в них. Великое полчище ожило и стало на ноги. Дыхание для Иезекииля определяет различие между мертвым и живым. Сам Дарвин подразумевал то же самое в одном из своих более красноречивых пассажей, заключительных словах «Происхождения видов» (курсив добавлен):

Таким образом, из борьбы в природе, из голода и смерти непосредственно вытекает самый высокий результат, какой ум в состоянии себе представить, – образование высших животных. Есть величие в этом воззрении, по которому жизнь в ее различных проявлениях Творец первоначально ВДОХНУЛ в одну или ограниченное число форм; и между тем как наша планета продолжает вращаться согласно неизменным законам тяготения, из такого простого начала развилось и продолжает развиваться бесконечное число самых прекрасных и самых изумительных форм.

Дарвин справедливо полностью изменил порядок событий Иезекииля. Дыхание жизни было первым и создало условия, при которых, в конечном счете, развились кости и сухожилия, плоть и кожа. Кстати, выражение «Творец» не присутствует в первом издании «Происхождения видов». Оно было добавлено во втором издании, вероятно как подачка религиозному лобби. Дарвин позже сожалел об этом в письме к своему другу, Хукеру:

Но я уже давно сожалею, что уступил общественному мнению и употребил выражение Пятикнижия – "сотворение", под которым я на самом деле только подразумеваю "появление" вследствие какого-то совершенно неизвестного нам процесса. Сущий вздор – рассуждать сейчас о происхождении жизни; с тем же успехом можно было бы рассуждать о происхождении материи.

Дарвин, вероятно, (и, на мой взгляд, справедливо) видел происхождение примитивной жизни как относительно (и я подчеркиваю относительно) легкую проблему по сравнению с той, которую он решил: как жизнь, когда-то возникшая, развивала свое удивительное разнообразие, сложность и сильную иллюзию разумного замысла. Однако позже (в другом письме Хукеру) Дарвин высказывает предположение о «совершенно неизвестном процессе», который начал все это. Он пришел к этому, размышляя, почему мы не наблюдаем возникновение жизни снова и снова.

Часто говорят, что сейчас есть все условия для создания первого живого организма, которые могли быть когда-либо предоставленными. Но если (и о! какое большое если!) бы сейчас в каком-нибудь маленьком теплом пруду со всеми видами аммония, солей фосфора, светом, теплом, электричеством и т. д., химически образовался белок, способный к дальнейшим все более сложным превращениям, то это вещество немедленно было бы разрушено и поглощено, что было невозможно в период возникновения живых существ.

Доктрина самозарождения лишь недавно была опровергнута экспериментами Пастера. Долгое время считалось, что в гниющем мясе самопроизвольно образовывались личинки, что морские уточки спонтанно порождали гусят и даже, что в грязном белье, помещенном вместе с пшеницей, самозарождались мыши. Странно, но теория самозарождения была поддержана Церковью (которая следовала в этом и многом другом за Аристотелем). Я говорю странно, потому что, по крайней мере, с ретроспективной точки зрения на прошлое, самозарождение было столь же прямым вызовом божественному созданию, какой всегда была эволюция. Идея, что мухи или мыши могли появиться самопроизвольно, весьма недооценивает громадное достижение, которым было бы создание мух или мышей: оскорбление Творца, как можно было бы подумать. Но ненаучное мышление не в состоянии понять, как сложны и, в сущности, невероятны муха или мышь. Дарвин был, возможно, первым, кто оценил всю величину этой ошибки.

Уже в 1872 году в письме Уоллесу, сооткрывателю естественного отбора, Дарвин нашел необходимым выразить свой скептицизм относительно «самозарождения коловраток и тихоходок», как говорилось в книге «Источники жизни», которой он в остальном восхищался. Его скептицизм, как обычно, попал в точку. Коловратки и тихоходки – сложные жизненные формы, превосходно приспособленные к своим соответствующим образам жизни. Для них самозарождение означало бы, что они стали приспособленными и сложными «благодаря счастливому стечению обстоятельств, а в это я не могу поверить». Счастливые стечения обстоятельств таких размеров были ненавистны Дарвину, поскольку они, по различным причинам, должны были иметь отношение к Церкви. Общим принципом теории Дарвина было и есть то, что адаптивная сложность возникает как медленные и постепенные изменения, шаг за шагом, а не единственным шагом, предъявляя слишком большие требования к слепому случаю для объяснения. Дарвиновская теория, разделив случайность на маленькие шаги, должна была дать вариации для отбора, представив единственный реалистичный результат чистой случайности как объяснение жизни. Если бы коловратки могли возникнуть подобным образом, работа всей жизни Дарвина была бы ненужной.

Но у самого естественного отбора должно было быть начало. В этом смысле одно какое-то самозарождение должно было случиться, хотя бы только однажды. Красота работы Дарвина состояла в том, что в единственном самозарождении, которое мы обязаны постулировать, не должно было синтезироваться ничего сложного, вроде личинки или мыши. Должно было быть лишь создано... что ж, сейчас мы приближаемся к сути проблемы. Если не дыхание, какой компонент жизни позволил естественному отбору начаться и привести, в конечном счете, после эпопеи кумулятивной эволюции, к личинкам, мышам и человеку?

Детали скрыты, возможно, безвозвратно, в нашем древнем Кентербери, но мы можем дать ключевому элементу минималистическое название, чтобы выразить то, чем он должен был быть. Это название – наследственность. Мы должны искать не происхождение жизни, которая туманна и неопределенна, а происхождение наследственности – истинной наследственности, и это означает нечто весьма точное. Ранее для объяснения этого я использовал огонь.

Огонь соперничает с дыханием за образное представление жизни. Когда мы умираем, жизненный огонь гаснет. Наши предки, которые впервые его приручили, вероятно, думали, что огонь – живое существо, даже бог. Вглядываясь в огонь или тлеющие угольки, особенно ночью, когда их грел и защищал походный костер, общались ли они в своем воображении с пылающей, танцующей душой? Огонь живет, пока Вы его подпитываете. Огонь дышит воздухом; Вы можете задушить его, прекратив подачу кислорода, Вы можете утопить его в воде. Лесной пожар пожирает лес, гоня живую добычу перед собой со скоростью и жестокостью стаи волков в (буквально) горячем преследовании. Как и в случае с волками, наши предки могли захватить детёныша огня в качестве полезного домашнего животного, приручить его, регулярно кормить и убирать его пепельные выделения. Прежде, чем было открыто искусство добывания огня, общество должно было высоко ценить меньшее искусство разумного использования захваченного огня. Возможно, живой побег домашнего костра несли в горшке для обмена с соседней группой, у которой, к сожалению, умер собственный огонь.

Было бы сделано наблюдение, что лесной пожар порождает дочерние костры, плюясь искрами и развеивая пепел по ветру, как пух одуванчика, чтобы достичь и засеять семенами сухую траву на некотором расстоянии. Могли ли философы Homo ergaster теоретизировать, что огонь не может самозародиться, а должен всегда происходить от родительского огня: либо лесного пожара, потухшего на равнине, либо домашнего костра, огороженного каменными плитами в очаге? И первые палочки для добывания огня, поэтому, уничтожают эту точку зрения?

Наши предки, возможно, даже представляли себе популяцию размножающихся лесных пожаров или родословную домашних костров, прослеженную от пылающего предка, купленного у далекого клана и используемого другими. Но это все еще не была истинная наследственность. Почему? Как Вы можете иметь размножение и родословную, но все же не иметь наследственности? Это – урок, полученный нами здесь от огня.

Истинная наследственность означала бы наследование не самого костра, а вариаций среди костров. Некоторые более желтые, чем другие, некоторые более красные. Одни ревут, другие потрескивают, какие-то шипят, дымят или сыплют искрами. У некоторых в пламени есть оттенок синего или зеленого. Наши предки, если бы они изучили своих одомашненных волков, заметили бы сильное различие между родословными собак и родословными костров. У собак подобное порождает подобное. По крайней мере, что-нибудь из того, что отличает одну собаку от другой, передано ее родителями. Конечно, кое-что также приходит со стороны: с пищей, болезнями и несчастными случаями. У огня все изменения происходят из окружающей среды, ни одно не передается по наследству от предковой искры. Они зависят от качества и сырости топлива, от направления и силы ветра, от свойства тяги очага, от почвы, от небольшого количества меди и калия, которые добавляют сине-зеленый и сиреневый оттенок к желтому пламени натрия. В отличие от собак, ни одно из качеств взрослого костра не происходит от искры, которая его породила. Синий огонь не порождает синий огонь. Потрескивающие костры не наследуют свое потрескивание от родительского костра, подбросившего свою первоначальную искру. Огни демонстрируют воспроизводство без наследственности.

Происхождение жизни было происхождением истинной наследственности; можно даже сказать, происхождением первого гена. Под первым геном, поспешу заметить, я не подразумеваю первую молекулу ДНК. Никто не знает, был ли первый ген сделан из ДНК, и я держу пари, что не из нее. Под первым геном я подразумеваю первый репликатор. Репликатором является структура, например молекула, которая создает линию своих копий. В копировании всегда будут ошибки, таким образом, популяция приобретет разнообразие. Ключ к истинной наследственности в том, что каждый репликатор больше похож на того, с которого он был скопирован, чем на случайного представителя популяции. Происхождение первого такого репликатора было невероятным событием, но это должно было случиться только однажды. С того времени его последствия поддерживали себя автоматически, и в конечном счете дали толчок, путем дарвиновской эволюции, к развитию всей жизни.

Участок ДНК или, при определенных условиях, соответствующей молекулы РНК – истинный репликатор. Как и компьютерный вирус. Как и письма счастья. Но все эти репликаторы нуждаются в сложном аппарате, способствующем им. ДНК необходима клетка, полностью укомплектованная уже существующими биохимическими механизмами, весьма приспособленными для чтения и копирования кода ДНК. Компьютерному вирусу нужен компьютер с каким-либо каналом связи с другими компьютерами, разработанными человеческими инженерами, чтобы повиноваться закодированным инструкциям. Письма счастья нуждаются в хорошем обеспечении идиотами с развитыми мозгами, достаточно образованными, чтобы, по крайней мере, читать. Уникально в первом репликаторе, давшем искру жизни, то, что у него под рукой не было никакого запаса чего-либо приспособленного, разработанного или образованного. Первый репликатор работал de novo, с нуля, без прецедентов и без помощи, за исключением обычных законов химии.

Мощным источником поддержки химической реакции является катализатор, и катализ в некотором виде, конечно, повлек за собой происхождение репликатора. Катализатор – вещество, которое ускоряет химическую реакцию, не будучи потребляемым ею. Вся биологическая химия состоит из катализируемых реакций, и эти катализаторы обычно являются большими молекулами белка, называемыми ферментами. Типичный фермент предоставляет углубления определенной конфигурации в своей трехмерной форме, как сосуды для компонентов одной химической реакции. Он выстраивает их друг напротив друга, вступает с ними во временную химическую связь, подбирая пару с целенаправленной точностью, которую они вряд ли выявили бы в свободном виде.

Катализаторы, по определению, не расходуются в химической реакции, которую они поддерживают, но могут образовываться. Автокаталитическая реакция – реакция, которая производит свой собственный катализатор. Как Вы можете догадаться, автокаталитическая реакция неохотно начинается, но, однажды начавшись, она сама по себе набирает обороты – в самом деле, как лесной пожар, поскольку у огня есть некоторые из свойств автокаталитической реакции. Огонь не строго катализирует, но самовоспроизводит. Химически это процесс окисления, при котором выделяется тепло, и тепло необходимо, чтобы подтолкнуть процесс к началу запуска. Однажды начавшись, он продолжается и распространяется как цепная реакция, потому что вырабатывает тепло, необходимое для своего возобновления. Другая известная цепная реакция – атомный взрыв, в этом случае реакция не химическая, а ядерная. Наследственность возникла как удачный запуск автокаталитического, или же самопорождающего, процесса. Она немедленно набрала обороты и распространилась, как огонь, в конечном счете, приводя к естественному отбору и всему тому, что за этим последовало.

Мы также окисляем углеродосодержащее горючее, чтобы выработать тепло, но не доводим его до воспламенения, потому что производим окисление управляемым способом, шаг за шагом, направляя энергию в полезные каналы вместо того, чтобы рассеять ее как неконтролируемое тепло. Такая управляемая химия, или метаболизм, является столь же универсальной особенностью жизни, как наследственность. Теории происхождения жизни должны объяснять и наследственность, и метаболизм, но некоторые авторы ставили ошибочные приоритетные задачи. Они стремились создать теорию самозарождения метаболизма, и почему-то надеялись, что из этого будет логически вытекать наследственность, как и другие полезные устройства. Но наследственности, как мы увидим, нельзя представить как полезное устройство. Наследственность должна быть первой на сцене, потому что до наследственности сама полезность не имела никакого значения. Без наследственности, и, следовательно, естественного отбора, не было бы ничего, что могло бы быть полезным. Само понятие полезности не может возникнуть, пока не появится естественный отбор наследственной информации.

Самыми ранними теориями происхождения жизни, к которым сегодня относятся серьезно, являются теории A. И. Опарина в России и Д. Б. С. Холдейна (J. B. S. Haldane) в Англии, написанные в 1920-ых годах, не зная друг о друге. Обе придавали особое значение метаболизму, а не наследственности. Обе натолкнулись на важный факт, что атмосфера Земли до жизни должна была быть «восстановительной», чтобы жизнь могла возникнуть. Этот довольно бесполезный технический термин означает, что в атмосфере отсутствовал свободный кислород. Органические соединения (соединения углерода) при наличии вокруг свободного кислорода уязвимы для сгорания или иного окисления в углекислый газ. Нам, умирающим без кислорода в течение минут, это кажется странным, но жизнь не могла произойти на какой-либо планете со свободным кислородом в атмосфере. Как я уже объяснял, кислород был смертельным ядом для наших самым ранних предков. Все, что мы знаем о других планетах, оставляет мало сомнений в том, что первоначальная атмосфера Земли была восстановительной. Свободный кислород возник позже. Он представлял собой загрязнение окружающей среды продуктами жизнедеятельности зеленых бактерий, сначала свободно плавающих, а позже включенных в клетки растений. В некоторый момент наши предки развили способность справляться с кислородом, а позже пришли к тому, что стали от него зависеть.

Между прочим, упоминание, что кислород произведен зелеными растениями и водорослями, является упрощением. Верно, что растения выделяют кислород. Но когда растение умирает, химические реакции его разложения, эквивалентные сгоранию всех его углеродистых материалов, израсходовали бы количество кислорода, равное всему кислороду, выпущенному этим растением за всю его жизнь. Поэтому не было бы никакой чистой прибавки атмосферного кислорода, если бы не одна деталь. Не все мертвые растения разлагаются. Некоторые из них откладываются в виде угля (или его аналогов), где они изымаются из кругооборота. Если бы все ископаемое топливо в мире было сожжено человечеством, то большая часть кислорода в атмосфере была бы заменена углекислым газом, восстанавливая древнее статус-кво. Это вряд ли случится в ближайшем будущем. Но мы не должны забывать, что единственная причина, по которой у нас есть кислород для дыхания, состоит в том, что большая часть углерода в мире связана под землей. Мы сжигаем все это на свой страх и риск.

Атомы кислорода всегда присутствовали в ранней атмосфере, но не высвобождались в виде газа. Они были связаны в соединениях, таких как углекислый газ и вода. Сейчас углерод главным образом заключен в живых телах или – в намного большем количестве – в горных породах, таких как мел, известняк и уголь, которые происходят из останков некогда живых тел. Во времена Кентербери эти же атомы углерода главным образом содержались бы в атмосфере в виде составных газов, таких как углекислый газ и метан. Азот, ныне основной атмосферный газ, был бы в восстановительной атмосфере соединен с водородом в виде аммиака.

Опарин и Холдейн поняли, что восстановительная атмосфера благоприятна для самопроизвольного синтеза простых органических соединений. Вот собственные слова Холдейна, которые я цитирую из его знаменитой заключительной фразы:

Теперь, когда ультрафиолетовые лучи оказали действие на смесь воды, углекислого газа, и аммиака, получено многообразие органических веществ, включая сахар и, очевидно, некоторые из материалов, из которых построены белки. Этот факт был продемонстрирован Бэйли (E. C. C. Baly) и его коллегами в лаборатории в Ливерпуле. В нынешнем мире такие вещества разлагаются – то есть разрушаются микроорганизмами. Но до возникновения жизни они должны были накапливаться, пока примитивные океаны не достигли консистенции горячего разбавленного бульона.

Это было написано в 1929 году, больше чем за 20 лет до часто упоминаемого эксперимента Миллера и Юри (H. C. Urey), который, как можно было бы понять из сообщения Холдейна, был своего рода повторением эксперимента Бэйли. Однако Э. Ч. Бэйли не изучал происхождение жизни. Его интересовал фотосинтез, и его целью было синтезировать сахар с помощью ультрафиолетовых лучей, направленных в воду, содержащую растворенный углекислый газ, в присутствии катализатора, такого как железо или никель. Именно Холдейн, а не сам Бэйли с его отличительным блеском (Сэр Питер Медавар описал Хэдлайна как самого умного человека, которого он когда-либо знал.) ожидал чего-то замечательного, вроде эксперимента Миллера-Юри, и считал его возвращением к работе Бэйли.

Миллер под руководством Юри взял две колбы, одна выше другой, связанных двумя трубками. Нижняя колба содержала нагретую воду, представляя первобытный океан. Верхняя колба содержала модель первобытной атмосферы (метан, аммиак, водяной пар и водород). Через одну из этих двух трубок пар поднимался от нагретого «океана» в нижней колбе и попадал в «атмосферу» в верхней колбе. Другая трубка шла обратно вниз, из «атмосферы» в «океан». По пути она проходила через искровую камеру («молнии») и камеру охлаждения, где пар конденсировался, формируя «дождь», который пополнял «океан».

Всего через неделю этого подобия рециркуляции океан стал желто-коричневым, и Миллер проанализировал его содержание. Как предсказал Холдейн, он стал бульоном из органических соединений, включая не менее чем семь аминокислот, непременных строительных блоков белков. Среди этих семи были три – глицин, аспарагиновая кислота и аланин – из списка 20, обнаруженных в живых существах. Более поздние эксперименты по этой теме, но с заменой углекислого или угарного газа на метан, достигли похожих результатов. Мы можем сделать разумный вывод, что биологически важные маленькие молекулы, включая аминокислоты, сахара и, в немалой степени, стандартные блоки ДНК и РНК, способны самопроизвольно образовываться при лабораторном моделировании различных версий первобытной Земли Опарина/Холдейна.

До Опарина и Холдейна мыслители, рассуждающие о происхождении жизни, предполагали, что первые организмы должны были являться какой-либо разновидностью растений, возможно, зеленых бактерии. Люди привыкли к идее, что жизнь зависит от фотосинтеза, производства органических соединений, запускаемого солнечным светом, сопровождаемого выделением кислорода. Опарин и Холдейн со своей восстановительной атмосферой подумали о том, что растения вышли на сцену позже. Ранняя жизнь возникла в море существовавших ранее органических соединений. Для еды был бульон, и не было потребности в фотосинтезе – по крайней мере, пока бульон не закончился.

Для Опарина жизненно важным шагом было возникновение первой клетки. И, разумеется, у клеток, как и организмов, есть важное свойство: они никогда не возникают самопроизвольно, а всегда от других клеток. Было простительно отождествлять с появлением жизни возникновение первой «клетки» (метаболизатора), а не первого «гена» (репликатора), как буду делать я. Среди более современных теоретиков с тем же уклоном выдающийся теоретический физик Фримен Дайсон (Freeman Dyson) осознавал и отстаивал это. Большинство современных теоретиков, включая Лесли Оргела (Leslie Orgel) в Калифорнии, Манфреда Эйгена (Manfred Eigen) и его коллег в Германии, и Грэма Кэрнс-Смита в Шотландии – более одинокие индивидуалисты, но это ни в коем случае не перечеркивает первостепенное значение самокопирования, и хронологически, и в отношении его центральности: по- моему, это справедливо.

На что была бы похожа наследственность без клетки? Разве это не проблема курицы-и-яйца? Конечно, да, если мы соглашаемся с тем, что для наследственности требуется ДНК, ДНК не может быть реплицирована без многочисленных вспомогательных молекул, включая белки, которые могут быть созданы только с помощью закодированной информации ДНК. Но только из того, что ДНК – основная самореплицирующая молекула, которую мы знаем, не следует, что она является единственной, которую можно себе представить, или единственной, которая когда-либо существовала в природе. Грэм Кэрнс-Смит аргументировано доказал, что первоначальные репликаторы были неорганическими минеральными кристаллами, с более поздней узурпацией ДНК, вступившей в главную роль, когда жизнь эволюционировала до пункта, где такой переход под генетический контроль стал возможным. Я не буду приводить здесь его доводы, частично потому что я уже сделал свою лучшую попытку в «Слепом часовщике», но также и по более веской причине. Кэрнс-Смит приводит наиболее ясные из прочитанных мною доводов, что самовоспроизведение имело первостепенное значение, и ДНК должна была иметь какого-либо предшественника, природа которого неизвестна, с оговоркой, что тот демонстрировал истинную наследственность. Я считаю позором, что эта неопровержимая часть его аргументов стала связанной в общественном сознании с его более спорными и спекулятивными доводами в пользу минеральных кристаллов в качестве предшественников.

Я не имею ничего против минеральной теории кристаллов, и я разъяснял ее ранее, но что я действительно хочу подчеркнуть, это первенствующую роль репликатора, и есть большая вероятность, что была более поздняя передача управления к ДНК от некоторого предшественника. Я могу подробнее остановиться на этом вопросе, преднамеренно перейдя в этой книге к различным специфическим теориям того, каким мог быть тот предшественник. Каковы бы ни были ее основные достоинства как первоначального репликатора, РНК, конечно, лучший кандидат, чем ДНК, и она была взята за образец предшественника многими теоретиками в их так называемом «мире РНК». Чтобы представить теорию мира РНК, я должен отвлечься на ферменты. Если репликатор – звезда жизненного шоу, то ферменты играют одну из главных ролей, более чем просто второстепенную роль.

Жизнь крайне зависит от виртуозной способности ферментов катализировать биохимические реакции довольно вычурным способом. Когда я впервые узнал о ферментах в школе, расхожее (и, на мой взгляд, ошибочное) мнение, что наука должна преподаваться на основе обыденных примеров, подразумевало, что мы плевали в воду, чтобы продемонстрировать способность слюнного фермента амилазы переваривать крахмал и образовывать сахар. От этого мы получили впечатление, что фермент похож на агрессивную кислоту. Биологические стиральные порошки, которые используют ферменты, чтобы вываривать грязь из одежды, создают такое же впечатление. Но это – разрушительные ферменты, служащие для расчленения больших молекул на их меньшие составляющие. Конструктивные ферменты вовлечены в синтез больших молекул их меньших компонентов, и они делают это, ведя себя как «автоматизированные антрепренеры», и я объясню почему.

Внутренность клетки содержит раствор из тысяч различного рода молекул, атомов и ионов. Они могли бы попарно объединяться друг с другом почти бесконечным числом различных способов, но в основном они этого не делают. Таким образом, есть огромный ассортимент потенциальных химических реакций, которые могут возникнуть в клетке, но большая часть из них не происходит. Помните об этом, размышляя над следующим. В химической лаборатории на полках есть сотни бутылок, все надежно закупоренные, таким образом их содержимое не сталкивается друг с другом, если химик не желает этого, когда добавляет порцию из одной бутылки к порции из другой. Вы можете сказать, что полки в химической лаборатории также предоставляют огромный ассортимент потенциальных химических реакций, которые могут возникнуть. И снова большая часть из них не происходит.

Но представьте себе, что Вы берете все бутылки со всех полок и выливаете их в один чан, наполненный водой. Нелепый акт научного вандализма, все же такой чан в значительной степени являет собой то, что происходит в живой клетке (Хотя, по общему признанию, с большим количеством мембран, которые усложняют картину.). Сотни компонентов тысяч потенциальных химических реакций не удерживаются в отдельных бутылках в ожидании требуемых реакций друг с другом. Вместо этого они все время смешиваются в одном общем пространстве. Но, тем не менее, они ожидают, в основном не вступая в реакцию, пока этого не требуется, как будто находятся в реальных бутылках. Нет никаких реальных бутылок, но есть ферменты, работающие как автоматизированные антрепренеры, или мы могли бы даже назвать их автоматизированными лаборантами. Ферменты способны к распознаванию, почти так же, как радиоприемник, когда ловит отдельные радиостанции, игнорируя сотни других сигналов, одновременно бомбардирующих его антенну неразберихой несущих частот.

Предположим, что есть важная химическая реакция, в которой компонент А объединяется с компонентом B, чтобы образовать продукт Z. В химической лаборатории мы добиваемся этого, взяв с одной полки бутылку с этикеткой А, а с другой полки бутылку с этикеткой B, смешав их содержимое в чистой колбе и обеспечив другие необходимые условия, такие как высокая температура или взбалтывание. Мы добиваемся определенной реакции, которая нам нужна, взяв только две бутылки с полки. В живой клетке много молекул А и много молекул B, плавающих в окружающей жидкости среди огромного разнообразия молекул, где они могут встретиться, но даже при встрече объединяются редко. В любом случае, их встреча не более вероятна, чем тысячи других возможных комбинаций. Теперь мы вводим фермент, названный abzase, который конкретно приспособлен, чтобы катализировать реакцию A+B=Z. В клетке есть миллионы молекул abzase, и каждая действует как автоматизированный лаборант. Каждый лаборант abzase захватывает одну молекулу, не с полки, но свободно плавающую в клетке. Затем он захватывает дрейфующую молекулу B. Он твердо удерживает А своими захватами так, чтобы тот был обращен в определенном направлении. И так же твердо он удерживает B, чтобы он примыкал к A только в правильном положении и ориентации, чтобы скрепить с A и создать Z. Фермент также может делать другие вещи – аналогично лаборанту-человеку уметь обращаться с мешалкой или зажигать Бунзеновскую горелку. Он может образовать временное химическое соединение с A или B, обмениваясь атомами или ионами, которые, в конечном счете, возвращаются, таким образом, получается, что фермент остается таким же, как был, катализатором. В результате всего этого в определенной формы «захватах» молекулы фермента образуется новая молекула Z. Тогда лаборант выпускает новый продукт Z в жидкость и ждет проплывающий мимо другой компонент А, после чего захватывает его, и цикл возобновляется.

Если бы не было никакого автоматизированного лаборанта, то свободно плавающий A иногда врезался бы в свободно плавающий B при правильных условиях образования соединения. Но такое случайное событие было бы редким, не более обычным, чем случайные столкновения с большим количеством других потенциальных партнеров, в которых либо A, либо B могли бы участвовать. Возможно, столкновение с C и создание Y. Или B мог бы врезаться в D и образовать X. Благодаря случайному медленному перемещению все время создается небольшое количество Y и X. Но все зависит от присутствия лаборанта, фермента abzase. В присутствии abzase Z ставится на поток (с точки зрения клетки) в промышленных количествах: фермент обычно спонтанно увеличивает норму реакции в пределах от миллиона до триллиона раз. Если бы был введен другой фермент, acyase, то A соединился бы с C вместо B, снова же на скорости быстро мчащегося ленточного конвейера, создавая щедрый запас Y. Это все те же молекулы А, о которых мы говорили, не ограниченные бутылкой, но свободно объединяющиеся с B или с C, в зависимости от того, какой фермент присутствует для их захвата.

Скорости выработки Z и Y будут, поэтому, зависеть, кроме всего прочего, от того, сколько каждых из двух конкурирующих лаборантов, abzase и acyase, плавает в клетке. А это зависит от того, какой из двух генов включен в ядре клетки. Однако все немного сложнее: даже если молекула abzase присутствует, она может быть инактивирована. Один способ, которым это может случиться, состоит в том, что появляется другая молекула и занимает активную «впадину» фермента. Это – как если бы на автоматизированного лаборанта временно надели наручники. Наручники напоминают мне, между прочим, необходимость исполнить ритуал, предупреждающий что, как всегда бывает с метафорами, есть риск, что «автоматизированный лаборант» может ввести в заблуждение. У молекулы фермента фактически нет рук, чтобы их протягивать и захватывать компоненты, такие как A, уже не говоря о надевании наручников. Вместо этого у него есть специальные зоны на поверхности, к которой A, скажем, обнаруживает сродство, или из-за аккуратного физического соответствия впадине определенной формы, или еще из-за какой-то неясной химической особенности. И это сродство может быть временно сведено на нет способами, которые напоминают преднамеренное переключение выключателя.

Большинство молекул фермента – механизмы особого назначения, которые делают только один продукт: скажем, сахар или жир; пурин или пиримидин (стандартные блоки ДНК и РНК), или аминокислоты (двадцать из них – стандартные блоки природных белков). Но некоторые ферменты больше похожи на программируемые станки, требующие перфоленту, на которой указано, что им делать. Самые выдающийся среди них – рибосомы (Кратко объясненные в «Рассказе Taq».), большие и сложные станки, построенные и из белка и из РНК, которые сами создают белки. Аминокислоты, стандартные блоки белков, уже сделанные ферментами специального назначения и плавающие повсюду в клетке, могут быть захвачены рибосомой. Перфолентой служит РНК, конкретно «информационная РНК» (иРНК). Информационная лента, сама скопировавшая информацию с ДНК в геноме, вводит данные в рибосому и, когда она проходит через «считывающую головку», соответствующие аминокислоты собираются в белковую цепь в порядке, заданном лентой, использующей генетический код.

То, как эта спецификация работает, известно, и это замечательно. Есть набор маленьких транспортных РНК (тРНК), каждая длиной приблизительно 70 оснований. Каждая из тРНК избирательно присоединяется к одному и только одному из двадцати видов обычных аминокислот. На другом конце молекулы тРНК находится «антикодон», триплет, точно дополняющий короткую последовательность иРНК (кодон), который определяет специфическую аминокислоту согласно генетическому коду. Когда лента иРНК движется через считывающую головку рибосомы, каждый кодон иРНК связывается с тРНК, имеющей подходящий антикодон. Это заставляет аминокислоту, свисающую с другого конца тРНК, выстраиваться в ряд в положении, определенном «антрепренером», прикрепляясь к растущему концу формирующегося белка. Как только аминокислота прикрепляется, тРНК уходит на поиски новой молекулы аминокислоты предпочитаемого типа, в то время как лента иРНК медленно продвигается вперед в другую позицию. Таким образом, процесс продолжается, и шаг за шагом формируется белковая цепь. Удивительно, но одна аппаратная лента иРНК может справиться с несколькими рибосомами одновременно. Каждая из этих рибосом перемещает свою считывающую головку вдоль различных частей ленты, и каждая формирует свою собственную копию вновь создаваемой цепи белка.

Каждая новая белковая цепь заканчивается, когда иРНК, вводящая свои данные в рибосому, полностью проходит считывающую головку этой рибосомы, и белок отделяется. Он сворачивается в сложную трехмерную структуру, форма которой определяется, по законам химии, последовательностью аминокислот в цепи белка. Сама эта последовательность обусловлена порядком кодовых символов вдоль иРНК. И этот порядок, в свою очередь, определяется комплементарной последовательностью символов вдоль ДНК, которая составляет основную базу данных клетки.

Закодированная последовательность ДНК, поэтому, управляет тем, что происходит в клетке. Она устанавливает последовательность аминокислот в каждом белке, которая определяет трехмерную форму белка, которая в свою очередь придает этому белку его особые ферментативные свойства. Важно, что контроль может быть при этом косвенным, как мы видели в «Рассказе Мыши», гены определяют, какие другие гены должны включиться и когда. Большинство генов в любой клетке выключено. Поэтому из всех реакций, которые могут произойти в «чане, полном разнородных компонентов», в любой момент фактически происходит лишь одна или две: те, чьи специфические «лаборанты» активны в клетке.

После этого отступления к катализу и ферментам мы теперь переходим от обычного катализа к особым случаям автокатализа, некоторая версия которого, вероятно, играла ключевую роль в происхождении жизни. Вспомните наш гипотетический пример, где молекулы A и B соединяются, чтобы создать Z под влиянием фермента abzase. Что, если сам Z – свой собственный abzase? Я имею в виду, что, если молекула Z имеет как раз подходящую форму и химические свойства, чтобы захватить один компонент A и один B, свести их вместе в правильной ориентации и соединить их, чтобы создать новый Z, точно такой же, как он сам? В нашем предыдущем примере мы могли сказать, что количество abzase в растворе будет влиять на количество произведенного Z. Но теперь если Z и abzase фактически – одна и та же молекула, мы нуждаемся только в одной единственной молекуле Z, чтобы начать цепную реакцию. Первый Z захватывает А и В и соединяет их, создавая больше Z. Затем эти новые Z захватывают больше А и В, образуя еще больше Z, и так далее. Это – автокатализ. При подходящих условиях популяция молекул Z будет расти по экспоненте – подобно взрыву. Такого рода вещи создают обнадеживающее впечатление как составляющие происхождения жизни.

Но это все гипотетически. Джулиус Ребек (Julius Rebek) и его коллеги из института Скриппса в Калифорнии сделали это реальностью. Они исследовали некоторые замечательные примеры автокатализа в реальной химии. В одном из их примеров Z был amino adenosine triacid ester (AATE), A был аминоаденозином, B был пентафторфенил эфиром, и реакция происходила не в воде, а в хлороформе. Само собой разумеется, ни эти специфические химические детали, ни длинные названия, конечно, помнить не обязательно. Важно то, что продукт химической реакции является своим собственным катализатором. Первая молекула AATE сформировалась с трудом, но, будучи однажды сформированной, немедленно запустила цепную реакцию, так как все больше синтезировалось самой AATE, служащей своим собственным катализатором. Словно этого было не достаточно, этот ряд блестящих экспериментов продолжал демонстрировать истинную наследственность в определенном здесь смысле. Ребек и его команда создали систему, в которой существовал больше чем один вариант автокатализируемого вещества. Каждый вариант катализировал свой синтез, используя свой предпочитаемый тип одного из компонентов. Это повысило перспективы истинной конкуренции в популяции образований, демонстрируя настоящую наследственность и поучительную начальную форму дарвиновского отбора.

Химия Ребека очень искусственна. Однако его сообщения красиво иллюстрируют принцип автокатализа, согласно которому продукт химической реакции служит своим собственным катализатором. Это – что-то вроде автокатализа, который необходим для происхождения жизни. Могла ли РНК, или нечто похожее на РНК, в условиях ранней Земли автокатализировать свой собственный синиез в стиле Ребека, и в воде, а не в хлороформе?

Проблема очень сложная, как объяснил немецкий Нобелевский лауреат в области химии Манфред Эйген (Manfred Eigen). Он указал, что любой процесс саморепликации подвергается вырождению в результате копирования ошибок – мутаций. Вообразите популяцию реплицирующихся образований, у которых есть высокая вероятность ошибки в каждом случае копирования. Если закодированное сообщение должно противостоять разрушительному действию мутации, то, по крайней мере, один член популяции в любом поколении должен быть идентичным своему родителю. Если, например, есть десять кодовых единиц («букв») в цепи РНК, средняя доля ошибок на одну букву должна быть меньше, чем одна десятая: мы можем тогда ожидать, что, по крайней мере, у некоторых членов следующего поколения будет полный комплект зачастую исправленных кодовых букв. Но если процент ошибок больше, произойдет неумолимое вырождение в течение поколений буквально из-за единственной мутации, независимо от того, насколько сильно давление отбора. Это называют катастрофой ошибок. Катастрофы ошибок в геномах составляют главную тему интересной книги Марка Ридли (Mark Ridley) «Демон Менделя», но нас в данный момент интересует катастрофа ошибок, которая непосредственно угрожала происхождению жизни.

Короткие цепочки РНК и даже ДНК могут спонтанно самореплицироваться без фермента. Но доля ошибок тогда намного выше, чем в присутствии фермента. И это означает, что прежде чем образовался бы ген достаточной длины, создающий белок для действующего фермента, растущий ген был бы разрушен мутацией. Это – заколдованный круг происхождения жизни. Ген, достаточно большой, чтобы описать фермент, был бы слишком большим, чтобы быть точно реплицированным без помощи фермента того типа, который он пытается описать. Таким образом, очевидно, система не может начать работать.

Разрешением заколдованного круга, которое предлагает Эйген, является теория гиперцикла. Она использует старый принцип – разделяй и властвуй. Закодированная информация подразделяется на субъединицы, достаточно маленькие, чтобы лежать ниже порога катастрофы ошибок. Каждая субъединица – отдельный мини-репликатор, и он является достаточно маленьким, чтобы, по крайней мере, одна копия выжила в каждом поколении. Все субъединицы кооперируются вокруг некоторой важной большей функции, достаточно большой, чтобы перенести катастрофу ошибок, если катализируются одним большим химикатом вместо того, чтобы быть разделенными.

В теории, как я ее описал, есть опасность, что вся система может быть нестабильной, потому что некоторые субъединицы будут самореплицироваться быстрее, чем другие. Здесь вступает в силу хорошо продуманная часть теории. Каждая субъединица преуспевает в присутствии других. Точнее говоря, производство каждой катализируется присутствием другой, так что они формируют цикл взаимозависимости: «гиперцикл». Он автоматически препятствует тому, чтобы любой элемент шел в разнос. Он не может сделать это, потому что зависит от своего предшественника в гиперцикле.

Джон Мэйнард Смит указал на подобие гиперцикла и экосистемы. Количество рыбы зависит от популяции дафнии (водяных блох), которыми они питаются. В свою очередь, количество рыбы влияет на популяцию птиц, поедающих рыб. Птицы создают гуано, которое помогает цветению водорослей, на которых разрастаются дафнии. Полный цикл взаимозависимости является гиперциклом. Эйген и его коллега Питер Шустер (Peter Schuster) предложили некоторый молекулярный гиперцикл как решение загадки замкнутого круга происхождения жизни.

Я собираюсь покинуть теорию гиперцикла в этом месте и возвратиться к предположению, которое полностью с ней совместимо, что РНК в былые времена, когда жизнь только зарождалась, и белки еще не существовали, возможно, выполняла функцию своего собственного катализатора. Это – теория РНК-мира. Чтобы понять, насколько она правдоподобна, мы должны рассмотреть, почему белки способны быть хорошими ферментами, но плохими репликаторами; притом, что ДНК способна быть хорошим репликатором, но плохим ферментом; и наконец, почему именно РНК могла бы быть достаточно хорошей в обеих ролях, чтобы избежать замкнутого круга.

Трехмерная форма в значительной степени несущественна для активности фермента. Белки способны быть хорошими ферментами, потому что они могут принимать почти любую, какую хотите, пространственную форму в трех измерениях как автоматический результат их аминокислотной последовательности в одном измерении. Химическое сродство аминокислот с другими аминокислотами в различных участках цепи определяет конкретный узел, в который скручивается белковая цепь. Таким образом, трехмерная форма белковой молекулы определяется одномерной последовательностью аминокислот, а сама она обусловлена одномерной последовательностью кодовых знаков в гене. В принципе (практика – другое дело, и ужасно трудное) можно записать последовательность аминокислот, которая самопроизвольно свернулась бы почти в любую, какую пожелаете, форму: не только форму, создающую хорошие ферменты, но и любую произвольную, специально выбранную форму (Действительно, есть много различных последовательностей аминокислот, которые приводят к одной и той же форме, что является одной из причин сомневаться относительно наивных расчетов астрономического «неправдоподобия» отдельной белковой цепи, полученной возведением ее длины в 20 степень.). Эти разносторонние таланты белков определяют их способность действовать в качестве ферментов. Белок способен выбрать одну из сотен потенциальных химических реакций, которые могут произойти в клетке, наполненной смесью компонентов.

Белки поэтому образуют замечательные ферменты, способные скручиваться в узлы любой желаемой формы. Но они – отвратительные репликаторы. В отличие от ДНК и РНК, составные элементы которых имеют определенные правила соединения («правило спаривания оснований Уотсона-Крика», обнаруженное этими двумя вдохновленными молодыми людьми), у аминокислот нет таких правил. ДНК наоборот, является отличным репликатором, но отвратительным кандидатом на роль фермента в жизни. Поэтому, в отличие от белков с их почти бесконечным разнообразием трехмерных форм, у ДНК есть только одна форма, известная двойная спираль. Двойная спираль идеально подходит для репликации, потому что две стороны лестницы легко отделяются друг от друга, каждая при этом представляет собой шаблон для присоединения новых букв согласно правилу спаривания оснований Уотсона-Крика. От этого не много пользы для чего-нибудь еще.

Легко скручивается в узлы. Компьютерная графика транспортной РНК, сдвоенной для создания миниатюрной двойной спирали.

У РНК есть некоторые из достоинств ДНК как репликатора и некоторые из достоинств белка как универсального формообразователя ферментов. Четыре буквы РНК довольно похожи на четыре буквы ДНК, настолько, что любая последовательность может служить шаблоном для другой. С другой стороны, РНК с трудом образует длинную двойную спираль, что означает, что она несколько уступает ДНК как репликатор. Это отчасти потому, что система двойной спирали пригодна для исправления ошибок. Когда двойная спираль ДНК разделяется, и каждая отдельная спираль тут же служит шаблоном для комплементарной спирали, ошибка может быть немедленно выявлена и исправлена. Каждая дочерняя цепь остается прикрепленной к своему «родителю», и происходит сравнение с двумя шаблонами, мгновенно обнаруживая ошибку. Исправление ошибок, основанное на этом принципе, уменьшает количество мутаций до примерно одного на миллиард, что делает большие геномы, как наш, возможными. У РНК, у которой отсутствует этот вид исправления ошибок, количество мутаций в тысячи раз больше, чем у ДНК. Это означает, что только простые организмы с маленькими геномами, такие как некоторые вирусы, могут использовать РНК в качестве своего основного репликатора.

Но отсутствие структуры двойной спирали имеет и свою положительную сторону, наряду с недостатками. Поскольку цепь РНК не все время соединена со своей комплементарной цепью, а отделяется от нее, как только образуется, она легко скручивается в узлы, подобно белку. Так же, как белок скручивается на основании химического сродства аминокислот с другими аминокислотами в различных частях одной цепи, РНК делает это, используя простое правило спаривания оснований Уотсона-Крика, то же, что используется при создании копии РНК. Иными словами, испытывая недостаток в партнерской цепи, чтобы соединиться в двойную спираль, подобно ДНК, РНК легко «образует пары» со своими отдельными частями. РНК находит свои маленькие фрагменты, с которым она может образовывать пары, либо в миниатюрной двойной спирали, либо в некоторой другой форме. Правило образования пар утверждает, что эти фрагменты должны быть направлены в противоположные стороны. Цепь РНК, поэтому, имеет тенденцию образовывать ряд крутых изгибов.

Ассортимент трехмерных форм, которые способна образовать молекула РНК, возможно, не столь велик, как ассортимент большой молекулы белка. Но он достаточно большой, чтобы вселить мысль, что РНК могла бы обеспечить универсальный арсенал средств ферментов. И конечно, было обнаружено много ферментов РНК, названных рибозимами. Вывод в том, что у РНК есть некоторые из достоинств репликатора ДНК и некоторые из достоинств фермента белков. Возможно, до того, как появилась ДНК, первичный репликатор, и до того, как появился белок, первичный катализатор, был мир, в котором только одна РНК имела достаточно многие свойства, чтобы заменить обоих. Возможно, огонь РНК зажегся в первозданном мире и затем позже начал делать белки, которые изменились и помогли синтезировать РНК, а позже и ДНК, которая взяла на себя функции основного репликатора. Есть надежда на теорию РНК-мира. Она получила косвенное подтверждение в ряде прекрасных экспериментов, начатых Солом Шпигельманом (Sol Spiegelman) из Колумбийского университета и повторенных в различном виде через несколько лет другими учеными. Эксперименты Шпигельмана используют белковый фермент, который можно было бы посчитать обманом, но они приводят к таким захватывающим результатам, освещая такие важные звенья теории, что нельзя удержаться от чувства, что она имеет ценность, так или иначе.

Во-первых, история вопроса. Есть вирус, называемый Qb. Это – РНК-вирус, что означает, что вместо ДНК его гены полностью состоят из РНК. Для копирования своей РНК он использует фермент, названный Qb репликазой. В дикой форме Qb – бактериофаг (для краткости фаг) – паразит бактерий, в частности кишечной бактерии Escherichia coli. Бактериальная клетка «думает», что РНК Qb – часть ее собственной информационной РНК, и рибосомы клетки обрабатывают ее точно так же, как свою собственную, но белки, которые при этом производятся, приносят пользу вирусу вместо хозяйской бактерии. Есть четыре таких белка: белок оболочки, чтобы защитить вирус; клеящий белок, чтобы прикрепляться к бактериальной клетке; так называемый фактор репликации, к которому я вернусь через мгновение; и бомбовый белок, чтобы разрушить бактериальную клетку, когда вирус заканчивает копирование, таким образом, выпуская несколько десятков тысяч вирусов, каждый путешествующий в своей небольшой белковой оболочке, пока не натолкнется на другую бактериальную клетку, и цикл возобновляется. Я сказал, что я возвращусь к фактору репликации. Вы могли бы подумать, что он должен быть ферментом Qb репликазой, но в действительности он меньше и проще. Все, что небольшой вирусный ген делает самостоятельно, это производит белок, который сшивает вместе три других белка, создаваемых бактерией, так или иначе, для своих собственных (совсем других) целей. Когда они сшиваются собственным небольшим белком вируса, образованное таким образом соединение является Qb репликазой.

Шпигельман смог выделить из этой системы только два компонента, Qb репликазу и Qb РНК. Он соединял их в воде с некоторым низкомолекулярным сырьем – стандартными блоками для создания РНК – и наблюдал, что происходит. РНК захватывала маленькие молекулы и строила свои копии, используя правило спаривания оснований Уотсона-Крика. Она умело обращалась с ними безо всякой бактерии-хозяина и без белковой оболочки или любой другой части вируса. Это само по себе было хорошим результатом. Заметьте, что синтез белка, который является частью нормальной работы этой РНК в естественных условиях, был полностью изъят из цикла. У нас есть упрощенная система репликации РНК, делающей свои копии, не потрудившись создать белок.

Затем Шпигельман сделал нечто поразительное. Он запустил разновидность эволюции в этом полностью искусственном мире пробирок вообще без участия клеток. Представьте себе его установку в виде длинного ряда пробирок, содержащих Qb репликазу и голые строительные блоки, но никакой РНК. Он отбирал первую пробирку с маленьким количеством Qb РНК, и она должным образом реплицировала намного больше своих копий. Затем он брал маленькую порцию жидкости и помещал каплю во вторую пробирку. Эта затравочная РНК теперь приступала к реплицированию во второй пробирке, и через некоторое время Шпигельман брал каплю из второй пробирки и вносил затравку в третью нетронутую пробирку. И так далее. Это похоже на искру от одного костра, служащую затравкой для нового костра в сухой траве, новый костер служит затравкой для другого, и так далее. Но результат был совсем иным. Если костры не наследуют ни одно из своих качеств от затравки, молекулы РНК Шпигельмана наследуют. И результатом была ... эволюция путем естественного отбора в своей самой начальной и упрощенной форме.

Шпигельман отбирал образцы РНК в своих пробирках в течение «поколений» и контролировал ее свойства, включая возможность инфицирования бактерий. То, что он обнаружил, было замечательным. Эволюционирующая РНК физически становилась меньше и меньше, и, в то же время, всё менее и менее инфекционной, когда бактерии подвергались воздействию ее образцов. После 74 поколений (Это, конечно – пробирочные поколения: число поколений РНК было бы больше, потому что молекулы РНК копируются много раз в каждом пробирочном поколении.) обыкновенная молекула РНК в пробирке эволюционировала в маленький по размеру фрагмент своего «дикого предка». Дикая РНК была ожерельем, длиной приблизительно 3 600 «бусинок». После 74 поколений естественного отбора среднестатистический обитатель пробирки уменьшился до всего лишь 550: не годился для инфицирования бактерий, но был великолепным в инфицировании пробирок. Было ясно, что произошло. Спонтанные мутации РНК случались во всем, и мутанты, которые выжили, были хорошо приспособлены для этих целей в мире пробирок, в отличие от естественного мира бактерий, ожидающих заражения паразитами. Главное различие было, по-видимому, в том, что РНК в мире пробирок могла обойтись без всего кода, предназначенного для создания тех четырех белков, которые должны были создать оболочку, бомбу и другие необходимые условия для выживания дикого вируса как действующего паразита бактерий. То, что осталось, было голым минимумом, необходимым для копирования в избалованном мире пробирок, полных Qb-репликазы и исходных полуфабрикатов.

Этот голый минимум, размером менее десятой части своего дикого предка, выжил и стал известен как Монстр Шпигельмана. Став меньше, упрощенный вариант воспроизводит быстрее, чем его конкуренты, и поэтому естественный отбор постепенно увеличил их представительство в популяции (и популяция, между прочим, является совершенно правильным словом, даже притом, что мы говорим о свободно плавающих молекулах, а не о вирусах или всякого рода организмах).

Невероятно, но почти тот же Монстр Шпигельмана неоднократно эволюционировал, когда эксперимент повторялся снова. Кроме того, Шпигельман и Лесли Оргел (Leslie Orgel), одни из ведущих фигур в исследовании происхождения жизни, проделали дальнейшие эксперименты, в которых они добавили опасное вещество, такое как бромистый этидий, к раствору. В этих условиях развились различные монстры, стойкие к бромистому этидию. Различные химические препятствия способствуют развитию различных специализированных монстров.

Эксперименты Шпигельмана использовали природный «дикий тип» Qb РНК как отправную точку. М. Сумпер и Р. Льюс (М. Sumper и R. Luce), работающие в лаборатории Манфреда Эйгена, получили действительно ошеломляющий результат. В определенных условиях пробирка, не содержащая РНК вообще, а только исходные вещества для создания РНК плюс ферменты Qb репликазы, может самопроизвольно произвести самореплицирующую РНК, которая, при правильных условиях, эволюционирует, становясь подобной Монстру Шпигельмана. И это несмотря на опасения (или, скорее, надежды) креационистов, что большие молекулы являются «слишком невероятными», чтобы эволюционировать. Такова истинная сила кумулятивного естественного отбора (уже существует естественный отбор, миновавший стадию слепой случайности), Монстру Шпигельмана требуется лишь несколько дней, чтобы сформироваться на пустом месте. Эти эксперименты – еще не прямые испытания гипотезы происхождения жизни в РНК-мире. В частности, мы все еще имеем «жульничество» с Qb репликазой, присутствующей повсюду. Гипотеза РНК-мира возлагает свои надежды на собственные каталитические способности РНК. Если РНК может катализировать другие реакции, что она, как известно, делает, не могла бы она катализировать свой собственный синтез? Эксперимент Сумпера и Льюса обошелся без РНК, но был обусловлен наличием Qb репликазы. Нам нужен новый эксперимент, который обошелся бы также без Qb репликазы. Исследования продолжаются, и я ожидаю захватывающих результатов. Но теперь я хочу переключиться на недавно ставшую модной идею, полностью совместимую с РНК-миром и со многими другими из нынешних теорий происхождения жизни. Недавно были предложены места, где первоначально происходили переломные события. Увлекательная теория представила не «теплый маленький пруд», а «горячую глубоко залегающую скалу»: наши странники, чтобы закончить свое путешествие и обнаружить свой Кентербери, теперь оказываются перед необходимостью забуриваться глубоко под землю, в древнейшую горную породу.

Главный вдохновитель теории – другой оригинал, Томас Голд (Thomas Gold), изначально астроном, но достаточно разносторонний, чтобы удостоиться ныне редкой чести быть «многопрофильным ученым», и достаточно известный, чтобы быть избранным в Лондонское королевское общество и в Национальную академию наук США.

Голд полагает, что наш упор на солнце как первичный источник энергии жизни может быть неуместным. Возможно, мы были в очередной раз введены в заблуждение привычными вещами; в очередной раз отвели себе и нашему способу жизни центральное положение, которого мы не заслуживаем. Было время, когда учебники утверждали, что вся жизнь зависела, в конечном счете, от солнечного света. Затем, в 1977 году, было сделано потрясающее открытие, что кратеры вулканов на дне глубоких океанов содержат странное сообщество существ, живущих без благотворного воздействия солнечного света. Тепло от раскаленной лавы поднимает температуру воды больше чем до 100°C, что все еще значительно ниже точки кипения при колоссальных давлениях этих глубин. Окружающая вода очень холодная, и температурный градиент запускает разного рода бактериальный метаболизм. Эти термофильные бактерии, включая сероводородных бактерий, использующих сероводород, источаемый кратерами вулканов, составляют основу сложных пищевых цепей, верхние звенья которых включают кроваво-красных трубчатых червей трехметровой длины, блюдечки, мидий, морских звезд, моллюсков, белых крабов, креветок, рыб и прочих кольчатых червей, способных процветать при 80°C. Как мы видели, есть бактерии, которые смогли преодолеть трудности, такие как катархейские температуры, но ни одно другое животное, как известно, не могло их вынести, и те полихеты, поэтому, были названы червями Pompeii. Некоторых из сероводородных бактерий приютили животные, например мидии и огромные полихеты, которые предпринимают специальные биохимические шаги, используя гемоглобин (отсюда их кроваво-красный цвет), чтобы скармливать сернистые соединения своим собственным бактериям. Эти колонии жизни, основанной на извлечении бактериями энергии из горячих кратеров вулканов, удивили всех сначала самим своим существованием, а затем своим изобилием, которое поразительно контрастировало с полупустынными условиями окружающего морского дна.

Даже после этого сенсационного открытия большинство биологов продолжает полагать, что солнце является центром жизни. Очаровательные существа из сообществ глубоководных курильщиков, как считает большинство из нас, являются редким и нетипичным исключением. Голд полагает иначе. Он думает, что горячие, темные глубины с высоким давлением являются местами, с которыми жизнь фундаментально связана, и откуда она произошла. Не обязательно в море, но, возможно, в горных породах, глубоко под землей. Мы, живущие на поверхности, на свету и прохладном, свежем воздухе, мы – аномальные отклонения! Он указывает, что «гопаноиды», органические молекулы, созданные в бактериальных стенках клетки, повсеместно распространены в горных породах, и приводит достоверную оценку: от 10 до 100 триллионов тонн гопаноидов в мировых горных породах. Это намного больше, чем приблизительно триллион тонн органического углерода поверхностной жизни.

Голд отмечает, что скалы испещрены трещинами и щелями, которые, хотя и малы на наш взгляд, обеспечивают больше чем миллиард триллионов кубических сантиметров горячего, влажного пространства, подходящего для жизни в масштабе бактерий. Тепловой энергии и химических веществ самих скал было бы достаточно, чтобы поддерживать существование огромного количества бактерий. Голд отмечает, что многие бактерии процветают при температурах до 110°C, и это позволило бы им жить на глубине от 5 до 10 километров, расстояние, которое они, распространяясь, могли бы преодолеть меньше чем за тысячу лет. Невозможно проверить его оценку, но он думает, что биомасса бактерий в горячих, глубоко залегающих скалах могла бы превысить биомассу привычной для нас поверхностной жизни, основанной на солнечной энергии.

Переходя к вопросу о происхождении жизни, Голд и другие указывали, что термофилия – любовь к высоким температурам – не редкая диковинка среди бактерий и археев. Она является обычной: столь обычной и столь широко распространенной среди генеалогических деревьев бактерий, что вполне могла бы быть начальной стадией, от которой развились знакомые нам холодолюбивые формы жизни. И относительно химии, и относительно температуры, условия на поверхности примитивной Земли – некоторые ученые называют это гадейским периодом – были больше похожи на горячие, глубоко лежащие горные породы Голда, чем на сегодняшние поверхностные условия. Можно привести действительно убедительные доводы: когда мы зарываемся в горные породы, мы движемся назад во времени и заново открываем нечто похожее на условия жизни обжигающего Кентербери.

Не так давно эту идею отстаивал англо-австралийский физик Пол Дэвис (Paul Davies), чья книга «Пятое чудо» подводит итог новым доказательствам, обнаруженным после работы Голда в 1992 году. Различные образцы буровых кернов, которые были получены, содержали гипертермофильные бактерии, живые и репродуктивные, полученные в условиях скрупулезных мер предосторожности, чтобы предотвратить загрязнение с поверхности. Некоторые из этих бактерий были успешно культивированы... в модифицированном варочном автоклаве! Дэйвис, как и Голд, полагает, что жизнь, возможно, зародилась глубоко под землей, и что бактерии, которые по-прежнему живут, могут быть относительно неизмененными реликтами наших отдаленных предков. Эта идея особенно интересна для нашего странствия, потому что она подает нам надежду на встречу с чем-то похожим на самые древние бактерии, а не на более знакомые нам бактерии, видоизмененные в соответствии современными условиями света, холода и кислорода. Поначалу вынеся насмешки, теория происхождения жизни в горячей, глубоко лежащей горной породе теперь стала положительно модной. Окажется ли она правильной, покажут дальнейшие исследования, но признаюсь, ожидаю, что так оно и будет.

Существует множество других теорий, в которых я не вдавался. Возможно, однажды мы достигнем некоторого определенного общего мнения по вопросу происхождения жизни. Если так, то я сомневаюсь, что оно будет подкреплено прямым доказательством, потому что подозреваю, что все они были уничтожены. Скорее, это произойдет, потому что кто-то представит теорию, настолько изящную, что, как великий американский физик Джон Арчибальд Уилер (John Archibald Wheeler) сказал в другой связи:

...мы осмыслим центральную идею всего этого как настолько простую, настолько красивую, настолько неотразимую, что скажем друг другу: «Ах, как могло быть иначе! Как мы все могли быть настолько слепыми так долго!»

Если это – не то, как мы, наконец, поймем, что знаем ответ на загадку происхождения жизни, я не думаю, что мы когда-либо его узнаем.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ХОЗЯИНА.

Приветливый хозяин, ведущий Чосера и других странников из Лондона в Кентербери, и бывший посредником в их рассказах, повернул назад и привел их обратно к Лондону. Если я теперь возвращаюсь к современности, то исключительно потому, что следование одним и тем же эволюционным курсом дважды в прямом направлении должно опровергать разумное обоснование нашего обратного путешествия. Эволюция никогда не имела целью достижение какой-либо особой конечной точки. Наше путешествие в прошлое было серией нарастающих слияний, в которых нас поглощали все более широкие группировки: обезьяны, приматы, млекопитающие, позвоночные, вторичноротые, животные и так далее в прошлое до архипредка всей жизни. Если мы теперь развернемся и будем двигаться вперед, мы не сможем вернуться тем же путем. Это означало бы, что эволюция, будучи запущенной повторно, следовала бы тем же самым курсом, располагая одни и те же слияния на обратном пути в виде расколов. Поток жизни ветвился бы во всех «правильных» местах. Фотосинтез и основанный на кислороде метаболизм были бы обнаружены вновь, образовалась бы снова эукариотическая клетка, клетки собрались бы вместе в нео-мноогоклеточных телах. Был бы новый раскол между растениями с одной стороны, и животными и грибами с другой; новый раскол между первичноротыми и вторичноротыми; был бы вновь открыт спинной хребет, а также глаза, уши, конечности, нервные системы... В конечном счете, появился бы прямоходящий с увеличенным мозгом, умелыми руками, направляемыми смотрящими вперед глазами, достигший своей вершины в вошедшей в поговорку крикетной команде, которая победила австралийцев.

Мой отказ признать нацеленную эволюцию лежит в основе моего своеобразного выбора прокрутить историю в обратном направлении. И все же в своих вступительных строках я признавал, что прислушиваюсь к рифмам, которые могут привести меня к осторожному увлечению повторяющимися образами, с закономерностью эволюции и ее направленностью вперед. Поэтому, хотя мое возвращение как хозяина не будет движением тем же путем, я буду публично задаваться вопросом, не могло ли быть закономерным нечто, немного напоминающее возвращение по своим следам.

Перезапуск эволюции.

Американский теоретический биолог Стюарт Кауфман (Stuart Kauffman) в статье 1985 года хорошо выразил суть вопроса:

Один способ подчеркнуть наше нынешнее невежество состоит в том, чтобы поинтересоваться, если бы эволюция должна была повториться от докембрия, когда ранние эукариотические клетки были уже сформированы, на что были бы похожи организмы через один или два миллиарда лет. И, если бы эксперимент был повторен несметное число раз, какие свойства организмов неоднократно возникали бы, а какие были бы редкими, какие свойства складывались бы в эволюции легко, а какие с трудом? Основной недостаток нашего нынешнего рассуждения об эволюции состоит в том, что она не заставляет нас ставить такие вопросы, хотя ответы могли бы, по сути, привести к глубокому пониманию ожидаемых признаков организмов.

Мне особенно нравится статистическое условие Кауфмана. Он предусматривает не только один мысленный эксперимент, но и статистическую совокупность мысленных экспериментов в поисках общих законов жизни, в отличие от частных проявлений отдельных жизней. Вопрос Кауфмана близок к научно-фантастическому вопросу о том, на что могла бы быть похожа жизнь на других планетах – хотя на других планетах стартовые и действующие условия будут иными. На большой планете сила тяжести наложила бы целую новую систему давлений отбора. Животные размером с пауков не могли бы иметь тонких конечностей (они сломались бы под весом), а нуждались бы в поддержке крепких, похожих на стволы деревьев вертикальных столбов, на которых стоят наши слоны. И наоборот, на меньшей планете животные размером со слонов, но легкого телосложения, могли бы носиться и прыгать по поверхности, как прыгающие пауки. Эти предсказания относительно строения тела будут применимы ко всей статистической совокупности миров с высокой силой тяжести и ко всей статистической совокупности миров с малой силой тяжести.

Сила тяжести – изначально данное условие планеты, на которое не может влиять жизнь. Также ее расстояние до центральной звезды. Также скорость ее вращения, которая определяет длину дня. Также наклон ее оси, который на такой планете как наша, с его почти круглой орбитой, является главным определяющим фактором сезонов. На планете с орбитой, далекой от круговой, такой как Плутон, кардинальное изменение расстояния до центральной звезды было бы намного более существенным фактором, определяющим сезонность. Наличие, расстояние, масса и орбита луны или лун оказывает тонкое, но сильное влияние на жизнь через приливы и отливы. Все эти факторы – исходные данные, не находящиеся под влиянием жизни, и поэтому рассматриваются как постоянные в последовательных повторениях мысленного эксперимента Кауфмана.

Прежние поколения ученых рассматривали бы погоду и химический состав атмосферы также как исходные данные. Теперь мы знаем, что атмосфера, особенно высокое содержание в ней кислорода и низкое содержание углерода, обусловлена жизнью. Таким образом, наш мысленный эксперимент должен учесть возможность, что в последовательных повторениях эволюции атмосфера могла бы измениться под влиянием каких-либо форм развивающейся жизни. Жизнь могла таким образом влиять на погоду и даже на большие климатические происшествия, такие как ледниковые периоды и засухи (Мой покойный коллега У. Д. Гамильтон, который был прав слишком много раз, чтобы его осмеивать, предположил, что облака и дождь – адаптация, произведенная микроорганизмами для своего собственного рассеивания.).

Насколько мы знаем, самые глубинные области Земли остаются незатронутыми жизненной пеной с ее поверхности. Но мысленные эксперименты по перезапуску эволюции должны признать возможные различия в ходе тектонических событий, и, следовательно, в истории расположения континентов. Интересный вопрос, должны ли быть представлены события вулканизма, землетрясений и бомбардировок из космоса, чтобы получить одинаковые последовательные перезапуски Кауфмана. Вероятно, разумно рассматривать тектонику и астрономические столкновения как важные переменные, которые могут быть усреднены, если мы представим себе достаточно большую статистическую совокупность перезапусков.

Как мы подойдем к ответу на вопрос Кауфмана? На что была бы похожа жизнь, если ее повторно «прокрутить» статистическое количество раз? Сразу же мы можем признать целый ряд вопросов Кауфмана постоянно увеличивающейся трудности. Кауфман хотел перевести часы на момент, когда эукариотическая клетка была собрана из своих бактериальных компонентов. Но мы могли бы предложить перезапустить процесс на две или три эры раньше, от самого происхождения жизни. Или, в другой крайности, мы можем перезапустить часы намного позже, скажем, около Копредка 1, нашего раскола с шимпанзе, и поинтересоваться, представлены ли гоминиды в статистически значимых количествах в перезапусках, чтобы жизнь достигла Копредка 1, развилось прямохождение, увеличился мозг, возник язык, цивилизация и бейсбол. Попутно есть вопросы Кауфмана о происхождении млекопитающих, о происхождении позвоночных животных и много других вопросов Кауфмана.

Кроме чистых предположений, представляет ли история жизни, произошедшей на самом деле, нечто похожее на естественный эксперимент Кауфмана, который может послужить нам ориентиром? Да, представляет. Мы ознакомились с несколькими естественными экспериментами в течение нашего странствия. Удачные случаи длительной географической изоляции Австралии, Новой Зеландии, Мадагаскара, Южной Америки, даже Африки дают нам приблизительный перезапуск главных эпизодов эволюции.

Эти массивы суши были изолированы друг от друга и от остальной части мира во время значительного периода после того, как исчезли динозавры, когда группа млекопитающих показала большую часть своего эволюционного творческого потенциала. Изоляция не была полной, но была достаточной, чтобы благоприятствовать развитию лемуров на Мадагаскаре и распространению древних и разнообразных афротериев в Африке. В случае Южной Америки мы выделили три отдельных момента возникновения млекопитающих с длительными периодами изоляции между ними. Австралинея представляет наиболее идеальные условия для подобного рода естественного эксперимента – ее изоляция была почти полной в течение большой части соответствующего периода, и он начался с очень маленького, возможно единственного инокулята сумчатых. Новая Зеландия – исключение, она одна среди этих показательных естественных экспериментов оказалась без млекопитающих в рассматриваемый период.

Глядя на эти естественные эксперименты, главным образом я впечатлен тем, какой схожей оказывается эволюция, если позволить запустить ее дважды. Мы видели, как похож тасманийский сумчатый волк на собаку, сумчатый крот на крота, летающий поссум на белок-летяг, сумчатый саблезубый тигр на саблезубого тигра (и на различных «ложных саблезубых» среди плацентарных хищников). Различия также поучительны. Кенгуру является прыгающей заменой антилопы. Прыжки на двух ногах, отточенные до совершенства эволюционным прогрессом, могут быть столь же внушительно быстрыми, как галопирование на четырех ногах. Но эти две манеры бега радикально отличаются друг от друга особенностями, которые вызвали основные изменения во всей анатомии. По-видимому, при некотором предшествующем разделении путей одна из этих двух «экспериментальных» линий, возможно, пошла путем совершенствования прыжков на двух ногах, а другая, вероятно, оттачивала галопирование на четырех. Оказалось – возможно, первоначально по почти случайным причинам – что кенгуру прыгали одним способом, а антилопы скакали другим. Мы теперь удивляемся нисходящему потоку различий между конечными продуктами.

Млекопитающие претерпели несоизмеримую эволюционную радиацию примерно одновременно друг с другом на различных массивах суши. Вакуум, оставленный динозаврами, дал им такую возможность. Но и у динозавров в свое время была подобная эволюционная радиация, хотя с известными пробелами – например, я не могу получить ответ на свой вопрос, почему, кажется, не было динозавров «кротов». И до динозавров были еще другие многочисленные параллели, особенно среди млекопитающеподобных рептилий, и они также достигали высшей точки в сходном диапазоне типов.

Когда я даю публичные лекции, я всегда пытаюсь ответить на вопросы в конце. Самый распространенный вопрос, безусловно: «Во что в будущем могли бы эволюционировать люди?» Мой собеседник всегда, похоже, трогательно предполагает, что это – новый и оригинальный вопрос, и каждый раз мое сердце сжимается. Потому что это – вопрос, от которого уклонится любой благоразумный эволюционист. Вы не можете подробно предсказать будущую эволюцию любых видов, кроме как сказать, что статистически подавляющее большинство видов вымерло. Но, хотя мы не можем предсказать будущее любого вида, скажем, на 20 миллионов лет вперед, мы можем предсказать общий диапазон экологических типов, которые будут обитать кругом. Будут травоядные животные и хищники, питающиеся травой и ветками, поедающие мясо, рыбу и насекомых. Сами эти диетические прогнозы предполагают, что через 20 миллионов лет все еще будет пища, соответствующая этим понятиям. Животные, питающиеся веточным кормом, предполагают длительное существование деревьев. Насекомоядные предполагают насекомых, или каких-либо маленьких, длинноногих беспозвоночных – какашек (doodoos), если употреблять этот полезный технический термин из Африки. В пределах каждой категории, травоядных, плотоядных и так далее, будет диапазон размеров. Будут бегающие, летающие, плавающие, ползающие и роющие животные. Виды не будут точно такими же, какие мы видим сегодня, или параллелями, которые эволюционировали в Австралии или Южной Америке, или аналогами динозавров, или подобными млекопитающим аналогами рептилий. Но будет похожий диапазон типов, ведущих похожий диапазон образов жизни.

Если в течение следующих 20 миллионов лет будет масштабная катастрофа и массовое исчезновение, сопоставимое с концом динозавров, мы можем ожидать, что диапазон экотипов будет получен из новых наследственных отправных точек, и – несмотря на мое предположение о грызунах на Свидании 10 – было бы весьма трудно предположить, кто из сегодняшних животных обеспечит эти отправные точки. Викторианская карикатура ниже показывает ихтиозавра-профессора, рассуждающего о человеческом черепе из некоторого отдаленного повторяющегося прошлого. Оговорка, во времена динозавров. Ихтиозавр-профессор обсуждал свой катастрофический конец, и ему было бы весьма трудно предсказать, что их место было бы занято потомками млекопитающих, которые были тогда маленькими, ничтожными ночными насекомоядными.

  

Ихтиозавр-профессор. Викторианская карикатура «Ужасные изменения» Генри Де ла Бича (Henry de la Beche), высмеивающая взгляды, высказанные Чарльзом Лайелем в «Основах геологии». Лайель предположил, что периодические изменения в климате Земли и их связь с дикой природой могли бы в будущем привести к миру, в котором игуанодон будет снова бродить по лесам, а ихтиозавры вновь появятся в морях.

По общему признанию, все это касается весьма недавней эволюции, не столь продолжительной, как перезапуск, представляемый Кауфманом. Но эти недавние перезапуски могут, конечно, преподать нам некоторые уроки о характерной для эволюции сходимости ее результатов. Если ранняя эволюция двигалась в том же направлении, что и более поздняя, то их уроки могли бы быть сведены к общим принципам. Мое предположение, что принципы, которые мы обнаруживаем в недавней эволюции, начиная со смерти динозавров, вероятно, справедливы, по крайней мере, до кембрийского периода, и, вероятно, до происхождения эукариотической клетки. У меня есть догадка, что параллелизм радиации млекопитающих в Австралии, Мадагаскаре, Южной Америке, Африке и Азии может обеспечить своего рода шаблон для того, чтобы ответить на вопросы Кауфмана относительно намного более ранних отправных точек, таких как та, которую он выбрал – происхождение эукариотической клетки. Ранее этого знакового события уверенность испаряется. Мой коллега Марк Ридли (Mark Ridley) в «Демоне Менделя» подозревает, что происхождение сложности эукариот было чрезвычайно невероятным случаем, возможно, даже более невероятным, чем само происхождение жизни. Под влиянием Ридли я бьюсь об заклад, что большинство мысленных экспериментов перезапусков, которые начинаются с происхождения жизни, не приведут к эукариократии.

Мы не должны полагаться на географическое разделение, как в австралийском естественном эксперименте, чтобы изучить конвергенцию. Мы можем представить себе эксперимент с эволюцией, перезапускаемой не из одной и той же отправной точки в различных географических областях, а из различных отправных точек – весьма вероятно, в одной и той же географической области: конвергенцию животных, столь несвязанных друг с другом, что то, о чем она говорит нам, не имеет никакого отношения к географическому разделению. Считалось, что «глаз» развивался независимо от 40 до 60 раз повсюду в животном мире. Это вдохновило мою главу, названную «В сорок раз более длинный путь к прозрению» в «Восхождении на пик Невероятности», таким образом, я не буду повторяться здесь, лишь скажу, что профессор Майкл Лэнд из университета Суксесса, наш ведущий эксперт по сравнительной зоологии глаз, насчитывает девять независимых принципов оптического механизма, каждый из которых развивался не раз. Он был достаточно любезен, чтобы подготовить для этой книги пейзаж, перепечатанный напротив, в котором отдельные пики представляют независимые развития глаз.

Похоже, что жизнь, по крайней мере, как мы знаем ее на этой планете, почти до неприличия стремится развить глаза. Мы можем уверенно предсказать, что статистическая модель перезапусков Кауфмана достигла бы наивысшей точки в глазах. И не просто в глазах, но и в сложных глазах, подобных глазам насекомых, креветок или трилобитов, и линзовых глазах, как у нас или кальмаров, с цветным видением и механизмами для того, чтобы точно настроить фокус и апертуру. Также, весьма вероятно, в параболических глазах-рефлекторах, как у блюдец, и глазах-обскурах, как у наутилуса, современного, похожего на аммонита моллюска с его плавучей спиральной раковиной, которого мы встретили на Свидании 26. И если есть жизнь на других планетах во Вселенной, бьюсь об заклад, что там также будут глаза, основанные на тех же оптических принципах, которые мы знаем на нашей планете. Есть очень много способов сделать глаз, и жизнь, как мы знаем, весьма вероятно, обнаружила их все.

Почти неприлично ревностное стремление развить глаза. Некоторые примеры глаз. По часовой стрелке, сверху слева: Nautilus pompilius (глаз-обскура); ископаемый трилобит (Phacops, сложный глаз, сделанный из кальцитовых линз – некоторые из них могут быть видны на своих местах в верхней части глаза); мошка simulian (Simulium damnosum, сложный глаз); рыба-попугай (Sparisoma viride, рыбий глаз); большой американский пугач (Bubo virgimanus, роговичный глаз).

Мы можем подвести подобного рода итог для другой адаптации. Эхолокация – прием, который заключается в испускании звукового импульса и навигации благодаря точному расчету времени эха – была развита, по крайней мере, четыре раза: у летучих мышей, зубатых китов, гуахаро и пещерных стрижей-саланганов. Не так много раз, как глаза, но все же достаточно часто, чтобы заставить нас считать не слишком маловероятным, что при благоприятных условиях она разовьется. Весьма вероятно, также, что перезапуски эволюции открыли бы вновь одни и те же характерные принципы: одни и те же приемы для того, чтобы противостоять трудностям. Снова же, я не буду повторять свои объяснения из предыдущей книги (В данном случае «Слепой часовщик».), но просто подведу итог того, что мы могли бы предсказать для перезапусков эволюции. Эхолокация должна неоднократно развиваться, используя очень высокочастотные крики (для лучшего обнаружения деталей, чем низкочастотные). Крики, по крайней мере, у некоторых видов, вероятно, будут частотно-модулируемыми, резко понижающимися или повышающимися по тону в течение каждого крика (точность повысилась, потому что начало каждого эха отличается от заключительной части своим тоном). Вычислительный аппарат, используемый, чтобы проанализировать эхо, будет делать очень хорошие (подсознательные) расчеты, основанные на доплеровских изменениях в частоте эха, поскольку эффект Доплера, конечно, повсеместно присутствует на любой планете, где есть звук, и летучие мыши изощренно его применяют.

Откуда мы знаем, что такие вещи как глаз или эхолокация развивались независимо? Глядя на генеалогическое дерево. Родственники гуахаро и пещерных стрижей-саланганов не используют эхолокацию. Гуахаро и пещерные стрижи-саланганы по отдельности освоили жизнь в пещерах. Мы знаем, что они развили эту технику независимо от летучих мышей и китов, так как никто другой в окружающем генеалогическом дереве этого не делает. Различные группы летучих мышей, возможно, независимо многократно развивали эхолокацию. Мы не знаем, сколько раз еще развивалась эхолокация. Некоторые землеройки и тюлени обладают элементарной формой этого искусства (а также некоторые слепые люди). Обладали ли им птеродактили? С тех пор хорошие средства к существованию приносили ночные полеты, и так как летучих мышей в те дни вокруг не было, это весьма возможно. То же самое справедливо для ихтиозавров. Они выглядели в точности как дельфины и, по-видимому, вели схожий образ жизни. Так как дельфины интенсивно используют эхолокацию, разумно задаться вопросом, применяли ли ее также ихтиозавры во времена, предшествующие дельфинам. Нет никаких прямых свидетельств, и мы должны оставаться непредубежденными. Один довод против: у ихтиозавров были необычно большие глаза – одна из их самых заметных особенностей – и это может подсказывать, что они полагались на зрение вместо эхолокации. У дельфинов глаза относительно маленькие, и одна из их самых заметных особенностей, округлая шишка или «дыня» выше клюва, действует как акустическая «линза», сосредотачивая звук в узкий луч, фокусируя его перед животным, как прожектор.

Как любой зоолог, я могу рассматривать свою ментальную базу данных животного мира и придумать предполагаемый ответ на вопросы следующего рода: «Сколько раз X был независимо развит?» Можно было бы сделать хорошую научно-исследовательскую работу, сделав подсчет более систематичным. По-видимому, некоторые Xs дадут ответ, что возникли «много раз», как в случае с глазами, или «несколько раз», как в случае с эхолокацией. Другие «только однажды» или даже «никогда», хотя я должен сказать, что удивительно трудно найти их примеры. И различия могли быть интересными. Я подозреваю, что мы обнаружили бы определенные потенциальные эволюционные тропы, по которым «стремится» следовать жизнь. Другие тропы имеют большее «сопротивление». В «Восхождении на пик Невероятности» я развивал аналогию огромного музея всей жизни, и реальной и мыслимой, с коридорами, уходящими во многих измерениях и представляющими эволюционные изменения, снова же, и реальные и мыслимые. Некоторые из этих коридоров были широко открытыми, почти манящими. Другие преграждались барьерами, которые было трудно, или даже невозможно, преодолеть. Эволюция неоднократно проносится по легким коридорам и только иногда, и неожиданно, перепрыгивает один из трудных барьеров. Я возвращусь к идее стремления и «нежелания» эволюционировать, когда буду обсуждать «эволюцию самой эволюции».

Давайте теперь быстро пройдемся еще по некоторым примерам, где стоило бы делать систематический подсчет того, сколько раз развился X. Ядовитое жало (вводящее яд подкожно через остроконечную трубку) развилось, по крайней мере, десять раз независимо: у медуз и их родственников, у пауков, скорпионов, многоножек, насекомых (У пчел, ос и муравьев жало – измененная яйцекладущая трубка, и жалят только самки.), моллюсков (конусы), змей, группы акул (скаты), костистых рыб (бородавчатка), млекопитающих (самец утконоса) и растений (крапива двудомная). Держу пари, что яд, включая подкожную инъекцию, развился бы в перезапусках.

Издавание звука в социальных целях развилось независимо у птиц, млекопитающих, сверчков и кузнечиков, цикад, рыб и лягушек. Электролокация, использование слабых электрических полей для навигации, развилось несколько раз, как мы видели в «Рассказе Утконоса». А так же – вероятно, в дальнейшем – и использование электрических токов в качестве оружия. Физика электричества одинакова во всех мирах, и мы с некоторой уверенностью могли бы сделать ставку на повторное развитие существ, которые используют электричество и в навигационных и агрессивных целях.

Истинный маховый полет, в противоположность пассивному планированию или парашютированию, кажется, развился четыре раза: у насекомых, птерозавров, летучих мышей и птиц. Парашютирование и планирование различных видов развились множество раз, возможно сотни раз независимо, и они вполне могут быть эволюционными предшественниками настоящего полета. Примерами служат ящерицы, лягушки, змеи, «летающие» рыбы, кальмары, шестокрылы, сумчатые и грызуны (дважды). Я бы поставил много денег на планеристов, появляющихся в перезапусках Кауфмана, и разумную сумму на истинных маховых летунов.

Реактивное движение, возможно, развилось дважды. Головоногие моллюски делают это, в случае с кальмарами – с высокой скоростью. Другим примером, который я могу вспомнить, является также моллюск, но не быстрый. Гребешки в основном живут на морском дне, но иногда они плавают. Они ритмично открывают и закрывают свои две раковины, как пару щелкающих кастаньет. Вы могли бы подумать (я тоже), что это толкало бы их «назад», в направлении, противоположном щелканию. Фактически они двигаются «вперед», как если бы прогрызали себе путь в воде. Как это может быть? Ответ заключается в том, что щелкающие движения прокачивают воду через пару отверстий позади замка раковины. Эти два реактивных двигателя толкают животное «вперед». Эффект настолько алогичный, что является почти смешным.

Как насчет вещей, которые развились только однажды или ни разу? Как мы узнали из «Рассказа Ризобия», колесо, в истинным, свободно вращающемся значении, кажется, развилось только однажды, у бактерий, прежде чем было, наконец, изобретено в технологии людей. Язык также, очевидно, развился только у нас: то есть, по крайней мере, в 40 раз реже, чем глаза. Удивительно трудно размышлять о «хороших идеях», которые развились только однажды.

Я задал сложную задачу своему Оксфордскому коллеге, энтомологу и натуралисту Джорджу МакГэвину (George McGavin), и он придумал хороший список, но все еще короткий по сравнению со списком вещей, которые развились много раз. Жуки бомбардиры рода Brachinus по опыту д-ра МакГэвина уникальны в смешивании химикатов для взрыва. Компоненты создаются и содержатся в отдельных (разумеется!) железах. Когда угрожает опасность, они впрыскиваются в камеру в задней части жука, где взрываются, выпуская отравляющую (едкую и кипящую) жидкость через направленную форсунку во врага. Случай известен креационистам, которые его любят. Они думают, что явно невозможно развиваться постепенными этапами, потому что промежуточные стадии все взорвались бы (Я любил демонстрировать ошибочность этого аргумента во время моих Королевских рождественских лекций для детей, показанных по телевидению Би-би-си в 1991 году. Примеряя шлем времен Второй Мировой войны, и предлагая возбужденным членам аудитории отойти, я смешивал гидрохинон и перекись водорода, два взрывчатых компонента бомбардира. Ничего не происходило. Они даже не нагревались. Взрыв требует катализатора. Я поднимал концентрацию катализатора постепенно, чем неуклонно увеличивал опасный свист до убедительной кульминации. В природе жук обеспечивает катализатор, и не имел бы никаких препятствий для постепенного и благополучного увеличения дозы за время эволюции.).

Следующая в списке в МакГэвина – рыба-стрелок семейства Toxotidae, которая может быть уникальной в стрельбе, сбивая добычу на расстоянии. Она подплывает к поверхности и плюет набранной в рот водой в сидящего насекомого, сбивает его в воду, где и поедает. Другим возможным кандидатом на роль «сбивающего» хищника мог бы быть муравьиный лев. Муравьиные львы – личинки насекомого отряда Neuroptera. Как и многие личинки, они не похожи на взрослых. Со своими огромными челюстями они были бы хорошим кандидатами на роль в фильме ужасов. Каждый муравьиный лев скрывается в песке чуть ниже поверхности в основании конической ямы-ловушки, которую он роет самостоятельно. Он роет, энергично откидывая песок наружу от центра – это вызывает маленькие оползни краев ямы, и законы физики делают остальное, аккуратно формируя конус. Добыча, обычно муравьи, падает в яму и скатывается с крутых краев в челюсти муравьиного льва. Возможное подобие рыбе-стрелку заключается в том, что добыча падает не только пассивно. Она иногда сбивается в яму крупинками песка. Песчинки, однако, не столь нацелены, как плевки рыбы-стрелка, наводимые с сокрушительной точностью сфокусированными бинокулярными глазами.

Шипящие пауки семейства Scytodidae тоже немного необычны. Не имея быстроты пауков-волков и не ставя сети, шипящий паук выбрасывает с некоторого расстояния на свою добычу ядовитый клей, прижимая ее к земле, пока не придет и не искусает ее до смерти. Это отличается от техники сбивания добычи рыбы-стрелка. Различные животные, например плюющиеся ядом кобры, плюются для защиты, а не для того, чтобы поймать добычу. Пауки боладоры, Mastophora, также необычны, и являются, вероятно, другим уникальным случаем. Они, можно сказать, бросают в добычу снаряд (мотыльков привлекает фальшивый половой аромат самок, который синтезирует паук). Но снаряд, маленький шарик шелка, присоединен к шелковой нити, которую паук вращает подобно лассо (или бола) и наматывает (Хамелеоны, можно сказать, плюют в добычу снарядами. Снаряд – значительное утолщение на конце языка, и (намного более тонкий) остальной язык немного похож на веревку, которой возвращается гарпун. В техническом отношении, кончик языка является баллистическим, что означает, что его свободно мечут, в отличие от кончика Вашего языка. Впрочем, хамелеоны не уникальны в этом отношении. Некоторые саламандры также баллистически метают кончик языка в добычу, и их снаряд (но не хамелеона) содержит в себе часть скелета. Он запускается как косточка арбуза, сжатая между Вашими пальцами.).

Прекрасен следующий кандидат МакГэвина на эволюционную уникальность. Это – водяной паук, Argyroneta aquatica. Эти пауки живут и охотятся полностью под водой, но, как дельфины, дюгони, черепахи, пресноводные улитки и другие наземные животные, которые возвратились в воду, им нужно вдыхать воздух. В отличие от всех других изгнанников, Argyroneta, однако, строит свой собственный водолазный колокол. Он прядет его из шелка (шелк – универсальное решение любой проблемы паука), прикрепляя к подводному растению. Паук идет на поверхность, чтобы набрать воздуха, который он носит таким же образом, как некоторые водяные клопы, в оболочке, окруженной волосами тела. Но в отличие от клопов, которые только носят везде за собой воздух, подобно баллону акваланга, паук носит воздух в своем водолазном колоколе и избавляется от него, чтобы пополнить запас. Паук сидит в этом водолазном колоколе, высматривая добычу, и там он ее хранит и поедает.

Но победителем среди примеров уникальности Джорджа МакГэвина является личинка африканского слепня по имени Tabanus. Как и ожидалось, в Африке лужи воды, в которой личинки живут и питаются, в конечном счете, высыхают. Каждая личинка зарывается в грязь и окукливается. Взрослая муха появляется из затвердевшей грязи и летит, питаясь кровью, чтобы, в конечном счете, закончить цикл, откладывая яйца в лужах воды, когда возвращаются дожди. Зарытая личинка уязвима для предсказуемой угрозы. Когда грязь подсыхает, она раскалывается, и есть риск, что трещина пройдет прямо через убежище личинки. Теоретически она имела бы возможность спастись, если бы могла так или иначе создать путь для любой трещины, которая приближается к ней, пуская ее вместо этого в обход. И личинка действительно добивается этого поистине замечательным и, вероятно, уникальным способом. Прежде чем зарыться в своей собственной камере окукливания, она сначала протискивается в грязь вниз по спирали. Затем она протискивается назад на поверхность по противоположной спирали. Наконец она ныряет в грязь прямо вниз по центру между этими двумя спиралями, и это – ее место отдыха в тяжелые времена до возвращения воды. Теперь Вы видите, что это означает? Личинка заключена в грязевый цилиндр, круговая граница которого была ослаблена заранее предварительным рытьем по спирали. Это означает, что, когда трещина вьется через сохнущую грязь, если она поражает край цилиндрического столбика, вместо того, чтобы прорезаться прямо через середину, она идет криволинейным обходным путем вокруг края цилиндра, и личинка спасена. Это похоже на перфорацию вокруг почтовой марки, которая останавливает разрывы, идущие через марку. Доктор МакГэвин полагает, что этот изобретательный прием буквально уникален для данного рода слепней.

Но существуют ли какие-нибудь хорошие идеи, которые никогда не развились под влиянием естественного отбора? Насколько я знаю, ни одно животное на этой планете никогда не развивало орган для передачи или приема радиоволн для дальней коммуникации. Другим примером является использование огня. Человеческий опыт показывает, насколько полезным он может быть. Есть некоторые растения, чьим семенам нужен огонь, чтобы прорасти, но я не думаю, что они используют его так же, как, например, электрические угри используют электричество. Использование металла в целях формирования скелета – другой пример хорошей идеи, которая никогда не развивалась, за исключением человеческих артефактов. По-видимому, ее трудно осуществить без огня.

Подобного рода сравнительные упражнения, подсчитывающие, что развивается часто, а что редко, когда мы делаем их наряду с географическими сравнениями, обсужденными ранее, могли бы позволить нам предсказать обстоятельства жизни вне этой планеты, так же как предположить вероятный результат мысленного эксперимента по перезапускам эволюции в стиле Кауфмана. Мы, безусловно, ожидаем глаза, уши, крылья и электрические органы, но, возможно, не взрывы жука бомбардира или водяные пули рыбы-стрелка.

Те биологи, которые, можно сказать, взяли на себя инициативу покойного Стивена Джея Гулда, расценивают всю эволюцию, включая послекембрийскую, как полностью случайную – удачу, которая вряд ли может быть повторена в перезапусках Кауфмана. Назвав это «перемоткой ленты эволюции», Гулд независимо развил мысленный эксперимент Кауфмана. Вероятность возникновения чего-либо отдаленно похожего на человека при втором запуске широко признана как исчезающе маленькая, и Гулд это убедительно выразил в «Замечательной жизни». Именно эта ортодоксальность привела меня к обдуманному самоотречению в моей вступительной главе; фактически заставила меня предпринять путешествие в прошлое и теперь вынуждает оставить своих странствующих компаньонов в Кентербери и вернуться в одиночестве. И все же... Я долго задавался вопросом, не могла ли грозная ортодоксия случайности зайти слишком далеко. Мой обзор «Полного дома» Гулда (перепечатанный в «Служителе дьявола») защищал непопулярную идею прогресса в эволюции: не прогресса в сторону человека – Дарвин упаси! – но прогресса в направлениях, которые, по крайней мере, достаточно предсказуемы, чтобы подтвердить эти слова. Как я сейчас докажу, кумулятивное наращивание сложной адаптации, такой как глаза, убедительно указывает на версию прогресса – особенно, когда связано в воображении с некоторыми из замечательных продуктов конвергентной эволюции.

Конвергентная эволюция также вдохновила кембриджского геолога Саймона Конвея Морриса (Simon Conway Morris), чья дерзкая книга «Объяснение жизни: неотвратимые люди в одинокой Вселенной» представляет аргументы, совершенно противоположные «случайности» Гулда. Конвей Моррис имеет в виду, что его заглавие имеет значение, которое недалеко от буквального. Он действительно думает, что перезапуск эволюции привел бы ко второму пришествию человека: или кого-то, чрезвычайно близкого к человеку. И для такого непопулярного тезиса он приводит вызывающе храбрые доказательства. Два свидетеля, которых он неоднократно вызывает, это конвергенция и ограничение.

Конвергенцию мы встречали снова и снова в этой книге, включая эту главу. Схожие проблемы вызывают схожие решения, не только дважды или трижды, но и во многих случаях, множество раз. Я думал, что был довольно экстремальным в своем энтузиазме по поводу конвергентной эволюции, но я встретил достойного соперника в лице Конвея Морриса, который приводит ошеломляющее множество примеров, многие из которых я не встречал прежде. Но если я обычно объясняю конвергенцию, прибегая к сходному давлению отбора, Конвей Моррис добавляет доказательство своего второго свидетеля, ограничения. Материалы жизни и процессы эмбрионального развития допускают только ограниченный диапазон решений отдельной проблемы. Учитывая любую специфическую эволюционную стартовую ситуацию, существует лишь ограниченное число готовых решений. Так, если два эксперимента перезапуска Кауфмана сталкиваются с чем-то вроде схожих давлений отбора, ограничения, связанные с развитием, усиливают тенденцию к поиску аналогичных решений.

Вы можете видеть, как квалифицированный адвокат мог использовать эти двух свидетелей в защиту смелой веры, что перезапуск эволюции, вероятно, будет, положительно сходиться на прямоходящем существе с большим мозгом, двумя умелыми руками, направленными вперед камерными глазами и другими человеческими особенностями. К сожалению, это случилось лишь однажды на этой планете, но я полагаю, что должен быть первый раз. Я, признаюсь, был впечатлен аналогичными доводами Конвея Морриса в пользу предсказуемости эволюции насекомых.

Среди определяющих признаков насекомых есть следующие: ясно сочлененный экзоскелет; сложные глаза; характерная шестиногая походка, при которой три из шести шагающих ног всегда находятся на земле и тем самым очерчивают треугольник (две ноги с одной стороны, одна с другой), который придает животному устойчивость; дыхательные трубки, известные как трахеи, которые обеспечивают приток кислорода к внутренностям животного через специальные отверстия (дыхальца) по бокам тела; и, чтобы закончить список эволюционных особенностей, повторное (11 раз независимое!) развитие высокоорганизованных общественных колоний, как у медоносных пчел. Все довольно необычно? Все уникально в большой лотерее жизни? Напротив, все конвергентно.

Конвей Моррис перебирает свой список, показывая, что каждая позиция не раз развивалась в различных частях животного мира, во многих случаях несколько раз, включая несколько раз независимо у самих насекомых. Если природа находит настолько легким развить составные части насекомости отдельно, не является невероятным, что вся совокупность должна развиться дважды. Я склоняюсь перед верой Конвея Морриса, что мы должны прекратить думать о конвергентной эволюции как о колоритной редкости, которая будет замечательной и восхитительной, когда мы ее обнаружим. Возможно, мы должны придти к тому, чтобы считать это нормой, исключения из которой являются поводом для удивления. Например, истинный синтаксический язык, кажется, уникален для одного вида, нашего собственного. Возможно – и я возвращусь к этому – это единственное, чего недоставало бы повторно развившемуся мозговитому прямоходящему?

В моей вступительной главе «Тщеславный взгляд в прошлое» я согласился с предостережением против поиска примеров, рифм или причин в эволюции, но сказал, что буду осторожно флиртовать с ними. Глава «Возвращение Хозяина» дала возможность промчаться по всему течению эволюции в прямом направлении и понять, какие примеры мы можем обнаружить. Идея, что вся эволюция была нацелена на создание Homo sapiens, была, конечно, благополучно отвергнута, и ничто из того, что мы увидели в нашем путешествии в прошлое, ее не восстанавливает. Даже Конвей Моррис утверждает только, что нечто приблизительно похожее на нашу разновидность животного является одним из нескольких исходов – другим, например, являются насекомые – который мы ожидали бы увидеть при возвращении, если бы эволюция запускалась повторно снова и снова.

Прогресс, основанный на ценностных суждениях, и свободный о них.

Какие еще примеры или рифмы мы замечаем, если просматриваем наше долгое странствие? Действительно ли эволюция является прогрессивной? Есть, по крайней мере, одно приемлемое определение прогресса, при котором я бы его защищал. Я должен придать ему законченный вид. Для начала, прогресс может присутствовать в слабом, минималистическом смысле, без ценностных суждений, как предсказуемая экстраполяция в будущее тенденций прошлого. Рост ребенка является прогрессивным в этом смысле, какими бы ни были тенденции, которые мы наблюдаем в весе, высоте и других измерениях в течение одного года, продолжаемых в следующем. Нет никакого ценностного суждения в этом слабом определении прогресса. Раковый рост является прогрессивным точно в том же слабом смысле. А также и уменьшение рака под воздействием терапии. А что, тогда, не было бы прогрессивным в слабом смысле? Случайное, бесцельное колебание: опухоль немного растет, несколько сокращается, сильно растет, немного сокращается, немного растет, сильно сокращается, и так далее. Прогрессивная тенденция – та, в которой нет никакого реверсирования; или, если есть реверсирования, то их численно превосходит и перевешивает движение в господствующем направлении. В ряду датированных ископаемых прогресс в этом ценностно-нейтральном смысле означал бы просто, что вне зависимости от анатомических тенденций Вы видите, что переход от ранних звеньев к промежуточным непрерывен, как и от промежуточных звеньев к поздним.

Я теперь должен пояснить различие между ценностно-нейтральным прогрессом и прогрессом, основанным на ценностях. Прогресс в слабом смысле, только что описанный, является ценностно-нейтральным. Но большинство людей представляют себе прогресс как основанный на ценностных суждениях. Врач, сообщая об уменьшении опухоли под влиянием химиотерапии, объявляет с удовлетворением: «Мы делаем успехи». Врачи, в целом, не смотрят на рентген разрастающейся опухоли с многочисленным осложнениями и не объявляют, что опухоль прогрессирует, хотя легко могли бы. Это было бы основано на ценностях, но со знаком минус. «Прогрессивность» в человеческих политических или социальных делах обычно приписывается движению в направлении, которое говорящий считает желательным. При рассмотрении истории человечества мы расцениваем как прогрессивные следующие тенденции: отмена рабства; расширение избирательных прав; уменьшение дискриминации по половому или расовому признаку; сокращение болезней и бедности; улучшение общественной гигиены; уменьшение загрязнения атмосферы; улучшение образования. Человек определенных политических взглядов мог бы считать, по крайней мере, некоторые из этих тенденций основанными на негативных ценностях и с ностальгией тосковать по прежним временам, когда женщины не имели права голосовать или не допускались в клубный обеденный зал. Но все же тенденции еще прогрессивны более чем просто в слабом, минималистическом, ценностно-нейтральном смысле, присутствовавшем сначала. Они прогрессивны согласно некоторой точно определенной системе ценностей, даже если это не та система ценностей, которую Вы или я разделяем.

Удивительно, но прошло всего лишь сто лет с тех пор, как братья Райт впервые успешно совершили активный полет в аппарате тяжелее воздуха. История авиации с 1903 была явно прогрессивной и удивительно быстрой. Лишь 42 года спустя, в 1945 году, Ханс Гвидо Мутке из Люфтваффе преодолел звуковой барьер на истребителе Мессершмитт (С достойным уважения патриотизмом американцев приучают отдавать первенство Чаку Игеру в 1947 году.). Всего лишь 24 года спустя человек ступил на Луну. Факт, что больше этого не происходит, и факт, что единственный сверхзвуковой пассажирский рейс был недавно отменен, является экономически продиктованным временным реверсированием в общей тенденции, которая, бесспорно, прогрессивна. Самолеты становятся быстрее, и они прогрессируют во всех других направлениях одновременно. Большая часть этого прогресса не соответствует всеобщим ценностям – например, достаточно сильно не повезло тем, кто живет под маршрутами авиалиний. И большая часть прогресса в авиации обусловлена военными потребностями. Но никто не отрицает существование когерентно выразимого набора ценностей, разделяемого, по крайней мере, некоторыми здравомыслящими людьми, согласно которому истребители, бомбардировщики и управляемые ракеты прогрессивно улучшились за целое столетие, начиная с Райтов. То же самое может быть сказано относительно всех других форм транспорта, более того, других форм технологий, включая, больше чем что-либо еще, компьютеры.

Я должен повторить, что называя это прогрессом, основанным на ценностях, я не утверждаю, что ценности обязательно имеют положительный знак, или для Вас, или для меня. Как я только что заметил, большая часть технологического прогресса, о котором мы говорим, обусловлена и обеспечена военными целями. Мы могли бы обоснованно полагать, что мир был лучшим местом, до того как были сделаны такие изобретения. В этом смысле «прогресс» основан на ценностях со знаком минус. Но он все еще основан на ценностях в важном смысле, выходящем за рамки моего первоначального минималистического определения прогресса, свободного от ценностных суждений, поскольку любая направленность в будущее тянется из прошлого. Развитие оружия, от камня к копью через большой лук, кремнёвое ружье, мушкет, винтовку, автомат, снаряд, атомную бомбу, через водородные бомбы все более растущей мощности, представляет прогресс согласно чьей-то системе ценностей, даже если не вашей или моей – иначе не было бы его изучения и развития производства.

Эволюция демонстрирует прогресс не только в слабом смысле, без ценностей. Есть эпизоды прогресса, который основан на ценностях, согласно, по крайней мере, некоторым, вполне правдоподобным системам ценностей. Так как мы говорим о вооружении, это – хороший момент отметить, что самые известные примеры обнаруживаются среди гонок вооружений между хищниками и добычей.

Первое употребление «гонки вооружений», зарегистрированное в «Оксфордском словаре английского языка», было в официальном отчете о заседаниях парламента (письменном протоколе Палаты общин) от 1936 года:

Эта Палата общин не может согласиться на политику, которая фактически добивается безопасности в одних только национальных вооружениях и усиливает губительную гонку вооружений между нациями, неизбежно приводя к войне.

«Daily Express» в 1937 году, под заголовком «Опасность гонки вооружений», писала: «Все озабочены гонкой вооружений». Это было незадолго до того, как тема попала в литературу по эволюционной биологии. Хью Котт в своей классической «Приспособительной окраске у животных», изданной в 1940 году, поглощенный Второй Мировой войной, писал:

Прежде чем утверждать, что обманчивая наружность кузнечика или бабочки излишне совершенна, мы должны сначала удостовериться, каковы острота зрения и способность опознавания у их естественных врагов. Не сделать так – все равно, что утверждать, что броня линейного крейсера слишком тяжела или калибр его орудий слишком велик (Том Лерер, вероятно, самый непревзойденно остроумный композитор комических песен, включил следующее музыкальное указание в начале одной из своих фортепьянных заметок: «Немного очень быстро.»), не расследуя природу и эффективность вооружения врага. Факт в том, что в первобытных сражениях джунглей, как и в изысканной цивилизованной войне, мы видим большую эволюционную гонку вооружений в действии – чьи результаты в области обороны проявляются в таких средствах, как быстрота, бдительность, панцирь, защита шипами, инстинкт рытья, ночной образ жизни, выделение яда, отвратительный запах, защитно-криптическая, отпугивающая и миметическая окраски; в то же время у хищников развиваются быстрота и внезапность нападения, засады, приманки, острота зрения, когти, зубы, жала, ядовитые укусы, агрессивно-криптическая и приманивающая окраски. Соответственно возрастающей быстроте преследователя развивается большая быстрота преследуемого, защитная броня развивается в соответствии с оружием нападения; точно так же совершенство маскировки развивается в ответ на совершенствование органов зрения.

Мы с моим Оксфордским коллегой Джоном Кребсом (John Krebs) подняли общий вопрос эволюционных гонок вооружений в 1979 году в газете, издаваемой Королевским обществом. Мы указали, что усовершенствования, наблюдаемые в гонках вооружений животных, являются усовершенствованиями в технике выживания, а не усовершенствованиями самого выживания в общем – и по интересной причине. В гонке вооружений между нападением и защитой могут быть эпизоды, во время которых одна или другая сторона временно выходит вперед. Но, в общем, усовершенствования с одной стороны уравновешивают усовершенствования с другой. Есть даже нечто немного парадоксальное в гонках вооружений. Они экономически дорогостоящи для обеих сторон, нет никакой чистой прибыли для каждого, потому что возможность преуспеть одной стороны нейтрализуется преуспеванием другой. С экономической точки зрения обе стороны были бы более обеспеченными, вступив в соглашение, прекращающее гонку вооружений. Как абсурдная крайность, вид-добыча мог бы пожертвовать десятой частью своего количества в обмен на безопасность и возможность спокойно пастись для остальных. Ни хищники, ни добыча не должны были бы отвлекать ценные ресурсы в мускулы для быстрого бега, сенсорные системы для обнаружения врагов, бдительность и длительную охоту, что является бесполезной тратой времени и усилий для обеих сторон. Обе стороны извлекли бы выгоду, если бы такое соглашение могло быть достигнуто.

К сожалению, дарвиновская теория не знает маршрута, которым это могло случиться. Вместо этого и стороны выделяют ресурсы на конкуренцию, чтобы их собственная сторона опередила другую, и особи с обеих сторон вынуждены идти на трудные экономические взаимные уступки в пределах своих собственных материальных структур. Если бы не было никаких хищников, то кролики могли бы посвятить все свои экономические ресурсы и все свое полезное время кормлению и воспроизводству большего количества кроликов. Вместо этого они вынуждены посвящать значительное время высматриванию хищников и существенные экономические ресурсы – созданию средств спасения. В свою очередь, это вынуждает хищников переместить баланс своих экономических вложений далеко от главного занятия – размножения, в усовершенствование своего вооружения для ловли добычи. Гонки вооружений в эволюции животных и человеческих технологиях, похоже, проявляются не в улучшенной работе, а в возрастающем перемещении экономических вложений далеко от альтернативных аспектов жизни и в обслуживании самой гонки вооружений.

Мы с Кребсом признали асимметрии в гонках вооружений, которые могли бы привести к тому, что одна сторона перебрасывает больше экономических ресурсов в гонку вооружений, чем другая. Одно такое нарушение равновесия мы прозвали «принципом обеда-жизни». Он получил свое название из басни Эзопа, в которой кролик бежит быстрее, чем лиса, потому что кролик бежит за своей жизнью, в то время как лиса бежит только за своим обедом. Есть асимметрия в стоимости неудачи. В гонке вооружений между кукушками и хозяевами каждая отдельная кукушка может уверенно оглянуться назад на непрерывный ряд предков, которые буквально никогда не терпели неудачи в одурачивании приёмных родителей. Особь хозяйского вида, с другой стороны, может оглянуться назад на предков, многие из которых даже не встречали кукушек, а многие встречали их и были ими обмануты. Многие гены неспособности обнаруживать и убивать кукушек успешно передавались поколениями хозяйских видов. Но гены, которые заставляют кукушек терпеть неудачу в обмане хозяев, подвергают следующие поколения намного большей опасности уничтожения. Эта асимметрия риска способствует другому: асимметрии в ресурсах, уделяемых гонке вооружений в отличие от других сторон жизненной экономики. Повторю этот важный момент, стоимость неудачи выше для кукушек, чем для хозяев. Это приводит к асимметрии в том, как эти две стороны регулируют свой баланс между конкурирующими требованиями ко времени и другими экономическими ресурсами.

Гонки вооружений в некотором смысле глубоко и неизбежно прогрессивны, чего нельзя сказать, например, об эволюционной приспособляемости к погоде. Для особи в любом поколении хищники и паразиты просто делают жизнь в значительной степени тяжелее, так же, как плохая погода. Но с течением эволюционного времени существуют ключевые различия. В отличие от погоды, которая изменяется бесцельно, хищники и паразиты (а также добыча и хозяева) сами развиваются в последовательном направлении, становясь систематически хуже с точки зрения их жертв. В отличие от эволюционного отслеживания ледниковых периодов и засух, тенденции гонок вооружений из прошлого могут экстраполироваться в будущее, и эти тенденции основаны на ценностных оценках в том же отношении, что и технологические усовершенствования самолетов и оружия. Глаза хищников становятся более зоркими, хотя не обязательно более эффективными, потому что добычу становится сложнее обнаружить. Скорость бега прогрессивно увеличивается с обеих сторон, хотя снова же, преимущества, как правило, уравновешиваются параллельными усовершенствованиями с другой стороны. Саблевидные зубы становятся более острыми и более длинными, тогда как шкура становится более жесткой. Токсины становятся опаснее, в то время как биохимические приемы их нейтрализации совершенствуются.

С течением эволюционного времени гонки вооружений прогрессируют. Все элементы жизни, которыми человеческий инженер восхищался бы как сложными и изящными, становятся более сложными, более изящными и вызывающими более сильную иллюзию спроектированности (Юм сказал: «Все эти различные машины и даже их мельчайшие части приспособлены друг к другу с точностью, которая приводит в восхищение всех мужчин, которые когда-либо их рассматривали».). В «Восхождении на пик Невероятности» я отделял спроектированные от «дизайноидных» (выглядящих, как спроектированные – Прим. Пер.) Захватывающие достижения дизайноидной техники, такие как глаз канюка, ухо летучей мыши, опорно-двигательный аппарат гепарда или газели, все являются наивысшими результатами эволюционных гонок вооружений между хищниками и добычей. Гонки вооружений паразит/хозяин достигают наивысшей точки в еще более тонко отточенных коадаптивных дизайноидных кульминационных моментах.

И теперь важное обстоятельство. Развитие любого комплекса дизайноидных органов в гонке вооружений должно было происходить с помощью большого количества шагов прогрессивной эволюции. Такая эволюция квалифицируется как прогрессивная по нашему определению, потому что каждое изменение имеет тенденцию продолжать направление своих предшественников. Откуда мы знаем, что было множество шагов, а не только один или два? Согласно элементарной теории вероятности. Части сложной машины, такие как ухо летучей мыши, могли быть перестроены наугад миллионом способов, прежде чем Вы натолкнетесь на другой механизм, который может слышать так же, как реальное ухо. Это статистически невероятно не только в том надоевшем смысле, что любая определенная компоновка частей является столь же невероятной, при ретроспективном подходе, как любая другая. Очень немногие комбинации атомов образуют точные слуховые инструменты. Ухо реальной летучей мыши – одно из миллиона. Оно работает. Нечто столь же статистически невероятное не может разумно объясняться как результат единственной счастливой случайности. Оно должно быть образовано в результате своего рода невероятного порождающего процесса: того, что философ Дэниел Деннет (Daniel Dennett) назвал «подъемом с помощью крана» (аналогия с искусственно созданным подъемным устройством, а не с журавлем (crane)). Единственными подъемными кранами, известными науке (и, я уверен, единственными подъемными кранами, которые когда-либо были или будут во Вселенной) являются проектирование и естественный отбор. Проектирование объясняет эффективную сложность микрофонов. Естественный отбор объясняет эффективную сложность ушей летучей мыши. В конечном счете, естественный отбор объясняет микрофоны, а также и все спроектированное, потому что сами проектировщики микрофонов являются развившимися инженерами, созданными естественным отбором. В конечном счете, проект ничего не может объяснить, потому что есть неизбежный возврат к проблеме происхождения проектировщика.

Проект и естественный отбор являются процессами постепенного, пошагового, прогрессивного усовершенствования. Естественный отбор, по крайней мере, не может быть ничем иным. В случае проекта – это может быть, или может не быть, вопрос принципа, но это – наблюдаемый факт. Братья Райт не были ослеплены вспышкой вдохновения, чтобы быстро построить «Конкорд» или бомбардировщик «Стелс». Они построили скрипучий, хрупкий ящик, который едва оторвался от земли и сел на соседнее поле. От Китти Хок до мыса Канаверал, каждый шаг пути был основан на своих предшественниках. Усовершенствования были постепенными, шаг за шагом в одном и том же непрерывном направлении, отвечая нашему определению прогрессивных. Мы с трудом могли бы вообразить себе гения викторианской эпохи, проектирующего ракету «Сайдуандер», полностью созревшую в его зевсовой, украшенной бакенбардами голове. Этот взгляд противоречит всему здравому смыслу и всей истории, но он не вступает в немедленное противоречие с законами вероятности так, как можно утверждать относительно самопроизвольного развития летающей, обладающей эхолокацией современной летучей мыши.

Один макромутационный шаг от живущей в земле предковой землеройки до летающей, обладающей эхолокацией летучей мыши исключен точно так же, как мы можем исключить везение, когда фокусник успешно угадывает весь порядок перетасованной колоды карт. Везение и в том и в другом случае не буквально невозможно. Но ни один хороший ученый не выдвинул бы такое потрясающее везение в качестве объяснения. Умение угадывать карту должно быть фокусом – мы все видели фокусы, показ которых ставил в тупик непосвященных. Природа не собирается нас обманывать, как фокусник. Но мы все еще можем исключить везение, и гений Дарвина увидел насквозь ловкость рук природы. Летучая мышь, определяющая дистанцию с помощью эха – результат ряда медленных, незначительных усовершенствований, каждое кумулятивно добавляется к предшествующим, и это подталкивает течение эволюции в одном и том же направлении. Это – прогресс по определению. Аргумент относится ко всем сложным биологическим объектам, которые передают иллюзию спроектированности и являются, поэтому, статистически маловероятными в заданном направлении. Все должно было развиваться прогрессивно.

Возвращающийся хозяин, теперь невозмутимо щепетильный к главным темам развития, отмечает прогресс как одну из них. Но прогресс подобного рода – не постоянное, непоколебимое движение от начала развития до самой современности. Скорее, подхватывая начальную цитату из Марка Твена относительно истории, он рифмуется. Мы замечаем эпизод прогресса во время гонки вооружений. Но эта конкретная гонка вооружений заканчивается. Возможно, одна сторона доводит другую до вымирания. Или обе стороны вымирают, возможно, в ходе массовой катастрофы, такой, которая привела к вымиранию динозавров. Тогда весь этот процесс начинается снова, не с пустого места, но с некоторого очевидного начала гонки вооружений. Прогресс в развитии – не единственный подъем, но имеет рифмующуюся траекторию, больше похожую на зубы пилы. Зуб пилы круто опустился в конце мела, когда последние из динозавров внезапно уступили дорогу прогрессивной эволюции новому и захватывающему подъему млекопитающих. Но было много меньших зубьев пилы во время долгого господства динозавров. И начиная с подъема сразу после динозавров, млекопитающие также испытали меньшие гонки вооружений, сопровождаемые вымираниями, сопровождаемыми новыми гонками вооружений. Гонки вооружений рифмуются с более ранними гонками вооружений в периодических всплесках многоступенчатого прогрессивного развития.

Эволюция способности эволюционировать.

Это все, что я хочу сказать о гонках вооружений как стимулах прогресса. Какие другие послания из прошлого возвращающийся хозяин несет в современность? Что ж. Я должен упомянуть предполагаемое различие между макроэволюцией и микроэволюцией. Я говорю «предполагаемое», поскольку, по моему собственному мнению, макроэволюция (эволюция в грандиозных масштабах миллионов лет) просто представляет собой то, что Вы получаете, когда микроэволюции (эволюции в масштабе времени жизни особей) позволить продолжиться в течение миллионов лет. Противоположная точка зрения состоит в том, что макроэволюция – нечто качественно отличающееся от микроэволюции. Ни одно из представлений не является самоочевидно глупым. И при этом они не обязательно противоречивы. Как это часто бывает, все зависит от того, что Вы имеете в виду.

Снова мы можем использовать аналогию с ростом ребенка. Представьте себе аргументацию о предполагаемом различии между макроростом и микроростом. Чтобы изучить макророст, мы взвешиваем ребенка каждые несколько месяцев. Каждый день рождения мы ставим его напротив белого дверного косяка и рисуем карандашом линию, отмечая высоту. Более научно, мы могли бы измерить различные части тела, например диаметр головы, ширину плеч, длину основных костей конечностей, и построить их кривые друг напротив друга, возможно, логарифмически преобразовав их по причинам, приведенным в «Рассказе Умельца». Мы также отмечаем существенные события в развитии, такие как первое появление лобковых волос или первый признак грудей и менструации у девочек и волос на лице у мальчиков. Это – изменения, которые составляют макророст, и мы измеряем их на временной шкале лет или месяцев. Наши инструменты не достаточно чувствительны, чтобы уловить ежедневные и почасовые изменения в теле – микророст – которые, суммированные за месяцы, составляют макророст. Или, как ни странно, они могут быть слишком чувствительными. Очень точные весы могли бы теоретически уловить почасовый рост, но слабый сигнал подавляется, натыкаясь на увеличение веса с каждой едой и уменьшением с каждым актом выведения. Акты самого микророста, все состоящие из клеточных делений, не оказывают непосредственного влияния на вес вообще и необнаружимы при грубом измерении тела.

Так действительно ли макророст – сумма большого количества маленьких эпизодов микророста? Да. Но также верно, что различные временные шкалы навязывают совершенно разные методы исследований и склад мышления. Микроскопы для рассмотрения клеток не приспособлены для исследования развития ребенка на уровне всего тела. И весы, и измерительные ленты не подходят для исследования размножения клеток. Эти две шкалы времени на практике требуют радикально различных методов исследования и особенностей мышления. То же самое можно сказать относительно макроэволюции и микроэволюции. Если эти термины использовать, чтобы показать различия в том, как лучше всего их изучать, у меня нет возражений против действующих различий между микроэволюцией и макроэволюцией. Я действительно не согласен с теми, кто придает этому довольно обыденному практическому различию почти – или более чем почти – мистическое значение. Есть те, кто думают, что теория эволюции Дарвина путем естественного отбора объясняет микроэволюцию, но в принципе бессильна, чтобы объяснить макроэволюцию, которая, следовательно, нуждается в дополнительном компоненте – в крайних случаях в божественном дополнительном компоненте!

К сожалению, этой тоске по небесному крюку была оказана помощь и поддержка реальными учеными, имевшими чистые намерения в таком деле. Я обсуждал теорию «прерывистого равновесия» ранее, слишком часто и слишком всесторонне, чтобы повторяться в этой книге (На мой взгляд, это – интересный эмпирический вопрос, на который, вероятно, будет 3 различных ответа в различных особых случаях, и который не заслуживает, чтобы его возвышали до статуса главного принципа.), поэтому я только добавлю, что ее защитники обычно продолжают предполагать фундаментальное «разъединение» между микроэволюцией и макроэволюцией. Это – необоснованный вывод. Никакого дополнительного компонента не нужно добавлять на микроуровне, чтобы объяснить макроуровень. Скорее, дополнительный уровень объяснений появляется на макроуровне как следствие событий на микроуровне, экстраполируемом на невообразимые отрезки времени.

Рассматриваемое различие между микро- и макроэволюцией подобно тому, которое мы встречаем во многих других ситуациях. Изменения на карте мира в течение геологического времени происходят из-за эффектов, суммированных более чем за миллионы лет, тектонических явлений, происходящих в масштабе минут, дней и лет. Но, как и с ростом ребенка, нет фактически никакого совпадения между методами исследований, которые используются в этих двух масштабах времени. Язык колебаний напряжения не годится для обсуждения работы большой компьютерной программы, такой как Microsoft Excel. Ни один здравомыслящий человек не отрицает, что компьютерные программы, какие бы они ни были сложные, полностью осуществляются благодаря скоротечным и пространственным системам переключений между двумя напряжениями. Но ни один здравомыслящий человек не обращает внимания на этот факт при написании, отладке или использовании большой компьютерной программы.

Я никогда не видел серьезных причин сомневаться относительно следующего суждения: макроэволюция представляет собой множество небольших частиц микроэволюции, соединенных непрерывной цепью в течение геологического времени, и она может быть обнаружена с помощью окаменелостей вместо генетических образцов. Однако могли иметь место – и я в это верю – главные события в эволюционной истории, после которых изменяется самая природа самой эволюции. Можно сказать, эволюционировала сама эволюция. Пока что в этой главе прогресс подразумевал отдельные организмы, которые становятся лучше в течение эволюционного времени, делая то, что делают особи, которые выживают и размножаются. Но мы можем также допустить изменения в феномене самой эволюции. Могла ли сама эволюция улучшиться, делая что-то – что эволюция делает – с течением истории? Является ли недавняя эволюция в некотором роде усовершенствованием ранней эволюции? Эволюционируют ли существа, чтобы улучшить не только свою способность выживать и размножаться, но и способность эволюционировать своей линии? Существует ли эволюция способности эволюционировать?

Я выдумал фразу «эволюция способности эволюционировать» в работе, опубликованной на слушаниях 1987 года Первой конференции по искусственной жизни. Искусственная жизнь была недавно придумана благодаря слиянию других дисциплин, в частности биологии, физики и информатики, основана мечтательным физиком Кристофером Лэнгтоном (Chrostopher Langton), который был редактором слушаний. Начиная с моей работы, но, вероятно, не из-за нее, эволюция способности эволюционировать стала очень обсуждаемой темой среди студентов и биологии, и искусственной жизни. Прежде, чем я использовал это словосочетание, идея была предложена другими. Например, американский ихтиолог Карел Ф. Лайем (Karel F. Liem) в 1973 году использовал словосочетание «предполагаемая адаптация» для принципиально нового челюстного аппарата рыб цихлид, который позволил им, как описано в их рассказе, так внезапно и взрывоподобно эволюционировать в сотни видов во всех Больших африканских озерах. Я должен сказать, предположения Лайема выходят за пределы идеи предадаптации. Предадаптация – это то, что первоначально развивается для одной цели и кооптируется для другой. Предполагаемая адаптация Лайема и моя эволюция способности эволюционировать выдвигают предположение, что она не только кооптируется для новой функции, но и высвобождает новую вспышку расходящейся эволюции. Я предполагаю постоянную и даже прогрессивную тенденцию к улучшениям в течение эволюции.

В 1987 году идея эволюции способности эволюционировать была несколько еретической, особенно для меня как предполагаемого «ультрадарвиниста». Я оказался в необычной ситуации, защищая идею, и в то же время, извиняясь за нее перед людьми, которые не могли понять, почему она нуждается в каких-либо извинениях. Теперь это очень обсуждаемая тема, и другие увлеклись ею дальше, чем я когда-либо предвидел, например, клеточные биологи Марк Кирхнер и Джон Герхарт (Marc Kirschner and John Gerhart) и эволюционный энтомолог Мэри Джейн Вест-Эберхард в ее авторитетной книге «Пластичность развития и эволюция».

Что делает организм хорошим при развитии, помимо обладания способностью к выживанию и размножению? Сначала пример. Мы уже столкнулись с идеей, что островной архипелаг является мастерской видообразования. Если острова расположены достаточно далеко друг от друга, чтобы допустить случайные миграции, но достаточно обособлены, чтобы предоставить время для эволюционного расхождения между миграциями, у нас есть рецепт для видообразования, которое является первым шагом к эволюционной радиации. Но насколько они обособлены? Как далеко это «достаточно далеко»? Это зависит от локомоторной силы животных. Для мокрицы разделение несколькими ярдами эквивалентно разделению многими милями для летающей птицы или летучей мыши. Галапагосские острова располагаются с промежутками, как раз подходящими для расходящейся эволюции маленьких птиц, таких как вьюрки Дарвина, не обязательно для расходящейся эволюции вообще. С этой целью, разделение островов должно быть измерено не в абсолютных единицах, а в единицах способности к путешествию, калиброванных в зависимости от разновидности животного, о котором мы говорим – как с ирландским лодочником, который, когда мои родители спросили его, каково расстояние до острова Большой Бласкет, ответил, «приблизительно три мили по хорошей погоде».

Из этого следует, что галапагосский вьюрок, уменьшая или увеличивая дальность своего полета в ходе эволюции, мог бы таким образом уменьшить свою способность эволюционировать. Сокращение дальности понижает шанс выведения новой расы потомков на другом острове. С этим покончим, это легко понять. Увеличение дальности имеет менее очевидный эффект в том же направлении. Потомки заселяют новые острова настолько часто, что нет времени для изолированной эволюции, прежде чем прибудет следующий мигрант. Впадая в крайность, птицы, дальность полета которых достаточно велика, чтобы преодолеть расстояние между небольшими островами, больше не видят эти острова как отдельные вообще. Поскольку мы рассматриваем поток генов, весь архипелаг считается как один континент. Таким образом, снова видообразования не происходит. Высокая способность эволюционировать, если мы хотим измерять эту способность как скорость видообразования, является случайным следствием промежуточной локомоторной дальности, так как промежуточная дальность, в отличие от слишком короткой или слишком длинной, зависит от расстояний между рассматриваемыми островами. Конечно, «остров» в подобного рода аргументации не должен означать землю, окруженную водой. Как мы видели в «Рассказе Цихлид», озера являются островами для водных животных, а рифы могут быть островами внутри озер. Горные вершины – острова для сухопутных животных, которые не могут свободно переносить малые высоты. Дерево может быть островом для животного с небольшим пределом досягаемости. Для вируса СПИДа каждый человек – остров.

Если увеличение или уменьшение дальности путешествий приводит к увеличению способности эволюционировать, хотели бы мы назвать их развитым «улучшением»? Мои ультрадарвинистские перья начинают дрожать в этом месте. Лакмус моей ереси начинает краснеть. Это тревожно звучит как эволюционное предвидение. Птицы развивают увеличение или уменьшение дальности своего полета в силу естественного отбора для выживания особи. Будущие результаты эволюции являются последствиями, не относящимися к делу. Однако, оглядываясь в прошлое, мы могли бы обнаружить, что виды, которые наполняют мир, имеют свойство происходить от предковый видов со способностью к эволюционированию. Поэтому можно сказать, что есть своего рода высокоуровневый отбор между линиями в пользу способности эволюционировать – пример того, что великий американский эволюционист Джордж К. Уильямс (George C. Williams) назвал отбором филогенетических ветвей. Обычный дарвиновский отбор приводит к отдельным организмам, точно настроенным машинам выживания. Могло ли случиться так, что вследствие отбора филогенетических ветвей сама жизнь все более и более становится системой точно настроенных механизмов эволюционирования? Если это так, мы могли бы ожидать, что в перезапусках эволюции Кауфмана одни и те же прогрессивные усовершенствования в способности эволюционировать могли бы быть открыты вновь.

Когда я впервые писал об эволюции способности эволюционировать, я представил множество «событий», являющихся переломными моментами в эволюции, после которых внезапно улучшалась способность эволюционировать. Самым многообещающим примером такого события, который я могу придумать, была сегментация. Сегментация, как Вы помните, представляет собой подобное поезду модульное строение тела, в котором части и системы повторяются последовательно вдоль тела. Она, похоже, была независимо изобретена в своей полной форме членистоногими, позвоночными и кольчатыми червями (Хотя универсальность Hox-генов приводит доводы в пользу своего рода серийной структуры предшественника.). Происхождение сегментации является одним из тех эволюционных событий, которые не могли быть постепенными. У костистых рыб обычно имеется приблизительно 50 позвонков, но угри имеют целых 200. Червяги (подобные червям амфибии) варьируют между 95 и 285 позвонками. Змеи весьма разнятся по числу позвонков: рекордом, известным мне, является 565 для вымерших змей.

Каждый позвонок змеи представляет собой один сегмент со своей собственной парой ребер, своими собственными блоками мышц, своими собственными нервами, отрастающими от спинного мозга. Не может быть дробного числа сегментов, и развитие различного количества сегментов должно включать многочисленные случаи, в которых мутантная змея отличается от своих родителей на некоторое целое число сегментов: по крайней мере, на один, возможно, больше, одним махом. Точно так же, когда сегментация возникла, должен был быть мутационный переход прямо от несегментированных родителей к ребенку с двумя (по крайней мере) сегментами. Трудно вообразить такое причудливое выживание, уже не говоря об обнаружении партнера и размножении, но это, очевидно, случилось, потому что сегментированные животные – повсюду вокруг нас. Весьма вероятно, мутация затронула Hox-гены, подобные тем, о которых шла речь в «Рассказе Плодовой Мушки». В моей статье о способности эволюционировать 1987 году я предположил, что.

...индивидуальный успех или неудача первого сегментированного животного при его собственной жизни относительно незначителен. Без сомнения, многие другие новые мутанты были более успешны как отдельные особи. Что было важного в первом сегментированном животном – то, что ряд его потомков были чемпионами в способности эволюционировать. Они расходились, образовывали виды, давали начало целым новым типам. Независимо от того, была ли сегментация выгодной адаптацией при жизни отдельного первого сегментированного животного, сегментация представляла собой изменения в эмбриологии, содержащие эволюционный потенциал.

Та легкость, с которой целые сегменты могут быть добавлены или изъяты из тела – лишь одна часть того, что способствует расширенной способности эволюционировать. Также есть дифференциация среди сегментов. У животных, таких как многоножки и земляные черви, большинство сегментов тождественны друг с другом. Но есть периодическая тенденция, особенно среди членистоногих и позвоночных, особым сегментам становиться специализированными для определенных целей, и, следовательно, отличаться от других сегментов (сравните омара с многоножкой). Линия, которой удается развить сегментированный план строения тела, сразу же способна развить целый ряд новых животных, изменяя сегментные модули по всей длине тела.

Сегментация является примером модульности, а модульность вообще – главный элемент в размышлениях более современных авторов об эволюции способности эволюционировать. Из многих значений «модуля», перечисленных в Оксфордском словаре английского языка, в данном случае уместно:

Одна из ряда производственных единиц или составных частей, которые стандартизированы, чтобы облегчить сборку или замену, и обычно заранее изготовлены как отдельные структуры.

«Модульный» – прилагательное, описывающее сборку модулей, а «модульность» – соответствующее абстрактное существительное, качество того, что является модульным. Другие примеры модульного строительства включают многие растения (листья и цветы – модули). Но, возможно, лучшие примеры модульности можно найти на клеточном и биохимическом уровне. Сами клетки – преимущественно модули, и внутри клеток модулями являются молекулы белка и, конечно, сама ДНК.

Таким образом, изобретение многоклеточности – другое важное переломное событие, которое почти наверняка увеличило способность эволюционировать. Оно предшествовало сегментации на сотни миллионов лет, и сама сегментация является своего рода ее крупномасштабной реконструкцией, другим скачком в модульность. Каковы были другие переломные моменты? Человек, которому посвящена эта книга, Джон Мейнард Смит, сотрудничал со своим венгерским коллегой E?rs Szathm?ry в «Главных переходах в эволюции». Большинство из их «главных переходов» могло бы соответствовать моей рубрике «переломных моментов», главных улучшений в способности эволюционировать. Они, очевидно, включают начало репликации молекул, поскольку без нее не могло быть никакой эволюции вообще. Если бы, как предположили Кэрнс-Смит и другие, ДНК узурпировала ключевую роль репликатора от некоторого менее искусного предшественника, будучи соединенной с ним промежуточными стадиями, то каждая из этих стадий представляла бы скачок вперед в способности эволюционировать.

Если мы принимаем теорию РНК-мира, то был главный переход или переломный момент, когда мир РНК, служащей и репликатором и ферментом, подвергся разделению между ДНК в роли репликатора и белками в роли фермента. Затем произошло объединение реплицирующих структур («генов») в клетках со стенками, которые предотвращали просачивание генных продуктов и содержали их вместе с продуктами других генов, с которыми они могли сотрудничать в клеточной химии. Самым главным переходом и, вероятно, самым переломным моментом в способности эволюционировать было рождение эукариотической клетки путем смешения нескольких прокариотических клеток. Также было возникновение полового размножения, которое совпало с возникновением самих видов, со своим собственным генофондом и всем тем, что полагается для будущей эволюции. Мейнард Смит и E?rs Szathm?ry продолжают перечислять: возникновение многоклеточности, возникновение колоний, таких как муравейники и термитники, и возникновение человеческих обществ с языком. Есть рифмованное подобие между, по крайней мере, некоторыми из этих главных переходов: они часто представляют собой объединение ранее независимых единиц в большие группы на более высоком уровне с сопутствующей утратой независимости на более низком уровне.

К их списку я уже добавил сегментацию, и я подчеркнул бы другое, что называю бутылочным горлышком. Снова же, обстоятельное, полное объяснение этого означало бы повторение предыдущих книг (особенно заключительной главы «Переоткрытие организма» из «Расширенного Фенотипа»). Бутылочное горлышко относится к модели истории жизни многоклеточных организмов. В бутылочном горлышке цикл жизни регулярно возвращается к одной клетке, из которой снова вырастает многоклеточное тело. Альтернативой жизненному циклу с бутылочным горлышком могло бы быть гипотетическое разбросанное водное растение, которое размножается тем, что от него отрываются маленькие, многоклеточные куски, которые дрейфуют прочь, растут, и затем от них также отрываются маленькие куски. У бутылочного горлышка есть три важных следствия, и все они, конечно, являются хорошими кандидатами на улучшение способности эволюционировать.

Во-первых, эволюционные новшества могут быть повторно изобретены снизу вверх, а не как повторное формирование существующих структур – аналог перековывания мечей на орала. Усовершенствование, скажем, в сердце, имеет больше шансов быть чистым усовершенствованием, если генетические изменения могут поменять весь курс развития от одной клетки. Вообразите альтернативу: возьмите сложившееся сердце и измените его дифференцированным тканевым ростом в пределах его непрерывно бьющейся структуры. Эта модернизация на ходу ослабила бы работу сердца и поставила бы под угрозу потенциальное усовершенствование.

Во-вторых, благодаря непрерывной перезагрузке из постоянной отправной точки в повторяющихся циклах жизни бутылочное горлышко обеспечивает «календарь», с помощью которого могут быть синхронизированы эмбриологические события. Гены могут быть включены или выключены в ключевые моменты в цикле роста. У нашего гипотетического разбросанного «формовщика кусков» отсутствует опознаваемое расписание, чтобы отрегулировать такое включение и выключение.

В-третьих, без бутылочного горлышка различные мутации накопились бы в различных частях разбросанного «формовщика кусков». Стимул к кооперации среди клеток был бы уменьшен. В сущности, субпопуляции клеток были бы склонны вести себя как раковые образования, чтобы увеличить шанс представленных генов формировать куски. С бутылочным горлышком, поскольку каждое поколение начинается с одной клетки, у всего тела есть хороший шанс быть созданным из однородной генетической популяции кооперирующихся клеток, произошедших от этой единственной клетки. Без бутылочного горлышка клетки тела могли бы иметь, с генетической точки зрения, «разделенную приверженность».

С бутылочным горлышком связано и другое важное, примечательное событие в эволюции, то, которое, возможно, значительно посодействовало способности эволюционировать и могло бы быть открыто вновь в перезапусках Кауфмана. Это – отделение зародышевой линии от соматической, впервые ясно осознанное великим немецким биологом Августом Вейсманом (August Weismann). Как мы видели на Свидании 31, в развивающемся эмбрионе происходит так, что часть клеток выделяется для воспроизводства (клетки зародышевой линии), в то время как остальные предназначаются для создания тела (соматические клетки). Гены зародышевой линии потенциально бессмертны, с перспективой иметь прямых потомков через миллионы лет в будущем. Соматические гены предназначены для конечного, или даже всегда предсказуемого числа делений клетки для создания тканей тела, после чего их линия заканчивается и организм умирает. Растения часто нарушают деление, наиболее очевидно тогда, когда они занимаются вегетативным размножением. Это может составлять важное различие между способами развития растений и животных. До эволюционного изобретения особой соматической клетки все живущие клетки были потенциальными предками бесконечной линии потомков, какими все еще являются клетки губки.

Изобретение пола – главный переломный момент, который внешне очень схож и с бутылочным горлышком, и с разделением зародышевой линии, но является логически отличимым от обоих. В своей наиболее общей форме пол – частичное смешение геномов. Мы знакомы с особой, высокоорганизованной его версией, в которой каждая особь получает 50 процентов своего генома от каждого из двух родителей. Мы привыкли к идее, что есть две разновидности родителей, самцы и самки, но это не является необходимой частью полового размножения. Изогамия – это система, в которой две особи, не отличающиеся как самец и самка, объединяют половины своих генов, чтобы создать новую особь. Разделение самец/самка лучше всего заметно в более позднем переломном моменте, который произошел после возникновения самого пола. Распределение полов подобного рода сопровождается в каждом поколении «редукционным делением», в котором каждая особь передает 50 процентов своего генома каждому потомку. Без этой редукции геномы удваивались бы в размере с каждым поколением.

Бактерии практикуют случайную форму полового донорства, которая иногда описывается как пол, но на самом деле сильно отличается, имея больше общего с «вырезать и вставить» или «копировать и вставить», функциями компьютерной программы. Фрагменты генома копируются или вырезаются из одной бактерии и вставляются в другую, которая не обязательно должна принадлежать к тому же «виду» (хотя само понятие «вид» вызывает сомнение для бактерий). Поскольку гены являются программным обеспечением стандартных подпрограмм, выполняющих клеточные операции, «вставленный» ген может немедленно приступить к работе в своей новой окружающей среде, выполняя те же задачи, что и прежде (Это та причина, по которой работает трансгенная манипуляция в современной сельскохозяйственной селекции, например, в легендарном импортировании генов антифриза из арктической рыбы в помидоры. Она работает по той же причине, что и компьютерная подпрограмма, скопированная из одной программы в другую, от которой мы можем надеяться  получить тот же самый результат. Доводы генетически-модифицированных зерновых культур не настолько ясны. Но,  чтобы смягчить страхи перед неестественностью импортирования, примером служат, скажем, гены рыбы в помидорах, как если бы некоторый рыбный «привкус» передавался также. Подпрограмма есть подпрограмма, и язык программирования ДНК идентичен в рыбе и помидорах.).

Какая от этого польза для донорской бактерии? Это может быть неправильным вопросом. Правильный вопрос мог бы быть, какая от этого польза донорскому гену? И ответ состоит в том, что гены, которые были успешно отданы, а затем успешно помогли бактерии-реципиенту выжить и передать их, таким образом, увеличили число своих копий в мире. Не ясно, развился ли наш организованный эукариотический пол от бактериального пола «вырезать и вставить» или это было абсолютно новое переломное событие. И то и другое должно было оказать огромное влияние на последующую эволюцию и служить кандидатом на обсуждение под рубрикой «эволюция способности эволюционировать». Организованный пол, как мы видели в «Рассказе Коловратки», оказывает сильное воздействие на будущую эволюцию, потому что делает возможным само существование видов с их генофондами.

Расположение апострофа в «Рассказе Предка» («The Ancestor's Tale») указывает на единственное число. Я признаю, что мотив был отчасти стилистическим. Однако из миллионов – вероятно, миллиардов – отдельных предков, чьих жизней мы коснулись по пути наших странников, один необычный герой повторяется в миноре, как лейтмотив Вагнера: ДНК. «Рассказ Евы» продемонстрировал, что у генов есть предки, не меньше, чем у особей. «Рассказ Неандертальца» посвятил урок вопросу о том, исчез ли этот оклеветанный вид без какого-нибудь наследника, смягчившего удар. «Рассказ Гиббона» увлечен темой «решений большинством голосов» среди генов, шумно отстаивающих свои различные точки зрения на предковую историю. «Рассказ Миноги» установил аналогию между дупликацией гена и видообразованием, каждым на своем собственном уровне – аналогию настолько близкую, что для генов могут быть составлены отдельные генеалогические деревья, которые похожи, но не совпадают с обычными генеалогическими деревьями филогенетики. Лейтмотив в области таксономии перекликается, но отличается от главной темы «эгоистичного гена» в понимании естественного отбора.

Прощание Хозяина.

Если по возвращении хозяина я размышляю обо всем путешествии, благодарным участником которого я был, моей непреодолимой реакцией является что-то вроде изумления. Изумление не только от феерии деталей, которые мы увидели; изумление также от самого факта, что существуют такие детали, которые есть вообще на любой планете. Вселенная, возможно, вполне могла бы оставаться безжизненной и простой – лишь физика и химия, лишь рассеянная пыль космического взрыва, который породил время и место. Факт, что она не такая – факт, что жизнь развилась почти из ничего, приблизительно через 10 миллиардов лет после Вселенной, развилась буквально из ничего – факт настолько ошеломляющий, что я был бы безумцем, попытавшись на словах воздать ему должное. И даже это не является точкой в этом вопросе. Мало того, что эволюция случилась: она, в конечном счете, привела к существам, способным к пониманию этого процесса, и даже к пониманию процесса, которым они его понимают.

Это странствие было путешествием не только в буквальном смысле, но и в контракультурном смысле, с которым я познакомился в молодости в Калифорнии в 1960-ых. Самый мощный галлюциноген в продаже на Хайт-Эшбери или Телеграф-авеню был бы безобидным в сравнении с этим. Если Вы хотите изумления, в реальном мире все это есть. Чтобы не отклоняться от вопросов, охватываемых этой книгой, вспомните о поясе Венеры, мигрирующей медузе и крошечных гарпунах; вспомните о радаре утконоса и электрической рыбе; о личинке слепня, обладающей явным предвидением, чтобы упредить трещины в грязи; вспомните секвойю; вспомните павлина; вспомните морскую звезду с ее трубчатой гидравлической системой; вспомните цихлид озера Виктория, эволюционирующих во много порядков раз быстрее, чем Lingula, мечехвосты или латимерия. Не гордость своей книгой, но уважение к самой жизни заставляет меня сказать, что если Вам нужны обоснования последней, откройте первую, где придется, наугад. И подумайте над фактом, что, хотя эта книга была написана с человеческой точки зрения, другая книга могла быть написана аналогично для любого из 10 миллионов отправившихся в путь странников. Жизнь на этой планете не только удивительна, но и вызывает глубокое удовлетворение у всех, чьи чувства не были притуплены близким с ней знакомством: сам факт, что мы развили интеллектуальную силу, чтобы осознать наше эволюционное происхождение, усиливает удивление и оставляет удовлетворение.

«Паломничество» подразумевает благочестие и почтение. У меня не было случая здесь, чтобы упомянуть мое нетерпение к традиционному благочестию и мое презрение к почтению, если объект – нечто сверхъествественное. Но я не делаю из этого тайны. Это – не потому, что я желаю ограничить или обозначить пределы почтения; не потому, что я хочу уменьшить или принизить истинное почтение, с которым мы идем, воспевая Вселенную, однажды постигнутую нами должным образом. «Наоборот» было бы сдержанным высказыванием. Мое несогласие с верой в сверхъествественное состоит именно в том, что она, к сожалению, не в состоянии воздать по заслугам возвышенному великолепию реального мира. Она представляет собой сужение действительности, обнищание того, что преподносит реальный мир.

Я подозреваю, что многие, кто называет себя верующими, согласились бы со мной. Для них я только процитировал бы любимое высказывание, которое я нечаянно услышал на научной конференции. Известный государственный деятель вел на эту тему длинный спор с коллегой. Когда препирательство закончилось, он подмигнул и сказал: «Вы знаете, мы действительно сошлись во мнениях. Только то, что Вы говорите – неправильно!».

Я чувствую, что вернулся из настоящего путешествия.

БИБЛИОГРАФИЯ.

[1] ADAMS. D. (1987) Dirk Gently's Holistic Detective Agency. William Heinemann, London.

[2] ADAMS. D. & CARWARDINE. M. (1991) Last Oiance to See. Pan Books, London. 2nd edn.

[3] AGUINALDO. A. M. A., TURBEVILIE, J. M., LINFORD, L. S., et al. (1997) Evidence for a clade of nematodes, arthropods and other moulting animals. Nature 387: 489-493.

[4] AHLBERG, P. E. SI MILNER. A. R. (2000/1994) The origin and early diversification of tetrapods. In Shaking the Tree: Readings from Nature in the History of life (Gee, H.. ed.). University of Chicago Press, Chicago (Originally published Nature 368: 507-514).

[5] ALEXANDER, R. D., HOOGLAND. J. L.. HOWARD, R. D., et al. (1979) Sexual dimorphisms and breeding systems in pinnipeds, ungulates, primates, and humans. In Evolutionary Biology and Human Social Behavior: An Anthropological Perspective (Chagnon, N. A. 8i Irons, W., eds.), pp. 402-435. Duxbury Press, North Scituate. Mass.

[6] Arabian Nights, The (1885) (Burton, R. F., trans). The Kamashastra Society, Benares.

[7] ARCHIBALD, J.D. (2003) Timing and biogeography of the eutherian radiation: Fossils and molecules compared, Molecular Phylogenetics and Evolution 28:350-359.

[8] ARIS-BROSOU. S. & YANG. Z. (2003) Bayesian models of episodic evolution support a late Precambrian explosive diversification of the Metazoa. Molecular Biology and Evolution 20:1947-1954.

[9] ARRESE, C. A.. HART. N. S., THOMAS, N,, et al. (2002) Trichromacy in Australian marsupials. Current Biology 12: 657-660.

[10] AYALA. F. J.. RZHETSKY, A., 8i AYALA, F. J. (1998) Origin of the metazoan phyla: Molecular clocks confirm paleontological estimates. Proceedings of the National Academy oj Sciences of the USA 95:606-611.

[11] BADA. J. L. & LAZCANO, A. (2003) Prebiotic soup- revisiting the Miller experiment. Science 300: 745-746,

[12] BAKKER, R.(1986) The Dinosaur Heresies: A Revolutionary View of Dinosaurs. Longman Scientific and Technical. Harlow.

[13] BALDAUF. S. L. (2003) The deep roots of eukaryotes. Science 300: 1703-1706.

[14] BALDWIN, J. M. (1896) Anew factor in evolution. American Naturalist 30: 441-451.

[15] BARLOW. G. W. (2002) The Cichlid Fishes: Nature's Grand Experiment in Evolution. Perseus Publishing, Cambridge.

[16] BARNS. S.M., DELWICHE, C. F., PALMER, J. D.. & PACE, N. R. (1996) Perspectives on archaeal diversity, thermophily and monophyly from environmental rRNA sequences. Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA 93: 9188-9193.

[17] BATESON, P. P. G. (1976) Specificity and the origins of behavior. In Advances in the Study of Behavior (Rosenblatt. J., Hinde, R. A., & Beer. C, eds.), vol. 6, pp. 1-20, Academic Press, New York.

[18] BATESON, W. (1894) Materials for the Study of Variation Treated with Especial Regard to Discontinuity in the Origin of Species. Macmillan and Co, London.

[19] BAUER, M. & VON HALVERSEN, O. (1987) Separate localization of sound recognizing and sound producing neural mechanisms in a grasshopper. Journal of Comparative Physiology A 161:95-101.

[20] BEGUN, D. R. (1999) Hominid family values: Morphological and molecular data on relations among the great apes and humans. In The Mentalities of Gorillas and Orangutans (Parker, S.T., Mitchell, R. W., & Miles, H. L, eds.). chap. 1, pp. 3-42, Cambridge University Press, Cambridge. {510}.

[21] BELL, G. (1982) The Masterpiece of Nature: The Evolution and Genetics of Sexuality. Croom Helm, London.

[22] BELLOC, H. (1999) Complete Verse. Random House Children's Books, London.

[23] BETZIG, L, (1995) Medieval monogamy.Journal of Family History 20:181-216.

[24] BLACKMORE, S. (1999) The M?me Machine. Oxford University Press, Oxford.

[25] BLAIR, W. F. (1955) Mating call and stage of speciation in the Microhyla olivacea – M. carolinensis complex. Evolution 9: 469-480.

[26] BLOCK. J. I. & BOYER, D. M. (2002) Grasping primate origins. Science 298: 1606-1610.

[27] BONNER. J. T. (1993) Life Cycles: Reflections of an Evolutionary Biologist. Princeton University Press, Princeton.

[28] BOURLAT. S. J., NIELSEN, C, LOCKYER, A. E., et al. (2003) Xenoturbellu is a deuterostome that eats molluscs. Nature 424: 925-928.

[29] BRASIER, M. D., GREEN, 0. R., JEPHCOAT. A. P., et al. (2002) Questioning the evidence for earth's oldest fossils. Nature 416: 76-81.

[30] BRIGGS, D., ERWIN. D. B., COLLIER, F. (1994) The Fossils of the Burgess Shale. Smithsonian Institution Press, Washington DC.

[31] BRIGGS, D. E. G. St FORTEY, R. A. (in press) Wonderful strife-systematics, stem groups and the phylogenetic signal of the Cambrian radiation. Paieobiology.

[32] BROMHAM, L. & DEGNAN, B. M. (1999) Hemichordates and deuterostome evolution: Robust molecular phylogenetic support for a hemichordate + echinoderm clade. Evolution and Development 1:166-171.

[33] BROMHAM, L. SI PENNY, D. (2003) The modern molecular clock. Nature Reviews Genetics 4: 216-224.

[34] BROMHAM. L., WOOLFIT, M., LEE, M. S. Y., & RAMBAUT. A. (2002) Testing the relationship between morphological and molecular rates of change along phylogenies. Evolution 56: 1921-1930.

[35] BROOKE, N. M. & HOLLAND, P. W. H. (2003) The evolution of multicellularity and early animal genomes. Current Opinion in Genetics & Development 13: 599-603.

[36] BRUNET, M., GUY, F., PILBEAM, D., etal. (2002) A new hominid from the Upper Miocene of Chad, central Africa. Nature 418: 145-151.

[37] BUCHSBAUM. R.(1987) Animals Without Backbones, University of Chicago Press, Chicago, 3rd edn.

[38] BUTTERFIELD. N.J. (2001) Paleobiology of the late Mesoproterozoic (ca. 1200 Ma) Hunting Formation, Somerset Island, arctic Canada. Precambrian Research 111: 235-256.

[39] CAIRNS-SMITH, A. G. (1985) Seven Clues to the Origin of Life. Cambridge University Press, Cambridge.

[40] CARROLL, R. L. (1988) Vertebrate Paleontology and Evolution. W.H. Freeman, New York.

[41] CATANIA, K. C. SI KAAS.J. H. (1997) Somatosensory fovea in the star-nosed mole: Behavioral use of the star in relation to innervation patterns and cortical representation.Journal of Comparative Neurology 387: 215-233.

[42] CAVALIER-SMITH, T. (2002) The neomuran origin of archaebacteria, the negibacterial root of the universal tree and bacterial megaclassification. International journal of Systematic and Evolutionary Microbiology 52: 7-76.

[43] CAVALIER-SMITH, T. 8, CHAO. E. E. Y. (2003) Phylogeny of Choanozoa, Apusozoa. and other Protozoa and early eukaryote megaevolution. Journal of Molecular Evolution 56: 540-563.

[44] CENSKY. E. J., HODGE, K., 8I DUDLEY, J. (1998) Overwater dispersal of lizards due to hurricanes. Nature 395: 556.

[45] CHANG. J. T. (1999) Recent common ancestors of all present-day individuals. Advances in Applied Probability 31:1002-1026.

[46] CHAUCER, G. (2000) Chaucer: The General Prologue on CD-ROM (Solopova, E., ed.). Cambridge University Press, Cambridge.

[47] CLACK, J. (2002) Gaining Ground: The Origin and Evolution of Tetrapods. Indiana University Press, Bloomington.

[48] CLARKE R. J. (1998) First ever discovery of a well-preserved skull and associated skeleton of Australopithecus. South African Journal of Science 94: 460-463.

[49] CLEVELAND, L. R. & GRIMSTONE. A. V. (1964) The fine structure of the flagellate Mixotricha paradoxa and its associated microorganisms. Proceedings of the Royal Society of London: Series B 159: 668-686.

[50] COLLINS. A. G. (2002) Phylogeny of medusozoa and the evolution of cnidarian lite cycles. Journal of Evolutionary Biology 15:418-432.

[51] CONWAY MORRIS, S. (1998) The Crucible of Creation: The Burgess Shale and the Rise of Animals. Oxford University Press, Oxford.

[52] CONWAY-MORRIS. S. (2003) Life's Solution: Inevitable Humans in a Lonely Universe. Cambridge University Press, Cambridge.

[53] COOPER, A. & FORTEY, R. (1998) Evolutionary explosions and the phylogenetic fuse. Trends in Ecology and Evolution 13:151-156.

[54] COPPENS. Y. (1994) East side story: The origin of humankind. Scientific American 111 (May): 88-95.

[55] COTT. H. B. (1940) Adaptive Coloration in Animals. Methuen. London.

[56] CRICK, F. H. C. (1981) Life Itself: Its Origin and Nature. Macdonald. London.

[57] CROCKFORD, S. (2002) Dog Evolution: A Role for Thyroid Hormone Physiology in Domestication Changes. Johns Hopkins University Press, Baltimore.

[58] CRONIN, H. (1991) The Ant and the Peacock: Altruism andSexuai Selection from Darwin to Today. Cambridge University Press, Cambridge.

[59] DARWIN, C. (1860/1859) On The Origin of Species by Means of Natural Selection. John Murray, London.

[60] DARWIN. C. (1987/1842) The Geology of the Voyage of HMS Beagle: The Structure and Distribution of Coral Reefs. New York University Press, New York.

[61] DARWIN, C. (2002/1839) The Voyage of the Beagle. Dover Publications, New York.

[62] DARWIN, C. (2003/1871) The Descent of Man. Gibson Square Books, London.

[63] DARWIN, F. (ed.) (1888) The Life And Letters of Charles Darwin. John Murray. London.

[64] DAUBIN, V., GOUY, M., Si PERRIERE, G. (2002) A phylogenomic approach to bacterial phylogeny: evidence for a core of genes snaring common history. Genome Research 12: 1080-1090.

[65] DAVIES, P. [199S) The Fifth Miracle: The Search for the Origin of Life. Allen Lane. The Penguin Press, London.

[66] DAWKINS, R. (1982) The Extended Phenotype. W. H. Freeman, Oxford.

[67] DAWKINS, R. (1986) The Blind Watchmaker. Longman, London.

[68] DAWKINS, R. (1989) The evolution of evolvability. In Artificial Life (Langton. C, ed.). pp. 201-220, Addison-Wesley. New York.

[69] DAWKINS, R. (1989) The Selfish Gene. Oxford University Press, Oxford, 2nd edn.

[70] DAWKINS, R. (1995) River Out of Eden. Weidenfeld & Nicolson. London.

[71] DAWKINS, R. (1996) Climbing Mount Improbable. Viking. London.

[72] DAWKINS, R. (1998) Unweaving the Rainbow. Penguin, London.

[73] DAWKINS. R. (2003) A Devil's Chaplain. Weidenfeld & Nicolson. London.

[74] DAWKINS, R. & KREBS.J. R. (1979) Arms races between and within species. Proceedings of the Royal Society of London: Series B 205:489-511.

[75] DE CARVALHO, M. R. (1996) Higher-level elasmobranch phylogeny, basal squaleans, and paraphyly. In Interrelationships of Fishes (Stiassny, M. L. J., Parenti, L. R., & Johnsson, G. D., eds.). pp. 35-62, Academic Press, San Diego.

[76] DE MORGAN, A. (2003/1866) A Budget of Paradoxes. The Thoemmes Library, Poole, Dorset.

[77] DE WAAL, F. (1995) Bonobo sex and society. Scientific American 272 (March): 82-88.

[78] DE WAAL, F. (1997) Bonobo: The Forgotten Ape. University of California Press, Berkeley.

[79] DENNETT. D. (1991) Consciousness Explained. Little Brown. Boston.

[80] DENNETT, D. (1995) Darwin's Dangerous Jdea: Evolution and the Meaning of Life. Simon & Schuster, New York.

[81] DEUTSCH, D. (1997) The Fabric of Reality. Allen Lane, The Penguin Press. London.

[82] DIAMOND, J. (1991) The Rise and Fall of the Third Chimpanzee. Radius. London.

[83] DIXON, D. (1981) After Man: A Zoology of the Future. Granada. London.

[84] DRAYTON. M. (1931-1941) The Works of Michael Drayton. Blackwell, Oxford.

[85] DUDLEY. J.W. & LAMBERT, R. J.(1992) Ninety generations of selection for oil and protein in maize. Maydica 37: 96-119.

[86] DULAI, K.S., VON DORNUM. M., MOLLON.J. D., & HUNT. D. M. (1999) The evolution of trichromatic color vision by opsin gene duplication in New World and Old World primates. Genome Research 9:629-638.

[87] DURHAM, W. H. (1991) Convolution: Genes, Culture and Human diversity. Stanford University Press. Stanford.

[88] DYSON, F. J. (1999) Origins of Life. Cambridge University Press, Cambridge. 2nd edn.

[89] EDWARDS, A. W. F. (2003) Human genetic diversity: Lewontin's fallacy. BioEssays 25: 798-801.

[90] EIGEN. M. (1992) Steps Towards Life: A Perspective on Evolution. Oxford University Press, Oxford.

[91] FENG, D.-F., CHO, G. & DOOLITTLE, R. F, (1997) Determining divergence times with a protein clock: Update and reevaluation. Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA 94: 13028-13033.

[92] FERRIER. D. E. K. & HOLLAND, P. W. H, (2001) Ancient origin of the Hox gene cluster. Nature Reviews Genetics 2:33-38,

[93] FERRIER, D. E. K., MINGUILLON. C, HOLLAND. P. W. H., & GARCIA-FERNANDEZ, J. (2000) The amphioxus Hox cluster: Deuterostome posterior flexibility and Hoxl4. Evolution and Development 2: 284-293.

[94] FISHER, R. A. (1999/1930) The Genetical Theory of Natural Selection: A Complete Variorum Edition. Oxford University Press, Oxford.

[95] FOGLE, B. (1993) 101 Questions Your Dog Would Ask Its Vet. Michael Joseph, London.

[96] FORTEY, R. (1997) Life: An Unauthorised Biography: A Natural History of the First Four Thousand Million Years of Life on Earth. Harper Collins, London.

[97] FURLONG, R. F. & HOLLAND. P. W. H. (2002) Bayesian phylogenetic analysis supports monophyly of Arnbulacraria and of cyclostomes. Zoological Science 19: 593-599.

[98] FURNES, H., BANER;EE. N. R., MUEHLENBACHS, K., et al. (2004) Early life recorded in Archean pillow larvas. Science 304: 578-581.

[99] GARSTANG, W. (1951) Larval forms and other zoological verses by the late Walter Garstang (Hardy, A.C., ed.). Blackwell. Oxford.

[100] GEISSMANN, T. (2002) Taxonomy and evolution of gibbons. Evolutionary Anthropology 11. Supplement 1: 28-31.

[101] GEORGY, S.T., WIDDICOMBE, J. G., & YOUNG, V. (2002) The pyrophysiology and sexuality of dragons. Respiratory Physiology & Neurobiology 133: 3-10.

[102] GIBBS, S., COLLARD. M., & WOOD, B. (2002) Soft-tissue anatomy of the extant hominoids: a review and phylogenetic analysis. Journal of Anatomy 200: 3-49.

[103] GIRIBET. G. (2002) Current advances in the phylogenetic reconstruction of metazoan evolution, A new paradigm for the Cambrian explosion? Molecular Phylogenetics and Evolution 24: 345-357.

[104] GOLD. T. (1992) The deep, hot biosphere. Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA 89: 6045-6049.

[105] GOODMAN, M., PORTER, C.A., CZELUSNIAK, J., et al. (1998) Toward a phylogenetic classification of primates based on DNA evidence complemented by fossil evidence. Molecular Phylogenetics and Evolution 9: 583-598.

[106] GOULD, S. J. (1977) Ontogeny and Phylogeny. The Belknap Press of Harvard University Press, Cambridge. Mass.

[107] GOULD, S. J. (1985) The Flamingo's Smile: Reflections in Natural History. Norton, New York.

[108] GOULD, S. J. (1989) Wonderful Life: The Burgess Shale and the Nature of History. Hutchinson Radius. London.

[109] GOULD, S. J. & CALLOWAY, C. B. (1980) Clams and brachiopods: ships that pass in the night. Paleobiology 6: 383-396.

[110] GRAFEN, A. (1990) Sexual selection unhandicapped by the Fisher process. Journal of Theoretical Biology 144:473-516. {511}.

[111] GRANT, P. R. (1999/1986) Ecology and Evolution of Darwin's Finches. Princeton University Press, Princeton, revised edn.

[112] CRAUR, D.& MARTIN, W. (2004) Reading the entrails of chickens: Molecular timescales of evolution and the illusion of precision. Trends in Genetics 20: 80-86.

[113] GRIBALDO, S. & PHILIPPE, H. (2002) Ancient phylogenetic relationships. Theoretical Population Biology 61: 391-408.

[114] GRIBBIN.J., CHERFAS, J. (1982) The Monkey Puzzle. The Bodley Head, London.

[115] GRIBBIN.J. & CHERFAS, J. (2001) The First Chimpanzee: In Search of Human Origins. Penguin. London.

[116] GROVES, C. P. (1986) Systematic of the great apes. In Systematic!. Evolution, and Anatomy (Swindler, D. R. & Erwin, J., eds.). Comparative Primate Biology, vol. 1. pp. 186-217, Alan R. Liss, New York.

[117] GUPTA, R. S. 8. GRIFFITHS. E. (2002) Critical issues in bacterial phytogeny. Theoretical Population Biology 61:423-434.

[118] HADZI, J. (1963) The Evolution of the Metazoa. Pergamon Press. Oxford.

[119] HAECKHL. E. (1866) Generelle Morphologie der Organismen, Georg Reimer. Berlin.

[120] HAECKEL, E. 11899-1904) Kunst/ormen derNatur.

[121] HAIG, D. (1993) Genetic conflicts in human pregnancy. TheQuarterly Review of Biology 68: 495-532.

[122] HALDANE, J. B. S. (1952) Introducing Douglas Spalding. British journal for Animal Behaviour 2: 1.

[123] HALDANE, J. B. S. (1985) On Being the Right Size and Other Essays (Maynard Smith, J., ed.). Oxford University Press, Oxford.

[124] HALDER, G., CAUAERTS, P., & GEHRING, W. J. (1995) Induction of ectopic eyes by targeted expression of the eyeless gene in Drosophila. Science 267:1788-1792.

[125] HALLAM, A. & WIGNALL, P. B. (1997) Mass Extinctions and their Aftermath. Oxford University Press, Oxford.

[126] HAMILTON, W. D. (2001) Narrow Roads of Gene Land. vol. 2. Oxford University Press, Oxford.

[127] HAMILTON, W. D, (in prep.) Narrow Roads of Gene Land. vol. 3. Oxford University Press, Oxford.

[128] HAMRICK, M. W. (2001) Primate origins: Evolutionary change in digital ray patterning and segmentation. Journal of Human Evolution 40: 339-351.

[129] HARCOURT. A. H., HARVEY. P. H., LARSON, S. G., & SHORT, R,V. (1981) Testis weight, body weight and breeding system in primates. Nature 293: 55-57.

[130] HARDY, A. (1965) The Living Stream. Collins. London.

[131] HARDY, A. C. (1954) The escape from specialization. In Evolution as a Process (Huxley. J., Hardy, A. C, & Ford. E. B., eds.). Allen and Unwin, London, 1st edn.

[132] HARVEY, P. H. & PAGEL, M.D. (1991) The Comparative Method inEvolutionary Biology. Oxford University Press. Oxford.

[133] HECKMAN. D. S., GEISER, D. M., EIDELL, B. R., et al. (2001) Molecular evidence for the early colonization of land by fungi and plants. Science 293: 1129-1133.

[134] HEESY, C. P. SI ROSS, CF. (2001) Evolution of activity patterns and chromatic vision in primates: Morphometrics, genetics and cladistics. Journal of Human Evolution 40:111-149.

[135] HOME, E. (1802) A description of the anatomy of the CbTiithorhynchus paradoxus. Philosophical Transactions of the Royal Society of London 92: 67-84.

[136] Hou, X.-G., ALDRIDGE, R. J., BERGSTROM, J., et al. (2004) The Cambrian Fossils of Chengjiang, China: The flowering of Early Animal Life. Blackwell Science, Oxford.

[137] HUCHON. D., MADSEN, O., SIBBALD. M.J.J.B., et al. (2002) Rodent phytogeny and a timescale for the evolution of Glires: Evidence from an extensive taxon sampling using three nuclear genes. Molecular Biology and Evolution 19:1053-1065.

[138] HUME, D. (1957/1757) The Natural History of Religion (Root. H. E., ed.). Stanford University Press, Stanford.

[139] HUXLEY. A. (1939) After Many a Summer. Chatto and Windus. London.

[140] HUXLEY, T. H. (2001/1836) Man's Place in Nature. Random House USA. New York. {512}.

[141] INOUE, J. G., MASAKI. M., TSUKAMOTO, K., & NISHIDA. M. (2003) Basal actinopterygian relationships: A mitogenomic perspective on the phylogeny of the ‘ancient fish’. Molecular Phylogenetirs and Evolution 26:110-120.

[142] JEFFERY, W. R. & MARTASIAN, D. P. (1998) Evolution of eye regression in the caveflsh Astyanax: Apoptosis and the Pax-6 gene. American Zoology 38: 685-696.

[143] JERISON, H. J. (1973) Evolution of the Brain and Intelligence. Academic Press, New York.

[144] Ji, Q., Luo, Z.-X., YUAN, C.-X., et al. (2002) The earliest known eutherian mammal. Nature 416: 816-822.

[145] JOHANSON.D.C. & EDEY. M. A. (1981) Lucy: The Beginnings of Humankind. Grenada, London.

[146] JONES, S. (1993) The Language of the Genes: Biology, History, and the Evolutionary Future. Harper-Collins, London.

[147] JUDSON, O. (2002) Dr. Tatiana's Sex Advice to ail Creation. Metropolitan Books, New York,.

[148] KAUFFMAN, S.A. (1985) Self-organization, selective adaptation, and its limits. In Evolution at a Crossroads (Depew, D.J. & Weber. B. H., eds.). pp. 169-207. MIT Press, Cambridge. Mass.

[149] KEELING, P.J., & FAST, N.M. (2002) Microsporidia: Biology and evolution of highly reduced intracellular parasites. Annual Review of Miaobiology 56: 93-116.

[150] KEMP, T. S. (1982) Mammal lilce reptiles and the origin of mammals. Academic Press, London.

[151] KEMP.T. S. (1982) The reptiles that became mammals. New Scientist 93: 581-584,

[152] KIMURA, M. (1994) Population Genetics. Molecular Evolution and the Neutral Theory (Takahata. N. ed.). University of Chicago Press, Chicago.

[153] KINGDON.J. (1990) Island Africa, Collins, London.

[154] KINGDON.J. (2003) Lowly Origin. Where, When and Why our Ancestors First Stood Lfp. Princeton University Press, Princeton/Oxford.

[155] KINGSLEY, C. (1995/1863) The Water Babies. Puffin, London.

[156] KIPLING, R. (1995/1906) Puck of Pook's Hill. Penguin, London.

[157] KIRSCHNER, M.S., GERHART, J. (1998) Evolvability. Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA 95: 8420-8427.

[158] KITTLER, R., KAYSER, M., & STONEKING, M. (2003) Molecular evolution of Pediculus humanus and the origin of clothing. Current Biology 13:1414-1417.

[159] KLEIN, R. G.(1999) The Human Career: Human Biological and Cultural Origins. Chicago University Press, Chicago/London, 2nd edn.

[160] KORTLANDT, A. (1972) New Perspectives on Ape and Human Evolution. Stichting voor Psychobiologie, Amsterdam.

[161] KRINGS, M., STONE, A., SCHMITZ, R. W., et al. (1997) Neanderthal DNA sequences and the origin of modern humans. Cell 90: 19-30.

[162] KRISTENSEN, R.M. (2002) An introduction to Loricifera, Cycliophora, and Micrognathozoa. Integrative and Comparative Biology 42: 641-651.

[163] KRUUK, H. (2003) Niko's Nature. Oxford University Press, Oxford.

[164] LACK, D. (1947) Darwin's Finches. Cambridge University Press. Cambridge.

[165] LAMBOURN. W.A.I. (1930) The remarkable adaptation by which a dipterous pupa (Tabanidae) is preserved from the dangers of fissures in drying mud. Proceedings of the Royal Society of London: Series B 106: 83-87.

[166] LANG, B. F., O'KELLY. C, NERAD, T., et al. (2002) The closest unicellular relatives of animals. Current Biology 12:1773-1778.

[167] LASKEY. R.A. & GURDON.J.B. (1970) Genetic content of adult somatic cells tested by nuclear transplantation from cultured cells. Nature 228:1332-1334.

[168] LEAKEY, M. (1987) The hominid footprints: Introduction. In Laetoli: A Pliocene Site in Northern Tanzania (Leakey, M. D. & Harris, J. M., eds.), pp. 490-496. Clarendon Press. Oxford.

[169] LEAKEY, M., FEIBEL, C, MCDOUGALL, I., & WALKER, A. (1995) New four-million-year-old hominid species from Kanapoi and Allia Bay, Kenya. Nature 376: 565-571.

[170] LEAKEY, R. (1994) The Origin of Human mind. Basic Books. New York.

[171] LEAKEY, R. & LEWIN, R. (1992) Origins Reconsidered: in Search of What Makes us Human. Little Brown, London.

[172] LEAKEY, R, & LEWIN, R. (1996) The Sixth Extinction: Biodiversity and its Survival. Wcidenfeld & Nicolson, London.

[173] LEWISWILLIAMS. D. (2002) The Mind in the Cave. Thames and Hudson, London.

[174] LEWONTIN, R. C. (1972) The apportionment of human diversity. Evolutionary Biology 6: 381-398.

[175] LlEM. K. F. (1973) Evolutionary strategies and morphological innovations: cichlid pharyngeal jaws. Systematic Zoology 22: 425-441.

[176] LittLewood, D.T.J., SMITH, A. B., CLOUGH. K. A., & EMSON, R. H. (1997) The interrelationships of the echinoderm classes: Morphological and molecular evidence. Biological journal of the linnean Society 61:409-438.

[177] Liu, F.G.R., MIYAMOTO, M.M., FREIRE, N.P., eta!. (2001) Molecular and morphological supertrees foreutherian (placental) mammals. Science 291:1786-1789.

[178] LORENZ, K. (2002) Man Meets Dog. Routledge Classics. Routledge, London.

[179] LOVEJOY, CO. (1981) The origin of man. Science 211:341-350.

[180] Luo. Z.-X., CIFEIXI. R. L, & KIELAN-JAWOROWSKA, Z. (2001) Dual origin of tribosphenic mammals. Nature 409: 53-57.

[181] MANGER, P. R. & PETTIGREW. J. D. (1995) Electroreception and feeding behaviour of the platypus (Omjthorhychits anatinus: Monotrema: Mammalia). Philosophical Transactions of the Royal Society of London: Biological Sciences 347: 359-381.

[182] MARCUS, G. F. & FISHER, S. E. (2003) FOXP2 in focus: what can genes tell us about speech and language? Trends in Cognitive Sciences 7: 257-262.

[183] MARGUUS, L. (1981) Symbiosis in Cell Evolution. W H Freeman. San Francisco.

[184] MARK WELCH. D. & MESELSON, M. (2000) Evidence for the evolution of bdelloid rotifers without sexual reproduction or genetic exchange. Science 288: 1211-1219.

[185] MARTIN, R. D. (1981) Relative brain size and basal metabolic rate in terrestrial vertebrates. Nature 293: 57-60.

[186] MASH. R. (2003/1983) How to Keep Dinosaurs. Weidenfeld & Nicholson. London.

[187] MAYNARD SMITH, J. (1978) The Evolution of Sex. Cambridge University Press. Cambridge, UK.

[188] MAYNARD SMITH, J. (1986) Evolution–contemplating life without sex. Nature 324:300-301.

[189] MAYNARD SMITH, J. & SZАТНМГ‚RY. E. (1995) The Major Transitions in Evolution. Oxford University Press, Oxford.

[190] MAYR, E. (1985/1982) The Growth of Biological Thought. Harvard University Press, Harvard.

[191] MEDINA, M., COLLINS, A.G., SILBERMAN, J.D., & SOGIN, M.L. (2001) Evaluating hypotheses of basal animal phylogeny using complete sequences of large and small subunit rRNA. Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA 98: 9707-9712.

[192] MENOTTI-RAYMOND, M. & O'BRIEN. S.J. (1993) Dating the genetic bottleneck of the African cheetah. Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA 90:3172-3176.

[193] MiLius, S. (2000) Bdelloids: No sex for over 40 million years. Science News 157: 326.

[194] MILLER, G. (2000) The Mating Mind: How Sexual Choice Shaped the Evolution of Human Nature. Heinemann, London.

[195] MILLER, K. R. (1999) Finding Darwin's God: A Scientist's Search for Common Ground Between God and Evolution. Cliff Street Books (Harper Collins), New York.

[196] MILLER, K. R. (2004) The flagellum unspun: the collapse of ‘irreducible complexity'. In Debating Design: From Darwin to DNA (Ruse, M. & Dembski. W., eds.), Cambridge University Press, Cambridge.

[197] MILLS, D.R., PETERSON, R.L., & SPIEGELMAN.S. (1967) An extracellular Darwinian experiment with a self-duplicating nucleic acid molecule. Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA 58: 217-224.

[198] MILNER, A.R. & SEQUEIRA, S.E.K. (1994) The temnospondyl amphibians from the Vis?an of East Kirkton. Transactions of the Royal Society of Edinburgh, Earth Sciences 84: 331-361.

[199] MIYA, M., TAKESHIMA, H., ENDO, H., et al (2003) Major patterns of higher teleostean phylogenies: A new perspective based on 100 complete mttochondrial DNA sequences. Molecular Phylogenetics and Evolution 26:121-138.

[200] MOLLON, J. D., BOWMAKER.J. K., & JACOBS. G. H. (1984) Variations of colour vision in a New World primate can be explained by polymorphism of retinal photopigments. Proceedings of the Royal Society of London: Series B 222: 373-399.

[201] MONOD, J. (1972) Chance and Necessity: Essay on the Natural Philosophy of Modern Biology. Collins, London.

[202] MONTGELARD. C. BENTZ. S., TIRARD. C. et al. (2002) Molecular systematics of Sciurognathi (Rodentia): The mitochondria! cytochrome b and 12S rRNA genes support the Anomaluroidea (Pedetidae and Anomaluridae). Molecular Phylogenetics and Evolution 22: 220-233.

[203] MOREIRA, D., LE GUYADER, H., & PHILIPPE.H. (2000)The origin of red algae and the evolution of chloroplasts. Nature 405: 32-33. [204] MORGAN, E. (1997) The Aquatic Ape Hypothesis. Souvenir Press, London.

[205] MURATA, Y., NIKAIDO. M., SASAKI.T., et al. (2003) Afrotherian phylogeny as inferred from complete mitochondrial genomes. Molecular Phylogenetto and Evolution 28: 253-260.

[206] MURDOCK, G. P. (1967) Ethnographic Atlas. University of Pittsburgh Press. Pittsburgh.

[207] MURPHY. W. J., EIZIRIK. E., O'BRIEN, S.J.,В«al. (2001) Resolution of the early placental mammal radiation using Bayesian phylogenetics. Science 294: 2348-2351.

[208] MUSSER. A.M. (2003) Review of the monotreme fossil record and comparison of palaeontological and molecular data. Comparative Biochemistry and Physiology Part A 136: 927-942.

[209] NELSON, J.S. (1994) Fishes of the World. John Wiley, New York. 3rd edn.

[210] NESSE. R.M.& WILLIAMS, G.C. (1994) The Science of Darwinian Medicine. Orion. London.

[211] NIKOH.N., IWABE, N., KuMA,K.-I.,etal. (1997) An estimate of divergence time of Parazoa and Eumetazoa and that of Cephalochordata and Vertebrata by aldolase and triose phosphate isomerase clocks. Journal of Molecular Evolution 45:97-106.

[212] NII.SSON, M. A., GULLBERG, A., SPOTORNO. A. E., et al. (2003) Radiation of extant marsupials after the K/T boundary: Evidence from complete mitochondrial genomes. Journal of Molecular Evolution S7:S3-S 12.

[213] NORMAN, D. (1991) Dinosaur! Boxtree, London.

[214] NOZAKE, H., MATSUZAKI, M., TAKAHARA, M., et at. (2003) The phylogenetic position of red algae revealed by multiple nuclear genes from mitochondria-containing eukaryotes and an alternative hypothesis on the origin of plastids. Journal of Molecular Evolution 56: 485-97.

[215] OHTA, T. (1992) The nearly neutral theory of molecular evolution. Annual Review of Ecology and Systematics 23: 263-286.

[216] OPARIN, A. I. (1938) The Origin of Life. Macmillan. New York.

[217] ORGEL, L. E. (1998) The origin of life- a review of facts and speculations. Trends in Biochemical Sciences 23: 491-495.

[218] PAGEL, M. & BODMER. W. (2003) A naked ape would have fewer parasites. Proceedings of the Royal Society of London: Biological Sciences fSuppl.) 270: S117-S119.

[219] PANCHEN. A. L. (2001) Etienne Geoffroy St.-Hilaire: Father of ‘evo-devo? Evolution and Development 3:41-46.

[220] PARKER, A. (2003) In the Blink of an Eye: The Cause of the Most Dramatic Event in the History of Life. Free Press. London.

[221] PARTRIDGE, T.C., GRANGER, D. E., CAFFEE, M.W., & CLARKE, R.J. (2003) Lower Pliocene hominid remains from Sterkfontein. Science 300: 607-612.

[222] PENPIELD, W. & RASMUSSEN.T. (1950) Vie Cerebral Cortex of Man: A Clinical Study of Localization of Function. Macmillan, New York.

[223] PERDECK, A. C. (1957) The isolating value of specific song patterns in two sibling species of grasshoppers. Behaviour 12:1-75.

[224] PETERSON, K.J. & EERNISSE, D.J. (2001) Animal phylogeny and the ancestry of bilaterians: Inferences from morphology and 18S rDNA gene sequences. Evolution and Developments: 170-205. {513}.

[225] PETTIGREW.J.D., MANGER. P. R., & FINE. S. L.B. (1998) The sensory world of the platypus. Philosophical Transactions of the Royal Society of London: Biological Sciences 353: 1199-1210.

[226] PINKER, S. (1994) The Language Instinct: The New Science of language and Mind. Allen Lane, The Penguin Press, London.

[227] PINKER.S. (1997) How the Mind Works. Norton. New York.

[228] POUGH, F. H., ANDREWS, R. M., CADLE.J.E., & CRUMP, M. (2001) Herpctology. Prentice Hall, Upper Saddle River, NJ, 2nd edn.

[229] PULLMAN. P. (2001) His Dark Materials Trilogy. Scholastic Press, London.

[230] PURVIS, A. (1995) A composite estimate of primate phylogeny. Philosophical Transactions of the Royal Society: Biological Sciences 348: 405-421.

[231] RAGAN. M.A., GOGGIN, C.L., CAWTHORN, R.J., etal. (1996) A novel clade of protistan parasites near the animal-fungal divergence. Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA 93:11907-11912.

[232] READER. J. (1988) Man on Earth. Collins, London.

[233] READER, J. (1998) Africa: A Biography of the Confinent. Penguin. London.

[234] REBEK. J. (1994) Synthetic self-replicating molecules. Scientific American 271 (July): 48-55.

[235] RliES, M. (1999) Just Six Numbers. Science Masters. Weidenfeld & Nicolson, London.

[236] RENO. P. L., MEINDL. R. S., MCCOLLUM, M.A., & LOVEJOY. C. O. (2003) Sexual dimorphism in Australopithecus ajiirensis was similar to that of modern humans. Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA 100: 9404-9409.

[237] RICHARDSON. M. K. & KEUCK, G. (2002) Haeckel's ABC of evolution and development. Biological Reviews 77:495-528.

[238] RICHMOND. B. G., BEGUN, D. R., & STRAIT, D. S. (2001) Origin of human bipedalism: The knuckle-walking hypothesis revisited. Yearbook of Physical Anthropology 44: 70-105.

[239] RIDLEY, MARK (1983) The Explanation of Organic Diversity – The Comparative Method and Adaptations for Mating. Clarendon Press/ Oxford University Press, Oxford.

[240] RIDLEY, MARK (1986) Embryology and classical zoology in Great Britain. In A History of Embryoiogy: The Eighth Symposium of the British Society for Developmental Biology (Harder, T. J., Witkowski. J., & Wylie. C. C, eds.). pp. 35-67. Cambridge University Press, Cambridge.

[241] RIDLEY, MARK (2000) Mendel's Demon: Gene Justice and the Complexity of Life. Weidenfekl & Nicolson. London.

[242] RIDLEY, MATT (1993) The Red Queen: Sex and the Evolution of Human Nature. Viking, London.

[243] RIDLEY. MATT (2003) Nature Via Nurture: Genes, Experience and What Makes Us Human. Fourth Estate, London.

[244] RODRiGUEZ-TRELLES. F-, TARRIO, R., & AYALA, F. J. (2002) A methodological bias toward overestimation of molecular evolutionary time scales. Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA 99: 8112-8115.

[245] ROKAS.A. & HOLLAND. P. W. H. (2000) Rare genomic changesas a tool for phylogenetics. Trends in Ecology and Evolution 15: 454-459.

[246] Roos. C. & GEISSMANN. T. (2001) Molecular phylogeny of the major hylobatid divisions. Molecular Phylogenetics and Evolution 19: 486-494.

[247] RUIZ-TRILLO, I., PAPS, J., LOUKOTA, M., et al. (2002) A phylogenetic analysis of myosin heavy chain type II sequences corroborates that Acoela and Nemertodermatida are basal bilaterians. Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA 99: 1124611251.

[248] RUPPERT, E. E. & BARNES. R. D. (1994) Invertebrate Zoology. Saunders College Publishing. Fort Worth, 6th edn.

[249] Sacks, O. (1996) The Island of the Colour-blind and Cycad Island. Picador, London.

[250] SAFFHILL, R., SCHNEIDER-BERNLOER, H., ORGEL, L.E., & SPIEGELMAN, S. (1970) In vitro selection of bacteriophage Q(J ribonucleic acid variants resistant to ethidium bromide, journal of Molecular Biology 51: 531-539. {514}.

[251] SANCHEZ-VIUAGRA, M. R. (2001) The phylogenetic relationships of argyrolagid marsupials. Zoological Journal of the Linnean Society 131:481-496.

[252] SANSOM, I.J., SMITH. M. M., & SMITH. M.P. (2001) The Ordovician radiation of vertebrates. In Major Events in Early Vertebrate Evolution (Ahlberg, P. E., ed.). chap. 10, Taylor and Francis, London.

[253] SCHLUTER, D. (2000) The Ecology of Adaptive Radiation. Oxford University Press, Oxford.

[254] SCHMITZ. J., OHME, M., & ZISCHLER, H. (2001) SINE insertions in cladistic analyses and the phylogenetic affiliations ofTarsius bancunus to other primates. Genetics 157: 777-784.

[255] SCHOPF. J. W. (1999) Cradle of Life-The Discovery of Earth's Earliest Fossils. Princeton University Press. Princeton.

[256] SCHUSSLER, D., SCHWARZOTT. C. 81 WALKER. A. (2001) Anew phylum, the Glomeromycota: Phylogeny and evolution. Mycological Research 105:1413-1421.

[257] Scotese, C. R. (2001) Atlas of Earth History, vol. 1. Palaeography. PALEOMAP project, Arlington, Texas.

[258] SEEHAUSEN. O. & VAN ALPHEN. J.J. M. (1998) The effect of male coloration on female mate choice in closely related Lake Victoria cichlids (Haplochromis nyererei complex). Behavioral Ecology and Sociobiology 42:1-8.

[259] SENUT. B., PICKFORD, M., GOMMERY. D., et ni, (2001) First hominid from the Miocene (Lukeino Formation, Kenya). Comptes Rendus de Academie des Sciences. Series IIA – Earth and Planetary Science 332: 137-144.

[260] SEPKOSKI, J. J. (1996) Patterns of Phanerozoic extinction: A perspective from global databases. In Global Events and Event Stratigraphy in the Phanerozoic (Walliser, O. H., ed.). pp. 35-51, Springer-Verlag, Berlin.

[261] SHAPIRO. B.. SIBTHORPE. D., RAMBAUT, A., etal. (2002) Flight of the dodo. Science 295:1683.

[262] SHEETS-JOHNSTONE, M. (1990) The Roots of Thinking. Temple University Press, Philadelphia.

[263] SHIRAI, S. (1996) Phylogenetic interrelationships of neoselachians (Chondrichthyes: Euselachii). In Interrelationships of Fishes (Stiassny, M. L. J., Parenti. L. R.. & johnsson. G. D., eds.). pp. 9-34. Academic Press, San Diego.

[264] SHU. D.-G.. LUO, H.-L., CONWAY MORRIS, S..В«aJ. (1999) Lower Cambrian vertebrates from south China. Nature 402:42-46.

[265] SIBLEY. C. G. & MONROE. B. L. (1990) Distribution and Taxonomy of Birds of the World. Yale University Press. New Haven.

[266] SIMPSON, G. G. (1980) Splendid Isolation: The Curious History of South American Mammals. Yale University Press, New Haven.

[267] SLACK. J. M. W.. HOLLAND, P. W. H., & GRAHAM, C. F. (1993) The zootype and the phylotypic stage. Nature 361: 490-492.

[268] SMITH. D. C. (1979) From extracellular to intracellular: The establishment of a symbiosis. In The Cell as a Habitat (Richmond, M. H. & Smith, D. C. eds.). Royal Society of London, London.

[269] SMOLIN, L. (1997) The Life of the Cosmos. Weidenfeld & Nicolson. London.

[270] SOUTHWOOD. T. R. E. (2003) The Story of Life. Oxford University Press, Oxford.

[271] SPRINGER, M. S., MURPHY, W.J., EIZIRIK. E.. & O'BRIEN, S.J. (2003) Placental mammal diversification and the Cretaceous-Tertiary boundary. Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA 100:1056-1061.

[272] SPRINGER. M. S., WESTERMAN, M., KAVANAGH. J. R., et al. (1998) The origin of the Australasian marsupial fauna and the phylogenetic affinities of the enigmatic monito del monte and marsupial mole. Proceeding: of the Royal Society of London, Series B 265:2381-2386.

[273] STEWART. C. B. & DISOTELL. T. R. (1998) Primate evolution in and out of Africa. Current Biology 8: R582-R588.

[274] STRINGER, C. (2003) Human evolution – out of Ethiopia. Nature 423: 692-695.

[275] SUMPER, M. & LUCE, R. (1975) Evidence for de novo production of self-replicating and environmentally adapted RNA structures by bacteriophage Q,fS replicase. Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA 72:162-166.

[276] SUTHERLAND, J. L. (1933) Protozoa from Australian termites. Quarterly Journal of Microscopic Science 76: 145-173.

[277] SWIFT, J. (1733) Poetry, A Rhapsody.

[278] SYED, T. & SCHIERWATER. B. (2002) Trichoplax adhaerens: discovered as a missing link, forgotten as a hydrozoan, rediscovered as a key to metazoan evolution. Vie et Milieu 52: 177-187.

[279] TAKEZAKI. N.. FIGUEROA. F., ZALESKA-RUTCZYNSKA, !.. & KLEIN, J. (2003) Molecular phylogeny of early vertebrates: Monophyly of the agnathans as revealed by sequences of 35 genes. Molecular Biology and Evolution 20: 287-292.

[280] TAMM. S. L. (1982) Flagellated endosymbiotic bacteria propel a eukaryotic cell. Journal of Cell Biology 94: 697-709.

[281] ТАVАRГ‰. S.. MARSHALL, C. R., WILL, O., et al. (2002) Using the fossil record to estimate the age of the last common ancestor of extant primates. Nature 416: 726-729.

[282] TAYLOR, C. R. & ROWNTREE, VJ. (1973) Running on two or four legs: which consumes more energy? Science 179: 186-187.

[283] TELFORD, M.J., LOCKYER, A.E.. CARTWRIGHT-FINCH, C, & LITTLEWOOD, D.T.J. (2003) Combined large and small subunit ribosomal RNA phylogenies support a basal position of the acoelomorph flatworms. Proceedings of the Royal Society of London: Biological Sciences 270:1077-1083.

[284] TEMPLETON, A.R. (2002) Out of Africa again and again. Nature 416:45-51.

[285] THOMSON. K. S. (1991) Living Fossil: The Story of the Coelacanth. Hutchinson Radius, London.

[286] TRIVERS. R, L. (1972) Parental investment and sexual selection. In Sexual Selection and the Descent of Man (Campbell, B.. ?d.), pp. 136-179, Aldine, Chicago.

[287] TRUT. LN. (1999) Early canid domestication: The farm-fox experiment. American Scientist 87: 160-169.

[288] TUDGE. C. (1998) Neanderthals. Bandits and Farmers: How Agriculture Really Began. Weidenfeld & Nicolson, London.

[289] TUDGE. C. (2000) The Variety of Life, Oxford University Press, Oxford.

[290] TURBEVILLE, J. M. (2002) Progress in nemertean biology: Development and phylogeny. fntegrative and Comparative Biology 42: 692-703.

[291] VALENTINE, J. W. (2002| Prelude to the Cambrian explosion. Annual Review of Earth and Planetary Sciences 30: 285-306.

[292] VAN SCHAIK, C, P.. ANCRENAZ, M., BORGEN, G., et al. (2003) Orangutan cultures and the evolution of material culture. Science 299:102-105.

[293] VAN TuiNEN, M., SIBLEY, C. G.. 81 HEDGES. S. B. (2000) The early history of modern birds inferred from DNA sequences of nuclear and mitochondria! genomes. Molecuiar Biology and Evolution 17: 451-457.

[294] VENKATESH, B.. ERDMANN. M. V.. & BRENNER, S. (2001) Molecular synapomorphies resolve evolutionary relationships of extant jawed vertebrates. Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA 98: 11382-11387.

[295] VERHEYEN, E.. SALZBURGER. W., SNOEKS.J., & MEYER, A, (2003) Origin of the superflock of cichlid fishes from Lake Victoria, East Africa. Science 300:325-329.

[296] VINE. F.J. 8i D.H., M. (1963) Magnetic anomalies over oceanic ridges. Nature 199: 947-949.

[297] WADA. H. & SATOH, N. (1994) Phylogentic relationships among extant classes of echinoderms, as inferred from sequences of 18S rDNA, coincide with relationships deduced from the fossil record. Journal of Molecular Evolution 38: 41-49.

[298] WAKE, D. B. (1997) Incipient species formation in salamanders of the Ensatina complex. Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA 94: 7761-7767.

[299] WALKER. G. (2003) Snowball Earth: The Story of the Creat Global Catastrophe that Spawned Life as we Know It. Bloomsbury. London.

[300] WARD, C. V.. WALKER, A., & TEAFORD. M. F. (1991) Proconsul did not have a tail. Journal of Human Evolution 21: 215-220.

[301] WEINBERG. S. (1993) Dreams of a Final Theory. Hutchinson Radius, London.

[302] WEINER, J. (1994) The Beak of the Finch. Jonathan Cape, London.

[303] WESENBERG-LUND. C. (1930) Contributions to the biology of the Rotifera. Part II. The periodicity and sexual periods. Det Kongelige Danske Videnskabers Selskabs Strijter9, II: 1-230.

[304] WEST, G. B., BROWN, J. H., & ENQUIST, B.J. (2000) The origin of universal scaling laws in biology. In Scaling in Biology (Brown, J. H. & West. G. B.. eds.), Oxford University Press, Oxford.

[305] WEST-EBERHARD, M.J. (2003) Developmental Plasticity and Evolution. Oxford University Press, New York.

[306] WESTOLL, T. S. (1949) On the evolution of the Dipnoi. In Genetics, Paleontology and Evolution (Jepsen, G. L., Mayr, E., & Simpson. G. G.. eds.), pp. 121-188. Princeton University Press, Princeton.

[307] WHEELER, J. A. (1990) Information, physics, quantum: The search for links. In Complexity, Entropy, and the Physics of Information (Zurek, W. H., ed.). pp. 3-28, Addison-Wesley. New York.

[308] WHITE, T. D., ASFAW, B., DEGUSTA. D.. et al. (2003) Pleistocene Homo sapiens from Middle Awash. Ethiopia. Nature 423: 742-747.

[309] WHITE, T. D.. SUWA, G., & ASFAW, B. (1994) Australopithecus ramidus, a new species of early hominid from Aramis, Ethiopia. Nature 371: 306-312.

[310] WHITEN. A., GOODALL, J., MCGREW, W. C. et al. (1999) Cultures in chimpanzees. Nature 399: 682-685.

[311] WILLIAMS. G. C (1975) Sex and Evolution. Princeton University Press, Princeton.

[312] WILLIAMS, G. C (1992) Natural Selection: Domains. Levels and Challenges. Oxford University Press, Oxford.

[313] WILSON, E. O. (1992) The Diversity of Life. Harvard University Press. Cambridge, Mass.

[314] WILSON, H V. (1907) On some phenomena of coalescence and regeneration in sponges. Journal of Experimental Zoology 5: 245-258.

[315] WINCHEU, C. J., SULLIVAN. J., CAMERON, C. B.. et al. (2002) Evaluating hypotheses of deuterostome phylogeny and chordate evolution with new LSU and SSU ribosomal DNA data. MoJecular Biology and Evolution 19: 762-776.

[316] WOESE. C. R., KANDLER, O., & WHEELIS, M. L. (1990) Towards a natural system of organisms: Proposal for the domains Archaea, Bacteria, and Eucarya. Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA 87: 4576-4579.

[317] WOLPERT, L. (1991) The Triumph of the Embryo. Oxford University Press, Oxford.

[318] WOLPERT, L., BEDDINGTON, R., BROCKES, J,, et al. (1998) Principles of Development. Current Biology/Oxford University Press, London/Oxford.

[319] WRAY, C. A., LEVINTON. J. S.. & SHAPIRO. L. H. (1996) Molecular evidence for deep Precambrian divergences among metazoan phyla. Science 274: 568-573.

[320] XIAO. S. H., YUAN. X.L, & KNOLL. A. H. (2000) Eumetazoan fossils in terminal Proterozoic phosphorites? Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA 97: 13684-13689.

[321] YEATS. W.B. (1984) The Poems (Finneran, R. J.. ed.). Macmillan. London.

[322] YODER, A. D. & YANG, Z. (2004) Divergence dates for Malagasy lemurs estimated from multiple gene loci: Geological and evolutionary context. Molecular Ecology 13: 757-773.

[323] ZAHAVI. A. & ZAHAVI. A. (1997) The Handicap Principle. Oxford University Press, Oxford.

[324] ZARDOYA, R. & MEYER. A. (2000) Mitochondrial evidence on the phylogenetic position of caecilians (Amphibia: Gymnophiona). Genetics 155: 765-775.

[325] ZARDOYA. R. & MEYER, A. (2001) On the origin of and phylogenetic relationships among living amphibians. Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA 98: 7380-7383.

[326] ZHU. M. & Yu. X. (2002) A primitive fish close to the common ancestor of tetrapods and lungflsh. Nature 418: 767-770.

[327] ZUCKERKANDL, E. & PAULING, L. (1965) Evolutionary divergence and convergence in proteins. In Evolving genes and proteins (Bryson, V. & Vogels, H. J., eds.). pp. 97-166. Academic Press, New Yor.