Первая Вечерняя Звезда.

Романтическая сказка для детей младшего школьного возраста.

Над деревней было натянуто гладкое, синее-синее небо.

И под этим небом, совсем недалеко от Первой Вечерней Звезды, стоял данный домик. С зелёной крышей и жёлтым крылечком в три ступеньки.

Уже вечерело, когда Бориска сбежал по ступенькам к большим кустам смородины. Раздвигая ладошками шершавые листья, он долго искал чёрные ягоды. Потом увидел гусеницу-землемерку. Она как бы шагала по дорожке, складываясь и вытягиваясь.

Бориска присел над ней на корточки и стал командовать:

– Раз-два, раз-два…

Когда гусеница уползла в соседский сад, Бориска пошёл к грядке с огурцами и нашёл около неё жука-бронзовика. Он долго разговаривал с жуком, гладил его по твёрдой спинке. А затем положил его на руку, подбросил и крикнул вслед.

Ты лети, мой жук, лети Да во все глаза гляди. Чтобы в лужу не упасть, Под машину не попасть!..

И жук улетел далеко-далеко, к самому солнцу… Оно уже начинало медленно идти вниз.

«Наверное, жук полетел к нему ночевать, – подумал Бориска. – Интересно, а где же оно спит, солнце?..»

КТО БОЛЬШЕ ЗНАЕТ?

Папа читал книгу. Толстую и потрёпанную. Глядя на книгу, можно было подумать, что все на свете уже прочитали её и только после этого она досталась папе.

– Не мешай мне, займись своими делами! – сказал он Бориске, облокотившемуся на его коленку.

– Я И занимаюсь своими делами, – Бориска подпёр ладонью подбородок и постарался заглянуть отцу под очки. – Хочу, чтобы ты рассказал мне, где ночует солнце.

– Солнце? – переспросил отец, нехотя откладывая книгу. – Да нигде оно не ночует. Зачем ему ночевать? Солнце – не человек. Вот когда я был на Севере, – папа, словно на небо, посмотрел на потолок, – когда я был на Севере, то видел, что там солнце летом почти совсем не заходит. А только успеет вечером спрятаться за вершину горы на западе – глядь, минут через двадцать уже снова поднимается над какой-нибудь горой на востоке. А ты спрашиваешь, где ночует солнце. Нигде оно не ночует.

– Как у тебя всё просто получается, – сказал Бориска. – По-твоему, оно всё время ходит и ходит, и ему даже остановиться не хочется? Ты, может, скажешь, что солнце неживое? Но даже телега, на которой дядя Егор днём возит сено, ночью спит у него во дворе. Телега-то деревянная, а спит – я сам видел! Ты, правда, иногда не спишь ночью. Но ты большой, тебе всё разрешается делать. И у тебя есть книги, которые можно читать по ночам. А что же солнцу делать ночью?

– Да… – сказал отец и почесал затылок. – Оказывается, ты, Бориска, ещё совсем маленький и глупенький.

– Нет, – возразил Бориска, – мне пошёл седьмой год. И когда надо было складывать в поленницу дрова, я почему-то был и большим и умным. Разве можно так быстро становиться то большим, то маленьким?

– Твоя взяла! – засмеялся отец и потрепал Бориску по голове. – Ну-ка, сними локти с моей ноги, я встану.

– Значит, так, – задумчиво сказал он, походив по комнате и погладив средним пальцем переносицу, – ты хочешь знать, почему мы то видим солнце, то нет? Попробую объяснить…

И он стал объяснять. Научно. Точно и долго.

Бориска сразу соскучился. Ему хотелось услышать рассказ о живом солнце, которое купается в речке и укрывается туманом, умеет прятаться за тучки, а потом выглядывать из-за них. О том солнце, которое может ранним утром пробираться по лесной чаще, ласково будить птиц и отражаться от зеркала непоседливыми зайчиками.

А папино солнце ничего этого делать не умело.

И Бориска перестал слушать.

Со стороны могло показаться, будто он внимательно слушает отца, а на самом деле Бориска только сидел на табуретке, смотрел на папу и думал о том, что его отец почему-то совсем разучился интересно рассказывать. Может быть, потому, что он давным-давно стал взрослым, а может быть, потому, что почти всё время читает толстые научные книги.

А иногда даже засыпает в очках. Наверное, он специально не снимает их, думая, что ту научную книгу, которая ему приснится, без очков нельзя будет прочесть.

Потом Бориска совсем перестал думать и некоторое время просто смотрел, как отец ходит взад и вперёд.

Насмотревшись, Бориска снова стал думать, но уже о том, что отцу, наверное, очень неудобно ходить вот так почти каждый вечер, то и дело поддёргивая сползающие брюки. В конце концов, если штаны такие непослушные, можно пришить к рубашке пуговицы, а к брюкам петельки, чтобы штаны могли пристёгиваться.

И ещё Бориска подумал, что он, может, гораздо быстрее бы вырос, будь у него длинные брюки, а не коротенькие штанишки на синих лямочках. И стал бы таким высоким, как дядя Петя, сосед, который сегодня утром жаловался папе на своего дедушку. «Представляешь, – сказал дядя Петя, – старик уже впадает в детство».

Бориска хорошо знал дедушку Егора, часто катался на его телеге, но ни разу не замечал, чтобы дедушка Егор становился маленьким мальчиком.

«Наверное, он впадает в детство ночью, когда его телега спит, – подумал Бориска. – Интересно, как он это делает, вот бы посмотреть!».

– Пап, – не вытерпел Бориска, – а дедушка Егор ещё долго будет впадать в детство?

– Что? – остановился папа. – При чём здесь дедушка? Ведь мы выясняем с тобой, почему впадает… вернее, всходит и заходит солнце!

– Это я понял, – Бориска болтнул ногами. – Как только ты стал рассказывать…

– Ложись-ка ты, Бориска, спать, – устало махнул рукой отец, – или ты не хочешь проснуться завтра пораньше и пойти со мной на рыбалку?

– Хочу, – сказал Бориска. – А спать – не хочу. Но придётся лечь. Ведь если я откажусь, ты сразу станешь волноваться и тратить на меня свои нервы. А вдруг они у тебя совсем истратятся!

Бориска слез с табуретки, послушно вымыл в тазу ноги и, улёгшись в свою кровать, стал смотреть в окно напротив.

Днём в него можно было увидеть дорогу и сосны – дача стояла на самом краю деревни. Но теперь ночь уже лежала на дороге, скрывала её совсем, и только над макушками тёмного леса ещё синело незаснувшее небо, на котором серебрилась Первая Вечерняя Звезда. Она казалась ближе, чем зимой, когда Бориска приезжал сюда из города вместе с папой кататься на лыжах. Может, потому, что тогда и лето было где-то очень далеко, за высокими снежными сугробами, мешавшими ему подойти к даче. И только после того, как по сугробам прошла весна и они растаяли, лето подошло к даче, а рябина с замёрзшими ветвями отогрелась, зашелестела листьями и зацвела.

Бориска закрыл глаза и сразу увидел дачный садик и рябину. Она стояла на своём всегдашнем месте, и к ней подлетали бабочки. Разные: белые, оранжевые и такие, у которых крылья похожи на поздний вечер.

– Здравствуй, – сказал Бориска рябине с пушистыми цветами, – я вижу, тебе весело живётся в нашем саду.

– Не знаю, – отозвалась рябина, – ведь я выросла не здесь. Твой отец выкопал и перенёс меня сюда из леса. Там остались мои подружки – весёлые белоногие берёзки. И друзья – певчие дрозды. Ах, как радовались они, как благодарили меня за вкусные ранние завтраки и сытные ужины. Могу ли я забыть о своей родине? Но у деревьев не спрашивают, где им хочется жить. Люди или не понимают нас, или не хотят понять. Я так часто думаю об этом, что, наверное, от таких мыслей мои ягоды станут ещё горче. И дрозды не прилетят ко мне. Впрочем, они и не знают, где я. Моя родина очень далеко отсюда.

– Дальше солнца?

– Не знаю… По-моему, там солнце всходило раньше, чем здесь. А заходило – позже. Если бы я смогла ещё чуть-чуть подняться по склону холма, на котором раньше жила, то увидела бы тот лес и ту поляну, на которой ночует солнце.

– Я тоже хочу посмотреть на ту поляну, где ночует солнце, – сказал Бориска. – Завтра обязательно встану до рассвета, пойду с папой на рыбалку и, по дороге, отыщу её.

БОРИСКА ИДЁТ НАВСТРЕЧУ СОЛНЦУ.

– Стоит ли будить Бориску? – шёпотом сказал папа, выглянув на улицу и потихоньку надевая шуршащий плащ. – Утро сегодня прохладное, туман…

– Конечно, пусть спит, – таким же осторожным шёпотом ответила мама. – Он совсем избегался за последнюю неделю и даже похудел. Иди один. А мы попозже сходим с Бориской за земляникой к Сухой просеке. И поищем ещё раз в земляничнике моё колечко.

Бориска не слышал этого разговора. Он крепко спал, подложив под щёку ладошку, и ему снились певчие дрозды, потерявшие рябину с пушистыми цветами.

– Сюда, сюда! – крикнул им Бориска. – Неужели вы её не видите?

Но дрозды не обратили внимания на его слова. Только один, самый ближний, покосился на Бориску и, должно быть, испугавшись, как бы в него не швырнули камнем, стал отлетать подальше. И Бориска – проснулся. Откинув одеяло, сел на кровати и увидел, что солнце уже заглянуло в комнату и спокойно улеглось узенькой полоской между комодом с плохо задвигающимся ящиком и задней ножкой кровати.

«Так, – догадался Бориска, – значит, папа ушёл один. Но я обязательно догоню его. Он не успеет размотать удочки, как я подкрадусь и крикну из кустов страшным голосом: у-у-у, попался! Папа обязательно испугается. А можно по-другому сделать – подкрасться и бросить в речку корягу. Она плюхнет, и папа подумает, что это большая рыбина гуляет около его рыбачьего места. Он сразу перестанет разматывать удочки и скажет с досадой: тьфу ты, пораньше надо было встать».

Размышляя таким образом, Бориска надел курточку, взял ведёрко и, не скрипнув дверью, вышел на улицу.

Рябина с пушистыми цветами ещё спала. Утренний свежий ветер опоздал разбудить её, и она стояла тихая-тихая.

– До свиданья, – на всякий случай сказал Бориска, проходя мимо. – Я ухожу догонять папу. Он пожалел меня, не разбудил. Но я найду его и попрошу показать мне твою родину – ведь папа помнит, где ты росла. А там я поднимусь по склону и увижу поляну, на которой ночует солнце. Я скоро вернусь, расскажу тебе о твоей далёкой лесной стране.

И Бориска перелез через ограду из штакетника и пошёл но тропинке, которая должна была привести его к речному берегу.

У Бориски не было часов, и поэтому он не мог узнать, сколько минут шёл по лесу, помахивая ведёрком. Он знал только, что до речки «двадцать минут ходьбы» – так обычно говорил папа. И поэтому Бориска шёл спокойно, ожидая, когда кончатся эти минуты и покажется берег. Немного соскучившись, Бориска запел:

Скоро я дойду до речки, Где сидит мой папа, где Рыбы плещутся, колечки Оставляя на воде.

Сначала он спел песенку тихо. Потом повторил её громче, как бы уверяя себя в том, что так действительно и случится. А после третьего раза понял: тропинка ведёт его куда-то не туда.

«Конечно, – сказал сам себе Бориска, – ведь папа говорил, что к речке надо идти всё время навстречу солнцу. А я забыл об этом. Оно, оказывается, сбоку от меня».

И Бориска, свернув с тропинки, решительно пошёл навстречу солнцу, в самую гущину леса.

Сначала идти было совсем неплохо. То и дело попадались красные грозди костяники. Заслышав Борискины шаги, взлетел рябчик. Он уселся на сучок сосны, долго и спокойно смотрел оттуда на Бориску, должно быть, понимая, что его можно не бояться.

А потом, стараясь не сбиться с правильного пути, Бориска залез в такую высокую и росистую траву, что ботинки, чулки и даже полы курточки быстро намокли. И чем дальше Бориска шёл, тем всё выше становилась трава. Она доходила ему уже до плеч. Казалось, ещё несколько шагов – и он совсем провалится в неё, поплывёт, разгребая траву руками.

Нет, лес ни за что не хотел редеть. Наоборот, он становился всё непролазнее и непонятнее.

– Тьфу ты, – подражая папе, но более грустно сказал Бориска и присел на берёзовый пенёк, чтобы очень хорошо подумать обо всём случившемся.

Он ещё до этого немного испугался, когда шёл по высокой траве и под ногами у него то и дело похрустывали сухие ветви. Теперь же, когда смолкли и его шаги и он услышал, какая полная лесная тишина стоит вокруг него, ему стало совсем не по себе.

– Па-па! – крикнул Бориска и прислушался.

От его вскрика вздрогнула натянутая между колокольчиком и ромашкой паутина, и лесной паук пробежал по ней, проверяя, не попалась ли добыча. Убедившись, что завтрак ещё не готов, паук вернулся на своё караульное место.

«Где же ты, папа… – подумал Бориска. – Отзовись поскорее!».

– Скрры… Скрры… – отозвалась вместо папы надтреснутая сосна.

– Уурр, уурр, уурр… – проговорил кто-то очень неприветливо совсем в другой стороне.

Бориска ещё раз крикнул. Но когда ему и на этот раз с одной стороны ответила надтреснутая сосна, а с другой – неприветливый голос, Бориска почти совсем испугался, заторопился и рванулся туда, где лес казался посветлее и, может быть, кончался.

Но это оказалась всего лишь маленькая полянка, заросшая густым папоротником.

«Папа называл его змеиной травой!» – с ужасом подумал Бориска, оказавшись в зарослях и не зная, куда же теперь идти – вперёд или назад?

В траве что-то зашуршало.

– Ой!.. – вскрикнул Бориска, чувствуя, что ему очень захотелось поднять и одну, и другую ногу сразу, чтобы никакая змея не могла его цапнуть за пятку или повыше пятки. Но так как это было невозможно, то он поднял одну ногу и руку с ведёрком.

Так он и стоял до тех пор, пока шуршание не приблизилось к нему на расстояние всего одного шага.

БУРУНДУК, КОТОРОГО ХОРОШИЕ ЗНАКОМЫЕ МОГУТ ЗВАТЬ ПРОСТО БУК И ГЛАДИТЬ ПО СПИНЕ.

Прочитав название этой главы, вы, конечно, сразу догадались, что Бориска испугался напрасно. Никаких змей в папоротнике не было, а просто безобидный бурундук с чёрными полосками на спине путешествовал по лесу и случайно оказался недалеко от Бориски.

Впрочем, бурундук был не совсем обыкновенным – он, оказывается, умел разговаривать. Но об этой его особенности Бориска узнал не сразу, потому что сначала бурундук молча взбежал на давным-давно повалившуюся берёзу и присвистнул.

Бурундуки умеют очень приятно и переливчато свистеть. И если внимательно прислушаться к их свисту, то можно подумать, что они долго-долго повторяют одно только слово «сви», которое неизвестно что означает, но, повторяясь и повторяясь много раз, становится похожим на звучание малюсенького ручейка.

Итак, прежде всего бурундук взбежал на давным-давно повалившуюся берёзу, присел на задние лапки, а передние – упёр в бока так, что они стали похожи на ручки фарфоровой сахарницы, и присвистнул:

– Сви-сви-сви-сви-сви…

– Чего ты смеёшься? – сказал Бориска. – Я никого и не думал пугаться. Просто сушу на солнце чулки и ботинки. Разве ты не видишь, что они насквозь промокли?

– Вижу, – сказал бурундук.

«Может, мне послышалось», – подумал Бориска и спросил:

– Разве бурундуки умеют разговаривать с людьми?

– Не со всеми. Только с теми, кто им нравится, – бурундук пригладил растрепавшуюся на макушке шёрстку. – Иди, садись! – пригласил он Бориску и похлопал лапкой по давным-давно повалившейся берёзе.

Бориска шагнул к нему.

– Знаешь, – таинственно сказал бурундук, немного отодвигаясь от Бориски, – у меня есть удивительная вещь. Хочешь посмотреть?

Не дожидаясь Борискиного согласия, он ловко достал из-за щеки кольцо с зелёным камушком.

– Видал? – торжествующе спросил бурундук, – ни у кого в лесу нет такой штуки. Я нашёл её в земляничнике, возле Сухой просеки. Посмотри, внутри написаны какие-то цифры.

– Ура! – крикнул Бориска. – Мамино кольцо нашлось! – И протянул за ним руку.

– Ты что, ненормальный? – спросил подозрительно бурундук, моментально спрятав кольцо за щёку.

– Ведь это мамино кольцо, – отчаянно сказал Бориска, – это она потеряла его в земляничнике, когда собирала ягоды!

– Да? – задумчиво сказал бурундук, снова доставая кольцо из-за щеки и любуясь им. – Я тоже очень боялся его потерять. И долго не мог придумать, куда спрятать. Из дупла кольцо легко могли украсть. Я пробовал носить его под мышкой, но тогда можно ходить только прихрамывая, будто тебе перебили лапу. Оставалась одна возможность не расставаться с ним – носить за щекой… До нашей встречи оно было ничьё, только моё. А теперь его придётся отдать. Знаешь, как трудно расставаться с вещью, которая тебе очень нравится? Даже с такой, которая всегда мешает.

– Не знаю, – признался Бориска, – у меня никогда не было кольца.

– Ух, как жалко расставаться! – воскликнул бурундук. – Я с детства не люблю ни с кем и ни с чем расставаться. – И он ловко спрятал кольцо под мышку. – Нет, не отдам, – рассердился он. – Убегу сейчас от тебя, и ты меня не догонишь!

– Не хочешь – не расставайся, я не отнимаю, – сказал Бориска. – Носи, пока не надоест. А когда устанешь – вернёшь кольцо моей маме.

– Из этого ничего не выйдет, – подумав, сказал бурундук. – Я могу случайно потерять его – раз. Могу не захотеть вдруг никогда расставаться с ним – это два. И ещё, третье: мне будет очень тяжело носить его, зная, что всё равно оно навсегда не будет моим. Значит, лучше отдать его сразу. На, бери! – и бурундук, зажмурившись, чтобы ничего не видеть в этот тяжёлый для него момент, протянул кольцо Бориске.

– Ну вот и всё, – сказал он с облегчением, когда Бориска взял кольцо.

«Бурундук обиделся и сейчас убежит», – подумал Бориска.

Но он ошибся. Бурундук перекусил склонившуюся над давным-давно повалившейся берёзой травинку, поковырял перекушенным концом кору, а затем, отбросив травинку, взбежал по стволу красивой сосны почти до самой вершины и так же стремительно спустился вниз.

– Извини, – сказал он Бориске, – мне необходимо было на несколько секунд отвлечься от тебя, посмотреть – не пора ли завтракать. Оказывается – нет. Сорока ещё не взлетела на свою любимую осину. Но я почти уверен, что не пройдёт и десяти минут, как она окажется на ветке. Нет ли в кармане твоей курточки кедровых орехов? Я очень люблю их. После такого угощения я не отказался бы считать тебя самым хорошим своим знакомым. Вернее – самым лучшим. И ты мог бы звать меня как своего друга – Буком. Мог бы, когда я понадоблюсь, не просить, а просто сказать: «Эй ты, Бук, сделай то-то», или: «Эй ты, Бук, не делай того-то!» Ну, как?

– Я очень хотел бы подружиться с тобой, – сказал Бориска, – но, понимаешь, у меня нет кедровых орехов. – Для доказательства Бориска вывернул карман курточки, из которого выпал только огрызок карандаша…

– Да? – погрустнел бурундук, взглянув на пустой карман. – Действительно… Как же тогда быть с дружбой? Ведь она может быть очень хорошей, даже замечательной!

Бурундук так расстроился, что заложил передние лапки за спину и принялся расхаживать взад и вперёд.

– Странно, странно, – бормотал он, шлёпая босыми лапками по берёзе, словно по половице. – Неужели из такого пустякового затруднения нет никакого выхода? Мой отец не раз говорил, что даже из любой норы можно прорыть сколько хочешь выходов. Надо только хорошо постараться. А еще он говорил, что самый гениальный выход всегда оказывается очень простым. Нашёл, нашёл! – воскликнул он неожиданно даже для самого себя. И от такой явной неожиданности сорвался с повалившейся берёзы. – Додумался! Я додумался! – крикнул он уже из травы. – Ведь мы совсем забыли, что у курточки есть ещё один карман!

– Ты нашёл неправильный выход, – сказал Бориска. – У курточки есть второй карман. Но и в нём нет кедровых орехов. Откуда им там взяться, если я их туда не клал?

– Не может быть, – твёрдо сказал бурундук. – Во втором кармане обязательно должны быть орехи. Ты мог насыпать их так давно, что сам забыл.

Бориска молча вывернул второй карман.

– Да? – машинально сказал бурундук и чихнул, будто перед ним вывернули наизнанку пустой пыльный мешок. – Как странно – ничего нет. А ведь наступило время завтрака.

Он опять стремительно взбежал по стволу сосны вверх и спустился на землю совершенно расстроенным.

– Конечно, я так и знал, – сказал он.- Сорока сидит на вершине своей осины, а мы всё ещё не можем найти нужного выхода. Долго мы будем его искать? Час, два часа? А может, два дня?

– Не знаю, – ответил Бориска. – Я ничего не могу придумать. Нет у меня кедровых орехов! Ведь я шёл к папе. Откуда я мог знать, что заблужусь и встречу тебя?

– Люди никогда ни о чём не думают по-настоящему! – раздражённо сказал бурундук. – Они идут в лес за ягодами и не знают, наберут их или нет. Люди идут в лес и даже не думают о том, что могут заблудиться. Потеха! Получается просто потеха и ничего больше! Вот и сейчас, разве ты ищешь выход из нашего затруднительного положения? Нет, этот выход ищу я, а ты только и делаешь, что говоришь «не знаю» да «не знаю». Такая работа самая лёгкая! Постой, постой, – остановил он сам себя. – А зачем нам что-то искать? Наша дружба началась уже сама собой. Теперь ты можешь погладить меня, посадить к себе на плечо или к себе в карман. И я не укушу тебя, потому что друг не может обижаться из-за таких пустяков.

ИГРА В ПРЯТКИ.

Бук так обрадовался наладившейся дружбе, что перестал думать о еде. А Бориска никогда не хотел есть, маме всякий раз долго приходилось его уговаривать. Теперь же, когда рядом с ним сидел говорящий бурундук, не помогли бы никакие уговоры – кто захочет тратить время на манную кашу, когда можно гладить Бука, сажать на плечо и задавать ему вопросы. И Бориска спросил:

– Бук, а почему тебе не захотелось узнать моё имя?

– Твоё? – Бук, сидя, закинул одну заднюю лапку на другую. – Я и так знаю, что ты – мальчик.

– Мальчиков много, каждого зовут по-своему.

– Я не задумывался над этим, – сказал Бук, – а стоило. Ведь бурундуки тоже зовут друг друга по-разному.

Услышав имя, он сказал:

– Лучше бы тебя назвали по-нашему – Барсуком. Но и так – вполне подходяще. Я даже вспомнил про тебя песенку:

Если прямо ты пойдёшь – Старый пень в лесу найдёшь. Там живёт Борис, Председатель рыжих крыс.

– А я – Бориска. И не председатель.

– Нет так нет, – согласился Бук. – Председатель, наверное, куда-то делся. Когда я, послушавшись этой песенки, пошёл прямо и нашёл много пней, его там уже не было. Остались только какие-то железяки от машины, рваные ботинки и носки.

– Мои ботинки тоже скоро разорвутся, – Бориска потёр их рукавом курточки, – а у меня ещё очень много дел: найти папу – он сидит около реки и ловит рыбу, найти поляну, на которой ночует солнце, и отыскать склон, где росла рябина.

– А ты хорошо умеешь искать?

– В нашем детском саду – лучше всех.

– Тогда отвернись на минутку, а потом попробуй найти меня…

Никогда ещё Бориска так долго не искал. Он ползал, выглядывая Бука возле давным-давно повалившейся берёзы, приподнимался на цыпочки, стараясь увидеть, не сидит ли тот на ветке. Заглянул даже в норку, неизвестно кем вырытую, и крикнул в неё:

– Бук, если ты залез под землю, выходи! Я не могу так глубоко видеть!

И тут Бориска услышал, как Бук отозвался. Но не из норки, а откуда-то сзади.

– Бо-рис-ка!.. Сви-сви-сви!.. – взволнованно кричал он. – Отыскивай меня скорее! Какая-то чёрная вода крепко схватила мои лапы и не выпускает!..

– Сейчас, сейчас! – побежал напролом через кусты Бориска. – Да где же ты?

– Здесь, совсем близко, около шиповничьего куста!

– Ну и вляпался! – изумился Бориска, вытаскивая Бука из лужицы липкой смолы, рядом с которой валялась обкрошившаяся бетонная плита с железными прутьями.

– Я торопился спрятаться, – сказал Бук, – а эта ловушка блестела, совсем как вода. Я хотел пробежать по воде, а получилось так, что я чуть навсегда в ней не спрятался, – Прятаться надо уметь, – сказал Бориска, помогая Буку счищать с лапок смолу.

– Искать тоже надо уметь, – возразил Бук. – Если бы я не закричал, ты и сейчас искал бы меня. Как же ты отыщешь поляну, где ночует солнце, и место, где росла рябина, и папу? Я думаю, нам надо пойти вместе. А еще – пригласить с собой Машеньку. Охотники убили её маму – медведицу. Ей очень скучно живётся одной, и она обрадуется. Кроме того, если ты попадёшься в какую-нибудь ловушку, она поможет мне выручить тебя.

– Нет, – не согласился Бориска, – Машенька может меня съесть.

– Она добрая, – возразил Бук, – и маленькая. Ей всего-то несколько месяцев.

– Знаешь что, – сказал Бориска, – надо засыпать смолу листьями, – чтобы она никого больше не обманывала.

– Правильно, – сказал Бук. – Пусть не блестит, не притворяется водой.

И друзья навалили на чёрную смолу огромную кучу листьев. Бориска забрался наверх, попрыгал, утрамбовал листья и удовлетворенно сказал:

– Вот так…

БЕРЛОГА, В КОТОРОЙ КАК БУДТО НИКТО НЕ ЖИВЁТ.

– Ты родился в деревне около нашего леса? – спросил Бук, когда они отошли от этого грустного места. – Я иногда бываю в деревне, но тебя почему-то не видел.

– Нет, – сказал Бориска, – мы приезжаем сюда с мамой и папой только летом, отдохнуть. Иногда папа берёт меня с собой и зимой, покататься на лыжах. А всегда мы живём в городе.

– Понятно, – сказал Бук, – я кое-что уже слышал о городе, он очень каменный и большой. И, наверное, с каждым летом подходит всё ближе к нашему лесу, посылает в него всё больше и больше своих автобусов. Скажи, он близко?

– Не знаю, – задумался Бориска. – Летом мы едем в деревню сначала на теплоходе. Потом, когда теплоход причалит к пристани, пересаживаемся на попутный грузовик и ещё едем. А зимой едем только на одном автобусе. Но – дольше, чем летом.

– Значит, зимой город возвращается в свою берлогу спать, – сказал Бук.

– Город никогда не спит. Ни летом, ни зимой.

– Может, и не спит, – согласился Бук, – а просто лежит в своей берлоге и ждёт весны. Как-нибудь я соберусь и схожу посмотреть на него.

Так они шли и не спеша разговаривали, и лес переставал казаться Бориске непонятным и непролазным. Птицы, перелетая с ветки на ветку, пели весёлые песни, а солнце выкатилось почти на середину неба и ласково улыбалось. И Бориска подумал, что, наверное, ещё ни одному мальчику не удавалось вот так подружиться с бурундуком, идти вместе с ним по той особенной, известной только бурундукам дороге, которая, невидимая для человека, прячется то в высокой траве, то под осыпавшейся хвоей, то под старыми листьями.

На всякий случай он спросил Бука:

– А в вашем лесу не встречаются волки или рыси? Я слышал, что рыси умеют совсем неслышно нападать на людей.

– Раньше было много и тех, и других, – ответил Бук. – Но тогда не часто встречались охотники. А сейчас охотников стало так много, что нельзя и шага шагнуть, чтобы не наткнуться на них. Они бродят по лесу и стреляют во что попало… Такие дела! – добавил он невесело.

– Неужели в вашем лесу не осталось никаких зверей? – удивился Бориска. – Папа говорил мне, что в нём водятся зайцы, волки, рыси и даже медведи.

– Люди не всегда хорошо знают то, о чём говорят. Хотя им кажется, что никто лучше их об этом не знает. В нашем лесу живёт только один заяц, но и он уже никому не доверяет, боится всякого шороха и даже меня не подпускает к себе ближе чем на сто шагов. И ещё у нас живёт Машенька. Я говорил тебе о ней. Охотники хотели поймать Машеньку, но ей удалось убежать. Теперь она живёт на окраине леса, в самой середине непроходимого болота. Машенька не такая трусиха, как заяц. Когда мы придём к ней, она угостит нас малиной из своего малинника, а может, даже и мёдом.

– Я тоже умел угощать своих друзей, – сказал Бориска.

– Понятно, – сказал Бук. – Я очень рад, что познакомился и подружился с тобой. А теперь нам надо повернуть направо, иначе мы можем пройти мимо единственной тропинки, которая приводит к середине непроходимого болота.

И они повернули направо, где около старого рыжего муравейника нашли начало болотной тропинки. Бук легко и уверенно пошёл впереди Бориски. А Бориска шёл за ним осторожно – тропинка приседала под каждым его шагом.

– Знаешь, – говорил Бук, то и дело оглядываясь – слышит ли Бориска, – мы, звери, звали медведицу тётей Мотей: она страшно любила мотать головой. И очень боялись её. А потом узнали, что за всю свою жизнь она никого не обидела. Такие дела… – добавил он грустно, продолжая семенить впереди Бориски. – Теперь в малиннике без неё стало как-то скучнее.

Бук замолчал и некоторое время, пока тропинка не дошла до середины непроходимого болота, бежал, уже не оглядываясь на Бориску. Наконец в густых кустах показалась ещё более густая куча хвороста. Бук остановился, вскочил на кочку и, делая вид, что умывает лапками мордочку, смахнул украдкой две крошечные слезинки.

– Вот мы и пришли, – сказал он.

Под кучей хвороста, на старом фанерном дне от ящика, прибитом к толстой ветке куста, было написано ярким малиновым соком: «Не стучать, в берлоге никого нет».

– Мы, наверное, слишком поздно пришли, – сказал Бориска.

– Нет. Машенька дома, – сказал Бук. – После того, как она осталась одна и построила себе новую берлогу, сорока придумала такую надпись. Чтобы обмануть собак, если они отыщут берлогу. Понимаешь, когда собаки прибегут и прочитают то, что написано, они так же, как и ты, подумают, что в берлоге никого нет. Да Машенька никогда и не входит в берлогу через главную дверь. Эта дверь такая же обманная, как и надпись. Настоящая дверь находится совсем с другой стороны берлоги. И она сделана так незаметно, что даже я не всегда сразу нахожу её. Сейчас ты увидишь, как я постучу в дверь, и услышишь, как Машенька спросит: «Бук, это ты?».

И он нашёл незаметную дверь и постучал условным стуком. Но за дверью было тихо.

– Странно… – сказал Бук и постучал сильнее.

Никто не отозвался и на такой стук.

– Совсем странно… – сказал Бук и вопросительно посмотрел на Бориску. – Может, Машенька спит и не слышит? Постучи ты, – сказал он Бориске.

Бориска постучал.

– Не так, – сказал Бук. – Надо стучать ногой. Бориска постучал ногой. Послышалось недовольное ворчание.

– Пугает, – сказал Бук.

Он просунул мордочку в щель между ветками и крикнул в берлогу:

– Машенька, неужели ты не узнаёшь меня? Почему так долго не открываешь?

– Но ты не один, – ответила Машенька. – С тобой ещё кто-то и, по-моему, это – человек.

– Совсем маленький человек, – сказал Бук. – Он мой друг. Открывай!

– Ладно, – сказала Машенька. – Сейчас открою.

Она долго открывала потайную дверь. Было слышно, как сначала Машенька оттаскивала что-то от неё, потом отодвигала задвижку, а потом уже открылась и сама дверь.

– Здравствуйте, – сказал Бориска. – Вы напрасно остерегаетесь меня. Я никому не собираюсь делать зло.

– Здравствуйте, – ответила Машенька. – С первого взгляда очень трудно бывает понять, может кто-то сделать зло или не собирается его делать. Проходите, пожалуйста. – Она посторонилась, пропуская в берлогу Бориску, потому что, пока они разговаривали, Бук уже прошмыгнул внутрь помещения.

– У вас очень удобная берлога, – сказал Бориска, украдкой посматривая на лохматую Машеньку.

– Спасибо, – сказала Машенька. – Мне самой нравится моя берлога. И она стала бы совсем замечательной, если бы не надо было думать об опасности, о том, что собаки могут однажды вынюхать тропинку и найти меня.

– Бориска прогонит собак, если они придут сюда, – сказал Бук.

– Конечно, сказал Бориска. – Я обязательно их прогоню отсюда.

– А разве Бориска сам не боится собак? Ведь их может быть очень много? – лукаво спросила Машенька.

– Я? – оскорбился Бориска и почему-то покраснел.

– Ладно, не будем ссориться, – сказала Машенька. – Будет гораздо лучше, если мы позавтракаем в спокойной обстановке. У меня есть полная корзина свежей малины. – И Машенька поставила перед Бориской корзину.

Завтрак прошёл весело.

Бук брал по одной ягодке и, положив ягодку в рот, говорил:

– Мм-мм, как вкусно!

Бориска поддевал малину деревянной ложкой. Поддевал аккуратно, не забывая, что он в гостях.

Машенька тоже старалась сначала набирать малину только на кончик ложки, но потом увлеклась – она ведь больше всех любила такие ягоды! – и сама не заметила, как стала брать по полной ложке.

Когда все наелись и Бориска совсем познакомился с Машенькой, друзья вышли из берлоги. «Ну, мне пора идти», – подумал Бориска. Но, увидев, как Бук улёгся около кочки, подложив под голову старую щепку, решил чуть-чуть подождать и сел рядом.

А Машенька прилегла неподалёку от них на зелёной и мягкой траве.

И когда они так сидели и грелись на солнце, Бук рассказал небольшую сказку. Он никогда прежде не рассказывал её, потому что ему самому рассказали её совсем недавно.

– Значит так… – начал Бук, припоминая и стараясь не сбиться с самого начала. – В одном очень далёком лесу жила-была косуля. И была она такой прекрасной, что каждый зверь, каждая птица радовались, считали счастьем жить в одном лесу с ней. Даже бывалый волк, вожак голодной стаи, поклялся разорвать каждого, кто обидит её.

Птицы пели косуле радостные песни, а старый кедр, под которым она любила отдыхать по вечерам, рассказывал ей забавные лесные истории и прикрывал от дождя ветвями.

Многие охотники пытались догнать косулю, но ни один из них не мог похвастаться удачей. Наконец, и они стали только любоваться её красотой.

К несчастью, в далёкий лес пришёл чужой, очень жестокий охотник. Он много дней выслеживал косулю, сумел бесшумно подкрасться к ней, когда добрый кедр рассказывал ей одну из лесных историй, и – выстрелить.

Но когда охотник подбежал, надеясь забрать добычу, косуля вскочила, и он уже не мог догнать её, потому что сначала косуля прыгнула на холмик, потом – ещё выше, потом пробежала по вершинам столетних сосен и превратилась в Первую Вечернюю Звезду.

С тех пор, как только Первая Вечерняя Звезда появляется на небе, птицы умолкают. А волки начинают рыскать по лесу, ищут жестокого охотника и воют, воют, воют…

– Вот и вся сказка, – закончил Бук. – Рассказал, как запомнил.

– Это очень грустная сказка, – сказал Бориска.

– Это очень обнадёживающая сказка, – сказала Машенька. – Мне теперь кажется, что мою маму не унесли охотники, а ей удалось уйти от них и она тоже превратилась в одну из звёзд.

– Наверное, так, – подтвердил Бориска. – Бук говорил мне, что за всю свою жизнь медведица никого не обидела.

– Сегодня вечером я поищу её на небе, – сказала Машенька.

– Надо бы попросить помочь моего папу, – сказал Бориска. – На небе очень много звёзд, в них можно легко заблудиться. Кроме того, папа говорил мне, что там есть две медведицы – Большая и Малая. Какая из них твоя?

– Большая, – сказала Машенька.

– Да, – подтвердил Бук. – Самая большая.

СОРОКА, КОТОРАЯ РАЗНОСИТ НА СВОЁМ ХВОСТЕ НОВОСТИ.

Друзья долго молчали.

Машенька думала о маме-медведице.

Бук думал о кедровых орехах.

А Бориска думал о маме, о папе, о рябине с пушистыми цветами и о Первой Вечерней Звезде, которая часто смотрела на него из глубокого тёмного неба.

И Бориска так размечтался, что представил себе, будто он – самый храбрый мальчик на свете – выгоняет из лесу жестокого охотника.

«Уходи!» – кричит ему Бориска. «Сам уходи!» – отвечает охотник. Он хочет подойти и вытолкнуть Бориску из лесу, но кедр подставляет ему корень. Охотник падает. «Ой, мама! Ой, мама!» – вскрикивает он.

«Что, про маму вспомнил? – спрашивает выглянувший из чащи Волк. – Сейчас ты её увидишь!» – обещает он охотнику и весело смеётся.

К сожалению, Бориска не успел придумать того, что должно было случиться после – над его головой раздался такой треск и гром, будто лопнувшее небо обрушилось на кусты.

«Ой, мамочка!» – чуть не вскрикнул Бориска, вскакивая. И тут же очень смутился. Небо было на месте, а Бук и Машенька даже не пошевелились.

«Что произошло?» – недоуменно подумал Бориска и только тогда заметил покачивающуюся на ветке Сороку.

– Добрый день, – сказала Сорока, обращаясь к Буку и Машеньке. – Еле продралась к вам сквозь болотные кусты, чуть все перья на ветках не оставила. А это – кто? – Сорока оттопырила крыло в сторону Бориски.

– Это наш друг, – сказала Машенька.

– Это Бориска, – сказал Бук. – Между прочим, ты могла бы и не продираться сквозь кусты, а прилететь. Наверное, все новости, которые несла на хвосте, порастеряла в чаще?

– Над лесом кружит ястреб. Он заметил меня, и потому пришлось прятаться. Но я ни одной новости не потеряла, ни одного словечка не забыла! – протараторила Сорока и перепрыгнула на другую ветку. – Рассказать?

– Ну, если у тебя есть время… – сказал Бук.

– Если тебе хочется… – сказала Машенька.

– Если новости интересные… – сказал Бориска.

– Ой! – зажмурилась Сорока. – Интересные-преинтересные. Таких интересных давно не было. И все – самые свежие.

– Рассказывай поскорее, – сказал Бук, – а то мы уйдём. Надо помочь Бориске найти место, где росла рябина с пушистыми цветами, и поляну, на которой ночует солнце.

– Это мы сделаем все вместе, – сказала Сорока. – Я тоже хочу помочь такому славному мальчику. Но подождите, послушайте новость очень важную. В городе, оказывается, есть общество охраны природы. Так сказал деревенский громкоговоритель с крыши клуба, когда я там приводила в порядок свои пёрышки.

– Когда я вернусь домой, – заявил Бориска, – обязательно попрошу папу написать в общество охраны… И еще – в газету. Может, если не общество охраны, то хоть она сумеет уберечь Машеньку от собак и охотников…

– Спасибо, – поблагодарила Машенька. – Ты настоящий друг!

– Бориске лучше знать, как правильнее сделать, – сказал Бук. – Он всё-таки – человек. А мне почему-то казалось, что газеты служат для того, чтобы люди заворачивали в них огурцы или хлеб с маслом, когда идут в лес. Но, поскольку я не умею читать, то, возможно, и ошибаюсь… Всё же у меня есть предложение: перекопать тропинку глубокой ямой. И замаскировать её. Чтобы охотники шли, шли и незаметно свалились в яму. А Машенька может носить с собой бревно и по нему переходить через западню.

– Толково, очень толково придумано! – воскликнула Сорока и почесала коготком клюв.

– У тебя, Бук, стоящая голова, – сказал Бориска. – Придумка твоя – во! – И Бориска показал Буку свой маленький большой палец.

ДВАДЦАТЬ ДВЕ ЗАНОЗЫ, ОДНА ЯМА И ОДНО СТИХОТВОРЕНИЕ.

Солнце стало слишком усердно греть, и Бориска снял сначала курточку, а потом и рубашку. Так удобнее было работать. Копая обломком давно высохшего сучка, Бориска то и дело косился на мускулы рук – ему казалось, что с каждым копком они увеличиваются.

Наконец, когда пот ежеминутно стал заползать в глаза, Бориска вздохнул – тяжело и глубоко, как подобает много поработавшему человеку. А вздохнув, уселся на влажную кочку и принялся вытаскивать из ладоней занозы.

– Одна… Две… Три… Четыре… – считал он, складывая их в кучку.

– Какой ты нежный, – сказала Машенька, не прекращая работы.

– Ты, наверное, отвык от тяжёлого труда? – спросил Бук. Он рыл передними лапами, всё время совал мордочку в ямку, и поэтому его мордочка была в корешках трав и крупинках торфа.

– Машеньку никакие занозы не берут, – обидчиво ответил Бориска. – Если бы не занозы, я целый день мог бы копать без остановки. Я нисколько не устал, просто вынужден остановиться. К тому же, много ли накопаешь обломком какого-то дурацкого сучка. Вот была бы острая лопата!

– Это точно, – сказала подлетевшая Сорока. Она занималась подноской веток, необходимых для маскировки западни. – Ты совершенно прав, – уточнила она, оглядывая, много ли натаскала.

– Лопатой копать можно гораздо быстрее. А ещё лучше – экскаватором. Он копает так быстро, что и оглянуться не успеешь, как всё бывает сделано.

– В болоте экскаватор утонул бы, – возразил Бук, прекращая работу и усаживаясь на горке вырытого торфа. – И потом, где его взять? За просто так он ведь не приедет копать западню. С ним надо договариваться. А кто из нас сможет договориться с экскаватором?

– Бориска сможет, – сказала Сорока. – А если экскаватор завязнет, тогда надо будет договориться с трактором, чтобы он пришёл и вытащил его.

– Ox! – сказала Машенька. – Мы, наверное, никогда не выкопаем глубокой ямы.

– Выкопаем, выкопаем, – обнадёжила Сорока. – Вот натаскаю побольше веток… Только сначала надо сочинить стихотворение, которое помогло бы нам работать. Воодушевляло бы нас.

– И веселило,- поддержал Бук.

– И чтоб охотники, услышав или прочитав его, могли моментально испугаться, – сказал Бориска. – Тогда они никогда больше не сунутся в лес.

– Вот именно, – сказала Сорока. – Странно, что мы не додумались до этого раньше. При готовом стихотворении работа пошла бы без всякой передышки. Это совершенно очевидно.

– Значит, сочиняем? – спросил Бук.

– Сочиняем! – сказал Бориска.

– Разумеется, – сказала Сорока.

– Ох! – сказала Машенька. – Ничего у нас не получится.

– Всё у нас получится, – сказала Сорока. – Мы не хуже других!

И друзья уселись вокруг недорытой ямы, уставились на её дно – чтобы почувствовать наибольшее вдохновение и лучше представить то, о чём должны сложиться стихи.

– Придумала! Я первая придумала начало стихотворения! – крикнула Сорока.

– Что ты придумала? – спросил Бук.

– Я придумала так. – Сорока вспорхнула на высокую ветку и важно продекламировала:

Злой охотник, бойся нас – Мы сучком тебе выткнем глаз!

– Здорово! – сказала Машенька. – Сорока придумала по-настоящему пугающие строчки.

– Нет, – сказал Бук, – эти строчки надо выкинуть. Мы никому не собираемся вытыкать глаза, а собираемся вырыть яму. Об этом и надо сочинять стихи.

– A у меня начало не придумывается, – сказал Бориска. – Зато придумались две строчки для припева. На тот случай, если наше стихотворение сможет стать песней. – И Бориска нараспев прочитал:

Ой-ой-ой, ай-ай-ай, Это вовсе не трамвай!

– При чём здесь трамвай? – удивилась Сорока.

– Ерунда какая-то, – согласился Бук. – Надо о стихотворении думать, а не о чём попало.

– Нет, – возразил Бориска. – Припев не о чём попало. Он может подойти к любому стихотворению. Вот – о крокодиле:

Мимо речки проходил Сам зубастый крокодил. Ой-ой-ой, ай-ай-ай, Это вовсе не трамвай!

А можно, если надо, этот припев подставить к лягушатам:

На лужайке в ряд лежат Двадцать девять лягушат. Ой-ой-ой, ай-ай-ай, Это вовсе не трамвай!

– Действительно, – сказал Бук, – твой припев подходит хоть куда. Запиши-ка его щепкой на дне ямы. Может, он пригодится и нашему стихотворению.

– Я не умею ещё хорошо писать, – смутился Бориска. – Могу только с ошибками.

– Неважно, – сказал Бук. – Лишь бы не забыть. Потом разберёмся.

И друзья снова сосредоточились, создавая стихотворение, которое никак не хотело создаваться. Наконец, кое-что придумалось. А поскольку это кое-что большинству не показалось плохим, то и решено было дальше не сочинять, потому что Бук сказал, будто ему гораздо легче вырыть четыреста самых глубоких ям, чем сочинить один стишок.

Читать поручили Сороке, которой и самой хотелось выступить.

Она прополоскала болотной водой клюв, чтобы не запинаться во время чтения, и прочла:

Мы охотников поймаем В яму с тинною водой, Ружья вмиг поотбираем, Не отпустим их домой. Ой-ой-ой, ай-ай-ай, Это вовсе не трамвай! Пусть в глубокой яме злятся, Что не выбраться самим, Пусть лягушки веселятся, Скокнув на головы им. Ой-ой-ой, ай-ай-ай, Это вовсе не трамвай! Пусть пиявки на рассвете Приплывают к ним не раз! Не затем живём на свете, Чтоб охотились на нас!

– Ничего, – сказал Бук. – Насколько я понимаю, получилось вполне предостерегающее стихотворение. Оно наверняка должно подействовать на охотников. Я думаю, что мы подождём ловить их в западню, а напишем это стихотворение малиновым соком на дощечке, которую прибьём к самому заметному дереву.

– А если охотники окажутся неграмотными? – спросил Бориска.

– Тогда придётся договориться с экскаватором, – сказал Бук.

– И с трактором, – добавила Сорока.

– Ох! – сказала Машенька, – я так и знала, что глубокая яма сразу не выкопается.

– Конечно, – ответил Бориска. – Всё по-настоящему крепкое и долговечное строится не за один раз. К тому же я не могу больше работать – слишком много заноз засело в моих ладонях… Четыре… Пять… Десять… Двадцать две! – воскликнул он, выковырив последнюю.

ДЕНЬ НАЧИНАЕТ ИДТИ ВНИЗ.

Это действительно было так, потому что тени от деревьев поехали в другую сторону, откуда позже приходит ночь.

«Пора возвращаться, – подумал Бориска. – Папа, должно быть, уже пришёл с рыбалки, узнал, что я куда-то делся, и решил, будто со мной случилось несчастье. Наверное, они вместе с мамой сейчас бегают от одних наших знакомых к другим, а потом совсем испугаются и начнут вспоминать, кто и когда утонул».

– Мне пора уходить, – сказал он друзьям.

– Так рано? – удивился Бук. – Но ведь мы не нашли ещё место, где росла рябина с пушистыми цветами.

– Неужели ты не можешь ещё чуть-чуть задержаться? – спросила Сорока.

– Разве ты не в состоянии даже один день прожить самостоятельно? – спросила Машенька. – Мне меньше лет, чем тебе, а я давно живу одна…

– У тебя такие обстоятельства, – сказал Бориска. – А у меня – совсем другие. И ты не упрекала бы меня, если бы знала, как тяжело бывает слушать, когда мама начинает выкрикивать: «Этот непослушный ребёнок сведёт меня в могилу» или: «В нашей семье растёт не мальчишка, а какой-то жестокий эгоист! Он никогда не думает о родителях, всегда только о себе, о себе!» А папа! Он в таких случаях всегда принимает мамину сторону.

«Да, брат, – говорит он и морщится так сильно, точно у него болят все зубы сразу. – Когда я был таким маленьким, как ты, то старался не огорчать родителей».

Я-то, конечно, знаю, что так быть не могло, но виноватому полагается молчать, а не возражать.

«Да, брат, – продолжает папа, – когда мне было четырнадцать лет, я уже работал на заводе, как взрослый, потому что наше время оказалось военным. А у тебя всё готовое, поэтому ты и дуришь».

Друзья молча слушали Бориску. А он продолжал:

– Папа повторяет эти слова так часто, что мне давно хочется пойти работать на завод или уплыть матросом на пароходе. Чтобы не быть эгоистом.

– …Хм… – сказал Бук. – Трудно тебе живётся. Но поскольку ты всё равно уже опоздал, можешь побыть с друзьями лишний час. Тем более, что мы встречаемся не каждый день. И твои родители будут эгоистами, если не поймут такого простого положения дел.

– Они не поймут… – вздохнул Бориска. – Но я, пожалуй, ещё побуду с вами. Бук прав: неизвестно, когда нам снова удастся встретиться…

– Ура! – сказала Сорока. – Мы очень приятно проведём время, и Бориска не будет жалеть о том, что опоздал, даже если ему двадцать раз подряд придётся услышать, что раньше дети были куда лучше, чем сейчас. И обязательно найдём родину рябины и поляну, где ночует солнце.

– За свою жизнь я видел очень много рябин, – сказал Бук. – И все они – с пушистыми цветами. Но Бориска говорит, что его рябина росла на склоне… Это, наверное, за третьим брусничником – в нашем лесу есть только один склон… Сейчас мы пойдём туда. Только вы немного подождёте меня возле скрипящей пихты – я забегу в дупло за часами. Я выменял их у старой вороны на двух дохлых ершей.

И друзья отправились на родину рябины с пушистыми цветами. Впереди шёл знающий дорогу Бук, за ним Бориска, сзади – Машенька. А Сорока то перелетала с дерева на дерево и поджидала друзей, то порхала над ними и стрекотала, стрекотала, стрекотала…

Около скрипящей пихты Бук сказал:

– Пожалуйста, подождите меня одну минутку.

Было бы вернее, если бы он сказал «десять минут», потому что вернулся Бук далеко не сразу.

– Вот! – гордо сказал он, подволакивая часы к Бориске. – Заводи – и они пойдут, как новенькие! Правда, когда мне удалось заполучить их, они уже не чакали. Но ворона клялась своим прадедушкой и своей прабабушкой, что часы в порядке. Да и вообще, много ли стоят два дохлых ерша, которых я нашёл на берегу…

– Бук, – сказал Бориска, поднимая принесённую вещь, – это не часы.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся Бук. – Может быть, ты скажешь, что – трактор?

– Нет, не трактор, а компас.

– Что?

– Компас.

– А стрелки? – спросил Бук, ловко вскарабкавшись Бориске на плечо. – Зачем тогда сделаны стрелки?

– Так и должно быть. Синяя показывает, где север, а красная смотрит на юг. По ним человек сразу узнаёт, куда ему надо идти.

– Значит, теперь, посмотрев на стрелки, ты знаешь, в какую сторону нам надо идти, чтобы отыскать склон, где росла рябина с пушистыми цветами.

– Нет, – сказал Бориска. – Для этого сначала надо знать, где находится склон.

– Я так и подумал, – сказал Бук, спрыгнув с Борискиного плеча на землю. – Старая ворона подсунула мне заведомо негодную вещь. Ведь если ты знаешь, куда идти, то эта штука не нужна. Теперь остаётся только трахнуть её об сосну так, чтобы стрелки и стекло разлетелись в разные стороны. Ты, Бориска, сильнее. Доставь мне, пожалуйста, такое удовольствие!

– Не горячись, – Бориска ласково погладил друга по спине, – компас нам пригодится.

– Возьми его себе, – сказал Бук. – А я больше не хочу и смотреть на такую дрянь, хотя и отдал за неё всего двух дохлых ершей.

– А скоро мы дойдём до склона? – спросил Бориска, стараясь отвлечь Бука.

– Скоро, если ты пореже будешь об этом спрашивать, – буркнул Бук и так заспешил, что Бориска вынужден был почти побежать за ним.

Из травы выскакивали ошарашенные кузнечики, вылетали бабочки. Толстая синица, заснувшая после обеда, взлетела пулей и чуть не столкнулась с летевшей Сорокой.

– Кто, цвень-цвень-цвень? – испуганно закричала синица.

– Протри глаза! – крикнула ей Сорока, не ожидавшая такой встречи, – ты что, смотреть разучилась?

– Осторожнее, – предупредил Бук, – мы подходим к маленькой речке.

Действительно, почти сейчас же под ногами захлюпало и стало слышно, как шумит вода.

А ещё через секунду вся компания оказалась около ручья, через который было переброшено брёвнышко.

– Вперёд! – сказал Бук и моментально перебежал по брёвнышку на другую сторону.

– Ухх! – сказала Машенька и, зайдя в ручей, улеглась поперёк ручья.

Вода накатилась на Машеньку, приостановилась, приподнялась и, рассерженная, отпрянула назад, сорвав и закружив в водовороте брёвнышко.

– Хорошо! – довольно проворчала Машенька, вышвырнув лапой его на берег.

– Что, остановка? – спросила Сорока. – Вы решили сделать небольшой привал?

– Не мешайте! – попросил Бориска.

Он не разуваясь зашёл в ручей и, приподняв полы курточки, вглядывался в воду.

– Что ты ищешь? – спросил с берега Бук.

– Я смотрю, живёт ли в этом ручье рыба?

– Ну и что, живёт?

– Кажется, нет…

– Конечно, – сказал Бук. Ведь это – маленькая речка. Она сделана вовсе не для того, чтобы по ней гуляла рыба, а для того, чтобы из неё пить вкусную воду.

– В прошлом году, когда я был маленький, – не согласился Бориска, – почти в таком ручье мы с папой видели плотвичку.

– Ерунда, – сказал Бук. – Этого не могло быть.

– Нет, – сказал Бориска, – надо всё-таки внимательней посмотреть. Машенька так взбаламутила воду, что рыба убежала отсюда. Я пройду по ручью подальше, поищу место, где она могла остановиться.

И Бориска пошёл медленно против течения.

– Ох-ох-ох! – сказал Бук и зевнул. – Поспать пока, что ли?

– А я не хочу спать, – сказала Машенька. – Мне хотелось бы узнать, в ручье отражаются ночью звёзды?

– Отражаются, – сказала Сорока. – Иначе и быть не может.

– В маленькой речке звёзды никак не могут отразиться, – возразил Бук. – Ведь звёзды живут далеко-предалеко. И когда они оттуда смотрят на лес, то даже не могут увидеть такую маленькую речку. Звёздам нужна широкая река, – убеждённо закончил он.

– Но если моя мама стала звездой, – задумчиво, как бы разговаривая сама с собой, сказала Машенька, – то она, наверное, не забыла про этот ручей – мы часто с ней пили здесь. Мне кажется, что мама сможет увидеть его, когда будет смотреть на лес даже оттуда, издалека…

– Поймал, поймал! – закричал Бориска. – Вот, посмотрите, здесь живёт рыба! – он подбежал, разбрызгивая воду, и протянул друзьям ведёрко, на дне которого что-то плавало.

– Головастик, что ли? – спросил, глянув одним глазом, Бук.

– Соринка какая-то, – сказала Сорока.

– Пескарь! – пояснил Бориска. – Только ещё не выросший.

– Он сверкучий, – сказала Машенька, – как далёкая маленькая звёздочка. Теперь я знаю, что звёзды заглядывают и в этот ручей. Выпусти, пусть пескарь живёт! – попросила она Бориску.

– Ладно,- согласился Бориска, – пусть плавает.

– Пошли, пошли, – заторопила Сорока. – Если мы станем повсюду ловить разных малявок, а потом выпускать их, то и к ночи не дойдём, куда нам хочется. Смотрите, день-то уже скоро сойдётся с вечером.

КТО ПОМНИТ РЯБИНУ С ПУШИСТЫМИ ЦВЕТАМИ?

Бориска, например, помнил всех, с кем ему приходилось встречаться.

Первым – это было давно, когда Бориске только-только исполнилось четыре года, – появился доктор. Появился почти сразу после того, как Бориска сунул руку в кастрюлю с булькающей манной кашей. Если вспоминать точнее – доктор пришёл, а Бориска, откричав: «Ой, что я наделал!» и «Ой, что теперь будет!», молча сидел на коленях у мамы, раскачивая больную руку.

– Молодой человек любит манную кашу? – спросил доктор, забинтовывая Борискину руку.

– Не-е… – выдавил из себя Бориска и кончиком языка слизнул подкатившуюся к губе слезинку.

– А плакать мы перестанем, – сказал доктор. – Нам, мужчинам, стыдно плакать.

– Угу, – нахмурившись, согласился Бориска.

С тех пор прошло так много времени, что можно бы и забыть о докторе, но Бориска до сих пор помнит даже то, как тот уходил, на ходу надевая шляпу.

Гораздо позже доктора в гости к ним приехала бабушка, папина мама. Она жила в деревне – но не в той, где была их дача, а в другой.

– Наконец-то собралась проведать вас, – сказала бабушка, остановившись в коридоре, чтобы отдышаться. – Высоко живёте, – пожаловалась она, – пятый этаж не для моих годов. А где же внучек, Бориска?

– Я здесь! – Бориска выбежал из комнаты.

– Вырос, совсем вырос! – нагнулась к нему бабушка. – Поди, забыл меня? – спросила она, отдавая кулёчек с конфетами, и добавила: – Это тебе зайчик серенький прислал. Я собралась ехать в город, иду на станцию, а он догоняет меня и спрашивает: «Ты, бабушка, к Бориске едешь?» – «К нему», – отвечаю. «Тогда отдай, – говорит, – подарок. Пусть грызёт конфеты и меня вспоминает».

– Надо было привезти зайца с собой, – сказал Бориска, – мы бы с ним играли и вместе спали на моей кровати.

– Как же, стал он ждать, пока я его позову! Сунул мне кулёчек с конфетами, да как сиганёт через улицу – только его и видела.

– Когда ты поедешь к нам в следующий раз, – сказал Бориска, – обязательно позови его, скажи, что я хочу подарить ему вкусную морковку. Не забудешь?

– Запомню… Как ты велишь, так и скажу…

Бабушка гостила целую неделю. По вечерам, когда надо было ложиться спать, она подсаживалась к Борискиной кровати и рассказывала ему сказки, которых не было ни в одной из Борискиных книжек. А ещё она рассказывала про то давнее время, когда была совсем молодой. И это время казалось Бориске тоже сказочным, совсем не похожим на сейчасное.

– Не знаю, как где было, – рассказывала бабушка, – а в нашей деревне запрещалось собирать в лесу ягоды раньше срока, пока они не поспеют. И все мы осуждали и стыдили того, кто нарушал запрет. Зато, помню, как пойдешь собирать, подойдёшь к кусту смородины, – ягод на нём черным-черно. И все крупные, спелые…

Бориска слушал, смотрел на коричневые, будто бы загоревшие бабушкины руки, на белый платочек, который она никогда не снимала, и ему казалось, что ни у кого на свете нет такой хорошей бабушки.

…Было о чём вспомнить Бориске. Жизнь его уже переполнилась встречами. Да разве мог он забыть конопатую Настю из второго подъезда, которой прошлой осенью подарил своего резинового бегемота Ваську?

А Кольку из соседнего дома, который подарил ему поломанный грузовик?

Наверное – нет! И может же так случиться! Вдруг Бориска станет самым главным генералом, и у него окажется так много орденов, что они не уместятся на груди и придётся выбирать, какие из них носить сегодня, а какие – завтра?

Тогда Колька, тоже славный командир, но не такой заслуженный, как Бориска, скажет:

– Я читал о твоих подвигах, но теперь вижу, что ты гораздо храбрее, чем я думал.

Бориска ответит:

– Что ты! Твои подвиги больше моих.

Настя вспомнит:

– Вы, когда мы были маленькими, подарили мне резинового бегемота Ваську. Я не забыла…

Доктор, приподняв при встрече шляпу, заметит:

– Я, когда лечил вас, предвидел, каким вы станете. Храбрые люди никогда не плачут из-за всякой всячины.

А бабушка, уже совсем-совсем старенькая, припомнит, как она приносила Бориске подарок от серого зайца…

А разве сможет Бориска забыть когда-нибудь о Буке, о Машеньке, о Сороке? И они ведь тоже не забудут о нем…

Вот о чем думал Бориска, пока друзья шли по невидимой, но, наверное, самой короткой дороге к рябине с пушистыми цветами. И Бориске казалось, что когда они придут и спросят о рябине у первой кудрявой берёзы, та сразу скажет:

– Как же, помню, помню… Рябина часто угощала дроздов вкусными завтраками. Её год тому назад выкопал и унёс человек… Как ей живётся на новом месте?

Но ничего такого не произошло… Когда друзья дошли до склона, который начинался от небольшого озерца, заросшего жёлтыми кувшинками, никто не знал, куда идти дальше.

– Ты не помнишь, где жила рябина с пушистыми цветами? – спросила Машенька у зелёной ящерицы, гревшейся на камне.

– Где-то недалеко от моего камня, – ответила ящерица. – Если вы спрашиваете о той, которую выкопали.

– Да, именно о ней. Не можешь ли ты показать нам точнее – где?

– А зачем? Ведь её всё равно больше нет. Кроме того, у меня память неважная, и я могу показать вам совсем неверное место…

– Мы напрасно теряем время, – сказал Бук. – Вон, невдалеке, растут берёзы. Пусть Сорока слетает и спросит у них.

Сорока долго стрекотала, усевшись на верхушку одной из берёз. Потом она перепрыгивала с ветки на ветку и смотрела то в одну, то в другую сторону.

– Узнала? – спросил Бориска, когда Сорока прилетела назад.

– Берёзы говорят, что рябина с пушистыми цветами росла как раз на том самом месте, где мы стоим.

– Ха! – сказала ящерица. – У них память ещё более неважная, чем у меня.

– В чём дело, кого вы ищете? – спросил пролетавший мимо чёрный дятел.

– Рябину с пушистыми цветами, – сказали друзья хором.

– А! – сказал дятел и, описав в воздухе круг, уселся на камень, спугнув ящерицу. – Рябину унесли в прошлом году, – пояснил он, сложив на спине свои блестящие крылья. – Это было летом, в середине июня. А потом пришла осень, выпал первый снег, и склон стал светлым-светлым, как зимняя горка. В тот день белочка поздравила меня с морозным утром и чистым снегом, а я сказал ей: «Смотри, ямку, которая осталась от рябины с пушистыми цветами, засыпает снег!» А после пришла длинная зима, и снега нападало столько, что даже молоденькие сосны стояли в нём по пояс. Весной, когда ручьи смыли снег, ямка почти совсем заровнялась, а в мае заросла травой. Сейчас там живёт жужелица.

– А где живут дрозды? – спросил Бориска. – Их так любила рябина!

– Дрозды улетели прошлой осенью и больше не возвращались, – сказал чёрный дятел. – Наверное, живут в каком-то другом месте.

– Бориска, смотри, солнце уже готовится лечь набок! – воскликнула Машенька.

Бориска посмотрел на солнце. Оно решительно спускалось вниз, к пушистому лёгкому облачку, расстелившемуся над самыми верхушками дальнего леса.

– Сегодня солнце будет мягко спать, – сказал Бук.

– Нет, – сказал Бориска, – оно провалится сквозь облачко к земле. Давайте поднимемся по склону. Рябина с пушистыми цветами говорила, что надо совсем-совсем немного подняться, и мы увидим, где по-настоящему спит солнце.

И друзья поднялись по склону сначала на немного, затем – ещё повыше, а после так высоко, что дальше было некуда.

– И отсюда мы не увидим, куда оно ляжет, – сказал Бориска. – Рябина ошиблась. Надо – ещё выше.

– Можно залезть на дерево… – неуверенно посоветовала Машенька.

– Пусть Сорока взлетит и высмотрит то место, которое нам надо увидеть. Тогда станет ясно, стоит нам залезать на дерево или нет, – сказал Бук.

– Пожалуйста, – согласилась Сорока, – это очень легко сделать…

– Ну, что? – спросил Бориска, когда Сорока поднялась выше дерева. – Видишь ты ночную солнечную полянку?

– Я вижу, как за солнцем гонится лохматая дождевая туча.

– Она догоняет его?

– Сразу трудно определить. Но мне кажется, будто солнце хочет сесть в лодку и переплыть на другой берег реки. Если оно успеет, дождевая туча останется на этом берегу.

– Значит, где-то там, в прибрежных кустах, оно и засядет ночевать, – заключил Бориска. – Полезли на дерево!

– Я первым, – сказал Бук.

– Я за тобой, – сказал Бориска.

– Я – после Бориски, – сказала Машенька. – Хотя, если мне придется быть ниже всех на дереве, то я увижу меньше, чем вы.

– Но тебя всё равно нельзя пускать первой, – возразил Бук, уже вскарабкавшийся до первого сучка. – Твоей тяжести вершина никогда не выдержит. И ты понапрасну испортишь дерево, а заодно можешь, когда покатишься вниз, сшибить и нас. Представляешь, как будет хорошо, если ты, вместе со сломанной вершиной, плюхнешься на меня и на Бориску. Не забывай, что ты не шишка, а медвежья дочь.

– В твоих словах есть правда, – согласилась Машенька. – А как мне хотелось бы увидеть своими глазами садящееся солнце… Но – ничего не поделаешь…

ДРУЗЬЯ СПАСАЮТ СОЛНЦЕ.

– Ох-хо-хо! – вздохнула берёза, когда Бориска, а за ним и Машенька полезли по стволу. – Вы, прямо скажем, не птицы. – Осторожнее хватайтесь за эту ветку! Она может сломаться! – предупредила берёза.

– Спасибо… Мы будем осторожны, а как только солнце ляжет спать – спустимся на землю, – пообещал Бориска.

– Лохматая туча перестала гнаться за солнцем, – сообщила Сорока. – Она повернула в нашу сторону.

– А солнце уже плывёт в лодке на другой берег? – спросил Бориска, обхватывая ствол ногами и рукавом курточки вытирая со лба пот. Ему оставалось подняться ещё на несколько сучков до того места, откуда всё можно видеть.

– Туча, наверное, заметила нас, – сказала Машенька. – Она понимает, что поймать сидящих на дереве гораздо легче, чем того, кто убегает. Надо спускаться…

– Эх ты! – сказал Бук. – Трусиха.

– В этой туче, оказывается, есть молния и гром! – крикнула сверху Сорока. – Слышите?

– Мы даже видим молнию, – сказал Бук. – Ну и что? Посверкает себе и перестанет. Подумаешь!

– Во время грозы на дереве сидеть нельзя, – предупредил Бориска. – Нельзя даже стоять рядом с ним. Молнии всегда стараются бить по деревьям.

– Машеньке действительно лучше слезть, – сказал Бук. – Она такая большая, что молнии будет легко попасть в Машеньку. А я – маленький, молния промахнётся.

– Не оставляйте меня в такое время, – попросила берёза. – Одной во время грозы жутко.

– Не оставим, – пообещал Бориска. – Мы не боимся грозы, а просто вспоминаем, как привыкли вести себя молнии. Сейчас я поднимусь еще на несколько сучков и останусь там сидеть, пока не увижу, куда ляжет солнце.

– Осторожнее, – стрекотнула Сорока, – на нас налетает сильный ветер!

– Пусть налетает, – сказал Бук, прижимаясь к стволу.

– Пусть прилетает, – сказал Бориска.

– Как налетит, так и отлетит, – сказала Машенька, обхватив ствол всеми четырьмя лапами.

– Он может унести меня далеко-предалеко, – сказала Сорока. – А если не унесет, то вырвет все мои самые роскошные перья. Это уж ветер сделает обязательно!

– Полезай ко мне за пазуху, – пригласил Бориска.

Она вовремя спряталась. Налетел такой ураган, что останься Сорока без надёжной защиты – лететь бы ей, не зная куда, долго-долго.

– Тебе удобно? – спросил Бориска, заглядывая за пазуху, откуда торчал только клюв.

– Я сижу, как в гнезде. Ни с одной стороны не дует.

– А я сижу будто на вершине лысой горы, – сказал Бук. – Ветер так взъерошил мою шерсть, что она, словно надутый парус, старается сдернуть меня с места.

– Иди к Сороке.

– А втроём не будет тесно?

– Нет, станет ещё веселее.

– Я тоже хотела бы поближе к Бориске, – сказала Машенька.

– Мы и так рядом – друг над другом.

– Да, конечно, – сказала Машенька. – Но мне хотелось бы оказаться ещё ближе.

– Посади её в карман, – сказал Бук. – Раз Машенька этого хочет.

– Да, – сказала Сорока. Она развеселилась в безопасности и была расположена шутить, – Машенька вполне может поместиться в кармане. Только вылезти ей оттуда будет трудно.

«Ррраз!» – сверкнула молния так близко, что всем показалось, будто она уже попала в берёзу.

«Та-ра-рах!» – взорвался гром.

– Ой! – сказали Сорока и Бук, прижимаясь к Бориске и друг к другу.

– Мама! – сказала Машенька и зажмурилась, чтобы не видеть, как её убьёт.

А Бориска ничего не сказал, только съёжился, ожидая новой молнии.

– Может быть, мы всё-таки слезем, пока не поздно? – спросила Машенька, не открывая глаз.

– Уже поздно, – ответил Бориска. – Гроза стоит над нами, а молния ещё точнее попадает в того, кто вздумает шевелиться. Попробуем петь песню. Тогда станет не так страшно.

– Какую? – спросила Машенька, не открывая глаз. – Мне так не по себе, что я забыла все песни, даже то стихотворение, которое мы сочинили около недорытой ямы.

– Сейчас придумаем, – сказал Бориска.

– Мы да не сможем! – сказали Сорока и Бук, осторожно выглядывая из-за пазухи.

И друзья очень быстро сложили и стали распевать такую песню:

Нас нашла большая туча, Ну и что ж, ну и что ж? Нам с берёзы даже лучше Слушать гром, видеть дождь. Если надо – выше тучи По ветвям залезем мы. Захотим – и гром трескучий В речку сбросим с вышины. Даже молнию поймаем, Если надо будет нам – Обязательно поймаем И запрячем в свой карман!

– А у меня нет никакого кармана, – сказала Машенька, открывая глаза.

– Зато у Бориски есть, – сказала Сорока. – В его карман мы и запрячем молнию, когда поймаем.

«Рр-раз!» – опять сверкнула молния, но уже не так ослепительно и подальше.

«Та-ра-рах!» – гораздо слабее громыхнул гром.

– Они испугались, – заметил Бук. – Давайте громче петь! Тогда им вовсе не захочется связываться с нами!

– Давайте! – согласилась Сорока и, вылетев из Борискиной пазухи, уселась на самой макушке берёзы.

Бук тоже выпрыгнул на ветку.

Машенька, правда, никуда не прыгнула, но зато она стала помахивать в такт песне правой передней лапой.

Дождь лил и лил. Друзья пели до тех пор, пока молния не ушла так далеко, что последний раз вроде бы даже и не сверкнула, а легонько, по-дружески, попыталась подмигнуть друзьям. А гром только начал своё «тар…» – и заглох.

– Ура! – крикнула Сорока. – Сейчас уймется и дождь!

– Мы прогнали лохматую тучу, – сказала Машенька. – И спасли солнце. Туча решила, что нас, сидящих на дереве, ей легче будет поймать, и перестала гнаться за солнцем. Теперь солнце спокойно переходит на ту сторону реки.

– Наверное, там не было хороших лодок, были одни безмоторные, в них быстро не уедешь! – сказал Бориска. – Поэтому солнце и пошло своим ходом. Теперь ясно, что спать оно ляжет сразу же за домиком бакенщика. Завтра мы с папой переедем на тот берег, и я смогу увидеть спящее солнце.

– Не пора ли нам слезать на землю? – спросила Машенька. – У меня совсем устали лапы. Если мы не поторопимся, то они скоро перестанут держаться, и я всё равно окажусь внизу.

– Слезай, – сказал Бук. – Мы давно бы слезли, если бы ты не загораживала дорогу.

– Значит, я виновата в том, что мы продолжаем сидеть на дереве?

– Ни в чём ты не виновата. Просто я подсказал – кто должен спускаться первым.

– Ладно… – сказала Машенька и почти моментально оказалась на мокрой траве.

– Сейчас было бы неплохо развести костёр и обсушиться, – подумал вслух Бориска, спустившись вслед за Машенькой.

– Костров в лесу разводить нельзя. От них часто бывают пожары, – сказал Бук.

– Не бойся, у меня нет спичек, – сказал Бориска. – Да и некогда возиться с костром – пора идти домой.

– Мы проводим тебя, – сказала Машенька.

– Сначала пойдём к реке, а там, по берегу, до деревни, – сказал Бук.

КОЛЬЦО ОСТАЁТСЯ В ЛЕСУ.

Я совсем забыл сказать, что ещё тогда, когда Бук возвратил Бориске кольцо, тот не положил его в карман, откуда оно могло потеряться, а надел на большой палец правой руки. «Так вернее, – подумал Бориска, – кольцо будет всё время на виду».

Оно действительно было всё время на виду – и тогда, когда Бориска сидел в берлоге, и после – когда друзья переходили через ручей. Бориска даже помнил, как надевал его покрепче, выпустив похожего на далёкую звёздочку пескаря.

А вот теперь, когда всего-то оставалось вернуться домой, – кольцо пропало. То ли оно соскользнуло с пальца на пути от ручейка до склона, то ли Бориска потерял его, влезая на дерево.

Последнее казалось более правдоподобным, и Бориска сказал друзьям:

– Пока мы выручали солнце, я потерял кольцо, которое потеряла моя мама и нашёл Бук.

– Какое кольцо? – спросила Машенька.

– Оно сидело у меня вот на этом пальце, – показал Бориска.

– Блестящая железка? – спросила Сорока.

– Да, – сказал Бориска, – Бук нашел его в земляничнике, возле Сухой просеки.

– С кольцом непременно должно было что-то случиться, – сказал Бук, – я так и думал, что оно выкинет какую-нибудь штуку. Хорошо – я не оставил его у себя. Оно потерялось бы всё равно, а Бориска мог подумать, будто мне жалко его отдать.

– Кольцо надо найти, – сказала Сорока.

– Около меня нет ничего лишнего, – сказала берёза, – я вижу каждый листик внизу, под собой, неужели вы мне не верите?

– Шел дождь, – возразил Бук, – а кольцо тоже блестящее. И ты вполне могла подумать, что оно – дождинка. А потом кольцо откатилось, и ты его теперь не замечаешь. Мы поищем…

– Пожалуйста… – обиделась берёза, – ищите, если вам не жалко своего времени.

«Ничего мы не найдём, – думал Бориска, расшуровывая ногами слежавшиеся листья, – берёза растёт здесь, присмотрелась к тому, что около неё, и сразу бы заметила новую вещь. К тому же кольца вообще, наверное, любят теряться. Вот и в сказках, – продолжал размышлять он, – волшебные кольца терялись, находились и снова терялись. И носить их мог каждый, кто найдёт. Потому что все они неживые, им всё равно, с кем и где быть. А рябине с пушистыми цветами – не всё равно. И Машеньке… И мне…».

– Ладно, – сказал он друзьям, – раз кольцо захотело потеряться – пусть остаётся. Когда я расскажу маме, как всё это было, она купит в магазине другое. Только и всего. Пойдёмте.

– Нам очень жаль, что так получилось, – сказали Сорока и Машенька. – Мы ещё поищем его завтра и послезавтра…

– Ни к чему искать того, кто непременно хочет потеряться, – возразил Бук. – Бориска правильно подумал, – пусть его мама купит в магазине другое кольцо. Пошли!

– Я полечу вперёд, выбирать самый прямой и удобный путь к реке, – сказала Сорока.

– Лети, – согласился Бук, – только не очень быстро, чтобы мы всё время могли тебя видеть…

– А знаете, – заговорил Бориска, когда друзья подходили к реке, – кольца мне ни капельки не жаль – оно неживое. А жаль, что почти никто на склоне уже не помнит рябину с пушистыми цветами. Она ещё совсем недавно жила там… Отчего так могло получиться?

– Брось, – возразил Бук. – Рябину не забыл чёрный дятел. Наверное, помнят о ней к дрозды, улетевшие в другое место. А мы, твои друзья?.. Ведь теперь и Машенька, и Сорока, и я – знаем о рябине с пушистыми цветами.

– Когда возвращусь домой, я скажу так: о тебе все-все помнят на твоей родине. А кроме того, теперь о тебе будут помнить и мои лесные друзья, правильно?

– Не забудь рассказать, как ты видел, куда уходит ночевать солнце, и как мы спасали его.

– Стоп, стоп… – насторожилась Машенька. – Мы, кажется, уже подходим к реке. Сорока, ты внимательно смотришь? На берегу никого нет?

– Посмотри сама, – обиделась Сорока. – Мы уже почти на берегу.

ПЕРВАЯ ВЕЧЕРНЯЯ ЗВЕЗДА.

– Действительно, – сказала Машенька, осматривая зализанный волнами берег с реденькими островками кустов около кромки воды. – Повеселимся? – предложила она и, спрыгнув с обрыва, кувырком покатилась по рыхлому, ещё не просохшему после дождя песку.

– Догоню! – закричал Бориска, бросившись за Машенькой, и поехал вниз сначала на животе, а потом на боку.

– Дети расшалились, – сказал сам себе Бук. – На них решительно напало веселье. С чего бы это? Мне почему-то нисколько не хочется кувыркаться. Может быть, я старше их? – И он не торопясь – прыг-скок да прыг-скок – тоже стал спускаться с обрыва.

– Иди, поплаваем! После дождя вода всегда бывает тёплой-претёплой! – крикнул ему Бориска. Он уже почти разделся. Под обрывом лежали его ботинки, поближе к воде – чулки, а возле куста – курточка и штанишки с синими лямочками.

– У меня что-то голова болит… – соврал Бук. – Я боюсь переохладиться в реке.

Сказав так, Бук очень удобно улёгся в Борискином расшнурованном ботинке.

– Не заплывай далеко, – сказал он Бориске из ботинка, – река глубокая. Если ты начнёшь тонуть, то у меня может не хватить сил тебя спасти.

– Ты говоришь, словно мой папа, – отозвался Бориска уже из реки. – Папа тоже всегда боится, что я утону. Забывает, как я хорошо плаваю. Лучше его!

– Лежи, лечи свою голову, – сказала Машенька. – Я ни за что не дам Бориске утонуть, даже если он сам этого захочет.

– Так, так… – подтвердила Сорока, прыгая вдоль берега и разглядывая выкинутые волной скорлупки раковинок. – Машенька может переплыть без остановки реку десять раз подряд. Она плавает так же легко, как я – летаю.

– Всё равно, – сказал Бук, – не смей уплывать дальше чем на двадцать шагов.

– Не смею… – засмеялся Бориска и, подпрыгнув, глубоко нырнул.

– Я перестану с тобой дружить! – заволновался Бук, выскочив из ботинка.

Но Бориска не слышал его. Они с Машенькой ныряли, плескались и щекотали друг друга, и радовались так громко, что в этой радости тонули все возмущённые возгласы Бука.

– Кхе, кхе… – закашлялся Бук, почувствовав, как голос его куда-то делся. И – замолчал.

– Что случилось? – спросил, подплывая, Бориска. Оказалось, молчание он услышал лучше, чем крики. – У тебя очень болит голова?

– Я выкричал тебе весь голос, – прошептал Бук. – Теперь во мне осталось только одно шептание – и ничего больше. И поэтому я не хочу дальше дружить с тобой.

– Ах ты мой хороший! – сказал Бориска. – Неужели ты рассердился так сильно, что нашей дружбе конец?

– Ещё бы, – уже не прошептал, а просипел Бук. – Я рассердился так здорово, что сильнее редко бывает. И – надолго.

– А простить меня ты сможешь?

– Зачем?

– Чтобы укрепить нашу дружбу… Ведь мы скоро расстанемся. Тогда нам особенно станет нужна крепкая дружба.

– Ладно… – смягчился Бук. – Только ты должен твёрдо пообещать мне никогда больше не уплывать к середине реки. Даже тогда, когда я буду в лесу, а ты где-нибудь далеко от меня.

– Обещаю…

– Нет, ты поклянись страшной клятвой!

– Какой?

– Хотя бы такой: «Я, Бориска, стоя на этом самом берегу, торжественно и страшно клянусь в том, что никогда больше не поплыву туда, где можно утонуть. А если я нарушу свою клятву и утону, тогда…».

– Стану утопленником, – продолжил Бориска.

– И вовсе не об этом я хотел сказать в конце клятвы, – обиделся Бук. – Если ты станешь утопленником, то клятва ни к чему.

– Но ты сам сказал: «А если я нарушу и утону, тогда…» Ведь после «утону» ничего другого не остаётся…

– Действительно… – задумался Бук. – Страшная клятва страшно и ни к чему запуталась. Сейчас я придумаю другую.

– А я пока оденусь.

– Да, да, не мешай мне, – сказал Бук и принялся, заложив передние лапки за спину, расхаживать вокруг консервной банки.

– Я, Бориска, обещаю… Я никогда… Пусть и гром и молния, если… – бубнил он без остановки.

– Что, у Бука так сильно болит голова? – спросила Сороку Машенька, выходя на берег и отряхиваясь.

– Нет, он придумывает для Бориски противоутопленническую клятву.

– Уже готова, – сказал Бук, усаживаясь на консервную банку. – Повторяй:

Пусть не буду я Бориской, Стану горькою редиской, Если Бука обману И уплыву на глубину!

Бориска повторил.

– Я доволен, – сказал Бук. – Теперь ты связан простой и в то же время страшной клятвой. Кому захочется становиться горькою редиской? Это даже пострашнее, чем утонуть!

– А солнце, солнце-то совсем легло спать, – сказала Сорока. – Вы что, не замечаете?

Все посмотрели на запад.

– Мне обязательно попадёт дома, – сказал Бориска. – Я слишком заигрался. Папа с мамой, наверное, истратили все свои нервы. Надо торопиться.

– Побежим? – предложила Машенька.

– Да, – сказал Бориска.

– Возьми меня за пазуху, – попросил Бук. – Моя задняя левая лапка почему-то захромала.

– И меня… – стрекотнула Сорока. – В темноте лететь не очень-то удобно.

– Залезайте, – разрешил Бориска, – только поживее.

…Река засыпала вслед за солнцем. Стала гладкой, тёмной и такой тихой, что можно было подумать, будто и не течёт вовсе.

Только иногда на глубине ещё всплёскивала большая рыба да пролетающие кулики, уже невидимые, проносили над самой речной поверхностью свои последние предосенние вскрики: «вить-вить-вить, вить-вить-вить…» Казалось, что они ищут в темноте друг друга, договариваясь о ночлеге.

Машенька бежала впереди Бориски и предупреждала:

– Осторожнее, здесь лежит камень. – Или: – Не запутайтесь, здесь валяется проволока…

Бук, забравшийся за пазуху, время от времени ласково, совсем как котёнок, тёрся головой о Борискину шею.

А Сорока, решив, что удобнее сидеть на Борискином плече, ежеминутно спрашивала:

– Ты не забудешь нас?

– Что ты, – отвечал Бориска, – никогда!

Вдруг Машенька остановилась.

– Смотрите, – сказала она, – появилась Первая Вечерняя Звезда.

Бориска глянул на небо.

– Да вот, в реке… – сказала Машенька. – Давайте задержимся, я хочу поговорить с Вечерней Звездой.

– Только недолго, – попросил Бориска.

– Две минутки, не больше, – сказала Машенька и вошла в реку.

– Здравствуй, – обратилась она к отражению Первой Вечерней Звезды. – Скажи, ты действительно была на земле или то, что рассказывают о тебе, просто выдуманная сказка?

Вечерняя Звезда молча качнулась на одинокой медленной волне.

– Понимаю, – сказала Машенька, – ты отвечаешь мне, но твой далёкий голос я не могу услышать.

Звезда качнулась ещё раз.

– Значит, это не сказка… Значит, и моя мама когда-нибудь сможет возвратиться?

Звезда опять качнулась.

– Спасибо… Теперь мне радостнее будет жить, – сказала Машенька. – Я могу надеяться на встречу.

…Друзья попрощались около лежащего на берегу коряжистого дерева.

– Может, вы зайдёте ко мне в гости? – спросил Бориска. – Я познакомлю вас с мамой и папой.

– Не сейчас, – ответил Бук. – Сегодня слишком поздно.

– В другой раз, – подтвердила Машенька. – Тогда, когда в деревне станет поменьше собак.

– А я прилечу к тебе завтра утром, – сказала Сорока. – Прилечу и сяду на вершину рябины с пушистыми цветами. Ты услышишь, как я застрекочу, и, если даже будешь спать, – сразу проснёшься.

– Знаете, о чём я сейчас подумал? – спросил Бориска.

– Не знаем, – сказали друзья.

– Я подумал о том, что если охотники станут отыскивать Машеньку, то Сорока моментально может прилететь и сообщить об этом. Тогда я позову папу с мамой и мы поспешим на выручку.

– Спасибо, – сказала Машенька. – Ты – настоящий друг.

– Поцелуйтесь, – сказала Сорока. – Бориске надо уходить. Не до утра же нам прощаться!

– Да, – согласился Бук. И, вспрыгнув Бориске на плечо, потёрся своей меховой щекой о его щёку.

– Что ж… – сказала Машенька и на секунду ткнулась в Борискин лоб лохматой мордашкой.

– Ты иди безбоязненно, – сказала Сорока. – Деревня близко. И теперь ты знаешь, что в лесу нет ни рысей, ни волков.

– Мы долго-долго будем смотреть тебе вслед, – сказала Машенька. – Не забывай об этом. Помни, что и Первая Вечерняя Звезда смотрит на землю даже тогда, когда небо в облаках и звёзд не видно…

НЕСКОЛЬКО ПОСЛЕДНИХ СЛОВ.

Вот что рассказал мне Бориска о своих лесных друзьях. И я подумал, что, наверное, будет очень хорошо, если о них узнают не только другие дети, но и взрослые.

Поэтому и написал то, о чём вы прочитали.

А на днях Бориска – сейчас он уже учится в школе – сообщил мне по секрету, как, совершенно неожиданно, опять встретил Бука, Сороку и Машеньку и что случилось с ними после того, как они расстались с Бориской около лежащего на берегу коряжистого дерева.

Так что, если вам хочется узнать о новых приключениях друзей, пожалуйста, напишите мне.

И тогда я расскажу о них в новой книге не менее правдиво, чем в этой.